Скотт Харрис

Приглашение в социологию эмоций

Посвящается Карен Энн Харрис

П е р е в о д ч и к:

к. соц.н., доцент кафедры общей социологии НИУ ВШЭ

О.А. Симонова

Переведено по: Scott R. Harris. An Invitation to the Sociology of Emotions

Authorised translation from the English language edition published by Routledge, a member of the Taylor & Francis Group LLC

The right of Scott R. Harris to be identified as Author of this Work has been asserted by him in accordance with the Copyright, Designs and Patents Act 1988

Опубликовано Издательским домом Высшей школы экономики <http://id.hse.ru>

doi:10.17323/978-5-7598-2308-7

© 2015 Taylor & Francis All Rights Reserved

© Перевод на русский язык. Издательский дом Высшей школы экономики, 2020

Предисловие к русскому изданию

С большим удовольствием приглашаю русскоязычных читателей познакомиться с переводом моей книги. Она была написана для того, чтобы студенты и специалисты в области гуманитарных и социальных наук начали участвовать в интереснейшем и постоянно расширяющемся поле исследования – социологии эмоций. Я очень рад, что более широкая аудитория сможет открыть для себя и прочувствовать увлекательнейшие идеи этой области социологии.

В книге я стараюсь как можно более прозрачно и кратко показать, что эмоции настолько же обусловлены социально, насколько и биологически. Чтобы обосновать этот тезис, я описываю в главах данной книги пять социальных измерений наших чувств. Во-первых, эмоции регулируются или формируются культурными нормами (см. гл. 2); у нас есть «внутренняя полиция», с помощью которой мы следим за собой и другими людьми с целью удостовериться, что мы соответствуем ожиданиям относительно того, что следует чувствовать в определенных ситуациях. Во-вторых, люди управляют эмоциями или «исполняют» свои эмоции. Подобно актерам на сцене (см. гл. 3), мы можем изображать чувства или пытаться изменить то, что мы действительно чувствуем, чтобы соответствовать нормам или достигнуть какой-то другой цели. В-третьих, люди все время отслеживают, кто отдает, а кто получает чувства; мы (условно) измеряем и на основании культурных представлений оцениваем, кто и почему заслуживает сочувствия, благодарности, любви, стыда и других чувств (см. гл. 4). В-четвертых, эмоции явным и неявным образом включены во все процессы, связанные с работой и трудом, особенно в сфере обслуживания. Работодатели все чаще стремятся максимизировать прибыль, контролируя эмоциональный дисплей работников посредством найма, обучения, продвижения по службе и увольнения, а также других тактик (см. гл. 5). И в-пятых, мы используем созданные в культуре словари, присваивая ярлыки часто неоднозначным физиологическим состояниям. Совместно с другими мы определяем и договариваемся о приемлемых способах описания того, что´ человек или группа предположительно чувствует (см. гл. 6). Каждая глава нацелена на то, чтобы раскрыть многочисленные дополнительные понятия – такие как когнитивное и телесное глубокое исполнение, эмоциональный капитал, «понижающие» и «повышающие» обозначения эмоций, которые читатели могут применить к своей собственной жизни и своему окружению.

В социологии эмоций есть много первопроходцев, но нет более влиятельных, чем Арли Хокшилд, чья книга «Управляемое сердце: Коммерциализация человеческих чувств» (1983)[1] стала знаковым событием. Моя книга – попытка сделать легко читающийся и обновленный пересказ этой работы в лаконичном стиле, используя простые и ясные определения, небольшие, но красочные примеры, а также примеры исследований, опубликованных в последующие десятилетия после выхода этой книги.

До сих пор наиболее широко изучаемой темой является эмоциональный труд. Сотни исследователей (в социологии и других дисциплинах), следуя за теорией А. Хокшилд, изучают эмоциональный труд, выполняемый различными работниками – врачами, медсестрами, юристами, полицейскими, пилотами, бортпроводниками, учителями, финансовыми советниками, крупье в казино, гидами по речному рафтингу, и этот список исследований продолжает увеличиваться. Изучение сложного эмоционального поведения в различных профессиях и родах занятий, тех стратегий, которые используют работники, чтобы управлять своими собственными чувствами и чувствами своих клиентов и коллег, остается бесконечно интригующим. Как монотонная работа на заводе может причинить вред физическому здоровью рабочего и даже его чувству Я, так и эмоциональный труд может иметь негативные последствия. Изучение этих негативных последствий и того, как с ними быть, также подогревает интерес к этой области социологии. Во многих исследованиях было показано, что при выполнении эмоционального труда к женщинам предъявляются более высокие требования, однако в настоящее время все большее внимание уделяется расовому неравенству в этой сфере.

Социологией эмоций занимается одна из примерно пятидесяти секций Американской социологической ассоциации (см. <www.asanet.org>). На сегодняшний день созданы институциональная структура, включающая административных работников, Совет, учреждены премии, присуждаемые лучшим исследованиям, проводимым новыми и признанными специалистами, проводятся регулярные тематические сессии на конференциях. Многие социологи выбирают темы исследований и теоретические перспективы, которые кардинально отличаются от тех, которые я рассматриваю в этой книге. Например, в «Приглашении в социологию эмоций» делается акцент на качественных исследованиях, проводимых специалистами по символическому интеракционизму, в то время как другие специалисты предпочитают количественный и/или структурные подходы к изучению эмоций. Я осветил (как мне кажется) наиболее доступные и интересные понятия по возможности просто и прямолинейно в надежде на то, что читатели заинтересуются более сложными, трудоемкими и многоплановыми концепциями и погрузятся в их изучение.

Я благодарен Издательскому дому Высшей школы экономики и Ольге Симоновой, которые осуществили издание моей книги на русском языке.

Скотт Харрис, март 2020 г.

Предисловие. На заметку преподавателям

Книга представляет собой базовое введение в социологию эмоций, субдисциплину, начало которой было положено новаторской работой А.Р. Хокшилд «Управляемое сердце» (1983). Как и многие преподаватели, я часто обсуждаю «Управляемое сердце» на своих занятиях и настоятельно ее рекомендую. Это блестящая и провокативная книга, которая положила начало сотням исследований эмоций. С другой стороны, читать ее непросто и она уже немного устарела.

Очевидно, что Хокшилд писала в первую очередь для ученых и только потом для студентов и обычных читателей. Например, в главе своей книги «Выражение уважения посредством чувств» она не останавливается на основах теории социального обмена, а сразу переходит к рассмотрению сложных и тонких различий между спонтанными и прямыми обменами. Поэтому книга «Управляемое сердце» хорошо подходит для исследователей-специалистов, но не для начинающих.

В отличие от работы Хокшилд, книга «Приглашение в социологию эмоций» предназначена для начинающих, именно они являются главной аудиторией этой книги. Моей целью было изложить как можно более ясно и увлекательно те теоретические основания субдисциплины, на которых построена книга «Управляемое сердце» и вдохновленные ею исследования. Я склонен видеть в моем учебнике краткую версию книги А.Р. Хокшилд. Однако мой учебник включает большое количество примеров исследований, появившихся в последние десятилетия, и фактически дополняет и обновляет идеи Хокшилд. Специалисты, изучающие эмоциональный труд, внесли важные коррективы и дополнения в ее концепцию. Более того, я посвятил целую главу теме обозначения эмоций, которая отсылает к небольшому приложению книги «Управляемое сердце»[2].

Читатели должны принять во внимание, что моя книга написана именно как «Приглашение в…», а не как «Введение в…». На академическом языке введение[3] обычно является систематическим изложением, элементарным обзором определенной области науки, которое может достигать объема в 300–500 страниц. В отличие от введения, приглашение – это предложение принять участие в определенной деятельности или отрасли социологии. Приглашение символизирует вхождение в данную область и указывает на главное без полного раскрытия ее содержания. Именно это и было целью книги – пробудить интерес студентов к социологии эмоций. Содержание книги отнюдь не носит исчерпывающего характера, текст очень короткий и доступный. Однако преподавателям, ведущим целостный курс по социологии эмоций, необходимо будет добавить к этой книге дополнительный список для чтения. Преподаватели, которые намерены включить настоящий учебник в дополнительный список литературы к другим курсам (таким как введение в социологию или социальную психологию), могут по желанию взять еще и другие работы из списка рекомендуемой литературы, помещенного в конце каждой главы.

В 2005 г. Дж. Тернер и Дж. Стетс опубликовали впечатляющую монографию «Социология эмоций» – более доскональное и целостное изложение широкого ряда теорий эмоций. Эта книга – важнейший ресурс для исследователей, аспирантов и студентов старших курсов. Но Тернер и Стетс ставили своей целью воодушевить именно специалистов развивать «более общую и строгую социологическую теорию эмоций» [Turner, Stets, 2005, р. 317]. А «Приглашение в социологию эмоций» – это способ пробудить интерес у аудитории, которая не имеет представления о социологии и не горит желанием развивать социологическую теорию.

Я стремился представить неспециалистам небольшую выборку наиболее интересных концепций из социологии эмоций. Мои студенты обнаружили, что эти теоретические перспективы действительно заставляют их по-новому посмотреть на свою собственную жизнь и окружающий мир. Большинство из моих студентов не имели намерения становиться профессиональными социологами, но они признали, что социологические размышления об эмоциях могут пролить свет на их собственные отношения, род занятий и сценарии профессиональной карьеры – в медицине, консалтинге, бизнесе, праве, образовании и многих других сферах.

Все главы (за исключением введения и заключения) снабжены специальными упражнениями, которые должны побудить студентов «протестировать» обсуждаемые концепции на жизненных ситуациях. Преподаватели могут использовать эти упражнения как основу для групповых дискуссий на аудиторных занятиях или как тему для письменных домашних заданий. У предприимчивых преподавателей будет возможность переработать упражнения так, чтобы студенты могли применить идеи, которые обсуждались в аудитории, к реальным или гипотетическим примерам из социальной жизни по своему выбору в статье или докладе.

Каждая глава заканчивается аннотированным списком для чтения, который может быть использован по-разному. Преподаватели могут потребовать от студентов прочтения этих работ или студенты (индивидуально или в группах) могут по выбору рассказать о прочитанных работах, устно или письменно. Также преподаватели могут использовать предложенную литературу для подготовки лекций, резюмируя для студентов содержание указанных источников. Наконец, работы из рекомендованного списка литературы могут быть основой для большой письменной работы наряду с упражнениями.

Благодарности

Кэндейс Кларк, которая стояла у истоков социологии эмоций в 1980-х годах, взяла меня под крыло, когда я участвовал в своей первой научной конференции в 1994 г. и в последующих обсуждениях[4]. Я по сей день благодарен ей за постоянную поддержку, без которой я не смог бы опубликовать первую статью и провести первые занятия по социологии эмоций в 1997 г. Мой первый коллега, Фил Цукерман, написал ясную, краткую, вдохновляющую и информативную книгу – «Приглашение в социологию религии», которая послужила для меня примером наряду с классической работой Питера Бергера[5]. И конечно, самую большую благодарность выражаю Дженин Харрис за ее терпение и поддержку во время написания книги.

Я также выражаю благодарность за полезные замечания моим рецензентам: Нэнси Бернс (из университета Дрейка), Джону Митрейно (Центральный государственный университет Коннектикута), Дженнифер Лоис (Западный университет Вашингтона) и Нейтану Руссо (университет Джексонвилля).

1. Как рассматривать эмоции социологически

Что приходит вам на ум, когда вы слышите словосочетание «социология эмоций»? Такая тематика, может быть, никогда вам ранее не встречалась. Ключевые слова – социология и эмоции – могут показаться неясными и вряд ли сочетающимися.

Тем не менее такая потрясающая традиция исследований существует, и многие люди находят ее интереснейшей, многое проясняющей и полезной. После публикации книги Арли Хокшилд «Управляемое сердце: Коммерциализация человеческих чувств» сотни академических специалистов сделали свой вклад в социологическое изучение эмоций. Пересматривая начальные знания, которыми вы обладаете, и, возможно, перерастая некоторые из них, вы можете быть заинтригованы понятиями, положениями и находками в этой области социологии.

Поэтому давайте посмотрим на семь суждений, которые могут послужить препятствием на пути освоения работ по социологии эмоций. Социологи в своих исследованиях стараются оспорить эти предварительные предположения. Я объясню, как они это делают, и одновременно расскажу об этом в последующих главах этой книги.

– Эмоции – это незначительные феномены?

– Нет, эмоции – важнейшие и вездесущие феномены.

Человеческое поведение очень часто делят на три важнейшие части: люди думают, действуют и чувствуют. Исследования мышления и поведения не нуждаются в обоснованиях, они по праву считаются респектабельными и важными темами. Чувства, наоборот, находятся под подозрением. Во всяком случае, в Америке эмоции часто умаляют и считают незначительными. Когда я говорю людям, что читаю курс об эмоциях, они иногда смотрят на меня озадаченно. Они спрашивают, является ли мой курс развлекательным в ряду строго научных. Один мой приятель, преподаватель истории в старших классах, рассмеялся, когда я рассказал ему, что веду курс по социологии эмоций. Похоже, он подумал, что мои занятия представляют собой что-то вроде обмена нежностями и объятиями.

В сравнении с изучением эмоций другие курсы обладают аурой серьезности и значительности. Кто будет подшучивать над курсом по бедности, безработице, преступности или терроризму? Реальный или воспринимаемый ущерб, который ассоциируется с данными социальными проблемами, внушает уважение и не вызывает сомнений в его серьезности. Только немногие будут в этом сомневаться. На первый взгляд тема эмоций выглядит менее серьезной и значительной. Это главное предубеждение, которое может помешать людям читать и изучать социологические исследования в данной области. Все дальнейшие главы книги нацелены на преодоление этого непонимания, поскольку в социологии эмоций можно найти важные и полезные концепции, раскрываемые в каждой из глав. Сейчас я остановлюсь на двух простых способах, которые позволят преодолеть или оспорить предубеждение о тривиальности эмоций.

Первый способ – констатировать тот факт, что эмоции вездесущи. Даже если эмоции кажутся более «мягкой» или не совсем важной темой – допущение, с которым я не могу согласиться, – мы можем сказать, что эмоции стоит изучать по крайней мере потому, что наша жизнь всецело наполнена ими. Если бы мы наблюдали за кем-то в течение дня, то неужели мы не обнаружили бы, что эмоции играют огромную роль в нашей жизни? Не услышали ли бы мы такие высказывания: «Мне так скучно» или «Это было так волнующе!», или «Мой друг раздражает меня» и даже: «Я люблю мороженое»? Добавьте к этим примерам чувства, о которых вы думаете или которые испытываете в течение дня, но не говорите о них: раздражение и недовольство в длинной очереди; радость от сообщения в Твиттере или на каком-либо веб-сайте; нервозность на экзамене, при подготовке к свиданию или в разговоре с полицейским. Добавьте эмоции, которые вы вызываете у других, – сочувствие, ревность, раздражение, смущение и другие чувства, возникающие, когда вы что-то говорите или делаете.

Простое размышление и непосредственное наблюдение говорит нам о том, что наша повседневная жизнь насыщена эмоциями. Трудно представить, как можно обойтись без них. Очевидно, что такой феномен заслуживает времени и внимания, не так ли?

Второй способ преодоления предубеждения о тривиальности эмоций – обратить внимание на то, что эмоции неразрывно связаны практически с любыми «большими» вопросами, которые люди считают жизненно важными и имеющими серьезные последствия. Проблема безработицы – это не просто проблема отсутствия финансовых ресурсов, это также проблема связанных с ней негативных чувств – незащищенность, тревога по поводу оплаты счетов, низкая самооценка как следствие потери идентичности, смущение, когда другие узнают о твоем финансовом неблагополучии, подавленность (depression) после неудачных попыток найти хорошую работу. Преступление тоже тесно связано с эмоциями – от упоения своей дерзостью при вандализме и воровстве, чувства общности и гордости, которые возникают как следствие групповой идентичности гангстеров, до праведного гнева, мотивирующего насилие в ответ на оскорбление, нападение или несправедливость [Katz, 1988; Scheff, 1994; Loseke, 2009]. Более позитивные чувства и поведение также не должны упускаться из виду. Любовь, привязанность, сочувствие, благодарность, уважение – эти и другие эмоции помогают нам поддерживать отношения, сообщества и даже нации. Если коротко, эмоции «имеют важнейшее значение для формирования и сохранения человеческих обществ» [Clark, 2002, p. 155].

Совершенно ясно, что эмоции – не малозначимые явления, а необходимая и фундаментальная часть нашей повседневной жизни. Они расцвечивают и придают смысл практически всему нашему опыту – от рутинных до экстраординарных ситуаций. Хотя эмоции часто считаются менее интересными или важными по сравнению с мышлением и действиями, они сложным образом переплетены с нашими обыденными размышлениями и поведением. Они поддерживают или подрывают наши наиболее ценимые отношения и идентичности.

– Эмоции – это изначально или исключительно биологические феномены?

– Нет, эмоции имеют глубоко социальную природу.

Второе препятствие для социологического изучения эмоций представляет собой убеждение, что эмоции являются преимущественно биологическими феноменами. Как соблазнительно следовать такому допущению! Как сказал бы Уильям Джеймс, что такое эмоция, если не то, что ощущается [телом. – Примеч. пер.] [James, 1884]? Трудно представить, чтобы при переживании «интенсивного» гнева не было никаких физиологических ощущений, к примеру, учащенного пульса или повышенной температуры. Попробуйте представить, что вы говорите: «Я сейчас очень расстроен» совершенно спокойным голосом, как робот. Эмоции, несомненно, связаны с нашими телами.

Убедительные положения эволюционного подхода говорят о том, что эмоции имеют генетический базис [Cosmides, Tooby, 2000; Turner, 2011]. Как когти, полосы на шкуре и другие анатомические черты, эмоции играют ключевую роль в естественном отборе или «выживании наиболее приспособленных». Эмоции передают информацию другим животным – подобно тому, как кошка вздыбливает шерсть, обнажает свои клыки и шипит, подавая хищнику или сопернику сигнал о том, чтобы он «убирался». Одновременно эмоции подготавливают животное к действию: способность драться или спасаться бегством поддерживается адреналином, учащенным сердцебиением и другими физиологическими состояниями, которые сопровождают различные эмоции.

Некоторые специалисты утверждают, что люди, как и животные, генетически запрограммированы испытывать и выражать определенные эмоции. Страх перед лицом опасности; ревность, когда кажется, что романтический партнер флиртует с другим человеком; умиление при взгляде на лица новорожденных детей – эти и другие эмоции трактуются как продукты эволюции и главным образом физиологические состояния.

Не отрицая, что эмоции обладают биологическими характеристиками, социологи склонны акцентировать социальные измерения эмоций. Чтобы прояснить это различие, можно вспомнить всем известное соотношение между «природой» и «воспитанием». Действительно ли эмоции являются большей частью врожденными, или мы в процессе социализации обучаемся особым способам переживания и выражения эмоций? Большинство социологов в своих исследованиях фокусируются как раз на последнем. Как пишет К. Кларк: «Тот факт, что эмоциональность встроена в человеческий организм, не означает, что люди не могут контролировать свои эмоции» [Clark, 2002, p. 163].

Например, в гл. 2 мы изучим понятие эмоциональных норм. С позиции биологии, именно наша биологическая природа большей частью предопределяет наши чувства, тогда как с социологической точки зрения культурные правила предписывают людям, как переживать и выражать эмоции.

Во время похорон какой-нибудь разговор может рассмешить вас или вы можете обрадоваться встрече со старым другом. Однако нормативные ожидания таковы, что мы должны поддерживать тихий тон голоса и подавлять любые чувства радости и веселья. Безусловно, как вы, наверное, уже догадываетесь, такое поведение не везде является нормой! В некоторых контекстах, например, таких как ирландские поминки[6], от участников ожидается, что они будут поднимать бокалы и радостно чествовать прожитую жизнь почившего близкого человека. Эмоциональные нормы не предопределены биологически, они различаются от культуры к культуре [Thoits, 2004].

Понятие нормы – это только один из способов (и в любом случае не единственный), с помощью которого социологи могут выделить социальные, а не биологические измерения человеческих эмоций. В гл. 3–6 содержатся другие понятия и теории, которые подвергают сомнению или дополняют чисто биологический подход к эмоциям.

– Являются ли эмоции автоматизмами и неизбежными состояниями?

– Нет, эмоции часто бывают неопределенными и поддаются влиянию.

Третье препятствие на пути социологического изучения эмоций – склонность трактовать чувства как неизбежные и автоматические реакции. Это представление, безусловно, коренится в биологическом подходе к эмоциям, хотя и не всегда. Вы обнаружите его, когда в очередной раз услышите, как люди говорят, что «совершенно естественно…» переживать какую-либо эмоцию – такую как глубокая печаль после потери любимого человека, раздражение, когда стоишь в пробках, или ревность, когда супруг(а) проводит время с привлекательной персоной. Прислушайтесь также к пословицам и моральным максимам, которые содержат представление о неотвратимой последовательности эмоций и соответствующего поведения: «Сердцу не прикажешь». Утверждения, которые начинаются с «конечно», как во фразе «конечно, это меня разозлило», также иллюстрируют третье предубеждение.

Люди обычно верят или заявляют, что эмоциональные состояния случаются с нами, как если бы мы вообще не могли или могли бы с большим трудом контролировать чувства, которые мы переживаем. И это положение, кажется, небезосновательно. Вероятно, каждый из нас может вспомнить, как был ошеломлен или захвачен негативными эмоциями, которых не мог избежать. Страх перед публикой или депрессивность могут упорно преследовать нас, несмотря на сильное желание чувствовать что-то более позитивное, например, уверенность или счастье. Иногда даже терапия не помогает, и мы понимаем, как мало мы можем сделать, чтобы предотвратить или изменить определенные эмоции.

Однако чрезмерный акцент на неизбежности эмоциональных состояний может сделать нас слепыми ко всем творческим способам, которые люди используют, правда, с переменным успехом, чтобы управлять эмоциями в повседневной жизни. Одной из наиболее изученных в социологии эмоций тем является проблема различных стратегий, к которым прибегают люди, чтобы изменить как собственные эмоции, так и эмоции других людей. В гл. 3 я намерен представить эту традицию исследования, рассматривая концепции «поверхностного» (surface acting) и «глубокого» исполнения (deep acting)[7] [Hochschild, 1983]. Эти понятия показывают основные способы, с помощью которых люди стараются контролировать эмоции, а не быть просто ведомыми ими.

Поверхностное исполнение относится к тем стратегиям, которые люди используют, чтобы управлять внешними признаками испытываемого чувства. Вместо того чтобы нервничать на свидании или на собеседовании при приеме на работу, мы стараемся выглядеть спокойно, уравновешенно и владеть собой. Мы можем улыбаться и говорить уверенным тоном так, словно сообщая: «Чувствую себя прекрасно». Посредством таких стратегий люди пытаются создать внешнее выражение того, что они чувствуют. Мошенники могут использовать эти стратегии во зло, но, надеюсь, большинство из нас делают это по другим, безобидным причинам.

Люди не только модифицируют внешнее выражение эмоций – во многих случаях они пытаются изменить свои внутренние переживания, а не только маскировать или подделывать их. Глубокое исполнение (deep acting) относится к стратегиям управления, направленным на изменение своих реальных чувств. Наиболее интересной техникой здесь является когнитивное глубокое исполнение (cognitive deep acting), когда мы изменяем свое отношение к ситуации с целью изменить свое эмоциональное состояние. Перед важным собеседованием при приеме на работу претенденты могут внутренне подбадривать себя, повторяя мотивирующие фразы типа: «Давай! Ты сможешь! Ты абсолютно неотразим, и у тебя внушительное резюме!» или успокаивать себя, думая: «Чему быть, того не миновать. Просто расслабься и будь самим собой».

Как мы увидим в гл. 5, поверхностное и глубокое исполнение используются не только в нашей частной жизни. Мы также используем эти стратегии для управления эмоциями на рабочем месте. Официанты, кассиры и другие представители сферы обслуживания, как и юристы, врачи и бухгалтеры, – все пытаются управлять эмоциями, которые они испытывают и демонстрируют своим клиентам, покупателям, сотрудникам и работодателям.

Таким образом, социологическое исследование эмоций фокусируется на том факте, что эмоции есть нечто большее, чем автоматические или инстинктивные реакции. Люди управляют и манипулируют тем, что они чувствуют, чтобы соблюдать социальные нормы и регулировать свои отношения с другими людьми.

—Являются ли эмоции иррациональными?

–Не обязательно – мышление и эмоции неразрывно связаны.

Четвертым затруднением на пути социологического понимания эмоций является распространенное представление, что чувства иррациональны [Clark, 2002, p. 155–156]. Как отмечалось при обсуждении первого предубеждения относительно эмоций, эмоции часто понимаются как нечто отличное и подчиненное мышлению. Мысль – это «провинция» логики и рассудка. Эмоции же считаются субъективными, загадочными и странными. Люди часто говорят, что эмоции затуманивают наш разум. Более того, очень широко распространено мнение, что мужчины мыслят логически, а женщины (в лучшем случае) более восприимчивы к своим собственным чувствам и чувствам других людей, а (в худшем случае) склонны к эмоциональной истерии.

Как поклонник «Звездного пути»[8] (или «Стартрек») – целой семьи телевизионных сериалов и фильмов – я не мог не отметить, что сценарии и подбор персонажей шоу основаны на указанном выше четвертом предубеждении. Например, вспомним, что Спок[9], научный специалист и офицер из оригинального телевизионного сериала, был наполовину вулканец[10] по отцу и наполовину человек по матери. «Вулканское» происхождение персонажа наделило его талантом к науке, и поэтому он стал выдающимся ученым, а так как эмоции, согласно сюжету, считались специфической чертой человеческой расы, они были отчасти чужды ему, и он по крайней мере мог их строго контролировать. Во втором телевизионном сериале «Стартрек: Следующее поколение» (Star Trek: The Next Generation – ST: TNG) тема эмоций воплотилась в персонаже Дэйта (Data) – андроиде-мужчине, который был абсолютно лишен способности испытывать эмоции. Поскольку у него отсутствуют эмоциональные «шоры», он изображается как невероятно проницательный и умеющий быстро мыслить (хотя неспособный следовать этикету). После окончания телевизионного сериала «эмоциональный чип» был инсталлирован в Дэйта уже по сюжету первого полноэкранного фильма из эпохи ST: TNG. Наличие чипа сделало Дэйта гораздо менее надежным офицером по науке. В самой последней переработке сюжета франшизы – сериале «Стартрек: Энтерпрайз» (Star Trek: Enterprise) – гендерный аспект уже не акцентировался, но офицером по науке по-прежнему был лишенный эмоций вулканец – на этот раз женского пола, вулканка ТиПол (T’Pol). Вулканцы или андроиды в данном сериале демонстрировали распространенное культурное представление о том, что чувства противостоят мышлению. Эмоции трактовались как иррациональные состояния, несовместимые с мышлением.

Как мы увидим в гл. 1 и 3, социологи склонны оспаривать любые строгие или, в частности, гендерные границы между мышлением или эмоциями. Понятия эмоциональных норм и когнитивного глубокого исполнения подразумевают глубокую связь между мышлением и эмоциями и в мужском, и в женском ролевом поведении. Мышление необходимо, чтобы оценивать ситуации и соблюдать соответствующие эмоциональные нормы. И суть когнитивного глубокого исполнения в том, что посредством управления собственными мыслями люди формируют свои чувства.

Глава 4 посвящена теме рациональности, которая раскрывается на примере применения теории социального обмена к изучению эмоций. Согласно теории обмена люди тщательно просчитывают свои издержки и выгоды, которые они могут получить в любой ситуации. Например, если сосед просит вас забрать его почту, когда его не будет в городе, вы можете ожидать выражения благодарности («Спасибо!») или уважения («Вы так любезны!»). Если вы считаете обмен удобным (или выгодным), вы можете повторить его, предложив помочь снова и в будущем. Однако если сосед не выражает благодарности или отказывается от взаимной услуги, когда вы отсутствуете, тогда в будущем вы с наименьшей вероятностью будете обмениваться любезностями с этим человеком.

Социологи применили это положение, наблюдая за тем, как люди самым «рациональным» способом отслеживают или подсчитывают, кто что´ и кому отдает, и кто что´ получает. Люди обмениваются товарами, услугами и чувствами (!) в формальных экономических условиях и неформальных взаимодействиях. Как показывает Хокшилд [Hochschild, 1983], люди часто действуют, как если бы они вели «мысленную бухгалтерскую книгу», в которой записывают, какие эмоции они «отдают» и какие «получают» от других. Если мы предлагаем сочувствие и поддерживаем друга после трудного разрыва отношений, то ждем «оплаты» в будущем, когда мы сами будем в этом нуждаться. Иногда мы используем эмоции для того, чтобы укрепить взаимные обмены, подобно тому, как налагаем социальные санкции на обманщиков с помощью «пристыживания» (shaming) или открытого выражения возмущения. Во всех этих примерах мы рациональны относительно наших чувств, а ведь обычно считается, что они противоположны взвешенным мыслям.

—Являются ли эмоции личными и приватными?

–Нет, эмоции создаются, ими управляют и даже продают в публичных местах.

В знаменитой песне Том Петти повторяет грустный припев «Ты не знаешь, как это чувствовать. Ты не знаешь, что значит это чувство… быть мной»[11]. Сентиментальное настроение Петти по-разному перекликается с общими фразами, используемыми в повседневной жизни. Вы могли слышать, как люди восклицают: «Ты не можешь представить то, что я чувствую!» или «Не рассказывайте мне, что´ я переживаю!». Люди также выражают непонимание чувств других людей: «я не представляю, что´ значит чувствовать» себя матерью или «пережить» потерю ребенка, что´ можно чувствовать, когда растешь в бедности. В крайнем случае это предубеждение выражается в форме солипсизма, где каждый индивидуальный эмоциональный опыт считается уникальным, и никто и никогда не сможет его понять или представить.

Данное предубеждение проявляется, когда люди считают свои эмоциональные переживания сугубо частным делом, не связанным с большими и общими проблемами. Студенты, товарищи по команде или работники могут задавать себе вопрос: «Что со мной не так? Почему я так нервничаю, так одинок или подавлен (depressed)?», – когда они находятся в общем культурном контексте конкурентной борьбы в рамках школьного класса, своей команды или рабочего коллектива. Люди часто обращаются внутрь себя для объяснения нежелательных чувств, как если бы все эмоциональные переживания являлись следствием личных недостатков, хотя внешние факторы могут обусловливать индивидуальный эмоциональный опыт, делая его в определенной степени общим и предсказуемым.

Вместо того чтобы трактовать эмоции как исключительно приватный опыт, социологи направляют свое внимание на социальные измерения эмоций [McCarthy, 1989]. В гл. 2 я покажу, что эмоциональные нормы являются культурно разделяемыми ожиданиями, которые управляют индивидуальными чувствами и реакциями людей на эти чувства. Эмоциональный труд, как мы увидим в гл. 5, определенно является публичной деятельностью, где людям платят за производство эмоциональных состояний, нужных компании. Эмоции работника могут находиться под контролем работодателя, отслеживаться сотрудниками и клиентами для того, чтобы убедиться, что переживаются и выражаются именно те самые «подходящие» в данном контексте чувства. Работник сферы услуг, который выражает чрезмерное возмущение или гнев, недовольство или грусть, может подвергаться санкциям в виде замечаний со стороны клиентов, пренебрежительных комментариев со стороны сотрудников или извещения об увольнении от работодателя.

Разумеется, такое окружение может ошибаться в оценке выражаемых работниками чувств, однако они будут продолжать отслеживать их, вознаграждать и наказывать, оценивая их приемлемость. Поэтому в большинстве глав этой книги мы увидим, что наши эмоциональные состояния постоянно становятся публичными событиями и даже товаром, вопреки широко распространенному мнению об их приватном характере.

– Возможно ли описать эмоции?

– Да, люди активно обсуждают и обозначают чувства в своей повседневной жизни.

Пятое предубеждение заключается в том, что чувства рассматриваются как «мои и только мои, и никто не может сказать, что я чувствую». Интересно, что в основе шестого предубеждения лежит тот факт, что даже сам человек, переживающий эмоции, часто не может точно сказать, что´ же он чувствует. В американском обществе распространено убеждение, что наши наиболее важные чувства невозможно описать, – они настолько велики или ошеломляющи, что никакие слова не могут их передать. «Нет таких слов, чтобы сказать, как я люблю тебя», – может сказать влюбленный. Также люди говорят: «Я не могу передать, как это меня огорчило (или обрадовало)», – в очередной раз демонстрируя, насколько сильно их переживание и что им не хватает слов, чтобы описать его.

Один из широко растиражированных случаев, который вы, может быть, помните (его можно найти на YouTube.com), произошел в девятом сезоне телевизионного шоу «Американский кумир»[12]. Победителем года стал рокер Ли ДеВайз (Lee Dewyze). После нескольких месяцев тяжелой работы, интенсивных состязаний и публичных выступлений сезон завершился огромным успехом певца – он занял первое место и завоевал миллионы поклонников. Менее чем за год Ли ДеВайз проделал путь от полной неизвестности к всенародной славе. Когда ведущий шоу Райан Сикрест объявил его победу в финальном эпизоде, Ли ДеВайз стоял перед обожающей его толпой. Когда громоподобные аплодисменты наконец стихли, Сикрест спросил: «Что Вы почувствовали, когда я назвал Ваше имя?». Здесь уже можно назвать несколько потенциальных дескрипторов, которые мог бы использовать певец: восторг, радость, нервозность, удивление, волнение, уверенность и др. Но вместо этого Ли ДеВайз произнес: «Нет слов». Подобным образом Дженнифер Хадсон (также одна из первых участниц шоу «Американский кумир») выпустила в 2014 г. альбом, в котором была песня под названием «Я не могу описать (то, что я чувствую)». В ней она говорит своему воображаемому романтическому партнеру: «Я просто не могу сказать словами, что я чувствую к тебе».

В своем крайнем выражении данное предубеждение может привести нас к вопросу: для чего изучать эмоции? Что можно узнать о явлении, о котором люди не могут говорить? Если люди не могут описать свои глубочайшие чувства, самые важные для них эмоции, то не следует ли это отдать на откуп искусству, музыке, сексуальности или другим символическим средствам?

Несмотря на все утверждения о невыразимости чувств, люди постоянно обозначают свои эмоции, которые они действительно испытывают и по поводу обычных, и по поводу неординарных событий [Harris, Ferris, 2009]. В гл. 6 мы рассмотрим те социальные факторы, которые отвечают за то, как люди обозначают как свои собственные, так и чужие чувства. Высказывания типа: «Я счастлив быть здесь», «Моя мама обожает президента Обаму» или описание протестующих как «разгневанной толпы» можно анализировать как стратегические, поскольку они производят особое впечатление на аудиторию и преследуют определенные цели. Политик перед дебатами может заявить, что он «взволнован» (thrilled), но высока вероятность, что использование именно этого словесного описания (а не, к примеру, «взвинчен», «нервничаю», «раздражен» или «испытываю тревогу») отвечает ожиданиям его аудитории и соответствует его цели завоевать голоса избирателей.

Взаимодействие с аудиторией и цели являются социальными факторами, которые определяют то, как люди обозначают или идентифицируют эмоции. Как мы увидим в гл. 6, не во всех культурах используется один и тот же эмоциональный словарь [Heelas, 1986]. Например, самоанцы используют одно слово (alofa) для обозначения и сочувствия, и любви, и дружеских чувств, а также не проводят различий между ненавистью и презрением [Russel, 1989, p. 294]. С другой стороны, представители племени утку (Utku) (см. примеч. 1 в конце главы) проводят более тонкие различия, чем американцы, используя отдельные названия для страха физического вреда (iqhi) и страха того, что другие сочтут вас недобрыми (ilira); они также выделяют термин (qiquq) для описания состояния «на грани слез по причине сдерживаемой враждебности» [Russel, 1989, p. 294]. Люди используют разные наборы понятий для описания своих чувств в зависимости от языка, на котором они говорят, и занятий, в которых они участвуют. Некоторых работников инструктируют, каким образом говорить, что они «гордятся» услугами и товарами своей компании, как они «действительно заботятся» о своих покупателях, или как им «жаль» своих конкурентов, даже если (по крайней мере в некоторых случаях) работники предпочитают описывать свои чувства по-другому.

Короче говоря, вопреки убеждению, что эмоции невыразимы в языке, в определенной степени разделяемому американцами, люди действительно постоянно обсуждают и обозначают как слабые, так и сильные эмоции. Поэтому социологи имеют возможность изучать социальные процессы, условия и словари, определяющие, каким образом происходит обозначение эмоций.

– Относится ли изучение эмоций исключительно к области психологии?

– Нет, социологи и представители других социальных наук также могут сделать вклад в исследование эмоций.

По сравнению с другими дисциплинами социология не часто преподается в старших классах. Для большинства учеников знакомство с социологией происходит в колледже, если вообще происходит. Первая из всех социальных наук, ассоциирующаяся с изучением эмоций, – это, безусловно, психология, которая как раз обычно преподается в старшей и средней школе США (и больше обсуждается на телевидении и в кино). На первый взгляд действительно кажется, что изучение эмоций больше подходит именно психологии, поскольку она больше сфокусирована на индивидуальном опыте и человеческой анатомии, а также в силу того, что она тесно связана с психиатрией и психологическим консультированием.

Несмотря на это, представители других социальных наук изучают эмоции уже на протяжении нескольких десятилетий. Интересные исследования эмоциональности проводят представители разных факультетов – антропологии, медиакоммуникаций, географии, истории и социологии. Любой специалист, изучающий людей, может начать исследовать эмоции, поскольку без них невозможно понимание человеческого поведения и социального мира. Поэтому необходимо преодолеть некоторые предубеждения, которые, возможно, свойственны вам, относительно дисциплинарных границ в социальных науках. Между ними существует множество пересечений, и они имеют общее происхождение. Эмоции следует изучать с точки зрения разных перспектив, и рискованно предполагать, что одна дисциплина имеет монополию на истину.

В последующих шести главах я буду привлекать материал из разных дисциплин, но главным образом буду обращаться к тому, что пишут об эмоциях социологи. Я полагаю, что социологи могут внести большой вклад в изучение эмоций, учитывая широту и глубину их интереса к социальным факторам, которые в основном определяют человеческий опыт. Моя цель – сделать из этой книги живой и ясный путеводитель. Я сконцентрируюсь на тех понятиях, которые читатели могут «протестировать» в своей повседневной жизни, и в меньшей степени на тех результатах исследований, которые нужно запомнить.

Как указывает заголовок книги, я написал именно приглашение в эту область социологии, а не ее систематическое описание. Я сосредоточился на тех идеях, которые мои студенты нашли наиболее интересными, доступными и применимыми. После прочтения книги читатели могут обратиться к другим источникам (которые рекомендованы в конце каждой главы) за более детальными примерами и более полным изложением того, что социологи уже написали об эмоциях.

Что такое эмоции?

Обычно в первой главе учебника следует отмечать, как трудно дать определение социальному явлению. Даже самые маститые ученые не могут сказать точно, что´ они изучают. Не существует простого или совершенного подхода к определению таких понятий, как альтруизм, культура, семья, глобализация, предрассудок, религия, спорт, терроризм или преступления белых воротничков (см.: [Harris, 2014, ch. 3]). Социальная жизнь настолько запутанна и одновременно так интересна, что не подразумевает прямолинейных определений. В результате разные специалисты зачастую предлагают специфические определения ключевых терминов в зависимости от своих теоретических и методологических предпочтений.

Та же тенденция прослеживается и в определении эмоций как предмета исследования. Представители социальных наук не пришли к единому и «лучшему» определению эмоций. В 1980-х и начале 1990-х годов специалисты предложили более 20 различных определений эмоций [van Brakel, 1994], однако до сих пор не достигнуто согласие по поводу этих определений [Izard, 2010] (см. примеч. 2 в конце главы). Одни определения относительно краткие и минималистичные: «Эмоции являются реакциями на ситуации, которые интерпретируются на основе предшествующего социального опыта» [Clanton, 1989, p. 179]. Другие дефиниции – более пространные и плотно «упаковывают» различные значения: «Эмоция является универсальной функциональной реакцией на внешнее событие-стимул, временно интегрирующей физиологические, когнитивные, феноменологические и поведенческие “каналы”, которые способствуют увеличивающей приспособление и формирующей окружение общей реакции на текущую ситуацию» [Kalat, Shiota, 2007, p. 313].

В социологии, возможно, наиболее известным является определение Хокшилд [Hochschild, 1983, p. 17, 219]. С ее точки зрения, эмоции в биологическом смысле подобны зрению, слуху и обонянию. Как и другие органы чувств, эмоции обеспечивают нас информацией о мире и подготавливают нас к действию. Страх, например, указывает на опасность, а участившийся пульс подготавливает нас к бегству или нападению. С другой стороны, Хокшилд показывает, что эмоции также связаны с нашим собственным восприятием ситуации и контекста (perspectives). Чувства можно трактовать как ключи к тому, о чем думаем мы или о чем думают другие. Например, родители могут гордиться ребенком, который исполняет главную роль в школьном спектакле. Гордость (как ощущение) снабжает информацией о том, что происходит в данном контексте: у этого ребенка все хорошо. В то же самое время эмоция может быть прочитана как ключ, открывающий доступ к социально обусловленной установке родителей: возможно, успех ребенка воспринимается ими как знак эффективного родительства.

Некоторые эмоции могут показаться строго биологически обусловленными или автоматическими реакциями, но также могут быть поняты как ключи к нашим представлениям о мире (см.: [Hochschild, 1983, p. 221]). Например, страх перед лицом смерти кажется «исключительно естественным». Однако этот страх может обусловливаться и окрашиваться страстной верой в существование загробной жизни, верой в ценность индивидуальной жизни в противовес высшей силе или другими культурными факторами. Очевидно, что чувства, переживаемые в автомобильной пробке на скоростной автостраде, можно считать средством доступа к тому, что думают люди: уровень фрустрации зависит от ожиданий индивида относительно того, «как все должно функционировать в это время дня»; от ценности, которую человек придает времени, проведенному в машине (в сравнении со временем, которое он проводит перед телевизором или за компьютером), и проч.

Подход Хокшилд к определению эмоций, когда эмоции (как чувства) рассматриваются как связанные с тем, что происходит в окружающем мире, и (как идеи) указывающие на то, что происходит в наших головах, является вполне «рабочим» для многих социологов. Некоторые из понятий, которые будут возникать в этой книге, такие как когнитивное глубокое исполнение, выгорание и амбивалентность, являются частью теории Хокшилд. Однако другие идеи (частично представленные в гл. 6) подвергают сомнению любую «окончательную» дефиницию эмоций.

В этой книге я не буду опираться на единственное определение эмоций, и я хотел бы призвать читателей делать то же самое. Читатели, которые решат прочитать больше книг и статей в этой области, могут и должны периодически возвращаться к вопросу о том, как определять эмоции. Я также советую читателям не слишком переживать из-за того факта, что представители социальных наук и все люди постоянно используют слова, которые не поддаются простому определению. Если вы будете настаивать на четкой и безукоризненной дефиниции, то это будет погоней за миражом, который никогда не станет реальностью.

Примечания

1. Племя утку проживает в арктической части Канады. См. также: [Briggs, 1970].

2. Определения понятий, которые подпадают под общее «зонтичное» понятие «эмоции», – таких как аффект (affect), чувства (sentiments), настроения (moods), гнев (anger), ревность (jealousy) и мн. др., – с неизбежностью унаследуют его судьбу. Трудно найти какое-либо понятие в социальных науках, формулировки которого не страдали бы от некоторой произвольности и противоречивости, что зафиксировано в «дилемме бесконечного регресса» (когда слова, используемые в дефиниции, сами нуждаются в определении). См.: [Harris, 2014, ch. 3; van Brakel, 1994].

Рекомендуемая литература

«Приглашение в социологию эмоций» – это попытка предложить ясное и привлекательное введение. После прочтения этой книги некоторые студенты могут обратиться к более сложным текстам, например, следующим:

Hochschild A.R. The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling. Berkeley, CA: University of California Press, 1983.

Turner J.H., Stets J.E. The Sociology of Emotions. N.Y.: Cambridge University Press, 2005.

Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014.

Как было отмечено в этой главе, эмоции изучаются в различных дисциплинах с точки зрения иных, но пересекающихся с социологической, перспектив. Например, антропологи, географы, историки и особенно психологи также исследуют эмоции.

Emotional Geographies / J. Davidson, L. Bondi, M. Smith (eds). Burlington, VT: Ashgate, 2005.

Kalat J.W., Shiota M.N. Emotion. Belmont, CA: Wadsworth, 2007 (книга по психологии эмоций).

Lutz C., White G.M. The Anthropology of Emotions // Annual Review of Anthropology. 1986. Vol. 15. No. 1. P. 405–436.

Doing Emotions History / S. Matt, P.N. Stearns (eds). Chicago: University of Illinois Press, 2014.

Planalp S. Communicating Emotion: Social, Moral, and Cultural Processes. N.Y.: Cambridge, 1999.

2. Эмоциональные нормы

Для того чтобы сделать первый шаг в направлении социологического понимания эмоций, начнем с одного из самых популярных понятий в социологии: социальных норм. Даже если вы не записаны ни на один курс по социологии, у вас, вероятно, есть некоторое представление об этом понятии, которое стало доступно широкой публике.

Социальные нормы – это культурные ожидания относительно того, как людям следует себя вести в определенных ситуациях. В процессе социализации люди осваивают определенные образцы поведения, которые они начинают считать «лучшими», самыми «естественными», «логичными» или «моральными» направлениями для действия. Эти нормы управляют практически всем, что мы делаем, – определяют, какую одежду носить, какую выбрать еду и даже то, на что приемлемо смотреть [Goffman, 1963; Rigney, 2001].

Представьте себе молодого человека – ученика старших классов, который ходит в школу в юбке, ест насекомых на обед и не смотрит в глаза преподавателям. У этого молодого человека, вероятно, тяжелая жизнь. Он, возможно, пользуется дурной славой, одноклассники сплетничают о нем, бросают неодобрительные взгляды, дразнят, подвергают остракизму и даже бьют. Его одноклассники вполне убеждены, что он все делает «неправильно». Даже близкие друзья могут спрашивать: «Что с тобой не так? Почему ты так робок с нашими учителями? Почему ты носишь юбку, как девчонка? Твой обед – отвратителен! Ты больной, что ли?». Бесспорно, каждый из одноклассников думает и поступает так, поскольку прошел процесс социализации именно в этой культуре. Но если бы они выросли в другой культуре, то они равным образом были бы уверены, что мальчики носят юбки (например, килт), что такос[13] с червями или шоколад с кузнечиками – деликатесы, и что избегать взгляда учителя – нормальный способ выражения уважения к старшим.

Понятие эмоциональных норм является расширением понятия «социальной нормы» и может быть определено как культурные ожидания относительно того, что´ следует людям чувствовать в разных типах ситуаций; или как социально разделяемые стандарты оценки приемлемости эмоций, которые мы переживаем и выражаем [Thoits, 2004]. Например, поведение старшеклассника, который плачет, получив оценку «В»[14] за небольшое домашнее задание, или который все время радостно смеется, что бы ни сказал учитель, может рассматриваться со стороны его сверстников как эмоционально девиантное.

Давайте рассмотрим основные характеристики эмоциональных норм, чтобы вы могли лучше понять, что это такое, и более вдумчиво осмыслить это понятие на примере собственного опыта и окружения.

Шесть характеристик эмоциональных норм

Эмоциональные нормы вездесущи, хотя часто невидимы

Трудно начать изучать социальные нормы, поскольку мы обычно их не замечаем. Когда друг разговаривает НЕМНОГО ГРОМЧЕ ОБЫЧНОГО или стоитближеобычного – именно тогда мы осознаем, что мы и наши собеседники подчиняемся трудноуловимым ожиданиям, о которых мы обычно не задумываемся. Это верно и в случае эмоциональных норм. Когда кто-то благодарит нас за небольшую услугу, мы это едва замечаем. Но наступает «мертвая тишина», когда благодарность не последовала. Если вы когда-нибудь открывали дверь для группы людей, которые при этом совершенно не замечали вас, то вы, наверное, понимаете, что я имею в виду. Эмоциональные нормы «становятся видимыми в те моменты, когда они нарушаются» [Davis, 2012, p. 34]. К примеру, выражения зависти должны максимально контролироваться. Друг, который постоянно говорит вам: «Я хочу выглядеть так же хорошо, как и ты!», – скорее всего, нарушает общепринятое правило о неприемлемости выражения завистливых чувств [Clanton, 2006], если высказывание, конечно, не носит эксцентричного характера, а делается раздосадованным тоном.

Иногда мы подспудно осознаем эмоциональные нормы, когда понимаем, что наши собственные чувства рискуют оказаться неприемлемыми. Как пишет Хокшилд [Hochschild, 1983, p. 57], люди испытывают что-то вроде «укола» всякий раз, когда есть несоответствие между тем, что они действительно чувствуют, и тем, какие чувства от них ожидаются. Например, на вечеринке в канун Нового года нормой является то, что люди будут радоваться, улыбаться, дудеть в бумажные рожки и обнимать окружающих, как только часы пробьют полночь. Участники вечеринки, которые находятся в сонном или пессимистическом настроении по поводу уходящего времени или испытывают дискомфорт, находясь с другими людьми, испытывающими радостное настроение, вероятно, не настроены на эмоциональный тон сборища (gathering[15]) [Hochschild, 1979, p. 564]. Поэтому они могут сами себя внутренне подбадривать: «Давай! Тебе должно все это нравиться!».

Поскольку эмоциональные нормы обычно принимаются на веру, их довольно трудно обнаружить. Но чем больше вы практикуетесь, тем легче сможете применять это понятие к анализу происходящего. Задача заключается в том, чтобы а) выделить специфические условия или социальное взаимодействие и б) представить эмоциональную реакцию (или наблюдать реальную), которая окажется неподходящей, аморальной или культурно «неестественной» для большинства людей, которых вы знаете.

