Роберт Лоу

Лев пробуждается

© Филонов А.В., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Будучи летописцем Королевства в Годы смуты, писано в приорате Грейфрайерс в неделю по Семидесятнице, в лето Господа Нашего одна тысяча триста двадцать девятое, на 23-м году правления короля Роберта I, спаси и сохрани его Бог.

В лето Господа Нашего одна тысяча двести девяносто шестое скотты порешили, что довольно с них господства короля Эдуарда над ними чрез назначенного оным короля Баллиола, и о том возгласили. Англичане явились на север в Берик с огнем и мечом, а равно и Законом Дейтерономии, сиречь Второзакония, и вослед за резней с той поры название сего града стало девизом и боевым кличем во веки веков.

Разгромленного короля Иоанна Баллиола повергли к стопам Эдуардовым, дабы лишить оного венца и регалий, гордые знаки ранга сорвали с его мантии, и посему сказанного с тех пор и впредь прозывают Тум Табард — Пустой Камзол. Коронационные регалии Шотландии — Крест Господень и Скунский Камень — были захвачены, а Большая Печать церемониально преломлена надвое.

Посему король Эдуард поехал на юг, передав правление землями, кои считал ныне своими, наместнику, дабы держать скоттов под своим ярмом.

«Сие есть доброе дело, — провозгласил он, отрясая с ног прах того места, — избавление от подобного дерьма».

Но скотты не преклонили колен… воспоследовала крамола на севере под началом Мори, на востоке под началом Фрейзера, на западе под началом разбойника по имени Уоллес. Шотландские епископы остались непокорны. Сэр Уильям Дуглас, за отвагу прозванный Смелым, оборонявший Берик против короля Эдуарда, был пленен, а после прощен милостью короля под обещание служить в английской армии во Франции. Немного времени спустя оный расторг узы своей клятвы и примкнул к смутьянам.

Король же Эдуард, до живого уязвленный действиями сего сказанного, повелел своим верноподданным в Шотландии противостоять оным смутьянам, и Роберт Брюс Младший, граф Каррикский, был отряжен в замок Дуглас, дабы попрать твердыню и захватить жену со чады сэра Уильяма в заложники.

Но коли лев пробуждается, всякому надлежит стеречься его клыков…

Пролог

Дуглас, Ланарк

Праздник Святого Дростана Скитника, 11 июля 1296 года

Хуже всего была темнота. Ни луны, ни звезд, лишь шепот потерянных душ, ищущих либо попутного ветра к дому, либо тела, дабы проскользнуть в него ради воспоминаний о теплой крови и жизни. Да еще совы — а сов он ненавидел за вопли, подобные крику Сихайрет, богини лесных ручьев, извивающейся во тьме и кричащей на тех, кого поджидает скорая смерть.

Гозело знал, что не должен позволять себе верить в подобное, будучи добрым христианином, но его бабка — старая фризка — забила ему голову подобными россказнями, когда он еще был малым дитятей. Это всплывало, лишь когда ему было боязно и жутко, и даже Бог должен признать, что сей покинутый им край навевает страх и ужас.

И не столько сам край, сколько Плащеносец. Охваченный дрожью Гозело запахнул собственный плащ поплотнее, держа путь к забрезжившей деннице и радуясь, что видит свет. Он направлялся в Карнуэт, находящийся во владении государя[1] Сомервилла — англичанин ли он, нет ли, но там хотя бы светло, тепло и, превыше всего, безопасно, — но темень поставила на этом крест, и теперь Гозело не сомневался, что прозевал это место и направляется в Дуглас.

Он тревожился, что человека, хромающего пешком, прогонят прочь с бранью, да еще и пригрозят копьем. Всадник обладает положением, а путник, влачащийся мокрым летом по грязи в драных башмаках, в плаще и кафтане, замызганных в трудном пути, — полнейшее ничтожество, даже если он фламандский мастер-каменщик из Скуна. Кабы только это… Гозело знал, что Дуглас — гнездо бывших бунтовщиков и там вряд ли его оградят от тех, кто сейчас за ним наверняка охотится.

Что-то застрекотало, и Гозело, вздрогнув, заполошенно огляделся и прибавил шагу. Ему бы ни в коем случае не браться за это дело, но старый брылястый, как мастиф, епископ Уишарт обморочил его лестью и посулами толстой мошны. Не то чтобы сработать эту штуковину было трудно, а резьбой занимался Манон; теперь Гозело не сомневался, что бедолага камнетес — покойник.

Потом явился Плащеносец с повозкой и потрепанной лошаденкой при ней, и фламандец понял, что они забирают оригинал, оставляя вместо него «липу». Манон, поведали ему, уже получил плату и удалился; вот тут-то мороз холоднее алтарного камня и проник в самую его душу.

«Мы берем его в Рослин, — сказал Плащеносец по-французски. — Там тебе будет уплачено и за твое ремесло, и за умение держать рот на замке об этом деле».

Замышляй это один лишь Плащеносец, Гозело вообще ни за что не пошел бы на это, но тему поднял сам епископ, не кто иной. Тогда Гозело считал епископа Уишарта выдающимся клириком, нежась в ласковой лести и посулах богатства, пока терзания с повозкой, неотступная волглость — Христе Небесный, да неужто иной погоды в этой Шотландии не бывает? — и лепет собственных страхов не растопили его решимость, как золото в тигле. Плащеносец, угрюмый, как мокрый утес, с каждой милей становился все грознее и грознее, пока не далее доброго пешего перехода от Рослина остатки отваги Гозело не развеялись как дым, и он удрал.

* * *

Плащеносец крепко над этим призадумался. Скрылся без толстой мошны, в панике, страшась за собственную жизнь, наконец-то сопоставив все возможности. Ах, что ж, будучи смышленым человечишкой, он домыслит остальное, когда даст роздых ногам достаточно долго, чтобы его рассудок пустился вскачь. Например, как восполнить утрату толстой мошны. Он направится в Ланарк, к английскому шерифу Гезльригу, где и выложит все, что ведает.

Все в точности так, отметил про себя Плащеносец, как и сказывал Уишарт, отозвавши его в сторонку и проговорив: «Коли поверишь os vulvae[2], то ты дурень. Ступай с Богом, сын мой».

Плащеносец не мог не признать, что епископ был прав — и на предмет характера фламандца, и на предмет того, что его рот с мокрыми губенками и дурацкой бахромой бородки и усов напоминают женскую часть тела, коли поглядеть, склонив голову к плечу. На латыни это — os vulvae — звучит лучше, чем по-английски: вагинолицый, заключил Плащеносец.

Разумеется, рассуждал Плащеносец, понукая изнеможенного пони к Рослинскому замку, сей фламандец может попросту направиться к Дамфрису и английской границе. Как-никак он мастер-каменщик и долго без работы не просидит.

Сэр Уильям Сьентклер, Древлий Храмовник Рослинский, дал ему доброго, быстрого скакового конька и одарил пристальным, многозначительным взглядом, когда услыхал обо всем.

— Порадей, абы твердо, — изрек он, и Плащеносец кивнул. Он уж непременно обеспечит твердое ручательство.

* * *

Узрев блеклые огоньки во мраке, Гозело чуть не разрыдался от облегчения, что Дуглас уже недалече и там можно найти убежище, прежде чем выступать в Ланарк. Он выложит все, что ведает, ожесточенно размышлял фламандец, за все, на что обрек его Плащеносец. Он убедил себя, что был прав, удрав, пока его не порешили под сенью тьмы. Он больше никогда не вернется в этот край и поведает англичанам все-все, даже после того, что они содеяли фламандцам — и его родне среди прочих — в Берике. Они ведь еще и заплатят, возместив утрату обещанной мошны. Да и что ему какой-то дурацкий камень, в конце-то концов?

Из-за последней рощицы, ведущей к заливному лугу, протянувшемуся до окутанной тенью громады крепости, появилась фигура. Гозело заверещал — тонко, как сова, но слишком поздно.

— Ты удалился, не получив должного, — вкрадчиво произнес Плащеносец, и Гозело отпрянул, бессвязно лепеча по-французски, по-английски — на всех подворачивавшихся языках. Он лишь смутно сознавал, что содержимое его недр стекает по ногам; в голове бешеной круговертью проносились мольбы, выговорить которые его язык попросту не поспевал.

— Ничего не скажешь? — повторил Плащеносец, ухватив одну из них, и фламандец закивал головой столь истово, что того и гляди оторвется.

Плащеносец одобрительно кивнул, а потом поднял обе руки, чтобы откинуть капюшон и открыть лицо свету луны. В бледном зареве черты его остались незримы, но блеснул четырехгранный стальной клинок; Гозело заверещал так тоненько, что лишь псы могли расслышать его.

— Порадею, абы твердо, — возгласил Плащеносец, к вящему замешательству фламандца, ступив вперед и нанеся единственный удар; Гозело привалился к нему, как выдохшийся любовник, а потом тихонько сполз на дерн подлеска.

Вытерев кинжал о плащ фламандца, Плащеносец взял с податливого трупа что требовалось и удалился, ведя коня в поводу, пока не уверился, что ушел достаточно далеко.

И вдруг сообразил, что все это разыгралось на следующий день после того, как Длинноногий повелел всей знати королевства Шотландского явиться в Брихин, дабы лицезреть, что сталось с королем, воспротивившимся Эдуарду Английскому.

Несомненно, ради поношений, лжи и злопыхательства. Эдуард уже отъял Крест, Печать и Камень, как и грозил, лишив власти и короля Иоанна Баллиола, и королевство.

Но Длинноногий захапал не всю Шотландию — малую толику королевства вырвали из его кулака.

Плащеносец улыбнулся, согретый этой мыслью, несмотря на студеную летнюю мгу.

Глава 1

Замок Дуглас, почти год спустя

Канун праздника Святого Брендана Путешественника, май 1297 года

Борзые разбудили Псаренка, как всегда затеяв вокруг него возню и сопя носами. Жаркое тепло вдруг сменил холод, все ужесточавшийся, пока не вырвал его, дрожащего, из лона сна.

Едва он шевельнулся, как псы окружили его, болтая языками, пыхтя смрадным дыханием прямо в лицо, поскуливая и устремляя на него раболепные взоры в уповании кормежки. Они знают распорядок дня ничуть не хуже Псаренка, а то и лучше, коли верить Малку — правой руке берне́.

Псаренок забарахтался, поднимаясь. Студеный воздух подирал по коже, подгоняя его. Вытряхнул солому из волос и одежды, нашарил свои деревянные башмаки и заковылял в полутьме псарни — длинной приземистой постройки с плетенными из лозы стенами, промазанными саманной штукатуркой, и деревянными колоннами. Огня внутри не держали из страха пожара, а задняя стена из прочного холодного камня принадлежала пивоварне; единственный свет сочился через дыры, где штукатурка отвалилась, ложась пестрым покрывалом на устланный соломой пол, зловонный, как каждое утро.

Найдя свою власяницу, висевшую на крюке обок поводков, натянул ее через голову, просунул руки через дыры и принялся согревать их дыханием в предрассветном холоде. Кто-то закашлял; появились головы, вынырнув темными кочками среди соломы, и остальные выжлятники выбрались навстречу новому дню. Собаки скулили и повизгивали, извивались и без конца кружились, яростно работая хвостами, выпрашивая корм.

— Легше, легше, — унимал их Псаренок. — Тише. Уже скоро.

Конечно, если не будет охоты, потому что тогда собак кормить не будут, ибо с полным брюхом не разбежишься, а борзые, за которых отвечают он и группа других парней, — бегуны. Раши и лимье, общим счетом около тридцати голов, кружили и скулили, пока остальные гончие за загородками, не дающими им перегрызть друг другу глотки, начали хрипло, с подвывом лаять.

— Swef, swef![3] — прикрикнул Пряженик, козыряя французским, которому выучился у берне Филиппа. Собаки и ухом не повели, и Псаренок ухмыльнулся себе под нос: лимье — английские талботы, белые ищейки, сплошной нос и никакой выносливости; Псаренок сомневался, что они знают хоть слово по-французски. Раши есть всех мастей; эти выведенные в Силезии гончие составляют основную часть своры и сотворены для долгого бега. Как только лимье вытропят след, раши будут неустанно следовать по нему, пока не загонят или не завалят жертву.

Навряд ли хоть единая из них разумеет по-французски — ежели собаки вообще понимают хоть какой язык, но Францию считают родиной охоты, так что всем гончим дают французские клички, а доезжачий, сиречь старший псарь, — француз, и титулуют его по-французски — berner. Но дичь, на которую они охотятся здесь, все та же — олени, лани и вепри, все в угодьях Дейла, Уотера и далее — в землях, отданных Богом и Королем в руки Дугласов.

За тонкой перегородкой залаяли и завыли аланы и леврие, и принялись хлопотать другие отроки. Псаренок поежился, но не от холода; там целых два десятка леврие — серых драчливых борзых с холодными глазами и оскалами. Но даже те сторонились, поджимая хвосты, стоило чужакам — двум громадным косматым дирхаундам — вздернуть свои жесткие губы.

Леврие способны загнать и сбить с ног юную лань или олениху с бархатными рожками, аланы могут завалить доброго рогача, коли загонят его в угол, но только дирхаундам под силу загнать превосходного красного зверя до полного изнеможения и сохранить довольно духу, чтобы свалить его на землю.

У Дугласа дирхаундов не было, так что для него было настоящим потрясением узреть эту пару, прибывшую вместе с сэром Хэлом Хердманстонским и его всадниками. Псаренку показалось, что вершников многовато для простого охотничьего отряда, но его тут же просветили Джейми с остальными: сэр Хэл прибыл под видом охотничьего отряда, посланный отцом, дабы сдержать обещание оборонить фортецию Дуглас в грозный час. И представлялось, что нет большей угрозы, что государь Брюс Каррикский и его люди придут наказать государыню[4] и ее сыновей за мятеж ее мужа против короля Эдуарда Английского.

Псаренок был потрясен, увидев, как все эти люди — больше народу он еще в жизни не видел — растекаются вокруг замка, будто пролитое масло. Но еще бо́льшим потрясением было видеть, как необузданны хердманстонские псы, так что их волчий вой взбеленил каждую гончую в Дугласдейле. Берне Филипп был в ярости, но, ко всеобщему изумлению, облик и запах Псаренка угомонил двух здоровенных бестий едва ли не тотчас же.

— Это Микел, — поведал ему господин Хэл, а пес поглядел на Псаренка большими ясными глазами. — Сие значит «крупный», старое лотийское слово. Второго кличут Велди, сиречь «мощь» на том же языке.

Псаренок кивнул. Дух у него сперло от внимания высоченного улыбающегося Хэла и его высоченной улыбающейся свиты с прозвищами вроде Куцехвостый Хоб и Джок Недоделанный. Велди, свесив розовый язык между белыми грядами зубов, глядел на Псаренка своими сине-карими очами не мигая, и сердце у мальчика вдруг занялось от ощущения, что эти псы — ангелы в чужом обличье.

Он попытался высказать это, но выдавил лишь «ангелы», отчего великаны расхохотались. Один крепко хлопнул его по плечу, едва не вогнав в землю.

— Ангелы, ась? Еси здешний дурачок, нет ли? — сказал он — Псаренок слышал, как другие кличут его Лисовином Уотти. — Раз лише реки не то имя, и сии пекельные выжлецы мигом втопчут тебя в слякоть.

По горечи его тона Псаренок понял, что псы хоть раз, да опрокинули Лисовина Уотти в грязь; он мог бы поклясться, что при этом Микел подмигнул ему и рассмеялся, отчего Лисовин Уотти насупился, зато остальные принялись хлопать себя по ляжкам, потешаясь над ним.

Сэр Хэл, ухмыляясь, велел ему усердно заботиться о его питомцах, и Псаренок, поглядев снизу вверх на старо-юный бородатый лик с глазами цвета морской хмари, полюбил этого человека сей же миг; Микел, ткнув колючую морду мальцу под мышку, поглядел на него огромными сине-карими глазами.

Однажды, едва прибыв в Дуглас, Псаренок видел гончую, размером не уступавшую Микелу. Он узнал, что это волкодав — жесткошерстный и ростом вроде бы не уступавший пони, но Псаренок понимал, что тогда был мельче ростом, и вполне может статься, что у дирхаундов ноги еще того длиннее.

Это животное издохло, когда Псаренку было восемь, два года спустя с той поры, когда его мать, преисполненная гордости и отчаяния, ввела его через проездную башню в замок, тогда еще деревянный. На ней висел щит Дугласа с тремя серебряными звездами, именуемыми муллетами, как поведали Псаренку, хоть он и не видел в них никакого сходства с рыбой, прозываемой также кефалью. Теперь-то он знал — потому что Джейми Дуглас открыл ему, — что это слово произошло от старофранцузского molette, сиречь звезда с шестью лучами.

Несмотря на разницу в сословиях, Джейми дружит с ним, умеет читать и знает, где находится Франция. Псаренок же не умеет читать вовсе, не представляет, где Англия, и лишь смутно догадывается, что Шотландия — это довольно близко от Дугласдейла.

Он знал, что англичане из Англии все равно пришли в Дугласдейл, потому что Джейми в эти дни почти ни о чем больше не говорил, сетуя, что его мать сдалась без боя; а теперь люди Каррика так и роились внутри и снаружи замка Дуглас, а государь Брюс, юный и самоуверенный до кичливости, вежливо взял все в свои руки от имени англичан — хоть сам таковым и не был.

Единственное, в чем Псаренок был уверен в своей жизни, вещь, за которую цеплялся, когда вокруг все кружилось, как желтая листва на свежем ветру, — это его возраст, одиннадцать лет. Он знал это, потому что слыхал, как мать это говорит, и помнил ее голос лучше, чем лицо.

Своего отца Псаренок не помнил, хоть и хранил лохмотья воспоминаний о том, как ковыляет по вспаханной борозде за человеком, причмокивающим губами двум собственным волам, глядя, как лемех плуга вздымает землю волной. И до сих пор чувствовал рыхлую почву между пальцами босых ног, видел кружение птиц, с криком бросавшихся на вскрытых букашек и червей. Его заботой было поспеть к червям первым, чтобы безопасно прикопать их землей, ибо они такие же землепашцы, как и человек. Слышал голос, говоривший это, и думал, что это мог быть его отец, но все это скрылось, кроме момента, когда большущее тятино лицо опустилось до его роста, а ладони с растрескавшейся кожей сжали с обеих сторон его узенькие плечики.

Это произошло через миг после того, как Псаренок прибежал через поля, стиснув в руках котомку из дерюги со шматом вчерашней каши и двумя лепешками. Бежал, как лань, туда, где стоял тятя с волами, гордый их обладанием. Больше ни у кого не было столь ценного достояния.

Батюшка поглядел на него долгим взором, а потом присел на корточки, оказавшись с ним лицом к лицу.

— Бежавши прытко, аки малый выжлец, — печально проговорил он. — Прытко, аки малый выжлец.

А на следующий день матушка отвела его в замок и предстала перед берне. Теперь Псаренок стыдился, что не может толком вспомнить матушкин лик, зато помнил ее голос и ощущение ее ладони, лежавшей на макушке его причесанной головы.

— Вот, привела его, — поведала она. — Как государь и сказывал, будет бегать прытко, аки выжлецы. Ему шесть.

С той поры были лишь эти камни да псы.

Малк, подручный берне, подсчитывал возраст Псаренка, отмечая его в Свитках вкупе с датами рождения всех борзых и их родословными. Псаренка это не волновало, ибо он даже и не ведал, что Малк может отследить предков каждой борзой на несколько поколений, а Псаренка записал лишь как отпрыска «вилланов» из скопища утлых домишек в двадцати милях от замка.

И уж совсем Псаренок удивился бы, кабы узнал, что у него еще и имя есть — Алейсандир, аки у короля, что свалился с Файфского утеса, низринув всю Шотландию в хаос, в тот самый год, когда родился Псаренок, но тот ни о чем таком и ведать не ведал, будучи Псаренком настолько долго, что другое имя запамятовал напрочь.

— Изыдите, кули дерьма!

Этот голос заставил Псаренка виновато метнуться обратно к конурам; Пряженик отпихивал псов прочь, а позади него потягивался и шумно зевал Червец; из его всклокоченных волос торчала солома. Псаренок почесал место укуса блохи и полуприсел, как обычно при резких шумах и неожиданностях, потому что тяжелая дверь с грохотом распахнулась, впустив холодный свет и студеный воздух.

— Прочь, щенки!

Ненадолго обрисовавшись силуэтом на фоне светлого квадрата двери, пришедший чуть помедлил и ступил внутрь, щелкая собачьим хлыстом; прекрасно знающие его борзые подались назад, но тут же начали тесниться вперед, поджав хвосты, ласкаясь и поскуливая.

Берне Филиппу пришлось сгорбиться, чтобы не задеть низкую кровлю, хоть он и был невысок ростом. Он надел кожаный жилет, чтобы защитить простой перепачканный балахон, тоже надетый дабы псы не замарали его светло-серый полукафтан. На губах у него играла обыкновенная кислая ухмылка, щетинившая его подстриженную черную бородку.

— Ну же, ну же, пошевеливайтесь, — проворчал он. — Надо дело сделать. Где Пряженик?

Пряженик пробрался вперед, обирая с себя солому и протирая слипающиеся со сна глаза. И отвесил поклон, чуть ли не с насмешкой продемонстрировав свои скудные познания французского:

— A votre service, berner Philippe[5].

Филипп поглядел на него, сдвинув брови чуть строже. Сорванец становится дерзким не по чину. Спускать такое нельзя. Он пощупал языком обломок зуба, а потом, выдавив улыбку, потрепал мальчонку по щеке.

— Ах, барчонок, — беспечно вымолвил он. — Какие манеры, а?

Остальные глядели, как он ласкает Пряженика, будто пса, ущипнув за подбородок и почесывая за ухом; это стало такой же частью утреннего ритуала, как побудка, ибо Пряженик был любимчиком берне.

Под началом берне Филиппа шестеро выжлятников. Вкупе с шестью пикерами — охотниками — они считали, что именно они истинные Апостолы Дугласа, а вовсе не напыщенные воины таким же числом. Коли это так, то берне Филипп — Святой Петр, Сивый Тэм[6], головной piqueur, — Иаков, брат Иисусов, государыня Элинор — сама Непорочная Дева, а Смелый — Христос во плоти.

Такова жизнь, устроенная Законом и Обычаем, сиречь Богом.

— Возьми пятерых парней и очисти эту выгребную яму, — велел Филипп и оглядел всех, от Псаренка до Пряженика и обратно. Потом кивнул Пряженику и смотрел, как отрок послушно ковыляет прочь. Он становится больше… слишком большим, Раны Господни. Плоть, некогда мягкая, наливается соком и становится тверже, и даже для носа, привычного к смраду, Пряженик с каждым днем все более и более разит псиной.

Псаренок стоял, глядя на зловонную солому, словно узрев в ней изящную картину, и Филипп, как всегда, задумался, отчего у него душа не лежит к этому парню. Наверное, слишком костляв. Есть новый малец — голова Филиппа повернулась в ту сторону, будто голова борзой, учуявшей запах. Как там его… Хью, вот как. Так его нарекли родители, но в Свитках он записан под легко запоминающимся прозвищем — собачьей кличкой Фало, сиречь «желтый», и Филипп выделил его среди остальных по копне золотистых волос.

Вот досада. Чересчур юн — однако же эти белокурые волосы, говорящие о достойном происхождении полукровок-скоттов, упали на лицо мальчика, когда он собрал охапку вонючей соломы, отчего у Филиппа в паху томно засосало. Стоит подождать…

Ему попался на глаза Псаренок, как всегда пробирающийся в тени. Скорее ощутив, чем увидев устремленный на него взгляд, Псаренок остановился, оцепенев от безысходности.

— Ты, — коротко бросил Филипп, взирая на мосластого темноглазого отрока с такой же неприязнью, как на всех заморышей. — На сокольню. Тебя ждет Гуттерблюйд.

На улице мороз тут же впился в Псаренка, и тот весь скукожился, бредя к сокольне через простор замкового двора, навстречу пронизывающему ветру с угольно-черных небес. Псаренок воззрился на рдеющие угли там, где кузнецова жена Уинни раздувала горн; искры опасно взлетали до залубеневшей камышовой крыши каретного сарая и протяженной конюшни. Дальше шли частокол и ров, проездная башня, только-только перестроенная из камня, и деревянная голубятня, четко прорисовавшаяся на фоне медленно скисающего молока занимающегося рассвета. А еще дальше высились башни и каменные стены Цитадели, грозно нависая над ним.

Пламя горна вздувалось, затевая пляску жутковатых теней на стене одной из башен, подпрыгивающих вплоть до окон-бойниц часовни, где теплился медово-желтый свет сальных свечей; капеллан брат Бенедикт уже завел свои молебствия, бормоча так, что Псаренок буквально слышал хорошо знакомые слова: Domine labia mea aperies. Et os meum annunciabit laudem tuam. Deus in adiutorium meum intende[7].

Спеша мимо пекарни, уже источающей ароматы и дымок, от которых аж живот подводило, Псаренок пробормотал ожидаемый ответ, даже не задумываясь: «Ave Maria gracia plena»[8]. Остальное привязалось к нему, тихонько кружа, как зябкий ветер с реки: «Gloria patri et filio et spiritui sancto. Sicut erat in principio et nunc et semper et in secula seculorum. Amen. Allelyia»[9].

Прошел мимо голубятни с островерхой крышей, увенчанной диковинной птицей, клевавшей собственную грудь, и увидел кухарчонка Ферга, тащившего свежеиспеченные караваи и ухмыльнувшегося ему, потому что тоже знал латинские слова. Оба очень смутно представляли, что они означают, просто вызубрив их.

Кухонные хибары рядом с пекарней хранили тишину, холодно прорисовываясь в бледном свете, как и большинство построек в окружении грубого частокола, отделяющего замковый двор от Цитадели, где расположились Большая Зала, конюшни, бараки и несколько небольших огородиков.

Где-то высоко на hourds[10] караульные притопывали и дышали на руки. Скоро эти деревянные заграждения будут разобраны, ибо нужда в них теперь отпала, раз государыня вверилась людям из Каррика.

Пару дней спустя, когда прибыла новая дружина — числом поменее, но не менее лютая, — последовал момент замешательства. Псаренок слыхал, что предводителя ее кличут графом Бьюкенским, и Джейми проворчал, что никто не ведает, на чьей стороне выступает сей Комин — за короля Эдуарда али супротив.

Псаренок смотрел, как они прибыли со знаменами и воплями; на время возник переполох, и он уж гадал, не станет ли свидетелем схватки, но потом все закончилось как ни в чем не бывало. Осталось загадкой, почему государыня Дуглас теперь встречает Посягателей как Друзей и они так и роятся в замке, а еще больше ютятся во времянках по всему замковому двору и за его пределами.

— Псаренок! — послышался оклик, и, обернувшись, он узрел Джейми, выступившего из тени.

Псаренок поклонился, и Джейми принял причитающиеся почести, ведь он первенец Смелого, в черных брака и шапероне с фестонами, с чудесным ножом в ножнах на поясе, добрых кожаных сапогах и теплом камзоле.

Они с Псаренком погодки, но Джейми крупнее и сильнее, ибо обучен обращаться с оружием, и когда-нибудь, принеся три присяги, станет рыцарем. Однажды он тоже станет Иисусом Христом, подумал Псаренок, когда его отец, Смелый, умрет, оставив ему поместье и титул государя Дугласского. Даже теперь он может выпускать tiercel gentle — самца сапсана, буде захочет, — и воспоминание о том, где находится насест этой птицы, снова навалилось на плечи Псаренка бременем страдания.

— Холодно, — с улыбкой начал Джейми. — Холодно, как у ведьмы под титькой.

Псаренок ухмыльнулся ему в ответ. Они были приятелями, хоть Псаренок и ходил в поношенном вретище землистого цвета и не представлял вообще никакой важности, потому что Джейми любил собак и не имел матери, как и Псаренок. Тот спросил об этом однажды, потому что считал государыню Элинор матерью Джейми, но приятель тотчас наставил его на путь истинный.

— Мою настоящую мать отослали прочь, — напрямик выложил он. — В монастырь. А эта — новая женщина моего отца, и сыновья, коих она ему наплодила, — мои сводные братья.

Потом Джейми обернулся, устремив на Псаренка взгляд свирепый, как у его сокола.

— Но наследник я, и однажды это будет моим, — добавил он, и Псаренок ничуть в этом не усомнился.

Это их и объединяло, это и перебрасывало мостик через разделявшую их пропасть. Одинаковый возраст, одинаковая масть, одинаково покинуты матушкой и тятей. Одинаково одиноки. Это и свело их вместе с минуты, когда они научились ходить, и с тех пор везде болтались вместе, будто два камешка в кошеле.

Оба понимали, что перемены происходят все равно — и в их ранге, и в их телах, — и это невидимое давление отстраняло их друг от друга все дальше и дальше. Псаренку никогда не подняться выше нынешнего положения, а Джейми станет рыцарем, как и его отец.

Никаких других рыцарей, кроме Смелого, в Дугласе отродясь не было, хотя некогда были два десятка воинов в крепких кожаных доспехах, с мечами и алебардами. Теперь их осталось лишь шестеро, ибо остальные полегли, и Псаренок чуял закрадывающееся в душу холодное беспокойство, как за год до того, как четверо уцелевших внесли сквозь ворота пятого.

А еще они принесли вести, что Смелый пленен, а все остальные люди Дугласа сложили головы вкупе с тысячами душ прочего народу, жившего в Берике, когда Эдуард Английский взял оный.

— Кровь лилась через верх моих башмаков, — поведал Томас Сержант, а уж он-то знает, ибо там была и частица его крови, и на одной стороне лица у него остался шрам, саднящий, как воспоминания. Томас был пятым, и поначалу казалось, что он умрет, но этот человек крепок, сказывают люди, и несгибаем, как сам сэр Уильям Дуглас.

Джейми любил и страшился отца в равной мере, и весть, что сэр Уильям пережил осаду и резню в Берике и еще бьется, озарила его мир светом, хотя Псаренок и не вполне все это понимал, так что Джейми растолковал ему, как будто натаскивал борзую.

Походило на то, что граф Каррикский — юный темноволосый Брюс по имени Роберт — прибыл по приказу Англичанина наказать государыню, поелику ее супруг взял сторону мятежных шотландцев. А лотианский государь — человек с суровым взором и большими борзыми — прибыл перед самым угасанием огарка, дабы помочь государыне отстоять это графство.

Потом они с государыней по неким резонам, не вполне постижимым для Псаренка, сложили оружие перед графом Робертом, но безо всяких пагубных последствий, каковые неизбежны, по словам всякого, ежели сдаешься Посягателям. Не случилось вообще больше ничего, разве что в Замке народ кишмя закишел.

Недолго спустя к вратам прибыл еще один граф, сей именем Бьюкен. По виду они с графом Робертом были невысокого мнения друг о друге, но вроде бы выступали на одной стороне. И вовсе не на той, где стоял сэр Уильям Дуглас.

Псаренок толком не понимал, зачем этот граф Бьюкенский вообще прибыл, но удивился, узнав, что графиня с волосами, как у лисы, прибывшая с графом Робертом, на самом деле жена графа, прозываемого Бьюкеном. Для Псаренка все это было кружением листвы в сильном вихре, и в конце концов Джейми понял, что теряет внимание слушателя. И скомкал все с детской раздражительностью.

— С твоей точки зрения, наверное, эта война — лишь досадная докука, как натирать бочку кольчугой с песком, чтобы почистить ее, или упражняться в стрельбе из лука.

Псаренок промолчал, понимая, что его друг осерчал, но толком не разумея почему. Да и вину почувствовал: ему следовало посещать упражнения в стрельбе, как и всем прочим простолюдинам, но он редко это делал, и никому не было дела, коли мелкотравчатый Псаренок не являлся. Да и не тревожился он, что мажет по мишеням, — ведь тут никогда не было врагов до Посягателей, а те в конце концов оказались друзьями. И все же Псаренок мало-помалу начал ощущать трепет ткани бытия, слыша треск раскалывающихся камней Цитадели Дуглас.

— Фу, ну и смердит от тебя нынче, — вдруг сказал Джейми, наморщив нос, когда ветер переменился. — Когда ты в последний раз мылся?

— В ярмарочный день, — с негодованием ответил Псаренок. — Как и все, с настоящим мылом и розовыми лепестками в воде.

— В ярмарочный день?! — вспылил Джейми. — Да уже прошли целые месяцы! Я мылся только на прошлой неделе, в бадье с обжигающе горячей водой с сарацинским ароматным мылом. — И подмигнул, как ему казалось, с многоопытным, распутным видом. — А спину мне терла бабенка, а?

— Чаю, ваша государыня мать такого не потерпит, — ответил Псаренок с сомнением, ведая о таинстве кобеля и суки, но еще толком не понимая, как оно соотносится с бормотанием и стонами, слышащимися порой по ночам. А еще ведал, что есть Правило насчет женщин. В Дугласе есть Правила почитай на любой предмет.

— Государыня Элинор не моя мать, — сурово и надменно отрезал Джейми. — Она — жена моего отца.

И все равно насупился, ибо Псаренок был прав. Однако Джейми видел и слышал всякое, что повергало его в еще большее недоумение касательно того, что позволительно, а что нет. В замке есть женщины — в первую голову Агнес в замковой кухне и еще камеристки его мачехи, а теперь еще и графиня Бьюкенская, много смеющаяся, с буйными кудрями, которые никакой чепец не удержит. Однако она оставалась в своих покоях в башне, пока ее муж ютился в своем горделивом полосатом шатре в замковом дворе, и это было странно.

— Пойду раздобуду хлеба, — решил Джейми, поворачиваясь к этому вопросу спиной. — Хочешь тоже?

У Псаренка слюнки потекли. Птицы могут и обождать; от аромата свежеиспеченного хлеба, только что вынутого из печи, у обоих кружились головы, раздувались ноздри и текли слюнки.

— Псаренок!

Голос рассек воздух, отшвырнув их друг от друга, негромко проскрежетав, как клинок, скользнувший по грубой стене. Оба отрока тотчас съежились и обернулись туда, где как из-под земли вырос Сокольничий. Он запахнул свою кунью шубу поплотнее; на голове у него была кунья же шапка с единственным орлиным пером. Сказывали, более ценных вещей для Сокольничего на всем белом свете нет.

Говорившие это не звали его Гуттерблюйдом там, где он мог это услышать, ибо сие означает «низкорожденный пащенок». Некоторые утверждают, что по-настоящему его зовут Сибом, а Гуттерблюйдом его прозвали, потому что так кличут родившихся в Пибле, коли хотят им досадить. Сибу досаждать не хотел никто, так что все звали его просто Сокольничим, и никто его не любил; Псаренку он нравился меньше всех.

— Ты шалопайничаешь, отрок, — просипел Сокольничий. Джейми, оправившись, напустил на себя безмятежный вид, понимая, что должен постараться совладать с робостью, коли хочет стать рыцарем.

— Это я обратился к нему, Сокольничий, — провозгласил он и тут же увял под взором черных глаз, пылавших на худощавом смуглом лице. Неудивительно, очумело подумал Джейми, что его считают сарацином.

Сокольничий смерил отрока взглядом с головы до ног. Шепелявый щенок, подумал он. У Сокольничего больше умений, больше ума и больше прав на высокое положение — и все же этот мелкий выскочка рожден в благородном звании, а Сокольничему остается лишь уповать присматривать за убогими птицами, которых они могут себе позволить.

Ему хотелось влепить мальцу затрещину, но он знал свое место и цену, которую заплатит, хоть на миг забыв о нем. Так что вместо того он поклонился.

— Приношу извинения, юный господин. Я получу свою приманку, когда вы закончите.

Псаренок спас Джейми от дальнейшей пытки, отвесив ему поклон и проскочив мимо Сокольничего к сокольне, где натянул рукавицы из барсучьей шкуры и съежился в ожидании. Джейми и Сокольничий глазели друг на друга еще момент-другой, пока наконец отвага Джейми не растаяла, как топленое сало. Удовлетворенный Сокольничий изогнул в усмешке одну губу, снова отвесил поклон и зашагал за Псаренком.

В сумрачной сокольне царили зловоние от помета и хлопанье, словно громадные хоругви, висящие в большой зале, тихонько полоскались на ветру; птицы — с дюжину или около того — ерзали по своим насестам, скребя когтями. Каждая птица сидела в собственной нише или на насесте недвижно, как резьба на карнизе, этаким слепым рыцарем в своих колпачках с плюмажами. Псаренок ступил внутрь, держа корзину на сгибе локтя одной руки, а в другой — окровавленный пернатый трупик.

Втянул носом воздух, разящий затхлым птичьим амбре, а птицы учуяли его, тотчас впав в голодное неистовство, пища и вереща. Воздух наполнился отчаянным хлопаньем крыльев и метелью перьев. Они верещали, подскакивая на всю длину опутинок, в безрассудной алчности кидаясь на Псаренка, дико тараща красные глаза и нещадного его лупя.

Кривясь и распихивая им пищу, Псаренок ковылял по проходу между ними, не имея возможности дать отпор из страха перед Сокольничим, пытаясь защититься от ветра и бури гнева. Кречет Джейми сковырнулся со своего насеста и не мог найти дорогу обратно. Одна взбешенная птица полоснула когтем, дотянувшись до тыльной стороны запястья Псаренка, потому что рукавица съехала.

Ладонь обрушилась на ослепленного пургой мальчонку, схватив за плечо и выдернув из круговерти перьев, когтей и нескончаемых, нескончаемых криков. Отлетев к двери, он рухнул всхлипывающим калачиком. Через некоторое время, отдышавшись настолько, чтобы сесть, принялся утирать с лица слезы и перья. На тыльной стороне одной руки красовалась длинная алая царапина, и он пососал ее, а потом, стащив рукавицы, увидел на них новые опушенные мехом прорехи.

Услышал голос Сокольничего. «Тише, тише, — приговаривал тот. — Мои красавцы, все закончилось. Тише, тише, дети мои».

На Псаренка упала тень, и он, вздрогнув, пополз прочь. Сокольничий…

Но это оказался Джейми, поджавший губы в ниточку. Ни слова не говоря, протянул краюху хлеба, и Псаренок взял ее. Свежеиспеченный хлеб исходил паром, обжигая Псаренку рот.

— Закончил?

Псаренок кивнул, не в состоянии говорить, и Джейми, протянув руку, схватил его за запястье и вздернул его на ноги. Вместе они во весь дух припустили к кузне, где прильнули к стене горна, выбирая из-под себя металлические обрезки и гнутые гвозди.

Кузнецова Уинни — низкорослая, коренастая и темная, как северный гном, — повернула к их углу свое раскрасневшееся от пламени лицо, обрамленное волосами, заплетенными в толстые косы от летящих искр, и улыбнулась. Без единого слова она протянула им маленькую кружку пива, потому что любила, когда они ютились здесь, как мышки, пока она ковала металл, придавая ему форму. Согретый едой и огнем Псаренок почувствовал себя получше.

— Да ничего, — сказал Джейми, разглядывая новую рану Псаренка. И, помолчав, присовокупил: — Когда я буду здесь государем, с этим будет покончено.

После этого ни один из них не обмолвился ни словом, ибо и говорить было не о чем. Это была вторая задача Псаренка в жизни — птиц морили голодом, а потом их кормил он, и только он. Если на охоте одна из птиц заблудится, искать ее отправляют Псаренка. Как бы много та ни съела, как бы ни пьянила ее ликующая радость освобождения, вид и запах Псаренка, вертящего приманкой на конце бечевки, заставят птицу слететь с небес и снова попасть в плен.

* * *

Хэл проводил взглядом бегущих сорванцов, безмолвно и бесшумно шагая в поисках хердманстонцев с целью порадеть, чтобы те прикусили языки и даже пикнуть не смели о том, что видали или слыхали о графине Изабелле Бьюкенской и юном Брюсе.

Ему был не по душе ни сам Гуттерблюйд, ни то, что он превратил собачьего парнишку в приманку, понимая, что это наказание, по-видимому, по приказанию государыни Элинор. Он подозревал, что знает, за что, но так уж заведено, заповедано Законом и Обычаем, а значит, самим Богом.

И ничуть не легче оттого, что нынче мир отплясывает даже более диковинную джигу; ничуть не страннее, чем его отряжение защищать права Дугласа лишь затем, чтобы узнать, что его рослинский родственник — и сеньор — Древлий Храмовник сэр Уильям Сьентклер выступает с Брюсом.

Хэл знал это еще прежде чем выступить, когда наскреб рать, собрав едва ли не всех подначальных Хердманстонов по приказу его отца и невзирая на протесты. Охранять брану их собственной крохотной башенной фортеции не осталось почитай ни человека, но когда он огласил свои опасения, отец со слезящимися глазами и скрипучим голосом ахнул его по плечу.

— Аз держу обещание, что Сьентклеры Хердманстонские будут стоять за права Дугласа. И в нем ни единого писарского каракуля касательно охраны врат али причастности нашей родни, юнец.

А после на душе стало куда легче, когда государыня Элинор вняла совету Хэла и сдалась Брюсу и его людям из Каррика без церемоний, хоть и насупясь и виня его в измене, ибо Древлий Храмовник стоял по другую сторону.

Проглотив сие, Хэл убедил ее, вздохнув с облегчением, когда врата отверзлись, и юный Брюс, граф Каррикский, въехал в них, даже бровью не поведя из-за поносных слов государыни.

— Я послан моим отцом, — поведал он, выпятив нижнюю губу, будто свою обиду, — каковому велел сам король Эдуард наказать Дугласа за крамолу сэра Уильяма.

Он опирался о круп рослого коня. В замковом дворе люди кишмя кишели; некоторые почти не замечали открытого неповиновения государыни Элинор и старания юного Брюса хранить вежливость и рассудительность.

— Ваш муж покинул армию Эдуарда без дозволения при первой же возможности, — откровенно заявил Хэл. — Теперь один лишь Бог ведает, где он, но в качестве вероятного места назначения можно указать северную крамолу сэра Эндрю Мори. Я прибыл из Аннандейла, дабы захватить сие владение и попрать его, государыня, в качестве наказания. И то, что я не слишком его порушил, беря под свою протекцию, означает, что долг мой выполнен, а вы и ваши чада в безопасности.

Мятежные шотландцы могут честить Брюса англичанином, думал Хэл, но истинный англичанин не церемонился бы с государыней Элинор Дуглас, каковая не женщина, а сущий пламенный светоч, и все же не спалена дотла сим отпрыском Брюсовым.

— Вы содеяли сие из страха, что гнев моего мужа загонит вас в Пекло, поступи вы иначе, да и родня юного Хэла Сьентклера была с вами, государь мой граф. Гарантия Храмовников. Мои мальчики и я благодарим вас за сие.

Древлий Храмовник с белой, будто овечье руно, бородой, лишь кивнул, но миловидное лицо юного Брюса исказил изгиб губ при упоминании, что слова одного лишь Брюса подозрительны; узрев его насупленные брови, государыня Дуглас впервые благосклонно улыбнулась.

И все едино, вид был нерадостный. У государыни Элинор, помыслил Хэл, лицо, как у мастифа, жующего осу, — недобрый облик для того, чью любовную жизнь восхваляют в песнях и поэмах.

Она была непорочна — Хэл знал это, потому что ведунья клялась, что она чиста, аки снега на Грампианах. Он не спорил, ибо карга была безумна, как корзина скачущих лягушек, но если б сам Господь Бог повелел ему выбрать одну деву из шеренги женщин, он бы ни за что, ни за что на свете не избрал бы Элинор Дуглас, жену сэра Уильяма Смелого.

Ее истовые притязания должны были сделать ее чад законнорожденными. А заодно, подумал Хэл, это должно сделать обоих сыновей, Хью и Арчи, порождениями чуда и волшебства, ибо она и Смелый были любовниками задолго до того, как их узы были освящены Церковью. Потом Смелый похитил ее, отослал свою имевшуюся жену в монастырь и женился на Элинор, рискуя тем самым накликать всеобщий гнев.

И не в последнюю очередь гнев сына, думал тогда Хэл, глядя на юного Джейми, стоявшего за спиной мачехи, вздернув подбородок и выпятив грудь. Он заметил, как тот изо всех сил сдерживает дрожь, и вдруг сердце защемило. Вылитый Джон, подумал Хэл обреченно. Будь Джонни жив, он был бы ровесником этому пареньку…

Память вернула его обратно к виду замкового двора, Джейми и собачьего парнишки, шмыгнувших к кузне, и он снова ощутил знакомую боль.

* * *

Сим Вран, следуя за Хэлом в заголубевшее утро, тоже видел, как через замковый двор прыснули отроки — и туман во взгляде Хэла, будто мга, клубящаяся над серо-синим морем. И тотчас уразумел, что это такое, потому что каждый отрок, на которого падал взгляд Хэла, напоминал ему о мертвом сыне. Эхма, а каждая темноволосая женщина со смеющимся взором напоминает ему Джин… Куда как плохо потерять сына из-за лихоманки, но еще и его мать — сущее наказание Божие для любого, и прошедшие два года почти не уврачевали раны.

Времени на мальчишек у Сима почти не было. Но Джейми Дуглас все равно был ему по душе; он восхищался полыхающим в пареньке пламенем, как в добрых борзых щенках. В ночь рождения Джеймса Дугласа в небесах не было никаких знаков и предзнаменований, подумал он, просто его мать внезапно отослали прочь, и его жизнь оказалась в руках Смелого с его каменным лицом, каменными ладонями и каменным сердцем. В отличие от своих сводных братцев — тихих мелких чад, — Джеймс унаследовал шепелявость от матушки и сумрачную гневливость батюшки, выказывая ее внезапными вспышками ярости.

Симу припомнился день накануне, когда прибыл Бьюкен и все в панике разбежались, ибо он главный соперник из Коминов Брюсам, стоявшим на вратах, и никто толком не знал, не смутьян ли он, поелику ему тут быть вообще не следовало.

Что еще хуже, здесь была и его жена, считая, что ее муженек в паре сотен, а то и поболее шотландских миль вместе с армией Эдуарда Английского направляется на французские войны, развязав ей руки для заигрываний с юным Брюсом.

Так что последовала долгая минута-другая, когда казалось, что события могут забурлить, и Сим взвел свой чудовищный самострел. Юный Джейми, захваченный происходящим, приподнялся на носочки и напрочь лишился своеобычной шепелявости, когда взревел, трясясь от ярости, с раскрасневшимся детским лицом:

— Вы не войдете! Вас всех повесят. Мы вас повесим, всенепременно!

— Цыц, — осадил его Сим, хлопнув отрока по плечу, но тот лишь опалил его взором.

— Как смеешь ты разговаривать со мной подобным образом! — огрызнулся он. — Однажды я буду посвящен в рыцари!

Последовала резкая затрещина, и отрок, вскрикнув, зажал ухо. Сим же натянул рукавицу обратно и положил ладонь на приклад самострела, нимало не смутясь.

— Ныне я посвятил тебя в рыцари. Ежели будешь еще дерзить старшим, Джейми Дуглас, будешь посвящен в рыцари дважды.

Теперь он упомянул о сей оказии Хэлу — просто чтобы тот оторвал взгляд от отроков. Встрепенувшись от нелепости происшествия, Хэл сумел выдавить блеклую улыбку.

— Ей-богу, уповаю, что он запамятует сие, когда войдет в силу, — поведал он Симу. — А то тебе понадобится сей дюже большой самострел, дабы помешать ему дать твердый ответ на сию оплеуху.

Внезапно разразившиеся сиплые вопли заставили обоих резко повернуть головы, и здоровенное лицо Сима Врана сбежалось хмурыми морщинами.

— Чего еще занадобилось сему? — спросил он, и Хэлу не требовалось уточнять, кого он имеет в виду, ибо изрядная часть переполоха происходила внутри и окрест величественного полосатого шатра графа Бьюкенского.

— Его жена, никак иначе, — сухо ответил Хэл, и Сим рассмеялся — тихонько, как пересыпающаяся зола. Где-то наверху, подумал Хэл, бросив взгляд на темную башню, сидит графиня Бьюкенская, дерзкая и красивая Изабелла Макдафф, упорствуя во лжи, что наведалась в гости к Элинор Дуглас лишь по случаю.

Похоже, Бьюкен один во всей Шотландии не знает наверняка, что юный Брюс и Изабелла барахтаются друг с другом и стали любовниками, как выразился Сим, с той поры, как голыши юного Брюса опустились куда надо.

Несмотря на весь юмор, смеяться тут нечего. Граф Бьюкенский — Комин, друг Баллиолов Галлоуэйских, архиврагов Брюса. Король Баллиол был назначен четыре года назад Эдуардом Английским, а после лишен регалий только в прошлом году, едва выказал строптивость. Теперь в королевстве, якобы управляемом из Вестминстера, воцарилась смута.

Но все старые междоусобицы так и бурлят в котле королевства, и довольно будет сущего пустяка, чтобы варево убежало. Скажем, найти неверную жену, задравшую ноги к небесам, подумал Хэл.

Отделившийся от тьмы клок заставил обоих вздрогнуть, но при звуке сдавленного смешка тут же чуточку пристыженно снять руки с эфесов.

— Истинно, реку вам, тешится человек доброй воли, коли его еще стращаются два столь бравых молодца.

Во мраке прорисовалась облаченная в темные одеяния фигура Древлего Храмовника. Он захихикал, и его белая борода затряслась. Хэл кивнул — и из вежливости, и из осторожности, ибо Древлий Храмовник представляет Рослин, коему Сьентклеры Хердманстонские приходятся ленниками.

— Сэр Уильям… Хвала Господу.

— Во веки веков, — откликнулся Храмовник. — Коли имеете минутку, есте нужны оба.

— Истинно? И кому же?

Голос Сима был достаточно сдержан, но без признаков почтения к титулу. Древлий Храмовник и бровью не повел.

— Графу Каррикскому, — провозгласил он, закруглив дело довольно гладко, и они кротко последовали за Древлим Храмовником навстречу тусклым угасающим огням зала и башни.

Мужчины прибыли в хорошо обставленный покой с сундуком, лавкой и креслом, а равно и свежими циновками, благоухающий рассыпанными по ним летними цветами. Тонкие восковые свечи медово рдели во мраке, отбрасывая высокие, угрожающие тени — вполне под стать здешнему настроению, подумал Хэл.

— Ты его видел? — с напором вопросил Брюс, выхаживая вперед-назад, выпятив нижнюю губу и дико помавая руками. — Видал ты его? Раны Господни, мне пришлось собрать все терпение, чтобы не разбить костяшки об его окаянную ухмылку.

— Весьма достохвально, государь, — отозвался сумрачный силуэт, разбирая платье со сноровкой знатока. Хэл уже видел этого типа — темную тень за спиной Брюса. Ах да, Киркпатрик, припомнил он.

Брюс пнул циновки. Фиалки взмыли кверху и осыпались дождем.

— Оный был со своим серебряным nef[11] и своим змеиным языком, — бросил он. — Ужели он думает, будто соль отравлена, коли вынул сей зуб? Сие есть оскорбление государыни Дуглас, но выход есть, уж будьте покойны. Бьюкен — ходячее оскорбление. Он и его свойственник, сам король Пустой Камзол. Leam-leat[12]. Слыхал ты, как он говорит мне, что никто из нас не управился бы лучше Иоанна Баллиола? Бьюкен, tha thu cho duaichnidh ri е́arr а́irde де a’ coisich deas damh[13].

— Я слышал, мой государь, — негромко отвечал Киркпатрик. — Позволительно ли мне набраться дерзости, дабы отметить, что и вы сами располагаете nef чудесной работы из серебра с гранатом и сердоликом, с уложенным внутрь ножом для еды и ложкой? Равно как и называть графа Бьюкенского двуличным или — если я правильно понял — «уродливым, как северный конец вола, обращенного мордой к югу» отнюдь не способствует дипломатии. Ну, хотя бы вы не сделали сего ему в лицо, даже по-гэльски. Как я заключаю по сему тонкому постельному белью, крашенному орселем, ваша светлость планирует ночные бдения…

— Что?

Брюс резко обернулся, уцепившись за небрежно оброненную последнюю реплику в сухом, бесстрастном глаголании Киркпатрика. Встретился с ним взглядом, но тут же отвел глаза и снова замахал руками.

— Так. Нет. Случаем… ах, человече, разве я тыкал ему в лицо своим nef с гранатом и сердоликом? Равно же не располагаю и змееязыким отведывателем, каковой есть бесчестье.

— Я плохо разумею по-французски, — прошипел Сим Хэлу на ухо. — Во имя всех святых, что за окаянный nef?

— Затейливая безделица, чтобы держать столовую утварь, — прошептал в ответ Хэл уголком рта, пока Брюс метался туда-сюда. — В форме ладьи, дабы высокородные nobiles[14] выказывали свою знатность.

Было очевидно, что Брюс припоминает давешний ужин, когда они с Бьюкеном и своими свитами вежливо улыбались друг другу, а тем временем подспудные страсти толще морских канатов бушевали вовсю вокруг да около, связывая их всех.

— И нате пожалуйста, он еще разглагольствовал о возвращении Баллиола, — неистовствовал Брюс, с недоумением простирая и воздевая руки горе. — Баллиола, Боже ты мой! Его, каковой отрекся. Прилюдно лишен регалий и чести.

— Поносный день для всего света державы, — буркнул Древлий Храмовник из сумрака, выступая меж них и являя жутковато освещенный лик. Он, этот лик, был угрюм и изнеможен, изваян виденным и содеянным, источен утратами до подобия рунического камня, припорошенного снегом.

— Из мелких баронов в короли шотландцев за единый день, — обобщенно добавил сэр Уильям Сьентклер, поглаживая свою белую, как руно, бороду. — Мняше о себе боле, нежели епископ имеет крестиков, — иже низведен до десятка выжлецов, егеря да поместья в Хитчине. Оный не воротится, коли разценяти, аки он рва и мета, уходивши. Иоанн Баллиол полагает себя напрочь отвещавшимся с Шотландией, попомните мои слова.

— Я уж поднаторел, — заметил Брюс с блеклой усмешкой. — Понял почти все.

— Что ж, добро, — беспечно ответствовал сэр Уильям. — Рассуди тако: коли не хочеши того же кляпа в своем горле, разумей же — не кто иной, как Макдафф да его кичливость, сгубили стуть короля Иоанна Баллиола с его воззванием к Эдуарду даровати оному права, егда король Иоанн напрочь отказа.

Брюс взмахнул одной рукой. Рукав его белой bliaut[15] порхнул в опасной близости от свечи, заставив тени заплясать.

— Право, суть я уловил прекрасно, но Макдафф Файфский — не единственный, кто попользовался Эдуардом, как сюзереном, подрыв устои трона Шотландии. Остальные шли с жалобами к нему, будто королем был он, а не Баллиол.

Сэр Уильям кивнул с суровым выражением своего белобородого лика.

— Что ж, добро — Брюсы никогда не приносиху присяги Иоанну Баллиолу, коли припоминаю, а Макдаффа аз помянух не столь поелику оный вздел крамолу в Файфе, сколь поколику ты трясеши гузкой с его дщершей и того и гляди уползеши во тьму, абы насесть на нея, егда ее собственный муж столь близко, же можно на него плюнути.

И встретил обжигающий взор Брюса своим сумрачным.

— Сия стезя кончается пеньковой взенью, государь.

Молчание затянулось тяжкой сумрачной громадой. Потом Брюс прикусил нижнюю губу, вздохнул и поинтересовался:

— Что значит трясти гузкой?

— Преблуждати… — начал сэр Уильям, и Киркпатрик деликатно кашлянул.

— Потакать незаконной связи, — бесстрастно доложил он, и сэр Уильям развел руками.

Брюс кивнул, а затем склонил голову к плечу.

— А пеньковая взень?

— Петля палача, — провозгласил сэр Уильям погребальным тоном.

— А змеиный язык? — спросил Сим, едва не лопавшийся от любопытства с той самой поры, как услыхал о нем раньше; ошарашенный Хэл зажмурился, чувствуя, как все взоры обращаются к нему, обжигая огнем.

Спустя мгновение Брюс угрюмо уселся на лавку, и напряжение развеялось в клочья.

— Зуб для проверки соли на яд, — наконец ответил Киркпатрик. Тьма его лицо не жаловала — длинное и тощее, как клинок, с прямыми черными волосами по обе стороны от ушей и глазами, будто буравчики. Лицо — землисто-серое, с резкими чертами, как искромсанная ножом глина, — служило ему оружием.

— Змеиный? — не унимался Сим.

— Обычно акулий, — горестно усмехнулся Брюс, — но люд вроде Бьюкена платит за него целое состояние, веря, что он взят у гада Эдемского.

— Не тем мы делом заняты, это уж точно, — заявил Сим, и Хэл положил ладонь ему на запястье, чтобы заставить умолкнуть.

Заметив это, Киркпатрик вгляделся в хердманстонца, оценив ширину его плеч и груди, широкое, чуть плосковатое лицо, опрятную бородку и коротко стриженные волосы. И все же от уголков этих серо-голубых глаз змеились морщины, говорившие о том, что они многое повидали и виденное состарило его. Сколько ему — лет двадцать пять? Или двадцать девять? С мозолями на ладонях отнюдь не от плуга или лопаты.

Киркпатрик знал, что он — единственный сын обедневшего мелкопоместного рыцаря, отпрыска окрестного Рослина, потому-то сэр Уильям и поручился за него. И сына, и внука Древлий Храмовник Рослинский лишился в прошлом году в сражении под Данбаром. Обоих пленили и оставили в залог. Им повезло куда больше, чем остальным, представшим перед англичанами, еще опьяненными кровопролитием в Берике и не склонными сдерживаться.

Ни того, ни другого Сьентклера еще не выкупили, так что Древлий Храмовник получил дозволение оставить свою аскетическую, почти монашескую жизнь, дабы взять Рослин в свои руки, пока один или оба не вернутся.

— Сэр Уильям говорит мне, что вы ему как сын, последний Сьентклер, наделенный молодостью, свободой, крепкой рукой и рассудительной головой, — сказал Брюс по-французски.

Поглядев на сэра Уильяма, Хэл кивнул в знак благодарности, хотя, правду сказать, вовсе не был уверен, что должен испытывать за это благодарность. В Рослине еще есть дети — двое отроков и отроковица, ни одному не больше восьми, но все они отпрыски древа Сьентклеров. Как бы там Древлий Храмовник ни относился к Хэлу Хердманстонскому, но только не как к наследнику, способному потеснить его правнуков в Рослине.

— Это из-за него я ввел вас в этот круг, — продолжал Брюс. — Он говорит, что вы и ваш отец питаете почтение ко мне, хоть вы и люди Патрика Данбарского.

Хэл бросил на сэра Уильяма испепеляющий взгляд, ибо ему пришлось совсем не по душе, как это прозвучало. Сьентклеры связаны вассальной присягой Патрику Данбарскому, графу Марчу и твердому стороннику короля Эдуарда, — и все же, хотя рослинская ветвь взбунтовалась, Хэл убедил отца поддержать ее на словах, но не шевельнуть и перстом.

Он не раз и не два слыхал от отца, что сидящий на заборе кончит щелью поперек задницы; но Брюс и Баллиолы — искусные заборные седоки и только и ждут, когда все остальные спрыгнут на ту или другую сторону.

— Мой отец… — начал Хэл и тут же перешел на французский: — Мой отец был вместе с сэром Уильямом и вашим дедом в крестовом походе, когда король Эдуард был юным принцем.

— Истинно, — отвечал Брюс, — я припоминаю сэра Джона. Полагаю, ныне его кличут Древлим Государем Хердманстонским, и он еще не совсем утратил львиный рык, коим славился, когда был моложе.

Он остановился, обирая болтающиеся ниточки на своем облегающем рукаве, и с горечью добавил:

— Мой дед отправился в крестовый поход лишь потому, что у моего собственного отца хребет оказался слабоват.

— Чти отца своего, — угрюмо вставил сэр Уильям. — Ваш дед любише добрую сечу, потому-то его и кликаху Поединщиком. Пленен сим мятежным государем Монфортом в Льюисе. Просто поталанило, же Монфорт закончил в Ившеме, иначе выкуп, за каковой торговашеся ваш отец, был бы губителен. Не заслуживши почти никакой благодарности за труды, сколько припоминаю.

Брюс извинился утомленным взмахом ладони; Хэлу это показалось отголоском весьма застарелого спора.

— Вы прибыли сюда с двумя замечательными борзыми, — внезапно заявил Брюс.

— Охотиться, государь, — выдавил Хэл, и ложь на миг сковала язык, прежде чем вырваться наружу. И Брюс, и сэр Уильям рассмеялись, а Киркпатрик по-прежнему просто смотрел, как затаившийся горностай.

— Два псы и тридцать вершников с бердышами, мечами и самострелами, — с усмешкой отвечал сэр Уильям. — На кого охотишеся, юный Хэл, на толстокожих из поганских краев?

— Это была достаточно хорошая уловка, чтобы привести вас в Дуглас на день раньше меня, — перебил Брюс, — и я рад, что вам достало разумения подчиниться своему ленному государю, так что нам не пришлось обмениваться ударами. Теперь же мне нужны ваши псы.

Поглядев на сэра Уильяма, Хэл хотел высказать вслух — просто потому что видел в этом смысл и верил обещаниям Древлего Храмовника, — что не последует за сэром Уильямом в свите Роберта Брюса. Хотел высказать это, да не мог набраться храбрости выказать непокорность одновременно и Древлему Храмовнику, и графу Каррикскому.

— Выжлецы… борзые, государь? — в конце концов пролепетал он, обращая взгляд на Сима за помощью, но увидел лишь бочонок его физиономии с недоуменным взором, не потревоженной мыслью.

— Для охоты, — кивнул Брюс и с улыбкой добавил: — Завтра.

— Чего ради? — требовательно вопросил сэр Уильям, и Брюс, устремив на него холодный рыбий взор, отчеканил на чистом английском:

— Королевство в огне, сэр Уильям, и я получил весть, что епископ Уишарт намерен прийти в Эрвин. Сей старый мастиф жаждет раздуть пламя в этой части державы, чтобы уж наверняка. Смелый улизнул из армии Эдуарда, а теперь я прознал, что и Бьюкен поступил так же.

— Он получил предписание от короля Эдуарда быть здесь, — напомнил Брюсу Киркпатрик, но тот лишь отмахнулся.

— Он здесь. Комин Бьюкенский вернулся. Разве вы не чуете жаркое дуновение ветра? Все меняется.

От этого у Хэла засосало под ложечкой. Мятеж. Опять. Очередной Берик. Хэл встретился взглядом с Симом, и оба вспомнили окаянные минуты, когда убеждали Эдуардовых фуражиров не занимать фортецию Хердманстона после поражения шотландцев под Данбаром.

— Итак, мы охотимся? — фыркнув, вопросил сэр Уильям, приподнимая рубаху, чтобы усесться поудобнее; при этом Хэл углядел красный крестик на груди, говоривший о принадлежности старого воина к ордену тамплиеров.

— Да, — ответил Брюс. — Улыбчивость и вежливость во плоти, а коли Бьюкен попытается выяснить, куда я спрыгну, я постараюсь не выказать. Я знаю, что он вообще не спрыгнет, коли сможет это устроить, но если и спрыгнет, то подгадает самый подходящий момент, чтобы наделать бед Брюсам.

— Что ж, ваш собственный скачок размечен скверно, но вы можете прыгнуть куда ране, нежели полагаете, — резко указал сэр Уильям, а Брюс выпятил губу и набычился.

— Это мы увидим. Мой отец имеет право на трон, хотя Длинноногий и счел уместным назначить другого. Важно, как прыгнет мой отец, а он не желает даже седалищем поерзать в Карлайле.

— Что дает вам изрядную свободу напрашиваться на неприятности, — подкинул Хэл, запоздало сообразив, что произнес это вслух.

И сглотнул, когда Брюс обратил на него холодный взор; хорошо известно, что обожающий турниры расточительный граф Каррикский задолжал королю Эдуарду, который настолько откровенно проникся привязанностью к юному Брюсу, что готов осы́пать его щедрыми ссудами. Мгновение взгляд был ледяным, а затем темные глаза заискрились теплом, когда Брюс улыбнулся.

— Истинно. Попасть в беду, как блудный юный сын, что позволит мне снова выкрутиться так же легко. Больше свободы, нежели у присутствующего здесь сэра Уильяма, несущего на плечах бремя всего ордена, а орден получает указания из Англии.

— Клифтон — праведный капеллан в Баллантродохе, — проворчал Древлий Храмовник. — Он дал мне дозволение вернуться в Рослин до поры освобождения моих чад, понеже новый шотландский магистр Джон де Соутри будет выполнять то, что повелит ему английский магистр де Джей. В сей паре англичане первые, а храмовники вторые. Се де Джей ввергши моего мальчика в Тауэр.

— Это я понимаю достаточно хорошо, — произнес Брюс, кладя ладонь на плечо старого храмовника. Как и все присутствующие, он знал, что попавшие в Тауэр редко выходят оттуда живыми.

— Если Господь на стороне правды, то вы будете вознаграждены… как бы вы сказали? Тосетьне?

— Недурно, государь, — отозвался сэр Уильям. — Мы еще соделаем из вас шотландца.

На миг воздух сгустился, а Брюс застыл, не издавая ни звука.

— Я шотландец, сэр Уильям, — в конце концов проронил он сдавленным голосом.

Момент раскорячился, как ворона на суку, но это был сэр Уильям, учивший Брюса ратному делу с мгновения, когда его крохотная ручонка смогла как следует обхватить рукоять меча, и Брюс знал, что старика не устрашит насупленный юнец, граф он или нет.

Он питал симпатию к Древлему Храмовнику. С момента утраты Святой Земли орден мыкается по миру, и хотя присягал на верность только Папе, сэр Брайан де Джей — tulchan[16] в руках короля Эдуарда.

В конце концов Брюс чуть обмяк и улыбнулся невозмутимому, бесстрашному лику старца.

— В общем, завтра мы поохотимся и узнаем, охотятся ли за нами в свою очередь, — сказал он.

— Право, это вы толковито, — восхищенно выпалил Сим. — Ох, аки вы наостривши смышление, слухая вашу светлость, будьте уверены. И все едино, есть на той примке пятель. Оный Бьюкен может попытаться пересолить ваше хлебово, и охота есть самое подходящее для того место.

— Что он сказал? Примка? Пятель? — вопросил Брюс.

— Он приветствует ваш разум, острый, как клинок, государь, — саркастически перевел Киркпатрик на французский, — но объявляет о загвоздке. Бьюкен может попытаться испортить дело — пересолить вашу похлебку.

Брюс проигнорировал тон Киркпатрика, и Хэл понял, что этому человеку — уже не слуге, но еще не равному — такие вольности дозволительны. Этот Роджер Киркпатрик — сумрачный, нелюдимый от века — кузен юного Брюса, безземельный рыцарь из Клоузберна, где господствует его тезка. У сего же за душой ровным счетом ничего, и он привязан к состоянию графа Каррикского, аки вол к плугу. И так же уродлив, отметил про себя Хэл, — человек с вечно бегающими глазами, вынашивающий в темных глубинах потаенные мысли.

— Пересолить мое хлебово, — повторил Брюс и рассмеялся, добавив по-английски: — Право, Бьюкен может устроить это на охоте — щепотка стрел, чуток просыпавшихся арбалетных болтов… Вот потому-то мне и нужна горстка ваших всадников, Хэл Хердманстонский.

— У вас и своих есть толика, — указал Хэл, и Брюс улыбнулся, ощерив передние зубы, как хорек.

— Имеется. Аннандейлские, принадлежащие моему отцу и не вполне следующие за мной. Мои собственные люди из Каррика — добрые пехотинцы, горстка лучников и малость верных латников. Ни один не обладает умениями ваших плутов, и, что важнее, всех их тотчас распознают как моих собственных. Я хочу, чтобы Комины обеспокоились тем, кто есть кто, — особенно человек Бьюкена, некий Мализ.

— Сказанный с лицом как у горностая, — подсказал Киркпатрик.

— Мализ, — отозвался сэр Уильям, — Белльжамб. Брат Фаркуара, коего Эдуард Английский в этом году соделал архидиаконом Кейтнесса.

— Мерзопакостная свинья, — проговорил Киркпатрик. Лицо его напоминало маску ярмарочного фигляра, и Хэл едва не расхохотался, но благоразумно прикусил язык. Мысли у него в голове закружились круговертью.

— Убийства в секрете, — сказал он вслух, внезапно подумав, что не знает, спрыгнул бы его отец к Брюсу или к Баллиолу. Возможно, он взял бы сторону короля Иоанна Баллиола, Тум Табарда — Пустого Камзола, как по-прежнему законного короля шотландцев, оказавшись в лагере Баллиолов и Коминов. Хэл же, судя по всему, угодил к Брюсу — хотя каким образом, все равно загадка.

Сэр Уильям увидел уязвленное выражение лица Хэла. Он благоволил этому парню, родственнику и тезке его томящегося в оковах внука, и возлагал на него чаяния. При мысли о внуке в груди его всколыхнулась волна гнева на сэра Брайана де Джея, послужившего орудием отправки его сына в Тауэр. Он и внука Генри туда запроторил бы, подумал Древлий Храмовник, да не тут-то было; он ненавидит Сьентклеров за их влияние в ордене.

Хвала Всевышнему, вознес сэр Уильям, что внука Генри держат в пристойном английском поместье, дожидаясь дня, когда Рослин заплатит за его освобождение. В глубине души, заметенной холодными снегами зимы, он знал, что живым его сын из Тауэра уже не вернется.

И все же самым тяжким бременем у него на сердце лежало иное: судьба ордена, который — да возбранит сие Христос — де Джей может поставить на службу Длинноногому. День, когда Бедные Рыцари выступят против собратьев-христиан, будет днем их погибели — эта мысль заставила его тряхнуть убеленной сединами головой.

— Брань и в лучшем-то случае дело худое, — рек он, ни к кому в частности не обращаясь, — но усобица меж народом одной державы куда хуже.

Брюс, взиравший долгим взглядом на лиловую рубаху, встрепенулся и кивнул Киркпатрику. Сумрачно вздохнув, тот отдал ее. «Подобающее одеяние, чтоб трясти гузкой, — свирепо подумал Хэл. — Я связал себя путами с человеком, думающим чреслами».

В день, когда Бьюкен и Брюс пришли в Дуглас, припомнил он, было празднество Святой Димфны.

Святой покровительницы безумцев.

Глава 2

Замок Дуглас, позже в тот же день

Канун праздника Святого Брендана Путешественника, май 1297 года

Они ждали государыню, рыцарей, слуг, борзых, охотников и всех прочих, бестолково толпясь и обходя стороной уже разгорячившихся коней. Собаки скакали и вертелись, натягивая поводки, так что выжлятникам приходилось, ругаясь, распутывать сворки, дабы посадить их в деревянные клетки на подводах.

Пряженик с двумя громадными дирхаундами, высившимися по обе стороны от него, как статуи, обернулся, чтобы свысока ухмыльнуться Псаренку. Берне — доезжачий — вверил псов чужака под опеку Пряженика, потому что Псаренок — меньше чем ничто, и теперь Пряженик считал себя выше всей суеты и замешательства, сжимая в каждом кулаке по поводку больших гончих, благодаря ему недвижных, как камень. Псаренок знал, что Пряженик-то тут вовсе ни при чем, все дело в толкущемся поблизости великане Лисовине Уотти.

Хэл хмурился, потому что дирхаунды могут ввязаться в бешеную драку, когда им вздумается, а если запахнет кровью, их не удержать и четверым мужчинам, не говоря уж о высоком насупленном отроке с зачатками мускулов и круглым личиком в обрамлении соломенных волос. Светлые ресницы и брови и курносый нос придавали ему сходство с недовольным поросенком; на дирхаундов его чары не действуют, и Хэл понимал, что доезжачий устроил это намеренно, ради издевки или помавания своей властью.

А вот паренек, сноровистый с борзыми, — Хэл поискал его взглядом, и дыхание у него перехватило при виде его недвижности, ярости, сцепившей уголки его губ, лиловых теней под глубоко посаженными глазами и всклокоченных темных волос. Темнее, чем Джонни, подумал он… как думал вчера ночью, цветом волос и кожи напоминает Джейми и вполне может быть одним из побочных сыновей Смелого, отданным в попечение французского псаря Дугласа. Хэл перевел взгляд, вперив его в берне Филиппа, стоящего на окраине круговерти и раздающего распоряжения своим подначальным, коротко рявкая по-французски.

Тяжесть этого взгляда заставила доезжачего поднять голову, и, наткнувшись на сероглазый взор лотийца, он побледнел, покраснел и отвел глаза, чувствуя гнев и… да, страх. Он знал, что Псаренка этому Сьентклеру отдала государыня, не потрудившись даже обмолвиться «с вашего позволения, берне», и это его уязвило.

Когда ему сказали — ему сказали, о, Раны Господни! — что Псаренок будет приглядывать за дирхаундами, он строптиво решил отдать их Пряженику. Понимал, что это не более как задранная задняя лапа, помечающая собственную территорию, — на нем лежит ответственность за всех собак в Дугласе, хоть господских, хоть нет, — и ему не по нраву получать указания от какого-то ничтожного господинчика из Сьентклеров, считающего себя чересчур утонченным, чтобы равняться с простым людом.

Но еще менее ему пришлось по нраву ощущение этого пронзительного взора, так что он принялся хлопотать со сворами и приказаниями, все время чувствуя вперенные в него серые глаза, как зуд, который и почесать-то нельзя.

Искусно оседлав Брадакуса, Бьюкен изобразил фальшивую улыбку. Идею поохотиться высказал Брюс вчера вечером за столом, и Бьюкен всю ночь ворочался, обсасывая ее так и эдак в попытке понять, какую в том Брюс видит выгоду. Не считая комплота убить его из засады, так ничего и не измыслил, но поскольку занять себя больше нечем, потраченное время не в счет. Горечь подкатила под горло вкупе со съеденной на ужин кабанятиной с горчицей, тошнотворными газами, на вкус не менее погаными, чем его женитьба на этой сучке Макдафф.

Брак представлялся выгодным и ему, и Макдаффу Файфскому. Однако же собственный родственник Изабеллы, олицетворение алчности и порочности, предал ее отца смерти, что не очень-то прельщало стать членом этой семейки. Даже при подношении свадебных даров Рыжий Джон Комин Баденохский склонил голову к плечу, искривив губы в усмешке.

— Чаю, земли того стоят, кузен, — беспощадно заявил он Бьюкену, — ибо будешь почивать с волчицей, коей сказанные принадлежат.

Бьюкен задрожал от когтящего душу воспоминания о брачной ночи, когда он вломился в Изабеллу Макдафф. Он делал это с той поры всякий раз, когда она возвращалась из своих блужданий, и теперь это стало частью обычая, как и замо́к, ключ и отказы исполнить свой супружеский долг, вполне приставшие титулу графини Бьюкенской. Это, да еще рождение наследника, в каковом она покуда не преуспела; Бьюкен до сих пор толком не знал, прибегает ли она к ухищрениям, чтобы избежать этого, или попросту бесплодна.

А теперь она здесь, приехала в Дуглас якобы с невинным визитом, взяв для этого коня из одной конюшни с Брадакусом — Балиуса. О, Раны Христовы, и без того скверно, что она без женского пригляда, — хоть и твердит, что за ней ходят женщины Дугласа, но ведь даже без слуги, да верхом на превосходном андалузском боевом коне, в краю, где разбойники кишмя кишат… Она могла отправиться на тот свет, а от коня могла остаться лишь груда обглоданных костей… Бьюкен даже не знал, что сильнее — желание первого или страх второго, но вот она здесь, уютно устроилась в башне и отказывает ему в законных правах, а он тем временем чахнет в своем полосатом шатре в наружном дворе, и обостренное чувство собственного достоинства не позволяет ему затеять скандал.

Это сильно сократило расстояние, отделяющее ее от женского монастыря, о котором он подумывал. А заодно заронило подозрение, не может ли она с Брюсом… Он отогнал эту мысль. Навряд ли она осмелится, но пусть все же Мализ разведает.

А теперь он сидел как на иголках, дожидаясь ее появления, чтобы можно было начать эту треклятую охоту, хотя, если дела пойдут гладко, как запланировано, гордиев узел Брюсов будет разрублен. Предпочтительно, подумал он угрюмо, прежде чем блеснет секретный клинок Брюса.

Потому-то, разумеется, он и его люди, выбранные на охоту, снарядились как на войну, облачившись в кольчуги и сюркоты с гербами; Бьюкен заметил, что Брюс блистает в расшитой гербовой накидке, с непокрытой головой, с улыбкой наблюдая за щебечущим Джейми Дугласом, пытающимся петь и играть, одновременно держа в узде норовистого коня. Однако же он взял с собой людей, не щеголяющих ливреями Каррика, так что никто толком не знает, кому они принадлежат.

Бьюкен оглядел их с головы до пят: хорошо вооружены и сидят на приличных гарронах — шотландских пони. Вид у них такой, будто они откусили в жизни добрый фунт лиха, но зубы не обломали, особливо их предводитель, юный господин из Хердманстона.

Ощутив на себе взгляд, Хэл обернулся к графу, сидевшему на своем крупном взмокшем дестриэ — боевом коне, укутавшись в черный плащ с куньей оторочкой, под которым поблескивала кольчуга. Широкое, чисто выбритое лицо, обрамленное стеганой шапочкой с тесемками, прежде красивое, пока жир не колонизировал лишние подбородки, зарозовелось и вспотело, как попка младенца.

Граф Бьюкенский на дюжину лет старше Брюса, но преимущество в силе, даваемое молодостью, подумал Хэл, уравновешено коварством, таящимся в этих глазах Комина под нависшими бровями.

Бьюкен признал вежливый поклон головы Хердманстона, кивнув в ответ. Брадакус бил траву копытом и фыркал, заставив Бьюкена небрежно похлопать его по шее, даже сквозь кожаную перчатку ощутив, как лоснится потная кожа коня.

Надо было попросить иноходца вместо того, чтобы ехать на охоту верхом на дестриэ, угрюмо подумал он, но не мог себя заставить просить хоть что-то ни у Дугласов, ни у Брюсов. А теперь превосходный боевой конь, тянущий на добрых 25 мерков[17], охромеет, не говоря уж о присвоенном его женой, и Бьюкен даже не знал, что взвинчивает его больше — что она взяла на увеселительную прогулку боевого коня или то, как откровенно строила глазки Брюсу за столом вчера вечером.

Кабанятина в горчице и запеканка из цельной пшеницы с голубями, грибами, морковью, луком и зеленью — листьями фиалок и цветами сирени, гордо объявила государыня Дуглас. С лепестками роз. Бьюкен до сих пор чувствовал, как они распирают кишки, и пускал ветры не менее усердно, чем потел его конь.

Странное блюдо — это еще слабо сказано. Старый брат Бенедикт благословил трапезу, и это были его последние слова, прежде чем он уснул, уронив голову на розовые лепестки в подливке. Достопочтенное собрание за высоким столом[18] — он сам, Брюс, дамы, малыш Джейми Дуглас, Инчмартины, Дэйви Сивард и прочие — хранило оцепенелую осмотрительность. То бишь все, кроме Изабеллы. Мелкие дворяне чирикали между собой достаточно дружелюбно, не считая тех, кто сидел поближе к соли, где начались угрюмые переглядки по поводу того, кого посадили выше, а кого ниже ее.

Беседу вели вполголоса, будто под сенью грозовой тучей нависшего над ней короля Эдуарда, — Длинноногий отбрасывает длинную тень, мрачно думал Бьюкен, даже из Франции. Он несколько раз осадил Брюса, чем был очень доволен, в то же время не проговорившись ни словом в ответ на неуклюжие попытки прощупать его намерения в отношении мятежного Мори.

— Exitus acta probat[19], — невнятно пролепетал он, поперхнувшись при виде улыбок и укромной беседы Изабеллы с государыней, — прямо напротив него, нарочито его игнорируя.

— Уповаю, результат подтвердит деяния, — по-французски ответил Брюс с холодным взором, — но тут вы помаваете дивно широким и обоюдоострым клинком.

Хэл удивился бы, узнав, что они с Бьюкеном думают об одном и том же, хотя его подтолкнул к этим мыслям вид Псаренка, чью жизнь исковеркали и перекроили за вчерашним пиршеством — небрежно, будто швырнули собаке кость.

— Ваши борзые пристроены? — окликнула Элинор Дуглас Хэла, которого усадили — к его немалому изумлению — во главе возвышения поменьше, на расстоянии вытянутой руки от высокого стола. Подумав, что государыня пытается разрядить напряжение вокруг себя, он охотно отозвался и лишь тогда обнаружил, что только усугубил дело.

— Ваш отрок их успокаивает, госпожа, — отвечал он, вполуха прислушиваясь к угрюмой, отрывистой пикировке между Бьюкеном и Брюсом.

— Мне в утеху отдать мальчишку вам, — с улыбкой проговорила государыня. Хэл увидел внезапно потрясенный взгляд Джейми, не донесшего ложку до рта, и сообразил, что Элинор тоже заметила это.

— Джейми почтет меня за злобную мачеху из сказок, — продолжала она, не глядя на пасынка, — но он проводит не в меру много времени с этим безродным чадом, так что настал час разделить их, дабы он постиг поведение, приставшее его положению.

Хэл ощутил глубинный водоворот, и тут же вспышкой пришло беспощадное осознание: мальчишка-псарь — побочный отпрыск Смелого, подумал он про себя, и эта баба хватается за любой шанс отомстить блудному супругу и все более докучающему пасынку. «Гуттерблюйд был первым, я следующий — опасная игра, госпожа…» Бросив взгляд на Джейми, Хэл увидел вытянувшееся в струнку тело, окаменевшее лицо.

— Я буду заботливо опекать паренька, — произнес он, подчеркнуто глядя на Джейми, а не на нее, — ибо коли утихомиривает моих чертей, он просто на вес золота.

Ценность этого дара Хэл осознал лишь позже и, глядя на щуплого сорванца, дивился спокойствию, которое тот навевает на этих здоровенных бестий; вспомнив мерзкий нрав доезжачего, он насупился еще больше и тут вдруг сообразил, что делает это, таращась на графа Бьюкенского.

Поспешно изобразив извиняющуюся улыбку, Хэл отвернулся и лишь позже понял, что Бьюкен его даже не видел, вперившись взглядом, как змея в полевку, в появившуюся жену.

Она явилась пятном крови на прозелени дня, светозарно улыбаясь и приветствуя милостивым наклоном головы своего хмурого мужа, охотников и малолетних выжлятников. Изабелла сидела верхом по-мужски на покрытом попоной иноходце — ну, хотя бы на сей раз не на боевом коне, свирепо подумал Бьюкен, — а государыня Дугласская, нарочито скромная и сознающая свой титул, ехала боком на женском седле вслед за Гуттерблюйдом, державшим на запястье ее сокола.

Изабелла была облачена в красно-коричневое одеяние из домотканой шерсти, расшитое золотом, обувшись — по мнению Хэла, совершенно неуместно — в изношенные, замызганные полусапожки, более приставшие простолюдину, нежели графине; зато ее плащ с капюшоном был ярче ягод остролиста. Хэл сообразил, что все это позаимствовано у государыни Дуглас, — кроме сапожек, ее собственных, а прибыла она лишь в зеленом платье, старом дорожном плаще и с парой туфелек тонкой работы.

Джейми, ехавший рядом с ней, держа в одной руке лютню, подмигнул Псаренку, и тот выдавил блеклую улыбку. Оба разделили общую печаль самых последних минут совместного пребывания за всю свою жизнь до этого момента.

— Жена, — проворчал Бьюкен, скупо кивнув, и удостоился в ответ холодной улыбки.

— Ба! — вслед за тем воскликнула она, перекрыв шум, поднятый собаками, лошадьми и людьми. — Государь Роберт, зяблики!

Бьюкен раздумчиво взирал из-под низко нависших бровей на Брюса и свою жену, играющих в ту же дурацкую игру, что и весь вечер вчера за столом. И ощутил в груди раздражение, всплывающее, как дерьмо в сточной канаве.

— Запросто. Мороз, — отозвался Брюс. — А вот теперь для вас цапли.

Хэл заметил, как просияла Изабелла — глаза горят сапфировым пламенем, волосы переливаются всеми оттенками меди, — ощутил, как во рту пересохло, и уставился на нее во все глаза. Бьюкен тоже это заметил, и это только раззудило его, как докучный летний свербеж в паху, от почесывания только распаляющийся.

— Престол, — ответила она после кратчайшей паузы. — Мой ход — мальчики.

Сдвинув брови, Брюс уставился в одну точку, а охота кружилась вокруг них, как листва, не касаясь этой пары, будто они находились в центре вихря, не трогавшего даже волоска на их головах. Но Хэл наблюдал за Бьюкеном, наблюдавшим за ними, и увидел ненависть, так что, когда Брюс сдался, а Изабелла восторженно захлопала в ладоши, Хэл заметил, как государь Комин едва не взвился из седла от гнева.

— Ха! — триумфально провозгласила она. — Снова мой верх!

А затем, когда в лицо Брюсу бросилась кровь, добавила:

— Мальчишеский румянец.

— Коли вы покончили со своими потехами, — проворчал Сивый Тэм, ликом смахивающий на старую корягу, — дык мы можем начать охоту. — Мой государь, — добавил он, увидев насупленные брови Брюса и ухитрившись уязвить этим титулом больнее, нежели бранным словцом. А раз Сивый Тэм был старшим охотником Дугласа, даже более ценным, чем сокольничий Гуттерблюйд, Брюсу оставалось лишь улыбнуться и выказать тому внимание вежливым кивком.

— Теперича начнем, — провозгласил Сивый Тэм, хлопнув ладонью; кавалькада тяжеловесно тронулась, расшвыривая комья грязи по траве вдоль тропы, ведущей к лесу у Дугласовых вод. Псаренок проводил взглядом Пряженика, чуть не волоком увлекаемого дирхаундами вслед за телегой гончих.

— Мир, о моя сладкозвучная лютня, — испустил Джейми чуть дрожащую трель, тронув струну-другую, но эффект был испорчен необходимостью прерваться, чтобы править конем.

— Чертовски странная сие battue[20], — проворчал Сим Вран у локтя Хэла, и тот не возразил ни словом. Бьюкен и Брюс вооружены и облачены в кольчуги, хоть и не взяли шлемов, — и в липовой претензии на дружбу, и потому что и без того успели взопреть в доспехах в волглом майском тепле. Бьюкен даже оседлал своего дорогущего боевого коня, отметил Сим, словно чуял беду, а тень Мализа Белльжамба тряслась у него за спиной на обычной лошаденке, завьюченной толстыми седельными сумками.

— Али зреет беда, — ответил Хэл, и Сим, погладив подбородок, заросший седеющей щетиной, коснулся рукоятки большого лука, подвешенного у бока его кудлатого конька, следя за бегающими глазами Белльжамба. Киркпатрика, заметил он, нигде не видать, и все это грязное дело заставило его гневно дернуть поводья Гриффа — шотландского пони с бочкообразной грудью и дурным нравом, малорослого, косматого и сильного.

Все его люди ехали на таких же лошадях — мелких, идеально подходящих для трудных троп и долгих поездок в темноте и слякоти всего с горсткой овса и дождевой водой в конце пути. Они могут бежать часами и спать посреди вьюги, но не устоят перед массой всадников на конях вроде Брадакуса Бьюкена; однако будь Хэл проклят, если позволит себе оказаться в бою на каком-то выхолощенном иноходце.

Сим и всадники счетом перстов на двух руках, облаченные во все доспехи, какие только могли надеть, следовали за ним и толком не знали, идут ли на охоту или на луп[21], поскольку вооружились длинными ножами и бердышами.

Поглядев на них, Брюс криво усмехнулся. Охотничьим оружием джеддарт не назовешь — восьмифутовый шест, окованный на треть железом, снабженный наконечником пики, узкой полоской лезвия с одной стороны и крюком вроде загогулины пастушьего посоха с другой. Искусно владеющие им воины могут метнуть его, не покидая седла, а могут спешиться и образовать небольшие ощетинившиеся остриями группы, способные стащить всадника с лошади или искромсать его дорогого коня в крошево. Хоть Брюс и считал, что они похожи на конных разбойников, зато видел их силу и сноровку.

— Будь ты апрельскою ле-э-эди, был бы я майским владыкой, — чирикал Джейми, пока они хмуро следовали по дороге вдоль реки, а солнце сияло, словно в насмешку над их нелепостью.

Свернули с дороги. Телеги раскачивались, и собаки в клетках нетерпеливо скулили. Псаренок увидел лес, темный и духовитый, усыпанный жемчугами рассветного дождика. Деревья, настолько темно-зеленые, что казались черными, раскорячились по холмам, бурлящим потаенной жизнью под сенью папоротников и кустарников. Самое место для гоблинов, троллей и гномов, подумал про себя Сим Вран, поежившись при мысли об этих фейри. Ему нравились плоские, пологие холмы Мерса[22] и Марча, унылые, как сердце старой блудницы; леса заставляли его сутулиться и втягивать голову в плечи.

Деревья смыкали ряды, и дорога скрылась за ними, и солнце едва пробивалось сквозь листву, бросая на деревья пестрядь лучей; налетели мухи, жужжа и жалясь, отчего лошади забеспокоились и задергались.

— А чего они жрут, когда нас тут нет? — заныл Куцехвостый, хлопнув себя по шее, но никому не хотелось даже раскрывать рта для ответа, а то, чего доброго, овод влетит.

Государыня улыбнулась Хэлу, и он припомнил, как она обернулась к нему в замковом дворе, когда Бьюкен и Брюс удалились рука об руку, будто воссоединившиеся братья. Это ему особенно запомнилось из-за изумления, написанного на ее курносом, толстощеком поросячьем личике, смягченном озабоченностью.

— Я знаю, чего стоил этот день, — пробормотала она на благородном, утонченном французском, и этот язык, и эти чувства потрясли его еще более. А потом добавила на грубом гортанном шотландском: — Но ни я, ни сей отрок не будем забыты. Вы будете sae cantie as a sou among glaur всякий раз, как приедете в Дуглас опосля сего.

Sae cantie as a sou in glaur — счастливы, как свинья в грязи, — отнюдь не лучшее предложение из поступавших Хэлу; ибо, несмотря на свой изысканный французский и де-лувеновскую родословную, когда государыне Дугласской вздумается, у нее язычок почище, чем у гулящей прачки. Но Хэл все равно поблагодарил ее, не сводя глаз с Бьюкена, не сводившего глаз с Брюса и отрывавшегося, лишь чтобы бросить взгляд на Изабеллу Макдафф.

Государыня Дугласская обернулась, чтобы заговорить с Сивым Тэмом, отмахиваясь от кружащих у лица мух. Старый охотник похож на какую-то корягу, подумал Бьюкен, зато дело знает. Сивый Тэм подал сигнал, и вся кавалькада остановилась; борзые затолклись в своих клетках, тявкая и скуля.

Стоило охотнику кивнуть Малку, и выжлятники убрались с дороги под деревья вместе с телегами, налегая на них, чтобы протолкнуть сквозь кусты и бездорожье; остальные последовали за ним, и через пару шагов всем показалось, будто лес пришел в движение, подступая ближе и грозно нависая над ними, гася всякий шум, пока даже Джейми не оборвал свои любовные причитания.

Сивый Тэм привстал в стременах — массивный, краснолицый, с непокорной гривой волос цвета грязного снега, заслуживших ему это прозвище, с бородкой, как у старого козла, и одним глазом; второй, как слыхал Хэл в разное время, тот потерял в бою с людьми из Галлоуэя, в схватке с медведем и в кабацкой драке. Какое объяснение ни возьми, подумал он, любое возможно.

В седле главный охотник сидел, как полупустой мешок зерна. В последнее время спина у него болела, а суставы ломило так, что даже солнце не могло ничем помочь. Любой, считающий, что знает старого охотника, был бы изумлен, проведав, что он не любит этот лес, и чем больше о нем узнает, тем меньше тот ему по душе. И меньше всего лес ему нравится в эту пору года, а уж в сей момент он просто-таки ненавидит его, потому что красный зверь в самом расцвете сил, и охота будет долгой, жаркой и изнурительной.

Охотник считал, что хуже всего этот фарса и придумать нельзя, ибо battue обычно почти ничего не дает, распугивает всю дичь на мили округ на многие месяцы и калечит добрых коней и собак. Он потуже запахнул драный меховой воротник своего замызганного плаща — второй был завьючен на спину лошади, ибо опыт подсказывал ему, что на охоте нипочем не знаешь, где устроишь себе постель, — и помолился Пречистой Деве, чтобы не пришлось оставаться здесь во мраке ночи. Издали до его слуха донеслись улюлюканье и тарарам, поднятый выгонщиками.

Сивый Тэм искоса бросил взгляд на Сьентклеров — Древлего Храмовника Рослинского и Сьентклера еще откуда-то, о таком месте он даже не слыхал. А вот его выжлецы, поимейте в виду, чудная пара; любопытно, так ли они хороши и в охоте, как выглядят. Посмотрел, как государыня Элинор воркует со своим соколом в колпачке и обменивается любезностями с Бьюкеном, и увидел — потому что теперь прекрасно ее знал, — что она так же фальшива, как сусальное золото. Оный есть олух, подумал Сивый Тэм, который выступает на охоту на знатном коне и будет раскаиваться об том, когда его мускулистый жеребец обратится в дорогостоящую хромоногую клячу. Помесь андалузца с фризийцем, подметил он наметанным оком, сто́ит в семь раз дороже его собственной лошади. Гузно окаянное.

Окинул взором юного Брюса, накоротке пересмеивающегося с женой Бьюкена. Будь она моя, подумал Сивый Тэм, я б их выпотрошил за изображение твари с двумя задницами. Смахивает на то, что Бьюкен к тому слеп, думал про себя Сивый Тэм, искушенный годами наблюдений, ведет себя как большинство нобилей — поджидает своего часа, прикидываясь, будто ничего не случилось с его благородством и честью, а потом нанесет из тьмы удар в спину.

Сивый Тэм знал, что вылазка на battue, вооружившись как на войну, отнюдь не в диковину, ибо подобный манер охоты как раз и придуман, чтобы приучить юных рыцарей и оруженосцев к сражениям. И все же старый охотник чуял поганый душок от всей этой затеи. И молодой Сьентклер подтвердил это, подойдя к Тэму, чтобы расспросить об обстоятельствах охоты и хмуро раздумывая над ними.

— Значит, мы растеряем друг друга, — произнес он почти устало. — Промеж деревьев. Народ разлетится, будто мякина на ветру.

— Истинно так, — согласился Сивый Тэм, видя тревогу собеседника и испытывая сходную озабоченность; ему не хотелось, чтобы соперничающие господа подкрадывались друг к другу в лесах Дугласа. Так что он выложил свои страхи государю Хердманстону, поведав тому, что на охоте непременно что-нибудь да пойдет вкривь и вкось, коли люди не внимают ее Закону. Охромевшие лошади, беспечно пущенные стрелы — ранения уже случались, особливо во время battue. А сверх того из-за скверного прицела, брошенного наудачу дротика али невезения зверь слишком уж часто получает несмертельную рану и убегает, и дело чести причинившего ее пуститься за ним в погоню, дабы животное не страдало более необходимого. Если потребуется, так и в одиночку, будь ты королевский вельможа или ничтожный лотианский государь.

— Разумеется, коли то олень али вепрь, — добавил Сивый Тэм, утирая пот, капающий с носа. — Олень, поелику он благороднейшее творение Божие опосля человека, а вепрь — поелику он свирепейшее творение Божие опосля человека, а то и похуже, коли больно ранен.

Всех прочих тварей, подчеркнул он Хэлу, можно бросить помирать.

Теперь же Тэм приподнялся в стременах и поднял руку, напоминающую корявое красное корневище дрока и крапчатую, будто брюхо форели. А потом обернулся к Малку, назначенному нынче valet de limier[23].

— Роланд, — сказал он негромко, и пса выволокли из подводы. Неуклюже спешившись, Сивый Тэм с кряхтением опустился на колени рядом с ищейкой; оба мрачно поглядели друг на друга, и Сивый Тэм погладил серую морду с нежностью, изумившей Хэла.

— Старичок, — сказал охотник. — Beau chien[24], ступай с Богом. Ищи. Ищи.

Он отдал сворку угрюмому Малку, и Роланд стрелой бросился вперед, болтая языком и быстро переходя от точки к точке, от куста к коряге, опустив голову, нетерпеливо принюхиваясь и волоча Малка за собой. Помедлил, оцепенев, перескочил пару футов, а затем целеустремленно протиснулся сквозь кусты в лес стремительной, тяжеловесной рысью. Выжлятники и псарята последовали за ним, борясь с телегами.

Хэл обернулся к Лисовину Уотти, а тот лишь ухмыльнулся и дернул головой: Пряженик шел пешком, а двое дирхаундов упорно скакали вперед, волоча его, будто повозку. Хэл ответил ухмылкой, зная, что Лисовин Уотти будет смотреть за отроком в оба глаза. А потом вдруг увидел темноволосого Псаренка, бредущего сквозь папоротник, и сердце защемило.

У Сима Врана, тоже увидевшего его, дух перехватило — прямо маленькая копия Джейми, как Хэл и говорил. Вот так загадка…

— Следуйте за сэром Волли[25] и держитесь купно, — громко сказал Хэл, чтобы слышали его люди. — Разнесите весть: оставаться вместе. Коли что случится, следуйте за мной или Симом. Я не хочу, чтобы народ тихо-мирно рассеялся. Только напортачьте — и срам на ваши головы.

Люди бурчанием выразили свое согласие, и Сим подогнал коня поближе к Хэлу.

— А как тогда быть с женами? — по-детски невинно поинтересовался он. — Может статься, вы предпочтете следовать за ягодицами графини Бьюкенской?

Хэл опалил его взглядом, чувствуя, как кровь бросилась в лицо. Проклятье Господне, ужели он столь очевидно сражен чарами Изабеллы Макдафф?

— Пусть сия блоха сидит на стене, — предостерег он, и Сим примирительно поднял ладонь.

— Я лишь спрашиваю, что делать, — сказал он с легкой улыбкой и насмешкой во взгляде. — Оставьте графиню ейному мужу — али Брюсу, ухлестывающему за ней, аки зрит всякий, окромя женатого на ней слепца.

Хэл бросил взгляд на графиню, пламеневшую в сумрачном свете под черно-зелеными деревьями, вспомнив, как она сияла и во мраке.

Он ощупью отыскивал путь к отхожему месту после несуразного пира, пробираясь тихо, как мышка, по холодному, серому, сумрачному замку к дыре нужника. На полпути вверх к повороту лестницы услышал голоса и остановился, сообразив, что один принадлежит ей, чуть ли не до того, как звук коснулся слуха. И двинулся вперед, дабы выглянуть над верхней ступенькой вдоль полутемного коридора.

Изабелла стояла у двери своей комнаты босиком, кутаясь в большое одеяло из медвежьих шкур и явно обнаженная под ним. Ее волосы медно сияли в тени, ниспадая завитками на белые плечи.

Обок ее двери висел небольшой щит, сиявший в сером сумраке неестественной белизной, с голубой полосой поверху и сверкающими муллетами Дугласов. Поверх него висела латная рукавица.

— Щит юного Джейми, — объясняла она обнимавшему ее темному силуэту. — Он повесил его туда вместе с железной перчаткой, глянь туда. Он поклялся стать моим рыцарем и предстателем и повесил их там, чтобы доказать это. Если кто откажется признать, что я самая распрекрасная девица на свете, то должен ударить по щиту с перчаткой и готовиться к схватке.

Сдвинувшись, силуэт негромко рассмеялся над этим вздором, а Изабелла жарко впилась в его уста. На миг дыхание у Хэла перехватило, и ему захотелось, чтобы это он смотрел сверху вниз, ощущая это тепло на своих губах.

— Ударить по нему вместо тебя? — спросила она игриво, поднимая свои длинные белые персты, отчего мех с ее плеча соскользнул, открыв одну невозможно белую персь с рубиново-красным сосцом, будто пламя в полумраке; у Хэла занялось дыхание. — Скажем, просто стукнуть, чтобы поглядеть, примчится ли он вихрем по коридору.

— Нет нужды, — провозгласил силуэт, придвигаясь поближе к ее жару. — Я ничуть не спорю против того, что он отстаивает.

Изабелла протянула руки, и он заворчал. Она улыбнулась ему в глаза, поводя ладонью.

— И тем не менее, сэр рыцарь, — произнесла она чуточку бездыханно, — похоже, ваше копье поднято.

— Поднято, — согласился силуэт, направляя ее в дверной проем, так что свет факела упал на его лицо. — Но еще не взято наперевес, — добавил Брюс, и дверь за парой закрылась…

Низкий, подымающий волосы дыбом лай вырвал Хэла из грез, а борзых в клетках поверг в неистовство.

— След, след! — хрипло выкрикнул Сивый Тэм без нужды, потому что все уже повернули на звук; Хэл увидел, что Изабелла отдала своего сокола бегущему вприпрыжку, сгорбившись, Сокольничему и пришпорила коня. Брюс, любовавшийся соколом Элинор, теперь сунул его обратно Сокольничему и последовал за ней. Оба вырвались вперед. Хэл услышал ее смех, а Брюс, поднеся к губам рог, издал длинный, сипящий, неблагозвучный сигнал.

Лимье прямо рвались со свор, волоча следом несчастных пыхтящих отроков-псарей, устремляясь вперед в жутковатом молчании, к которому их приучили, втягивая ноздрями запах, вытропленный для них Роландом.

Появился Малк с Роландом. Тяжело дыша, борзые трепетали от возбуждения. Изо всех сил удерживая сворку, Малк испустил длинный переливчатый крик своим сдавленным горлом, перехваченным из-за того, что приходилось отчаянно тянуть за поводок.

— Довольно! — рявкнул Сивый Тэм, устремляя на Филиппа суровый взор, напоенный в равной мере и порицанием, и ядом. Увидел, как доезжачий стиснул губы, а потом заорал благим матом на несчастного Малка.

— Отдай его, — потребовал Сивый Тэм, и тот, насупясь, потащил извивающегося Роланда со следа, поставив перед седлом старого охотника.

— Тихо, тихо, мой красавчик… Молодец.

Сивый Тэм вытерпел неистовое облизывание лица и ласки пса, потом сунул его под мышку и с кривой усмешкой обернулся к Хэлу:

— Какая жалость, коли нос безупречный, а ноги оставляют желать лучшего, а?

Роланда вернули Малку, принявшему его, будто золото, и бережно понесшему обратно к клетке. Сивый Тэм, нахмурившись, поглядел на доезжачего.

— Возьмем Белль, Крокара, Санспер и Мальфозина, — объявил он. — Выпускайте rapprocheurs[26].

Гончих вытащили и отпустили, и они понеслись во весь дух, шныряя влево-вправо. На глазах у Псаренка Пряженик пошатнулся, потому что два дирхаунда чуть натянули поводки, но одно лишь слово Лисовина Уотти заставило их с укором обернуться и заскулить.

Псаренок увидел, как Фало припустил за набирающими скорость собаками, сжимая вспотевшими ладонями хлещущие своры, и припомнил бесчисленные разы, когда сам исполнял эту неблагодарную, изнурительную работу. Теперь его отдали этому новому господину, и она больше не будет частью его жизни. И с внезапно всколыхнувшейся радостью — сильной до головокружения — вдруг понял, что заодно распростился и с Гуттерблюйдом и его птицами.

Позади Фало крестьяне-выгонщики тужились поспевать следом. Окрестные пахари, согнанные сюда для этой цели, посреди летней бескормицы между урожаями, ослабели от голода и держались на ногах с трудом. Внезапно донесшийся издали лай rapprocheurs прозвучал прямо по-волчьи.

Чертыхнувшись, Хэл увидел, как вся охота разваливается на глазах, и перешел к плану держаться за Древлим Храмовником, зная, что сэр Уильям не отстанет от Брюса, а Изабелла будет, в свою очередь, прикована к графу. Если Бьюкен и подстроит какую-то каверзу, она обрушится на это трио, и Хэл твердо вознамерился спасти хотя бы Древлего Храмовника.

Он продрался сквозь сплетения ветвей, глядя направо и налево, чтобы проверить, поступают ли его люди точно так же. Пришпорил Гриффа, когда круп кобылы Брюса скрылся из виду, и раздраженно заворчал, когда впереди замаячил один из Инчмартинов. Его жеребец обезумел, принявшись метаться и взбрыкивать.

Сивый Тэм протрубил в рог, но остальные орали, мешая понять, где проходит истинная линия охоты; Хэл услышал, как охотник костерит всех и каждого, кто слышал, «трепливыми дураками», и заподозрил, что проштрафился Брюс.

Взмыленная лошадь проломилась сквозь куст лещины рядом с Псаренком, едва не отбив Пряженика от дирхаундов, прыгавших и рычавших. Встревоженный Джейми Дуглас, едва удерживаясь в седле, успел помахать, прежде чем лошадь понесла его дальше между деревьев.

Через несколько хаотических, изнурительных ярдов Хэл прорвался сквозь подлесок, чтобы увидеть, как Джейми соскальзывает со спины взмыленной верховой лошади, с тяжело вздувающимися боками стоявшей на месте. Отрок быстро осмотрел ее и обернулся к Хэлу и подъехавшим всадникам.

— Хромая, — горестно объявил он, а потом тронул морду животного, и его потное лицо озарила светлая улыбка. — Было хорошо, пока не кончилось, — крикнул он и медленно повел лошадь из лесу. Хэл тронулся дальше; тонкая ветка, хлестнув по щеке, рассекла ее до крови, а от вереницы коротких сигналов рогов голова шла кругом, потому что он знал, что это сигнал vue[27], означающий, что основной корпус охоты завидел добычу, а он направляется не в ту сторону. Отчего осерчал, потому что следовал за дальним алым проблеском.

— Ах ты, окаянная, похотливая, ненасытная, раздолбанная сучка! — рявкнул Хэл, и люди рассмеялись.

— Девке сие будет не по нраву, — заметил Сим Вран, но взор Хэла под сдвинутыми бровями опалял огнем, так что он благоразумно прикусил язык и последовал за господином.

Через два-три скачка Хэл придержал коня и послал Куцехвостого Хоба и Тома Пузыря за графиней, чтобы она вернулась целой и невредимой и присоединилась к охоте.

Они устремились вперед, уклоняясь от веток. Что-то крепко врезало Хэлу в лоб, вывернув его голову назад; в глазах закружились звезды, и он покачнулся в седле, а когда пришел в себя, Сим Вран широко ухмылялся.

— Вы закончили драблять дерева? — вопросил он и критически поглядел на Хэла. — Целехонек. Вы все так же блистательны, аки солнце на гладких водах.

Подъехал Лисовин Уотти, подгоняя пыхтящего Пряженика и бегущих дирхаундов, даже не запыхавшихся, но теперь они были на длинных поводках, которые держал Лисовин Уотти, сидя верхом, и начали приплясывать и скулить, почуяв запах крови и умоляя спустить их с поводков. Трусцой прибежал Псаренок, и Хэл увидел, что дышит он ровно и не перепачкан, потому что ему не приходилось поспевать за головоломным собачьим аллюром; они улыбнулись друг другу.

Лисовин Уотти швырнул поводки Пряженику, и тот решительно намотал их на кулаки, свирепый, как хряк. Всадники толклись потной группой; несколько крестьян дотащились до древесных комлей и, привалившись к ним, сползли вниз, буквально источая марево усталости. Конская слюна пузырилась и лопалась от невидимого ветерка.

— Bien aller[28], — гаркнул Сивый Тэм, поднося рог к своим синюшным мясистым губам, и раздавшееся «тру-ру, тру-ру» заставило всю толпу снова лихорадочно устремиться вперед. Берне Филипп, тяжело дыша, просипел отчаянную мольбу расступиться перед его борзыми, и рог Сивого Тэма вострубил в очередной раз.

— Держаться в ряд! — крикнул он. — Слуша́й! Осторожно, борзые! Осторожно, борзые!

Из подлеска выскочил олень, и мгновение спустя спутанная вереница лающих борзых последовала за ним, в замешательстве оскальзываясь, когда зверь изменил направление и заскакал прочь.

Он разил мускусом и исходил паром, играя мускулами и блестя, будто бронзовая статуэтка; его большие ветвистые рога воспарили среди деревьев, когда он прыгнул, расшвыряв борзых, и величественно понесся прочь, оставив спотыкающихся собак позади. Мощных аланов выпустили слишком рано, увидел Сивый Тэм, и они уже отстали, потому что выносливости у них ни на грош, лишь изрядная сила.

— Il est hault![29] — с побагровевшим лицом рявкнул он. — Il est hault-il est hault-il est hault.

— И тебе ату, — пробормотал Хэл, после чего кивнул Лисовину Уотти, а тот ухмыльнулся и подтолкнул Пряженика.

Сивый Тэм изрыгнул проклятье и яростно хряснул рогом о заднюю луку, видя, как рогатый мчится прочь, — и тут по обе стороны от него промелькнули две серые полоски, бесшумные, как погребальные пелены. Нагнав бегущего оленя, они врезались в него сбоку, заставив остановиться, обернувшись к нападающим. Дирхаунды… Сивый Тэм чуть не вскрикнул от восторга.

Псаренок уставился, разинув рот. Он еще ни разу не видел ни такой резвости, ни такой свирепой отваги. Микел зашел сзади; олень развернулся на месте. Велди ринулся вперед — секач развернулся; борзая впилась ему в нос, и олень стряхнул ее, яростно брызжа кровью. Но Микел уже впился ему в ляжку, и задние ноги зверя подломились под тяжестью остальной своры, подоспевшей и тут же навалившейся на него.

Но даже тогда с оленем не было покончено. Он взревел — страшно и отчаянно, взмахнул своей тяжелой рогатой главой, и собака с визжанием отлетела прочь, будто черно-бурый мяч, так что Псаренок почувствовал потрясший ее удар, не сомневаясь, что это была Санспер.

Лисовин Уотти крикнул раз, другой, третий, но серые дирхаунды держались, и олень ринулся в лес, спотыкаясь, пошатываясь, волоча на себе дирхаундов и остальную копошащуюся комом свору. Хэл испустил огорченный вопль, увидев, как Микела сорвало с крупа зверя: поводок, который надо было снять, прежде чем отпускать его, зацепился за что-то в подлеске.

Хрипя от удушья, гончая забарахталась, пытаясь вернуться в гущу потасовки, хватая воздух ртом и лишь усугубляя собственные страдания отчаянными потугами вырваться. Лисовин Уотти набросился на Пряженика, понимавшего свою оплошность, однако слишком боявшегося борзых, чтобы броситься вперед, но мимо него пронеслась небольшая фигурка — прямо туда, где извивался и рычал полузадушенный дирхаунд.

Не обращая внимания на оскаленные клыки, Псаренок выхватил свой столовый нож и принялся пилить бечевку, стягивающую шею пса, хотя острые зубы лязгали у самого его лица и запястий. Ощутив свободу, Микел тотчас устремился вперед с хриплым тонким воем, а Псаренок, одной рукой запутавшийся в его всклокоченных космах, потянулся следом, угрюмо стараясь поспевать. Приметив кровь на морде собаки, Хэл подивился отваге и острому глазу отрока.

Тут Микел спохватился и обратился на Псаренка. Тот узрел разверстую собачью пасть, ощутил зловонный жар от морды. А затем дирхаунд встревожено заскулил и лизнул его, измазав лицо Псаренка оленьей кровью. Подоспевший с Хэлом и остальными Лисовин Уотти с улыбкой обернулся к Хэлу, одобрительно кивнув, потому что мальчонка, перепачканный слюнями и кровью, невзирая на зубы, осматривал рот Микела, чтобы убедиться, что кровь принадлежала только оленю.

Привязав новый поводок, Лисовин Уотти сердито воззрился на Пряженика. Хэл склонился к Псаренку, и Сим Вран заметил написанную на его лице заботу.

— Маленько окровился, мальчик, — неловко проговорил Хэл, и тот поднял на него глаза, а здоровенный дирхаунд, тяжело дыша, ластился к нему. Псаренок блаженно улыбнулся, чувствуя в груди что-то огромное, ликующее, и неудержимая мощь этого чувства была как-то неразделима с его новым господином, словно делая их двоих единым целым.

— Вы тоже, господин.

Сим Вран разразился хохотом, зычностью не уступавшим пенью рога, и Хэл, уныло потрогав щеку и лоб, увидел на облаченных в перчатку пальцах кровь, помахал отроку и устремился за охотой.

Свора бурлила, рычала и металась вперед-назад — кроме могучих аланов, наконец настигших жертву и бросившихся в атаку. Один впился оленю в глотку, другой — в тонкую изящную ногу, а третий — в пах красного зверя, дергая туда-сюда. В помутившемся взоре оленя застыло безнадежное отчаяние. Слишком истерзанный, чтобы сражаться, он сносил муку в молчании, прерываемом лишь шумным хрипом его дыхания, вырывающегося из раздутых ноздрей с облачками кровавого тумана.

Сивый Тэм, опасно раскачиваясь в седле, рявкал приказания; псари и охотники приближались с хлыстами и клинками, чтобы взять собак на своры и окончить страдания зверя.

— Добрый зверь, — сияя, сказал он Хэлу. — Поне оно и рановато в сю пору года, в июле будут куда лучше. Что хотите за своих выжлецов?

Тот лишь глянул на него, приподняв брови, и улыбнулся. Хлопнув ладонью по колену, Сивый Тэм утробно захохотал.

— Истинно так, истинно так, я б тоже с ними не расстался.

Псаренок слышал все это будто издали, ибо его мир сузился до страдания на лице берне Филиппа и горестных темных глаз Санспер. Скуля, раш пыталась лизнуть руку Псаренка, и на минутку они преклонили колени, плечом к плечу — доезжачий и Псаренок.

— Swef, swef, ma belle[30], — проговорил Филипп, видя, что лапа раздроблена непоправимо. Тогда-то он и осознал присутствие мальчика и поглядел на него. Мысль о том, что предстоит, отразилась в его взгляде жгучей мукой, и Псаренок узрел ее. Доезжачий чувствовал сладостно-жгучую боль, запиравшую дыхание в груди, глядя в глаза собаки, которую должен убить. Он любил эту суку. Нож сверкнул на солнце, как стрекозиное крыло.

— Принеси мотыгу, — буркнул Филипп, и когда ничего не произошло, резко обернул голову к мальчику. Но увидел выражение лица Псаренка, глядевшего в стекленеющие глаза умирающей собаки, и бранные слова застряли в горле. И вдруг поймал себя на том, что устыдился тому, как очерствел и загрубел за годы, истекшие с той поры, когда сам был в тех же летах, что Псаренок ныне.

— Будь любезен, — добавил он, но все же не мог не подпустить в эти слова едва уловимую насмешку.

Заморгав, Псаренок кивнул и принес мотыгу и лопату, пока растаскивали собак и добивали оленя. Они вдвоем вырыли яму под деревом, где поросшая мхом земля была еще податливой, уложили в нее собаку, а потом завалили землей вперемешку с почерневшей листвой.

Санспер, подумал Филипп. Сиречь Бесстрашная. Она и в самом деле не знала страха, и в том таилась ее погибель. Уж лучше бояться, думал он про себя, и остаться в живых. Отрок, Псаренок, знал это… Тут Филипп обернулся и обнаружил, что остался один. Отрок шагал прочь, обратно к дюжим дирхаундам и суровым, вооруженным людям, к которым теперь принадлежал. И отнюдь не выглядел напуганным.

Сбоку поднялась суматоха, мелькнул ягодно-алый просверк, и появилась Изабелла — щеки зарделись, капюшон откинут, пряди волос лисьего окраса выбились из-под затейливого зелено-золотого стеганого головного убора, нос брезгливо сморщен при виде крови, кишок и мух. За ней подъехал безмятежный Брюс, а следом — Куцехвостый Хоб и Том Пузырь, оба мрачнее тучи, блестящие от пота, на который мошка слеталась, как на мед.

— Вон она, ваша женка, — сказал Сим у локтя Хэла. — Довольно невредимая. Как вы там ее нарекли — похотливая… кто?

Хмыкнув, он пришпорил коня, прежде чем Хэл успел огрызнуться, чтобы не совал нос не в свое дело.

— Куницы, — весело воскликнула Изабелла, и Брюс со смехом почти сразу выдал: richesse[31]. Хэл заметил, как набычился Бьюкен, и мимоходом заинтересовался, куда подевался Киркпатрик.

Из подлеска почти под копыта Брадакуса выскочил рыжевато-коричневый зверек с куцым белым хвостиком, заставив громадного боевого коня взвиться на дыбы. Бьюкен, взревев, с побагровевшим лицом натянул поводья, сдерживая заплясавшего полукругом коня, а затем тот лягнул обоими задними копытами, вскользь задев лошадь Брюса. Та, запаниковав сверх всякой меры, взвизгнула и понесла. Всадник, пойманный врасплох, покачнулся, а собаки взбесились, и даже большие дирхаунды рванулись вперед, но их тут же осадили окрики Псаренка и Лисовина Уотти.

Изабелла, запрокинув голову, смеялась, пока совсем не обессилела.

— Зайцы, — крикнула она в спину отчаянно раскачивающемуся Брюсу, и Хэл, помимо воли ощутив, как в паху что-то трепыхнулось, поерзал в седле. А потом вдруг сообразил, что доезжачий орет, и, полуобернувшись, увидел, что самая крупная зверюга из аланов, непривычная к охоте и рвущаяся на волю, выдернула свою цепь из кулака проводника и с рычанием устремилась за Брюсом.

Последовал момент оцепенения, когда Хэл посмотрел на Сима, и оба устремили взгляд на спешившегося Мализа, взиравшего вослед удравшей борзой, выражение лица которого переходило от свирепого рыка к триумфальному ликованию. Настолько мимолетно, что Хэл чуть не прозевал его. А потом Мализ обернулся к проводнику алана, и тот ответил ему взглядом.

Нутро Хэла прямо заледенело. Борзую выпустили намеренно — и потом, чтобы вышколенный боевой конь испугался зайца из-под кустика?

— Сим… — бросил он, одновременно давая Гриффу шенкеля, но тот, уже углядев то же самое, припустил за Хэлом, криком призывая Лисовина Уотти и Куцехвостого Хоба. Бьюкен, чудом снова обуздав Брадакуса и изо всех сил сдерживая улыбку, смотрел, как они ломятся через подлесок в погоне за Брюсом.

Сивый Тэм, сгорбившись на кобыле, неуклонно продвигался вперед, среди вертящейся и бурлящей вокруг охоты, понимая самую суть: что теперь он чересчур стар и медлителен, так что добрался до охоты, когда все было кончено, кроме свежевания. Тэм понял, что свежевание идет полным ходом, потому что все чаще поминались тук и нутряное сало, потроха и ливер, помет и фекалии.

Исчезновение Брюса и остальных он воспринял лишь как досадную помеху со стороны благородных олухов, гоняющихся за зайцами.

— Ступайте за графом Каррикским, — приказал Сивый Тэм тем, кто поближе. — Порадейте, чтобы он не плюхнулся на свою высокородную задницу.

* * *

Брюс, державшийся изо всех сил, наконец совладал с обезумевшей верховой лошадью — и вдруг осознал, что остался один-одинешенек, и горло у него перехватило от страха. Поворачивал туда-сюда, слыша крики, но не в состоянии определить направление, а потом из страха, что его беспокойство заставит дрожащую лошадь снова понести, он спешился и принялся оглаживать шею и морду животного, чтобы успокоить его.

Зайчонка давно и след простыл, и Брюс тряхнул головой от огорчения, что позволил своей лошади понести, хоть ее и спровоцировал лягнувшийся боевой конь. Зайцы, подумал он, свирепея. «Заячий помет» — вот что он с наслаждением ей скажет.

Огляделся на дубы и грабы, сквозь листву которых едва пробивались лучи солнца, касаясь лица деликатно, как теплые кошачьи лапки. Папоротник здесь был весь потоптан, в воздухе завис запах смятой травы, взрыхленной почвы и железистый привкус крови, вселивший в Брюса беспокойство. Загадка, откуда здесь взялся заяц, зверь отнюдь не лесной, грызла его; как привкус блевотины, всплыла мысль о заговоре.

Потом он сообразил, что как раз здесь дирхаунды и завалили оленя, и малость расслабился, отчего и верховая лошадь, в свою очередь, задышала ровнее. Но, несмотря на это, сильный запах мускуса по-прежнему озадачивал его, тем более что исходил он от взмыленных боков и седла верховой лошади, щекоча ему ноздри весь день.

И тут из подлеска вылетел алан, будто распрямившаяся в броске черная змея, — встрепанный, с клокочущим в горле рычанием. С разгону чуть проскользил, остановился и начал подкрадываться, медленно и целенаправленно, припадая на напряженных передних лапах к земле, с капающей из пасти слюной.

Брюс прищурился и тут ощутил первый укол страха: пес подкрадывался к нему. А затем в глубочайшей панике, сдержать которую смог, лишь скрутив себя узлом, постиг, что и мускус, и запах того зайца, крови и внутренностей специально втерли в седло и бока лошади. А теперь малость заячьего запаха перешла и на него.

Последовала пауза, и Брюс лихорадочно ухватился за кинжал на поясе, видя неминуемое в нарастающем напряженном подрагивании ляжек бестии. Откуда-то донеслись крики и клич охотничьего рожка — слишком далеко, заполошно подумал он. Слишком далеко…

Черная тень метнулась вперед — низко и быстро, изготовившись выпустить кишки этой странной, крупной, двуногой дичи с правильным запахом и неправильным видом. Верховая лошадь, взвизгнув, взмыла на дыбы и заплясала прочь, запутавшись поводьями в папоротнике, а алан, сбитый с толку запахом сразу двух жертв, замешкался, выбрал ту, что помельче, и с рыком ринулся вперед.

Что-то метнулось сквозь траву пегой стрелой с жесткой всклокоченной шерстью. Врезалось в бок алана на лету, и Брюс, выставивший предплечье, чтобы защитить горло, отшатываясь и уже мысленно ощущая вес и зубы зверя, увидел взорвавшийся рыком и сверкающий клыками шерстяной клубок, покатившийся по траве и сразу распавшийся. Последовала кратчайшая пауза, а затем алан и Микел снова ринулись друг на друга, как тараны.

Их тела извивались и кружились, расходились и сцеплялись. Зубы лязгали, глотки рычали; один пес вдруг заскулил, брызнула кровавая слюна. Ошарашенный Брюс мог лишь стоять и смотреть, пока верховая лошадь плясала и визжала на конце своей привязи, — а потом подлетел второй серый силуэт, и ком сцепившихся гончих с рычанием покатился. Драка продолжалась еще какое-то время, а потом алан, не выстоявший против двух противников, вырвался из зубов дирхаундов и припустил прочь.

Тут появились Хэл и Сим, за ними Лисовин Уотти и Псаренок с зажатыми в кулаке поводками и едва угнавшийся за всем Куцехвостый Хоб. Они подоспели как раз вовремя, чтобы увидеть, как у алана, преследуемого по пятам призрачно-серыми силуэтами, передние лапы вдруг подогнулись, и он упал, покатившись кубарем, пока не распластался обмякшей недвижной грудой. Дирхаунды с разгону проскочили мимо, так что им пришлось, оскользнувшись, остановиться и вернуться, но жертва оказалась мертвее мертвой, так что им оставалось лишь попирать ее лапами, рыча и поскуливая от неутоленного кровожадного упоения, недоумевая, что это за сучок с кожаным оперением вдруг вырос у собаки из шеи.

Неподалеку от трупа из-за деревьев вышел Киркпатрик, небрежно закинув самострел на плечо.

Отличный выстрел, отвлеченно отметил Сим. Что это ему вздумалось хорониться за деревьями с самострелом? Сим не набрался духу высказать это вслух — да ему и не потребовалось, потому что, пока Псаренок побежал взять гончих на своры, Хэл и Брюс переглянулись.

— Коли будет позволительно обыскать седельные сумы оного Мализа, — сказал Киркпатрик небрежным тоном, будто они обсуждали лошадей за столом, — то, вернее верного, в них найдется пригоршня заячьего дерьма. Жутковато для махонького зайчишки сидеть во тьме да тряске, покудова не занадобится. А заодно выяснится, что проводника алана уже умыкнули прочь, хотя бьюсь об заклад, что недолго он будет наслаждаться платой за то, что отпустил чудище по указке. Подозреваю, вы его вовсе не найдете.

Никто не обмолвился ни словом, пока Брюс не обернулся к храпящей, тяжело дышащей, очумелой верховой лошади и не взялся за поводья. Трепещущий в нем страх обратился в гнев из-за услышанного, из-за хитроумных козней и, правду говоря, из-за его собственного тайного умышления против Бьюкена.

Мысленным взором он мимолетным, выкручивающим кишки проблеском увидел громадные челюсти пса и его длинный, распластавшийся в прыжке силуэт. Дернул поводья, выпутывая из зарослей, почувствовал, как они подались, потом снова зацепились, и в раздражении рванул изо всех сил.

И смерть, выдранная из земли, осклабилась ему.

Замок Дуглас

Назавтра

Охота окончилась, шлейфом сырого дыма почти в полном безмолвии потянувшись обратно к замку. Брюс, оживленный и взвинченный сверх всякой меры, флиртовал с графиней еще отчаяннее, хотя та отделывалась вымученными репликами, всей кожей ощущая сердитый взор Бьюкена.

Никто не мог удержаться, чтобы не поглядывать на телегу с трупом, — впрочем, Хэл видел, что Киркпатрик ехал молча, ссутулившись по-кошачьи, с лицом незрячим и непроницаемым, будто у каменного изваяния святого. Этот человек только что лицезрел покушение на своего сеньора — ему бы трубить зубодробительную тревогу, а он таращится вперед, не видя ничего.

Ему следовало, сказал Хэл после Симу, быть вроде мыши, вынюхивающей в лунном свете других сов.

— Следовало бы полагать, — согласился Сим, но рассеянно, потому что пришел с темного внутреннего двора, дабы доложить, как видел Мализа и двоих других в кожаных тужурках, с сальными ухмылками подгонявших графиню, будто ослушавшегося подмастерья, к шатру графа Бьюкенского. А от донесшегося оттуда шума у всех прямо зубы заныли.

Сидя в уюте кухни, укутав старые конечности, чтобы угомонить ноющие суставы, Сивый Тэм одобрительно закивал: граф Бьюкенский наконец-то надумал вразумить свою блудную женку.

— Жена, да собака, да дуб завалящий, — речитативом произнес он, — чтоб были добрее, лупи их почаще.

— А дуб-то пошто, господин? — вопросил один из кухарчат, и Тэм растолковал: порой такое дерево перестает приносить ценные желуди для свиней, так что крепкие мужи, включая коваля с его кузнечным молотом, ходят вкруг дерева, осыпая его крепкими ударами. От этого по дереву снова бегут соки, и оно оживает.

Псаренок, несший объедки для борзых, слыша тошнотворные звуки, подумал, что графиню охаживают кузнечным молотом. Но сомневался, что соки у нее побегут быстрее.

Худшее было еще впереди — во всяком случае для Хэла, когда уже подползало утро; Древлий Храмовник явился из мрака, словно призрак, и, сделав паузу, чтобы набрать в грудь воздуха, как перед нырком в холодную воду, изрек:

— Нуждаюсь воззвать к твоей подмоге.

Хэла будто морозом обдало.

— Я, как всегда, верен Рослину, — осторожно ответил он и заметил, как голова у старика при этом дернулась. «Ага, значит, я прав, — подумал Хэл. — Он призывает меня как сеньор».

— Прежде нежели мой сын вошел в лета, — медленно проговорил Древлий Храмовник, — аз бых государем Рослинским. Аз учих юного Брюса ратному делу.

На это Хэл промолчал, хоть этот факт и объяснял многое по поводу присутствия Храмовника при графе Каррикском.

— Егда сын мой созре, аз вверих Рослин ему, отдаше свою душу и длань Господу, — продолжал Храмовник. — И ни разу о том не пожалел — доселе.

Он воззрился на Хэла, поблескивая в свете факела глазами с набрякшими под ними мешками.

— Негоже, абы меня зрели сражающимся за ту али другую сторону, — повел старик дальше. — Но Рослин должен спрыгнуть.

— К Брюсу, — бесцветным тоном обронил Хэл, получив в ответ кивок. — А Путь Сьентклеров? — добавил Хэл, слыша в собственном голосе отчаяние. Путь Сьентклеров заключался в том, чтобы ветви рода имелись и по ту, и по другую сторону конфликта. И чем бы дело ни кончилось — триумфом или разгромом, — Сьентклеры выживали всегда.

Древлий Храмовник покачал головой.

— Сей конфликт чрезчур велик, а Сьентклеры чрезчур поредели суть. На сей раз мы вынуждены спрыгнуть на одну сторону и уповать на Господа.

— Вы желаете, дабы я служил Брюсу вместо вас, — без всякого выражения заявил Хэл. Храмовник кивнул.

Удивляться тут нечему. Рослин связан присягой графу Марчу, Патрику Данбарскому — следовательно, и Хердманстон за ним вослед, — но граф Патрик стакнулся с Длинноногим, а поскольку его сына и внука пленили англичане, Древлий Храмовник склоняется в пользу тех, кто им противостоит.

— Мой отец… — начал было Хэл, но Древлий Храмовник перебил его:

— Дома. Он прислал весточку, иже граф Марч отказывается поспособствовать возвращению мне моих мальчиков. Просто в наказание за мятеж, сказывает он. Граф Каррикский обещал помочь с выкупом.

Ну вот, получай — продан по цене двух человек из Рослина. У Хэла во рту пересохло. Хердманстон поставлен под удар, и отец вместе с ним — однако же Хэл понимал, что Древлий Храмовник положил это на чашу весов — и все равно счел цену приемлемой.

— Значит, мы выступаем — куда? — спросил Хэл, скрепив дело столь же прочно, как отпечатав перстень в воске.

Мгновение Древлий Храмовник казался совершенно раздавленным, и Хэл, уразумев, какое бремя обрушилось на его костлявые плечи, вдруг захотел хоть чем-то его поддержать. Но ложь застряла у него в горле — да и следующие слова Древлего Храмовника все равно обратили бы все в насмешку.

— Эрвин, — произнес тот, и вымученная усмешка раздвинула его белоснежную бороду. — Уж Брюс-то пускается договоритися с мятежниками.

Хэл еще долго глазел в пространство, где был Древлий Храмовник, когда тьма уже поглотила того, пока его не разыскал Сим, хмуро поинтересовавшись, с какой стати он буровит дыры во тьме. Хэл поведал, и Сим надул щеки.

— Сиречь мы мятежники? — провозгласил он, разводя руками. — Ей-богу, сие посеет раздор меж нами и вьюношей, который тоже только что просил нашей помощи. Не стану о том поминать.

* * *

Граф Бьюкенский находился в сводчатом подвале — самой холодной дыре в Дугласе, ставшей местом упокоения таинственного трупа. В мягком рассеянном свете раннего утра было видно, отчего Брюс побелел, как плат, когда тело от его рывка выскочило из перегноя чуть ли не ему в лицо.

Киркпатрик тоже выглядел оглоушенным, — впрочем, никто не напевает славословия маю при виде полусожранной гнили, несомненно бывшей человеком, да притом явно состоятельным, судя по качеству остатков одеяний и перстням, до сих пор украшающим его полуобглоданные пальцы.

Значит, не грабеж, потому что разбойник снял бы кольца и обшарил бы подмышки и муди, где разумные люди держат бо́льшую часть своей крупной монеты. У покойника был кошелек с мелочью в заплечной суме вкупе с чем-то вроде запасной брака, но никакого оружия. Поначалу никто не хотел даже близко подойти к трупу, кроме Киркпатрика, а когда тот его покинул, то заперся с Брюсом.

Брезгливо морщась, Бьюкен принял бремя ответственности на себя и теперь поманил Хэла и Сима Врана к тому месту, где на плитах пола лежали смердящие останки. И медленно проговорил на безупречном английском, дабы понял Сим Вран, скверно разумеющий по-французски:

— Сивый Тэм поглядел, но почти ничего, кроме того, что тот мертв не меньше года, не сказал. Говорит, он всего лишь охотник, но вы сами и Сим Вран — те самые, кто ведает о телах, убиенных насильственно. Я склонен согласиться.

Хэлу пришлось не по душе нежелательное умение, коим пожаловал его Сивый Тэм, равно как не хотелось ему сидеть взаперти с Бьюкеном после событий на охоте и беседы с Древлим Храмовником; но, судя по всему, граф был не настроен, чтобы его планы порушились из-за какого-то мелкопоместного дворянчика из Лотиана и пары великолепных псов. Хэл не мог не восхититься, как тот походя отмахнулся от несостоявшегося кровавого убийства, но не хотел быть накоротке с этим человеком, имеющим предписание охотиться на мятежников на севере, изданное отдаленной грозой в лице короля Эдуарда.

Думал было отказать графу под тем предлогом, что не хочет даже близко подходить к гнойным останкам, но видел лицо Киркпатрика в тот миг, когда поводья Брюса выдрали пугало из земли, а потом во время долгой обратной поездки. Да к тому же любопытство подпортило бы отказ, и без того представляющий собой наглую ложь. Сглотнув, движимый желанием знать, Хэл поглядел на Сима Врана. Тот в ответ лишь пожал плечами.

— Мудрец колеблется, дурак решителен, — со значением проворчал он, а потом, видя, что слова не произвели ни малейшего влияния, последовал за Хэлом к мертвечине, стараясь дышать ртом, чтобы приглушить обоняние.

— Хвала Христу, — проговорил Бьюкен, закрывая нижнюю часть лица ладонью.

— Во веки веков, — в один голос откликнулись оба.

Потом Сим потыкал своей облаченной в латную рукавицу рукой в останки, приподнял что-то — то ли ткань, то ли гнилую плоть — и указал на небольшую отметку на иссиня-черном лоскуте.

— Заколот, — объявил он. — Снизу вверх. Кинжал с узким клинком — поглядите на края вот тут. Судя по виду, махонький, с желобками. Прямо в сердце, порешил насмерть.

Хэл и Сим переглянулись. Удар мастера, нанесенный особенным оружием, и держать при себе подобный кинжал будет только человек, использующий его для убийства регулярно. Сгоряча Хэл чуть не спросил Бьюкена, не охотились ли они с Брюсом в этих лесах прежде и не лишились ли при этом пажа. Подумал о двух дирхаундах, умасливаемых елеем и похвалами, и о мертвом алане, похороненном горюющим доезжачим.

— Итак, — провозгласил Сим. — Душегубство особенное, аки помышляете, Хэл? Когда убивец его бросил, как мыслите?

Это был клочок ткани — несколько нитей и лоскуток не более ногтя, застрявший в пряжке ремня заплечной сумы покойника. Он мог принадлежать и плащу самого убитого, и другому предмету его одежды, потому что вся ткань сгнила и выцвела, но Хэл так не думал, о чем и сказал.

Сим задумался, почесывая седую щетину на подбородке, спугнул вошь и гонялся за ней, пока не изловил двумя пальцами и небрежным щелчком отшвырнул прочь. Обернулся к Хэлу и Бьюкену, жаждавшему оказаться подальше от гнилостных останков, но намеренному оставаться здесь столько же, сколько и остальные, дабы поддержать честь и долг графа сих пределов.

— Вот оно как было, я думаю, — сказал Сим. — Человек, коего знает оная несчастная душа, подходит к нему достаточно близко, дабы нанести удар. Они во тьме, знаете, нос к носу, что мне невдомек. Потом вьюнош с кинжалом бьет…

Он изобразил удар, потом сграбастал Хэла за грудки и толкнул его, будто швыряя оземь. Он был силен, и Хэл, пойманный врасплох, запнулся, но Сим его поддержал, торжествующе ухмыльнувшись и кивком указав на место, где они сцепились пряжка к пряжке, причем нога Сима оказалась между ногами Хэла.

Тот, оступаясь, выпрямился, и Сим отпустил его, а затем растолковал только что случившееся озадаченному Бьюкену, понимавшему объяснения Сима на говоре лотийских низменностей с пятого на десятое. Будто треск поленьев в камине, подумал граф.

— Истинно, — сказал Хэл в заключение, — все так и получилось, верное дело. Отличная работа, Сим Вран.

— Что отнюдь не объясняет, — подал голос Бьюкен, — кем был сей человек. В таких одеждах он не крестьянин; Киркпатрик только это и сказал, когда был здесь.

— Так и сказал? — задумчиво проронил Сим, а потом внимательно пригляделся к покойнику: наполовину пожелтевший скелет, наполовину черные ошметки гнили — отчасти тканей, отчасти плоти. Какое-то насекомое выбежало из рукава, пробежало по костяшкам пальцев и заползло под рябой кожаный кошель. Сим потеребил кошель, чтобы снять его, стараясь не обращать внимания на треск мелких косточек и дуновение гнилостной вони от потревоженной плоти. Открыл его, вытряхнул содержимое на ладонь и поглядел. Серебряные монеты, кусок металла на шнурке из конского волоса, медальон с отчеканенной Пречистой Девой с Младенцем.

— Значит, не грабеж, — заявил Хэл, а потом, нахмурившись, указал на бурый костяк руки: — Однако же палец отрезан.

— Абы снять туго сидящий перстень, — прояснил Сим с уверенностью человека, не чуждого подобному, и это откровение заставило Бьюкена приподнять бровь.

— Однако же другие перстни не взяли, — указал он, и Хэл вздохнул.

— Сызнова кружево подсказок, — произнес он, разглядывая содержимое кошеля. Медальон — предмет достаточно заурядный, из припаса торговца индульгенциями, дабы оградить от зла, но каплевидный слиток и шнурок оказались загадкой.

— Для рыбалки? — неуверенно предположил Бьюкен. Хэл сдвинул брови, не зная, что это такое, но вряд ли сия штуковина предназначалась для рыбной ловли. Кроме того, снурок с узелками через равные интервалы тянулся почитай в человеческий рост.

— Сие отвес, — изрек Сим. — Коим пользуется каменщик, дабы отметить, где хочет отсечь камень, — видите, натираешь снурок мелом, держишь свободный конец и даешь грузу повиснуть, потом дергаешь его, аки струну арфы, дабы оставить меловую черту на камне.

— А узлы?

— Мерка, — ответил Сим.

— Каменщик? — повторил Бьюкен, уразумевший лишь это. — Это непогрешимо?

Хэл поглядел на Сима, вопросительно подняв брови.

— Непогрешим ли я? Набросится ли собачонка на кровяную колбасу? — вознегодовал Сим. — Я рожден в Лидхаусе, близ крохотного монастыря Святого Макловия, в коем обретаются тиронезийцы[32]. Моего отца возвысили до работы с монахами, каковые имеют дар Божий к строительству.

— Тиронезийцы? Знаю сей орден, — встрепенулся Бьюкен, разобравший в сумбуре шотландской речи это слово. — Они строгие бенедиктинцы, обретающие славу в ручном труде. Они искусны; не они ли исполнили работы в аббатствах Селкерка, Арброта и Келсо? Считаете, этот каменщик был тамошним бенедиктинцем?

— Может статься, поне таких одежд не носит ни единый монах, поколь мне ведомо, — провозгласил Сим. — Но мой тятя возвысился от гужа до трудов с ними в камнеломнях, а опосля прибыл в Хердманстон, дабы вырыть колодезь. Доколь я не пришел в возраст, дабы уйти с сим юным Хэлом, я труждался на рытье и сухой кладке. Мне ведомо пользоваться отвесом; сии узлы отмерены в римских футах.

Он прикрыл глаза, припоминая.

— Святой Августин сказывает, что шесть есть идеальная цифирь, поелику сумма и произведение его составляющих — один, два и три — есть одинаково. Сиречь, квадрат в тридесять шесть футов есть божественный идеал, премного излюбленный каменщиками, строящими церквы. Хвала Христу.

Открыв глаза, он наткнулся на потрясенные взоры Хэла и графа Бьюкенского и заморгал от смущения, пока они с запинкой разбирались в затверженном наизусть ответе, чуть не онемев от искушенности Сима в счислении.

— Так, добро — в подсчетах я не силен, поне ведаю цену вечернего пития. Но батюшка вколотил в меня отвесы, поелику без оных несть лезно ни рыть, ни построить даже кособокого домишки.

— Думаешь, то был каменщик из Святого Макловия? — требовательно вопросил граф, щуря глаза и вытягивая шею, тщась понять. Сим тряхнул головой.

— Сие есть каменщик, непогрешимо. Да к тому ж мастер, коли сии тонкие сукна о чем-то говорят.

— Истинно, — с кривой усмешкой обронил Хэл. — С той поры, как Эдуард Английский порушил прошлым годом добрые крепости, осмелюсь сказать, что для мастеров-каменщиков в Шотландии несть числа работы.

— Не наша проблема, — вдруг отрезал Бьюкен, жаждавший вырваться из этого места. Сгреб с ладони Сима грузик, шнурок и медальон и небрежно швырнул в кучу на столе, провозгласив: — Улики. Упакуем сие и доставим английскому юстициару в Скун. Пусть с этим разбирается Ормсби. Мне же надо подавить мятеж.

Эрвин

Праздник Святого Венанция Камеринского, май 1297 года

Свет канделябров заставлял тени плясать и изгибаться, обращая епископа в чудище. Не то чтобы Уишарт и так-то выглядел наипервейшим прелатом Шотландии, сидя, будто здоровенный медведь, в нижней сорочке, с седыми волосами, завивающимися колечками ниже перепачканной шеи, над которой красовалось лицо, смахивающее на морду мастифа, припечатанную лопатой.

— Не на такую охоту ты подряжался, а, Роб? — проклокотал он, и Брюс выдавил чахлую улыбку. — Абы найти труп… ведаем ли, кто се?

Последние слова сопровождал проницательный взгляд, но Брюс не пожелал встретиться с ним глазами, решительно тряхнув головой.

— Бьюкен отправил останки на телеге к Ормсби в Скун. Я говорил, что надо обратиться к шерифу Гезльригу в Ланарке, но он настоял на обращении к юстициару. — Резко оборвав, он бросил взгляд на людей, столпившихся в главной зале поместья Буртрихилл. — Он знал? Знал ли Бьюкен, что Гезльриг уже мертв, а Ланарк спалили дотла? — прошептал Брюс, и Уишарт встревоженно взметнул ладонь, словно отмахиваясь от докучной мухи.

— Вздор и галиматья, — произнес он своим жирным голосом. — Не знал. Никто не знал, пока дело не было сделано.

— Теперь все государство ведает, — пророкотал голос, и Смелый выставил свой угловатый лик на свет, насупив брови на Брюса; Хэл тотчас заметил, что это огрубленная, мясистая версия личика Джейми. — Пока вы занимали мой дом, Уоллес тут избавлял страну от нечисти.

— Правду говоря, вы с ним палили наши земли в окрестностях Тернберри, — парировал Брюс по-французски, стремительно и злобно, как пикирующий ястреб. — Вот почему моему отцу было поручено прижать вас к ногтю, отрядив меня в Дуглас, — и учтите, мой государь, что я не так пыжился в этом деле, как вы, иначе ваша жена со чады не пребывала бы на расстоянии недолгой пешей прогулки отсюда.

— Вас считали англичанином, — проворчал Смелый, но при этом неуютно заерзал; оба прекрасно понимали, что Дуглас просто воспользовался возможностью пограбить земли Брюсов.

— Не потому ли Бьюкен пытался меня убить? — огрызнулся Брюс, и Смелый развел руками.

— Это скорее касается его жены, я бы полагал, — многозначительно произнес он, и Брюс залился краской.

Хэл видел графиню, уезжавшую из Дугласа назавтра поутру верхом на иноходце под дамским седлом, под предводительством Мализа в сопровождении четверых крупных мужчин, с боевым конем графа Бьюкенского в поводу. Направилась обратно в Балмулло, услыхал он от Агнес, служившей графине камеристкой во время постоя в Дугласе. Отделанная до синяков, добавила та.

— Он покушался убить меня! — упорствовал Брюс, и Хэл прикусил язык по поводу рысканья Киркпатрика по лесу с арбалетом, но тошнотворное понимание с привкусом безысходности все равно вздымалось в груди; могущественнейшие государи в Шотландии травят друг друга заговорами и контрзаговорами, а королевство тем временем повержено в хаос.

— Так, воистину, — проговорил Уишарт, словно прочтя мысли Хэла, — и к добру, значит, что присутствующий здесь Уоллес положил конец набегам Дугласа на Брюсов ради неудобства англичан в Ланарке. Надлежащий удар. Истинный мятеж.

Подтекст заставил Дугласа насупиться, но упомянутый чуть сдвинулся, и свет, упавший на его бороду, заставил ее вспыхнуть проблеском алого пламени. Часть лица его отсек мрак, но даже сидя он производил впечатление силы, очевидное и Хэлу, и всем остальным. Глаза под нависшими бровями были темными, нос торчал клинком.

— Гезльриг — какашка, — проворчал Уоллес. — Миздрюшка, сношенный тапок, заслужил погибель и сожжение своей английской крепости. Измыслил судить меня и моих, и уж тут посвирепствовал бы.

— Воистину, воистину, — проворковал Уишарт, будто утешая разбуянившееся чадо. — А теперь я приватно поговорил бы с графом Каррикским, каковой прибыл, кажется, дабы оказать свою поддержку свету державы.

— В самом деле, — ответил Уоллес без всякого выражения, вставая, так что Хэл увидел его во весь рост — настолько исполинский, что заставил его отступить на шаг. Уоллес, явно привычный к подобному, лишь усмехнулся. Смелый последовал за ним, рассуждая, где нанести следующий удар, когда тот пригнулся, чтобы пройти в дверь.

Уишарт устремил выжидательный взор на Киркпатрика и Хэла, но Брюс, принявшийся выхаживать туда-сюда, поглядел на него сердито.

— Они мои, — бросил он, словно это все объясняло.

Хэл держал рот на замке, хоть и понимал, что надо было убраться подальше от этой нечистоплотной кутерьмы, пока тугие цепи вассальной преданности рослинским Сьентклерам не приковали его к безнадежному делу.

Он оглянулся на Киркпатрика и встретил взгляд исподлобья. Высокородный, подумал Хэл, ходит с мечом, хотя вряд ли искушен в его употреблении. Не посвящен в рыцари, не имеет собственных земель, но хитер и умен. Значит, осведомитель Брюса, хорек, вынюхивающий секреты, — и человек, которого тот мог бы отправить угробить соперника.

— Итак, вы с Бьюкеном блуждаете в лесу, аки чада, в чаянии порешить один другого? — гневно обрушился Уишарт. — Едва ли политично. Вряд ли так себя ведут gentilhommes[33] света державы, не говоря уж о жалованных в графья. Опять же, сия прочая материя — сиречь ты и не видал трупа?

Брюс набросился на него, как свирепый пес, брызжа французскими словами, как не в меру трескучий костер — искрами.

— Труп?! Да забудьте вы о нем, Господи Боже; куда вы теперь-то целите, Уишарт? Он же обагренный кровью тать! Ох уж, благородный, как моя задница, тоже мне, свет державы…

Уишарт отхлебнул из кубка синего стекла. Удивительно изящный жест для человека с колбасами вместо пальцев, отметил про себя Хэл. Уставившись на выпяченную губу Брюса, епископ вздохнул.

— Уоллес, — веско сказал он, — человек благородный, но вряд ли так, как ты рек. Сей человек тать, тут спору нет.

— И это новый избранник на трон Шотландии, так ли? — сардонически вопросил Брюс. — Это уж определенно решение жгучей проблемы: Брюс или Баллиол. Но, думается мне, ваш «свет державы» навряд ли примет его с распростертыми объятьями. Младший сын рода, едва возвысившегося до уровня? Мощи Христовы, да не пристало ли ему податься в фарисействующие священники, последнее прибежище бедных нобилей?

— Что ж, воистину, некоторые становятся епископами, — кротко ответствовал Уишарт, промокая губы салфеткой, хотя пятна спереди на его рубахе свидетельствовали о прежней неряшливости, и Брюсу хватило такта зардеться, пустившись в заверения, что о присутствующих речь не шла. Уишарт замахал рукой, чтобы он умолк.

— Уоллес не священник, — сообщил он. — Не дарован красными шпорами, да и не помазан, но отец его владеет клочком земли, а мать его Кроуферд, дщерь шерифа Эрского; сиречь он не парень с голой задницей. В придачу он добрый боец — более доброго мне видеть не доводилось. А в качестве решения жгучей проблемы — Брюс или Баллиол — это предпочтительнее убийственных козней на chasse[34], мой государь.

— Только-то и всего? — глухо бросил Брюс. — Вы ставите «доброго бойца» превыше притязаний Брюса?!

— Притязаниям Брюса ничто не угрожает, — внезапно непреререкаемо изрек Уишарт. — Уоллес — вовсе не кандидат на трон, да сверх того король у нас есть. Иоанн Баллиол — король, а Уоллес сражается во имя его.

— Баллиол отрекся! — взревел Брюс, и Киркпатрик положил ладонь ему на запястье. Граф сердито сбросил ее, но голос убавил до хриплого шепота, брызнувшего слюной Уишарту в лицо. — Он отрекся. Христе Боже и все Святые Его, Эдуард сорвал с него регалии, так что отныне и до поры, когда Пекло заледенеет, он — Тум Табард, Пустой Камзол. В Шотландии нет короля.

— Сего, — отвечал Уишарт, медленно отстраняя Брюса от своего лица, твердо глядя в вытаращенные глаза графа, — мы никогда не признаем. Вовеки. Королевство должно иметь короля, явного и несовместного с англичанами, и мы сражаемся во имя Баллиола. Одно лишь сие имя и Уоллес склоняют на нашу сторону воинов — покамест довольно, дабы покончить с шерифом Ланарка и сжечь его имение вместе с ним самим. А теперь восстание не только на севере и востоке, но и на юге.

— Глупо, — разглагольствовал Брюс, расхаживая и помавая руками. — Они тати, головорезы и мародеры, а не обученные воины; они не устоят на поле и уж наверняка не под предводительством подобных Уоллесу. Ваше отчаянное желание заполучить явного и безраздельного короля ослепляет вас.

Он подался вперед, и голос его стал вкрадчивым, угрожающим, а тени вытворяли с его глазами нечто такое, что пришлось Хэлу не по душе.

— Только нобили могут вести людей на сражение с Эдуардом, — провозгласил Брюс. — Не мелкота вроде Уоллеса. В конце концов, gentilhommes — ваш драгоценный «свет державы» — вот что избавляет вашу Церковь от вмешательства Эдуарда, к чему вы на самом деле и клоните. Отвечать только перед Папой, не так ли, епископ?

— Сэр Эндрю Мори — аристократ, — указал Уишарт, кроткий, как улыбка монахини, заставив Брюса прикусить язык.

«Ага, — подумал Хэл, — мысль о Мори отважному Брюсу не по нраву. Мори и Уоллес в роли Хранителей Государства куда как привлекательней для знати, чурающейся мысли об Уоллесе в одиночку».

Тогда Брюс окажется побоку: покамест он еще не сыграл никакой роли во всем этом, да и не сыграл бы, кабы не выдвинулся сам, цепляясь за семейство Смелого в качестве страховки своих намерений и ища одобрения других представителей голубой крови, занятых в затее Уишарта. Хэл, увлекаемый вослед за Древлим Храмовником, всю дорогу гадал, что подтолкнуло Брюса столь внезапно проникнуться мятежным пылом, а Сим заметил, что папаше Брюсу от того ни холодно ни жарко.

Сыну же Брюсу это почти ничего не дало. Смелый проявлял сдержанную вежливость, братья Стюарты и сэр Александр Линдси были в лучшем случае холодны, а уж сам Уоллес — дружелюбный и с виду добродушный великан — смерил графа Каррикского с головы до ног проницательным взглядом, вслух поинтересовавшись, с какой это радости «англичанин Брюс» надумал спрыгнуть с забора. Теперь же все они дулись за дверью, по-прежнему ломая головы над тем же вопросом.

И как раз его-то Уишарт теперь и задал.

— Коли ты столь противен сему предприятию и моему выбору полководца, — проворчал он, проливая вино себе на костяшки, — так почему же ты здесь, когда твой батюшка в Карлайле, несомненно, излагает Перси и Клиффорду свои объяснения касательно того, с какой стати его сын отправился к недругам Эдуардовым? Я-то полагал, мой государь, что ты бросишь все силы против Бьюкена и трупа, найденного в лесах.

Хэл подался вперед, ибо отчаянно хотел знать именно это: Брюс еще молод и до сей поры был копией отца во всех отношениях, а его род изгоняла с шотландских земель дюжина предшествующих Хранителей и вернула их только власть Эдуарда. Так почему здесь? Почему сейчас? Хэл не сомневался, что обнаруженный труп каким-то образом причастен к этому, и был почти уверен, что Уишарт и Брюс причастны к его тайне. И еще был уверен, как никогда, что уж он-то не должен здесь быть, мараясь в этой помойке; Господь Всемогущий и все Святые Его, да как его угораздило обратиться в мятежника в одночасье, внезапно и запросто, как накинуть плащ?

Вдруг ощутив напор бездонно-черных глаз, он сцепился взглядом с Киркпатриком и какое-то время удерживал его, прежде чем отвести глаза.

Брюс нахмурился, выпятив нижнюю губу и подбородок, так что тени на миг обратили его лицо с широкой челюстью в пляшущую дьявольскую маску, но тут же сдвинулся, и иллюзия растаяла; он улыбнулся.

— Я шотландец в конечном итоге. Gentilhomme вашего света державы, епископ, — ответил как по писаному, выхватил бокал прелата из его жирных, унизанных перстнями пальцев и осушил его с кривой ухмылкой. — А сверх того у вас есть ваш боевой медведь. Вероятно, вам нужен кто-то способный направить его в нужную сторону. Направить вас всех в нужную сторону.

Раздумчиво прикрыв один глаз, Уишарт протянул руку, чтобы отобрать у Брюса бокал раздраженным жестом.

— И в какую же сие, юный Каррик?

— Скун, — провозгласил Брюс. — Напинаем по заднице юстициару Англии, Ормсби, как мы уже задали Гезльригу.

Услышав это «мы», Хэл заметил, что Уишарт тоже не пропустил его мимо ушей, но даже не попытался поправить Брюса, вместо того улыбнувшись. Хэл не усомнился, что оба они обменялись каким-то деликатным сообщением.

— Воистину, — произнес Уишарт рассудительно. — Выбор недурен. Дабы позаботиться о… делах. Я донесу сие до Уоллеса.

Он приподнял пустой бокал в тосте Брюсу. Кивком выразив признательность, тот одарил Хэла блестящей акульей улыбкой.

Глава 3

Скунский приорат

Праздник Святых мучеников Каста и Эмилия, май 1297 года

Сумерки поспешали во весь опор, а мрак наступал им на пятки, так что головы и плечи казались черными пятнами на фоне пламени. Хэл слышал, как люди гортанно ворчат и отплевываются, разгоряченные не меньше разлетающихся искр; давненько уж ему не доводилось слышать, чтобы такая большая толпа говорила на лоулендском наречье, и эта мысль навела на дурные прошлогодние воспоминания, когда он с остальными по-кошачьи осторожно, борясь с тошнотой, пробирался через гноевище, в которое обратился Берик после ухода англичан.

И запах жареного мяса только усугублял дело, потому что Хэл знал, что к пище сочный сладковатый запах отношения не имеет.

Они прошли через скопище плетней и мазанок, лепившихся вокруг монастыря, будто моллюски к скале, ломясь через задворки и усадьбы, в щепу разнося кособокие сортиры, швыряя факелы, почти не слыша собственных криков, тонувших в воплях убегающих.

Никаких грабежей и изнасилований, пока не кончится схватка, провозгласил Уоллес перед выступлением, и Брюс, насупившись из-за его дерзости, вынужден был согласиться, поскольку толпа явно признавала командиром только его. Ну, хотя бы присутствие Бьюкена не сыпало соль на эту рану — тот отправился в собственные края якобы затем, чтобы помешать Мори примкнуть к Уоллесу, исхитрившись в критический момент устремить взгляд не туда, куда следовало бы.

Хэл брел рядом с объявленными вне закона головорезами со всего Эршира, кернами и катеранами[35] с северных нагорий; все они явились сюда из любви к великану по прозванию Уоллес и его деяниям. Хэл видел, как тот размашисто шагает по разбитой колее между убогими домишками, кроваво-красный в отблесках пламени, в вихре мечущихся искр.

Одет он был в длинную рубаху под сюркотом, стянутым ремнем, без шлема, босой, с голыми руками и ногами, почти не отличаясь от дикой толпы, коей предводительствовал, не считая того, что его голова и плечи возвышались над самыми рослыми из них, а свой полуторный меч, который большинству пришлось бы стискивать обеими руками, без труда нес одной рукой.

Хэл, Сим и хердманстонцы шли пешком, ибо блуждать сквозь пламя и задворки верхом было мало проку, но Брюс и его каррикцы не спешились, пытаясь пробиться сквозь толпу по главному тракту к Скунскому приорату. Хэл слышал, как он кричит: «Брюс, Брюс!» — в попытке не дать своим людям рассеяться с дороги в бестолковое копошение по обе стороны от нее.

— Спаси нас, Христе! — пропыхтел Сим Вран, с проклятьем оттолкнув плечом какую-то темную фигуру. — Ну и сброд… И это армия, божечки ж ты мой? Плачевное отребье — англичане разгонят их, аки курей по двору, дай им только шанс…

Это правда, но армии тут у англичан нет — лишь улепетывающие писари, монахи, раскаивающиеся, что польстились на предложенные Эдуардом шотландские пребенды, да горстка солдат.

Впереди послышались крики, и Хэл увидел, как Уоллес поднял голову, будто борзая, идущая верхним чутьем. Рычащий мародер, намотавший шерстяной плащ на шею на манер брыжей, перескочил через хлипкий заборчик; убегавшая от него женщина с визгом запиналась о собственные юбки, а он хохотал в безумном упоении.

Уоллес, даже не сбившись с шага, выбросил свободную руку, ухватил того за толстый шерстяной плед и поднял в воздух, будто кота за шкирку. Тот болтался, чиркая по дороге носками в такт широким шагам Уоллеса.

— Я те упреждал, — пророкотал Уоллес в лицо пойманного на горячем, и в свете пожаров Хэл увидел, как в глазах нарушителя полыхнул беспредельный ужас. Потом Уоллес отшвырнул его, будто яблочный огрызок, шагая дальше как ни в чем не бывало.

— Смахивает на то, что его маленько душит черная желчь, — заметил Сим Вран.

Но ответить Хэлу не довелось, потому что тут же они напоролись на первое серьезное сопротивление.

Из темной громады каменного монастыря с ревом бросилась в отчаянную атаку горстка солдат-отставников, нанимаемых для сбора податей или доставки обвиняемых. Облаченные в стеганые одежки, вооруженные клиновидными щитами и копьями вояки выказывали не больше боевой сноровки, чем однорукие калеки. Они были местными жителями, вовсе не желавшими сражаться и не бывшими англичанами, не считая предводителя, размахивавшего мечом и кричавшего; слов его Хэл разобрать не мог.

И все же внезапность сыграла им на руку; они налетели на головную кучку людей Уоллеса, бросившихся от них врассыпную, но слишком поздно. Одного, повернувшегося бежать, проткнули копьем, и он с криком рухнул. Вооруженный мечом предводитель замахнулся на другого, и тот с проклятьем отскочил.

Уоллес врезался в них, как железный плуг, разя огромным мечом налево и направо почти беспрерывно. Отразил удар копья; его люди, снова сплотившись, устремились вперед с хриплыми криками, выставив свои кинжалы и копья.

Настала очередь солдат броситься врассыпную, и одна группка, спотыкаясь, направилась к Хэлу, угрюмо ковылявшему посреди помойных куч заднего двора, увлекая горстку своих людей за собой. Чертыхнувшись, тот увидел, как Куцехвостый Хоб и Джок Недоделанный скачут, будто пустившись в пляс, с тремя противниками, а Сим Вран, изрыгая угрозы и насмешки, ринулся еще на двоих. Откуда-то донесся вопль Мэггиного Дэйви.

Увидев на своем пути единственный темный силуэт, Хэл заметил удар пики и с воплем отбил его, отступил, пригнулся, развернулся и ощутил, как его второй удар увяз, будто в тряпку. Раздался скулящий вскрик, и Хэл увидел, как темный силуэт шатко попятился, пробежал пару шагов и упал.

Он бросился следом, чувствуя, как комковатая черная гниль помоек чавкает под подошвами. Силуэт, запищав, пополз прочь, загребая пальцами рыбьи головы и потроха. Хэл нанес удар ему по затылку. Череп хрустнул, как яичная скорлупа, послышался резкий крик. Противник обмяк и затих; Хэл перекатил его на спину, чтобы убедиться, что тот мертв. Невзрачное лицо, безбородое, вымазанное помойной дрянью, с приметным родимым пятном на одной щеке. Отрок, не боле. Жив, но едва-едва.

— Матушка, — выговорил он, и Хэл сглотнул подкатившую под горло желчь, зная, что его меч сотворил с затылком мальчонки и что мать он уже не увидит.

— Хорош пялиться на него, аки на свежевылупившегося воробышка, — прорычал Сим у него над ухом. — Кончайте сие…

И осекся, увидев возраст мальчишки, утер рот тыльной стороной ладони, поглядел на лицо Хэла и понял, что голова у того полна малышом Джонни. Опустившись на колени, Сим выхватил свой захалявный нож, быстро и сноровисто перерезал горло, одновременно закрыв глаза отрока, и выпрямился, заступив его собой, чтобы прервать взгляд Хэла на лицо мальчишки.

— Что сделано, то сделано, из памяти долой, — проворчал он, и Хэл, заморгав, кивком указал в сторону криков и пожаров.

Подоспели Куцехвостый Хоб и Недоделанный, поддерживая с обеих сторон третьего.

— Воистину есмы доблестные повстанцы, коли взаправду дали сему местечку волю, — жизнерадостно возгласил Куцехвостый, и обвисший посередке чертыхнулся. Хэл увидел, что это Мэггин Дэйви, а потом учуял вонь от него и сдал на шаг назад.

— Верно, — с горечью возгласил Джок Недоделанный, — вольно же вам чураться, вам-то не приходится его тягать повсюду.

— Свалился в нужник, — простонал Дэйви. — И сломал себе нос, это уж наверняка.

— Господи, жаль, что и я его себе не сломал, — злобно огрызнулся Сим, — а то не пришлось бы обонять твой смрад… Надо быть, ты ахнулся в сортир самого Лукавого.

— Ждите здесь, — велел Хэл троим, а потом свирепо дернул головой, чтобы Сим Вран следовал за ним. Ему хотелось убраться от запаха и воспоминания о лице убитого мальчика с родимым пятном как можно дальше.

Сим поглядел на мертвого отрока. Ничего общего с малышом Джоном, подумал он отстраненно, но каждый малолетний пацан взирает на Хэла ликом его собственного умершего сына, знал Сим. А будет все больше и больше маленьких убиенных мальчиков, когда этот мятеж разгорится, добавил он про себя, уклоняясь от глаз отрока, казалось укоризненно глядевших на него даже сквозь закрытые веки.

Они двинулись вперед сквозь вопли и отблески пожаров, шарахаясь от зловещих теней, которые могли принадлежать и друзьям, и врагам, хотя в конце концов Хэл и Сим поняли, что врагов не осталось, — лишь безумцы армии Уоллеса, распаленные кровью и разбегающимися жертвами.

Хэл переступил труп, приметный во тьме только благодаря седым волосам, — монаха-августинца в темной рясе, с нарамником, залитым его собственной кровью. Сим, поморщившись, оглянулся на пламя, тени и вопли. Прямо Геенна Огненная, подумал он, точь-в-точь как в росписях на стенах каждой церкви, которую ему довелось посетить.

— Еще священники, — произнес Хэл, оставив остальное недосказанным. Мальчишки и священники — славное начало сопротивления, и вид Брюса, сидящего в огороде на своем приплясывающем боевом коне с крутой выей, расшвыривая зелень и свеклу, размахивая мечом, в сверкающей от света гербовой накидке так, что шеврон на ней зияет прорехой тьмы, только все усугубляет. «Мощи Христовы, — подумал он свирепо, — брошу я это безумие при первом же удобном случае…»

— Зрите, — вдруг сказал Сим. — Он-де Киркпатрик.

Хэл увидел, как тот соскользнул с доброго коня, швырнув поводья Брюсу, что было диковинно уже само по себе — чтобы граф держал лошадь собственного слуги? Хэл и Сим переглянулись, а затем последний увязался следом в нагромождение расколотого в щепу дерева и битого стекла, в которое превратился монастырь. Промешкав лишь кратчайшее неуютное мгновение, Хэл побрел за ним.

Они настороженно огляделись, держа сверкающие мечи наголо; пробиравшийся мимо силуэт с охапкой медной утвари увидел их и свернул столь поспешно, что один кубок с лязгом упал на плиты двора. Откуда-то доносилось пение, и Хэл понял, что они потеряли след Киркпатрика в тени.

Двинулись на звук, нашли дверь, открыли ее осторожно, как мыши, выглядывающие из норки, и ощутили движение тел во мраке, как только находившиеся внутри монахи заметили колебание огоньков своих скудных свечей в сквозняке от открытой двери. Кто-то хныкнул.

— Счастливая кончина есть величайшее и последнее благословение Господа в сей жизни, — возгласил звучный голос, и Хэл увидел, как настоятель в черной рясе ступил в свет одной из свечей, воздев руки, будто в знак капитуляции, и обратив лик ко мраку под стропилами. — Посвящаем сие бдение Святому Иосифу, Названому Отцу нашего Судии и Спасителя. Силы Его страшится Дьявол. Смерть его особливо благостна и счастлива из всех ведомых, ибо он почил в присутствии и под опекой Иисуса и Блаженной Марии. Святой Иосиф выхлопочет нам ту же привилегию при нашем переходе от сей жизни к вечной.

— Экое веселье, — пробормотал Сим, а кто-то, зайдя к Хэлу сзади, высунул лицо над одним его плечом, так что Хэл увидел сальный пот на щеках и учуял луковый дух. Скотоложеское блядское отродье, свирепо подумал он.

— Стало быть, это тута англичане и богатеи, — выплюнул тот из недр бороды, оборачиваясь, чтобы позвать остальных.

Но рукоятка меча Сима загнала ему слова обратно в глотку, сломав кости носа и повергнув на плиты пола, будто зарезанного вола.

— Да помилует меня Святая Бега Килбучская, — изрек Сим, благочестиво осеняя себя крестом над оглушенным, хрюкающим сквозь кровь. Хэл закрыл дверь убежища монотонно распевающих монахов и поглядел на поверженного катерана; его дружки наверняка подоспеют с минуты на минуту, так что они дали клирикам лишь краткую передышку.

— Киркпатрик, — произнес Хэл, отодвигая участь монахов в сторону. Сим кивнул, и они тронулись.

— Кто эта Святая Бега и что за чертова дыра этот Килбучо? — спросил Хэл, пробираясь по большому темному залу, где лишь движение воздуха создавало ощущение высокого свода.

— Близ Биггара, — ухмыльнувшись, кротко пояснил Сим, на ходу поглядывая налево и направо. — Тамочки очень почитают Святую Би, вот оно как. Я подумал, что ейные чары тут не помешали бы, единственное ее чудо.

— Вот как? Уж такое славное?

— Кабы вы его зрели, — прошептал Сим, не шевеля губами, — то молили бы о благословении. Смахивает на то, что некий дворянин даровал монастырю толику земель, да после посетовал об ихней протяженности…

Он двигался полукругами на согнутых ногах, ступая осторожно и говоря хриплым шепотом чуть ли не себе под нос.

— Монахи страшились, что их обчистят. Настал день, назначенный для межевания, — и прошел густой снегопад на окрестных землях, но ни снежинки не пало на земли приората, так что было видать, где проходит межа. Монахи скалились, аки маринованные селедки.

— Ее морозец бы не помешал тут, — отозвался Хэл, утирая раскрасневшееся лицо.

— Хвала Христу, — провозгласил Сим, хмыкнув.

— Во веки веков, — набожно отозвался Хэл, а затем поднял руку в знак предупреждения, огибая темный угол и выходя в открытое пространство с алтарем в одном конце и рядом ужасающе дорогих витражных окон, раскрасивших плиты пола радужными цветами от пылающих снаружи пожаров. Слева виднелась чуть приоткрытая дверь, где огонь мерцал и вспыхивал, бросая зловещие отсветы на выцветшие, лупящиеся росписи, украшающие одну из стен.

Даниил в логове львов, отметил про себя Хэл. Вполне уместно…

Стукнув его по плечу, Сим кивком указал туда, где ярко освещенный Киркпатрик с налитыми кровью от пламени глазами методично бросал бумаги в костер, который развел посреди комнаты. Его тень подпрыгивала и вытягивалась, как сумасшедший гоблин.

Хэл двинулся было, когда одно из стеклянных окон над алтарем взорвалось осколками и обрывками свинца, зазвеневшими и заскакавшими по камням. Последовал взрыв смеха издали, а за ним ряд злобных выкриков.

Оглянувшись на комнату, Хэл выругался: Киркпатрик скрылся. Они с Симом двинулись дальше. Под подошвами захрустели осколки скудельной посуды и стекла; Сим пошел кругом, пока Хэл затаптывал пламя, грозившее распространиться по тонкой камышовой подстилке, покрывавшей камни. В конце концов Сим вдруг выплеснул на огонь содержимое горшка, и тот утих, шипя и разя не только дымом.

— Что там было? — спросил Хэл, и Сим, бросив взгляд на горшок, скроил физиономию.

— Ссаки Ормсби, или я не я, — ответил он, и Хэл, оглядевшись, понял, что это спальня юстициара со столом, стулом и набитой соломой коробчатой кроватью; драпировка колебалась от ночного ветерка, врывающегося через выбитое окно. Поглядев на драпировку, Сим увидел, что это знамя с красным щитом и крестиками, разделенными по диагонали золотой полосой.

Хэл, недовольно покряхтывая от отвращения, копался среди сырых углей, выискивая документы, с прищуром вглядываясь в них в полусвете и сунув один-другой за отворот куртки. У одной стены высилась горка для подобных свитков, полуразбросанных по соломе, но Сим стащил со стены затейливый гобелен, восхитившись вплетенными в него позолоченными нитями.

— Герб Ормсби, — пророкотал чей-то голос, заставив обоих развернуться к порогу, где высился Уоллес, застя свет по ту сторону двери. В руках он держал меч и кинжал, а на его измаранном кровью лице зияла широченная ухмылка.

— Герб Ормсби, — кивнув на свисающую из кулака Сима тряпку, повторил он. — Украсим его вскорости его собственной башкой и сделаем из него человека.

Никто не отозвался ни словом, когда Уоллес осторожно ступил босой ногой в комнату. Казалось, голова его вот-вот проломит потолок.

— Добрая мысль прийти сюда, вьюноши, да только Ормсби сбежал из своей спальни. Через оную отдушину без ставень в одной ночной сорочке, аки мне сказывали. То-то было зрелище… Что у вас там?

— Бумаги, — объявил Хэл, чувствуя, как спрятанные обжигают бок, будто до сих пор не погасли. — Тут был огонь.

Поглядев, Уоллес кивнул, а потом бросил взгляд на ячейки библиотеки на стене.

— Государственные бумаги, без сомнений, — провозгласил он, — коли юстициар Шотландии счел потребным попытаться спалить их. Сиречь могут быть полезны, коли я сыщу молодца, умеющего читать по-латыни лучше моего.

— Будет трудновато, — заметил Хэл, не став поправлять Уоллеса по поводу того, кто устроил поджог. — Сим загасил пламя пинтой вельможной мочи.

— Да неужто? — Уоллес со смехом тряхнул головой. — Что ж, сыщу для их чтения какого-никакого умного человечишку со скверным чутьем.

Хэл, чувствовавший себя неуютно от осознания собственного умения читать, издал нервный смешок, а Уоллес, направившийся было к двери, вдруг обернулся на пороге.

— Кстати, — произнес он, невинный, будто кальсоны священника, — я вот все гадаю, что за оный Брюсов малый — Киркпатрик, что ли?

Хэл кивнул, чувствуя резь в глазах. Свет факела в канделябре вытворял с лицом Уоллеса черт-те что.

— Истинно, — раздумчиво проронил тот. — Он самый. Дык отчего он вынес свою задницу из оного окна без ставень не столь давно, аки сам Нечистый кусал его за жопу?

Он перевел взгляд с Хэла на Сима и обратно. На улице что-то с грохотом раскололось, и послышались вопли. Уоллес переступил с ноги на ногу.

— Лучше хоть попытаюсь навести порядок, — улыбнулся он, — хоть сие аки пасти кошек. Сыщу вас позже, вьюноши.

Удалившись, он будто оставил в комнате прореху, в которую хлынуло молчание. Потом Сим перевел дух, и Хэл сообразил, что и сам затаил дыхание.

— Не ведаю насчет англичан, — негромко промолвил Сим, — но он пугает меня до усрачки.

Да и не такой уж он зеленый, хоть и прикидывается капустой, подумал Хэл, решив, что пора им двоим убираться отсюда подобру-поздорову.

* * *

Тишину убежища в часовне торжественно озарял свет дорогих восковых свечей и негромкий шелест молитв, заставлявших огоньки колебаться, когда сгрудившиеся каноники единодушно набирали в грудь воздух.

Несмотря на тесноту, там было свободное местечко, где преклонил колени Брюс, хоть и не склонивший головы. Его снедало пламя, сияющим потоком прошивавшее все тело, настолько яростное, что порой он трепетал и вздрагивал.

Брюс смотрел на расписные стены часовни. В яслях Мария кормила новорожденного Младенца обнаженной грудью, а Иосиф взирал на них из деревянного кресла одесную. Они улыбались Брюсу. На переднем плане головы вола и осла обернулись и разглядывали его сверкающими скорбными глазами. Стоявший на заднем плане ангел зрил на него холодно, а выписанные сверху на латыни слова «Благовестие пастухам» словно сияли, как огонь в его теле.

Брюс преклонил голову, не в силах видеть ни улыбающееся лицо Пречистой Девы, ни укоризну ангела. Дело сделано, секрет в безопасности, как благовестил Киркпатрик, тяжело дыша после того, как ему пришлось удирать с места сожжения улик.

Грехом больше на его запятнанной душе. Брюс подумал о бежавшем человеке, которого убил, безупречно срубив на скаку; лишь после он увидал, что это был старый священник. Длинноногий заменил многие здешние души собственными прелатами, и простой люд, знал Брюс, ненавидел их лютой ненавистью, считая честной добычей, — но смерть священника, будь он англичанин или нет, ложится тяжким бременем на душу дворянина, пусть даже графа.

Проклятие Малахии[36] — руки его задрожали, и сжатая в них свеча пролила на поросшую черными волосами тыльную сторону ладони воск, застывший идеальными шариками, будто жемчугами.

Проклятие Малахии. Его отец пожертвовал храму в Клерво, где погребен святой, надел в Аннандейле в обмен за неугасимые свечи, и Брюс, сколько б ни твердил насмешливо, что отец напрочь лишился хребта, понимал, что все это из-за Проклятия Малахии. Каждый Брюс страшился его более всего на свете.

Каноники вели свой речитатив, и он старался вымарать Проклятие и мысль, что именно оно понудило его порешить одного из их собратьев на святой земле. Невинные, подумал он. Невинные всегда умирают.

Брюс видел плитку перед собой — серую потрескавшуюся плоскость. В верхнем уголке одной из них колебались буковки, мелкие и чуть заметные, и он ощутил отчаянную потребность ясно разглядеть их. Прищурившись, прочел: «d i us Me Fecit». Клеймо создателя, подумал Брюс. Альфредиус? Годфриус?

А потом до него вдруг дошло. Dominus Me Fecit. «Господь сотворил меня». И рука вдруг задрожала так неистово, что свеча выпала, облив воском костяшки пальцев. Клеймо создателя. «Господь сотворил меня. Я тот, кто я есть».

— Государь мой Каррик!

Голос заставил его обернуться, и в глазах, ослепленных пристальным взглядом на свет свечи и плитки, все поплыло.

— Господь сотворил меня, — пробормотал Брюс.

— Как и всех нас, — отозвался голос, хриплый и сочный от сытой жизни. Уишарт, узнал он.

Песнопения смокли, все головы обернулись; настоятель, проковыляв вперед, преклонил колени, и Уишарт протянул руку, дабы тот облобызал перстень. Перстня не было видно из-под латной рукавицы, и настоятель замешкался, но потом приложил губы к холодным шарнирным железным сегментам.

Уишарт едва удостоил его взглядом, глядя, как поднимается Брюс. Несомненно, Проклятие Малахии, подумал он про себя, видя угрюмый лик юного государя Каррика. Оно терзало его отца всю жизнь, но Уишарт уповал, что юношу чаша сия минует. Он знал предание с пятого на десятое: что-то о том, как предыдущий Брюс Аннандейлский посулил священнику отпустить приговоренного татя, а потом тайком повесил его. Сказанный священник, осерчав, проклял Брюсов — что представлялось Уишарту не очень-то вяжущимся со святостью, но пути Господни неисповедимы, а им-то Малахия в конце концов и стал: святым.

С той поры Брюсы и жили под сенью этого проклятия, и суждение юного Роберта, признался себе Уишарт, что оно совершенно подорвало мужество его отца, не так уж далеко от истины. Вряд ли удивительно, подумал Уишарт, когда ханжествующий попик, докучный обеденный гость, испортивший тебе аппетит, вдруг оказывается Малахией, помазанником Божьим, оделенным властью ангельской. Тут самое меньшее усомнишься в собственном везении. Что хуже, каждую больную корову, паршивую овцу и полегший хлеб относили на счет Проклятия, так что Брюсам то и дело приходилось усмирять угрюмых ропщущих простолюдинов.

— Я молился, — с укором провозгласил Роберт, и епископ, заморгав, потупил взор и взмахом длани велел настоятелю встать.

— Разумеется, — отвечал он, собрав всю свою жизнерадостность, — и вскорости я к тебе присоединюсь, попомни мои слова. Приор, ваша ризница прекрасно подойдет для тихой беседы.

Настоятель кивнул. Он не собирался молить о том, чего, как он понимал, желал весь клир — чтобы грабежам и мародерству положили конец, пообещав, что больше не будут убивать облаченных прелатов, — ибо когда епископ Глазго стоит в кольчужных рубахе, штанах и капюшоне, время для этого неподходящее. Палица, болтавшаяся на темляке у одного из бронированных кулаков, была единственным ироничным напоминанием, что он епископ Шотландской церкви и не смеет обращать клинок против кого бы то ни было — впрочем, похоже, ему отнюдь не возбраняется забить человека до смерти.

Поглядев на воинствующего епископа, Брюс подумал, что старика может хватить удар от такой уймы стеганых одеяний и металла в оную жару. А еще отметил про себя, что у Уишарта вымученный вид человека, неспособного справиться то ли с дурным запором, то ли с дурными новостями.

Последовав за едва волочащим ноги епископом в тесную жаркую ризницу, он с удивлением обнаружил там Уоллеса, сидевшего на единственной лавке, опершись на свой полуторный меч. Он даже не изобразил попытки встать с должным почтением, раздосадовав Брюса, о чем тот, впрочем, забыл, едва Уишарт раскрыл рот.

— Государи Перси и Клиффорд созвали силы и выступили через Дамфрис, — объявил Уишарт без предисловий. — Пятьдесят тысяч человек, или так мне поведали.

Уоллес даже не моргнул, но его кулаки крепче стиснулись на рукояти меча, и Брюс услышал, как кончик клинка вгрызся в каменный пол. Увидел сокрушенное лицо Уишарта и тотчас постиг суть дела.

— Вы рассчитывали, что времени будет больше, — обвиняющим тоном заявил он, и Уишарт угрюмо кивнул.

— До следующей весны, — проворчал епископ. — Эдуард далеко на юге с армией, которую хочет переправить во Фландрию, дабы сразиться с французами, к тому же он и подобные графьям Норфолку и Херефорду не в ладу из-за прав баронов и мыта на шерсть. Я и не помышлял, что войско будет готово до конца года, так что им придется переждать зиму и выступить весной. Я…

— Вы забыли про английских пограничных государей, — перебил Уоллес, устремив ледяной взор на раскрасневшееся, лоснящееся от пота лицо Уишарта. — Вы позабыли, что тень Длинноногого длинна, епископ, и подступает все ближе. И как такое допустил человек, слывущий, сказывал мне народ, архиплутом?

Уишарт с лязгом отмахнулся.

— Я не ожидал, что Перси или Клиффорд созовут войска, — проворчал он. — Думал, они поскаредничают, раз подымали столько шума из-за денег на французскую затею Эдуарда. Кроме того, Перси — внук де Варенна и не захочет, чтобы старый граф Суррейский выглядел дураком, правя Шотландией в звании вице-короля из своих владений в Англии.

Брюс с издевкой, грубо рассмеялся.

— Ну, добро, — тряхнул он головой. — В этом вы весь — строите козни и возглашаете с каждой кафедры, что сие есть королевство, государство, отдельное от Англии, со своим собственным королем — да настолько, сдается мне, что напрочь потеряли представление, как мыслят англичане.

— Что ж, вам ли не ведать, — ответил Уоллес подавленно, да и в улыбке Брюса не было ни намека на веселье.

— Перси и Клиффорду не по нраву заморские войны Эдуарда, — с горечью сказал Брюс. — Но это война не заморская. Эдуард считает эти земли не другим государством, а частью своего собственного, так что Перси и Клиффорду не отвертеться от сбора войск для подавления внутреннего мятежа, кем бы ни выглядел при этом дедуля де Варенн. Поступить супротив — измена. Кроме того, Эдуард придет, и никто из его государей на севере не пожелает предстать перед ним, не предприняв что-нибудь. Даже графу Суррейскому придется оторвать от места свою де-варенскую задницу и заплатить солдатам снова.

Уишарт скорбно потупился к полу, потом выпрямился, шумно выпустил воздух между мясистых губ и кивнул:

— Истинно, достаточно верно. Сие было недооценкой. Теперь придется с этим разбираться.

— Разбираться с этим?! — взревел Брюс. — И как же с этим управиться, по-вашему? Пусть даже у ваших шпионов в глазах троилось, смахивает на то, что англичан слишком уж много. Пятой части от пятидесяти тысяч будет довольно, ибо все, что я видел, ничуть не убеждает меня, что сей сброд под предводительством Уоллеса выстоит против них в чистом поле.

Он оборвал речь, тяжело дыша, а потом мрачно кивнул Уоллесу:

— Без обид.

— Какие обиды, — неожиданно весело откликнулся тот. — На сей счет вы правы, это уж наверняка — мои люди лучше бьются средь холмов и лесов, государи мои. Туда-то мы и отправимся.

На лице Уишарта было написано желание запротестовать, и Брюс ощутил острый приступ гнева на самонадеянность Уоллеса, готового вскочить и выйти, даже не раскланявшись, но, сглотнув желчь, угрюмо кивнул:

— Быть посему, но вы должны уйти с теми людьми, что у вас есть, и теми, кто свободен от обязательств передо мной и прочими дворянами.

Уоллес с прищуром уставился на Брюса из-под насупленных бровей.

— А вы, государь Каррик?

— Я подниму Дуглас, епископа и остальных, и мы окажем сопротивление, как сможем, из наших крепостей. Англичанам придется иметь дело с нами, и это выиграет для вас время, дабы учинить разгром.

Уоллес посмотрел на Брюса долгим-долгим взглядом, а после неспешно кивнул.

— Длинноногий идет. Это вам дорого обойдется, — произнес он, переводя взгляд с Уишарта на Брюса и обратно.

— За благородное дело, — провозгласил Уишарт, и Уоллес, пожав обоим руки запястье к запястью, вышел бесшумно, как призрак, несмотря на свои внушительные габариты.

Оставшимся вдруг показалось, что комната стала вдвое просторнее. С минуту они хранили молчание, а потом Уишарт деликатно кашлянул.

— А истина? — требовательно вопросил он. Брюс окинул его холодным взором.

— Цель моего присоединения к сему провалившемуся предприятию уже достигнута, — с напором отчеканил он. — Каменщик похоронен сызнова.

Уишарт утомленно понимающе кивнул.

— Так что мы направимся в Эрвин с теми людьми, что у нас есть, и приготовимся к переговорам, — добавил Брюс.

Епископ с кряхтением надменно распрямился, заколыхав брюхом под доспехами.

— Сдаешься? Без боя?

Нижняя губа Роберта выдвинулась лопатой, и Уишарт, хорошо знавший этот признак, насторожился.

— Король явится на север самолично, — сердито пророкотал Брюс. — Как черный ветер. Уоллес будет сражаться — ему придется, ибо у него нет земель на его собственное имя, и он преступник, не более. Вы не теряете ничего, кроме толики достоинства, коли преклоните колени, дабы облобызать перстень Эдуарда, ибо земли Церкви неприкосновенны.

Он придвинул булаву своего лица к лицу Уишарта.

— Но мы, — хлопок по гербовой накидке, — рискуем лишиться всего. Мы, тот самый свет державы, силами коего вы полагаете его освободить. Эдуард явится на север, насупив брови над своими злыми глазенками. Я могу лишиться Каррика, а мой отец — Аннандейла. Раны Господни, Уишарт, да я тут ставлю под удар свои права на корону. Дуглас лишится своих земель в Ланарке. Вы хотите, чтобы всех нас заточили в Берике или в Тауэре?

А главное, с горечью подумал Уишарт, что Бьюкен и остальные Комины, якобы поддерживающие Эдуарда, но украдкой отпускающие вожжи бунтарей Мори, выйдут из этого дела благоухающими, будто из ванны с лепестками роз. Они играют в эти королевские игры куда искуснее юного Брюса, заметил он, нуждающегося в окружении ухищренных голов.

— Разумеется, — вымолвил епископ, склоняясь перед неизбежным, — переговоры — дело хитрое. Запутанное, а порой и затяжное. А что с Уоллесом?

Брюс скривился, как от оскомины.

— Уоллес ничем не связан, кроме присяги свергнутому королю, не желающему даже слышать о собственном королевстве, — проворчал он. — У него нет земель, ему не докучают арендаторы, и он смотрит на каждого встречного поверх меча, вопрошая, за Уоллеса тот или нет. Если нет, значит, против.

— Оно и недурно в такие-то времена, — с вызовом парировал Уишарт.

— Упрощенчество, — небрежно бросил Брюс через плечо, направляясь к двери. — Да и мимолетно все это. Долго ли пойдут переговоры, коротко ли, а кончится как всегда: мы преклоним колени.

Помедлив, он обернулся.

— Кроме Уоллеса. Он почти не в счет. Длинноногий ни за что его не простит.

«Я не в счет, — думал Роберт, говоря это. — Господь сотворил меня — и сотворил, чтобы я стал королем».

* * *

Освободители Скуна пили за здоровье друг друга, своего героя Уоллеса и даже Брюса с епископами. Пивная была единственным строением, не подвергшимся разграблению и поджогу, более священным для жаждущих, нежели любая церковь. Пивная, погруженная во мрак, едва разгоняемый несколькими факелами в канделябрах, едва дышавших в тяжком воздухе заведения, забитого телами, разящего блевотиной, мочой и перепревшим потом.

Сим насилу отыскал уголок и две побитые чары из рога, чтобы осушить их единым духом, но Хэл потягивал свое пиво без спешки, разглядывая пожелтевшие обугленные обрывки, выуженные из-под куртки.

— Так чего ж там говорится? — спросил не знающий грамоте Сим, распуская завязки собственной усеянной заклепками стеганой кожаной куртки и пытаясь выпутаться из нее в знойной духоте пивной.

— Будь посветлее, я бы тебе сказал, — пробормотал Хэл. Во мраке можно было разобрать лишь то, что написано очень убористо и по-латыни. И все же он был практически уверен, что речь идет о смерти каменщика и обследовании его одежды, включавшей бобровую шапку, заткнутую за пояс, скроенную во фламандском стиле. Больше ничего, кроме этого и подписи «Бартоломью Биссет», Хэл разобрать не мог; придется обождать с этим до света денницы.

— Киркпатрик палил сие? — поинтересовался Сим, но тут же смолк, пережидая вспышку громогласных насмешек и улюлюканья. В пивную вошла женщина.

— Да, смахивает на то, — ответил Хэл. Причина ускользала от него, о чем он и упомянул, потягивая пиво и морщась, потому что оно было теплым, как похлебка. Он чувствовал, как по телу стекает пот: летняя ночь выдалась душная, и грубые стены заведения сочились гнилостной влагой.

— Христе, я не в состоянии тут думать. — Хэл начал было подниматься, но тут же узрел выросшую перед ним женщину — настолько внезапно, что отшатнулся.

— Мой сын, — проговорила она с осунувшимся, искаженным от горя лицом. — Вы его не видали? Совсем мальчонка. Я искала повсюду. Его легко признать, у него родимое пятно на лице…

Она примолкла, сумев выдавить изнуренную улыбку, но было видно, что долгие, бесплодные ночные поиски еще не иссушили ее слезы до дна.

— Земляничкой, — добавила она. — Допрежь его рождения мне земляники страсть как хотелось. Прямо не могла удержаться…

Лицо мальчишки, измазанное навозом и помоями, яркое земляничное пятно в свете пожаров…

— Нет, — безнадежно выговорил Хэл. — Нет.

Поперхнувшись ложью, он очертя голову ринулся в гнев, внезапно узрев лицо собственного мертвого сына с кинжальной четкостью, ослепившей его.

— Проваливай прочь, баба! — вскипел он, протискиваясь мимо ее горя и надежды, стремясь из ватной духоты к дымному дыханию улицы. — Нежли ж я кладезь знания? Что мне знать про вашего сына, сударыня…

Протопав мимо нее на изрезанную колеями улицу, он встал, трепеща, как побитый пес, взахлеб втягивая воздух, смердящий чадом и паленым мясом; после спертой пивной даже он казался амброзией. Переведя дух, тряхнул головой. Джонни… боль утраты только усугубила страдания всей этой ночи, всего этого предприятия.

Мощи Христовы, да может ли быть что-то хуже?

— Уоллес прислал за нами, — пророкотал голос Сима, темной громадой вырастая у плеча Хэла с лоснящимся бледным лицом, указывая взглядом направление. У него за спиной беспокойно дожидался темный человек, чтобы отвести их к Уоллесу. — Хочет расспросить нас про покойного каменщика, — скорбно добавил Сим.

Уоллес находился в покоях Ормсби, разгребая полусгоревшие бумаги на полу кончиком дирка, пока босоногие керны свирепо склабились над дрожащим каноником. Остатки войска Уоллеса на улице потихли до рева.

— Мне выдался шансик рассудить дело, — проговорил Уоллес. Медленно и на хорошем английском, отметил про себя Хэл, чтобы священник поспевал за ним без особого труда. Уоллес дернул головой в сторону священника, однако не сводя глаз с Хэла и Сима. — Сие брат Грегор.

Хэл чувствовал себя этаким шестилеткой, провинившимся перед тятей.

— Брата Грегора… убедили… помочь. Он читает на латыни, каковую вдолбили в него в Хексемском приорате. — Отвернувшись, Уоллес ухмыльнулся трясущемуся английскому монаху, не без симпатии заметив: — Знаю, каково оно, хоть и не учился, сколько следовало бы, ибо учителя были не склонны пороть меня более разу кряду.

Хэл бросил взгляд на брата Грегора, стоявшего, потупив очи, с дрожащими руками; он догадывался, какого рода убеждения пустили в ход, но к чему грозить священнику ради прочтения каких-то документов? И вообще, с какой стати священнику отказываться?

— Зело лепо, — восхитился Уоллес, когда Хэл пробормотал вопрос вслух. — Ваш ум столь остер, что гляди, сам порежешься. Есте как раз тот человек, каковой мне потребен.

— То есть? — отважился осведомиться Хэл.

Обернувшись к кернам, Уоллес проделал глазами и кивками нечто заставившее тех увлечь брата Грегора прочь, оставив Уоллеса с Хэлом и Симом наедине; ночной ветер дохнул через выбитое окно, потеребив гобелен Ормсби, который Сим повесил на место.

— Я тут взерцался в сие крошево, — Уоллес указал на обугленное сырое месиво бумаг, которые Хэл не осмелился взять, когда их углядел Уоллес, — и выудил смачные кусочки, но здешние каноники отказались их прочесть.

Помолчав, он воззрился на них.

— Лишь единый человек мог поселить в них страх Господень на сей счет, и сказанный — ничтожный английский приор. Но где он набрался отваги для того?

Епископ Уишарт, подумал Хэл, и тотчас это выложил. Уоллес неспешно кивнул.

— Истинно. Обещания промеж христианами, надо быть. Что ж, тогда я сыскал брата Грегора и чуть ли не сунул его пятки в огонь, дабы убедить взяться за работу, — продолжал он. — В конце концов тот раскопал смертоубийство скунского каменщика под Дугласом и рапорт мелкими каракулями рукой некоего писца по прозванию Бартоломью Биссет. Сей человек — письмоводитель оного Ормсби. Тоже дал деру через окно, но я его захвачу и приведу к допросу.

Оборвав, он в упор смотрел на Хэла, буквально прожигая взглядом насквозь; Хэл изо всех сил старался не отвести глаза, и в конце концов Уоллес кивнул.

— Вы присоединились к Брюсу, — изрек он, а потом ухмыльнулся, от нечего делать ковыряя полированный стол острием кинжала. — Но не по собственной воле. Да и от меня не в восторге.

— Я думал, мы все на одной стороне, — солгал Хэл, тут же устыдившись от презрительного взора, послужившего ответом на его фальшивую наивность, и признав это с пожатием плеч.

— Брюс, епископы и прочие направляются в Эрвин, — объявил Уоллес, приподняв одну бровь, чтобы показать, что думает об этом. — Перси и Клиффорд наступают с английской армией, и Уишарт учинил из дела настоящую хмарь, так что gentilhommes Шотландии размахивают ручонками и трубят на манер органчика. Я убираюсь к холмам и деревьям, и большинство бойцов со мной — сожалею, но среди них изрядно ваших.

Хэл уже знал это; присягнувшие Хердманстону, все пятеро, остались с ним, равно как один-два сокмена — свободных землепашца, владеющих землями под юрисдикцией Хердманстонов, но изрядная часть всадников Хэла, прельщенных грабежами, присоединилась к Уоллесу.

— Желанное пополнение, — с улыбкой признался тот. — Ближайшее к тяжелой кавалерии, что у меня есть.

— При виде оной они накивают пятками, — проворчал Сим, и Уоллес кивнул.

— Как и я, — пылко заявил он и рассмеялся вместе с Симом. — А теперь по делу, — это уже без улыбки. — Можете пойти со мной или пойти с Брюсом. Тот говорит, что он и остальной доблестный свет державы удаляются наводить порядок в своих крепостях. — И лукаво посмотрел искоса воплощенным хитроумием. — Может, оно и так.

Поглядев на него, Хэл узрел правду, ощутил правду всем трепыхнувшимся нутром — они откупятся перемирием, — и облегчение омыло его лицо.

Уоллес увидел, что Хэл сообразил, что к чему, — а заодно и его реакцию, — и медленно кивнул.

— Истинно, — проронил он с кривой усмешкой. — У вас есть земли, которых вы можете лишиться, как и они. А вот у меня — нет. Не думаю, что для меня сыщется лобызание мира, а?

Хэл признал это с застывшим, как маска, лицом и дурнотой стыда, подкатившей желчью под горло. Сим, будучи реалистом, только хмыкнул в знак согласия; это самый безопасный путь из трясины, в которую они забрели, — пойти с королем на мировую, получив прощение за все грехи под обещание больше так не делать.

— Что ж, — подытожил Уоллес. — Тогда идите с Брюсом и ступайте с Богом. И все же мне потребна ваша подмога. Я хотел бы раскопать, с чего это Киркпатрик пытался спалить сии бумаги, почему Уишарт понудил оных попиков прикусить языки и что интересует бравого Брюса.

— Вы хотите моей помощи? — спросил Хэл. — Хоть я и в лагере Брюса?

— «В», — подчеркнул Уоллес, — но не «из».

— Для человека, который видит, что все не столько за него, сколько против, это разница лишь на лобковый волосок, чтобы доверять человеку, — ответил Хэл, и Уоллес с ухмылкой приподнял кинжал, так что свет факела неспешно скользнул вдоль бритвенноострого лезвия.

— Столь тонкой грани, — признался он, — я доверяю свою жизнь уже не первый день. — Впрочем, — внезапно встал, засовывая кинжал обратно в поясные ножны, — вы свое дело сделали. Ступайте с Богом, сэр Хэл, — однако прежде признайтесь мне, что питаете любопытство к сей материи.

Хэл неохотно кивнул в знак согласия.

— Я не буду шпионить ни против Брюса, — твердо добавил он, — ни для него против вас.

Уоллес навис над ним, положив грязную лапищу ему на плечо, и один лишь ее вес тяготил, как кольчужный панцирь.

— Истинно, я предполагал сие и просить не буду. Но попомните меня, сэр Хэл, скоро вам понадобится решить, какой камзол носить. И чем дольше будете решать, тем хуже он будет сидеть.

Хэл и Сим побрели обратно в пожарища и закоулки монастырской усадьбы, где свет сочился в кислую помарку горизонта: рассвет уже сражался с тьмой за владычество над холмами.

Прямо не верилось, что он вляпался в крамолу настолько легко, и Хэл вознес Господу благодарственную молитву за выход из нее; надо лишь пересидеть в Эрвине с Брюсом и остальными, позаботившись, чтобы мелких владык при переговорах не обошли стороной. «А потом домой, где можно запереться со своим старым батюшкой, и надо выезжать с этим же новым рассветом, — неслись галопом мысли, — и будь проклят Рослин». Но притом Хэл гадал, выдержат ли натиск толстые стены Хердманстона; втуне и надеяться. Высказал это в двух словах Симу; тот развел руками, поглядел вверх, а потом отхаркнулся и выплюнул свое прорицание оборота событий.

— Скоро польет, аки господни ссаки, — угрюмо буркнул он, а потом замолк, оцепенев. Проследив за его взглядом, Хэл увидел, как мать мальчонки перебегает от керна к катерану, от матерого горлопана к угрюмому ворчуну, терпеливая, как камень, и неотступная, как лавина.

— Вы не видали моего мальчика? У него родимое пятнышко…

Глава 4

Замок Дуглас

Праздник Посещения Пресвятой Девой Марией Блаженной Святой Елизаветы, июль 1297 года

Псаренок смотрел, как туфелька подпрыгивает с каждым рывком ноги, едва удерживаясь на ней. Нога, облаченная в красный чулок, сгибалась и спазматически распрямлялась с каждым кряхтящим толчком невидимой силы, гвоздившей между ней и ее двойняшкой сбоку, за пределами видимости Псаренка.

О Боже, причитала Агнес. Обожеобожеобожеобоже — литания взмывала все выше и все истовее с каждой секундой.

Псаренок видел, как собаки от этого слепнут и впадают в исступление настолько, что ему приходилось браться за их тычущуюся твердость, чтобы направить в нужное отверстие, когда их случали. Он знал механику дела, но ее безумие едва коснулось его, так что он лишь отчасти понимал, что чувствует.

Он сидел в масляно-желтом полумраке, охваченный жаром, пристыженный и взбудораженный, тиская собственные тугие чресла, уставившись в скорбные карие глаза Микела, положившего голову на лапы и ничуть не смущенного тем, что колени Агнес сплетены позади колонн рук Лисовина Уотти. С каждым толчком Уотти издавал кряхтение, а Агнес взвизгивала в ответ, и мало-помалу визг становился все тоньше и тоньше.

Велди в надежде сопел носом, но Псаренку нечем было их покормить, и он не собирался отправляться на поиски, пока Лисовин Уотти не закончит. Так что он сидел в соломенном сумраке конюшни, прямо у задней стены, почти под огромными тележными колесами с железными ободьями, вместе с сероватыми, как призраки, дирхаундами на поводках, терпеливо дожидающимися, положив головы на огромные лапы с длинными когтями.

Он, Лисовин Уотти и гончие провели там уже два месяца. Сэр Хэл и остальные не взяли их с собой, и Псаренок гадал почему. Однако мысль покинуть Дуглас была настолько диковинной и пугающей, что у него занимался дух.