Эмоциональные нормы приводятся в действие участниками взаимодействия посредством сильных и слабых санкций

Полицейские применяют санкции, например, штраф за превышение скорости, когда останавливают нас за нарушение правил на дороге. Эти санкции служат наказанием и механизмом, удерживающим от нарушения закона. Такая же, но немного менее формальная, «полиция взаимодействия» начинает действовать, когда дело доходит до имплицитных правил, регулирующих эмоции.

Наши собеседники могут использовать целое разнообразие стратегий, чтобы приводить в действие социальные и эмоциональные нормы (см.: [Berger, 1963, ch. 4]). Люди могут одаривать нас неодобрительными взглядами или замечаниями; они могут разрушить нашу репутацию, распуская о нас сплетни. Остракизм – это максимально сильная санкция, которая может применяться за нарушение эмоциональных норм. Человек, который признается «слишком нервным» или «никогда не бывает счастливым», может не найти друзей, супруга(у) или иметь проблемы в общении с родственниками. В конце концов может быть задействовано даже экономическое давление. Следствием эмоциональной девиации могут стать низкие возможности на рынке труда или отсутствие финансовой поддержки собственной семьи. Несвоевременное выражение неприемлемых эмоций – тревоги, фрустрации или даже шутливого настроения – может способствовать провалу на собеседовании при приеме на работу.

В одном из хорошо известных исследований Саймон, Эдер и Эванс [Simon, Eder, Evans, 1992] в течение трех лет вели наблюдение на среднем Западе за развитием эмоциональных норм у девушек-подростков из средней школы. Исследователи обнаружили, что юные девушки используют поддразнивание, сплетни и ссоры как способы социализации или усвоения «подходящих» чувств: «Следует иметь романтические чувства только к одному человеку противоположного пола» или «Не следует испытывать романтических чувств к парню, который уже встречается с кем-то другим». Например, такое выражение привязанности к подруге (человеку того же пола), как игриво присесть к ней на колени, может быть встречено с мягкой насмешкой («Ты точно не мой тип») или дразнящим хором вздохов «о-о-о!», намекающим на гомосексуальные отношения. Девочки, чей физический внешний вид или поведение обнаруживают недостаток интереса к мальчикам, уничижительно обзываются странными, «розовыми» или пацанками. Романтические чувства к мальчикам поощряются. Иногда группы сверстниц открыто обсуждают свою коллективную привязанность к одному мальчику. Однако как только одна из девушек этой группы начинает активно его добиваться или вступает в отношения с этим мальчиком, ни одна из подруг не сможет продолжать выражать чувства к нему, не подвергаясь санкциям.

Во взрослых отношениях эмоциональная девиация также имеет определенные последствия. Например, «нервное» поведение подозреваемого при даче показаний может быть понято присяжными как признак того, что он лжет; сдержанное или равнодушное поведение, с другой стороны, может рассматриваться как недостаток раскаяния или отсутствие совести. Жертвы, которые выражают чувства несоразмерно событию – недостаточно потрясены тяжким преступлением и слишком потрясены не тяжким преступлением, – зачастую менее благосклонно воспринимаются присяжными [Rose et al., 2006]. Представьте себе финансового советника, который проявляет признаки зависти при виде больших денег своих клиентов: «О, пусть мой пенсионный счет будет таким же большим, как Ваш! Вам повезло получить такие деньги по наследству». Финансовые советники, которые, не стесняясь, нарушают нормы выражения зависти, могут поставить под вопрос доверие клиента и способность соблюдать правила этикета. Такой работник быстро потеряет своих клиентов или по крайней мере получит меньше положительных рекомендаций [Delaney, 2012].

Интересно, что не только другие люди отслеживают и налагают санкции за наше эмоциональное поведение, мы применяем санкции и в отношении самих себя. Наставления типа «Возьми себя в руки!» могут исходить от нас самих, от наших друзей, сотрудников или родственников [Hochschild, 1983, p. 57; Thoits, 1985]. Когда я закончил колледж, мои недавно разведенные родители пригласили меня, моих братьев и сестер и моих друзей на ланч. Я был немного взвинчен в этой странной ситуации и не мог дождаться конца этой встречи. Позже я понял, что, наверное, мои родители ожидали от меня тоста или небольшой речи, в которой им выражалась бы благодарность за финансовые вложения в мое образование. Тут я почувствовал себя виноватым и стал себе говорить: «Как глупо, как же я мог об этом забыть!». Эти мои мысли и чувства можно считать санкциями в отношении самого себя, своего рода наказанием и предупреждением подобного поведения в будущем. Мои негативные эмоции привели меня к тому, что я написал особые благодарственные открытки родителям, чтобы все исправить и выразить свою благодарность.

Эмоциональным нормам обучаются в процессе прямой и непрямой социализации

Есть искушение определить эмоциональные нормы как просто естественные или логичные паттерны поведения. Некоторые виды выражения эмоций, или эмоционального дисплея (emotional displays[16]), могут показаться очевидными и неизбежными – «конечно», выпускник колледжа должен выразить благодарность своим родителям за денежную поддержку. Чтобы определить нормативный аспект эмоционального поведения, попробуйте следующий прием: представьте себе группу людей, обладающих другой «конечно»-культурной перспективой. Вообразите себе благополучную и финансово обеспеченную семью, в которой платить за образование детей считается обычным обязательством, а не существенной или значительной финансовой нагрузкой. В этой гипотетической группе людей, возможно, от выпускника не требуется и не ожидается выражение большой или публичной благодарности родителям.

Для дальнейшего прояснения культурного измерения эмоциональных норм давайте проведем аналогию с гендерными нормами, касающимися наготы. Жарким летним днем маленькие дети могут играть на виду в разных состояниях «раздетости». В большинстве районов в США плавки являются достаточным прикрытием для детей, бегающих около разбрызгивателей воды или играющих в салки. В определенный момент дети начинают осознавать свою наготу. Это относится в основном к девочкам, для которых ходить раздетыми становится в большей степени запрещено. Когда девочка приближается к шестилетнему возрасту, ее родители могут сказать ей, что она теперь «большая» и должна, в отличие от мальчиков, носить не только плавки, но и верхнюю часть купальника. Так протекает прямой процесс социализации: когда другие открыто говорят нам, каковы нормы в данном контексте. В другом случае девочка может и не нуждаться в прямых указаниях, а просто оглядеться вокруг и заметить, что ни одна из старших девочек и взрослых женщин не показываются на людях без верхней части купальника. Это непрямой или опосредованный процесс социализации: когда другие косвенным образом передают нам социальные нормы.

Некоторым американцам нормы, касающиеся одежды, могут казаться естественными, неизбежными или просто «логичными». Однако они таковыми не являются. В некоторых культурах отсутствует табу на обнаженную женскую грудь, тогда как в других – институционализируются гораздо более строгие нормы, согласно которым требуется закрывать ноги, руки и голову. Эти правила социально конструируются, и мы усваиваем их, рассматривая эти искусственные конвенции, как будто просто так и есть или должно быть [Berger, 1963, ch. 5].

Как и в случае с нормами о допустимой наготе, усвоение эмоциональных норм в процессе социализации может происходить прямо или косвенно (а между ними часто размещаются смешанные способы). Некоторые утверждения представляют собой прямые указания или инструкции по поводу чувств, которые культура (или субкультура) считает приемлемыми:

• «Не забудь сказать «спасибо!»

• «Ты должен гордиться тем, что…»

• «И не стыдно тебе..?»

• «Бьюсь об заклад, что ты будешь волноваться, когда…»

• «Не будь таким мрачным!»

Другие выражения могут быть более неопределенными, но также указывать на культурно ожидаемые эмоциональные состояния:

• «У тебя дурной характер!»

• «Что с тобой (не так)?»

• «Успокойся – ничего страшного!»

• «Твой положительный настрой так мотивирует!»

• «Ты неисправимый оптимист!»

Так прямая и непрямая эмоциональная социализация происходит посредством позитивных и негативных подкреплений. Люди вознаграждаются за «позитивный» эмоциональный дисплей (например, посредством комплиментов) или наказываются за «негативный» (например, через критику).

Все негативные санкции, которые мы обсуждали ранее, включая вербальные замечания, сплетни, остракизм, физическое насилие и финансовое давление, могут способствовать согласию с эмоциональными нормами. Даже ребенок, который устраивает истерики, может получить шлепок или потерять расположение.

Непрямое усвоение эмоциональных норм в процессе социализации также является довольно распространенным механизмом. В детстве, когда я посещал католическую мессу в приходской церкви, то обращал внимание на серьезные лица вокруг и приглушенные голоса присутствующих. Молитвы произносились с тихой серьезностью, церковные гимны пелись торжественными голосами. После церемонии на ступенях церкви мои родители говорили со своими друзьями уже оживленными голосами, но во время мессы эмоциональный тон был сдержанным. Даже когда прихожане приглашались пожать руки или обнять друг друга во время мессы (т. е. к взаимодействию), сказав: «Мир да будет с вами», – я не припомню ни смеха, ни выражений радости. Если бы я тогда в церкви крикнул своему другу, находящемуся на двенадцать рядов дальше от меня: «Мир тебе, Даг!», – и весело помахал ему, то, естественно, меня одернули и осудили бы, хотя о том, что это неуместно, мне никто впрямую не рассказывал. Я мог только наблюдать, что громкие приветствия и приветствия на большом расстоянии друг от друга запрещены в церкви. Таким образом я узнал о неявных нормах, регулирующих мое поведение, включая эмоциональный дисплей (см. примеч. 1 в конце главы).

Подобным образом фанаты, находящиеся в бурлящей толпе на футбольном матче в колледже, могут определить правила чувствования (feeling rules[17]), переняв их у окружающих – комментаторов, чирлидеров, «детей-талисманов»[18] и других зрителей [Zurcher, 1982]. Насколько взволнованными должны быть болельщики? Насколько можно гордиться своей командой или испытывать к ней презрение за поражение в игре? Сколько уважения и неприязни следует выражать к команде-сопернику? Сколько сочувствия, страха, восторга следует выражать при опасной атаке или ранении игрока? Посредством слов, действий и даже посредством выбора одежды участники матча передают неформальные указания на ожидаемые эмоциональные реакции (см. также: [Peterson, 2014]). Иногда создается впечатление, что сдержанные эмоциональные реакции или их полное отсутствие наиболее уместны. Так, состязающиеся гребцы [Sinden, 2010], полицейские [Howard, Tuffin, Stevens, 2000], школьные администраторы [Coupland et al., 2008] и другие группы могут обучаться тому, какие эмоции следует подавлять или скрывать, чтобы выглядеть серьезными и компетентными.

Прямая и непрямая социализация происходит через опосредованные и непосредственные взаимодействия лицом к лицу. Телевизионные шоу и фильмы, книги и журналы, видеоигры и музыка могут передавать явные инструкции или неявные модели поведения [Peterson, 2006]. Каждая романтическая комедия и реалити-шоу, заканчивающиеся предложением руки и сердца, не только разряжают драматическое напряжение, но и транслируют возможный образец (или назидательную историю) выражения эмоций в ситуации, когда потенциальный жених задает вопрос [Bachen, Illouz, 1996; Schweingruber, Anahita, Berns, 2004]. Статьи о самопомощи в журналах, в которых даются советы о построении отношений, могут также способствовать распространению эмоциональных норм, согласно которым регулируются выражения гнева, ревности или любви [Clanton, 2006].

Эмоциональные нормы меняются со временем и различаются от группы к группе

Если бы эмоциональные нормы устанавливались по воле природы или по воле Бога, то можно было бы надеяться на то, что они останутся неизменными. Однако, поскольку мы – человеческие создания, представления о «приемлемых чувствах» меняются то быстро, то медленно [Doing Emotions History, 2014].

Легко представить, как могли бы измениться ожидания относительно подавления чувств в моем церковном приходе. Если добавить к этому появление нового священника и нового капельмейстера или появление новых требований в связи с демографическими изменениями в приходской общине, то, возможно, церковь могла бы постепенно сделать свои службы более радостными и эмоционально экспрессивными. Прихожане старшего возраста при этом будут нуждаться в мягкой ресоциализации – постепенных изменениях или объяснениях, почему новый подход «лучше», а юные прихожане будут расти и думать, что церковь была такой всегда.

Возвращаясь в сферу спорта, можно сказать, что некоторые комментаторы заметили изменения эмоционального дисплея у игроков в теннис (см. примеч. 2 в конце главы). За прошедшие десятилетия для спортсменов на корте стало характерным (приемлемо, привычно и широко распространено) громко говорить самим себе такие фразы, как «Вперед!» или «Давай!», их теперь можно постоянно слышать после хорошего или плохого удара. То есть изменились социальные ожидания относительно выражений энтузиазма или фрустрации. Другие правила, такие как запрет выкриков по поводу соперника, изменяются они или нет, остаются культурными по своему происхождению. Они выглядят моральными и естественными с точки зрения определенной перспективы, но и другие представления о них также возможны. (Хорошим аргументом здесь будет, что данный «словесный мусор» оживляет теннисные матчи.) Между тем в Национальной футбольной лиге (NFL) неоднократно предпринимались усилия, чтобы установить правила, запрещающие «кричалки» болельщиков, с целью упростить ожидания относительно приемлемого поведения болельщиков после успешной игры. Некоторые виды поведения (такие как прокалывание мяча, танцы, сальто назад) могут рассматриваться как провокационные или как «неподобающие спортсмену-мужчине», особенно если эти жесты направлены в сторону команды-соперника. Каждый раз, когда Национальная футбольная лига согласовывает правила для болельщиков, можно утверждать, что правила эмоционального поведения в данном контексте трансформировались или полностью изменились.

Таким образом, эмоциональные нормы не обязательно остаются постоянными или стабильными. В рамках культуры или субкультуры правила действительно со временем могут меняться – мы можем назвать это явление темпоральной, или исторической, вариативностью. Более того (как я уже намекал в данной главе), эмоции также изменяются от группы к группе – это мы можем назвать кросс-культурной вариативностью.

Обсудим нормы аффективного поведения (affection) между новобрачными. В США обычные ожидания относительно поведения людей, вступающих в брак, заключаются в публичном выражении любви друг к другу посредством объятий, поцелуев, прикосновений, обмена подарками и клятвами. Недостаточное количество таких выражений на свадебной церемонии и в течение последующих за ней месяцев дают повод для тревоги со стороны семьи и друзей. В некоторых культурах, однако, от молодоженов ожидается гораздо более сдержанное поведение. Представьте себе общества, где традиция диктует, чтобы невеста переехала в дом своего мужа и жила вместе с родителями мужа и его братьями (и их женами). Также вообразите, что члены этой семьи заинтересованы (по социальным и экономическим причинам), чтобы их большое домохозяйство не разбивалось на части, т. е. именно в том, против чего может протестовать находящаяся под властью свекрови молодая жена. В этих условиях могут существовать сильные эмоциональные нормы против страстного выражения чувств между молодоженами, чтобы не побуждать молодого мужа проявлять большую приверженность своему браку, чем своим родственным связям (см.: [Derné, 1994; Stockard, 2002]).

Нормы, регулирующие проявления горя, могут также различаться в разных группах [Lofland, 1985]. В некоторых культурах смерть считается поводом для празднования, когда близкий человек достиг завершения своего пути и перешел в рай, в других рассматривается как глубокая печаль, разбивающая сердце. В обществах, где половина рожденных детей могла умереть, не достигнув пятилетнего возраста, от родителей не ожидалось, что они будут долго горевать о смерти своего ребенка, в отличие от обществ с низкой детской смертностью (где умирает один на сто детей). Высокий уровень смертности может привести к тому, что смерть ребенка будет рассматриваться не как «трагедия, а как предсказуемая и относительно небольшая невзгода, которая будет принята хладнокровно, со смирением, как неизбежный факт человеческого существования» [Scheper-Hughes, 1992, p. 275]. Подобным образом и смерти супруга(и) не придается большого значения в тех культурах, где продолжение рода гораздо важнее частных семейных отношений [Stockard, 2002].

Эмоциональные нормы могут быть неоднозначными и противоречить друг другу даже в рамках одной культуры или в одинаковых условиях

Эмоциональные нормы, можно сказать, «управляют» тем, как мы чувствуем, почти в каждой ситуации. Вера в естественность или правильность наших культурных норм часто заставляет нас чувствовать себя обязанными подчиняться им и настаивать на их выполнении. Тем не менее важно осознавать, что эти правила отнюдь не являются нерушимыми, пространство для маневра при их выполнении также существует. Разногласия могут возникать даже между людьми, которые прошли социализацию в одной и той же или похожих социальных группах. Они могут происходить по причине двусмысленности или неопределенности самих норм, а также по причине личностно-индивидуальных различий, разных намерений или быть проявлением принадлежности к разнообразным субкультурам (см. также: [Kolb, 2014a]).

Например, после получения подарка в день рождения ожидается выражение благодарности. Но как много нужно выразить благодарности и в какой форме – словами, объятиями, благодарственными письмами или каким-то другим образом? В данном случае может и не быть точной формулы, но могут возникнуть различные мнения по поводу способа, которым выражается благодарность. Восторженные высказывания, такие как: «Ух ты! Какой классный подарок!», – могут быть восприняты как «достаточные» для благодарности, если даритель получает удовлетворение от этого и поскольку со стороны получателя подарка эта благодарность ожидается. С другой стороны, некоторые перфекционисты могут быть глубоко убеждены, что слово «спасибо» должно непременно прозвучать, причем более одного раза. В моей большой семье существуют разногласия относительно того, следует ли послать написанное от руки благодарственное письмо или будет достаточно письма по электронной почте или смс со словом «Спасибо!».

Разногласия не обязательно означают, что эмоциональные нормы иллюзорны, как не означают и того, что они непреложны и полностью ясны. Проведем аналогию с модными образцами. Два брата или сестры могут спорить о выборе одежды, оставаясь в поле общих культурных ожиданий. Они могут не соглашаться по поводу того, подходит ли рубашка к брюкам, и при этом разделять более общие представления относительно наготы (насколько должно быть закрыто тело), гендерных различий (какой стиль предпочесть – мужской или женский), цвета (не носить брюки серебряного цвета) и сочетаний (не совмещать одежду в полоску с вещами в горошек).

Саймон и его коллеги [Simon et al., 1992] в своем исследовании показали разногласия девочек из средней школы относительно нормы: «Следует испытывать романтические чувства только к одному мальчику в одно и то же время». Некоторые девочки поддерживали отношения с несколькими мальчиками и даже бахвалились этим: если мальчики не пересекаются в одном месте и не знают друг о друге, то кому это навредит?! Другие девочки, однако, не соглашались с этим и подвергали критике такое поведение. По мере взросления девочек, как обнаружили исследователи, рос также и уровень общего согласия и подчинения «моногамной» норме.

Возможно даже, что отсутствует индивидуальное согласие с принятым способом переживать чувства в определенной ситуации. Когда сосед по квартире в очередной раз оставляет беспорядок на кухне, то является ли это достаточной причиной для выражения легкого раздражения, или здесь уместно открытое возмущение (anger) как реакция на несправедливость, или это повод для веселья в ответ на смехотворность ситуации? Когда на вашей машине на парковке вдруг появляется «загадочная» вмятина, приемлемо ли в данном случае громко ругаться? Плакать? Смеяться? Поскольку сначала мы реагируем и затем ретроспективно обдумываем наши реакции, то мы можем быть совсем не уверены в приемлемости наших чувств. Иногда мы считаем себя ненадежными – способными ошибаться в наших изначальных реакциях на ситуации, что ведет нас к принятию конфликтующих интерпретаций наших эмоций, нашего Я и ситуаций, в которых мы оказываемся [Davis, 2012].

Двойственность в этом случае не обязательно является признаком диссоциативного расстройства личности или другой слабости. Жизнь сложна, а мы можем смотреть на нее продуктивно с разных точек зрения [Weigert, 1991]. Более того, многие ситуации подразумевают противоречивые требования, требуя от нас сбалансировать или гармонизировать конфликтующие эмоциональные нормы. От студента, который превосходит других на экзамене, ожидается понимание и сочувствие по отношению к хуже успевающим однокурсникам [Albas, Albas, 1988a]; как врачи, так и танцоры, исполняющие экзотические танцы, могут нуждаться в балансе между интимностью и бесстрастной манерой взаимодействия с клиентами [Emerson, 2001; Lerum, 2001]; жертвы преступления обязаны давать показания по возможности спокойно и «рационально», хотя в этой ситуации они сообщают о серьезном страдании или травме [Konradi, 1999]. Коротко говоря, люди в современных обществах подчиняются широкому ряду эмоциональных норм, которые часто неясны и противоречивы. Следовательно, люди могут не просто соблюдать правила, а советоваться по их поводу и творчески использовать эмоциональные нормы, поскольку они «интерпретируют, оценивают и подтверждают свои собственные чувства и чувства других, а также способы их выражения» [Thoits, 2004, p. 365; Loseke, 2009].

Эмоциональные нормы могут отражать и поддерживать социальное неравенство

Давайте вернемся к аналогии между законами и эмоциональными нормами и проведем сравнение на шаг дальше – в сфере политики. Многие заметили, что система законов не является «нейтральным судьей» на страже справедливости. Скорее, законы являются отражением политической борьбы и политических интересов и при их создании, и при их применении. Следует ли женщинам позволить голосовать? Могут ли заключать брак партнеры одного пола? Какое наказание (и нужно ли оно) должно последовать за хранение марихуаны или кокаина?

Законы не обязательно служат интересам каждого. Скорее, они отражают и воспроизводят отношения власти: доминирующие группы оказывают сравнительно большее влияние при создании, принятии и приведении в исполнение социетальных[19] правил [McNamee, Miller, 2014, p. 225–226]. Тот факт, что доход от заработка облагается налогом более высоким, чем доход от инвестиций, отражает политику, выгодную самым богатым американцам, и может быть выражен в ироническом варианте «золотого правила»: те, кто владеют золотом, задают и правила [Rigney, 2001, p. 88].

Также можно задуматься над вопросом о том, являются ли эмоциональные нормы просто культурными предпочтениями, которые варьируют в соответствии с особенностями различных групп, или создаются в соответствии с интересами властей предержащих [Moon, 2005]? Рассмотрим семейные отношения. Хотя родители и дети оказывают взаимное влияние друг на друга, проще утверждать, что дети обычно намного меньше могут сказать об эмоциональных нормах своей семьи. Безусловно, дети нуждаются в обучении манерам, чтобы уметь контролировать настроение, вести себя вежливо и проявлять эмпатию по отношению к другим. Родители могут усердно «цивилизовать» своих детей, передавая им свою эмоциональную компетентность – «управлять своими телами так, чтобы они могли приемлемым образом участвовать в социальном порядке и в рамках домашней жизни, и на более широких аренах взаимодействия» [Mayall, 1998, p. 150; Erickson, Cottingham, 2014]. С другой стороны, иногда родители эгоистически или тиранически требуют исполнения эмоциональных норм. «Не дерзи!» – т. е. нельзя неуважительно спорить с родителями – данная эмоциональная норма может быть использована с целью установить безусловное доминирование или ограничить демократическое начало в этих отношениях [Gubrium, 1992].

Предположение, что женщины более эмпатичны и заботливы «от природы», также может вести к поддержанию неравенства, несмотря на то что подчас это выглядит как комплимент или добродетель. Жены могут выполнять свои обязанности, подчиняясь правилам чувствования, требующим от них быть более доступными, чувствительными и заботливыми, чем их мужья, что, в свою очередь, ведет к неравному разделению труда в домашней сфере [Schrock, Knop, 2014]. Гендеризованная природа эмоциональных норм помогает объяснить, почему матери целуют оцарапанные коленки, утирают больше слез, более внимательно слушают и выполняют больше «межличностной» работы, сохраняющей близкие отношения в семье и делающей семьи более функциональными [Deutsch, 1999; Erickson, Cottingham, 2014].

Также эмоциональные нормы производят неравенства и вне дома. Обсудим такой контекст, как рабочее место (см. примеч. 3 в конце главы). Часто наименее оплачиваемые работники обязаны выполнять наиболее трудные задачи: к примеру, когда в сфере обслуживания нижестоящие работники принимают на себя всю тяжесть недовольства клиента и его неподобающего поведения. В сравнении с ними менеджеры среднего и высшего звена более защищены от негативных эмоций и «организационными щитами»[20] (когда, например, административные помощники ограничивают свой контакт с публикой), и «статусными щитами» (властью и престижем, которые не дают другим выместить на них негативные чувства). Работодатели, таким образом, могут требовать от работников низшего звена, чтобы они строго придерживались определенных эмоциональных норм («Всегда улыбаться и никогда не отвечать на возмущение клиента»), что подчеркивает существующие неравенства по доходу и властным полномочиям. Эмоциональные нормы могут также акцентировать гендерное и расовое неравенство на рынке труда. Например, от женщин могут ожидать больших усилий в деле эмоциональной поддержки клиентов, пациентов или студентов [Bellas, 2001]. Чернокожие мужчины в сравнении с белыми мужчинами не могут также свободно выражать недовольство на рабочем месте из страха прослыть «разгневанными чернокожими мужчинами» [Wingfield, 2010][21].

Эмоциональные нормы неочевидным образом содержатся даже в идеологиях, которые легитимируют классовое и политическое неравенство, охватывающее общество в целом. В феодальных обществах существенные экономические различия объяснялись благородным происхождением и «божественным правом королей»; рабство, в свою очередь, оправдывалось с помощью представлений о врожденной неполноценности рабов [McNamee, Miller, 2014]. Эти когнитивные системы верований обычно сопровождаются соответствующими эмоциональными нормами [Loseke, 2009]. Если неравенство обосновано, то подчиненные должны испытывать спокойное смирение или, возможно, стыд вследствие своей низкой позиции, но никак не враждебность или негодование (outrage). Сегодня многие американцы верят, что общество США представляет собой меритократию, где экономический успех является главным образом результатом таланта и усердной работы. В рамках этой идеологии успешные люди должны испытывать гордость за свои очевидные для всех умения и целеустремленность, а бедные должны чувствовать смущение или сожаление по поводу своего трудного положения. При этом многочисленные факторы, не связанные с меритократией и обусловливающие успех, преуменьшаются, например, происхождение из богатой семьи, финансовый доступ к качественному образованию и здравоохранению, получение образования во время экономического подъема, а не во время экономического кризиса, связи с людьми из высших кругов и проч. [McNamee, Miller, 2014]. Меритократический миф служит причиной самообвинений в экономической несостоятельности, а не побуждает к культивированию эмоций, которые могли бы привести к требованию реформ или бунту против существующих социальных условий [Schwalbe et al., 2000].

Актуальные исследования

Нормы ревности меняются с течением времени

Исследования Гордона Клэнтона [Clanton, 1989; 2006] содержат интересный и доступный для понимания пример социологического исследования эмоциональных норм. На основе «Руководства для читателей периодической литературы» (Readers Guide to Periodical Literature) Клэнтон изучил все научно-популярные журнальные статьи, написанные о ревности за 40 лет, с 1945 по 1985 г. Автор фокусируется особенно на тех статьях, где ревность рассматривается в брачных и романтических отношениях. При внимательном изучении статей (опубликованных в таких журналах, как «Redbook») Клэнтон заметил «осевой сдвиг» в предлагаемых советах и дискуссиях.

С 1945 г. и до конца 1960-х годов ревность в изученных статьях рассматривалась как «доказательство любви» к партнеру. Небольшая ревность считалась «хорошей вещью»: она была показателем того, что человек ценит отношения с партнером. Ревность была свидетельством, что каждый партнер – «живой человек», а также демонстрацией любви, способствующей близости. К патологической и навязчивой ревности относились неодобрительно, но главный акцент делался на рутинной разновидности этого эмоционального переживания, неизбежной, но позитивной.

Начиная с 1970-х годов журнальные статьи «переключаются» на новое понимание ревности как эмоции, которая укоренена в низкой самооценке или дефекте личности. Теперь она рассматривалась не как доказательство любви, а как знак незащищенности или неспособности доверять. Читателей настраивали на то, чтобы они подавляли или избавлялись от этой собственнической эмоции, разрушающей романтические отношения и ограничивающей дружеские контакты между мужчинами и женщинами. Для предотвращения появления ревности предлагали профессиональную терапию или техники самопомощи.

Клэнтон показывает, что новому взгляду на ревность способствовали общие изменения в культурных представлениях о романтических отношениях, которые произошли в США. «В 1950-х и начале 1960-х годов акцент делался на привязанности или “родстве душ” …По контрасту с этим, в конце 1960-х и начале 1970-х годов многие люди уже стремились в личной свободе в отношениях, часто ценой потери прошлых форм привязанности» [Clanton, 1989, p. 186–187]. В результате этого большого культурного сдвига новое представление о ревности вытеснило старое, однако не заменило его полностью. Сегодня сохраняются оба представления, которые могут обусловливать ожидания относительно переживания и выражения ревности.

Вы можете спросить себя, какого из этих верований вы придерживаетесь? Склонны ли вы наказывать себя и своих возлюбленных за слишком сильную ревность или за полное ее отсутствие?

Эмоциональная девиация: что значит нарушать эмоциональные нормы

Каждый может совершить эмоционально отклоняющееся действие в какой-то ситуации. Этого невозможно избежать. В некоторых случаях мы не можем не показать чувства, которые нарушают порядок ожиданий наших собеседников. Возможно, мы не полностью обучились эмоциональным нормам или социализировались согласно другим наборам ожиданий. Возможно, у нас не будет воли или способности быть конформными, если бессонница или мигрень «заставляет» нас чувствовать раздражение. В другом случае причиной могут быть культурные ожидания, нереалистичные, несправедливые или чрезмерно ограничивающие по своему характеру. Мы можем даже сознательно нарушить эмоциональные нормы, поскольку полагаем, что их нужно изменить. Так или иначе каждый из нас будет нарушать явные или неявные правила, руководящие чувствами. В работе «Управляемое сердце» Хокшилд [Hochschild, 1983] выделила пять видов эмоциональной девиации. Давайте в конце данной главы изучим этот репертуар эмоционально отклоняющегося поведения, поскольку именно это поможет нам убедиться в принудительности и значимости эмоциональных норм в социальной и личной жизни.

Первым и наиболее очевидным отклонением от эмоциональных норм является выражение (display) чувства неверного типа. В данном случае человек переживает такое чувство, которое считается аморальным, нелогичным или неподходящим: человек испытывает какую-то эмоцию, но требуется чувствовать что-то совсем другое. От молодой женщины, например, ожидается, что она будет очень счастлива, когда ее друзья и семья устраивают для нее девичник перед свадьбой. В конце концов, вся вечеринка с едой, напитками, подарками, играми и конкурсами устраивается в ее честь. Однако, возможно, стресс перед этим событием пробуждает у нее другие эмоции [Montemurro, 2002]. Вполне вероятно, невеста, будучи несколько часов в центре внимания, совсем не испытывает удовольствия, или, возможно, она чувствует себя некомфортно, празднуя событие в довольно странной компании участников (например, когда собираются ее друзья, ее мать, мачеха и др.). Невеста, которая проявляет гнев или раздражение (frustration), а не благодарность и счастье, спонтанно переживает и выражает чувства неверного типа. Наблюдатели могут решительно осудить ее.

Второй способ нарушить эмоциональные нормы касается такого параметра, как интенсивность чувства, – мы можем продемонстрировать слишком сильное или слишком слабое эмоциональное состояние [Hochschild, 1983, p. 64]. Чувство может быть совершенно уместным, но выражается не в том «количестве». Обсудим предложение руки и сердца. Это важное событие, когда один человек просит другого стать супругом или партнером по жизни, и обычно оно связано с интенсивным эмоциональным переживанием [Bachen, Illouz, 1996; Schweingruber, Anahita, Berns, 2004]. Большинство людей, которых я знаю, не вдохновились бы предложением, сделанным вяло и скучно. Вообразите незадачливого поклонника, который произносит заупокойным тоном: «Я тут подумал сегодня, что мы бы поладили. Похоже, ссориться мы не будем. Полагаю, мы могли бы пожениться и увидеть, так ли это. Что ты об этом думаешь?».

Ясно, что наши чувства могут быть как слишком сильными, так и слишком слабыми. Мы можем проявить избыточную нервозность, слишком сильный гнев, страх и даже чрезмерную любовь. Например, студенты могут избегать своих однокурсников, которые излишне нервничают по поводу предстоящего экзамена [Albas, Albas, 1988b]. Матери, которые решили обучать своих детей на дому, могут подвергнуться осуждению со стороны друзей и родственников за демонстрацию «излишней эмоциональности» [Lois, 2013]. Таких матерей критикуют за стремление чрезмерно опекать своих детей, за открытую самонадеянность по поводу своих способностей к передаче необходимых знаний на дому, а также за излишнюю приверженность своим религиозным и моральным верованиям.

Третий способ нарушить эмоциональные правила связан с длительностью, когда чувство выражается в течение неприемлемого по длительности периода [Hochschild, 1983, p. 64]. То есть возможны ситуации, в которых вы испытываете требуемое чувство, приемлемой интенсивности, но переживаете его слишком быстро или слишком долго. Например, вы можете ожидать, что ваш друг будет грустить (интенсивно, но умеренно), когда умирает его домашний питомец. Однако если любитель кошек надевает траурную одежду и скорбит больше года, то вы, конечно, подумаете, что этот траур слишком уж затянулся. Даже люди, переживающие потерю родителя, супруга или ребенка, могут столкнуться с нормативным представлением, согласно которому «пора заканчивать траур» (closure)[22] и которому просто не все могут соответствовать [Berns, 2011]. В другом случае вдовец испытывает скорбь недостаточно долго, регистрируется на <www.match.com>[23] и начинает ходить на свидания спустя несколько дней после смерти супруги.

Четвертая перспектива эмоциональной девиации – переживать эмоции слишком рано или слишком поздно [Hochschild, 1983, p. 66]. Наши чувства могут рассматриваться как неподходящие, аморальные или нелогичные, если мы проявляем преждевременную или отложенную реакцию. Человек может переживать эмоции, приемлемые по типу, интенсивности и продолжительности, но все же при этом нарушить эмоциональную норму своевременности (timing). Когда умирает родитель, например, обычно приемлемо переживать горе (тип), сопровождаемое глубокой печалью и слезами (интенсивность) в течение дней, недель и даже месяцев (длительность). Однако если кто-либо начинает переживать горе потому, что его «маме исполнилось 75 лет и она может умереть в ближайшие 10 лет», то многие негативно оценят этот преждевременный эмоциональный дисплей. В качестве альтернативы можно представить следующий сценарий: смерть одного из родителей не производит никакого впечатления на человека, но вызывает у него переживания по прошествии месяцев или лет, возможно в тот момент, когда отсутствие этого родителя вдруг остро ощущается на свадьбе. Люди ожидают, что горе переживается в течение первых шести месяцев после смерти родителей, но если горе длится дольше, то человек, потерявший родителей, может быть осужден за эмоционально отклоняющееся поведение, поскольку не стремится достичь окончания траура, или его «закрытия» (closure), в надлежащее время (см. также: [Berns, 2011; Goodrum, 2008]).

Рассмотрим менее печальный пример. Когда мне было около 10 лет, моя мама привела меня на состязание по рисованию в местном универмаге, где главным призом был огромный рождественский чулок (шесть футов высотой), наполненный игрушками. Удивительно, но я выиграл главный приз. Я не знаю, почему мама привела меня на это состязание, так как она явно не хотела, чтобы я лелеял напрасные надежды. Когда менеджер магазина позвонил нам домой, чтобы сообщить, что я выиграл гигантский чулок с рождественскими подарками, я впал в замешательство. Я смущенно пробормотал стоявшим рядом матери и сестре: «Какой-то дядя говорит, что я выиграл большой носок». Когда моя мама взяла телефонную трубку и поняла, что случилось, она передала мне новость, и я затрепетал. Я сказал: «Здорово! Спасибо, мам!». Но моей сестре не понравилось мое поведение во время телефонного разговора: «Ты не сказал “спасибо” и совсем не был взволнован!» – выговаривала она мне. Хотя я и выразил некоторую благодарность менеджеру магазина, когда мы забирали чулок, с точки зрения моей сестры, мой эмоциональный дисплей был слишком сдержанным (интенсивность) и отложенным (своевременность).

Пятый способ несоблюдения эмоциональных норм касается уместности выражения (placing) чувства, когда оно проявляется перед неподходящей аудиторией или в неподходящем месте [Hochschild, 1983, p. 67]. Иногда мы переживаем «правильную» эмоцию в «правильное» время (например, выражение радостного волнения непосредственно при получении приза), но остаемся в поле эмоциональной девиации, даже если интенсивность и продолжительность наших чувств приемлемы. Например, если студент получает оценку «А+»[24] в середине семестра, то от него/нее ожидается выражение радостного волнения, счастья и/или гордости сразу после получения оценки и на короткий период. Однако представьте, что он/она окружен(а) парой друзей, которые также усердно учились, но получили низкие оценки «F» и «D». Эти друзья не лучшая аудитория для выражения радости, ведь в самом деле они могут посчитать такое проявление эмоций бесчувственным злорадством [Harris, 1997, p. 12]. Так или иначе поведение студента с оценкой «А+» может рассматриваться как эмоционально девиантное и, соответственно, подвергаться санкциям в виде критики, сплетен или остракизма [Albas, Albas, 1988a].

К тому же не только радостное волнение и гордость могут не соответствовать месту их выражения, но и менее позитивные чувства. Например, на свадьбах принято просить гостей произнести вслух, если кто-либо знает вескую причину, почему церемония не может состояться. Большинство участников неодобрительно посмотрят на гостя, который решит поделиться негативными впечатлениями о личности жениха, несмотря на то что они, возможно, имеют под собой основания. Давайте представим выражение горя в учебной аудитории. Если бы один из моих студентов потерял родственника и рыдал бы в аудитории, я попросил бы его сделать перерыв и встретиться со мной отдельно (см. примеч. 4 в конце главы). В любом случае эмоциональные нормы, которые я усвоил в процессе социализации, заставляют меня расценивать сильное выражение горя как (обычно) неуместное в учебной аудитории, даже если тип эмоции, ее интенсивность, продолжительность и своевременность вполне приемлемы (см. также: [Bellas, 1999; Meanwell, Kleiner, 2014]).

Примечания

1. Относительно деталей и более систематического обзора эмоциональной социализации у детей см.: [Gordon, 1989].

2. <http://deadspin.com/why-do-tennis-players-say-come-on-so-much-1249903336> (дата обращения 15.10.2013).

3. В гл. 5 настоящей книги, посвященной эмоциональному труду, эти виды неравенства будут обсуждаться более основательно.

4. Я склонен применять эти правила также и к себе. В январе 2013 г. трагически и неожиданно погиб мой отец в результате перестрелки. Когда я вернулся к преподаванию неделю спустя, я был все еще в шоке, переполнен горем и негодованием. Однако я чувствовал необходимость скрывать эти эмоции перед учебной аудиторией, ведь в данном месте они были бы деморализующими и не способствовали бы обучению студентов.

Упражнения

1. Выделите по крайней мере одну эмоциональную норму, которая определяет ваше поведение/ваших друзей и/или ваших родственников. Объясните, почему норма, которая кажется «естественной» или «целесообразной», в действительности является культурно сконструированной? Обоснуйте тот факт, что другая группа людей (реальная или гипотетическая) может иметь другой набор ожиданий относительно эмоционального поведения.

2. Рассмотрите какую-нибудь ситуацию – такую, как, например, семейный ужин, романтическое свидание, студенческая вечеринка, спортивное событие или любая другая. Опишите пять возможных образцов эмоционального индивидуального девиантного поведения в рамках данной ситуации, используя такие переменные, как тип, интенсивность, длительность, своевременность и уместность выражения той или иной эмоции.

3. Обсудите примеры, которые были использованы в первых двух упражнениях, усложняя их. Объясните, как рассматриваемая вами эмоциональная норма может усваиваться посредством прямой или непрямой социализации; как может проявляться ее противоречивость в индивидуальном сознании или несогласованность между двумя людьми; или как она может использоваться для поддержания власти или превосходства?

Рекомендуемая литература

Книга Арли Хокшилд «Управляемое сердце» является важнейшим ресурсом для тех, кто интересуется социологией эмоций. В гл. 4 этой книги эмоциональные нормы рассматриваются далее, а также обсуждается их роль в психиатрической диагностике проблематичных эмоций.

Hochschild A.R. Ch. 4. Feeling Rules // Hochschild A.R. Managed Heart: Commercialization of Human Feeling. Berkeley, CA: University of California Press, 1983.

Гордон Клэнтон (с работами которого мы познакомились в разделе «Актуальные исследования» настоящей главы) не является единственным автором, изучавшим изменения в американских эмоциональных стандартах. Есть и другие примеры: Кочемидова представляет обоснованный исторический подход к эмоциям, прослеживая происхождение и установление нормы «жизнерадостности» на протяжении трех веков. Работа историка Питера Стирнса, гораздо более объемная, также является очень полезной.

Kotchemidova C. From Good Cheer to ‘Drive-by Smiling’: A Social History of Cheerfulness // Journal of Social History. 2005. Vol. 39. No. 1. P. 5–37.

Stearns P.N. American Cool: Constructing a Twentieth-Century Emotional Style. N.Y.: NYU Press, 1994.

Для краткого ознакомления с кросс-культурными сравнениями понимания любви и соответствующих норм можно прочитать книгу Стива Дерне. Автор также рассматривает социологические факторы, проясняющие, почему культурная вариативность существует.

Derné S. Structural Realities, Persistent Dilemmas, and the Construction of Emotional Paradigms: Love in Three Cultures in Social Perspectives on Emotion / W.M. Wentworth, J. Ryan (eds). Greenwich, CT: JAI, 1994. P. 281–308.

Донилин Лосике [Loseke, 2009] расширяет понятие эмоциональных норм в своей статье, посвященной изучению первых четырех речей Джорджа Буша после теракта 11 сентября 2001 г., которые транслировались по национальному телевидению. Буш актуализирует и закрепляет «эмоциональные коды», т. е. распространенные (но далеко не универсальные) культурные представления о том, что нужно чувствовать и как выражать это. Также желательно прочитать главу сборника, написанную Лосике в соавторстве с Кушенбах [Loseke, Kusenbach, 2008], в которой содержится более подробное изложение концепции эмоциональных кодов и других основных идей в социологии эмоций.

Loseke D.R. Examining Emotion as Discourse: Emotion Codes and Presidential Speeches // Sociological Quarterly. 2009. Vol. 50. No. 3. P. 497–524.

Loseke D.R., Kusenbach M. The Social Construction of Emotion // Handbook of Constructionist Research / J. Gubrium, J.A. Holstein (eds). N.Y.: Guilford, 2008. P. 511–529.

Дэниел Ригни представляет полезное введение в теорию социальных норм, рассматривая их метафорические коннотации. Наши собеседники могут действовать как пресловутые полицейские, судьи, присяжные и палачи в ситуации, когда мы нарушаем имплицитные законы социального взаимодействия.

Rigney D. Ch. 5. Society as Legal Order // Rigney D. The Metaphorical Society: An Invitation to Social Theory. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2001. P. 81–100.

3. Управление эмоциями

В предыдущей главе мы обсуждали эмоциональные нормы, культурные ожидания, которые регулируют чувства, которые мы переживаем и выражаем. Эти формальные и (обычно) неформальные правила «говорят» нам о том, какие эмоции мы должны переживать или выражать в определенных ситуациях. Наше окружение социализирует нас, передавая эти нормы в виде эксплицитных инструкций и имплицитных моделей, которым можно следовать. Правила превалируют в нашей жизни и требуют от нас стараться им соответствовать.

Таким образом, по итогам гл. 2 мы можем поднять следующие вопросы. На какие эмоциональные нормы мы ориентируемся? Что мы делаем, когда наши эмоции не соответствуют ожиданиям других? Как мы бо´льшую часть времени избегаем нарушения этих вездесущих и неоднозначных правил?

В гл. 3 мы изучим стратегии взаимодействия, которые используют люди, чтобы контролировать эмоции. Люди прилагают большие усилия, структурируя свой эмоциональный опыт и работая над своим эмоциональным дисплеем, хотя эти усилия часто, но не всегда, бывают успешными. Как актеры на сцене [Goffman, 1959], человеческие существа выражают свои эмоции или управляют ими, таким образом манипулируя тем, что видит и думает их аудитория. Мы можем «устроить шоу», симулируя благодарность или инсценируя уверенность. Или, используя метод обучения актерскому мастерству [Hochschild, 1983, p. 38], мы можем постараться так погрузиться в роль и так поработать над тем, чтобы вызвать желаемое эмоциональное состояние, что действительно будем испытывать благодарность и уверенность (см. примеч. 1 в конце главы).

Поверхностное исполнение

Простейший способ, с помощью которого люди могут контролировать свои чувства, – это «надеть» всем известную маску или выражение. Мы можем попытаться изобразить эмоцию, которую мы в действительности не испытываем. Человеческие существа могут целенаправленно скрывать, маскировать или преувеличивать чувства. Социологи называют это поведение внешним, или поверхностным, исполнением, которое может быть определено как управление (внешним) выражением чувства [Hochschild, 1983, p. 37].

Понятие внешнего исполнения может помочь нам осознать широкий ряд техник, посредством которых мы контролируем то, как другие воспринимают наши эмоции. Представьте, что вы получили подарок (скажем, в день рождения), который, с вашей точки зрения, ужасен. Возможно, это свитер от бабушки, который вы никогда не будете носить. Вы можете сказать честно: «Ой, это дурацкий подарок, бабуля. Не думай, что я буду благодарен тебе за него!», – однако это будет жестоко и с большой вероятностью нарушит нормативные ожидания семьи. Чтобы пощадить чувства своей бабушки и избежать различных санкций со стороны семьи за такое грубое и очевидное нарушение эмоциональных норм, вы можете изобразить, что вы благодарны и рады получить в подарок этот свитер. Посредством разнообразных стратегий вы можете разыграть сценку, как вам нравится эта вещь. Для большей ясности давайте рассмотрим пять из них, используя пример со свитером, и посмотрим, как они представлены в исследованиях специалистов, занимающихся эмоциями.

Пять стратегий поверхностного исполнения

Словесные формулировки

Люди могут тщательно выбирать слова, для того чтобы создать впечатление, что они переживают то, чего на самом деле не чувствуют. Таким образом, вместо того чтобы сказать что-нибудь откровенное, но грубое о подарке бабушки («Это кошмар!»), вы можете повести себя менее искренне, но более вежливо («Здорово – спасибо! Отличная расцветка!»). И даже если вы точно знаете, что не будете носить этот свитер, вы можете уверенно сказать: «Мне нравится! Я могу носить его в школу, и на работу, и это отлично!».

Подобным образом преподаватели могут маскировать свои чувства скуки, раздражения и даже гнева, которые вызывают у них иногда студенты. Многие из преподавателей стремятся сформировать эмоциональный тон вежливой постановки вопросов и ведения дискуссий, исполняя свою роль в учебной аудитории [Bellas, 1999; Roberts, Smith, 2002]. Таким образом, обидное замечание может быть встречено следующей фразой: «Это хорошая тема для обсуждения…», поскольку преподаватель маскирует негативную реакцию более спокойным и позитивным тоном. В другом случае преподаватель может начать занятие со слов: «Мы сегодня займемся очень интересной темой», хотя его/ее (по крайней мере в некоторых случаях) настроение говорит: «Я преподавал эту тему столько раз, что мне ужасно скучно опять раскрывать ее».

Тон голоса

Если бы вам захотелось выразить истинные чувства по поводу нежеланного подарка, то вы, возможно, сделаете это недовольным голосом, который передаст вашу незаинтересованность, разочарование или подавленность. Даже слово «спасибо» может быть произнесено с чуточкой сарказма. Вместо этого можно использовать стратегию поверхностного исполнения, сделать тон голоса позитивным, имитируя тем самым энтузиазм и признательность. Сравните: «Спасибо!», – сказанное громко и с подъемом и «Спасибо, я вижу», сказанное со вздохом, который передает скуку или раздражение.

Подобным образом, но уже в совсем другом контексте, операторы 911 должны внимательно следить за тоном своего голоса, чтобы быстро нейтрализовать, а не накалить потенциально критическую ситуацию. Специалисты, изучившие руководства для службы 911 городского полицейского отделения [Tracy, Tracy, 2009], нашли следующие предписания.

• Не показывайте свои личные чувства – как дружелюбные, так и враждебные. Следите за тоном своего голоса. Старайтесь говорить тихим спокойным голосом.

• Не говорите скучающим тоном, не позволяйте ему звучать незаинтересованно… Показывайте свой интерес к позвонившему.

• Не принижайте позвонивших за недостаточное понимание того… что можно считать «экстренным» [Ibid., p. 400].

Учитывая эти инструкции, от операторов можно ожидать постоянного использования стратегии поверхностного исполнения посредством работы над тоном голоса, поскольку звонящий может контактировать с ними только через голос. Оператор может испытывать скуку, быть раздражен и расстроен определенным разговором. Однако для того чтобы соответствовать организационным правилам чувствования, работник скрывает эти чувства с помощью интонации, которая должна казаться нейтральной и заинтересованной. Если именно так и происходит, то такие действия могут быть чистым случаем поверхностного исполнения.

Экспрессивная мимика

Люди прислушиваются не только к нашим словам и тону голоса, но также отслеживают наше эмоциональное состояние, разглядывая лицо – нашу экспрессивную мимику. Возвращаясь к нашему исходному примеру, можно предположить, что бабушка заметит, что подаренный ею свитер вызвал раздражение (нахмуренные брови) или оставил вас совершенно равнодушным. Эта реакция может быть воспринята болезненно и считаться эмоциональной девиацией. Принимая во внимание эти возможности, вы заставите себя улыбнуться и выбрать не усмешку с сжатыми губами, а широкую благодарную улыбку. Вы даже можете широко открыть глаза и рот, говоря при этом: «О-о-о, великолепный свитер, бабуля!». И конечно, вы не будете закатывать глаза, что считается общепринятым символом саркастического отношения.