Ничего другого, кроме замка Дуглас, он не знал, и его обитатели были единственными знакомыми ему людьми, не считая захожих коробейников да торговцев индульгенциями, пока не прибыли Хэл и все прочие чужаки. И теперь ему предстояло вот-вот уйти с этим чужаком, этим Лисовином Уотти.

Визги становились все громче и чаще. Псаренок, чувствуя неуютную тяжесть в паху, водил по железному ободу тележного колеса грязным указательным пальцем быстрее и быстрее, с разинутым ртом таращился, не в силах оторвать взгляд от ноги и лихорадочно подпрыгивающей туфельки. Витражные туфельки, назвала их Агнес, потому что в них есть элегантные прорези, показывающие красные чулки, будто цветные окошки большого собора.

Агнес так сказала графиня Бьюкенская, отдавшая их ей перед отъездом — дар своей камеристке за помощь; с той поры она и носила красные чулки и туфельки не снимая — до сих пор, подумал Псаренок, потому что подвязки чулок лежали рядом, будто ручейки крови, а туфелька, с которой он не сводил глаз, соскользнула с пятки и отчаянно раскачивалась на пальцах ноги. Последний писк был настолько пронзительным, что его услышали только псы, а сама Агнес задергалась так спазматически, что туфелька слетела.

Лисовин Уотти курьезно, по-детски хныкнул несколько раз, замедляя свои бешеные пульсации, а там и вовсе остановился. Солома перестала хрустеть, как в грозу, а Псаренок, с лязгом захлопнув рот, услышал их дыхание — тяжелое и порывистое.

— Истинно, — вымолвила Агнес таким тягучим, сонным голосом, какого Псаренок еще ни разу от нее не слыхал. — Ты вытряхнул меня из туфли напрочь.

Они рассмеялись, и солома снова захрустела, пока они устраивались поудобнее. Лисовин Уотти выбрался наружу, весь осыпанный соломой, поглядел в сторону псов, увидел Псаренка и заморгал.

— А, вот ты где, — пролепетал он, и паренек понял, что Уотти гадает, давно ли он тут сидит. Но в конце концов пожал плечами, провел пятерней по волосам, вычесывая солому, и ухмыльнулся.

— Ступай на кухню, погляди, не сыщешь ли каких обрезков для собак, — сказал он, и Псаренок побежал прочь.

— Другая туфелька еще у меня на ноге, — произнес гортанный голос позади, и Лисовин Уотти, поморгав, тряхнул головой. Он знал, что застрял с Псаренком и дирхаундами в Дугласе, потому что Хэл счел за лучшее оставить своих дорогих псов подальше от лагеря шотландцев в Аннике, где Брюс и иже с ним сидели в настороженном противостоянии с Перси и Клиффордом и обеими армиями, изо всех сил стараясь не схлестнуться в жаркой битве. А еще хуже было пытаться путешествовать по опасным дорогам обратно в Лотиан в одиночку.

«Но, добавил он про себя, — если сэр Хэл промешкает отправить за нами еще дольше, — эта блудливая метелка истреплет меня в хлам».

В кухне царил изнуряющий зной. За большим столом куховар господин Фергюс и его помощники резали боковину соленого быка для кипящего котла, нанизывали гусей на вертелы, месили хлеб; Псаренок увидел, что в рожь замешивают молотые опилки — значит, зерна в обрез.

Кухарчонок протиснулся мимо Псаренка, неся воду, налитую по трубам из каменной систерны, хитроумно устроенной где-то наверху; другой тащил охапку дров для печи, полыхавшей выше — да и жарче, — чем в кузнечном горне. Рядом с ней юные прислужники извивались, стараясь помешать угли, не поджарившись заодно, сгрудившись за старым намоченным турнирным щитом. В самый разгар лета случается, что иной сомлеет от жара, и только проворные руки других могут спасти такого от верной смерти; почти каждый из них щеголял стеклянисто поблескивающими рубцами прежних ожогов.

— Ну, чего тебе надобно, отроче? — вопросил Фергюс, поднимая глаза. По нему и не догадаешься о его ремесле — худой, остролицый уроженец Галлоуэя, с бритой наголо головой и подбородком, чтобы легче было избавляться от паразитов и сносить жару.

— Прошу вашего благоволения, сэр, — проговорил Псаренок. — Лисовин Уотти вопрошает, не могли бы вы уделить толику мяса и требухи для его собак.

— Мощи Христовы, — оборвал его Фергюс своим по-гэльски певучим английским. — Требухи? Еще и обрезки для собак? А сахарной головы не надо, отчего нет? Весь припас на исходе, и что-то я не вижу шансов его пополнить. Рад, что почитай все гости удалились, ибо еще день, и мы жевали бы собственные сапоги.

Подразумевалось, что кое-кто из нежеланных гостей еще остался, и Псаренок с внезапно пронзившей болью вдруг понял, что он — один из них. В мгновение ока вереница слов из уст государыни обратила его из замковой компании в чужака.

— Да это для него, господин! — добавил один из подручных, с ухмылкой складывая и подсчитывая пирамиду медовых коврижек, усердно стараясь не ломать их. — Вид у него такой, что и сырое мясо умнет.

— Может, кабы та охота недели тому принесла что-нибудь стоящее, — проворчал Фергюс, — да мясо добытого оленя жесткое, а связка добрых кроликов и на вкус лучше, и готовить их легче. А нынче дичь распуганная и сторожкая, и доброй охоты не жди много недель. А все, что мы получили, — лишь мертвое тело да загадку.

Оборвав, куховар сунул Псаренку круглый горшок, блестящий и воняющий от окровавленных ошметков, крови и сала, размазанных по ней снаружи.

— Вот, — буркнул он. — И ну-тко, живо принеси горшок назад.

Расплывшись в улыбке, Псаренок кивнул — а потом резко выбросил одну руку, схватив коврижку, и удрал от вызванных этим улюлюканья и урагана свирепых проклятий. И был уже у порога, когда врезался в какой-то темный твердый предмет, ударивший его прямо в висок.

Ошарашенно запнулся, обнаружил, что его держит крепкая рука, болезненно стиснувшая его тонкое предплечье, и поднял глаза мимо ударившей его рукояти кинжала к кляксе ухмылки.

Острое лисье лицо с холодными темными глазами и носом, испещренным старыми оспинами. Подбородок хоть и имелся, но почти не в счет, отчего зубы его обладателя торчали на крысиный манер между влажными тонкими губами, очерченными жиденькой бороденкой и усами.

— Воришка, — изрек он с сальным самодовольством, торжествующе воззрившись на Фергюса. — Похоже, я прибыл как нельзя вовремя.

Утирая руки о фартук, Фергюс уставился на пришедшего, невзлюбив его с первого взгляда. И нарочито поглядел на кулак, сдавивший руку Псаренка, как турникет, на что тот, приподняв бровь, разжал пальцы умышленно резким жестом.

Псаренок с горшком в одной руке и коврижкой в другой хотел бы потереть саднящее место, но смог лишь покрутить локтем, настороженно переводя взгляд с незнакомца на Фергюса. Тот молча дернул головой, веля ему уходить. Не обращая внимания на замаравшую руки кровь, Псаренок запихнул медовую коврижку в рот и стрелой бросился к конюшне, держась за свой квелый бицепс.

— Вы будете?.. — произнес Фергюс, и новоприбывший надменно вздернул подбородок.

— Мализ Белльжамб, — возвестил он. — Сэр Мализ Белльжамб, — подчеркнул он. — А вы лишитесь целой кухни медовых коврижек, коли будете и впредь потакать воришкам.

— Сэр, — провозгласил Фергюс тоном, дававшим ясно понять, что он не уверовал в титул ни на миг. — Я помню вас с прошлого раза. Вы приезжали с графом Бьюкеном. Теперь вернулись. С чем?

Мализу хотелось поставить этого человечишку в подобающе почтительное положение на коленях, но вместо того он сумел выдавить лишь хлипкую улыбку.

— Оказалось, графиня отбилась от своей свиты. Граф боится, что она могла заблудиться, а она верхом на здоровенной бестии, боевом коне, на коем не пристало ездить женщине. Дороги — не место для одинокой женщины.

Он помолчал и улыбнулся, будто чуточку стыдясь попустительства своего владыки, позволяющего жене разъезжать по стране на боевом коне, сидя по-мужски, раздвинув ноги, без эскорта и даже без компаньонки. Мысль о ее побеге жгла его огнем. Мощи Христовы, да она пущелукавое шельмовское отродье самого Сатаны! Улизнула, пока все спали, исхитрившись забрать с собой треклятого боевого коня. С той поры Мализ пребывал в панике, понимая: Бьюкен тут же заподозрит, что сон на них навеяла выпивка и они были далеки от бдительности. Это правда, но не это хотелось Мализу поведать своему господину.

— Граф отрядил меня сопроводить ее обратно. Я думал, она могла вернуться сюда.

На минутку воцарилось молчание, ибо все вспомнили, как было слышно за милю, когда граф наказывал жену, и Фергюс с негодованием подумал, что вряд ли после этого стоит удивляться бегству графини. Мудрый поступок, но вслух говорить он этого не стал.

— Так на сей счет мне сказать нечего, — заявил вместо того куховар, поворачиваясь к примолкшим кухарчатам, застывшим с разинутыми ртами, приструнив их одним взором, и в кухне вновь воцарилась лихорадочная деятельность. — Такой государыни тут нет, — добавил он. — Государь и государыня Дуглас, их чада и домочадцы куда-то отбыли. Распорядителем оставлен Томас Сержант, так что вам разумнее осведомиться у него.

Мализ погладил подбородок, словно обдумывая слова.

— Была еще потаскушка. Агнес, помнится, по имени. Служила камеристкой графини, когда та была здесь. Я хотел бы поговорить с ней.

Неуверенность его была сугубо напускной, ибо он знал шлюху настолько хорошо, что помнил сладострастный посул покачивания ее бедер. Искать ее в уповании, что она знает, куда могла отправиться графиня, было жестом отчаяния, но Мализ уже метался как уж на сковородке.

— Надо быть, здесь где-то, — поднял брови Фергюс. — Как я сказывал, лучше потолковать с Томасом и дать ему знать, что вы обнюхиваете его подначальных, аки ищейка.

Предупреждение прозвучало резко, уязвив Мализа острым жалом. Тот склонил голову — милосердный, вежливый, невинный, как сорочка монахини.

— Премного благодарен, — проговорил он, вперившись Фергюсу глаза в глаза. — Ввек вам сего не забуду.

Выйдя из мрака на свет, Мализ прищурился от его яркости, а потом углядел тощего малорослого вора, бегущего через двор, как крыса, к постройкам конюшен. «Ага, — подумал, — мышонок держит ушки на макушке. Будь я он, я побежал бы предупредить эту Агнес, каковая, несомненно, ведает…»

* * *

Полуобернувшись, Псаренок увидел, что чужак с хорьей рожей посмотрел прямо на него, а потом целеустремленно двинулся вперед, и испуганно залепетал, ощутив полоски боли, обжигающей руку, как пальцы незнакомца.

Он вспомнил крепкий удар в висок рукояткой кинжала и от паники растерялся. Полуобернувшись, споткнулся, выронил горшок, бросился подбирать, потом сообразил, насколько близко незнакомец, и, покинув горшок, опрометью побежал. Еще более утвердившись в намерениях Псаренка, Мализ последовал за ним.

Агнес, оправляя сорочку и выбирая солому из волос, как раз выходила из конюшни, покинув ее первой в попытке хоть как-то умерить неизбежные сплетни. Она была полна сонной истомы, солнце растекалось по коже, как мед, и Агнес уже начала поправлять чепец, когда выбежавший из-за угла Псаренок застыл как вкопанный.

— Человек, — выдавил он.

— Что ты так встревожен, мой цыпленочек? — проворковала Агнес с улыбкой, тут же оцепенев при виде Мализа, вышедшего из-за угла. Взвизгнув, Псаренок развернулся и прыснул прочь.

Мализ улыбнулся, отчего у Агнес под ложечкой засосало.

— Ты Агнес, — сказал он отнюдь не вопросительным тоном. Вздрогнув, та опамятовалась и немного взяла себя в руки.

— Истинно. А вы человек графа Бьюкенского. Мализ. Я вас припоминаю.

А еще она помнила его сальный взгляд, лапавший ее тогда и нравившийся ей сейчас ничуть не больше.

— В самом деле? — Мализ смерил ее взглядом с головы до ног, так что у Агнес мороз подрал по коже; она вдруг ощутила липкость Лисовина Уотти на внутренней стороне бедер с внезапным стыдом, столь же внезапно перешедшим в гнев против этого Мализа, прогнавшего сладостные мгновения прочь.

— Я полагала, вы удалились с графинею, — надменно произнесла Агнес, заставив ноги прийти в движение, чтобы обойти его и убраться прочь. Шагнув вперед, Мализ заступил ей дорогу.

— Так и было, — ответил он, и Агнес ощутила кожей его взгляд, будто испражнения запаршивевшей овцы. — Славные у вас туфельки, госпожа.

Опустив голову, чтобы поглядеть, Агнес почувствовала, что его пальцы ухватили ее за подбородок, будто твердый роговой птичий клюв, и ошеломленно застыла, не в силах ни шелохнуться, ни пискнуть.

— Слишком уж славные для вас, — проговорил Мализ ей на ухо, вкрадчиво и ядовито, щекоча дыханием отбившиеся пряди ее влажных от пота волос. — Они принадлежат графине, если не ошибаюсь.

Пальцы, впившиеся ей в подбородок, вдруг разжались. Запнувшись на подкосившихся ногах, она упала бы, но Мализ резко выбросил руку, поддержав ее под локоть и заставив выпрямиться.

— Ты знаешь, куда она отправилась, — сказал Мализ, и Агнес увидела его вторую руку, покоящуюся на рукоятке дирка в виде двух яичек, давшего оружию его название — мудовый кинжал. Ей стало дурно.

— Она отдала мне туфельки, — словно со стороны услышала женщина собственный голос. — Прежде чем уехать…

— Она вернулась, не так ли, — настаивал Мализ, приблизив губы к самому ее уху; дыхание его воняло скисшим молоком. — Сбежала сюда: кто ж лучше укроет похотливую Брюсову подстилку, чем похотливая шлюшка Дугласова замка, ась? Каковая была ее камеристкой, когда она приехала сюда в первый раз…

— Никогда, — пролепетала Агнес, чувствуя обжигающие пальцы. Голова пошла кругом. Послышалось змеиное шуршание кинжала, покидающего ножны, — не возвращалась.

— Ты мне скажешь… — начал было Мализ, но тут что-то хватило его по загривку, отдернув назад. Освободившись, Агнес грудой рухнула на землю.

Поначалу Мализу показалось, что его укусила лошадь, и он забарахтался, ругаясь, в попытке освободиться. Потом в поле зрения показалась вторая рука — громадная грязная лапища с потрескавшимися ногтями, выплывшая из солнечного сияния и сомкнувшаяся на его горле, мгновенно лишив воздуха. Задыхаясь, лягаясь, Мализ уставился на большое круглое лицо Лисовина Уотти с глазами, налитыми кровью от ярости.

— Ах ты, морокун! — взревел тот. — Я ж поалифлю тобой камени, тщий присаде. Вмозжу в тебя лепые манеры…

Мализ в отчаянии нашаривал кинжал, и заметивший это Уотти, взревев еще громче, затряс того влево-вправо, как терьер крысу. Мализ ощутил, как мир закружился, подернувшись по краям алым. Кинжал с лязгом выпал из пальцев, взор его помрачился и сузился.

— Подымать на меня дирк, ась? — крикнул Лисовин Уотти, отшвыривая Мализа прочь. — Да я ж тебе башку оторву и в глотку насру, ты, яремник!

— Эй, эй, довольно уж!

Новый голос заставил Лисовина Уотти стремительно обернуться — как раз вовремя, чтобы увидеть, как один из воинов гарнизона замка с пыхтением спешит к ним, потея в шлеме и кожаной куртке. Запинаясь, остановился и тяжело оперся на копье, переводя взгляд с одного на другого.

— Это еще что?

Лисовин Уотти повернулся, чтобы помочь Агнес подняться на трясущиеся ноги, почувствовав, что она повисла на нем, как мокрая тряпка, отчего осерчал еще больше. Махнул свободной рукой в сторону Мализа, давившегося на четвереньках рвотными спазмами и хватавшего воздух ртом.

— Оный попирал сию Агнес, — провозгласил Лисовин Уотти. Зная, что этот стражник по имени Андру неравнодушен к ней, он ничуть не удивился, когда тот уставился на Мализа с прищуром.

— Он посмел? — сказал Андру, переводя взгляд на Агнес. — Правда?

Агнес кивнула, и стражник, сощурив один глаз, свирепо поглядел вторым на Мализа, встававшего, пошатываясь, на ноги.

— Ты, стало быть, — заявил он, поднимая упавший кинжал. — Мы с тобой поглядим, что Тэм… Сержант… думает о сем.

— Ошибка, — ухитрился проскрежетать Мализ, ужаснувшись, что лишился голоса. «Он мне горло порвал, — в замешательстве подумал он. — Я онемею».

— Истинно, — свирепо подхватил Лисовин Уотти. — Ошибка дальше некуда. В ближний раз она будет для тебя последней.

Утихомирив его, Андру подтолкнул Мализа тупым концом копья, вынудив двинуться вперед на заплетающихся ногах. Лисовин Уотти повел Агнес, тяжело опирающуюся на его руку, обратно к кухне.

— Псаренок! — окликнул он, но того и след простыл.

* * *

День у Псаренка явно не задался. Он понял это, улепетывая в слепой панике от пришельца и не сомневаясь, что слышит шарканье подошв преследователя. Перебежав весь замковый двор, обнаружил, что направляется к единственному знакомому укрытию — псарне.

И понял, что совершил оплошность, когда, выскочив из-за угла мазанки, увидел поднятые любопытные лица псарных отроков, выносивших грязную солому во двор. Остановившись, Пряженик и Червяк выпрямились.

— Кровь Христова, — воскликнул Червяк, смачно высморкавшись, — да никак то соколий докучала, чересчур благородный для нашего брата.

Псаренок увидел надутые губы на поросячьем лице Пряженика. Того раздражало все подряд, и Псаренок знал, что это распространяется и на него — сугубо после того, что он учинил на охоте, и за то, что Псаренка забрали из замковых псарен служить лотианскому владыке, и теперь тот валандался, присматривая всего за двумя псами, что вовсе и не за труд. Пряженик уверовал, что выбрать-то должны были его, но Псаренок каким-то образом подстроил его низвержение.

— Чего тебе надобно? — спросил он с любопытством, чуть пересилившим злость, но все равно не забыв подпустить насмешку. В последнее время он только и делал, что насмехался.

Псаренок прикусил язык. Их вид остудил его панику, как ушат воды, и он вдруг сообразил, что чужак пропал из виду и уж наверняка не гонится за ним.

— Н… н… ничего, — впав в замешательство и смутившись, в конце концов пролепетал он.

— Н… н… ничего, — передразнил Пряженик писклявым голоском и недобро хихикнул. — Небось соколов ищешь.

Червяк при этом загоготал; к ним подоспели несколько других, и насмешливая ухмылка Пряженика отразилась на лицах зрителей. Псаренок помалкивал, зная характер Пряженика, и ждал с тяжестью предчувствия неминуемого, желая убраться отсюда и не в силах шелохнуться.

— Ну? Отвечать будешь, какашка?

«Что отвечать-то? Я тебе дал ответ», — хотелось сказать Псаренку, но он лишь поджал губы в ниточку и промолчал в тошнотворном предвосхищении предстоящего.

— Говно блядское, — сплюнул Пряженик. Выражение ему понравилось, и он повторил его, смакуя звучание. Червяк засмеялся. Засмеялись все. Псаренок попытался поддержать, и Пряженик, набычившись, подступил ближе.

— Думаешь, смешно, да? — прорычал он, давая Псаренку крепкую затрещину.

Удар был болезненный, но Псаренок даже не пискнул, только полупригнулся. Пряженик, взбудораженный первым разом, замахнулся снова, разыгрывая действо, знакомое до тютельки, с шагами, расписанными, как в любом танце, и Псаренок знал их назубок. Он даст еще пару плюх, не получив отпора, потом прыгнет на него, пригнет его к земле, саданет под дых, а потом будет топтать, пока наглядно не докажет свое превосходство среди псарей. Так было всегда.

Только не на этот раз. Второй удар Пряженика угодил в пустоту, а живот наткнулся на твердый орех кулака, выбивший из него дух. Потом босая нога Псаренка двинула ему в пах, прошив жгучей болью.

Псаренок почти не сознавал, что творит. Ему хотелось прыгнуть на Пряженика и измолотить его в кровавое месиво, но когда тот с воем повалился на перепачканную собачьими испражнениями солому и забился, сжимая мошонку руками, нервы у Псаренка сдали. Он повернулся бежать, и остальная шайка налетела на него, повалив наземь.

Воцарилась неразбериха. В клубах пыли замельтешили кулаки и рычащие лица, зазвенели проклятья и ругань. Потом последовала серия резких хлопков и воплей, и рев более низкого голоса, пока Псаренок, свернувшийся истерзанным, окровавленным клубком, не почувствовал, как его вздергивают на ноги пред нахмуренные очи Малка, пока остальные потирали следы кнута, которым он их охаживал.

Псаренок утер кровоточащий нос. Скверный день. Навряд ли будет другой день хуже этого, и так уже хуже некуда.

Но он решил пересмотреть это мнение во мраке арки проездной башни, где факел бросал алые отсветы на лицо берне Филиппа. И когда тот изобразил на нем улыбку, Псаренку она показалась такой же, как у одного из чертей, куролесящих на стенах церкви в ближнем городке. Рядом Пряженик застонал.

— Забирайтесь, — приказал берке, и Псаренок сглотнул. Черный квадрат, из которого легонько тянуло могильной сыростью, вел в колодец подъемного моста — черное устье, где находился противовес и гигантские вертлюги, дожидающиеся смазки.

Ощутив дрожь Пряженика, Псаренок и сам затрясся; им надо спуститься в колодец с горшком вонючего сала и факелом и там, в могильном мраке, усердно размазать сало по вертлюгам. Такое хитроумное наказание измыслил берне Филипп, а Псаренок ввек не осмелился бы указать, что сюда полномочия доезжачего не простираются.

— Огня факела хватит на час, — поведал Филипп все с той же ехидной ухмылкой. — За это время я и вернусь — минута туда-сюда. Пекитесь о сказанном светоче, либо останетесь в темноте.

Они уставились в колодец; его сырые, холодные миазмы тянулись к ним, будто ведьмины космы, лестница из дерева и вервия покачивалась, спускаясь во мрак; сев на край, Псаренок осторожно развернулся и скользнул вниз. Ему дали горшок с салом, а потом дрожащий, всхлипывающий Пряженик ахнулся рядом с ним, и им бросили факел.

Люк захлопнулся, отрезав последний свет солнца, призрачной пестрядью просачивающийся в арку проездной башни. И они остались одни с факелом, пляшущими тенями и громадным барабаном противовеса моста, удерживаемого на месте деревянными опорами, просунутыми сквозь стены с обеих сторон.

— Йсусе, Йсусе, Йсусе… — бормотал Пряженик.

Псаренок поглядел на свою немезиду, на сморщенное лицо и грязные дорожки слез на щеках, а потом вручил ему одну из двух плоских деревяшек. Ни слова не говоря, с сухими глазами, дрожа, направился к ступеням, вскарабкался к одному из двух громадных вертлюгов и принялся нашлепывать на него сало. И сам не верил, что боялся покинуть Дуглас; теперь ему не терпелось поскорее распроститься и с этим местом, и со всеми его обитателями.

* * *

Потирая горло, Мализ молча ярился. Томас Сержант — всего-навсего старый, покрытый шрамами воин, ничуть не выше рангом, чем сам Мализ, однако же вышагивал перед ним, как какой-нибудь титулованный граф, читая нотации, и в конце концов выставил Мализа за ворота замка.

Насупившись мрачнее тучи, тот забрал своего коня, стараясь не тревожиться о возможности встречи с Лисовином Уотти, хоть и видел неясные серые силуэты дирхаундов в глубине конюшни. И тут его осенило.

Выйдя, он немного поискал и нашел то, что хотел, — горшок с потрохами, брошенный удравшим крысенышем. Мухи отыскали его содержимое, но больше никто, и Мализ сгреб все это обратно в горшок, надев рукавицы, потом выудил стеклянный пузырек, откупорил его, вылил половину содержимого внутрь и потряс горшок, чтобы все перемешалось.

Вернувшись обратно в конюшню, он осторожно подошел поближе к собакам, чмокая губами. Положил горшок, попятился и смотрел, как ближняя легавая, учуяв запах, встала, потянула передние ноги, потом задние и затрусила в направлении соблазнительного запаха, цокая по камням. Вторая увязалась следом. Усмехнувшись, Мализ забрал коня.

Стоя у окна в эркере наверху, сержант Томас смотрел, как эта бьюкенская тварь крадется со своим конем к проездной башне. Вот Бог, а вот порог, подумал он про себя, покачивая головой. И как это он пробрался? Пристыженный Андру думал, что, наверное, потому, что притворник Крозье признал в нем одного из людей графа Бьюкенского и не видел резона не пущать.

— Раны Христовы, — изрек Томас, провожая Мализа взглядом. — А уж казалось, что год сулит добрые урожаи и мир… А наш государь снова с англичанами на ножах, и его враги повсюду.

Когда государыня впустила Брюса в святая святых Смелого Дугласа, это стало для Томаса моментом сокрушительного отчаяния, но чего ж еще ждать от женщины, даже не догадывающейся, что это означает… Да ей и дела не было, подумал он.

Коли уж на то пошло, Томас ожидал лучшего от государя Сьентклера из Лотиана с суровым взором, благословенного добрыми людьми, но потом другой Сьентклер, Храмовник, никак не менее, встал на сторону Брюса, и, разумеется, тогда сей высокий и могучий род и не подумал о Дугласе, только о себе.

И будто в довершение издевательства граф Бьюкенский прибыл к вратам недолго спустя, дабы обнаружить Брюса на зубчатых стенах каменной проездной башни, расстаравшегося, чтобы его сюркот с красными шевронами бросался в глаза. Это было еще хуже, потому что Комин и Брюс ненавидят друг друга, да притом ни тот, ни другой, насколько известно Томасу, не поддерживают дело его господина — сэра Уильяма.

Он стоял рядом с графом Каррикским и владыкой Хердманстонским сэром Хэлом, глядя на спокойных всадников на забрызганных грязью лошадях, вооруженных, добродетельных и желающих войти. Брюс, припомнил Томас, выглядел юным и избалованным — будто ему года два, а не двадцать два, — и Томаса на минутку скрутила озабоченность, как это граф Каррикский справится с сим делом.

На деревянных стенах было еще двое других — зловещая тень Брюса, именем Киркпатрик, кивнувший великану по прозванию Сим. Сказанному довольно было лишь вдеть носок стоптанного сапога в стремя своего громадного арбалета и, не трудясь упирать приклад в живот, грубой силой оттянуть толстую тетиву, со щелчком вставшую на место. Томас подивился сему свершению, но до смерти боялся того, что могло воспоследовать.

Он помнил бледность обращенных кверху лиц всадников, обрамленных бацинетами, кольчужными капюшонами и шишаками, их большие шлемы с прорезями, засунутые под мышки, и щиты, нарочито выставленные вперед.

— Откройте именем короля! — крикнул один, чуть подтолкнув свою забрызганную грязью лошадь вперед. Дэйви Сивард, припомнил Томас, и Джон Инчмартинский позади него — вообще-то целый выводок Инчмартинов.

— И какого же это будет короля? — спросил Брюс. — Иоанна Баллиола, именем коего вы напали на меня и моего отца в Карлайле в прошлом году? Или Эдуарда Английского, в армии коего вы должны пребывать? Должен указать, что я здесь потому, что сэр Уильям Дуглас также уклоняется от сей армии, и король Эдуард более чем недоволен.

Что предрешало участь Дугласа, по мнению Томаса, воспылавшего негодованием. Но прежде чем он успел хоть слово молвить в защиту своего господина, легкий, беззаботный голос разнесся, будто дым благовоний.

— Да не дрожащий ли крест я зрю? Не юный ли сие Хэл Сьентклер Хердманстонский? — вопросил граф Бьюкенский. Томас вспомнил, как лотианский владыка бессознательно коснулся этого иззубренного креста на груди — высокомерного символа, знаменующего связь с тамплиерами и аллюзию на Святой Грааль, будто только Сьентклерам ведом его секрет, кроме самого Иисуса.

— Сэр Уильям Рослинский тоже здесь, — ответствовал лотианский владыка, и Томас понял, что сделал он это намеренно, в чаянии, что упоминание о Древлем Храмовнике может чуток разрядить ситуацию.

Тихонько вздохнув, Бьюкен тряхнул головой, так что свежий ветер всколыхнул мокрые от пота волосы.

— Что ж, вот оно как, — ответил он. — Сами богоизбранные Сьентклеры вкупе с самим юным Карриком — все слетелись сюда, дабы наказать ничтожную женщину и ея ничтожных детей. Вот во что мы втянуты, Брюс.

Последовал лаконичный холодный обмен репликами, помнилось Томасу, но более для поддержания реноме, нежели подвергая обоюдные намерения сомнению. Бьюкен представил свою грамоту от короля Эдуарда, дозволяющую ему отправиться домой, дабы сдержать смутьянов сэра Эндрю Мори. Брюс крайне неспешно изучил сказанную, дозволив Бьюкену обсосать тот факт, что у него не более шестидесяти кавалеристов — слишком мало, дабы взять замок, по самые крепостные зубцы набитый каррикскими людьми.

Некоторые стали терять терпение, и Сим углядел сие, за что Томас был оному благодарен, осерчав на себя за утрату бдительности.

— Да никак сие ты, Джиннетов Дэйви? — окликнул Сим дружелюбным голосом, и воин с арбалетом в одной руке и поводьями в другой виновато задрал голову.

— Твой папаша в Биггаре был бы вкрай посрамлен, узрев тебя в подобной компании, — укорил Сим, — да еще метящим исподтишка другому в спину. Коли ты поревнуеши, я пригвозжу твои пехи к вые и свержу тебя с комоня, коего ты оседлал.

Эти слова особенно запомнились Томасу из-за подслушанной реплики Брюса, шепотом высказанной лотианскому владыке.

— Я лишь смутно догадываюсь, что он сказал, но сантименты вроде бы правильные.

Томас снова подивился этому. Великий граф Каррикский, наследник Брюсов Аннандейлских, говорящий на придворном французском, южноанглийском и гэльском — благодаря своей матушке, — едва разумеет английскому, произнесенному добрым скоттом.

Однако же врата Дугласа отверзли, и Томас, чувствуя тлеющее негодование оттого, что командование отобрали у него вот так запросто, будто он и не в счет, вынужден был смотреть на суматоху в замковом дворе, зазвеневшем от криков, фырканья и ржания лошадей. Брюс выступил вперед, пламенея алым шевроном на сюркоте, словно кровавым мазком, широко распахнув объятья неуклюже спешившемуся Бьюкену, чтобы обняться с ним, будто со старым другом.

Что ж, теперь они все удалились, и государыня со чады при Брюсе, подумал Томас. Бедные души, да попещися Господь, чтобы они попали, куда обещал Брюс, — к Смелому в Эрвин. Попали они туда, нет ли, оказались ли во власти Брюса, примкнул ли граф к патриотам или англичанам, выиграл сэр Уильям Смелый или проиграл — Томас поклялся, что больше крепость Дуглас не падет столь легко.

Обернувшись к Андру, он укоризненно нацелил на оного указующий перст и провозгласил:

— С сего момента Дуглас в состоянии войны, человече. Я желаю, дабы оный лотианец с его псы удалились отсель нимало не медля; мне дела несть, подвергнет ли сие их опасности. Я не верю челяди ни единого лотианского владыки и не желаю, абы какие-либо лотианцы дожидались возвращения сюда Сьентклеров, выплутовавших английский мир в Эрвине и ищущих себе выгоды.

Андру, не считавший, что Сьентклеры переменили камзол, хотел было вступиться за них, указав, что изначально они не побоялись изрядного риска, придя оборонить замок. Он открывал и закрывал рот, как рыба, выброшенная на берег, но слова как-то не складывались.

Томас хмуро поглядел в спину ретирующегося Мализа Белльжамба, а после развернулся к Андру, как спущенный с поводка терьер.

— И едва сия мерзостная свинья будет по ту сторону рва, врата замкнуть, мост поднять и опускать только по моему слову.

Обернулся, чтобы поглядеть сквозь прорезь окна высоко в квадратной громаде цитадели.

— Когда Смелый воротится, — пробормотал он под нос, — то найдет сей замок готовым к войне.

Андру, видя, что Тэм принял решение, поспешил исполнить приказ.

* * *

Когда мост задрожал, Псаренок замер, а потом поглядел на догорающий факел. Пряженик захныкал, и только тогда Псаренок понял, что означает эта дрожь. Оба услышали скрежещущий удар, а потом не столько увидели, сколько ощутили, как лебедки вытягивают опоры. Потом массивный противовес качнулся, и Пряженик, испустив стон, бросил свой горшок и устремился к веревочной лестнице, локтем пихнув Псаренка в слякоть на дне колодца.

Наверху Пряженик толкнул не шелохнувшийся люк, а потом с криком замолотил по нему кулаками. Противовес — громадный барабан на манер скатанного великанского одеяла — медленно качнулся вниз, увлекая тяги, невидимые балки, прикрепленные цепями к мосту через ров, поднимающие его.

Заверещав, Пряженик сверзился с лестницы с руками, окровавленными от ударов по дереву.

— Ложись! — заорал Псаренок. — Брюхом наземь!

Обтесанный гранит прошел над Псаренком — исполинский круглый груз, движущийся с тяжеловесной неспешностью, в то же время куда стремительнее, нежели прежде, благодаря свежей смазке. Псаренок ощутил, как груз задел его, будто великан ущипнул пальцами за спину. И вцепился в Пряженика.

Перед Псаренком промелькнуло перекошенное лицо, красный зев рта, вытаращенные глаза, исказившиеся, когда до него вдруг дошло, что он чересчур крупный, что костлявый недомерок, которого он всегда презирал за худосочность, может проскользнуть под катящимся грузом, а он — нет.

Подхватив Пряженика, груз понес его назад, к дальней стене, и Псаренок, прикрывший голову руками, услышал хруст ломающихся костей и последний, отчаянный вопль в холодной тьме.

Храмовый мост, Анник Уотер

Отряд Апостолов на земле, июль 1297 года

Дождь с шелестением капал с колокола над их головами в арке мокро поблескивающего деревянного моста. Хэл знал, что колокол наречен «Глория», сиречь «слава», потому что Куцехвостый Хоб всем об этом возгласил, с прищуром вглядевшись сквозь сеющуюся мгу, чтобы прочесть выгравированное на колоколе имя, и гордясь своим умением узнавать буквы, хотя ему и пришлось немало потрудиться, складывая из них слово.

Чтобы позвонить в колокол, надо было дернуть за белую веревку, сейчас усыпанную бусинками сбегающих дождевых капель, предупреждая Бедных Рыцарей Храма Тон, что путники пришли с миром, ища помощи или убежища. Хэлу отчаянно хотелось оказаться в крохотном храме, подальше от мороси, мелкой, как мука ручного помола, до нитки промочившей людей, сгрудившихся на мосту, в ожидании наблюдающих за всадниками на дальней стороне.

Его собственные люди сняли свои стеганые поддоспешники, отказавшись от защиты ради подвижности; промокшие одеяния стали тяжелее доспехов. Правый башмак они засунули за пояс либо повязали на шею, ибо правая стопа упорная и должна цепляться за вымешенную в слякоть землю изо всех сил. Левой же, продвигаемой вперед, нужна толика защиты, и хотя кожа башмака не спасет от пореза или мозжащего копыта, она все равно обеспечивает хоть какой-то комфорт.

Копыт Хэл не ожидал. Его промокшие люди сплотились, ощетинившись пиками, клинками и жуткими крючьями, и он предполагал, что английские кавалеристы — serjeants[37] в пристойных доспехах — спешатся и будут атаковать по мосту пешком.

Ему хотелось, чтобы они не стали этого делать, чтобы попытались взять с наскока и потерпели поражение. Еще больше ему хотелось, чтобы они просто уехали, рассуждая, как разумные люди, что в любой день — в любой момент — они все станут друзьями, скотты снова заживут в мире с королем и все будет ладно.

Более того, ему хотелось, чтобы Джону Агнцу, где бы он ни был, хватило ума не пытаться вывести угнанный скот из мокрого леса и повести через мост, дабы примкнуть к ним. Это стало бы как раз той провокацией, которой англичанам и недостает.

Но отдаленное мычание несчастной коровы поставило крест на его последнем уповании. Сим подобрался к нему, роняя ржавые капли с полей своего железного шлема, с арбалетом, завернутым в плащ в попытке не дать тетиве отсыреть и ослабнуть.

— Джон Агнец, — проговорил он, и Хэл кивнул.

Он видел, как английский капитан встрепенулся, вытянув шею и насторожив уши при том самом тоскливом мычании, и понял с бесповоротной уверенностью, что теперь их обоих закружит эта свистопляска, неизбежно влекущая кровь и резню во имя чести, из чувства долга, ради доблести и от отчаяния. И все из-за горстки угнанных говяд для голодного воинства, дожидающегося, когда его начальноводители скрепят свои договоры.

Хэл поглядел на его щит с шестью безногими птичками — три поверх диагонального штриха, три под ним. «Сребро, перевязь межи шестью мартлетами, червлень», — автоматически отметил он про себя и улыбнулся. Столько дней саднящих костяшек, сердито сдвинутых бровей, когда отец вколачивал в него геральдику, — «нет-нет, дуралей, птица, обращенная к тебе, есть полный аспект; любая другая тварь, расположенная подобным образом, — это анфас. Повтори, анфас»…

Впрочем, никакого проку, ибо он по-прежнему не представлял, кто этот человек по ту сторону и англичанин ли он вообще. Ясно только одно: ласточки говорят, что он четвертый сын, а еще то, что через минуту они будут пытаться расчленить друг друга острыми железными полосами.

* * *

Ферневаль сидел, изображая надменную осанку, как мог, а дождь сбегал с его бацинета вниз под кольчугу; стеганый ватный поддоспешник напитался влагой и весил раза в четыре больше, чем обычно. Та же беда и у его людей: они ощутят тяжесть, сковывающую по рукам и ногам, когда придется спешиться и сражаться в них, не считая кольчуг, тяжелых щитов и пик — слишком уж длинных, чтобы сыграть роль удобных копий.

Пока же он следил за внезапно оживившейся, будто потревоженный муравейник, группкой под аркой колокола на мосту. Ряды воинов у него за спиной зашевелились, ссутулившись так, что над длинными щитами виднелись только их железные шлемы с полями. Да еще пики.

А дальше за ними, знал Ферневаль, на опушке находится Уильям де Ридр с еще бо́льшим числом воинов, внимательно следящий за тем, что здесь творится. Ферневаль ощутил всколыхнувшееся в груди пламя гордости и ликования оттого, что именно его избрали продемонстрировать мощь рода Перси на глазах у его собственного государя — де Ридра.

Они долго гнались за этими фуражирами по полям, и Ферневаль даже питал некоторое сочувствие к их отчаянным воровским вылазкам — как ни малы силы скоттов в Аннике, они все равно нуждаются в фураже и мясе — и некоторое восхищение перед их сноровкой.

Быстрые ездоки, поднаторевшие в гуртовке малорослых коров, думал он про себя, значит, не новички в подобных кражах, так что во имя справедливости, несмотря на перемирие, не следует дозволять им чинить подобные грабежи как вздумается. В конце концов, пока не провозглашено обратное, они мятежники и просто шайка разбойников.

Теперь, узрев их собственными глазами, Ферневаль укрепился во мнении по поводу второго и усомнился по поводу первого.

Они ждали в дальнем конце узкого моста через задушенную растительностью речушку с крутыми берегами под названием Анникуотер, понимая, что это их лучший шанс удержать оборону. Умный и решительный шаг; оружие у них вроде алебард, только опаснее, так что Ферневаль ощутил укол сомнения — острую стрелку, вонзившуюся в сердце осколком льда.

Разумный человек отпустил бы их вместе с подводой краденой ржи и пшеницы и горсткой скота, но де Ридр не намерен возвращаться к Перси с признанием, что шесть десятков конных сержантов спасовали перед кучкой обтерханных шотландских пехотинцев.

Разумный человек не стал бы пытаться выступать верхом против частокола пик, а спешился бы и двинулся пешим строем, и хотя бы это Ферневаль все же сделает; в Данбаре он видел, на что способна ощетинившаяся пиками пехота. Ему сюда хоть бы несколько арбалетов, пробивших бреши в кольцах скоттов под Данбаром… Вот де Ридр прислал бы ему весточку, приказывающую отойти без боя… Он понимал, что ни то, ни другое не сбудется, но все ждал под шелестящим дождем, не теряя надежды.

Потом на опушке показалась первая корова, остальные за ней, а за ними — люди на своих изнуренных лошадках, бредущих враскорячку, как медведи, и это предрешило всеобщую участь.

На глазах у Хэла всадник поднял руку и опустил поверх бацинета большой горшковый шлем, в мгновение ока став безличным металлическим существом. Ферневаль поправил хватку своего щита с птицами, дунул, чтобы убедиться, что крестообразные дыхательные отверстия не забились, и пожалел, что нос у него великоват, потому что лицевой щиток шлема буквально расквасил его.

Хэл увидел, как он похлопал по шлему, чтобы лучше сел, и вытащил свой длинный меч; потом рявкнул что-то, и люди позади него принялись слезать с лошадей.

— Ах ты, стропотный окаянный лотыга, — услышал Хэл собственный усталый голос.

Уповать, что они будут достаточно глупы, чтобы атаковать верхом, было чересчур.

— Здыньте говядо, дураки окаянные! — прошипел Сим, ни к кому в частности не обращаясь, но даже если б он проорал это во всю глотку, ни Джон Агнец, ни Денд не услыхали бы. И даже если б услыхали, то не послушались бы, ибо подгоняли и гуртовали эту скудную горстку черных коров уже много миль и, глядя на замызганную зеленью задницу скотины, видели жареную говядину, смачно истекающую жиром.

И все же это погибель для них, и всем это известно. Всадник с шестью алыми ласточками взмахнул мечом, будто полосой света, резко опустил — и орда позади него, исторгнув из глоток хриплый рев, хлынула на мост.

— Держитесь, робяты! — гаркнул Сим, сдергивая плащ и ставя ногу в стремя арбалета. Взвел ее, не прибегая к поясному крюку, и поднял его к груди.

— Dirige, Domine, Deus meus in conspecto tuo viam meam…

Хэл уставился на перекрестившегося Куцехвостого Хоба. «Направи путь мой, Господи, пред взор Свой», — он и не знал, что Хоб и ему подобные знают английский, не то что латынь. Жизнь полна сюрпризов, даже сейчас.

— Хвала Христу! — взревел Сим.

— Во веки веков, — проревели ему в ответ.

— Матерь Божья, — выдохнул Уилл Эллиот, и Хэл увидел колышущуюся стену щитов, копий и шлемов, несущуюся по деревянному мосту, а Джон Агнец и Денд свернули, направляясь к берегу и соскакивая с коней; скотина бросилась врассыпную, жалобно мыча.

А еще в этот миг, отпечатавшийся в памяти пламенным тавром, увидел, как всадник в своем громадном шлеме и со щитом с птичками отворачивается от моста и спин своих людей, увидел напружиненные боковые мышцы могучей бестии, когда тот пришпорил коня в сторону Джона и Денда.

— Сим! — крикнул Хэл, указав направление.

Чертыхнувшись, Сим нацелил арбалет и выстрелил; болт просвистел мимо крупа лошади, и стрелок недовольно взвыл, лихорадочно взводя оружие снова.

Ферневаль настиг удирающего Денда, продиравшегося сквозь путаницу кустов и подлеска. Тот услышал, как сырой топот позади приближается, и его ной взмыл до крика.

— Прыгай, Денд, прыгай!

Услышав это, Денд краем глаза углядел, что Джон Агнец скачет, как тварь, в честь коей прозван, кувыркаясь в воздухе в мельтешении мокрых рук и ног, ударившихся о черную рябь воды, вздымая ее брызгами.

Ему оставался всего шаг. Еще шаг, прыжок — и пылающие легкие…

Чуть извернув меч легким движением запястья, Ферневаль отвел его назад и выбросил вперед-вверх. Последняя треть клинка врезалась в затылок Денда, взорвавшийся черной кровью и осколками. Тело сделало еще два-три неверных шага, а потом упало, покатившись кубарем, свалилось на берег и наконец плавно сползло в воду.

Ферневаль взял коня под уздцы, зная, что удар был безупречным, и уповая, что де Ридр глядел. Подняв руку, он стащил шлем. Ощутил потным лицом прохладное дуновение сырого ветра, а затем полуобернулся в седле, с трудом вертя шеей из-за кольчуги, чтобы посмотреть, как дела у его людей.

Он услышал рев, будто среди коров затесался бык, — а затем второй болт громогласного воплощения ярости по имени Сим угодил прямо в центр его обрамленного бацинетом лица, свистнув черной громадой, в мгновение ока выпустившей ему дух и сбив с коня через грандиозную круговерть жемчужного неба и мокрых папоротников во тьму.

Победный рев Сима потонул в бряцании людской волны шириной в четыре человека и будто бы бесконечной длины, докатившейся до частокола бердышей и с грохотом врезавшейся в него, так что тот покачнулся и немного отъехал, прежде чем его остановила опора множества босых правых стоп. Ряды наступающих бездумно, будто неразумная тварь, все громоздились, напирая, и передние, не в силах шелохнуться, могли лишь помавать своими слишком длинными пиками.

Куцехвостый Хоб и Хэл кололи и рубили. Уилл Эллиот и Том Красный Плащ полосовали и рвали крючьями, а Сим натягивал свой арбалет, стреляя у них между головами в стиснутые ряды, не рискуя промахнуться. Люди кричали; накал проклятий взмывал, и четверо передних, стиснутых до потери сознания, утратив власть над собственными конечностями, вдруг скрылись, будто утопнув в трясине. Вперед прогромыхали еще четверо; деревянная арка треснула и покачнулась.

Древко у Тома Красного Плаща переломилось, и он, с проклятьем отшвырнув его, выхватил дирк. Парировал удар, грозивший пронзить его, но прозевал следующий, пришедшийся ему в горло, и повалился, булькая и давясь собственной кровью. Хэл с воплем метнулся к извивающемуся в корчах захлебывающемуся телу Тома, не обращая внимания на вслепую тычущие наконечники пик. Громадная фигура двинулась вперед, словно бредя через быстрый поток глубиной по пояс, и один из наступающих отлетел назад с арбалетным болтом в лице.

Хэл ощутил, как могучая рука увлекает его прочь, и вдруг увидел насупленные брови Сима.

— Досыть того, жопа стебелья, — прорычал тот. — Ваш отец осерчает, коли я дам вам быть убиту тут досмерти.

— Не треперти, — выдавил Хэл и ухмыльнулся, устыдившись собственной глупости и осознав, что Красный Плащ скончался, как только ему пропороли горло. — Есмь ведец, и подобная доблесть для нашего брата — лапь и напрость.

Арка накренилась, и колокол звякнул. Их беседу прервали возгласы, крики и рычание, и Сим, бросив арбалет, выхватил меч с побуревшим от времени клинком, иззубренным, как волчья пасть, с острием, отточенным настолько, чтобы пройти сквозь прорези большого бочкообразного шлема.

— Сьентклер! — взревел он и сделал выпад достаточно длинный, чтобы уколоть и рубануть, прежде чем потерять равновесие в слякоти и снова отступить.

— Колокол, — сказал Хэл, услышав его звяканье от раскачивания арки.

Англичане своей массой потеснили шотландцев, босые ноги которых пропахивали в грязи глубокие борозды; они оказались уже у самой обозной телеги, почти за пределами узкой части моста. Как только этот рубеж будет пройден, англичане развернутся вправо и влево, одолев числом.

Те уже чуяли победу, и воины в задних рядах, неустанно напирая, запели, а передние, в давке неспособные даже вздохнуть, потеряли сознание и свалились под ноги следующего ряда.

Хэл воспринимал море шлемов и рыков, циклопическую щетку пик как колоссального свирепого ежа, пытающегося втиснуться под арку, — а потом ощутил жгучую боль в икре, припал на колено и почувствовал, что валится навзничь от шального удара пики. Лежа на мокрой, пахнущей свежей пахотой земле, как поля окрест Хердманстона, увидел лес напружиненных ног и медленно отскакивающие щепки кренящейся арки.

Потом колокол упал, сокрушив передние ряды наступающих английских пикинеров, своим зычным, гулким звоном поглотив их вопли.

Последовала пауза, заполненная угасающими в коловращении мыслей и дождя отголосками звона. Хэл, оглохший и оглушенный, как остальные, почувствовал, как его влекут назад и вверх. Поглядел, разинув рот, в попытке разобраться в свистопляске криков и гибели людей, пока все хлынули прочь от места, где рухнул колокол.

«Gloria», — увидел Хэл и рассмеялся, как угрюмый волк, ибо понял, что увидел Куцехвостый Хоб: «Gloria In Excelsis Deo»[38]. Теперь слова, любовно выведенные вдоль края медленно покачивающегося колокола, были подчеркнуты финифтью ручейков крови и размозженных костей.

— Deus lo vult!

Это услышали все и обернулись, страшась худшего. Позади них объявился всадник в кольчуге от макушки до пят, с ярким, как кровь, остроконечным крестом тамплиеров на развевающейся белой хламиде, струящейся за ним, как снежный ветер, столь же грациозно, как холщовая чистота конского барда. За ним следовала горстка пеших воинов — мрачными тенями в своих черных рубахах и штанах и тронутых ржавчиной поддоспешниках цвета каши. Их железные шлемы с полями были покрашены в черный цвет, с белым венцом и черным крестом Христовым спереди.

— Deus lo vult! — прокричал рыцарь. Слова сдавленно, глухо забились внутри большущего бочкообразного шлема с плоским верхом. Он прогрохотал мимо Хэла и его столпа Сима среди бросившихся врассыпную людей, стремительно вращая запястьем, так что зажатый в бронированной рукавице элегантный молот из блестящей стали с рифленой головкой и острием на другом конце сверкал, как лед.

Скалящиеся щепой обломки и колокол почти не задержали исполинского боевого коня, грациозно перескочившего первые и обогнувшего второй; раненый вскрикнул, когда железное копыто размозжило его голени, остальные старались расползтись с пути деликатно ступающего зверя.

Ряды на мосту раскололись, как упавшее зеркало. Они повернулись и бросились бежать, и рыцарь налетел на них, а горстка приведенных им людей бросилась в атаку с разинутыми алыми ртами и лицами, искаженными в свирепом ликовании. Тела полетели через перила моста в речку, другие рухнули на расколотые доски и были сокрушены железными копытами, и все это время дуга молота просверкивала справа налево и обратно, и с каждым взмахом голова лопалась, как яйцо.

Deus lo vult — «Бог желает сего». Крик со времен падения Иерусалима, мешанина из вульгарной латыни, французского и итальянского, лингва-франка, языка, на котором изъяснялись те, кто хотел быть понятым во время крестового похода.

— Сэр Уильям, — изумленно проронил Хэл.

— Будь благословенна его кудрявая древняя храмовникова башка, — пробормотал Сим, и они переглянулись, понурив головы и опустив ладони на колени. Уилл Эллиот блевал, а Том был мертв; Денд перевернулся и всплыл в реке, как раздувшаяся овца, а Джон Агнец, мокрый до нитки, выбирался на берег с другой стороны. Жалобно мычала корова.

— В теле доселе, стало быть, — вымолвил Сим, а Хэл смог лишь кивнуть. Все еще живы. Бог пожелал сего.

Они чуть не рассмеялись, но громадный белый рыцарь появился вновь на коне, деликатно перескочившем через обломки и кровь, сунув большой шлем под мышку закованной в доспехи руки, и отдал им салют окровавленным серебристым молотом.

Его белоснежные одежды и бард коня были забрызганы алым, так что даже маленький крест у него на сердце казался кровавой кляксой; лицо, обрамленное кольчужным чепцом и стальным бацинетом, яркое от крови, как его крест, и блестящее от пота.

— Разумею, — заметил он небрежно, будто говорил о погоде, — что коли поторопитесь, то возмощете сгуртовать толику их говяда и перегнать через мост. Разумею, храмовники Тона заслужили для себя целую краву.

И его алое, исходящее паром седобородое лицо расплылось в улыбке.

— Уне не стояти, аки вода в гати, — добавил сэр Уильям Сьентклер, — ибо, по моему разумению, сии лавы боле не удержать.

— Тут я на вашей стороне, сэр Уилл, — провозгласил Сим и отправился за обозной лошадью. Хэл стоял на подкашивающихся ногах, глядя снизу вверх на рыцаря-храмовника.

— Ко времени, — объявил он и осел. — Более чем ко времени…

— Ах, — отозвался сэр Уильям, и в его голосе явственно прозвучала тревога, что Хэл вот-вот падет духом, — я бы отведал говядины.

Говядина, думал Хэл, глядя, как люди наводят порядок, пробираясь через наваленные трупы по залитым кровью бревнам, выуживая в склизкой грязи чем можно поживиться. А им-то всего лишь нужно было чего-нибудь поесть, что он и сказал вслух.

— Ave Maria, gratia plena[39], — радостно возгласил Сим, заводя пятящуюся лошадь между оглоблями телеги. — И да поможет нам Господь Бог, когда дело обернется всерьез.

Они оставили залитое кровью тело Тома Красного Плаща, дабы его погребли в храме Тон, чьи тихие воины-монахи с мрачными лицами занялись благородным делом, набожно собирая, обмывая и погребая англичан, с коими столь недавно воевали. Все, особливо Джон Агнец, с болью сознавали, что Денда унесло далеко вниз по течению Анника, но немного утешились уверениями, что его разыщут и похоронят как надлежит.

— Вас ждет уйма бедствий за то, что повели Храм против короля Эдуарда, — сказал Хэл сэру Уильяму и магистру — человеку в черной сутане и мягкой шапочке монаха, с суровым взглядом, намекавшим на то, что совсем недавно он орал благим матом, помавая копьем.

— Мы обороняли наш Храм, — изрек магистр. — Перейдя мост, вы ступили на землю прецептории, вверившись нашему гостеприимству, так что никто не посмеет винить кого бы то ни было, кроме себя, за нападение на пребывающих под защитой ордена.

Магистр с кротким голосом и серо-стальной мягкой бородой преклонил голову перед сэром Уильямом.

— По счастью, сие было в присутствии Гонфалоньера, — произнес он, и Хэл услышал в его голосе благоговение перед присутствием одного из хоругвеносцев ордена.

— Я пришлю деньги за спасение души Тома, — неловко вымолвил он, но магистр покачал головой.

— Нет нужды. Мы правомочны изымать имущество убиенных, хотя и ограничиваем сие оружием и направой, так что личные вещи сих бедных душ могут быть возвращены. Равно как и тело их предводителя — сэра Джона Ферневаля, не так ли? Он будет возвращен со всем своим имуществом, кроме боевого коня.

Магистр улыбнулся — непростое упражнение для непривычных мускулов; глаз его улыбка не коснулась.

— Чтобы могли ездить двое Бедных Рыцарей[40], — добавил он, и Хэл, подумав, что это шутка, чуть не рассмеялся, но тут увидел мрачный лик сэра Уильяма с длинными усами и проглотил смешок.

— Ave Maria gratia plena, — рек сэр Уильям.

— Хвала Христу, — отозвался магистр, благословив обоих, когда они в один голос произнесли: «Во веки веков».

— К месту сказать, — объявил Древлий Храмовник, когда они с Хэлом снова нырнули в мгу, — все сие недоразумение — аз направлялся сыскать вас, абы дать знать, же условия согласованы.

— Условия? — пробормотал Хэл, слушавший лишь вполуха, глядя, как тело английского рыцаря выволакивают четыре человека, взопрев от тяжести трупа в намокшей одежде и доспехах. Лицо его превратилось в сплетение осколков кости и плоти, изящное, как кружева духовенства.

— Истинно, — жизнерадостно продолжал сэр Уильям. — Брюс и остальные снова допущены в свет державы, земли не тронуты, хотя Брюсу и велено явиться в Берик, и Уишарт поручился за сказанного. Дуглас заточен, абы его жену и чад не взяше в заложники, хотя Брюс еще ретится, дозволит ли удержать свою дочурку Марджори ко ублажению короля и в залог его добронравия в грядущем. — Нахмурившись, он покачал головой. — Вполне может статься. Малица веле юна, абы впутываться в сие, так что в оспаривании сего есть толк.

Хэл моргнул. Условия.

— Когда? — спросил он.

— Три… нет, лгу, четыре дни как, — сказал старый тамплиер, хмуро разглядывая кровавые кляксы на своих белых одеждах.

Три или четыре дня назад. Эта кровавая баня была бессмысленна; война окончена.

— Истинно, что ж, — проговорил сэр Уильям, когда Хэл сплюнул это, как желчь, — не вполне, юный Хэл. Уоллес не предвчинен и опаляет слух англичан от Брихина до Данди и дале. Шайки всадников учиняют поскоки из холмов и лесов, по две-три долгих сотни[41] враз. Слезают со своих кляч и с радением берутся за луп.

Луп Хэлу был известен достаточно хорошо: он и сам не раз принимал участие в этих стремительных, горячечных набегах ради грабежей и добычи, но теперь, похоже, армия, вставшая за благое дело, чинит урон как раз тем людям, которых должна оборонять.

— Сие есть истинная война, — сказал Древлий Храмовник, ухватив Хэла за локоть и развернув, чтобы заглянуть ему в лицо своими водянисто-голубыми глазами, и подергивая седой бородой, как белка хвостом. — Кровавая война, Хэл. Забудь свои представления о рыцарстве — Уоллес творит то, что мы творихом в Святой Земли супротив язычников; их испепеляеши, Хэл. Не оставляеши им ничего, а после, когда они тяжко дышат, свесяше языки, аки распаленные волки, затянувши пояса до самого хребта, налетаеши и втаптываеши их во прах.

— Вы проиграли, — свирепо отрезал Хэл, и сэр Уильям заморгал.

— К нашему стыду и вечному поношению. Лучшие средь заморского воинства быша не в меру высоки и благородны, а сарацины полны коварства, — скорбно отвечал он. — Однако еще будет другой крестовый поход, попомни меня.

— Но до той поры есть здесь — и есть Уоллес. — Хэл сказал это вслух, и сэр Уильям стрельнул глазами из-под заснеженной стрехи бровей.

— Аз есмь Храмовник, — благочестиво ответствовал он с кривой ханжеской усмешкой, — и посему не могу вмешиватися.

— Помоги нам Боже, коли он всерьез, — заметил Сим.

Хэл покачал головой. Дело зашло уже слишком далеко, и хотя выторговать обратно земли и благодать удалось, он отнюдь не испытывал уверенности, что камни осыпи уже утвердились на своих местах.

Анникуотер

Праздник Святого Свитуна, июль 1297 года

Костры были невелики, но несли желанное тепло долгим сотням шотландцев, сгрудившихся в примитивных шалашах, мокро поблескивавших в косом дожде. В угасающем свете летнего дня, почти не побалованного солнцем, сумерки несли холод, и люди жались вместе, скорбно и долготерпеливо дожидаясь времени, когда можно будет разойтись по домам следом за владыками, наконец-то договорившимися о мире.

Куцехвостый Хоб был более взбешен, нежели скорбен, ибо трупы, обобранные им позавчера, обвели его вокруг пальца.

— Окаянные блядские отродья, все как один, — в который раз пробормотал он литанию, теперь заставлявшую окружающих еще больше ссутулиться, будто дождь усилился. — Окаянные крокарды да полларды.

Хэл и Сим переглянулись с кривыми усмешками. Скоро Симу придется перекинуться парой ласковых слов с Куцехвостым, пока тот не допек кого-нибудь до живого, но трудно было не испытывать толику сочувствия к человеку, заполучившему лишь крокарды да полларды, — обесценившиеся иностранные монеты, наводнившие теперь страну благодаря английским реформам десятилетие назад. Серебристые, они выглядели как английские деньги из стерлингового серебра, пока не глянешь на них поближе.

Это было лишней щепоткой соли на рану мук из-за позавчерашней гибели Денда и Тома Красного Плаща, и благодарность изголодавшихся людей за говядину служила лишь слабым утешением. Армия, если можно ее так назвать, теперь состояла только из людей Каррика, потому что остальные дворяне собрали свои войска и разошлись разными дорожками, пообещав наведаться в то или иное место, находящееся во власти англичан, и привести своих сыновей, дочерей или жен в качестве залога своего благочинного поведения в будущем.

Дугласовы люди потянулись домой, раздосадованные и взбешенные, когда Смелого забрали у них на глазах. Это было скверно уже само по себе, подумал Хэл, но лицезревшие это поведали, что Перси настоял на кандалах и Смелого, пинавшегося и рычавшего, заковали в железы; зрелище было не из приятных.

Даже Уишарт удалился, оставив Брюса препираться по поводу последних тягостных деталей с Перси, уже отославшим на юг — королю Эдуарду и своему деду де Варенну — триумфальные реляции, что с крамолой покончено. Однако войска Клиффорда ощупью продвигались на север в безуспешных попытках прижать Уоллеса к ногтю.

Хэл решил, что тоже уйдет. «Завтра, — сказал он себе. — Довольно с меня света державы — пусть себе лягают друг друга шпорами, как кочеты, дерущиеся за навозную кучу…»

— Сорок окаянных ден, — горестно возгласил Куцехвостый, наконец внеся в свои причитания новую нотку, заставившую некоторые головы подняться.

— Сорок ден? — переспросил Джон Агнец. — Это столько продержатся оные крокарды и полларды, прежде чем обратиться в пыльцу фей?

Окружающие, чаявшие больше не слышать о содержимом глухо позвякивающего кошеля Хоба ни слова, испустили единодушный стон.

— Дождь, — едко огрызнулся Куцехвостый. — Коль на Святого Свитуна польет, то сорок ден еще дождливых ждет, — нараспев процитировал он.

— Мощи Христовы, — Красный Рябинник поскреб голову цвета осенних папоротников, — да ты полна чаша скисшей каши, человече.

— Ну, не без того, — кисло отозвался Куцехвостый. — Я думал про Лисовина Уотти, в тепле, сытости и сухости пялящего жаркую гузку малышки Агнес до отвала. Я питал некие упования на эту мокрощелку, ежели нас безвременно не порвут на части.

— Человече, человече, — восхитился Уилл Эллиот. — Безвременно… это точь-в-точь как в оном предании об Рыцаре и Фее. Знаете, где Рыцарь…

— О Боже, кто украсил драгоценную смерть моего святейшего Отца, Святого Бенедикта, премногими и превеликими привилегиями, — возгласил зычный голос на добром английском, заставив все головы повернуться в сторону, где двигалась серебристо-серая фигура.

— Даруй, молим мы Тебя, дабы при нашем отбытии из сих мест могли мы оборониться от силок вражеских благословенным присутствием Того, Чью память мы почитаем. Чрез Господа нашего Христа. Аминь.

— Аминь, — пробормотали все, осеняя себя крестным знамением.

— Хвала Христу, — подал реплику Сим.

— Во веки веков, — откликнулись все.

Присев у костра на корточки, монах вынул руки из рукавов своей грубой серо-белой рясы. Свет костра обратил его мертвенно-бледное лицо в изрезанную тенями маску смерти.

— У нас есть мясо, — предложил Хэл, и монах раздвинул бороду улыбкой, продемонстрировав зубы.

— Нынче постный день, сын мой. Я пришел предложить благословение и наставление.

— Благословение будет желанным, — настороженно ответил Хэл, опасаясь проповеди за осквернение постного дня; роскошный аромат жареной говядины предательски разносился окрест. Монах тихонько рассмеялся из недр своего капюшона.

— Наставление таково: стражу в дозоре несет Фергюс Жук, — произнес он. — Не острейшее из орудий Божиих, но честный и усердный. Однако боюсь, что с посетителями, прибывшими на его пост, он как рыба на берегу. Способен понять лишь то, что упомянуто ваше имя.

Снова спрятав руки в рукава, он двинулся прочь, будто проплыв между людьми, смиренно крестившимися и пытавшимися спрятать мозговые косточки. Вздохнув, Хэл встал, поглядел на Сима, и они вдвоем направились искать Фергюса, стоящего в сторожевом дозоре.

Тот внимательно смотрел на стоящую перед ним компанию, особенно на всадника с лицом, как полная луна, и повадками семени неких маститых чресел. Фергюс, как и любой выходец с севера, недолюбливал всех рожденных к югу от Нагорий, одевавшихся чудно́ и говоривших так, что честному человеку и не понять. А еще дальше к югу, знал он, есть люди, едва ли заслуживающие сего звания, мягкотелый надушенный народ, завивающий волосы и лопочущий на сущей тарабарщине.

Хэл и Сим, подъехавшие к дозору сзади, увидели кучку кернов и низкорослого темного человечка, выглядевшего еще темнее от черной волчьей шапки и шкуры, накинутой поверх доспехов, слаженных из обрывков кольчуги и кожи, украденных у мертвых врагов. Черная дубленая кожаная куртка придавала ему сходство с каким-то жуком, только-только выбравшимся из лесного перегноя, но никто не высказал бы этого вслух; всем была известна убийственная репутация Фергюса и его людей, пришедших с северных Нагорий со всеми вытекающими отсюда причудами.

— Благоже, — твердил Фергюс надменному всаднику, — сие иде отлико. Абы се глаголал на людстем языце с самого покона, обы отпровадил нас обох от сего сорома. Да уж вразуми тосетьне, тироватиши там, доколе аз не пущу тебе.

Всадник в кольчужной рубахе и чепце взметнул руки, так что капли влаги разлетелись от пальцев в зеленых перчатках во все стороны, и смачно выругался по-французски.

— Я сэр Жервез де ля Мар. Ты что, вообще не понимаешь по-человечески?

— И тебе оратую благословение тагошовых небеси, — насупился Фергюс в ответ. — Вколо блудит много проходней, так будь безволненен либо, врекаюсь струпами Божиими, аз…

— Фергюс, — окликнул Хэл, и темный человек, отпрянув, обернулся, и его загорелое дочерна лицо расплылось в настороженной улыбке.

— Вашество, — поприветствовал он; большего почтения с его стороны и вообразить было нельзя, а потом презрительно дернул головой в сторону всадника. — Сей оный со несведа други всхопивши нос, иноплошь багрец и порфир. Бажают взыскати вас где ни то.

— Вы в состоянии понять сего болвана? — требовательно вопросил всадник. — Слава Богу! Я ищу некоего Хэла Хердманстонского и буду премного обязан, если вы… он… кто-нибудь сыщет оного.

— Я сэр Генри Сьентклер Хердманстонский, — объявил Хэл.

Жервез моргнул раз-другой из-под капюшона своего дорожного плаща.

— Вы… — начал было он.

В этот момент из тени позади выехал другой всадник, заставивший его умолкнуть, положив ладонь ему на руку. Хэл поглядел на новоприбывшего, скромно облаченного в коричневые и зеленые одежды, но из качественной материи. У того было длинное лицо с большими, кроткими тюленьими глазами, казавшееся еще длиннее из-за длинных обвисших усов, а подшлемник придавал ему сходство с прачкой.

— Я сэр Мармадьюк Твенг, — объявил он, и Хэл ощутил, как брови его полезли на лоб. Этот человек, сказал он себе, совсем не похож на наипервейшего из рыцарей христианского света. Пожалуй, скорбящий морж, но никак не сэр Галахад.

— Мне надобно было благополучно доставить двух человек, — продолжал сэр Мармадьюк с тусклой улыбкой; дождевые капли сбегали по его усам, капая с кончиков. — Сэр Жервез гордится своим владением иностранными языками, но здесь он, похоже, встретил достойного противника.

— Сиречь не есте шотландские робяты, — насмешливо бросил Сим, что было с его стороны уже перебором, потому что даже он едва понимал, что говорит Фергюс, а уж Хэл частенько и вовсе терял нить.

Жервез, мокрый и нахохлившийся, горделиво выпрямился и задрал нос еще выше, чтобы свысока поглядеть на Сима, не выказавшего дворянину должного уважения присовокуплением «мой государь» и почтительного поклона.

— Я говорю по-испански со своей женой, по-латыни со своим Богом, по-французски со своим королем, по-английски со своей любовницей и по-немецки со своим конем, — провозгласил Жервез, а потом чуть подался вперед и изобразил на лице скверную ухмылку. — По-шотландски я говорю, только когда мне надо накричать на свою собаку.

— Доставьте своих посетителей, сэр Мармадьюк, — перебил Хэл, чувствуя, что Сим рвется вперед, с трудом удерживаемый дланью и повелением Хэла.

— Христом Богом! — рявкнул Сим. — Только пустите меня к сему криволапому жалкому…

— Стоять! — хрипло осадил его Хэл, и тот уступил, дыша, как бык во время гона. Хэл обернулся к Твенгу, скорбный лик коего не изменился ни на миг.

— Заберите своего ничтожного пситакоса, прежде чем его ощиплют.

— К вам только один посетитель, — кротко отозвался сэр Мармадьюк, и по взмаху его руки вперед выехал иноходец с коротышкой на спине, сгорбившимся и мокрым до нитки.

— Сие есть таковой Бартоломью Биссет, — поведал сэр Мармадьюк. — Прибыл без предупреждения и без грамоты английского письма; твердит, что направляется к вам, и никому более. Даже не к графу Каррикскому, речет, к каковому следует другое лицо под моей опекой.

Биссет? Хэлу это имя показалось знакомым, но он не мог припомнить ни его, ни мокрого, жалкого, безмолвного толстячка на коне. А потом из тени выступил могучий жеребец, знакомый Хэлу довольно хорошо, и сердце у него подскочило при виде второго лица, опекаемого сэром Мармадьюком.

На Балиусе, укутавшись в темный плащ, сидела Изабелла, графиня Бьюкенская, одарившая Хэла изнуренной улыбкой.

* * *

Брюс находился вместе с Киркпатриком в его пышном шатре. Красно-белая мокрая парусина разила старой плесенью, мокрой шерстью и перепревшим по́том. Повсюду были разбросаны штаны, сапоги, кольчужные chausse[42], и оруженосец лихорадочно надраивал хорошие кожаные сапоги, чтобы не осталось пятен от воды.

— Комин выступил, — сказал Брюс Киркпатрику, и больше ничего добавлять не требовалось. Государя Баденохского, родственника Бьюкена, явно отрядили на север от фландрской армии Эдуарда для помощи в подавлении восстания Мори. Хотя всю эту ветвь рода прозвали Красными Коминами за цвета их герба, государя Баденохского окрестили Джоном Черным в качестве угрюмой насмешки и над его нравом, и над его безжалостностью.

Его возвращение в Шотландию означало, что все впавшие в немилость и лишенные собственности враги Брюсов восстановлены в правах, и Киркпатрик буквально слышал скрежет зубовный Роберта. Хорошо, думал он, что все мы направляемся в Лочмабен, иначе Брюс спотыкался бы о свою нижнюю губу на каждом шагу.

Снаружи послышался шум, и стражник сунул свою мокрую голову внутрь.

— Рыцарь, мой государь. Сэр Мармадьюк Твенг…

Брюс подскочил на ноги, прежде чем тот успел ступить сквозь полог на мокрые доски.

— Сэр Эмм! — гаркнул.

— Сэр Р! — с ухмылкой откликнулся Твенг. Это прозвучало почти как sirra, то бишь «братец», что было шуткой уже само по себе, и оба зарычали, как радостные пляшущие медведи, пустившись обниматься и хлопать друг друга по спинам.

— Боже мой, как славно вас видеть! — воскликнул Брюс. — Когда ж это мы виделись в последний раз?

— На празднике эпинет[43], — ответил Твенг. — На турнире в Лилле четыре года назад. Вы устроили фокус, представ перед рыцарем при полном вооружении верхом на иноходце и подзадоривая его достать вас. Чудесная демонстрация искусства конной езды, но тогда вы были юны и безрассудны. Кроме того, в тот год в Лилле они только и знали, что французский метод.

— Ха! — расхохотался Брюс в ответ. — Германский метод завсегда его побьет.

Киркпатрик сидел тихо, и если полнейшее игнорирование его и задело, то не выдал этого ни черточкой. На самом деле он настолько привык к тому, что его не замечают, что пытался припомнить суть французского и германского методов, — и улыбнулся, когда вспомнил. Турнирный стиль боя французским методом требует обучения боевого коня двигаться на полном скаку, чтобы повергнуть противника наземь чистой мощью разгона коня и всадника. Германский же подразумевает использование проворства куда более легкого коня, чтобы уклониться от такого наскока, развернуться и добраться до противника, прежде чем тот успеет собраться для новой атаки.

Приняв вино, поднесенное ему оруженосцем, Твенг сел, отодвинув груду одежды. Нарочито поглядел на улыбающегося Киркпатрика, и Брюс взмахнул рукой.

— Мой человек, Киркпатрик Клоузбернский, — провозгласил он. — Киркпатрик, сие есть сэр Мармадьюк Твенг Килтонский. Родственник… двоюродный свояк, так, что ли? Более того, друг по ристалищу.

— Мой государь, — мягко, с коротким поклоном произнес Киркпатрик, — ваша репутация вас опережает.

Кивнув, Твенг пригубил вина, а на лице Киркпатрика не отразилось ровным счетом ничего. Он не просто безземельный рыцарь-бакалавр и домочадец, подумал Твенг, разглядывая его. Но меньше, чем друг.

— Что привело вас из Йоркшира, сэр Эмм? — поинтересовался Брюс.

— Я доставил вам поклон от вашего отца из Карлайла, — сообщил сэр Мармадьюк. Лицо у Брюса вытянулось, но он сумел холодно кивнуть в знак признательности.

Твенг отхлебнул вина, больше не обмолвившись ни словом на эту тему, хотя мог бы сказать еще многое: Брюс-отец плевался и взрыкивал, как мокрый кот, и суть сводилась к тому, что его сын натворил такое, на что он сам ввек не осмелился бы. Юный Брюс впервые действовал в делах королевства по собственному почину, но, понимал Твенг, отнюдь не в последний.

— Отсель я направляюсь в Берик, — сообщил Мармадьюк, искоса поглядев на Брюса. — Эдуард не дурак. Он ни в коей мере не верит заверениям Перси, что на севере все благополучно, хотя для виду представляет, будто поверил, чтобы иметь возможность повести свое войско во Фландрию для войны с французами. Однако он в тычки погнал графа Суррейского из его поместья, дабы тот с другой армией отправился добить этого Уоллеса. Осмелюсь сказать, что шотландцы не в восторге от старика, жалующегося на ломоту в костях, когда он отправляется на север, но теперь идти ему все-таки придется, и казначей Крессингем с нетерпением дожидается его в Роксбурге. Ормсби находится в Берике, расписывая всем, кто слушает, как он сражался подобно льву, дабы вырваться из тисков мерзопакостного Уоллеса в Скуне.

— Несомненно, рассказ полон чудес, — иронично заметил Киркпатрик.

— Я слыхал, он удрал через окно, — улыбнулся сэр Мармадьюк, и тот утвердительно кивнул. Твенг рассмеялся, покачивая своей длинной головой.

— Значит, волки собираются в стаю, — сумрачно проговорил Брюс.

Нет твари более ненасытной, нежели сам Эдуард, и его колдовское хмарево неуклонно, безжалостно тянется на север, окутывая его мрачной пеленой. Длинноногого, подумал Брюс, не порадует, что эти шотландцы торчат чирьем на шее его королевства и никто его не вскроет. Его истинные интересы простираются во Францию — а если правду сказать, то куда дальше, в Святую Землю.

И все же он стар, а подобный норов пагубен для старика…

— А как английский Юстиниан в последнее время? Все так же холеричен?

Сэр Мармадьюк улыбнулся над новым прозвищем короля Эдуарда, язвительно шуточным лишь отчасти, ведь он попирает законы страны, создавая и перекраивая их на свой лад. Да только, не сомневался Твенг, он и в подметки не годится римскому императору, сотворившему легендарный кодекс.

— Желчен, — дипломатично ответил рыцарь. — Как легко догадаться, история с шерстью наделала ему проблем, но он хоть не обесценил серебряную монету до всех этих иноземных крокардов и поллардов. Хотя бы сие решение было добрым.

Погладив бороду, нуждающуюся в стрижке, заметил Твенг, Брюс в раздумьях надул губы. История с шерстью — конфискация всей шерсти, произведенной страной, под обещание заплатить за нее впоследствии — посеяла в Шотландии крайний раздор, главным образом потому, что именно Крессингем в качестве казначея повелел шотландцам подчиниться, и никто не верил его посулам грядущих платежей, а уж тем паче ручательствам Эдуарда. Прибыль от нее пожрали войска для бесчисленных войн, в которые впутал Англию король Эдуард, и его собственные бароны уже подустали от этого. Уишарт подгадал момент почти правильно, сообразил Брюс.

— Иудейские деньги на исходе, — задумчиво произнес он, и Твенг кивнул. Не так давно английских евреев всем скопом выдворили из страны, и Корона изъяла все их имущество — опять-таки пожранное армиями.

— Ну, хотя бы вы вернули себе любящую милость английского Юстиниана, — заявил Твенг, — тем подтвердив, что уж не столь безрассудны, как юноша, с коим я обменялся ударами копья в Лилле.

— Именно так, — ответил Брюс, и Киркпатрик заметил, как он чуть прищурился, ощутив повеявший от сэра Мармадьюка холодок. Докатившись, тот обдал леденящим морозом.

— Я также доставил с визитом некое лицо, — продолжал Твенг, смакуя вино, — спрашивавшее именно о вас. И прежде чем оно навестит вас, позвольте еще раз поздравить вас с достижением зрелости мужа, оставившего неукротимого, бесшабашного отрока позади.

Теперь у Киркпатрика даже волоски на руках зашевелились, а на нижнюю губу Брюса можно было чашу ставить.

— Обеспечьте же этому лицу правильное обхождение, — провозгласил Твенг, подаваясь вперед и понижая голос. — Разумный курс. Вы поймете, каков он.

Рыцарь встал, небрежно швырнув опустевшую чару заполошно подхватившемуся сквайру, и высунул голову из шатра. А когда втянул ее обратно, вошла Изабелла.

Она вошла, откинув капюшон, явивший взору медную канитель ее волос, от влаги завившихся еще более тугими колечками, с глазами яркими и круглыми, синими, как небо, и горящими, подумал Брюс с лихорадкой вожделения.

И, как всегда, ошибся. Хоть она и промокла до нитки, а долгая поездка на Балиусе измотала ее до мозга костей, все это ничуть не поколебало надежду, сиявшую в ее взоре.

Зато его лицо сокрушило вдребезги.

Изабелла увидела, как он моргнул, и за миг перед тем, как Брюс расплылся в широкой доброжелательной улыбке, по лицу его промелькнули досада и раздражение, преследуя друг друга, как сокол и цапля. Конечно, надежда была тщетной, как она и ведала в глубине души. Любовь их не была глубока, и все же Изабелла рассчитывала на более теплую встречу. Он не защитит ее в своих объятьях, в своем замке вдали от Бьюкена, и бремя этого сознания обрушилось на нее.

Она попытала судьбу по пути обратно домой, понимая, что об убежище в Балмулло, вероятно, можно забыть, что ее заточат в какой-нибудь уединенной цитадели до поры, когда будут сделаны приуготовления, дабы заточить ее в более святом и менее комфортабельном месте. Мучительные воспоминания об ушибах и злобной похоти Бьюкена лишь подстегнули побег; а уж возможность улизнуть от наводящего ужас склизкого Мализа сделала затею более сладостной.

И все это вотще: Брюс не поможет. И, сокрушенная этим сознанием, Изабелла кляла себя за то, что поддалась на эту глупость. Было ведь в ее жизни подобное — пожилой рыцарь, а за ним юный конюх; теперь она не помнила даже их имен. Помнила лишь сладостную муку, старательные ухищрения оказаться в том же уголке мира в то же время, что они. Чудо улыбки, прикосновение кончиков пальцев, вселявшее трепет, липкая мазь в горшке, драгоценная уж тем, что к ней прикасались его пальцы…

Изабелла помнила, что считала подобные нежные секреты своими собственными, хранимыми только для себя из-за одного лишь факта — когда отец убит, а остальной родне до нее и дела нет, это было узенькой тропочкой сквозь тернии к смутному обещанию отдаленного сада.

Только ее старая нянька подмечала все это, и правда всплыла позже — слишком поздно, когда Тротти лежала, медленно испуская дух вместе с ее последними секретами. А потом был дружный смех над тем, что удивляло и повергало ее няньку в недоумение, что у ее подопечной, должно быть, очень скверные надкопытья, коли ей надобен такой здоровенный горшок вонючего притирания.

Причиненная себе этим боль, неразделимая с удовольствием, была игрой. Нужно страдать ровно настолько, сколько требуется, а обещание чего-то реального, до чего пальцем подать, по мере приближения становилось все менее невинным.

И когда дошло до утраты невинности, Изабелла знала, что к чему, и распростилась, думала она, с любовными глупостями.

До Брюса. Пока не осмелилась понадеяться на отдаленное обещание цветущего сада. Но едва ступила под солнце этой улыбки, как ощутила, что надежда развеялась, как туман на холодном ветру, и привалилась к нему всем телом, так что ему это показалось флиртом…

Поверх ее головы Брюс поглядел на длинное скорбное лицо Твенга и сразу понял, что имел в виду рыцарь: Изабеллу надо вернуть мужу, без шума и суматохи.

Было время, когда Изабелла помогла ему исцелиться после утраты жены, матери Марджори, и восторг оттого, что удалось завалить ее в постель и наставить рога врагу, кружил голову. Теперь же первое пресытило, а второе, как намекнул Мармадьюк, слишком рискованно в трудные времена.

Он кивнул, и Твенг ответил тем же. Изабелла почувствовала движение его подбородка у нее над головой — и чуть не разрыдалась.

* * *

— То была она самая, никак иначе? — проворчал Сим, скукожившись под уголком плаща над головой, с которого капли сбегали, как яркие бусины. Рядом с ним храпел изнемогший Бартоломью Биссет, и было яснее ясного, что, пока он не выспится, проку от него никакого.

Теперь Хэл и Сим знали, кто он такой, потому что это Биссет сумел выложить заплетающимся от усталости языком: писец и письмоводитель Ормсби, тот самый, кого Уоллес поклялся сыскать, кто скрепил своей подписью документы касательно смерти каменщика.

Хэл почти забыл об этом деле, и прибытие Биссета немало изумило его по целому ряду причин: взять хотя бы то, что он был отправлен в путь с грамотой от Уоллеса, обещав в обмен на жизнь предоставить свой рассказ в распоряжение сэра Генри Сьентклера Хердманстонского. Когда же сказанный сэр Генри будет удовлетворен и разрешит его от обязательств, письмоводитель Биссет волен идти, куда ему вздумается.

— Мне велено говорить только с вами, и ни с кем более, даже с Брюсом, — поведал мокрый до нитки толстый коротышка, покачиваясь от усталости. — Молю вас, дайте мне поспать, прежде чем приступать с расспросами.

Сим был поражен, но Хэл проникся немалым восхищением — и перед неколебимой верой Уоллеса в некоторых людей, и перед тем, что похожий на бочонок с салом писаришка, который мог попросту удрать, выказал более рыцарской чести, чем любой из аристократов, неделями лаявшихся здесь, как барышники на ярмарке.

— То была она самая, никак иначе, — повторил Сим, таща прочь Хэла, разглядывавшего спящего Биссета.

Хэл промолчал. Это была она. Снова сбежала и явилась прямехонько к Брюсу. Эта мысль отозвалась резкой болью, и он яростно отогнал ее. Глупо, думал Хэл, воздыхать по любодейке графа. Это лишь то, что предрекал местный священник, старик Барнабус: время залечило рану супружеской утраты и разбудило его чресла. Сгодилась бы любая девка в рубахе наизнанку, как повелевает закон блудницам, свирепо думал он, в то время как занозой застрявшая мысль об Изабелле, графине Бьюкен, с мокрыми волосами цвета осеннего папоротника, закрученными, как его усики, с усталыми голубыми глазами и теплой улыбкой на лице делает это промозглое место еще более несносным.

Она да тихонько похрапывающий Биссет — еще заноза в сердце Хэла, потому что точь-в-точь такие же звуки издавал во сне малыш Джон. Что ж, теперь его сын спит, не издавая ни звука. Вечным сном…

«Господи, — свирепо подумал он, — да что же может быть хуже?»

— Сэр Хэл, сэр Хэл!

Оклик заставил их повернуть головы, и оба в изумлении воззрились на пару, подталкиваемую из тьмы чопорно напыжившимся сэром Жервезом.

— Еще тявкающие собачонки, — изрек рыцарь, разворачивая коня и направляясь прочь. Хэл воззрился на Лисовина Уотти. Псаренок жался к нему в тени, как щепка, скукожившись от дождя.

— Мощи Христовы! — гаркнул Уотти. — Аки же десно вас зреть! Нипочем не домекнете, что содеялось…

Глава 5

Роксбургский замок

Праздник Преображения Господня, август 1297 года

Стон; покрывало зашевелилось. Ральф де Одингеззелес настороженно ждал с рубахой в руках, оценивая настрой и расположение, прежде чем ступить вперед к полусонному господину, под хруст соломы и перьевого матраса перекатившемуся, чтобы сесть, моргая, на край коробчатой кровати с пологом.

Ральф переместился к накрытому кувшину с теплой водой, налил ее в таз и поднес его вперед. Деликатно протянул хозяину золоченый горшок, скрывшийся под ночной рубашкой; послышалось журчание. Ральф терпеливо стоял, держа таз, полотенце на одном предплечье и чистую рубаху на другом; хозяин покряхтел, испустил стон и приподнял одну ягодицу, чтобы пискляво пустить ветры.

Зевнув, Хью Крессингем вернул ночной горшок Ральфу, смочил водой из таза лицо и коротко стриженную голову, а потом утер брылястые щеки протянутым полотенцем. Медленно встал и заморгал навстречу новому дню.

Ральф де Одингеззелес наблюдал за ним — бесстрастно, но осторожно: Крессингем невысок, заплыл жиром, глаза выпучены, как у рыбы, а щеки покрыты щетиной, потому что из-за чувствительной кожи стирать бороду пемзой слишком болезненно, а отращивать бороду — чересчур колко. Да и модной прически он избегал — длиной до шеи, подвитой, как у Ральфа; для поддержания видимости, что получает жалованье пребендария не зря, Крессингем напускал на себя вид монаха, хоть и без тонзуры, в результате чего прическа смахивала на перевернутое птичье гнездо.

В своей помятой белой ночной сорочке он казался сущей размазней, каша кашей, но Ральф де Одингеззелес знал, какой крутой норов тлеет в груди этого человека, снедаемого гордыней и завистью.

К моменту, когда Крессингем облачился в рубаху, штаны и камзол, расшитый лебедями — пока не зарегистрированными, — якобы его герба, вся прискорбная неразбериха жизни снова обрушилась на него, и Ральф де Одингеззелес, подошедший с gardecorps[44], стал еще осторожнее. Опыт научил его, что гро́зы, сбегающиеся на челе Крессингема, обычно кончаются саднящим ухом — таков удел оруженосца, как он открыл для себя.

С другой стороны, это лучше, чем другая альтернатива для сына бедного дворянина. Единственный предмет гордости Ральфа де Одингеззелеса заключался в том, что он состоит в родстве с архидиаконом, а его дед был известным рыцарем ристалищ, однажды побитым до измятого металла сводным братом французского короля сэром Уильямом де Валенсом.

Со временем Ральфа произведут в рыцари, и ему больше не придется сносить побои, не смея дать сдачи. Эта мысль заставила его забыться и улыбнуться.

Крессингем кисло поглядел на ухмыляющегося оруженосца, держащего gardecorps. Элегантное одеяние было окрашено в новый оттенок синего, так восхитивший французского короля, что тот сделал его своим цветом. Недипломатично, подумал Крессингем, делая мысленную пометку ни в коем случае не надевать его в присутствии Длинноногого.

Ему не очень-то хотелось надевать gardecorps, и, правду сказать, он вообще ненавидел это одеяние как раз по причине, вынуждавшей его носить: он толст и скрывает это. Крессингем понимал, что в том отнюдь не его вина, ведь он более распорядитель, нежели воин, но за расчеты да подсчеты в рыцари не посвящают, с горечью подумал он, несмотря на восторги короля и любовь людей, знающих дело.

Как всегда, был момент дикого торжества по поводу достигнутого, хоть он и не один из этих безмозглых головорезов с копьями: казначей Шотландии, пусть даже эта проклятая Богом страна, сущий сосуд для мочи, — пост, приносящий не только могущество, но и несметную прибыль.

Неизменно за этим ликованием последовала вспышка безмерного ужаса, что король может проведать, какую именно прибыль; Крессингем зажмурился при воспоминании о высоченном, как башня, Эдуарде Плантагенете, об обвисших веках, придающих ему зловещий вид, о его негромком шепелявом голосе и громадных, длиннющих ручищах. Он содрогнулся. Будто гротескная обезьяноподобная химера, изваянная высоко под соборным карнизом, но столь же непредсказуемо лют, как настоящие обезьяны.

И отвесил Ральфу де Одингеззелесу оплеуху за это — за ухмылку, за приспущенные веки Эдуарда и за этого инфернального разбойника Уоллеса, а еще за то, что придется дожидаться в этом тлетворном местечке прибытия де Варенна, графа Суррейского. И еще оплеуху с другой стороны за само прибытие де Варенна — хромого старого козла, сетующего на холод, ломоту и на то, что пытался удалиться в свои поместья, ибо слишком стар для походов.

Последнее Крессингем не оспаривал и снова стукнул Ральфа за то, что де Варенну не хватило приличия помереть по пути с армией на север, оставив Крессингему лучшую комнату в Роксбурге, с камином и клересторием.

Но хуже всего, конечно, неразбериха, которую сие посеет, и издержки. Боже, издержки… Эдуард взовьется, увидев цифры, это уж наверняка, и пожелает, чтобы его собственные клерки-борзописцы с перепачканными чернилами пальцами покорпели над свитками. И уж Бог ведает, что они могут раскопать, а при мысли о том, что после предпримет король, Крессингем едва не опростался в штаны.

Ральф де Одингеззелес, сдерживаясь, чтобы не потереть уши, подошел к сундуку в углу и достал пояс с кинжалом, кошель и ключи — символ пожалованного Крессингему звания казначея, призванный мгновенно понуждать к почтению.

Подобно большинству таких установлений, сие прячет истину за пеленами, будто статуи Царицы Небесной в Богородичные праздники; всякому известно, что скотты кличут Крессингема не иначе как «Козночей», и вовсе не надобно знать сей варварский диалект, чтобы понять, что «Козночей» — поносный обыгрыш его титула.

И все же он самый могущественный человек в Шотландии — просто потому, что держит в руках тесемки кошеля, протянутого ему сейчас Ральфом.

Тот помог застегнуть пояс, потом поправил руки господина в рукавах длинного свободного gardecorps; Крессингем утешал себя фактом, что хотя бы его gardecorps выглядит изысканно. Ни крикливых цветов, ни золотых фестонов по краю, ни длинных прорезей по бокам, ни трехфутовых стол. Простой черный, с рыжей оторочкой из vair[45] вокруг рукавов и шеи, как причитается лицу неподкупному и достойному.

— Ныне разговеюсь, — сказал Крессингем, и Ральф де Одингеззелес, кивнув, отступил на шаг и поклонился.

— Сенешаль здесь. Брат Якобус також.

Насупившись, Крессингем проглотил богохульство: да неужто нельзя встать и немножко поесть? Он взмахом отослал пажа за едой, велев ему впустить сенешаля, после чего в задумчивости остановился у закрытого ставнями окна, глядя через щелки вместо того, чтобы впустить сквозняк: холод стоит даже в августе. За окном текла река, сверкая, как ртуть, и Крессингем полюбовался Тевиотом с одной стороны и Твидом с другой, благодаря чему замок будто плыл по морю этаким каменным пряником в виде ладьи.

Роксбург — могучая крепость с толстыми стенами, четырьмя башнями и церковью за стенами. Комната Крессингема находится в углу главной цитадели с видом на внутренний двор замка, благодаря чему снабжена пристойным витражным окном, а не бойницами со ставнями, выходящими наружу. Другие стороны его комнаты прилегают к коридору, так что в них вообще никаких окон, отчего в ней все время царит сумрак. Уже не в первый раз Крессингем вспомнил о залитой светом верхней комнате башни и ее великолепных плиточных полах, где расквартировался де Варенн.

Деликатный кашель заставил его обернуться. Сенешаль Фрикско де Фьенн, облаченный в сдержанные коричнево-зеленые одеяния, стоял перед ним в терпеливом ожидании.

— Хвала Христу, — произнес он, и Крессингем, крякнув, автоматически отозвался:

— Во веки веков. Какие важности всплыли в столь ранний час?

Фрикско провел на ногах уже несколько часов, а более простой люд замка — еще часы сверх того. Для Фрикско пролетело полдня, и он уже разобрался с большинством проблем замка: куховару нужны были соль и специи на день, сытник предупреждал, что запасы эля на исходе, а легкого пива и того меньше.

Другие проблемы, решения которых он не имел, были куда хуже: припасы для 10 тысяч человек, уже цедящихся через Берик, направляясь сюда, строевой лес для работников, возводящих леса у Тевиотовой стены для мелкого ремонта, люди для изготовления копий, арбалетных болтов и луков. Где взять зерно для хлеба, фураж для животных и подстилки для лошадей и борзых?

— Мир не стоит на месте, казначей, — отвечал он. По праву ему следовало бы именовать Крессингема «государем», но это было бы уж чересчур для высокородного Фрикско де Фьенна, приходящегося братом здешнему хранителю. Однако Фрикско не отличался ни храбростью, ни умом. Ему следовало бы податься в духовенство, но он слишком уж любил женщин, чтобы снести хоть малейшие ущемления его распутства, налагаемые саном, — при одной лишь мысли о роскошной Мэтти из таверны Мердоха в городке у него так набрякло в паху, что он чуть не перегнулся пополам в полной уверенности, что это бросается в глаза.

Сенешальство же прямо-таки скроено под него, дозволяя пустить в ход умение считать, читать и писать по-английски, по-французски и по-латыни, а после пахать любые борозды, какие вздумается.

Пока он излагал свои проблемы, Ральф де Одингеззелес вернулся с хлебом и блюдами баранины, свинины и рыбы. Оруженосец наливал разбавленное водой вино, а Фрикско стоял обок, пока Крессингем жевал и глотал, рассеянно балуясь хлебом; потом прошел к закрытому окну и наконец распахнул ставни навстречу дню. У него за спиной Ральф, пронырливый, как мышка, украдкой хватал ломтики мяса и рыбы, тотчас запихивая их за щеки, не обращая внимания на укоризненно сдвинутые брови Фрикско.

Возьмем Стерлинг, одну из главных крепостей, еще удерживаемых Англией. Фрикско дотошно перечислил тамошние замковые припасы: 400 бочек пива, четыре меда, 300 сала, 200 говяжьих полутуш, свинина и языки, единственная бочка сливочного масла, по 10 бочонков солонины и селедки, 7 — трески, 24 связки колбас, два бочонка соли и 4000 сыров.

— Достанет на шесть-восемь месяцев, — заключил Фрикско де Фьенн, — при условии, что гарнизон невелик. Я принял допущение, что городской люд найдет убежище внутри.

— А коли не воспомоществовать городу? — осведомился Крессингем, ужаснув сенешаля одной лишь мыслью отказать страждущим Стерлинга. Таково назначение замка, одно из трех назначений, ради которых возводятся крепости. Первое — служить оплотом истребления врага, второе — воспомоществовать гостям, странникам и их предстателям, а третье — запечатлевать власть короля над окрестностями.

Но Фрикско де Фьенн все равно не обмолвился о том ни словом, зная, что Стерлингу надлежало иметь припасы на два года, но попустительство и алчность подточили таковые. В конце концов, не дождавшись ответа, Крессингем махнул рукой.

— Жители Стерлинга должны трудиться, коли желают защиты от крепости, — провозгласил он. — Дайте им понять, что провизией будут наделять тех, кто вызовется на службу.

Фрикско усердно записал распоряжение, высунув кончик языка между зубами и жонглируя пергаментом, пером и чернильницей, висящей на шее, хоть и знал, что Крессингем поступает так лишь потому, что начальник гарнизона Стерлинга — Фитцварин, родственник графа Суррейского.

Фрикско уже доставил Крессингему описи касательно самого Роксбурга, из которых следовало бы уж понять, насколько маловероятно, чтобы хоть какой-то замок в Шотландии смог полностью снарядить горожан — в Роксбурге имелось 100 железных шлемов, 17 кольчужных рубах, скроенных для верховой езды, семь пар металлических рукавиц, две пары наручей и единственный набедренник. «Какой прок от единственного доспеха для бедра? — гадал Фрикско. — И какой прок от одноногого рыцаря, коли такой и сыщется?»

— Мой государь!

Вернулся Ральф, объявивший, что граф Суррейский и сэр Мармадьюк Твенг пребывают в главной зале, ожидая соизволения Крессингема. К оным присоединился брат Якобус.

Подспудная суть жгуче хлестнула Крессингема, и он насупился. Соизволения, где уж там! Его подмывало заставить их ждать — два охромевших боевых одра, свирепо подумал он, хоть в отношении сэра Мармадьюка это и не совсем верно, ведь он моложе де Варенна не меньше чем на десяток лет и все еще пользуется репутацией грозного воинствующего рыцаря. Ворча под нос, казначей выскочил из комнаты.

Все трое сидели на скамьях высокого стола в огромном зале, затянутом голубоватой пеленой дыма от скверно разожженных каминов и пустом, не считая де Варенна, сэра Мармадьюка и брата Якобуса — капеллана Крессингема из ордена доминиканцев.

Не успев еще зашаркать по каменным плитам пола вместе с семенящим следом Фрикско, Крессингем уже услышал сетования де Варенна, увидел устремленный вперед взор Твенга, положившего руки на стол с видом человека, пробивающегося сквозь снежный буран, пока брат Якобус, набожно перебирающий свои четки, слушал, будто и не слыша.

— Тошнотворная страна… — говорил граф Суррейский, оборвавший на полуслове и поднявший на Крессингема свои водянистые глаза с набрякшими под ними лиловыми мешками. — А вот и вы наконец, казначей! — вскинулся он. — Вы что, намеревались весь день проспать?

— Я был занят, — огрызнулся Крессингем, уязвленный его тоном. — Радел разобраться с пропитанием и снаряжением того сброда, что вы привели под видом армии.

— Сброда, любезный?! Сброда… — ощетинился де Варенн. Его аккуратно подстриженная белая бородка загибалась вперед острым клином; в своем круглом подшлемнике он похож на какого-то старого сарацина, подумал Крессингем.

— Добрые нобили, — увещевающим тоном вступил брат Якобус, и негромкий голос всех утихомирил. Де Варенн забормотал себе под нос, сэр Мармадьюк снова воззрился в пространство, а Крессингем чуть не улыбнулся, однако сдержал ликование из страха, что заметит священник. Народ называет орден проповедников Domini canes — Псами Господними, но лишь заглазно, ибо им даровано папское позволение проповедовать Слово Божие и искоренять ересь — полномочия весьма широкие и зловещие.

Теперь этот человечек с невыразительным лицом сидел в своей снежно-белой рясе и угольно-черном cappa — плаще, заслужившем им второе прозвище — черные братья. Полированные четки из палисандрового дерева проскальзывали у него между пальцев с шелестом, подобным шепоту.

Крессингем знал: Якобус, выбритый и вымытый настолько чисто, что его лицо сияло, как лепестки белой розы, использует четки в качестве нарочитого напоминания, что нынче Четверг Преображения Господня — один из дней Лучезарного Таинства. А еще знал, что те же четки так же запросто используются для подсчета и учета на службе казначея. «Коли Якобус — борзая Господа, — подумал Крессингем, — то его конура в моем ведомстве». Хотя осмотрительность и требует проверять его цепь время от времени.

Бусины, с перестуком проскальзывающие сквозь гладкие пальцы монаха, внезапно напомнили Крессингему об учете.

— Гасконцы, — провозгласил он с озлоблением, заставившим осевшего было де Варенна встрепенуться столь внезапно, что он не нашел слов для ответа; со свистом выдыхая воздух, граф лишь квохтал, как курица.

— Три сотни арбалетов из Гаскони, — с укором повел Крессингем. — Ныне же более чем у половины арбалетов нет.

— А, — отозвался де Варенн. — Телеги. Потерялись. Заблудились. Сбились с пути.

— Граф Суррейский принял вполне уместное военное решение, — внезапно вступил в беседу сэр Мармадьюк, полоснув голосом обоих, — дабы облегчить тяготы марша гасконцев, погрузив их снаряжение на повозки. Как ни крути, самое малое до Берика в них нет нужды, коли только не лгут ваши донесения касательно размаха проблемы мятежа и имеется возможность напороться на этого исполинского огра Уоллеса где-нибудь под Йорком.

Крессингем открыл и закрыл рот. Де Варенн каркнул короткий смешок.

— Огр, — повторил он. — Мне сказывали, что ростом и ста́тью он не уступает Длинноногому, — что скажете на это вы, а, Крессингем? Велик, как король?

Крессингем не отводил глаз от длиннолицего Твенга. Будто миля скверной дороги в Англии или две мили доброй в Шотландии, подумал он.

— Что я скажу, государь мой граф, — отчеканил он слова, будто истекающие соком алоэ[46], — так то, что в ваших свитках значится восемь сотен конных и десять тысяч пеших. Если они так же хороши, как ваши гасконцы, мы можем уже уносить ноги из этой страны.

— Снарядите их сызнова, — отрубил де Варенн, махнув рукой. — Сработайте, коли у вас в арсенале их нет.

— У нас есть шестьдесят арбалетчиков только здесь, — пробормотал Фрикско.

— Тогда переведите их в лучники — одни не хуже других.

— У нас около пятнадцати тысяч стрел, мой государь, — смиренно доложил Фрикско, — но только сотня луков.

— Так сделайте же треклятые арбалеты! — рявкнул де Варенн. — У вас есть дерево и тетивы али нет? Люди, знающие дело?

Брыли Крессингема заколыхались, но Якобус деликатно кашлянул, и он захлопнул рот так, что зубы лязгнули.

— С вашего дозволения, государь мой граф, — подал голос брат, — у нас маловато осетровых голов, льняной кудели и лосиных костей.

Де Варенн заморгал. Он знал, что лен используется для изготовления тетивы, но не представлял, зачем в арбалете лосиные кости или, Раны Господни, осетровые головы. Об арбалетах граф ведал лишь то, что низшие сословия могут пользоваться ими без особой выучки. О чем он и проорал, к вящему удовольствию ухмыляющегося Крессингема.

— Это для гнезда, — спокойно растолковал графу брат Якобус. — Осетровая голова обеспечивает некую эластичность, не присущую другим заменителям.

— Да тебе-то откуда ведать, священник? — презрительно отмахнулся де Варенн. — Помимо того, что один из ваших давних Соборов его запретил.

— Канон двадцать девятый Второго Латеранского собора, — надменно подсказал Крессингем.

— Я понял так, — сэр Мармадьюк изогнул губы в подобии кривой усмешки, — что то был запрет токмо на глупые упражнения в стрельбе. Сбивание яблок с голов и все такое прочее. Запрет на таковое выглядит довольно разумным.

— Даже будь сие полным запретом, — святошески кивнул брат Якобус, — таковой не распространялся бы на использование против неверующих — мавров или сарацинов и им подобных. К счастью, английские епископы предали шотландских крамольников отлучению, откуда следует, что мы можем употреблять сие анафемское оружие беспрепятственно.

— К несчастью, — сухо откликнулся Твенг, — я уверен, что шотландские епископы отлучили нас, откуда следует, что крамольники тоже могут целить из него в нас. Папа же хранит молчание по сему поводу.

Якобус поглядел на Твенга. Не спасовать перед этим взглядом, сочетающим в себе укор с фарисейским состраданием, под силу было немногим. Сэр Мармадьюк же просто поглядел на него в ответ глазами невозмутимыми и блестящими, как четки черного брата.

Осетровые кости, ошарашенно подумал де Варенн. Раны Господни, вся эта затея провалится, потому что у нас недостаточно рыбьих голов.

Люди и пропитание — нескончаемые проблемы, осаждающие армию с самого ее выступления. На де Варенна навалилась сокрушительная усталость; все сие безобразие с этой мерзопакостной страной — явное знамение, что Длинноногий прогневал Бога и Он обратил Свой Гнев против них. «Что важнее, — уныло подумал де Варенн, — Длинноногий прогневал подобных мне, и вскорости я в одночасье обращу свой гнев против него вкупе с другими государями, изнывающими под гнетом помазанника».

И все же король — это еще не престол, каковой де Варенн, граф Суррейский, будет оборонять ценой жизни. Его дед приходился дядей самому Львиному Сердцу, его отец был Хранителем Пяти Портов, и каждый де Варенн был оплотом против врагов Господа, ибо покусившийся на престол Англии покушается на Самого Господа. Джон де Варенн, граф Суррейский, Хранитель Шотландии, будет отстаивать Его Твердыню против всего крамольного отребья на свете.

Эта мысль заставила его несколько выправить осанку, несмотря на холодный сквозняк, тянувший по залу, заставляя дым клубиться и закручиваться вихрями.

«Ударь на север. Найди этого Уоллеса и укороти, чтобы не высился вровень с Длинноногим, дабы король был доволен своим графом». Эта мысль заставила де Варенна хохотнуть.

— Опять же, взять валлийцев, — изрек Крессингем, и де Варенн поглядел на него, вздернув губу. Будто муха, подумал, жужжит, жужжит на ухо… Разок крепко хлопнуть…

— А что валлийцы? — осведомился сэр Мармадьюк, наблюдая, как Крессингем хлопотливо оправляет свое голубое одеяние — скверный выбор цвета для тучного, подумал Твенг — и августейше машет какому-то слуге в дальнем конце.

Мгновение спустя через дальнюю дверь из кухни проскользнул человек, сутуло зашаркавший через зал под пристальными взглядами знати. Его черные глаза вызывающе взирали в ответ с лица, темного, как у подземного гнома. Лицо как кулак, борода подстрижена до щетины, зато с большущими усищами, будто под нос заползла громадная черная гусеница. Скулы, как шишки, хмуро сросшиеся брови — типичный валлиец, подумал сэр Мармадьюк, с юга, где лучники, потому что на севере в основном пикинеры. Сказал об этом вслух, и де Варенн кивнул. Крессингем надул губы и насупился.

— Поглядите на него, — трепеща, проговорил он. — Поглядите, во что он одет.

Скромненько, подумал сэр Мармадьюк, — потрепанная холщовая рубаха, хранящая смутную память о красном цвете; громадная копна темных волос, будто куст, укоренившийся на камнях; ноги совершенно босы, хотя башмаки висят на шее. На одной руке кожаный наруч, лук длиной с него самого в сумке из какой-то странной кожи и мягкая сумка из нее же, висящая сбоку на поясе, а с другого бока — длинный, устрашающий нож в ножнах. В колчане на бедре у него были стрелы, аккуратно разделенные кожей, чтобы не портить оперение, и провис колчана поведал сэру Мармадьюку, что дно его выстелено сырой глиной, дабы наконечники не прошли насквозь. На могучих плечах — одно из них чуть сутулилось, словно он был горбат, — висела длинная скатка из грубой шерстяной материи, некогда рыжевато-коричневой, но теперь просто темной.

— Валлийский лучник, — прокомментировал сэр Мармадьюк, — с луком, дюжиной добрых стрел и ножом. Вещь у него на плечах называется brychan, коли не заблуждаюсь. Служит и плащом, и постелью.

— Что ж, вам ли не знать, само собою, — с насмешливой усмешкой промолвил Крессингем, — поскольку вы изрядную часть жизни сражались против подобных. В нынешних обстоятельствах помощи никакой, попомните меня.

— Не лишено резона, казначей, — вздохнул де Варенн.

Крессингем демонстративно выхватил бумагу из пальцев Фрикско.

— Пункт, — изрек он, — валлийский лучник, cap-a-pied[47], с боевым луком из тиса, одной дюжиной стрел с гусиным оперением, мечом и кинжалом.

И сунул бумагу обратно Фрикско.

— За сие было уплачено казначейством, — триумфально провозгласил он. — И именно сего я ожидал за означенную цену. Cap-a-pied. Сиречь один железный шлем, один доспех — либо кольчуга, либо кожаная куртка, предпочтительно с заклепками. Один меч. Один тисовый лук и дюжина наилучших снарядов. Вот за что было уплачено и чего не имеется. Сей человек — голоштанный крестьянин с палкой и бечевкой, не боле того.

Аддаф уразумел изрядную часть сказанного, хоть они и англичане, ибо сей язык нынче звучит в Уэльсе все чаще и чаще и благоразумие повелевает изучить его и хорошо изъясняться на нем. Потом, подумал он, они развернутся и заговорят на еще более диковинном языке — французском, а ведь тот даже не их собственный и принадлежит людям, с которыми они воюют. В числе прочих.

И слушал он тихо, ибо благоразумен и понимает, что сражения с этим народом прошли и забыты, хотя поражение в сказанных — до сих пор саднящая рана, ведь прошла лишь горстка лет. Однако принять от них деньги, чтобы сражаться за них, почти так же славно, как отомстить за Билт и утрату Лливелина, и уж куда лучше, нежели голодать в разоренных войной долинах.

Но чтобы уроженца тех же долин называли крестьянином? Этого он снести не мог.

— Я Аддаф ап Дафидд ап Мат и Маб Ллоит Ирбенгам, — прорычал он по-английски, — а не крестьянин с голыми штанами!

Аддаф увидел на их лицах такое же выражение, как на лицах людей, видевших двуглавого теленка на ярмарке в год его отправления. Жирный был просто потрясен.

— Ты. Говоришь. По. Английски? — вопросил он, подавшись вперед и говоря с Аддафом, как с дитятей. Высокий с длинным лицом, о коем помянули как о некогда сражавшемся с валлийцами, изогнул губы под скорбными усами в мимолетной усмешке.

— Вы уязвляете валлийца, казначей, — вступил он, — ибо как раз по-английски он только что и говорил.

Аддаф увидел, что жирный ощетинился, как старый боров.

— Его имя, — растолковал сэр Мармадьюк, говоря по-английски отчетливо и медленно, заметил Аддаф, чтобы каждый понял, — означает Аддаф, сын Давида, сына Мадога, хоть последняя часть и несколько озадачила меня: Бурый Парень с Неправильной Головой?

Он знает валлийский — Аддафу этот сэр Мармадьюк понравился сразу, ибо тот был некогда доблестным противником, немного знает и валлийский, и английский, коим говорит Истинный Народ; Аддаф испустил вздох облегчения.

— Темный и упрямый, буду я думать это на вашем собственном языке, — сказал он и добавил: — Государь, — ибо не повредит прокладывать тропу дела с учтивостью. — Я из gwely[48] Силибебилл, — вдумчиво растолковал он, дабы эти люди знали, с кем имеют дело. — У меня есть корова и довольно пажитей, дабы кормить восемь коз целый год. Я свободный человек Истинного Народа, милостью Божией, совместно владеющий волом, стрекалом, упряжью и плужным лемехом с тремя другими. Я не смерд с голыми штанами.

— Вы хоть что-нибудь поняли? — язвительно осведомился Крессингем.

Сэр Мармадьюк неспешно обернулся к нему.

— Похоже, вы его оскорбили. Опыт мне подсказывает, Крессингем, что обижать валлийца не к добру. Особливо лучников — видите его плечо? Этот горб — тяговый мускул, казначей. Сей Аддаф лет двадцати семи от роду, и я ручаюсь, что не менее семнадцати из них тренировался с этим луком, пока не научился натягивать тетиву оружия, более высокого, чем хорошо сложенный мужчина, толщиной с запястье отрока, вплоть до самого уха. Стрелы же, готов присягнуть, не менее эля[49] длиной и оперены вовсе не гусиными перьями, а павлиньими, откуда следует, что это наилучшие его стрелы. Этот человек способен пробить подобным снарядом дубовую церковную дверь с сотни шагов, а после выпустить за минуту еще с десяток его собратьев. Коли он сработает сие правильно, ему не потребуется ни железный шлем, ни куртка с заклепками, ни кольчуга — все враги перед ним будут мертвы.

Оборвав речь, он в упор уставился на Крессингема, почувствовавшего себя неуютно от его взгляда и от взгляда хмурого чернолицего валлийца.

— Хвала Христу, — пробормотал брат Якобус и перекрестился, обратясь к кривой улыбке Аддафа.

— Во веки веков, — отозвались остальные — и Аддаф громче всех, просто чтобы ворон-священник уразумел.

— Я принял бы нашего валлийца как есть, казначей, — мягко добавил сэр Мармадьюк, — и радовался бы тому.

— Именно так, — подхватил де Варенн, стукнув кулаком по столу. — А теперь, казначей, можете приступать к тому, что умеете лучше всего, — марать пергамент и подсчитывать, как довести мою армию в сытости и добром духе туда, где я могу повстречать этого Уоллеса Огра и одолеть его.

Сэр Мармадьюк проводил взглядом Аддафа Валлийца, босиком зашлепавшего по плитам. Крессингем отпустил его, едва сдерживая ярость, и теперь шептался голова к голове с черным братом и своим клерком, крючкотвором и бумагомаракой. Де Варенн, укутавшись в плащ, снова пустился в сетования.

И без того скверно, устало подумал сэр Мармадьюк, что во главе сей battue[50] стоит эта пара, даже не будь на другом конце Уоллеса.

Таверна Слепого Тэма, близ Ботвелла

Праздник Преображения Господня, август 1297 года

Он выехал на дорогу на усталой лошади, накинув капюшон на голову и кутаясь в плащ. Лошаденка вся извелась и была не очень-то этим довольна, то и дело взбрыкивая, дергая Мализа за руку и спотыкаясь. Даже в лучшие времена разъезжать по дорогам в одиночку — мысль не самая умная, а уж тем паче теперь.

И все равно Мализ в полудреме мечтал, видя себя на одном из могучих боевых коней Бьюкена или на захваченном жеребце Брюса, вздыбленном и пышущем жаром, гвоздящем железными подковами. Он нагонял удирающих мужчин и преследовал женщину, с криком бежавшую прочь, пока не настиг, вдруг обнаружив, что стоит в стороне от могучего коня, глядя на нее. Она беспомощно лежала с грудью, вздымающейся после бега, но одарила его понимающей улыбкой и взглядом, потом вложила палец между своих невероятно алых губ и пососала его. Она была Изабеллой, и он положил ладони ей на бедра…

Внезапный грохот разбудил его, заставив вздрогнуть, — как раз вовремя, чтобы увидеть человека, выскочившего из завешанного мешковиной дверного проема, расшнуровывая штаны спереди. Запнувшись о ведро, он выругался, едва задев Мализа невидящим взглядом, направил парную струю облегчения в кучу навоза, громко пукнул и уставился затуманенным взором на стену мазанки — как догадался Мализ, не конюшни при таверне, а дома этого человека.

Моргнув раз-другой, Мализ понудил усталое животное двинуться вдоль дороги к скучившимся постройкам, разделенным пьяными изгородями и полосками голых вскопанных делянок. Впереди виднелась ветхая громада таверны высотой в два этажа, выстроенной из камня с деревянной рамой; на Мализа накатил аромат пищи.

Из одного из домов вышла женщина, подгоняя корову, чтобы привязать к колышку для выпаса на клочке общинной травы. Та уронила громко шлепнувшуюся лепешку навоза, и женщина, не сбившись с шага, подобрала ее в корзину, мельком бросив взгляд на Мализа, волком глядевшего на нее из-под капюшона, пока она не опустила глаза.

Возможно, прежде она была мила — ее платье еще где-то хранило память о ярких цветах, — но давным-давно забыла о чистоте и хороших манерах, а лицо под чепцом, хоть и огрубевшее от ветров и ненастий, было бледным и осунувшимся. Мализ сполз с лошади у коновязи, слыша движение внутри таверны и взрыв смеха; обмякнув, лошадь с облегчением скособочилась.

В таверне царила темень, и вошедший со света Мализ, на миг потеряв ориентацию, запаниковал и принялся нашаривать рукоять кинжала. А затем его захлестнул запах — духота, несвежая пища, пролитые напитки, кишечные газы, дерьмо, блевотина и — такая возбуждающая, что Мализ аж крякнул — тонкая едкая вонь давних соитий. Здесь еще и бордель.

Когда глаза приспособились, он обнаружил, что стоит в большой комнате с утрамбованным земляным полом и грубо оштукатуренными стенами, прошитыми деревянными балками. По полу между столами и лавками были разбросаны камыши, но было ясно, что их давненько не меняли. Два больших металлических фонаря с панелями из рога свисали на цепях со стропил, вкупе с подносами на блоках, чтобы поднимать еду и выпивку на галерею, окружающую квадрат комнаты со всех сторон. Там, прикинул Мализ, расположены спальни, а лестница к ним находится за землебитной печью и толстой доской, служащей рабочим столом. В целом вполне чудесная таверна.

Девушка, устало плескавшая воду на доску и драившая ее тряпкой, подняла голову, пока Мализ стоял на пороге, моргая и еще не сняв капюшон. Она была грязна — грязь глубоко въелась от долгого небрежения, — с тусклым взором, жидкими волосами, лишенными лоска; и все же где-то в глубинах этого таились золотистые проблески, а мертвые глаза некогда сверкали синевой.

— Мы не открыты, — сказала девица, и, не услышав ответа, подняла глаза и повторила то же самое.

— Как вам будет угодно, — добавила она с пожатием плеч, пока он стоял с разинутым ртом. Мализ чуть было не двинулся к ней, сжав кулак, но тут вспомнил, зачем приехал, и с улыбкой остановился. За медом, а не Адом.

— Ну, что тут у нас? — вопросил громкий голос, и в проеме двери в дальнем конце комнаты обозначился массивный силуэт. Голый по пояс мужчина с громадным животом был волосат, как хряк, с сальными кончиками усов, протянувшимися через множество подбородков, однако волосы на голове были подстрижены до серо-стальной щетины. Он зашнуровывал брака под складкой брюха, источая то, что сам гордо считал искренним радушием.

Шокированный Мализ уставился на него с отвращением. С виду сущий здоровенный тролль, хоть покачивающийся на груди крест и опровергает это. «Тэм», — объявил тот.

— Что-то не похожи вы на слепого, — наконец нашелся Мализ, и тот гортанно хохотнул.

— Мой старый деда, — гордо объявил он, — помер и мертвый ужо десятки годков. Сие дельце переходит от отца к сыну. Садитеся. — И шлепнул девушку с тусклыми глазами по руке. — Пошевеливайся, разведи огонь.

Мализ сел.

— Издалече прибыли? — пророкотал Тэм, почесывая волосатый живот. — Немногие ездют по этой дороге с поры Смуты.

— Из Дугласа, — соврал Мализ, потому что на самом деле ехал из Эдинбурга, где бесплодно разыскивал графиню после событий в Дугласе. Там он ее упустил, отследил до Эрвина и понял, что она направляется к Брюсу, горячая шлюшка. Но все-таки он упустил ее и там, а деньги, выданные ему графом, почти закончились; скоро придется возвращаться на север и признаться в своем провале. Идея признаться графу Бьюкену в неудаче, а тем паче признаться, что окаянная шлюшка-графиня не только обвела его вокруг пальца, улизнув от него, но и продолжает это делать, отнюдь не тешила его.

— Дальнее странствие, — жизнерадостно заявил Тэм. — Останетеся здесь на ночлег.

Потом его лоб над углями глаз сморщился в единственную складку, и он добавил:

— Само собой, сребрецо у вас имеется, и вас не обременит показать его цвет.

Мализ выудил монету, чтобы удовлетворить его, и тихо кипел от ярости, пока трактирщик дотошно ее изучал. Наконец Тэм осклабил нечто бурое в окружении десен и встал, чтобы принести флягу и две деревянные чаши.

— Доброе вино для доброго господинчика, — с чувством возгласил он, плеснув содержимое в чаши. — То бишь дорога безопасна? Народ странствует по ней?

Разумеется, его интересует коммерция.

— Что такое безопасность? — уныло пожал плечами Мализ, милостиво принимая чашу с вином. — Человеку надобно зарабатывать на жизнь.

Кивнув, Тэм крикнул девке принести ему рубашку, и та отправилась выполнять приказ, отряхивая с рук золу. Мализ отпил, хоть ему и не понравился жиденький горьковатый вкус.

— Каким ремеслом промышляете? — полюбопытствовал Тэм, облизывая губы.

— Заключаю договоры, — ответил Мализ, — для графа Бьюкенского.

При этом брови Тэма полезли на лоб.

— Договоры, вот как? На что?

— Зерно, лес, шерсть, — застенчиво пожал плечами Мализ, искоса бросив взгляд на трактирщика и глядя, как колышутся его подбородки, пока он прикидывает, сколько можно содрать и большой ли барыш сулит эта встреча. И Мализ подкинул ему возможность.

— А еще я разыскиваю его жену, — осторожно проговорил он. — Когда она разъезжает по дорогам вверх и вниз, как бы по делам Бьюкена.

Тэм промолчал.

— Я думал, не слыхали ли вы случаем, коли она проезжала этой дорогой, — не уступал Мализ. — Графиня. Ее можно признать враз: ездит на боевом коне.

Тэм поворачивал дешевую глиняную флягу раз за разом, делая вид, что размышляет, тем временем разглядывая Мализа. Тхор, решил он, с примесью терьера. Это не писец договоров, а ищейка, вынюхивающая след какой-то бедной души. Графиня, присовокупил он про себя, ни говна себе… Одна? На боевом коне? Ну ни говна ж себе!

В конце концов, устав от молчания, Мализ развел руками, тщательно подбирая слова.

— Если дорога останется чиста и гарнизон в Ботвелле прогонит неприятеля, к вам может наведаться посетитель-другой.

— Боже, храни короля, — проговорил Тэм почти механически, оставив Мализу гадать, о каком из королей идет речь. Тот уже хотел было начать выкладывать монеты на стол, когда во главе лестницы появилось пугающее марево.

Некогда красивое лицо опухло и покраснело от бессонных ночей и неумеренного пьянства. Мализ увидел тело, бесформенное под просторной сорочкой, но одна грудь, лиловая от синяка, болталась снаружи.

— Что за гомон, — заныла она, отводя космы спутанных волос с лица. — Нешто девке несть лезно тут поспать?

Увидев Мализа, женщина попыталась изобразить обворожительную улыбку, но потом спасовала и на заплетающихся ногах кое-как добрела и плюхнулась на лавку.

— И где же твой свет очей? — саркастически поинтересовался Тэм.

— Храпит во всю мерзкую глотку… Тэм, чашечку?

Хмыкнув, тот налил.

— Только одну, Лиззи, моя сладкая. Я хочу, чтобы ты днем поработала.

— А что не так с этой сукой наверху? — заныла Лиззи, и Тэм кривобоко, распутно осклабился.

— Сама ведаешь, как оно водится. Твое дело, ежели задираешь ноги, когда должна спать, но днесь твоя работа.

Стуча зубами о край чаши, Лиззи отпила, поперхнулась, утерла рот и снова отпила.

— Надобно блюсти правила, — величаво изрек Тэм Мализу, — дабы вести дела в эти времена. К ночи тут будет натканно жолмырей, алчущих поманить пальцем и отведать чуток доброй девки.

Он подтолкнул Лиззи, выдавившую обаятельную улыбку и поглядевшую на Мализа; наполнившее ее вино распалило любопытство.

— Чем торгуете — румянами и маслами? — с надеждой поинтересовалась она.

— Разыскиваю, а не торгую, — отрезал Мализ, и блудница, надув губы, утратила интерес к нему.

— Итак, — с чувством возгласил Тэм, натягивая наконец принесенную рубаху. — Вы сказывали про графиню…

— Дорога чиста, — ответил Мализ, — хотя проезжих немного. Чересчур много английских жолмырей, каковые ничуть не лучше мятежников Уоллеса.

— Не будем говорить об нем, — сплюнул Тэм, мрачно думая о возницах, доставляющих камень для окончания постройки замка, их жаждущих помощниках, торговцах шерстью, гуртовщиках, продавцах индульгенций и жестянщиках — всех ремеслах, минующих его стороной.

— Дорога была б чиста, кабы не сии ублюдки, порази их Господь, — присовокупил он. — Впрочем, сюда они не придут, столь близко от замка.

— Я слыхал, он еще не завершен, — задумчиво заметил Мализ.

— Стены достаточно велики, — парировал Тэм, гадая, не лазутчик ли этот чужак, и уже раскаиваясь, что высказался об Уоллесе подобным образом.

Потом чужак принялся вслух размышлять, не отправилась ли графиня туда.

— Графиня? — встряла Лиззи, прежде чем Тэм успел рот раскрыть. — Не отдыхали здесь никакие графини. Ни единой пристойной женщины с самого Потопа.

Она жалобно взглянула на Тэма, и тот в ответ воззрился на нее волком, видя, как шанс подзаработать ускользает из рук. Но если он и намеревался заставить ее поплатиться, намерение потонуло в грохоте и проклятьях с верхнего этажа.

— Знать, он встал, — пробормотала блудница, поглядев наверх. — Анафема на его хер.

— Не поминай черта к ночи, — хмыкнул Тэм.

Тут наверху лестницы появился новый персонаж. Одолев две ступени, он споткнулся, проехал еще четыре, но потом исхитрился добраться до стола. Его красивое, дородное лицо было иссиня-серым, как пахта, борода уже начала терять аккуратно подстриженный вид, темные волосы поредели до пушка, завиваясь сальными колечками вокруг ушей. Коренастое тело было облачено лишь в рубаху и сапоги, но Мализ углядел костяную рукоять ножа, выглядывающую из-за голенища. Лица он не видел, пока тот не сверзился по ступенькам в кислый, рябой свет, устало пробивающийся сквозь ставни.

Сердце Мализа трепыхнулось: этот человек знаком ему. То ли Хоб, то ли Роб — человек из Дугласа, прибывший со Сьентклером из Лотиана. Во рту сразу пересохло; раз он здесь, может быть и другой, по прозвищу Лисовин Уотти. Поднеся ладонь к горлу, Мализ массировал воспоминание о железной хватке, пока не спохватился и не перестал.

— Лиззи, моя королевочка, — невнятно проговорил Куцехвостый Хоб, — плесни и мне того же.

— Коли можете заплатить, есть еще фляга, — объявил Тэм.

Нетвердо кивнув, тот выудил из-под мышки кошель и отсчитал монеты. Мализ изо всех сил сдерживался, чтобы не трястись и перестать оглядываться, будто Лисовин Уотти притаился у него за спиной.

— Ах, Боже, утоли мою боль, — молвил Куцехвостый, держась за голову. Принесли вино, он налил, проглотил, засопел, выдохнул и содрогнулся, потом выпил еще. И наконец уставился на Мализа. — Я тебя знаю, нешто нет?

Голос у Мализа пропал напрочь. Он лихорадочно гадал, сможет ли нашарить кинжал сквозь путаницу одежды, да еще под столом.

Куцехвостый снова хорошенько приложился, утер рот тыльной стороной ладони, и только тут его мозги угнались за языком. Он тут же пожалел, что признался в знакомстве с этим человеком. Опыт Хоба говорил, что почти все полузабытые знакомые мужчины — мужья или возлюбленные мокрощелок, которых он у них увел; ему вовсе не хотелось углубляться в это на случай, если память вернется к обоим.

— Видал людей? — спросил он, хлебнув еще винца. — Телеги. Лошадей. Людей на дороге, по какой ехал…

Сглотнув, Мализ нашел слова и проскрежетал их, кивая.

— Свернули на Элдерсли, — соврал он, и Куцехвостый вскинул голову.

— Ах, нет. Где там. Ты шутишь, всеконечно.

Мализ тряхнул головой, а потом не без труда заставил ее перестать дергаться. Выругавшись, Куцехвостый Хоб с хлопком оттолкнулся от стола, направляясь к лестнице.

— Ты говорил, что они будут здесь через день, — свирепо крикнул Тэм в спину удаляющемуся Хобу. — Изрядно жолмырей и лыцарь, сказывал ты, нуждаются в ночлеге. Я немало порадел, абы их разместить.

— Где уж, — насмешливо протянула Лиззи с расслабленной улыбкой, уносимая теплыми волнами выпивки. — У тебя вообще никаких постояльцев не было, ведаешь ли.

Ладонь Тэма шлепнула ее по губам как раз в тот момент, когда чаша поднималась туда же. Чаша и вино полетели в одну сторону, Лиззи — в другую. Мгновение она лежала, оцепенев, потом медленно поднялась на четвереньки, а там и на ноги.

— Еще раз дашь языку волю, голубушка… — предостерег Тэм.

Мализ сидел недвижно, как камень. Он не смог бы шелохнуться, даже если б хотел, и все время ему до боли хотелось обернуться, но он не осмеливался из страха узреть Лисовина Уотти и получить полный расчет за содеянное с собаками. Неприятно, признал Мализ. Белена, реальгар и гермадоталис, более известный как ирис Змеиная Голова, — отрава лютая что для человека, что для зверя, и упокоится он отнюдь не с миром…

Хоб снова протопал вниз по лестнице, на сей раз одетый в сапоги, брака и рубаху, с кожаной курткой с заклепками, длинным ножом и мечом на поясе и железным шлемом с круглым ободом под мышкой. Крикнул, чтобы седлали его коня, и Тэм сердито дернул головой в сторону Лиззи, чтобы она сказала конюху.

Приостановившись у стола, Хоб прихватил бутылку, за которую заплатил, ухмыльнувшись во все свое лицо с мощным подбородком.

— Элдерсли, стало быть, — нахмурившись, он покачал головой. — Ублюдки. Должны были ехать сюда. Никто мне ничего не сказывает.

Мализ нервно улыбнулся ему в ответ и вышел прочь. Через некоторое время послышался удаляющийся стук копыт. Мализ заставил себя подняться на подгибающиеся ноги — и едва удалось встать. Паника погнала его прочь отсюда. Трактирщик угрюмо поглядел на него, кисло проронив:

— С Богом, ибо что-то не несете вы удачи в делах.

В иной день Мализ зарезал бы его за подобное отношение, но сегодня ему хотелось лишь оказаться как можно дальше от Сьентклеров из Лотиана. Он был так одержим и ослеплен этим стремлением, что даже не заметил перебегающие между деревьями силуэты, нахлестывая изнуренную, пошатывающуюся лошадь на слякотной дороге.

Мализ и не знал, что его пропустили лишь потому, что он слишком мелкий трофей, когда можно разграбить целую таверну.

* * *

Куцехвостый Хоб был крайне раздосадован, о чем и твердил всем и каждому, сердито супя брови. И то, что по пути из теплой, уютной таверны, где он забыл свой плащ, лил дождь, отнюдь не способствовало его ублаговолению.

— Егда сыщу ту жопу, что сказала мне, же он приехал по этой дороге и видал, как вы свернули на Элдерсли, — ворчал он Бог весть в который уж раз, — то уж так ему наваляю, что вколочу башку в плечи.

— Значит, она была смачная штучка, та девка, с коей ты слезши? — настойчиво спрашивал Уилл Эллиот, облизывавший губы в предвкушении восторгов описываемой Куцехвостым таверны.

— Что ни на есть, — с энтузиазмом отозвался Хоб, но его лицо тут же снова омрачилось. — Теперича нам повезет, коли хоть запашок почуем, когда эти парни туда доберутся. Дорога на Элдерсли… ах ты, змееязыкий блядий сын…

— Полно вам, куча навозная, — проворчал Сим, кивая в сторону лошади, приближавшейся ровной иноходью, неся графиню, державшуюся легко, насколько это возможно в женском седле. Хэл и Сим Вран переглянулись, хоть и почти без интереса ко всей этой затее, представлявшей собой, как выразился Сим, когда они трогались в путь, кособродие к худу.

— Господин Хоб, — позвала графиня, и Куцехвостый послушно обернулся с самой что ни на есть обаятельной улыбкой.

— Вы уверены в описании этого человека? Что это был Мализ Белльжамб?

— Уверен, государыня, — твердо ответствовал Куцехвостый. — Я знамши евойное лицо, но он обморочил меня своими плутнями, и, только добравшись сюда, я его припомнил. Мализ, верное дело. Это лицо я уж боле не забуду, попомните меня.

— Он ищет меня, — промолвила Изабелла, и Хэл уловил в ее голосе подвох.

— С нами вы в безопасности, — твердо заявил он, и графиня встряхнулась, будто гусыня, прошедшая по могиле.

— Он опасности не представляет, — ответила она. — Мой муж у него кожу со спины сдерет, если он хоть синяк мне оставит. Эта привилегия принадлежит Бьюкену.

Хэл аж поморщился, настолько уныло прозвучали последние слова. Выехав из глубокой тени, Изабелла заморгала и снова выдавила улыбку.

— Но он не… любезен, — добавила она. — И может причинить вред другим.

— Будь я он, я бы тревожился из-за Лисовина Уотти, госпожа, — пискнул новый голос, и все поглядели на Псаренка, маячащего у стремени Изабеллы. — Лисовин Уотти любил оных животин, а сей человек сгубил их дурным зельем.

Сим разглядывал Псаренка, видя осунувшееся личико, синяки под глазами. Видя то же, что видел Хэл, — колеблющийся призрачный образ покойного малыша Джонни. Одному Богу ведомо, что обрушилось на голову этому пареньку, пока он был в колодце моста через ров, и лишь милостью Пресвятой Богородицы это был не сам противовес моста. И все же ему пришлось выслушать хруст окровавленных ошметков Пряженика, и единый Господь ведает, как это сказалось на нем.

Ощутив взгляд, Псаренок улыбнулся Симу, прежде чем снова обратиться к нежному взору Изабеллы. Он толком не понимал, что чувствует по отношению к этой высокородной даме, но ему в одно и то же время хотелось и положить голову ей на грудь, чтобы она погладила ему лоб, и положить ладони на те же груди. Хитросплетение этих чувств частенько конфузило его, отзываясь тяжестью в груди и в паху.

Встретившись взглядом с Куцехвостым, Хэл отослал его в конец колонны. Три дня назад из Анникуотер выступили два десятка всадников и четыре повозки, вслед за прибытием Лисовина Уотти как раз после объявления мира, и все разошлись восвояси. Хэл и его небольшой mesnie[51] направились на север — сперва в Стерлинг, а потом на земли Бьюкенов. «Будто негоцианты, — подумал Хэл, — доставляем товар».

Но по домам побрели отнюдь не все находившиеся в Аннике, и на дорогах так и кишели субъекты, вернувшиеся к разбою, — кто именем Уоллеса, кто именем короля Иоанна, а кто и просто сам по себе. Теперь же обоз разросся до доброй дюжины телег и фургонов и не менее семи десятков человек, пристроившихся под защиту вооруженного отряда, вопреки протестам, уговорам и даже угрозам Хэла.

Все путники жались друг к другу ради безопасности, хоть и пустились в странствие по собственным резонам; один даже ковылял на костыле, отвергая все приглашения сесть в повозку, поскольку поклялся совершить пешее паломничество в Скунский приорат для покаяния в чаянии чудесного исцеления. Каждый день он отставал и каждый вечер болезненно прихрамывал к ближайшему костру, а Хэл гадал, достаточно ли оправился приорат после трепки каких-то несколько недель назад, чтобы оказать ему воспомоществование.

А еще графиня… Хэл вздохнул. Брюс чуть ли не стелился перед ним, но только сэр Уильям сумел окончательно убедить Хэла сопроводить графиню обратно к мужу.

— Сие надлежит свершить, и лучше, ежели сие свершит тот, кого навряд ли узрят склабящимся над рогоносцем, — рек Древлий Храмовник, после чего вручил Хэлу сложенный белый квадрат тонкого полотна с широкой черной полосой поверху. — Сие есть gonfanon[52] тамплиеров, — поведал он. — Хоть и не еси вполне Бедным Рыцарем, ты прошен послужить таковым, а именно мною, посему таковая хоругвь охранит тебя от обеих сторон. Никто в здравом рассудке не пожелает огневать храмовников, даже граф, коему сказанные вернуша его заблудшую жену.

Хэл не мог найти веской причины отказать человеку, пришедшему ему на выручку на мосту; кроме того, он получил другую просьбу, отправлявшую его в том же самом направлении, и ирония, заключавшаяся в том, от кого именно она исходила, не избегла его внимания. Похоже, сэру Уильяму тоже было кое-что об этом известно, поскольку он поинтересовался — вежливо и невинно — толстячком Биссетом, прибывшим в поисках Генри Сьентклера, и никого иного.

— Подарочек из Дугласа, сэр Уильям, — изрек Хэл, чуть пожав плечами. — Уоллес обещал разыскать этого человека — тот был писцом, или нечто подобное, у Ормсби в Скуне, — и полагали, что оному может быть ведомо нечто об убийстве того каменщика.

Погладив свою седую бороду, Древлий Храмовник кивнул, слушая лишь вполуха.

— Право? И ведомо ли?

— Ничего путного, — развел руками Хэл, сам недоумевая, с какой стати солгал.

Хмыкнув, сэр Уильям похлопал Хэла по плечу, пробудив этим жестом настолько отчетливо воспоминание об отце, что тот чуть не застонал. Ему хотелось вернуться обратно в Хердманстон, оставив эту невнятицу Брюса, Уоллеса, Бьюкена и англичан как можно дальше за спиной, о чем он и высказался вслух.

— Так есть, добро, — промолвил сэр Уильям задумчиво. — Доставь графиню, и с Брюсом для тебя покончено, одначе я бы всерьез призадумался, что сулит тебе грядущее. Уоллес отправился в Данкелд, слыхах аз. Либо осаждать Данди. Али Стерлинг. Зришь, яко сие складывается — его сброд летает, аки навозные мухи и слепни тут, там и повсюду. Он не из таковых, кто выйдет против англичан во поле, что бы там Уишарту ни мнилось.

Он снова похлопал Хэла по плечу.

— Как бы то ни было, сие не твоя печаль. Пускай сия блоха сидит на стене. Отвези сию заблудшую женщину домой, и делу конец, доколе Брюс или я не пришлем весточку. Отошли и сего писаришку Биссета прочь и запамятуй покойных каменщиков — Мощи Христовы, Хэл, ныне трупов в достатке в каждом рву отсель до Берика.

Совет дельный, и Хэл вознамерился последовать ему, возблагодарив Бога за то, что ускользнул от угрозы Длинноногого настолько легко. И все же тайна продолжала то и дело досаждать, будто камешек в башмаке, — когда «оная заблудшая жена» давала шанс.

Графиня Бьюкенская, удрученно думал Хэл, воплощает и досаду, и восторг одновременно. Одета в свое единственное платье — зеленое, подогнанное по фигуре, с болтающимися рукавами, потому что при ней нет камеристки, чтобы зашивать их на ней. Обута во все те же поношенные сапожки для верховой езды, которые Хэл видел в Дугласе. И все же сейчас она блистала барбеттом под подбородком, опрятной шапочкой ему под стать и улыбкой, ни разу не коснувшейся ее глаз, сидя на женском седле на иноходце, потому что горячего Балиуса вверила Хэлу.

— Не пристало мне, — обаятельно провозгласила Изабелла, — возвращаться, раздвинув ноги, на боевом коне, по мнению графа Каррикского и сэра Уильяма Сьентклера, а равно и всякого прочего члена света державы, каковой может встретиться по пути и будет иметь мнение на сей счет. — Она с лязгом сомкнула зубы, чтобы не сказать больше, и улыбнулась еще шире. — Посему, будучи рыцарем, вам надлежит доставить животное домой, в конюшню графа Бьюкенского.

Хэл пролепетал какую-то банальность, что будет печься о животном пуще шелка и злата, но на самом деле после Гриффа он почувствовал себя ужасно далеко от земли, ощущая неудержимую мощь коня на каждом шагу.

Ему вообще не следовало бы садиться на него — ни один здравомыслящий рыцарь не оседлает боевого коня, если только не снаряжается на битву, а кроме того, это еще и чужой конь. Как отметила Изабелла — бодро, весело, будто поющий крапивник, — она уже, наверное, сгубила животное, используя его вместо заурядного иноходца, но поскольку он стоял в конюшне в Балмулло, принадлежавшей ей по праву, могла дать соизволение и дала его.

На последнее Хэл смотрел искоса, но устоять перед такой возможностью не мог.

Сама же государыня, при всей своей веселости, выглядела зажатой, как туго скрученный завиток папоротника, лучащейся хрупким смехом и чересчур ярким взором, смягчавшимся только при взгляде на Псаренка, — и эта нежность их объединяла. Он напоминал Хэлу умершего сына сильнее прежнего — и все же с каждым разом воспоминания становились все менее мучительными только потому, что Псаренок был рядом. Хэл дивился разительности перемен в пареньке за столь короткое время и мог лишь гадать, что закалило сталь в его душе в той темной дыре при звуке хруста костей Пряженика. Вряд ли того можно было назвать его другом, но даже вопль смертельного врага на пути в мир иной способен преобразить человека вовеки.

— Сие да выжлецы, — подвел черту Лисовин Уотти под мрачным повествованием при свете костра в вечер прибытия. — Издыхали в корчах и муках, сии выжлецы, и одно лишь благословение, что парень был в колодце, откель его выволокли без чувств, и не видал их.

По затуманенному взору и суровым чертам Хэл понял, что псы умирали на глазах у Лисовина Уотти и его это тоже преобразило. Одно лишь упоминание о Мализе Белльжамбе повергало его в холодную убийственную ярость, и сейчас Хэл видел, как он сидит, сгорбившись, на своем гарроне, с глубокими морщинами мрачных раздумий, залегшими на его челе.

Какая прискорбная кавалькада, подумал Хэл. Он отрядил Куцехвостого вперед — занять места в таверне и предупредить, что по дороге приближается кавалькада, потому что у Куцехвостого есть голова на плечах и он бы уж поладил с подозрительными англичанами из Ботвеллского гарнизона, буде столкнись с ними. Вообще-то Хэл сомневался, чтобы многие из них рискнули настолько далеко отойти от безопасных стен недостроенного замка, но осмотрительность лишней не бывает; да вдобавок Куцехвостый клялся, будто владеет французским, хоть Хэл и был уверен, что лишь в таком объеме, чтобы заказать еще кружку эля или получить пощечину от любой учтивой дамы.

Опять же этот Биссет. Он трясся в телеге, как полупустой мешок зерна, потому что стер внутренние поверхности ляжек в кровь во время странствия до Анника и сесть верхом уже не мог. Он доедет до Линлитгоу, а потом свернет на юг в Эдинбург, а Хэл поворотит на север.

Привереда, буквоед и нытик, Биссет вдобавок еще и отважен, понял Хэл, и человек слова. Он обещал Уоллесу доставить сведения — и доставил. Обещал доставить просьбу Уоллеса заняться этим делом — и доставил, хотя Хэл предпочел бы, чтобы на сей счет он прикусил язык.

— Покойного звали Гозело де Грод, — поведал Биссет Хэлу и Симу, тихонько и нос к носу. — Почитай наверняка. Он исчез из Скуна летом прошлого года. Заколот насмерть с одного удара, весьма искусного. Не ограблен.

— Помимо его имени, — проворчал Сим, — ничего нового мы не выведали.

Биссет ответил острозубой мышиной улыбкой.

— Ах, но у него был близкий друг, тоже числящийся в нетях, — объявил он и, к великому своему восторгу, узрел поднятые брови. Сей секретарь Бартоломью обожает секреты, а пуще того обожает выкладывать их тем, кто подивится.

— Манон де Фосиньи, — провозгласил Биссет, будто фигляр, достающий из рукава цветные квадратики. — Савояр, резчик по камню. Да притом добрый, призванный Гозело для затейливой работы.

— Где же он? — спросил Хэл, и Биссет с улыбкой кивнул.

— В точности то же вопросил господин Уоллес, — объявил он, надувая губы. — Отправился либо на полудень, либо на полночь через две недели после того, как Гозело де Грод покинул Скун.

— Ценно, — проворчал Сим, но Биссет, не обратив внимания, подался вперед, к свету сального светильника.

— По моему разумению, — негромко произнес он, — сказанный Манон бежал, когда стало ясно, что Гозело не вернулся в назначенный срок. Уходя, тот сказал савояру, что не более чем на неделю, а после не вернулся, потому что был убит, как нам ведомо. Сей Манон бежал — сие я знаю, потому что он забрал лишь свои легкие орудия, а остальной инструмент ни один ремесленник не бросит без крайней нужды. Сказал людям, что идет в Эдинбург повидаться с Гозело, но я полагаю, что сие было фиглярством…

— И он пытался направить кого-то не в ту сторону, куда направился сам, — досказал за него Хэл. — Кого?

— Второй вопрос Уоллеса, — с восторгом провозгласил Биссет. — Он говорил, что ум ваш остер, сэр Хэл. Я даю вам тот же ответ, что и ему: не ведаю. Но Манон де Фосиньи ожидал, что некое лицо или лица будут его разыскивать, и не ждал от сего ничего доброго. И посему бежал. В Стерлинг либо в Данди. Уверен, он надумал спрятаться и старается не бросаться в глаза: побежит во фламандские Красные Палаты в Берике, чтобы его переправили в безопасное место.

Зная, что Красные Палаты — собрание фламандской гильдии в Берике, Хэл сомневался, что от сего будет прок, поскольку фламандцы отстаивали их до последнего человека, когда англичане грабили город в прошлом году и около тридцати человек сгорели в них живьем. Теперь от палат остались лишь обугленные бревна — однако фламандцы в Берике еще есть.

— С какой стати некоему лицу или лицам желать смерти сего человека? — требовательно спросил Сим.

— По тем же резонам, по коим они желали смерти каменщика, — чопорно ответствовал Биссет. — Дабы замкнуть его уста. Они оба хранили секрет, добрые сэры, но ныне открыть его может лишь де Фосиньи — и господин Уоллес предлагает вам сие, как обещал. Он поведал, вы будете знать, как с сим поступить.

Забыть напрочь. Это был бы разумный выбор, но, еще вертя его монету в голове, Хэл уже понимал, что такая возможность даже не существовала. Поллард, подумал он с кривой усмешкой. Как и отказ Брюсу был крокардом. Призванный на службу к оному, он ни за что ни про что вдруг стал радетелем за дело державы. Теперь же, опять же ни за что ни про что, вдруг оказался на стороне сил, призванных сокрушить это дело, — и, понял он, теперь обязанный противостоять Уоллесу, буде доведется с ним столкнуться. И все же питал уважение к Уоллесу, продолжающему сражаться, когда все остальные поспешили бухнуться на колени. «Потому что терять ему нечего, — подумал Хэл, — в отличие от меня и остальных».

Он чувствовал себя спутанным по рукам и ногам, аки оный троянец, удавленный кольцами морского змея, подумал Хэл, пожалев, что не посвящал больше времени, по-настоящему слушая dominie[53], нанятого отцом, чтобы «навесть на мальца лоску».

Оставшиеся с ним люди были последними из сохранивших верность — все остальные ушли с Уоллесом ради мародерства. Сим, Куцехвостый, Лисовин Уотти и Уилл Эллиот были хердманстонцами; Красный Плащ был пятым, и его гибель легла на всех них тяжким бременем. Прочие, человек пятнадцать, являлись местными горцами, доверявшими Хэлу больше, нежели кому бы то ни было еще, и знавшими или двоюродного братца, или иного родственника, ходившего с ним в поход с выгодой для себя. Двое-трое — и даже такое число поразило Хэла — пришли с верой во благо державы, навоображав себе, что, когда час пробьет, уж господин-то отыщет путь истинный.

— Фартинг за ваши мысли.

Голос вкрадчиво обвился вокруг него, будто троянский змей, вернув к действительности, — к слякотной дороге, к августовской мороси, сеющейся за шиворот. Хэл подумал о каменном кресте в Хердманстоне, женщине и дитяти, погребенных под ним, — и насколько все это кажется далеким…

Обернулся к улыбающемуся лицу. Волосы выбились из-под ее шапочки и барбетта; похоже, ничто не способно надолго удержать в узде дикую свободу в душе этой женщины.

— Не стоят они энтова, — отозвался Хэл. — Вам причитается обрезь[54] на сдачу даже с такой мелочишки, аки новехонький сребряный фартинг.

— Вы даже вполовину не такой деревенский простачок, каким уповаете казаться, сэр Генри, — певучие переливы голоса Изабеллы скрадывали язвительность, — и посему я желала бы, чтоб вы не говорили так, будто идете за плугом.

Хэл поднял на нее глаза. Они провели вместе достаточно много времени, чтобы он научился различать ее настроения по осанке — от гнева ее тело цепенело, что на самом деле соблазняло Хэла, хоть он и знал, каким бичеванием это сопровождается.

— Я ходил за плугом, — сообщил он, вспомнив дни, когда отроком семенил за парой волов, погоняемых Быком Дэйви, шагавшим по-пахарски враскорячку: одна нога на траве, другая на почве, а между ними борозда глубиной в ладонь. Дэйви был тятей Красного Плаща, вдруг вспомнилось ему.

Сам Сим — постарше и посильнее, каким и оставался на протяжении всей жизни Хэла, — показал ему, что делать с червями. Они аккуратно собирали извивающихся тварей, выцарапанных на свет Божий сохой, и возглашали, будто ритуал: «Тута будеши, комахо. Трудися».

Изабеллу это заявление не удивило; она уже пришла к тому, что от этого человека можно ожидать чего угодно.

— Вы уже давненько не следовали за плугом, — ответила она с улыбкой, и Хэл посмотрел на нее сурово, как старый священник, что было ему совсем не к лицу и чуть не вызвало у нее смех.

— Став мужчиной, я оставил детские пустяки, — изрек он, а поскольку сидел верхом на Балиусе, смог поглядеть на нее сверху вниз.

— И похоже, набрались напыщенности, — ехидно заметила графиня. — Воспринимаю сие как намек, чтобы я тоже отбросила детские пустяки. Но не страшитесь: полагаю, муженек припас для меня урок-другой, а уж Дьявол, как вам всякий скажет, приготовил к моему скорому прибытию специальный покой.

Изабелла резко натянула поводья, выворачивая иноходцу голову, и тот протестуще взвизгнул.

— Трудно решить, что хуже, — бросила она, отворачивая прочь от Хэла, — хотя Дьявол, думается мне, будет менее ужасен, нежели граф Бьюкенский, и менее скучен, нежели пахарь Хердманстонский.

Чертыхнувшись, Хэл полуобернулся, подыскивая слова извинения и костеря себя за глупость, — Господи Боже, да с какой стати он взял такой тон, будто какая-то сварливая старая карга?

Всхрапнув, могучий боевой конь натянул поводья, испытывая ездока на крепость. Хэл, хоть еще и не обвыкся с такой высотой над землей, уже ездил на боевом коне вроде этого — Великом Леки, отцовском дестриэ, учась владеть пикой и мечом. Леки не так лучился великолепием, как Балиус, но его содержание обходилось ничуть не дешевле.

Хэл увидел Пекса — конюха, отправленного Брюсом позаботиться, чтобы Балиус добрался до Бьюкена, — угрюмо сидевшего в телеге, отведенной исключительно под овес, горох и бобы, предназначенные животному в фураж. Еще вопрос, мрачно подумал Хэл, что заботило Брюса больше: возвращение графу Бьюкену лоснящегося Балиуса или лоснящейся жены.

Поворотил обратно вперед — и оцепенел. Черный, жирный, зловещий, как вороново крыло дым устало уплывал в свинцовое небо. Хэл осадил Балиуса, чувствуя скопившуюся мощь животного, всегда казавшуюся готовой к взрыву. Пекс, раскачиваясь в телеге, подскакивающей на ухабах, встал и вытянул шею, чтобы разглядеть.

— Мы тама остановимся? — радостно спросил он. — Глянь-кось, они уж и огонь развели. Жаркие мирянки и теплые постели в ночь, такось, ваша честь?

Хэл лишь зарычал и сплюнул, и Пекс, привыкший к более ласковому обхождению, чем то, которым отпущенный паладин его хозяина и якобы рыцарь удостаивает собак, поглядел на Хэла с этаким отвращением; эти лотианцы грязны, как свиньи, с манерами под стать, и самое лучшее в их вожаке, этом так называемом сэре Хердманстонском, — его конь, который вовсе и не его и на которого ему и садиться-то не пристало.

Удар в грудь качнул его назад, и он уставился на стрелу. Потом мир устремился прямо на него, большой и черный, и он инстинктивно отдернулся, но что-то ударило его в лицо. Всполошившись, он тут же ощутил сокрушительный удар в плечо и висок, сообразил наконец, что их атакуют, и попытался выбраться из повозки.

К моменту, когда он обнаружил, что удар по голове и плечу вышиб его из телеги на дорогу, стрела, вошедшая через глаз прямо в мозг, наконец убила его.

Хэл увидел попадание в конюха, заметил промельк изумления, а затем вторая стрела угодила тому в глаз, и он рухнул. Хэлу в грудь тоже вонзилась стрела, но на нем была боевая куртка с пластинчатыми доспехами и плащ, все мокрое до нитки, так что снаряд отскочил, зацепился и жалко повис, прильнув к мокрой ткани. От крепкого удара, пусть и смягченного стеганой подкладкой, его качнуло назад, аж зубы клацнули.

Затем Хэл увидел людей, посыпавшихся из-за деревьев и из дверей таверны, издавая тонкие выкрики на манер птичьих. Сзади тоже послышались тонкое верещание и крики атакованных.

Развернувшись в седле, Хэл криком призвал Сима Врана и рявкнул только одно слово:

— Графиня!

Пришпорив коня, тот устремился вперед и ухватил впавшую в замешательство женщину, сдернув ее с женского седла и чуть ли не швырнув в телегу, пока разбегающиеся несчастные попутчики пытались шарахаться от стрел, путаясь под ногами у людей и коней Хэла. Матерясь и крича, всадники отбивались древками бердышей, а Джок Недоделанный, оказавшийся на пути обезумевшей вьючной лошади, отлетел на землю с резким вскриком.

Чертыхнувшись, Хэл снова повернулся вперед. Появились всадники, вооруженные пиками и одетые в кожаные доспехи, — трое; они выкрикивали приказания пешим, толпившимся и кружившим, явно преграждая путь голове колонны, пока другие сзади отреза́ли путь к отступлению. Богомерзкие керны и катераны с севера Нагорий, верещащие и мельтешащие, как черти, очумевшие и все же устроившие засаду, классическую, прямо по Вегецию[55], отметил он про себя частью рассудка, не занятой лихорадочными попытками сообразить, что же теперь делать.

Все решил Балиус.

Отец дал Хэлу гаррона Гриффа, утверждая, что это отпрыск Великого Леки, и присовокупив: «Грифон уж тебя вывезет, коли не вытворишь чего-нито замысловатого». Будь он верхом на Гриффе, Хэлу бы и в голову не пришло вытворить чего-нибудь замысловатого, а уж тем паче того, что Балиус явно считал неизбежным.

Именно ради этого он был выведен и выучен — и теперь топнул своими копытами размером с тарелку, со стальными подковами, напружинивая могучие мышцы на боках. Ощутив это, Хэл сглотнул и выхватил меч, затем осадил бацинет покрепче на голову ударом яблока рукояти и рывком перекинул щит из-за спины на левую руку. Ему никогда не нравилась комбинация кольчужного чепца, металлического бацинета и большого забрала во все лицо — как и многие другие, он предпочитал обходиться без последнего, а турнирные рыцари щеголяют шрамами, будто знаками отличия. Теперь же, в окружении визга и посвиста стрел, болезненно чувствовал свое незащищенное лицо.

Ощутив удар щита по ноге Хэла и изменение натяжения поводьев, Балиус начал изготавливаться, тяжко топая на месте огромными копытами; из его раздутых ноздрей вырвались две жаркие струи серого пара. Сделав вздох, Хэл выпустил поводья и занес меч, взмахнув им вперед-назад движением кисти.

Яркий проблеск клинка сбоку был единственным сигналом, которого ждал боевой конь; со взвизгом фыркнув, он устремился вперед, взбивая могучими ногами дорожную грязь и слякоть фонтанами. Кучка кричащих всадников, размахивающих пиками, начала приближаться, и мимо уха Хэла прожужжала стрела, будто разъяренная оса.

Чуть позже всадники сообразили, что этот громадный зверь не собирается ни останавливаться, ни отворачивать в сторону. Балиус устремился прямо в гущу, лязгая направо и налево своими большими желтыми зубами. Хэл, опустив руку с мечом почти к боку коня, вскинул ее круговращательным ударом, исторгшим из всадника вопль, но толчок был едва заметным, и Хэл продолжал нестись вперед, занося меч вдоль головы животного на другую сторону. Потом рубанул в обратном направлении, и кто-то еще заорал.

Дестриэ, понукаемый яркими проблесками клинка, следя за ними краешком глаза, врезался в одного из вражеских пони, и тот отлетел, вскинув в воздух все четыре копыта; тяжело рухнул, визжа от ужаса, сбросив всадника в грязь и накатившись на него, отчаянно молотя по воздуху копытами.

А потом враг остался позади, и Балиус, знавший дело ничуть не хуже Хэла — пожалуй, лучше, решил он, — проехался с разгону, подсев задом, обдирая стальными подковами корни и одновременно разворачиваясь.

Они ринулись обратно так же внезапно, как налетели, и Хэлу едва хватило времени увидеть трех человек в грязи и лошадь, барахтающуюся на спине, прежде чем снова врезаться в гущу противника, хрипло дыша и занося руку в кольчужной рукавице, чувствуя в ней тяжесть окровавленного клинка.

Балиус ударил грудью пони, отскочившего назад, но громадный конь потерял разгон из-за помехи и потому взвился на дыбы и выбросил ноги, чудовищными копытами раздробив плечо пони и колено всадника.

Другой конник выхватил страшный меч и хлестнул несчастную лошаденку, чтобы подъехать сбоку и нанести удар. С другой стороны от Хэла еще один всадник размахивал секирой, почти полностью развернувшись назад на скачущей прочь лошадке; оружие с лязгом отскочило от щита Хэла.

Тот принял сокрушительный удар меча, загородившись железной полосой поручи на правом предплечье — самодельной железной клеткой от запястья до локтя, — и оказался лицом к лицу с нападавшим, разинувшим в крике алый рот, в кожаном шлеме, со спутанной бородой цвета старой кости и злобно сощуренными глазами. Врезал толстым яблоком рукояти меча между щелками глаз, а потом свирепо нанес удар назад, когда Балиус совершил мощный скачок, вырываясь из скопления. Почувствовал, как клинок дернулся, но не знал, куда попал.

Потом они оказались у передней повозки и снова развернулись. Балиус шумно выдувал воздух, фыркая и топая копытами. Сим Вран в телеге нацелил арбалет и выстрелил, но Хэл не видел, в кого он попал.

А затем всадников не стало. Суматоха, крики и замешательство кавалькады продолжались, и женщины не прекращали визжать, но атакующие вдруг исчезли так же стремительно, как и появились. Впереди хромала лошадь, волоча поводья. Три трупа валялись, как груды старого тряпья.

Спрыгнув из телеги, Сим направился к Джоку Недоделанному, сидевшему в грязи с мокрой задницей и вывернутой рукой.

— Зело больно зашиблена, но не сломана, — заметил он уродливому низкорослому бойцу. — Урон получила лишь твоя гордыня, плюхнувшаяся с осла на задницу.

— Мулова задница вислоспиного мерина, — кисло согласился Недоделанный, растирая руку.

Сим хлопнул его по плечу, отчего Джок скривился, а Сим рассмеялся. Из-под повозки выполз человек, блекло улыбнувшись Симу и закивав головой, и поспешил прочь, будто крыса, ищущая нору, прижимая к груди кожаный мешок.

Спешившись, Хэл погладил мягкую морду Балиуса с жесткими волосками, сверкающими росой, как бриллианты, от собственного жаркого дыхания коня, и повел к трупам. Сим увязался по другую сторону коня.

— Сущие черти из сатанинских чресел… Кто они, как помышляете? — спросил он, пошевелив одно тело ногой. Грязные, чумазые трупы, увешанные разношерстными предметами краденых доспехов, скалили желто-коричневые зубы.

— Неприятели, — лаконично отозвался Хэл, и Сим согласился. В конце концов оба решили, что они из числа мародеров Уоллеса, выбравшиеся на луп и узревшие добычу, показавшуюся легкой и прибыльной.

В кавалькаде оказалось четверо убитых — три женщины и конюх Пекс. С одной из покойниц только-только поладил Джок Недоделанный, так что день у него явно не задался, на что друзья не замедлили ему указать. Кто-то еще спросил о человеке с костылем, но никто уже не рассчитывал увидеть его вновь.

Хэл подъехал к Изабелле, выпутывавшей свои юбки из телеги, а Псаренок, ее преданный слуга, дожидался рядом, чтобы помочь ей снова сесть верхом.

— Все ли с вами благополучно? — спросил Хэл, внезапно встревожившись из-за ее хромоты. Изабелла обернулась; ядовитый ответ уже вертелся у нее на кончике языка, но, увидев его озабоченное выражение, она проглотила желчь и тут же растерялась, ощутив внутри толчок, — именно так должен толкаться в утробе ребенок, как ей всегда казалось.

— В синяках, — ответила она, — но лишь верховой езды, сэр Хэл. Кто они?

Он восхитился тем, как графиня приняла события, чуть ли не позавидовав близости к ней Псаренка, когда она забиралась обратно в свое дамское седло.

— Люди Уоллеса, — сказал Хэл, — худшие из их числа — если они еще люди Уоллеса, а не просто дорожные тати, душегубы и разбойники сами по себе. Отныне таких будет в достатке.

— Как и думал Брюс, отправляя меня с вами, — заметила Изабелла. — Похоже, для пахаря вы недурно владеете боевым конем.

Оценив комплимент и подразумеваемое перемирие, Хэл внимательно осмотрел Балиуса, с облегчением не обнаружив на нем ни царапинки. Передав его в попечение Уилла Эллиота, оседлал Гриффа, тут же найдя гаррона слишком низкорослым и медлительным и пожалев, что вообще садился на могучего боевого коня.

Собравшись, они погрузили погибшего конюха в телегу, усадили Недоделанного обратно на лошадь и осторожно поплелись по грязной дороге к таверне.

Как Хэл и опасался, она горела, хотя сырые бревна и соломенная крыша усмирили пожар до медленного, угрюмого тления. У входа валялся толстяк с перерезанным горлом. Чуть дальше лежала женщина, утыканная стрелами столь основательно, что с первого же взгляда было ясно: ее использовали вместо мишени.

— Ах, вот дерьмо-то! — провозгласил Куцехвостый Хоб, стаскивая свой кожаный подшлемник и огорченно чеша голову.

— Что? — вскинулся Уилл Эллиот, но Хоб просто отвернулся, прямо онемев от утраты Лиззи. Всего несколько часов назад он валял ее до бесчувствия, и было как-то не по себе видеть ее ощетинившейся стрелами, как еж, с каплями дождя, сбегающими из незрячих глазниц, будто слезы.

Оставшийся на дороге Хэл был того же мнения.

— Что ж, — мрачно проронил он, — тут мы убежища не найдем, это уж ясно. Перейдем через мост в город и вежливо уведомим здешнего английского командира о шотландских налетчиках на дороге.

Кивнув, Сим постоял еще немного, глядя на караван повозок, лошадей и напуганных людей, тянущийся мимо таверны дальше по дороге вслед за Хэлом и развернутой хоругвью храмовников — Босеаном, высоко вздетым Лисовином Уотти, сжавшим древко в одном массивном кулаке.

Несмотря на этот затейливый флаг, Сим не сомневался, что они все глубже суют головы в петлю по мере мыканья дальше на север. Он гадал лишь, насколько тяжкой окажется их планида.

Глава 6

Эдинбург

Праздник Святого Эгидия, август 1297 года

Спертый воздух храма Святого Эгидия дышал жаром от горящих свечей и пыла верующих. Горячее дыхание незримо возносилось в воздух, столь напоенный ладаном, что даже благовест колокола и песнопения казались приглушенными, словно доносящимися из-под воды. Причитающее, отчаявшееся население Эдинбурга так набилось в храм на мессу в честь своего покровителя, что огонь трепетал в одном ударе сердца от угасания — от их придыхательных молитв о заступничестве, о помощи, о надежде. Явились даже некоторые англичане из гарнизона, хотя в замке и имелась собственная часовня.

Человек в плаще проскользнул в храм с рыночной площади, протискиваясь между телами и время от времени работая локтями. В нефе с высоченным сводчатым потолком, тонущим во тьме, задыхающиеся лампады бросали громадные тени на камни, не видевшие солнечного света со времени постройки, и неосвещенные места казались черными, как никогда.

В их тени люди раболепствовали перед Богом и заключали во тьме сделки, остролицые, как лисы, а другие, распаленные, как просоленные волки, выискивали потаскух, готовых раздвинуть тощие ляжки за мелкую монету, рискуя собственными душами, в отчаянии и безмолвии потея в темнейших закоулках.

— О, Господи, — разносился зычный, уверенный голос, раскатывающийся угасающими отголосками, — заклинаем Тебя явить нам милосердие Твое через предстательство Твоего благословенного исповедника Святого Эгидия.

При каждом движении священников в торжественных облачениях фимиам вырывался серо-голубыми клубами из посеребренных кадил, облезающих от жары струпьями. Человек в плаще углядел впереди Биссета.

— Да будет то, чего мы не можем удостоиться чрез наши добродетели, будет даровано нам через его заступничество. Через Христа, Господа нашего. Аминь. Святой Эгидий, молись за нас. Хвала Христу!

— Во веки веков!

Жужжание голосов, будто пчелиный рой, округло прокатилось по камням. Человек в плаще увидел, как Биссет перекрестился и начал протискиваться сквозь толпу, — значит, дождаться дароносницы и благословений не суждено. Неважно… человек в плаще двинулся за ним, потому что потратил уйму сил, чтобы подобраться к нему настолько близко, и не хотел потерять его теперь. Ему только-то и требовалось узнать у толстячка, что ему известно и кому он это поведал.

Бартоломью был отнюдь не дурак и знал, что за ним следят, знал уже какое-то время. Это ощущение сидело, как зудящее местечко чуть ниже затылка, которое не почешешь. Наверное, печально подумал писец, с того самого времени, когда он покинул Хэла Сьентклера и остальных в Линлитгоу долгие дни назад. «Берегите себя, господин Биссет», — сказал Хэл напоследок, и Биссет отметил про себя это предостережение, хоть и отмахнулся от него; в конце концов, кто такой Бартоломью Биссет в великом замысле мироздания?

Он намеревался отправиться в дом сестры в Эдинбурге, а оттуда в Берик, где, как слыхал, устроил свою резиденцию юстициар. Биссет не сомневался, что Ормсби, расправив перышки, потрепанные в Скуне, примет человека его дарований с распростертыми объятьями. Заодно он был уверен, что кто-то уже расчел это, а после принял к сведению, что Бартоломью Биссет может поведать Ормсби, хоть и трудновато поверить, чтобы сэр Хэл Хердманстонский был причастен к этому, — иначе к чему бы вообще отпустил его в первую голову?

И все же вот он, пробивается сквозь толпу верующих в храме Святого Эгидия, будто удирающая лисица в лесу, потому-то и свернул на Эдинбургскую Высокую улицу и направился к собору в уповании затеряться в сгущающихся толпах. Он не знал, кто его преследует, но одна лишь мысль, что кому-то вообще это надо, наполняла его ужасом и тошнотворным пониманием, что он стал частью неких козней, где заявление о полнейшем неведении не может послужить оберегом.

Биссет протиснулся мимо парочки, спорившей о том, кто из них лжет больше, потом увидел просвет в давке, устремился к нему, внезапно вильнул в сторону и свернул обратно, вознося молитву святому. Покровитель лесов, прокаженных, нищих, калек и постигнутых внезапным бедствием, душевнобольных, страдающих падучей, ночными страхами и желающих совершить добрую исповедь — уж непременно, пронеслось в голове у Биссета, в этих широких полномочиях Святого Эгидия есть оговорка, покрывающая бегство от преследователя…

Человек в плаще выбранился. Только что жирный говнюк был у него на глазах — и тут же испарился. Принялся лихорадочно озирать толпу, решил, что заметил преследуемого, и двинулся к нему.

Бартоломью Биссет направлялся вверх по Высокой улице к замку, оступаясь на булыжной мостовой. Он уже запыхался и взмок, усердно взбираясь в гору. На улице царило оживление; англичане ввели комендантский час, но отменили его на эту особую ночь, в праздник Святого Эгидия, и этим поспешил воспользоваться, казалось, весь Эдинбург.

В полутьме, подсвеченной рдяно мерцающим светом факелов, люди суетились и смеялись; нищий ухватился за случай полапать обнаженные грязные груди шлюхи, склабясь в ответ на ее проклятья.

Биссет, двигавшийся стремительно, пригнув голову и пыхтя, как бык при случке — Раны Христовы, ну и нагрузился же он говядиной в последнее время, — вдруг полуобернулся и приостановился в полной уверенности, что заметил промелькнувший силуэт, непоколебимый и неотступный, как катящийся валун; чуть не споткнувшись о рычащего пса, рвущего раздутый кошачий труп, тот пнул его, давая выход бешеному испугу.

Это вкупе с откровенной цепкостью преследователя повергло Биссета в панику, и он вильнул в сторону, в таверну Лаклана, в духоту и гомон хохота и перебранок. Деликатно протиснулся в толпу, где кучка гуртовщиков, только-только прибывших с севера, начала распевать песни фальшиво и не в лад. От этих здоровяков пахло по́том, землей и мокрыми коровами.

Человек в плаще заскочил следом, быстро заморгав от перехода из темноты на свет; чад канделябров и смрад заведения саданули по ноздрям и глазам — в равных долях пот, эль, ветры и блевотина. Толстячка он не видел, но не сомневался, что тот зашел сюда, а еще не сомневался, что теперь толстяк знает о преследовании, что усугубляет ситуацию.

Биссет увидел его — тень в по-прежнему накинутом капюшоне — не далее добрых двух вытянутых рук. Заныв, он толкнул ближайшего гуртовщика, качнувшегося вперед, прямо на приказчика суконщика, пролившего эль на свою роскошную темно-синюю рубаху, не удержавшегося на ногах и врезавшегося в полупьяного наемного резчика, а тот сердито ткнул кулаком мимо цели и попал другому гуртовщику по плечу.

Человек в плаще увидел кавардак, разбегающийся, как круги от камня, брошенного в пруд. И выругался в голос, когда великан с сияющим от радости сальным лицом шагнул к нему, занося кулачище. Уклонившись, он двинул нападающему в пах, сдал назад, ощутил сокрушительный удар сзади и рухнул на колени.

Биссет же тем временем уже ковылял на задворках мимо нужника, слыша доносящиеся из заведения Лаклана вопли, грохот и треск. Скоро подоспеет стража, так что он спешил прочь, пока не уверился в собственной безопасности, и лишь тогда остановился, опершись ладонями о колени, сотрясаемый наполовину рвотными спазмами, наполовину смехом.

Через считаные минуты добравшись до безопасности дома сестры, писарь обнаружил, что дверь не заперта, и осторожно закрыл ее за собой, привалившись спиной и пытаясь утихомирить грохот сердца — и все же улыбаясь неразберихе, оставленной позади. Будет урок этой свинье, подумал он со свирепой радостью.

Биссет еще тихонько посмеивался под нос, когда рука, появившаяся из тьмы, ухватила его за горло — так крепко и так внезапно, что он не успел даже пискнуть, мигом осознав, что вовсе не так сметлив, как думал. Незапертая дверь. Это в доме-то серебряных дел мастера? Надо было сообразить…

— Мы счастливы, а? — произнес голос над самым ухом — настолько близко, что Биссет почуял гнилостное дыхание. Уголком глаза заметил блеск стали, и ноги у него подкосились.

— Добро, — продолжал голос вкрадчиво и дружелюбно и оттого еще более устрашающе. — Счастливый человечишко куда скорее даст мне то, что нужно.

* * *

Укутанный тенью человек вошел через задний двор, едва не задохнувшись от запаха из выгребной ямы. Окна из вощеной бумаги за деревянными ставнями не могли устоять перед тонким клинком его желобчатого кинжала, но за ставнями оказались прутья, установленные дотошным владельцем, пекшимся о сбережении имущества. Он перешел к задней двери, сработанной из крепких досок и обитой гвоздями, дабы противостоять ударам топоров, но оказавшейся незапертой, так что через пару секунд он уже ступил в темную тихую комнату.

Постоял там минутку, прислушиваясь, тужась расслышать что-нибудь сквозь грохот биения пульса в ушах и ощущая пульсацию в такт в щеке и костяшках одной руки; для гуртовщика, учинившего первое и получившего второе, дело кончилось переломами костей лица, но человека в плаще это как-то слабо утешало.

Он пришел сюда, потому что здесь живет сестра Биссета. Здесь-то он и взял эдинбургский след толстяка, сумевшего — вынужден был он признать — весьма остроумно отделаться от него в таверне.

Теперь же он вслушивался и вглядывался в серый сумрак. Потом сделал шаг, другой и остановился, когда под ногой что-то хрустнуло. Стекло или керамика, подумал он. Осколки. Услышав шорох, оцепенел, потом услышал снова и медленно опустил руку к поясу, нащупывая огниво и свечной огарок. Набрал в грудь побольше воздуха и ударил кресалом.

Искры ослепительно полыхнули во тьме, даже сквозь прищуренные веки. После первого удара он замер в ожидании, бдительно и наготове. Никто не появился; что-то прошмыгнуло на уровне пола. Он высекал искры, пока трут не затлел, потом поднес фитилек к углям и раздувал их. Наконец тот занялся, зардев, как маков цвет.

Подняв огарок повыше, он увидел опрокинутый стул, разбитую глиняную посуду, пролитую кашу и мышь, удирающую от нее. Поднял упавший подсвечник, отыскал принадлежавшую к нему толстую сальную свечу, установил ее на место и зажег от своего огарочка.

Более яркая свеча, поднятая высоко, озарила помещение масляно-желтым светом, сумрачно отразившись в шахматной доске и фигурах из горного хрусталя. Он медленно повернулся; грифон и пегас недвижно глазели на него, отражая своим серебром мерцающий свет, обративший лужу крови в темное озерцо. Женщина — надо полагать, сестра. Бледное лицо окровавлено, глаза широко распахнуты, на щеке ее же собственной кровью приклеена камышинка с пола. Обнаженная и избитая. И заколотая, заметил человек в плаще, искуснейшим ударом из всех, какие он видел — или наносил сам.

Она сама без страха впустила убийцу под сенью ночи, и смерть ее была отнюдь не легкой, заметил человек в плаще. Значит, не любовник, а хитрый человек, сумевший подделаться под голос брата этой женщины. «Впусти же меня, быстрее, ради Бога», — он будто расслышал собственными ушами слова, хрипло, с поспешной настойчивостью произнесенные во тьме.

Она впустила его, и темно-лиловые следы пальцев на ее лице показывали, что ей зажали рот, заставив стащить с себя тонкую ночную сорочку. Употребили, а потом убили, не дав ей даже слова молвить, подумал он.

Но все равно не бесшумно. Следующий труп был не так уж далеко. Мужчина в ночной сорочке — муж сестры, вооруженный кочергой, поднятый с постели стонами и возней жестокого мужчины и напуганной женщины. Серебряных дел мастер, вообразивший, что его грифону и пегасу угрожает какой-то ничтожный воришка, обнаружил, что его жену насилуют, — а может, уже убили, потому что красная полоска на горле ремесленника показывала, что его застали врасплох. Оцепенев от ужаса при виде убитой и обнаженной жены, подумал человек в плаще, он был легкой добычей для такого безжалостного убийцы, как тот.

Во рту у пришельца пересохло, его прошибло испариной. Он осторожно двинулся вперед, мягко перекатывая ступню по длине, хоть и был уверен, что убийцы давным-давно и след простыл, кляня потасовку в таверне. Ему еще повезло улизнуть, когда туда ворвались английские солдаты гарнизона, с криками лупя по головам направо и налево. Ловкий трюк, Бартоломью Биссет, подумал он… ты задержал меня надолго.

Толстяка он нашел у двери — настолько близко, что сразу понял: Биссет едва успел переступить порог, когда подвергся нападению. Он был раздет и лежал с руками над головой, до сих пор связанными за иссиня-черные большие пальцы; подняв голову, человек в плаще увидел фонарный крюк и болтающуюся на нем веревку.

Его связал и пытал человек, угрюмо подумал он, не только знающий дело, но и обожающий его, не спешивший, чтобы ублажить себя, потому что знал, что больше в доме ни одной живой души, одни трупы.

«Кабы Биссет, бедная обреченная душа, не исхитрился задержать меня дракой гуртовщиков и погоней решительно настроенных стражников по задворкам, я мог бы подоспеть вовремя, чтобы спасти его», — подумал человек в плаще.

Приглядевшись повнимательнее, он увидел одну-единственную рану — безгубые уста, ведущие прямиком в сердце, — убившую толстячка настолько стремительно и бесповоротно, что он почти не пролил крови. Итак, смертельный удар человека с плоским обоюдоострым дирком, узнавшего все, что требуется, потешившегося, сколько осмелился, и больше не нуждавшегося в Бартоломью Биссете.

Человек в плаще услышал шум на улице, людей, перекликавшихся при встрече — гортанно, как вороны, — задул свечу и замер в задумчивости. Значит, здесь больше ничего. Вернемся к лотианцу Хэлу Сьентклеру, хоть человек в плаще и был уверен, что сей господинчик никакого касательства к этому не имеет.

Пробираясь обратно мимо удушающей выгребной ямы, человек в плаще гадал, кто же тут причастен.

Абби Крейг[56], Стерлинг

Праздник Святого Лаврентия, 10 августа 1297 года

Уже две ночи воинство графа Суррейского видело тусклое рдение, отмечавшее лагерные костры скоттов по ту сторону долины и вверх по благочестиво нареченному холму. Будто дыхание дракона, сказал Кевенард, отчего остальные рассмеялись — мысль о добром валлийском драконе была для лучников утешительной.

Аддафу при их виде никакие драконы даже в голову не пришли; он подумал о Геенне Огненной и что сам Дьявол может там находиться; когда ветер переменился, все они услышали безумные визги и вопли, будто там отплясывали бесы.

— Пекло не там, гляди, — проворчал Хейден Капитан, обсасывая похлебку с кончика уса. — Пекло будет в долине, каковая исполосована озерцами, болотами, ручьями и речками. Вот там нам придется стоять и зазывать этот народец вниз, и когда оно начнется, они не будут петь, попомните меня.

В цитадели Стерлинга сэр Мармадьюк Твенг смотрел, как рдеют угли, думая обо всех других временах, когда видел их — слишком уж много раз, стоя в одной массе людей, собиравшейся изрубить другую массу людей во прах.

Будь он вообще знаком с Хейденом Капитаном, смог бы кивнуть в знак согласия с командиром валлийской фаланги; карс — низменные заливные луга по ту сторону моста Стерлинг — изрезаны тем, что местные называют «бочагами»; как раз то место, где встанут лучники, дабы расстрелять пехоту мятежников.

— У них вообще нет коней, — сообщили де Варенну, и уж не поведавшим ли сие господам, бросавшим тревожные взгляды на Крессингема, Твенга и Фитцварина, знать о том. Джон Стюард и граф Леннокский, только-только снова выторговавшие себе милость Эдуарда, теперь предлагали попытаться проделать то же самое с сэром Эндрю Мори и Уоллесом.

— Сомневаюсь, что от сего будет прок, — объявил де Варенн, — поелику Мори еще мог бы пресмыканием вернуть свои земли и титулы, но Уоллесу не будет пожаловано ровным счетом ничего, добрые государи мои. Даже быстрой кончины.

— При всем при том, — сердито промолвил Леннокс, — стоило бы попытаться, и вы ничего при том не теряете, вы ведь ждете Клиффорда.

— Ха, — фыркнул Крессингем, и де Варенн посмотрел на него волком.

Твенг промолчал, но увидел, как двое шотландских государей озирают их всех по очереди, а потом переглядываются между собой. До объяснения ни один не снизошел, но когда они удалились, Твенг понял, что довольно скоро они выяснят: Роберт де Клиффорд, лорд-хранитель английских рубежей, усердно собиравший войска для армии графа Суррейского, был отослан Крессингемом. Отвергнут как «непотребный». Крессингем сетовал на издержки по оплате расходов Клиффорда, когда армия и так уже довольно велика, чтобы справиться со смутьянами под началом какого-то ничтожного разбойника.

Так было еще до выступления, конечно, а между Роксбургом и Стерлингом громадная армия растаяла, как топленое сало, и на мили в округе, широкой полосой вдоль дороги, край наполнился дезертирами и отставшими солдатами, занявшимися грабежами.

Теперь Клиффорд им понадобился — но этот возмущенный государь не выйдет даже помочиться на охваченного огнем Крессингема.

Покинув де Варенна и Крессингема спорящими о диспозиции, Твенг вышел в дышащую ветром ночь высоко на зубчатую стену замка, где часовые неизменно вышагивали между мерцающими факелами. Его терзал вопрос, не придется ли завтра биться с кем-то из знакомых.

* * *

На дороге к Камбаскеннетскому аббатству, достаточно далеко от Крейга, чтобы тамошние костры выглядели во тьме бледными цветками, Куцехвостый Хоб завернулся в свой плащ поплотнее и погрузился в полудрему, думая о дочери мельника Джинни, одни лишь руки и губы которой могут довести до косоглазия. Путь до нее в Уайткерк неблизкий, все подметки стопчешь, но оно того стоит… Услышав топот копыт на дороге, он приподнял голову над кочкой, за которой прятался.

Ветер вздохнул, донося сырость с карса; черная лента излучины широкой реки поблескивала в угасающем свете дня. Всадник, ссутулившийся на спине устало трусящей лошади, обрисовался на фоне неба силуэтом, направляясь к гигантской башне звонницы, служащей вехой аббатства.

Поскольку единственная дорога вела от Абби Крейг, это означало, что посетитель прибыл либо из лагеря шотландцев, либо через мост, вверх по гати и вдоль Абби Крейг. Раньше здесь проходили несколько отчаявшихся беженцев, толкавшие тачки с поклажей и спешившие во весь дух, но новые не показывались уже давненько.

Проводив удаляющегося всадника взглядом, Куцехвостый снова погрузился в полудрему. Останавливай тех, кто будет направляться из аббатства, велели ему, так что направляющийся туда — не проблема. Хоб бросил взгляд на отдаленные сигнальные огни на галереях Стерлинга, а затем на темное пространство, расцвеченное огоньками костров на холме, гадая, каково оно, ждать там завтрашнего дня.

Он не сомневался, сэр Хэл знает, что затеял, пытаясь уклониться от грандиозного бича солдатни, идущей на Стерлинг, преисполнившись мстительностью ко всему шотландскому без исключения. И тем не менее направляться к биваку все едино что плясать на краю пропасти — с одной стороны, Хэла будут воспринимать как человека Брюса, держащего сторону англичан; с другой — при нем графиня Бьюкенская, а она жена графа, хоть и не поддерживающего Уоллеса и Мори делом, но ухитрившегося смотреть на их деяния сквозь пальцы и позволившего им пойти здесь на смычку.

Есть и другие резоны, не сомневался Куцехвостый Хоб, иначе с какой бы стати им сидеть здесь, заботясь, чтобы ни один камнерезишка не ускользнул из Камбаскеннета под покровом тьмы? И все же он не вполне их понимал — да и не нуждался в том. Ему сказали, что от него требуется, и он занялся этим, закутавшись в плащ от холода.

Выше на холме сидел Псаренок, укрывшись от ветра за полосатым шатром и глядя на ближайшие костры, а за ними — на маленькие красные глазки вроде притаившихся в лесу хорьков, указывающие, где англичане подступили к стенам замка Стерлинг. Слушал перебранку людей поблизости, споривших о том и сем, чиня кожаные ремни и оттачивая оселками острия больших длинных пик. Он уже не первый день зачарованно наблюдал за пикинерами; они проходили муштру совместных действий многосотенными баталиями. Опустить пики. Положить пики. Поднять пики. Упереть пики. Изготовить пики. Псаренок смотрел, как они оступаются, сталкиваясь друг с другом, ругаясь, плюясь и путаясь.

Некоторые, видел он, куда искуснее других — люди из армии Мори; и сущее удовольствие смотреть, как они движутся и поворачивают, будто хитроумная игрушка. Кернам Уоллеса это дело не по нраву, но их подстегивали к тому его зычный раскатистый голос и опытный присмотр командиров Мори.

Сидевший рядом Хэл наблюдал, как Псаренок смотрит на огонь кухонных костров, льнущий к земле и мерцающий от ветра, стелющегося вверх по Абби Крейг. Он ожидал возможности переговорить с Уоллесом, и любопытство — Боже, да это его проклятье — погнало его поближе к шатру, где можно было расслышать, как прибывшие государи пытаются убедить Уоллеса и Мори сдаться.

— Сиречь вы на стороне англичан, — сказал Уоллес, и Хэл сквозь холстину услышал, как Леннокс и Джон Стюард лепечут отрицания.

— Сиречь вы на нашей стороне.

На сей раз последовало молчание, настолько неуютное, что даже Хэл почувствовал его со своего места, пока его в конце концов не нарушил мягкий, успокоительный голос Мори:

— Приношу вам свою благодарность, государи мои, — произнес он по-французски. — Передайте Суррею наше пламенное пожелание, дабы он отступил отсюда и из державы.

— Суррей тут не властен, — ответствовал Джон Стюард. — Крессингем возглавит армию поутру.

Уоллес испустил горький каркающий смешок.

— Он не вождь. Он ничтожный щелкопер, чернильная душонка, он и со вши шкуру сдерет, дабы продать с выгодой, — проворчал он. — Поведайте ему сие, коли хотите, — но попомните меня, нобили, здесь Эрвин не повторится.

— Те переговоры вели англичане. Они выиграли вам время на все сие, — угрюмо проговорил Леннокс по-французски, и Хэл услышал, как Уоллес откашливается, буквально видя нахмуренные брови, ясно дающие понять, что он более не желает здесь французской речи, которую понимает куда хуже английской. Мори спокойно перевел.

— Вы выкупили свои земли, — напрямик отрезал Уоллес. — Лживым поцелуем и предательством. Вскорости, государи мои, вам придется выбирать; вы уж порадейте — пришедшим на пиршество последними достанутся только кости.

— Мы не будем биться с вами, Уоллес, — с вызовом парировал Стюард, предпочтя пропустить оскорбления мимо ушей. — Свет державы полагает за лучшее уладить дело миром, какими бы соображениями сие ни диктовалось.

— Из моих рук вы его не получите, — ответствовал Уоллес голосом обыденным, как толокно, тщательно выговаривая слова по-английски. — Желаю вам добра от вашей капитуляции. Да будут ваши кандалы легки, государи мои, когда вы преклоните колени, дабы лизать длань. И да забудут потомки, что некогда вы заявляли о нашем родстве.

Последовало молчание, вязкое, как каша, а потом раздался голос, еще более вязкий от гнева, — Стюард, узнал Хэл, едва сдерживался.

— Вам нечего терять, Уоллес, так что бросать кости из вашей чаши вряд ли рискованно.

— А из моей? — беззаботно поинтересовался Мори.

Молчание.

— Мы не встанем против вас, — упорствовал Леннокс.

— То же провозглашал и другой из вашего племени, сэр Ричард Лунди, доколь не перепрыгнул через ограду к англичанам, — горько проронил Уоллес. — Теперь же оный считает Эдуарда добрым парнем, который навел порядок в своем королевстве, и присоединился к нему, дабы биться против нас. Вот что воспоследовало из вашего фиглярства в Эрвине. Коли ваша знать будет упорствовать в раболепии, подобных ему будет толико поболе.

— Клянусь Богом, я не стану выслушивать нотации от вам подобных! — взорвался Стюард. — Вы выскочка, безземельный челядинец с крепкой десницей, понятия не имеющий, куда ее приложить, пока господа не скажут…

— Довольно!

Голос Мори полоснул, как клинок, и тишина воцарилась столь внезапно, что Хэл расслышал сквозь холстину яростное бычье пыхтение.

— Ступайте обратно и реките графу Суррейскому, Крессингему и всем остальным, что мы дожидаемся удовольствия встречи, государи мои, — присовокупил Мори вежливо, но угрюмо. — Если он желает, дабы мы ушли отсюда, пусть поднатужится и добьется этого.

Движение и шелест поведали Хэлу, что Леннокс и Стюард удалились. Наступило молчание, а затем Уоллес харкнул мокротой.

— Зрите, яко оно? — горько изрек он. — Опричь вас, весь свет державы плюет на меня. Нам нипочем не осуществить планы Уишарта, коли их плуг будем толкать только мы.

— Не изводите себя, — отозвался Мори. — Что бы они там ни думали, будет биться не свет державы, а чернь державы, а вы — их человек. Помимо того, нобили сей державы последуют за нами, потому что ни Брюс, ни Комин не смогут пойти за одним и тем же плугом. В конце концов, у нас только и есть что король, ибо Длинноногий разбил Печать Шотландии, похитил Крест Господень и украл самое Камень королей. Проложить сию борозду больше некому, и посему это должны сделать мы.

Псаренок слышал это лишь вполуха, почти ничего не понимая, глядя на приходящие и уходящие ноги. По части ног он был дока, потому что обычно именно их видел первым делом из своей по-заячьи скорченной позы, которую всегда принимал, — отчасти готовность бежать, отчасти попытка стать незаметным.

Он видел босые ноги людей с северных нагорий с ногтями как рог, не ставивших обувь ни во что и надевавших разве что сабо или паттены в самый разгар зимы. Эти люди с буйными космами, жуткими ножами, круглыми щитами и секирами на длинных топорищах говорили либо на языке, непонятном Псаренку напрочь, либо на другом, который он едва-едва разбирал. Они говорили с переливчатым присвистом и отплясывали под дикую музыку.

Были еще кожаные башмаки и полусапожки, порой истрепанные и просящие каши, принадлежавшие людям из Кайла, Файфа и Марча, — бюргерам и вольноотпущенным, которые могли позволить себе железные каски и толстые стеганые куртки с заклепками, вооруженным длинными копьями, пиками в маршевом строю, так чаровавшем Псаренка. Шилтрон[57]. Это новое словцо не только для Псаренка, но и для всех прочих; он перекатывал его во рту снова и снова, будто голыш от жажды.

Люди из Эршира и Файфа умудрялись высмеивать друг друга за странный говор, но рядом с людьми с севера ходили на цыпочках. И все же и те и другие нынче смотрели в одну сторону, и, укладываясь навзничь в траву и устремляя взгляд на облака, Псаренок постиг ошеломительную значимость этого откровения.

Какую бы неприязнь ни питали они друг к другу и к людям с северных нагорий, сколько бы ни считали Брюса, Мори, Комина и им подобных чужаками, все они оказались здесь лишь потому, что еще больше ненавидели только одно: оказаться под игом захватчиков с английского юга.

Видел Псаренок и изящные кожаные сапоги, и кольчужные chausse с кожаными подметками, отмечавшие рыцаря или тяжеловооруженного всадника, но была еще и драгоценная горстка облаченных в железные поножи. Тут он вспомнил о Джейми Дугласе и ходил с расспросами от костра к костру, пока не сыскал людей из Ланарка, один из которых был осведомлен о произошедшем.

— Во Франции, — поведал он Псаренку у гаснущего алого костра. — В безопасности у епископа Ламбертона, поелику евойного папашу увели в кандалах.

Человек, говоривший с Псаренком, глядя на лицо отрока с заострившимися чертами и ввалившимися глазами, добавил, что папашу Джейми вряд ли суждено увидеть снова — из камеры в Берике его перевезли в Тауэр, где он бесился, разглагольствовал и наконец чересчур допек своих тюремщиков. Побоями, слыхивал он, дело не кончилось. Не ожидая возвращения Смелого в ближайшее время, его женщина и братцы Джейми живут у своих родственников Ферреров где-то в Англии, а Дуглас нынче в английском замке.

Псаренок очумело добрел до убежища за полосатым шатром, где Хэл его и нашел. Дугласа захватили Посягатели. Джейми во Франции. Псаренок лишь очень смутно представлял, что Франция находится где-то к югу от Англии, которая находится к югу от Берика; надо быть, далековато, пусть даже вельможные и могучие и говорят на языке того края промеж собой, и даже здесь, на Абби Крейг, есть настоящий человек из Франции.

Вокруг мерцающих костров, цветущих во тьме розами, люди жались поближе друг к другу, и Псаренок почувствовал себя безмерно одиноким, ощутил грандиозные, черные раздумья окружающих деревьев, вздыхающих и поскрипывающих во тьме.

Джейми, замок Дуглас — все, что он знал, скрылось без следа, даже чудесные псы лотианского владыки. И сейчас большинство знакомых ему людей — Лисовин Уотти, Куцехвостый и прочие — далеко за ночью, за петляющими излучинами реки, там, где бледные искорки огоньков отмечают аббатство Камбаскеннет. И обрадовался приходу Сима и государя Хэла.

— Дуй к Симу, — велел Хэл съежившемуся Псаренку; от его уничиженно согбенной позы сердце у него прямо кровью обливалось. — Он сидит у огня, и в котелке у него кое-что есть.

Псаренок нырнул в ночь. Хэл снова услышал шелест шатра — это вышел Мори, — а затем сквозь холстину пробились раскаты баса Уоллеса:

— Довольно вам таиться под свесами полога, Хэл Сьентклер; заходите, поведайте мне о камнерезе.

Устало поднявшись, Хэл вошел в шатер, разивший перепревшим по́том и волглой шерстью. Расположившись в курульном кресле, с полуторным мечом не далее локтя от десницы, Уоллес выслушал рассказ Хэла о савояре-камнерезе.

— Сорок дней, вот как?.. Нет у нас сорока дней, Хэл. У нас есть ночь да утро, а коли Бог даст и сеча пойдет по нашему чаянию, то вдобавок утро дня после завтрашнего.

Переступив с ноги на ногу, Хэл мысленно выругал вальяжно развалившегося напротив великана. Одет он теперь получше — даже штаны и башмаки, как причитается одному из избавителей державы, — но это все тот же разбойник Уоллес.

— Не могу я идти на штурм Камбаскеннета, — заявил Хэл. — Этому человеку предоставлено убежище на сорок дней. И у него осталось еще тридцать семь из них. Он не может выскользнуть незамеченным, ибо я расставил людей следить за каждым путем оттуда.

Испустив вздох, Уоллес тряхнул косматой головой.

— Армия здесь уже неделю, ждет, чтобы англичане избавили Стерлинг от угрозы. Не могу поверить, что этот человек все это время был у меня под носом, — проронил он, горько усмехнувшись. — Вы потрудились на славу, выслеживая его, хвала вам за то.

Хэла это ничуть не утешило; было не так уж трудно сообразить, что Манон де Фосиньи направится в аббатство в Стерлинге — Камбаскеннет есть идеальное место для человека его качеств, обладающего умениями и инструментами, причитающимися резьбе по камню для церквей, и немало поработавшего в Скуне.

Поскольку де Фосиньи — савояр, узнать о том, что он здесь остановился, было нетрудно, но расспросами они выдали свое присутствие, и аббат, поначалу улыбающийся и предупредительный, вернулся с мрачным видом, дабы поведать Хэлу, что искомое ими лицо ныне на святой земле. Через сорок дней ему придется удалиться, но до той поры он неприкосновенен. Он не хочет ни видеть, ни быть увиденным ни Хэлом, ни кем бы то ни было еще.

— Добро, — ответил Уоллес. — Завтра ране все решится, все али ничего. И аббатство тож.

В этом Хэл не сомневался; этот человек разграбил Скун, спалил дом епископа Уишарта — говорили, в приступе гнева, услыхав, что его наставник спасовал в Эрвине. Подобный человек не станет чувствовать угрызений совести из-за аббатства, но Хэлу идея грабежа не понравилась, о чем он и сказал.

— Малость чересчур разбоя для вас, сэр Хэл? — скорбно скривил губы Уоллес.

— Нежли клирики досель чинили вам вред? — парировал Хэл, уязвленный до бесстрашия. — Когда вы притязали на сан?

Чуть развеселившись, Уоллес вяло от усталости ухмыльнулся.

— Нет-нет, я всегда был дурным клириком, хотя добрый человек Джон Блэр и пытался наставить меня на путь истинный. Но моя блудная юная натура была боле сродственна натуре Мэтти. — Подняв глаза, он криво усмехнулся, пояснив: — Сына моего дяди-священника. Аки все подобные, оный был ни овцой, ни волком и оттого страдал. Не желая сана, все же принял постриг, как и я. Какими же послушными долгу сыновьями мы были… Порой я уверен, что чада плачут, рождаясь на свет, поелику ведают, в какой вотчине родились.

Хэл вспомнил нескольких знакомых сыновей священников — отроков с ввалившимися щеками, живущих в преисподней, где остаются непризнанными, но пользуются преимуществами положения, будто законные сыновья. Даже у епископа Уишарта есть сыновья, хотя никто не зовет их иначе как «племянниками».

— Мэтти, — задумчиво продолжал Уоллес, погрузившись в воспоминания, — научил меня выживать вне закона, поимейте в виду, так что жизнь церковная не пропала втуне.

Хэл слыхал смутные байки о блудном Уоллесе, о грабеже женщины в Перте. И упомянул об этом, трепеща в готовности бежать при первых признаках грозы на челе Уоллеса.

— Она была шлюхой, — печально признал тот. — Она ограбила нас, но дело выглядело скверно, в первую голову потому, что ее посетили вполне оперившийся член клира и едва принявший постриг мальчонка. Так что мы взяли что могли и удрали. Недостаточно проворно, сочтите сие, но поелику Мэтти был священником, а я был так юн, нас отпустили.

— Значит, посему вы задали трепку Гезльригу? — спросил Хэл. — Я слыхал, что из-за женщины.

— Слыхал я сие, — медленно отвечал Уоллес. — Не из-за женщины и не пустяшной мести за суд, освободивший нас. Я выступил против Гезльрига, потому что он выступил против меня: у меня вышла распря с парнем, вообразившим, что я не имею права носить кинжал, и вознамерившимся меня от оного избавить.

Умолкнув, он покачал головой — с искренней печалью, как заметил Хэл.

— Толды аз бых взметчивым парнем, блудливым задирой в облачении, сознавшим, что ряса мне не к лицу. Я не желал Церкви, сэр Хэл, да и ей не было до меня дела, но для ничтожного младшего сына ничтожного землевладельца иной стези почитай и не было… — Уоллес снова помолчал, огорченно хмурясь. — Подобным поведением я не учинил чести отцу и отнюдь не горжусь им.

— Что же случилось? — спросил Хэл. — С парнем, с коим вы побранились?

Уоллес поглядел из-под сдвинутых бровей и снова уставился на сучковатые доски пола.

— Он был оруженосцем некоего сержанта в месни Гезльрига, умыслившим затеять ссору, дабы попрать мизерного заносчивого шотландского попишку. — Он заерзал от этого воспоминания, ссутулившись, будто исполинский медведь; затем бесцветным голосом продолжил: — Должно было кончиться лишь кулаками да пинками, не боле. Однако же предметом перебранки был дирк, и в конечном счете я отдал оный, да только ему было с того мало проку, ибо тот застрял у него в брюхе. Он не заслужил подобной участи, и шериф Ланарка был с тем согласен. Несмотря на свою вину — я пристыжен сей оказией, — я не собирался торчать на месте, аки жернов, и пойти под суд. Посему события пошли своим чередом.

Какое-то время Уоллес хранил молчание, потом тряхнул головой и заерзал.

— Подобные байки не снискали мне любовь нобилей, — угрюмо заметил он. — Без надобности им мизерный беззаконник, безземельный расстрига из Уоллесов.

— Вот уж не мизерный, — с ноткой иронии возразил Хэл. — Дайте срок, у вас будет не счесть братьев — и родных, и двоюродных, сдается мне.