Другой, но подобный пример можно легко найти в сфере азартных игр. Любой, кто хотя бы немного играл в покер, способен уловить порядок действий, требующийся для блефа: сделать большую ставку при небольшом прикупе, демонстрируя уверенность или невозмутимость. Ваши партнеры по игре в поисках подсказки помимо прочих признаков будут тщательно изучать ваше лицо. Продвинутые игроки могут даже позволить поймать себя на блефе, но с определенной целью: демонстрируя (имитируя) разочарованный вид, они могут пойти на более крупный блеф при удобном случае [Zurcher, 1970].

Люди в разной степени владеют искусством экспрессивной мимики, однако практически каждый может по крайней мере попытаться использовать эту стратегию во взаимодействии с друзьями, родственниками, коллегами по работе и незнакомцами. Даже студенты-медики должны научиться скрывать нервозность, отвращение или сексуальное влечение, когда они начинают работать с трупами и пациентами [Smith, Kleinman, 1989].

Телесные жесты

Если бы вы хотели откровенно выразить свои чувства, то просто отшвырнули бы ненужный вам свитер, равнодушно пожав плечами, словно говоря: «Никчемный подарок, бабушка. Не буду его носить». Вместо этого, чтобы избежать неблагодарного и разочарованного вида, вы можете прибегнуть к стратегии поверхностного исполнения и создать противоположное впечатление. Например, высоко поднять свитер, чтобы все в комнате видели, а затем приложить его к своей груди, демонстрируя его «мягкость» или «идеальный размер». Можно даже подойти к бабушке и с чувством обнять ее.

Другой пример, хотя и в совершенно других условиях, можно найти в исследовании Мартин, где речь идет о тех, кому приходится по работе иметь дело со случаями изнасилований [Martin, 2005]. Полицейские, прокуроры, врачи, медсестры, адвокаты жертв и другой персонал используют целое разнообразие стратегий управления эмоциями, поскольку они взаимодействуют с жертвами сексуального насилия. Эти профессионалы могут целенаправленно имитировать настоящую заинтересованность и заботу, испытывая при этом другую эмоцию или смешанные эмоции – такие как дискомфорт, презрение, чувство безысходности, гнев и/или печаль. Один заместитель шерифа так рассказывал о своей стратегии поверхностного исполнения:

Я предпочитал быть ниже жертвы. Если она стояла, я сидел; если она сидела, я опускался на пол. Я держал ее за руку, и она не позволяла мне ее убрать, даже если я был за рулем. Один раз девушка была изнасилована на пляже, и затем, когда она и ее мать сидели на заднем сиденье [полицейской патрульной машины], она держала мою руку через плечо, пока я вел машину… Она абсолютно доверяла мне. Она рассказывала мне каждую незначительную деталь. Это было хорошо для нее… и для нас [для расследования] [Ibid., p. 209].

Здесь можно наблюдать, как заместитель шерифа в процессе поиска нужной информации для раскрытия преступления использует телесные жесты, чтобы выразить сочувствие и поддержку, транслировать жертве ощущение, что он «с» ней и «для» нее, а не «над» и «отдельно от».

Одежда[25]

В некоторых случаях даже одежда, которую мы надеваем, может передать то, что мы чувствуем по отношению к нашим партнерам по взаимодействию. Чтобы выразить благодарность бабушке за ее подарок, можно стратегически продумать свой гардероб. Например, примерить свитер в ее присутствии, а затем продолжать носить его до конца семейной встречи. Вы можете приложить еще больше усилий, чтобы убедить свою бабушку в том, что вам «действительно» понравился свитер и вы цените ее подарок, и надеть свитер при следующей встрече с ней, предположим, месяца через два на очередном сборе всей семьи. В этом случае выбор одежды можно считать поверхностным исполнением, поскольку вы управляете внешним выражением того, что чувствуете: пытаетесь посредством выбора одежды внешне передать благодарность и энтузиазм.

Подобным образом тот, кто хочет показаться непринужденным и веселым, мог бы надеть шорты цвета хаки и яркую гавайскую рубашку. Такой стиль одежды не подходит для собеседования в юридической фирме, для которого выбирается формальный стиль, чтобы передать уважение и серьезный настрой. Во время траура американцы обычно надевают черное, чтобы показать свое горе, а в другом случае белье черного цвета может отражать сексуальное желание в романтических отношениях. Связь между эмоцией и цветом одежды изменяется от культуры к культуре [Fine et al., 1998]. Во многих странах (таких как Китай, Индия и Япония) одежда для траурных мероприятий – белая, а не черная [Taylor, 2009, p. 209].

Белый халат доктора (или хирургический костюм), вероятно, передает определенный эмоциональный настрой – серьезность, безличность и научную рациональность [Emerson, 2001]. Эта униформа абсолютно отличается от одежды хулигана – подростка, чья кожаная куртка, металлические шипы и грубые ботинки, скорее всего, стратегически выбраны для того, чтобы передать грубую, недоброжелательную и агрессивную манеру держаться [Katz, 1988]. Возможно, более очевидный пример мы найдем в ресторанной сети Texas Roadhouse («Техасский дом у дороги»)[26], где персонал носит футболки, на которых написано: «Я (изображение сердечка) свою работу!». Такой выбор одежды, скорее всего, по требованию работодателя, сообщает посетителям определенную эмоцию, безотносительно к тому, что чувствует сам работник в данный момент.

Этот перечень стратегий поверхностного исполнения не является исчерпывающим. Люди могут окружать себя физическими объектами (постеры, фотографии, значки с эмблемой компании или памятные награды), чтобы выражать любовь, гордость или другие чувства. Тщательно выбранная татуировка (постоянная или временная) может служить той же цели, что и прическа или макияж. Люди творчески подходят к этому и могут изобретать или усваивать целый ряд повседневных стратегий поверхностного исполнения даже в цифровом мире, где используется много сокращений и эмотиконов [Derks et al., 2008]. Лол J.

Тем не менее этот короткий список содержит общий тезис: выражаемые эмоции не являются просто естественными, неизбежными или автоматическими. Люди могут «работать» над чувствами, которые они показывают. Стратегически выбирая слова, тон голоса, мимику, движения тела и одежду, люди могут «подделать» или по крайней мере изменить свой эмоциональный дисплей. Мы можем демонстрировать такое поведение, которое преувеличит благодарность за подарок, скроет нервозность, переживаемую на собеседовании при приеме на работу, или замаскирует подавленность, возникшую в длинной очереди в магазине.

Глубокое исполнение

Управление эмоциями не ограничивается поверхностным исполнением. Люди могут также действовать на более глубоком уровне, управляя своими действительными чувствами [Hochschild, 1983, p. 42]. Иногда они хотят не просто выглядеть менее нервными, а действительно быть более спокойными. В некоторых случаях мы в самом деле хотим заставить себя чувствовать (а не только изображать) благодарность или не чувствовать подавленность. Глубокое исполнение может использоваться для создания впечатления, производимого на других, например, для того чтобы показать, что мы не отклоняемся от эмоциональных норм. Стратегия глубокого исполнения также может быть задействована для нашей собственной выгоды, поскольку мы следуем за эмоциональным состоянием, которое считается более желательным.

Три техники глубокого исполнения

Существует по крайней мере три типа техники глубокого исполнения, используемых людьми для изменения своих эмоций. Последняя техника – когнитивное глубокое исполнение – особенно интересна, поскольку, вероятно, наиболее широко используется людьми и подробно изучена социологами. Используя данные техники, мы стараемся вызвать чувство, которое является слабым или вовсе отсутствует, подавить нежелательное чувство или трансформировать эмоциональное состояние в совершенно другое [Hochshild, 1979].

Телесное глубокое исполнение

Один из способов постараться изменить то, что вы чувствуете, – сфокусироваться на своем теле, точнее, на уровне физического потока чувств (т. е. стараться «вызвать» или «приглушить»). Например, гнев или бессильное раздражение заставляют нас чувствовать, что наша кровь «вскипает». Мы сжимаем кулаки и зубы, как будто этот взрыв негативного чувства готов прорваться. Накал чувства можно снижать через целенаправленную работу с телом различными способами. Можно сделать медленный и глубокий вдох, разжать кулаки и досчитать до десяти перед тем, как сказать или сделать что-нибудь и не показаться грубым.

Похожие примеры мы находим в разных сферах социальной жизни. В одном из исследований студенты колледжа рассказали, что принимают душ, чтобы успокоить нервы во время экзаменов [Albas, Albas, 1988a; 1988b]. Чтобы снять нервное напряжение, некоторые люди грызут карандаш или трясут ногой. Исследования самоповреждений – порезов, ожогов, ушибов и проч. – показали, что эти практики являются попыткой управлять эмоциями [Adler, Adler, 2011; Chandler, 2012]. Опрошенные респонденты утверждали, что наносили себе повреждения с целью вернуть себе контроль, почувствовать облегчение, уйти от негативных эмоций и преодолеть «оцепенение»[27]. Связанный с этим (но менее суровый) пример можно найти в книге Хокшилд, когда стюардесса рассказывает о том, как она с помощью работы с телом справляется с вышедшими из себя клиентами: «Я грызу лед, чтобы мой гнев улетучился» [Hochschild, 1983, p. 113].

Телесная эмоциональная работа может осуществляться с целью усилить или успокоить свои чувства. Зачастую это тонкая грань или хрупкий компромисс между сильным волнением и чрезмерным спокойствием. Спортсмены и студенты равным образом находятся в поиске оптимального уровня эмоционального возбуждения – состояния где-то между слишком нервным/взволнованным и слишком спокойным или комфортным [Albas, Albas, 1988b; Peterson, 2014]. Чрезмерный подъем чувств (или «трепет») может помешать выступлению на экзамене или на футбольном поле так же, как и излишняя расслабленность (или равнодушие, или небрежность). Ритуалистичное поведение на спортивном поле, которое иногда отметается как суеверие, может быть усилием, направленным на поддержание баланса между готовностью к борьбе и спокойствием. Например, игроки в теннис подпрыгивают вверх и вниз, затем качают головой вперед и назад, чтобы подготовиться к сильной подаче противника. Посмотрим на те виды рутинных действий, которые выполняют игроки в бейсбол:

Когда я <…> достигаю базы [отбивающего], <…> я совершаю небольшой ритуал – подтягиваю свои бейсбольные перчатки, чуть сжимаю их, ударяю по бутсам битой. Я всегда при этом держу биту в левой руке. Сначала делаю шаг с ноги, отставленной назад, ставлю ее удобно, стучу по шлему три раза, поднимаюсь с битой и делаю легкий пируэт [Snyder, Ammons, 1993, p. 127].

Эти виды действий можно трактовать как стратегию телесного глубокого исполнения, если целью является вызвать у себя эмоции посредством манипулирования своим телом – откалибровать верное сочетание нервозности, уверенности и концентрации. Схожим образом студенты используют прием пищи (см. примеч. 3 в конце главы), кофеина, табака и других веществ с целью успокоить нервы или увеличить сосредоточенность во время подготовки и сдачи экзаменов [Albas, Albas, 1988b].

Экспрессивное глубокое исполнение

Вторая техника модификации чувств, экспрессивное глубокое исполнение, связана с предыдущей, но все же отличается от нее. Целью данной техники является такое изменение эмоционального дисплея, в результате которого внутренние чувства начинают приходить в соответствие с их внешними проявлениями [Hochschild, 1979, p. 562]. Например, когда падает настроение, то люди могут начать действовать так, как будто они счастливы, чтобы его улучшить. В следующий раз, когда у вас будет плохое настроение, проверьте эту технику на себе: заставьте себя улыбнуться, поднимите голову и смотрите вперед, а не на свои ноги, придайте походке радостную легкость и посмотрите, стали ли вы чувствовать себя лучше. Иногда «такое проигрывание действий может породить внутренние ощущения, связанные с демонстрируемым состоянием» [Thoits, 1985, p. 235]. Тактика экспрессивного глубокого исполнения может использоваться для снижения нервозности. В одном из исследований было обнаружено, что только небольшой процент студентов одеваются на экзамены в строгом стиле, чтобы выглядеть (и испытывать соответствующие чувства) более профессионально и уверенно [Albas, Albas, 1988b]. Таким образом, большинство студентов не стараются соблюдать формальный стиль одежды во время экзаменов. Неформальный внешний вид также может быть формой экспрессивного глубокого исполнения, если целью является (по крайней мере отчасти) успокоить нервы, тем самым снижая «тревожную формальность экзаменационного испытания и представляя его как повседневное, почти домашнее дело» [Ibid., p. 265].

Интересно, что фразу: «Притворяйся, пока не получится»[28] можно связать с эмоциями и техникой экспрессивного глубокого исполнения. В своей книге «Об умении работать с людьми» Мэри Кэй[29], основательница бренда косметики Mary Kay, обращается к формуле, которую она советует использовать менеджерам для внушения энтузиазма подчиненным: в дни, когда совсем не хочется работать, следует стараться «действовать с энтузиазмом, и однажды вы станете энтузиастами» [Ash, 1984, p. 61].

Как ни удивительно, экспрессивное глубокое исполнение может быть использовано и для возбуждения негативных эмоций, а не только для их подавления или изменения. Спортсмен может сменить улыбку на сердитый вид в надежде, что радостные чувства товарищества обратятся в сосредоточенность и агрессивность, – стратегия, напоминающая выражение: «Настройся на игру, держи лицо»[30] (ср. [Gallmeier, 1987]). Иногда люди стараются принудить себя плакать, чтобы заставить себя почувствовать печаль. Эта тактика используется, когда позитивные чувства рассматриваются как неуместные (например, на похоронах дальнего родственника), когда участник похорон хочет начать горевать (не откладывая и не продлевая), или когда кто-либо хочет полностью погрузиться в индивидуальный или групповой терапевтический сеанс (см., например: [Thoits, 1996]).

Понятие экспрессивного глубокого исполнения смущает некоторых студентов по двум причинам. Первая – эта техника очень похожа на технику телесного глубокого исполнения. Разница действительно незначительна и должна быть обозначена более ясно. Вместо того чтобы просто изменять физическое возбуждение (как при телесном глубоком исполнении), экспрессивное глубокое исполнение включает особые усилия по созданию внешнего дисплея эмоционального состояния, которое человек намерен создать внутри.

Вторая причина непонимания у студентов связана с тем, что данное понятие сложно пересекается с понятием поверхностного исполнения. Нужно запомнить, что поверхностное исполнение используется, когда мы управляем внешним выражением чувства с целью создать впечатление о нас у других людей, например, принуждая себя улыбаться, когда мы недовольны. Целью стратегии поверхностного исполнения является управление тем, что другие думают о наших эмоциях. Если вашей целью является управление тем, что вы действительно чувствуете (используя внешний дисплей для воздействия на ваши внутренние чувства), тогда это можно считать экспрессивным глубоким исполнением (см. примеч. 4 в конце главы). Короче говоря, поверхностное исполнение может стать глубоким исполнением, если целью индивида является переключение с работы по изображению чувства на усилия заставить себя переживать это чувство на самом деле.

Когнитивное глубокое исполнение

Наиболее интересный способ, с помощью которого люди стараются изменить свои эмоции, – когнитивное глубокое исполнение. Эта стратегия используется, когда люди изменяют свою интерпретацию ситуации для того, чтобы почувствовать себя в ней по-другому. Когда мы хотим почувствовать нечто другое вместо того, что мы в действительности чувствуем, мы должны «поработать над» над мыслями, идеями или образами, которые проносятся у нас в голове.

Например, после получения плохой оценки на экзамене некоторые студенты чувствуют разочарование, печаль и даже стыд. Для того чтобы ослабить эти негативные чувства или вызвать позитивные, они могут попытаться изменить ход своих мыслей. Чтобы снизить серьезность низкой оценки, некоторые студенты оправдывают эту оценку [Scott, Lyman, 1968], говоря себе, что ситуация в целом не так уж плачевна: «Оценка “С” не имеет большого веса – это только один экзамен из сотни других, которые придется сдавать в колледже. Этот курс не имеет большого значения – это не мой главный предмет. Через пять лет я закончу колледж, и никто не будет интересоваться тем, каков был мой средний балл (GPA[31])». С другой стороны, некоторые студенты могут оправдывать свой ответ на экзамене, объясняя неудачу обстоятельствами, которые они не могли контролировать [Ibid.]: «Я сделал несколько неудачных попыток. Я плохо себя чувствовал в день экзамена, поэтому не моя вина, что я получил низкую оценку. Если бы я не был так занят на работе, то уверен, что сдал бы блестяще».

Члены 4-H[32], скорее всего, чувствовали жалость и грусть, когда животных, которых они вырастили, посылали на убой. Чтобы управлять этими негативными эмоциями, они говорили себе: «Бог дал нам животных для еды» [Ellis, Irvin, 2010, p. 30]. Использовались такие термины, как «скот» или «поголовье для продажи», а милые клички (например, Красавчик или Джесси) целенаправленно не употреблялись, чтобы объективировать животных, ограничить эмпатию и представить убой как их неизбежную судьбу. Таким образом, когнитивное глубокое исполнение задействуется для управления эмоциональным напряжением, которое возникает между выращиванием и заботой о животных и их сугубо инструментальным использованием [Ibid., p. 31].

Представьте себе, что вы – финансовый консультант, который помогает клиентам планировать выход на пенсию. Если вы новый специалист и только строите свою карьеру, ваши собственные сбережения могут показаться очень скромными по сравнению со сбережениями богатейших клиентов, которые накопили миллионы или десятки миллионов долларов. Здесь вероятно искушение почувствовать зависть к таким клиентам и смущение от величины своего собственного капитала. Повторение «мантры» «За деньги счастья не купишь» будет стратегией когнитивного глубокого исполнения в данной ситуации [Delaney, 2012, p. 124–125]. Здесь можно также намеренно припоминать встречи с клиентами, которые были очень богаты и чрезвычайно несчастны, чтобы убедить себя, что иметь небольшой банковский счет не так уж и плохо. Более того, можно сфокусироваться на мыслях о клиентах, унаследовавших свои деньги, чтобы почувствовать гордость, что вы свои деньги накопили собственным тяжелым трудом. Наконец, вы можете подумать об огромном количестве людей, живущих в бедности в США и во всем мире, чтобы почувствовать еще большее удовлетворение своими довольно комфортными условиями жизни.

Большинство финансовых консультантов, вероятно, не будут избегать богатых клиентов с целью подавить зависть и неудовлетворенность. Однако существует множество ситуаций, когда люди действительно стараются ограничивать информацию, попадающую в поле их сознания. Студент, который хочет оставаться спокойным перед экзаменом, держится подальше от своих однокурсников-паникеров [Albas, Albas, 1988b]. Некоторые люди организуют дружеские встречи таким образом, чтобы им не пришлось танцевать или заниматься спортом, поскольку они хотят избежать смущающих напоминаний о том, что у них не все хорошо с координацией тела и чувством ритма [Harris, 1997]. Питчер[33] старается избегать любых разговоров, чтобы сохранить сосредоточенность во время матча и даже перед ним [Snyder, Ammons, 1993]. Студент-медик пытается отложить или пропустить чувствительную для него процедуру, поскольку эта процедура заставляет его чувствовать себя некомфортно [Smith, Kleinman, 1989]. Люди, испытывающие страх, беспомощность или чувство вины по поводу какой-либо социальной проблемы (например, климатических изменений, расизма в их сообществе), могут избегать прослушивания новостей по этой теме [Norgaard, 2006]. И очевидно, что люди погружаются в бесконечные бдения перед телевизором, чтобы не думать о разрыве любовных отношений или смерти родственника.

Как подразумевалось в моих примерах, когнитивное глубокое исполнение часто используется в попытках подавить негативные или вызвать позитивные эмоции. Однако и противоположное также случается. Люди могут целенаправленно стараться возбудить негативные чувства (или по крайней мере некое сочетание негативных и позитивных чувств). Например, коллекторы вызывают у себя гнев на должников, называют их «бездельниками» и «мошенниками», не принимая всерьез их рассказы о проблемах со здоровьем или безработице [Hochschild, 1983, p. 143]. Студенты-медики специально фокусируются на ошибках пациентов в поведении и преувеличивают недостатки их характера с целью трансформировать чувство собственной неловкости в гнев и чувство превосходства [Smith, Kleinman, 1989, p. 63]. Полицейские (в частных беседах) высмеивают граждан, таким образом превращая свой стресс или разочарование (frustration) по поводу поведения общественности в гнев, а также в веселье и моральное превосходство [Pogrebin, Poole, 2003, p. 86]. Матери, которые обучают своих детей на дому и чувствуют себя перегруженными или замученными своими ежедневными заботами, могут изменить свое настроение, вообразив себе сожаление, которое они могут почувствовать (в последующие десятилетия), если упустят это важное время [Lois, 2013, p. 125–126].

Давайте вернемся к спортивным событиям и похоронам. В обеих ситуациях люди могут пытаться заменить относительно «хорошие» чувства относительно «плохими». Чтобы взбодриться и вызвать у себя боевой задор, спортсмены говорят себе: «Давай, проснись! Это важно! Ты должен побить этого придурка! Не будь лузером!» (мой знакомый игрок в теннис называет эту стратегию «прочистить свою з##ницу»). Подобным образом участники похорон могут заметить, что они отклоняются от эмоционального тона события. Чтобы соответствовать социальным ожиданиям и выразить глубокое уважение, которое они действительно питают к умершему, они могут пытаться вызвать у себя печаль, сосредоточившись на мыслях о смерти и потере: «Я больше никогда снова не увижу моего дедушку, а он был таким милым человеком! А я надеялся, что он придет на мой выпускной в колледже!». Это поможет создать желаемое чувство и подходящий эмоциональный дисплей, чтобы мысли не разбредались, например: «Отлично играет этот пианист. Интересно, какая будет еда на приеме».

Понятия телесного, экспрессивного и когнитивного глубокого исполнения не следует принимать буквально или слишком серьезно. Это просто термины, которые продуктивны для размышления над стратегиями, используемыми людьми для управления своими чувствами. Я уверен, что существуют и другие стратегии, которые не упомянуты в этом перечне. Если медитацию и гипноз считать способами управления эмоциями [Thoits, 1990], как и смех [Francis, 1994], купание, еду, сон [Albas, Albas, 1988b], азартные игры [Ricketts, Macaskill, 2003], то совершенно очевидно, что буквально любое поведение может быть концептуализировано как глубокое исполнение, если изменение своих чувств (хотя бы частичное) входило в намерения индивида. Вдобавок важно признать, что любое данное поведение может соответствовать одновременно нескольким типам стратегий глубокого исполнения. Например, некоторые люди слушают музыку, чтобы успокоиться, стать счастливее или зарядиться энергией [Wells, 1990]. Этот прием может быть как когнитивным (изменение мысленного настроя с помощью лирической музыки и уход от забот), так и телесным (изменение уровня физического возбуждения посредством музыкального темпа).

Несмотря на эти сложности, три выделенных типа глубокого исполнения – телесное, экспрессивное и когнитивное – помогают нам выделить другое, главное социальное измерение человеческих эмоций. Люди могут пытаться (и регулярно это делают) управлять переживаемыми эмоциями. С разной степенью успеха они манипулируют своими чувствами, чтобы соответствовать эмоциональным нормам и достигать других целей, которые они для себя поставили.

Управление эмоциями в межличностных взаимодействиях

До сих пор мы обсуждали поверхностное и глубокое исполнение преимущественно на индивидуальном уровне. Мои примеры были сконцентрированы на отдельных индивидах, которые модифицировали свой эмоциональный опыт и внешнее выражение эмоций (эмоциональный дисплей). Важно признать, однако, что управление эмоциями может быть межличностным – быть совместным, интерактивным «проектом». Двое или более людей могут «работать» над эмоциями в согласии или противоборстве друг с другом [Lois, 2003, p. 114]. Переживаемые и выражаемые чувства могут быть групповой работой с разной степенью согласия и доброй воли.

Когнитивное глубокое исполнение – модификация чувств через изменение хода мыслей или общего видения ситуации – можно легко связать с межличностным управлением эмоциями. Можно утверждать, что люди постоянно пытаются формировать чувства друг друга, стимулируя свои мысли о других участниках взаимодействия. Друзья, подбадривая нас, иногда произносят фразы типа: «Много еще рыбы в море» (после болезненного разрыва) или «Я уверен, что подвернется что-нибудь лучше» (после упущенного места работы), пытаясь совместно с нами поднять нам дух [Harris, 1997]. Бортпроводники хотят сделать так, чтобы пассажиры чувствовали себя расслабленно, безопасно, создать для них гостеприимную атмосферу [Hochschild, 1983]. Поэтому при демонстрации средств безопасности перед полетом они объясняют, что делать «в маловероятном случае посадки на воду…», а не говорят: «Если мы потерпим ужасное крушение над океаном…». Сравните это с тем, как инструкторы рафтинга называют жутковатыми именами бурлящие речные пороги («Чертова полумиля»; «Сатанинский изгиб»), чтобы вызвать волнение и небольшой страх у своих клиентов [Holyfield, Jonas, 2003]. Если обратиться к ветеринарам, которые усыпляют больных и старых животных, то, как только владельцы принимают тяжелое решение прервать жизнь своего питомца, они стараются облегчить чувство вины, которое могут испытывать владельцы: «Вы все сделали правильно… Многие люди делают ошибку, когда ждут слишком долго… а животное страдает. Видно, что вы любите Спайка и не хотите, чтобы он страдал» [Morris, 2012, p. 348].

Телесное глубокое исполнение может также совместно выполняться в межличностных отношениях. Когда я был аспирантом и жил в общежитии Калифорнийского университета в Сан-Диего, я участвовал в забавной традиции. Каждый вечер в 10 часов в течение недели выпускных экзаменов студенты включали на полную громкость музыку, которая раздавалась из их окон, и кричали во все горло около 10 минут. Общей целью было «снять напряжение» и таким образом снизить стресс. С подобной целью – разрядить негативные эмоции – друзья или коллеги могут приглашать друг друга в спортивный зал позаниматься кикбоксингом или на другие спортивные занятия. Что касается серьезных спортсменов, то можно заметить, что перед игрой футболисты и хоккеисты часто стукаются шлемами и ударяют по плечевым защитам [Gallmeier, 1987; Zurcher, 1982] с целью усилить волнение и агрессивность. Все эти действия являются примерами совместных форм телесного глубокого исполнения, поскольку двое и больше людей стараются изменить чувства, моделируя физическое возбуждение по крайней мере одного из участников.

Совместное управление эмоциями может осуществляться также посредством стратегии поверхностного исполнения. Всякий раз, когда родители мягко напоминают, что надо выразить благодарность, обычно словами: «Что надо сказать?», – они побуждают своих детей учиться вежливости и спонтанно изменяют их эмоциональный дисплей. (Если родители будут стремиться, чтобы их дети вырабатывали реальные чувства благодарности, тогда это будет стратегия глубокого исполнения, но она требует более тщательного натаскивания.) Стратегиям поверхностного исполнения можно обучать, но также возможны ситуации, где они осуществляются экспромтом. Перед вечеринкой оба супруга могут решить не поднимать с гостями «серьезные» темы, но поступая так, они как будто договариваются также и внешне поддерживать веселое настроение (даже если они его не будут чувствовать).

Данные примеры межличностного управления эмоциями являются относительно спокойными. К сожалению, бывают случаи, когда двое и больше людей работают над эмоциями в режиме конфронтации или соперничества, а не в режиме сотрудничества. Здесь они могут управлять эмоциями способами, которые служат в большей степени их интересам, чем вашим.

Например, иногда наши товарищи могут попытаться «спустить нас с небес на землю», а не поддержать[34], хотя нам это не слишком-то нравится. Когда члены братства или сестринства обсуждают свою насыщенную социальную жизнь, их товарищи, находящиеся вне «греческой системы»[35], иногда испытывают соблазн заявить: «А вот мне не надо платить за своих друзей» с целью сбить с них спесь [Harris, 1997, p. 8]. Успешные спортсмены могут обнаружить, что их друзья больше не слушают, не улыбаются и не кивают, когда обсуждаются их достижения. Наши собеседники могут избегать тех тем разговора или тех видов деятельности, которые возбуждают в нас «слишком много» гордости и самолюбования, – стратегия, связанная с посылом: «Я не доставлю ему/ей удовольствия».

Межличностное управление эмоциями может быть конфликтным, когда мы манипулируем чувствами других (против их воли) для получения того, чего хотим именно мы. Например, коллекторы стараются заставить людей чувствовать страх или смущение за просроченные платежи, несмотря на любые возражения и контраргументы, которые приводят должники [Hochschild, 1983, p. 144]. Подобным образом детективы добиваются признания подозреваемого или свидетеля, манипулируя его тревогой посредством стратегии «хороший и плохой полицейский» [Rafaeli, Sutton, 1991]. В фастфуд-ресторанах менеджеры пристально отслеживают поведение работников, чтобы предупредить любые не связанные с получением прибыли эмоции, которые работники (если они оставлены без присмотра) хотели бы выразить [Leidner, 1999]. Мошенники, в свою очередь, пытаются подавить у жертвы желание отомстить или не допустить контакта одураченного ими человека с полицией, говоря: «Остынь!» [Goffman, 1952][36].

Давайте обсудим в конце данного раздела один последний тезис. Важно признать, что управление эмоциями может быть в общем смысле слова «межличностным», даже когда мы действуем в одиночестве. Другие люди могут присутствовать в нашем сознании при их физическом отсутствии. Например, люди в плохом настроении могут вспоминать воодушевляющие слова, которые другие говорили им когда-то, и использовать их для улучшения настроения. В контексте соперничества мы можем прокручивать в голове чье-нибудь оскорбительное критическое высказывание в наш адрес, позволяя ему влиять на наше настроение. Посмотрите рубрику «Актуальные исследования» ниже и в гл. 5, где представлены примеры этого феномена.

Актуальные исследования

Молитва как управление эмоциями

Шейн Шарп [Sharp, 2010] провел интереснейшее исследование «Как молитва помогает управлять эмоциями?». Для ответа на этот вопрос Шарп взял интервью у 62 жертв насилия со стороны интимного партнера с различными религиозными, социально-экономическими, этническими, расовыми и географическими характеристиками. Большинство участниц исследования пострадали одновременно от физического (разного рода побоев) и психологического насилия (угрозы побоев, унижения). Некоторые из них подвергались различным видам изоляции и сексуальному насилию. Шарп спрашивал своих респондентов: «Обращались ли вы к Богу, переживая насилие?» и «Чем конкретно это помогало это вам?».

В процессе сбора данных исследователь занимал агностическую или нейтральную позицию по отношению к религиозной вере: он не задавался вопросом, действительно ли слышит или отвечает Бог молящимся. Он понимал под молитвой воображаемое взаимодействие, но определял ее как взаимодействие, которое недоступно наблюдению со стороны.

Шарп обнаружил, что молитва для этих женщин выступает ценным ресурсом для управления эмоциями. Около трети (37 %) сообщили, что молитва была альтернативным способом для выражения негативных эмоций – Бог играл роль поддерживающего слушателя для разрядки гнева, вызванного насилием. Приблизительно четверть (24 %) рассказали, что молитва помогала поддерживать их самооценку, обеспечивая позитивные воображаемые оценки. Если считать Бога любящим и добрым, тогда взаимодействие с таким существом может поддерживать представление о собственной ценности в его глазах (например, «Ты особенная в моих глазах»). Молитва также помогает преодолевать страхи. Приблизительно пятая часть (21 %) респондентов утверждали, что разговор с Богом дает возможность чувствовать себя более защищенными, под защитой и в этой жизни, и после смерти. Медитативные аспекты молитвы также помогали женщинам, подвергшимся насилию, управлять своими эмоциями. 16 % респондентов сообщили, что молитва помогла им ограничить или снизить внимание к таким негативным стимулам, как унижающие и угрожающие высказывания. Наконец, 13 % женщин указали на то, что молитва помогла управлять эмоциями, побуждая их к прощению. Если Бог воспринимается как сопереживающий и любящий родитель, то воображаемое взаимодействие с ним может способствовать подобному умонастроению.

Верующие и неверующие люди, скорее всего, посчитают убедительными выводы Шарпа: человек может управлять своими эмоциями через молитву, и неважно при этом, действительно ли Бог слушает их и отвечает им.

Если принять результаты этого исследования, то можно рассмотреть два общих следствия из него. Во-первых, люди могут управлять эмоциями в воображении, представляя других людей, которые вовсе не являются божествами. Например, когда у нас плохое настроение, мы можем проговаривать в своем воображении ободряющие слова своих друзей и родственников, как если бы они были рядом. Во-вторых, мы можем задаться вопросом, должен ли «другой» быть в этой ситуации доброжелательным? В некоторых случаях люди пытаются преодолеть шок, представляя себе критические и отрезвляющие высказывания психотерапевта, родителей или «мстительного» божества.

Поэтому, даже если вы не религиозны, попробуйте вспомнить, прибегали ли вы к воображаемому взаимодействию для управления своими эмоциями.

Является ли управление эмоциями нечестным?

Когда я рассказываю на лекциях о понятиях поверхностного и глубокого исполнения, иногда мои студенты спрашивают меня, можно ли считать человека, управляющего своими эмоциями, «обманщиком». Честно ли изображать чувства посредством стратегии поверхностного исполнения? Не является ли возбуждение посредством глубокого исполнения соответствующей определенному контексту эмоции «обманом»?

Существуют ситуации, в которых поверхностное и глубокое исполнение можно считать абсолютно нечестными. Студент может действительно обмануть преподавателя, изображая поддельное отчаяние из-за (несуществующей) поломки компьютера, чтобы получить отсрочку, как и мошенник может изображать не вызывающую сомнений компетентность, продавая бесполезный товар или предлагая вложить деньги в какую-нибудь аферу. В каждом из этих случаев может быть задействовано поверхностное или глубокое исполнение. Мошенник и студент могут просто надеть маску уверенности или огорчения или заставить себя (временно) переживать эти эмоции с помощью когнитивного глубокого исполнения. С помощью поверхностного исполнения обманывать легче: нужно просто сыграть перед аудиторией фальшивые чувства. При глубоком исполнении обманывать сложнее: надо обмануть себя и поверить во что-то несуществующее, чтобы успешно изобразить перед окружением это поддельное состояние.

С другой стороны, существует также множество случаев, где поверхностное или глубокое исполнение можно считать честным. Предположим, что компьютер у студента действительно сломался в самый неподходящий момент, что очень обидно. В этом контексте студент перед кабинетом профессора может действительно выработать соответствующий дисплей отчаяния посредством когнитивного глубокого исполнения, подумав про себя: «Мне нужна хорошая оценка по этому курсу! Ужасно, что мой компьютер вырубился, но я в этом не виноват!». Студент также может сосредоточиться на внешнем выражении расстроенных чувств, выбрав стратегию поверхностного исполнения. В любом случае степень обмана будет минимальна. Здесь цель студента заставить преподавателя понять, что его трудное положение в самом деле было непредсказуемым и ужасным. При этом, если отчаяние студента будет выражено только в приватном пространстве его комнаты в общежитии, а не в кабинете профессора в его приемные часы, то преподаватель не узнает правды о данной ситуации. То есть студент стратегически может повторить переживание и выражение стресса, чтобы убедить профессора в том, что он его не обманывает. Конечно, это поведение отличается от бесцеремонной нечестности студента, который просто имитирует сожаление, чтобы скрыть прокрастинацию или злоупотребление алкоголем.

Более того, даже действительно нечестное управление эмоциями не обязательно является аморальным. Человек, притворяющийся взволнованным при получении подарка в день рождения, вероятно, не стремится «развести» кого-то. Совершенно наоборот. Внук, изображающий или преувеличивающий благодарность, прилагает усилия главным образом для того, чтобы не задеть чувства своей любимой бабушки. Пожалуй, несмотря на обман, такую доброту мы можем считать исключительно моральной.

Дальнейшая сложность заключается в неопределенности и двусмысленности, которую мы можем чувствовать относительно наших представлений и эмоций. Иногда мы не знаем точно, что мы в действительности думаем или чувствуем по поводу разных вещей. Существует множество точек зрения, которые мы можем принять в результате оценки ситуации, и каждая может обусловливать различные эмоциональные реакции. Человек может колебаться между двумя интерпретациями нежеланного подарка: «Важен не подарок, а внимание!» и «Какой ужасный подарок!», не приходя к единственному решению. Таким образом, наши усилия провести границу между честным и нечестным управлением эмоциями ставят под сомнение убеждение в том, что мы всегда точно знаем, что реально переживаем в данный момент [Weigert, 1991].

С другой стороны, мы, безусловно, не можем оценить нечестность, которая проявляется в наших эмоциональных реакциях, поскольку стратегии глубокого и поверхностного исполнения сложны и неуловимы. Действительно, некоторыми взаимодействиями мы управляем совершенно открыто, хорошо осознавая использование стратегий поверхностного и глубокого исполнения. В других ситуациях наши чувства, кажется, переживаются спонтанно без заметных усилий по их изменению [Hallet, 2003]. Однако различие между управляемыми и спонтанными взаимодействиями не является четким, невозможно его просто включить или выключить, все дело в степени. Ближе к спонтанному концу спектра мы можем совсем неуловимо, быстро и неосознанно управлять эмоциями, когда, к примеру, привычным образом фальшиво улыбаемся или быстро, не задумываясь, поднимаем себе настроение. Поскольку люди не подвергают себя систематическому самонаблюдению [Rodriguez, Ryave, 2002], то не могут в полной мере оценить степень, в которой они модифицируют и, возможно, «подделывают» свои эмоции.

Примечания

1. Как и другие социологи (см.: [Kemper, 2000, p. 51]), я использую понятия «управление эмоциями» и «эмоциональная работа» как более общие категории, которые охватывают и поверхностное, и глубокое исполнение. Хокшилд [Hochschild, 1979, p. 551, n. 2] изначально использовала эти термины как синонимы для глубокого исполнения. Как и в случае с другими понятиями, важно подмечать различные значения, которые придаются одним и тем же терминам в зависимости от авторства и контекста [Harris, 2014, ch. 3].

2. Введите в поисковик Google Images слова «Texas Roadhouse shirt» или см.: <http:/www.texasroadhouse.com/>.

3. Здесь можно отметить интересную связь между популярными выражениями «успокоительная еда» и «еда для поднятия настроения» (comfort food, mood food). Оба выражения подразумевают, что еда может быть одной из форм глубокого исполнения.

4. Безусловно, это не означает, что люди практикуют глубокое исполнение только ради собственной выгоды. Глубокое исполнение часто происходит ради соблюдения социальных норм и направления мыслей, чувств и действий других людей, которые являются свидетелями результатов нашего глубокого исполнения.

Упражнения

1. Приведите по крайней мере один пример поверхностного исполнения и один пример глубокого исполнения, которые вы использовали сами. Отметьте все конкретные обстоятельства и детали: какие техники поверхностного и глубокого исполнения вы задействовали? Какие эмоциональные состояния вы стремились симулировать, усилить, или подавить? Объясните также, почему вы использовали данные виды поведения. Стремились ли вы соблюсти эмоциональные нормы и/или пытались достичь других целей?

2. Приведите по крайней мере один пример межличностного управления эмоциями, которое вы наблюдали в среде одногруппников, друзей или родственников. Объясните, чьи эмоции были «выработаны» совместно, почему и как. Было ли данное управление эмоциями кооперативным или конфликтным? Честным или нечестным?

Рекомендуемая литература

В «Управляемом сердце» Арли Хокшилд дает несколько интереснейших примеров поверхностного и глубокого исполнения. Она также обсуждает способы институционализации управления эмоциями, т. е. каким образом оно координируется в церкви, больницах, школах, тюрьмах и корпорациях.

Hochschild A.R. Ch. 3. Managing feelings // Hochschild A.R. The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling. Berkeley, CA: University of California Press, 1983. P. 35–55.

Исследователи показали, что управление эмоциями является интегральной частью широкого ряда контекстов повседневной жизни, таких как школа, спорт, группы поддержки, интимные отношения и мимолетные взаимодействия с незнакомцами. Некоторые специалисты изучили, как управление эмоциями проявляется в политике, системе неравенства и социальных движениях. Читатели имеют большой выбор в ряду этих исследований и могут следовать своим интересам в любой сфере, используя упомянутые в этой главе статьи, рекомендуемый ниже перечень литературы или вебсайт Google Scholar.

Cahill S.E., Eggleston R. Managing Emotions in Public: The Case of Wheelchair Users // Social Psychology Quarterly. 1994. Vol. 57. No. 4. P. 300–312.

Froyum C.M. The Reproduction of Inequalities through Emotional Capital: The Case of Socializing Low-Income Black Girls // Qualitative Sociology. Vol. 33. No. 1. P. 37–54.

Lois J. Managing Emotions, Intimacy, and Relationships in a Volunteer Search and Rescue Group // Journal of Contemporary Ethnography. 2001. Vol. 30. No. 2. P. 131–179.

Norgaard K.M. ‘People Want to Protect Themselves a Little Bit’: Emotions, Denial, and Social Movement Nonparticipation // Sociological Inquiry. 2006. Vol. 76. No. 3. P. 372–396.

Wolkomir M. Emotion Work, Commitment, and the Authentication of the Self: The Case of Gay and Ex-Gay Christian Support Groups // Journal of Contemporary Ethnography. 2001. Vol. 30. No. 3. P. 305–334.

Дэниэл Ригни предлагает обобщенный взгляд на метафору «Весь мир – театр», которая лежит в основе понятий поверхностного и глубокого исполнения. С точки зрения драматургического подхода [Goffman, 1959] повседневная жизнь включает актеров, публику, костюмы, декорации, репетиции, сценарии, авансцену («передний план») и закулисье («задний план»).

Rigney D. Ch. 8. Society as Theater // Rigney D. The Metaphorical Society: An Invitation to Social Theory. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2001. P. 143–162.

4. Обмен эмоциями

Если вы похожи на меня, тогда утро для вас наступает скорее, чем вам хотелось бы. Будильник звонит, и вам хочется отложить подъем и подремать. И вы думаете, как было бы хорошо совсем выключить будильник и погрузиться в глубокий сон.

Что удерживает нас от этого? Один из ответов – то, что мы оцениваем наше поведение с точки зрения издержек и выгод. Однако быстро и выборочно мы могли бы рассмотреть только некоторые из хороших и плохих результатов, которые могут быть следствием альтернативных действий. Насколько серьезные неприятности нам грозят, если еще поспать, и насколько их уравновешивает хорошее самочувствие в результате того, что нам удалось выспаться?

Здесь слово «неприятности» подразумевает много различных видов «издержек». Например, невыспавшиеся студенты могут беспокоиться, что выключение будильника плохо повлияет на понимание материала курса, на оценку за курс, репутацию в глазах преподавателя и однокурсников и даже на их будущее после колледжа. С другой стороны, разные «вознаграждения» или выгоды тоже возможны. Более продолжительный сон способствует хорошему самочувствию и может сделать студента более счастливым, здоровым и работоспособным в течение дня. Что же делать?

Человек, принимающий такие решения, вряд ли возьмет лист бумаги и запишет все «за» и «против», чтобы оценить, какой из списков длиннее или убедительнее. В действительности понимание издержек и выгод в период всего процесса принятия решения проявляется в виде мимолетных образов, наполовину сформулированных предложений или даже «оставшихся за сценой» и принимаемых на веру представлений. Тем не менее в данном случае студент (вероятно) действует как рациональный гедонист. Он или она взвешивает затраты и выгоды (хотя и не исчерпывающим образом), чтобы уверенно последовать той линии поведения, которая кажется наиболее приятной или сулящей преимущества.

Теория обмена

Положение о том, что люди являются рациональными гедонистами, вытекает из теории обмена [Rigney, 2001, ch. 6]. Согласно этой теоретической перспективе практически все социальное поведение может быть проанализировано через призму экономических понятий. Люди постоянно торгуют товарами и услугами способами, удивительно похожими на те, которые задействованы в формальной экономике. Как бы примитивно или ужасно это ни звучало, люди часто «подбирают подходящий товар» с целью заключить «хорошую сделку», когда выбирают друзей и романтических партнеров, как если бы они ходили по магазину и выбирали хороший компьютер [Homans, 1958; Hatfield, 2009; Waller, 1937]. Принимая решение, что съесть на обед, мы оцениваем, насколько дорог ресторан, качество еды, насколько быстро приносят еду и т. д. Подобным образом выбирая друга, чтобы провести время, мы можем подумать о чертах его характера (например, обладает ли он чувством юмора, умеет ли он слушать) и месте досуга (например, выбираем небольшую прогулку или длительное автомобильное путешествие по городу), перед тем как «забронировать» встречу с ним. В случае плохой еды или скучной встречи мы можем осознать альтернативные издержки нашего выбора: «Я мог бы потратить деньги в другом ресторане или провести время с другим человеком!».

Принцип убывающей предельной полезности (declining marginal utility)[37] (СПП) – другое понятие, которое можно заимствовать из области экономики для общего понимания социальной жизни [Rigney, 2001, p. 108]. В экономическом смысле СПП обозначает тенденцию, что все последующие покупки будут считаться менее ценными или полезными, чем предыдущие. Представьте, что люди покупают свой первый телевизор в квартиру, что, вероятно (для большинства людей), будет источником удовольствия и глубокого удовлетворения. Второй телевизор для спальни может тоже пригодиться, но произведет меньшее впечатление. Третий и четвертый для кухни или ванной будут считаться еще менее полезными и, возможно, будут просто мешать.

То же самое можно сказать о некоммерческих «товарах» и «услугах», таких как дружеские отношения, комплименты и сексуальные связи. Мы склонны быть менее заинтересованными в поиске новых друзей, поскольку уже имеем их. Первый друг (или второй, третий) обычно ценится гораздо выше, чем приобретение семнадцатого. Небольшое количество комплиментов (например, в отношении внешнего вида или карьерного продвижения) может щедро вознаграждаться, тогда как часто нахваливаемый человек может воспринимать такие комментарии как практически ничего не значащие, если не как раздражающие издержки. Представьте себе такую суперзвезду, как Брэд Питт: постоянная работа по выражению благодарности и скромности перевешивает ничтожный рост самооценки, который он может получить от очередного комплимента. Даже ценность сексуальной связи может снизиться по мере накопления опыта и иных возможностей как до брака, так и в браке [Blau, 1964; Liu, 2003].

Теория обмена вызывает сомнения у некоторых моих студентов и по серьезным причинам. Им интересно, действительно ли каждый человек всегда является рациональным гедонистом? Разве не могут люди в некоторых случаях поступать альтруистически? Например, родители обычно посвящают огромное количество времени, усилий своим детям, оказывая им значительную денежную поддержку; активисты значительную часть своей взрослой жизни отдают общему делу. Обе группы, кажется, действуют неэгоистично. В ответ представитель теории обмена скажет, что родители взамен могут получать любовь, высоко ценимую идентичность («мать» или «отец»), связи с друзьями и родственниками, поддерживаемые совместным посещением занятий своих детей (например, на спорте, в школе, в церкви) и помощь в старости (см.: [Nomaguchi, Milkie, 2003]). Активисты тоже могут получать удовлетворение от своей влиятельности, репутации или наследия, созданных их усилиями. С точки зрения циников, люди занимаются волонтерской деятельностью в пользу, кажется, затратного дела, но делают это только тогда, когда рассчитывают на выгодный возврат инвестиций [Wilson, 2000, p. 222].

С другой стороны, нет причин принимать такую однозначную точку зрения и прилагать ее к себе и окружающим нас людям. Люди разные и сложные. Не каждый и не всегда занимает такую эгоцентричную позицию. Люди используют широкий ряд перспектив для регуляции своего поведения[38] [Blumer, 1969, p. 53]. Например, индивиды могут осуществлять действия из чувства долга, вследствие лояльности, по любви, в соответствии с убеждениями, по привычке и т. д., и не обязательно при этом задаваться вопросом: «Что здесь выгодно для меня?». Себялюбие – самоотверженность также могут рассматриваться как континуум, и в течение дня один и тот же человек действует как относительно эгоистически, так и относительно альтруистически [Haski-Leventhal, 2009, p. 290].

Чтобы решить проблему альтруизма, Кэндейс Кларк [Clark, 1997; 2004] выделяет три «логики обмена», определяющие человеческое поведение: принцип (взаимной) дополнительности (complementarity) ролевых требований (или просто «дополнительности»), принцип безвозмездности и принцип взаимности (см. примеч. 1 в конце главы). Принцип дополнительности означает, что «люди должны что-то отдавать другим, потому что социальные роли обязывают их к этому» [Clark, 1997, p. 134]. В соответствии с этой логикой родители отдают время, усилия и деньги своим детям, потому что они верят, что им надлежит делать это, а не на основании расчета издержек и выгод. Дети тоже как часть своей роли должны чувствовать, что они обязаны быть послушными, лояльными, любящими и поддерживать своих родителей просто потому, что это суть их социальных обязательств. Таким образом, поведение родителей и детей кажется естественным или приемлемым просто потому, что так должны поступать члены семьи. Принцип безвозмездности, в свою очередь, «призывает помогать нуждающемуся вне зависимости от его статуса, способности или намерения возвратить то, что было отдано» [Ibid.]. Здесь подразумевается, что кто-либо может пожертвовать время или деньги бедным или оказать поддержку пострадавшим от природного катаклизма, не заботясь о том, будет ли им «отплачено». Наконец, принцип взаимности означает, что «люди, которые отдают, имеют право на возврат, возможно, даже “прибыль”» [Ibid.]. Этот принцип переносит правила мира бизнеса на некоммерческие отношения: как в гастрономе ожидают получения денег в обмен на батон хлеба, так и люди могут ожидать возмещения предоставленных другим благ или выгод.