— Особливо же, — с горечью проронил Уоллес, — сие сходится с моим возвышением до положения Роланда и Ахиллеса. До сей поры я не мог и куска хлеба выпросить в Риккартоне, Тарболтоне или любом ином из домов Уоллесов. Кров и стол мне давал лишь Тэм Халлидей из Коурхеда, а ведь оный мне родня лишь чрез женитьбу на моей сестре.

Он зевнул, и веки его полузакрылись, и Хэл увидел на точеных чертах этого человека отпечаток чудовищной усталости. Завтра этот великан примет на свои широкие плечи бремя всего королевства и поведет шотландскую армию против врага.

«Завтра меня здесь не будет, — подумал Хэл. — Я могу оставить графиню здесь, сказав, что доставил ее живой и невредимой, доколе было безопасно, и это не будет ложью, — пытался он убедить себя. — Если б я отвез ее к англичанам в Стерлинг лишь затем, дабы выяснить, что ее муж ныне деятельный мятежник, я попросту отдал бы ее в руки врага. Привезя ее к мятежникам на Абби Крейг, напротив, передал ее в те руки, которые хотя бы не используют ее для получения выкупа. Покамест…»

Уже не в первый раз Хэл проклял все это мутное дело, как делал сие молча, желчно, под нос всю дорогу через город, под хмурым взором удерживаемого англичанами замка и по пути через мост к Абби Крейг.

И все же длинные дни пути до Стерлинга помнились ему славными. Как сказал Сим, когда они громыхали по Кривой улице, и в голову не придет, что мир того и гляди ринется навстречу крови и погибели.

— Вы еще пожалеете, что не вернулись за плуг, государь Хэл, — сказала ему Изабелла вежливо и с улыбкой. Он порадовался этой улыбке, ведь она все более увядала по мере приближения к северным землям Бьюкена.

В Хердманстоне, поведал Хэл, настала пора урожая ячменя, а в этом году он должен быть немалым. Ежели повезет, овец не постигнет ни парша, ни копытная гниль, у коров не потрескается вымя, а свиней не постигнет вертячка, и они не заспят ни одного поросенка. И говоря это, Хэл ощущал сокрушительное бремя понимания, что слишком уж много мужчин вдали от дома, что рук для сбора урожая не хватит и эта трагедия разыгрывается в каждой усадьбе Шотландии.

Что ни день, небо было блекло-голубым, подернутым тонкими творожно-муслиновыми облаками. Ячмень и рожь наливались, дожидаясь жатвы, молотьбы и веяния без гнили и перегрева, и дождя выпало как раз в меру, чтобы вертеть мельничные колеса и наполнить бочки для сбора дождевой воды. Однако край лежит в запустении, ибо всех забрали в войска.

И все же память о Хердманстоне туманила ему взор, пока он рассказывал. Чувствуется, говорил ей Хэл, первое дыхание осени — прохладное, но не зябкое. Все вокруг будто из драгоценных металлов — солнце сияет сквозь мягкое серебро, озаряя зеленовато-золотым сиянием урожай на полях. В море дымки громадные тучи, как головы железного быка, приплывут с запада, а ветерок, добавил он, будет шалить, внезапно вздымаясь, чтобы пробежаться среди деревьев.

Изабелла слушала, дивясь тому, как он переменился, рассказывая о вотчине, и вновь почувствовала тот же диковинный утробный толчок.

Будут закаты, начал он повествовать ей, — и вдруг осекся, вспомнив последний виденный на родине закат, четко очертивший каменный крест на фоне угасающего сияния денницы.

Графиня узнала о смерти его жены и сына от других.

— Что их сгубило? — спросила она, и участие в ее голосе смягчило боль.

— Болотная лихорадка, — вяло ответил Хэл. — Квартана — она скончалась от той же болезни, что и королева Элеонора, а мой мальчик — через неделю после матери. Идею каменного креста подали мне те, которые король поставил в ее память.

— Длинноногий любил ее, — проронила Изабелла, — при всей своей суровости.

— Истинно, — согласился Хэл, отгоняя воспоминания. — Хотя бы эта боль нас роднит.

— Вас роднит и другое, — лукаво заметила графиня, — это конь. Любимый королевский конь — это Байард, а Балиус, на котором вы едете, той же породы.

Хэл знал, что Байардом звали волшебного гнедого из детских сказок — рыжеголового, с золотым сердцем и лисьим умом; это имя прекрасно подошло бы и самой Изабелле. Он высказал это вслух, и она, запрокинув голову, громко рассмеялась. При виде этого дивного белого горла с голубыми прожилками Хэл невольно расплылся в глупой вислогубой улыбке.

— Слыхивал я, он въехал на Байарде в Берик, — проворчал Сим, подъехавший как раз вовремя, чтобы услышать последнюю реплику и накинуться на нее, как баран на новые ворота. — Перескочил крепостной вал из бревен и земли и повел своих людей чинить бойню, так сказывают… Мы почти въехали в переулок Святой Марии — мы что, переедем через мост и присоединимся к повстанцам на Абби Крейг?

— Присоединимся к повстанцам, — рассмеялась Изабелла.

Хэл отряхнулся от задумчивости, возвращаясь к текущему моменту. «Легко вам смеяться, государыня, — с горечью подумал он, — коли вы никогда, ни разу не восставали так или эдак. И все же мне вверено довести вас живой и невредимой, и быть посему…»

Уоллес задремал, и Хэл ощутил острую симпатию к спящему великану с упавшими на лицо волосами и грязным кулаком на расстоянии перста от рукояти полуторного меча. Даже удержать всех этих людей вместе — задача не из легких, а уж тем паче обратить их из драчунов в солдат, пытаясь перехитрить неприятеля, пытаясь спланировать победное сражение против лучшей кавалерии на свете.

Присоединиться к повстанцам… Господи Боже, только не это снова, подумал Хэл. Привезти графиню сюда было самым безопасным для нее, потому что ее муж — Комин и тем самым состоит в более тесном родстве с мятежниками, нежели с английским Эдуардом. А раз с этим покончено…

Он ступил в ночной воздух, слыша странные, дикие звуки цистры и виелы, гикающие и зыкающие в пляске, будто завтра очередной дюжинный день и будет довольно времени справиться с больной головой. Мир стремительно мчался к рассвету, и Хэла охватило паническое желание убраться отсюда до света…

— Будем уповать, они недурно спляшут и заутра, — произнес голос, и Хэл, вздрогнув, обернулся к выступившему из мрака Мори.

«Молодой, с толстой шеей и грудью, как бочка, с возрастом он разжиреет, как его папаша, — подумал Хэл. — Пока же крепок и внушителен в своей изящной суконной рубахе и сюркоте с синим щитом с тремя звездами, ярко сияющими на нем даже во мраке». За ним выступал заморский рыцарь, говоривший по-французски, но бывший фламандцем с каким-то тарабарским именем, которое Хэл тужился припомнить.

— Спит, — сказал он, дернув головой в сторону шатра.

Кивнув, Мори развел руками.

— Неважно, круг выстроился, и нам остается лишь взять своих партнеров и пуститься в пляс, — отозвался он, переходя на французский ради спутника, затем помолчал с набежавшей на губы улыбкой — отчасти нежной, отчасти исполненной горького сожаления. — Я пришел порадеть, чтобы Уоллес соблюл все фигуры танца. У него есть обычай плясать под собственный мотив.

— Присоединитесь ли вы к нам завтра, государь Генри? — спросил иноземный рыцарь, и Хэл моргнул, а потом сообразил, что рыцарь — Бервальд, вдруг вспомнил он, Бервальд де Моравия, фламандский родственник Мори, — приглашает его войти в сотню или близко того всадников — всех, кем располагала шотландская армия, и притом среди них почти ни одного тяжеловооруженного конного рыцаря или сержанта.

Он затряс головой столь истово, что она чуть не оторвалась. Балиус принадлежит Бьюкену, и рисковать им в подобном сражении нельзя, залепетал Хэл, а Грифф чересчур легок, и проку от него будет маловато. Выслушав сие, Эндрю Мори кивнул.

— Так есть, добро, то будет болезненный ураз дня, — мрачно изрек он, а затем кивнул Бервальду, обращаясь к Хэлу. — Победа, — добавил он по-французски, — будет зависеть от пеших, а не конных, как бы сей мой кровник ни желал обратного.

Бервальд промолчал, но его хмурый вид говорил, как не по нраву ему полагаться на голозадых пехотинцев, дико отплясывающих ночь напролет, перед тем как выступить против английской конницы. Тысяча копий, как слыхал Хэл. Он поежился. Тысячи копий вполне довольно — Господи, да половина этого числа просто закопает их, пронеслось у него в голове.

Он подумал об Изабелле и о том, что случится с лагерем, женами и чадами в нем, если бой будет проигран, да притом воцарится паника… Его тянуло к ней, как железо к магнитному камню.

Она была у серых монахов — тиронезийцев из Селкерка, сработавших доброе укрытие из ветвей деревьев и шатровой парусины и отдавших его сразу и под часовню, и под лазарет для недужных — а скоро и умирающих. Хэл застал ее спорящей с хмурым монахом в сутане с капюшоном о том, как лучше лечить больной живот.

— Разжуй лавровые листья, проглоти сок и положи жвачку на пуп, — устало проговорила она. — Он жует и проглатывает листья, не вы. На вашем месте я бы держалась поближе к отхожим местам.

Монах с бледным ликом под капюшоном кивнул и, пошатываясь, побрел прочь; Изабелла обернулась к Хэлу, поднимая глаза и брови навстречу тьме. Дернула головой, и он последовал за ней в занавешенную пологом комнату. Оказавшись внутри, графиня стащила головной убор и поскребла россыпь своих неубранных рыжевато-каштановых волос, упавших на плечи, будто пес, вычесывающий блох, с явным удовольствием.

— Раны Господни, как же хорошо! — воскликнула она. — Сейчас мне бы только вымыться.

Ощутив взгляд Хэла, Изабелла встретилась с ним глазами, держа в руке головной плат, будто обвисшую белую змеиную кожу. Смущенно зардевшись от его откровенного, изумленного взора, она с вызовом поинтересовалась:

— Ну?

— Мои… прошу прощения… вы застали меня врасплох, — пролепетал Хэл, поворачиваясь спиной. Она фыркнула и тут же рассмеялась.

— Нынче вы мало чего обо мне не знаете, Хэл. И вавилонская блудница — самое малое из того. Несчастная жена, подлинно. Несчастная и отвергнутая возлюбленная. И показать свои неприбранные волосы мужчине, не являющемуся моим мужем или родственником, — сущий пустяк. — Графиня опустилась на длинную лавку. — Не хуже, чем упорство негодующих монахов, не дающих тебе на самом деле положить жвачку из листьев на пупок хворого.

— Волос я не ожидал, — признался Хэл.

— Признаю, они нуждаются в причесывании и мытье, — ответила Изабелла, — но уж наверняка они не столь же губительны для очей, как василиск?

— Нет… нет, — начал Хэл и тут заметил ее кривую усмешку. — Нет. Я не ожидал такого обилия — я однажды видел их распущенными и в…

Он осекся, сообразив, в какую трясину вляпался, увидев ее широко распахнувшиеся глаза.

— Когда это было?

Хэл ощутил, как покрылся мурашками и залился румянцем.

— В Дугласе, — признался он. — Я видел вас и Брюса… щит юного Джейми и рукавицу…

Настала ее очередь покраснеть.

— Вы подглядывали за мной, — укорила графиня, и Хэл принялся отрицать, запинаясь; потом понял, что она над ним смеется, и замолк, уныло почесывая собственную голову.

— Истинно, — сказала Изабелла, увидев это, — нам обоим придется обриться, как клирикам, дабы избавиться от всего, что там развелось.

— Аки ваш лазарет, — ответил Хэл с невозмутимым видом, — они дают приют всем несчастным душам, какие могут туда втиснуться.

Теперь настал ее черед улыбнуться, и это зрелище согрело его.

Снаружи кто-то взвыл, и Изабелла вскинула голову.

— Мэгги из Килуиннинга, — сказал она, сдвинув брови. — Ее муж был в месни Мори. Когда ее принесли, она бредила об огненных тиграх, терзающих ее плоть. Принесли еще четверых беременных, у всех выкидыши. Три из них, наверное, умрут.

Плечи ее понурились, и Хэл обнаружил свою ладонь у нее на голове, прежде чем сообразил, что сделал это. Выпрямившись, Изабелла воззрилась на него — то ли в готовности к бегству, то ли в изумлении. Он отдернул руку, и тогда Изабелла шевельнулась.

— Я бы ее вымыла на вашем месте, — улыбнулась она.

— Есть такие, кто сказал бы, что это одержимость демонами, — осторожно заметил Хэл. — Наказание за грех мятежа. Быть может, знамение, что Бог нас покинул.

— Херня, — свирепо отрезала Изабелла, и Хэл вздрогнул. Взгляды их встретились, и оба улыбнулись.

— Итак, — наконец проронил он. — Недуг. Быть может, душевный? Безумие обреченных?

Изабелла кивнула, признавая проницательность замечания, с одобрением глядя в эти холодные серые глаза. А потом тряхнула головой.

— Есть травы, вызывающие то же, хоть и не столь истово.

— Значит, яд? — предположил Хэл, и они переглянулись. Графиня поняла, что он думает о своих собаках и Мализе; на миг ее прошила дрожь, но она тут же стряхнула ее.

— Нет, — ответила Изабелла, — ничего столь убийственного — Огонь Святого Антония.

Хэл уже слыхал о нем, но не ведал, что это такое.

— Проклятие святого, — пояснила она. — Избавиться от которого непросто. Спросите графа Каррикского… — Вздохнув, потерла усталые глаза. — Когда-нибудь мы узнаем, как святой это делает и почему всегда страдают малые и сирые. У меня нет доказательств, но я подозреваю, что дело в хлебе. Или травах, которые они кладут в похлебку. Бедным недоступна роскошь выбрасывать даже то, что выглядит напрочь скверно.

— Вы изрядная дока во врачевании, — заметил Хэл, и она поглядела на него искоса.

— Для графини, хотите сказать? Или для женщины?

— И то, и другое.

— Ну, — вздохнула Изабелла, — я еще помню, что некогда была дочерью Макдаффа. Мой отец был убит собственной родней. Истинный государь Файфский — малый отрок и узник в Англии. Я не питала великих упований даже на доброе замужество и, подлинно, уж не по собственному выбору.

— В отличие от матери Брюса, — деликатно предположил Хэл и увидел, как дрогнули ее губы при упоминании достопамятного рассказа о том, как графиня Каррикская похитила молодого человека — отца Брюса, — пройдя всю дорогу из Святой Земли, дабы поведать, что ее первый муж Адам де Килконкат скончался.

— Истинно, быть может, мне следовало пойти по ее пятам и держать ее сына взаперти, доколе он не согласился бы увезти меня, — вздохнула Изабелла. — Впрочем, он не собственный отец и считает сие похищение лишней приметой того, сколь бесхребетен его отец, коли позволил женщине так захомутать себя.

— А стоило бы оно того, подобное похищение? — осторожно поинтересовался Хэл.

— Нет, подлинно нет, — ответила Изабелла с поразившей его откровенностью. Увидев выражение его лица, она сумела угрюмо усмехнуться. — Некогда я думала, что это любовь, но всегда считала, что граф Каррикский — лучшее убежище от графа Бьюкенского, какое я могу найти, — промолвила графиня, и при упоминании Бьюкена лицо ее омрачилось. — Оный ведет себя так, словно я — курица для петуха на куче навоза; и в день, когда он поймет, что не смогу снести ему яйцо, он захочет собственным почином обречь меня на монастырь, думается мне. Как вы сами видите, государь Хэл, для церковной жизни я не гожусь.

— Вы не можете иметь чад? — выпалил он, и его искренняя забота пролилась бальзамом, так что Изабелла ответила без гнева.

— Похоже, нет. Я еще молода, но женщины в мои годы уже имеют целый выводок.

Ответ был проникнут такой полынной горечью, что Хэл буквально ощутил ее на вкус и постарался подсластить пилюлю.

— Или умирают при родах, — указал он и тут же увидел уныние, опалившее ее серые, как пепел, глаза.

— Уж лучше так, — негромко обронила она, и Хэл увидел, как дрогнули ее губы.

— Значит, потому-то вы и изучали врачевание? — поспешно спросил он, направляя разговор в безопасную колею.

— Поначалу, — бесцветным голосом отозвалась Изабелла, — однако сие не пристало дщери, тем паче Файфа. Я исхитрилась выудить изрядную часть собственным разумом из книг и трактатов, получить которые было нелегко, и это отнюдь не помогало. Как ни странно, в роли графини Бьюкен я обрела и куда бо́льшую свободу попустительствовать сему, и собственный дом в Балмулло.

Она замолчала, и Хэл увидел, как ее прекрасные глаза наполнились слезами, но Изабелла стряхнула их нетерпеливым жестом.

— У меня там есть книги, и Балиуса держали в конюшне при нем, — повела она дальше. — После этого мой муж непременно спалит его дотла, коли я ему не воспрепятствую.

Хэлу не хотелось знать, как она ему воспрепятствует. Ему вообще не хотелось знать, ни что графиня возвращается к Бьюкену, ни что он примет ее, как тюремщик узницу. И все же мысль о том, что будет, если в этот лагерь ворвутся англичане, преисполненные жаждой мести и торжеством победы, заставила его взять Изабеллу за руку столь внезапно, что еще вопрос, кого это изумило больше.

— Мы можем уйти, — объявил он. — Нынче ночью, допрежь сечи…

Она моргнула раз-другой, не веря собственным ушам, а затем услышанное накрыло ее жаркой волной; неважно, останутся они или уйдут, — важно лишь, что он предложил это. Изабелла деликатно высвободила руку.

— Вы сделали довольно, государь Хэл, — с искренним чувством произнесла она. — Ступайте домой. Как надлежит и мне.

Последовало молчание, долгое и мучительное.

— Я даже умудрилась однажды залучить с визитом магистра из Болоньи, — вдруг провозгласила графиня, лихорадочно просияв. — Граф обрадовался, что я больше не буду бесчестить его в родных стенах.

— Из Болоньи?

— Бьюкен, несомненно, чаял, что я обрету смирение, но я водила его за нос. Сказала, что это священник из Рима.

Оборвав себя, Изабелла вздохнула и покачала головой.

— Я скверно обращалась с Бьюкеном и сочувствую ему, — уныло добавила она, — но лишь до поры, когда кровь бросится ему в лицо и он накажет меня, так или иначе. И все же, на свой лад, я относилась к нему как к больному.

— Разве это оправдывает побои? — проворчал Хэл. — Рыцарь должен защищать даму.

Изабелла печально улыбнулась.

— Ах, было бы славно, кабы мир был подобен Камелоту… Конечно, он не таков, так что я обманула его и залучила сего магистра Скьятти из Болоньи, ибо в тамошнем университете наилучшие учителя искусства врачевания. Бог весть со всеми своими святыми, что я собиралась делать с его учением, но, помимо прочего, я узнала, что даже самых непреклонных можно убедить — за вознаграждение — поделиться своим искусством с женщиной. Что-то из этого было ценным, что-то не очень. В астрологии я поднаторела, а вот со свиньями была в лучшем случае посредственна.

— Со свиньями? — переспросил Хэл. Говорить с этой женщиной — все равно что учиться кататься на коньках по тонкому льду.

— Они ближе всех к человеку по анатомии, коже и костям, — растолковала Изабелла. — В Болонье настоящие трупы держат для исследований, а изрядную часть повседневной работы делают на свиньях. Душат, сжигают, травят и хоронят на день, неделю и более того. Быть свиньей в Болонье опасно, сэр Хэл.

— Буду иметь в виду, ежели когда возьму Сима Врана в Италию, — лаконично откликнулся Хэл, — поелику своими манерами он откровенно напрашивается на вивисекцию. И заметьте, Балмулло тоже как-то не похоже на место, плодовитое желудями.

Изабелла чуть скосила на него взгляд.

— Вы не в восторге от лекарей?

Хэл начал было возражать, не желая досадить этой женщине, но истина душила его. Моровая лихорадка начиналась невинно, как дрожь в теплый день, будто внезапный невидимый ветерок ласково пробежался вдоль хребта. Не более чем через три дня дрожавшие уже лязгали зубами, мечась в мокрой от пота постели; воздух свистал в их груди, как худые кузнечные мехи. Жаловались на холод, сгорая до сального остова прямо на глазах.

Другие тоже ее подхватили — от миазмов зловонных теплых болот, по словам лекарей и врачующих священников, — и некоторые умерли быстро, а некоторых бросили даже их перепуганные пастыри, и они скончались от небрежения.

Одна — очаровательная юная Мэри с Салтоновской Мельницы — сползла с одра болезни и скользнула в реку, схоронившись под холодной водой, будто под покрывалом, утоляющим боль. Когда же ее нашли, те же салтоновские священники, покинувшие ее, отказали ей в погребении на освященной земле, поелику сказанная наложила на себя руки.

Впрочем, и когда им доставало отваги остаться при подопечных, проку от них тоже не было никакого. Розмарин и лук, полынь и гвоздику, уксус и лимоны — все это смешивали с куриным пометом, будто некий мерзостный пудинг или начинку для каплуна, и мазали на лоб и под мышками. Живая жаба, привязанная к голове. Живая курица, разрубленная надвое, истекающая кровью и верещащая, прикладываемая к каждой болячке, — да только не было болячек при лихорадке, отнявшей жену и сына Хэла, лишь трясучая немочь, сжигавшая их, выжимавшая влагу скудной испариной досуха, когда смерть приходила милосердным избавлением.

Изабелла слушала его в молчании, ощущая желчь, ядовитый гной его слов. Когда Хэл закончил, она положила ладонь ему на руку, и он почувствовал головокружение.

Раздался новый крик, и она подскочила, потом неуверенно покачнулась, прежде чем опамятоваться.

— Вы ели? — спросил Хэл, и графиня смотрела на него добрую минуту, прежде чем покачать головой.

— Что ж, коли вы обеспечите вино, я обеспечу овсяные лепешки и толику сыра, — с натужной веселостью проговорил он.

Изабелла не стала спорить, так что они уселись в импровизированном Храме Господнем и поели.

— Лебеди, — сказал Хэл, глотком вина смывая облепившее небо овсяное тесто.

— Что?

— Лебеди, — повторил он. — Лебединая песня. Игра, в которую вы любите играть.

Увидел, как кровь бросилась Изабелле в лицо, и она понурила в голову. Лепешка во рту вдруг показалась золой.

— Простите, — запинаясь, пробормотал Хэл, — я думал…

Голос его спал до шепота и смолк, и он сидел с лепешкой во рту, не в силах ни выплюнуть ее, ни проглотить.

— Это была глупая игра для влюбленных, — наконец промолвила Изабелла, с вызовом поднимая голову и глядя ему в лицо. — Чтобы решить, кто будет лошадью, а кто всадником.

Хэл с трудом проглотил ком. Давясь, он припомнил высокий стол в Дугласе и ее триумфальный возглас, когда графиня побила Брюса своим мальчишеским румянцем. «Ха! — возгласила она. — Снова мой верх».

Тут он обнаружил, что она протягивает ему руку с чашкой.

— Вы подавитесь, — сказала Изабелла, и он натужно улыбнулся.

— В воде, — непререкаемо заявил Хэл, — рыбье дерьмо. — После чего приветственно приподнял чашку и отпил. — И это веское основание избегать ее и придерживаться вина.

— Это причастное вино, — с иронией заметила Изабелла.

Поперхнувшись, Хэл поставил чашку осторожно, словно та могла его укусить. Графиня хихикнула.

— Вы уже проглотили довольно, чтобы быть допущенным к стопам Самого Христа, — заметила она, и Хэл поневоле расплылся в улыбке. На них обоих могут наложить епитимью и даже сжечь на костре за то, что они здесь натворили, распивая святое вино и богохульственно смеясь с глазу на глаз, без сопровождения Изабеллы женской особой.

— Бе́лки, — внезапно сказала она, и Хэл недоуменно моргнул. Молчание затянулось, а затем Изабелла подняла голову и поглядела в его серые глаза.

— Бунт белки, — объявила она и тихонько добавила: — Я победила.

Трубный звон крови в ушах заглушил для него звук внезапного прибытия, так что лишь порыв ветра разомкнул сретенье их взоров. Будто открылась дверь в студеный погреб. Вошедший тотчас накинулся на них.

— Аз ведох, иже сыщу тебя в приютнейшем закутке, — пророкотал голос. — Зелие и женщина — похоже, аз добро учих тебя.

Хэл вскинулся, будто его застали ублажающим себя в конюшне, поглядев в свирепое седобородое лицо, будто вырубленное топором.

— Отец, — чуть слышно выговорил он.

Абби Крейг, Стерлинг

Девятое воскресенье по Пятидесятнице, Дне Святой Троицы, 11 августа 1297 года

Они пришли перед самым рассветом, когда на небе вызрела полоска цвета кислого молока, — двое серьезных мужей, уже снарядившихся на войну и лязгавших на каждом шагу. Твенг смотрел на них, видя мрачный пыл в юных глазах, сверкавших над гербами, давшими ему знать, кто они такие. Посреди их разной геральдики был общий значок — святой Михаил с пламенным мечом.

— Мудрые Ангелы взыскуют милости, — с поклоном возвестил один из них, и Твенг перевел дыхание, стараясь не испустить тяжкий усталый вздох. Фиглярство. Рыцарская бравада юнцов, одержимых Артуром и Круглым Столом — и все же за ней таятся самая настоящая отвага и мастерство, которые могут принести победу. Так что он заставил себя поднатужиться.

— Реки, Ангел.

— Мудрые Ангелы взыскуют милости быть нынче вашими спутниками в Авангарде, государь.

— Сколько Ангелов выступает за моей спиной?

— Двадцать, государь. Принесших присягу Христу.

— Добро пожаловать, Ангелы.

Он проводил взглядом обоих, радостно залязгавших прочь. Мудрые Ангелы — лишь один из множества мелких рыцарских отрядов, накануне битвы принесших клятвы свершить великие доблестные деяния, хотя Твенг и знал, что этот — один из лучших, составлен из рыцарей, закаленных турнирами. Они пришли к нему, одному из первейших воинов и командиру конного авангарда.

Свое название они взяли из упрека Христа Павлу, когда Его пришли брать под стражу, а Павел пожелал драться. «Или думаешь, — сказал ему Христос, — что Я не могу теперь умолить Отца Моего, и Он представит мне легион мудрых ангелов, против коих не выстоит ни один человек?»[58]

Ныне же легион из двадцати Мудрых Ангелов, против коих не выстоит ни один человек, будет ехать у Твенга за спиной, приумножив число тяжеловооруженных конников под его началом. Передовая дружина — авангард — под предводительством Крессингема, насчитывающая около 2 тысяч пехотинцев и 150 тяжелых кавалеристов Твенга, должна твердо встать на дальнем конце моста, позволив головной и задней дружинам, включающим еще 200 рыцарей и сержантов и 4500 пикинеров и лучников, выстроиться за баронами Латимером и Хантеркомбом.

После этого останется просто расстрелять скоттов и втоптать копытами их останки в грязь.

Было б еще проще, кабы половина армии не растаяла по пути из Роксбурга, а остальных не отослал бы по домам казначей, сетуя на затраты. Теперь же противостоящие силы примерно равны, хотя Твенг и понимал, что решающим фактором станут тяжеловооруженные кавалеристы и их копья. И все равно их куда меньше, чем ему хотелось бы, и повинен в том Крессингем.

Твенг услышал низкий, по-звериному ворчливый рокот войска, восстающего навстречу дню, увидел искры наспех разведенных костров и попытки некоторых согреть свои утробы. Откуда-то из неспешных, величавых извивов реки докатился перезвон колоколов. Нынче День Отдохновенья, вдруг вспомнил он.

По ту сторону петляющей реки ветер пробегал среди коленопреклоненных шотландцев, будто по лесу. Аббат из Камбаскеннета со своим причтом сумрачных священников прошли вдоль смиренного воинства пикейных баталий по сотне человек в ширину и по шестеро в глубину, ожидающих благословения. Люди, напропалую сквернословившие и беззаботно гикавшие в ночи, искавшие забвенья в женщинах и выпивке в обозном лагере, теперь зрели серебро занимающегося дня, дрожа, крестясь и моля о прощении, понимая, что нынче нет времени, дабы каждый причастился Святых Тайн в дароносице аббата.

Аббатишка не распоряжался бы облатками столь беспристрастно, думал Хэл, кабы знал, что Уоллес спалит его, глазом не моргнув, только бы добраться до нашедшей у него убежище пташки, как только это кровавое дело завершится благополучно. Воспрянув от подобной победы, он пожелает докопаться до истины, почему убит мастер-каменщик и не совершил ли сие Брюс или Комин. Такое знание станет весьма острым оружием.

Последнее кадило качнулось прочь, оставляя за собой рассеивающийся дымок, и Хэл поднялся на ноги, обернувшись к отцу.

— Тебе здесь не место, — сказал он с укором, раздувая угли спора, полыхавшего между ними вчера ночью. — Я оставил тебя в безопасности убирать урожай в Хердманстоне.

Отец с прищуром устремил на него сердитый взгляд. Ветерок теребил его серые, как сталь, волосы. Сэр Джон Сьентклер — Древлий Владыка Хердманстонский, как его кличут, — был краеугольным камнем этого места дольше, чем стоит свет; во всяком случае, так казалось Хэлу.

— Пропахахова сию межу вчера ночью, — огрызнулся он. — Со своей стороны, аз думах, ты воротишься давным-давно. Послахом тебя в Дуглас три месяца тому, ныне же нахожу тебя шляющимся с крамольниками и женой иного мужа.

— Ты… я…

Хмыкнув, отец положил железную ладонь Хэлу на предплечье.

— Не таращись, аки сырое яйцо, — мягко укорил он. — Покричахова друг на друга, и на том покончено, обратно не воротишь.

Правда правдой, но она была Хэлу не по нутру, потому что ввергла его вместе с отцом и подначальными в кольца того самого троянского змея. Древлий Храмовник, возвращаясь в Рослин позаботиться о своих правнуках, рассказал отцу Хэла, что затеял его сын. Хуже того, не в силах удержаться от участия в любых нападках на англичан он отрядил рослинских людей на подмогу Уоллесу, а сам остался дома.

Последнее палило Хэла подспудным огнем гнева. Сам остался в Рослине, отправив своего распорядителя — и Древлего Владыку Хердманстонского. А он ведь не моложе, свирепо думал Хэл, но выглядит куда достойнее, так что не будет открещиваться, ссылаясь на преклонный возраст или на то, что боле некому озаботиться безопасностью Хердманстона.

— Не имам доброго ратного комоня, и посему ныне не могу ездить, аки нобиль, — внезапно заявил отец с видом невинным, как монашка.

— Балиус не мой. Он принадлежит графу Бьюкену, и мне поручено доставить его обратно целым и невредимым, — парировал Хэл, заметив хитрый взгляд старика.

Погладив растрепанную бороду, тот кивнул.

— Истинно так, добро, так и слыхом. Жеребец да кобылка обратно к Комину — юный Брюс настроен щедро. За сим жаль, ибо мне хотелось бы выступить на великую сечу, как пристало рыцарю, единый токмо раз.

— Сие занятие молодых, — отрезал Хэл, игнорируя тоскливое вожделение во взоре отца. Забота ожесточила его. — Потому-то Древлий Храмовник и отсиживается дома, послав вместо себя распорядителя. Рассудок поведает тебе, где надлежит быть. Заметь также, что здесь ни единого челядинца графа Бьюкенского, до сей поры сидящего на своем заборе, — равно же и Брюса, каковому причитается быть на стороне англичан. Кроме нас, оказавшихся не в том Богом проклятом месте.

— Цыц, — тоном мягкого увещевания произнес отец. — Древлий Храмовник пребывает в Рослине, поелику нельзя, дабы он вовлек орден в сию распрю. Ты же волен идти — лишь я послан сражаться в сей стычке.

И поглядел на лицо сына, задыхающегося от негодования, твердя, что не может покинуть родного батюшку на верную смерть.

— Верную смерть, ой ли? — приподнял бровь отец. — Ей-богу, ты зело уж принижаешь то, что есть у меня в закромах в сии дни. Паче того, ты даже не помышлял о своем старом отце, егда бряцал про графиню и тайну. Ты исхитрися запутаться в деяниях Брюса, Баллиола, Комина и сего Уоллеса. Зажь дома у тебя не полишися ничего, кроме каменного крестика.

Тут напряжение покинуло его, и отец немного походил туда-сюда.

— Разумею, почто ты делаешь сие, мальчик, — помягче сказал он, покачивая головой. — Мне тоже их недостает. Тужить правильно и прилично, но то, что творишь ты… пагубно.

Он замолчал. Что бы Хэл ни сказал, это привело бы только к спорам и озлоблению, и он промолчал — в глубине души чувствуя стыд за то, ради чего забыл горе, и ощущение, что оно покидает его, рассеиваясь, будто зябкая туча. Отец махнул на его молчание рукой в железной рукавице.

— В безмолвии есть толк. Нет смысла пущать пар, аки кипящий котел. Облачихся во все сие железо по приказу нашего сеньора, каковой еко вознамерился ставить Сьентклеров под удар, благослови Господь неразумного ветхого дурня. Посему я прибыл сюда сплясать на сем поле, а не держать обок тростниковый пламенник. Не имам ратного комоня, зато буду имати под началом малую толику рослинских пик, иже горе не беда. А обсуждать нам надлежит сию тайну савояра и кому ты должен сказанную распутать.

— Уоллес… — неопределенно промолвил Хэл, и его отец кивнул, поджав губы так, что кончики усов оттопырились, как сосульки.

— Он просит тебя рассмотреть сие, подлинно. Но Брюс али Комин в оную вовлечен, вернее верного… сиречь не верь никому. — Он обратил на сына долгий немигающий взор припухших глаз. — Бди: не йми веры никому. Даже Древлему Храмовнику.

— Что это значит? — требовательно спросил Хэл, и отец, закатив глаза, воздел руки горе.

— Яйца Христовы — да простит меня Господь — внимаешь али нет? Не йми веры никому — сэр Уильям порядком расспрашивает меня о сей оказии аки ненароком. Человек предан кровавому смертоубийству, и сверши сие отнюдь не благородный рыцарь. Мне ведомо, же сэр Уильям наш кровник в Рослине, но уж дюже он верток, засим не йми веры никому.

Он поглядел на сына, и его суровый взор был преисполнен таким отчаянием, что Хэл проглотил возражения, вертевшиеся на языке.

— Свершивший подобное убийство заходит сбоку, аки кочет, дерущийся на куче навоза, — уныло продолжал отец. — Даже из мрака.

Сграбастав сына за оба запястья, он внезапно привлек его для поспешного объятья. Хэл ощутил холод кольчуги на его плечах, и наплечник с дрожащим крестом оцарапал ему щеку. Потом столь же внезапно отец отступил, чуть ли не оттолкнув Хэла прочь.

— Вот, — хрипло изрек. — Узрю тебя по ту сторону сей затеи.

Хэл только смотрел, не находя слов, онемев и оцепенев. Проводил взглядом закованную в броню фигуру отца, затопавшего в толпу, ощутил тяжесть на плече и, обернувшись, увидел прищур Сима.

— Сиречь сэр Джон ратует? — вопросил он, и Хэл смог лишь кивнуть.

— Неразумный ветхий дурень, — покачав головой, ляпнул Сим и тут же поспешно добавил: — Не в обиду будь сказано.

— Без обид, — отозвался Хэл, к которому наконец вернулся голос. И более твердо добавил: — С ним ничего не стрясется, ибо мы будем прикрывать ему спину. Сыщи юного Джона Фентона, рослинского распорядителя, — отец там, значит, будем и мы.

— Годится, — провозгласил Сим, радуясь, что планы на день хоть как-то определились. Потом ткнул грязным большим пальцем на притаившихся у него за спиной; тут до Хэла постепенно дошло, что это Лисовин Уотти, Куцехвостый Хоб и остальные, сконфуженно прячущие глаза. Сердце у него упало.

— Вы упустили савояра, — негромко проронил он.

— И да, и нет, — начал было Лисовин Уотти, но Куцехвостый заставил его смолкнуть, выступив вперед.

— Нынче ране вышел аббат, — возгласил он, — дабы поведать нам, что в ночи прибыл человек, повергший савояра во страх и пред Богом, и пред Дьяволом разом. Оный чужак даже близко к нему не подходил, поведал аббат, одначе савояр, перепугавшись, вышел чрез сток лазарета.

— Через что?

Лисовин Уотти кивнул с блестящими от ужаса глазами.

— Так есть. Соднова видать, аки его допекло. Больничный сток, Боже…

Недосказанное на добрую минуту повергло всех в безмолвный ужас. Ибо сток лазарета — то самое место, где таятся все моровые язвы, все гнусности недужных. Дабы человек добровольно подверг себя подобному риску, бултыхаясь, аки горбатый пасюк, в чумной, холерной, заразной жиже, а то и похуже…

— Кто прибыл в ночи? — повелительным тоном вопросил Хэл, вдруг припомнив слова Куцехвостого.

Хоб чертыхнулся, заламывая руки.

— Я его видал, — с мукой в голосе выговорил он. — Но вы велели не выпускать, а не препятствовать входу. Кабы я знал, кто сие был…

— Мализ, — проскрежетал Лисовин Уотти, как жернова, трущиеся друг о друга. — Мализ Белльжамб, окормивший выжлецов. Ноне он испрошает там того же убежища от нас, что и савояр дотоль, ибо ведает, что будет, коли я смогу дотянуться до него кулаком.

— Я отрядил людей вызнать, каким путем пошел савояр, — добавил Сим, и Хэл неспешно кивнул. На след савояра вышел Мализ, откуда следует, что к делу причастны Бьюкен и Комин.

Тут уж больше ничего не поделаешь, да еще в такой день. С другой стороны, Бог даст, можно обдумать все сызнова.

* * *

Крессингем разглагольствовал с побуревшим лицом, чем отнюдь не способствовал своему достоинству перед войсками, коими предводительствует, думал Аддаф. Да притом не без резона.

Резон тащился за ним, возвращаясь по мосту, через который они только что переправились, возглавляемый толстяком, вовсю трясшимся на своем скакуне, колыхая телесами своего объемистого брюха.

— Мыслю, люд сам не ведает, что творится у них в головах, сочтите, — провозгласил Хейден Капитан, сумев донести это по-валлийски громко и с озлоблением, пока они толпой валили через мост и разбирались по боевым порядкам. Аддаф увидел, как длиннолицый владыка — Твенг — обратил свой скорбный, аки у борзой, взор туда, где разбрелась передовая дружина.

Крессингем съерзнул с коня и, уже чувствуя онемение и боль во всем теле, яростно затопал к кучке людей, обступивших блистательно экипированного графа Суррейского, целиком поглощенного беседой с двумя людьми. Одним из них был шотландский владыка Лунди, а вторым — брат Якобус с искривленным от гнева ликом, белым как плат на фоне его черной рясы.

— Он отослал нас, мой государь. Аки чад. Рек, иже пришел сюда не затем, чтобы сдаться, и вталдычит сие нам в бороды.

Люди зароптали, а Лунди пренебрежительно махнул рукой.

— Истинно, Уоллес умеет выразиться, нет ли? — с издевкой заметил он. — Но прислушиваться-то надо к голосу Мори, государи мои, и у него будет некий план, дабы воспользоваться преимуществом пересечения сего узкого моста. Вы сами видели, каково оно — два всадника бок о бок не разъедутся. Выше по течению есть брод. Дайте мне людей, и я зайду ему во фланг — у меня на сие уйдет изрядная часть нынешнего дня, а вы можете переправиться завтра в полнейшей безопасности.

— Завтра?! — взревел Крессингем, заставив всех обернуться и уставиться на него. Увидев его побагровевшее хмурое свиное рыло, граф Суррейский лишь вздохнул.

— Казначей, — кротко выговорил он, — у вас есть что добавить?

— Добавить? Добавить?! — пролопотал Крессингем, шлепая мокрыми губами. А потом втянул вдох. — Истинно, мне есть что добавить, — прорычал он, указуя трясущейся рукой в латной рукавице на де Варенна. — С какой стати, ради Бога и всех Его Святых, я выхаживаю туда и обратно по этому треклятому мосту? Ответьте мне на это, а?

Граф Суррейский почувствовал, как люди пришли в волнение от оскорбительного тона Крессингема, но укротил собственный гнев; кроме того, он чувствовал усталость, а живот крутило. «Deus juva me»[59], — подумал он, ощутив укол боли; даже порошок из лютика больше не помогает.

— Потому, казначей, — медленно проговорил он, — что я не отдавал приказа ни о каких передвижениях.

Крессингем заморгал, и лицо его приобрело нездоровый лиловый оттенок. Да он взорвется, как айва в железном кулаке, подумал де Варенн.

— Я отдал такой приказ! — воскликнул казначей тонким, чуть ли не писклявым голосом. — Я приказал!

— А разве вы здесь командуете? — кротко возразил де Варенн.

— Командовал, когда вы еще спали, попусту растрачивая полдня сражения! — взревел Крессингем, и люди протестующе зароптали.

— Поосторожнее, — пробормотал кто-то.

— В самом деле, — сурово согласился де Варенн. — Я жду от вас должного почтения, казначей. Помните свое место.

Крессингем сунул свой крупный широкий лик чуть ли не в негодующе дрогнувшую бороду графа Суррейского. Трясущиеся щеки казначея лоснились от пота, ручейками сбегавшего вдоль брылей сливового цвета.

— Мое место, — буркнул он, — позаботиться, дабы вы исполнили требование короля. Мое место — заставить сие войско, собранное громадной ценой, исполнить положенную работу, уничтожив мятежное шотландское отребье. Мое место — растолковать королю, отчего это граф Суррейский вроде бы вознамерился не свершать сего, не потратив всю казну. Коли вы желаете занять мое место пред ликом самого короля, государь мой граф, — пожалуйста, милости прошу.

Он умолк, пыхтя, как случающийся бык; окружающие ждали, наблюдая за графом Суррейским, на миг прикрывшим глаза от жаркого дуновения дыхания Крессингема.

Ему хотелось осадить этого жирного выскочку резкой отповедью, но он понимал, что казначей прав; король желает, чтобы дело было сделано как можно быстрее и дешевле, и меньше всего на свете де Варенну хотелось оказаться лицом к лицу с грозным исполином Эдуардом Плантагенетом, держа в одной руке чудовищный счет, а в другой — поражение. Собрав себя по кусочку из лохмотьев, де Варенн повернулся к шотландцам.

— Как видите, сэр Ричард, — елейным тоном провозгласил он, — клерк-крючкотворец не разрешает промедления. Боюсь, вашу победоносную стратегию придется отринуть в пользу сокрушительного разноса Крессингема.

Потом обернулся к казначею, широко распахнув водянистые глаза и приподняв белые брови, будто в изумлении, что тот еще присутствует, и вяло махнул ладонью:

— Можете выступать через реку.

* * *

Хэл стоял слева от небольшой пикейной баталии. Передние ряды занимали воины в толстых стеганых поддоспешниках с заклепками и в железных шлемах, а задние пестрели непокрытыми головами и босыми ногами дрожащих, угрюмых людей в бурых и серых одеждах.

В сотне шагов перед ним вытянулась длинная, рассеянная цепочка лучников прямо по фронту влево и вправо. Насколько Хэл знал, их всего-то сотни четыре, так что выглядела она как длинная, бесплотная нить.

Послышались крики; мимо пронесся всадник. От копыт коня во все стороны летели комья земли, так что все принялись осыпать его проклятьями. Он весело помахал, крича что-то в ответ, но ветер унес слова, и всадник скрылся, размахивая мечом.

— Быкорогая, полобрюхая задница, — рыкнул Сим.

Но конник был просто глашатаем Уоллеса и Мори. Хэл увидел кавалькаду, синие стяги с белыми крестами, а потом большого красно-золотого вздыбленного льва в окружении белых звезд Мори по синему полю. Уоллес, увидел Хэл, облачился в рыцарское платье и гербовую накидку, красную с белым львом. Он тоже ехал на боевом коне, прекрасно знакомом Хэлу. Тот только рот разинул, а Сим расхохотался.

— Святый Христе на небеси, графиня одолжила Уоллесу вашего здоровенного мерина.

Балиус, лоснящийся и выгнувший шею дугой, скакал с курбетами перед ревущими баталиями, неся что-то кричащего Уоллеса. Когда он поравнялся с Хэлом, тот четко расслышал его слова — мимолетное замечание, брошенное могучим исполином с высоко воздетым мечом, едущим вдоль рядов с ухмыляющимся Мори и рассеянной группкой хоругвеносцев следом.

«Хвостатые псы».

В качестве вдохновляющей речи, подумал Хэл, это, пожалуй, не дотягивает до упований летописцев, и позже они что-нибудь приврут. Ободрения ждут шесть тысяч человек. Какую-нибудь воодушевляющую речь о свободе услышат не больше сотни, а повторять ее ad infinitum[60] попросту нет времени.

На сей раз сойдут и «хвостатые псы», повторяемые вдоль рядов всю дорогу. Косматая, скверно вооруженная орда, половина которой дрожит от страха и лихорадки, большинство босиком и с голыми задницами, потому что недуг испражняет их внутренности по ляжкам, вскидывала руки в воздух и ревела ему в ответ.

«Хвостатые псы», — с восторгом орали они в ответ общепринятое оскорбление англичан, и простой люд верит, что сие — справедливое наказание Божие этой расе за их участие в убийстве святого Томаса Бекета; издевки шотландцев безотказно доводят англичан до белого каления.

Хэл подался вперед, чтобы сквозь частокол приветственно раскачивающихся пик поглядеть туда, где нога за ногу стоял отец, опершись на бердыш с развевающимся вымпелом, украшенным иззубренным синим крестом. Свой старый побитый щит со вздыбленным петухом Сьентклеров — даже более старый, чем дрожащий крест, — он наполовину закинул за спину.

Рядом с ним стоял Лисовин Уотти, предложенный Хэлом на роль знаменосца в хитроумном умышлении поставить его как можно ближе, так что теперь тот изо всех сил сдерживал обеими руками трепещущий на ветру большущий квадрат, перечеркнутый белым крестом Святого Андрея. Ему поручили и это, и скрытную защиту Древлего Владыки, и он еще не понял, что из двух доставляет ему больше хлопот.

Большой крест напомнил Хэлу о собственном, и он опустил глаза на две белые полоски, наспех приметанные поверх его сердца в виде креста Святого Андрея. Это сделала женщина с алыми щеками и натруженными перстами, когда он повел Уилла Эллиота к Изабелле в обозный лагерь, найдя ее вместе с этой женщиной и Псаренком, где они переходили от больного к больному.

— Сие Рыжая Джинни, — объявила Изабелла, и босоногая женщина, чуть присев в знак приветствия, нахмурилась.

— Не имате благословения, — сказала она, принимаясь нашивать полоски на поддоспешник Хэла, пока тот объяснял Изабелле, что Уилл Эллиот здесь затем, чтобы охранять ее и Псаренка, коли день не задастся.

— Он устережет вас, — добавил Хэл. — Памятуйте также, что у вас есть флаг храмовников, так что, ежели припрет, помашите им.

Изабелла кивнула, не имея возможности заговорить из-за женщины, которая, высунув кончик языка между зубами, шила быстрыми, искусными стежками, пока Хэл поверх ее головы смотрел графине в глаза. Ей хотелось поведать, как она сожалеет, что именно по ее вине они застряли здесь, посреди сражения, которого он не желал, но слова не шли на язык.

— Я… — начал Хэл, и тут протрубил рог.

— Вам лучше ступать, — неловко проронила Изабелла, а Рыжая Джинни, закончив шитье, воткнула иглу в воротник своего платья и просияла во все обветренное лицо.

— Стало быть, конец — делу венец, — заявила она. — Коли узрите большого рыжевласого человека с Селкерка с луком, кличут Эрчи из Лоджи, передайте ему сие.

Ухватив Хэла за бороду, она потянула его вниз, к своим губам, так крепко, что зубы их цокнули, столкнувшись. Он ощутил вкус лука, а затем Джинни отпустила его так же внезапно, как и сграбастала.

— Храни его Господь, — добавила она и заплакала. — Славен будь Христос.

— Во веки веков, — ошарашенно отозвался Хэл, потом ощутил рядом с собой Изабеллу, почуял мускусный запах ее пота, всколыхнувший страсть и вожделение, и буквально покачнулся.

— Ступайте с Богом, Хэл Хердманстонский, — произнесла она и поцеловала его в губы теплыми, мягкими губами. Потом отступила назад, обняв одной рукой плачущую Джинни, и повела ее к телегам, фургонам и причитанию женщин.

Поцелуй чувствовался на губах по сю пору, и Хэл поднес рукавицу ко рту.

— Вот, опять грядут, — объявил Сим, и Хэл поглядел вниз, вдоль длинного склона, рассеченного гатью, ведущей к мосту. На нем толклись крохотные фигурки, медленно продвигаясь вперед, изливаясь с этой стороны, будто вода из трубы, и рассыпаясь веером.

— То же, что допрежь, — заметил Сим. — Сдается, им ужасно по нраву расхаживать по мосту взад и вперед.

— Очень любезно с их стороны, что показали нам, как все пойдет, прежде чем сверили сие на деле, — произнес новый голос, и они, обернувшись, увидели круглое багровое лицо Джона Фентона, распорядителя Древлего Храмовника. Хэл, Сим и остальные, в давние деньки ходившие вместе охотиться на кроликов и зайцев, прозвали его Солнцем Рослинским.

Добрая шутка для юных отроков, поскольку щеки Джона всегда были жаркими, как солнце в летний полдень; и теперь они пламенели, сдавленные бацинетом, а темно-каштановая борода торчала поверх края кольчужного чепца, как конский волос из продранного седла.

Его вид навеял Хэлу теплые воспоминания о них с Джоном Фентоном, юным Генри Сьентклером и его малым братцем Уильямом, подавшимся в Церковь в Англии. Сьентклеры, все Генри, Джоны и Уильямы, болтались по землям Рослина и Хердманстона в компании более старшего Сима Врана и прочих светил поменьше, сыновей скотника, пахаря и мельника, чиня проказы по юности лет. Это воспоминание вызвало у Хэла улыбку.

— Как ваша сестра? — спросил Сим, и Джон кивнул в знак благодарности за вопрос.

— Справляется. Дети не дают ей скучать, одна Маргарет — сущее наказание.

Сестра Фентона Алиса вышла замуж за содержащегося в заточении Генри Сьентклера. Она сейчас сидит в Рослине, сдерживая слезы, понимал Хэл, пытаясь подыскать утешительное объяснение для едва научившейся ходить девочки и двух отроков — Джона и Уильяма. Раны Христовы, подумал он: Джон, Уильям и Генри — неужели для Сьентклеров больше нет лучших имен? «А как назвать всех Сьентклеров скопом? — задумался он. — Стая? Гурт? Выводок?»

С прищуром поглядев в небо, Джон Фентон улыбнулся.

— Добрая погода для оказии, — заметил он. — Чуток дождика ране, дабы намочить землю и затруднить путь всадникам на тяжелых лошадях, но достаточно сухо, чтобы скакать пешему, когда до этого дойдет.

— Так мы будем скакать, юный Джон Фентон? — лаконично осведомился Сим.

— Вскорости, Сим Вран, — мягко отвечал Джон Фентон. — Ты услышишь глас рога, когда мой государь Мори решит, что на завтрак подано довольно англичан. Тогда мы низринемся на них, аки волк на отару.

— Даруй Христе, — изрек Сим с кривой усмешкой, — вы стали куда более искушенным воителем с поры, когда Толстяк Дэйви боролся с вами в грязи.

Последовала минутка общих воспоминаний о здоровенном забияке, сыне церковного старосты, — более рослом, чем даже Сим, терзавшем их годами, пока остальные парни не сплотились под началом Хэла и Генри Сьентклеров, чтобы подстеречь его. Они привязали его на бычьем выпасе с развевающимся на ветру длинным алым вымпелом, и когда взбешенный отец наконец освободил его, Толстяк Дэйви Старостин поумнел не в пример прежнему.

Сделав вдох-другой, Джон Фентон нахлобучил бацинет покрепче на голову, переводя взгляд с Хэла на Сима и обратно.

— Толстяк Дэйви, — с ухмылкой выложил он, — в паре десятков шагов от вас держит бычий рог, дожидаясь моего веления вострубить.

И зашагал прочь, на ходу что-то крича своим людям.

Глава 7

Камбаскеннетский мост, Стерлинг

Девятое воскресенье по Пятидесятнице, Дне Святой Троицы, 11 августа 1297 года

Здесь лучнику было не место, и Аддаф, получая толчки и тычки локтей со всех сторон, был не единственным, кто так думал. Прижимая к груди колчан, чтобы уберечь оперение и древки от давки, будто младенца, он слышал другие голоса, ругающиеся по-валлийски.

— Дайте нам место! — с побагровевшим лицом ревел Хейден Капитан. — Дайте место!

Места не было; конница переправилась, а за ней пехота, но линия врага была лишь далекой щеточкой наконечников пик — раз в десять дальше нашей убойной дальности, прикинул Аддаф, измеряя расстояние, зажмурив один глаз и продолжая топтаться неверными шажочками в давке.

Конница была уже ближе, нетерпеливо дожидаясь, когда сутолока пехоты отсортируется от массы железных шлемов и шишаков, копий, круглых щитов, баклеров — ни один из них, отметил Аддаф про себя, не вооружен так же, как сосед. Только валлийцы, поправил он себя, когда мимо с пыхтением пробралась группка в стеганых куртках, держа копья и щиты наготове, с красно-зелеными плетеными лентами вокруг круглых шлемов с широкими полями, отмечающими, кто они.

Он увидел, как последние из них сходят с моста, косолапо, как медведи на задних лапах.

Вдали взревел рог.

* * *

Мализ скакал по гати из Камбаскеннета быстрым аллюром, страшась, что лотианцы таятся за каждой кочкой, хоть и рискнул бросить этот жребий, поставив на то, что все они не захотят упустить схватку.

Для него оказалось полнейшим шоком, когда выяснилось, что аббатство окружено затаившимися людьми; при мысли, что он проезжал на волосок от подобных Лисовину Уотти, его дыру так пучило, что он поневоле ерзал в седле.

Прибыв, Мализ оказался ничуть не ближе к савояру, о котором ему поведал Биссет, но камнерез запаниковал от такой близости врага и улизнул. Как он скрылся, осталось для Мализа загадкой, но, свирепо думал он, теперь я вынужден искать убежища.

Справа от него высился Абби Крейг, будто плечо горбуна. Бросив взгляд налево, он увидел развевающиеся вымпелы и хоругви. Широкие белые полотнища с красными крестами хлопали на ветру, а флаги с крестом Святого Андрея упорно лопотали в ответ. Ни следа охотников…

Пусть себе дерутся, глумился про себя Мализ. Коли дела пойдут, как он замыслил, получится обойти бунтарей Уоллеса слева и въехать в лагерь. Там он сыщет графиню — наконец-то — и заберет ее. Там он может сыскать и савояра — или хотя бы подсказку на предмет, с какой стати за тем охотился лотианский государь Хэл и, что важнее, для кого; тут замешан Брюс, не сомневался Мализ, но хотел добиться полной уверенности в том для своего владыки графа Бьюкенского.

Оскользнувшись на слякотной дороге, лошадь едва не сбросила его, и Мализ, изрыгнув проклятье, выровнялся в седле и малость попридержал животное — паниковать сейчас нет смысла. Осторожно и непоколебимо…

Вдали взревел рог.

* * *

Казалось, рог взревел у него прямо над ухом. Поехали, спаси нас Бог. Хэл услышал, как кто-то прокричал эти слова, а потом вся линия пикейных баталий ринулась вперед, будто камни, рушащиеся с замковой стены. Хэл ощутил, что тоже пришел в движение, будто коза на привязи, спотыкаясь по кочковатой, болотистой земле, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом от циклопического звериного рычания, сперва негромкого, но вздымающегося все грознее.

* * *

— Идут! — крикнул голос, высокий и тонкий от изумления, и Твенг обернулся туда, куда указывал кричащий. «Боже милостивый, упаси нас, — с упавшим сердцем подумал он, — Мори таки одурачил нас».

— Где это слыхано, чтобы пехота атаковала конницу? — вопросил чей-то голос, и, обернувшись, Твенг наткнулся на ошеломленный взгляд Мудрого Ангела, жаждавшего быть обок него. Ну, хотя бы мелкотравчатые чернявые валлийские бесы, хотел было сказать он, и уж англичанам ли, участвовавшим в этих войнах, этого не знать, но их тут было раз, два и обчелся.

Он промолчал, потому что это не составит никакой разницы: если скотты продолжат продвижение, то накатят, поймав передовую дружину в ловушку в излучине реки. Вода с трех сторон, места для внятного построения попросту нет, и невозможно безопасно переправиться обратно через мост по двое за раз. Единственный выход — вперед, прямо на воронье гнездо наконечников пик.

— Крессингем! — рявкнул Мармадьюк, и жирный казначей, узрев это, разевал и захлопывал рот, словно не издавая ни звука: рев, крик и ветер глушили и уносили слова прочь.

— …атакуем их, мой государь! В атаку!

Твенг увидел, как казначей воздел меч и рыцари авангарда зашевелились, будто свора, учуявшая запах. Меч опустился, и конница неспешно тронулась, набирая ход с каждым шагом.

Иного способа выиграть время для пехоты, особенно лучников, попросту нет, понял Твенг. Все они валлийцы; ирония ситуации не ускользнула от его внимания, и он на миг озадачился вопросом, будут ли Аддаф и ему подобные сражаться.

Надев громаду шлема и поправив щит, он двинулся следом за Крессингемом, услышав песнопение, внезапно взмывшее высоко и твердо. Сладостные голоса юных Ангелов, еще не заглушенные сталью их больших шлемов.

Глупые люди, погрязшие во зле, внимайте.

Всемогущий проливает в ваши сердца всю Свою мощь радостной веры,

Да не низвергнет вас змей обратно к прежней погибели.

Наш лучший истинный Искупитель вернет вас в Свое царствие,

И Его мудрые ангелы сразятся под знаком Креста…

Они пели. Хэл смутно расслышал это, стремительно шагая мимо лучников, пускавших стрелы по высокой дуге, хаотично падавшие на массу людей, стиснутых сверкающими змеиными извивами реки. Люди из Селкерка поспешно выхватывали оставшиеся впереди снаряды, потому что тоже расслышали пение, увидели движение конницы в их сторону и хотели убраться от нее прочь, обратно в безопасность позади неуклонного рокота камнепада пикейных баталий.

Медленный, перекатывающийся рев этих баталий заглушил ангельские голоса. Он нарастал, набирая гневный накал, вспухая страхом и яростью, почти в ногу с надвигающейся конницей, теперь перешедшей на хлесткую рысь, пока не изрыгнулся чудовищным, раздирающим горло воплем, когда пикинеры остановились неровным рядом, упирая пики в землю.

Передние ряды опустили грудь на левое колено, поддерживая пику и отставив правую ногу назад. Стоявшие позади подняли свои длинные пики над головами, вдавили пяту пики переднего в мягкую землю, топнув по ней левой стопой и навалившись всем весом, чтобы удержать ее на месте. А стоящие у них за спинами просунули длинные древки между головами, кладя их на плечи передних, когда вес стал неподъемным, и уперли их пяты в собственные плечи, замотанные плащами для защиты от ожидаемых ударов.

Тяжело дыша, потея, как быки, ревя, как слюнявые звери, они застыли в собственном смраде и страхе, близкие, как возлюбленные, ожидая, когда на них накатится рушащаяся волна пришпоренных лошадей.

Время текло, тягучее и золотистое, как мед. Укрывшись позади пикейной баталии отца, Хэл видел коней — сплошь в доспехах, фыркающих бестий с безумными глазами, колышущиеся копья, подскакивающие щиты — белые лебеди, алые вепри, клетчатые, бордюрчатые. Дыхание вползало в его ноздри и вырывалось из них, ладони зудели, в паху тугим, твердым комом засела тяжесть; ему хотелось убежать, помочиться, закричать. Казалось, это невозможно выдержать…

Они ударили с оглушительным треском разлетающейся щепы, как рушащиеся деревья, и время снова с воем рвануло вперед. Кони визжали, бились и вздымались на дыбы, скрежеща желтыми зубами, выгибая шеи туда-сюда. Люди орали и кололи, валились в гвоздящую, разбрызгивающую грязь круговерть копыт и металла, перемалывавшую и квасившую их.

Хэл услышал какие-то бессмысленные крики, обнаружил, что это его собственный голос, и пришел в движение, продираясь в вихревое коловращение с ощетинившимся комом пик в центре, высматривая упавших и беспамятных. Барахтаясь, натужно толкаясь из-под мертвой тяжести своего коня, закованного в толстые кожаные доспехи со стеганой подкладкой, унизанные бронзовыми кольцами, выполз человек в кольчуге и сюркоте из такой же кожи и бронзы, украшенных геральдическим синим львом на желтом поле. Увидев Хэла, он с трудом, покачиваясь, встал на ноги, подняв руки в знак капитуляции.

В турнирных схватках рыцари не гибнут. Проиграв, рыцарь лишается коня, становящегося трофеем победителя. Даже в сражениях гибнет только скверно вооруженное отребье. Реальность полоснула рыцаря ударом меча Хэла, выпуская тонкое руно шерстяной подкладки набедренника и кровь из бедра под ним. Он еще успел ощутить боль и ошеломление, а потом острие меча Хэла, ставшее таким громадным, что заслонило собой весь свет, вошло в прорезь шлема, исхитив его жизнь.

Никакой пощады. Рана Берика на теле королевства еще не затянулась — и свет, и чернь едины в своей боли, и сегодня шотландцы не примут никакого выкупа. Никто не сказал этого вслух, но каждый шотландец твердо решил это.

Что-то ударило Хэла по затылку в шлеме — удар вскользь, заставивший его пошатнуться, оглушив, как звон колокола. Он развернулся как раз в тот момент, когда всадник извернулся в седле скользящего и поворачивающего боевого коня, пытаясь обратиться лицом вперед и найти более выгодное положение для удара секирой. Одна из пик качнулась в сторону, угодив коню между ног, и тот повалился с тонким злобным ржанием, расшвыривая комья земли бьющими копытами.

Фигура, измазанная грязью и кровью, вырвалась из давки, одной рукой замахиваясь мечом, а другой срывая с себя куполообразный шлем во все лицо, чтобы швырнуть его в Хэла, с ревом устремляясь следом, держа меч обеими руками. Шлем лязгнул о щит Хэла, толкнув его в сторону, и он едва исхитрился неуверенно отразить мечом низкий удар, нацеленный ему по ногам.

А потом у плеча рыцаря вырос Сим, закинувший арбалет за спину. Держа в одной руке длинный узкий дирк, другой он обхватил рыцаря за шею и с грохотом доспехов обрушил навзничь. Узкое лезвие сверкнуло змеиным жалом. Заметив его краем глаза, рыцарь дернулся еще до того, как Сим всадил клинок ему в череп.

Рухнув на землю, рыцарь с секирой забарахтался в грязи, отползая от почти задевающих его наконечников пик ежиной баталии, пока его конь с визгом бился, потом перекатился и подскочил, срывая громадный шлем, как поступали большинство рыцарей в пылу сражения, чтобы дышать и видеть без препон, оставляя для защиты головы и шеи кольчужный чепец и бацинет с открытым лицом.

Он заковылял к Симу, чавкая ногами в металлических кольцах по засасывающей грязи, но тут же получил удар меча Хэла сбоку по бацинету, с колокольным ударом вогнавший металл ему в щеку и опрокинувший его на бок. Он повалился, и кровь хлынула из его глаз алыми слезами.

Хэл и Сим ухватились друг за друга, чтобы устоять на ногах.

— В теле доселе, — проговорил Сим. Лицо его лоснилось от пота и чужой крови.

Покуда живы, подумал Хэл.

* * *

Крессингем натянул поводья перед последним рывком в атаку, но обезумевший боевой конь уже вошел в раж и все равно рвался вперед, понукаемый засевшей глубоко в мозгу выучкой. Вскинувшись на дыбы, он замолотил громадными копытами, подкованными сталью, и толстый казначей, скверный наездник даже в лучшие времена, не удержался в седле и свалился в грязь, брякнувшись так, что перед глазами полыхнули звезды.

Что-то громадное и тяжелое наступило ему на бедро — его собственный конь, — и послышался хруст ломающейся кости. Чудовищный удар саданул его по спине, пока он тужился встать на карачки, ткнув лицом в мягкую землю, и он затрепыхался, как жук на булавке, чувствуя на языке мускусный вкус раздавленного дождевого червя, задыхаясь и ослепнув, потому что грязь забила отверстия для дыхания и смотровую щель.

Лихорадочно завозился с завязками шлема, потерявшись в темной, безвоздушной пещере большого шлема; наконец сорвал его с безумным яростным воплем, всем ртом хватая воздух взахлеб. Помутненным взором увидел приближающегося человека и выставил перед собой уцелевшую руку без оружия, всхлипывая от облегчения и боли. Откупился.

Толстяк Дэйви увидел человека, куда более толстого, чем сам он в эти дни, хнычущего от страха и тянущего руку, умоляя о милосердии. Дэйви даже не догадывался, кто он, зато знал, какой породы.

Никой пощады ни единому человечишке, проворчал он под нос, вгоняя пику глубоко в трех голубей на пухлом брюхе лежащего и наступая босой ногой с ороговевшими, потрескавшимися ногтями на искаженное ужасом лицо в железном обрамлении, чтобы выдернуть оружие.

— Да памятуй Берик, — буркнул он и двинулся дальше.

* * *

Никакой пощады днесь, думал Аддаф, видя, как лошади натыкаются на преграду и валятся как подкошенные. Значит, нам тут не место. Он обернулся к Хейдену Капитану и увидел на его лице угрюмую решимость.

— Прочь, робяты, — услышал он слова Хейдена. — Прочь, коли дорожите своими жизнями.

Аддаф поглядел на лук и наложенную стрелу. Не сделал ни единого выстрела, подумал он с отвращением, оттягивая тетиву до самого уха внезапным молниеносным движением и стремительно выпуская снаряд в воздух, слыша, как она устремляется прочь с визгливым посвистом воздуха в изъяне наконечника.

Сдвинув колчан набок, закинул оружие за спину, не спуская тетивы, морщась от мысли о том, что будет с древком. И устремился за остальными, на ходу сбрасывая с шеи путающиеся башмаки, шлем с железным ободом и расшнуровывая поддоспешник.

У реки, чувствуя звень в босых пятках, он отбросил драгоценный поддоспешник, ломая голову, сможет ли плыть по-собачьи достаточно ловко с луком в одной руке, ибо от него не откажется до последнего.

* * *

Их разгромили, и Твенга это не удивило. Французский метод, пав духом, думал он, сиречь гибель от стены наконечников. Его собственный конь дергался и стенал от боли из-за большой рваной раны в плече, где пика пропорола толстую простилку, выпустив шерсть порозовевшими куделями.

Ангелы, остановленные остриями пик, числом уже не более дюжины, бестолково кружили на месте, не находя ничего иного, кроме как швырять оскорбления, копья, палицы и даже большие шлемы; Твенг услышал, как один завел песнопение, словно преклонив колени в прохладном покое часовни: «Благословен будь, Господь, сила моя, направляющий руку мою в войне и персты мои в схватке».

Твенг видел, как пехота вокруг колеблется, пятясь от слюнявых оскалов по ту сторону частокола неуклонно надвигающихся пик. Кто-то отшвырнул клинок; кто-то выронил щит.

А потом все пустились наутек, будто куры от лисицы.

— Мост! — крикнул Мармадьюк, указывая направление. Ангелы развернули коней.

Мост. Единственный путь к безопасности, да и тот закупорен ощетинившейся остриями баталий, будто чертополохом в бутылочном горлышке.

* * *

Стрела прилетела словно ниоткуда, кружась и трепеща. Вес бронебойного конического наконечника увлекал ее вниз, будто пикирующего ястреба, и ветер выл, продираясь сквозь оставленный мастером изъян.

Мори, пытавшийся направить лучников из Селкерка направо, вниз по реке, дабы разубедить две другие английские дружины переправляться через реку, только что с улыбкой обернулся к Бервальду.

— Et fuga verterunt angli! — крикнул он, и Бервальд, знавший, что последние слова вышиты на ковре, повествующем о победе норманнов в Байе[61], махнул рукой. «И англичане бежали». — Он еще посмеивался над этим, когда увидел, как Мори поднял голову, ища взглядом источник тонкого свиста, держа свой куполообразный шлем с плюмажем под мышкой, чтобы голос его был ясно слышен. Он улыбался, понимая, что они победили.

Стрела вошла чуть ниже его правого глаза, устремляясь вниз, выбила зубы справа и вышла под краем бацинета, пронзив кольчугу и вклинившись в стык между шеей и плечом, отыскав тонкий предательский зазор между плотью и защитой подклада, железа и кольчуги.

Немного времени спустя всадник пробирался через груды тел, крови и ошметков, раньше бывших людьми, пока не отыскал нужного человека. Тяжело дышавший, отдуваясь, забрызганный запекшейся кровью до локтей, с залубеневшими от нее волосами, Уоллес рычал, как бешеный пес, отплясывая собственную кровавую джигу в центре кружка воинов с топорами. Его новая гербовая накидка, украшенная львом, была изодрана в клочья, и он давным-давно соскочил с незнакомого коня, чтобы воевать в пешем строю.

На всадника чуть не набросились, но кто-то углядел, что это фламандский рыцарь, родственник Мори. Уоллес выслушал принесенную новость, и воины, пыхтевшие и нетерпеливо прыгавшие на сворах в ожидании, когда их снова поведут на безумную бойню, отшатнулись от чудовищного, переливчатого, собачьего воя боли и отчаяния, вырвавшегося из глотки их запрокинувшего голову героя.

* * *

Хэл увидел, как группка всадников отделилась от общей массы. Отбросив пики в сторону, баталии уже расползались мстительными сворами людей с длинными кинжалами, мечами и фальшионами. Керны и катераны, улюлюкая, сняли закинутые за спины топоры и, будто радостно скачущие агнцы, устремились в гущу кровопролития.

Но группка всадников направлялась к мосту под предводительством человека с красной полосой на серебряном щите и птицами на нем. «Серебро, пояс меж тремя попугаями, зелень», — перевел Хэл и ухмыльнулся под нос, гадая, где сейчас пребывает Древлий Владыка. Герб сэра Мармадьюка Твенга, внезапно вспомнил он, рыцаря, доставившего Изабеллу и Биссета в лагерь в Эрвине. Направляясь — с внезапно всколыхнувшимся ужасом осознал он — прямо к растрепанной кучке, преграждавшей, размахивая пиками, путь к отступлению, уже осаждаемой удирающими ордами. И посреди этого кустика как попало торчащих пик, будто валун в реке, высилась знакомая фигура.

Отец.

— Сим! — рявкнул Хэл, срываясь на бег, не глядя, следует за ним тот или нет. Кто-то врезался в него всем телом, сообразил, что он враг, и в панике дунул прочь без оружия. Другой пошел на него, размахивая мечом; Хэл принял удар щитом, рубанул слева, потом справа — и снова рванул вперед сквозь кровь, которую умирающий изрыгнул себе на грудь.

* * *

Конь терял силы, чем, как позже сообразил Твенг, наверное, спас ему жизнь, потому что это позволило Ангелам обогнать его и врезаться в пикейный заслон с жутким треском и грохотом металла и ломающейся древесины. Французский метод, снова подумал он, видя, как боевой конь целиком отрывается от земли, будто пытаясь перескочить барьер. И почти тотчас рухнул, мгновенно сдохнув, но учиненное его падением побоище пробило брешь в частоколе пик.

Твенг погнал по останкам, разя налево и направо, проехав насквозь почти без сопротивления с горсткой рыцарей следом. Седовласый человек без шлема вывернулся из давки чуть ли не прямо перед ним; шедший за ним по пятам рычащий коренастый здоровяк ткнул спутанным синим флагом с белым крестом в ноги спотыкающегося коня сэра Мармадьюка, заставив его споткнуться и рухнуть.

Спасла Твенга турнирная закалка, отработанный до бессознательности перекат из седла падающего коня, не раз спасавший его на ристалищах. Упав на потрескавшиеся доски моста, он ощутил боль, копьем впившуюся в плечо, — вывих, подумал Мармадьюк, а то и перелом. А в следующий момент он уже стоял на ногах лицом к лицу с седовласым, устремившимся на него, подняв щит и держа меч наготове, разинув рот и ловя воздух от слабости. Позади него человек с флагом тужился удержать его ровно одной рукой, пока другой отбивался от Ангелов, проезжающих мимо.

Сьентклер, увидел Твенг, когда его меч отскочил от вздыбившегося петуха на щите, однако не Древлий Храмовник Рослинский. Отразив слабый ответный удар, он отступил, полуобернулся и, несмотря на прошившую тело боль, мощно двинул щитом. Увидел, как старик упал, выронив меч.

— Мой государь…

Ангел соскочил с коня с видом искренней заботы на своем разрумянившемся лице в обрамлении бацинета и нарочито протянул поводья Твенгу. Ощутив, как защемило сердце при виде его юношеской беззаветной отваги, ставящей рыцарское благородство превыше жизни, Твенг задумался, где же по пути потерял это в себе, — и тут старик у его ног кашлянул и зашевелился.

— Вставайте, — сказал Твенг, поднимая того на ноги. — Сэр Мармадьюк Твенг.

— Сэр Джон, — пропыхтел тот. — Хердманстон.

— Сдаетесь?

— Мой государь… — предостерег Ангел, увидев людей, бросившихся к ним по мосту. И, бросив поводья сэру Мармадьюку, пошел им навстречу, поднимая щит и меч.

— Сдаюсь, — провозгласил старик.

— Ну и добро, — ответил Твенг, бросая меч и обхватывая его за плечи, чтобы поддержать. Потом отбросил поводья и, поддерживая старика, заковылял за пустившимся иноходью конем. — Для нас двоих все закончено.

* * *

Увидев, как отец упал, Хэл взревел. Врезался в толковище у входа на мост, застрял и увяз в нем, как муха в янтаре, дерясь, ругаясь и беснуясь в стремлении освободиться. Работая локтями и коленями, рыча, пробиваясь, вдруг споткнулся и упал, обнаружив, что смотрит прямо в мертвое, залитое кровью лицо Джона Фентона.

Заставив себя подняться, вдруг ощутил удар в спину, швырнувший его вперед, освободивший от толпы и снова повергший на четвереньки; потом Лисовин Уотти вздернул его на ноги одной рукой, второй по-прежнему стискивая древко запутавшегося стяга.

— Ваш батюшка, — гаркнул он с мукой в голосе, и Хэл, проследив за его взглядом, оцепенел.

Сэр Мармадьюк Твенг поднял его отца на ноги, и они побрели прочь нога за ногу, как парочка подгулявших друзей из пивной. Хэл вскрикнул в отчаянии, уразумев, что отец сдался.

Дорогу ему преградил рыцарь. Он спешился, и его конь рассеянно бродил позади него, а группа его друзей остановилась посреди моста, не зная, то ли поспешить ему на помощь, то ли продолжать защищать спину сэра Мармадьюка и его пленника.

С упавшим сердцем Хэл понял, что освобождать отца слишком поздно, а потом увидел перед собой рыцаря в желтом сюркоте, запятнанном и порванном, со щитом, побитым и потрепанным, но изготовленным к бою. Or, three chevrons gules, avec a fleur-de-lis[62] — Хэл понятия не имел, кто он, зато знал, какой породы.

— Сим, Уотти — взять живым. Живым, слышите? Выкуп!

Услышав, Сим понял его тотчас же. Этот рыцарь послужит выкупом за Древлего Владыку. Рыцарь сделал широкий замах, Лисовин Уотти, проклиная спутанный синий флаг, прянул прочь. Подлетел Хэл с криком:

— Мой!

Сим ругнулся. Абы свершить сие рыцарское дело надлежащим манером, его должен сделать Хэл, ибо он рыцарь, а Сим — простолюдин, сдаться коему достойно не может ни один рыцарь.

Они сошлись, и рыцарь пригнулся к самой земле, отступая боком; вокруг них свистели и звенели стрелы — выстрелы свечой на короткую дистанцию, понял Хэл, сделанные английскими лучниками с той стороны, стреляющими поверх голов в своих шотландских сотоварищей.

Рыцарь оказался проворным и искусным. Турнирный боец, подумал Хэл, привычный к дракам без правил, но не к тому, что творилось среди мочижин и бочажков, где керны и катераны с боевым кличем «Берик!» чинили безжалостную расправу, даже не помышляя о выкупе.

Зарычав, Хэл нанес низкий подкашивающий удар сбоку, пришедшийся по мечу рыцаря, заставив его вскрикнуть с утробно отозвавшимся в голосе лязгом удара. Отпрянув, он приподнял щит и ринулся в атаку.

Сверкнуло острие, и Хэл извернулся в сторону, охнув, когда холодная сталь проскрежетала у самой щеки по кольчужному чепцу в опасной близости от глаз. Ощущение отсутствия какого бы то ни было шлема продрало морозом по коже, и Хэл, обратив страх в гнев, взмахнул мечом; почувствовал удар, услышал лязг и вышел из сшибки.

Рубящий удар слева, потом справа; рыцарь затейливо закрутил мечом, с фасоном демонстрируя ловкость и силу запястья, снова пошел на сближение, ударив своим щитом в щит Хэла, заставив его покачнуться, отвел его в сторону и свирепо нанес удар, так что его клинок снова скользнул по кольчуге сбоку со змеиным шипением.

Рыцарь прекрасно владел мечом и щитом, неуклонно тесня Хэла, а Сим лишь рычал, следя за людьми на той стороне и одновременно пытаясь не упускать из виду Хэла, чтобы подскочить на помощь, если дело обернется худо.

Следующий удар вырвал из щита Хэла щепки и куски кожи, подскочил кверху и чиркнул по шлему. Жгучий пот заливал глаза, застя взор, хриплое дыхание шумно отдавалось у Хэла в ушах. Конечности превратились в тающий воск, а меч стал втрое тяжелей, чем раньше.

Он понял, что с ним покончено. Следующий удар вышиб меч из его руки. Услышал триумфальный крик рыцаря, подумал об отце и с ревом ринулся на противника, как таран. Угодил головой в прикрытую сталью щеку, и перед глазами заплясали звезды, но зато рыцарь тонко, пискляво от потрясения вскрикнул.

Они рухнули с грохотом металла и кряхтением. Извернувшись в обход рыцарского щита, Хэл осы́пал открытое лицо противника быстрыми, жестокими ударами лба, одновременно молотя его обеими руками его же собственным щитом.

Обрушив острый конец щита чуть ниже ключицы противника, услышал, как воздух с присвистом исторгся из груди рыцаря, будто у издыхающей больной коровы. Услышал собственный вопль; рот был полон солоноватого металлического привкуса собственной крови, грохот сердца отдавался в голове болезненными толчками. Бросив щит, схватил окровавленную голову рыцаря, снова и снова долбя ею по доскам моста, так что бацинет стал скользким от крови.

А потом внезапно оказался на ногах, покачиваясь и спотыкаясь. Простертый рыцарь лишь хватал ртом воздух — полуослепший, ошеломленный, едва в сознании. Это совсем не турнир. Даже в худших рукопашных не было ничего подобного…

— Сэр Генри Сьентклер, — крикнул Хэл по-французски. — Вы сдаетесь?

Поверженный рыцарь отреагировал вялым взмахом руки в латной рукавице.

— Сэр Ричард Фицральф, — ответил он слабым голосом, невнятным от булькающей во рту крови и потери нескольких зубов. — Я Ангел.

— Коли не сдаетесь, — рявкнул Хэл, позабыв куртуазный французский, — то будете распевать вместе с ними, подлинно.

— Сдаюсь.

Благодарение Христу, подумал Хэл и повалился, тяжело дыша, на склизкие доски моста.

* * *

— Мой государь, где Крессингем?

Твенг обернулся к подъехавшему всаднику с лицом, окаменевшим от потрясения и замешательства. Сомкнув ряды, головная и задняя дружины дожидались переправы, но доброй трети войска как не бывало, и Мармадьюк устало поглядел сперва на него, потом оглянулся на кровавую бойню.

— Почти наверняка погиб, — промолвил он, и лицо рыцаря побледнело, отчего его черная, аккуратно подстриженная бородка обрисовалась четче.

— Уж наверняка пленен, мой государь.

Твенг обернулся, чтобы взглянуть на мост, где все копошилось, будто личинки мясных мух в открытой ране, на воющее, верещащее кровопролитие, потом снова поглядел в ошеломленно распахнутые глаза рыцаря, не обмолвившись ни словом, и это молчание было настолько красноречивее слов, что тот побледнел еще более.

— Что мне делать? — неуверенно спросил рыцарь, и Твенг усталым взмахом руки указал на орлиное гнездо замка Стерлинг, зная, что де Варенн наверняка наблюдал за происходящим.

— Вы кто? — спросил он, и рыцарь, несмотря на все свое потрясение, малость приосанился. Горделив, утомленно отметил Твенг, коли пред лицом всего этого не растерял тщеславия.

— Сэр Роберт Маленфонт, — представился рыцарь. Его угрюмое, лоснящееся от пота лицо стало уже белее мела. Твенг даже подумал, что он может в любой момент сомлеть. Один из людей государя Агтреда из Скарборо, припомнил Мармадьюк, входивший в эскорт из Бамбурга.

— Соберите масло и все, что может гореть, — распорядился он. — Вскорости подоспеет гонец с приказанием сжечь мост и отступить.

Маленфонт молча кивнул с явным облегчением, что появился хоть какой-то план действий. Твенг знал, что никакого плана нет, но сам он именно так и поступил бы. В конце концов это придется сделать — хотя упаси нас Господь, когда Длинноногий услышит об этом.

* * *

Была минутка, когда Мализ ощутил жар, забурливший в крови, узрев столкновение баталий и услышав отдаленный раскатистый рев и странное жуткое верещание погибающих лошадей, донесенные дуновением ветерка.

О, Раны Господни, возликовал он, да мы побеждаем! Шотландцы побеждают. Но тут же рассудок взял верх, угасив пламя торжествующей страсти. Побеждают крамольники, а значит, делу Бьюкена и Комина в том никакого проку, какой бы притягательно радостной ни была мысль о подобной победе.

Он снова сгорбился на лошади, подгоняя ее вверх по склону Абби Крейг. Не его это дело, резонерствовал он. Его дело — графиня и тайна савояра.

Солнце уже спускалось за горизонт, когда он добрался до обозного лагеря, суматошного, как стая ворон на свежевспаханном поле, и Мализа даже толком не окликнули, потому что единственные, кого он видел, либо тащились в лагерь сами, либо их тащили туда друзья. Ручейки крови змеились там и тут, будто следы исполинской склизкой улитки, отмечая путь раненых и умирающих, вынесенных из боя; здесь никто не знал, на чьей стороне победа.

Он онемел, почти оцепенел от окружающего ужаса воплей, стонов, смертей, но все же догадался ухватить крадущегося мимо субъекта в бурых одеждах.

— Графиня Бьюкенская, — рыкнул он, и священник с тревожным взором и подолом рясы, пропитанным кровью, мигнул раз-другой, а потом указал на беседку с пьяно покосившимся крестом обок.

— Держите его, — услышал Мализ, подходя ближе. — Держите его. Джинни, режь там. Вот, готов… Теперь сшей это обратно.

Когда он подошел, Изабелла обернулась, и глаза ее чуть расширились, но тут же утратили выражение, похолодев. Она была в крови по локоть, платье замызгано, щеки измазаны, волосы выбились из-под измятых останков платка.

— Пришли помочь? Отлично, Мализ… возьмите этого за ноги.

Очумевший Мализ понял, что делает, только когда поднял человека. Псаренок с другой стороны держал его за плечи, стараясь не глядеть Мализу в глаза.

— Туда, — распорядилась Изабелла, изумившись, когда Мализ подчинился, как вьючная лошадь узде. И только тогда до него дошло, что человек мертв и он тащит его к остальным, как бревно. Тут Мализ остановился и уставился на Псаренка.

— Я тебя знаю, — провозгласил он, осклабив зубы и бросив ноги. — Воришка из Дугласа.

Вес отпущенного трупа потянул плечи из хватки Псаренка, и голова трупа закачалась из стороны в сторону.

— Нынче не вор, — огрызнулся Псаренок, хотя сердце трепыхалось в клетке груди, как всполошенная птаха. — Вы его сронили, не донесши. Подыймете али мне одному тужиться?

Мализ с потемневшим лицом было сделал шаг, двигая сжатыми губами, но обнаружил, что Псаренок пригнулся, как рычащий терьер, и отступать не желает. Это ошеломило его ничуть не меньше, чем самого Псаренка, но тут ситуацию разрешил голос Изабеллы:

— Господи, Мализ, неужто вы не в состоянии исполнить даже такую простую вещь, как донести усопшего до места его последнего упокоения?

Мализ повернулся к ней всем телом.

— Вы пойдете со мной, — непререкаемо заявил он, а Изабелла рассмеялась и откинула волосы со лба, оставив на нем и на платке очередной мазок.

— Я занята, как видите, — и снова повернулась туда, куда принесли следующего раненого, держа располосованную половину его лица обеими руками, пока он исходил криком, пуская кровавые пузыри.

— Сию минуту, государыня! — взревел Мализ, теряя голову. Ухватил ее за руку выше локтя, злобно стиснув так, что она взвизгнула, и обернул ее к себе, придвинув свое искаженное лицо вплотную к ее лицу. Люди, принесшие своего кричащего друга, заорали на него.

— Довольно этого, шлюшка, — прошипел он. — Твой муж граф послал меня доставить тебя домой, и Богом клянусь, баба, ты пойдешь сама или в путах, но пойдешь.

И тут же полетел лицом в грязь, смешанную с кровью и внутренностями. Подняв перемазанное лицо, отплевываясь, увидел горящие глаза Псаренка, торжествующего, что толкнул его.

Не находя слов и испуская только бессвязные, визгливые звуки ярости, Мализ выхватил длинный кинжал и устремился к Псаренку, лихорадочно озиравшемуся по сторонам. Увидев горящую во взгляде Мализа жажду крови, Изабелла попыталась встать между ним и жертвой, но Мализ лишь отбросил ее прочь, с маху влепив затрещину свободной рукой.

Крепкий удар пришелся ей по голове сбоку. Перед глазами вспыхнули звезды, взор застлало алой пеленой, и — впервые — ее охватил настоящий страх. Прежде Мализ не смел ее даже пальцем тронуть…

Люди негодующе закричали, а Мализ, ринувшись к мальчишке, поскользнулся, проехался, но кое-как удержался на ногах — и тут краем глаза увидел летящую на него громаду. И мир взорвался прямо ему в лицо под гнусный хруст.

Мужчины ликующими криками приветствовали Рыжую Джинни, опустившую сковороду и плюнувшую на барахтающегося на четвереньках мужчину. Нос его был расплющен, и каждый всхлипывающий вздох гонял кровь туда-сюда. Он нетвердо встал на ноги, по-прежнему сжимая кинжал в побелевшем кулаке. Перед глазами у Мализа все плыло — Рыжая Джинни, державшая сковороду, как лохаберский топор, какие-то другие лица, бледными мерзкими кляксами то проступали четко, то снова расплывались, рыча и плюясь.

Они увидели, как он пятится, сжимая в подрагивающем кулаке кинжал. Псаренок отчаянно озирался в поисках графини, но та скрылась.

* * *

Мализ обнаружил, что стоит, привалившись к дереву, не имея понятия, как сюда добрался. Мох на грубой мокрой коре своей холодил лицо, преисполненное сокрушительной мукой. Он понимал, что его ударили чем-то, и страшился этого, страшился того, что это учинило с ним. Выплюнул два зуба, гадая, скольких еще недосчитается, и захромал прочь — туда, где мерцание костров сулило уют; понял, что уже сумерки и из жизни бесследно выпал час или два.

Где-то у него есть лошадь, но найти ее в обозримом будущем он не рассчитывал. Небось сожрали эти звери с севера… Опустился на землю в стороне от огня, задрожав от всего случившегося с ним, кляня боль, графа, графиню и Бога, покинувшего его.

А потом обнаружил, что хотя бы Дьявол ему не изменил. У костра, к которому он подползал, настороженный, как лис у псарни, находились два человека — один лежал в шалаше, а второй помешивал что-то в котелке.

— Уж скоро, ваша светлость, — весело объявил костровой. — Доброе капустное хлебово с малой толикой черного хлебушка вернут вас к жизни, ась?

— Приношу благодарность, — ответил второй устало, и Мализ разглядел порванный желтый сюркот с гербом спереди. Пленник, подумал он, а потом увидел лицо кострового, озаренное алыми отблесками огня, когда тот наклонился попробовать похлебку в ложке из рога.

Лисовин Уотти. Живот скрутило так, что Мализ заскулил и прикусил губу, усугубив боль в лице. Начал было отползать, но остановился. Лотианец захватил государя ради выкупа; мысль о таких богатствах для этого Хэла Хердманстонского и его шайки мигом выжгла из Мализа и боль, и страх. А Лисовин Уотти сидит к нему спиной…

— Не помешало бы чутка мяса, сочтите, — говорил Лисовин. — Но, слово чести али нет, мой государь, покинуть вас я не смею.

Простертый тихонько застонал, и Лисовин наклонился покопаться в котомке, уповая, что пленник государя Хэла не помрет; его палил стыд, что он не сумел уберечь Древлего Владыку Хердманстонского, промешкав, будто разбитый параличом, не в силах выбросить из головы безумие пикейной стычки и воплей, смертоубийств и этого треклятого треножащего синего флага.

Джон Фентон погиб, упав под подкованные сталью копыта тех английских рыцарей, удиравших через мост, и Лисовину Уотти до сих пор было трудно поверить, что рослинского распорядителя больше нет. Он знал Фентона всю жизнь, а теперь его не стало, словно он никогда и не ходил, и не дышал вовсе…

Лисовин встряхнулся; наверняка еще есть добрая мера овса, чтобы загустить похлебку, влить малость жизни в английского государя, которого обменяют на Древлего Владыку…

Удар снизу-сбоку спины был достаточно силен, чтобы заставить его крякнуть, повалившись на колени. Рассвирепев, Уотти в замешательстве кое-как поднялся на ноги и, обернувшись, увидел Мализа с окровавленным, изувеченным лицом.

— Ах ты, мокрота, — рыкнул он, бросаясь на мерзавца, но вдруг обнаружил, что падает. Подумал, что споткнулся, и попытался вскочить и только тут почувствовал, как саднит удар в спину.

— Что, теперь не такой радышной, выжлятник, — прошипел Мализ, кривясь от боли, и теперь Лисовин, увидев тусклый блеск стали в его руке, понял, что его ударило и что рана скверная. Он все никак не мог подняться, как ни старался, видя, как сапоги Мализа шаркают к стонущему обессиленному рыцарю.

Мализ кончиками пальцев нащупал пульс на шее стонущего. Рыцарь зашевелился, полуоткрыв глаза, страдальчески блеснувшие влагой из недр лиловых кровоподтеков.

— Кто здесь? — спросил он по-французски, а Мализ полоснул ему по горлу, выпуская из него кровь и жизнь одним стремительным, небрежным движением острия и зубчатого лезвия.

И обернулся к Лисовину Уотти, загребавшему грязь одной рукой, второй пытаясь дотянуться до засевшей в спине боли. Зубы Мализа сверкнули в жестоком оскале.

* * *

Ведущая к мосту гать — скользкая, как лампадное масло, липкая от телесных жидкостей, усеянная трупами, как кожаная куртка заклепками, — была сущим Адом на земле, и Изабелла ковыляла по ней, полуослепнув от страха и слез, то и дело падая и даже не представляя, где находится или куда идет. Прочь. Только бы подальше от сорвавшегося с цепи монстра в облике Мализа.

Фигуры двигались в сумерках угасающего дня, перебегая, как припадающие к земле демоны, изрыгая бессвязные проклятья, когда сталкивались с себе подобными, шакалящими среди трупов.

Воздух был напитан зловонием и шумом — негромким ропотом, будто от ветра, врывающегося в плохо прикрытую дверь, — это еще живые в стенаниях испускали дух, взывая к Богу, к матерям, к кому-нибудь. Они пролежали здесь целый день, умирая мучительно и медленно, покинутые всеми, кроме птиц и мародеров.

Споткнувшись, Изабелла упала, поднялась на ноги и побрела дальше; безмолвный ужас позади толкал ее вперед, будто ладонь в спину. Он ни разу не бил ее. Ни разу. Его спустили с поводка, а Изабелла знала Мализа слишком уж хорошо, знала, на что он способен.

Покачиваясь, будто пьяная тень, она обнаружила, что глазеет, разинув рот, на группку скорчившихся фигур, рычащих звериных силуэтов, смутно обрисованных на фоне серого света умирающего дня, чуть позолоченных желтым светом чадящего рогового фонаря. Один обернулся, и Изабелла увидела липкий от крови нож в перепачканной руке. В другом кулаке он сжимал длинную, влажную полоску плоти, и в глазах его змеей извивалось безумие; остальные даже не подняли голов, просто продолжали с рычанием резать, словно разделывая свежезабитую овцу.

— Ступай отсель прочь, женщина, — сказал тот и, проводив ее взглядом, снова занялся прежним делом. Лишь позже, когда рассказы закружили по стране, как черный ветер, Изабелла поняла, что они свежевали английского казначея Крессингема.

Но не тогда. Тогда она не осознавала ничего, кроме силуэтов и ужаса. Когда же наконец рухнула на колени, на нее упала тень, и она захныкала; Мализ настиг ее. Подняла глаза, щурясь в сумраке, и частью мозга, еще не вопившей от ужаса, поняла, что в колене у нее сидит щепка и она на полпути через мост.

— Ведьма, — сказал голос большого черного силуэта, пыхтящего Вельзевула, притопывающего раздвоенными копытами по расщепленным доскам. — По сю сторону моста нет добычи, лишь смерть.

У него за спиной она увидела взметнувшееся адское пламя. Вовсе не Мализ, а Дьявол…

— Смилуйтесь, — всхлипнула Изабелла. — Изъявите милосердие бедной грешнице.

Она произнесла это по-французски, и черный силуэт помешкал, а потом наклонился. Крепкая ладонь взяла ее за руку, поднимая на ноги. Лицо — острое, чернобородое и сосредоточенное — возникло перед ее помутненным взором, добрую минуту с интересом разглядывало ее, а затем незнакомец повернул коня, железной хваткой увлекая ее за собой.

— Пошевеливайся, коли хочешь жить, — ответил демон, и она припустила следом, прикованная его ладонью, как кандалами, в окружении лепета пляшущего пламени, смутно гадая мизерными остатками здравого разума, почему Дьявол говорит по-французски.

Глава 8

Белантродич, прецептория тамплиеров

Праздник Святого Андрея Первозванного, ноябрь 1297 года

Смерть пришла вкрадчиво и мягко, но сурово, как стылый морской туман вослед за снегом. Вести о ней просачивались, как сеющиеся хлопья, сокрушая каждого леденящим морозом.

Смелый скончался в Тауэре. Сын Древлего Храмовника умер. Было ясно, что руки у английского Юстиниана, пусть и находящегося ныне во Фландрии, длинные и мстительные.

Что еще хуже, Древлий Владыка Хердманстонский скончался в Хексемском приорате. От ран, донес гонец из Рослина, но Хэл понимал, что дело обстоит иначе — отец, не сомневался он, скончался от сознания, что его взяли ради выкупа, что он сражался доблестно, но с невеликой сноровкой и вовсе без сил, ибо лета отняли у него и то, и другое.

Его убила мысль, что он погубил и Хердманстон, ибо выкуп разорит имение, и именно это более всего прочего, понимал Хэл, вытянуло жизнь из Древлего Владыки, будто мозг из сломленной кости. Последнее, что мог сделать сэр Джон, дабы спасти ситуацию и всех находящихся в его попечении, — это умереть.

И все потому, что он спрыгнул с забора прямо в трясину войны, где никто не мог положиться даже на собственного соседа. А паче по наущению Древлего Храмовника, что еще хуже, ибо у Хэла дважды похитили людей, пред коими он преклонялся.

А теперь и Хердманстон под ударом, потому что Хэл остался и сражался вместе с отцом, став мятежником от Королевства. Единственная спасительная милость в том, что крепкий ветер победы сдул с забора всех прочих. Брюс и Бьюкен, Баденох и все остальные — даже шотландские владыки, спорившие с Уоллесом и Мори в ночь перед битвой, — все теперь встали на сторону Королевства.

«Ну, хотя бы лица Уоллеса, Брюса и мое теперь обращены в одну сторону, к одному неприятелю», — подумал Хэл.

Псаренок видел страдание, отпечатавшееся на лице сэра Хэла столь глубоко, что даже радость при виде тявкающих, копошащихся терьеров из Хердманстоновой псарни не прогнала его.

— Мощи Христовы, — слышал он ворчание Сима, когда тот думал, что никто не слышит. — Господь и все Его ангелы в этом королевстве поснули.

Да и само королевство будто уснуло, настолько ошеломленное победой у моста Стерлинг, что никому не верилось. И все же нобили державы ворочались и строили планы, пока весь мир закоченел в морозной скорби.

Хэл выехал из Хердманстона в черный путь, чтобы забрать тело отца, доставленное из Хексема Древлим Храмовником в прецепторию храмовников в Белантродиче в выстеленной свинцом домовине с охранной грамотой храмовников, спорить с коей ни один человек в здравом уме — ни шотландец, ни англичанин — не посмел бы.

Скорбную кавалькаду из Хердманстона составляли Хэл, Сим, Куцехвостый Хоб, Джок Недоделанный, Уилл Эллиот и Долговязый Тэм Лоудон — все мужчины, кроме двоих из квадратной фортеции. Псаренок правил тряской двуколкой, которая повезет гроб в Хердманстон, следуя за Хэлом по пятам, как терьер.

Сим знал, что, вопреки всему напускному безразличию, Хэл ни на минуту не забывает о мальчонке, явно выдав это улыбкой, подсмотренной Симом, чуть тронувшей его уста при виде Псаренка по пути в прецепторию в Белантродиче.

Псаренок, посетивший ставку храмовников в Шотландии впервые, прямо рот разинул. Даже госпиталь был дивом. Кровля в форме перевернутого корпуса корабля символизировала благостыню, плывущую по миру, как корабль по морям. Маковка крыши возносилась над плитами пола на такую высоту, что не достали бы шесть человек, встав друг другу на плечи, а окошки из цветных стекол проливали повсюду радужный свет. Подивился даже Хэл, впервые оказавшийся в госпитале, где было довольно света, чтобы все видеть.

В ширину госпиталь не уступал троим мужчинам, положенным бок о бок, с резными стропилами, изображающими горгулий, и ярко раскрашенными балками, через регулярные промежутки увешанные Босеанами — белыми хоругвями с черным верхом, знаменующими присутствие ордена. Над каждой дверью была вырезана надпись «Non nobis, Domine, non nobis sed nomini tuo da gloriam» — начало первого стиха псалма 115: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу»[63].

Каждое спальное место в темно-красных и золотых тонах представляло собой альков с отодвигающимися занавесами для уединения и столиком с собственной оловянной чашей, кубком и медным сосудом. В одном конце была крохотная, но чу́дно обставленная часовня, устроенная так, чтобы при открытых дверях и отодвинутых крестных перегородках недужные могли присутствовать на мессе и слушать службу, не покидая постелей.

Доброе место, чтобы занедужить, этот госпиталь прецептории Белантродич, думал Хэл. Под началом капеллана целых шесть человек, обученных врачевать раненых или занемогших Бедных Рыцарей, — но только не дрожащие массы по ту сторону ограды.

Будто укоризненный взор, съежившиеся и изнуренные, больные и здоровые бок о бок, и нипочем не отличишь одних от других. Руки и глаза молили о пище, воде или надежде, а голоса сливались в тягучий, негромкий гул отчаяния. Но это рыцари-храмовники, а не рыцари-госпитальеры; благотворительность — не их смысл существования, и чудесный госпиталь предназначен исключительно для заботы храмовников токмо о своих. Однако в ставке госпитальеров в Торфичене сущее столпотворение, а положение в Белантродиче по-настоящему отчаянное и безысходное.

Во дворе прецептории царили безмолвие и недвижность заиндевевшей пустыни, окутавшая мир зимняя дымка обратила солнце в серебряную монетку. Беднейшие, первые жертвы несжатых, спаленных урожаев и ранней зимы, пришли в поисках надежды и добычи от английского марша, но ее едва хватало воинам, не говоря уж о чадах, женщинах и стариках. Они уже начали умирать.

Рассудительные люди остались по домам, законопатив все щели; и несмотря на это, их находили закоченевшими до смерти, с пальцами, ссаженными до крови о железную землю огородов в чаянии выскрести жалкие остатки.

Мир отощал и оголодал, исчерченный темными рунами женщин, чад и мужчин, обносившихся и грязных, кативших в такую даль повозки, нагруженные бесполезными причиндалами прежней жизни — деревянными табуретами, жестяными котелками, плужными лемехами, сельскохозяйственными орудиями, кузнечным и столярным инструментом. По большей части повозки, замотанные тряпками в качестве сработанных на скорую руку укрытий, служили вместилищем бедствий, и приютившиеся в них люди марали земли вокруг храма своими отбросами, своими мольбами, запахом своих мрачных угроз и страхов.

Горели костры, и люди дрались, дабы уберечь дерево своих старых столов, повозок и стульев. Не было ни лошадей, ни пони — если они вообще когда-нибудь были хоть у одного из них, а мясо либо дотошно прятали, либо выменивали на другие продукты и топливо.

Такова цена кровавой войны для обеих сторон — победоносные шотландцы голодали, потому что их неубранный урожай сгнил на корню. Разбитые англичане голодали, потому что шотландцы разоряли их кровожадными лупами не только ради богатств, но и ради пропитания, опустошавшими Нортумберленд от Кокермута до Ньюкасла.

Они разоряли земли, пребывающие под защитой громады замка Барнард, а если кто и замечал, что это английская крепость Баллиола, то держал рот на замке, продолжая кровопролитие, усугубляемое мстительным боевым кличем «Берик!».

Всего этого едва-едва хватало, чтобы поддержать жизнь армии, хоть от нее и немного осталось; люди брали, что могли, и расходились по домам в уповании прокормить свою родню зимой.

Отчаявшиеся шли за армией, как вороны за плугом, пренебрегая опасностью ради шанса поесть. Хэл смотрел, как вооруженные до зубов люди прибыли с повозкой и начали раздавать хлеб из суржи — кормовой смеси пшеницы с рожью и опилками, видел цепкие руки и проворные ноги счастливчиков, прижимавших драгоценный трофей к груди и сторожившихся других, подстерегающих на окраинах, чтобы отобрать его.

Хэл, Сим и остальные хердманстонцы были ошеломлены, обнаружив, что едут в гуще медленно разваливающейся шотландской армии и полных надежды горемык, бредущих за ней, как чайки за рыбацкой лодкой. Псаренок первым упомянул отсутствие детей, и все остальные, осознав это, стали смотреть внимательней, но не высмотрели ни одного ребенка; как и родители, дети слишком замерзли, слишком устали от недоедания и искали не игр, а только пропитания.

Дитя, глодавшее камни часовни в Белантродиче, отвели к самому капеллану Уолтеру де Клифтону, и перед смертью девочка твердила, что стены были сделаны из пряника, а она попала в страну Кокейн, где заборы сделаны из колбас, а жареные гуси сами летят тебе в рот.

Она говорила это, улыбаясь окровавленными губами, и безнадежность всего этого надорвала душу даже суровому сэру Уолтеру, хотя сам магистр ордена храмовников в Шотландии остался ничуть не тронут и более озаботился нарушением заведенного распорядка ордена. Называет себя братом Джоном де Соутри, но при всей своей набожной благочестивости, думал Клифтон, чванлив и напрочь лишен христианского милосердия.

— Мощи Христовы, Хэл, что за жалкое зрелище, — ворчал Сим, покачивая головой. — А ведь зима еще толком и не прихватила…

Хэл отчасти ожидал чего-то подобного и не так уж удивился, хотя от окружающего запустения у него сердце обливалось кровью.

Он и остальные хердманстонцы бросили лупы в середине октября, отправившись домой. Уоллес дозволил это, потому что видел надрыв в душе Хэла из-за пленения отца, смерти Лисовина Уотти и рыцаря Фицральфа — а еще утраты Изабеллы, попросту пропавшей без вести. Даже Уоллес не знал, жива она или мертва, но принес утешительную весть, что в последний раз ее видели в компании рыцаря, бежавшего из Стерлинга, откуда следовало, что рано или поздно за нее потребуют выкуп. Ценой за графиню не пренебрежет никто.

Армия блуждала — вроде бы бесцельно, почти без дисциплины и с одной только целью: не давать англичанам скучать зимой. Когда пара недель бездумных поджогов и грабежей выжгла гнев из души Хэла, он запросился прочь, и Уоллес согласился. Глаза его на длинном худощавом лице тоже были полны могильным мраком, как полночный погост.

Хэл с остальными уехал домой со своей долей добычи, к холодным утешениям и слезам тех, кого оставили печься о прочной квадратной башне и крепостной стене Хердманстона. Лисовина Уотти, обернутого в пелены и уложенного во гроб, доставили неделями раньше и достойно похоронили в Салтоне, так что хердманстонцы, получив увольнение, отправились воздать дань уважения, а затем взвалили на плечи свои котомки и ноши, кивнули друг другу и разошлись по своим мазанкам, к своим малым чадам с осунувшимися лицами.

Древлий Храмовник, изнуренный холодом и стараниями закутаться, приехал из Рослина, понимая, какая палящая забота поселилась в душе Хэла, понимая и то, что в пленении отца молодой владыка винит его. Он пытался хоть как-то поправить дело вестями, которых Хэл так ждал, и, правду говоря, пустил в ход свои связи среди храмовников, прося их о любезности расспрашивать повсюду, подстегиваемый осознанием собственной вины и мыслью, что Хэл прав, что он просил от других слишком многого, утоляя собственные амбиции. Гордыня, гнев и хуже того, думал Древлий Храмовник, преклонив колени в холодной крохотной церквушке Хердманстона, не в силах отвести взгляд от выписанного яркими красками дерева, каждой ветвью изображающего один из семи смертных грехов.

«Спаси меня, Боже», — молился он, не находя утешения в молитве, а паче того в лице Хэла, когда они в конце концов встретились в зале Хердманстона.

— Отвезли на полудень, слыхах аз, — сказал он навстречу бесстрастно-холодному взору Хэла. — И ея, и вашего отца. Мы осадили замок Стерлинг, и коли малость повезет, он падет скорее ране, нежели позже, и тогда у нас будут сэр Мармадьюк Твенг, Фитцварин и толика знати пошибом помельче в обмен.

Не дождавшись от Хэла никакого ответа, Древлий Храмовник понурил голову.

— Мы вернем Древлего Владыку, не страшитесь, и, может статься, графиню Бьюкенскую тож — пленивший ея запросит выкуп достаточно скоро.

И встал, ибо ничто не могло заставить его долго глазеть в пол.

— Одначе питаю сомнения, что вы найдете много счастия, возвращая ея мужу.

А затем пришла литания смертей, ввергшая Хэла в громадную серую пустоту, в которую обратился теперь Хердманстон, и отправившая Древлего Храмовника, бичуемого чувством вины, в паломничество на юг за телом. Он сделал остановку в Хердманстоне, чтобы сообщить Хэлу о своих планах, и, переговорив лишь с Симом, уехал прочь с двумя слугами и повозкой, исчезающими темными силуэтами на фоне заиндевевшего пейзажа.

В тот же день, пронизанный шелестом ветра и кружением снега в полузамерзшей грязи, Хэл стоял у серого каменного креста, глядя, как весело распевает малиновка, надувая пламенеющую грудку, будто пришла весна.

Маленькая недостроенная каменная часовня поблизости, возвести которую отец упросил францисканцев из Салтона, совсем заиндевела, превратившись всего-навсего в холодную катакомбу для мощей его матери и погребальную урну с ее сердцем. Теперь ее муж ляжет рядом, и Уилл Эллиот терпеливо, с любовной тщательностью вырезал знаки, которые отец Томас, францисканец из Салтона, входивший в цену часовни, начертал в качестве руководства на домовине.

Hic est sepultus Sir John de Sientcler, miles militis[64].

Со временем в часовню перенесут и мощи жены и сына Хэла. Со временем он увеличит ее во славу Сьентклеров Хердманстонских и со временем упокоится в ней сам. И все же, несмотря на зеленую тоску, Хэл не мог всей душой отдаться мыслям ни об этом выстуженном месте, ни о самом кресте, ибо гадал, где Изабелла и как идут дела у нее.

Сима никто не ждал, не считая пары-тройки женщин, которые с радостью заключат его в объятья, и иного дома, кроме башни в Хердманстоне, у него не было. К собственному изумлению, он обнаружил, что его и остальных приветствуют как львов и героев, что все, кто бился в Камбаскеннете на стороне Уоллеса, удостоены уважения и чествования.

Псаренка ждали восторг соломенного матраса у огня и две горячие трапезы в день, пусть и скудных. И все же тоска по Лисовину Уотти бередила душу, будто Хэл потерял что-то ценное.

Прикатив в Белантродич, они застали Древлего Храмовника стоящим над заключенными во гроб останками отца Хэла. Крышка была снята, открывая взорам его спеленутое тело, подернутое инеем обнаженное лицо, осунувшееся и голубоватое… царил такой мороз, что в свинцовой подкладке гроба не было нужды, но Древлий Храмовник все равно позаботился о ней, и ходили слухи, что ради этого свинца он ободрал сточные желоба и кровлю Хексемского приората.

Его собственное лицо ошеломляло всех, кто его видел, ибо смерть сына, тяжким ударом обрушившаяся на него после утраты Джона Фентона, свирепо грызла его своей собачьей пастью. Его бледные щеки ввалились, под глазами обозначились синие круги, и сутулость его костлявых плеч пугала всех, кто всегда считал Древлего Храмовника несокрушимым. Хэл вспомнил, как всего лишь пару месяцев назад тот возглавлял атаку по мосту, разя своим молотом направо и налево, и на миг ощутил давнюю любовь к этому человеку.

Хэлу подумалось, что если Хердманстон черным саваном окутало горе, то оно просто душит Рослин, где сейчас женщина оплакивает своего мертвого брата, пропавшего мужа и умершего отца мужа, а ее малые дети стоят рядом в растерянности. «Древлий Храмовник, — думал Хэл, — служит раствором, скрепляющим камни Рослина, не давая им осыпаться слезами, и сколько б я ни винил его за то, что он толкнул моего батюшку навстречу гибели, ненавидеть его я не могу».

А все это выпало на долю победителей.

Древлий Храмовник поприветствовал Хэла кивком, изумившись краткому мгновению объединившего их теплого чувства, продлившемуся не долее взмаха птичьего крыла.

— Хвала Христу, — сумел прошелестеть он.

— Во веки веков, — прозвучал напевный ответ, и оба осенили себя знаком креста.

Больше в Белантродиче поделиться было почти нечем — у входа в забитые народом ворота территории храма их поджидала угрюмая толпа — отчасти попрошайничающая, отчасти негодующая, — буквально пожиравшая взглядами их самих и их лошадей.

— Будь здесь, — велел Хэл Куцехвостому Хобу, озираясь. — Мы с Симом выясним, есть ли возможность найти здесь постой. Если оставить лошадей без присмотра, к нашему приходу их уже съедят.

Кивнув, Куцехвостый поглядел на Джока Недоделанного, Псаренка, Уилла Эллиота и горстку прочих членов отряда, пожалев, что перед выходом они не вооружились получше.

Едва переступив порог каменного храма, где царил такой холод, что дыхание вырывалось изо рта облачками пара, Хэл вдруг застыл в полушаге, так что Симу пришлось извернуться в танцевальном па, чтобы не наступить ему на пятки. Он было бросил на Хэла сердитый взгляд, но тут увидел, что его остановило.

— Хердманстон, — мрачно кивнул Брюс. Он выглядел сытым и ухоженным, здоровым и молодым, кутаясь в отороченный мехом плащ. Киркпатрик тенью маячил у него за спиной, а позади него стояли угрюмые рыцари с окладистыми бородами, в одеждах черных, как вороново крыло, с белыми крестами ордена Святого Иоанна.

— Вы живо поспели, мой государь, — сумел найтись Хэл, — ведь отец мой умер не более пяти дней назад.

Брюс хмыкнул, задумчиво выпятив губу, хотел было солгать, но решил, что Хэл заслуживает лучшего.

— Я пришел не ради вашего отца, — объявил он, — хотя тем не менее сие и есть горькая утрата. Погиб славный человек, и сражался он за доброе дело. — С полуулыбкой склонив голову к плечу, присовокупил: — Вы тоже за него сражались, слыхал я. Сдается, шотландцы — прирожденные бунтари, сэр Хэл; в оное время вы ухитрились бунтовать даже супротив меня.

— Удачное предчувствие, — бесстрастно ответил Хэл, согнав улыбку с лица Брюса.

— Что ж, славно, что вы победили, — парировал он, — иначе более не пребывали бы в лоне моего попечения.

Хэл промолчал, понимая, что по-прежнему прикован к Брюсу благодаря своей вассальной верности Рослину. При всем своем пылком стремлении выступить против пленителей потомков Древлий Храмовник был не настолько глуп, чтобы связать себя с Уоллесом, пусть даже победителем. После всего случившегося, с горечью подумал Хэл, хорошо, что государь Рослинский попридержал свою натуру, хоть и поздновато.

Приняв молчание Хэла за пассивное признание его упрека, Брюс смягчился и улыбнулся ему, кивком головы указав туда, где знакомая фигура, укутанная в шерстяной плащ, шествовала сквозь толпу, тянущую руки в мольбе, игнорируя всех с мягкой, застывшей улыбкой.

— Я прибыл сюда с парламента в Торфичене вместе с оным Джоном Стюардом, — изрек Брюс с лицом, подобным ледяной стене, — поведать Уоллесу, что Мори скончался. Поелику, похоже, он чересчур занят, дабы прибыть самолично.

— Скончался в день святого Малахии, — пророкотал Стюард, подоспевший к последним словам; Хэл увидел, как Брюс поморщился, и это его озадачило, но лишь на миг. Еще одна смерть; но теперь его чувства настолько занемели, что утрата сэра Эндрю Мори, балансировавшего на грани смерти с самой битвы при Камбаскеннете, едва затронула их.

— Это проклятье, павшее на него, если ни на кого больше, — многозначительно произнес Стюард, и Брюс сумел изобразить улыбку, внутренне присовокупив к груде проклятий еще одно в адрес всех, кто с постоянным занудством поминал всуе святого Малахию.

— Проклятье для всех, — пробормотал Киркпатрик, — поскольку теперь Уоллес остается единственным героем державы и командующим армии.

Бросив на него испепеляющий взгляд, Стюард с дрожанием завернулся в плащ поплотнее.

— Именно так. Теперь мы утвердим его как единственного Хранителя, как согласились в Торфичене.

— Именем короля Иоанна Баллиола, — с изрядной долей желчи добавил Брюс.

— Действительно, — любезно отозвался Стюард. — Епископ Уишарт сказал бы то же самое, не постись он в Роксбурге в плену у англичан — сколь болезненная утрата для королевства…

И улыбнулся в лицо Брюса, искаженное бурей чувств.

— Ну, хотя бы все нобили королевства наконец снова вместе. Вы и граф Бьюкенский, Комин Баденохский и все мы, остальные gentilhommes, будем стоять плечо к плечу, как стояли в Торфиченском парламенте, улыбаясь и соглашаясь. Раны Господни, коли я могу снести сие, так и вы сможете.

И смогут, поскольку альтернативой на роль Хранителя, видел Хэл, выступает либо Рыжий Комин Баденохский, либо Брюс, а ни та, ни другая клика на это не согласится. Стоит ли удивляться, что парламент учинили в Торфичене, в прецептории рыцарей Святого Иоанна, давно славящейся как убежище, которое вряд ли осквернят убийством. Занимаясь вопросом, что мог бы на это сказать Уоллес, Хэл жалел, что вообще оказался здесь, снова угодив в самую трясину. Хотя бы Хердманстон послужил передышкой от всего этого…

Для приличия поучаствовав в светской беседе достаточно долго, он удалился, до зуда в пояснице чувствуя неотступный буравящий взгляд Киркпатрика. Того Хэл и знать не желал, считая его не лучше Бьюкенова цепного пса Мализа. Смерти Фицральфа и Лисовина Уотти терзали его, не оставляя в покое, ибо он знал, кто в них повинен — Раны Христовы, да всем им известно, кто в них повинен, — но не мог предъявить доказательств, дабы привлечь его к ответу.

День был такой, что и черный пес взвоет. Промозглый, вымороженный мир переполняли страдания — от мук голода живых до потаенной скорби по мертвым. В вихре событий погрузка отца в повозку прошла чуть ли не между прочим, ибо истинным делом для Белантродича было обеспечить, чтобы великие и достославные согласились сделать Уоллеса единственным Хранителем, раз Мори скончался.

Дело было непростое для каждого, особенно для Хэла и хердманстонцев, потому что графа Бьюкенского отделяло не более двух десятков шагов от его родственника — низкорослого Рыжего Джона Комина с чопорно застывшим лицом, выступавшего от имени своего отца — больного Черного Джона, государя Баденохского.

И хотя Бьюкен был графом, значение имел только коротышка Рыжий Джон, поскольку именно он — после самого Баллиола — был облечен первостепенным правом притязать на шотландский престол в противовес Брюсам.

Бьюкены и Комины волками смотрели то на Брюса, то на Хэла, пока тот и остальные стояли, ощетинившись, как сторожевые псы на тонких поводках, не сводя глаз с Бьюкена и крадуна у него за спиной — Мализа Белльжамба. Их отнюдь не утешил вид его побитого лица со сломанным носом, хоть ему и хватало ума помалкивать и держаться вне поля зрения людей, готовых, как он знал, ринуться на него, обнажив клинки.

Они пришли скрепить печатями предыдущие соглашения, ныне записанные затейливыми каракулями множеством писарей-бумагомарак. Все дело прошло почти без сюрпризов, кроме одного, и было ясно, что таковой был отнюдь не сюрпризом для свиты Стюарда или Брюса, хоть и ошеломил всех остальных, даже Уоллеса. Оглушенный искренним горем из-за смерти Мори, он шагал, будто под водой, а во время споров почти не высказывался, если только не требовалось его непосредственное вмешательство, чтобы поддержать того или другого, обращая лик то к Брюсу, то к Комину.

В конце концов дошло до вялой отговорки Комина, что Уоллес не рыцарь, так что вряд ли его можно избрать в качестве единоличного Хранителя, повелевающего gentilhommes света державы.

— Дельное замечание, — признал Стюард, поглаживая свою опрятную бородку; в выстуженной часовне храма его свежевыбритые щеки смахивали на несвежую баранину. Бьюкен поглядел на Рыжего Комина, и оба набычились, с подозрением уставившись на дворянина; согласия с его стороны они явно не ожидали.

— Посему пора посвятить его в рыцари, — провозгласил Стюард, и Брюс, только и ждавший этого, с ухмылкой выступил вперед, принимая обнаженный меч, извлеченный Киркпатриком из ножен с протяжным звенящим звуком, заставившим всех вокруг чуть попятиться, ухватившись за эфесы.

— Преклони колени, Уильям Уоллес, — повелел Брюс, и тот подчинился, как оглушенный бык на бойне.

Хэл увидел, как лицо Комина вспыхнуло от гнева, что его так обошли и унизили — да еще заставили проглотить это, хоть подавись.

Церемония завершилась в мгновение ока. Ни всенощного бдения, ни последнего удара — даже Брюс не мог набраться смелости ударить Уоллеса. А ведь следовало бы кому-нибудь, подумал Хэл, хотя бы затем, чтобы привести его в чувство; он отвернулся — вся эта затея претила ему, как вода кошке.

Хэл планировал найти ночлег в храме, но это представлялось маловероятным, а дело уже шло к вечеру; предстоит долгая ночная поездка до ближайшего укрытия, усадьбы с приличным — и пустым, как голодная утроба, — сводчатым амбаром на дороге обратно к Хердманстону.

Хэл как раз раздавал распоряжения, когда вошел капеллан, белея в полумраке одеждами.

— Сэр Уильям потребовал постоя для вас и вашей свиты, — поведал он. — И сочтет чрезвычайно любезным с вашей стороны, коли вы останетесь на ночлег и позже наведаетесь к нему. К обоюдной выгоде, сказывает оный.

На миг Хэл растерялся, не сразу сообразив, что «сэр Уильям» — это Уоллес. Титул как-то не вязался с этим человеком, вместе с тремя другими находившимся в тесной комнатке гостевых квартир. Одним из них был Брюс, вторым — угрюмый Киркпатрик, а третьим… Хэл не без удивления распознал мрачный лик Древлего Храмовника.

— Добро, — говорил Уоллес, когда суровый керн ввел Хэла, — вы получили свою толику забав, и отныне вам придется с этим жить.

Брюс лишь отмахнулся.

— Это Бьюкен и Баденох, — лаконично ответил он. — Они скажут «черное», коли я скажу «белое». Я бы не придавал особого значения тому, что они думают о вашем посвящении в рыцари.

— Овца в шкуре ягненка, — фыркнул в ответ Уоллес. — В лучшем случае. Золотите, как хотите, вяжите ленты, какие заблагорассудится, — аз досель тот же разбойник Уоллес, безземельный мирянин, не имеющий значения.

Тут он помолчал, скривив свое изможденное лицо в усмешке.

— Кроме того, что я король от имени и по праву Иоанна Баллиола, — вкрадчиво добавил он. — И чернь сей державы чтит меня, хоть свет и не чтит.

Хэл увидел прищур Брюса при этих словах; мысль об Уоллесе в роли короля от чьего бы то ни было имени была ему не по нутру, хоть он и видел, что Уоллес явно его поддразнивает.

Древлий Храмовник, тоже заметивший это, попытался излить бальзам на рану.

— Вам туго придется с коронованием, сэр Уилл, — беззаботно вставил он. — Ни Креста, ни Коронователя, ни Скунского Камня.

Уловив намек, Уоллес тускло улыбнулся в ответ.

— Последнее — особливая утрата для королевства. Хоть и служит ручательством уверенности любого Хранителя — без Камня никогда не будет нового короля, лишь уже имеющийся.

Хэл внутренне подобрался, ожидая бури негодования со стороны Брюса, всегда ревностно отстаивавшего свои притязания на корону Баллиола, и даже откачнулся на пятках, когда граф вместо того мило улыбнулся.

— Действительно. — И обернулся к Древлему Храмовнику: — Как вы говорите, сэр Уильям, — такая утрата ущербного королевского достоинства…

— В точности так, — пробормотал Древлий Храмовник с настолько странным лицом, что Хэл попытался взглянуть поближе, но следующие слова старика развеяли его любопытство напрочь. — Юный Хэл, — сказал тот с поклоном, на который Хэл ответил взаимностью. — Искренне горюю о вашем отце. Я слыхал, он доблестно сражался.

— Он старик… был… стариком, — резко ответил Хэл, дошедший до предела в готовности даровать прощение. Древлий Храмовник подтвердил это кивком и кривой улыбкой, впрочем, ни на миг не отрывая взора от лица Хэла.

— День выдался тяжкий.

— Некоторым более, нежели остальным, — ответил Хэл, насупившись при воспоминании о Лисовине Уотти и Джоне Фентоне.

— Утрата Фицральфа також тяжкое бремя, — нарочито указал Древлий Храмовник, увидел, как Хэл ощетинился, и мысленно обругал себя, ибо ни в коей мере не хотел настраивать сего вьюноша против себя.

— Полноте, полноте, — хмыкнул Брюс. — Кровь пускали по обе стороны, и никто не возводит на вас вину за смерть Фицральфа.

— Мы все знаем, кто убил Фицральфа, — огрызнулся Хэл. — И Лисовина Уотти. И моих собак в Дугласе.

— Истинно, истинно, в точности так, — перебил Брюс. — И оного писаришку Биссета в Эдинбурге, как я узнал. И его сестру с мужем. И несомненно, других.

Помолчав, он устремил кулак своего взора в лицо Хэлу, похолодевшему и раздавленному новостью о Биссете. Еще камень в пирамиду, горько подумал тот. Бедолага Биссет пришелся ему по душе.

— Коли у вас нет доказательств или свидетелей, можете также повесить на него распятие святого Андрея, предательство Господа Нашего и чеканку всех крокардов в нашей стране, — заметил Уоллес. — С него все как с гуся вода.

Хэл замигал, едва сдерживаясь, но потом реальность иглой кольнула его, и он сдулся. Увидев это, Брюс покровительственно-успокоительно похлопал его по плечу.

— Истинно, утрата Фицральфа прискорбна, — оживленно проговорил он, — но я здесь, дабы кое-что поправить: мы взяли Стерлинг и можем предложить Фитцварина в качестве выкупа за Генри Сьентклера Рослинского.

Вот так новости — падение Стерлинга было неизбежно уже в течение какого-то времени, но внезапная капитуляция все равно оказалась потрясением. И, подумал Хэл с холодной иронией, объявляет о ней Брюс, тем самым причащаясь к славе.

Добрую минуту никто не проронил ни слова, потом Древлий Храмовник зашевелился.

— Еще живы его мать и братья, — проронил он.

Брюс выглядел озадаченным, и Древлий Храмовник обратил к нему свой скорбный лик с длинными усами, будто черный свет.

— Фицральфа, — добавил Хэл, и Брюс, видя, что его осадили, выпятил нижнюю губу; он-то ждал ликующего одобрения и безмерной благодарности, а вместо того получил по пальцам, но все-таки нашел силы улыбнуться.

— Вы не в меру печетесь о кончине ничтожного рыцаря, — возразил он, — как ни доблестен был сказанный. На кону нечто куда большее — ваш собственный внук.

— Бог милосерд и сострадателен, — проворчал Древлий Храмовник. — И Он блюдет.

Брюс признал этот факт, нарочито перекрестившись, хотя и с каменным выражением лица.

— Обмен состоится в Хексеме. Я возьму людей из Каррика и Фитцварина, — продолжал Брюс, — как только мы получим все грамоты, потребные, дабы мирно пересечь страну. Сэр Хэл, было бы славно, кабы вы к нам присоединились… Я уверен, что молодой Генри будет рад свидеться с родственником.

Хэл поглядел на безучастного Киркпатрика, потом на Древлего Храмовника и, наконец, на Брюса. Было очевидно, что Древлий Храмовник не выдержит путешествия и что Брюс понимает это. Приглашение Хэла в свиту для сей оказии — немалая честь, хотя он и обошелся бы без нее.

Ему удалось пролепетать достаточно благодарностей, чтобы Каррик втянул выпяченную губу и, запахнувшись в свое достоинство, будто в плащ, удалился вместе с неотвязно следующим по пятам Киркпатриком.

Последовала долгая пауза. Древлий Храмовник скорбно взирал на Хэла, словно желая заговорить. Открыв и закрыв рот раз-другой, как рыба, он вдруг захлопнул его, коротко кивнул в знак благодарности и удалился.

Воцарилось молчание. Наконец Уоллес вздохнул и потер подбородок.

— Юный Брюс желает добра, — проговорил он, искоса глянув на Хэла, — хотя и не может удержаться, дабы не извлечь из того некую выгоду.

— Сиречь? — спросил Хэл, продолжая раздумывать о Мализе Белльжамбе и его кажущейся недосягаемости.

— Завоевать ваше благорасположение, — ответил Уоллес, и Хэл удивленно заморгал. Чего это ради?

На прямо высказанный вопрос Уоллес развел руками.

— Мало-помалу прознаете. Он не промешкает с этим поспешить. Найдет что-нито в обмен за использование Фитцварина для выкупа вашего кровника. Паче того, он казнится за своего отца, какового отстранили от власти в Карлайле из-за выходок сына. Похоже, оный лишился доверия. Посему Брюс-старший уронил лицо, и юный Брюс узрел перспективу триумфа его соперников Коминов, каковая ему не по нраву… — Замолчав, он покачал головой с усталым, вымученным, ироничным восхищением. — Мощи Христовы, у Брюсов в распоряжении целые горы чванливой напыщенности али нет?

— Я думал, Фитцварин в вашем распоряжении, — отозвался Хэл. — Поскольку Хранитель как раз вы. А он вкупе с сэром Мармадьюком Твенгом принадлежат королевству, сиречь и вам.

Уоллес испустил угрюмый смешок, и Хэл был уверен, что ощутил его рокот даже стопами.

— Брюс испытывает наслаждение, устраняя сэра Мармадьюка, дабы справить Мессу Христову самолично; указать мне мое место, знаете ли. Напомнить, что я, несмотря на новый лоск, в подметки не гожусь нобилям, аже gentilhomme с землями на полуночи и полудне. Вроде сэра Мармадьюка, коему Брюс родня по жене. Так что я понужден вверить оного в попечение Брюса, что бесит Комина.

Оборвав, он потеребил бороду одной рукой, скорее размышляя вслух, нежели обращаясь непосредственно к Хэлу.

— В свой черед, заметьте, я приказал, дабы сэра Мармадьюка отдали в выкуп за кузена Комина сэра Джона де Моубрейя заместо передачи без выкупа, как того желает Брюс, — и сие лишь затем, дабы поставить графа Каррикского на место, ибо я питаю сильное уважение к сказанному сэру Мармадьюку.

Он скрутил бороду, сопроводив это кривой усмешкой.

— Видите, через какое багно мне приходится ступать? Так что обмен Фитцварина меня вполне устраивает, хоть и на почести за него претендует дерзостный Брюс.

— Вы есте Хранитель Шотландии, — ответил пораженный Хэл, и Уоллес ответил горькой усмешкой.

— Истинно. Как я указал, когда вы входили, вельми немногим нобилям эта мысль по нраву. Раны Христовы, да волом в этой повозке выступает Стюард, а вы ведь слыхали его в Камбаскеннете, в ночь перед сечей? Как там было? «Выскочка, безземельный челядинец с крепкой десницей, понятия не имеющий, куда ее приложить, пока господа не скажут», — коли припоминаю… Выплюнул в лицо, как кровавый сгусток.

Остановившись, он вздохнул.

— Мне надобен и Брюс, надобен и Комин. Было славно, когда Мори стоял плечом к плечу со мной. Сэр Эндрю был для них наилучшим выбором, и, клянусь Ранами Христовыми, как бы я хотел, чтобы он был жив, ибо предпочел, чтобы это он был здесь, а я в могиле…

Его горячность и нескрываемая боль от утраты Мори ошеломили Хэла до онемения, и молчание тянулось, как закатные тени, становясь мучительным. Наконец Уоллес нарушил его, с клекотом прочистив горло.

— Ступайте в Хексем, заберите своего кровника в отчизну и запамятуйте об этом деле напрочь, — сказал он внезапно со свирепым шипением.

— Савояр… — начал было Хэл.

— Мертв или за морем, сдается мне. Однако же бедолага Биссет, да упокоит Бог его душу, предан злодейскому душегубству, но прежде жестоко допрошен. Коли сие содеял Мализ Белльжамб, как все мы подозреваем, значит, Бьюкен ведает ход событий.

— Итак, все эти хлопоты из-за савояра пропали вотще, — с горечью заметил Хэл.

— Это могло быть всего-навсего очередным душегубством ради барыша, содеянным давным-давно скрывшимся трейлбастоном[65]. А может, людьми Брюса. Или Рыжего Джона, или графа Бьюкенского, а то и сэра Уильяма Смелого, прежде чем его укатали в Тауэр, — мрачно ответил Уоллес. — Свет державы — гадючье кодло козней, как я погляжу, — и даже епископы не чужды сунуть в них нос. Я бы поставил на Брюса, хотя и не ухвачу почему — и, наверное, уж вовеки не узнаю. Лучше вам держаться от того подальше, как и мне.

Замолчав, он уставился в пространство.

— Как бы то ни было, Длинноногий грядет, и как бы дело ни обернулось, сей вихрь взметнет на воздух все.

Казалось, сам воздух заледенел от этого имени. Длинноногий идет, и когда он доберется на север, то наверняка подымет Драконово Знамя и прикажет не давать пощады. Как сказал Уоллес, все взметнется в воздух вихрем. Включая и графиню.

— Изабелла, — пробормотал Хэл и вдруг обнаружил длинное лицо Уоллеса, окутанное могильной тенью, у самого своего.

— А сие вам надо забыть наипаче, — твердо возгласил Хранитель. — И без того скверно, коли вы будете таскаться за женой другого мужа, аки малый терьер, сношающий ногу; а уж жена графа Бьюкенского — верный приговор. Да и не понадобится ему натравливать на вас душегубца Мализа Белльжамба, ибо имеется довольно законов и прав, каковые раздавят вас столь же борзо.

— Да и он тоже, — промолвил Хэл, приходя в себя и чувствуя холод внутри, словно вонзившуюся в живот сталь. — Кабы мне пришлось печься обо всем, что вы поведали, я бы не забывал на предмет Мализа Белльжамба.

Вздохнув, Уоллес пренебрежительно взмахнул рукой.

— Что ж, я исполнил свой долг, предупредив вас — и как закон королевства, и как друг.

— Закон? — повторил Хэл, бросая взгляд в сторону, на большой меч в ножнах рядом с креслом Уоллеса.

Хранитель покраснел; рассказ о свежевании Крессингема, вспыхнувший искрой, затлевший углем, а затем разгоревшийся огнем, утверждал, что Уоллес теперь использует полоску кожи покойного казначея вместо перевязи, а остальные полоски распространили по всей Шотландии. Тот факт, что Уоллес ни разу не опроверг этого, красноречиво говорил, как королевство изменило его — точно так же, как он изменил королевство.

Помешкав, Хранитель наконец размазал по бородатому лицу утомленную, вялую улыбку.

— Ступайте. Делайте, что должно, и аз тож. Лучше б вы забыли дело савояра, обаче заключаю, что ваш нос длиннее, нежели рассудок. Посему, коли сыщете бедолагу савояра и вызнаете хранимый им секрет, полагаю, дадите мне о том знать. И примите в расчет: коли вы наденете себе на шею петлю, нарушив закон державы, я затяну ее собственными руками.

При этом на дне его глаз застыл мрак боли, и Хэл кивнул, а потом, уже поворачиваясь уйти, сумел улыбнуться.

— Однако же славный оборот, — невесело ухмыльнулся он через плечо, — когда разбойник вроде вас становится шерифом королевства.

Госпиталь Святого Варфоломея, Берик

Праздник Святого Атернеза Молчальника Файфского, декабрь 1297 года

Ветер колотил по стенам, как сердитое дитя по запертой двери, и ледяное дыхание тумана с моря старалось задуть свечи, пуская тени в пляс. Двое мужчин, стоявшие у дощатой кровати, слушали, как мечется и стонет лежащий.

— Камень, — сказал он. — Камень.

— Он твердит сие с той самой поры, как вы его привезли, — чуть ли не с укором произнес священник с квадратным лицом, воинственно выпяченным подбородком, поросшим щетиной, и глазами, черными и глубокими, как катакомбы.

Торговцу шерстью не хотелось заглядывать в них, но он все равно устремил на него голубоглазый и, насколько удалось, улыбчивый взгляд, потому что нуждался в этом священнике и в этом месте.

— Он резчик по камню, — без обиняков ответил купец, — из церкви в Скуне. Художник. Стоит ли удивляться, что это малость засело в его горячечном уме.

— Малость? Он твердит сие куда усерднее, нежели любой катехизис.

— Грань его недуга, — успокоил купец, а потом нахмурился. — Что именно с ним неладно?

Священник вздохнул, приподняв светильник повыше, так что пламя яростно заплясало.

— Лучше спросите, что ладно, — ответил он, глядя на купца в упор. — Я не спрашиваю, как вы на него наткнулись, господин Симон. Я ведаю, что вы привезли его сюда по природе его состояния, но есть вещи и похуже проказы, и я просил бы вас забрать его.

Симон погладил свою аккуратную бородку, старясь скрыть тревогу. Само прибытие ополоумевшего Манона де Фосиньи, лепечущего бессвязный вздор, смердящего, как собачья задница, и явно больного, было изрядным потрясением — уже изрядно, но вот это… настораживает.

— Хуже проказы? — спросил он, и священник про себя рассмеялся, увидев, как негоциант прикрыл рот ладонью и попятился на шаг. За годы служения в госпитале Святого Варфоломея он навидался всякого, чего чурались даже бесчинствующие англичане; безгубые, безносые, гниющие, гноящиеся души, поступающие в госпиталь для прокаженных, для брата Джона и ему подобных — лишь старое тряпье да каша.

Однако этот савояр подцепил все, что только можно. Кровь у него стала вязкой, горячей, жирной и слишком соленой. Его покрывали раны, язвы, нарывы, короста, разбил частичный паралич, не меньше загноившихся укусов паразитов, а жар почти наверняка от одной или нескольких лихорадок, каждая из которых способна прикончить сама по себе.

— И кишечные черви, — закончил брат Джон, видя, как брови торговца шерстью мало-помалу лезут на лоб чуть ли не до самой линии волос.

— Черви, — повторил Симон, слыша, как это слово глухо дребезжит в голове, словно надтреснутый колокол. — Кишечные.

Манон — его племянник… он возлагал надежды на этого отрока.

— Я почти ничего не могу поделать, — сообщил брат Джон. — Разве что утирать лоб да подбирать то, что отваливается.

Симон воззрился на священника, растянувшего губы в улыбке.

— Шутка, — растолковал тот, но увидел, что господин Симон не смеется. И все же сей человек — важный попечитель госпиталя Святого Варфоломея, так что брат Джон продолжал делать то, что должен, — предлагал всяческую помощь.

— Я сделаю, что могу, — медленно проговорил священник. — Но он словно открыл врата Адовы и пошарил там. На нем отпечатался каждый грех.

Торговец шерстью кивнул, облизывая губы и дыша сквозь пальцы, пока осунувшееся, лоснящееся лицо Манона яростно моталось на пожелтевшей подушке.

— О, Свет Дневной, Сияние Света вечного и Солнце Правосудия; приди и просвети тех, кто пребывает во тьме и тени смертной, — повел речитативом брат Джон, и господин Симон, впавший в оцепенение, опустился на колени и сложил ладони перед грудью, радуясь, что не придется смотреть на искаженное муками лицо племянника. — О, Царь Царств и их Желание; Краеугольный камень, соединяющий обоих воедино; приди и спаси человечество, сотворенное Тобою из глины. Приди, о Эммануил, Царь наш и Законодатель, Желание всех царств и их Спасение; приди и спаси нас, о Господь наш Бог.

— Камень, — лепетал Манон. — Камень.

Обитель Святого Леонарда, Берик

Канун праздника Рождества, 24 декабря 1297 года

Женщина с крестом сидела во главе стола, где обычно сидит главный мужчина; вокруг нее сидело много других женщин в таких же серых одеждах. Изабелле уже доводилось видеть невест Христовых, хоть и не в их собственных стенах, и ее шокировали сброшенные головные покрывала, визгливый смех, брызжущее вино.

При виде ее лица женщина, которая привела Изабеллу, засмеялась, а женщина с крестом встала и подошла к ней, за локоть увлекая из комнаты. Гомон за закрывшейся дверью напоминал крики чаек.

— Тебе было велено отвести ее в мои покои, — окрикнула женщина с крестом стражницу Изабеллы, сердито надувшую губы. Треск пощечины заставил Изабеллу подскочить, а ее серую стражницу — шарахнуться и упасть со сбившимся на сторону покрывалом. Скорчившись на плитах пола, она заныла, пряча лицо.

— Повинуйся, — негромко, со змеиным присвистом сказала женщина с крестом и обернулась к Изабелле. «Если она ударит меня, — подумала та, — я ей физиономию раздеру».

Увидев пламя в ее глазах, женщина улыбнулась. «Недолго уже тебе, государынька, осталось», — ядовито подумала она.

— Я Анна, настоятельница обители Святого Леонарда, — представилась она. — Вас отведут в мои покои и устроят с удобством.

Монашка кое-как встала, баюкая щеку ладонью.

— Сюда, госпожа, — одеревенело проговорила она.

— Графиня! — плетью хлестнул ее голос Анны. — Она графиня, дурища!

Съежившись, монашка принялась кланяться, извиняясь, а потом юркнула прочь так быстро, что Изабелла едва поспевала за ней через путаницу едва освещенных каменных коридоров, холодно поблескивающих инеем.

Наконец монашка распахнула дверь, и графиня в крайнем изумлении воззрилась на тонкие занавесы, чистые циновки, скамьи, кресла, сундуки — и камин. Это были теплые покои знатной дамы, а не монахини, пусть даже настоятельницы.

— Графиня, — неживым голосом обронила монашка, и тогда Изабелла сжалилась.

— Крепкий был удар, — сказала она. Монашка поглядела на нее, как пришибленная крыса, потом налево и направо. И наконец перешла к стене, высоко подняв светильник и удовлетворившись, снова обернулась к Изабелле.

— Это место, — прошептала она настолько тихо, что Изабелла едва расслышала, — проклято. Есть скрытый способ следить, — указала на стену, в которую только что вглядывалась, и тени от светильника бешено заплясали у нее на лице. — Ему это нравится. Все женщины его.

Изабелла ощутила внезапную убийственную дурноту, ибо знала упомянутого монахиней «его» и терпела его компанию с той самой поры, когда он увлек ее с пылающего моста в Стерлинге. Тогда он показался ей демоном, и хотя здравый смысл и более яркий свет показали, что он просто темнолицый мрачный человек, первое впечатление было не так уж далеко от истины.

— Сэр Роберт Маленфонт, — произнесла она, и монашка затрепетала так, что свечное сало пролилось ей на тыльную сторону кисти, но девушка даже не поморщилась.

— Все женщины к его утехам, — неожиданно провозгласила она и полувсхлипнула. — Их доставляют сюда и больше не выпускают.

Изабелла вспомнила марающий взгляд глаз Маленфонта, когда тот разглядывал ее уже при свете. Они вспыхнули, как погребальные костры, как только он прознал, кто она такая, и Изабелла невзлюбила его с этого же момента, хотя он и не подавал ей повода, обращаясь с ней безупречно вежливо.

Глядя, как монашка суетится во тьме, Изабелла присела на лавку. Сальная свеча потрескивала. Графиня старалась не дать раздавить себя одиночеству, сознанию, что отсюда она сможет выйти лишь для возвращения к Бьюкену. Пыталась не думать о Брюсе, но тщетно, и это лишь усугубило гнетущее бремя, пригнувшее голову к груди. Пыталась не расплакаться, не сумела.

Потом, к собственному изумлению, подумала о Хэле Хердманстонском.

А в главной трапезной настоятельница слушала, как визгливо смеются ее подначальные, разгорячившись от вина, принесенного их благодетелем, стоявшим наполовину в тени, наполовину в кровавом свете канделябров.

— Обеспечьте ей пищу, вино и безопасность, — повелел сэр Роберт Маленфонт. — И держите подальше от этих гарпий.

— Она что, особая? — поддела настоятельница, и Маленфонт улыбнулся.

— Графиня. Признаю, из Шотландии, зато важная. Могущественного рода сама по себе, да еще породнилась с другим.

Подавшись вперед, он чуть ли не уткнулся клинком своего острого, укутанного тенью лица в ее лицо.

— Особая, как ты говоришь. Стоит своего веса в шиллингах, так что содержи ее в холе и неприкосновенности.

И тут же взял ее жесткими пальцами за подбородок.

— В неприкосновенности, — повторил. — Я не хочу, чтобы хоть одна из твоих подопечных коснулась грязными пальцами этого лона.

Настоятельница отпрянула от него, хотя сердце ее загрохотало, когда он сдернул с нее покрывало и провел пальцами по ее покрытому щетиной скальпу; такая стрижка возбуждала его, и потому она не давала волосам отрастать. От страха и вожделения ее дыхание вырывалось короткими полувздохами; она знала, что он перегнет ее через единственное кресло в комнате, закинет серую рясу ей на голову и возьмет, ворча и пыхтя, как пес. Он поступал так каждую Мессу Христову со столькими монахинями, сколько позволят силы и крепленое вино.

Это и отталкивало, и яростно притягивало ее.

Хердманстон, Восточный Лотиан

Пепельная среда, март 1298 года

Хэл следил за плугом с крыши квадратной постройки Хердманстона, чувствуя, как зудит измазанный золой лоб. Его согревало не только солнце, но и счастье, ведомое всякому в первый день Великого поста при виде полей, выворачиваемых наизнанку, как постель.

За плугом шагал тятя Уилла Эллиота, а двое его братьев метались туда-сюда, прикапывая вытащенных червей обратно в землю и следя за дерганьем хвоста вола, сообщающим, что навоз на подходе, чтобы остановить упряжку и вывалить драгоценный груз в борозду.

Земля была, как свежеиспеченный хлеб: потрескавшаяся от мороза корка, напоенная водой таяния и дождей, согретая солнечной неделей конца февраля и рассыпающаяся крошками, дышащая лихорадочно копошащимися дождевыми червями, — крохотными плугами, взбивающими ее в мягкую постель для овса и ячменя.

Чайки верещали, нож плуга толкал комья на отвал, свежевывернутая земля вздымалась большой волной, переворачиваясь и падая в борозду. Внизу Псаренок пытался научить послушанию терьеров — тявкающих егозистых вертихвостов — и, судя по смеху окружающих, не очень-то в этом преуспевая.

Доносился смех и из каменной часовни, где отец Томас испытывал свое искусство владения кистью в попытке написать пламенного святого Михаила, покровителя церкви в Салтоне, на внутренних оштукатуренных стенах — и вышел перемазанным с головы до ног красной охрой, будто человек, выбравшийся из сточного колодца бойни.

В такой день нехитро забыть о зиме, о войне, о смертях. Об Изабелле. И все же свет не сдержать, и глашатай этого в лице Сима уже вскарабкался на последние ступени, запыхавшись от трудного подъема по винтовой лестнице на крышу.

— Всадник приближается, — проворчал он. — Надо быть, гонец от Брюса насчет выкупа за сэра Генри. На окаянный конец, прокляни Бог всех нотариусов и бумагомарак-крючкотворцев.

С англичанами заключили шаткое перемирие, но набеги продолжались — больше с шотландской стороны, чем с английской, и конец им положила только зимняя погода. Чтобы прийти к соглашению о выкупе, а затем получить охранные грамоты для поездки на юг, потребовалась уйма времени, а погода, державшая север взаперти, уступила каких-нибудь пару недель назад. Промедление просто-таки изводит Древлего Храмовника, думал Хэл. Не говоря уж о жене и чадах сэра Генри, справивших Мессу Христову без мужа и отца.

Он смотрел, как всадник на лошади одолевает широкий простор, пестрящий рощицами, окружающими Хердманстон, поднимаясь на холмы и съезжая в лощинки, так что порой совсем скрывался из виду. И только когда тот подъехал ближе, Хэла начала охватывать тревога — лошадь была в мыле, и гнал он куда спешнее, чем того требовала доставка простой вести о том, что обмен подтвержден.

Гонец был из Рослина — широколицый мужчина, смутно знакомый Хэлу, скорее работник, нежели солдат. Большой палец на его деснице, отметил про себя Хэл, от холода и трудов лопнул чуть не до кости — должно быть, ужасно больно…

Весточка пришла от Толстяка Дэйви, принявшего на себя в Рослине обязанности Джона Фентона.

Древлий Храмовник повернулся лицом к стене.

Окутанные кручиной, они поехали в Рослин, где государыня с чадами, цеплявшимися ей за юбки, ждала с трясущимися губами, едва удерживаясь от слез.

— Сожалею о вашей утрате, госпожа, — поведал Хэл, слыша жестяной дребезг пустопорожних слов.

— Истинно, — присовокупил Сим, тут же попытавшись повернуть разговор на более радостный лад: — Мы поедем на полудень и привезем вашего мужа домой, поимейте в виду, так что найдите в том утешение.

Это и в самом деле принесло утешение, увидел Хэл, хоть и слабое. Он встретился с Толстяком Дэйви в главной зале каменной цитадели, вознесенной на скальном уступе в окружении рва и деревянных и землебитных строений двора. Рослин уже начали перестраивать из камня, но когда Сьентклеров захватили в плен, работы прекратили, чтобы скопить денег на предполагаемый выкуп. Ну, хотя бы они могут начать это заново, уныло подумал Хэл. Двое мертвы, а одного вот-вот освободят, а притом без каких бы то ни было затрат.

Толстяк Дэйви был благодарен за предложение Хэла доставить Древлего Храмовника в Белантродич, как надлежит. Он сам и его одежды, его кольчуга, его экипировка и боевой конь принадлежат Храму в целом; они достанутся другому рыцарю.

Но, похоже, сие не всё. Лицо Толстяка Дэйви, уставившееся на Хэла, было подобно унылой вересковой пустоши, высасывающей жизнь из соболезнующих речей.

— Утрата Джона Фентона, а вслед за тем и сына была свыше его сил, — покачивая головой, поведал Толстяк Дэйви. — Просто слег в кровать и глазел в стену… — Примолк, стараясь совладать с собой, и наконец взял себя в руки. — Кроме одного раза. — Пошарив в своем кошеле, выудил оттуда холщовый мешочек и вручил его Хэлу. — Сказал, уж перед самым концом, что сие должно достаться вам, — сообщил он, подергивая щеками, превратившимися в огрызки былых румяных яблок. — По разным причинам, сказал. И не в последнюю очередь оттого, что вы — единственный взрослый Сьентклер, пребывающий на свободе и в миру.

Хэл подумал о сыне Древлего Храмовника, умершем в Тауэре, почти наверняка удавленном тетивой или уморенном голодом, как Смелый. Внука Генри, отца троих чад, остающихся в Рослине, держат в одном из собственных замков Эдуарда — Бревеле в Глостере, и если повезет, скоро он будет дома — если только Эдуард и дальше будет считать, что выгоды от обретения Фитцварина перевешивают ущерб от утраты пленного Сьентклера. Или просто не будет слишком сатанеть из-за шотландских дел.

Тень его длинна, темна и непредсказуема, подумал Хэл, и скоро Эдуард Плантагенет вернется — и тогда все понесется, как в паводок. Когда Длинноногий обрушит на шотландцев всю свою мощь, обменов не будет; Хэла вдруг охватило паническое желание тронуться в путь, доставить Генри Сьентклера обратно к жене и отпрыскам, прежде чем на мир обрушится свирепый мстительный ураган королевской мести.

Хэл понял, что Дэйви прав: теперь, когда его отец умер, да и сам Древлий Храмовник недвижно простерся в опочивальне по соседству, он — единственный взрослый Сьентклер на свете. Холщовый мешочек вдруг начал жечь ему ладонь.

Перевернув его, Хэл вытряхнул на ладонь перстень, и несколько секунд в ушах у него грохотало, пока он не сообразил, что это вовсе не рослинская печать.

— Истинно, — с ухмылкой подтвердил Дэйви, — признаюсь, я чуток очумел, как увидел его впервой. Думал, Древлий Храмовник предлагает вам ключи от Рослина. Услыхав, что Джон Фентон погиб в Камбаскеннете, он стал чрез меру тихим и богомольным, а весть о смерти сына разбила ему сердце.

— Смилуйся, Христе, над нами всеми, — изрек пораженный Хэл. — Рослин принадлежит его внуку Генри, какового мы доставим обратно живым и невредимым. А после него — его сыновьям.

И принялся разглядывать перстень. Сим глазел ему через плечо.

— Серебро, халцедон, — важно объявил он, а потом без смущения поглядел в вытаращенные глаза остальных. — Чего? Мудрый человек мигом распознает побрякушки. Избавляет, чтоб не копаться у покойника в подмышках наобум, коли можешь взять настоящую блестяшку.

— А что тогда за знаки? — подкинул Хэл задачку потруднее.

С прищуром поглядев на перстень, Сим пожал плечами.

— Рыбешка.

В ответ на безмолвный вопрос во взгляде Хэла Дэйви тоже пожал плечами:

— Я не более сведом. Древлий Храмовник просто отдал его мне, велев передать вам. Только и сказал на сей предмет, что то был стародавний грех.

Хэл внимательно разглядывал перстень. Ряд линий, сливающихся в форме рыбы. Старый христианский символ с римских времен, смутно припомнил он, хотя латинские слова от него и ускользали. Примерил, но на его костяшки перстень не налез.

Стародавний грех… Хэл поежился.

Глава 9

Нортумберленд, на дороге к Хексемскому приорату

Канун праздника Святой Эббы Младшей, апрель 1298 года

Дубы уже разворачивали первые листочки, и мир изливал ликование радугами. Прибыли грамоты, и Хэл выехал со своими людьми, чтобы присоединиться к кавалькаде Брюса; по пути на юг они видели, как коровы обвивают языками свежую зелень, срывают и умиротворенно пережевывают ее; овцы щипали траву за изгородями, почва под плугом становилась коричневой.

— Я думал, Уоллес опустошил этот край основательно, — заметил Брюс отчасти с насмешкой, отчасти с иронией. Казалось, эти свидетельства жизни огорчили его, хотя люди разбегались прочь, в спешке теряя паттены, только бы убраться подальше от кавалькады.

— Люд ведает, где упрятать пару говядок, абы даже луп не настиг, — проворчал Сим в ответ со своеобычным недостатком почтения.

Хэл промолчал, хоть и дивился людям, встречавшимся по пути, занятым пахотой и земледелием в отчаянном уповании успеть выжать из земли хоть скудный урожай, прежде чем летом придет война, даже зная, насколько велик шанс, что все их усилия пропадут вотще. И все же предпочтут сжечь поля и собственной рукой забить скот, только б не отдавать их в руки захватчиков, — как и шотландцы со своей стороны. Как и Святая Эбба, подумал он, собственной рукой отсекшая себе нос и изувечившая лицо, дабы захватчики-викинги сочли ее слишком уродливой для изнасилования. Больше всех страдают невинные.

Для некоторых лето так и осталось несбыточной мечтой, и они наткнулись на свидетельства этого днем позже, проезжая через пышные долины и низкие леса, чувствуя щекочущий кожу пот и зуд укусов звенящей мошкары. Дым заставил путников, клевавших носами, вскинуть головы, и разведчики — люди Хэла на своих крепких гарронах — прискакали галопом с вестью, что по ту сторону моста горит хутор.

— Погляжу, — объявил Брюс и унесся, прежде чем кто-либо успел ему помешать.

Чертыхнувшись вполголоса, Киркпатрик устремился следом, лихорадочно озираясь и жестами призывая Хэла. Тот устало дал шенкеля спавшему на ходу гаррону, с удивлением оживившемуся, услышал, как Сим орет, чтобы Куцехвостый Хоб и Долговязый Тэм пошевеливались.

Это был форпост хексемских владений; вероятно, подумал Хэл, крестьянин, трудившийся здесь, думал, что чем дальше от приоратских старост, тем счастливей будет жизнь. Что ж, он заплатил высокую цену за право рубить дрова, а не собирать хворост, или браконьерствовать ради пропитания и уклониться от нескольких дней пахоты для поместья светлости…

Крестьянин с семьей лежал в овечьем выгоне у тихонько лепечущего ручейка, недалеко от обугленного костяка своего дома; плетенка из прутьев выгорела, но глиняная обмазка затвердела и потрескалась, так что крыша провалилась, а стены устояли, как оболочка гнилого зуба.

Хэл обратил внимание, что все мертвые лежали поблизости друг от друга, а женщины — мать и почти взрослая дочь — остались одеты. Их вывели из дома и убили, не дав шанса бежать и не пытаясь изнасиловать.

— Байстрюки, — проворчал Сим, взмахом указывая на взрытую землю. — Похватали, что нужно, впопыхах, пойдя ради того на душегубство.

— Сколько, по-вашему? — вопросил Брюс, поворачивая коня.

— Двадцать, — объявил Киркпатрик после паузы для изучения изрытой копытами земли, и Сим кивнул в знак согласия.

— А зачем было их убивать?

Вопрос явно пискнул недоумевающий голос Псаренка, и Хэл увидел выражение его лица — озадаченное, но не настолько шокированное, как следовало бы для парня лет дюжины или около того, наткнувшегося на смерть теплым апрельским днем. Он быстро взрослеет, подумал Хэл. И жестко.

— Ради забавы, — с горечью заявил Сим.

— Ради устрашения, — поправил Брюс. — Дабы другие узрели это и боялись тех, кто свершил сие.

— Значит, полагаете, шотландцы?

— Истинно, — ответил Роберт, — хотя и не состоящие в армии. Отставшие и пустившиеся в лупы ради прибыли.

— Мы должны вернуться к главным силам, — тревожно предложил Киркпатрик, пока Брюс аккуратно объезжал на коне разбросанные трупы.

Мать выглядела старой, и смерть отнюдь не была к ней милосердна; и все же она была не старше его собственной жены, когда та умерла, отметил про себя Хэл. Не старше Изабеллы…

— Благо, что дитя убили, — проронил Брюс с шелестом в голосе, продравшим, как кошачий язык, и Хэл моргнул, а потом до него дошло, что тот думает о собственной мертвой жене и Марджори — дочери, оставшейся на его попечении.

— Отец не нянька. Юной деве нужна мать, — продолжал Брюс негромко, чуть ли не себе под нос. При этом он вспомнил собственную дочь — темные глаза, маленькие полные губки, чуть раздвинутые в улыбке, копия матери; он прикрыл глаза при этом воспоминании о пухлом личике куколки, которой так пренебрегал. Лучшее, что он сделал для нее, — это уберег от роли карапуза-заложницы после Эрвина, и это хорошо, потому что с той поры он нарушил все свои клятвы.

— Всадники! — резко крикнул Куцехвостый.

Их было трое — в стеганых куртках и кольчугах, верхом на добрых конях, с самострелами, болтающимися у седел. У всех были маленькие круглые щиты и железные шлемы с полями, а один нес желтое знамя с красным крестом на нем. За ними следовали другие — человек тридцать, мигом прикинул Хэл.

— Герб Норфолка, — пробормотал Киркпатрик Брюсу, и тот кивнул. Роджер Биго, граф Норфолкский, вместе с равными ему Херефордом и Аранделом предоставил бо́льшую часть армии, под началом де Варенна выступившей на защиту Англии. Сии всадники, подумал Брюс, пожалуй, составляют половину конных арбалетчиков этой армии: шпионы доносили ему, что у де Варенна осталось едва ли полторы тысячи пехотинцев и сотня конных воинов.

Во главе ехал высокий всадник с метелкой черной бороды и холодным кинжальным взором, который он переводил с Брюса на Хэла и обратно, озирая гербовые накидки и сюркот с геральдическими знаками. Хэл, со своей стороны, увидел белый щит с тремя зелеными птичками, сложившими крылья на спинах. «Сребро, три жаворонка, зеленые, спина к спине», — отметил он про себя и улыбнулся; Древлий Владыка всегда будет с ним, в каждом увиденном гербе.

— Я думал, вы из приората, — сказал всадник с грассирующим французским акцентом. — Однако вижу, что вы издалека, — люди Каррика, не так ли? Замечу, синий зубчатый крест мне неведом.

— Мы проездом, — благодушно отозвался Брюс. — В приорат. Мы люди Каррика с грамотой utbordh от де Варенна — вам ведом этот термин?

— Я знаю его, — ответил тот чопорно, потом натужно улыбнулся. — Безопасный проезд. Я Фульк д’Алюэ[66].

— О, очень хорошо, — выпалил Хэл, прежде чем успел прикусить язык, и холодный взор остановился на нем. — Жаворонок, — вяло добавил он, взмахом руки указав на щит с тремя жаворонками. — Ваша эмблема.

— А вы?

Дернул же черт за язык, подумал Хэл, но выдавил улыбку:

— Сэр Генри Сьентклер Хердманстонский.

Фульк не улыбнулся в ответ.

— Я думал, сие содеяли вы, — провозгласил он, охватив место трагедии широким взмахом руки. — То были скотты, разумеется.

— Мы к этому непричастны, — ответил Брюс. — Хотя вы правы в том, что это были шотландцы. Возможно, не обошлось и без англичан. А то и гасконца-другого.

Улыбка стала шире, и Брюс понял, что прав: д’Алюэ и всадники у него за спиной — гасконские солдаты удачи, последние остатки выехавших из Стерлинга.

— Да. Сиречь разбойники, — откликнулся Фульк д’Алюэ и устало вздохнул. — Я знал этих людей довольно хорошо. Мы несколько раз заезжали к ним поить коней.

— Можете напоить их теперь, не стесняясь, — отозвался Брюс, и лицо гасконца омрачилось.

— Я и так не стесняюсь их поить, — огрызнулся он.

Всадник со стягом — темноглазый, темнобородый, с темным нравом, негромко буркнул, проведя ладонью поперек горла.

— Позаботься о лошадях, — велел ему Фульк, тяжело спешиваясь. Хэл увидел, как Брюс последовал его примеру, и, бросив взгляд на Киркпатрика, оперся о круп животного и спрыгнул на землю. Ноги затекли, отяжелев, как бревна.

Последовало показное потягивание с кряхтением. Гасконцы увели коней, покинув Фулька и молодого человека, уже спешившегося и укутанного обвисшим знаменем. Расстегнув бацинет, Фульк снял его, потом стащил кольчужный чепец и стеганый подшлемник и потер ладонью коротко стриженные волосы. Без шлема он выглядел моложе, хотя в уголках его глаз залегли суровые морщины.

— Что повлекло вас так далеко на юг?

— Обмен, — ответил Брюс, хотя и, вспылив, испытал искушение заявить этому ничтожному дворянчику, что сие не его дело.

— Мой государь, — напомнил Киркпатрик, — нам следовало бы присоединиться к остальным.

Момент был подгадан с умыслом дать Фульку понять, что Брюс — человек знатный и людей у него за спиной хватает. Однако тот вскинул голову, как борзая, почуявшая красного зверя.

— Вы младший Брюс, — медленно выговорил он, высказав внезапно снизошедшее осознание. — Мятежный граф Каррикский.

— Имею честь, — ответствовал Брюс. — Хотя «мятежный» — это грубовато.

Хэл увидел, что Киркпатрик следит за темнолицым знаменосцем и вереницей спешившихся всадников, ведущих лошадей к ручью, сверкая глазами с одного на другого. Затем обернулся к Брюсу и гасконцу, внезапно широко ухмыльнувшемуся и бросившему шлем к ногам.

— Bon chance[67] вам, государь мой граф, — сказал тот, протягивая руку. Безотчетно приняв ее, Брюс ощутил, что гасконец крепко вцепился ему в запястье, и вдруг на него сошло шокирующее озарение, что Фульк бросил шлем, дабы освободить левую руку, сейчас оказавшуюся у него за спиной…

В этот момент он снова ощутил себя четырнадцатилетним отроком на ристалище в Лочмабене, где Древлий Храмовник — казавшийся старым уже тогда — учил его ратному искусству, впервые дав вместо тупого меча настоящий. Из-за этого Брюс даже не пытался ударить Древлего Храмовника в схватке, и в конце концов рыцарь, прервав бой, поглядел на него.

— Аки мыслишь, — тяжело вопросил он, — за какой надобностью еси здесь, отроче?

— Чтобы обороняться, — без уверенности, полувопросительным тоном угрюмо ответил Брюс.

— Нет, — отрезал Древлий Храмовник, — ибо лучший способ достичь сего?..

— Атаковать?

— Так к бою же, детище.

Брюс сглотнул.

— Вы же без доспехов, сэр, — неуклюже заметил он. — Тогда как у меня есть шлем, кольчуга и подклад.

Сказал это с недовольством, потому что вес доспехов навалился гнетущим бременем, а Древлий Храмовник настоял, чтобы он не снимал их, вступив на бранный двор, пока не покинет его.

— Страшишься, детище?

Негромкий вопрос уязвил Брюса, и Древлий Храмовник узрел выпятившуюся губу.

— Я могу поранить вас, сэр.

— Можешь грезить о том, — хмыкнул Древлий Храмовник, и лицо его прониклось мрачной решимостью. — Аз иду на вы, сударь, по счету три. Сей двор обагрится кровью, и коли не будешь битися со мной всерьез, твоею собственной, клянусь. Сотвори из него воина, рече твой батюшка, коли даже сие его убьет. Так к бою!

Брюс ощутил укол гнева и страха.

— Три! — вдруг выдохнул Древлий Храмовник и пошел на него, так что Брюс вскрикнул, едва исхитрившись отразить обрушившийся с маху удар палаша, и от колокольного звона удара вся рука онемела. Последовали минуты три-четыре его потуг справиться, мечи сверкали молниями, рассекая воздух, и в конце концов Древлий Храмовник с проклятьем отшатнулся, прижав к губам тыльную сторону ладони, задетую клинком Брюса.

Тяжело дыша, Роберт вытаращенными глазами смотрел, как он сосет и сплевывает, а потом седая борода раздвинулась в улыбке.

— Ныне ведаеши, каково оно, коли некий враг целит тебя убить. И сделаешь сие, абы ему воспрепятствовать…

Все это пронеслось у него перед глазами за время, потребовавшееся Фульку, чтобы выхватить кинжал с поясницы и занести его в коварном змеином ударе, нацеленном на горло Брюса.

Киркпатрик вскрикнул, резко и тонко, но Каррик не отшатнулся от удара; твердо усвоив уроки Древлего Храмовника, он шагнул вперед, молниеносно переходя в атаку, и ударил защищенным броней лбом Фулька в лицо. Кинжал гасконца со скрежетом отскочил от обода бацинета Брюса и безвредно с шипением скользнул по кольчужной бармице.

Гасконец, не защищенный ни кольчугой, ни шлемом, опрокинулся навзничь, плюясь кровью и отборными проклятьями. Знаменосец ринулся было вперед, но тут же застыл, напоровшись на громкий окрик Сима, как на стену. Он замер, пригнувшись и насупившись при виде нацеленного на него громадного взведенного арбалета.

— На этом расстоянии, парнище, он пробьет тебе новую дыру в заднице, — провозгласил Сим с дружелюбной улыбкой, хоть и знал, что тот вряд ли понял хоть слово.

Забарахтавшись, как жук, Фульк в конце концов сумел подняться в сидячее положение; при виде бедственного положения предводителя его люди засуетились, с криками хватая оружие.

— Хорошо сработано, — проговорил гасконец, не без труда поднимаясь на ноги с перекошенной кровавой улыбкой на лице, и развел руки в знак извинения. — Я должен был попытаться. Выкуп за вас солидный, а мы ведь солдаты удачи, как ни поверни. Упусти я этот шанс, долго в предводителях мне не ходить. Теперь, разумеется, все складывается для меня куда хуже.

— Вы болван! — бросил Брюс, и Хэл заметил, что ярость заставила его перейти на французский. — У меня грамота от государя, который вам платит. Если б ваше покушение удалось, он бы вас повесил. Проливать здесь кровь резона не было. Да и сейчас еще нет; ступайте прочь.

Развернув коня, Киркпатрик галопом понесся прочь. Роберт на звук не оглянулся, зато Фульк поглядел вслед, понимая, что тот приведет людей. День явно не задался. Надо же опростаться, как дитя, на глазах у собственных суровых парней. Остался только один выход…

Он извлек меч, и Брюс вздохнул.

— Мой государь… — выдохнул Хэл, встревоженный тем, что граф рискует жизнью в банальной драке. Сим продолжал целить из арбалета в знаменосца, а Псаренок сидел на своей лошадке, вытаращив глаза и разинув рот.

Фульк ринулся вперед столь стремительно, что Брюс едва успел выхватить собственное оружие из ножен и парировать короткий шквал ударов. Это был единственный шанс наемника, хоть он еще и не ведал о том. Дальнейшее напомнило Хэлу урок боевых искусств.

Сильный, искусный Фульк дрался, как наемник, — без изысков, пуская в ход любые средства, чтобы покончить с делом как можно скорее. Атака слева, атака справа, ложный выпад, рубящий удар по ногам, а Брюс, отступая, перенеся вес на заднюю ногу, отбивал каждый удар; лязгали скрещенные клинки, искры летели во все стороны.

Затем гасконец помедлил, тяжело дыша, сообразив, что столкнулся с противником иного толка, нежели обычно. И все же этот человек — граф, турнирный поединщик, не привычный к реальному миру…

Предприняв новую серию рубящих и колющих ударов, Фульк вдруг ошарашенно оказался нос к носу с Брюсом, ступившим под дугу удара наотмашь. Ладонь перехватила его запястье; плюнув ему в глаза, Брюс обрушил собственное оружие вниз, и отточенное острие вонзилось в подъем левой стопы Фулька.

Ослепнув от мучительной боли, воем взметнувшейся через пах в живот, Фульк отшатнулся, отчаянно мечась, но не в силах ничего поделать, потому что его десница с мечом была стиснута будто в кузнечных тисках. Брюс последовал за ним, свирепым рывком выдернув меч из ладони гасконца, пока тот мучительно раздирал собственное лицо, нос и лоб тыльной стороной кольчужной рукавицы в попытке утереть с глаз застящий их плевок Брюса.

Взор он прочистил, но лишь затем, чтобы увидеть возносящийся меч Брюса и шарахнуться от него. И тут же его собственный меч в шуйце Брюса вздернулся жуткой мокрой молнией под мышку, отнимая руку, половину груди и всю жизнь до капли, излившуюся кровавым потоком.

Гасконцы с рычанием устремились вперед — и вдруг застыли. Киркпатрик во весь опор несся обратно, а за ним еще пара десятков всадников, с Куцехвостым и остальными во главе, размахивающими своими жуткими бердышами.

— Мы уходим, — сказал Брюс знаменосцу. — Можешь забрать эти потроха, когда мы уйдем.

И вытер клинок Фулька начисто о его же гербовую накидку, перечеркнув трех зеленых жаворонков жирным алым мазком. Потом воткнул его в землю, а собственный убрал в ножны, вскарабкался в седло и поехал прочь, нарочито презрительно повернувшись к гасконцам спиной.

— Христом-богом, умеет же он сражаться! — с восхищением заметил Сим, когда они нагнали остальных и поехали за ним следом в теплом и безопасном окружении своих и источаемых ими запахов кожи и лошадей. Услышав это, Брюс полуобернулся с кривой усмешкой.

— Немецкий метод, — пояснил он. Увидев недоумевающие взоры, рассмеялся и пришпорил коня, так что только Киркпатрик заметил дрожь рук, державших поводья легко и непринужденно, ибо он знал Брюса как свои пять пальцев, знал, что его одолевают те же страхи, что и всех остальных, и величайший из них — отнюдь не Проклятие Малахии, а хоть на волосок недотянуть до роли лучшего из лучших.

Сверх того Киркпатрик знал, что Брюс, хоть и относится к своему оруженосцу как к верному псу, давным-давно безоглядно полагается на щедро расточаемые им умения, прозорливость и заботу. Брюс считает, что знает, почему клоузбернский дворянин так поступает, и был бы весьма удивлен, прознав, что Киркпатрик, хоть и некогда думал точно так же, больше не уверен, что только ради возвышения.

В ту ночь, когда костры распустились во тьме алыми цветами, Роберт пришел к Хэлу, сидевшему в кругу остальных хердманстонцев. Это было странно уже само по себе, ведь у него есть шатер, чтобы укрыться, — грандиозная сине-белая штукенция с хитросплетениями веревок чуть ли не сложнее корабельной оснастки, с целой кроватью на раме внутри — он ведь титулованный граф державы и привык к роскоши.

И все же Брюс пришел в гущу хердманстонского гвалта, так что болтовня тотчас угасла, как задутая свеча.

— Я бы разделил с вами костер и чашу, коли она у вас есть, — сказал он на безупречном английском с кривой усмешкой, а потом взмахнул рукой с кожаной флягой, в которой что-то заплескалось. — На случай, если чаша пуста, у меня тут есть чем ее наполнить.

— Милости просим и благодарствуем, — ответил Хэл, сообразив, что Брюс навеселе. Ничего не поделаешь, надо было проявить вежливость, так что он с улыбкой предложил графу собственное место у огня. Однако Куцехвостый и остальные сидели в неловком молчании, даже когда подносили свои роговые чашки к раскачивающейся фляге.

— Разве Фитцварин не присоединится к нам? — вежливо поинтересовался Хэл, и Брюс, явив взор чистый, как подштанники священника, объявил, что государь Фитцварин играет в шахматы с Киркпатриком. Больше Хэл эту тему не затрагивал, уже зная — как и все остальные, — что высокомерный зануда Фитцварин, тянущий нескончаемую волынку о своем родстве с самим де Варенном, допек Брюса до печенок. Никто не пожалеет, когда его задница скроется за горизонтом.

Но разговор на том и захлебнулся, и люди беспокойно ерзали, не осмеливаясь рта раскрыть.

— А что такое немецкий метод?

Вопрос Псаренка прозвучал звонко, как колокол, сломав лед. Люди захмыкали.

— Истинно, — с энтузиазмом возгласил Долговязый Тэм Лоудон; плотина в его душе рухнула, и слова так и хлынули. — Я слыхал, ваша светлость сказывали сие про схватку с оным гасконцем. Мне взаправду жалко, же я ее пропустил, ибо сказывали мне, потасовка была славная — все одно что глядеть, как девки пляшут…

Он вдруг осекся, спохватившись, что заболтался, смущенно потупился и наконец сунул нос в чашку и захлюпал.

— Немецкий метод, — медленно проговорил Брюс Псаренку, — это как рыцари дерутся. Это один способ. Турнирный способ боя, хоть и не слишком широко употребимый, в противоположность французскому методу, коим в наши дни, похоже, пользуются все без изъятия.

Граф замолчал при виде восторженного, озадаченного лица Псаренка, слушавшего во все уши, но ничего не понимавшего.

— Есть два способа рыцарского поединка, — продолжал он, с пьяной тщательностью выговаривая слова, обращаясь только к Псаренку, хотя Хэл видел, что все смотрят только на него. — Один — научить человека и коня атаковать в лоб кого бы то ни было и валить наземь, даже если промахнулся копьем. Некоторые даже поговаривают, что подобный рыцарь на достойном коне может проломиться даже сквозь крепостную стену.

Послышался ропот — отчасти устрашенный, отчасти благоговейный — со стороны тех, кому доводилось повидать подобных тяжелых коней.

— Сие называют французским методом, — повел дальше Брюс. — Немецкий метод требует более легкого коня, обученного избегать контакта с противником. Отскакивать в сторону. Плясать. Как только враг миновал тебя, езжай за ним, и прежде чем он сможет поворотить свое громадное животное, бей его туда, где он меньше всего ждет.

Раздалось коллективное «а-а-ах» понимания, и все закивали друг другу.

— Как вы сделали с гасконцем, — добавил Псаренок.

— Истинно, — ответил Брюс. — Так меня учил Древлий Храмовник. Но немецкий метод предназначен для войны, а не для турниров. Так что сейчас им не слишком-то пользуются, потому что турнирные рыцари не любят его. Неблагородно. Его и немецким-то зовут, чтобы оскорбить этот народ, потому что по-настоящему его надлежит называть сарацинским. Именно этот народ научил ему рыцарей христианского мира, и урок сей достался дорогой ценой, однако близко к сердцу его приняли немногие, и Древлий Храмовник Рослинский — один из них. Не так должны сражаться рыцари — gentilhomme предпочитают французский способ, просто потому, что он французский. L’âne du commun est toujours le plus mal bâtе́.

«Осел простолюдина почти всегда оседлан скверно», — Хэл не знал, стоит ли это переводить, но выпивка помогает находить общий язык.

— Уоллес дерется не как французик, — произнес голос из темноты, и остальные засмеялись.

— Сэр Уильям, — выговорил Брюс, подбирая слова, словно нашаривая в кошеле среди поллардов полновесные монеты, — присоединился к нобилям совсем недавно. Остается уповать, что он усвоит обычаи рыцаря на славу, — но только не французский метод.

— А трудно быть рыцарем? — спросил Псаренок, вызвав тем смешки считавших, что отрок задает слишком много вопросов.

Брюс ощутил, как его затягивают эти темные, чистые глаза, будто увлекая далеко прочь от центра; его вдруг охватил страх, мешающийся с ликованием, будто едва оперившегося птенца на высоте, собирающегося впервые сорваться на крыло.

— Вынашиваешь планы податься в рыцари? — вопросил Уилл Эллиот, и хотя вопрос сочился сарказмом, все изумились, когда Псаренок яростно затряс головой:

— Нет. Я оставлю это Джейми. Я буду копьеносцем. Это они выигрывают сражения.

— Устами младенца, — напыщенно возгласил Сим.

— Какому Джейми? — поинтересовался Брюс. Хэл объяснил ему, и Роберт осовело кивнул.

— Юный Джеймс Дуглас во Франции, у епископа Ламбертона. Ныне он государь Дугласский, хоть и не вошел еще в возраст, и сейчас его земли у Клиффорда.

— Джейми их вернет, — непререкаемо заявил Псаренок. — Когда будет рыцарем. Трудно ли быть рыцарем, государь?

— Достаточно трудно, хоть обучение этому — отнюдь не самое трудное. — Отвечая, Брюс сам подивился собственным словам. — Труднее всего соблюдать обеты.

— Какие обеты, господин?

Вопрос обрушился с неизбежностью камня, катящегося с горы. Хэл уже хотел было встрять, видя странное, полуошеломленное выражение лица Брюса, когда граф заговорил.

— Какие же обеты ты потребовал бы от рыцаря? — вопросил он, и все примолкли, пристально глядя на Псаренка, ощутив, что что-то затевается, да не понимая, что именно. — Говори! — потребовал Брюс, пуча глаза. — Jamais chat emmitouflе́ ne prit souris[68].

Мыши в безопасности, потому что все коты закутаны. Кроме одного.

— Никогда не лгать, — ответил Псаренок, наморщив свое юное лицо и вспоминая всю ложь, выслушанную прежде, — в первую голову сказанную матушкой, когда она ввела его через ворота замка Дуглас. «Лишь малую капельку, — поведала она, — и я ворочусь».

Окружающие закивали с одобрительным хмыканьем, хоть и не знали, какие причины побудили отрока к такому выбору.

— Не травить собак, — сказал Псаренок, и ропот стал сердитым, потому что тут причину знали все.

— Николь не конфузить даму, — провозгласил Псаренок, смутно припоминая кое-что из рассказанного Джейми, и вдруг в замешательстве отчетливо вспомнил Агнес, когда Мализ пришел за ней — и графиней Изабеллой. И вспышкой мелькнувший образ подпрыгивающей ноги Агнес с туфелькой графини, колеблющейся на грани падения.

— Николь не конфузить даму, — эхом повторил Куцехвостый и засмеялся. — Сие будет тож, что заставить бабу зардеть?

— Даже коли ты скажешь сей обет, аки надлежит, тебе оного не сдержать, Куцехвостый, — в лад отозвался Уилл Эллиот, и все захохотали. Хэл увидел, как Псаренок насупился, не понимая, что такого он сказал, и думая, будто смеются над ним. И изумился, обнаружив, что Брюс тоже это заметил и протянул руку, чтобы положить ладонь на понурившееся плечо мальчугана.

— Страшиться Бога и отстаивать Его Храм, — возгласил граф, обращаясь к Псаренку и почти в равной степени к самому себе. — Служить сеньору с доблестью и верой. Оборонять слабых и беззащитных. Оделять помощью вдов и сирот. Воздерживаться от несправедливых оскорблений. Жить с честью и славой. Презирать денежную мзду. Сражаться за общее благоденствие. Повиноваться властям предержащим. Оберегать честь сотоварищей-рыцарей. Чураться несправедливости, подлости и обмана. Хранить веру. Всегда говорить правду. Упорствовать в каждом предприятии до самого конца. Чтить честь женщин. Никогда не отвергать вызов равного. Никогда не показывать врагу спину.

Он остановился; молчание окутало всех плащом.

— Таковы наши обеты, — закончил Брюс почти шепотом, ибо вставший перед ним образ Древлего Храмовника и лицо родного отца растрогали его почти до слез.

— Истинно, — бухнул Сим, сокрушив момент, как бык, ломящийся сквозь стадо. — Паче подобающе, нежели блюдется в наши дни, ваша светлость.

— Стоит ли дивиться, что лишь Уоллес может нами предводительствовать, — резко докинул Долговязый Тэм Лоудон, — аже великие gentilhommes державы что ни день тщатся сим жонглировать.

Хэл осадил его резким словом, и Долговязый Тэм прикусил язык, но Брюс расслышал, и Хэл ждал свирепо выпяченной губы. Однако вместо того граф поднял лицо, прежде потупленное к земле с выражением безысходным, как цветок, изнывающий в пустыне от жажды.

— Истинно, — согласился он. — Для сей державы бесчестье, что те, в чье попечение она вверена, должны лгать и попирать свои клятвы, дабы сохранить свое положение, упорно отстаивая его. А порой жертвовать и оным.

Замолчав, он ожег их внезапно сверкнувшим взором, мигом сбросив пьяную расхлябанность.

— Попомните меня, придет день, когда рыцари сего королевства отыщут свои обеты. И тогда нашим врагам лучше поберечь свои жизни.

Последовала пауза, а потом послышался гул одобрения, негромкий рокот, изумивший Хэла ничуть не меньше, чем пыл Брюса. Таким он Каррика еще не видел…

— Лгать нельзя вовсе, — не уступал Псаренок. Это вызвало такой хохот, что он поглядел на них волчонком.

— Истинно, — возгласил Куцехвостый, — еси чрезчур млад, абы зреть нужды в доброй лжи, малец.

— А ты нам поведай, — пригласил Брюс, и Куцехвостый нахмурился, ломая голову, не издеваются ли над ним. Но открытое лицо Брюса светилось улыбкой, глаза сияли от вина и накала момента.

— Ах, ваш-милость, нежли ни разу жена не приходила к вам с лентами, что вы ей купили, вплетенными в волоса? Али в затейливом платочке? И она спрошает, яко аз в сем выгляжу?

Все закивали, даже Брюс, улыбавшийся широко, как никогда.

— Ну, — продолжал Куцехвостый, — нежли тут рискнешь речь ей, что она останется жирной коровой, аже напялит мешок на свою кудрявую башку, но она единственная баба на мили округ, готовая раздвинуть ноги? Нет. Ты ей скажешь, что она выглядит чудесно, али поступишься честью и заметишь, какой дивный цвет и аки идет ей, даже коли взаправду при ейном виде даже свинья удавится.

Эти слова встретили громким и долгим хохотом.

— Теперича вы знаете, отчего его кличут Куцехвостым, — крикнул Джок Недоделанный, сидевший подальше от костра.

— Токмо глянешь на твое лицо, — мигом свирепо парировал Хоб, — так враз уразумеешь, отчего тебя кличут Недоделанным.

— Для Куцехвостого совалка дороже чести, — изрек Сим, — что ведомо кажному. Сие есть оправдание для лжи, да все одно только оправдание.

— Ах, — возразил Куцехвостый, — мир не так разделен, аки граница меж сим королевством и Английским, где можно возгласить «тута мы, а вы тама, и мы суть не такие, как вы». Впрочем, аже до того дошло, английского Додда от шотландского не отличишь нипочем, али одного Керра в Хексеме от другого в Роксбурге.

— Керра завсегда можно отличить, — проворчал Сим, — поелику это племя сплошь леворукое.

Куцехвостый подался вперед, и отблески костра затеяли пляску теней на его лисьем лице. Хэл увидел, что Брюс зачарованно слушает, боясь упустить хоть слово.

— Дозволь тебе растолковать, Сим Вран, — стоял на своем Куцехвостый. — Хорошо ли обморочить своего врага? Заставить его думать, может, аже еси слабже, нежли взаправду, абы атаковал тебя вполруки?

Сим неохотно кивнул.

— Сиречь лгать врагу — добро! — торжествующе провозгласил Куцехвостый, и Брюс восторженно хлопнул в ладоши при виде насупившегося Сима.

— Клянусь милостью Божьей, — взревел он по-английски, — искренне сожалею, что еще ни разу не сидел с хердманстонцами досель, ибо сие повеселее, нежели представление акробатов и жонглеров.

— Истинно так, ну, коли вы так говорите, ваша светлость, — отозвался Куцехвостый, приосаниваясь, и Хэл, не удержавшись, подскочил на ноги.

— Благодаря его светлости нынче ночью мы немало узнали, — заявил он, почтительно поклонившись Брюсу, на что тот ответил элегантным, хоть и чуточку насмешливым поклоном.

— Мы узнали, что Куцехвостый не может рассудить, какая нога у женки лучше, левая али правая. — Хэл помедлил, позволив упомянутому человеку на мгновение ока озадаченно наморщить лоб. — А истина для него, разумеется, заключается где-то промеж, — добавил он, и все засмеялись.

— А наипаче изведали правду о лжи, — продолжал Хэл развивать тему, понимая, что Брюс зорко наблюдает за ним. Никогда не повредит показать, кто верховодит в Хердманстоне, будто оттиснуть в мягком воске печать, подумал Хэл. — Как я заключаю из всего сказанного его светлостью и оным Куцехвостым, похоже, если друг со свиным рылом придет изукрашенный яркими лентами, разбей ему сердце правдой. Коли же в ярких лентах явится враг со свиным рылом, скажи ему, что он выглядит расчудесно, — и ударь его исподтишка, когда он расфуфырится.

А главное, подумал Сим Вран, когда хохот ветром закружил у костра, все узнали, что юный Брюс еще и человек, способный завоевать сердца суровых людей без всякого положения — черни королевства, которую до сей поры Сим считал исключительной вотчиной Уоллеса.

И уж совсем внове повстречать могущественного gentilhomme королевства, вопреки тому способного по-компанейски дружно разделить чашу с отроком, не имеющим даже надлежащего имени.

Хексемский приорат, Нортумберленд

Праздник Святого Великомученика Доннана Эггского, апрель 1298 года

Выбравшись из журчащего быстрого потока, Хэл смахнул воду с глаз и утер лицо рубахой, чувствуя спиной припекающее солнце и ветерок — еще достаточно прохладный, чтобы напомнить, что он на севере в апреле.

Оглянулся на двор Хексема, на стены из камня неприятного цвета запекшейся крови, местами почерневшие от пожаров, пылавших в прошлом году — даже Уоллес был не в состоянии помешать галлоуэйцам чинить грабежи и поджоги, хоть потом и повесил нескольких.

Хэл заметил булавочный укол пристального взгляда Киркпатрика, едва не заставивший его отшатнуться. И даже когда сам уставился на него в ответ, тот не отвел взгляда, и Хэл ощутил раздражение — и из-за грубости, и из-за язычка страха, шевельнувшегося от этого маркого взора.

— Коли принесете ленты и толику пристойного вина, то у вас может быть какой-то шанс, — буркнул он. — Хотя на ваше предполагаемое очарование я бы не очень-то рассчитывал.

Моргнув, Киркпатрик зарделся от намека до корней волос.

— Оная безделушка, — пробормотал он. — Что у вас на шее? Загляденье на диво, и только. Где вы ее обрели?

Сбитый с толку Хэл бросил взгляд на перстень, висящий на шнурке у него на шее. Все еще не оправившись, хмуро глянул на Киркпатрика.

— Не ваше дело, откуда оно взялось, — огрызнулся он, и Киркпатрик с еще более потемневшим лицом недобро прищурился. Хэл чертыхнулся; его оружие осталось в трех шагах… Но внезапно поднявшийся крик сбросил напряжение, заставив обоих обернуться.

Из странноприимного дома приората ураганом вылетел Фитцварин с побагровевшим лицом, размахивая руками и что-то невнятно вопя. За ним следовал растерянный воин, что-то мыча в возражение, а далее и сам сурово нахмуренный Брюс.

— Уехал! — взревел Фитцварин и зашагал прочь, прежде чем воин успел отозваться хоть словом. Потом замер, развернувшись к человеку, трусившему следом, и заставив его с разгону остановиться столбом.

— Уехал, — повторил он, яростно замахав руками. — В окаянный Берик. В своем ли ты уме?

— Он отпущен под честное слово, мой государь, — проблеял воин. — Я отрядил с ним двух человек, но коли он хочет ехать в Берик, больше я ничего не могу поделать для защиты его персоны.

Изрыгнув последнее смачное проклятье, Фитцварин стремительно зашагал прочь, предоставив воину спотыкаться следом, бросая на Брюса жалобные, умоляющие взоры. Граф же Каррик просто поглядел на него, пожал плечами и зашагал к Киркпатрику и Хэлу, поспешно натягивавшему свою пожелтевшую от пота рубаху, ощутив внезапное дуновение холодного ветерка.

— Сэр Генри удалился в Берик, — пояснил Брюс, сопроводив апатичное сообщение скрежетом зубов. — Фитцварин более чем недоволен, что вынужден тут барабанить пальцами.

— В Берик? — озадаченно переспросил Хэл. — Чего это ради?

— Послание, государь, — доложил подоспевший воин с му2кой на лице. — Я пытался поведать государю Фитцварину, да тот и слушать не хотел.

Судя по галуну на поясе, он был капитаном, и через секунду обмена поклонами и любезностями Хэл узнал, что он Уолтер Элтон, получивший приказ Норфолка доставить сэра Генри Сьентклера Рослинского в Хексем для обмена.

— А после он получил послание, — продолжал Элтон. — От продавца индульгенций.

— Какое послание? — требовательно спросил Хэл.

— От продавца индульгенций? — одновременно поинтересовался Брюс, и взгляд капитана лихорадочно заметался между ними двумя, прежде чем он сообразил, что Брюс — граф и Хэлом можно пренебречь.

— По имени Лампрехт, — ответил он. — Очень странно изъясняется, словно на всех языках разом. Я разобрал в нем французский и латынь. С примесью итальянского, судя по звучанию и даже незнакомым мне словам, хотя, может статься, они из Святой Земли, каковую он посещал.

— Lingua Franca, — заключил Киркпатрик. — По меньшей мере доказывает, что он странствовал по землям вкруг Средиземного моря, если ничего более.

«Как и ты», — внезапно понял Хэл, добавив новое измерение к фигуре клеврета Брюса.

— О, он из Святой Земли, — с энтузиазмом заявил Элтон. — У него есть раковина в доказательство и уйма реликвий и диковинных предметов — вот, поглядите, благородные сэры…

Вытянув висевший на шее шнурок, он показал чеканный свинцовый медальон с четырехлистником с одной стороны и рыбой с другой.

— Оберег от злых духов и блуждающих демонов.

Возражать никто не стал, ибо демоны существуют, это всякому известно. Только в прошлом году одного поймали в Твиде — мерзкого, черного, рычащего беса, запутавшегося в лососевых сетях, — и били палками храбрые рыбаки, пока тот наконец не вырвался и не удрал с визгливым хохотом обратно в воду. Об этом написал епископ, так что сие должно быть правдой.

— Послание? — повторил Хэл, и Элтон моргнул.

— Истинно так, сэр. Пришел, разыскивая сэра Генри по имени. Поведал, что несет для него послание, призывающее его в госпиталь в Берик. Вопрос жизни и смерти, поведал он.

— Жизни и смерти? — медленно повторил Киркпатрик и искривил губы в жестокой ухмылке.

— Смерти, подлинно. Единственный госпиталь, ведомый мне в Берике, — приют для прокаженных.

— Хвала Христу, — пробормотал Брюс, осеняя себя крестом.

— Во веки веков, — откликнулись остальные, последовав его примеру.

— А зачем приюту для прокаженных понадобился сэр Генри? — чуть ли не себе под нос добавил Брюс.

— Савояр, — провозгласил Элтон, кивая и любуясь своим свинцовым амулетом. Не сразу сообразив, что в воздухе повеяло морозом, он поднял голову и вдруг наткнулся на ледяные взоры, устремленные на него, а потом друг на друга.

— Савояр, — повторил Хэл, и голос его был полон могильного праха и загробных отголосков. Элтон неуверенно кивнул; горло у него вдруг перехватило.

— Вы уверены в его имени?

Снова кивок.

— Жизнь и смерть, — пошевелившись, проворчал Киркпатрик.

Опомнившись, Хэл обжег его взглядом; все его подозрения нахлынули разом.

— Истинно, в самую суть — смерть для савояра, коли вы наложите на него руку.

Изрыгнув грязное проклятие, Киркпатрик ухватился за рукоять кинжала так, что костяшки побелели. Вскрикнув, Элтон отступил, нашаривая собственное оружие, — а затем Брюс крепко хлопнул Киркпатрика по плечу.

— Довольно!

Обернувшись к Элтону, граф поблагодарил его за сведения и застыл в ожидании, пока капитан, уразумев намек, не поспешил прочь, что-то ворча под нос. Тогда Брюс повернулся к Хэлу и Киркпатрику, испепелявшим друг друга взглядами, как два цепных пса.

— Сэр Генри в опасности, — сказал он, и Хэл с рычанием ощерился на него, проникнувшись полной уверенностью в своей правоте, что в смерти мастера-каменщика повинны Брюс и Киркпатрик и что они сделали это, чтобы скрыть некий иной грех.

— И не он один. Вы убьете всех нас, государь мой граф, дабы уберечь свой секрет?

— Цыц! — осадил его Брюс, а затем его сердитый взор смягчился. — Время посвятить вас в кое-какие материи.

— Мой государь! — предостерегающе встрял Киркпатрик, но Брюс отмахнулся от него.

— Мощи Христовы, да какая теперь разница! — свирепо изрек он, перейдя на французский. Уловив намек, Киркпатрик пожал плечами и замолк.

Граф Каррик огляделся; они стояли группкой вне пределов слышимости всех остальных. Солнце позлатило двор, утренний воздух был напоен пением птиц и суетой нарождающейся жизни. Неподходящее место, подумал он про себя; подобное надо излагать в закупоренной комнате среди теней и чадящих свечей. И набрал в грудь побольше воздуху.

— Когда стало ясно, что Длинноногий приготовил для Иоанна Баллиола и этого королевства, — начал Брюс, — мы с епископом Уишартом решили обставить его. Эдуард планировал лишить короля Иоанна Баллиола и державу их королевского достоинства, и первое ему удалось достаточно хорошо — настолько хорошо, что король Иоанн, пристыженный человечишко, ни за что не пожелает вернуться сюда, даже завоюй мы завтра Англию.

«Тебе-то только того и надобно, — подумал Хэл. — А еще лучше, кабы король Иоанн Баллиол испарился, как туман под солнцем, чем фата морганой маячить над троном, на который ты притязаешь». Но промолчал, просто стараясь не трепетать от возбуждения и предвкушения, видя, как Брюс хмурит брови, подыскивая уместные слова.

— Длинноногий забрал державные регалии, — продолжал тот, — Камень, Крест и облачения для коронации. И вдребезги разбил Печать.

— Мы все это видели, — вставил Хэл; взор его затуманили внезапно нахлынувшие воспоминания. — Тяжкий день для королевства.

— Истинно так, верно, — заявил Брюс. — Но Камень ему не достался.

Хэл заморгал. Все ведь видели, как его сковырнули с двойного постамента и взвалили на телегу, чтобы отвезти на юг, в Вестминстер. Хэл слыхал, на нем возвели трон, чтобы каждый раз, опуская свой зад на трон, Эдуард вновь посвящал себя в законные короли Шотландии.

— Вы видели другой камень, — провозгласил Брюс с триумфально просиявшим лицом.

Хэл ощутил жгучий взгляд Киркпатрика, устремленный на него с нескрываемой угрозой, но предпочел не глядеть ему в глаза.

— Сию мысль Уишарту подал Древлий Храмовник, — повел дальше граф, — знавший этого мастера-каменщика, фламандца, надзиравшего за работами в Рослине, пока положение дел их не застопорило. Каменщик же отправился работать в Скун в ожидании, пока выяснится, останется ли после рослинского выкупа довольно средств, дабы возобновить строительство, и очень обрадовался интересу епископа, а равно и посуленной мошне — всего лишь за то, чтобы выбрать камень точь-в-точь как тот, который Длинноногий вознамерился забрать. А потом приставил своего савойского резчика сделать нужные знаки, после чего его подсунули взамен настоящего.

— И это сработало?! — поразился Хэл, и Брюс воинственно вздернул подбородок.

— А почему бы и нет? Очень немногие видели Камень вблизи, и уж совсем ни один из умыкнувших его англичан. Они увидели то, что и ожидали, — плиту из песчаника со странными выветрившимися и истертыми значками тут и там, покоившуюся там, где ей и полагалось.

А ведь верно, подумал Хэл с нарастающим волнением. Кто же из ведавших об этом осмелился бы обмолвиться хоть словом?

— Мастер-каменщик Гозело, — будто в ответ заявил Брюс и продолжал: — Он в сопровождении представленного здесь Киркпатрика доставил камень к Древлему Храмовнику в Рослин, где таковой схоронен до дня, когда он понадобится.

«Дня, когда ты на него усядешься, — постиг Хэл при виде лица Брюса. — Дня, когда тебе понадобятся все регалии королевства, какие только удастся добыть, чтобы сделаться законным монархом, особенно если Иоанн Баллиол будет еще жив, скукожившись в покровительственной тени Папы…» О, Раны Господни, подивился Хэл, как тут не восхититься горой его амбиций и дальним прицелом — ведь у него даже ни малейших прав на корону, пока не умрет его отец.

И тут же похолодел. Каменщик Гозело убит… Увидев выражение его лица, Брюс переадресовал его коротким взглядом к Киркпатрику, которому хватило приличия чуть покраснеть.

— Каменщик удрал, — буркнул тот. — В часе-другом пути от Рослина вдруг запаниковал и убежал. Даже не дождался обещанной мошны.

— Несомненно, полагал, что вы заплатите ему сталью, — отрубил Хэл, переходя на шотландский.

— Подобных планов я не строил, — огрызнулся Киркпатрик.

Брюс утихомирил обоих, как доезжачий борзых.

— Что бы кто бы ни думал, — присовокупил он, — каменщик бежал. Киркпатрику пришлось доставить Камень в Рослин самолично, где заботу о нем приняли Древлий Храмовник и Джон Фентон: чем меньше народу замешано, тем легче уберечь секрет.

— Древлий Храмовник дал мне коня, велев отправляться за Гозело, — угрюмо подхватил Киркпатрик. — Указал — разумеется, справедливо, — что как только каменщик сочтет, что избег опасности, то захочет возместить ущерб, а единственный для этого способ — получить награду от англичан, доложив им, как их надули.

Так это Древлий Храмовник толкнул Киркпатрика на душегубство или Киркпатрик сам до этого додумался? Хэл узрел правду — унылую, как мокрый пес, — и вспомнил совет отца в день сражения на мосту Стерлинг: не йми веры никому, сказал тот. Даже Древлему Храмовнику, каковой дюже верток в этом деле.

Заметив его уныние, Киркпатрик развел руками.

— Порадей, абы твердо, велел Древлий Храмовник. Вот я и порадел.

Обеспечь твердое ручательство. Хэл бросил взгляд на кинжал, висящий на поясе Киркпатрика, — желобчатый, тонкий и острый.

— Оный перстень я взял у него, — продолжал Киркпатрик с побледневшим бритвенно-острым лицом. — Доставил его Древлему Храмовнику в доказательство, что дело сделано. Он просил о подобном доказательстве сугубо.

Хэл проследил направление взгляда Киркпатрика. Перстень у него на шее принадлежал Гозело, был снят с пальца покойного и возвращен в Рослин. Стародавний грех…

— Ныне разумеете мой интерес к оному, — с сухой иронией добавил Киркпатрик. — А не к вашим сомнительным чарам.

— Каменщик достоин сожаления, — вклинился Брюс, сдвинув брови. — Да и найти его не должны были, однако же он выскочил, будто пук во время пира, в день охоты в Дугласе.

«Вот оно, Проклятие святого Малахии в действии, — добавил про себя Хэл, — впутывает мой грех в мои же поводья, чтобы выволочь его всему миру на обозрение».

Видя выражение лица графа, он хотел бы поверить написанным на нем стыду и раскаянию. Раскаивается лишь в том, что того не спрятали как следует, с горечью подумал Хэл, а не в душегубстве. Он вспомнил охоту, во время которой Гозело явился на свет, а заодно вспомнил, куда отвезли труп, и сызнова подивился размаху натуры Брюса.

— Вы убедили Уоллеса штурмовать Скун, дабы могли войти туда и уничтожить улики, — с изумленным придыханием выговорил он. — Вот чем Киркпатрик занимался в покоях Ормсби. Но как вы убедите народ, что схороненный вами Камень — настоящий?

Брюс кивнул, как будто ждал этого вопроса.

— Это не имеет значения; когда час пробьет, народ поверит. Захочет поверить, — и остается лишь позаботиться, чтобы секрет не раскрылся до времени.