Данные принципы помогают нам увидеть (или по крайней мере так считать), что люди не всегда рассуждают как последовательные сторонники теории обмена. Люди могут действовать в соответствии с принципом дополнительности (т. е. ролевыми обязательствами) или безвозмездно (т. е. альтруистически), а не только в силу эгоистического стремления к взаимности. Более того, люди переключаются с одной логики обмена на другую или сочетают разные логики, когда реализуют свои отношения с разными людьми в разных контекстах. Кларк показывает, что американцы наиболее часто используют два смешанных типа логики обмена: взаимную дополнительность с членами семьи и взаимную безвозмездность за пределами семьи [Ibid., p. 139]. В каждом случае люди действуют в силу долга или убеждения, но только до определенного момента. Например, мы можем давать родственникам то, что считаем «безусловной любовью», но если они плохо к нам относятся, тогда мы можем разорвать отношения или по крайней мере ограничить вознаграждения, которыми мы их наделяем (например, эмоциональную поддержку, материальную помощь). В этом случае мы обнаружим, что на самом деле для нашей любви существуют условия и ограничения – мы будем выполнять нашу роль, пока наши родственники также выполняют свои роли соответствующим образом [Clark, 1997, p. 139]. Точно так же взаимная безвозмездность основывается на логике «помоги нуждающимся», но при этом взамен ожидается, например, благодарность, уважение или другие равноценные ресурсы. Вы могли бы предоставить соседу, чей дом сгорел, естественную для этой ситуации помощь, оказав ему эмоциональную поддержку и предложив временный ночлег. Но представьте, что ваш сосед совсем не выразил благодарности за вашу помощь или не оказал вам эмоциональную или материальную поддержку, когда вы два года спустя потеряли работу. В следующий раз, какое бы несчастье, большое или незначительное, ни постигло вашего соседа, вы не будете чувствовать себя обязанным оказывать безвозмездную помощь в силу отсутствия взаимности. Рассмотрим волонтеров, которые с готовностью работают на суповой кухне. Эти великодушные люди могут почувствовать себя обманутыми, если их подопечные будут грубо жаловаться на количество, вкус или время подачи еды [Stein, 1989]. Когда волонтеры ожидают благодарности и уважения от тех, кого обслуживают, это означает, что они ищут взаимности в своей безвозмездной деятельности.

Четыре связующих звена между теорией обмена и эмоциями

Теория обмена побуждает нас считать, что расчет издержек и выгод может искусно объяснять даже «любящее» поведение в семье, среди друзей, коллег, приятелей и наше собственное. Однако использование этой перспективы не означает, что надо принять все ее аспекты или считать ее универсальной для всех случаев. Некоторые люди и ситуации могут быть более подходящими для расчета издержек и выгод, чем другие. Если мы соглашаемся, что эта концепция может быть полезной и что люди применяют принцип взаимности по крайней мере в некоторых случаях, тогда мы сможем понять, какое общее значение имеет теория обмена для изучения эмоций. Какую роль играют эмоции в восприятии людьми честности или справедливости обмена? Здесь можно отметить много связующих моментов [Hegtvedt, Parris, 2014; Lawler, Thye, 1999; Walster et al., 1978], и далее я остановлюсь на четырех основных.

Социальный обмен производит эмоциональные последствия

Первый момент взаимосвязи между эмоциями и теорией обмена – это реакции людей на обменные отношения. Восприятие справедливости и несправедливости вызывает определенные чувства [Hatfield et al., 2008].

Например, люди часто негативно реагируют, когда чувствуют, что не получили достаточной компенсации за свои действия. Однокурсник, который пренебрегает выражением благодарности: «Спасибо, что дал мне свои конспекты», – может в первый раз вызвать легкое неудовольствие и уже раздражение во второй. Если однокурсник говорит: «У тебя ужасный почерк, а записи такие беспорядочные!», – то мы можем почувствовать возмущение, поскольку нас, кажется, эксплуатируют. В конце концов, мы оказали услугу (благо в виде бесплатных конспектов), а в ответ получили критику (издержки).

С другой стороны, представьте себе более взаимовыгодный обмен: «Спасибо, что дал мне свои замечательные конспекты! Я могу тебе тоже чем-нибудь помочь?». Такое взаимодействие может вызвать чувство удовлетворения или даже счастья, поскольку связь между людьми усилилась. Услуга была «оплачена» комплиментом («замечательные конспекты») вместе с предложением помощи в будущем.

Чрезмерное вознаграждение представляет собой третий тип обмена. Иногда мы чувствуем себя, как будто получили больше, чем отдали, например, когда мы постоянно вынуждены брать конспекты у друга, но никак не можем проявить взаимность. В такой ситуации мы можем чувствовать вину и искать способы вознаграждения нашего однокурсника («Могу я угостить тебя обедом?»). Безусловно, некоторые люди испытывают радость мошенника, используя и унижая других, что может побуждать их делать так и дальше до тех пор, пока они не будут наказаны (издержки) или отношения прервутся.

Короче говоря, первое связующее звено между эмоциями и теорией обмена обнаруживается в тех чувствах, которые следуют за нашими трансакциями. Справедливые или несправедливые обменные отношения обычно приводят к определенным видам эмоциональных реакций. Эмоции выступают последствиями или результатами рациональных расчетов относительно распределения издержек и вознаграждений в социальном взаимодействии.

Эмоции как факторы в анализе издержек и выгод

Эмоции проявляются не только «на выходе» обменных расчетов. Чувства рутинным образом встроены в анализ прибыли и издержек на «входе» обмена. Например, принимая решение о покупке большого десерта, мы можем подсчитать, сколько он стоит, количество времени, затраченного на его покупку, и возможное негативное влияние на наше здоровье. Но помимо этих факторов мы также можем принять во внимание чувства – удовольствие, которое доставит нам десерт, или разочарование, поскольку нам опять не удастся сбросить вес.

Подобным образом студенты, сравнивающие различные карьерные пути, могут, конечно, рассматривать «объективные» критерии, включая потенциальную зарплату и годы необходимого образования. Однако они могут также попытаться вообразить эмоции, которые будут испытывать в рамках различных занятий. Буду ли я гордиться своей профессией, будут ли гордиться ею мои друзья и родственники? Будут ли клиенты и коллеги относиться ко мне с уважением, невежливо или равнодушно? Подразумевает ли эта карьерная перспектива больше тревоги и стресса, чем другая?

Давайте рассмотрим для примера студентов, которые обмениваются конспектами лекций. Если однокурсник говорит: «О, твои конспекты замечательные!», – то кратковременное чувство гордости становится фактором в общем расчете справедливости обмена. Кто-нибудь может неоднократно одалживать конспекты в обмен на выражение похвалы и благодарности именно в силу тех позитивных эмоций, которые вызывает эмоциональный дисплей похвалы и благодарности. С другой стороны, комментарий типа «Твои конспекты бестолковые!» может вызвать смущение, и это неприятное чувство может рассматриваться как «издержка», которая делает обмен несправедливым и нежелательным в будущем.

Резюмируя, можно сказать, что вторым связующим звеном между теорией обмена и эмоциями является тот факт, что мы принимаем во внимание наши чувства, когда рассчитываем справедливость обмена. Как пишет Хокшилд, «мы ведем мысленную бухгалтерскую книгу с колонками, где отмечается, что´ мы “задолжали” и что´ “получили”, переживая и выражая благодарность, любовь, гнев, чувство вины и другие чувства» [Hochschild, 1983, p. 78]. Эмоции находятся среди тех издержек и вознаграждений, которые мы подсчитываем. Слишком большие эмоциональные издержки могут привести к завершению отношений или выбору другого направления действий, несмотря на существование иных (более конкретных или «объективных») выгод.

Люди могут «вырабатывать» эмоции, которыми они обмениваются с другими

Рассмотрение эмоций как вложений или результатов калькуляции издержек и вознаграждений может привести нас к тому, что мы не заметим их динамическую природу. Эмоции не являются статичными сущностями (как телевизоры или долларовые счета), они могут накапливаться или угасать. Чувства – это не переживания, которые просто случаются с нами. Люди активно изменяют свои эмоции посредством поверхностного и глубокого исполнения, так как они вовлечены в обменные отношения с другими людьми [Ibid., p. 82–83].

Одалживая конспекты, студенты могут имитировать или преувеличивать эмоции, для того чтобы «отплатить» тому, кто дает конспекты. Они целенаправленно модифицируют словесные формулировки, интонацию, мимику, с энтузиазмом восклицая: «Огромное спасибо!», хотя конспекты и не очень помогли. Уважение также может быть подделано или преувеличено. Студент описывает посредственные конспекты как «замечательные» или говорит: «Они гораздо лучше моих», чтобы обменять комплимент (подарить ощущение гордости) на безвозмездную помощь.

Глубокое исполнение также может быть задействовано. Переписывая взятые у кого-то некачественные конспекты, студент может переживать фрустрацию: «Они мне не помогли. Сомневаюсь, что смогу ответить на вопрос эссе с помощью этих материалов!». Если при этом обратить внимание на возможные издержки, то фрустрация может обернуться даже гневом: «Не надо было тратить время на конспекты Джо. Надо было попросить конспекты у Марии!». Чтобы избежать этих негативных эмоций, студент может использовать когнитивное глубокое исполнение для подавления раздражения и вызвать у себя чувство благодарности: «Ну, по крайней мере хорошо было понять общую идею того, что было рассказано на лекции. Вряд ли в эссе будет вопрос по этому материалу. Джо молодец, что сразу предложил мне свои конспекты, даже если мои надежды не оправдались».

Эмоциональные обмены происходят в контексте эмоциональных норм и других культурных представлений

Независимо от того, какое исполнение – поверхностное или глубокое – задействовано, обратите внимание, что наши обмены происходят в контексте культурных ожиданий. Когда кто-либо предлагает в дар конспекты, то от получателя обычно ожидается благодарность. Не поблагодарить за это будет нарушением эмоциональной нормы, которое может запустить санкции со стороны однокурсника. Однако в то же самое время оба участника отслеживают справедливость обмена, и их оценки формируют их эмоции и действия, включая решение о том, вступать ли им в подобное взаимодействие в будущем.

Согласно Хокшилд [Hochschild, 1983, p. 76], эмоциональные нормы устанавливают что-то вроде «точки отсчета» для социального обмена. При получении какого-либо блага ожидается определенное количество благодарности. Эмоциональный дисплей, который превышает этот уровень (по интенсивности и длительности), часто воспринимается как «дар», когда кто-нибудь говорит: «Спасибо большущее!!!» вместо сдержанного «спасибо». Количество благодарности, которое превосходит норму, переживается как особое вознаграждение, что может быть «плюсом», поскольку встроено в подсчет издержек и выгод дарителя. С другой стороны, чрезмерное выражение благодарности или уважения может быть воспринято как высокомерие или насмешка. Двухминутная речь о качестве почерка владельца конспектов может восприниматься как излишняя, как насмешка или издевательство, и вызвать чувства замешательства или раздражения, которые становятся «издержками», а не «вознаграждением». Нормы интенсивности или длительности выражения благодарности могут оказывать влияние на восприятие ее ценности в межличностном обмене (см. примеч. 2 в конце главы).

Подобным образом другие культурные представления могут оказывать влияние на расчеты, осуществляемые людьми во время обменов. Например, дети считаются менее способными отвечать за свои действия и эмоции по сравнению со взрослыми. Поэтому они чаще получают свободу во взаимодействиях. Маленький ребенок может «выжимать» эмоции из своего окружения – сочувствие, любовь, выражение доброты и терпения, при этом от него не требуют взаимности ни сейчас, ни в будущем [Clark, 1997, p. 155]. Если обратиться к другому примеру, то от женщин ожидают, что они будут делать больше «эмоциональных даров», поскольку существует представление, что женщины более эмоциональны. Женщины, работающие помощниками адвоката, в отличие от мужчин, занимающих эту же должность, должны выражать больше доброжелательности и поддержки клиентам. Их руководители иногда просто принимают это как естественное поведение с их стороны и не считают это «даром» [Pierce, 1995]. Наконец, во множестве культур (но не во всех) от работников сферы услуг часто ожидают выражения позитивных эмоций («Добро пожаловать в Gap!»[39]) как части их оплачиваемой работы, даже если покупатели не отвечают им тем же. Считается, что любое эмоциональное неравенство в отношениях между клиентами и работниками компенсируется зарплатой последних [Hochschild, 1983, p. 86].

Актуальные исследования

Обмен сочувствием в социально-эмоциональной экономике

Книга Кэндейс Кларк «Разделяя невзгоды: Сочувствие в повседневной жизни»[40] [Clark, 1997] представляет собой наиболее интересный и обоснованный пример применения теории обмена к изучению эмоций. Для исследования роли сочувствия в американской культуре Кларк собрала данные из разнообразных источников. Вместе со своими коллегами она провела 93 глубинных интервью, опрос более 1200 респондентов, включенные и невключенные наблюдения обмена сочувствием в многообразных естественных контекстах социальной жизни (к примеру, в больницах, похоронных бюро, офисах) и собрала письменные выражения сочувствия, которые используются в поздравительных открытках и новостных сообщениях. Автор собрала и менее формальные данные, взятые из прослушивания телефонных разговоров, специальных бесед с респондентами и (как способ запустить дальнейшие размышления у респондентов) их свободные описания по теме исследования. Также Кларк провела анализ художественной и документальной литературы на предмет сочувствия и соответственно выражающих сочувствие персонажей из этих источников, а также использовала интроспекцию [Ellis, 1991], чтобы тщательно изучить собственные реакции. Эклектичная методология Кларк дала интересные наблюдения по этой сложнейшей проблематике.

На основе анализа собранных материалов Кларк обнаружила, что сочувствие формируется посредством рациональных калькуляций и определяется целым рядом разнообразных социальных факторов. Каждый человек имеет «биографию» сочувствия – историю или образец получения и выражения сочувствия. Предшествующий опыт формирует количество «кредитов сочувствия», которые люди имеют на своих «счетах сочувствия». Индивиды, которые не проявляют взаимного сочувствия, рискуют рейтингом своего кредита сочувствия. Таким образом, если хороший друг утешает вас после трудного разрыва отношений, а по прошествии двух месяцев вы не постараетесь вернуть ему проявленное им сочувствие, тогда в будущем ваш друг может не ответить на ваши просьбы о помощи. Представьте себе человека, который неоправданно требует сочувствия, преувеличивая свои проблемы или же выдумывая их. Хотя американцы вполне благосклонно относятся к легковесным шуткам, несерьезные просьбы о сочувствии воспринимаются ими как нежелательные и весьма неприятные «издержки». Таким образом, рассказывать сомнительные сказки о горестях и невзгодах – значит быстро опустошить ваши «счета сочувствия», поскольку лживые просьбы в результате обойдутся дороже, нежели настоящие.

С другой стороны, у человека, который всегда выражает сочувствие, но никогда не получает его взамен, тоже бывают проблемы. Вместо того чтобы накопить большие кредиты сочувствия, такие люди рискуют закрыть все свои «счета». Человек, который никогда не нуждается в сочувствии, отталкивает от себя других людей, поскольку держится отчужденно, заносчиво или демонстрирует свою самодостаточность. Соответственно, когда с ним приключается беда, другие люди могут подумать или сказать ему: «У тебя все будет хорошо, как и всегда». Неактивный счет сочувствия «закрывается» вашими партнерами по взаимодействию так же, как неиспользованная кредитная карта банка.

Счета сочувствия испытывают воздействие интерпретаций социальной значимости индивида, т. е. «люди рассматривают некоторые категории социальных акторов как более ценные, полезные и важные» [Clark, 1997, p. 114]. Люди проводят отчасти искусственные границы, когда «выписывают счета» сочувствия членам своей семьи, представителям своего сообщества, расы, религии или нации. Люди не могут выражать сочувствие в неограниченных количествах, поэтому они принимают произвольные, но культурно обусловленные решения о том, кого поддержать эмоционально и материально. Социальное значение индивида определяется как членством в наиболее ценимых группах, так и воспринимаемыми причинами затруднительных ситуаций. Индивиды, которые воспринимаются как пострадавшие от злого рока, получают больше поблажек, нежели те, кто, по мнению окружающих, сам виноват в своих проблемах. Так, сегодня алкоголика рассматривают как страдающего от тяжелой болезни, тогда как раньше он получал больше обвинений (и меньше сочувствия), поскольку считалось, что он сам виноват в своих проблемах [Ibid., p. 109].

Разными способами Кларк показывает, что сочувствие дрейфует в «социально-эмоциональной» экономике, т. е. в системе, которая формируется нормативным пониманием надлежащего поведения и рациональными подсчетами относительно затрат и вознаграждений (см. также: [Clark, 1987]).

Можете ли вы применить идеи Кларк к своей собственной жизни? Можете ли вы вспомнить, когда в вашей биографии сочувствия увеличивался или уменьшался ваш собственный счет сочувствия?

Недоверие и двусмысленность: конфликтующие интерпретации эмоционального обмена

В области коммерции люди не всегда соглашаются с размером ценности объектов обмена. Иногда клиент считает, что цена на товар или услугу завышена. В другом случае продавец и покупатель не достигают согласия по поводу цены нового автомобиля или подержанной гитары, что ведет к отмене трансакции или к тому, что одна из сторон чувствует себя обманутой. Таким образом, аналогия с бизнесом, которая лежит в основе теории обмена [Rigney, 2001], может быть распространена дальше и поможет нам проиллюстрировать последнее связующее звено между эмоциями и теорией обмена.

Как и коммерческие трансакции, неформальные и немонетарные обмены могут также вызывать разногласия – либо сомнения или недоверие – по поводу ценности товаров или услуг, которые люди продают друг другу [Hochschild, 2003]. Сомнения или недоверие влияют на эмоциональные переживания участников обмена, их эмоциональный дисплей и управление эмоциями безотносительно к тому, насколько открыто это признается или обсуждается.

Чтобы проиллюстрировать этот тезис, давайте вернемся к примеру с нежеланным подарком ко дню рождения. Бабушка могла потратить существенное количество времени на поиск, покупку и оформление подарка для своего внука. Обдумывание, усилия и деньги, которые были затрачены на подготовку подарка, могут окупиться тем значением и ценностью, которые как раз не признаются внуком, он видит только «ужасный свитер, который я никогда не надену». Внук может симулировать сдержанную благодарность, чтобы соблюсти эмоциональные правила и пощадить чувства своей бабушки. Такое поверхностное исполнение, с точки зрения внука, служит «даром» или «оплатой», поскольку он затрачивает усилия на компенсацию абсолютно нежеланного подарка ко дню рождения. Однако бабушка может все же заметить следы разочарования или недостаточное количество радости, которое она ожидала, учитывая предполагаемую ценность подарка. В результате оба могут чувствовать себя обманутыми или не получившими достаточного уважения в этом обмене. Хотя при этом никто из них открыто не обсуждал этот вопрос, но их отношениям может быть нанесен урон, хотя они могли бы окрепнуть.

Понятие «дара» включает не только красиво завернутые подарки, но и менее осязаемые блага. Крупные или мелкие трансакции между людьми постоянно происходят в повседневной жизни, например, между студентами, живущими в одной комнате. Вообразите экстраверта – человека, который стремится к социальному взаимодействию и вербальной коммуникации с другими, – живущего вместе с интровертом, человеком, который получает удовольствие от разговоров, но только в небольших количествах [Cain, 2012]. Экстраверт может с живым интересом спросить: «Как прошел день?», – как только интроверт откроет дверь. Этот жест может рассматриваться как вознаграждение – выражение интереса, привязанности и желание выслушать другого человека. Однако интроверт может воспринимать это поведение как издержку, поскольку он хочет в конце длинного дня хотя бы немного побыть в тишине и уединении. Экстраверт планирует вечеринку-сюрприз в день рождения для своего соседа-интроверта, не осознавая, что этот щедрый подарок может быть нежеланным бременем для его партнера-интроверта. Интроверт нуждается в глубоком или поверхностном исполнении, присутствуя на этой вечеринке и выражая благодарность своему соседу. Если интроверт проявит гнев (по причине усталости) или отчаяние (вследствие непонимания его характера), то может быть строго осужден за нарушение эмоциональной нормы и за неоплату предлагаемого дара.

«Межличностные товары» могут оцениваться на разных уровнях и разными людьми, или даже одним человеком. Как ни странно, индивиды могут не соглашаться сами с собой, или не иметь однозначного мнения по поводу определенной ситуации. Иногда мы испытываем двойственные чувства, колеблясь между двумя или более точками зрения [Weigert, 1991]. Например, интроверт может оказаться неспособным решить, что он чувствует по поводу вечеринки-сюрприза, которую устроил сосед-экстраверт. Это невыносимо, или, может быть, это хорошо для меня – быть окруженным друзьями? Мой сосед равнодушен и нечувствителен, не понимает моих желаний, или он просто внимателен и великодушен? Посредством когнитивного глубокого исполнения интроверт может попытаться поговорить сам с собой, погрузиться в чувства, соответствующие эмоциональным нормам, и вернуть долг. С другой стороны, он может сфокусироваться на тех мыслях, которые приведут к еще большему негодованию или конфликту с соседом.

Взгляды людей не являются ни однородными, ни постоянными. Ценность, которую придает человек межличностному «товару», может измениться с течением времени. Обсудим «дар», которым обмениваются романтические партнеры: мытье посуды. Ценность, придаваемая этой деятельности, не является статичной и с большой вероятностью изменится вслед за изменениями в отношениях [Nelson, 2011]. Например, бойфренд может получить радостное «Спасибо огромное!» от своей подруги за мытье посуды в ее квартире. После того как они станут жить вместе, тот же мужчина получает более сдержанное «Спасибо», а годами позже уже как муж он и вовсе не получает благодарности, поскольку его жена (и вполне обоснованно) считает его равным образом ответственным за домашнюю работу. Это может повергнуть его в замешательство: «Я все тот же человек, делающий ту же скучную домашнюю работу, но не получаю в ответ никакой благодарности. Почему моя жена не благодарна мне, как раньше?». Мужчина, который не очень чувствителен к изменению ценности дара, не замечает или не понимает, что «текущая ставка» за мытье посуды уже изменилась. Его жена, однажды оценившая мытье посуды как дар, сегодня считает это долгом.

Примечания

1. Воспроизводя данную логику, Кларк основывается на работах Гоулднера [Gouldner, 1973] и других социологов.

2. При анализе социального взаимодействия трудно решить, как интерпретировать поведение людей. Действительно ли акторы просто соблюдают социальные нормы? Производят ли они рациональные расчеты, чтобы выбрать наиболее выгодный курс действия? Чаще всего трудно однозначно понять смысл человеческих действий, при этом можно выбрать одну перспективу или противоположную ей, сразу обе или никакую из них. Как я уже отмечал в гл. 1, понятия, которые мы обсуждаем в этой книге, являются инструментами, которые можно использовать для понимания себя и окружающего мира, однако эти инструменты должны проходить творческое испытание, их нельзя запоминать и применять механически.

Упражнения

Вспомните социальный обмен, произошедший между вами и вашим другом, сотрудником или родственником. Ответьте на два или более вопросов из нижеследующего списка.

1. Играли ли эмоции какую-либо роль в этом обмене, были ли они результатами или условиями обмена?

2. Использовали ли вы или ваш друг стратегии поверхностного или глубокого исполнения во время обмена?

3. Ориентировались ли вы на эмоциональные нормы в своем поведении и/или полагались на рациональные расчеты?

4. Были ли сомнения или двойственные чувства в данной обменной трансакции?

Рекомендуемая литература

В пятой главе книги «Управляемое сердце» Хокшилд объясняет свое знаменитое утверждение «мы ведем мысленную бухгалтерскую книгу с колонками, где отмечается, что´ мы “задолжали” и что´ “получили”, переживая и выражая благодарность, любовь, гнев, чувство вины и другие чувства» [Hochschild, 1983, p. 78]. Она также проводит различие между «прямыми» и «импровизированными» обменами и рассматривает их в связи с эмоциональными нормами. В следующей работе Хокшилд [Hochschild, 2003] применяет принципы обмена к разделению домашнего труда между мужьями и женами. Дисплей супружеской благодарности связан с гендерными представлениями о домашней работе и готовностью мужчин выполнять ее. Работа Маргарет Нельсон основана на теории Хокшилд [Nelson, 2011] и раскрывает связь между стадией отношений и обменами, которые протекают в течение этой стадии.

Hochschild A.R. Ch. 5. Paying Respects with Feeling: The Gift Exchange // Hochschild A.R. The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling. Berkeley, CA: University of California Press, 1983. P. 76–88.

Hochschild A.R. The Commercialization of Intimate Life: Notes from Home and Work. Berkeley, CA: University of California Press, 2003. P. 104–118.

Nelson M.K. Love and Gratitude: Single Mothers Talk about Men’s Contributions to the Second Shift // At the Heart of Work and Family: Engaging the Ideas of Arlie Hochschild / A.I. Garey, K.V. Hansen (eds). New Brunswick, NJ: Rutgers, 2011. P. 100–111.

Хотя глава Питера Блау о добрачном сексе написана 50 лет назад, эта работа остается замечательным и интересным примером теории обмена. Блау использует рыночные принципы, такие как спрос и предложение, для объяснения того, когда и почему пары вступают в добрачные сексуальные отношения, и тех условий, при которых сексуальные «блага» ведут к длительной взаимной привязанности. Эва Иллуз, в свою очередь, сравнивает досовременные и современные процедуры выбора романтических партнеров. Ее насыщенная и глубокая книга показывает, как изменялись во времени общие социальные условия, сформировавшие ту стратегию рациональных подсчетов, которая теперь распространена в сексуальном поведении. Иллуз таким образом применяет теорию обмена к объяснению исторических изменений.

Blau P.M. Excursus on Love // Blau P.M. Exchange and Power in Social Life. N.Y.: Wiley, 1964. P. 76–87.

Illouz E. Why Love Hurts: A Sociological Explanation. Cambridge: Polity, 2012 (см. вторую главу особенно).

Читатели, которых интересуют более подробные сведения о связи между теорией обмена и эмоциями, могут почитать следующие работы.

Lawler E.J., Thye S.R. Bringing Emotions into Social Exchange Theory // Annual Review of Sociology. 1999. Vol. 25. No. 1. P. 217–244.

Hegtvedt K.A., Parris C.L. Emotions in Justice Processes // Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014. P. 103–125.

Дэниел Ригни доходчиво объясняет метафору «Жизнь есть бизнес», которая лежит в основе теории обмена. С этой позиции практически любое социальное взаимодействие может быть проанализировано с помощью понятий прибыли, спроса и предложения, альтернативных издержек, как если бы это была экономическая трансакция.

Rigney D. Ch. 6. Society as Marketplace // Rigney D. The Metaphorical Society: An Invitation to Social Theory. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2001. P. 101–120.

5. Эмоциональный труд

Мы обсудили три социальных измерения эмоций: нормы, процесс управления и обмена. В настоящей главе, базируясь на этих трех понятиях, мы обратимся к новой теме – эмоциональному труду (emotional labor).

Давайте облегчим наш путь к этому предмету, вернувшись к условному различению между мышлением, действием и чувством (которое обсуждалось в гл. 1). Если экстраполировать каждую из этих категорий на понятие труда, то можно (примерно) выделить три его вида. Когнитивный труд (cognitive labor) означает мысленную концентрацию, которой требуют определенные задачи, как, например, постановка медицинского диагноза, поиск информации о налогах или обсуждение ремонта в ванной. Физический труд (physical labor) связан с обстоятельствами, в которых для выполнения работы требуется использовать силу, ловкость рук, возможно, забивать гвозди, поднимать коробки, делать гамбургеры и даже ампутировать пораженную гангреной ногу. Концепция эмоционального труда, в свою очередь, помогает нам выделить другое измерение оплачиваемого труда.

Иными словами, люди выполняют эмоциональный труд всякий раз, когда управляют эмоциями в рамках своих занятий и профессий. Работники часто используют поверхностное и глубокое исполнение, для того чтобы испытать или выразить чувства, которых требует от них работа. Например, официантка вынуждена подавлять нетерпение (когда клиенты долго выбирают), скрывать скуку (из-за монотонности работы) и изображать радостный энтузиазм (когда хочется спать). Официантка или ее работодатель могут и не владеть специальной терминологией для открытого обсуждения этого вида труда, кроме туманных формулировок, таких как «нужно иметь позитивную установку» или «умасливай клиентов» [Hallet, 2003]. Тем не менее способность и желание работника эффективно выполнять эмоциональный труд могут быть решающими при найме на работу или при увольнении, а также прямо влияют на размер чаевых, оставляемых клиентами.

Эмоциональный труд очевиден прежде всего там, где от работников требуется прямое и частое взаимодействие с клиентами [Leidner, 1999]. Здесь сразу можно вспомнить таких работников, как горничные, кассиры, телефонные агенты, парикмахеры. Представьте себе крупье в казино: эти работники заняты приятной беседой по нескольку часов в день во время ведения игры, которая систематически опустошает кошельки клиентов [Enarson, 1993; Sallaz, 2002]. Люди, продающие машины, дома, сотовые телефоны, туфли и другие товары, могут также быть глубоко вовлечены в управление эмоциями [Prus, 1989].

Кроме того, помимо сферы услуг и других занятий, связанных с продажей, профессии аудитора, юриста, врача, медсестры, психиатра, социального работника и учителя также требуют эмоционального труда, где работники должны уметь изменять собственные эмоции, чтобы успешно выполнить свою работу (см., например: [Bellas, 1999; Delaney, 2012, Erickson, Grove, 2008]). Профессионалы, которые проявляют чрезмерно сильный гнев или недостаточное сочувствие, могут потерять клиентов или испортить свою репутацию.

Определение эмоционального труда как оплачиваемого управления собственными эмоциями является точным, но неполным. В более широком смысле понятие эмоционального труда включает и то, что работники должны работать с чувствами других людей. Во множестве различных родов занятий от работников требуется «делать» покупателей (относительно) удовлетворенными и счастливыми. В рамках других занятий работников побуждают снижать страхи и тревогу клиентов. Представьте уверенный и одновременно утешающий тон голоса, который может намеренно использоваться медсестрами, бортпроводниками, мастерами татуировки и адвокатами по делам налогообложения. В любом из этих случаев работник эмоционального труда может пойти на многое, чтобы не только управлять собственными эмоциями, но и формировать чувства своих покупателей и клиентов.

Коллеги по работе также бывают «мишенью» для управления эмоциями. Например, когда работники конкурируют друг с другом за чаевые, комиссию или похвалу от начальника, «проигравшим» необходимо скрыть свою зависть, тогда как «победителям» – подавить желание позлорадствовать. Работник, который делает все медленно, проявляет некомпетентность или слишком активно использует одеколон или духи, вызывает у коллег чувство бессильного раздражения, которое они вынуждены подавлять. Многие работники проходят ежегодную оценку эффективности работы (Annual Performance Review), в рамках которой супервайзеры[41] стараются сделать критические замечания и похвалы в адрес работников таким образом, чтобы произвести точно рассчитанный эмоциональный эффект на старательно отчитывающихся работников. Даже директорам предприятий и владельцам малого бизнеса необходимо время от времени мотивировать своих работников, подключая управление эмоциями: например, это можно сделать, обратившись с речью к работникам, и постараться пробудить у них энтузиазм или зарядить их оптимизмом [Humphrey, 2012].

Практически каждая работа требует некоторого количества эмоционального труда, даже если эта работа включает совсем мало или не подразумевает социальных взаимодействий. Люди, которые работают в полном одиночестве, возможно, в домашнем офисе или в грузовике на шоссе, могут также время от времени прибегать к управлению эмоциями [Musson, Marsh, 2008]. Если изолированный работник старается преодолеть скуку, чувство одиночества, фрустрацию или выработать энтузиазм для выполнения задачи, то, скорее всего, он «подключит» глубокое исполнение (см. примеч. 1 в конце главы).

Четыре способа, с помощью которых работодатели воздействуют на эмоциональный труд своих работников

Не все работодатели интересуются тем, как их работники управляют эмоциями. Менеджеры могут не признавать значение эмоционального труда или считать его не относящимся к делу. К примеру, нанимая сварщика, работодатель вряд ли сочтет его навыки общения с людьми более важными, чем мастерство владения сварочным аппаратом. Работодатель также может простить оператору дорожно-пропускного пункта его неприветливость, поскольку у водителей нет выбора платить или не платить за проезд по дороге, и здесь любезность и располагающая манера общения не имеют существенного значения.

С другой стороны, иногда работодатели действительно заинтересованы принять на работу компетентных исполнителей эмоционального труда. Если оператор дорожно-пропускного пункта является частью публичного лица города, тогда умение управлять эмоциями считается уместным и очень важным.

Во многих случаях работодатели действительно принимают во внимание способность к эмоциональному труду, когда нанимают, обучают и оценивают своих работников [Leidner, 1999]. Давайте изучим эти три стратегии контроля эмоционального труда, а также непрямой метод, посредством которого работодатели управляют эмоциональным трудом работников, – рекламу [Hochschild, 1983].

Наем сотрудников

Я сомневаюсь, что хотя бы один работодатель разместил в газетном разделе «Требуются на работу» или на сайте корпорации объявление следующего содержания:

Требуется работник, который может использовать поверхностное и глубокое исполнение для переживания и выражения предпочитаемых компанией эмоций.

Однако чтобы передать эти же идеи, требуется менее специализированная терминология. В рубрике рекламы в местных газетах работодатели дают объявления о том, что ищут работников с позитивным настроем, высокими навыками межличностного общения, с отзывчивым и дружелюбным характером и способностью ладить с людьми на рабочем месте. В своем исследовании Кочемидова проанализировала 200 различных объявлений на интернет-ресурсе Moster.com, в которых от кандидатов на рабочее место требуется иметь «жизнерадостный характер» [Kotchemidova, 2005]. Смешно, но в Орегоне я один раз увидел рекламное объявление о поиске повара, у которого «нет эго». Действительно строгое требование! Видимо, эти объявления обнаруживают интерес работодателя к способности работника представлять подходящий эмоциональный дисплей как «естественным» образом, так и с помощью стратегий глубокого и поверхностного исполнения.

На собеседовании на рекламируемое рабочее место у кандидатов могут проверить навыки управления эмоциями, но эти навыки будут выступать только в качестве подразумеваемого критерия. Кандидатов могут попросить отреагировать на гипотетический сценарий («Как вы себя поведете, если…») или припомнить трудные в эмоциональном отношении ситуации, с которыми кандидаты сталкивались в прошлом. Само собеседование в целом при приеме на работу может быть проверкой таких навыков (см. примеч. 2 в конце главы). В исследовании эмоционального труда стюардесс А.Р. Хокшилд описывала, как в одной из авиакомпаний шесть претенденток собирали в одной комнате, чтобы побудить их познакомиться друг с другом во время ожидания собеседования. Так за ними велось скрытое наблюдение и оценивалась их способность вести доброжелательную беседу с незнакомыми людьми [Hochschild, 1983, p. 4]. В случае с претендентами на место пожарника кандидатов приглашали на совместные рейды с уже работающими пожарниками, чтобы они могли побольше узнать об этой работе, а в это время члены команды исподволь наблюдали и оценивали умение кандидатов общаться с людьми (например, способность справляться со стрессом и вести себя непринужденно на публике и при коллегах) с целью отсеять тех, у кого недостаточно развиты навыки управления эмоциями [Sallaz, 2002].

Не все работодатели заходят так далеко. Однако даже если собеседование представляет собой простой импровизированный диалог, работодатель может продолжить выяснять качества кандидатов, что (частично) означает: «Способен ли кандидат по крайней мере изобразить необходимый эмоциональный дисплей?».

Обучение

Работники могут быть приняты на работу именно потому, что у них имеются навыки управления эмоциями, однако все еще может пойти не так. Например, при контакте с особенно грубым клиентом даже самый «естественно» жизнерадостный официант или продавец испытывают фрустрацию или гнев, совладание с которыми выходит за пределы их первоначальных навыков управления эмоциями. Для предотвращения таких ситуаций работодатели могут (явно или неявно) обучать работников использовать одобряемые компанией стратегии поверхностного и глубокого исполнения [Leidner, 1999].

Стратегия поверхностного исполнения запускается, когда работникам дают простые инструкции о том, какой должна быть мимика и телесные жесты, например: «Твоя улыбка – твое самое большое преимущество, используй ее» [Hochschild, 1983, p. 105] и «Никогда не используй язык тела, который может быть воспринят как негативное или недружелюбное отношение» [Sallaz, 2002, p. 407]. Просматривая демонстрационные видео, новый сотрудник учится использовать нужные слова и тон голоса. Работников обучают любезно произносить: «Всего доброго! Спасибо, что пришли! Надеемся увидеть Вас снова!», – независимо от того, действительно ли работник чувствует благодарность или реальное желание продолжать общаться с определенным покупателем. Новым работникам дают советы (если не строгие предписания) относительно прически, макияжа, украшений и одежды для создания нужного образа в глазах покупателя или для поддержания соответствующего уровня «профессионализма» в пределах офиса [Witz et al., 2003]. Частично целью этих инструкций является обучение надлежащему использованию стратегии поверхностного исполнения. Внешний образ как у «готов»[42], стиль «heavy metal» или просто неаккуратный внешний вид могут спровоцировать разочарование или гнев, которые работодатели считают неуместными.

Теперь обратимся к инструкциям по глубокому исполнению. Некоторые работодатели действительно хотят, чтобы работники по-настоящему переживали нужные эмоции, а не просто «надевали» их как маску [Hochschild, 1983, p. 105]. С точки зрения некоторых работодателей, лучше нанять работника, который действительно способен трансформировать раздражение в положительные эмоции, а не только фальшиво улыбаться, чтобы его скрыть. Чтобы побудить работников использовать стратегию глубокого исполнения для перехода к желаемым эмоциональным состояниям, работодатели обучают работников разнообразным когнитивным приемам.

Слоганы, используемые в сфере услуг, могут применяться для возбуждения «подходящих» (т. е. предпочитаемых компанией) мыслей и чувств у работников. Обычно работодатели не хотят, чтобы работники злились и спорили с недовольным клиентом. Вместо этого они хотели бы, чтобы работники испытывали симпатию, сожаление и искреннее желание услужить. Обсудим общие выражения, которые как будто созданы для ориентации работников в этом направлении.

• Клиент всегда прав.

• Есть только один босс – это клиент.

• Клиент – это король.

• Фантазии клиента являются твоей реальностью.

• Мы обязаны своей работой нашим клиентам.

Такие слоганы могут сами по себе рассматриваться как эмоциональный тренинг. Работодатели в данном случае надеются, что работники будут использовать эти суждения для применения стратегии глубокого исполнения на пути к переживанию более «выгодных» для компании чувств. (Является ли такое управление эмоциями вредным для работников – это предмет для более подробного обсуждения, которое содержится в конце настоящей главы.)

Иногда тренинги идут дальше слоганов. Компании могут вполне целенаправленно прививать своим работникам особый стиль мышления с помощью всестороннего обучения. Леднер, например, изучал страховую компанию, в которой от работников требовалось посещать в течение двух недель курсы повышения квалификации (с 8 утра и до 5 вечера плюс выполнение домашнего задания) [Leidner, 1993]. Основными темами курсов были не технические детали страховых продуктов, а стратегии продажи и философия позитивной ментальной установки – PMA (Positive Mental Attitude). Работники получили инструкции о том, как мыслить, чтобы вызывать у себя состояния счастья, энтузиазма и уверенности. Например, страховых агентов просили представить самого успешного продавца и смоделировать свои установки подобным образом [Ibid., p. 104]. В рубрике «Актуальные исследования» этой главы описывается другой кейс общего инструктажа студентов-продавцов относительно стратегии глубокого исполнения [Schweingruber, Berns, 2005].

Эмоциональные тренинги проводятся не только для нижестоящих работников. Сотрудники приобщают друг друга к культуре компании, в основном неявными способами. Когда новый работник присоединяется к команде, ему или ей не говорят открыто об эмоциональных нормах или стратегиях управления эмоциями. Вместо этого они наблюдают за другими сотрудниками и учатся у них, как новоиспеченные пожарники наблюдают за старшими коллегами и пытаются подражать их эмоциональному поведению на выезде и на пожарной станции [Scott, Myers, 2005, p. 83]. Посредством поверхностного и глубокого исполнения работники пытаются ассимилироваться и «встроиться» в организационную культуру. Те, кто слишком отклоняется от ожиданий, могут подвергаться санкциям, что мы и обсудим дальше.

Мониторинг и оценка

Не каждый работник способен или имеет склонность выполнять эмоциональный труд постоянно и на должном уровне. Даже тщательно отобранные и обученные работники не всегда соответствуют ожиданиям работодателя. Некоторые работники используют поверхностное исполнение на собеседовании при приеме на работу и в течение испытательного срока, а уже несколько дней спустя проявляют гораздо меньше энтузиазма. После нескольких месяцев приветствия клиентов («Добро пожаловать!» и «Хорошего дня!») даже самый исполнительный и усердный работник может стать более сонным и медлительным, если не грубым и угрюмым. Скорее всего, в некоторых профессиях работникам эмоционального труда предъявляются практически невозможные требования [Copp, 1998]. Поскольку скудный эмоциональный дисплей оказывает негативное влияние на репутацию руководства и баланс предприятия, то работодатели могут предпринимать шаги для отслеживания того, как их сотрудники выполняют эмоциональный труд.

Здесь возможны несколько стратегий [Leidner, 1999]. Простейшая из них – прямое наблюдение, когда менеджер наблюдает за работниками прямо в рабочем помещении. При том что эта стратегия дает определенный эффект, работники могут вести себя по-другому, когда босса нет на месте или он исчезает из их поля зрения. Видеокамера позволяет работодателю как отдаленно наблюдать за работниками в текущий момент, так и просматривать запись позже. Телефонные разговоры с клиентами также могут записываться, поэтому работникам могут быть предъявлены претензии за неподобающий эмоциональный дисплей. В некоторых колл-центрах используют программное обеспечение для обнаружения несоответствующего эмоционального поведения, которое автоматически сообщает менеджерам о том, что надо вмешаться, чтобы телефонный разговор не закончился плохо [van Jaarsveld, Poster, 2013].

Клиенты тоже могут привлекаться для осуществления наблюдения за работниками, получения обратной связи и применения санкций. Многие клиенты чувствительны к неуловимым эмоциональным сигналам, которые исходят от работников. В ресторане чаевые, добавленные в чек, часто даже больше связаны со способностью официантов управлять эмоциями, чем с качеством еды и быстротой обслуживания. Помимо чаевых, клиенты могут давать оценку в письменной форме, оставляя комментарии или отвечая на телефонные, почтовые и интернет-опросы. Например, каждый раз, когда мою машину ремонтируют в местной дилерской компании Honda, инспектор-контролер спрашивает меня о качестве услуги, включая и отношение со стороны персонала компании.

Некоторые корпорации полагаются не только на обратную связь своих постоянных клиентов. Они еще специально нанимают людей, изображающих покупателей, для наблюдения и оценки перформанса[43] своих работников [Ashkanasy, Daus, 2002]. «Засекреченные покупатели» тестируют компетенции работников по разным параметрам, включая их манеру держаться.

Постоянные сотрудники могут также полагаться на мониторинг качества эмоционального труда, выполняемого другими работниками. Добросовестные (или слишком ретивые) сотрудники иногда решают проинформировать менеджера, когда замечают, что их коллега отклоняется от соблюдения эмоциональных норм компании. Такая обратная связь может осуществляться публично или посредством конфиденциальных закрытых обсуждений.

Реклама

Работодатели руководят эмоциональным трудом посредством найма, обучения и мониторинга поведения своих работников. Интересно, что работодатели могут оказывать косвенное влияние на эмоциональный труд работника более изощренно – посредством выбора рекламы. Обычно реклама завышает ожидания покупателей, тем самым увеличивая количество эмоционального труда, который вынуждены выполнять работники [Hochschild, 1983, p. 93].

Чтобы увеличить интерес к определенному товару или услуге, компании обещают клиентам очень позитивный опыт. Например, корпорации, занимающиеся фастфудом, используют рекламу, чтобы показать, что еда для покупателей будет сделана быстро, выглядеть прекрасно и быть вкусной, а также будет подана улыбающимися счастливыми работниками. В реальной жизни многие факторы могут препятствовать осуществлению этих ожиданий, включая факторы, которые неподвластны работникам низшего звена. Руководство таких компаний может быть очень занято (или быть малочисленным), что приводит к долгому ожиданию, более низкому качеству еды и торопливости работников, не говоря уже о том, что еда, показываемая в рекламе, тщательно приукрашивается и превращается в свою почти невозможную версию. Поэтому покупатели выражают неудовлетворенность обслуживающим работникам, и эта неприятная ситуация обостряется преувеличенной рекламой. В этих случаях работники выступают для компании в роли «поглотителей шока»: они вбирают (или пытаются смягчить) диссонанс, который возникает из-за нереализованных ожиданий клиентов [Hochschild, 1983, p. 175].

Давайте посмотрим на рекламу, которую вы видите по телевидению (и в других местах), чтобы проверить эти идеи для себя. В последние несколько лет я наблюдал, как компания Walmart[44] представляла своих работников как трепетно ожидающих встречи с клиентами; MerryMaids Cleaners[45] изображала работников как подпрыгивающих от радости из-за любви к вытиранию пыли и использованию пылесоса; а официанты в рекламе Olive Garden[46] привечали клиентов, словно членов семьи. Похоже, все эти рекламные объявления повышают ожидания клиентов и увеличивают эмоциональный труд работников. Иногда реклама акцентирует сексуальность работников [Ibid., p. 93]. Когда у клиентов-мужчин создают впечатление, что стюардессы или официантки сексуально доступны, то эти работницы фактически принуждаются к дополнительному эмоциональному труду – элегантно и «добродушно» реагировать на харассмент.

Безусловно, клиенты не всегда принимают рекламу всерьез, ведь невозможно так легко манипулировать ожиданиями. Однако по крайней мере некоторые люди находятся под воздействием рекламы, и когда их ожидания невероятно завышаются, они проецируют их на работников. Таким образом, решения, принимаемые работодателями относительно рекламы, могут иметь косвенные, но существенные последствия для эмоционального труда, который работники вынуждены выполнять.

Актуальные исследования

Обучение юных продавцов: как успешно выполнять эмоциональный труд

Представьте себе студента колледжа, который намерен поработать летом. Вам предоставляется шанс заработать на тысячи долларов больше, чем вы можете получить на минимально оплачиваемой позиции в фастфуд-ресторане. Замечательно, не так ли? Но здесь кроется ловушка. Желаете ли вы ходить по домам, продавая учебники родителям детей, обучающихся в начальной и средней школе?

Обсудим трудности. Клиенты постоянно говорят «нет», да еще грубо кричат, чтобы продавец убирался с их частной территории. Ваша семья и друзья скептически относятся к этому занятию, поднимают вопрос о вашей безопасности и риске работать только за комиссию с продаж. Кроме того, это не работа с 9 утра и до 5 вечера за столом и в помещении с кондиционером. Погода может быть жаркой или дождливой, что не добавляет удовольствия гулять по незнакомым домам. Смена длится более 12 часов в день, 6 дней в неделю.

Вы все еще заинтересованы в том, чтобы заработать те обещанные тысячи долларов? Многие студенты колледжа хотят этого и идут продавать книги от двери до двери в течение всего лета для таких компаний, как, например, эта: <www. southwesternadvantage.com>.

В работе «Формирование Я у молодых продавцов в процессе управления эмоциями» Дэвид Швайнгрубер и Нэнси Бернс [Schweingruber, Berns, 2005] описывают проведенное ими интересное исследование студентов – продавцов книг в одной из фирм, которую они условно назвали «Компания». Швайнгрубер и Бернс собрали большой объем данных о Компании и ее сотрудниках. Они наблюдали менеджеров и продавцов в разнообразных ситуациях (например, во время телефонных звонков с предложением продажи, при найме на работу и на обучающих сессиях), интервьюировали работников Компании в формальной и неформальной обстановке, изучали документы Компании (такие как руководства, аудиозаписи, архивные документы), провели серию фокус-групп. Кроме всего прочего, был проанализирован и личный опыт одного из исследователей: Бернс работала продавцом в Компании в течение трех лет.

Авторы исследования обнаружили, что Компания приложила большие усилия для подготовки работников к эмоциональному труду. Хотя для продавцов были разработаны специальные инструкции по продаже, которые нужно знать на память, и формы для заполнения, менеджеры считали, что на 80 % подготовка должна касаться эмоциональности [Schweingruber, Berns, 2005, p. 688]. В Компании действительно использовался термин «эмоциональный тренинг» для описания процесса побуждения работников думать и чувствовать так, чтобы обеспечить выносливость и эффективность.

Одной из стратегий, используемых Компанией, было требование к работникам ставить «эмоциональные цели» [Ibid., p. 681]. Работникам внушалось, что деньги – недостаточная причина для выполнения этой трудной работы. Чтобы побудить продавцов продержаться целое лето и при этом иметь успех, менеджеры помогали работникам придумать более индивидуализированный стимул. Например, работники использовали свои близкие отношения для постановки разнообразных некоммерческих целей: заставить родителей гордиться, доказать другу-скептику, что он ошибался, или стать образцом успеха для будущих детей.

Компания подкрепляла постановку эмоциональных целей с помощью разных видов деятельности. Работникам предлагалось записать свои цели, обсудить их с коллегами и повторять их вслух во время похода по домам, от двери к двери. Компания также инкорпорировала эмоциональные цели работников в разнообразные встречи, церемонии и соревнования. Более того, продавцов обучали вести воображаемые разговоры со значимыми другими, вокруг которых выстраивались их эмоциональные цели. Эти разговоры использовались в трудные дни для снижения страха и стресса и для побуждения работников к достижению успеха (Здесь можно провести параллель с работой Шейна Шарпа [Sharp, 2010], которая обсуждалась в гл 3.)