«Пока тебе не потребуется усесться на него, — подумал Хэл. — Для коронации».

— Сожжение дознания Ормсби должно было поставить на этом крест, — в сердцах добавил Брюс. — Кабы не савойский камнерез, о котором мы забыли, потому что он был не в счет.

— И Уоллес, — подчеркнул Хэл, — который вам не доверял. Да и сейчас не доверяет.

— Не имеет значения. — Граф пожал плечами. — Уоллес — разбойник, как бы высоко он ни вознесся. Если узнает, то в конце концов одобрит.

Некогда это могло быть и так, холодно подумал Хэл, однако вместе с тем, как Уоллес преобразил королевство, оно преобразило и его. Две смерти — бедолаги Биссета и савояра — могут прийтись не по душе новому рыцарю, которым становится сэр Уильям Уоллес в своем положении Хранителя.

Он высказал свои сомнения напрямую, и Брюс, погладив подбородок, неохотно признал их значимость.

— Биссет — не моя работа, — проворчал Киркпатрик. — Сие оный мерзкий ублюдок Мализ, добывавший ответы для графа Бьюкенского, каковой отнюдь не дурак.

Оборвавшись, он скорбно взглянул на Хэла.

— Вы преследовали савояра слишком шумно, не в меру беззаботно употребляя Биссета, так что Бьюкену потребовалось не так уж много, чтобы докумекать суть дела. Вот хотя бы Биссет: Мализ тропил его, как только тот вышел из-под вашей опеки. Я подоспел слишком поздно, дабы предотвратить сие. — Помолчав с удрученным видом, добавил: — Там была сущая покойницкая.

Хэл похолодел, лишь смутно догадываясь, какое зрелище могло оставить на дне глаз этого человека такое пепелище. Осознание обратило его внутренности в холодный камень — он так натоптал, что и слепой не сбился бы со следа, а уж тем паче востроглазый, злокозненный Мализ Белльжамб. С равным успехом Хэл мог убить Бартоломью Биссета собственной рукой.

Отчасти прочитав это по лицу Хэла, Брюс утешительно положил ладонь ему на запястье, хотя дальше поджатых губ улыбка и не пошла.

— Сие старая рознь великих родов этого королевства, — сказал он. — Всегда следует ожидать, что Комин будет дышать мне в затылок, стараясь вызнать, зачем и где, что бы я ни делал.

— А теперь они заполучили савояра, — сказал Хэл, впервые узрев истинное положение дел. — Чтобы залучить вас к себе. А вы, конечно, хотите смерти савояра-камнереза ради сохранения вашего секрета.

— Почти, — мрачно заявил Брюс. — Истинно, савояр у них, но смерти его я не желаю. Он нужен мне живой. Он единственный, кто может знать, где Камень лежит сейчас. Коли только сие не ведомо вам.

Хэл моргнул — и вдруг все постиг, словно перед ним распахнулся занавес.

В Рослине заботу о Камне приняли Древлий Храмовник и Джон Фентон, спрятав его, — а теперь оба мертвы и унесли секрет в могилу.

Увидев выражение его глаз, Брюс устало вздохнул, проведя ладонью по лицу.

— Я вижу, что Древлий Храмовник передал вам перстень, и ничего более, — резюмировал он. — Сиречь, если только секрет не у этого камнереза, все наши труды вотще — Камень схоронен в Рослине, и никто не ведает, где именно.

Оборвав, он горько рассмеялся.

— Камень, затерянный среди камней… В том есть некое послание Небес али нет?

От святого Малахии, чуть не ляпнул Киркпатрик, но вовремя прикусил язык.

— Надо попасть в приют прокаженных, — вместо того сказал он, и Хэла внезапно прошил трепет страха.

— В западню? — возразил он. — Где граф Каррикский столкнется с врагами лицом к лицу? Вряд ли мы можем въехать в город всей свитой — замок по-прежнему удерживают англичане, сиречь мы будем одни…

Брюс вдруг улыбнулся, согретый этой вспышкой озабоченности. Протянув руку, он хлопнул ладонью Хэла по плечу и провозгласил:

— Ныне вам ведома истинная суть дела, однако же вы по-прежнему, похоже, питаете ко мне достаточное почтение, чтобы тревожиться о моей участи. Я рад, что обретаю в вас друга, юный Хэл. В конце концов, Сьентклеры славятся защитой королей — не один ли из них принял грудью стрелу, предназначавшуюся королю Стефану?

— Сэр Хьюберт, — пробормотал Хэл, вспомнив историю рода, которую отец заставил затвердить его наизусть. «Юный Хэл» — Мощи Господни, да он лет на пять, а то и на шесть старше Брюса, а тот похлопывает его, как щеночка… И опалил взором сперва его, а после Киркпатрика.

— Я не щит, а вы не король, — отрезал он, и Брюс насупился. — Я достаточно почитаю вас, как препоясанного графа королевства, государь мой. Но даже будь вы бедным батраком, я бы не хотел, чтобы вы попали в зубы своим врагам. Равным образом я не могу пожелать того же и вашему оруженосцу.

Киркпатрик заворчал, но Брюс издал смешок — безрадостный, как волчий вой, так что оба других уставились на него.

— Не я им нужен, — проговорил он, чуть подавшись вперед, когда Хэл недоумевающе приподнял брови. — Они залучили не того сэра Генри Сьентклера, — провозгласил Каррик и отослал Киркпатрика за лошадьми.

А на душу Хэла черным вороном опустился студеный туман, и в голове набатным колоколом звенело лишь одно имя.

Мализ Белльжамб.

Глава 10

Берик

Праздник Святой Оппортуны, Матери всех монахинь, апрель 1298 года

Они залучили не того Генри Сьентклера. Мализ разрубил бы ничтожного продавца индульгенций надвое, кабы не думал, что вонючий кусок дерьма может еще пригодиться. Теперь же ему и нанятым головорезам приходится ютиться в лечебнице для прокаженных, удерживая в заложниках монахов, и без того уже напуганных гибелью двоих сопровождающих сэра Генри. Чтобы легче было охранять, пленника поместили в тот же покой, что и задыхающегося савояра, ухаживающего за ним священника и его ошарашенного дядю.

— Это идиотизм! — пропыхтел Генри Сьентклер, когда уразумел, что к чему. — Вы навлечете на себя гнев юного Брюса, не говоря уж о Фитцварине. Мощи Христовы, человеци, коли вы меня не отпустите, за вами придут и английские, и шотландские государи. Ваши головы уже на кольях, хоть вы того еще не разумеете.

Впившийся зубами в собственные костяшки Мализ вполне этому верил: Рыжий Комин, коему граф Бьюкенский вверил эту миссию, отрядил Мализа в Берик разыскать некоего Роберта де Маленфонта и вручить сказанному выкуп за графиню Изабеллу. Сам он это сделать не осмелился из страха попасть в плен к англичанам, будучи государем Баденохским во всем, кроме имени, но лишь презрительно вздернул губу, когда Мализ выразил ту же озабоченность.

— Ты для них значения не имеешь, — заявил он с непререкаемой уверенностью. — Возьми грамоту храмовников, вручи ее Маленфонту, забирай графиню и возвращайся ко мне. С такой задачей справится даже дрессированный мастиф.

Мализ вспомнил презрительную ухмылку Рыжего Комина, размазанную по его веснушчатому рыжебородому лицу. Подобно всем Коминам, он невысок ростом, с туловищем, как бочка, и огненно-рыжими волосами, которые со временем станут, как у его кровника графа Бьюкенского, соломенно-желтыми. И подобно всем Коминам, мнит о себе невесть что.

Граф — другая проблема, угрюмо размышлял Мализ. Без ведома Рыжего Комина, который дожидался уже некоторое время и вышел бы из себя, если б пришлось ждать еще дольше, граф приватно дал Мализу дальнейшие инструкции касательно государя Хердманстонского, сопровождавшего графиню по всей Шотландии, доколе не потерял ее в Стерлинге.

— Сие, конечно, немыслимо, — вкрадчиво заявил граф, — но даже слухи о порочном союзе губительны для чести Бьюкенов. И без того скверно, что ее связывают с юным Брюсом, но чтобы с ничтожным gentilhomme без роду-племени? Графиню надлежит вернуть и заставить осознать свои ошибки. Важно, дабы и государь Хердманстонский осознал свои. Насильно. И дабы юный Брюс, каковой явственно покровительствует сему государю Хердманстонскому, получил недвусмысленное послание.

Берик якобы находится под властью англичан, но те забились в замок, и городок живет своей жизнью почти без помех, couvre-feu[69] и даже закона. Мализ дошел до него по следу савояра, уповая наконец-то подвергнуть дурачка резчика допросу с пристрастием, — да застал того более хворым, нежели само Моровое Поветрие верхом на Чуме. Идея устроить с его помощью западню для Хэла Хердманстонского была слишком уж хороша, чтобы упустить… кабы идиот с индульгенциями был способен отличить одного Генри Сьентклера от другого.

На сиденье напротив скользнул субъект, одаривший его бурозубой улыбкой. Лампрехт. Мализ посмотрел на коротышку со смесью благоговения и недовольства, не ведая, вправду ли тот владеет могущественными христианскими реликвиями, и недолюбливая за то, что тот оставляет за собой след, как улитка.

— Мой спелость, моя мышка, — прошепелявил Лампрехт, наивно веривший, что именно так принято при дворе во Франции. — Я свою сделку выполнил. D’argent, подлинно. Bezzef d’argent, tu donnara[70].

Воистину промысел Божий, думал Мализ, привел на его сторону Лампрехта — человека, которого он использовал по мелочи раз или два прежде. Тогда Белльжамб считал его полезным, но теперь смотрел на продавца индульгенций с недовольством, видя, как тот мог быть раньше хорош собой, однако годы, затеявшие друг с другом чехарду, уродливой грудой шлепались на его физиономию, одутловатую и исчерченную венозными жилками. Некогда у него были длинные чистые волосы, но слишком жидкие, чтобы удержаться, и теперь скальп украшало лишь несколько сальных кудряшек, которые он прикрывал, когда не накручивал на пальцы, мягкой широкополой шляпой, украшенной раковиной паломника.

— Знаю, чего тебе надобно, — угрюмо бросил Мализ, — но ты далек от того, как никогда. Сэр Генри Сьентклер Хердманстонский, сказал я. Ты же привел ко мне сэра Генри Сьентклера РОСЛИНСКОГО.

Ответная улыбка Лампрехта даже не коснулась его глаз.

— Non andar bonu, — начал он, а потом усердно перетолковал это на английский с сильным акцентом: — Это не идет хорошо. Это не моя вина. Генри Сьентклер ты просишь. Генри Сьентклер ты получаешь. Пожалуйста, плати мне, как уговорено.

Ответный слабительный взор поведал ему, что своих денег он не получит. Не его вина, сердито подумал Лампрехт про себя, что его отправили доставить сказанного человека из места, где всех, похоже, кличут одинаково. А теперь этот человек с рожей, как задница, получившая добрый пинок, супится на него и отказывается платить; и уже не в первый раз Лампрехт пожалел, что вообще повстречал Мализа Белльжамба.

Впрочем, ему ли привыкать к помыканию; похоже, всякий считает себя вправе дурачить, водить за нос или плевать на ему подобных, несмотря на его знак паломника. Уж, казалось бы, люди должны почитать обладателя раковины, говорящей о странствии до самой Святой Земли, и, честно говоря, большинство людей и почитает. А вот те, у кого есть деньги и толика власти, вечно считают его лжецом, не видевшим Святой Земли даже издали, а знак свой попросту укравшим.

Сущий поклеп, мысленно возмутился Лампрехт. Знак он честно выторговал за зуб Змея Эдемского, не за что-нибудь, — лишь малость выщербленный, но чудный образчик. Следует признать, не такой чудесный, как имевшиеся у него три других, но все равно справедливая цена за раковину паломника. И хотя в самой Святой Земле он и не был, зато добрался до самой Сицилии — где идолопоклонники сильны по сей день — и до Леона в Испании, а оттуда до язычников-мавров и вовсе рукой подать.

— Dio grande, — с усталой горечью возгласил он Мализу. — Бог велик. Я выполняю мою задачу, и это мое вознаграждение. A esas palabras respondieron los ignorantos con decirle infinitas injurias como ellos acostumbran, llamândole perro, cane, judto, cornudo, y otros semejantes…

— Говори по-английски, — в конце концов не выдержал Мализ, раздраженный сверх всякой меры, и Лампрехт пожал плечами: дескать, только дурак не разумеет ни лингва, ни кастильский — языки, понятные каждому путешествующему на востоке Средиземного моря.

— Невежда, — свысока бросил он, — отвечает бесчисленными оскорблениями, как привык, нарекая меня собакой, псом, жидом, рогоносцем и тому подобными эпитетами. Mundo cosi — таков уж мир.

— Нечего тут пыжиться, поставщик волос с яиц святого апостола Елды, — рыкнул вконец осерчавший Мализ. — Я уж давненько тебя знаю, достаточно давно, чтобы знать, что ты украдешь содержимое собачьей задницы и начинишь им пирог, коли сыщешь простофилю с солидной мошной, охочего до подобных вещей. — Глянув волком, он добавил, увидев, что задел за живое Лампрехта, не любившего, когда уничижают его товар: — Да ты продашь ворованный череп дитяти, божась, что он принадлежал Христу во младенчестве.

— Questo non star vero, — запротестовал тот, потом с досадой тряхнул головой и перевел на английский: — Это неправда. Que servir tutto questo? Ненадобно такое говорить, даже во гневе, ибо Бог видит. Dio grande. Кроме того, se mi star al logo de ti, mi cunciar… bastardo. Будь я на твоем месте, я бы обождал. Другой сэр Генри придет, подлинно, искать своего amico, и тут вы его хватаете. Dunque bisogno il Henri querir pace. Se non querir morir. Так что оный Генри хочет мира, коли не хочет умереть. Capir?

Мализ понял, и Лампрехт, увидев это, нарочито зевнул.

— Mi tenir premura, я спешу. Дай мне окунуть клювик, и я иду. Mi andar in casa Pauperes Commilitones.

Переводить последнее Лампрехту не требовалось — он по глазам видел, что Мализ прекрасно его понял. Pauperes Commilitones — Братство Бедных Рыцарей — было названо с умыслом заставить Мализа дважды подумать, прежде чем удерживать его здесь.

Белльжамб понимал, куда клонит Лампрехт, как понимал и то, что торговец индульгенциями направляется в Белантродич исключительно в чаянии уговорить рыцарей ордена приложить свою печать к грамотам, подтверждающим происхождение имеющихся у него реликвий; часть своего баснословного состояния храмовники скопили на их продаже.

Мализ бросил взгляд на свою заплечную суму с припрятанной внутри грамотой храмовников, небрежно стоящую на скамье, гадая, как кусок пергамента с печатями и словами может стоить ошеломительной суммы в 150 серебряных мерков. Более того, зная, что деньги отдали в Белантродич, он никак не мог уложить в голове мысль, как такое возможно, чтобы, придя с пергаментом в любую прецепторию храмовников и предъявив его, получить деньги, словно те по волшебству перенеслись туда, пока все спали. Мализ поежился; судя по тому, что он слыхал о храмовниках, подобное вполне в их власти…

Неважно. Пользуйся Лампрехт даже благосклонностью и чудесами самого Папы, это помогло бы ему ничуть не больше.

— Ты остаешься, — отрывисто объявил Мализ, и торговец святынями сумел заставить себя беззаботно пожать плечами и улыбнуться, хотя внутри так и кипел.

В последнее время в стране, взбаламученной войной и слухами о ней, дела у него шли лучше некуда: люди так и рвали из рук четырехлистники амулетов святого Томаса и святого Антония: первый оберегает чуть ли не от всего на свете, а последний особенно силен против лихорадки и горячки. На харчи этого вполне хватало, но для роскоши маловато. У Лампрехта короб набит индульгенциями полного отпущения грехов, щепотками праха святых Мартина и Евлалии Барселонской, Емилинана Диакона и великомученика Иеремии. У него еще в запасе Зуб Змея — вообще-то даже несколько, — лоскут одеяний святого апостола Варфоломея, щепотка земли, на которой стоял сам Господь, и многое другое.

А еще настоящее сокровище, которое он надеялся продать храмовникам, — три ногтя святой Елизаветы Тюрингской, причисленной к лику святых всего лет тридцать с хвостиком назад, так что ее реликвии на диво могущественны.

Он отнюдь не дурак, что бы там ни заявлял Мализ, — хоть Лампрехт и признал, что попытка продать Белльжамбу и ему подобным ремешок от сандалий Моисея была грубым промахом, да только в эти дни люди со средствами ни за что не хотят ни полного отпущения грехов, ни терний из Венца Иисусова, предпочитая мирские блага вроде пищи и топлива для огня. Как водится, первыми недуг постигает беднейших, а тем вряд ли по карману свинцовые амулеты-четырехлистники.

Так что он улыбнулся, хоть обещанная мошна медленно таяла вдали, и понял, что лучший способ уберечь хоть что-нибудь — тайком убраться как можно дальше от грядущего гнева друзей этого не того сэра Генри.

* * *

На дворе дождь заливал темный Берик, проглядывавший из тьмы несколькими бледными огоньками, мигавшими, как рдеющие крысиные глаза в замковых жаровнях, съежившихся под дождем, как и стоящие на страже часовые гарнизона. И пугают их не столько шотландцы, сколько гнев Длинноногого, если они сдадут крепость.

Несмотря на дождь и тьму, думал Хэл, Берик нехитро найти по запаху — ядреному месиву дыма, помоев и гнили, тянущемуся на многие мили, как змееволосы Медузы, едва колеблемые ветерком не сильнее влажного дыхания.

Они с плеском пересекли брод правее развалин моста, высившихся во тьме тенями троллей. Никто их не окликнул, и они прошли через отремонтированные оборонительные сооружения, состоящие из деревянного частокола, рва и стены, миновали ворота, которые должны охраняться, но беспризорно стоявшие нараспашку, как и предсказывал Брюс, заслужив безмолвное восхищение остальных членов небольшой кавалькады.

Спешившись, они повели своих мокрых, заляпанных грязью гарронов по скользким булыжникам мостовой, по щиколотку утопая в рыбьих костях и старых собачьих испражнениях, стиснутые подступающими все ближе покосившимися стенами домов бедноты, где застилающий полы камыш никогда не убирали, разившие телесными жидкостями, наводившими на мысли о печеночной гнили, червях, параличе, нарывах, свистящих легких и всех прочих мерзостных лихорадках без остатка.

И вполне уместно, что эта улица, стиснутая покосившимися домишками, дрейфовавшими сквозь медленный ветер переулков, будто насквозь прогнившие лодчонки, выблевала их к дому призрения прокаженных Святого Варфоломея — каменному призраку, окутанному тьмой, кроме одного места, проливающего масляно-желтое сияние сквозь щели больших двустворчатых дверей, ведущих во двор, а оттуда через арку на улицу.

Промокший до нитки отряд остановился, и Брюс улыбнулся Псаренку. Одетый, как и все они, в простую рубаху и грубый плащ, скрепленный железной булавкой, без гербовой накидки и крикливого геральдического щита, граф Каррикский выглядел тятей Псаренка — и откровенно наслаждался происходящим. В отличие от Киркпатрика, совершенно не одобрявшего идею наследника Аннандейла и законного претендента на трон Шотландии вырядиться крестьянином и подвергать свою жизнь такой опасности. В конце концов оруженосец не сдержался, заявив, насколько глупо со стороны графа королевства шляться где попало, рискуя головой в безрассудной авантюре в компании шайки сброда. Шайка сброда — Куцехвостый Хоб, Долговязый Тэм, Сим и Уилл Эллиот — угрюмо зарычала в ответ, и даже Хэл оскалил зубы, видя, что оскорбление распространяется и на него, пока Брюс голосом, хлестким, как удар мечом плашмя, не велел Киркпатрику держать язык за зубами.

Тут они вручили поводья своих невозмутимых, насквозь мокрых гарронов Уиллу и слякотно скользнули на свои места. Сим и Хэл заняли места по обе стороны больших дверей; все хранили полнейшее молчание, а Псаренок, замотав голову мешковиной на манер клобука, сделал глубокий вдох и двинулся вперед.

У Хэла перехватило горло при виде парнишки, казавшегося еще меньше прежнего на фоне громадных двустворчатых дверей из мощных брусьев, густо усаженных гвоздями. За ними находилась кухня, и ее красно-желтый свет не могли удержать даже такие двери, потому что это единственная часть госпиталя, не засыпающая ни на час.

Откуда-то из города на вялых крыльях ветерка долетели смутные звуки инструментов и голосов мотета: «Ahi, amours, com dure departie»[71]. Эти звуки с мучительной отчетливостью напомнили Киркпатрику об эле, вине, тепле и духоте — и не только. Они напомнили об Окситании и о том, что он чинил там катарам — так сокрушительно, что оруженосец графа едва не застонал. И вдруг этот неведомый продавец индульгенций Лампрехт будто разом извлек на свет закопченные воспоминания, которые Киркпатрик считал давным-давно запечатанными за крепко заколоченной дверью в голове…

Со времени жизни в Дугласе Псаренок знал кухни вдоль и поперек. Именно он придумал способ пробраться в госпиталь и высказал его вслух только потому, что великий граф — возносящийся над ним просто-таки в заоблачные выси, — однажды вечером разделил с ним чашу и заветнейшие мысли. С этого момента Псаренок отдался ему всей душой, а когда высказанный план заслужил кивки одобрения, сознание собственной новоприобретенной ценности нахлынуло столь внезапно, что прямо голова кругом пошла.

Он заколотил по двери своим кулачком величиной с орешек, потом крепко пнул, не зная, достаточно ли шуму натворил.

Работники в кухне застыли как вкопанные. Аббат Джером поглядел на помощников — прокаженных, находящихся на разных стадиях болезни, но обладающих умениями, необходимыми, чтобы печь хлебы и готовить пищу. Сбоку припекой выступал только пузатый Готер, приставленный Мализом приглядывать за этой дверью и кухонной службой. Заслышав стук, он моргнул раз-другой, но когда стук раздался во второй раз, подошел к дверце, врезанной в одну из исполинских створок, и отодвинул дощечку, позволившую выглянуть наружу. Сперва не увидел вообще ничего, потом раздался голос, заставивший его опустить глаза к потрепанному мальчонке, съежившемуся под куском насквозь мокрой мешковины. Капли дождя сбегали у него с кончика носа. Нечасто Готеру приходилось видеть более жалкое зрелище.

— Пшел вон, — рыкнул он, с облегчением увидев всего-навсего отрока. — Тут не подают.

— Молю лише Бога и Святых Его благословить вас, сэр, — услыхал он в ответ. — Я прибывши дать, а не взять. Добрая госпожа, чей муж недавно помре, являет шпиталю ейную милость ради вознесения души оного.

Замешкавшись, Готер растерянно облизнул губы.

— Пара агнцев, — не унимался отрок.

Готер в замешательстве обернулся к аббату Джерому, и тот одобрительно кивнул, стараясь изобразить, что дело это заурядное, как дыхание, хотя, правду говоря, увидел подвох сразу же и сердце у него в груди екнуло.

Госпиталь зависит от жертвователей, получая от гильдии негоциантов агнца и свинью каждые десять дней. Их доставляют, забивают и подвешивают, потому что ни один разумный человек не станет есть свежую убоину, а последняя доставка была всего четыре дня назад; остатки туш еще покачивались на виду у всех, и команда куховаров прямо сейчас мазала их салом с травами и мятой.

Но Готер сего не ведал, и хотя оставался шанс, что на улице и вправду дожидается пара ягнят от убитой горем вдовы, Джером всей душой молился, чтобы их не было, чтобы сие оказалось подмогой, Благодатью Божией.

— Добро, — проворчал Готер в тревоге и нерешительности, понимая, что отказ от щедрого дара вызовет подозрения. — Сие славно, малец, токмо не дури. Обы скоро да живо, аки сказывала моя матушка…

Хэл услышал стук и лязг снимаемых замков засова, потом кряхтение Готера, поднимающего брус засова со скоб.

— Веди своих агнецов, а опосля… — начал он, но тут дверь врезалась ему в лицо, толкнув назад. Проскользив по полу, он налетел на котел, выплеснув содержимое, обварившее ему ноги. Завопив, Готер отшатнулся, тщетно хлопая по обжигающей жидкости, запнулся, оборачиваясь, и перед самым носом узрел бороду на манер барсучьей задницы и раздвинувшую ее широкую ухмылку.

— Бэ-э, — сказал Сим, врезав Готеру по ребрам раз, другой, третий. И только с третьего раза тот почувствовал странное ощущение, инстинктивно распознав входящий в тело острый металл; но к моменту, когда ужас происходящего подкосил его, он был уже мертв. Сим опустил его на жирную солому и плиты пола, а в дверь юркнули Хэл и Псаренок.

— Хвала Христу, — возгласил аббат Джером, чуть не всхлипнув.

— Во веки веков, — безотчетно ответил Хэл, озираясь в поисках прочих врагов. — Сколько и где?

— Един, другой и сам главарь, — прошамкал голос, и Сим отшатнулся при виде разоренных руин лица, сумрачно скалившегося ему, размахивая черпаком, зажатым в грязном, замотанном тряпками кулаке.

— Мощи Христовы, — вскрикнул Сим, — держись подальше и не дыши на меня!

— Где? — требовательно повторил Хэл, игнорируя куховара. Джером опомнился достаточно, чтобы пролепетать, что второй охранник стережет главный вход в госпиталь, а главарь в палате умирающих вместе с Генри Сьентклером, бедным иноземцем, отдающим душу Богу, и фламандским дядюшкой сказанного бедолаги.

— Хвала Господу, — изрек Сим и, не дожидаясь, пока отсипят дышащие гнильем отклики, пришел в движение, расплывшись в ухмылке при мысли, что наконец-то встретится с Мализом Белльжамбом нос к носу. Хэл последовал за ним: Брюс ждал у главного входа в компании своей неотступной тени — Киркпатрика, а Куцехвостый и Долговязый Тэм пошли вокруг высматривать другие двери.

Осталось лишь позаботиться, чтобы сэр Генри Рослинский остался в живых.

* * *

Собрав пожитки, Лампрехт закинул на плечо короб с драгоценными реликвиями и не менее драгоценным содержимым, похищенным у Мализа. Сей акт варварской мести заставил торговца индульгенциями триумфально склабиться по-крысиному, пробираясь в тенях госпиталя. А здесь их хватало, ибо даже самое дешевое свечное сало этому богоугодному заведению не по средствам, и светильники есть только там, где без них нельзя.

У одной из забранных засовами дверей, ведущих на волю, развалился коротко стриженный болван с бычьими мускулами по имени Ангус, позевывая и ощупывая ноющие гнилые десны толстым грязным пальцем.

При виде его торговец индульгенциями скривился. Sensal maledetto[72], должен же быть и другой путь из этого гноевища…

Он осторожно двинулся прочь под покровом тьмы, кутаясь в тени, и уже был далеко от бычары, когда грохот и вопли приковали его к месту. Они наверняка доносились из кухни; он увидел, как Ангус оттолкнулся от стены, постоял, сложив брови в громадную стрелку нерешительности, — а потом покинул свет, устремившись во тьму в направлении кухни.

Si estar escripto en testa forar, forar, подумал Лампрехт: коли у тебя на лбу написано, что уйдешь, то уйдешь. Не прошло и секунды, как он уже был у двери. Еще секунда — и торговец святынями обеими руками с натугой поднял засов из скоб.

— Ха!..

Бычий рев над самым ухом заставил Лампрехта с верещанием упустить тяжеленный брус, опасно брякнувшийся у самых ног, и отпрыгнуть, чтобы не остаться без пальцев. Подняв глаза, он увидел черные кинжалы глаз Ангуса, устремляющегося обратно к двери…

…в тот же миг с дребезжанием распахнувшейся от удара, впустив порыв свежего воздуха, напоенного дождем.

Ни Брюс, ни Киркпатрик не могли поверить своей удаче, услышав, что прежде крепко запертая дверь открывается. Брюс не знал, открывает ее Хэл или кто-то еще из отряда, но грохот упавшего бруса по камням пола убедил его, что дело обстоит достаточно плохо, чтобы требовать незамедлительного и жесткого вмешательства.

Ангус с разгону остановился как вкопанный, разинув слюнявый рот при виде двух ворвавшихся воинов. Киркпатрик метнулся вперед, Брюс за ним по пятам, и оба узрели человечка, смахивающего на хорька, увешанного сумами и коробом, а в паре шагов от него — гору мускулов на ногах, как бревна, с отвисшей челюстью, но выхватывающую из-за пояса длинный нож.

— В сторону! — крикнул Брюс, и Киркпатрик чертыхнулся, а затем хорек юркнул к двери, решив дело; развернувшись к нему, оруженосец перехватил его за ремень короба и отдернул назад.

— Цыц, малявка, — бросил он у самого уха, и длинный тонкий кинжал сверкнул в дюйме от в ужасе вытаращенного глаза.

— Спустите меня, — пропыхтел, отбиваясь, Лампрехт. — Отпустите. А не то… Я все едино что священник. Я под защитой самого Папы. Bastonada, mucho, mucho[73].

При звуках знакомого суржика у Киркпатрика вдоль хребта будто льдинка прокатилась. На миг перед глазами вспыхнуло пламя, а уши забили вопли, прежде чем он сообразил, что продавец индульгенций сказал на самом деле.

— Ты меня отлупишь?!

Лампрехт услышал слова и сопроводивший их смешок. Потом его пленитель, теперь сжав тыльную сторону шеи дланью, твердой, как стальной обруч, проговорил ему на ухо, шевеля дыханием сальные завитки волос:

— Si e vero que star inferno, securo papasos de vos autros non poter chappar de venir d’entro.

«Коли пекло и вправду существует, попам не избегнуть войти туда». Эти слова скользнули Лампрехту в ухо со змеиной вкрадчивостью, и кишки скрутило в тяжелый ледяной ком осознание, что он попался, ибо человек этот бывал в местах, где он поднаторел в lingua franca, и — несомненно — вытворял дела, не обходящиеся без кинжалов, а то и чего похуже.

Киркпатрик ощутил, как коротышка обмяк, услышал его горестное бормотание:

— Si estar escripto in testa andar, andar. Si no, aca morir.

«Коли у тебя на лбу написано, что уйдешь, то уйдешь. Коли нет, помрешь здесь».

Но Киркпатрик все равно держал острие кинжала на виду у хорька, попутно пытаясь следить, что делает Брюс.

Граф же тем временем обнаружил, что не может вытанцовывать, что в тесных темных коридорах от немецкого метода проку маловато. Меч слишком длинный, а противник владеет ножом искусно. Вобрав голову в плечи, тот стремительно бросился вперед, держа нож как кабаний клык, и Брюс взмахнул мечом, но зацепился клинком о незажженный канделябр, и здоровенный бык, двигаясь куда стремительней, чем можно было судить по виду, полоснул ножом, как в кабацкой драке. Вспоров домотканое полотно у самого сердца Брюса, лезвие чиркнуло по коже жгучей болью.

Вскрикнув, Киркпатрик чуть не отпустил Лампрехта, но продавец индульгенций, ощутив это, забарахтался, и Киркпатрик безотчетно сжал хватку крепче; Лампрехт заверещал.

Ощутив саднящий порез, Брюс увидел в щелочках глаз противника вспышку торжества и постиг, что меч только мешает.

В душе графа шелохнулся страх, и тогда, понимая, что попал в беду, он поступил, как надлежит рыцарю: сделал глубокий вдох, крикнул «Брюс!» так, что горло засаднило, и ринулся вперед.

* * *

От кухни поверните направо, сказал им аббат Джером, и именно так Хэл с Симом и поступили, двигаясь стремительно, насколько позволяла настороженная поза. Они миновали двери комнат — возможно, келий священников, часовен или кладовых, но из их щелей не пробивалось ни лучика света.

Наконец, дойдя до конца коридора, они увидели дверь, обрамленную бледным светом, просачивающимся вдоль худо пригнанных косяков. Сим и Хэл с ухмылками переглянулись, и тут последний с упавшим сердцем вдруг осознал, что их только двое.

— Где отрок?

Мальчуган ушел налево, поскольку задержался, чтобы выдернуть длинный тонкий кинжал из мертвой руки Готера, трепеща при виде перевязанных людей, сгрудившихся поглазеть, будто мертвые, восставшие из могил в своем тряпье.

Бросив последний отчаянный взгляд на улыбающегося аббата Джерома, Псаренок ринулся следом за Хэлом и Симом. Свернув налево, припустил по коридору, пытаясь разом смотреть и вперед, и назад.

Мгновения спустя он понял, что заблудился, но тут услышал громкий рев «Брюс!», будто колокольный звон стали. Устремившись к нему, услышал натужные выдохи и оказался позади бойцов, увидев, как великан наступает на бесталанную жертву, способную лишь отмахиваться своим мечом. Увидел, что это граф, а темнолицый графский человек позади борется с другим человеком, явно не в силах прийти на помощь. И не заколебался ни на миг — ведь это великий государь, разделивший с ним вино и поведавший ему обеты рыцарства…

Пятясь, Брюс отчаянно ломал голову, сумеет ли добраться до более открытого пространства, и уповая выскочить в дверь, пусть даже на улицу, видел, как бык с ножом готов ринуться на него и покончить с делом. Французский метод, мелькнула в голове унылая мысль…

И тут во тьме словно взвизгнул дикий кот, приземлившийся на спину быка, так что тот, запнувшись, сделал полшага вперед, чтобы удержаться на ногах, взревев от изумления и страха. Извернувшись ужом, потянулся свободной рукой за спину, но дикий кот не отцеплялся.

Псаренок. Брюс увидел искаженное гримасой, рычащее лицо отрока, и в тот самый миг, когда бык додумался ахнуться спиной о стену, чтобы стряхнуть его, крохотный орешек мальчишеского кулачка взмыл кверху, нанес удар, а потом отрок отскочил, роняя с длинного клинка кинжала жирные, тягучие капли крови.

Бык взвыл, зажав ухо ладонью, и кровь брызнула у него между пальцев. Оборотился. Выражение свирепой боли и ярости на его лице вдруг стерлось, сменившись ошарашенным недоумением. А потом он рухнул, как мешок, и под головой у него начала расплываться лужа крови.

Воцарилось безмолвие, нарушаемое только порывистым дыханием. Брюс смотрел на Псаренка, сгорбившегося на четвереньках, дикого, как лесной зверь, сжимающего в кулачке окровавленный кинжал.

— Добрый удар, — сумел прохрипеть граф.

* * *

Вломившись в дверь палаты умирающих, Хэл и Сим узрели немую сцену, нарисованную масляно-желтым светом сального светильника и тенями, бешено заплясавшими на стенах от порыва ветра их вторжения.

Мелкотравчатый попик отвязывал Генри Сьентклера от кресла, а третья фигура стояла на коленях у кровати, поддерживая голову человека, булькавшего и хватавшего воздух ртом. Тот поднял к новоприбывшим лицо с недоумением и страхом.

— Сэр Генри! — возгласил Хэл, и государь Рослинский, сбросив последние веревки, шатко поднялся на ноги.

— Хэл, клянусь Ранами Господними, как же я рад тебя видеть!

— Мализ… — пророкотал Сим, ибо было очевидно, что его здесь нет.

— Удалился, и минуты не прошло, — сообщил сэр Генри, потирая запястья.

Хэл чертыхнулся, и Сим уже хотел было вылететь из дверей, когда навстречу ему ступил Брюс, следом за ним Псаренок, а уж за ним Киркпатрик, железной хваткой держа какого-то человечка, как терьер крысу.

— Мализ мимо вас не проходил?

— Нет.

Хэл поглядел на Сима, и тот, осклабившись, понесся охотиться за Белльжамбом. Подойдя к убогому одру, Брюс поглядел сверху вниз.

— Савояр? — спросил он, и Хэл кивнул.

— Так я и подозревал.

— Мализ заколол его, — скорбно сообщил священник. — Хотя ему все едино не жить… сие его дядюшка.

Человек у кровати встал, и Хэл увидел, что на нем изящная рубаха, запятнанная кровью племянника. Горе и отчаяние прочертили его лицо глубокими морщинами.

— Он еще жив? — спросил Брюс, опускаясь на колени и склоняясь к самому лицу умирающего. — Он пытается говорить…

Тот несколько раз открыл и закрыл рот; граф склонился ниже, едва не касаясь ухом его губ, и Хэл ощутил стыд за государя, столь одержимого желанием выведать секрет своего Камня, что отказывает умирающему в праве почить с миром.

Потом того стошнило остатками крови, вынесшими облатку Последнего Причастия, будто крохотную белую лодочку. Брюс подскочил, с отвращением утирая лицо, рябое от кровавых брызг. Дядя преклонил голову и колени, а священник монотонно повел молитву.

Моргнув раз-другой, Брюс устремился прочь, и Хэл последовал за ним. Киркпатрик, чувствуя, как онемела рука, сжимающая скукожившегося продавца индульгенций, решил убедиться, что это действительно савояр, которого они искали, а не какой-нибудь другой несчастный прокаженный.

— Манон де Фосиньи? — прохрипел он.

Выйдя из молитвенного забытья, дядя поднял голову и бережно отвел потную прядь волос, прилипшую к бледному лбу усопшего.

— Малахия, — произнес он, и Киркпатрик вздрогнул.

— Его звали Малахия де Фосиньи, — негромко продолжал дядя. — Он считал сие имя слишком еврейским для Англии, откуда иудеи изгнаны, и потому изменил его.

Во рту у Киркпатрика пересохло. Тряхнув головой, оруженосец отогнал эту мысль. Об этом лучше не поминать, подумал он.

* * *

Куцехвостый Хоб и Долговязый Тэм увязли в каком-то кошмаре. Они наткнулись на дверь, но та не поддалась, и они пахали по слякоти, пока не набрели на нужник в заднем дворе. «А где сральня, — прошипел Куцехвостый Долговязому Тэму на ухо, — там есть и дверца, абы до нее добраться».

Они нашли ее — вовсе черный прямоугольник на темном фоне — и открыли без особых хлопот. Осклабившись, Куцехвостый ступил внутрь; когда паче припрет, никому не нужны преграды на пути к опорожнению кишок.

Они вдвоем остановились в темноте какого-то просторного покоя — то ли залы, то ли трапезной. Воздух прямо сочился зловонием, а темнота открывала свое содержимое очень неохотно — плиты пола, смутные тени по обе стороны; устилающий пол тростник шелестел на каждом шагу.

Кровать со скамьей с торца. Еще одна. И еще с другой стороны.

Фигуры взмыли внезапно, люто, будто явленный кошмар.

— Ах вы, байстрюки! — проскрежетал голос, и Куцехвостый ощутил удар по руке. Потом по коленям. Услышал, как выругался Долговязый Тэм.

А потом увидел, что атаковало его. Безносые. Гниющие. Некоторые в намотанных на самые жуткие раны тряпках, некоторые прямиком с постелей, нагишом, с черными пятнами гнили на по-рыбьи белеющих во тьме животах.

Прокаженные, чье прикосновение — проклятье, чье дыхание — погибель.

Взвыв, как бешеный пес, Куцехвостый принялся отбиваться, в панике маша руками. Услышал вопли Долговязого Тэма, ощутил, как кулаки врезаются во что-то, чего он даже видеть не желал.

В дальнем конце вспыхнул огонь, очертив очумелую орду прокаженных, спальню которых Куцехвостый Хоб с Долговязым Тэмом разнесли вдребезги. Узрев свет, Куцехвостый устремился к нему навстречу, и рычавшая перед ним свора, словно по чудесному предстательству самого Христа, вдруг растаяла, как снег на согретой солнцем насыпи.

И тогда он увидел фигуру, несущуюся вперед с когтистым проблеском длинного стального клинка, размахивая им во тьме, как факелом.

Мализ понимал, что улизнул из палаты умирающих в последний момент. Прихватив свой плащ, он закинул суму на плечи, как только разнесся боевой клич Брюса, и устремился по коридору, очень удобно соединявшему палату умирающих со спальней прокаженных, из которой, как он знал, можно улизнуть наружу. Планы его полетели в тартарары — оставалось только бежать, и трясучий страх перед тем, что преследует по пятам, гнал его вперед.

Переполох внутри озадачил его, и он гвоздил скопище ножом налево и направо, пока оно не рассеялось, а затем ринулся вперед, пока противник не опомнился, чтобы наброситься с новой силой. И вдруг прямо перед собой узрел знакомое лицо одного из хердманстонцев и врезал в него другой рукой с визгом ужаса, потянувшимся за ударом, как огненный хвост.

Куцехвостый увидел удар в самый последний момент, сумел уклониться от худшего, но все равно схлопотал так, что только звезды из глаз брызнули.

Увидев, как его товарищ упал, Долговязый Тэм ринулся вперед, вырвавшись из хватки полудюжины рук. Перецепившись о пинающиеся ноги, с ревом приземлился на четвереньки, когда Мализ рванул вперед, свирепо лягнув его в рот, а потом принялся разить ножом вправо-влево, чтобы не подпустить прокаженных.

Последний взмах наугад пришелся как раз в тот миг, когда Долговязый Тэм только-только выпрямился, успев подивиться откровенному злосчастью такого совпадения и тому, что Господь настолько обошел его своей милостью. Лезвие задело горло лишь вскользь, заставив охнуть, но журчание крови, хлынувшей на грудь, открыло ему правду. Закатив глаза, он поглядел на потрясенное, мертвенно-бледное от страха лицо Мализа и капающую с кинжала кровь.

— Содомит, — с усталым присвистом выдохнул Долговязый Тэм, рухнув во весь рост так, что голова подпрыгнула.

Перепрыгнув через него, Белльжамб устремился к двери сквозь ряды прокаженных, кинувшихся врассыпную, натыкаясь друг на друга, слыша несущиеся вдогонку трехэтажные проклятия.

Куцехвостый Хоб, смутно вспомнил он, выскакивая под дождь.

* * *

Лампрехт знал, что сведения — это жизнь. Именно их он продавал Мализу, хотя, признал торговец, лучше б приберег, чем ввязываться в эту коварную игру.

Теперь же он стоял в кольце хмурых людей, горюющих из-за смерти одного из своих и готовых прикончить его, дай только повод. Понимая, как ограничен в средствах, Лампрехт решил начать с предъявления своих верительных рацей.

— Kretto a in deo patrem monipotante kritour sele a dera, ki se voet te tout, a nou se voet; e a in domnis Gizoun Kriston, filiou deous in soul…

— Довольно. — Киркпатрик оборвал его пощечиной. — Здесь это не пройдет — ты сыплешь враками, как барышник.

— Что он говорит? — нетерпеливо поинтересовался Брюс.

— Это «Верую», — ответил Киркпатрик, и аббат Джером нахмурил лоб. Сие ни капельки не походило ни на одну из знакомых ему версий «Верую», в чем он и признался.

— Это по-гречески, — растолковал Киркпатрик. — Из Константинополя.

— Раны Христовы! — воскликнул Сим, копаясь в коробе на глазах у Лампрехта, терпевшего адские муки. — Али косточка с пальца ноги?

— Guarda per ti, — взмолился Лампрехт. — Будьте осторожны. Chouya, chouya — виноват, по-английски «бережно». Сие есть кость пальца ноги самого Моисея.

— Да нешто! — изумился Сим. — Моисея, так ли? Вот так чудо — коли счесть все сии пальцы Моисеевы, выходит, что сей блаженный муж был одарен четырьмя ногами.

— Questo star falso. Taybos no mafuzes ruynes.

Киркпатрик с ухмылкой обернулся к нахмурившемуся Брюсу.

— Говорит, это неправда. Все его товары подлинные.

— Спросите его, куда отправился Мализ, — потребовал Хэл, и Лампрехт страдальчески сморщился при взгляде на него. С остальными — даже с тем, кто оказался великим государем, — вести дело проще, ибо они его поносят. Как открыл для себя Лампрехт, если человек не утруждается плюнуть на него, то в конечном итоге причиняет такой урон, какого бальзамами и пристойным корнем арники не исцелишь.

Выпустив хрупкий белый осколок, забренчавший по плитам пола, Сим с ухмылкой растер его подошвой в порошок, — и хотя боль потери пронзила Лампрехта до самых пят, даже это не заставило его раскрыть рот. Владеющий языком мог бы, но великий государь дал ему окорот, так что перед ним Лампрехт настоящего страха не питал.

Однако сероглазый со взором василиска — совсем другой, и когда вопрос прозвучал, Лампрехт понял, что ответит на него смиренно и правдиво, в чаянии, что удастся переступить бритвенное острие момента, не пролив ни капли крови.

Выслушав, Киркпатрик нахмурился, но Хэл перехватил несколько слов, так что утаить не удастся.

— Он говорит, поначалу Мализ нанял его искать графиню. Таковая находится в монастыре поблизости отсюда, находящемся во власти Роберта де Маленфонта. В него отсылают ненужных женщин — непокорных дочерей, женушек, утративших былую привлекательность, вдов, ускользающих от неких мужчин, желающих поживиться их наследием. Сей Маленфонт содержит его в качестве seraglio, сказывает продавец индульгенций.

— Слыхал об этом Маленфонте, — раздумчиво произнес Брюс. — Он ничтожный владыка, не стоящий упоминания, но служит в месни Агтреда из Скарборо. Слыхал я, однажды он недурно показал себя на турнирах в Бамбурге.

— Что за серальня? — спросил Сим, и Киркпатрик вздернул губу в похабной ухмылке.

— Лупанарий.

— И он держит Изабеллу заложницей в подобном месте?! — вознегодовал Хэл.

— Сомневаюсь, чтобы ее обесчестили или причинили ей вред, — успокоил его Брюс, дивясь обороту событий: похоже, сей юный Сьентклер втрескался в его Изабеллу… больше не ЕГО Изабеллу, поспешно поправил он себя, словно даже мысль могла достичь слуха графа Бьюкенского.

— Она слишком ценна, — присовокупил Каррик и хлопнул Хэла по плечу. — В свое время мы вытащим и ее.

Киркпатрик вздохнул, видя, как все оборачивается: мало им напасть на приют Святого Варфоломея, так надо еще и нагрянуть в монастырь Святого Леонарда. Он высказал это вслух, заранее зная, что это ничего не изменит.

— Истинно, набеги на лазареты да обители для нашего брата все едино что эль да мясо, — жизнерадостно возгласил Сим, доставая длинный свиток пергамента. — А сие есть что?

Правда в том, что Лампрехт не знал сего — ибо украл его у Мализа из-за болтавшейся на нем печати храмовников: два рыцаря верхом на одном коне. Он счел ее самым ценным предметом, поскольку мог аккуратно снять ее и прикрепить к другому скрупулезно написанному документу, подтверждающему происхождение реликвий Елизаветы Тюрингской. Печать храмовников — ручательство правды, способное удвоить стоимость реликвий.

Теперь же, видя, как его разворачивают, он пожалел, что не успел изучить свиток повнимательней. Брюс отобрал его у Сима, державшего грамоту правильно лишь потому, что печати снизу.

— Это jetton, — сообщил Брюс, с прищуром вглядываясь в документ из-за скверного освещения. — На сто пятьдесят мерков.

Лампрехт мысленно застонал, узнав, чего только что лишился.

— Что за жеттон? — не унимался Сим.

— Денежная расписка, скрепленная печатью храмовников и… ну и ну, знаком графа Бьюкенского, — пояснил Брюс, улыбаясь все шире и шире. — Очевидно, граф внес деньги в Белантродич, и теперь любой обладатель сего документа имеет право явиться в любую прецепторию храмовников отсюда до самого Пекла и потребовать сто пятьдесят мерков серебром. Видите? Выданную тебе сумму отмечаешь в этих окошечках, как на шахматной доске; таким способом храмовники узнают суммы. На самом деле jetton — маленькие счеты, которые они перекладывают из окошка в окошко, чтобы отследить, куда, когда и что.

Все воззрились на пергамент, благоговейно забормотав.

— Ростовщичество, — проговорил сэр Генри Сьентклер, словно отплевываясь от навоза. Брюс угрюмо улыбнулся.

— Ростовщичество есть только у евреев, государь мой Рослинский. Храмовники сказывают, сие не одолжение денег, а собственные деньги человека, сберегаемые для него. Однако же свою выгоду они на передаче делают.

— А для чего этот jetton? — пожелал узнать Хэл, начавший прозревать возможности. — В сем случае?

Моргнув, Брюс взвесил пергамент на ладони, и улыбка его стала еще шире.

— Наверняка на выкуп графини. — Он иронично усмехнулся. — У меня четыре добрых боевых коня столько стоят. Дешево для графини Бьюкенской.

Губы Хэла изогнулись в улыбке, но граф разглядел промелькнувший в ней звериный оскал.

— Выкуплена для мужа сей цедулкой, — медленно, угрюмо усмехнулся Хэл. — Человеком, коего сей Маленфонт ни разу в глаза не видел…

— А как же Долговязый Тэм? — настойчиво встрял Куцехвостый, мигом всех отрезвив.

— О нем мы позаботимся, коли дозволите, — объявил аббат Джером. — И за спасение, и за то, что сей люд чувствует себя отчасти повинным в его смерти. Нападая, они не знали, кто есть кто, знаете ли.

— У него дома остались братья и сестра, — траурно возразил Хоб.

— Мы вряд ли довезем его останки, Куцехвостый, — ласково отозвался Сим. — Его родным будет довольно знать, что он погребен по-христиански в добром Божьем доме.

Куцехвостый поглядел на Сима, отвел глаза и вздрогнул при воспоминании об обитателях сего доброго Божьего дома.

— Лучше нестись, аки камень из пращи, — провозгласил Сим, — нежели стоять здесь, аки жернов.

— Я бы присоединился к вам в сражении, — скорбно объявил Генри Сьентклер, — но я отпущен под честное слово и не могу поднять оружие на англичан.

— Если все сделать правильно, — неспешно проговорил Брюс, не сводя глаз с Хэла, — никакого сражения не будет — зато, Богом клянусь, Коминам будет не по себе. Изабелла Макдафф получит свободу, и сэр Хэл может взять ее под свою опеку.

И рассмеялся, радуясь такому обороту.

— И все счастливы! — просиял он.

Внезапно раздавшийся колокольный трезвон заставил их оцепенеть и сморщиться.

— Во имя Господа… — начал Сим.

— Тревога! — вскинулся Киркпатрик, но Лампрехт, ко всеобщему изумлению, безрадостно рассмеявшись, издал еще одну шепелявую трель на своем странном языке. Хэл уловил только одно слово, повторенное несколько раз: guastamondo.

Киркпатрик — побледневший, с заблестевшей в мерцающем свете испариной на лбу — повернулся и перевел.

— Сей Лампрехт прибыл через Лондон из Фландрии, — проворчал он, — и поспешил на север, в Йорк, а затем сюда. Чтобы первым прибыть с товаром.

Он рванул медальон, висевший на шее продавца индульгенций, достаточно свирепо, чтобы Лампрехт покачнулся, а снурок порвался.

— Дабы продавать вразнос никчемное дерьмо вроде этого напуганным и отчаявшимся.

— Потише, человече, — встревожился Куцехвостый, — не то Бога оскорбишь.

— Сей пес — оскорбление Божие! — буркнул Киркпатрик, утирая потное лицо под неумолчный звон колоколов. — Говорит, прибыл вместе с неким Гвастомондо, опередив новости о том на неделю…

Киркпатрик хотел было продолжать, но Брюс перебил его, негромко проронив:

— Guastomondo. Отец поведал мне, что так его именовали за морем. Разрушитель Миров.

И стоило ему договорить, как колокола тоже смолкли. Брюс обвел взглядом окружающих; лик его был мрачнее чумы.

— Эдуард вернулся в Англию.

На минутку воцарилось полное молчание, а затем сэр Генри, откашлявшись, коснулся руки Хэла.

— Нам лучше пошевеливаться. Это может вселить в гарнизон дух, чего нам вовсе не надобно.

Хэл не ответил, уставившись на свисающий из кулака Киркпатрика медальон, а потом протянул руку, чтобы сграбастать его. И пригвоздил продавца индульгенций своим каменным взором.

— Вот, — сказал он, подняв болтающийся амулет, как убитую змею. — Поведай мне об этом.

* * *

Грохот в дверь, как громадный глухой колокол, вырвал Изабеллу из сна, заставив сесть. Монашка, приставленная спать у ее ног — последняя в нескончаемой веренице тюремщиц, — пробудилась столь же внезапно, испуганно захныкав.

Клотильда родом из Франции, дальняя родственница тамошних Маленфонтов. И от теплой мечты виноградников к холодным сырым камням Берика ее занесло стремление семьи избавиться от нежеланного дитяти. Что стало с ее матерью, Изабелла не знала, но Клотильда провела здесь почти всю жизнь, оставаясь мирянкой. Изабелла, пробывшая здесь почти полгода, трепетала при одной лишь мысли о столь длительном заточении в этой каменной скорлупе разврата.

— Мужчины идут, — тоненьким голоском проговорила Клотильда. Изабелла знала, что дитя — хоть ей и исполнилось все пятнадцать, на женщину она ни капельки не похожа — страшится прихода мужчин и причины их прихода. Маленфонт, знала Изабелла, принимает деньги и одолжения за разрешение горстке избранных вкушать восторги женского монастыря, и хотя некоторые его обитательницы достаточно охочи и развращены для этого, некоторые все же нет, и Клотильда — одна из таких.

— Иди ко мне, — сказала Изабелла, и девочка поспешно бросилась к ней.

«Я пленница, — иронично усмехнулась про себя графиня, — однако она прячется за моей ночной сорочкой». Изабелла видела покрытые шрамами предплечья юной послушницы, знала, как девочка напевает под нос гимны и псалмы, когда думает, что ее никто не видит, полосуя собственную плоть во славу Господа и для жертвы Пречистой Девы с мольбой спасти ее.

Дверь с грохотом распахнулась столь внезапно, что Клотильда взвизгнула. На пороге черной воро́ной выросла настоятельница. Потрескивающий, чадящий огонек свечи не мог разогнать окутавшие ее зловещие тени.

— Вы уходите, — сказала она Изабелле, а потом нахмурилась на Клотильду. — Выходи оттуда, девчонка.

— Ухожу куда? — невозмутимо справилась графиня. Настоятельница обратила грозный взгляд к ней, по пути к лицу Изабеллы растерявший всю свою суровость; долгие недели осознания, что словами пленницу не запугать, а палками не побить, подорвали самоуверенность настоятельницы напрочь.

— Вас отпускают.

Эти слова заставили Изабеллу поспешно одеться с отчаянно бьющимся сердцем. Голова шла кругом. Освобождена.

Она последовала за настоятельницей по темным коридорам до трапезной, казавшейся забитой мужчинами. При виде высокого, сумрачного Маленфонта, небрежно облокотившегося о стол и изучающего документ, сердце Изабеллы отчаянно заколотилось. Когда она переступила порог, ее тюремщик поднял голову и улыбнулся.

— Государь мой граф, ваша жена, цела и невредима.

Изабелла в недоумении воззрилась на Брюса, поглядевшего на нее в ответ и изобразившего чопорный полупоклон.

— Добрая жена, — обходительно произнес он. Потом Изабелла увидела Хэла, и сердце ее так подскочило, что едва не выпрыгнуло через горло, и ей пришлось зажать рот ладонью, словно в попытке удержать его. Она прочла предупреждение в прищуре его глаз, увидела громадную бородатую физиономию Сима позади и услышала колоколом раскатившееся в голове слово «спасение».

— Муж, — выдавила она.

— Так и есть, значит, — провозгласил Маленфонт по-французски с довольной улыбкой триумфатора. — Мы расстаемся по-дружески, так сказать.

Брюс обратил к нему ледяной взор.

— Покамест, — отвечал и протянул руку. Полупарализованная, чуть запинающаяся Изабелла приняла ее, позволив вывести себя. Подошедший сзади Хэл набросил ей на плечи теплый плащ и капюшон, чтобы защитить от холодного благословения дождя.

В темном дворе монастыря стояли лошади и еще группа всадников. Изабелла почувствовала руку, вздергивающую ее длинные юбки выше колен, а потом Сим поднял ее, бормоча извинения.

— Затейливого седла нет, графиня. Езжайте, как обычно ездите.

Его ухмылка казалась ярким светом, а потом рядом с ней оказался Хэл, и Брюс повел кавалькаду прочь по булыжникам, корням и вонючему мусору улицы, к свежему ветру с моря, кружащему голову и уносящему ее замешательство прочь.

— Изабелла, — сказал Хэл, и она подалась к нему, а затем встретила его лицо солеными, ищущими, омытыми дождем губами, впившимися так же яростно, и его собственные, пока лошади не разделили их.

— Да уж, — иронично заметил Брюс по-французски, — не обращайте ни малейшего внимания на мое участие, право, ибо подобная галантность и отвага для подобных Брюсам — старая ветошь да гороховая похлебка.

Изабелла, рассмеявшаяся от пьянящего осознания всего этого, повернулась было ответить и вдруг услышала голос из тьмы, от крохотной фигурки на большом коне поблизости.

— Нельзя конфузить даму.

— Псаренок! — сказала графиня и увидела его широченную улыбку, просиявшую во тьме. Потом внезапно, как удар, пришла мысль о Клотильде, томящейся в неволе, как птаха в силках. Но, поняла Изабелла, как бы ни жаждала она освободить девочку, ей нипочем не уговорить этих людей на такое — да и не следует.

Она плакала так горько, мешая слезы и сопли с дождем, пока Хэл пытался подвести лошадь достаточно близко, чтобы утешить ее, что пропустила горестное ворчание Киркпатрика. Но Хэл слышал.

— Доведется заплатить дьявольскую цену, когда Бьюкен прознает, что его жену умыкнули, аки говяду из загона, а его сребро кануло втуне.

И уж вовсе никто не прозевал дождевые брызги ликования Брюса, обернувшегося к ним с ухмылкой до ушей.

— Раны Господни, как бы мне хотелось увидеть его лицо, когда ему скажут!

Смех его утонул в яростном набате. Разрушитель Миров, смятенно подумал Хэл.

Глава 11

Хердманстонская башня

Праздник Святой Теневы, Матери Кентигерновой, июль 1298 года

Она пробудилась под пение птиц в окружении легкого аромата свежей зелени камыша, вливающегося через высокое окно с распахнутыми из-за ночной духоты ставнями. Однако прошел дождь, жара спала, и насекомые с жужжанием мельтешили туда-сюда. Но грубая беспардонность древесного дыма попрала краткий миг небесного блаженства.

Ее нога была поверх его ноги, покрывало отброшено в сторону; он пробудился, когда она смотрела на пульсацию жилки у него на шее. Ложбинка шрама от оспы поманила ее взор вниз вдоль мускулистого плеча к другому шраму — более глубокому бледному рубцу. Рана от ристалищного копья — по счастью прошедшего вскользь; ударь оно в полную силу, оторвало бы руку целиком.

При мысли об этом кожа у Изабеллы похолодела, покрывшись мурашками. Даже за столь краткое время она изучила тело этого мужчины почти так же хорошо, как собственное, каждую родинку и каждый шрамик — а шрамов немало, заметила она, поддразнивая его за беспечность.

— Но ни единого на моем лике, ласточка, — ответил Хэл чуть ли не с прискорбием. — У каждого, кого считают великим рыцарем, лицо вроде смятой льняной простыни, насколько я ведаю.

Он зашевелился, проснувшись от ее игривых пальцев, и наконец закряхтел, когда она дошла до его ажитации.

— Мощи Христовы, женщина, нежли нет церковных законов, управляющих этим? — гортанно проворчал Хэл, когда она накрыла его собой. — Коли есть, мы обречены.

— Дни пиров, дни постов да регулы, — пробормотала Изабелла. — Тягость, отнятие от груди и сорок дней после родов.

Прекратив лобызать его, она подняла глаза.

— Я знаю их все, ибо сие дало мне возможность уклоняться от супружеских обязанностей не реже раза в неделю по каноническому праву и чаще того с помощью ухищрений.

— Уже обречены, — слабо простонал Хэл, — так что грех останавливаться теперь.

— Поганки, — пробормотала Изабелла, и Хэл, не без труда собравшись с мыслями, в конце концов нашел ответ.

— Мухоморы, — выдохнул он и тотчас же парировал, пока не вылетело из головы. — Сучка.

Изабелла тут же остановилась, игнорируя негодующие возгласы Хэла.

— При подобных обстоятельствах, — чопорно заявила она, — мог бы подыскать чего получше.

— Ты просто не знаешь, — уколол он, и Изабелла нахмурилась, рассеянно вернувшись к тому, чем занималась, хотя и без энтузиазма, ломая голову над загадкой.

— Течка, — в конце концов проговорила она, тут же завизжав, когда Хэл перевернулся, опрокинув ее на спину.

— Нет, — выдохнул он, меняя изгиб губ, пока она не начала тихонько охать. — Я победил. Вязка.

Случка для сохранения породы — к месту, подумала Изабелла, порывисто вдыхая, когда он принялся вспахивать длинную глубокую борозду, отчего ее сознание надолго потонуло в ослепительно-белом сиянии. В последовавшей за этим дремоте, чувствуя кожей приятно холодящий пот, она смутно слышала топот и откашливание внизу.

Господская спальня в Хердманстоне расположилась на вершине квадратной башни, и выше ее возносится только зубчатая галерея, подняться на которую можно лишь по приставной лестнице. Двери в покое государя нет, и подниматься к нему надо снизу по винтовой лестнице, выходящей к мощной резной балюстраде.

В нем есть собственное отхожее место, крепкая дубовая кровать с четырьмя столбами и тяжелыми выцветшими занавесами — синими, с золотыми совами, увидела Изабелла, — столом, стулом, лавкой и двумя большими сундуками; но что лучше всего для Изабеллы — одним окном в человеческий рост с врезанными сиденьями, позволявшими усесться с шитьем на ярком солнышке. Такого могла пожелать женщина, и Хэл подтвердил это.

— Моя мать, — поведал он. — Она умерла, когда я был юн, но даже тогда знал, что отец ни в чем не может ей отказать — даже в такой блажи, как это окно, проделавшее дырищу в доброй крепкой стене.

Дыра и в самом деле немалая, с бархатными занавесами, выцветшими от былого малинового до пыльно-розового цвета. И снабжено прочными ставнями для таких дней, когда в Лотиане хлещет дождь, то есть, почитай, на каждый день.

Ниже, в футе от верхней площадки, спал Псаренок, будто сторожевой пес, и если он и слыхал их отчаянное пыхтение и ее визги, это не имеет особого значения, ибо большей приватности Изабелла не знала за всю свою жизнь — и это больше, подумалось ей, чем она заслуживает.

Ниже расположились главная зала и главный вход, укрепленный стальными вратами и толстой дверью в двадцати футах вверх по толстой стене, до которых приходится добираться по мощенной булыжником дорожке, а затем через съемную деревянную платформу.

Еще глубже находятся подземные этажи — два глубоких яруса прохладных, темных подвалов, а вокруг широкого квадрата — крепостная стена высотой в четыре фута, окружающая, помимо прочего, конюшни, пивоварню, пекарню и кухни. Рядом пристроилась каменная часовня, одиночество которой делит только высокий крест поблизости.

Нарочитое покашливание стало громче.

— Да выходи уж, олух, — буркнул Хэл, уже натянувший рубаху и штаны, бросив предупреждающий взгляд на Изабеллу, надувшую губы и накрывшуюся покрывалом как раз в тот момент, когда здоровенная всклокоченная черная голова Сима поднялась над уровнем пола.

— Истинно, государь Хэл? Сказывали, хотите выступить поране, — проворковал он, дружелюбно кивая Изабелле. — Графинюшка. Разумею, отчего он мешкотный.

— Не могу же я отправить мужа на войну полувзведенным, как плохо натянутый лук, — ответила она беззаботно, насколько сумела, и была вознаграждена смехом Сима — утробным уханьем из глотки запрокинутой головы.

— Славно сказано, графинюшка, — изрек тот, снова скрываясь из виду.

Изабелла смотрела, как Хэл облачается в доспехи, от кольчуги до гербовой накидки, только что сшитой двумя главными женщинами хозяйства — Пивной Мэгги и Хлебной Бет, — и наконец оборачивается к ней, внезапно охваченный неловкостью и косноязычием.

— Тебе надобно позавтракать, — упрекнула она, и Хэл кивнул, как дитя.

— Коли придет беда… — начал он, и Изабелла прижала палец к его усатой губе.

— Здесь я в безопасности, — заявила она, — будь то от англичан или шотландцев моего муженька. Ты оставил мне Уилла Эллиота, доброго человека, не говоря уж о Псаренке.

При упоминании этого имени оба примолкли. Псаренок выглядел все так же, но и Хэл, и Изабелла знали, что убийство человека в лазарете что-то надломило в мальчике, и пришедший ему на смену мужчина пока с убийствами не обжился. Они слышали, как паренек вскрикивает во сне, будто встревоженный щенок; потому-то Хэл и решил оставить его в поместье.

К собственному изумлению, он обнаружил, что уже давненько не вспоминал о Джоне, а о жене и того дольше; это осознание обожгло его стыдом. И все же в последние дни у него на уме были заботы посерьезнее, в качестве оправдания твердил он себе. Теперь он государь Хердманстонский, призванный на войну Брюсом для службы в войске под командованием Уоллеса.

Длинноногий уже пришел, катясь на север, аки гроза, а Хэл, эгоистичный, словно неоперившийся юнец, задержался из-за Изабеллы, пропустив рандеву с рослинцами под началом сэра Генри, только-только отпущенный к любимой жене и чадам, чтобы снова выступить в поход в роли бунтовщика.

Теперь Генри был с Брюсом в Аннандейле, отрезанный от главных сил под началом Уоллеса — и Сьентклеры Хердманстонские выедут на север, дабы отыскать войско под Фолкерком, пока не нахлынула волна англичан, отрезав Хэла от остальных.

Первые всплески этой волны уже докатились сюда — англичане под командованием епископа Бека, посланные, как первый мстительный удар Длинноногого, бесчинствовали в Лотиане, вознамерившись взять удерживаемые мятежниками замки Дирлтон и Танталлон. Рослин для них пока слишком силен, а Хердманстон чересчур мал, чтобы утруждаться; Уилла, Псаренка и старого Вулла Бранника будет довольно, чтобы обеспечить безопасность башни.

Но страшил Хэла не Бек с буйствами лупов. Бьюкена сдерживает тот факт, что Хердманстон на одной с ним стороне, но это тонкая сворка. Если она лопнет и он ринется мстить, вялым обменом болтами, стрелами и угрозами дело не ограничится. Бьюкеном будет двигать глубокая ненависть ограбленного рогоносца, неустанная месть, в первую голову и заставившая его отправить Мализа за Изабеллой.

Хэл услышал голос Древлего Владыки, будто раздавшийся над самым ухом: «Он зайдет сбоку, аки кочет, дерущийся на куче навоза». Даже из мрака…

А его здесь не будет, чтобы защитить ее. Эта мысль углями полыхнула в его глазах, и, увидев это, Изабелла утолила боль спокойной улыбкой.

— И потом, — беззаботно добавила она, — кто же осмелится пойти на Мэгги и Бет в уповании остаться в живых?

Хэл улыбнулся, вспомнив, как она сама поладила с ними. Пивная Мэгги заправляет пивоварней. Руки у нее мускулистые, как окорока, от размешивания сусла, задница как круп дестриэ, а груди такие, как выразился Сим, что с них можно разглядеть Трапрейн-Лоу[74], коли доберешься до вершины. Как только сдует пену с усов, присовокупил он, она на редкость угреет в холодную ночь.

Хлебная Бет ведет пекарню, стряпая для всей цитадели. Краснощекая и грудастая, как голубь-дутыш, свои волосы она так давно скрывает под плотно намотанным головным платом, что никто не знает их цвета — даже Сим, однажды сознавшийся, что это единственная вещь, которую она никогда не снимает.

Они покружились, принюхиваясь, как сучки к диковинному животному, когда Изабелла только-только прибыла, потом, дав ей день-другой передышки, испытали ее на прочность. Начала Пивная Мэгги, когда Хэл и Изабелла отправились к каменному кресту, якобы чтобы воздать дань уважения Древлему Владыке, но притом, как она догадалась, каким-то сверхъестественным образом представить ее остальным лежащим под ним.

Изабелла стояла рядом с ним под сенью большой каменной колонны с гробовым колоколом[75] и его цепью — отсоединенной, как она узнала, после того, как в неистовую грозу однажды ночью тяжелый колокол начал трезвонить, подняв всех в трепете на ноги, — уповая получить какую-то весточку из могилы. Но не услышала ничего, кроме ветра и чириканья птиц, ни слова привета, ни порицания мертвых, даже недавно почившего самого Древлего Владыки, подмигивавшего и склабившегося ей в тот день во временной часовне на Абби Крейг.

Потом Пивная Мэгги притопала с бурым глазированным кувшином в одной руке и в ответ на вопросительно приподнятую бровь Изабеллы сдвинула свои две.

— Первую пробу нового варева, — гаркнула она, — снимает Древлий Владыка.

И впала в ошарашенное недоумение, когда Изабелла, взявшись за кувшин, бережно, но твердо отобрала его и вручила Хэлу.

— Первую пробу нового варева, — сказала она, когда Хэл, уловив намек, отпил и вернул сосуд ей, — снимает владыка Хердманстонский. После этого можешь поливать им все могилы, какие пожелаешь.

Улыбнувшись при этом воспоминании, Хэл разжал кулак и протянул амулет на кожаном ремешке; Изабелла вопросительно выгнула бровь дугой.

— Обещал ли жалкий продавец индульгенций воздаяние или только Длань Господню? — спросила Изабелла, а Хэл, подскочив к ней, взъерошил волосы и ласково поцеловал в губы.

— Все мы в Длани Господней, — ответил он, и она крепко прижала его к себе. Королевство подобно свече, мерцающей на крепком ветру Эдуарда Плантагенета, и Хэл понимал, что следующие несколько дней и недель все решат. «Я не покинул бы ее здесь ради меньшего», — сказал он себе, но говорить этого вслух не требовалось.

И все же даже в сию секунду, понимал Хэл, Бьюкен больше злоумышляет о том, как согнуть в бараний рог ничтожного лотианского владыку, нежели обо всех Плантагенетах в христианском мире; но отбросил эту мысль, отдавая медальон.

— Сие хранит тайну помазания в короли, — с улыбкой сказал он Изабелле. — Храни его. Отдай Брюсу, если… дела обернутся скверно. Служи ему на славу, дабы разрешить его загадку, как служил я.

Она не поняла, что это означает, но зажала свинцовый медальон в руке, когда Хэл повернулся и, пригнувшись, осторожно зацокал вниз по истертым ступеням в своих подбитых железными гвоздями сапогах. Изабелла услышала крики, ржание и лязг доспехов и наконец, закутавшись для благопристойности в одеяло, подошла к большому окну.

Внизу Хэл и Сим уже сидели верхом в окружении пары десятков всадников — всех местных мужчин, прибывших, чтобы присоединиться к нему. «Я должен идти, — твердил себе Хэл, спиной чувствуя жар ее взгляда даже после того, как башня скрылась из виду за холмом. — Других Сьентклеров для этого не осталось».

Если повезет, думал он про себя, сражения не будет и англичане, терзаемые голодом и жаждой, будут вынуждены отложить кампанию до будущего года. Уоллес не дурак и отнюдь не рвется ввязываться в сражение, которого так жаждет Длинноногий, — особенно сейчас, когда английский король наконец добрался до Шотландии с величайшей армией на свете, включающей сотни воинов тяжелой кавалерии и несметное множество пехоты, — почти сплошь валлийцев или гасконцев и даже толику немцев.

Изабелла провожала взглядом удаляющуюся кавалькаду лотианцев; самые юные, впервые выступившие на столь великое начинание, прямо улюлюкали от радости. У Изабеллы же щемило сердце от скорби о жизнях, которые могут вырвать у всех них без остатка.

А после… холод этого сознания, нежеланного и тягостного, закрадывался исподволь и подспудно, и закрыть на него глаза было невозможно.

«После будут ласковое солнце и тихая жизнь с человеком, которого я полюбила всем сердцем, ставшего для меня таким же светом в окошке, как и я для него».

Но, даже согревая себя этой мыслью, она знала, что это ложь. Чем бы дело ни кончилось, победой или поражением, после придет расплата — и ей вовсе не хотелось навлекать на Хердманстон бурю сокрушительной ненависти, на которую способен Бьюкен.

И все же еще есть надежда на иной исход, какой бы жалкой и потерянной она ни была.

— Истинно, — произнес голос, — тяжко глядеть, как муж уезжает на войну, государыня.

Обернувшись, Изабелла увидела наверху лестницы Пивную Мэгги и Хлебную Бет; из рук первой свисала какая-то ткань.

— Вам будет недоставать Сима, — нашлась она и увидела, как обе с улыбками переглянулись.

— Порадовалися, углядевши евойную спину, — заявила Мэгги. — Умаял нас обеих, кобель вонючий.

На взгляд Изабеллы, они вовсе не выглядели умаявшимися, а затевать с ними очередную игру в испытания ей вовсе не хотелось. К ее изумлению, Мэгги протянула к ней руки с тканью, и теперь Изабелла увидела, что это платье.

— Сладили вот вам сие, — застенчиво проговорила она, — видючи, как вы приехавши без убранств и, слыхали мы, отказавшись надевать старые уборы госпожи.

Изабелла невольно бросила взгляд на сундук с вещами. Отказаться от предложения было нетрудно; ей вовсе не хотелось щеголять в обносках усопшей жены Хэла.

Она приняла платье, заранее зная: то придется точно впору. Сшито из доброго холста, покрашенного в небесный цвет, украшено лентами и побрякушками. Сбросив одеяло на глазах у них, Изабелла натянула платье.

— Божечки, государыня, — завистливо вздохнула Мэгги, — вот бы мне быть стройной, аки вы… Была я, да уж давнешенько. Чрез меру многия чада сгубили сие.

— Да отродясь ты не была стройна, — насмешливо поддела Бет. — Ты была сущая пышка, и всякий молодец в округе хотел подержаться, оттого-то и чрез меру многия чада.

Мэгги засмеялась, заколыхав телесами и признав, что недостатка в ухажерах не знала. Потом, увидев скорбь во взгляде Изабеллы, вдруг поняла, что эта женщина променяла бы стройность на чад не моргнув глазом, и тотчас прикипела к ней сердцем.

— Просто чудо, — медленно проговорила Изабелла, и Бет кивнула.

— Надобна исподница, однако. У меня есть одна впору — да иные малые вещицы. Таперича, как ваш муж отъехавши, можете успеть в оных походить.

Обе женщины захохотали, громко и пронзительно. Изабелла помедлила, но, не углядев в смехе злого умысла, присоединилась к ним. А потом задумчиво оглядела платье.

— Ленты и некоторые безделушки придется убрать. Спасибо за чудесную работу и добрые слова, но я скорее ягненок, чем такая овечка.

— Истинно, — на удивление серьезно согласилась Мэгги. — Я чаяла, аже вы не заноситесь, графиня там али нет. И была правая, а, Бет? Ленты убрать нехитро, ваша милость.

Внезапный порыв ветра донес крепкий запах гари, заставив Изабеллу вскинуть голову, как борзую, взявшую след зайца верхним чутьем.

— Что ж, — проговорила она, снимая платье и натягивая старое, в котором и приехала. — Покамест сгодится и это; ваше я приберегу до лучшего случая. Работа ждет, разве нет?

Англичане совершили набег за провизией, подойдя к самому крепостному валу, окружающему замковый двор, где сгрудились скот и отчаявшийся, напуганный люд, пока мужчины осыпа́ли врага болтами и стрелами и получали их обратно вкупе с горящими факелами. В конце концов пивоварня и пара других строений загорелись, но, как зычно возгласила Мэгги: «Мои чаны не спалишь!» Еще бы, ведь они каменные, так что сгорело только окружающее их здание.

Отчасти именно это и задержало здесь Хэла, хотя Изабелла улыбнулась лукавству этого заявления. Он остался, потому что хотел ее ничуть не меньше, чем она хотела его, стремясь до капли испить радость каждого мгновения, какое у них еще оставалось.

И теперь она зрела оставшиеся руины — во всех смыслах. Пожарища в Хердманстоне расчистили, каменные грузы, державшие тростниковую кровлю, отыскали и вытащили. Теперь вокруг бродильных чанов будет возведено новое здание, но для этого нужны рабочие руки, а мужчины ушли на войну.

— Помощи из Дирлтона или Танталлона мы не дождемся, — объявила Изабелла, — ибо епископ Бек проявил свое христианское милосердие, спалив их дотла.

Мэгги и Бет переглянулись; этого они не знали, поскольку Хэл услыхал о том только вчера вечером и сказал Изабелле уже перед самым отходом ко сну.

— Так что, — мрачно сказала она, — остаемся только мы. Я не дока по части построек, но осмелюсь предположить, что найдутся люди — и вы в том числе, — умеющие вить плетни. А я могу хотя бы месить в кадке грязь с навозом.

И обе женщины с восхищением последовали за ней по лестнице с кротким обожанием, как пастушьи собаки.

Храм Листон, прецептория рыцарей Храма

Праздник Святой Теневы, Матери Кентигерновой, июль 1298 года

Его армия расползалась, как топленое сало, и чудовищные убытки заставляли Эдуарда скрежетать зубами. Валлийцы — дерьмо собачье, думал он про себя, хоть и вынужден был признать, что решение привести несколько тысяч валлийцев было единственным способом устрашить скоттов, получивших в распоряжение целый год, чтобы пыжиться и похваляться своей победой.

«Победа, Боже… я им покажу победу», — думал Эдуард, хоть и все добрые англичане давным-давно отбыли свои сорок дней службы и ни под каким видом не желали продлить оную.

И все же скрупулезное снабжение сохранившихся остатков армии расползалось, как дурно свитая тетива. Корабли, поднимавшиеся по Форту, не прибывали к месту назначения, фуражиры наскребали сущие крохи, а этот Уоллес — умнейший из врагов, противостоявших Эдуарду, не оставляет за собой ни кочана капусты, ни колоска ржи. И драгоценные туши скота можно перечесть по пальцам — не считая гнилых свиней, брошенных в колодцы. Как можно попрятать столько коров и овец?

Выйдя из своего затейливого шатра, Эдуард встал под знаменами в нарочитой позе перед собранием государей. Английские леопарды над ним утомленно поникли, запутавшись в золотом оскале знамени, известном всем как Драконово и означающем войну без пощады. Слева и справа висели хоругви святых Джона Бевелийского и Катберта Даремского — ибо в смертоубийственной войне хватить лишку со святыми заступниками невозможно. Он потер руку в месте удара отравленного кинжала гашишина[76], не прикончившего Эдуарда только милостью Божией.

Шестнадцать лет назад, сообразил король, почти не было с той поры ночи, чтобы он не просыпался в холодному поту, видя перед собой безумный взор темнолицего сарацина, которого удушил голыми руками. Сам Бог простер тогда над ним свою Десницу, хотя Он мог бы и умерить месяцы ползучей хвори, последовавшей за этой единственной царапиной.

Эдуард оглядел взмокшее собрание. Святая Задница Господня, как же он ненавидит большинство из них и как же они ненавидят его! Стоит ему только взглянуть на угрюмое лицо, так и подмывает унизить его, повергнуть этого государя на колени. Норфолк, Ланкастер, Суррей и все прочие, мнящие себя превыше короля, отпрыски родов, тщившихся подорвать, а там и низвергнуть правление его отца, повергнув всех в долгую кровавую усобицу. Не удовлетворившись тем, они пытались проделать то же и с ним. Особенно Перси и Клиффорд, свирепо подумал Эдуард, считающие себя помазанниками Божьими на севере вкупе со всеми государями, ищущими его благорасположения и цепляющимися за свои земли в Шотландии, однако готовые попрать свои клятвы, едва король повернется спиной.

Он слишком добр — вот в чем проблема. Даже юному Брюсу нельзя было доверять, но в том почти наверняка повинны нытье его отца и влияние строптивого старого каверзника, его деда. Юный Брюс импонировал Эдуарду. «Есть в нем что-то от меня самого в возрасте графа Каррикского», — думал он.

Если б только удалось его склонить забыть эти глупости насчет короны, добавил он про себя, ибо есть лишь один властелин в Шотландии. И в Англии. И в Уэльсе. И в Ирландии. Святая Задница Господня, он принудит Уоллеса отправиться на плаху для четвертования, а страну — понять, что есть только один король и это Эдуард Божьей Милостью король Английский.

Ради чего? Эта мысль всегда проскальзывала тихой сапой, как Дьявол, притаившийся за плечом. Ради сына, заученно ответил он, но поморщился. Пятнадцатилетний. Еще юный, но единственный выживший из всего выводка. Слишком надолго брошенный в одиночестве после смерти матери… как всегда, воспоминание об Элеоноре встало перед ним, и длань смерти схватила за горло. Долгое одиночество странствия, дыра в его жизни на ее месте по-прежнему черна и бездонно глубока, и ее не заполнить никакими каменными крестами в память о ней, сколько б их ни было.

Пусть отрок еще малость потешится, плетя лозы и копая землю, но в конце концов он взойдет к величию, постигнет, что значит быть наследником Короны, или, Святая Задница Господня, Эдуард заставит его…

А истина в том, что Господь возложил на него миссию — спасти Святой Град. Когда валлийцы и скотты будут блюсти его пределы с севера и запада, он сможет отдать все силы крестовому походу; хотя реальность Паладина Божия оказалась вовсе не такой, как он думал.

Собравшиеся государи увидели противоестественно высокого, чуточку сутулого тощего человека с длинными конечностями. Былая золотая шапка его волос стала белой, как лебяжий пух, тщательно уложенные кудри над ушами растрепались, а борода закручивалась от подбородка, как кривая сабля. Под припухшими глазами набрякли лиловые мешки, потому что его камер-лакеи оставили все свои мази и пудру в потерянной обозной повозке и не могут создать иллюзию его здоровья и энергии.

Теперь каждый видит, как осунулось его лицо, кожа на скулах натянулась, а одно приспущенное веко придает ему лукавый вид, будто он того и гляди проведет их всех через круги Ада. Впрочем, подумал Де Ласи, это может быть не так уж и далеко от истины.

— Вы желаете совета, государи мои, — бесстрастно произнес Эдуард, не скрывая неудовольствия.

Де Ласи покашлял. Даже будучи чуть ли не доверенным лицом короля, граф Линкольнский не знал, далеко ли простирается эта дружба.

— Армия голодает, — заявил он. — Дезертирство процветает. Валлийцы… бесятся.

Кто-то хихикнул, и винить его Эдуард не мог. «Бесятся» — сильное преуменьшение того, что вытворяют эти черные горные гномы даже друг с другом. Похоже, уже некоторое время единственные сражения на шотландской почве разыгрываются между пьяными валлийцами и всеми, кто подвернется им под руку. В конце концов английские рыцари атаковали самых задиристых и перебили восемьдесят человек; теперь валлийцы ворчат о переходе на сторону скоттов.

А все его собственная вина. Корабль прибыл, и ожидавшие еды обнаружили, что весь его груз составляет вино. Чтобы сдержать недовольство, Эдуард повелел выдать его войску; валлийцы насосались на пустой желудок, и руки у них зачесались. Пришлось позволить Эмеру де Валенсу возглавить кавалерийскую атаку, дабы восстановить порядок, и валлийцев проредили. Теперь остальные дуются.

«Дьявол с ними со всеми, — свирепо подумал Эдуард. — Пусть валлийцы дезертируют к скоттам — хотя бы тогда я буду знать врага и смогу загнать их обратно в задницу к Сатане, откуда они и явились на свет».

Первым делом найди своего врага.

— Никаких вестей, граф мой Линкольн?

Де Ласи расслышал не только насмешливые нотки, но и подспудное отчаяние вопроса. Если армию скоттов найти не удастся, да притом в ближайшее время, придется уходить на юг, чтобы повторить все это сызнова в будущем году. А позволить себе это английская держава и ее король не могут, понимал Де Ласи.

— Сэр Брайан де Джей и его храмовники ищут их, государь мой король.

Ну, хоть какое-то подспорье для Короны — горстка английских тамплиеров, ищущих королевского благорасположения, пришли, дабы присоединиться к Длинноногому под тем видом, что своими действиями шотландские крамольники исторгли себя из лона Церкви. Очень кстати, что епископ Бек охотно согласился, хотя убедить удалось немногих, и шотландские храмовники желанием вступить в его ряды отнюдь не пылают, хотя их магистр Джон де Соутри и присоединился к армии.

Не имеет значения: несмотря на скудное число, тамплиеры пользуются грозной репутацией, а уж раз во главе выступают сразу двое магистров, то сам Господь на стороне английского войска, сейчас расползшегося по землям прецептории Храма в Листоне в ожидании вестей о скоттах.

И все же армия, созванная ценой немалых затрат и трудов, тает с такой же скоростью, с какой растут расходы, подумал Эдуард. Раны Христовы, да он призвал людей еще в феврале, когда сам воевал во Фландрии, отрядив их на север в подкрепление де Варенну. На Рождество было 750 копий и 21 тысяча пехотинцев, а к концу марта осталось лишь пять тысяч, так что все пришлось повторить сызнова, прибегнув к валлийцам и иноземцам.

Он хотел покончить с этим. Ему предстояла женитьба, за которую пришлось дорого заплатить перемирием с Филиппом Французским, получив шестнадцатилетнюю невесту по имени Маргарита. Христе, ему уже под шестьдесят, однако она досталась с настоящим сокровищем — повозкой золота и ключом от города Гиень, так что он может позволить себе пропускать смешки мимо ушей. Конечно, у него за спиной, в лицо никогда, — но он все равно их слышал.

— Решу завтра, — изрек Эдуард, недовольный собственной примирительной интонацией, и отвернулся, пока кто-нибудь из государей не надумал сдуру настаивать. Вернувшись в прохладу шатра, он рухнул в курульное кресло и хлебнул вина.

И до конца дня в гнетущей жаре, в пелене древесного дыма и запахов кожи, конского навоза и дерьма армия сидела, ворчала и мечтала о еде.

Всадники прибывали и убывали; солнце устало клонилось к великолепной гибели, и в факелах заскворчали гибнущие насекомые.

Потом, словно благословенный дождь, из тьмы появились всадники, понукая понурившихся коней к королевскому шатру. Они были шотландцами, и стража отнеслась к ним с подозрением, но в конце концов их предводители, чумазые от пота трудной поездки, предстали пред ликом короля.

Хотя шотландские нобили граф Патрик Данбарский и Жильбер д’Умфравилль, граф Ангус, и претендовали на то, что они такие же англичане, как сам Эдуард, тот смотрел на них с озлоблением, не доверяя ровным счетом никому. Они увидели синеву вокруг его глаз, зловеще набрякшее веко и перешли к делу без экивоков.

— В тринадцати милях, — провозгласил Данбар.

— В Каллендарском лесу, — присовокупил д’Умфравилль. — Под Фолкерком.

Эдуард позволил себе улыбнуться. Вероломство, как всегда, пустило свои козни в ход, и он отыскал Уоллеса.

Глава 12

Каллендарский лес, близ Фолкерка

Праздник Святой Марии Магдалины, июль 1298 года

Они пели, напомнив Хэлу, как он последний раз слышал голоса, воздающие хвалу Господу, — в Стерлинге, когда они сладостно разносились в воздухе, напитанном запахами взрытой земли и свежей крови, смрадом лошадиного и человеческого дерьма и пронзительной, тонкой едкой вонью страха.

— Брабантцы, — со знанием дела проворчал Сим. — Справляют мессу.

Вся английская армия справляла мессу посреди красочных шатров, будто никуда и не торопилась. Она нахлынула, словно исполинская неспешная волна, излучая ощущение такого числа и мощи, что люди вокруг Хэла заерзали в седлах, обеспокоенно переглядываясь. Стратерн и Леннокс, увидел он, Ментит и Стюарды задвигали челюстями, пытаясь выдоить слюну в пересохшие рты.

Были здесь и свиты Каррика и Комина, заметил Хэл, но ни единого человека графа Бьюкенского, кого-либо из Баденохов или Брюсов. Уоллес увидел, как вытянулось лицо лотианского государя при взгляде на крохотную — Гвозди Господни, да просто жалкую — месни шотландской конницы.

«Истинно так, юный Хэл, у тебя есть основания для беспокойства», — с горечью подумал он.

У них у всех есть веские причины не казать сюда и носу, не меньше, чем у Бьюкена, который лично привел своих людей не одну неделю назад, взгромоздившись в седло, как мешок мокрого зерна, издерганный, как мокрый кот.

— Душой я с вами, сэр Уильям, — заявил он, — но я должен поддержать порядок на севере.

— А надо ли его поддерживать? — возразил Уоллес, а Бьюкен лишь улыбнулся, пренебрежительно взмахнув ладонью.

— Порядок нужен всегда, — вежливо ответил он. — Храни вас Господь и держи англичан в отдалении. Кстати, где они?

— За пеленой поднятого ими дыма, — лаконично ответил Уоллес и проводил взглядом уезжающего Бьюкена, неустанно бросавшего взгляды то влево, то вправо. Высматривает лотианского владыку, подумал Уоллес, так что мне ведомо, какие дела влекут Бьюкена и куда. Ну, хотя бы его раздор с женой и ее новым любовничком — искренний, хоть и эгоистичный повод, а не какая-то убогая отговорка, как у других.

Но их отсутствия не могли не заметить нобили, набравшиеся духу прибыть в своих изысканных убранствах верхом на облаченных в доспехи конях — в том числе нескольких устрашающих и дорогих дестриэ, — чувствуя, как их недра того и гляди дадут течь.

Nun bitten wir den Heiligen Geist

Um den rechten Glauben allermeist…[77]

Ветер доносил песнь то громче, то тише, постоянным напоминанием о том, кого привел Длинноногий. Тридцать тысяч, говорили иные, такой большой армии еще свет не видывал. Но не сейчас, возражали здравые умы, ибо от нее осталось не больше половины.

Однако даже этого более чем достаточно, и Хэл видел, что нобили это понимают. Брабантцы, гасконцы, валлийские пикинеры и лучники, уверенно доносили лазутчики, а сверх того три тысячи тяжелой кавалерии. У нас же десять тысяч человек, уныло думал Хэл, и только пятьсот из них верхом, и далеко не все они способны тягаться с английскими рыцарями, если судить по его собственным людям — двум десяткам закаленных бойцов на крепких малорослых гарронах, вооруженных самострелами, бердышами, кинжалами и топориками, в куда более слабых доспехах.

Dass er uns behüte an unserm Ende,

Wenn wir heimfahr’n aus diesem liende[78].

— Христе, абы оные уж измолкли, — произнес голос, преисполненный страха. Хэл обернулся; сэр Уильям Хей Лохварретский поднял было руку утереть рот и лицо, но вспомнил о своей железной рукавице и опять уронил ее.

— Что они распевают? — вопросил Рамсей Дальхузийский. Цвет его лица в обрамлении бацинета напоминал испорченное нутряное сало.

Kyrieleis![79]

— Не ведаю, — лениво усмехнулся Уоллес, — але заключаю, же покончили, сиречь сие великого значения не имет.

— Вы могли изведать, — отозвался хриплый голос, — иже призывают Духа Святаго защитить их. Такоже сие первый из нескольких стихов, сиречь они еще не покончили.

Хэл, водивший с седовласым Робертом де Росом Уоркским шапочное знакомство, даже не догадывался, что тот хоть сколько-нибудь знаком с брабантцами. Зато это ничуть не удивило Уоллеса, блистательного в своей золотой гербовой накидке Хранителя, украшенной красным шотландским львом. Его буйную копну волос сменила прическа, более приличная Хранителю Шотландии, да и бороду он теперь стриг коротко и опрятно, — но человек под этой оболочкой не изменился ни на йоту.

— Что ж, добро, — проговорил Уоллес, озирая окружающих рыцарей одного за другим, кривя лицо в мрачной кривой усмешке. — Сие добрый мотив. Я привел вас в круг, gentilhommes. Ныне пляшите, коли умеете.

Кивнув Хэлу, он дернул головой, посылая его с хобиларами — легкой кавалерией — далеко на правый фланг, чтобы те, скрывшись в лесу, наблюдали за боем и, буде повезет, атаковали английских рыцарей с тыла, как только те врежутся в большое кольцо стоящих там людей.

Хранитель проводил их взглядом, испытывая симпатию к новому государю Хердманстонскому и желая ему добра. Тот искусно распутал дело с Брюсом и Камнем и сдержал слово, хотя Уоллес и не ведал, что теперь делать с этим знанием.

С одной стороны, спасена драгоценная державная реликвия. С другой — Брюс и Комин свершили кровавое смертоубийство. «Если мы выстоим до исхода дня, — подумал он, — придется крепко об этом подумать».

Сдвинувшись в седле, он поглядел налево и направо, на нобилей Шотландии. Стойкие, как яйцо на палочке, скорбно подумал он, и те, кто не думает, как получить преимущество над ближайшим соседом и врагом, ломают головы, как бы удержать свои земли и титулы.

Они побегут, подумал Уоллес.

Сим тоже так думал, о чем и сказал напрямую, хоть Хэл и старался пропустить его слова мимо ушей. Небось именно скрежещущий голос Сима Врана и побудил Безносого Клемми покинуть ряды и пойти вдоль строя, оборотив свое исковерканное лицо к Хэлу.

Звать его Безносым было не вполне справедливо, поскольку половина носяры у него все же сохранилась, хотя жировик, послуживший причиной утраты, оставил по себе жуткую дыру. В остальном же это было честное лицо хердманстонца, а этим сказано все.

— Робяты, — сказал он Хэлу своим плаксивым голосом, оглядываясь через плечо, чтобы убедиться, что те еще согласны, — желают дать знать, что все они гордятся быть у вашего стремени, мой государь. Вы нас знаете, а коль речь об жаркой брани, тут вы травленый волк.

Немного ошарашенный этим, Хэл заморгал. Свое звание — пусть даже и ничтожное в глазах великих владык — он принимал как данность, едва достаточно подрос, чтобы знать свое место. Считал за должное, приехав на косматом пони к деревянной развалюхе с упряжкой хердманстонских волов в поводу, увидеть, как прикладывает пальцы ко лбу за неимением шапки, чтобы ее снять, бедный пахарь, жизнь которого зависит от одолженных тягловых животных.

Куролеся с Генри и остальными, Хэл даже злоупотреблял своим положением, лишь порой смекая, что еды и питья, которые крестьянское семейство предоставило ему самому и всей его компании не моргнув глазом, оно не могло позволить даже себе.

Еще позже, уже войдя в лета, он порой считал, что именно его успешные набеги на английские рубежи спасали Хердманстон в тяжкие времена. А еще позже, конечно, пришел к пониманию, что все обеспечивает лишь постоянное, уверенное и непоколебимое управление его отца.

А теперь все в его собственных руках. «Владыка Хердманстонский… Со временем, — подумал он, — я даже мог бы стать Древлим Владыкой Хердманстонским, кабы не этот алчный король и не красивая женщина, вставшие на моем пути и поставившие все под удар…»

Хэл тряхнул головой, отгоняя мучительные думы, как раз в тот момент, когда к нему подъехал всадник с целым отрядом позади; ему не требовалось упреждающее ворчание Сима, чтобы понять, кто перед ним: все поведал щит с красным львом, заставивший его внутренности обратиться в глыбу льда.

Макдафф Файфский, родственник Изабеллы, своим румяным лицом и кудряшками цвета осеннего папоротника под снегом призрачно походящий на нее саму.

— Хердманстон! — окликнул он, и Хэл остановился. У Макдаффа за спиной была целая месни из дюжины тяжелых воинов в кольчугах и сюркотах, с копьями, коим недоставало лишь шлепка мечом по плечу и пристойных коней, чтобы сравняться с любым из рыцарей на поле брани.

— Вы подвергаете сомнению мою честь, любезный, и аз есмь Файф. Вы жуировали с графиней Бьюкен, слыхивал аз. Скверно уж и то, что ее имя связывали с Брюсом, но оный хотя бы граф. Вы же полнейшее ничтожество.

Откровенно, как обнаженный меч. Сим прищурился.

— Стерегитесь… — начал было он, но Хэл положил ладонь ему на запястье, заставив умолкнуть. Он мучительно подбирал слова, отвергая гневные, когда на них упала тень, заставив обоих обернуться, узрев пылающую синеву глаз Уоллеса.

— Вы не Файф, — отрезал Уоллес, и хотя слова прозвучали негромко и мягко, каждый расслышал, как они лязгнули по гордыне Макдаффа, будто клинок по кольчуге. — Государь Файфский — малый отрок, удерживаемый англичанами последние дюжину лет. Файф ныне в попечении Короны, доколе оный не вернется туда, а в отсутствие короля в распоряжении Хранителя. Каковой аз есмь.

Он чуть подался вперед, и Макдафф, не удержавшись, отклонился.

— Так кто же есть Файф, мой государчик?

Последовало молчание, и Уоллес, изобразив на лице свирепую ухмылку, хлопнул по своей гербовой накидке:

— Аз есмь.

И взмахом руки указал себе за спину, не отводя глаз от мертвенно-бледного лица Макдаффа.

— Вон там, за мочижинами и бочагами, — враг. Обратите свой гнев на них, государь мой, а не на своих. — И кивнул Хэлу: — В путь, как приказано.

Поддав Гриффу пятками, тот двинулся вперед перед насупленным взором Макдаффа, и его люди потянулись следом, как поземка. Файфу потребовался добрый ярд, чтобы снова обрести голос и наскрести довольно гнева взамен отваги, хоть он и бросил в спину Хэлу испепеляющий взгляд, прежде чем набрался духу обернуться к Уоллесу.

— Сиречь вот до чего мы дошли, — рыкнул он, круто натягивая удила, чтобы развернуть коня. — В наши дни правят мелкопоместные князьки и разбойники. Сему не устоять, любезный. Сему не устоять.

«Да и ты не устоишь», — с горечью подумал Уоллес.

Хэл с хобиларами ехали прочь, спинами чувствуя воображаемый жар, мимо правого фланга, вверх от кольца из тысячи человек, прозываемого шилтроном. Это старинное слово, пришедшее с севера, означает «щитовой отряд», хотя половине людей в нем это было неведомо, а второй половине до этого не было дела; они усердно вколачивали вокруг себя колья на расстоянии четырех-пяти футов друг от друга, связывая их между собой сплетением веревок.

Четыре таких кольца шли подряд, в каждом не меньше тысячи, но не больше двух. А в промежутках терпеливо ждали высокие, мускулистые уроженцы Селкерка, не спеша снаряжая луки, проверяя оперение стрел и стараясь не обращать внимания на своего командира сэра Джона Стюарда, разъезжающего туда-сюда с распоряжениями, наставлениями, с бешеным приливом энергии, не дававшей покоя ни ему, ни его взмыленному коню.

— Дадут деру, — проворчал Куцехвостый, и Хэл, сообразив, что он имеет в виду рыцарей, оглянулся на суету и сутолоку света Шотландии.

Ни Брюсов, ни Баллиолов, ни единого государя из Коминов; хоть они и прислали людей, но остались по домам, потому что ни за что не поддержат один другого и уж тем паче выскочку Уоллеса. Посвящен ли он в рыцари, нет ли, его продолжают насмешливо обзывать — хоть и не ему в лицо — ничтожным разбойником.

По крайней мере, так будут звучать отговорки, думал Хэл, но правда в том, что на самом деле они куда больше боятся Длинноногого и стараются умиротворить зверя всеми силами.

Они побегут, сказал себе Хэл, и эта мысль навалилась ему на сердце холодным мокрым булыжником.

* * *

От приторности причастного вина, чересчур сладкого на вкус Эдуарда, во рту все слиплось. Ребра ныли: вчера вечером из-за придурка конюха на него наступил его же собственный конь, и короля ничуть не утешало, что теперь конюх нянчится с собственными ребрами и напрочь исполосованной кнутами спиной.

Правду говоря, мрачно размышлял Эдуард, ребра просто ноют сильнее, чем все остальное: спать на сырой земле, завернувшись в плащ, как простой пикинер, на диво благотворно для репутации, но отнюдь не на пользу суставам.

Stabat Mater dolorosa, luxta crucem lacrimosa, dum pendébat Fílius[80].