Наряду с постановкой эмоциональных целей работников обучали использовать несколько других стратегий управления эмоциями. Одна из них – форма когнитивного глубокого исполнения: переосмыслить эту летнюю работу как предоставление услуги, нежели просто как продажи. Менеджеры говорили работникам, что они не просто какие-то продавцы, но предлагают книги для образования, которые помогут детям клиентов успевать в школе и обеспечат им в перспективе богатую жизнь. Кроме того, работников учили, что они могут сделать мир лучше, просто взаимодействуя с людьми. Каждый потенциальный покупатель может выиграть, если выслушает рассказ о продукции в исполнении вежливого продавца Компании, – как в краткосрочной перспективе (поднимет себе настроение), так и в долгосрочной (приобщится к образцу позитивности). Такие инструкции обеспечивали моральные основания для этого вида занятий – продаж «от двери до двери» – и давали работникам Компании другой способ для подавления негативных эмоций, даже при столкновении с равнодушием и враждебностью клиентов.

Неравенство среди работников эмоционального труда

Итак, с помощью стратегий приема на работу, обучения, отслеживания и рекламных компаний работодатели начинают существенным образом контролировать своих работников. Однако и сами работники обладают некоторой властью. Например, они могут высмеять тех, кто нанимает, обучает, рассказывает, делает то, что требуется для получения этой работы, а затем представить то, что они сами считают подходящим. Мониторинг также несовершенен, поскольку работники в некоторых случаях уклоняются от соблюдения эмоциональных норм компании. В некоторых ситуациях работники даже выражают несогласие и протестуют против усилий работодателей, которые «организовывают» их эмоции [Rodriguez, 2011]. Тем не менее в руках тех, кто обладает полномочиями нанимать и увольнять, обычно сосредоточивается больше власти, и работники знают это.

Неравенство оказывает влияние на эмоциональный труд иным способом – оно базируется на различиях между работниками. Не от каждого ожидается выполнение одинакового количества эмоционального труда. Некоторые работники вовлекаются в поверхностное и глубокое исполнение чаще и трудятся интенсивнее и изнурительнее в зависимости от пола, расы и статуса.

Гендер

Если бы эмоциональный труд был гендерно нейтральным, тогда бы мужчины и женщины выполняли его равным образом. Однако социологи доказывают, что это не так [Bellas, 2001]. На самом деле женщины склонны выполнять большее количество эмоционального труда на рабочем месте. Это происходит потому, что: а) профессии и рода занятий могут быть сегрегированы по полу; б) задачи в рамках работы могут быть сегрегированы в соответствии с полом; в) к работникам-женщинам относятся по-другому даже при выполнении одинаковых задач в рамках одного и того же занятия.

Профессии и рода занятий сегрегированы по полу, потому что в рамках определенных карьерных траекторий доминируют мужчины или женщины. Рабочие места, требующие дополнительного количества эмоционального труда, обычно считаются «женской работой». Например, пилоты в авиации в основном – мужчины, а бортпроводники – с большей вероятностью женщины. Последний род занятий явно включает больше возможностей для выполнения эмоционального труда. Бортпроводники чаще имеют дело с пассажирами, которые боятся летать, беспокоятся о потере багажа или возмущаются задержкой рейса. Только в редких и исключительных обстоятельствах пилоты включаются в процесс управления эмоциями и поведением пассажиров помимо объявлений по рации.

Подобные модели поведения можно увидеть и в других ситуациях [Guy, Newman, 2004]. Хотя тенденция к гендерной сегрегации не является железным законом, ее можно обнаружить в ресторанах, больницах и корпорациях. Женщины с большей вероятностью будут работать в качестве официанток, медсестер и секретарей и таким образом больше взаимодействовать с публикой, нежели повара, врачи и руководители. Во всех этих примерах женщины как будто «притягиваются» или направляются к тем социальным ролям, которые требуют больше эмоционального труда. Очень немногие мужчины становятся учителями в начальной школе (где нужно больше сил отдавать воспитанию и заботе о детях) и очень немногие женщины становятся строителями (где труд является скорее физическим, чем эмоциональным).

Безусловно, только небольшое количество профессий и родов занятий, если вообще такое бывает, полностью сегрегированы по полу, ведь существуют медбратья, мужчины-секретари и мужчины – учителя начальной школы. Но даже когда мужчины и женщины занимают одинаковые позиции на работе, мы можем наблюдать сегрегацию по задачам в рамках данной позиции [Bellas, 2001]. Бортпроводника-мужчину чаще просят положить тяжелую сумку в верхнее отделение багажа, а бортпроводник-женщина с большей вероятностью сталкивается с просьбами, выполнение которых требует эмоционального труда, – такими как обеспечение комфорта детям, пожилым или нуждающимся в помощи. Женщины, которые пробились в полицию, могут обнаружить, что эта работа неодинакова для мужчин и женщин. Когда приходится утешать жертв сексуального насилия и других пострадавших, то ожидается, что полицейские-женщины возьмут это на себя [Martin, 1999].

Если случайным образом распределить различные рода занятий и задачи в рамках этих занятий, то в обоих случаях мы можем ожидать, что разделение труда между полами будет примерно 50 на 50. Однако такой гендерно нейтральный расклад не может гарантировать, что мужчины и женщины будут выполнять одинаковое количество эмоционального труда. Поскольку даже когда работники (и мужчины, и женщины) выполняют одну и ту же задачу в одном и том же роде занятий, поведение клиентов, коллег и работодателей может повышать требования к женщинам [Bellas, 2001]. Например, когда бортпроводник-женщина напоминает пассажирам, что необходимо застегнуть ремни или убрать багаж под сидение самолета, клиенты могут более свободно выражать раздражение или сопротивление, особенно те, кто менее склонен признавать авторитет женщин, или те, кто считает, что женщины склонны заботиться о других по своей природе [Hochschild, 1983, p. 174]. Официантки или секретарши с большей вероятностью будут вынуждены вежливо реагировать на харассмент со стороны клиента. Студенты ожидают больше сочувствия и теплоты от преподавателей-женщин, чем от преподавателей-мужчин [Bellas, 1999].

Не только клиенты, но и коллеги и работодатели могут ожидать от работников-женщин большего сочувствия и доброжелательности, чем от мужчин, занимающих ту же позицию. Коллега, которому необходимо поделиться и рассказать о неприятном клиенте, или босс, который хочет видеть широкую улыбку либо слышать заботливый тон во время беседы, часто придерживаются более высоких требований в этом отношении к женскому персоналу (см., например: [Pierce, 1999]).

Гендеризованная природа женского труда отражается в неоплачиваемой работе, которую женщины делают в семейной жизни. В большинстве американских семей наблюдается тенденция к тому, что женщины выполняют больше домашней работы для родственников («kin work») – воспитывая детей, заботясь о пожилых родителях и даже координируя разговоры за обедом [Devault, 1991; Sarkisian, Gerstel, 2012]. Таким образом, неравное распределение эмоционального труда на рабочем месте обостряется неравномерным распределением работы по осуществлению заботы в домашней сфере. В обоих случаях женщины могут выполнять ряд изнурительных обязанностей, которые остаются незамеченными и неоплаченными.

Раса

Гендер является одним из факторов, которые могут быть причиной того, что одни работники выполняют большее количество эмоционального труда, чем другие. Раса – еще один такой фактор. Несмотря на достигнутый прогресс в сфере расовых отношений благодаря движениям за гражданские права, расовые и этнические предубеждения до сих пор оказывают влияние на взгляды и поведение американцев [Feagin, 2010]. Таким образом, вероятно, и расовая принадлежность может оказывать существенное влияние на объем и тип управления эмоциями, осуществляемого работниками в процессе взаимодействия с покупателями, коллегами и работодателями.

Согласно Вингфилд, можно обозначить по меньшей мере два случая, когда расовые различия воздействуют на эмоциональный труд, делая его отнюдь не нейтральным [Wingfield, 2010]. Первая ситуация – в некоторых случаях работники могут придерживаться различных эмоциональных стандартов. Например, белому работнику позволяется в качестве великодушного исключения не соблюдать норму запрета на выражение недовольства на рабочем месте, тогда как другой работник воспринимается как «разгневанный черный мужчина»[47]. Один и тот же эмоциональный дисплей может интерпретироваться по-разному. В первом случае гнев работника рассматривается как показатель того, что он переживает искреннее недовольство, обиду или выражает сложное сочетание страсти, искренности и уверенности; во втором случае гнев работника рассматривается как неуместный, пугающий и непрофессиональный.

В некоторых условиях нормы, регулирующие эмоциональный труд, применяются более беспристрастно. Однако это не гарантирует равенства, поскольку фактически при соблюдении норм расовые предрассудки создают трудности для некоторых работников в сравнении с другими [Ibid., 2010]. Представьте себе работника – чернокожую женщину, сталкивающуюся с расизмом в более широком сообществе (например, ее чаще проверяют охранники в магазинах во время шопинга). Затем представьте ту же работницу, которая также подвергается оскорбительному обращению из-за цвета кожи на своем рабочем месте (например, коллеги отпускают обидные комментарии о ее «негритянской еде на ланч»). Цветной работник понимает в этом случае, что соблюдение нормы – «быть приятным и сдерживать гнев» – для него оказывается более трудным, чем для белых сотрудников.

Верно, что все работники сталкиваются с рядом стрессогенных ситуаций в своей жизни. Однако, полагаю, расизм может принимать особенно тяжелые формы. Представьте, что у вас небелый цвет кожи и вы работаете официантом или бортпроводником. Если некоторые клиенты неявно (или не так уж неявно) относятся к вам с меньшим уважением, то тогда вам понадобится приложить больше усилий, чтобы подавить свое раздражение и продолжать ублажать клиентов. Например, белые пассажиры иногда отказываются от того, чтобы бортпроводники-афроамериканцы подавали им напитки; такие вопиющие предрассудки пробуждают сильные эмоции у бортпроводника, и он вынужден более интенсивно работать над подавлением негативных чувств в течение своей рабочей смены и долгое время после нее [Evans, 2013]. То же верно и для более престижных родов занятий, например, для профессоров и летчиков. Харлоу показал, что чернокожие профессора гораздо чаще, чем белые, сообщают о студентах, которые подвергают сомнению их авторитет и ведут себя неуважительно на занятиях [Harlow, 2003]. В свою очередь, есть многочисленные примеры дискриминации пилотов со стороны пассажиров и коллег, которые сомневаются в том, что афроамериканцы способны управлять самолетом, основываясь при этом только на цвете кожи [Evans, 2013]. Чернокожие пилоты ловят на себе взгляды, полные страха, сомнения и даже ненависти, когда идут через терминал и поднимаются в самолет. Эти и другие дискриминационные эпизоды вынуждают их к выполнению эмоционального труда в гораздо большем объеме, чем у их белых коллег (см. примеч. 3 в конце главы).

Статус

Гендер и раса могут быть частично инкорпорированы в более широкую форму неравенства – статусное неравенство. Статус является расплывчатым понятием, но тесно связанным с количеством «уважения» или «значимости», которые человек получает от других. Люди с высоким статусом, как правило, обладают большим престижем, властью или богатством. В распоряжении женщин и цветных таких ресурсов значительно меньше, как, впрочем, и других. Например, у детектива более низкий статус, чем у шефа полиции, даже если они оба белые. Такая знаменитость, как Анджелина Джоли, обладает гораздо более высоким статусом, чем большинство обычных белых женщин.

Статус также налагает различные обязательства в отношении эмоционального труда, предъявляя больше требований к одним работникам в сравнении с другими. Люди с более высоким статусом сильнее защищены от неприятных эмоций организационными и статусными щитами[48]. Организационный щит – это барьеры, которые ограничивают или фильтруют контакты с покупателями и клиентами. Например, когда нежелательный контакт может быть делегирован секретарю, помощнику или другому работнику в более низкой позиции, количество эмоционального труда снижается [Goodrum, Stafford, 2003]. Статусный щит – более тонкая вещь. Арли Хокшилд ввела этот термин для обозначения того факта, что мысли и чувства людей с высоким статусом обычно воспринимаются более серьезно [Hochschild, 1983, p. 172]. Если вы защищены «прочным» статусным щитом, люди более внимательно относятся к тому, что они делают рядом с вами, более внимательны к тому, что вы говорите и чувствуете. В результате количество и интенсивность вашего эмоционального труда снижается.

Представьте, как пациенты больницы и их родственники могли бы взаимодействовать с врачами в сравнении с медсестрами. Действия медсестры с большей вероятностью могут оспариваться или к ней могут относиться менее уважительно, чем к врачам. Также, когда родители общаются с учителем начальной школы, они часто выражают больше нетерпения и высокомерия, чем осмелились бы при контакте с профессором колледжа. Профессор, в свою очередь, может выразить меньше уважения к внештатному преподавателю, чем к руководителю департамента или декану (см. примеч. 4 в конце главы). Ирония заключается в том, что иногда покупатели говорят наиболее неприятные вещи наименее оплачиваемым работникам с минимальными полномочиями что-либо изменить в данной ситуации, зато при появлении менеджера их манера поведения может стать более уважительной или подчиненной.

Различные основания социального статуса могут пересекаться разнообразными способами. Например, вы можете поинтересоваться, кто имеет более мощный статусный щит: белый помощник адвоката или его босс – цветная женщина. Часто на этот вопрос нелегко ответить. Ответ может зависеть от различных характеристик работников, клиентов, специфики взаимодействия, организации, более широкого социального контекста и т. д. [Lively, 2013].

В этом обсуждении неравенства, как и в других главах данной книги, я не настаиваю на строгих терминах или концептах, которые нужно постараться запомнить. Моей целью скорее было призвать вас пользоваться социологическими понятиями для исследования окружающего мира. Как понятия эмоциональных норм и управления эмоциями, так и понятие статусного щита является идеей, которую вы можете творчески «протестировать», чтобы увидеть, помогает ли она вам понять ваш опыт и наблюдения.

Вреден ли эмоциональный труд для работников?

Что может произойти, когда от работников требуется выполнение интенсивного эмоционального труда? Каковы негативные последствия «производства» эмоций (как части вашей жизни и дохода) час за часом, день за днем, месяц за месяцем, год за годом?

Рассмотрим аналогию с физическим трудом. Те, кто поднимает тяжелые вещи ради заработка (например, строители, перевозчики объединенной посылочной службы – UPS (United Parcel Service)), получают некоторые физические выгоды: сжигают калории, укрепляют мускулы и поддерживают хорошую физическую форму. Однако они могут получать травмы, постоянно или от случая к случаю. Так же и работники эмоционального труда могут накапливать позитивные и негативные последствия в результате постоянно повторяющейся манипуляции своими эмоциями. Эти последствия бывают как кратковременными, так и долгосрочными (см. примеч. 5 в конце главы).

Потенциальные негативные последствия выполнения эмоционального труда

Одним из потенциально вредных последствий эмоционального труда является выгорание [Hochschild, 1983, p. 187]. Вообразите работника, который должен интенсивно и постоянно управлять своими эмоциями на рабочем месте, где требуются частые контакты с клиентами. После долгих и трудных рабочих смен – в качестве бортпроводника во время сезона отпусков, управляющего популярного ресторана, куратора жертв насилия или психически больных людей – он или она может быть изнурен до «бесчувственности». Такой работник возвращается к семье и уже не способен или не желает что-либо чувствовать. Подделывая и заставляя себя изображать эмоциональный дисплей жизнерадостности или другие нужные компании эмоции, он сталкивается с «периодами эмоциональной омертвелости» [Ibid.]. Здесь вновь можно провести аналогию с физическим трудом, где работник уходит с работы, отчаянно нуждаясь в отдыхе для своего усталого и ноющего тела. Однако в случае с эмоциональным трудом «орган», нуждающийся в отдыхе, – это способность чувствовать, которая является фундаментальной для поддержания отношений работника на рабочем месте и за его пределами.

Вторым негативным последствием эмоционального труда является амбивалентность, или дезориентация. Хокшилд показала, что особенно рискуют те работники, которые обучаются когнитивному глубокому исполнению, т. е. умению производить более «искренние» эмоциональные переживания во время работы [Hochschild, 1983]. Стюардессы, например, обучаются смотреть на оскорбляющих их пассажиров как на поступающих просто «неправильно» и рассматривать их как «гостей в своем доме», нежели как незнакомцев. Работник розничной торговли целенаправленно обучается думать и действовать на основании девиза «Клиент всегда прав». В обоих случаях работники имеют дело с внутренним конфликтом между своим собственным видением ситуации и требованиями своего работодателя: «Я так думаю, действую и чувствую потому, что так хочет моя компания, или потому что это я сам такой и этого хочу?». Когда работодатели вторгаются не только в сферу внешнего управления эмоциями, но и в более глубокий эмоциональный мир, работники могут бороться за определение и согласование различий между «Я-как-работник» и своим «подлинным Я» [Ibid., p. 196–198].

Подобным образом врачи сталкиваются с задачей примирения своих идентичностей до и после медицинской школы [Smith, Kleinman, 1989]. В процессе социализации с детства большинство из нас приучаются думать об определенных частях тела как об особенных или священных. Во время обучения медицине, однако, студенты учатся переопределять человеческое тело в научных и механистических специализированных понятиях. Гениталии и остальные части тела обозначаются научными терминами, подразделяются на мельчайшие компоненты и понимаются теперь через их внутренние функции и анатомические связи с другими частями тела. Врачи могут использовать научное видение для подавления нежелательных эмоций на работе – таких как отвращение, беспокойство, сексуальное влечение. И наоборот: возвращаясь домой к своим значимым другим, некоторые студенты сталкиваются с проблемой, поскольку продолжают смотреть на своих романтических партнеров так же, как они привыкли это делать на работе [Smith, Kleinman, 1989, p. 65–66].

Амбивалентность (или дезориентация), скорее всего, является результатом когнитивного глубокого исполнения, однако негативные последствия могут проявиться и вследствие поверхностного исполнения. Например, некоторые работники могут почувствовать себя нечестными, когда от них ежедневно требуется подделывать энтузиазм: «Добро пожаловать в наш магазин! Большое спасибо, что пришли! Прекрасного дня!». Постоянная обязанность задействовать поверхностное исполнение может привести их к тому, что они станут циничными [Hochschild, 1983, p. 135]. Спустя какое-то время они начнут относиться к своему занятию и даже к самим себе более негативно: «Эта работа – сплошное надувательство, и мне платят за обман людей». Ясно, что самооценка людей и их психическое здоровье могут пострадать, если они будут думать о себе как о лживых и неискренних, выполняющих аморальную или постыдную работу.

Потенциальные преимущества выполнения эмоционального труда

В некоторых случаях ручной труд приводит к улучшению здоровья, силы или сноровки. Так же и работники эмоционального труда могут развить способности и навыки, полезные на работе и вне ее. Некоторые индивидуальные «навыки общения с людьми» улучшаются, если научиться управлять эмоциями на работе [Schweingruber, Berns, 2005]. Улучшенные навыки поверхностного и глубокого исполнения способствуют поддержанию отношений как с друзьями, родственниками, соседями, преподавателями, так и с клиентами, коллегами и работодателями. Например, врачи и медсестры иногда находят полезным задействовать научное описание человеческого тела, когда родственники заводят тяжелые разговоры о смерти или сексуальности (или, наоборот, избегают их) [Smith, Kleinman, 1989].

В принципе эмоциональный труд может быть полезным, делая более приятной атмосферу на рабочем месте. Если коллеги активно развивают у себя и других позитивные установки, то и вам будет легче сделать то же самое. Представьте официанта, которому нужно изображать энтузиазм и радость перед клиентами, например, даже радостно исполнять песню «С днем рождения» для случайного клиента. В конце смены работник может почувствовать эмоциональное выгорание, у него развивается двойственное или даже циничное отношение к тому, что он делает. С другой стороны, работник может поднять себе настроение и зарядиться энергией [Hallet, 2003]. Некоторые работники тихой смене предпочитают более шумную и энергичную, где требуется более активное поверхностное и глубокое исполнение.

С одной стороны, эмоциональный труд, как другие виды труда, может быть, безусловно, неприятным, подавляющим и отчуждающим. С другой стороны, эмоциональный труд бывает вознаграждающим и наполняет жизнь смыслом [Lopez, 2006; Rodrigez, 2011]. Психологи, учителя начальной школы, медсестры постоянно и интенсивно управляют эмоциями, что является органичной частью их работы. Однако в конце рабочего дня, года или всей карьеры они с гордостью вспоминают все то хорошее, чего они достигли на этой работе. Поверхностное и глубокое исполнение может привести к успешным результатам у других людей и у самого работника. Представьте себе обратную ситуацию, когда психолог или медсестра открыто говорят пациентам: «Вы раздражаете меня»; или учителя, который постоянно брюзжит: «Ты – испорченный мальчишка, и я тебя не сильно люблю». Такая эмоциональная разрядка может иметь абсолютно негативные последствия для обеих сторон, несмотря на кратковременный катарсис, который может испытать работник.

Какие факторы способствуют облегчению эмоционального труда?

Эмоциональный труд может быть изнуряющим и подрывающим здоровье или приносить удовольствие и вознаграждения. Многое зависит от поведения клиентов, которые вступают в мимолетные отношения с работниками и часто бывают настолько требовательными, настолько они сами этого захотят. Однако многое также зависит от качеств и усилий работников, работодателей и характеристик самого рода занятий. Какие факторы обусловливают позитивный или негативный опыт работников эмоционального труда, помимо гендерного, расового и статусного неравенства? На этот вопрос существует множество ответов.

В силу природной склонности или в результате воспитания у человека развиваются способности в определенных сферах деятельности [Hochschild, 2013]. Экстраверту по сравнению с интровертом может легче даваться поверхностное или глубокое исполнение на протяжении долгой смены обслуживания столиков. У кого-то лучше получается в свободной и радостной манере продавать дома, но хуже – выполнять поверхностное и глубокое исполнение, требующееся военному инструктору по строевой подготовке. Особенности характера работника, независимо от того, являются ли они врожденными или приобретенными, могут так или иначе осложнять процесс адаптации к профессиональному занятию и к выполнению требующегося в этом случае процесса управления эмоциями (см. также: [Cahill, 1999; Mesquita, Delvaux, 2013]).

Изначальные склонности работника тесно связаны с тем, насколько сильно он чувствует свой личный вклад в определенную работу или приверженность ей [Tracy, 2005]. Иногда работники считают свою работу временным способом свести концы с концами. Работа в ресторане быстрого обслуживания может рассматриваться как способ закрыть финансовую брешь во время учебы в школе или поиска другой работы. В других обстоятельствах работники характеризуют свою работу более позитивно, оценивая ее в диапазоне от «необходимого зла» до «удачной возможности». Работа может рассматриваться как важный переходный период или являться высокой ценностью и целью сама по себе. Таким образом, отношение к работе может повысить или понизить мотивацию работника к выполнению эмоционального труда. Чем меньше работник ценит свою работу, тем более вероятно, что управление эмоциями будет восприниматься как бремя.

Конечно, наши мнения о работе не формируются случайным образом. В процессе социализации мы обучаемся придавать позитивные и негативные значения разным родам занятий и профессий. Профессия пожарного, особенно после террористической атаки 9/11, считается героической [Monahan, 2010]. Работа тюремных охранников и мусорщиков считается менее почетной, но их служба не менее ценна. Соответственно, в деле, которое высоко оценивается со стороны отдельных людей и общества в целом, должно быть легче осуществлять управление эмоциями.

Даже если оплата труда не очень высока, человек может получать «моральную зарплату» за свою работу. В обмен на эмоциональный труд можно получить «позитивные чувства и чувство удовлетворения, которые появляются в результате того, что работник видит себя заботливым и сопереживающим человеком, который помогает нуждающимся» [Kolb, 2014b, p. 25]. Некоторые профессии и рода занятий содержат больше оснований для ощущения или определения себя как «хорошего работника». Адвокаты жертв преступлений, врачи, продавцы и многие другие (хотя и в разной степени) позитивно определяют свою работу, что, в свою очередь, служит побудителем или стимулом для эмоционального труда [Kolb, 2014b; Schweingruber, Berns, 2005; Smith, Kleinman, 1989]. Таким образом, чем больше работа способствует поддержанию ценимой идентичности и достижению моральных целей, тем легче (или по крайней мере терпимо на некоторое время) становится осуществление поверхностного или глубокого исполнения. В качестве преподавателя университета мне было гораздо легче осуществлять поверхностное и глубокое исполнение даже в трудных ситуациях (например, в спорах насчет оценок), чем когда я трудился на утомительной летней работе, обслуживая покупателей в магазине около бассейна. Я гораздо больше и лично вложился в свою академическую карьеру, моя профессия высоко ценится в обществе, и поэтому мне гораздо легче поверить, что у меня все получается хорошо.

Статус покупателей или клиентов также оказывает влияние на степень сложности эмоционального труда. К студентам колледжа относятся довольно хорошо – их хвалят за то, что они продолжают образование, стремятся к улучшению финансовых возможностей, становятся полезными членами общества. Сравните их с низкостатусными клиентами, такими как осужденные преступники. Сотруднику исправительного учреждения предписывается относиться к заключенным вежливо и с уважением, однако при работе с людьми, которых определяют как аморальных дикарей, этого стандарта очень трудно придерживаться [Tracy, 2005]. Тюремным охранникам может быть гораздо труднее осуществлять стратегии поверхностного и глубокого исполнения, поскольку их клиентов низко оценивают если не сами работники, то общество в целом.

Представления об успешности профессии или занятия может также оказывать решающее воздействие на эмоциональный труд [Ibid.]. Если покупатели почти всегда в восторге от еды, товаров или услуг компании, то работникам относительно легко работать, выражая энтузиазм и радость. Обратное также может случиться. Иногда работники чувствуют, что их клиентам не очень нравится продаваемая еда; их студенты мало чему научились; пассажиры вечно опаздывают и недовольны. В этих ситуациях управление эмоциями с большей вероятностью ведет к выгоранию, амбивалентности или (особенно) к цинизму.

Работодатели, безусловно, также предпринимают усилия, чтобы снизить негативные последствия эмоционального труда. Первом важным шагом может стать хотя бы просто признание самого существования эмоционального труда. Работника вряд ли оценят и соответствующим образом вознаградят за выполнение задач, которых никто не замечает. Работодатели могут обеспечить временные передышки в выполнении эмоционального труда: предоставить работникам специальную комнату для отдыха, эмоциональной разрядки, жалоб, шуток или обмена стратегиями управления эмоциями [Ibid.]. Особенно прогрессивные работодатели могут рассмотреть возможности для разделения полномочий со своими работниками или предоставления им большей автономии и свободы в действиях [Ashkanasy, Daus, 2002]. Негативное воздействие эмоционального труда значительно снижается, если работникам предоставляется возможность высказывать свое недовольство или контролировать условия работы, такие как обучение, мониторинг, оценивание и вознаграждение за их труд [Hochschild, 1983, p. 187].

Примечания

1. В этой главе я сформулировал понятие эмоционального труда довольно широко. Читателям следует помнить, что, как и все понятия [Harris, 2014, ch. 3], «эмоциональный труд» может определяться разными способами. Например, в одних определениях больше акцентируется глубокое исполнение, а не стратегия поверхностного исполнения, а в других эмоциональный труд рассматривается прежде всего как часть сферы обслуживания, не свойственная другим занятиям и профессиям (см.: [Grandey, Diefendorff, Rupp, 2013, ch. 3]).

2. Вот личный пример: когда я был студентом колледжа Калифорнийского университета в Сан-Диего, я подавал резюме в поисках летней подработки на курорте острова Гуам[49]. В середине собеседования нанимавшая меня администратор целенаправленно оскорбила меня, задав грубый вопрос по какой-то части моего резюме. Позже я узнал, что так она старалась определить мои реакции на столкновение с неуважительно ведущим себя клиентом.

3. Читатели, интересующиеся этой темой, могут прочитать работу Канг [Kang, 2003], которая исследовала телесный труд с точки зрения интерсекционального подхода, включив в рассмотрение такие параметры, как раса, гендер, классовое положение и соответствующие правила чувствования (в рамках таких занятий, как маникюр, массаж).

4. Более подробно эмоциональная динамика академического труда рассматривается в работе Блоха [Bloch, 2012].

5. Более систематический обзор научной литературы по данной теме см. в работе Вартон [Wharton, 2009].

Упражнения

1. Опишите эмоциональный труд, который вы выполняете на своем месте работы (или представьте себе, что будете выполнять в избранной вами профессии). Какие позитивные и негативные эмоции могут возникать в данной сфере деятельности? Какие эмоциональные нормы регулируют ваше поведение? Какие стратегии глубокого и поверхностного исполнения вы используете для управления как своими эмоциями, так и эмоциями клиентов, сотрудников и/или руководителей? Какие последствия – позитивные или негативные – влечет за собой этот эмоциональный труд для вас? Какие условия увеличивают или уменьшают бремя выполнения эмоционального труда?

2. Найдите по крайней мере одного человека, выполняющего в настоящий момент работу, которую вы хотите иметь в будущем. Вежливо попросите его об интервью («для информации»). Спросите его или ее о повседневной рутине и взаимодействиях с другими. Направьте свою беседу к теме эмоционального труда. Постарайтесь обнаружить, какие стратегии глубокого и поверхностного исполнения человеку приходится применять, чтобы управлять собственными эмоциями и эмоциями клиентов, сотрудников или работодателей. Перед тем как приступить к этому упражнению, вы должны показать предварительный список вопросов для интервью своему преподавателю и получить его/ее разрешение.

3. Погуглите слоганы в сфере услуг, которые я перечислял в подразделе «Обучение» в данной главе (с. 110–113). Сможете найти их в рекламных проспектах каких-нибудь компаний? Найдите дополнительные примеры таких слоганов (или других приемов и тактик), которые используют работодатели, чтобы внедрять стратегии глубокого исполнения в деятельность своих работников и контролировать в целом их действия относительно эмоций.

4. В заключительном подразделе данной главы были описаны некоторые факторы, в силу которых эмоциональный труд становится бременем или приносит вред. Что вы думаете о других потенциально важных факторах, которые можно добавить в представленный список (основываясь на вашем личном опыте и наблюдениях за другими или на рекомендуемых материалах для чтения, которые предложены ниже)?

Рекомендуемая литература

Существует множество замечательных кейс-стади эмоционального труда в различных сферах деятельности и профессиях: например, крупье в казино [Sallaz, 2002], адвокаты и психологи жертв преступления [Kolb, 2011], детективы [Sternoss, Kleinman, 1989], исполнители экзотических танцев [Deshotels, Forsyth, 2006], пожарные [Scott, Myers, 2005], страховые агенты [Leirdner, 1993, ch. 4], юристы и их помощники [Pierce, 1995], фотомодели [Mears, Finley, 2005], тюремные охранники [Tracy, 2005], гиды речных круизов [Holyfield, Jonas, 2003], персонал абортивных клиник и приютов для животных [Arluke, 1998; Wolkomir, Powers, 2007]. Это только небольшой список таких исследований. Читатели могут набрать «эмоциональный труд» и «[вставить тип занятий или профессию]» в поисковой строке Google <www.scholar.google.com> или в базе «Аннотации по социологии» (Sociological Abstracts), доступной во многих университетских библиотеках, и найти любое исследование, которые соответствует их интересам. Практически все исследования, посвященные эмоциональному труду, вдохновлены книгой А.Р. Хокшилд [Hochschild, 1983], основанной на исследованиях бортпроводников и коллекторов, поэтому ее книга является ценнейшим источником по данному курсу.

Хотя многие полезные полевые наблюдения описаны в главах монографий или статьях [Lively, 2006; Meanwell, Wolf, Hallet, 2008; Wharton, 2009], нижеследующий сборник предоставляет наиболее систематизированный взгляд на предмет и содержит последние дискуссии по данной теме:

Emotional Labor in the 21st Century: Diverse Perspectives on Emotion Regulation at Work / A.A. Grandey, J.M. Diefendorff, D.E. Rupp (eds). N.Y.: Routledge, 2013.

6. Идентификация эмоций

«Как вы себя чувствуете?» Этот общий вопрос задается в разнообразнейших обстоятельствах. Иногда «чувствуете» относится к состоянию нашего здоровья, когда друг интересуется, оправились ли мы от простуды. В других случаях люди задают этот вопрос, интересуясь нашими эмоциями. Вы счастливы? Расстроены? Влюблены? Сердитесь? Во всех случаях, когда мы спрашиваем именно об эмоциях, мы вовлекаемся в процесс обозначения эмоций, что и является темой данной главы.

Со строго биологической точки зрения вряд ли имеет значение то, что´ именно мы называем эмоциями. Наткнувшись на медведя во время прогулки в горах, мы, вероятно, широко раскроем глаза, у нас участится пульс и произойдет выброс адреналина. Мы «испуганы». Физиологически мы испытываем «страх», безотносительно к словам, которые мы используем для разговора о нем. Такие примеры хороши для определения эмоций как генетически врожденных реакций на стимулы внешней среды.

С социологической точки зрения, однако, очень важно, обозначаем ли мы, и как именно, свои чувства в процессе их переживания и после. Если думать: «Я так испуган сейчас!», – то страх может усилиться, а если сказать себе: «Все в порядке – стой спокойно и не беги», – то тем самым можно помочь себе подавить страх, поскольку это форма глубокого исполнения. Более того, «драматическая-история-о-том-как-я-встретил-медведя» может впоследствии пересказываться еще сотню раз в разговоре с другими. В этом случае имеет значение, каким образом рассказчики описывают сами себя: как «ужасно испуганных», «немного испугавшихся» или как «глазом не моргнувших». В зависимости от контекста некоторые описания могут считаться смешными, смелыми или глупыми и таким образом формируют представления других людей о нас и то, как они будут с нами себя вести.

Перед тем как заняться теми социальными процессами, которые обусловливают обозначение чувств, давайте обратим внимание на физиологию эмоций. Чем более мы будем подмечать неоднозначность наших физиологических ощущений, тем более широкое поле откроется для последующего обсуждения идентификации эмоций, которая является культурным, интерпретативным и обусловленным социальными взаимодействиями процессом.

Телесная неопределенность

Всегда есть соблазн утверждать, что каждый из нас является экспертом в трактовке собственных телесных ощущений и чувств. Действительно, мы переживаем наше телесное Я изнутри и снаружи каждый день. Поэтому с обыденной точки зрения идентификация чувств кажется нехитрым делом. Вы можете думать: «Я-то точно знаю, когда я ревную, злюсь или испытываю грусть». Что может быть сложного в том, чтобы назвать наши чувства? Однако задумавшись об этом всерьез, вы, возможно, обнаружите, что обозначение собственных эмоций является более сложным, нюансированным и захватывающим процессом, чем вы думаете. Давайте рассмотрим четыре причины того, почему трудно полагаться на телесные ощущения при идентификации чувств (см. примеч. 1 в конце главы).

Ранее я описывал учащенное сердцебиение и выброс адреналина как индикаторы страха. Это кажется разумным. Однако проблема заключается в том, что одинаковые ощущения могут быть связаны с переживанием совершенно различных эмоций, таких как приятное волнение (например: «Отгадай, что случилось? Я выиграл в лотерею!») или гнев («Какой-то придурок поцарапал мою машину!»). Таким образом, первой причиной трудностей при идентификации эмоций будет то обстоятельство, что разные эмоции могут иметь одинаковые физиологические проявления.

Физиологические ощущения, сопровождающие эмоции, являются смутными, и их нелегко различить [Rosenberg, 1990; Schachter, Singer, 1962]. Если бы наши тела обеспечивали нас непротиворечивой информацией о наших эмоциях, тогда их идентификация была довольно простой задачей. Но дело не только в этом. люди вынуждены интерпретировать значение собственных реакций. Например, слезы могут быть знаком не только печали, но и радости, страха и других эмоций (см. примеч. 2 в конце главы). Я помню, как плакал, когда в восемь лет впервые решил побоксировать. Мой приятель по соседству пригласил меня заняться боксом в гараже его родителей. Не прошло и минуты с начала нашего спарринга, как я получил удар в лицо и разразился слезами. Когда мой друг спросил меня: «Что не так?», я не смог сказать ничего вразумительного. Мне было не так уж больно, и не было грустно. Я сумел из себя выдавить только: «Не думаю, что мне нравится бокс».

Люди живут в своем теле, но не изучают его физиологию с точки зрения систематического научного подхода, как делают некоторые специалисты. Но могут ли ученые однозначно связать разные эмоции с конкретными физиологическими проявлениями? Психологи полагают, что это невозможная задача [Barrett, 2006]. Отсюда то, что сложно в научной лаборатории, может быть еще более сложным делом для обычных людей в повседневной жизни. В течение дня, когда мы очень заняты, мы просто не можем наблюдать за тем, как наши тела посылают очевидные сигналы о том, что мы чувствуем.

Вторая причина, почему трудно идентифицировать эмоции, заключается в том, что чувства не переживаются по отдельности. Во многих ситуациях мы испытываем множество чувств одновременно [Rosenberg, 1990]. Например, когда вы катаетесь на «американских горках», вы можете испытывать страх и приятное волнение (или, как моя жена, примешиваете сюда еще и немного раздражения в адрес того, кто заставил вас это сделать). Подобным образом при просмотре фильма ужасов зал испытывает и страх, и удовольствие.

Возьмем пример из жизни семьи. Когда умирает кто-то из родителей, печаль является ожидаемой эмоцией. Однако если умерший годами страдал от деменции, то горюющий может испытывать облегчение (как и чувство вины за это облегчение) одновременно с чувством печали [Holstein, Gubrium, 1995, p. 35]. Если родитель умирает во время обычной медицинской процедуры, то печаль может быть осложнена чувством негодования в адрес персонала больницы.

В другом случае обнаружение измены со стороны жениха порождает чувства гнева, замешательства, предательства и разочарования. Если в данной ситуации проявились бы отчетливые физиологические ощущения, соответствующие каждой из перечисленных эмоций, что, безусловно, является очень сильным преувеличением, то даже в этом случае ощущения переплелись бы, и их было бы трудно разделить.

Третья причина сложности процесса идентификации эмоций состоит в том, что у людей нет точного инструмента для их измерения [Rosenberg, 1990]. Мы можем отмерить сахар чайной ложкой, столовой ложкой или чашкой, но нет такой же системы для измерения испытываемых или выражаемых нами чувств счастья или любви. Несмотря на когда-то популярные «кольца настроения» (mood rings)[50], у нас нет эмоционального термометра, точно показывающего, насколько, к примеру, мы разгневаны. Во многих ситуациях повседневной жизни люди говорят, что они (или их товарищи) «полны» гордости, любви или негодования. Иногда в песнях поется об эмоциях, которых недостает, например, любви (out of love) (поищите в поисковике Google песни группы «Air Supply» или звезды хип-хопа певца Шада). Эти выражения – «быть полным» или «быть без» какой-либо эмоции – напоминают измеритель уровня бензина в автомобиле (см. примеч. 3 в конце главы). В отличие от машин, однако, мы не оснащены приборной панелью, которая могла бы показывать уровень испытываемых нами чувств. Нельзя и приложить измерительный прибор к телу, чтобы измерить, сколько гнева накопилось у нас, подобно тому как проверяют уровень масла в двигателе.

Люди действительно «гадают на кофейной гуще» или пользуются неопределенными сигналами, которые подает тело. Например, мы можем сказать тому, у кого лицо покраснело: «Вы, кажется, злитесь», – однако это нелегко доказать. Ваш собеседник может отвергнуть такое обозначение своих чувств и заявить, что на самом деле чувствует себя расстроенным, раздраженным или же охвачен страстью. Возможно, когда-нибудь ученые смогут разработать надежную и несложную систему определения реально переживаемых чувств посредством систематического изучения экспрессивной мимики. Но сегодня в повседневной жизни не существует простого измерительного приспособления для окончательного решения этого вопроса. Скорее, мы должны постоянно интерпретировать наши физиологические состояния и поведение, поскольку даем обозначения собственным и чужим эмоциям.

Четвертая причина, почему телесные ощущения не облегчают процесс идентификации эмоций, может быть сформулирована просто: некоторые эмоции вообще не сопровождаются выраженными физиологическими проявлениями. Не все эмоции переживаются так же остро, как паника, ярость или эйфория. В нашем теле может практически ничего не происходить, когда мы чувствуем восхищение, привязанность, удовлетворение, благодарность, надежду или гордость [Averill, 1974, p. 176; Harré, 1992]. Повторюсь, мы просто не можем положиться на то, что наши тела говорят о наших чувствах, поскольку некоторые чувства легче «заметить» и «узнать», чем другие. Это также еще одна причина перейти от физиологии к обсуждению социальных факторов процесса идентификации эмоций.

Социальные факторы идентификации эмоций

Было полезно начать рассмотрение процесса эмоциональной идентификации с обсуждения физиологической неопределенности эмоций: оно показало нам, что должно быть нечто большее в этом процессе, нежели простое определение наших телесных ощущений. Однако здесь существует риск. Давайте сразу договоримся, что наши тела не всегда являются главным фактором в процессе обозначения чувств. Напротив, во многих случаях телесные ощущения играют минимальную роль в идентификации эмоций [Pollak, Thoits, 1989, p. 25]. Существует множество социальных факторов, которые гораздо серьезнее воздействуют на процесс обозначения эмоций. Рассмотрим семь таких факторов.

Словари эмоций

Поскольку у нас есть отдельные слова для эмоций, например, ревность, любовь, паника, стыд, то люди часто думают, что эти понятия относятся к ясно различимым сущностям. Мы забываем, что языковые категории – только инструменты, которые созданы людьми в попытке придать смысл вещам. Важно напоминать себе, что язык является искусственным человеческим творением.

Кросс-культурные сравнения помогут нам признать ненадежность языка. Когда дело касается эмоций, не во всех культурах содержатся одинаковые понятийные ресурсы. Мы можем убедиться в этом, если посмотрим на разные термины для обозначения эмоций, которые существуют в различных языках. Например, специалисты подсчитали, что чевонг (Chewong – небольшая этническая группа в Южно-Восточной Азии) пользуются только 8 словами для обозначения эмоций, тогда как жители Тайваня используют более 700 слов [Clark, 2002, p. 166; Heelas, 1986, p. 238]. В словарях Уэбстера – «Новом академическом словаре для студентов» (New Collegiate Dictionary) и «Словаре американского сленга» (Dictionary of American Slang) было обнаружено 2000 английских терминов для обозначения эмоций [Wallace, Carson, 1973, p. 5]. (Однако нужно помнить, что не существует убедительного способа определить, как выделять «слова для эмоций» или подобрать соответствующие примеры.)

Иногда кажется, что слова довольно легко перевести с одного языка на другой, например, итальянское слово amor как «любовь». В других случаях перевод требует больших усилий. В немецком языке есть слово для обозначения чувства радости при виде несчастий других людей – Schadenfreude. Ифалук (Ifaluk), племя, живущее на Микронезийском атолле, использует слово fago для выражения сочетания любви, сочувствия и печали [Lutz, 1988]. Японцы говорят об amae, которое обозначает «позитивное чувство наслаждения полной зависимостью от другого человека» [Clark, 2002, p. 166; Goddard, 2002]. Эти три обозначения чувств, надо сказать, довольно удобные, отсутствуют в английском языке.

Если у нас в языке не полностью отсутствует определение какой-либо эмоции, то по крайней мере мы должны обходиться более грубыми инструментами для ее обозначения. Представители племени ифалук, например, проводят различие между двумя типами отвращения – моральным и физическим. Англоговорящие люди, наоборот, используют одно слово в двух значениях: «отвращением» мы называем нашу реакцию на недостойное поведение и на запах прокисшего молока. Вполне возможно, наш эмоциональный словарь в данном случае более прост и однообразен. В других областях английский язык более точен. Например, американцы проводят различие между смущением, стыдом, чувством вины и застенчивостью, а яванцы (см. примеч. 4 в конце главы) используют единственное слово – isin – для описания всех этих чувств [Russell, 1991]. Некоторые африканские языки описывают печаль и гнев одним словом, а представители племени иллонгот (Illongot), обитающего на Филиппинах, одним словом характеризуют гнев и зависть [Heelas, 1986, p. 240]. В целом, идентифицируя свои эмоции, люди используют те понятийные ресурсы, которыми снабжает их культура.

Словари эмоций различаются не только в зависимости от культуры, но и в зависимости от исторического периода. Даже на протяжении короткого периода времени я наблюдал появление трех языковых категорий для обозначения эмоций. В первые 20 лет моей жизни (в 1970 и 1980-е годы) я ни разу не сталкивался с выражением «дорожная ярость» (road rage)[51] в отношении поведения водителя. Ни один из моих друзей не говорил, что нуждается в «закрытии» (closure)[52] после разрыва, смерти или в конце семестра. Никто не вскрикивал schwing[53], почувствовав вожделение или сексуальное влечение. Все эти выражения стали популярными в 1990-х годах (см. примеч. 5 в конце главы). Однако только то, что появляется новое название эмоции, не означает, что данное обозначение станет широко распространенным. Употребление слова schwing уже, кажется, стремительно снижается. Совсем немногие используют сегодня слово «меланхолия», несмотря на то что оно было очень популярно в Средние века [Harré, Finlay-Jones, 1986]. Некоторые слова для обозначения эмоций практически исчезли, как это случилось с понятием «акедия» (accidie), которым называли уникальное чувство «скуки, уныния и даже отвращения по поводу выполнения религиозного долга» [Ibid., p. 221].

Даже само слово «эмоция» стало использоваться как самостоятельное только около 500 лет назад, оно образовалось от латинского глагола movere, что означает «двигаться», «перемещаться» или «переноситься» [Averill, 1974; Franks, 1994]. Слово «движение» (motion) встроено в понятие эмоции и раскрывает его простое этимологическое происхождение.

С изобретением Интернета процесс идентификации эмоций находится под влиянием конвенций, которые установились в электронной переписке, обмене смс и Твиттере. Вместо того чтобы описывать эмоциональное состояние словами, я могу быстро выбрать эмотикон (например, J) или аббревиатуру (lmao[54]). Создание и распространение технологий рождает новые символы, что можно считать историческим развитием имеющихся у людей возможностей для описания и изображения своих чувств [Derks et al., 2008; Stanton, 2014].

Метафоры

Словари, которые люди используют для описания эмоций, могут быть довольно разнообразными и выразительными. Вместо того чтобы использовать простое выражение «я зол», люди описывают себя как «дымящихся» (fuming), «тлеющих» (smoldering) или «раскаленных» (red hot)[55]. Все эти дескрипторы являются метафорами, которые основываются на аналогиях между гневом и огнем. Если мы представим наше тело в виде некоторой емкости или контейнера, то мы можем также добавить следующие выражения:

• «Кровь от тебя вскипает» (You make my blood boil);

• «Остынь, чувак» (Simmer down, dude);

• «Мне нужно выпустить пар» (I need to blow off steam);

• «Не срывайся с катушек» (Don’t blow a gasket);

• «Я вскипел» (I flipped my lid);

• «У тебя дым идет из ушей» (Smoke is coming out of your ears);

• «Я сейчас взорвусь» (I’m going to explode) [Kövecses, 2000, p. 148].

По мере социализации люди учатся использовать метафорические выражения для описания эмоций. Я мог бы поспорить, что большинство американских читателей используют некоторые из приведенных выше метафор в зависимости от языковых предпочтений своих друзей, родственников и коллег по работе. Безусловно, люди, выросшие в другой культуре, используют совершенно иные метафоры для обозначения эмоций. Японцы часто локализуют гнев в животе, в языке зулу´ нет выражения «выпустить пар», но зато есть «выпустить ураган» (blowing a gale) [Ibid., p. 170–171].

Я не хотел создавать у вас впечатления, что не существует совпадений в том, как различные культуры используют метафоры для описания эмоций. Можно на самом деле найти кросс-культурные совпадения и похожие образцы [Weirzbicka, 1999]. Это может быть связано с человеческой физиологией, похожими условиями окружающей среды или другими факторами, общими для разных культур. Определенные тенденции делают некоторые совпадения более вероятными, чем другие. Например, гнев обычно ассоциируется с повышением температуры тела, что частично объясняет, почему «горячие» метафоры для обозначения эмоций могут быть найдены в различных языках, таких как английский, японский, венгерский и китайский [Kövecses, 2000, p. 158]. Также и переживание вожделения связывается схожим образом с переживаниями и поведением во время голода. Проще говоря, люди могут

• чувствовать голод, искать еду, получить еду, почувствовать удовлетворение;

• чувствовать сексуальное возбуждение, искать сексуальных отношений, получить их, почувствовать удовлетворение.

Принимая во внимание эти произвольные параллели, неудивительно, что в различных культурах появились связанные с едой метафоры для характеристики сексуального «аппетита». Говорящие на языке племени чагга[56] (Chagga, см. примеч. 6 в конце главы) называют своих партнеров «вкусными», подобно тому, как англоговорящий человек сообщает привлекательному партнеру, что так бы и «съел» его [Emanatian, 1995]. Однако и различия также существуют. У народа чагга только мужское сексуальное влечение характеризуется как голод, а в английском языке и мужчины, и женщины могут описываться как «сексуально голодные» (см. примеч. 7 в конце главы). Таким образом, эмоциональные словари, используемые индивидами, находятся во власти культуры и обусловливаются специфическими гендерными нормами.

Метафорические описания эмоций настолько распространены, что мы принимаем их как само собой разумеющиеся. Ранее (в гл. 3) я использовал для характеристики печальных чувств слова «вниз» (down) и «низкий» (low). Большинство читателей, вероятно, совсем не задумывались над тем, почему я использовал именно эти слова. Многие из нас склонны просто принимать, что от счастья «прыгают» (happiness is up), а от грусти «вешают голову» (sadness is down)?[57] [Lakoff, Johnson, 1980, p. 15]. Возможно потому, что печаль, как и болезнь, может ассоциироваться со склоненным телом, а болезнь – с лежанием (lying down). Даже растения «склоняются» или «поникают», когда с ними не все хорошо, поэтому не удивительно, что наречие «вниз»[58] используется для описания негативных чувств. Так или иначе, эти метафорические выражения являются культурными традициями, которые формируют способы идентификации эмоций.

Обозначения эмоций как представление о ситуации

Я постарался показать, что процесс идентификации эмоций осуществляется с помощью специальных словарей (включая метафоры), которые создаются в культуре и побуждают членов этой культуры их использовать. Даже если эмоции укоренены в нашей биологической природе, наши способы описания эмоций безоговорочно связаны с социальными нормами и привычками.

В этом разделе я выделяю третье измерение процесса идентификации эмоций: слова, которые мы используем для обозначения эмоций, в большей степени связаны с тем, что мы думаем о ситуации, в которой находимся, чем с нашей биологической конституцией [Hochschild, 1983, App. B].

Если бы биология имела большое значение в процессе обозначения эмоций, то тогда наши языковые категории должны были бы отражать это. Однако трудно думать об эмоции, которая определяется через физиологическое состояние [Ibid., p. 223]. Мы можем чувствовать «бабочек» в животе, но это определение обычно применяется для описания особых эмоций, таких как боязнь сцены или романтическая любовь.

Почти все слова, которые мы используем для характеристики эмоций, можно рассматривать как описание контекста или ситуации, а не телесных ощущений. Идентификация эмоций, скорее всего, в большей мере определяется нашими культурно обусловленными способами мышления, нежели телесными ощущениями.

Если бы я спросил вас о вашем самочувствии перед выступлением в школьном спектакле, то, скорее всего, вы стали бы обсуждать аудиторию («Это небольшой дружелюбно настроенный зал, поэтому я не очень беспокоюсь»), вероятность того, что все пойдет неудачно («Я боюсь, что забуду свои слова!») или риски для вашей репутации («Если я все провалю, мне будет так неловко!»). Все эти описания связаны с видением ситуации, а не с телесными состояниями. Актер может испытывать или не испытывать сильные телесные ощущения перед представлением, но эти ощущения являются второстепенными. Выбор обозначений напрямую связан с оценкой ситуации, которая формируется значением театра в жизни этого актера и его репутацией, а также другими факторами, связанными с культурой и контекстом, а не с его физиологией.

Ранее я приводил пример со смертью родителя как ситуацию, где эмоции и физиологические ощущения могут перемешиваться. Если посмотреть на этот случай по-другому, то мы можем сказать, что внимание индивида может быть направлено на различные аспекты ситуации (смешивается) [Ibid., p. 224]. Если мое внимание сфокусировано на том, что я никогда больше не увижу своего отца, мои чувства можно описать как печаль. Когда я думаю о том, что смерть положила конец его боли и страданиям, то могу сказать, что чувствую облегчение. Когда я обращаюсь к мысли о неестественности его смерти (например, вследствие медицинской ошибки или аварии из-за пьяного водителя), то испытываю гнев.

Во всех этих случаях выбор языковой категории для обозначения эмоции, скорее всего, связан со сменой видения ситуации, а не с изменениями физиологического состояния.

Представьте себе, что у вас спрашивают: «Что вы чувствуете по окончании колледжа?». Возможно, вы ответите, что вам грустно прощаться с друзьями; что вы взволнованы перед лицом новых жизненных задач; нервничаете при мысли о рынке труда; или просто рады, что сдали последние экзамены. Как вы думаете, какую роль при определении ваших чувств будет играть ваше телесное состояние – ведущую или второстепенную? Подозреваю, что с большой долей вероятности вы выберете обозначения, которые отражают когнитивную оценку ситуации, а не оценку физиологического состояния.

Идентификация эмоций как управление впечатлениями

Процесс идентификации эмоций имеет социальную природу, более глубокую, чем мы до сих пор обсуждали. Действительно, наши тела сигнализируют о наших чувствах неточно, двусмысленно. Действительно, мы полагаемся на выработанные культурой словари для обозначения эмоций, и эти ярлыки-обозначения связаны больше с нашим видением ситуации, нежели с телесными ощущениями. Но при этом часто ключевым фактором в идентификации того, что мы «чувствуем», является именно контекст взаимодействия. Индивиды при обозначении эмоций, скорее всего, обратятся к внешним условиям ситуации, а не к внутренним телесным ощущениям и даже не к когнитивной оценке. Описания эмоций могут использоваться «риторически» – т. е. с целью определения того, что думают о нас и чувствуют относительно нас другие люди [Coupland et al., 2008; Edwards, 1999; Harré, 1992; Wilkins, 2008].

Например, обращаясь к аудитории, люди обычно говорят, что «счастливы или рады быть здесь». Когда происходит такое обозначение, то кажется маловероятным, что спикер перед этим внимательно проанализировал свое физиологическое состояние с целью измерить степень, в которой он переживает какие-либо эмоции: «После обращения к моим внутренним органам я определил, что я чувствую только счастье – и большое счастье». Спикер, по крайней мере во многих случаях, гораздо менее озабочен своими телесными ощущениями (и даже тем, чтобы сообщить свою когнитивную оценку ситуации) и гораздо больше тем, чтобы произвести хорошее впечатление на публику.

Выступающие рискуют произвести плохое впечатление, если начнут свою речь словами: «Мне здесь скучно». Даже позитивная, но прохладная эмоция: «Мне довольно приятно быть здесь», – может показаться странной или откровенно обидной для некоторых аудиторий. Таким образом, хотя эти описания эмоций и честны, выступающих могут сурово осудить за их искренние признания.

Вообразите, что случится, если выступающий, переживая смешанные эмоции, будет в начале своей речи подробно обсуждать каждое чувство:

Перед началом моего доклада позвольте мне сказать, что я очень взволнован и счастлив быть здесь. У меня есть интересный материал, и я хотел бы поделиться им с вами и услышать ваши отклики. Также я нервничаю, поскольку беспокоюсь о том, что могу сделать ошибку и показаться глупым. К тому же я слегка раздражен, потому что трибуна расположена слишком высоко, что не идеально для выступления. Кроме того, мой брак переживает тяжелые времена, поэтому я немного опечален.

Такое вступление возможно, но кажется маловероятным. Когда люди говорят о чувствах в начале своей речи, то они, скорее всего, дадут избирательное и чувствительное к контексту описание своих эмоций, а не их всесторонний и объективный анализ. Вопреки пословице «Честность – лучшая стратегия» (Honesty is the best policy)[59] на практике люди все время сталкиваются с тем, что свои мысли и чувства нужно скрывать, маскировать или преувеличивать. Мы контролируем эту информацию, чтобы сохранить лицо, уберечь отношения, избежать конфликта и вообще направить взаимодействие в желаемом направлении [Turner et al., 1975].

Что верно для публичных выступлений, то верно и для других контекстов. Представьте себе простой вопрос: «Как дела?», который задается в разнообразных обстоятельствах. Если друг вас спрашивает об этом в коридоре университета, то ответ отличается от ответа на тот же вопрос, но заданный в приватном пространстве вашей квартиры. Когда тот же вопрос задают родители в телефонном разговоре, вы можете дать третий тип ответа. Если этот вопрос задает психолог во время формальной терапевтической сессии, возникает четвертый вариант ответа. «У меня все хорошо», – такой ответ может быть достаточным в коридоре университета, но слишком коротким и безличным в других ситуациях. Описание чувств сексуального влечения к однокурснику(це) больше соответствует приватной беседе с другом, нежели разговору в коридоре университета или телефонному разговору с родителями. Искреннее признание своей низкой самооценки может быть абсолютно уместным на психотерапевтическом сеансе, но совершенно неуместным при коротком приветствии в коридоре университета. Вообразите такое гипотетическое взаимодействие:

• Привет, Сюзанна! Как делишки?

• Сегодня я сомневаюсь в своей самооценке. А у тебя как дела?

Контекст, аудитория и цели нашего взаимодействия – все это определяет тот способ, которым мы описываем наши чувства [Harris, Ferris, 2009]. В разговоре с собеседниками мы можем охарактеризовать наши эмоции так, чтобы вызвать желаемые реакции. Например, если человек не хочет, чтобы его родители слишком сильно волновались, то негативные эмоции целенаправленно исключаются из разговора, или уменьшается их интенсивность: «Я немного волнуюсь перед занятием по математике». Тогда как ранее тот же самый студент говорил: «Я жутко паникую из-за математики!», для того чтобы вызывать сочувствие и повеселить приятеля.

Также можно откровенно солгать при разговоре о своих чувствах [Turner, Edgley, Olmstead, 1975]. Люди бывают очень изобретательными и манипулятивными, когда сообщают своему работодателю или преподавателю, что страшно «расстроены» (по причине семейной трагедии) и поэтому не могут сейчас работать. При этом трагедия или печаль могут быть полностью сфабрикованы.

С другой стороны, более интересно и (как я надеюсь) более вероятно, что в разговоре люди или слегка преувеличивают, или фокусируются на разных вещах в зависимости от контекста взаимодействия и от того, с кем они беседуют. Например, в течение дня студент может перед занятием по математике колебаться между нервозностью, паникой и равнодушием. Позже, отвечая на вопрос: «Как дела?», он выбирает, о каком действительно искреннем чувстве сообщить. Если легкая нервозность переживается практически постоянно, тогда эта эмоция может преувеличиваться или преуменьшаться в зависимости от целей студента в данный момент, например, чтобы вызвать сочувствие, развеселить друга, успокоить озабоченного родителя, продемонстрировать компетентность, извиниться и т. д. (см. также: [Coupland et al., 2008; Locke, 2003]). Иногда целью становится «не прослыть скучным», и это заставляет нас преувеличивать свои чувства, выражать их более драматично. В своем стремлении понравиться другим мы склонны говорить о своих чувствах, иногда сильно преувеличивая их. Восторженное: «Обожаю тайскую еду!» звучит более обаятельно, чем сдержанное: «Да, мне нравится тайская еда». Простая констатация факта: «Тест по математике будет трудным для меня», вероятно, звучит более скучно по сравнению с восклицанием: «Я в ужасе перед контрольной по математике!».

Идентификация эмоций в межличностных взаимодействиях

Пятый пункт в моем списке социальных измерений процесса идентификации эмоций выводит обозначение эмоций еще дальше за пределы индивидуального опыта переживания, показывает участие других людей в этом процессе. Идентификация эмоций не является исключительной прерогативой отдельных индивидов. Как и управление эмоциями (см. гл. 3 настоящей книги), обозначение эмоций может быть групповым процессом. Люди часто получают помощь, желаемую или не желаемую, когда определяют свои чувства.

Обсудим понятие «интеракционный коучинг» (interactional coaching)[60] [Harris, Ferris, 2009]. В повседневных разговорах люди обучают или направляют нас в поиске определенных названий для эмоций. Одним из способов такого коучинга является предоставление выбора из потенциальных возможностей:

• Поздравляю с окончанием колледжа! Бьюсь об заклад, ты так взволнован!

• Мне жаль твою маму. Должно быть, ты сильно расстроен.

• Я слышала, что сделал твой бывший. Я уверена, ты реально в бешенстве, да?

Иногда наши «коучи по взаимодействию» предлагают на выбор два обозначения или ответа, как в бюллетене для голосования или экзаменационном тесте с вариантами ответа:

• Ты боишься или тебе не терпится начать работать на новом месте?

• Ты завидуешь успеху своего друга или гордишься им?

• Ты довольна своей оценкой или расстроена?

Безусловно, люди могут задавать и «открытые» вопросы по поводу наших эмоций. Однако даже общий вопрос: «Что ты чувствуешь по поводу [Х]?» является коучингом, поскольку побуждает нас сосредоточиться и сообщить о нашем переживании, используя словарь эмоций, а не любую другую терминологию. Совсем другой ответ можно получить, если сформулировать вопрос следующим образом: «Что ты думаешь об [Х]?» или «Какое значение вы присвоите [Х] по шкале от 1 до 10?».

«Помощь», которую мы получаем от других, не заканчивается на выборе определенного названия для наших эмоций. Люди подталкивают нас к изменению описания характеристик нашего чувства – является ли оно слабее, сильнее или совершенно другим. Таким образом, коучинг во взаимодействии идет рука об руку с другим социальным процессом – повышением интенсивности (upgrading) или понижением интенсивности (downgrading) в определении эмоциональных переживаний [Staske, 1996].

Например, люди часто выражают свое неодобрение относительно поведения других. В своем неодобрении они иногда заходят очень далеко, говоря что-нибудь вроде: «Я ненавижу президента Обаму!» или «Терпеть не могу эти чаепития!». Однако не все выслушивающие такие утверждения поддерживают или терпят их. Люди любят напомнить другим, что «ненависть» слишком сильная или неуместная эмоция. Они могут посоветовать: «Будь осторожен. Ненависть – слишком сильное слово». В ответ говорящий может быстро изменить обозначение названной эмоции менее выразительным определением: «Хорошо, скажем, мне не очень нравятся эти чаепития».

Подобным образом наши собеседники иногда подвергают сомнению используемые нами языковые категории для обозначения позитивных эмоций. Так, в ответ на фразу: «Безумно люблю тайскую еду!» можно услышать ироничную реплику: «Собираешься жениться на ней?». Такая реакция – своего рода подсказка, чтобы говорящий изменил изначальное описание в направлении понижения интенсивности чувства, вследствие чего интенсивность выражения «безумно люблю» значительно снизится: «Нет, но мне она сильно нравится».

Наши партнеры по взаимодействию побуждают нас не только понижать интенсивность эмоции в ее описании, но и повышать ее, тем самым подталкивая нас в противоположном направлении. Например, в повседневной жизни я часто говорю своей жене: «Я люблю тебя» (например, во время приготовления обеда). В ответ она шутливо спрашивает: «Да? Сильно?». Широкая улыбка на ее лице говорит мне, что она не сомневается в моей искренности, но нежно подталкивает меня к тому, чтобы я предложил более сильное определение (и усилил характеристику) моих эмоций. В ответ я могу сказать: «Я люблю тебя ВОТ ТАК СИЛЬНО», при этом широко разводя руки и тем самым усиливая описание. «Я люблю тебя больше жизни!», – другой (слишком сентиментальный) вариант ответа. Третьим вариантом может быть: «Я люблю тебя больше, чем мороженое», – что является шуткой, но принимается, поскольку она знает, что это мое любимое лакомство.

Возможны также ситуации, в которых люди побуждают нас усиливать описания негативных эмоций. Например, находящиеся в депрессивном настроении люди иногда отвечают, что чувствуют себя «хорошо» или «неплохо». Но в ответ их собеседники могут спросить: «Ты уверен(а)? Ты выглядишь слишком расстроенным», тем самым предоставляя возможность использовать более сильные и откровенные определения [Staske, 1996].

Дискуссии о том, «кто лучше всех знает» об эмоциях

Как мы увидели, люди могут сотрудничать в обозначении как собственного эмоционального опыта, так и опыта других. Это сотрудничество может быть относительно согласованным, когда люди мягко подталкивают нас к определенным названиям, которые мы, не особенно задумываясь, принимаем. С другой стороны, это взаимодействие может вызывать споры. Идентификация эмоций может быть групповым процессом, но таким, где люди не всегда соглашаются по поводу того, как наилучшим образом охарактеризовать эмоциональные состояния [Gubrium, 1989].

Несогласие может возникать не только по поводу того, какое обозначение является верным, но и в отношении обоснованности знания об эмоциях, которым обладает тот или иной человек. Кто из них находится в лучшей позиции, чтобы утверждать, что´ именно чувствует другой? На этот простой вопрос найти ответ гораздо труднее, чем кажется.

Как мы уже обсуждали в гл. 1, американцы обычно думают, что эмоции – это частное дело каждого. Это представление ведет к глубокой уверенности в том, что только сам человек, испытывающий какую-либо эмоцию, может авторитетно говорить об этом. Люди часто утверждают, что только они сами имеют привилегированный доступ [Gubrium, Holstein, 2009] к собственным эмоциональным состояниям, а другие не способны понять их чувства:

• Не говори мне о том, что я чувствую! Ты не можешь знать о моих чувствах, ты не был на моем месте.

• Пока ты сам не переживешь ад депрессии, ты не сможешь понять, через какие страдания пришлось пройти мне.

• У тебя же нет детей, верно? Значит, ты не имеешь понятия, как тяжело (или какое это счастье) воспитывать подростка!

Какими бы убедительными ни были эти аргументы, они не единственные, которые здесь можно привести. Привилегированный доступ – это только один из аргументов, но он не является основополагающим, несмотря на распространенные представления о том, что эмоции – это исключительно индивидуальный опыт.

Интересно, что один из доводов, которые подрывают убеждение в привилегированном доступе к эмоциям, возникает в рамках того же индивидуального опыта. Иногда люди говорят о том, что не способны понять собственные чувства, в результате отказываясь от привилегированного доступа к эмоциям [Ibid.].

• Я не знаю, что я чувствую по поводу этого.

• Я должен разобраться в своих чувствах.

• Я думал, что я люблю, но оказалось, что это просто увлечение.

• Перед тем как я прочитала эти стихи (или услышала эту песню), у меня не находилось слов передать мои чувства.

Даже если человек уверен в понимании своих эмоциональных состояний, другие люди могут предлагать свои интерпретации этих эмоций. Иногда они осмеливаются заявлять, что знают лучше, что переживает определенный человек, доказывая обоснованность своего мнения о состоянии другого [Gubrium, Holstein, 1990]:

• Ты говоришь, что любишь меня, но твои поступки громче слов говорят, что в действительности тебе все равно.

• Ты покраснел, ты кричишь. Для меня это значит, что ты злишься, и неважно, что ты при этом говоришь.

• Ты говоришь, что просто осторожен, но я думаю, что твой страх перед неудачей является оправданием того, что ты не хочешь рисковать.

• Я точно знаю, что ты чувствуешь, потому что в прошлом году я был в подобной ситуации и преодолел это по-другому.

Друзья, родственники и коллеги могут подвергать сомнению наш индивидуальный опыт и знание об эмоциональном переживании, полагаясь на суждения здравого смысла. Другим способом определения чувств в данном случае может быть попытка поставить профессиональный или психологический диагноз. Психологи, психотерапевты, психиатры и всякого рода консультанты предлагают целый ряд понятий, которыми могут пользоваться даже обычные люди, чтобы оспорить высказывания людей о своих чувствах (см.: [Kalat, Shiota, 2007, p. 300]). Отрицание, или отказ[61], который происходит в случае, когда человек не хочет (отказывается) признавать, что у него есть проблема, является одним из таких понятий. Люди с «проблемами в управлении гневом» описываются как пребывающие в «отрицании», поскольку жалуются, что их партнеры являются слишком чувствительными. Проекция – это другая возможность дискредитировать описание индивидуального эмоционального состояния. Считается, что проекция – это механизм приписывания (вместо того чтобы признать их) своих собственных негативных чувств другому человеку (или людям). Например, когда кто-нибудь говорит: «Хавьер ненавидит меня», а на самом деле эта «ненависть» переживается им самим. Поэтому его можно упрекнуть: «Перестань проецировать и будь честным, признай свои чувства!». Смещение – еще одно понятие такого рода. Оно происходит, когда тревожные чувства направляются на кого-то или что-то другое, а не на их реальную причину. Например, когда работник кричит дома на свою супругу, вместо того чтобы направить свой гнев на клиентов или начальника. Поэтому родственник, психолог или друг могут попросить этого мужчину разобраться, действительно ли он так зол на свою жену, как утверждает, или же просто вымещает на ней свое недовольство.

Актуальные исследования

Как знаменитости определяют свои эмоции на красной дорожке

Мы с Кэрри Фэррис провели исследование идентификации эмоций, опубликованное в качестве пятой главы нашей книги «”Звездная наука”: Знаменитости, слава и социальное взаимодействие» [Ferris, Harris, 2011]. Мы обратили внимание, что эмоции являются центральной темой интервью со звездами, которые они дают на красной ковровой дорожке перед церемонией вручения премии. Журналисты индустрии развлечений часто спрашивают звезд о том, что они чувствуют перед входом в зал церемонии награждения. Мы полагаем, что такие интервью, которые при этом транслируют по телевидению, представляют собой яркий пример и удобный контекст для изучения интеракционного процесса обозначения эмоций.

В 2007 г. такие телевизионные сети, как ABS, E! и TV Guide Channel, передавали, как знаменитости подъезжают к красной ковровой дорожке на церемонию вручения наград Академии[62], премии «Золотой глобус» (The Golden Globes), премии «Грэмми» (The Grammy Awards) и премии «Гильдии киноактеров» (The Screen Actors Guild Awards). Мы записали и расшифровали 14,5 часа этих трансляций, включая 317 интервью, не менее одного с каждой знаменитостью.

От знаменитостей на красной дорожке ожидается выражение широкой палитры эмоций. Пристальное внимание к лицам звезд может порождать у них тревогу, а также обусловливать неудачный выбор слов, ошибочную манеру поведения, неправильный выбор одежды, и это могут увидеть миллионы зрителей (и при повторном показе на телевидении, в журналах и в Интернете). Актерам приходится прерывать свои текущие проекты, для того чтобы участвовать в многочисленных церемониях в поддержку других проектов, завершившихся годами или месяцами ранее. Это может вызывать раздражение так же, как и крики толпы фанатов, «зондирующие» вопросы журналистов, назойливые объективы папарацци. Некоторые опытные актеры испытывают скуку от затянутых и повторяющихся из года в год церемоний или страдают от жары и дискомфорта в вечерних нарядах под ярким светом софитов. Эти и многие другие реакции вполне возможны. Однако «волнение» или «взволнованность» (excitement) было доминирующей языковой категорией в описании эмоций, возможно, в силу тех вопросов, которые задавались журналистами, соответствующего данному контексту набора эмоциональных норм и желания знаменитостей произвести хорошее впечатление на публику.

Журналисты индустрии развлечений были склонны задавать направляющие вопросы, которые и определяли типичные эмоциональные реакции звезд, как, например, в этом взаимодействии:

Грег Прупс[63]: Перед какой встречей вы больше всего волнуетесь сегодня?

Джоан Баез[64]: Да, я представляю здесь «Дикси Чикс»[65], и потому, что их история еще такая короткая, а моя уже такая длинная, я, м-м, очень взволнована перед этой встречей.

Грег Прупс: Я тоже [Ferris, Harris, 2011, p. 93].

Здесь Джоан Баез принимает обозначение эмоции, предложенное телеведущим. Она также устанавливает связь между собой и новым музыкальным событием, напоминая зрителям, сколько она сделала в этой области с 1960-х годов.

Иногда журналисты предлагают звездам сделать выбор из нескольких языковых эмоциональных категорий, как во взаимодействии с Эллен ДеДженерис[66], которая в данном случае была ведущей шоу:

Райан Сикрeст[67]:Нервничаете ли вы перед выступлением или чувствуете себя комфортно, когда ведете такие большие шоу?

Эллен ДеДженерис: Ммм… Нет, мне комфортно, потому что я много их провела, но, конечно, я нервничаю. Ведь шоу транслируется в прямом эфире на весь мир, и перед тем как выйти на сцену, я начинаю нервничать. Но сейчас я взволнована [Ibid., p. 94].

Сикрест формулирует вопрос «или/или», но ДеДженерис поддерживает оба названия для эмоций и добавляет третье. Здесь мы видим, как смешиваются свободный выбор и ограничения, которые характерны для процесса обозначения эмоций: Сикрест подталкивает ДеДженерис к использованию определенных эмоциональных слов, но она проявляет гибкость при ответе. Безусловно, ДеДженерис может свободно описывать себя как раздраженную, скучающую, очень напуганную и проч., но некоторые из этих слов рискованны, поскольку могут оттолкнуть фанатов и зрителей, т. е. здесь проявляются соображения, которые действуют как ограничители на пути обозначения чувств.

Знаменитости иногда уверенно называют чувства других, как будто они их собственные, как, например, в данном интервью:

Райан Сикрест: Насколько сильно вы взволнованы сегодня? [ «Меня зовут Эрл» это] фантастическое шоу, и оно позволило вам показать свой выдающийся талант. Что вы чувствуете сегодня, зная, что вас номинировали?

Джейми Прессли[68]: Это правда очень и очень волнующий момент для меня и для [моего партнера] Джейсона — быть номинированными нашими коллегами, потому что, как вы знаете, они самые-самые строгие критики, и то, что они выбрали нас в эту группу, просто замечательно. Поэтому мы действительно взволнованы тем, что находимся здесь сегодня [Ibid., p. 96].

В данном случае Джейми Прессли авторитетно говорит о своем эмоциональном состоянии и состоянии своего коллеги, актера Джейсона Ли, который отсутствовал при этом интервью. Объяснение, которое она дает, – как-трудно-добиться-признания, награда, назначаемая коллегами, – оправдывает выражаемые эмоции и побуждает зрителей видеть ее в позитивном свете.

В очень смешном интервью с Евой Лонгорией Джоан Риверс[69] описывает эмоциональное состояние целого города. За несколько лет до этого актриса Ева Лонгория участвовала в конкурсе красоты и получила титул «Мисс Корпус-Кристи США»[70]. Риверс недавно посетила Корпус-Кристи после того, как он пострадал от урагана, и решила об этом рассказать:

Джоан Риверс: Я была в Корпус-Кристи, и все, о чем они говорили, – это вы. Я была там через день после урагана. И они меньше волновались о том, что они потеряли свои дома, – они говорили о вас. [Ева смеется]. Я люблю вас. Это так здорово видеть вас.

Ева Лонгория: Спасибо.

Джоан Риверс:Корпус-Кристи любит Вас.

Ева Лонгория: Мм, я надеюсь, они мной гордятся.

Джоан Риверс: Поверьте мне, они любят вас. Мелисса вернется к вам[71].

Город с населением в четверть миллиона состоит из жителей, которые могут по-разному переживать свое отношение к Еве Лонгории, включая зависть, равнодушие, неприязнь и сексуальное желание. В контексте красной дорожки, однако, легкомысленное заявление о том, что весь город чувствует «любовь» к Лонгории, принимается как неоспоримое.

Телевизионные трансляции интервью на красной дорожке являются экстраординарными событиями. Благополучные знаменитости обсуждают на камеру свои чувства (а также свои наряды и другие темы) перед миллионами зрителей. Этот контекст может показаться совершенно далеким от повседневной жизни. Однако многие явления, происходящие на красной дорожке, хорошо знакомы и нам. Когда один студент спрашивает другого: «Ты нервничаешь или спокоен перед последними экзаменами?», то это похоже на то, как Райан Сикрест «тренировал» Эллен Дедженерис обозначать эмоции. Когда преподаватель говорит своему коллеге: «Студенты любят мой курс по теории, но ненавидят мой курс по методам», то это похоже на определение, которое Джоан Риверс дает эмоциям большой группы людей. Одним словом, мы показали в своем исследовании, что анализ взаимодействий на красной ковровой дорожке раскрывает различные аспекты общего процесса социального взаимодействия при идентификации эмоций во время экстраординарных событий и в повседневных ситуациях.

Идентификация эмоций и эмоциональный труд

Мы уже упоминали в этой главе, что процесс идентификации эмоций пересекается с поверхностным и глубоким исполнением. Выступающие на публике могут нервничать и заявлять при этом, что они «счастливы быть здесь», т. е. они управляют выражением своих эмоций, стратегически выбирая для них нужные названия. В другом случае хайкеры, встретившие в лесу медведя, пытаются действительно подавить страх, говоря себе: «Как захватывающе!» (вместо: «Как страшно!»), стратегически используя обозначение эмоций как форму когнитивного глубокого исполнения (см.: [Hochschild, 1983, p. 206; Thoits, 1985, p. 235]).

Идентификация эмоций также во многих отношениях пересекается с эмоциональным трудом (т. е. с оплачиваемым управлением эмоций) [Harris, 2010]. В своей ежедневной рутинной деятельности работники пытаются определить, что чувствуют клиенты, чтобы предпринять соответствующие шаги для удовлетворения их потребностей. Например, официант может воскликнуть: «За этим столиком мной недовольны!», чтобы мотивировать себя или заставить поваров поторопиться. Работодатели тоже используют или побуждают использовать своих работников определенные языковые категории для описания эмоций с целью привлечения клиентов, поощряя работников изображать соответствующие эмоции. Обсудим рекламное объявление, которое я скачал по ссылке «карьерные возможности» на веб-сайте фешенебельного отеля:

Отель Outrigger Hotels and Resorts[72] ищет людей, которые любят свою культуру и тесно связаны со своим культурным сообществом, активно учатся у других и, в свою очередь, щедро делятся знаниями и опытом с сотрудниками и гостями. Мы восхищаемся людьми, которые всегда стремятся сделать все возможное и вдохновляются работой в команде, с добротой и уважением относятся к окружающим… А самое главное, мы – компания, практикующая aloha. Каждый из нас [персонал отеля] стремится почувствовать aloha и искренне испытывает это чувство ко всем, будь то гости или коллеги, незнакомцы или друзья (см. примеч. 8 в конце главы).

Здесь понятие «aloha» описывается как эмоция, которая должна переживаться каждым потенциальным работником, неважно из какого города, штата или страны он/она приехали. Это чувство не может выражаться только посредством поверхностного исполнения, оно должно быть «искренним» и выражаться по отношению к каждому, с кем взаимодействует работник. Видимо, чувство «aloha» – это теплота и дружелюбие, установка, которая предполагает принятие других людей, вместо того чтобы считать их чужими или обременительными. Управляющие и владельцы отеля стремятся создать культуру компании, которая поощряет (если не диктует) особые эмоциональные нормы и категории для их описания.

Многие рода занятий предполагают институционально закрепленные эмоциональные словари. Продавцов часто побуждают выражать и демонстрировать «гордость», которую они чувствуют за компанию и ее продукты [Ash, 1984, ch. 14]. Финансовым консультантам рекомендуют говорить клиентам: «Никто, за исключением вас самих, не будет заботиться о вашем финансовом успехе больше, чем я» (см. примеч. 9 в конце главы). Операторов 911 в письменных отчетах о поведении позвонивших обучают использовать определение «истерический» (hysterical) как альтернативу словам «испуганный», «обеспокоенный» или «находящийся в шоке»[73] [Whalen, Zimmerman, 1998]. Семейные терапевты иногда используют заранее напечатанный постер или листовку со списком эмоциональных состояний, чтобы клиенты могли выбрать из него [Gubrium, 1992]. Во всех этих ситуациях обозначение эмоций может определяться особой культурой рода занятий. Еще раз повторю, что индивидуальные описания эмоциональных состояний, скорее всего, являются результатом социальных процессов, а не результатом спонтанных и непосредственных суждений о фактах.

Примечания

1. В подразделе настоящей главы «Дискуссии о том, “кто лучше всех знает” об эмоциях» я вернусь к теме «кто лучше знает об эмоциях» и поставлю вопрос о том, является ли индивид, испытывающий эмоции, лучшим экспертом по своим собственным чувствам.

2. Не все физиологические ощущения являются эмоциональными, и наоборот [Averill, 1974, p. 176]. Например, мы можем дрожать по причине высокой температуры тела, а не от страха.

3. Выражению «без»/«вне» (out of) могут придаваться различные значения. Иногда человек говорит, что живет «без любви», подразумевая, что его поведение мотивировано как раз присутствием этой эмоции, а не ее отсутствием.

4. Ява – остров в Индонезии.

5. См.: [Best, Furedi, 2001] о «дорожной ярости», [Berns, 2011] о «закрытии», и здесь мы можем поблагодарить актеров Майка Майерса (Mike Myers) и Дану Карви (Dana Carvey) за показ того, что подразумевается под «schwing» (см. фильм 1992 г. «Мир Уэйна»/«Wayne’s World»). Schwing – это метафора, в которой пенис сравнивается с мечом; само слово имитирует звук меча, который вынимается из ножен.

6. Чагга (Chagga) – это язык банту (Bantu), на котором говорят племена, живущие около горы Килиманджаро в Танзании.

7. В легко запоминающейся песне группы «Дюран Дюран» 1980-х годов сексуальное влечение описано как «быть голодным как волк». Недавно Никки Минаж (Nicky Minaj) и Сэр Микс-э-Лот (Sir Mix-a-Lot)[74] записали песни о мужском вожделении как желании «анаконды» (метафора мужского пениса) вгрызться в большие женские ягодицы.

8. <www.outrigger.com/about-us/employment/overview> (курсив мой. – С. Х.)(дата обращения 28.10. 2014).

9. Это обещание слово в слово можно найти на сайте многочисленных финансовых консультантов, которые работают на компанию Wells Fargo[75]; см. <http:// www.chucknovy.com/The-Five-Ground-Rules.8.htm> и <http://www.pdearcangelis.wfadv.com/Our-Five-Ground-Rules.4.htm> (дата обращения 28.10. 2014).

Упражнения

1. Проанализируйте пример процесса эмоциональной идентификации. Во-первых, проведите наблюдение за социальным взаимодействием в своей повседневной жизни или за тем, что показывают по телевидению. Запишите как можно точнее, что´ именно говорится участниками. Также сделайте заметки о контексте ситуации: кто присутствовал, где и когда наблюдается данное поведение. Во-вторых, используйте при анализе своего примера по крайней мере два социальных измерения эмоциональной идентификации, которые обсуждались в этой главе. Было бы очень хорошо обсудить, что произошло и что могло бы произойти (гипотетически), чтобы сделать выводы по данному случаю.

Рекомендуемая литература

В своей потрясающей книге Нэнси Бернс представляет глубокий, остроумный и проницательный анализ появления и распространения такой эмоциональной категории, как «закрытие»[76]. Первая глава ее книги посвящена истории распространения понятия «закрытия» в США, последующие главы – его использованию врачами, юристами, политиками, продавцами, а также разведенными и потерявшими близких и проч.

Berns N. Closure: The Rush to End Grief and What It Costs Us. Philadelphia, PA: Temple University Press, 2011.

Мишель Имейнейтиан кратко излагает свое интересное исследование эмоциональных метафор. Она сосредоточивается на тех способах, с помощью которых «вожделение» характеризуется в двух разных языках. Золтан Кёвечеш, ведущий специалист в изучении эмоциональных метафор, в своей авторитетной и дающей пищу для размышлений работе предоставляет возможность узнать об этом больше.

Emanatian M. Metaphor and the Expression of Emotion: The Value of Cross-Cultural Perspectives // Metaphor and Symbolic Activity. 1995. Vol. 10. No. 3. P. 163–182.

Kövecses Z. Metaphor and Emotion: Language, Culture, and Body in Human Feeling. N.Y.: Cambridge University Press, 2000.

Джейбер Габриум является влиятельным ученым в области старения, семьи и качественных методов, но его работа об эмоциях остается недооцененной. В книге «Вне контроля: семейная терапия и разлад в доме» (1992) Габриум предпринимает увлекательное исследование того, как протекает процесс идентификации эмоций в семейной консультации. См. особенно гл. 7 («Рационализация чувств») и гл. 8 («Облегчение выражения чувств»). В более ранней статье Габриума содержится изложенное не столь доступным языком, но зато более систематическое описание его теоретической позиции относительно процесса обозначения эмоций.

Gubrium J.F. Emotion Work and Emotive Discourse in the Alzheimer’s Disease Experience // Current Perspectives on Aging and the Life Cycle. 1989. Vol. 5. No. 3. P. 243–268.

Gubrium J.F. Out of Control: Family Therapy and Domestic Disorder. Newbury Park, CA: Sage, 1992.

Читатели, которым понравилось описание исследования Шейна Шарпа [Sharp, 2010] в гл. 3 настоящей книги, также могут заинтересоваться работой Эми Уилкинс. Уилкинс изучила международную организацию, которая в университетских кампусах вербует студентов в свои ряды. Членов этой организации обучали тому, что восприятие и описание себя как «счастливого человека» важно для того, чтобы быть истинным христианином.

Wilkins A.C. ‘Happier than Non-Christians’: Collective Emotions and Symbolic Boundaries among Evangelical Christians // Social Psychology Quarterly. 2008. Vol. 71. No. 3. P. 281–301.

7. Почему нужно изучать социологию эмоций?

В предыдущих главах нашего учебника был представлен базовый и довольно избирательный взгляд на социологию эмоций. Новичкам в этой области исследования может показаться, что мы изучили ее основную часть. В действительности мы только затронули эту область, прошлись по поверхности. Я не представил многие классические и современные исследования, соответствующие главным темам моей книги, таким как эмоциональные нормы, управление эмоциями, эмоциональный обмен, эмоциональный труд и идентификация эмоций. Более того, я оставил в стороне другие теоретические перспективы, которые оживляют это поле исследований, – теория аффективного контроля [Lively, Heise, 2014], теория статусных ожиданий [Webster, Walker, 2014], теория идентичности [Stets, Trettevik, 2014] и ритуальные теории [Rossner, Meher, 2014]. Также я не включил в рассмотрение работы социологов, которые используют ресурсы из других областей знания, например, психоанализа [Scheff, 2014], эволюционной теории и нейронауки [Franks, 2014; Turner, 2014]. Таким образом, читателям, которым понравится эта книга, придется самостоятельно углубить и расширить свои знания в данной области. Возможно, некоторые читатели решат специализироваться по социологии эмоций в магистратуре и аспирантуре. А другим достаточно будет просто «прожить» (и «проверить» в своей повседневной жизни) понятия, с которыми они познакомились в этой книге.

Социология эмоций – разнородная область исследований, которая предлагает различные вещи разным людям. На последних страницах моей книги я перечислю несколько причин, почему изучать социальные измерения эмоций с помощью настоящей книги или других источников – приятно и полезно.

Эмоции – это всегда релевантная и интересная тема

Одна из причин изучать социологию эмоций – тот факт, что тема эмоций всегда актуальна для нашей жизни. Не хочу обижать преподавателей, которые учат математике, французскому языку или античной истории, но не все темы так непосредственно и очевидно связаны с нашей повседневной жизнью. Даже случайное наблюдение показывает, что эмоции пропитывают и «расцвечивают» если не все, то большую часть социальных взаимодействий. Практически в любых условиях относительно легко наблюдать, как люди управляют эмоциями, чтобы соблюдать нормы или совершать социальные обмены. Идентификация эмоций также распространена повсеместно. Сотрудники и друзья постоянно принимают счастливый, несчастный, обеспокоенный, взволнованный и печальный вид посредством стратегий поверхностного исполнения и идентификации эмоций. Включите новости, и вы сразу увидите политиков, которые называют свои собственные чувства («Я люблю эту страну») и чувства других («Американцы возмущены Обамакэа»[77]). Где бы я ни преподавал курс по социологии эмоций, я всегда мог предложить свежую порцию интересных случаев, чтобы проанализировать их на занятии.

Пожалуй, когда так часто появляются потрясающие примеры для обсуждения, становится легче поддерживать интерес к теме. Что может быть интереснее, чем более глубокое понимание чувств, которые делают нашу повседневную жизнь такой радостной и такой печальной?

Увидеть знакомые явления в новом свете

Эмоции являются вездесущими, но ирония в том, что именно поэтому мы часто их не замечаем их – как рыба, для которой вода – естественная среда обитания. Прежде чем прочесть шестую главу, читатели, вероятно, не придавали большого значения таким фразам, как «Я рада быть здесь» или «Я люблю пиццу». Улыбка на лице кассира в МакДоналдсе могла практически ничего не значить для вас, пока вы не прочитали гл. 5 об эмоциональном труде. Вы чувствовали раздражение, если сталкивались с недостаточным выражением сочувствия со стороны друга, но не были вооружены концептуальными инструментами теории обмена, чтобы объяснить ваше недовольство отсутствием взаимности. В целом для меня и моих студентов главным преимуществом социологических понятий является то, что они помогают увидеть и проанализировать поведение, которое прежде ускользало от нашего внимания, даже в тех случаях, когда оно было у нас перед носом [Berger, 1963].

Защитники общественного здоровья населения напоминают нам, что некоторые виды деятельности, такие как гимнастика и потребление овощей, могут «добавить годы к вашей жизни». А мне нравится говорить, что изучение социологии «добавит жизни в ваши годы», предлагая вам огромное количество интересных вещей, о которых можно поразмышлять с пользой и удовольствием для себя. Ни одно социальное взаимодействие не покажется скучным, если вы рассматриваете его с помощью подходящего набора понятий.

Установление связей между разными сферами деятельности

Социологические понятия позволяют по-новому посмотреть на привычные виды деятельности, и они покажутся вам интересными. Они также помогают нам проводить параллели между внешне не похожими и не связанными между собой ситуациями. Сосредоточив внимание на общих социальных процессах, мы можем узнать о типичных видах поведения, которые повторяются в разное время и в разных местах [Prus, 1996].

Поверхностное исполнение, глубокое исполнение, эмоциональный труд и подобные им понятия могут использоваться для проведения параллелей между индивидами и профессиями, которые, казалось бы, никак друг с другом не связаны, – профессорами, продавцами, спортсменами, сыщиками, исполнителями экзотических танцев и врачами. Все эти специалисты демонстрируют похожие формы поведения, хотя специфическое содержание их поведения может различаться. Например, и врачи, и исполнители экзотических танцев используют когнитивное глубокое исполнение, чтобы переопределить значение наготы и выполнить свои профессиональные обязанности, не испытывая смущения. Преподаватели, продавцы и спортсмены пробуждают в себе энтузиазм (или успокаивают нервы), используя телесное глубокое исполнение, прежде чем войти в аудиторию, сделать коммерческое предложение или выйти на поле.

Социологическое мышление подпитывается культурным разнообразием и регулярно повторяющимися видами поведения. Подходящее для рассматриваемой ситуации понятие, например, интеракционный коучинг (которое обсуждалось в гл. 5), может помочь кому-либо обратить внимание на общие черты взаимодействий и условий, которые изначально различаются по ряду оснований.

Познание одновременно окружающего мира и самого себя

Я обнаружил, что некоторым из моих студентов присущи определенные нарциссические черты. Они хотят знать: какое отношение эти идеи имеют ко мне? Помогут ли они мне лучше понять себя? Смогу ли я лучше разбираться в своих отношениях? Другие студенты мыслят более широко. Они хотят знать, что происходит в окружающем мире. Почему люди так поступают? Как эти исследования помогут мне понять мысли, чувства и действия определенных типов людей или всех людей в целом?

Неважно, являетесь ли вы внутренне или внешне ориентированными или совмещаете обе названные перспективы, социология эмоций может помочь ответить на ваши вопросы. Например, когда я прочитал об исследовании коллекторов в книге Арли Хокшилд [Hochschild, 1983], я одновременно больше узнал об этой профессии и осознал некоторые черты моей собственной профессии. Коллекторы должны внушить должникам тревогу, чтобы мотивировать их оплатить просроченные счета, в то же время реагируя на возможно правдивые причины неуплаты (например, «Я был болен и не мог работать»). Если бы я захотел, то мог бы больше узнать об особенностях этой профессии и нюансах эмоционального труда, который должны выполнять коллекторы. С другой стороны, я могу посмотреть на себя и провести параллели с собственной профессией. Как преподаватель я тоже должен управлять эмоциями, ведь я заставляю студентов тревожиться о дедлайне сдачи работ по курсу, а также реагирую на их истории о болезни и невезении. Я могу изучить сходные черты в использовании стратегий поверхностного и глубокого исполнения у коллекторов и преподавателей и выявить отличия.

Социологи, изучающие эмоции, исследуют широкий ряд сложных вопросов, которые могут влиять на вас лично или определять жизнь других людей, которые вам небезразличны. Эти проблемы могут быть относительно незначительными, например, такие как преодоление несогласованности взаимодействия [Albas, Albas, 1988a; Harris, 1997], или очень существенными, когда имеешь дело с домашним насилием, убийствами или изнасилованиями [Goodrum, 2008; Kolb, 2011; Konradi, 1999]. В любом случае изучение этих проблем вместе с социологами, исследующими эмоции, может быть поучительным, утешающим и вдохновляющим занятием.

Исследователи эмоций развивают доступный, интересный и основанный на данных подход, не упрощая, не давая моральных наставлений и избегая индивидуализированного взгляда, свойственного книгам по самопомощи.

Развитие полезных навыков

В рамках некоторых курсов студенты-социологи получают исследовательские навыки. Например, в курсе по методам исследования студенты систематически обучаются собирать и анализировать данные. Большую часть времени, однако, социология способствует развитию «мягких» навыков (которые также важны), таких как способность критически и глубоко осмысливать то, как социальные силы влияют на нашу жизнь. С помощью социологии эмоций можно развить те же самые навыки и даже больше.

Существует много определений критического мышления – но это означает не просто быть «критически настроенным» или «придирчивым». Критическое мышление включает такие практики, как обнаружение скрытых допущений, сомнение в суждениях здравого смысла и привычных представлениях, а также переоценку аргументов, основанных на логике и данных. Все эти навыки могут улучшиться, если серьезно заниматься социологическим изучением эмоций.

Например, в повседневной жизни люди склонны считать «естественными» эмоциональные нормы, когда они предъявляют требования к чьему-нибудь поведению. Нам могут доказывать, что мы ведем себя странно, если не аморально и непрофессионально. Такие требования могут быть обоснованными или нет, но прежде чем сформулировать серьезное объяснение, критически мыслящий исследователь изучит культурные и моральные предпосылки, подкрепляющие данные аргументы.

Как мы увидели в гл. 2, эмоциональные нормы могут казаться просто «логичными», но они создаются в группах и таким образом различаются в зависимости от времени и места своего появления. Поведение может быть истолковано как «неприемлемое» скорее с позиции особых культурных установок, нежели с точки зрения его объективных последствий. Более того, как мы поняли из гл. 5, эмоциональные нормы зачастую неравноценным образом применяются к женщинам или людям другой расы, поэтому критически мыслящий исследователь должен также принимать во внимание такие факторы, как раса и гендер. Также в гл. 6 было показано, что любое эмоциональное описание является суждением о чувстве, которое можно изменить или полностью отвергнуть по целому ряду причин.

Социология эмоций, таким образом, способствует совершенствованию стандартного набора социологических умений, включая критическое мышление (но этим не ограничиваясь). Возможно, исследования в этой области пойдут дальше, давая студентам возможность развивать свои персональные и межличностные навыки управления эмоциями.

Эта книга и рекомендуемая литература предоставляет инструментарий, позволяющий а) идентифицировать важные эмоциональные нормы, которые люди используют для оценки своего поведения; б) сформировать представление о ряде стратегий поверхностного и глубокого исполнения, используемого для соблюдения норм; в) сформулировать причины изменения этих норм. Как было показано в гл. 3, эти умения, безусловно, могут быть использованы нечестно, для достижения эгоистических целей. С другой стороны, надеюсь, эти навыки будут использованы во благо.

Например, вы хотите открыто сообщить о своих разочаровании или любви члену своей семьи. Более тщательное обдумывание потенциальных стратегий поверхностного исполнения (например, вербальных формулировок, тона голоса, мимики и стиля одежды) и стратегий глубокого исполнения (когнитивного, телесного и экспрессивного) поможет вам более творчески и эффективно управлять личными отношениями. Подобным образом и стрессовая ситуация на работе может быть проанализирована и разрешена более эффективно, если опираться на концептуальный аппарат социологии эмоций, о чем речь пойдет в следующем подразделе.

Подготовка и продвижение профессиональной карьеры

Если набрать «социология эмоций» в поисковой строке браузера или на сайтах поиска работы (таких как Indeed.com или Monster.com), то вряд ли можно получить полезные результаты. Те же ключевые слова в рубрике «На работу требуется…» в местных газетах дадут еще меньше подсказок. На первый взгляд, кажется, никто не нанимает людей, которые являются экспертами в этой области.

С другой стороны, знание социологии эмоций может оказаться преимуществом на рынке труда по меньшей мере по двум причинам. Она поможет вам узнать больше а) о доступных карьерных возможностях и б) о том, как преуспеть в этих родах занятий.

Многие люди (особенно студенты колледжа) не знают точно, чего они хотят делать в жизни. Литература по теме эмоционального труда дает отличную возможность познакомиться с характерными для различных занятий рутинными задачами и видами деятельности. К примеру, когда я впервые прочел исследование, посвященное работе полицейских детективов [Smith, Kleinman, 1989], я был поражен бесконечно утомительным написанием отчетов (что очень редко показывают в телевизионных сериалах). Хотя я мог себе представить, как трудно обеспечить комфортную обстановку жертвам преступления, я не ожидал того, что жертвы создают дополнительные требования к эмоциональному труду, учат следователей, как им делать свою работу, при этом предоставляя неполную и неточную информацию, проваливая показания в суде и не считая нужным выразить благодарность. Все эти действия затрудняют работу полиции, усиливая необходимость подавлять фрустрацию или мотивировать жертв преступлений оказывать большее содействие.

Подробно излагая этот пример, я не стремлюсь побудить читателей к широким обобщениям, отдельное исследование не может охватить все аспекты рода занятий или профессии и всего разнообразия опыта различных работников. Однако знакомиться с различными исследованиями (кейс-стади) эмоционального труда, безусловно, гораздо лучше, чем получать советы по выстраиванию карьеры только по телевидению. Дополнительное чтение может служить вспомогательным средством для понимания профессиональной карьеры и позволит сравнить различные карьерные траектории, о которых задумываются, например, студенты. Тому, кто хочет изучить или преуспеть в определенном роде занятий, полезно будет прочитать литературу, которую публикуют социологи, изучающие эмоции, об этом роде занятий (и близких данному занятиях). В таких исследованиях, основанных, как правило, на большом количестве интервью с работниками, специалисты обычно пытаются раскрыть стратегии управления эмоциями, которые используют работники, чтобы преодолеть встающие перед ними типичные проблемы. Такая информация представляется мне довольно полной и полезной в практическом отношении.

Давайте вспомним упражнение 2 из гл. 5. В нем я просил читателей провести информативное интервью в качестве способа узнать о некоторых возможностях построения карьеры. Как часть задания по курсу или по чьей-нибудь личной инициативе интервью с людьми по поводу их эмоционального труда может дать глубокое понимание повседневных практик (и требований) в некоторых родах занятий и сравнить их с другими. Поскольку эмоциональный труд обычно принимается как само собой разумеющаяся часть работы, работники могут быть не готовы к тому, чтобы справляться с эмоциональными требованиями. Это продемонстрировано Мартин в исследовании специалистов, которые «работают» с изнасилованиями: «Терапевты, медсестры, прокуроры, полицейские, судьи, адвокаты преступника и даже адвокаты жертвы, обученные инструментальным навыкам в своей профессиональной области, редко бывают готовы к эмоциям травмированного индивида, который пережил насилие самого интимного характера. Они не знают, ни как взаимодействовать с жертвой изнасилования, ни своих реакций, ни переживаний жертвы» [Martin, 2005, p. 212]. В той же или меньшей степени так можно сказать об эмоциональных требованиях, выдвигаемых во многих других профессиях и родах занятий. Таким образом, можно достичь более глубокого понимания и предвидения относительно избранных вами карьерных траекторий на основе изучения работ социологов, исследующих эмоции.

Понимание неравенства

Многие студенты пришли в социологию, поскольку здесь уделяется большое внимание вопросам социальной справедливости. На протяжении истории дисциплины ученые были озабочены пониманием и/или сглаживанием негативных последствий социального неравенства. Курсы по социальной стратификации посвящены проблеме неравенства, однако и другие курсы по социологии также сосредоточены на этой теме. Любой предмет социологического исследования – преступность, образование, семья, иммиграция – обычно всегда связан с неравенствами по гендерному, расовому и классовому признакам и другими формами неравенства. Интересно в связи с этим, что членство в почетном социологическом обществе «Альфа Каппа Дельта» (Alpha Kappa Delta) требует твердого намерения служить другим людям (см. примеч. 1 в конце главы).

Как мы увидели в гл. 2 и 5, тема эмоций совершенно очевидно связана с социальным неравенством. От женщин, представителей других расовых групп и всех людей с более хрупким «статусным щитом» часто требуется выполнение большего количества эмоционального труда. Работники эмоционального труда должны соблюдать эмоциональные нормы, установленные работодателями, и адаптироваться к инструкциям компании для осуществления поверхностного и глубокого исполнения («Помните, что нужно всегда улыбаться!»; «Клиент всегда прав!»). Неоплачиваемый труд для родственников также распределен неравным образом, поскольку женщины вкладывают больше сил в заботу о младших и старших членах семьи.

Дополнительная литература по социологии эмоций дает и другие примеры пересечения между эмоциями и неравенством. Например, в одном из исследований показывается, что элиты часто манипулируют эмоциями, чтобы подчиненные не оспаривали их статус-кво [Schwalbe et al., 2000]. Люди, которые склонны считать успех результатом усердной работы и таланта, с меньшей вероятностью будут испытывать и выражать гнев по отношению к тем, кому выпало больше шансов в жизни благодаря богатству и семейным связям. Вместо того чтобы размышлять о неравенстве, такие работники просто «больше стараются» и винят самих себя, если им не удается достичь успеха. Стыд и другие негативные чувства часто не рассматриваются как последствия социально-классового неравенства. Внимательное изучение эмоций может, таким образом, пролить свет на субъективный опыт неравенства за пределами «холодных и неоспоримых фактов», которые показывают диаграммы и статистика (см. также: [Clark, 1997, ch. 7; Collins, 2000]).

Заключение

В этой главе я выделил семь потенциальных преимуществ изучения социологии эмоций. Этот список не окончательный – я хотел бы, чтобы читатели рассматривали его лишь как отправной пункт для обсуждения. Прочитав эту книгу, вы сами научитесь подбирать аргументы и примеры, которые могли бы подтвердить или подвергнуть сомнению некоторые пункты из этого списка.

Социология эмоций не обязательно должна быть интересна всем. Но те, кого мне удалось заинтересовать этой книгой, обнаружат, что изучение социальных измерений эмоций – чрезвычайно захватывающее, важное, полезное и поучительное начинание.

Примечания

1. См. <http:/alphakappadelta.org>.

Библиография

Albas C., Albas D. Aces and Bombers: The Post-Exam Impression Management Strategies of Students // Symbolic Interaction. 1988a. Vol. 11. No. 2. P. 289–302.

Albas C., Albas D. Emotion Work and Emotion Rules: The Case of Exams // Qualitative Sociology. 1988b. Vol. 11. No. 4. P. 259–274.

Adler P.A., Adler P. The Tender Cut: Inside the Hidden World of Sel-Injury. N.Y.: NYU Press, 2011.

Arluke A. Managing Emotions in Animal Shelter // Inside Social Life. 2nd ed. / S. Cahill (ed.). Los Angeles: Roxbury, 1998. P. 254–266.

Ash M.K. Mary Kay on People Management. N.Y.: Warner Books, 1984.

Ashkanasy N., Daus C.S. Emotion in the Workplace: The New Challenge for Managers // Academy of Management Executive. 2002. Vol. 16. No. 1. P. 76–86.

Averill J.R. An Analysis of Psychophysiological Symbolism and Its Influence on Theories of Emotion // Journal for the Theory of Social Behaviour. 1974. Vol. 4. No. 2. P. 147–190.

Bachen C.M., Ellouz E. Imagining Romance: Young People’s Cultural Models of Romance and Love // Cultural Studies in Mass Communication. 1996. Vol. 13. No. 4. P. 279–308.

Barrett L.F. Solving the Emotion Paradox: Categorization and the Experience of Emotion // Personality and Social Psychology Review. 2006. Vol. 10. No. 1. P. 20–46.

Bellas M.L. Emotional Labor in Academia: The Case of Professors // Annals of the American Academy of Political and Social Science. 1999. Vol. 561. No. 1. P. 96–110.

Bellas M.L. The Gendered Nature of Emotional Labor in the Workplace // Gender Mosaics / D. Vannoy (ed.). Los Angeles: Roxbury, 2001. P. 269–278.

Berger P. Invitation to Sociology. Garden City, NY: Anchor Books, 1963.

Berns N. Closure: The Rush to End Grief and What It Costs Us. Philadelphia, PA: Temple University Press, 2011.

Best J., Furedi F. The Evolution of Road Rage in Britain and the United States // How Claims Spread: Cross-National Diffusion of Social Problems. N.Y.: Aldine de Gruyter, 2001. P. 107–127.

Blau P.M. Exchange and Power in Social Life. N.Y.: Wiley, 1964.

Bloch C. Passion and Paranoia: Emotions and the Culture of Emotion in Academia. Burlington, VT: Ashgate, 2012.

Blumer H. Symbolic Interactionism: Perspective and Method. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1969.

Briggs J.L. Never in Anger: Portrait of an Eskimo Family. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1970.

Cahill S.E. Emotional Capital and Professional Socialization: The Case of Mortuary Science Students (and Me) // Social Psychology Quarterly. 1999. Vol. 62. No. 2. P. 101–116.

Cahill S.E., Eggleston R. Managing Emotions in Public: The Case of Wheelchair Users // Social Psychology Quarterly. 1994. Vol. 57. No. 4. P. 300–312.

Cain S. Quiet: The Power of Introverts in a World that Can’t Stop Talking. N.Y.: Crown, 2012.

Chandler A. Self-Injury as Embodied Emotion Work: Managing Rationality, Emotions and Bodies // Sociology. 2012. Vol. 46. No. 3. P. 442–457.

Clanton G. Jealousy in American Culture, 1945–1985: Reflections from Popular Literature // The Sociology of Emotions: Original Essays and Research Papers / D.D. Franks, E.D. McCarthy (eds). Greenwich, CT: JAI, 1989. P. 179–193.

Clanton G. Jealousy and Envy // Handbook of the Sociology of Emotions / J.H. Turner, J.E. Stets (eds). N.Y.: Springer, 2006. P. 410–442.

Clark C. Sympathy Biography and Sympathy Margin // American Journal of Sociology. 1987. Vol. 93. No. 2. P. 290–321.

Clark C. Misery and Company: Sympathy in Everyday Life. Chicago: University of Chicago Press, 1997.

Clark C. Taming the ‘Brute Being’: Sociology Reckons with Emotionality // Postmodern Existential Sociology / J.A. Kotarba, J.M. Johnson (eds). Walnut Creek, CA: AltaMira, 2002. P. 155–182.

Clark C. Emotional Gifts and ‘You First’ Micropolitics: Niceness in the Socioemotional Economy // Feelings and Emotions: The Amsterdam Symposium / A.S.R. Manstead, N. Frijda, A. Fischer (eds). N.Y.: Cambridge University Press, 2004. P. 402–421.

Collins R. Situational Stratification: A Micro-Macro Theory of Inequality // Sociological Theory. 2000. Vol. 18. No. 1. P. 17–43.

Copp M. When Emotion Work Is Doomed to Fail: Ideological and Structural Constraints on Emotion Management // Symbolic Interaction. 1998. Vol. 21. No. 3. P. 299–328.

Cosmides L., Tooby J. Evolutionary Psychology and the Emotions // Handbook of Emotions / M. Lewis, J.M. Haviland-Jones (eds). N.Y.: Guilford, 2000. P. 91–115.

Coupland C., Brown A.D., Daniels K., Humphreys M. Saying It with Feeling: Analyzing Speakable Emotions // Human Relations. 2008. Vol. 61. No. 3. P. 327–353.

Emotional Geographies / J. Davidson, L. Bondi, M. Smith (eds). Burlington, VT: Ashgate, 2005.

Davis J.E. Emotions as Commentaries on Cultural Norms // The Emotions and Cultural Analysis / A.M. González (ed.). Burlington, VT: Ashgate, 2012.

Delaney K.J. Money at Work: On the Job with Priests, Poker Players, and Hedge Fund Traders. N.Y.: NYU Press, 2012.

Derks D., Fischer A.H., Bos A.E.R. The Role of Emotion in Computer-Mediated Communication: A Review // Computers in Human Behavior. 2008. Vol. 24. No. 3. P. 766–785.

Derné S. Structural Realities, Persistent Dilemmas, and the Construction of Emotional Paradigms: Love in Three Cultures in Social Perspectives on Emotion / W.M. Wentworth, J. Ryan (eds). Greenwich, CT: JAI, 1994. P. 281–308.

Deshotels T., Forsyth C.J. Strategic Flirting and the Emotional Tab of Exotic Dancing // Deviant Behavior. 2006. Vol. 27. No. 2. P. 223–241.

Deutsch F.M. Halving It All: How Equally Shared Parenting Works. Cambridge, MA: Harvard, 1999.

Devault M. Feeding the Family. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

Doing Emotions History / S. Matt, P.N. Stearns (eds). Chicago: University of Illinois Press, 2014.

Edwards D. Emotion Discourse // Culture & Psychology. 1999. Vol. 5. No. 3. P. 271–291.

Ellis C. Sociological Introspection and Emotional Experience // Symbolic Interaction. 1991. Vol. 14. No. 1. P. 23–50.

Ellis C., Irvine L. Reproducing Dominion: Emotional Apprenticeship in the 4-H Youth Livestock Program // Society and Animals. 2010. Vol. 18. No. 1. P. 21–39.

Emanatian M. Metaphor and the Expression of Emotion: The Value of Cross-Cultural Perspectives // Metaphor and Symbolic Activity. 1995. Vol. 10. No. 3. P. 163–182.

Emerson J.P. Behavior in Private Places: Sustaining Definitions of Reality in Gynecological Examinations // The Production of Reality. 3rd ed. / J. O’Brien, P. Kollock (eds). Thousand Oaks, CA: Pine Forge Press, 2001. P. 265–278.

Enarson E. Emotion Workers on the Production Line: The Feminizing of Casino Card Dealing // NWSA Journal. 1993. Vol. 5. No. 2. P. 218–232.

Erickson R.J., Cottingham M.D. Emotions and Families // Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014. P. 359–383.

Erickson R.J., Grove W.J.C. Emotional Labor and Health Care // Sociology Compass. 2008. Vol. 2. No. 2. P. 704–733.

Evans L. Cabin Pressure: African American Pilots, Flight Attendants, and Emotional Labor. Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2013.

Feagin J.R. Racist America: Roots, Current Realities, and Future Reparations. 2nd ed. N.Y.: Routledge, 2010.

Ferris K.O., Harris S.R. Stargazing: Celebrity, Fame, and Social Interaction. N.Y.: Routledge, 2011.

Fine G.A., Montemurro B., Semora B. et al. Social Order through a Prism: Color as a Collective Representation // Sociological Inquiry. 1998. Vol. 68. No. 4. P. 443–457.

Francis L.E. Laughter, the Best Mediation: Humor as Emotion Management in Interaction // Symbolic Interaction. 1994. Vol. 17. No. 2. P. 147–163.

Franks D. The Etymology of Emotion // Sociology of Emotions: Syllabi and Instructional Material / C.G. Valentine, S. Derné (eds). Washington, DC: American Sociological Association, 1994. P. 38–41.

Franks D. Emotions and Neurosociology // Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014. P. 267–281.

Gallmeier C.P. Putting on the Game Face: The Staging of Emotions in Professional Hockey // Sociology of Sport Journal. 1987. Vol. 4. No. 4. P. 347–362.

Goddard C. Explicating Emotions across Languages and Cultures: A Semantic Approach // The Verbal Communication of Emotion: Interdisciplinary Perspectives / S.R. Fussell (ed.). Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum, 2002. P. 19–53.

Goffman E. On Cooling the Mark Out: Some Aspects of Adaptation to Failure // Psychiatry. 1952. Vol. 15. No. 4. P. 451–463.

Goffman E. The Presentation of Self in Everyday Life. N.Y.: Doubleday, 1959.

Goffman E. Behavior in Public Places. N.Y.: Free Press, 1963.

Gordon S.L. The Socialization of Children’s Emotions: Emotional Culture, Competence, and Exposure // Children’s Understanding of Emotion / C. Saarni, P.L. Harris (eds). N.Y.: Cambridge University Press, 1989. P. 319–349.

Goodrum S. When the Management of Grief Becomes Everyday Life: The Aftermath of Murder // Symbolic Interaction. 2008. Vol. 31. No. 4. P. 422–442.

Goodrum S., Stafford M.C. The Management of Emotions in the Criminal Justice System // Sociological Focus. 2003. Vol. 36. No. 3. P. 179–196.

Gouldner A.W. For Sociology: Renewal and Critique in Sociology Today. N.Y.: Basic Books, 1973.

Grandey A.A., Diefendorff J.M., Rupp D.E. Emotional Labor in the 21st Century: Diverse Perspectives on Emotion Regulation at Work. N.Y.: Routledge, 2013.

Gubrium J.F. Emotion Work and Emotive Discourse in the Alzheimer’s Disease Experience // Current Perspectives on Aging and the Life Cycle. 1989. Vol. 5. No. 3. P. 243–268.

Gubrium J.F. Out of Control: Family Therapy and Domestic Disorder. Newbury Park, CA: Sage, 1992.

Gubrium J.F., Holstein J.A. What Is Family? Mountain View, CA: Mayfield, 1990.

Gubrium J.F., Holstein J.A. The Everyday Work and Auspices of Authenticity // Authenticity in Culture, Self, and Society / P. Vannini, P. Williams (eds). Farnham: Ashgate, 2009. P. 121–138.

Guy M.E., Newman M.A. Women’s Jobs, Men’s Jobs: Sex Segregation and Emotional Labor // Public Administration Review. 2004. Vol. 64. No. 3. P. 289–298.

Hallet T. Emotional Feedback and Amplification in Social Interaction // Sociological Quarterly. 2003. Vol. 44. No. 4. P. 705–726.

Harlow R. ‘Race Doesn’t Matter, but…’: The Effect of Race on Professors’ Experiences and Emotion Management in the Undergraduate College Classroom // Social Psychology Quarterly. 2003. Vol. 66. No. 4. P. 348–363.

Harré R. The Discursive Creation of Human Psychology // Symbolic Interaction. 1992. Vol. 15. No. 4. P. 515–527.

Harré R., Finlay-Jones R. Emotion Talk across Times in The Social Construction of Emotions / R. Harré (ed.). Oxford: Blackwell, 1986. P. 220–233.

Harris S.R. Status Inequality and Close Relationships: An Integrative Typology of Bond-Saving Strategies // Symbolic Interaction. 1997. Vol. 20. No. 1. P. 1–20.

Harris S.R. What Is Constructionism? Navigating Its Use in Sociology. Boulder, CO: Lynne Rienner, 2010.

Harris S.R. How to Critique Journal Articles in the Social Sciences. Los Angeles, CA: Sage, 2014.

Harris S.R., Ferris K.O. How Does It Feel to Be a Star? Identifying Emotion on the Red Carpet // Human Studies. 2009. Vol. 32. No. 2. P. 133–152.

Haski-Leventhal D. Altruism and Volunteerism: The Perceptions of Altruism in Four Disciplines and Their Impact on the Study of Volunteerism // Journal for the Theory of Social Behaviour. 2009. Vol. 39. No. 3. P. 271–299.

Hatfield E. Equity Theory // Encyclopedia of Human Relationships / H. Reis, S. Sprecher (eds). Thousand Oaks, CA: Sage, 2009. P. 535–537.

Hatfield E., Rapson R.L., Aumer-Ryan K. Social Justice in Love Relationships: Recent Developments // Social Justice Research. 2008. Vol. 21. No. 4. P. 413–431.

Heelas P. Emotion Talk across Cultures // The Social Construction of Emotions / R. Harré (ed.). Oxford: Blackwell, 1986. P. 234–266.

Hegtvedt K.A., Parris C.L. Emotions in Justice Processes // Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014. P. 103–125.

Hochschild A.R. Emotion Work, Feeling Rules, and Social Structure // American Journal of Sociology. 1979. Vol. 85. No. 3. P. 551–575.

Hochschild A.R. The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling. Berkeley, CA: University of California Press, 1983.

Hochschild A.R. The Commercialization of Intimate Life: Notes from Home and Work. Berkeley, CA: University of California Press, 2003.

Hochschild A.R. Ch. 2. Can Emotional Labor Be Fun? // Hochschild A.R. So How’s the Family? And Other Essays. Berkeley, CA: University of California Press, 2013. P. 24–31.

Holstein J.A., Gubrium J.F. The Active Interview. Thousand Oaks, CA: Sage, 1995.

Holyfield L., Jonas L. From River God to Research Grunt: Identity, Emotions, and the River Guide // Symbolic Interaction. 2003. Vol. 26. No. 2. P. 285–306.

Homans G.C. Social Behavior as Exchange // American Journal of Sociology. 1958. Vol. 63. No. 6. P. 597–606.

Howard C., Tuffin K., Stephens C. Unspeakable Emotion: A Discursive Analysis of Police Talk about Reactions to Trauma // Journal of Language and Social Psychology. 2000. Vol. 19. No. 3. P. 295–314.

Humphrey R.H. How Do Leaders Use Emotional Labor? // Journal of Organizational Behavior. 2012. Vol. 33. No. 5. P. 740–744.

Illouz E. Why Love Hurts: A Sociological Explanation. Cambridge: Polity, 2012.

Izard C.E. The Many Meanings/Aspects of Emotion: Definitions, Functions, Activation, and Regulation // Emotion Review. 2010. Vol. 2. No. 4. P. 363–370.

James W. What Is an Emotion? // Mind. 1884. Vol. 9. No. 34. P. 188–205.

Kalat J.W., Shiota M.N. Emotion. Belmont, CA: Wadsworth, 2007.

Kang M. The Managed Hand: The Commercialization of Bodies and Emotions in Korean Immigrant-Owned Nail Salons // Gender & Society. 2003. Vol. 17. No. 6. P. 820–839.

Katz J. Seductions of Crime: Moral and Sensual Attractions of Doing Evil. N.Y.: Basic Books, 1988.

Kemper T.D. Social Models in the Explanation of Emotions // Handbook of Emotions / M. Lewis, J.M. Haviland-Jones (eds). N.Y.: Guilford, 2000. P. 45–58.

Kolb K.H. Sympathy Work: Identity and Emotion Management Among Victim Advocates and Counselors // Qualitative Sociology. 2011. Vol. 34. No. 1. P. 101–119.

Kolb K.H. Emotional Subcultures // Sociology Compass. 2014a. Vol. 8. No. 11. P. 1229–1241.

Kolb K.H. Moral Wages: The Emotional Dilemmas of Victim Advocacy and Counseling. Oakland, CA: University of California Press, 2014b.

Konradi A. ‘I Don’t Have to Be Afraid of You’: Rape Survivors’ Emotion Management in Court // Symbolic Interaction. 1999. Vol. 22. No. 1. P. 45–77.

Kotchemidova C. From Good Cheer to ‘Drive-by Smiling’: A Social History of Cheerfulness // Journal of Social History. 2005. Vol. 39. No. 1. P. 5–37.

Kövecses Z. Metaphor and Emotion: Language, Culture, and Body in Human Feeling. N.Y.: Cambridge University Press, 2000.

Lakoff G., Johnson M. Metaphors We Live By. Chicago: University of Chicago Press, 1980.

Lawler E.J., Thye S.R. Bringing Emotions into Social Exchange Theory // Annual Review of Sociology. 1999. Vol. 25. No. 1. P. 217–244.

Leidner R. Fast Food, Fast Talk: The Routinization of Everyday Life. Berkeley, CA: University of California Press, 1993.

Leidner R. Emotional Labor in Service Work // Annals of the American Academy of Political and Social Science. 1999. Vol. 561. No. 1. P. 81–95.

Lerum K. ‘Precarious Situations’ in a Strip Club: Exotic Dancers and the Problem of Reality Maintenance // The Production of Reality. 3rd ed. / J. O’Brien, P. Kollock (eds). Thousand Oaks, CA: Pine Forge Press, 2001. P. 279–287.

Lively K.J. Emotions in the Workplace // Handbook of the Sociology of Emotions / J.H. Turner, J.E. Stets (eds). N.Y.: Springer, 2006. P. 569–590.

Lively K.J. Social and Cultural Influencers: Gender Effects on Emotional Labor at Work and at Home // Emotional Labor in the 21st Century: Diverse Perspectives on Emotion Regulation at Work / A.A. Grandey, J.M. Diefendorff, D.E. Rupp (eds). N.Y.: Routledge, 2013. P. 223–249.

Lively K.J., Heise D.R. Emotions in Affect Control Theory // Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014. P. 51–75.

Liu C. Does Quality of Marital Sex Decline with Duration? // Archives of Sexual Behavior. 2003. Vol. 32. No. 1. P. 55–60.

Locke A. ‘If I’m Not Nervous, I’m Worried, Does that Make Sense?’ The Use of Emotion Concepts by Athletes in Accounts of Performance // Forum: Qualitative Social Research. 2003. Vol. 4. No. 1. <http://www.qualitative-research.net/index.php/fqs/article/view/752/1630> (mode of access: 03.01.2019).

Lofland L.H. The Social Shaping of Emotion: The Case of Grief // Symbolic Interaction. 1985. Vol. 8. No. 2. P. 171–190.

Lois J. Managing Emotions, Intimacy, and Relationships in a Volunteer Search and Rescue Group // Journal of Contemporary Ethnography. 2001. Vol. 30. No. 2. P. 131–179.

Lois J. Home Is Where the School Is: The Logic of Homeschooling and the Emotional Labor of Mothering. N.Y.: NYU Press, 2013.

Lopez S.H. Emotional Labor and Emotional Organized Care: Conceptualizing Nursing Home Care Work // Work and Occupations. 2006. Vol. 33. No. 2. P. 133–160.

Loseke D.R. Examining Emotion as Discourse: Emotion Codes and Presidential Speeches // Sociological Quarterly. 2009. Vol. 50. No. 3. P. 497–524.

Loseke D.R., Kusenbach M. The Social Construction of Emotion // Handbook of Constructionist Research / J. Gubrium, J.A. Holstein (eds). N.Y.: Guilford, 2008. P. 511–529.

Lutz C.A. Unnatural Emotions: Everyday Sentiments on a Micronesian Atoll and their Challenges to Western Theory. Chicago: University of Chicago Press, 1988.

Lutz C., White G.M. The Anthropology of Emotions // Annual Review of Anthropology. 1986. Vol. 15. No. 1. P. 405–436.

Martin P.Y. Rape Work: Victims, Gender, and Emotions in Organization and Community Context. N.Y.: Routledge, 2005.

Martin S.E. Police Force or Police Service? Gender and Emotional Labor // Annals of the American Academy of Political and Social Science. 1999. Vol. 561. No. 1. P. 111–126.

Mayall B. Children, Emotions and Daily Life at Home and School // Emotions and Social Life: Critical Themes and Contemporary Issues / G. Bendelow, S.J. Williams (eds). N.Y.: Routledge, 1998. P. 135–154.

McCarthy E.D. Emotions Are Social Things: An Essay in the Sociology of Emotions // The Sociology of Emotions: Original Essays and Research Papers / D.D. Franks, E.D. McCarthy (eds). Greenwich, CT: Jai, 1989. P. 51–72.

McNamee S.J., Miller R.K. The Meritocracy Myth. 3rd ed. Lanham, MD: Rowman and Littlefield, 2014.

Meanwell E., Wolfe J.D., Hallet T. Old Paths and New Directions: Studying Emotions in the Workplace // Sociology Compass. 2008. Vol. 2. No. 2. P. 537–559.

Meanwell E., Kleiner S. The Emotional Experience of First-Time Teaching: Reflections from Graduate Instructors, 1997–2006 // Teaching Sociology. 2014. Vol. 42. No. 1. P. 17–27.

Mears A., Finley W. Not Just a Paper Doll: How Models Manage Bodily Capital and Why They Perform Emotional Labor // Journal of Contemporary Ethnography. 2005. Vol. 34. No. 3. P. 317–343.

Mesquita B., Delvaux E. A Cultural Perspective on Emotional Labor // Emotional Labor in the 21st Century: Diverse Perspectives on Emotion Regulation at Work / A.A. Grandey, J.M. Diefendorff, D.E. Rupp (eds). N.Y.: Routledge, 2013. P. 251–272.

Monahan B.A. The Shock of the News: Media Coverage and the Making of 9/11. N.Y.: New York University Press, 2010.

Montemurro B. ‘You Go ’Cause You Have to’: The Bridal Shower as a Ritual of Obligation // Symbolic Interaction. 2002. Vol. 25. No. 1. P. 67–92.

Moon D. Emotion Language and Social Power: Homosexuality and Narratives of Pain in Church // Qualitative Sociology. 2005. Vol. 28. No. 4. P. 327–349.

Morris P. Managing Pet Owners’ Guilt and Grief in Veterinary Euthanasia Encounters // Journal of Contemporary Ethnography. 2012. Vol. 41. No. 3. P. 337–365.

Musson G., Marsh K. Homeworking: Managing the Emotional Boundaries of Telework // The Emotional Organization: Passions and Power / S. Fineman (ed.). Oxford: Blackwell, 2008. P. 121–133.

Nelson M.K. Love and Gratitude: Single Mothers Talk about Men’s Contributions to the Second Shift // At the Heart of Work and Family: Engaging the Ideas of Arlie Hochschild / A.I. Garey, K.V. Hansen (eds). New Brunswick, NJ: Rutgers, 2011. P. 100–111.

Nomaguchi K.M., Milkie M.A. Costs and Rewards of Children: The Effects of Becoming a Parent on Adults’ Lives // Journal of Marriage and Family. 2003. Vol. 65. No. 2. P. 356–374.

Norgaard K.M. ‘People Want to Protect Themselves a Little Bit’: Emotions, Denial, and Social Movement Nonparticipation // Sociological Inquiry. 2006. Vol. 76. No. 3. P. 372–396.

Peterson G. Cultural Theory and Emotions // Handbook of the Sociology of Emotions / J.H. Turner, J.E. Stets (eds). N.Y.: Springer, 2006. P. 114–134.

Peterson G. Sports and Emotions // Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014. P. 495–510.

Pierce J.L. Gender Trials: Emotional Lives in Contemporary Law Firms. Berkeley: University of California Press, 1995.

Pierce J.L. Emotional Labor among Paralegals // Annals of the American Academy of Political and Social Science. 1999. Vol. 561. No. 1. P. 127–142.

Pogrebin M.R., Poole E.D. Humor in the Briefing Room: A Study of the Strategic Uses of Humor Among Police // Qualitative Approaches to Criminal Justice / M. Pogrebin (ed.). Thousand Oaks, CA: Sage, 2003. P. 80–93.

Pollak L.H., Thoits P.A. Processes in Emotional Socialization // Social Psychology Quarterly. 1989. Vol. 52. No. 1. P. 22–34.

Prus R. Making Sales: Influence as Interpersonal Accomplishment. Newbury Park, CA: Sage, 1989.

Prus R. Symbolic Interaction and Ethnographic Research: Intersubjectivity and the Study of Human Lived Experience. Albany, NY: SUNY, 1996.

Rafaeli A., Sutton R.I. Emotional Contrast Strategies as Means of Social Influence: Lessons from Criminal Interrogators and Bill Collectors // Academy of Management Journal. 1991. Vol. 34. No. 4. P. 749–775.

Ricketts T., Macaskill A. Gambling as Emotion Management: Developing a Grounded Theory of Problem Gambling // Addiction Research and Theory. 2003. Vol. 11. No. 6. P. 383–400.

Rigney D. Ch. 5. Society as Legal Order // Rigney D. The Metaphorical Society: An Invitation to Social Theory. Lanham, MD: Rowman & Littlefield, 2001. P. 81–100.

Roberts A., Smith K.I. Managing Emotions in the College Classroom: The Cultural Diversity Course as an Example // Teaching Sociology. 2002. Vol. 30. No. 3. P. 291–301.

Rodriguez N., Ryave A. Systematic Self-Observation. Thousand Oaks, CA: Sage, 2002.

Rodriquez J. ‘It’s a Dignity Thing’: Nursing Home Care Workers’ Use of Emotions // Sociological Forum. 2011. Vol. 26. No. 2. P. 265–286.

Rose M.R., Nadler J., Clark J. Appropriately Upset? Emotion Norms and Perceptions of Crime Victims // Law and Human Behavior. 2006. Vol. 30. No. 2. P. 203–219.

Rosenberg M. Reflexivity and Emotions // Social Psychology Quarterly. 1990. Vol. 53. No. 1. P. 3–12.

Rossner M., Meher M. Emotions in Ritual Theories // Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014. P. 199–220.

Russell J.A. Culture, Scripts, and Children’s Understanding of Emotion // Children’s Understanding of Emotion / C. Saarni, P.L. Harris (eds). N.Y.: Cambridge University Press, 1989. P. 293–318.

Russell J.A. Culture and the Categorization of Emotions // Psychological Bulletin. 1991. Vol. 110. No. 3. P. 426–450.

Sallaz J.J. The House Rules: Autonomy and Interests Among Service Workers in the Contemporary Casino Industry // Work and Occupations. 2002. Vol. 29. No. 4. P. 394–427.

Sarkisian N., Gerstel N. Nuclear Family Values, Extended Family Lives. N.Y.: Routledge, 2012.

Schachter S., Singer J.E. Cognitive, Social, and Physiological Determinants of Emotional State // Psychological Review. 1962. No. 69. P. 379–399.

Scheff T.J. Bloody Revenge: Emotions, Nationalism, and War. Boulder, CO: Westview Press, 1994.

Scheff T.J. A Retrospective Look at Emotions // Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014. P. 245–266.

Scheper-Hughes N. Death without Weeping: The Violence of Everyday Life in Brazil. Berkeley, CA: University of California, 1992.

Schrock D., Knop B. Gender and Emotions // Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014. P. 411–428.

Schwalbe M., Godwin S., Holden D., Schrock D., Thompson S., Wolkomir M. Generic Processes in the Reproduction of Inequality: An Interactionist Analysis // Social Forces. 2000. Vol. 79. No. 2. P. 419–452.

Schweingruber D., Berns N. Shaping the Selves of Young Salespeople through Emotion Management // Journal of Contemporary Ethnography. 2005. Vol. 34. No. 6. P. 679–706.

Schweingruber D., Anahita S., Berns N. ‘Popping the Question’ when the Answer Is Known: The Engagement Proposal as Performance // Sociological Focus. 2004. Vol. 37. No. 2. P. 143–161.

Scott M.B., Lyman S.M. Accounts // American Sociological Review. 1968. Vol. 33. No. 1. P. 46–62.

Scott C., Myers K.K. The Socialization of Emotion: Learning Emotion Management at the Fire Station // Journal of Applied Communication Research. 2005. Vol. 33. No. 1. P. 67–92.

Sharp S. How Does Prayer Help Manage Emotions? // Social Psychology Quarterly. 2010. Vol. 73. No. 4. P. 417–437.

Simon R.W., Eder D., Evans C. The Development of Feeling Norms Underlying Romantic Love among Adolescent Females // Social Psychology Quarterly. 1992. Vol. 55. No. 1. P. 29–46.

Sinden J. L. The Normalization of Emotion and the Disregard of Health Problems in Elite Amateur Sport // Journal of Clinical Sport Psychology. 2010. Vol. 4. No. 3. P. 241–256.

Smith A.C. III, Kleinman S. Managing Emotions in Medical School: Students’ Contacts with the Living and the Dead // Social Psychology Quarterly. 1989. Vol. 52. No. 1. P. 56–69.

Snyder E.E. Emotion and Sport: A Case Study of Collegiate Women Gymnasts // Sociology of Sport Journal. 1990. Vol. 7. No. 3. P. 254–270.

Snyder E.E., Ammons R. Baseball’s Emotion Work: Getting Psyched to Play // Qualitative Sociology. 1993. Vol. 16. No. 2. P. 111–132.

Stanton A. Islamic Emoticons: Pious Sociability and Community Building in Online Muslim Communities // Internet and Emotions / T. Benski, E. Fisher (eds). N.Y.: Routledge, 2014. P. 80–98.

Staske S.A. Talking Feelings: The Collaborative Construction of Emotion in Talk between Close Relational Partners // Symbolic Interaction. 1996. Vol. 19. No. 2. P. 111–135.

Stein M. Gratitude and Attitude: A Note on Emotional Welfare // Social Psychology Quarterly. 1989. Vol. 52. No. 3. P. 242–248.

Stenross B., Kleinman S. The Highs and Lows of Emotional Labor: Detectives Encounters with Criminals and Victims // Journal of Contemporary Ethnography. 1989. Vol. 17. No. 4. P. 435–452.

Stets J.E., Trettevik R. Emotions in Identity Theory // Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014. P. 33–49.

Stockard J. Marriage in Culture: Practice and Meaning across Diverse Societies. N.Y.: Harcourt, 2002.

Taylor L. Mourning Dress: A Costume and Social History. N.Y.: Routledge, 2009.

Thoits P.A. Self-Labeling Processes in Mental Illness: The Role of Emotional Deviance // American Journal of Sociology. 1985. Vol. 91. No. 2. P. 221–249.

Thoits P.A. Emotional Deviance: Research Agendas // Research Agendas in the Sociology of Emotions / T.D. Kemper (ed.). Albany, NY: SUNY, 1990. P. 180–203.

Thoits P.A. Managing the Emotions of Others // Symbolic Interaction. 1996. Vol. 19. No. 2. P. 85–109.

Thoits P.A. Emotion Norms, Emotion Work, and Social Order // Feelings and Emotions: The Amsterdam Symposium / A.S.R. Manstead, N. Frijda, A. Fischer (eds). N.Y.: Cambridge University Press, 2004. P. 359–378.

Tracy S.J. Locking Up Emotion: Moving Beyond Dissonance for Understanding Emotion Labor Discomfort // Communication Monographs. 2005. Vol. 72. No. 3. P. 261–283.

Tracy S.J., Tracy K. Emotional Labor at 911: A Case Study and Theoretical Critique // Journal of Applied Communication Research. 2009. Vol. 26. No. 4. P. 390–411.

Turner J.H. The Problem of Emotions in Societies. N.Y.: Routledge, 2011.

Turner J.H. The Evolution of Human Emotions // Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014. P. 11–31.

Turner J.H., Stets J.E. The Sociology of Emotions. N.Y.: Cambridge University Press, 2005.

Turner R.E., Edgley C., Olmstead G. Information Control in Conversations: Honesty Is Not Always the Best Policy // Kansas Journal of Sociology. 1975. Vol. 11. No. 1. P. 69–89.

Van Brakel J. Emotions: A Cross-Cultural Perspective on Forms of Life // Social Perspectives on Emotion. 1994. Vol. 2. P. 179–237.

Van Jaarsveld D., Poster W.R. Call Centers: Emotional Labor over the Phone // Emotional Labor in the 21st Century: Diverse Perspectives on Emotion Regulation at Work / A.A. Grandey, J.M. Diefendorff, D.E. Rupp (eds). N.Y.: Routledge, 2013. P. 153–173.

Wallace A.F.C., Carson M.T. Sharing and Diversity in Emotion Terminology // Ethos. 1973. Vol. 1. No. 1. P. 1–29.

Waller W. The Rating and Dating Complex // American Sociological Review. 1937. Vol. 2. No. 5. P. 727–734.

Walster E., Walster G.W., Berscheid E. Equity: Theory and Research. Boston: Allyn and Bacon, 1978.

Webster M., Jr., Walker L.S. Emotions in Expectation States Theory // Handbook of the Sociology of Emotions: Vol. II / J.E. Stets, J.H. Turner (eds). N.Y.: Springer, 2014. P. 127–153.

Weigert A.J. Mixed Emotions: Certain Steps toward Understanding Ambivalence. Albany, NY: SUNY Press, 1991.

Wells A. Popular Music: Emotional Use and Management // Journal of Popular Culture. 1990. Vol. 24. No. 1. P. 105–117.

Whalen J., Zimmerman D.H. Observations on the Display and Management of Emotion in Naturally Occurring Activities: The Case of ‘Hysteria’ in Calls to 9-1-1 // Social Psychology Quarterly. 1998. Vol. 61. No. 2. P. 141–159.

Wharton A.S. The Sociology of Emotional Labor // Annual Review of Sociology. 2009. No. 35. P. 147–165.

Wierzbicka A. Emotions across Languages and Cultures: Diversity and Universals. Cambridge: Cambridge University Press, 1999.

Wilkins A.C. ‘Happier than Non-Christians’: Collective Emotions and Symbolic Boundaries among Evangelical Christians // Social Psychology Quarterly. 2008. Vol. 71. No. 3. P. 281–301.

Wilson J. Volunteering // Annual Review of Sociology. 2000. No. 26. P. 215–240.

Wingfield A.H. Are Some Emotions Marked ‘Whites Only’? Racialized Feeling Rules in Professional Workplaces // Social Problems. 2010. Vol. 57. No. 2. P. 251–268.

Witz A., Warhurst C., Nixon D. The Labour of Aesthetics and the Aesthetics of Organization // Organization. 2003. Vol. 10. No. 1. P. 33–54.

Wolkomir M. Emotion Work, Commitment, and the Authentication of the Self: The Case of Gay and Ex-Gay Christian Support Groups // Journal of Contemporary Ethnography. 2001. Vol. 30. No. 3. P. 305–334.

Wolkomir M., Powers J. Helping Women and Protecting the Self: The Challenge of Emotional Labor in an Abortion Clinic // Qualitative Sociology. 2007. Vol. 30. No. 2. P. 153–169.

Zurcher L.A. The ‘Friendly’ Poker Game: A Study of an Ephemeral Role // Social Forces. 1970. Vol. 49. No. 2. P. 173–186.

Zurcher L.A. The Staging of Emotion: A Dramaturgical Analysis // Symbolic Interaction. 1982. Vol. 5. No. 1. P. 1–22.

От переводчика. «Сердце» социолога и социология эмоций в современном университете

О.А. Симонова

Мы рады представить Вам «Приглашение в социологию эмоций» – «компактный» и лаконичный учебник по относительно новой области знания в социологии. О целях и задачах учебника, его жанре и структуре автор пишет в своем предисловии, поэтому в этой небольшой завершающей статье мы хотели сделать несколько важных замечаний по поводу перевода, акцентировать важные вопросы, о которых пишет автор, и сделать некоторые замечания о преподавании социологии эмоций современным студентам. Хотя мы снабдили учебник соответствующими примечаниями от переводчика, при этом возникает необходимость оставить некоторые разъяснения, поскольку данная книга – один из самых наглядных примеров того, как могут различаться представления об эмоциях, хотя кажется (и совершенно обманчиво!), что речь идет о том, что универсально для всех людей, независимо от культуры, общественного устройства и исторического времени.

В социологии эмоций до сих пор происходит стремительный рост исследований, предметом которых выступает в том числе и эмоциональная сфера социолога как ученого, как исследователя, как человека, имеющего дело подчас с непростыми эмоциональными состояниями людей. Преподавая социологию эмоций, начинаешь больше узнавать о себе, о других, раздумывать над выражением эмоций разных людей в разнообразных ситуациях, в результате чего понимание смысла ситуации явно обогащается, поэтому стоит подчеркнуть несомненную пользу этой дисциплины в социологическом высшем образовании, которая «оживит» уже существующие курсы по социологии и пробудит интерес к новым областям исследования. Часто приходится слышать, что социология эмоций является периферийной дисциплиной или маргинальной областью знания, но мы надеемся, что, прочитав эту книгу, читатели убедятся, что это не так. Социологи, исследующие эмоции, постоянно затрагивают главные проблемы социологии, например, автор пишет в главе об эмоциональных нормах: «Эмоциональные нормы неочевидным образом содержатся в идеологиях… которые легитимируют классовое и политическое неравенство, охватывающие общество в целом» (с. 50). Даже если мы согласимся с определением «маргинальная область знания», это не делает ее неважной, может быть, совсем наоборот, именно здесь могут возникать новые идеи и прозрения, благодаря ей можно увидеть «знакомые явления в новом свете» и «установить новые связи между отдельными сферами знания и деятельности» (см. гл. 7 настоящей книги). Для социолога эмоции скорее служат средством для получения доступа к неизвестным сторонам социальных явлений, т. е. социолог все так же продолжает интересоваться социальным порядком, неравенством, изменениями и всеми остальными темами, но включает в рассмотрение эмоциональные аспекты. Эмоциональные состояния могут быть относительно автономными явлениями, но в основном являются следствиями социальных условий, которые становятся более ясными, если учитывать эмоциональный опыт индивидов и групп.

Долгое время эмоции действительно были прерогативой научного интереса психологов, хотя классики социологии всегда писали о чувствах, однако при этом специально не разрабатывали (за некоторым исключением) эту тематику и соответствующие ей понятия и теории. Более того, в сфере исследования социальных явлений социолог должен, как считалось, постоянно дистанцироваться от объекта своего исследования, чтобы производить объективное знание, а эмоции рассматривались как помеха в этом процессе. Социолог должен быть по меньшей мере сдержанным, нейтральным и в крайнем случае быть циником, а уж собственные эмоции подлежат исключению из процесса исследования, поскольку дезориентируют исследователя и являются неважными, не относящимися к исследованию. Это в определенной степени верно и сейчас, однако, как показывают последние исследования (см.: [Симонова, 2016]), изучение эмоций не только бросает вызов социологической теории и ее методологическим возможностям, не только дополняет картину современного мира, но и оказывается в центре современной социологической рефлексии о позднем капитализме (см., например, об эмоциональном капитализме: [Karppi et al., 2016]). Помимо этого, эмоциональность может быть важным ресурсом в социологическом эмпирическом исследовании в понимании людей и проживаемого ими опыта (см., например, об эмоциональной работе социолога: [Fitzpatrick, Olson, 2015]). Интересно, что последние исследования фиксируют изменение уровня эмпатии у студентов, которые выбирают курсы по социологии, – способность испытывать эмпатию[78] растет! При этом преподаватели могут и не включать развитие эмпатии в свои методические цели, а кроме того, способность испытывать эмпатию развивается независимо от личностных особенностей преподавателя социологии [Rockwell et al., 2019]. Излишне говорить, что развитие эмпатической установки важно и для исследовательской деятельности, и для жизни в современном обществе, характеризующемся высокой культурной разнородностью, где нам приходится общаться и понимать разных людей. Соответственно, курс по социологии эмоций, помимо эмпатии, может способствовать эмоциональной социализации студента как члена общества и как будущего исследователя, увеличению знаний о чувствах и опыте их переживания и выражения (развитию того, что в психологии понимается под «эмоциональным интеллектом»).

Опираясь на аллюзию на название известной книги Арли Хокшилд «Управляемое сердце» [Hochschild, 1983], можно сказать, что «сердце» социолога оказывается совсем не «холодным» и натренированным на нейтральность, но живым, сочувствующим, познающим с эмпатией и симпатией, хотя и нуждающимся в контроле и отдыхе. «Воспитание чувств» современного студента-социолога, которое относится не только к его личности, но и к накоплению знаний об опыте переживания разнообразных чувств отдельными людьми и целыми группами, оказывается не менее важной задачей в социологическом образовании. Эмоционально проживаемый опыт социальных взаимодействий давно уже стал частью исследовательской методологии, поэтому эта книга – возможность еще раз сфокусироваться на этом и понять, как возможно развивать социологическую теорию и инструментарий (и не только в рамках социологии эмоций).

Учебник, написанный отечественным автором, возможно, лучше бы передал социально-культурный и научный контекст исследования эмоций, но первые работы по социологии эмоций и сама эта отрасль социологии институционализировались в западных странах, поэтому, возможно, следует начать именно с него. Далее попробуем выделить особенности этой книги-учебника в контексте современного университета, а затем рассказать об особенностях его перевода, хотя все это неразрывно связано между собой.

Во-первых, учебник посвящен основам социологии эмоций и схватывает самую суть этой субдисциплины со времени ее зарождения и тем самым открывает перспективу включения этой дисциплины в учебный план университетов (что уже сделано во многих странах мира, в том числе и в нашей стране[79]). Мы надеемся, что в ближайшем будущем будут переведены и другие книги по социологии эмоций – и сборники работ, и монографии, и исследования в этой области, посвященные отдельным темам и проблемам, но такой учебник пока является единственным в своем роде, где излагаются только самые основные положения. Хотя в учебнике кратко изложены в основном два теоретических подхода к эмоциям в социологии (символический интеракционизм и теория обмена, частично социально-структурный и культурный подход, и это надо учитывать в процессе преподавания данной дисциплины), теоретических подходов намного больше, поэтому социология эмоций постоянно стимулирует интерес к другим теоретическим перспективам. Так сложилось к настоящему времени, что в рамках каждого подхода современной социологии исследуются эмоциональные факторы (а историко-социологическое наследие подвергается ревизии в этом ключе), поэтому современная социология эмоций отражает практически всю палитру социологических направлений, показывает их развитие и обновление и уже этим необходима студентам-социологам (для изучения и повторения).

Во-вторых, надо заметить, что автор лукавит, когда пишет, что его учебник предназначен скорее для неспециалистов, тех, кто не собирается становиться профессиональным социологом, студентов непрофильных факультетов и даже тех, кто не имеет понятия о социологии. Лукавит, потому что социология эмоций – академическая субдисциплина и требует общих социологических знаний. Книга наполнена социологическими терминами, поэтому желательно обращать на это внимание, и если вы не социолог и не студент социологической образовательной программы, то при необходимости обратиться к литературе по социологии для расшифровки или более глубокого понимания этих терминов. Приведем довольно простой пример (и их можно найти в данном учебнике довольно много), в главе об эмоциональном труде С. Харрис использует выражение «значимые другие»: «…возвращаясь домой к своим значимым другим, некоторые студенты сталкиваются с проблемой…» (с. 128) или «Более того, продавцов обучали вести воображаемые разговоры со значимыми другими, вокруг которых выстраивались их эмоциональные цели» (с. 118). Здесь надо понимать и, если хотите, чувствовать, что автор пользуется специфическим термином, чтобы описать контекст и тип социальных связей (в данном случае близкие, первичные связи), которые имеют большое значение для процесса управления эмоциями (а помимо всего прочего, показывает собственную теоретическую позицию). Известно, какой перспективы придерживается автор, какие теории и эмпирические исследования он выбирает для иллюстрации, – С. Харрис работает в основном в рамках символического интеракционизма. Это совершенно оправданно, поскольку социология эмоций берет истоки именно в этой традиции (популяризации и институционализации этого направления способствовала прежде всего книга А.Р. Хокшилд, творчество которой условно можно отнести к общему течению интеракционизма). Это важно, поскольку многие тезисы книги можно до конца понять, изучив это направление в социологии. Поэтому Харрис фокусируется прежде всего на межличностных (чаще всего повседневных) взаимодействиях, где, отмечая важность эмоций, показывает, что именно на непосредственных межличностных и групповых взаимодействиях строится, к примеру, система неравенства или система культурных представлений. Поэтому же он отмечает социальную «сконструированность» эмоций и их культурные определения в качестве важнейших аспектов самих эмоциональных состояний.

Учитывая вышесказанное, хотя настоящий учебник и представляет собой именно «приглашение» в социологию эмоций, но подразумевает более глубокое знакомство с основными понятиями и теориями социологии, без которых трудно усвоить и понять, а затем и приступить к социологическим исследованиям эмоций. Помимо этого, Харрис только фрагментарно затрагивает некоторые конкретные эмоции (горе, стыд, волнение и проч.), без погружения в изучение которых немыслима социология эмоций (хотя автор и снабжает каждую главу специальной литературой по данной тематике).

Поэтому «новички» в области социологии могут испытывать трудности, если начнут знакомство с социологией вообще через эту, без сомнения, интересную и привлекательную субдисциплину. Однако, надо признать, учебник, как уже было сказано, стимулирует интерес к социологии в целом – люди всегда интересовались своими чувствами, – поэтому автор через изучение основ социологии эмоций предлагает идти к более глубокому пониманию социальной жизни и более информированному эмпирическому исследованию общества. В этом смысле преподавание социологии эмоций, несмотря на трудности и сложности, которые можно долго перечислять (например, нужны дополнительные компетенции и квалификация, анализ литературы в основном на иностранных языках, бесконечное множество исследований и примеров и многое другое), является удовольствием, потому что студенты «оживляются», когда обсуждают чувства, им всегда интересно, они задают множество вопросов и, соответственно, мотивируются к прочтению специальной литературы, обращают внимание на эмоциональные состояния в повседневной жизни, описание и изображение эмоций в художественной культуре и проч. Очевидно, у студентов расширяется кругозор не только в области социологии, но и в сфере культуры, также студенты учатся говорить, управлять чувствами, когда полагают это необходимым, учатся отличать научные знания об эмоциях от распространенных, но обыденных представлений.

В-третьих, учебник написан так, что открывает перспективу для междисциплинарного и внутридисциплинарного сотрудничества. Хотя автор сфокусирован на социологическом подходе к эмоциям, он постоянно дает понять, что в других дисциплинах социологи могут найти дополнительные обоснования к своим тезисам. В главах об эмоциональных нормах и идентификации эмоций автор демонстрирует, насколько сложно ограничиваться только одним подходом, например, чтобы эмоциональные нормы стали «видимыми», необходимы кросс-культурные сравнения, примеры из других областей и дисциплин. Автор пишет: «Любой специалист, изучающий людей, может начать исследовать эмоции, поскольку без них невозможно понимание человеческого поведения и социального мира. …Эмоции следует изучать с точки зрения разных перспектив и рискованно предполагать, что одна дисциплина имеет монополию на истину» (с. 29–30).

Помимо этого, автор приводит в пример различные социологические исследования эмоций и показывает, что можно исследовать эмоциональные аспекты любых социальных явлений и процессов и вносить вклад в решение основных проблем социологии – социального неравенства, конфликтов, солидарности и др. При этом автор заостряет главное в социологии эмоций – процесс сознательного управления эмоциями, как собственными, так и других людей. Отсюда сразу возникают понятия эмоциональных норм, в соответствии с которыми и протекает управление эмоциями, представление о распространении и институционализации требований к управлению эмоциями в различных социальных контекстах, прежде всего профессиональных. Любые профессии и рода занятий могут быть лучше поняты, если социолог обратит внимание на процесс управления эмоциями. Социология профессий в этом смысле является одним из акцентов данной книги.

Изучая процесс управления эмоциями, как нам представляется, студенты становятся более чувствительными к происходящему в обществе в целом. Важно, что данный учебник пропагандирует именно научное знание об эмоциях, демонстрируя нам, что управление эмоциями является как «естественным» социальным процессом, так и сознательным манипулированием. Благодаря такой установке автора учебника становишься более наблюдательным и чувствительным к последнему. Часто в своем курсе по социологии эмоций я привожу в пример кейс под условным названием «Агрохолдинг счастья», где описывается, как в одной из корпораций наблюдение за эмоциями работников со стороны менеджеров и с помощью специальной аппаратуры было включено в систему управления предприятием. Здесь очевидно, как из добрых побуждений и вроде бы с опорой на науку руководство корпорации находит еще один ресурс для принятия определенных решений[80]. Возможно, наше описание данного случая можно оспорить, но именно тезис об управлении эмоциями делает нас чувствительными к тому, что происходит в современных обществах.

В-четвертых, автор с самого начала сообщает, что в социологии написан целый ряд книг под названием «Приглашение в…», начиная с известной книги Питера Бергера [1996]. Как уже было сказано, социология эмоций расширяет кругозор исследователя, но и также развивает социологическое мышление, за что как раз и ратовал П. Бергер. Поскольку социология эмоций сфокусирована прежде всего на чувствах, которые мы переживаем в повседневной жизни, она способствует формированию у изучающих эту область рефлексивной позиции по отношению к собственной жизни, пониманию своей биографии и собственных чувств. Поэтому автор постоянно обращается к читателю: «представьте… вообразите…», и надо заметить, что весь стиль книги «вероятностный», автор таким образом подчеркивает и многообразие ситуаций, в которых проявляются эмоции, и многообразие последствий этих ситуаций, и то, что их полностью невозможно предвидеть, а также то, что эти ситуации встречаются в жизни каждого из нас. А это как раз возможность развить социологическое воображение, которое активизируется, когда мы можем осмыслить собственную судьбу (особенно профессиональную карьеру и род занятий) в контексте общества, в котором мы живем [Миллс, 2001].

В-пятых, настоящая книга, несмотря на ее небольшой объем и простоту, является основой мозаики субдисциплины, которую можно достраивать. Учебник так устроен, что в принципе можно читать каждую главу отдельно (и даже некоторые разделы) и понять, о чем идет речь, хотя наилучшим вариантом будет – читать последовательно. Поэтому этот учебник можно использовать не только для изучения эмоциональных аспектов интересующих читателя социальных явлений, но и как «канву» для построения целостного представления о социологической теории эмоций, на которую можно «нашить» другие подходы, новые исследования и др. Если вам нужно изучить более глубоко социальные протесты, вы можете сосредоточиться на эмоциональных аспектах этого явления – с помощью данного учебника можно понять, в каких вариантах происходит управление эмоциями, где оно может перейти в открытое манипулирование, кто и как управляет эмоциями – участники, лидеры, активисты, представители правительства и проч. Если вы начинаете это изучать, то нормативные представления участников оказываются более «видимыми», становятся лучше понятны интересы разных сторон, их действия, их чувства, для которых люди находят разные названия, и многое другое. Например, автор приводит в пример, как люди управляют впечатлениями и чувствами других людей в политическом контексте: «Политик перед дебатами может заявить, что он “взволнован” (thrilled), но высока вероятность, что использование именно этого словесного описания (а не, к примеру, “взвинчен”, “нервничаю”, “раздражен” или “испытываю тревогу”) отвечает ожиданиям его аудитории и соответствует его цели завоевать голоса избирателей» (с. 28). Участники социальных протестов очень часто используют язык описания чувств с определенными целями, которые могут проясняться по мере изучения этого языка и самих чувств.

Далее, для того чтобы понять современное состояние социологии эмоций, можно использовать данный учебник как веху в понимании управления эмоциями, ведь уже автор пишет о том, что книга А. Хокшилд, породившая массу исследований эмоционального труда, «обрастает» новыми исследованиями и «уточнениями».

В-шестых, хотелось бы особенно отметить, что привлекательность социологии эмоций не делает исследование эмоций простым. Популярность социологии эмоций и сложность изучения эмоциональных переживаний, особенно в поле социологии, являются парадоксом этой субдисциплины. В главе «Идентификация эмоций» автор показывает, что полагаться на технические и визуальные средства, аппаратуру и изучение экспрессивной мимики совершенно недостаточно [Симонова, 2016]. Но с другой стороны, у социологов есть преимущество – в виде познания разных социальных контекстов, что может помочь в исследовании эмоций, их более точной фиксации и определения.

В-седьмых, достоинством учебника, с нашей точки зрения, является то, что читатель в результате его изучения понимает трудности и неисчерпаемость исследований эмоций; при этом автор выстраивает довольно целостную картину социологического подхода к эмоциям (хотя это было для него очень трудной задачей) без систематического изложения разных концепций, новых исследований в других областях и др., тем самым закладывая твердый фундамент знаний у учащегося. Безусловно, многие классические исследования уже устаревают, в современной социологии эмоций востребованы новые теории, обобщение и метаанализ постоянно растущего количества эмпирических исследований, решение методических проблем, но без проведения дисциплинарных границ и усвоения основных принципов дисциплины это невозможно. Эта область знания – залог развития новых квалификаций социолога, а также междисциплинарного сотрудничества. Сегодня мы наблюдаем всплеск интереса к эмоциям в разных науках и сферах человеческой деятельности [Симонова, 2018], и даже если этот ажиотаж «рутинизируется», научный поиск в социологии эмоций продолжится с помощью в том числе таких замечательных книг.

Во второй части нашего послесловия необходимо немного сказать об особенностях перевода. Учебник является небольшим по объему и изложен довольно простым языком, однако переводить его было нелегко, поскольку он написан американцем и неизбежно является культурно контекстуальным. Не везде удавалось передать на русском языке непринужденную манеру общения автора с читателем, однако даже в неформальной беседе с читателем о повседневной жизни автор остается социологом и использует различные специальные термины и теории. Примеры, которыми наполнен учебник, характеризуют в основном американский социально-культурный мир, хотя и современный и глобализированный. Но это, безусловно, не делает их совершенно непонятными. Более того, за рамками рассмотрения остаются примеры из жизни высших и низших классов, поскольку автор обращается в основном к примерам из жизни среднего (своего) класса. Но здесь, к сожалению, приходится заметить, что в переводе это не всегда удается отразить. Например, вместо «поднять почту» (около дома, что указывает на «одноэтажную Америку», пригороды, где живут в основном представители среднего класса) мы все-таки переводим как «забрать почту» (с. 24)[81], поскольку не хотели отвлечь внимание читателя от основной мысли автора, так как в том контексте классовые параметры не имели решающего значения.

Читатели должны понимать, что в других социально-культурных условиях и контекстах люди могут по-другому называть, переживать и понимать эмоции. У нас появляется возможность сравнить понимание и выражение эмоций в нашем обществе и в американском, понять, насколько эмоции культурно и социально обусловлены. Тем не менее при всех различиях существуют и общие вещи в эмоциональной сфере: это сами различия между выражаемыми и переживаемыми эмоциями, управление эмоциями, некоторые эмоциональные нормы, общие тенденции, которые свойственны большинству современных обществ.

Важнейшие примечание, которое следует здесь сделать, касается перевода основного термина – эмоции. Автор использует в основном два слова – эмоции (emotions) и чувства (feelings), он употребляет их как взаимозаменяемые, не делая никаких различий и не фокусируясь на этом, хотя, безусловно, основным понятием остаются эмоции. Надо заметить, что сегодня многие специалисты используют данные термины как синонимичные, а по поводу дефиниции эмоций и их классификации пока нет консенсуса (см.: [Bericat, 2016; Фельдман-Баррет, 2018; Плампер, 2018]). Однако некоторые социологи разводят эти понятия (см., например: [Ильин, 2016]). Поэтому слово emotion мы переводили как «эмоции», а слово feeling – как «чувство», не делая никаких исключений. Автор использует и другие слова для обозначения эмоций – sentiment (чувство/сентимент), mood (настроение), sense (ощущение), affect(ion) (аффект, аффективное состояние, аффективная привязанность), но их автор использует редко, видимо, стараясь не создавать сложностей. Как нам представляется, читатель может сам решить, как быть с этими терминами, прочитав рекомендуемую в настоящем учебнике литературу и сверх того. Тем более, по мере развития социологии эмоций понимание различий между этими терминами может измениться. Автор не дает строгого определения эмоций. Мы уже писали [Симонова, 2018] о том, что большинство социологов, как, впрочем, и другие специалисты, тоже не дают этого определения, а рассматривают эмоции через их отдельные компоненты, концентрируясь прежде всего на социальных измерениях эмоций – их поведенческих, экспрессивных и культурных выражениях: действиях, экспрессивной мимике, языке тела, языковых обозначениях и культурных представлениях, и меньше – на их психологической динамике и соответствующих физиологических реакциях. Кроме того, существуют и разнообразные классификации эмоций [Симонова, 2016; Jasper, 2018; Bericat, 2016], о которых будет необходимо читать дополнительно.

Другое важнейшее замечание касается перевода основных терминов, которые раскрывают процесс управления эмоциями, или «эмоциональную работу» (в терминологии А. Хокшилд), – поверхностное и глубокое исполнение (surface acting; deep acting), для чего в тексте также сделано специальное примечание. Здесь уместно в общих чертах повторить его. Нам представляется, что более точно эти термины можно было бы перевести как «поверхностный процесс действия» и «глубинный процесс действия» по поводу чувств. А.Р. Хокшилд в работе «Управляемое сердце» делает акцент именно на исполнении социальной роли в данной ситуации. Но при этом она не использует более близкие по смыслу слова performance или performing, а именно acting, например, о глубоком исполнении (deep acting) она пишет: «…человек управляет чувствами и реально начинает чувствовать то, что требуется. Он уже не обманывает, не подделывает чувства… При исполнении роли актер возбуждает страсть у своей публики, но он сам только исполняет роль, изображая чувство. Метод Станиславского, однако, предполагает, что внешнего исполнения недостаточно для актера, и требует возбуждения подлинных чувств, необходимости их проживания актером…» [Hochschild, 1983, p. 35–38]. Хокшилд здесь проводит аналогию с игрой актера и пишет о разных способах актерской игры, под глубоким исполнением она понимает именно процесс «вживания в роль», намеренное вызывание у себя чувства, которое, согласно культурным представлениям, нужно переживать в данной ситуации. Именно поэтому мы сделали выбор в пользу слова «исполнение», созвучное социологическому термину «исполнение роли», однако данные термины по смыслу указывают на определенные действия в данной ситуации.

Важно написать и о переводе конкретных эмоций, которые есть и в нашем языке. Учитывая, что эмоции формируются социальными и культурными условиями, в книге приводятся исследования таких эмоциональных состояний, для которых нет названия в русском языке. Например, эмоциональное состояние «закрытие», характеризующее переживание завершения и восстановления после пережитой боли после потери, о чем автор неоднократно пишет в своей книге. Возможно, в результате социальных изменений или культурного обмена эти эмоциональные состояния будут пониматься и фиксироваться и в нашей культуре, и в науке, и в повседневной жизни. Данные примеры подчеркивают конструктивистскую позицию автора, его принадлежность к символическому интеракционизму, дают возможность сравнить культурные определения эмоций и сформировать собственные концептуализации эмоциональных состояний.

Помимо различий в культурных представлениях, эмоции динамичны по своей природе, и их разные описания постоянно появляются в различных ситуациях и отношениях. Автор пишет: «Контекст, аудитория и цели нашего взаимодействия – все это формирует тот способ, которым мы описываем наши чувства [Harris, Ferris, 2009]. В разговоре с собеседниками мы можем охарактеризовать наши эмоции так, чтобы вызвать желаемые реакции» (с. 150). Поэтому задачей социологов здесь является выделение типичных переживаний. Л. Фельдман-Баррет сказала бы, что в конструктивистской психологии (которая отчасти зеркально отражает традицию символического интеракционизма в социологии) нельзя полагаться на общепринятые значения, в каждой ситуации создается свой особый случай эмоции [Фельдман-Баррет, 2018]. Поэтому стиль учебника является таким «вероятностным» – автор практически везде для описания разных социально-эмоциональных процессов использует слова «возможно», «вероятно», «может», «вообразите, как может…», «представьте, что произойдет…», отражая контекстуальность, ситуативность переживания эмоций. Однако тем не менее эмоции как предмет научного изучения имеют и универсальные признаки (и культурные, и биологические). Иначе как можно было бы вообще понять, о чем пишет автор? Например, в описаниях эмоций есть универсалии: при гневе «кровь вскипает», при страхе – мы «дрожим», и др., что характерно для многих культур.

Но многие названия для эмоций, хотя практически каждому понятно, о чем идет речь, трудно точно передать на другом языке. Например, слово «гнев» (anger). Совершенно очевидно, что для повседневного русского языка это слово не очень характерно, немного наукообразно, мы скорее «злимся», «сердимся» и др. Иногда слово «гнев» не всегда подходило для перевода, поскольку нам известен был контекст переживания эмоции. Например, когда автор пишет: «Работодатели, таким образом, могут требовать от работников низшего звена, чтобы они строго придерживались определенных эмоциональных норм (“Всегда улыбаться и никогда не отвечать на возмущение (anger) клиента», что подчеркивает существующие неравенства по доходу и властным полномочиям” (с. 50), мы использовали близкое данному контексту слово. В других случаях было легче, но слова «злость» и «злимся» мы также использовали. То же самое можно сказать в отношении слова «печаль» (sadness) (на наш взгляд, его лучше было переводить словом «грусть»). Слово «любовь» обладает еще большей многозначностью, поскольку включает и смысл «любить», и «нравиться», и «умиляться», но мы старались не увеличивать эту многозначность, чтобы адекватно передать стиль учебника и язык научной дисциплины иногда в ущерб художественному стилю.

Помимо «художественных» трудностей были и другие, связанные с тем, что граница между обыденным и научным пониманием эмоций в современных социальных науках не является четкой. В современном обществе наблюдается процесс так называемой «психологизации» (см. об этом: [Симонова, 2018]), когда люди начинают говорить о своих чувствах на языке научной психологии и часто на языке популярной практической психологии, книг о самопомощи, и не только обычные люди. Автор сам, неважно, намеренно или нет, для лучшего понимания материала использует такой термин, как «депрессивный», «депрессия», редко имея в виду одноименное психическое расстройство, требующее специального лечения. Например, когда автор пишет о негативных чувствах, сопровождающих отсутствие денег и бедность, упоминая в том числе «подавленность (depression) после неудачных попыток найти хорошую работу» (с. 17), то он вряд имеет в виду именно психическое заболевание. То же в другом случае: «Студенты, товарищи по команде или работники могут задавать себе вопрос: “Что со мной не так? Почему я так нервничаю, так одинок или подавлен?” (depressed)» (с. 25–26). Скорее всего, здесь имеется в виду именно депрессивность или подавленность.

Еще более трудный случай связан со словом «фрустрация» (frustration), где совсем трудно разграничить повседневное понимание и научное значение этого слова, поскольку в основном оно уже усвоено обычными людьми. Автор учебника использует это слово очень и очень часто, и отдельно, и в связи с другими эмоциями. Стоит опять-таки отметить – многое в понимании эмоционального состояния зависит от контекста, поэтому под этим словом могут пониматься эмоции разной направленности и интенсивности и отличающиеся по своему содержанию. Фрустрация в психологии в самом общем смысле понимается как состояние, включающее целое семейство негативных эмоций (гнев, раздражение, вину, разочарование, тревогу, отчаяние и др.), вызываемых невозможностью удовлетворения потребностей при наличии, может быть, временных, но непреодолимых препятствий. Фрустрация снижает мотивацию к действию, эффективность деятельности. В обыденном понимании это состояние часто трактуется как «стресс», «ступор», «печаль», «подавленность», «разочарование». Поэтому нам было трудно каждый раз его переводить: там, где не было сомнений, мы сохраняли оригинальное название, но в некоторых случаях, для некоторых контекстов заменяли обозначением одной из упомянутого семейства эмоций. Например: «Работник сферы услуг, который выражает чрезмерное возмущение или гнев, недовольство (frustration) или грусть, может подвергаться санкциям в виде замечаний со стороны клиентов…» (с. 26) и «Невеста, которая проявляет гнев или раздражение (frustration), а не благодарность и счастье, спонтанно переживает и выражает чувства неверного типа» (с. 53).

Стоит отметить, что подчас простые обозначения эмоций было трудно переводить, например, слова «взволнованный», «волнение» (excited, exciting), потому что одним словом нельзя было при этом подчеркнуть одновременно радостность волнения и нервозность перед событием, но здесь опять-таки помогало описание автором контекста, который подразумевал либо восторг, либо радость, либо нервозность, и нам, надеюсь, удалось передать мысли автора без искажений. Вообще, надо заметить, одной из особенностей современной социологии эмоций является то, что социологи стремятся исследовать не только те состояния, которые каждый отличает как эмоции, но и целые культурные конфигурации, комплексы, в которых «содержатся», «смешиваются» очень разные эмоции – например, то, что в русском языке называется «мужеством», «отвагой» (courage), «достоинством» (dignity), «доверием» (trust), «состраданием» (compassion) и др. (см., например: [Jacobsen, 2019]).

В заключение следует вернуться к значению курса по социологии эмоций в университете. Он необходим сегодня, поскольку отражает развитие современной социологии, и эта новая и в некотором смысле маргинальная область социологического исследования может показать, насколько важны знания из других областей и специфичность социологии одновременно. Нам представляется, что этот курс может быть очень полезным, поскольку показывает, как справляется социология с тем, что, на первый взгляд, не поддается социологическому изучению. Конечно, нельзя сказать, что этот курс может заменить другие специализированные курсы, но он пробуждает интерес к другим курсам, в том числе к курсу по методам исследования, мотивирует к расширению кругозора, повышению квалификации. Тем не менее, как уже было сказано, основными темами в социологии эмоций остаются те же социальные явления и процессы, социальная структура и социальное действие, неравенство, механизмы социального взаимодействия, а также многие злободневные социальные проблемы. Возможно, этот курс сделает социологию более гуманистически ориентированной и более критически настроенной одновременно.

Литература

Бергер П. Приглашение в социологию / пер. с англ. под ред. Г.С. Батыгина. М.: Аспект-Пресс, 1996.

Ильин В.И. «Чувства» и «эмоции» как социологические категории // Вестник СПбГУ. 2016. Сер. 12. Социология. № 4. С. 28–40.

Миллс Ч.Р. Социологическое воображение / пер. с англ. О.А. Оберемко; под общ. ред. и с предисл. Г.С. Батыгина. М.: Изд. дом NOTA BENE, 2001.

Плампер Я. История эмоций / пер. с нем. К. Левинсона. М: Новое литературное обозрение, 2018.

Симонова О.А. Базовые принципы социологии эмоций // Вестник СПбГУ. 2016а. Сер. 12. Психология. № 4. С. 12–27.

Симонова О.А. Методологические инновации и вызовы в социологии эмоций: Аналитический обзор // Социология: методология, методы, математическое моделирование. 2016б. № 42. С. 114–144.

Симонова О.А. Изучение эмоций как область междисциплинарной интеграции: история и социология в поисках объяснения «эмоционального поворота». К выходу русского перевода книги Яна Плампера «История эмоций» // Социологическое обозрение. 2018. Т. 17. № 3. С. 356–378.

Фельдман-Баррет Л. Как рождаются эмоции: революция в понимании мозга и управлении эмоциями / пер. с англ. Е. Поникарова. М.: Манн, Иванов и Фербер, 2018.

Юханнисон К. История меланхолии. О страхе, скуке и чувствительности в прежние времена и теперь / пер. со швед. И. Матыциной. 3-е изд. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Bericat E. The Sociology of Emotions: Four Decades of Progress // Current Sociology. 2016. Vol. 64. No. 3. P. 491–513.

Emotions, Everyday Life and Sociology / M.H. Jacobsen (ed.). L.; N.Y.: Routledge, 2019.

Fitzpatrick P., Olson R.E. A Rough Road Map to Reflexivity in Qualitative Research into Emotions // Emotion Review. 2015. Vol. 7. No. 1. P. 49–54.

Hochschild A.R. Emotion Work, Feeling Rules and Social Structure // American Journal of Sociology. 1979. Vol. 85. No. 3. P. 551–575.

Hochschild A.R. The Managed Heart: Commercialization of Human Feeling. Berkeley, СА: University of California Press, 1983.

Jasper J.M. The Emotions of Protest. University of Chicago Press, 2018.

Karppi T., Kähkönen L., Mannevuo M., Pajala M., Sihvonen T. Affective capitalism: Investments and investigations // Ephemera: Theory & Politics in Organization. 2016. Vol. 16. No. 4. P. 1–13.

Rockwell A., Vidmar Ch.M., Harvey P., Greenwood L. Do Sociology Courses Make More Empathetic Students? A Mixed Methods Study of Empathy Change in Undergraduates // Teaching Sociology. 2019. Vol. 47. No. 4. P. 284–302.

Simonova O.A. Emotion Management and the Professional Culture of Administrative Social Workers in Russia: Common Standards Versus the Moral Mission of Social Care // Journal of Social Policy Studies. 2017. Vol. 15. No. 1. P. 129–142.

Примечания

1

Традиция русского перевода фамилии Hochschild не сложилась (более того, даже американцы произносят ее по-разному). В русскоязычных профильных публикациях она нередко транскрибируется как Хохшильд. Мы в написании этой фамилии ориентируемся на вышедшее русскоязычное издание книги: Хокшилд А. Управляемое сердце. Коммерциализация чувств. М.: Дело, 2019. – Примеч. ред.

2

Приложение B в книге А.Р. Хокшилд «Управляемое сердце» [Hochschild, 2003, p. 233–243] носит заголовок «Называние эмоций». Это важнейшее приложение для понимания социальной природы эмоций, где Хокшилд, основываясь на идеях когнитивного психолога Джудит Катц (Katz J. Discrepancy, Arousal and Labeling: Toward a Psychosocial Theory of Emotion // Sociological Inquiry. 1980. Vol. 50. No. 2. P. 147–156), пишет, что называние или обозначение эмоций связано со способом оценки ситуации взаимодействия (или ее отдельного аспекта, на котором мы сфокусированы) на основе первоначальных ожиданий. Поэтому эмоции или чувства «сигнализируют о восприятии и ожиданиях от ситуации и, наоборот, различные паттерны восприятия и ожидания соответствуют различным названиям эмоций» [Ibid., p. 233]. Следовательно, одна и та же ситуация может порождать различные эмоции, в зависимости от фокуса восприятия и осмысления, обычно таких точек фокуса две, поскольку человек не может одновременно удерживать в голове столько деталей. – Примеч. пер.

3

Здесь и далее курсив автора. – Примеч. пер.

4

К. Кларк известна как выдающийся социолог и автор одной из первых книг по социологии эмоций, эмоциональной культуре общества, где она ставит в центр своего интереса социальные функции симпатии или сочувствия и работает в рамках теории социального обмена. См.: [Clark., 1997]. – Примеч. пер.

5

Zuckerman Ph. Invitation to the Sociology of Religion. N.Y.; L.: Routledge, 2003; Berger P. Invitation to Sociology: A Humanistic Perspective. Harmondsworth, Eng.: Penguin, 1960.

6

«Ирландские поминки» (Irish wake) – похоронный обычай Ирландии, важной частью которого является трапеза с музыкой, танцами, песнями, играми и забавными историями из жизни умершего. Это делает поминки больше похожими на вечеринку, чем на траурный процесс, с точки зрения представителей других культур. – Примеч. пер.

7

Мы переводим данные термины как «исполнение» не только потому, что они не раз использовались в отечественной научной литературе (см., например: Ильин В.И. «Чувства» и «эмоции» как социологические категории // Вестник СПбГУ. Сер. 12. Социология. 2016. №. 4. С. 28–40; и мн. др.). Точнее эти термины можно было бы перевести как «поверхностный процесс действия» и «глубинный процесс действия» по поводу чувств. Однако если обратиться к тексту книги А.Р. Хокшилд, то, наследуя традиции Э. Гофмана, она делает акцент именно на исполнении социальной роли в данной ситуации. Но при этом она употребляет не более близкие по смыслу слова performance или performing, которые использовал Гофман и которые ей были хорошо известны, а именно acting. Здесь важно выделить фрагмент, в котором отмечается, что при глубоком исполнении (deep acting) «человек управляет чувствами и реально начинает чувствовать то, что требуется. Он уже не обманывает, не подделывает чувства <…>. При исполнении роли актер возбуждает страсть у своей публики, но он сам только исполняет роль, изображая чувство. Метод Станиславского, однако, предполагает, что внешнего исполнения недостаточно для актера, и требует возбуждения подлинных чувств, необходимость их проживания актером…» [Hochschild, 1983, p. 35–38]. В силу того что Хокшилд говорит об актерской игре в связи со своими терминами и это созвучно социологическому термину «исполнение роли», мы перевели их с помощью слова «исполнение», однако необходимо помнить, что термины по смыслу указывают на действия в данной ситуации. – Примеч. пер.

8

«Звездный путь» (англ. Star Trek) – американская научно-фантастическая медиафраншиза (выход на экраны состоялся 8 сентября 1966 г.), которая объединяет телевизионные сериалы, полнометражные фильмы, книги и компьютерные игры и стала важным явлением современной массовой культуры. Автор идеи Джин Родденберри, создавший утопический образ Вселенной, где существует Объединенная федерация планет, членом которой является планета Земля. – Примеч. пер.

9

Персонаж эпопеи. – Примеч. пер.

10

Вулканцы (англ. Vulcans) – вымышленная инопланетная раса из научно-фантастического сериала «Звездный путь». Главными особенностями вулканской цивилизации являются высокий уровень развития науки и технологий, вера в логику и полное устранение эмоций из всех сфер жизни. – Примеч. пер.

11

Том Петти (Tom Petty, род. 20 октября 1950 г.) – американский рок-музыкант, играющий «традиционный» рок. В оригинале – «You don’t know how it feels. You don’t know how it feels… to be me» – более литературно: «Ты не знаешь, каково это. Ты не знаешь, каково это – быть мной». – Примеч. пер.

12

American Idol – телешоу на американском телеканале FOX, основанное на популярном британском шоу Pop Idol. Это соревнование на звание лучшего начинающего исполнителя. На данный момент American Idol – крупнейшая франшиза в данной области, шоу с самым высоким рейтингом в США. – Примеч. пер.

13

Такос – традиционные мексиканские пшеничные лепешки с разной начинкой, которые стали частью американской кухни. – Примеч. пер.

14

Условно «четыре» по пятибалльной шкале. – Примеч. пер.

15

Термин Э. Гофмана, последовательницей которого является А.Р. Хокшилд. См., например: Гоффман Э. Поведение в публичных местах: заметки о социальной организации сборищ / пер. А.М. Корбут. М.: Элементарные формы, 2017. – Примеч. пер.

16

Здесь важно отметить, что автор учебника использует слово display для указания именно на внешнее выражение эмоций в сопоставлении с внутренним переживанием эмоций, тем самым подчеркивая, что они могут не совпадать. Словосочетание «эмоциональный дисплей» уже довольно часто используется в социологической литературе. – Примеч. пер.

17

Правила чувствования – один из важнейших терминов теории А.Р. Хокшилд, но автор не часто его упоминает, поскольку пишет об эмоциональных нормах в целом. Согласно Хокшилд, в каждом специфическом контексте взаимодействий существуют два основных типа норм: правила чувствования (или, точнее, правила переживания эмоций) и правила выражения чувств (display rules) [Hochschild, 1979, p. 556–557]. Первые определяют, какие эмоции и с какой интенсивностью следует переживать и чувствовать в данной ситуации, должны ли эмоции быть негативными или позитивными, какова должна быть их длительность. Вторые правила предписывают, когда и как нужно выражать эмоции. Помимо этого, Хокшилд указывает и на «фреймирующие правила» (framing rules), которые относятся к самому контексту взаимодействия, описывают его и в определенном смысле формируют правила для переживания и выражения чувств [Ibid.]. – Примеч. пер.

18

В оригинале – mascots; обычно дети, перед матчем сопровождающие футболиста при выходе на поле, часто одетые как персонажи, символизирующие различные коллективы и сообщества. – Примеч. пер.

19

Здесь: общих для всех сфер общества. – Примеч. пер.

20

Автор вслед за Хокшилд пользуется метафорой «статусный щит» ([Hochschild, 1983, p. 69, 163, 172, 174–181]). Хокшилд использует эту метафору и в отношении норм («нормативный щит»), и в отношении статуса («статусный щит»). «Социальный щит» указывает на привилегии, ресурсы, которые защищают обладателя определенной социальной позиции от бремени интенсивной эмоциональной работы. – Примеч. пер.

21

В оригинале «an angry black man», этот термин автор заимствует из статьи А.Х. Вингфилд, профессора социологии университета Вашингтона в Сент-Луисе, США, указавшей на стереотипное представление о чернокожих мужчинах, согласно которому они легко выходят из себя. Поэтому там, где в силу расового неравенства доминируют белые люди, им приходится более жестко контролировать свои эмоции, а некоторые совсем не показывать. – Примеч. пер.

22

Здесь используется специфический термин «closure» («закрытие» или «завершение») вслед за работой Нэнси Бернс, профессора социологии университета Дрейка в Де-Мойне (штат Айова, США): «Закрытие: Стремление покончить с горем, и чего нам это стоит» [Berns, 2011]. Этот термин можно было бы перевести как «завершение», но по своему смыслу он напоминает разговорное выражение русского языка «закрыть вопрос» и относится не только к переживанию горя, скорби и грусти по умершему, но и вообще к символическому завершению различных переживаний. – Примеч. пер.

23

Сайт знакомств. – Примеч. пер.

24

Самая высокая. – Примеч. пер.

25

В оригинале – clothing – можно перевести и как форменная одежда или униформа, что принципиально для данного контекста, поскольку, надевая униформу, человек получает дополнительную возможность модифицировать и контролировать свои чувства. – Примеч. пер.

26

Texas Roadhouse – «Техасский дом у дороги» – крупная сеть американских ресторанов (около 600 в большинстве штатов и за рубежом), специализирующихся на стейках и продвигающих тему вестернов. – Примеч. пер.

27

Здесь автор приводит в пример довольно известное исследование Эми Чэндлер о самоповреждениях как «работе» со своими эмоциями (см.: [Chandler, 2012]). «Онемение», или «оцепенение», здесь является одним из состояний, с которым люди справляются, нанося себе удары, порезы и проч. В данном случае опыт самоповреждения направлен на пробуждение эмоций, преодоление неспособности переживать, выражать или изображать чувства, которые следует испытывать и выражать в разных ситуациях. В целом Чэндлер рассматривает практику самоповреждения как телесную и эмоциональную работу. Самоповреждение является способом восстановления контроля над ситуацией, своими чувствами и собственным Я и в то же время – попыткой выразить и пережить эмоции, получить облегчение, ясность и покой. По мнению автора, такие явления отражают природу современного общества: люди, совершающие самоповреждения, не обязательно психически больны, скорее, их поведение является порождением противоречивых норм современной западной эмоциональной культуры [Chandler, 2012, p. 452–453]. – Примеч. пер.

28

В оригинале: «Fake until you make it». Эта фраза стала частью научно-популярной литературы о самопомощи, используется как психотерапевтическая методика, как часть работы с людьми, страдающими алкогольной зависимостью. – Примеч. пер.

29

Кэй М. Об умении работать с людьми. Киев, 2012. – Примеч. пер.

30

В оригинале: «putting on your game face», буквально: «Надень свое игровое лицо». Game face – это серьезное, нейтральное выражение лица, примерно как poker face. Применительно к спорту: тот момент, когда спортсмен сосредоточивается перед решающим броском (или рывком – одним словом, собирая все силы для победы), уже не обращая внимания на подбадривающую публику. – Примеч. пер.

31

Grade Point Average – средний балл академической успеваемости. – Примеч. пер.

32

4-H – «Фор Эйч» (head, heart, hands and health), программа по оказанию содействия сельской молодежи в приобретении полезных навыков и профессий, финансируемая правительством США. Название связано с девизом программы: «Развивать голову, сердце, руки и здоровье» («To develop head, heart, hands and health»). – Примеч. пер.

33

Подающий в бейсболе. – Примеч. пер.

34

В оригинале – «tear us down» и «build us up». Здесь нужно обратить внимание на предлоги up и down (вверх и вниз), которые употребляются соответственно, если речь идет о позитивных и негативных переживаниях. Это важно для дальнейшего прочтения книги. – Примеч. пер.

35

Братства и сестринства в «греческой системе» (англ. – fraternities and sororities) – общественные организации студентов в колледжах и университетах Северной Америки, названия которых состоят из двух-трех заглавных букв греческого алфавита. Целью этих организаций является главным образом обеспечение материальной помощи студентам. Например, братство Тау Каппа Эпсилон (ΤΚΕ) ведет свою деятельность в разных университетах. – Примеч. пер.

36

Эрвин Гофман в упомянутой автором статье «On Cooling the Mark Out: Some Aspects of Adaptation to Failure», которую переводят по-разному, по смыслу это «О приведении обманутого в чувство: некоторые аспекты адаптации к неудаче». Гофман здесь использует сленговое выражение, где mark – это жертва мошенничества. Когда жертва понимает, что ее «развели», то может поднять шум, поэтому, по Гофману, с жертвой «работает», как правило, один из группы мошенников, стараясь сдержать ее гнев, «упражняется в искусстве утешения», «охлаждает» возмущение жертвы, чтобы предупредить ее обращение в полицию, определяя ситуацию таким образом, чтобы жертва приняла неизбежное, отнеслась к проигрышу по-философски и спокойно пошла домой (см.: Goffman E. On Cooling the Mark Out // Psychiatry. 1952. Vol. 15. No. 4. P. 451–463 <https://doi.org/10.1080/00332747.1952.11022896>). Это своего рода «остужение» чувств жертвы мошенничества или манипуляция/управление эмоциями в определенных целях. По аналогии в роли «остужающих» могут выступать и специалисты в официальных занятиях, например, психотерапевт может быть таким «охладителем» чувств. – Примеч. пер.

37

Принцип убывающей предельной полезности заключается в том, что каждая последующая единица потребляемого блага приносит потребителю все меньшее удовлетворение, т. е. все меньшую предельную полезность. Ср. у Дж. Хоманса (одного из главных представителей теории социального обмена): чем чаще индивид в недавнем прошлом получал некоторую вознаграждающую деятельность от другого, тем менее ценной оказывается для него любая последующая единица соответствующей деятельности другого (постулат депривации – пресыщения) (см. подробнее об этом, например: Тернер Дж. Структура социологической теории. Гл. 12–14. М., 1985. С. 271–384). – Примеч. пер.

38

Учитывая теоретическую позицию Г. Блумера, здесь уместно слово «перспектива», поскольку имеется в виду перспектива действия другого и ряд возможных направлений действия (см.: Фотев Г. Герберт Блумер: символический интеракционизм // Современная американская социология. М., 1994. С. 146–156). – Примеч. пер.

39

Gap – магазин молодежной одежды. – Примеч. пер.

40

Речь идет о книге: Clark C. Misery and Company: Sympathy in Everyday Life. Ее название довольно трудно точно перевести на русский язык. В заглавии парафраз английской поговорки «Misery loves company», русскоязычные эквиваленты которой – «На миру и смерть красна» или «Горе да беда друг без друга никуда». Этот заголовок также можно перевести как «Утоли мои печали» или «И в горе, и в радости», поскольку речь здесь идет о взаимности, которую предполагает выражение сочувствия в повседневной жизни. Но мы предпочли более буквалистский перевод. Но важно правильно понимать слово sympathy, которое можно перевести и как «симпатия», и как «сочувствие». Мы решили оставить слово «сочувствие», поскольку автор описываемой книги, как она сама пишет, следует обыденному пониманию этого слова. Это чувства сожаления, печали и беспокойства по отношению к людям, находящимся в беде, трудном положении. Сочувствие не переживается произвольно, а направляется правилами эмоциональной культуры или «социально-эмоциональной экономии». Сочувствие включает несколько компонентов: эмпатию, как врожденный механизм, собственно чувство сожаления и эмоциональный дисплей, или выражение сочувствия (см.: Schmitt Ch.S., Clark C. Sympathy // Handbook of the Sociology of Emotions / J.H. Turner, J.E. Stets (eds). N.Y.: Springer, 2006. Р. 467–492). Однако в переводах философских работ сложилась традиция переводить это слово как «симпатия» (как слово греческого происхождения), например, в работе А. Смита «Теория нравственных чувств» (подобным образом и у М. Шелера в «Сущности и формах симпатии» (см.: Шелер М. Сущность и формы симпатии // HORIZON. 2017. Т. 6. № 2. С. 282–302), где под симпатией понимается общая способность разделять любые чувства других людей (это и сострадание, и «сорадование», и др.) и где симпатия рассматривается как источник нравственности (см.: Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997)). То есть в качестве философского понятия это слово обычно переводится как «симпатия». Поэтому нам представляется, что можно переводить это понятие и как «симпатия» тоже, тем более, под этим чувством автор понимает как незначительные проявления симпатии, так и глубокие. В качестве научного термина здесь симпатия не совпадает с определенными значениями, которые используются в повседневной жизни, например, симпатией как расположением, благосклонностью, влечением и др. – Примеч. пер.

41

Менеджеры более высокого звена, контролирующие работников, взаимодействующих с клиентами. – Примеч. пер.

42

Готы (англ. Goth) – молодежная субкультура. Хотя она очень неоднородна, но в основном ее приверженцы одеваются во все черное и используют соответствующий макияж (напоминающий мертвеца), что делает их очень заметными и обычно не вызывает позитивных эмоций. – Примеч. пер.

43

Выполнения эмоционального труда. – Примеч. пер.

44

Walmart, Inc. – американская компания, управляющая крупнейшей в мире сетью оптовой и розничной торговли. – Примеч. пер.

45

MerryMaids Cleaners – клининговая компания в США. – Примеч. пер.

46

Olive Garden – американская сеть так называемых «демократических ресторанов». – Примеч. пер.

47

Автор уже упоминал это исследование (см. сноску 9 в гл. 2). – Примеч. пер.

48

См. сноску 8 в гл. 2. – Примеч. пер.

49

Гуам (Guam) – остров в западной части Тихого океана, имеющий статус неинкорпорированной территории США (совместно с Содружеством Северных Марианских Островов). – Примеч. пер.

50

«Кольцо настроения» – украшение в виде кольца, в которое встроен термочувствительный элемент и которое меняет цвет в ответ на изменение температуры тела (и, предположительно, эмоционального состояния) носящего его человека. Такие кольца появились в Нью-Йорке в 1975 г., их изобрели Мари Амбац и Джош Рейнолдс, и они стали краткосрочной сенсацией. Несмотря на сомнения в том, что эти кольца действительно измеряют настроение, а не просто температуру тела, их продают и сегодня (а также ожерелья и браслеты). – Примеч. пер.

51

В Википедии под «дорожной яростью» понимается агрессивное поведение водителя во время управления транспортным средством, чреватое причинением вреда на дороге. Этим выражением обозначается состояние, когда водитель теряет контроль над собой в результате накопившегося раздражения от загруженности на дорогах. Впервые, как считается, это выражение появилось в конце 1980-х в США с «легкой руки» телевизионного журналиста. На рассмотрении Госдумы РФ находится законопроект, предусматривающий ответственность за агрессивное вождение. Появились интернет-ресурсы, на которых обсуждается проблема агрессивного вождения (<http://roadrage.ru/2009/03/chto-takoe-dorozhnaya-yarost/>). – Примеч. пер.

52

Об этом эмоциональном выражении см. рекомендуемую литературу к настоящей главе, где говорится о книге Н. Бернс [Berns, 2011]. – Примеч. пер.

53

Слово немецкого происхождения – восклицание, выражающее восхищение при виде сексуально привлекательной женской фигуры. – Примеч. пер.

54

LMAO (англ. laughing my ass off, буквально – смеяться до слез) – обозначает сильный смех и оценку ситуации как очень смешной. – Примеч. пер.

55

Здесь и далее мы привели дословный перевод, не стараясь найти эквиваленты, чтобы предоставить читателю возможность самому найти или вспомнить соответствующие эквиваленты в русском языке, к примеру, «довести до белого каления», «пар из ушей» и проч. – Примеч. пер.

56

Иногда – джагга или чага. – Примеч. пер.

57

Трудно перевести буквально на русский язык эти английские выражения, хотя, по сути, в русском языке логика использования различных выражений для обозначения эмоций во многом подобна – позитивные эмоции, такие как радость и счастье, ассоциируются с движением вверх, а негативные, такие как грусть, печаль, тоска, горе и проч., с движениями вниз. См. об этом, например: Ponterotto D. Happiness is Moving Up: Conceptualizing Emotions through Motion Verbs // Selected Papers from the 4th UK Cognitive Linguistics Conference. <http://uk-cla.org.uk/proceedings> (дата обращения 02.09.2019). – Примеч. пер.

58

В англ. яз. – предлог. – Примеч. пер.

59

Как вариант на рус. яз.: «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь». – Примеч. пер.

60

Коучинг (англ. coaching) – специальный термин, обозначающий метод организационного консалтинга, в процессе которого ведущий-специалист, которого называют «коуч» («тренер»), помогает обучающемуся достичь некой жизненной или профессиональной цели. Однако в данном случае подразумевается, что «коучем» можно назвать человека, помогающего студенту готовиться к экзамену или обучающего тому, как вести себя на свидании, выбрать подарок и проч., т. е. коуч может обучать основам эффективного социального взаимодействия. Коучем может быть как профессионал, так и любой человек в наших непосредственных повседневных взаимодействиях. – Примеч. пер.

61

Здесь и далее автор использует общие представления о защитных механизмах, которые изначально были описаны З. Фрейдом. – Примеч. пер.

62

Academy Awards, известная как кинопремия «Оскар». – Примеч. пер.

63

Американский актер и телеведущий. – Примеч. пер.

64

Звезда американского фолка и политическая активистка. – Примеч. пер.

65

Dixie Chicks – женское кантри-трио. – Примеч. пер.

66

Американская звезда стендапа и телеведущая. – Примеч. пер.

67

Американский актер, продюсер и телеведущий. – Примеч. пер.

68

Американская актриса и фотомодель. – Примеч. пер.

69

Американская актриса, стендап-комик, сценарист и продюсер. – Примеч. пер.

70

Корпус-Кристи – город в США, расположенный в южной части штата Техас на побережье Мексиканского залива; туристический центр. – Примеч. пер.

71

Имеется в виду, вернется другой журналист, чтобы задать вопросы. – Примеч. пер.

72

Сеть отелей, здесь имеется в виду отель на Гавайях. – Примеч. пер.

73

В своем исследовании Дж. Вейлан и Д. Зиммерман обращают внимание, что слова «истерия» и «истерический» на тот момент действительно использовались операторами 911 для характеристики состояния позвонивших людей, хотя эти слова указывали на обыденные представления. Именно эти слова помогали операторами сохранять спокойствие и хладнокровие во взаимодействиях с людьми, переживающими сильные эмоции, поскольку звучат «по-медицински». Кроме того, это стало частью организационных задач службы 911 (см.: [Whalen, Zimmerman, 1998, р. 144]). Возможно, сейчас это уже не актуально, и определение «истерический» уже не рассматривается как «медицинское» и «нейтральное». – Примеч. пер.

74

Американские певцы в стиле «рэп». – Примеч. пер.

75

Крупнейшая и одна из самых дорогих банковских компаний, которая предоставляет финансовые и страховые услуги в США, Канаде и Пуэрто-Рико. Сайт: <wellsfargo.com>. – Примеч. пер.

76

Мы уже отмечали выше (сноска 10 в гл. 2), что название этой книги буквально можно перевести следующим образом: «Закрытие: Стремление покончить с горем, и чего нам это стоит». Понятие «закрытие» (также – «завершение», «прекращение») по своему значению сродни ставшему популярным психологическому выражению «закрыть гештальт», т. е. перестать страдать, перестроить образ мыслей и начать жить дальше после травматического или значимого события. Другим вариантом перевода может быть также «принятие». Автор этой книги полагает, что «закрытие» – довольно проблематичное понятие, поскольку оно дает людям, понесшим тяжелую утрату, бесплодную надежду на то, что боль когда-нибудь пройдет и появится возможность вернуться к нормальной жизни. Бернс даже считает его вредным для психологического благополучия. Основываясь на конструкционистском подходе к эмоциям, теории А.Р. Хокшилд и других источниках, Бернс в своей книге показывает, как появляется идея для обозначения нового эмоционального состояния («закрытия»), которое пытаются обрести люди преимущественно в американской культуре и заставляют это делать окружающих. Можно также прослушать короткую лекцию профессора на интернет-платформе TED <https://www.youtube.com/watch?v=w0rCfXSdYPE> (дата обращения 02.09.2019). – Примеч. пер.

77

ObamaCare – разговорное выражение для «Patient Protection and Affordable Care Act», закона о защите пациентов и доступном медицинском обслуживании и, соответственно, для реформы системы здравоохранения и защиты пациентов, проводившейся президентом США Бараком Обамой. – Примеч. пер.

78

Авторы исследования на основе анализа работ, посвященных эмпатии, понимали эмпатию как, скорее, когнитивный механизм, основанный на способности принять роль другого человека, воздерживаться от осуждения и понимать его особенности [Rockwell et al., 2019]. Этот «механизм» может быть и эмоциональной эмпатией, способностью переживать чувства другого человека.

79

См., например, курсы по социологии эмоций для разных уровней образования в НИУ ВШЭ: <https://www.hse.ru/edu/courses/292742063> (дата обращения 13.10.2019).

80

См.: Агрохолдинг МХП с целью повышения продуктивности труда ввел мониторинг эмоций сотрудников, а по сути, возможно, и непреднамеренно установил правила наблюдения или слежки за действиями работников, тем самым используя данные наблюдения для принятия управленческих решений. <https://agroportal.ua/news/novosti-kompanii/mkhp-budet-monitorit-emotsii-sotrudnikov/> (дата обращения 13.10.2019).

81

В тексте учебника: «Например, если сосед просит вас забрать его почту, когда его не будет в городе, вы можете ожидать выражения благодарности (“Спасибо!”) или уважения (“Вы так любезны!”). Если вы считаете обмен удобным (или выгодным), вы можете повторить его, предложив помочь снова и в будущем».

Content

Скотт Харрис
Приглашение в социологию эмоций

Предисловие к русскому изданию

Предисловие. На заметку преподавателям

Благодарности

1. Как рассматривать эмоции социологически

Что такое эмоции?

Примечания

Рекомендуемая литература

2. Эмоциональные нормы

Шесть характеристик эмоциональных норм

Эмоциональная девиация: что значит нарушать эмоциональные нормы

Примечания

Упражнения

Рекомендуемая литература

3. Управление эмоциями

Поверхностное исполнение

Глубокое исполнение

Управление эмоциями в межличностных взаимодействиях

Является ли управление эмоциями нечестным?

Примечания

Упражнения

Рекомендуемая литература

4. Обмен эмоциями

Теория обмена

Четыре связующих звена между теорией обмена и эмоциями

Недоверие и двусмысленность: конфликтующие интерпретации эмоционального обмена

Примечания

Упражнения

Рекомендуемая литература

5. Эмоциональный труд

Четыре способа, с помощью которых работодатели воздействуют на эмоциональный труд своих работников

Неравенство среди работников эмоционального труда

Вреден ли эмоциональный труд для работников?

Примечания

Упражнения

Рекомендуемая литература

6. Идентификация эмоций

Телесная неопределенность

Социальные факторы идентификации эмоций

Примечания

Упражнения

Рекомендуемая литература

7. Почему нужно изучать социологию эмоций?

Заключение

Примечания

Библиография

От переводчика. «Сердце» социолога и социология эмоций в современном университете

Литература

Примечания