Храмовники в день чествования их излюбленной святой — самой Пречистой Девы — пришли почти в такое же неистовство, как безумные брабантцы, подумал Эдуард с хмурой улыбкой. Добро, пусть же Матерь Скорбящая не покидает своего поста у Креста, коли сие повергает сэра Брайана де Джея и брата Джона де Соутри в воинственное исступление.

У скоттов просто недра протекут, когда храмовники пойдут в атаку во всем своем бело-черно-красном великолепии со свитами — пусть и небольшими, но чернополосный Босеан, несомненно, стоит еще сотни рыцарей.

Ветер донес со стороны рядов мятежников отдаленное вяканье, и Эдуарду не требовалось прислушиваться, чтобы понять, что они кричат.

Берик!

Будто он устроил там какую-то кровавую резню. Погибло всего-то несколько сотен. Тысяча, по крайней мере, — ничуть не больше, чем в любом взятом городе во время кровопролитной войны, и заслуженно, за сопротивление. Какие там реки крови, как расписывают эту оказию скотты…

Возвышенные голоса вырвали его из раздумий, и король обнаружил, что граф-маршал пререкается с Сурреем; спор уже дошел до этапа напирания грудью и тыканья пальцами, но оба тут же притихли, сопя и зыркая друг на друга, стоило лишь Эдуарду притопнуть, шаркнув шиповыми шпорами по грязной траве.

— Государь мой король, — на него устремил свои водянистые глаза Биго, граф-маршал Англии. У него за спиной, надутые, как получившие нагоняй малолетки, Херефорд и Линкольн в красочных нарядах источали ядовитые взоры.

— Что? — свирепо вопросил Эдуард, испытав удовольствие, когда те скривились и зашаркали ногами, как нашкодившие мальчишки.

— Я думал дозволить людям малость подкрепиться перед атакой, — проворчал Биго, и при виде насупленных бровей над полуопущенными веками живот у него скрутило.

— Глупо, — перебил де Варенн, собрав все свое достоинство графа Суррейского, дергая белой стрелкой бороды над стальным латным воротником. — Нас отделяет от мятежников узенький ручеек. Что, коли они ринутся на нас, пока мы будем сидеть на задницах и чавкать?

Эдуард ощутил давление в висках, словно золотой венец впился в кольчужный чепец. Святая Задница Христова, неужто у него одного тут сохранился здравый смысл?

— Нынче Святой День, — сказал он Биго мягко, как шелк, и знающие его нрав внутренне напружинились. — Так что, может статься, Пречистая Дева явит чудо с хлебами и рыбой — иначе, государь мой маршал, какое богопомазанное подкрепление можете вы предложить людям?

Граф-маршал несколько раз открыл и закрыл рот, но Эдуард уже обрушился на торжествующе улыбнувшегося де Варенна.

— Что же до вас, то нечего склабиться, как писающая мулова мокрощелка в зной, — рыкнул он. — Весьма прискорбно, что вы не были столь осмотрительны при первой встрече с сим Уоллесом, иначе мы не угодили бы в эту передрягу.

Граф Суррейский насупился, лицо его потемнело от прилива крови, отчего сердце Эдуарда подпрыгнуло в свирепом ликовании, и он вогнал нож поглубже.

— Конечно же, он не набросится на нас здесь, ибо мы не зажаты с трех сторон, как вы исхитрились в Стерлинге.

— Мы атакуем тотчас же, — поспешно заявил граф Линкольнский, отвесив головой аккуратный поклон.

Углядев во взоре де Ласи вкрадчиво переданное предупреждение, Эдуард взял себя под уздцы; негоже настраивать против себя каждого великого государя сей державы в утро сражения.

— Конечно, атакуете как миленькие, — проворчал он, взмахом руки приказывая оруженосцу подвести Байарда. — Вон там огр, на поиски которого мы потратили на пустой желудок не одну неделю. Так убейте чудовище, во имя Господа и всех его святых, и покончим с этим делом раз и навсегда.

— Аминь, — с этими словами Линкольн развернул коня.

* * *

Армия зашевелилась, как гигантский валун, покачивающийся на вершине горы.

Аддаф ощутил это даже своим подтянутым брюхом, чувствуя, как поясная пряжка тарахтит о хребет. Истекающие жиром каплуны и пироги с золотистой корочкой, щедро начиненные грибами с луком, супы, заправленные молоком и яйцами, — уж коли мечтаешь о еде, так уж лучше мечтай по-крупному, а не о ржаном хлебе и гороховой похлебке.

— Капитан Хейден!

Зычный окрик исходил от блистательной фигуры — сплошь багрец и золото — на коне в доспехах. Все его знамена и снаряжение были украшены золотым цветком и усеяны крохотными золотыми кинжалами на ярко-алом фоне; как сказал Хейден Капитан, не прозеваешь и с тысячи шагов — надо быть, сие государь Фиц-Алан Бедейлский. В свите епископа Бека он назначен millinar — командиром пехоты — и относится к этому поручению всерьез.

— Капитан Хейден, — тщательно выговорил он по-английски, держа шлем под мышкой одной рукой, а второй сдерживая боевого коня, рвущегося следом за остальными, уехавшими вперед. — Держите свои позиции и вставайте между лошадьми и врагом. Исполняйте, живо!

— Ваша честь. — Хейден Капитан приложил кулак к груди в знак приветствия и, когда рыцарь поехал прочь, с кривой ухмылкой обернулся к остальным валлийским лучникам: — Сей человечишко хочет, чтобы мы не путались под ногами у этих плясунов на жирных пони, — зычно возгласил он по-валлийски. — Пусть же гордецы позабавятся, а после мы выиграем для них сечу. Nyd hyder ond bwa.

Нельзя положиться ни на что, кроме лука. Все валлийцы с ухмылками зашумели, а Аддаф проверил свои снаряды. Ему потребовалось немало времени, чтобы изготовить новые стрелы с чудесным павлиньим оперением взамен брошенных при Стерлинге; при воспоминании о безоглядной панике того дня, когда он выбрался на берег безопасной стороны реки, как полузахлебнувшийся пес, Аддаф невольно поежился.

В тот день он лишился своего колчана и стрел, башмаков и доброго поддоспешника — тяжкая утрата для человека почти без средств. Потрогал новые кожаные башмаки, висящие на шее как амулет, ведь не стоит рисковать потерять их на поле, изрезанном топкими ручьями, в чавкающей грязи. На сей раз он не прогадает. На сей раз его ждет прибыток.

Рыцарь Бедейл пробирался сквозь толчею пикинеров и лучников, повторяя свое послание, когда отыскивал разумеющих по-английски, хоть и подозревал, что некоторые из них только делают вид, что понимают, дабы ублажить его. Валлийцы салютовали и провожали его взглядами; он недурной командир для англичанина, но все едино англичанин, спросивший Хейдена Капитана, почему его имя идет задом наперед.

Вовсе нет, поведали ему. Ибо вон там Хейден ап Даффид, а вон там Хейден, прозванный Гвернетом Эргидлимом, сиречь Могучим Стрелометом, за то, что он наихудший лучник из всех: едва положит шесть из десяти на расстоянии ладони со ста шагов. Потом ему пришлось разъяснять озадаченному владыке, что это шутка, вроде как Родри прозвали Гам — Косоглазый, потому что он наилучший стрелок из всех, даже, поговаривают, может выстрелить за угол и убить медведя соломенной стрелой.

В конце концов, когда Хейден Капитан терпеливо втолковывал, что Гвиннеда ап Мидра прозвали Одноглазым, хоть у него и оба глаза, потому что он не может закрыть глаз для прицеливания и вынужден при стрельбе закрывать глаз повязкой — государь Бедейлский поднял ладонь.

— Он наилучший стрелок из всех, поглядите, мой государь, — попытался присовокупить Хейден Капитан вдогонку тронувшемуся прочь рыцарю, так и не убежденному, что его не дурачат. — Он может прострелить врану коготь из Кинога, что в Доле Кливд, аж в Эсгейр Вервел в Ирландии…

Теперь государь Бедейлский пристроил свой большой ведерный шлем на луке седла и оперся на него, завистливо глядя вслед рыцарям под началом епископа Бека. Вся вторая дружина поехала вперед, чтобы присоединиться к тяжелой коннице самого короля, и объединенные вружины образуют крепкое правое крыло армии. Ему хотелось быть среди них, а не millinar пехоты, пытающимся гуртовать громадный корпус пикинеров и лучников, лопочущих на своих тарабарских наречиях и пропахивающих грубые борозды через Реддинг-Мюир до Уэстквотер-Берн.

Чувства государя Бедейлского не волновали Аддафа — его волновала лишь собственная утроба. Далеко слева он увидел величественного наездника, сверкавшего горизонтальными полосами, с плюмажем, развевающимся с его большого шлема в форме сахарной головы; при виде него Аддаф и остальные лучники издавали горловое рычание, потому что это был де Валенс, недавно напавший на добрых валлийцев, положив восемьдесят человек.

Один-два лучника нацелили на него свои ненатянутые луки посулом на будущее, а потом поспешили вперед, когда мимо целеустремленно пронеслась группа блистательных всадников с лесом знамен. Сам король…

Одна стрела, подумал Аддаф. Одна стрела с павлиньим оперением и бронебойным наконечником в спину этой красной гербовой накидки с тремя золотыми леопардами — и Лливелин отмщен, призраки Ильфронского моста смогут упокоиться с миром, за Майс Мойдог и Мэдога ап Лливелина будет уплачено. Однако никто не метнул ничего более опасного, чем угрюмый взгляд, понурив головы и шаркая дальше.

Но Эдуард все равно их заметил, и обе стороны подумали о Майс Мойдог, хоть и по разным поводам.

«Как и валлийцы тогда, — думал Эдуард, — скотты пытаются противопоставить рыцарям большие пикейные отряды. Что ж, мы расстреляли их из гасконских арбалетов в Майс Мойдог, проделаем это и здесь, не валяя дурака, как в Стерлинге». Эта идея развеселила его — хоть победа в Майс Мойдог и принадлежала графу Уорику, и он поднял руку, чтобы помахать восторженным юнцам, еще ни разу не испытавшим себя на бранном поле и трепетавшим в предвкушении.

— Dieu vous garde!

— Felicitas!

— Dieu vivas![81]

Они швыряли приветствия, как цветастые памятные безделицы возлюбленным, и Эдуард, взирая на них, гадал, куда подевался его собственный пламень, и злобно думал, что они изведают истинную суть, когда наконечники пик повергнут их самих и их дорогих коней в грязь и говно беспрепятственно потечет из них, когда они на четвереньках припустят прочь. В конце концов, понимал он, дело решат гасконские арбалеты. И валлийские лучники, коли не сплохуют.

Майс Мойдог…

Король увидел подъезжающего сэра Жиля д’Аржантана, великолепного и сумрачного, и обрадовался при виде второго из всех рыцарей христианского мира, в душе признав, что, поскольку наипервейшим рыцарем был он сам в лучшие дни, лавры перешли к куда более юному.

Рядом с д’Аржантаном легко и изящно ехал еще более юный оруженосец — блестящий вьюнош с вьющимися по ветру золотистыми прядями, выбивающимися из-под чепца, сунувший шлем под мышку, дабы впивать взором все происходящее вокруг. Потрясенный Эдуард увидел, что это всего лишь отрок, не старше его собственного сына.

Сдержав коня, д’Аржантан склонил свою нечеловеческую главу в большом бочкообразном шлеме, потом снял его, явив свое сияющее, изрезанное шрамами лицо. Увидев, что взгляд короля устремлен мимо, он обернулся к оруженосцу.

— Нежли ты не знаешь своего короля, мальчишка?

Оруженосец тотчас поклонился. Ни обиды, ни негодования, подумал Эдуард; этому отроку ведомы рыцарское достоинство и поведение, каковые начинаются с послушания. «Мой сын так же высок и силен и тоже выезжает на ристалища, но сей владеет стилем своего ремесла столь же уверенно, как меньшой Эдуард все не уразумеет достоинство Короны, каковую ему однажды придется возложить на свою главу». Плетение корзин и рытье канав; эта мысль заставила его нахмуриться.

— С позволения Вашего Величества, — провозгласил д’Аржантан, — посмею представить Пирса Гавестона, эсквайра. Оный дан мне в обучение.

— Гавестон, — медленно повторил Эдуард. «Сын сэра Арно, — вдруг вспомнил он гасконца, — дважды служившего мне заложником у французов». И вспомнил, как радушно принял Арно ко двору, когда тот бежал из Франции.

Гладкое безбородое лицо отрока, невинное, как молитва, обрамляли ангельские золотые волосы. «Как у меня когда-то», — с сожалением подумал король.

— Сколько тебе лет, отроче? — строго спросил он.

— Четырнадцать лет и два месяца, с позволения Вашего Величества.

Ответ прозвучал твердо, без тени благоговейного трепета перед суровым старым огром-королем, отметил Эдуард. «Этот парень — добрый материал и ровесник моему сыну».

— Берегите его, — велел он улыбающемуся д’Аржантану. — Этот парень может мне пригодиться.

Засим проводил их взглядом, с удовольствием наблюдая ровную осанку отрока и легкость, с которой он правит своим дестриэ. Пожалуй, подобный пример обратит Эдуарда к королевским материям, подумал он. Корзины и канавы, Задница Господня… Мимы, лицедеи и плавание в реках нагишом…

— Quod non vertat iniquita dies, — возгласил зычный голос, и Эдуард, даже не оборачиваясь, понял, что это епископ Даремский.

«Не отвратить сего гибельного дня», — чего ж еще ждать от круглолицего ханжи, мысленно скривился король. Однако Бек — еще одно из неизбежных зол правления, могущественный церковник, вооруженный, облаченный в доспехи и великолепные алые одеяния с горностаевым крестом и тонзурой с миску для пудинга.

— Regis regum rectissimi prope est Dies Domini, — проскрежетал он в ответ. Грядет День Господа, Царя Царей по праву. «Пусть-ка обсосет вот это, — со злобным весельем подумал Эдуард. — Virtutis fortuna comes».

Народ считает, что сие значит «Фортуна покровительствует отважным», однако comes изначально подразумевало элитных римских кавалеристов, и Бек понял, что король искусно обыграл словами рыцарей собственного войска. А поскольку шутки из уст короля в диковинку, Бек ни на миг не смутился и не набычился, вместо того явив восторженную полуулыбку.

— Очень хорошо, мой ленник, — сказал он, а потом поглядел вдоль длинных перекатов холмиков и ложбинок туда, где смутно обозначились ряды врагов. — Полагаете, они уже устрашились нас, сир?

* * *

Уоллес ощутил, что страх остался позади, смытый, будто смрад из бойни, как только через луг потянулась красочная пряжа вооруженных всадников, беззаботных и ярких, как развевающиеся ленты. От трепещущих вымпелов и знамен баталии, образующей левую часть английского построения, прямо рябило в глазах, и Уоллес, прекрасно с ними знакомый, мрачно улыбнулся под нос. Снова де Варенн…

Авангард, продвигавшийся вперед справа от оного, пел, и переменчивый ветерок смутно доносил жутковатый речитатив: Quant Rollant veit que la bataille serat, plus se fait fiers que leon ne leupart.

«Когда Роланд зрит, что ныне грядет сеча, свирепей он льва и леопарда»; зная эту chanson de geste[82] о Роланде достаточно хорошо, Уоллес полуобернулся в седле лицом к землистому, осунувшемуся олицетворению уныния у себя за спиной.

— Неужели мы лишились голосов, государи мои? — с запинкой, но непререкаемо спросил он по-французски.

Первым повел высокий, чистый голос, и Уоллес возблагодарил Бога за своего родственника — кузена Саймона. Двое других — Адам и Ричард — присоединились к нему почти тотчас же; в свое время их прозвали Нечестивой Троицей, как только они начали куролесить вместе, чиня проказы. По их ангельским голосам сейчас о том и невдомек, и эта мысль заставила его улыбнуться, когда другие глотки — огрубевшие, не в лад, дрожащие, — подхватили песнь.

Hostem repе́llas longius, pacе́mque dones protinus; Ductore sic te praе́vio, Vitе́mus omne noxium. «Отведи лукавого врага от нас и ниспошли нам свой покой. Если будеши нашим Проводником, никакое зло нас не постигнет».

В тесном кольце пикинеров с пересохшими ртами люди снимали ладони с древков, дабы перекреститься. Даже не зная ни слова по-латыни, они понимали, что это призыв к Богу, дабы простер Он над ними свою Длань, пока протянувшиеся к ним красочные когти помешкали и начали собираться в плотно сбитые порядки, слепящие серебристыми остриями.

Глубоко в лесу пик кого-то затошнило.

Вглядываясь сквозь листву, как зверь, Хэл видел конников авангарда, собирающихся, аки волки, видел громадные простыни знамен Линкольна и Херефорда, затмевающие сонм мелких вымпелов их свит. Они планировали напасть на центр, и Хэл улыбнулся, слизывая пот, увидев в их рядах внезапный трепет — селкеркские лучники дали залп.

Всадники сбились в кучу; командиры галопом носились взад-вперед, а в застойной, звенящей мошкарой духоте леса люди, понимавшие явные признаки происходящего, выжидательно закряхтели, когда громадные порядки двинулись вперед решительным шагом колено к колену.

— Уж вмале узнают! — радостно выкрикнул Хоб Куцехвостый; его тотчас зашикали за несдержанность.

И все же сдержать бурлящую радость трудновато, подумал Хэл и чуть не испустил пронзительный крик торжества, когда блистательные, неумолимые всадники перевалили через небольшой уступ — и вдруг наткнулись на топкое заболоченное озерко, не замеченное прежде, протянувшееся перед первыми двумя кольцами шилтронов, будто крепостной ров.

Замешательство. Топтание на месте. Селкеркцы снова дали залп, вынуждая коней метаться и взбрыкивать, сбрасывая седоков на землю с грохотом и лязгом рассыпанной кухонной утвари. До ушей Хэла докатились слабые ликующие крики, а за ними чудовищный приливной рев…

Хвостатые псы.

Медленно, мучительно, понукаемая надрывными криками командиров, галопом носившихся туда-сюда и даже стучавших по щитам, увидел Хэл, — вся разрозненная масса начала поворачивать налево, к баталии де Варенна, огибавшей вставшую на пути длинную топкую полосу и подставившей не защищенный щитами бок под стрелы. Многие даже не надели большие шлемы, защищающие лицо, и теперь горбились и отворачивались от стрел, как от снежного бурана.

Этот момент можно было бы посмаковать, однако Хэл увидел, что это привело лишь к тому, что все силы из центра сосредоточились правее рубежа шотландцев, где затаился в лесной засаде он сам вместе с остальными хердманстонскими всадниками.

— Стерегите правый бок, робяты, — рыкнул Сим, и люди пригнулись на терпеливых гарронах при приближении рыцарей де Варенна, перестроившихся в боевые порядки и двинувшихся к громадному кольцу щитов — и шотландским рыцарям, преградившим проход между ним и лесом. Хэл увидел, что они пройдут у него прямо под носом, стиснутые лесом и пиками шилтрона в плотную массу, справиться с которой шотландским рыцарям при лобовом столкновении нечего и думать, — и Хэл подведет два десятка своих всадников им во фланг в уповании, что этот блошиный укус достаточно досадит английским рыцарям, чтобы сокрушить их.

— Храни нас Бог, — пробормотал Джок Недоделанный.

— Во веки веков, — вполголоса заученно отозвались другие.

— Lente aleure![83] — донесся слабый, как последняя надежда, крик английских командиров echelles[84], и эти подразделения — одно за другим, справа налево — тронулись шагом, подняв копья.

— Paulatim![85]

Понемногу набирая ход, грандиозная масса людей в кольчугах покатилась вперед под храпение и тонкое, пронзительное ржание взбудораженных коней. Грифф под Хэлом шелохнулся, учуяв едкий смрад сечи, ощутил дрожь — едва они поравнялись, грандиозное трясение земли дошло сквозь седло до самого живота Хэла. Листва затрепетала, упала ветка.

— Во имя всех Святых Божиих… — заскулил кто-то.

— Pongniе́!

Одно за другим подразделения повиновались, пришпоривая лошадей. Громадные боевые кони взрывали землю, всадники ревели. Однако они были так стеснены, что не могли двигаться быстрее неуклюжего полугалопа-полурысцы, оставаясь колено к колену.

— Сейчас, — прошипел Хэл, следя за отдаленным порядком кавалеристов с фигурой Уоллеса, возвышающегося над остальными на целую голову и плечи, видя, как тот возносит полуторный меч над головой…

Кто-то вырвался из последних рядов, припустив в лес, как лиса от своры собак. К нему присоединился другой. И третий. Опустив меч, Уоллес устремился вперед, увлекая за собой группку людей, — а вдвое больше того развернули своих коней и дунули прочь.

Нобили Шотландии все-таки бежали.

Схватка и победа стали мечтой. Хэл понял это, увидев, как Уоллес с жалкой горсткой оставшихся рыцарей врезается в громадный короб английских копий. Единственным разумным образом действий было бегство — внезапный порыв заставил его дернуть голову Гриффа назад, — но в тот же миг он увидел падение коня, увидел, как красно-золотой великан исчезает в массе. Подняв меч, Хэл пришпорил Гриффа настолько жестко, что гаррон взвизгнул, и все люди у него за спиной ринулись из леса с воплем «Сьентклер!».

Они врезались во фланг сражающимся рыцарям как раз в том месте, где те скопились, как вода у плотины. Хэл рубил и колол, слыша, как меч звенит, будто молот о наковальню, чувствовал отдающиеся в руку удары. Вот над ним нависла полосатая фигура. Хэл рубанул, и человек откинул голову, как кукла, — сбоку в шлеме его зияла глубокая вмятина. Вот удар сотряс щит Хэла, едва не выбив из седла и заставив вцепиться изо всех сил в Гриффа, развернувшегося полукругом.

Он увидел, как Безносый Клемми, зацепив бердышом затейливую гербовую накидку рыцаря, разворачивает коня и рвется прочь, таща рыцаря за собой. Тот с лязгом рухнул на землю, где Джок Недоделанный, работая локтем, как безумный скрипач, осы́пал его градом ударов, пока битва не увлекла его гаррона прочь.

Дамба дала брешь; грандиозная масса закованной в броню конницы накатила на остатки шотландских рыцарей — либо спешенных и умирающих, либо спешно удирающих в лес. Хэл понял, что его собственная атака ошарашила противника лишь на минутку, и теперь англичане с проклятьями разворачиваются для боя. Увидел, как гаррон Джока Недоделанного по кличке Малый Дан, получив удар в грудь чудовищными копытами боевого коня, с визгом валится — и Недоделанный скрылся из виду в круговерти копыт, ног и брызжущей крови.

Ворон Денд, оставшийся на ногах, с залитым кровью лицом с криком размахивал остатками своего расщепленного бердыша, превратившегося в топор на короткой ручке; удар рыцаря в сине-золотой накидке сокрушил его голову вместе с шишаком.

— Уоллес!.. — крикнул голос, и Хэл обернулся на крик, уклонившись от направленного в голову яростного удара топором, отразил булаву щитом и нанес ответный удар. Мельком заметил пешего Сима, указывавшего куда-то, разинув рот; Хэл развернул Гриффа, ощутил, как животное спотыкается, чертыхнулся и поддал ему острыми шпорами.

Уоллес, лишившийся коня, стоял, как дерево среди паводка, держа меч уже обеими руками, с большей мощью обрушивая Ад на врагов. Всадники силились пробиться к нему, видя пламенеющего у него на груди красного вздыбленного льва и понимая, кто он, чувствуя вкус славы, но он все стоял — ревущий великан, более огр, нежели человек.

Хранитель мельком обернулся, когда Хэл подлетел к нему сбоку на Гриффе, сам не зная, что творит и зачем, — и узрел неподдельное ликование Уоллеса, широкую блаженную ухмылку.

Он готов к смерти, вдруг пронзила Хэла изумленная мысль. Не страшится ни капельки…

Сим выбрался из кучи малой, рубя налево и направо, и встал с одной стороны Уоллеса; Хэл обнаружил себя с другой, чувствуя, как Грифф спотыкается на подкашивающихся ногах.

— К кольцу! — крикнул Уоллес, и они подчинились, двигаясь проворно, насколько могли. Вдруг ощутив, как Грифф оседает, Хэл ухитрился, дрыгнув ногами, соскочить на землю; из груди животного торчал обломок глубоко вошедшего копья, и, костеря себя, что не заметил — когда это стряслось, во имя Христа?! — он услышал, как животное выдыхает последнюю кровавую пену и умирает.

— Кольцо! — крикнул Сим, хватаясь за локоть.

В них врезалась лошадь, разделив их и закружив Хэла волчком, так что перед глазами все поплыло, промелькнули мозолистые, облепленные грязью ноги; он перекатился, пытаясь сфокусировать взгляд, и увидел над собой лес древков.

Затем рука сграбастала его за сюркот, потащив назад; затрещала рвущаяся ткань, и в голове безумным лепетом пронеслась мысль, что Хлебная Бет впадет в бешенство из-за погубленного шитья.

Перед ним замаячила фигура, вперед метнулась рука, и он смутно ощутил пощечину, потом вторую — жгучую, как укус пчелы. Вскинув руку, чтобы заслониться от третьей, увидел улыбающееся лицо Уоллеса, измазанное кровью.

— Пришли в чувство?.. Хорошо, нас еще ждет работа.

Меч и шлем Хэл потерял, да и с чепцом, расхлябанно болтавшимся с одной стороны, было что-то не то. Субъект с очумелым взором, с торчащими из-под кожаного шлема космами и безумной ухмылкой сунул ему длинный нож. Взяв оружие, Хэл поглядел вверх и вокруг, чувствуя дрожь ближайших плеч и спин под напором английских рыцарей, пытавшихся прорваться сквозь ощетиненное кольцо угрюмых людей, стоявших как единый зверь, припертый к стенке.

Всадники кружили, раздосадованно швыряясь проклятьями, булавами, топорами, обломками своих копий и — теперь, когда селкеркские лучники рассеялись, — своими громадными бочкообразными шлемами. Пикинеры кололи и били с плеча, пыхтя и рыча, и исполинские кони гибли, роняя гордые гербы своих наездников в истоптанную траву и кровавую грязь, где люди в грязных власяницах выскакивали из задних рядов кольца пик, ужом проскальзывая между ног, чтобы обратить их в бегство или наброситься на застрявших или чересчур медлительных, чтобы успеть удрать.

— Что, боле не до песен, жопа свинская? — взвыл один, пауком прыгая на черно-серебристую фигуру рыцаря, с трудом отползавшего на четвереньках от истошного визга и лягающихся ног своего издыхающего коня. Узкое лезвие ножа скользнуло в щель забрала, и кровь хлынула через дыхательные отверстия. В следующий момент паук уже скрылся под защиту пик, тяжело дыша и ухмыляясь Хэлу, как лис, только что задушивший курицу. Он вытер кинжал о свою грязную, подранную брака, и Хэл увидел, что это Фергюс Жук в своем черном панцире из вываренной кожи, скалящий окровавленные зубы. Он подмигнул, будто только что углядел Хэла в сутолоке пивной.

— В теле доселе, мой государь.

Хэл моргнул. Еще жив. За пределами защитного кольца пик шотландских лучников преследовала и истребляла катящаяся убийственная волна, и оставалось лишь гадать, что стало с Симом.

* * *

Конь епископа охромел, его сюркот на одном боку был напрочь распорот, хлопая, как раненое крыло алого коршуна. За ним следом ковылял пеший рыцарь, оставшийся без шлема и бацинета, в изодранном в клочья кольчужном чепце; кровь заливала его лицо и расползалась большой кляксой по некогда кремовому сюркоту, почти скрыв двух вышитых на нем воронов.

Аддафу не требовалось слышать Бека, дабы понять, что тот в бешенстве, — уж так яростно, с побагровевшим лицом махал епископ руками на рыцаря в красных и золотых полосках, угрюмо сидевшего на дорогом боевом коне, облаченном в девственно-белый бард с россыпью маленьких красно-золотых полосатых щитов, каждый с горностаевым мехом в левой верхней четверти; сие Бассет из Дрейтона, сказали Аддафу после первой злобной стычки между рыцарем и епископом.

Случилась она, когда Бек попытался сдержать рыцарей под своим началом, чтобы дождаться короля перед атакой, но сей Бассет из Дрейтона, надменно устремив на Бека свой меч, велел тому пойти и справить мессу, буде охота, ибо рыцарям надлежит сражаться. Услыхав сие, свита Бека унеслась бешеным галопом, будто громадный железный цеп, вдребезги разбившийся о ближайшее кольцо шотландских пик, пока епископ в напрасном гневе лупил собственное седло.

Теперь же уцелевшие, лишившись коней, плелись прочь, и Аддаф понял, что Бек распекает Бассета, потому что ни сам он, ни двое его рыцарей-бакалавров, ни девятеро сержантов к скоттам даже не приближались.

— Сей конь сто́ит пятьдесят марок, — доказывал Бассет, насупившись, когда Аддаф и остальные лучники поравнялись с препирающейся парочкой.

— Так нацельте его и пришпорьте — уж он сумеет атаковать, — огрызнулся Бек, — даже коли его всадник и не сподобится.

— О, Раны Христовы! — взревел Бассет, ощетинив бороду. — Я не намерен сносить подобное от каких-то незаконнорожденных с тонзурами…

— Никто не будет атаковать! — гаркнул новый голос, и все как один обернулись к подскакавшему легким галопом Эдуарду со свитой. Взоры потупились; никому не хотелось глядеть в лютое воплощение гнева на лице короля с набрякшими веками. Особенно Бассету, побелевшему, как бард его лошади, и начавшему заикаться.

— Тихо! — приказал Эдуард, озирая жалкие остатки спотыкающихся спешенных рыцарей, влекущихся обратно, как пьяные из пивной. Стонущего рыцаря в зеленом, истерзанного и забрызганного грязью и кровью, поддерживали двое других; его левая кисть болталась на тянущихся из кровавого месива остатках сухожилий и кожи, и кто-то перетянул предплечье его же перевязью, чтобы он не истек кровью до смерти.

— Государь мой Отли, — произнес Эдуард, кивнув зеленому рыцарю, будто они повстречались в уединении двора. Зеленый рыцарь застонал, и у него из-за спины вышел другой, прихрамывая, с непокрытой головой, истекающий кровью; помешкав, он поднял глаза на своего короля и поклонился.

Эдуард ответил ему поклоном.

— Мой добрый государь, — любезно промолвил он, — вы потеряли своего коня.

Несмотря на соболезнующий тон, в словах его таилась злобная издевка: в свое время Юстас де Хачче отказался продать своего великолепного жеребца королю, и теперь прекрасный гнедой в одном белом чулке с верещанием издыхает, валяясь в месиве собственных внутренностей.

Де Хачче отвернулся, поглаживая ребра, более сетуя на гибель коня, нежели на вспоровшее его копье; он не хотел снимать кольчугу и поддоспешник из страха перед тем, что может вывалиться на землю. «Я буду выглядеть как мой собственный конь», — подумал он.

С искаженным от гнева лицом Эдуард проводил взглядом заковылявшего прочь рыцаря, а потом обратил ярость, пылающую из-под приспущенных век, на Бека и Бассета.

— У вас обоих не больше рассудка, чем у яйца! — рыкнул он и, видя, как оба ощетинились, с праздным любопытством гадал, достанет ли их сказать поперек хоть слово. Покачавшись на грани, оба с пыхтением сдулись, и король устроился в седле поудобнее, слегка разочарованный, но не удивленный.

«Ослепи меня Христос, — думал он, — добрые люди погибли из-за того, что у этого дурака Бассета голова годится только для надевания железного шлема и такая же пустая. И он в этом не одинок, — сердито добавил Эдуард, — иначе мне не пришлось бы торчать здесь, самому доделывая дело, возложенное на графа Суррейского и остальных».

— Коли вы закончили транжирить английское рыцарство, — зарычал он на обоих, — не вернуться ли нам к завершению сей потасовки?

Король дал сигнал; рог протрубил, и Аддаф услышал крик государя Бедейлского Хейдену Капитану, в свою очередь проревевшему приказ на своем зычном валлийском, дабы победители вступили на эти кровавые подмостки.

С предвкушением размяв плечи, Аддаф ошарашенно поглядел налево и направо. Вокруг него валлийские лучники таращились, как нанятые задорого гасконские арбалетчики трусцой бегут вперед, тарахтя болтами, с губами, искривленными в презрительных улыбках. Уткнув свое оружие в землю, валлийские лучники с пренебрежением оперлись о него.

Сердце у Аддафа упало; угрюмая ненависть к англичанам для валлийцев была превыше чести, и хотя они и не переметнулись на другую сторону, но в дальнейшем участвовать не желали, платя непокорностью за бойню, учиненную над ними недавно.

Лучники стояли с непроницаемым видом, уперев одну роговую законцовку ненатянутых луков на подъем обутой ноги, стоящей в грязи, а вторую сжав в обеих руках и чуть наклонившись, нарочито не собираясь трогаться с места.

Как и остальные millinars, Бедейл орал и разъезжал взад-вперед, но именно Хейден Капитан и все остальные капитаны сотни убедили упрямившихся валлийцев под его командованием вступить в бой, пустив в ход комбинацию проклятий, едких насмешек над их отвагой и льстивых посулов первыми получить трофеи.

Это подстегнуло их к действию, и они двинулись вперед, зная, что каждый шаг приближает их к самому главному — ограблению трупов, когда сеча будет выиграна. И все же Аддаф слышал негромкое ворчание остальных валлийцев, чувствуя, как их взгляды прямо-таки прожигают ему спину.

Но главное дело для него и его товарищей сделал не Бедейл и даже не Хейден Капитан — сколько б они ни кричали и ни махали руками, — а Рис, Господин. Мид ап Мидвидд, как его прозвали — Прицел Прицелов, — и не без причины.

Он подвел их на сотню шагов, пока оставшиеся рыцари бесцельно маялись у частокола пик, размахивая оружием да время от времени пытаясь совершить выпад или ткнуть копьем — хотя большинство свои копья уже побросали. Завидев приближение валлийских лучников, они лихорадочно пришпорили коней или заковыляли прочь от шилтронов, словно от чумных, спеша оказаться подальше от тучи стрел, когда она упадет, ибо знали, что валлийцы с таким же наслаждением прикончат английского конника, как и врага.

Вражеских лучников больше не осталось, увидел Аддаф, выглядывая через плечи двух передних шеренг, — все рассеяны и порублены. Однако в кольцо пик все же проскользнул кто-то с арбалетом и сейчас обстреливал как раз тот участок строя, где стоял Аддаф, и злобный выхлест болтов очень ему не нравился.

Прицел Прицелов обращал на них внимание не более чем на грибной дождик, вышагивая вдоль рядов с поднятым луком, оценивая ветер и расстояние по зеленой и красной лентам, развевавшимся на конце лука. Гасконские арбалетчики, взопревшие и сердитые из-за того, что приходится трудиться самим, взводили свое оружие, упирая его в живот, и давали редкие, разрозненные залпы, а валлийцы презрительно скалились над ними.

— Наложи!

Шелест длинных стрел, надвигаемых на витые тетивы.

— Натяни!

Циклопический скрип напряженного дерева, будто открывается тяжелая дверь.

— Стреляй!

Бог разорвал небеса, как дешевое полотно, и в пикейном кольце поднялся крик. Настоящее смертоубийство началось.

* * *

Будто кто-то пнул циклопическое осиное гнездо, и к ним устремилась безумная черная жужжащая масса. Окрик раздался, как только выпустили стрелы, и Хэл увидел, как отрок рядом с ним обратил свое млечно-белое лицо к небу, высматривая их.

— Пригнись, Тэм, твою задницу, — прошипел его сосед, и мальчишка увидел, что все остальные, сгорбившись, уставились в землю, словно пытаясь взглядом пробурить дыры в залитой кровью грязи. Владельцы стальных шлемов съежились, словно в чаянии уместиться в них целиком, а обладатели кожаных или вовсе никаких безотчетно прикрыли головы руками; пики гремели, перестукиваясь, как камыши на ветру. Хэл подобрался, кожа покрылась мурашками, будто стараясь натянуться потуже перед ударом.

Осы жужжали и свистели. Тэму пришло в голову, что звук такой же, как у гравия, который он швырял о стену мазанки Агнес, когда пытался ночью выманить ее на улицу. Но вместо того, вспомнил он, вылетел ейный папаша и велел ему проваливать…

Выпрямившись, обернулся к Эрчи поблагодарить за добрый совет — Христе, угоди мне такая в глаз, напрочь изуродовала бы мою красу, хотел было сказать — и тут увидел перья, нелепо торчащие сбоку на шее Эрчи, будто малая птаха. А потом сообразил: это все, что осталось на виду от древка длиной в добрый ярд с металлическим наконечником, вошедшего в ключицу Эрчи и прошившего его коленопреклоненное, так и оставшееся стоять тело, — и взвыл.

Увидев, как зарыдал млечнолицый отрок, Хэл принялся похлопывать соседа по плечу, будто раненого пса. Ему хотелось сказать мальчонке, что его друг не страдал, что он наверняка мертв, потому что ни одному человеку не пережить того, что стрела учинила с его внутренностями. Но подумал, что мальчонка и без того это знает.

Да и времени на разговоры не было, потому что второй шквал уже рушился на них, и три снаряда взрыли дерн у его ног. Человек перед ним покачнулся под низкий колокольный звон попадания по стальному нагруднику, и стрела переломилась. Но человек все равно рухнул, будто огретый булавой вол, сипя и хлопая ртом, как рыба, из-за спавшихся от удара легких. Их стрелы убивают, даже не войдя в тело, увидел Хэл, борясь с всколыхнувшейся в душе паникой, и эта мысль пришла в голову не ему одному.

— Они расстреляют нас во прах, — гаркнул Уоллес, — коли мы останемся здесь, абы дозволить сие. Пора уходить, парни. Ступайте ныне, разом! К лесу. Ныне, шаг! Шаг! Шаг!

К лесу. Короткая прогулка по останкам мертвых лошадей, стонущим раненым и окровавленным трупам. До опушки всего-то пять минут ходу, подумал Хэл, если только не находишься в нескладном кольце людей, пытающихся двигаться в одном направлении и поддерживать подобие формы. Тридцать минут, если повезет, скорбно подумал он; чуть дольше, и уже никакого проку.

Осы прилетели снова, жаля свирепо и зло. Люди кричали, визжали и валились, наталкиваясь на соседей, с проклятиями отталкивавших их. Медлительно, как исполинский издыхающий слизняк, шилтрон рывками тащился к опушке, оставляя склизкий кровавый след из убитых и раненых.

* * *

— Надобен Уоллес, государи мои, — проскрежетал Эдуард, слушая бреньканье тетив и визг стрел усердных лучников. Прямо музыка, думал он. Песнь битвы, как речитатив монахов — песнь церкви.

— Надобен Огр, — повторил он, и граф Линкольнский, забрызганный грязью и кровью, улыбнувшись, отдал ему салют мечом и захлопнул свое новое свинорылое забрало.

— Жестокий Ирод, — рявкнул он приглушенно, с металлическим отзвуком, — более растленный, нежели Нерон. Он будет повержен к стопам Вашего Величества!

* * *

Хэл понимал, что рыцари кружат, как волки вокруг оленя, поджидая для наскока момент величайшей слабости — и уже скоро… Он не знал, как дела у других колец, но то, в котором находился он сам, превратилось в кошмар, липкий от пота, страха и крови умирающих.

Медленно растягивающееся кольцо приобрело форму яйца и приостановилось, чтобы ряды с одной стороны перестроились. Его порядки поредели; места в середине стало больше, так что теперь Хэл мог ходить, помогая пятящимся переступать трупы лошадей, еще стонущих людей, некоторые из которых умоляли взять их с собой, — но всех их извергали без милосердия.

Они ступали по чему-то сочившемуся мозгами, скользили по телесным жидкостям и чавкали по внутренностям, слышали последний пукающий выдох мертвых, наступая на них и находя в себе самих довольно дыхания лишь для того, чтобы пробормотать «Ave Maria, Gracia plena»…

Увидев меч, Хэл наклонился поднять его и уставился на незряче таращащиеся кровавые останки Макдаффа Файфского с громадной иссиня-черной дырой сбоку головы, будто взорвавшееся яйцо. Моргнул раз-другой; мысли закружились в голове: значит, Макдафф все-таки не сбежал и поплатился за это. Потом Уоллес вдруг опустился на колени, и ошеломленный Хэл на миг подумал, что в него попали. Стрелы, неустанно и стремительно выпускаемые искусными руками, взмывали стаями, как всполошенные скворцы с поля.

— Ах, смилуйся над ним Христос, — проговорил Хранитель, поднимаясь, и Хэл увидел окровавленное лицо и затоптанные, смешанные с грязью останки его кузена — Саймона, вспомнил Хэл, сладкоголосого певца.

— Не останавливайтесь! — гаркнул командир шеренги. — Уж недалече!

Достаточно далеко, подумал Хэл. Прошла целая вечность; опушка стала ближе, маняще близко, да не прикоснешься.

Песнопение заставило людей поднять залитые по́том лица с потрескавшимися губами, красные, как поротые зады, с тугими побелевшими морщинами страха вокруг губ и глаз.

Alma Redemptoris Mater, quae pervia caeli

Porta manes, et stella maris, succurre cadenti,

Surgere qui curat, populo: tu quae genuisti,

Natura mirante, tuum sanctum Genitorem…

Песнь катилась из торжествующих глоток слева, и все слышавшие понимали, что пикейное кольцо разорвано и погибло, что оба других шилтрона сломлены, люди с воплями бросились врассыпную, а их преследуют и истребляют, как разбежавшихся кур.

«Матерь-Кормилица Искупителя, охраняющая приветные врата небесные, Звезда путеводная, поспеши на помощь падшему народу, который жаждет подняться. Ты, родившая, к изумлению природы, собственного Святого Родителя…»

— Древлий Храмовник во гробе перевернется, — бросил Уоллес Хэлу, а потом поглядел налево и направо, на угрюмые лица вокруг, углядевшие хоругвь с черной полосой восторженно распевающих рыцарей Храма.

— Почему они так поступают? — жалобно спросил недоумевающий Хэл. Уоллес вплел в путаницу слипшейся от пота бороды полупрезрительную ухмылку.

— Потому что мы — единственные язычники, с коими им осталось сражаться, юный Хэл. Им потребно, абы мы маячили пред Богом и Папой, аки доказательство, же их существование не лишено цели.

Он ухмыльнулся шире, хищно оскалив зубы и взмахнув длинным мечом, покрытым свернувшейся кровью.

— Что ж, многое ломается при испытании, как поведает любой коваль, — добавил Хранитель, вскидывая подбородок и возвышая голос до бычьего рева. — Держись! — рявкнул он. — Наплюйте на Босеан и их жалкое чириканье. Они — тяжелые конники, коих вы губили весь день, мои добрые парни. Оставайтесь в кольце…

Храмовники надвигались через поле, где разбили левый шилтрон, не обращая внимания на безумных разбегающихся крикунов двух других, оставляя их на долю мстительных копий и мечей рычащих валлийцев и брабантцев, обирающих трупы. Они устремились к последнему пикейному кольцу, зная, что Уоллес должен быть в нем; их была всего горстка, но они казались мрачной черной скалой сержантов с двумя белыми проблесками, отмечающими истинных рыцарей. А над ними, будто укоризненный взор, развевалась черно-белая хоругвь Босеана.

Орден погубил себя, пронеслась в голове Хэла печальная мысль. Погубил так же верно, словно проклял Бога и плюнул на Папу, — какой же купец, государь или владыка поверит после этого слову храмовника, доверит свои богатства в попечение братства, посвятившего себя спасению христиан, а теперь охотящегося на них?

Они устремились на последнее покореженное кольцо пикинеров, будто тугой черный кулак со сверкающими впереди двумя белыми костяшками Брайана де Джея и Джона де Соутри. За облаченными в черное сержантами ордена, будто длинный хвост кометы, углями тянулись другие рыцари, но были не способны двигаться на такой стремительной высокомерной рыси, как храмовники.

Бедные рыцари, с горечью подумал Хэл, должны бы ездить на коне по двое, но даже распоследний из храмовников владеет куда лучшим дестриэ, чем иные принадлежащие рыцарству, спотыкающиеся о трупы и едва плетущиеся шагом.

Искусно обученные кони храмовников шли на рысях с кошачьей гибкостью. «На обучение лучшего боевого коня уходит пять лет, — не к месту вспомнил Хэл, буквально слыша в голове голос отца. — С двух лет, еще необъезженного, и до семи, когда, коли все исполнено, как надлежит, ты получишь коня, способного ринуться на каменную стену, если седок не сплохует. Аже повезет, животное дотянет до двенадцати лет, когда станет слишком старым для ратных дел, и тогда пускай его на племя, плодить себе подобных».

Ни один разумный конь такого не потерпит, так что обретаешь безумного зверя о четырех ногах, а если присовокупить всадника, страшащегося лишь не угодить Богу, получаешь комбинацию, способную пробить дыру даже сквозь Врата Адовы.

Безумные звери перешли на легкий галоп; кто-то захныкал, и Хэл увидел, что это тот самый отрок с дорожками слез на чумазом млечном лице.

— Оставаться в кольце! Держать кольцо!

Крик Уоллеса оборвался на высшей ноте, становясь все более пронзительным по мере нарастания дрожи тверди земной; последние командиры шеренг подгоняли своих людей в пинки и взашей, последние воины, нобили в доспехах, решившие сражаться в пешем бою, подобрались, кутаясь в свои jazerant[86] и кольчуги.

— Держать кольцо!

Снаружи на них катилась черная лавина в железных шлемах с крашенными в черное полями, белым навершием и большим алым крестом спереди. Они совсем бросили поводья, освободив обе руки, и кресты на их черных щитах пламенели, как мазки крови.

— Держать кольцо!

— Deus lo vult!

Возгласив это на последних громовых скачках, храмовники тараном, колено к колену, на полному скаку и всё набирая ход, устремились туда, где за весь день ни один всадник не смел двигаться быстрее, чем ускоренным шагом.

Должно было последовать чудовищное сотрясение, треск ломающихся копий, оглушительный рык отчаянных, непокорных скоттов — но кольцо, слишком поредевшее от болтов и стрел, слишком истерзанное страхом, разлетелось, как яичная скорлупа под кузнечным молотом.

Млечноликого отрока оторвало от Хэла и унесло прочь с угасающим, отчаянным вскриком пронзившее его копье; всадник пронесся мимо черным ветром. С другой стороны громадное древко прошло у Хэла над головой, снося людей, как отворяющаяся створка ворот. Хэл врезал своим побитым щитом по латному башмаку всадника, толкая того вперед и вверх до высоты конского плеча. Тот отчаянно забарахтался, вываливаясь из седла, накренился и рухнул в людскую массу.

Храмовники раскромсали копошение пехоты, как когти — яблоко, вылетев с другой стороны с расколотыми или отброшенными прочь копьями. Их исполинские боевые кони вспахивали пропитанный кровью дерн, оставляя глубокие борозды в старании развернуться. Всадники выхватывали мечи или топорики.

— Бежим! — крикнул кто-то, но Хэл уже пришел в движение. Конечности двигались по-медвежьи неуклюже, словно он продвигался под водой, борясь с течением, — но все же запомнил, как перескочил через труп коня, запомнил хлещущие по лицу тонкие ветви, столкновение с деревом, развернувшее его и выбившее щит из рук.

А потом он на коленях отплевался кровью. Мир превратился в коловращение неба, деревьев и взрытой земли, пахнущей осенью.

— На ноги, — произнес голос ласково, будто поднимая из лужи упавшее чадо. Опершись на железную десницу, Хэл поднял глаза к маске из крови и грязи на лице Уоллеса, и тот ответил ухмылкой.

— В теле доселе, — проронил Хранитель, оглядываясь через плечо на суету всадников, избивающих медлительных. — В лес!

Ни один разумный рыцарь не рискнет добрым боевым конем, погнав его в гущу подлеска и деревьев, где его обзор, и так уж ограниченный узкой щелью, сводится листвой и ветвями к нулю, так что невозможно устоять перед искушением сорвать с себя тяжелое сооружение шлема. Уязвимый, неповоротливый, неспособный пустить в ход вес и силу, — всякий человек в здравом уме знает, что лес не для тяжелых коней.

И едва заслышав оглушительный треск кустов и веток, Хэл понял, что здравый ум покинул сей уголок мира, и бросил через плечо взгляд на безумие Божие, явившееся занять опустевшее место.

Следуя за измызганным золотым сюркотом с непокорно вздыбленным алым львом, Хэл обернулся, узрев вздувшуюся на ветру белоснежную хламиду, раздираемую в клочья впившимися когтями деревьев и кустов, когда Брайан де Джей, магистр Храма, праведная десница Господня, с триумфальным ревом ринулся за удирающим лисом Уоллесом, этим оскорблением Господа.

Хэл не задумывался. Повернувшись, он ступил в сторону, с дороги скакнувшего коня с раскачивающимся в седле де Джеем, наполовину сдернутым из него рывками предательских белых одежд. «Немецкий метод», — будто со стороны, услышал Хэл собственные слова, произнесенные вслух, хотя голос ему будто и не принадлежал, а затем, полуприсев, развернулся, вложив все силы в удар мечом наотмашь, держа его в обеих руках.

Тот перебил коню заднюю ногу, треснувшую, как переломившаяся ветка, под визг падения — высокий, тонкий и пронзительный, как клинок. Брайан де Джей перелетел между ушей коня, брякнувшись в перегной и вереск и покатился кубарем, пока не врезался в дерево с таким звуком, будто опрокинутая телега, доверху наваленная жестяными котелками.

Потеряв равновесие от этого удара и изнурения, Хэл опрокинулся на бок, рухнув во весь рост, но тут же с трудом поднялся. Де Джей, слабо барахтаясь, тоже начал вставать, громогласно изрыгая ярость и боль вместе с кровавой пеной, но тут на него упала тень, и он поднял глаза.

— Вы искали перекинуться со мной словцом? — кротко спросил Уоллес, а де Джей попытался взмахнуть мечом, но так слабо, что клинок храмовника лишь тихонько звякнул о подставленный Уоллесом меч и вяло шмякнулся на землю.

— Истинно, добро, — негромко проронил Уоллес, — вот он я, мой государчик. Да простит вас Бог за то, что вы учинили ныне чести храмовников, — изложите сами доводы в свою защиту, когда предстанете перед Ним.

Полуторный меч, и так уже покрытый кровью по рукоять, взмыл по дуге в свирепом двуручном замахе, вышедшем де Джею боком.

Удар, нацеленный в шею, должен был снести голову начисто, чтобы люди после дивились, но ярость, страх и черный вой поражения толкнули Уоллеса под руку; врезавшись в дорогой, новехонький пластинчатый нагрудник, клинок отскочил кверху, сокрушив жертве челюсть и вонзившись в дерево за ней, где и застрял.

Изрыгнув богохульство и нахмурившись, Уоллес поставил ногу — он сбросил башмаки, будто сквозь туман, осознал Хэл — на грудь де Джея и принялся выдергивать клинок, шевеля пальцами ноги в кровавой блевотине, исторгаемой изувеченным лицом магистра храмовников.

Лес затрещал, и новый всадник, будто призрак самого де Джея, понесся на полном скаку, как удирающий олень. Хэл, еще не успевший выпрямиться, увидел, что Уоллес в западне, увидел, что Хранитель отпустил увязший меч и разворачивается, нашаривая кинжал.

Брат Джон де Соутри в изодранных, запятнанных белых одеждах, отшвырнувший прочь свой шлем и бацинет, кольчужный чепец и все прочее, стремительно крутил маленькой фланцованной булавой, а его лицо под терновым венцом слипшейся от пота тонзуры исказил свирепый оскал.

Увидев низверженного де Джея, он выл от негодования, пока в горле не запершило. Жажда мести вскружила ему голову, и он вогнал шпоры в бока коня; вскинув громадным задом, конь взвизгнул. Хэл с натугой поднялся на ноги, понимая, что стоит между Уоллесом и атакующим рыцарем. Попытался встать на изготовку, но ноги тряслись, а руки были тяжелыми, как наковальни. Де Соутри покачнулся на гигантском боевом коне, устремившемся вперед, — четыре скачка, и он втопчет Хэла в лесную подстилку.

Скачок. Хэл увидел, как веточки и желуди подскакивают с земли от умноженной мощи каждого копыта.

Два скачка. Что-то промелькнуло в уголке глаза Хэла, но он не мог отвести взгляда от оскаленных желтых зубов коня, от гневно раздутых розовых раструбов ноздрей и величественно, медленно вздымающихся массивных ног.

Три скачка… Что-то вклинилось между Хэлом и громадой зверя со всадником, стрекоча, как вспугнутая птица. Джон де Соутри вскинул руку, будто надменно отвергая мир, и вывалился через заднюю луку седла.

Вильнувший конь врезался в Хэла плечом, последовало мгновение полета, а затем шквал листьев и земли, выбивший из него дух и распростерший навзничь. В отчаянии всхлипывая воздух ртом, он силился подняться, нашарить свой меч — меч Макдаффа, некстати вспомнил Хэл. Его шатало и мотало, потом перед прыгающим взором вырос силуэт с арбалетом на плече. У него за спиной лежал Джон де Соутри с торчащим в глазу черным оперением болта, будто нахохлившийся ворон.

— В теле доселе, — сказал знакомый голос.

Едва удерживая на шее тяжелую голову, Хэл увидел ухмылку Сима в обрамлении барсучьей бороды, а чуть подальше — другие знакомые лица, извивающиеся и плавающие в угасающем пестром лесном свете, как знойном мареве, — Джок Недоделанный, Дирлтон Уилл, Хворый Дэйви, Мышь…

— В теле доселе, — эхом отозвался чумазый Куцехвостый Хоб и протянул руку, чтобы поднять Хэла на ноги. — Время податься куда ни то подальше.

* * *

Костры пылали вовсю, будто чтобы оградить от растерянных духов, блуждающих во поле, и доносящихся из тьмы стонов и криков еще живых, от которых у всех волосы вставали дыбом.

Эдуард сидел в своем курульном кресле, устремив угрюмый взгляд из-под приспущенных век на измаранную, кровавую тряпку, возложенную к его стопам. Красная гербовая накидка с белым львом, указал кто-то; можно разглядеть, коли прищуриться, подумал Эдуард, но сейчас этого человека даже родная мать не признает.

— Герб Уоллеса, сказывали мне, Ваше Величество, — горделиво возгласил де Варенн, тряся своей серебристой сарацинской бородкой в улыбке.

— Стало быть, — саркастически возразил Эдуард, — Огр сбросил герб Шотландии, в коем, как мне достоверно донесли, он был в начале сей баталии, — желто-золотой, государь мой Суррей, с красным вздыбленным львом.

Глаз де Варенна задергался.

— Вдобавок, — безжалостно вел свое Эдуард, — даже учитывая склонность страха к преувеличению, сей исполинский огр Уоллес как-то усох. У меня есть придворный фигляр, у которого жезл будет повыше этого.

Де Варенн резким сердитым жестом велел унести труп и последовал за ним, одеревенев от негодования. Де Ласи склонил вперед лицо, залитое кровавым светом факела.

— Возможно, кузен, Ваше Величество, — негромко произнес он. — Я слыхал, здесь в поле трое таких. Поиски продолжаются…

— Он ушел, — пробормотал Эдуард, грызя ноготь. Ушел. Уоллес ушел в треклятые леса, из которых и вышел, где сражается лучше всего.

Окровавленная трава на широком поле прямо-таки усыпана трупами шотландцев, будто обмолоченными снопами, — и лишь двое погибших англичан, заслуживающих упоминания: сэр Брайан де Джей и Джон де Соутри. Магистр английских храмовников и магистр шотландских храмовников; есть в этом суровая справедливость, подумал Эдуард, ощутив холодок от близости Длани Господней.

Он не потрудился делать подсчет лиц менее значительных — погибших валлийцев, гасконцев и пехотинцев, ибо они по большей части люди незначительные, а то и вовсе никакие, но одержанная здесь победа принесла всего-то навсего обладание испакощенным кровью полем под Каллендаром.

Уоллес ушел. Ничего не решилось.

Глава 13

Хердманстон,

Праздник Святого Мирина, сентябрь 1298 года

Стоя между двумя зубцами стены, Изабелла смотрела вниз, на сидящих там всадников, а ворон кружил в серо-синем небе, как неспешное распятье. Когда он отхаркнул свой клич, всадник в центре поднял глаза, и даже с такой высоты она разглядела рыжее золото его бороды и волос. Узнав его, она искоса поглядела на Куцехвостого Хоба.

— Ты был прав, Хоб, — сказала.

— Не я, государыня. Сэр Хэл послал меня предупредить вас, что сие может стрястись. Он и остальные в бегах, прячутся с Уоллесом.

Куцехвостый говорил об этом как о деле обыденном, но Изабелла знала, что постоянное бегство и игра в прятки, о которых он говорит, означают уйму страданий, страха, крови и лишений. И тот факт, что Хоб исхитрился незаметно проскользнуть с весточкой до самого Хердманстона, — отнюдь не единственное чудо.

Человек с золотисто-рыжей головой внизу помахал рукой.

— Отсюдова я могу стрельнуть прямиком в зеницу его ока, — пробормотал Вулл Бранник, накладывая стрелу на охотничий лук, получив в ответ уничтожительный взгляд Куцехвостого Хоба.

— Где там! Ты не попал бы в задницу быку с пяти шагов, коли ясно зрел бы, Вулл Бранник. А ты ясно не зрел на длину собственной руки почитай уж сколько лет.

— Спуститесь и скажите сэру Джону Комину, что он может подойти к бране, — распорядилась Изабелла. — А после сопроводите его в залу.

Мрачно насупившись на обоих, Вулл снял стрелу с тетивы.

— А, чего там, стоит ли труждаться, — горько посетовал он, ковыляя к винтовой лестнице. — Открывайте брану ворогу, пущай спалит тут все дотла, ибо не осталося никакого почтения к сиротам навроде меня, наипоследнего чада из выводка бедной вдовы…

На его воркотню не обращали внимания, потому что долгие заунывные сетования всегда тянулись за ним, как сырой серый дым.

Услышав приглашение, Рыжий Комин спешился, отдал меч ближайшему из своей свиты, улыбнувшись в ответ на предостережения и тревогу. Прошел вверх по крутому, мощенному булыжником подъему, по дощатому мостику и в короткую арку ворот с поднятой железной решеткой. В нос ему ударил запах древесного дыма и свежеиспеченного хлеба, борющийся с головокружительным ароматом ракитника.

Оказавшись во мраке небольшой залы, он ненадолго ослеп и сделал пару вдохов, чтобы приспособиться, прежде чем последовать за шаркающим старым слугой туда, где на высоком стуле восседала государыня в тщательно, по-монашески уложенном постно-сером и снежном барбетте[87], а жаровня с рдеющими углями и только что зажженные канделябры отражались в травяной зелени ее невероятно ярких глаз.

Но ее волосы и кожа еще не просохли после недавнего мытья, кольца великоваты для пальцев руки, которую он поцеловал, сразу заметив, что она похудела, а следы бессонницы на лице поведали ему многое.

— Графиня, — произнес Комин с официальным поклоном.

— Мой государь.

Голос звучал ровно, даже музыкально, но напряжение в нем было очевидно, и Рыжего Комина внезапно охватила досада на все это предприятие; у него и своих забот хватает, чтобы еще и играть роль стряпчего для своего родственника графа Бьюкенского и его блудной жены.

— Мне сказывали, ваш отец не совсем здоров.

Заботливый вопрос выбил его из колеи, но он опомнился стремительно, как рыжий лис.

— Его темперамент стал непомерно холерическим, — заявил Комин, весьма тускло описав паралич, разбивший одну половину тела государя Баденохского и заменивший его умение изъясняться струйкой слюны, стекающей из одного уголка рта. Народ поговаривает, его наконец удушил его же собственный норов, заслуживший ему прозвище Черного Джона, но сын-то знал, что это не так, и сдавленным голосом с горечью проронил: — Заключение в Тауэре его доконало.

— Значит, ему повезло, — ровным тоном отозвалась Изабелла, — поскольку большинство отправленных в Тауэр живыми оттуда вообще не вышли.

Комин понимал, что она его дразнит, но держал себя в узде, просто кивнув на человека, стоявшего рядом с ней.

— Мне этот ваш человек неведом, — шепеляво сказал он по-французски, — но, зная, кто он, я уверен, что вам поведали, какие события повлекли меня сюда.

— Его зовут Хобом, — ответила Изабелла, чувствуя, что Куцехвостый поднял голову при звуке своего имени — единственное, что он понял. И намеренно перешла на английский, чтобы он не оставался в стороне. — Макдафф погиб, как поведал мне Хоб, — промолвила она, чувствуя, как вороний клекот этих слов подирает морозом по коже, хоть она и недолюбливала этого человека.

— Отважно, — отозвался Рыжий Комин, тоже по-английски, — вместе с другими. Уоллес бежал и отрекся от своего Хранительства. Свет державы назначил новых Хранителей.

Все, что осталось от дворянства, не поползшего на брюхе к стопам Эдуарда, подумала она. Однако от его интонации у нее на миг перехватило дыхание.

— Вас?

Комин подтвердил это легким надменным кивком, и до Изабеллы наконец дошло, какой долг привел его сюда. Значит, не только гордыня графа Бьюкенского…

— Второй — граф Каррикский, — провозгласил Комин, и она едва удержалась, чтобы не рассмеяться вслух, но от его внимания не ускользнуло, как Изабелла, тараща глаза, кусает губы с курьезным выражением. — Истинно, — признал он. — Брюс да я. Несовместные звери в одной упряжке, допускаю, но того требует королевство.

— Действительно, — негромко проронила Изабелла. — Чему же Хердманстон обязан честью вашего присутствия здесь?

Его все больше раздражало, что она помпезно восседает там, будто государыня этого смехотворного поместья, и говорит от имени отсутствующего государя Хердманстонского в качестве его жены.

— Вам прекрасно ведомо, — лаконично ответил Комин. — Я здесь, дабы вернуть вас в попечение вашего мужа графа.

— Другие уже пытались, — с горечью парировала Изабелла. — Означенный решил, что лучше всего силой. Не таковы ли ваши инструкции от моего мужа?

— Коли понадобится, — ответил он напрямую, чуть надвигаясь своим коротким бочкообразным телом на ее миниатюрное, и Изабелла ощутила, как Куцехвостый ощетинился, как гончий пес.

— Титул государя Файфского переходит к вашему меньшому брату, ныне удерживаемому англичанами, и посему Файф возвращается Короне, государыня, — холодно отчеканил он. — В отсутствие короля таковой передается Хранителям — а именно мне и графу Каррикскому. Ваше присутствие при графе Бьюкенском ныне желательно не столько по причинам его страсти, сколько по соображениям чести, достоинства и положения Коминов. Я здесь в качестве Хранителя Шотландии, дабы донести до вас необходимость в таковом. Вам также следует знать, что государь мой граф желает, дабы пузыря Хэла Хердманстонского макнули в хляби вод.

Изабелла оглядела этого приземистого пламенного человечка с головы до ног; у него сапоги с высокими каблуками, и эта примета тщеславия развеяла часть исходящей от него угрозы. Раны Господни, да он страшен уж тем, что похож на Бьюкена в миниатюре.

Недостойно, думала она, сидеть здесь на глазах у этого уменьшенного, смазанного изображения ее собственного мужа, настолько похожего на него и цветом, и нравом, обсуждая ее частную жизнь. Зная норов мужа, Изабелла не сомневалась, что тот жаждет учинить ей зло, но в последнее время начала надеяться, что этого будет довольно, дабы он просто отстал от нее.

Теперь же, устремив в пространство пустой затуманенный взор, она узрела глупую тщетность этих упований. Ему наставили рога, выставили дураком в деле с выкупом — когда ему и вовсе не следовало ее выкупать, — а теперь ему нужно наложить на земли Файфа прочную печать господства Бьюкена. И с помощью жены, последней из благородных Макдаффов в Файфе, и при поддержке своего родственника, назначенного Хранителем, он сумеет захватить бразды…

Стыд и гнев переполнили ее, скользнув в живот и скрутив изнуренные органы в узел. В голове бусинками четок замелькали все ущемления, которые она причинила мужу, большие и малые. Хуже того, пришла подравшая морозом по коже мысль о словах угрюмого коротышки Комина Баденохского касательно применения силы. Если потребуется.

И никакого исхода. Теперь Бьюкену нужна уже не блудная жена, а ключ от богатств могущественного графства, и уж тут он ни Изабелле, ни Хэлу спуску не даст. Если она останется, Хердманстон испытает гнев Бьюкена, а она как свои пять пальцев знает, что Брюс этому не воспрепятствует — даже будучи к тому расположенным, — ибо его убедят, что ради какого-то Хэла Хердманстонского нарушать хрупкое перемирие с Коминами вряд ли стоит.

— Пузыря могут макнуть, — бесстрастно произнесла она, — но не утопить. Вы должны дать мне слово.

Рыжий Комин пожал плечами; ему-то самому ни горячо ни холодно, о чем он и поведал.

— Но вскорости, — добавил он въедливо, — я бы не возлагал надежд на государчика Хердманстонского. Слыхал я, он питается травой и шныряет по чащам, как пес. Плантагенет наказал его за мятеж и назначил сии земли одному из своих заслуживших — некоему Маленфонту, каковой недавно… оказал вам гостеприимство. Сей Длинноногий умеет показать норов, поневоле восхитишься; вы слыхали, его теперь кличут Молотом Шотландцев?

— Маленфонту дарован лишь лист пергамента, — с каменным лицом обронила Изабелла, и Комин признал это; Длинноногий раздает земли, принадлежащие мятежным шотландцам, не имея возможности подкрепить их титулами, и новые владельцы сжимают в руках свитки с печатями, не став оттого ничуть состоятельнее.

Увидев сжавшиеся в ниточку губы Изабеллы, он спустил свой норов с цепи.

— Какова бы ни была участь сей фортеции, государыня, моя задача донести до вас необходимость неизбежного… Раны Христовы, женщина, вы восседаете в этом убогом зале, словно его владелец — ваш муж. Неужто вам не зазорно?

Изабелла не чувствовала ни малейшего стыда.

— Вы дадите мне слово на сей предмет. Вы — Хранитель. Вы сумеете убедить моего мужа не обращать весь свой гнев против сэра Хэла Хердманстонского, и если ни в чем другом Брюс с вами не согласен, в этом вопросе он может добавить свой вес к вашему. Даете ли вы мне слово в том?

И тогда глубина явленных ею чувств потрясла Комина. Не имеет значения, подумал он про себя, заполучит ли Бьюкен обратно ее тело, ибо сердце ее принадлежит другому. При обычных обстоятельствах подобное и не имело бы значения для могущественного владыки, заинтересованного лишь в землях, но Баденох знал, что графу Бьюкену отнюдь не все равно. Это посеет новые беды, понимал он, но эта затея ему уже претила, да и хватало дел поважнее, чем пререкаться с высокородной шлюхой. Потребуется приложить немало сил для убеждения, но ему польстило, что Изабелла считает его способным на подобное, и потому он произнес официальные слова, которых она желала, и увидел, как она стиснула зубы.

— Нет ли у вас запасного коня? — сумела выдавить Изабелла. Слова эти иссушили рот, как зола.

— Ах, нет, графиня…

Куцехвостый осекся, натолкнувшись на обращенный к нему полный муки взор сверкающих глаз. Рыжему Комину хватило ума промолчать, попросту склонив голову.

— Я займусь приготовлениями, — проронила она, и он, снова молча склонив голову, развернулся и зацокал на своих высоких каблуках обратно к воротам.

— Госпожа… — в отчаянии начал было Куцехвостый, но снова осекся, потому что стоявшая государыня вдруг осела, скрыв помертвевшее лицо решетом пальцев в слишком свободных перстнях.

Рослин

Праздник Святого Андрея Первозванного, ноябрь 1298 года

Они смотрели, как косматая звезда тянет лучи на восток, и долго-долго никто не говорил ни слова. Потом Брюс втянул голову в свой меховой воротник, дыша белым паром изо рта.

— Благословенный святой Андрей посылает знамение, — напыщенно провозгласил он. Киркпатрик с улыбкой кивнул, соглашаясь, хотя ему и пришлось прикусить язык, чтобы не отпустить ядовитое замечание, что это может быть очередным знамением святого Малахии.

— Будем уповать, сие означает, что Хэл Хердманстонский несет добрые вести, — присовокупил граф Каррик, и Киркпатрик поежился.

— У меня зубы стучат, — сказал он, приемлемо подделавшись под государя Хердманстонского, ехавшего достаточно далеко позади, чтобы услыхать. Брюс ответил ему белозубой улыбкой; они ехали вверх по дороге к темной громаде Рослина с тянущейся позади свитой Каррика под цокот копыт и лязг металла.

Долгая черная гроза Длинноногого наконец выдохлась. Граф-маршал Роджер Биго повел свое войско на родину, как и Херефорд, и хотя они имели полное право так поступить, отбыв положенный срок службы королю и державе, Эдуарда это взбеленило.

Поневоле тоже свернув к югу, он ураганом пронесся через Эршир, разграбляя города и деревни, — кроме Эра, который Брюс спалил загодя, чтобы англичане не смогли ничем поживиться.

Длинноногий, желчный, как старый кот, вместе с еле живыми остатками армии, уже пожирающей собственных лошадей, захватил владения Каррика в Лочмабене. Потом последним неуклюжим взмахом когтистой лапы разграбил Джедборо и откатился назад в Англию, уже скликая войско для новой летней кампании.

Все это, раздумывал Брюс, обошлось губительно дорого — для обеих сторон. Тысячи шотландцев полегли под Фолкерком, среди них лучшие из лучших света королевства — Мюррей Ботвеллский, Грэм Аберкорнский, Макдафф Файфский. Справиться с мощью англичан было попросту невозможно, и Уоллес грубо просчитался, попытавшись дать бой. Мори такой глупости не совершил бы.

И все же дело обернулось не так уж и скверно, добавил про себя Роберт. Влияние его отца избавило Аннандейл от наказания со стороны Эдуарда, так что пострадали только земли Карриков. Уоллес утратил доверие, и, хоть и пришлось ради этого впрячься в одно ярмо с ненавистным Рыжим Джоном, Брюс стал Хранителем, на шаг приблизившись к вожделенному и наконец обретя власть в стране. Достаточную, чтобы избавить Хэла от участи беглого татя, скрывающегося от закона, и снова принять его под свое крыло, а Хердманстон остался в его руках просто потому, что у назначенного Эдуардом нового владельца — сэра Роберта Маленфонта — маловато сил, чтобы размахивать монаршей грамоткой перед Хранителем Шотландии. «Да и кишка тонка, — подумал Брюс, бросая взгляд на согбенную тень былого лотианского владыки. — Мне нужен этот хердманстонский человечишко, и всем ведомо о моей в нем заинтересованности, так что даже Бьюкен не решается артачиться. Казалось бы, мог хоть улыбнуться по этому поводу», — мысленно посетовал он.

Хэлу мир представлялся омерзительней тухлой баранины, так что за всю долгую поездку до Рослина он не обмолвился ни словом. В зале присел на корточки, как затаившийся паук, пока Генри Сьентклер оживленно болтал, его дети играли, а жена Елизавета грациозной лебяжьей походкой двигалась по замку, занимаясь приготовлениями к визиту графа Каррикского.

И все это, понимал Сим, лишь усугубляло боль утраты, и тревожился куда сильнее, чем в дни, когда его государь потерял жену и чадо. И тогда он предложил Хэлу то же, что и всегда, — непоколебимую дружбу, верность, на которую можно положиться, и искусное владение конем и оружием, не раз навлекавшее на них беду и выручавшее из нее. Взамен Сим получил единственный родной дом и единственного человека, которого мог назвать другом, несмотря на разницу в положении.

И теперь его терзало, что все это было тщетно — Изабелла исчезла, как утренняя дымка, и узнали они это лишь после того, как много месяцев рыскали по лесным дебрям и холмам, скрываясь от англичан — и шотландцев, состоящих у них на содержании, — охотившихся на Уоллеса.

Прибытие гонца Брюса, чтобы умыкнуть их из последних остатков воинства Уоллеса, принесло благословенное облегчение с примесью стыда за это чувство.

Сам Уоллес — лишенный титула и полномочий, снова облачившийся в былое положение разбойника, пришедшееся впору, как старый плащ, — просто пожал плечами и пожелал им счастливого пути. И не так уж много времени спустя они узнали о случившемся и в Хердманстоне, и повсюду.

— За ней пришел гадкий тип, — поведал им Куцехвостый. — Хранитель с ноготок, сам Рыжий Комин. Ее дядя сложил голову в Фолкерке, и это все переменило.

Конечно, Хэл узнал об этом после битвы, пробуждаясь в горячечной испарине ночей, заполненных смертью, бледными ликами, воплями и сталью. Макдафф погиб, и Изабелла стала единственной ниточкой, позволяющей Бьюкену удерживать власть над поместьями Файфа.

— Она велела мне сказать, что все тщетно, — вел дальше Куцехвостый с искаженным от горя лицом. — Поведала, что нонеча ее муж не станет давать спуску и что Хердманстон в опасности.

Хэл поблагодарил Куцехвостого, и тот ушел, сгорбившись под бременем утраты и злости на собственное бессилие. А он так и остался стоять в оцепенении; Изабелла вернулась к Бьюкену.

Как ни странно, понимал он, хоть она и вернулась в золоченую клетку, но теперь в куда большей безопасности, нежели прежде, и даже располагает собственными средствами воздействия. И наверняка частью цены ее кротости было условие, чтобы ни он, ни его дом не пострадали.

Но цена высока, и даже когда возвращение в Хердманстон подтвердило, что тот по-прежнему принадлежит ему, Хэл чувствовал горькую цену этого каждый раз, когда видел одинокий покой в башне, аккуратно сложенное платье, кровать — и медальон продавца индульгенций, оставленный Изабеллой на подушке.

Брюс, конечно, издал какие-то сочувственные звуки — и был поражен черной меланхолией Хэла. Кто бы мог подумать, что Изабелла может стать причиной подобного… Он тоже видел ее, когда Рыжий Комин и Бьюкен прибыли на Парламент в Скун, дабы сместить Уоллеса и перестроить власть в королевстве.

Напыщенный граф привез графиню с собой, выставляя ее напоказ, будто какой-то олень — вернувшуюся лань. Брюсу бросились в глаза соколиная гордость ее осанки и отчаяние на дне глаз, и в душе всколыхнулся гнев: несомненно, Бьюкен снова поставил на блудную жену свое тавро. Но еще в ней читалась непокорность — и скорбь утраты. Кто бы мог подумать, что человек вроде Хэла мог пробудить в ней подобные чувства…

Благодаря былой близости Брюс видел ее стиснутые зубы и ощутил приступ сочувствия к ее злосчастью, однако любовь осталась для него загадкой. Почти такой же, как повенчавшая его и Рыжего Комина с участью Шотландии. Этот мелкотравчатый хлыщ возвысился так исключительно потому, что владеет правом притязать на трон королевства и нужен Коминам, чтобы дразнить его, Брюса.

И все же Роберт порадовался, что Хэл там не был и не видел Изабеллу с Бьюкеном, ибо без кровопролития не обошлось бы.

— Странен сей союз, — заметил Генри Сьентклер за едой, и Брюс, продолжавший размышлять о Рыжем Джоне, подтвердил это взмахом руки.

— Уишарт говорит, Бог еще может его наладить, — сказал он с кривой усмешкой. — Мне пришла от него весточка из Роксбургского заточения.

Поерзав, сэр Генри состроил гримасу.

— Право слово, женский ум ведом ему лучше, нежели я полагал, — ответил он, и на миг Брюс застыл, разинув рот с недожеванным куском.

Киркпатрик хихикнул.

— Полагаю, государь Рослинский имел в виду брачный союз Бьюкенов, — пояснил он, — а не вашу помолвку с Рыжим Комином в роли Хранителей.

— Вы вряд ли проложите прямую борозду с этим человечком у локтя, — вдруг заявил Хэл. — Более несовместную упряжку волов не сыскать.

— Воистину, — проронил Брюс с застывшей улыбкой. Ему не понравилось ни сравнение с волом, ни нескрываемая сердитая замкнутость этого человека.

— По нраву ли вам угощение, государь мой граф? — спросила Елизавета в отчаянной попытке разогнать сгустившиеся тучи. Каррик благосклонно кивнул, хотя, правду говоря, считал государыню Рослинскую чересчур набожной, чтобы угодить гостям, — особливо ему. Быть может, жареная рыба и чечевица с овсяными опресноками — идеальная библейская пища по такому случаю, напоминающая каждому, что святой Андрей — покровитель бедных рыбаков, но немногим лучше, чем пост, и только.

Однако он все равно сумел сохранить улыбку на лице, глядя, как сэр Генри с женой обмениваются любящими взглядами. Что ж, размышлял наблюдавший сие Киркпатрик, ты устроил это воссоединение любящих сердец и, смею предположить, считал себя заслуживающим изъявления бурных благодарностей и клятв — или хотя бы пристойной трапезы. Дурак же ты, государь мой граф… слишком многие еще относятся к тебе с подозрением.

— Где Уоллес? — ножом рассек негромкую болтовню голос Хэла.

— Скрылся, — кратко ответил Брюс.

— Где скрылся? — Хэл поднял голову.

— Во Франции, я слыхал, — ответил Киркпатрик, и Каррик кивнул, продолжая жевать.

— Удрал, — сумел он выдавить между двумя глотками комковатого опреснока.

Хэл нахмурился. Бегство совсем не в духе Уоллеса, и он выложил это напрямую, ожидая выпяченной губы и сдвинутых бровей, — и потому удивился, когда Брюс в ответ задумчиво кивнул:

— Воистину. Рыжий Комин рвет и мечет, что оный не спросил соизволения Хранителей — имея в виду, конечно же, себя — покинуть державу после отречения от поста Хранителя. Подозреваю, посягает на имения Уоллеса.

— Отречения, — произнес сэр Генри с нарочитой интонацией. Встретившись с Брюсом глазами, он чуточку покраснел. — Вряд ли по собственному произволу, государь мой граф.

— По принуждению, — без обиняков заявил Хэл, осерчав от волчьей тоски услышанного. — Доблестных нобилей на конклаве в Скуне. Не удовольствовавшись тем, что драпанули в Фолкерке, как зайцы, они накинулись на Уоллеса, словно все это его деяния. Предан, потому что скроен не по их аршину. А теперь вы говорите мне, что они грызутся из-за жалкой горстки его земель…

— Полагаю, — резко бросил Киркпатрик, — вы не бросаете тень на государя моего графа, вашего сеньора.

— Ей-право, довольно, — промычал сэр Генри, и его жена ринулась закрыть собой брешь, лучезарная и воздушная, как солнечный луч.

— Сладкой кашки? — вопросила она и, не дожидаясь ответа, хлопнула в ладоши. Слуга со всех ног бросился исполнять приказание. Брюс отчасти пристыженно улыбнулся Хэлу.

— Шотландия предала себя, — ровным тоном ответил он. — Вы все бежали в Фолкерке, даже Уоллес под конец. Это факт и бесчестие — и спасительное милосердие, ибо если б вы остались и сражались, то все сложили бы головы. В свою защиту могу сказать, что у меня было довольно дел в Эршире, не позволявших отлучиться, но я бы галопом понесся с этого поля, как и все остальные.

Хэл ощутил, как желчь подкатила под самое горло, понимая, что Брюс прав, и признал это, резко кивнув. Бежали все они, и благодаря этому горделивый Эдуард учинил свою бойню, но не одержал настоящей победы. Королевство приперто спиной к стене, как никогда прежде, и хотя схватка стала еще беспощаднее, держава не склонила головы, как и прежде.

И теперь сопротивление стало таким же, каким было всегда: молниеносный удар из леса или с холмов, а потом лисий побег в укрытие. Именно такой тактикой Брюс не давал англичанам покоя в Эршире, выказав удивительную сноровку. Он учился у Уоллеса на совесть, подумалось Хэлу, и когда граф закончил, по сравнению с посеянным Брюсом опустошением пустыня показалась бы корзиной жареных кур.

Этот новый беспощадный подход позволяет Брюсу уничтожать даже собственные владения, если это поможет чинить препоны врагу: он дотла сжег замок Тернберри, а Хэл знал, как Брюс любил это место, потому что и сам там родился, и мать его любила этот замок больше других. В этом человеке проснулась новая решимость, и искушенность его все растет, понял Хэл. И следующие слова Брюса это подтвердили.

— Уоллес бежал во Францию, — добавил тот, уставив хмурый взор в миску перед собой, — ибо не может питать уверенности, что его не выдадут свои же. Уоллесу мира не будет. Эдуард жаждет насадить его голову на кол перед воротами.

Взглянув на графа Каррикского с новой заинтересованностью, Хэл увидел, как за два года его сердитый лик стал более суровым и вдумчивым. В нем есть сталь — хотя сможет ли она согнуться, не сломавшись, рядом с Рыжим Комином, вопрос другой.

Поерзав, Брюс бросил взгляд на сэра Генри, а затем подчеркнуто устремил его на Хэла, и тот, кивнув, устало оттолкнулся от стола, вставая.

— Пора.

Сэр Генри встал, и засуетившиеся слуги принесли факелы.

Оставив Елизавету и слуг в зале, они углубились в колышущиеся тени и холодную тьму крипты, сходя по ступеням, пока лестница не изрыгнула их в циклопическую сводчатую утробу рослинских подвалов. Дыхание курилось в холодном воздухе; бочки и копчения поблескивали инеем.

— Тут малость доделали со времени, когда я последний раз был дома, — задумчиво проронил Генри Сьентклер, поднимая чадящий факел.

— Да и цитадель у вас теперь каменная, — докинул Хэл. — Я бы доделал остальное, и поживее, государь мой Рослинский, раз ваши деньги на выкуп более не потребны: ежели Эдуард вернется, деревянные стены Рослина не устоят, а защита храмовников, коей мы, Сьентклеры, пользовались ранее, уже не столь тверда, как прежде.

Генри скорбно кивнул, а Брюс, отбрасывавший длинную зловещую тень, отмахнулся как от мухи.

— Замки из камня хороши, да только сейчас важен лишь один камень. — И с этими словами обернулся к Хэлу: — Что ж, сэр, вы утверждаете, что держите в руках наше общее спасение. Вам ведомо, где лежит Подушка Иакова?[88]

Выудив медальон, Хэл вручил его графу, и тот, нахмурившись, принялся вертеть его в облаченной в перчатку руке так и эдак.

— Оберегающая медаль, — фыркнул он. — Такими продавцы индульгенций торгуют повсюду. Вроде той, что мы отобрали у оного сморчка Лампрехта.

Хэл смотрел, как Киркпатрик и Сим, получившие надлежащие наставления, движутся вдоль сводчатого коридора, перекладывая тюки и бочки, вглядываясь в пол и ведя подсчет на палочках. Брюс и сэр Генри с интересом наблюдали.

— Он самый и есть, — сообщил Хэл, следя за двумя факелами, подпрыгивающими по мере продвижения по плитам пола. — Как раз продавец индульгенций и растолковал мне смысл знаков.

Повертев медальон, Брюс передал его сэру Генри, близоруко уставившемуся на него.

— Рыба? — рискнул предположить тот, и Хэл извлек перстень, висящий на снурке у него на шее.

— Точь-в-точь такая, как на этом, — объявил он, — каковой Древлий Храмовник завещал мне на смертном одре. Назвав его стародавним грехом.

Брюс посмотрел на Хэла в упор, и того опять поразило отсутствие детского недовольства, уступившего место твердой решимости с поджатыми губами и кивком согласия. Подошедший Сим покачал головой; у Хэла внутри все перевернулось.

— Наоборот, — велел он, и Сим кивнул. Факелы снова запрыгали: отсчет начался заново.

— Перстень каменщика, — продолжал Хэл. — Принадлежавший Гозело, работавшему тут, прежде чем его вовлекли в ваши… происки, мой государь. И заплатившему за них жизнью.

— Да-да, — пробормотал нахмурившийся Брюс чуть ли не себе под нос. — Кабы он не удрал… печальная необходимость ради безопасности королевства. Перстень перешел к Древлему Храмовнику, а затем к вам. Эта рыба — христианский символ ветхих времен. Какое он имеет отношение к отысканию Камня?

Генри, лишь недавно посвященный во все это, встрепенулся, покачав головой от искреннего, неподдельного ошеломления. Заговоры в Шотландском королевстве не в диковинку, равно как и убийства, неизменно сопровождающие каждый из них, но даже при этом беззаботный тон, с каким граф Каррикский отрешился от убийства, внушал тревогу.

Прыгавшие факелы вдруг остановились, и Сим с Киркпатриком одновременно вскрикнули.

Хэл устремился вперед, и остальные последовали за ним, сомкнувшись бездыханным кольцом вокруг единственной широкой плиты пола с резьбой, смутно проступающей в свете факелов.

— Рыба, — подчеркнул Хэл, и Брюс согласился, а затем указал налево:

— И вот. И вон там. Отмечена каждая плита, тут их десятки.

— Именно так, — подтвердил Хэл. — Это знак Гозело, каковой оставляют все каменщики, и если представляется, что он гордился здешними творениями чрез всякую меру, то не без резона, государи мои.

Пока он говорил, Сим и Киркпатрик, натужно дыша, так что их дыхание сливалось в единое облако, вставили в желобки камня ломы.

— Это не подлинное клеймо каменщика, — стремительно говорил Хэл по-французски, выплевывая слова, словно те обжигали рот. — Гозело не был одарен воображением и думал, что нашел добрый христианский символ сей страны, способный угодить вкусам заказчиков. Он взял знак рыбы оттуда же, откуда и все изготовители святых медалек, и по той же причине — чтобы произвести впечатление и потому, что изготовить его легко.

Он приподнял медальон и пояснил, пока все смотрели на символ:

— Взято из Колодца Чаши[89] в Гластонбери. Видите: одна окружность проходит через центр другой такой же. Пустячок посередине называется vesica piscis, что и дало название клейму.

— Рыбий пузырь, — задумчиво перевел Брюс. — Разумеется. Я и забыл, что Колодец Чаши им отмечен.

Послышался скрежет камня, и плита приподнялась. Пыхтя, двое взмокших мужчин выдвинули ее с долгим шелестящим хрустом, оставив темную дыру. Ее студеные недра будто всосали вздох облегчения Хэла.

— Священный христианский символ рыбы времен римлян, — растолковал тот. — Лампрехт знает свое дело и поведал мне о его святой природе — и мне стало ясно, чем этот символ так по душе каменщикам. Я не счислитель, да и он тож, однако свое дело с реликвиями знает туго, а священная рыба имеет отношение ширины к высоте, составляющее квадратный корень из трех — двести шестьдесят пять на сто пятьдесят три. Последнее число есть число рыб, пойманных чудом, явленным Господом Нашим, так что в нем промысел Небес.

— Святое благовествование от Иоанна, — выдохнул Киркпатрик, изумив всех познаниями, тут же заморгав и подобравшись под устремленными на него взорами.

— Двести шестьдесят пять камней со знаком рыбы в одном направлении, сто пятьдесят три в другом, — и получаете вот это. — Хэл поднес факел к отверстию, так что свет упал на медово-золотистую древнюю плиту из песчаника, пристроенную внутри. — Тайник Древлего Храмовника, — объявил он, потом бросил взгляд на Генри, с разинутым ртом вытаращившего глаза. — Рискну предположить, что вы пожелаете извлечь хранящиеся там крепости, титулы и рослинские секреты, Генри, но сперва придется поднять тяжелую крышку.

— Камень, — возгласил Брюс, восторженно крякнув.

— Вдвоем управиться нелегко, но можно, — добавил Киркпатрик, и последовала пауза, во время которой всем представилось, как Древлий Храмовник и рослинский распорядитель Джон Фентон тащат Камень в крипту и прячут его.

— Оный Гозело был умен, — подал голос Сим, бросая взгляд на насупившегося Киркпатрика. — Токмо не больно скор на ногу, егда приперло.

— Истинно, добро, — произнес Брюс, выпрямляясь. — Как только вы заберете все, что потребно, сэр Генри, скройте его заново.

И обвел взглядом лица, озаренные кровавым светом факелов, с дыханием, курящимся, как медовый дымок.

— Итак, все мы тут причастны к будущему королевства, — вымолвил он. — В отсутствие епископа Уишарта я призываю всех нас преклонить колени и помолиться о силе сохранить решимость и беречь сей секрет, пока не пробьет час.

Такая набожность застала врасплох даже Киркпатрика, но он послушно встал на колени. Брюс и Хэл последними опустились на студеные камни, обменявшись долгим взглядом поверх голов молящихся. Пока не пробьет час, безмолвным эхом повторил Хэл. Час, когда Брюс сделает свой ход.

— Добро пожаловать в ваше королевство, — сказал ему Хэл с мрачной яростью. — Куда более кровавое место в эти дни, государь мой граф.

Солнце улыбки Брюса сверкнуло равнодушным ножом, пронзившим и горькую кручину Хэла, и круговерть боли королевства.

— Hectora quis nosset, si felix Troia fuisset? — откликнулся он, подобный льву в своих новых мечтаниях, а затем добавил на безупречном английском: — Кто знал бы Гектора, будь Троя счастлива?

От автора

В свете собирательных существительных, пущенных в ход в этой книге, присовокуплю еще одно, особенно уместное: жульничество историков.

В отличие от предшествующих Темных веков, нехватки в источниках о шотландских войнах за независимость да и о жизни Уоллеса и Брюса нет — зато есть уйма противоречий по поводу времен, дат, мест и людей, порой случайных, но чаще умышленно внесенных руками тех, кому платили за приукрашивание репутации своих субъектов.

Это вкупе с общими попытками пересмотреть историю в пользу тех или иных действующих лиц отполировало личности Эдуарда I, Уоллеса и Брюса почти до неузнаваемости, создав впечатление, что война, достигшая кульминации в битве при Бэннокберне, знаменовала борьбу свободолюбивых шотландцев против английской тирании.

Спросите любого шотландца в пабе, и вам выложат о Брюсе и Уоллесе все от и до — может, даже окатят презрением Мела Гибсона и «Храброе сердце», — правда, признавшись, что от души насладились фильмом, несмотря на псевдокилты, раскраску лиц (теперь почти de rigueur[90] на всех шотландских мероприятиях) и вихляния голыми задами перед противником.

Правда куда более жестока и туманна. «Храброе сердце» — сомнительная интерпретация и без того сомнительной истории, хотя относительные размеры, состав и точное местонахождение войск у Стерлингского моста и под Фолкерком — сугубо гипотетические или наилучшие предположения, смотря кого читаешь.

Нет никаких сомнений в том, что основные действующие лица были настоящими героическими фигурами, по мнению подавляющего большинства — и при жизни, и после. Равным же образом большинство населения и Шотландии, и Англии считало их чудовищнейшими террористами.

Легенда превратила Брюса в героического короля, освободителя Шотландии, а все мутные области его жизни подлакировала. Уоллеса, разумеется, легко написать всего двумя красками — черной и белой, этаким великаном с анахроничным двуручным клеймором[91], бьющимся до самого конца и никогда не сдающимся.

Истина — или та ее часть, которую можно разглядеть сейчас, — совсем не такова, но открыта для интерпретаций. В этот период в Шотландии бушевала прежде всего гражданская война могущественных Коминов, Бьюкенов и Баллиолов против решительных Брюсов за обладание королевством скоттов. Эдуард, будучи оппортунистом, попытался вмешаться, но скоро осознал, какую совершил ошибку, ибо обе стороны без зазрения совести использовали его в собственных интересах.

Не был он и отъявленным злодеем, «гордецом Эдуардом, изгнанным в отчизну поразмыслить» о своем иге тирании над шотландцами; для англичан он был лучшим из королей, и они боялись — и справедливо — его ухода, понимая, что сын с отцом не сравнится.

Я пытался вернуть Брюсу, Уоллесу и Эдуарду I их настоящие жизни или хотя бы подобия, показать их на фоне того времени, одновременно заодно представив некоторых людей — великих и малых, вымышленных и исторических, старавшихся выжить в той нарождавшейся Шотландии.

Были и такие, кого я опорочил или использовал в собственных нуждах. Скажем, Изабеллу Макдафф, графиню Бьюкен. Наверняка известно лишь то, что она существовала, состояла замужем за графом Бьюкеном и в один из критических моментов истории пренебрегла замужеством, чтобы выступить на стороне врагов мужа, став наследницей Макдаффа, Коронователя шотландских королей, помогавшей легитимизировать Брюса. За что и поплатилась — впоследствии ее захватили и заточили в клетке в стенах Берика. Дальнейшая ее судьба туманна; наиболее вероятная гипотеза гласит, что после смерти мужа-графа ее сбыли в какой-то монастырь.

Остальное — мои интерпретации и домыслы: даже по поводу ее возраста в источниках царит сущая неразбериха; сведения о ее семейном положении основываются на свидетельствах о том, что она повернулась спиной к мужу в пользу фракции Брюса. Это, в сочетании с ее бездетностью, многое поведало мне о ее личных отношениях с Бьюкеном. Ее предполагаемая интрижка с Брюсом упоминается в качестве слуха в некоторых источниках — вероятно, пропаганда с целью опорочить графа Каррика; а уж ее любовная связь с Хэлом Хердманстонским — чистейшая выдумка.

Киркпатрик — еще одна выдумка, и хотя основой послужил реальный сэр Роджер Киркпатрик Клоузбернский, я намеренно сделал его вымышленным персонажем, поскольку реальный объявляется на английской стороне с чересчур досадной регулярностью, не позволяющей ему выступать твердым приспешником Брюса, необходимым мне для повествования. То бишь до той поры, когда он появляется на сцене, дабы довершить убийство Рыжего Комина в церкви Грейфрайерс. Это убийство убедило меня в его порочно убийственном характере, хоть он и выдумка, как и его коллега — растленный Мализ Белльжамб. Фамилия еще одного злодея — Маленфонта — вполне реальна, но угрюмого и порочного сэра Роберта не существовало.

Хэл Хердманстонский, разумеется, тоже фикция, хотя Сьентклеры (или Сент-Клеры, Сант-Клеры, Синклеры и все прочие мыслимые варианты написания) — вовсе нет. Они и Рослины прославились, и не в последнюю очередь благодаря Рослинской капелле, но Хердманстон, хоть и существовал, сейчас представляет собой всего-навсего груду ничем не примечательных камней в поле в Лотиане. Остальные Сьентклеры достаточно реальны, кроме Древлего Храмовника, въехавшего мне в голову в самом начале этого повествования и оказавшегося чересчур великолепным, чтобы отмахнуться от него.

Почему именно Сьентклеры? Потому что мне требовался могущественный лотианский род, который мог бы противостоять силе, доминировавшей в том регионе, — Патрику Данбарскому, вместе с сыном преданно поддерживавшему англичан вплоть до исхода битвы при Бэннокберне. Почему Лотиан? Потому что он стал бранным полем войн за независимость в куда большей мере, чем любой другой уголок Шотландии.

Имеются и другие представители знати, малые или великие, которые могут быть вымышленными или настоящими, — надеюсь, я написал это произведение достаточно хорошо, чтобы читатель не мог с ходу отличить одно от другого.

И наконец: Молотом Шотландцев Эдуарда I при жизни не назвали ни разу. Это прозвище ему присвоили в XVI веке, когда оно было вырезано на грубой плите его могилы. И все же я склонен полагать, что оно не появилось как по волшебству, а позаимствовано из того, что прежде произносили только шепотом.

Начало повествования якобы написано безвестным монахом в феврале 1329 года, за три месяца до того, как Папа наконец признал Роберта Брюса королем Шотландии, и за четыре месяца до его смерти.

Считайте, что наткнулись на тайник с подобными монашескими летописями, чтение которых при неверном свете мерцающей сальной свечи явит фрагменты жизней, затерявшихся во времени и легендах.

Если же какие-либо из интерпретаций или умолчаний покоробят вас — просто задуйте светоч и примите мои извинения.

Список персонажей

АДДАФ, валлиец

Типичный воин того периода, мобилизованный из краев, лишь недавно завоеванных Эдуардом I. Об искусном владении валлийцами луком и копьем уже говорилось, но стратегия, продемонстрировавшая истинную мощь первого массированными формированиями в битвах при Креси и Азенкуре, в ранних шотландских войнах только-только формировалась. Как и все валлийцы, Аддаф готов изменить англичанам при первом же веском основании.

БАДЕНОХСКИЙ государь

Любой из двух, отец или сын. Обоих звали сэрами Джонами, и оба были членами могущественной ветви династии Коминов, пользовавшимися поддержкой, потому что после Иоанна Баллиола имели законные права на трон Шотландии, ничуть не уступавшие, а то и превосходившие права Брюсов. Баденохи были известны как Красные Комины, потому что приняли тот же геральдический знак пшеничного снопа, что и Бьюкенские Комины, но на красном поле вместо синего. Сэра Джона, второго государя Баденохского, также именуют Черным Комином за мрачный норов; этот бывший Хранитель Шотландии скончался в 1302 году, передав титул сыну, известному под прозвищем Рыжего Комина. Хоть он и был женат на Джоан де Валенс, сестре Эмера де Валенса, графа Пембрука, Джон Рыжий Комин был движущей силой первого сопротивления Эдуарду I и более преданным делу шотландцев, чем Брюс в то же время. Убит Брюсом и его людьми в церкви Грейфрайерс в Дамфрисе в феврале 1306 года.

БАЛЛИОЛ, король Иоанн

Иоанн Баллиол, член одной из могущественнейших династий Шотландии, пользовавшейся поддержкой не менее могущественной династии Коминов, был избран на пустующий престол Шотландии конклавом шотландской знати и прелатов под началом короля Эдуарда I Английского. Когда шотландцы наконец обнаружили, что Эдуард обвел их вокруг пальца, было уже поздно, и последующие попытки добиться независимости привели к вторжению, разгрому и захвату королевских регалий — Скунского Камня, Черного Креста и Печати, а также публичному унижению короля Иоанна Баллиола. Королевский герб сорвали с его рубахи, одарив прозвищем, до сих пор раскатывающимся в истории эхом — Тум Табард, сиречь Пустой Камзол. Баллиолы и Комины были архисоперниками Брюсов.

БЕК, Энтони, епископ Даремский

Командир одного из четырех рыцарских «войск» под Фолкерком. Под его началом находилось более четырехсот тяжелых кавалеристов.

БЕЛЛЬЖАМБ, Мализ

Вымышленный персонаж, злокозненный клеврет графа Бьюкенского и архисоперник Киркпатрика.

БИССЕТ, Бартоломью

Вымышленный персонаж. Письмоводитель Ормсби, назначенного Эдуардом юстициаром Шотландии. Предоставленные им сведения выводят Хэла и остальных на след таинственных убийц мастера-каменщика, найденного под Дугласом.

БРЮС, Роберт

Любой из трех. Роберт, граф Каррикский, впоследствии стал королем Робертом I и ныне известен как Роберт Брюс. Его отец, также Роберт, был графом Аннандейлским (когда ему достались титулы на земли Каррикские, он переуступил их сыну, потому что по формальным причинам должен был бы ради них присягнуть на верность Комину, а он этого делать не желал). И наконец, был еще дед Брюса, Роберт, прозванный Поединщиком за неослабное утверждение прав Брюсов на шотландский престол, передавший факел внуку.

БЬЮКЕН, граф

Могущественный магнат из числа Коминов (Рыжий Комин, государь Баденохский, был его кузеном) и самый ярый противник Брюсов. В конце концов Роберт Брюс одолел Коминов после смерти Эдуарда I и ослабления давления со стороны англичан в ходе кампании по безжалостному опустошению земель Бьюкена и Баденоха, фактически устроив шотландскую этническую чистку соперников Брюсов. Потерпевший разгром, деморализованный, граф бежал на юг и скончался в 1308 году.

БЬЮКЕН, графиня

Изабелла Макдафф, представительница одной из могущественных, хоть и раздробленных правящих династий Файфских. Стала официальным «коронователем» Роберта Брюса в 1306 году, приняв на себя роль, всегда принадлежавшую Макдаффам Файфским, но кроме нее в живых остался лишь ее младший брат, находившийся в заточении в Англии. Пойдя на это, она выступила не только против мужа, но и против всех династий Коминов и Баллиолов. Впоследствии схвачена и, с согласия мужа, подвергнута заточению в клетке, висевшей в стенах замка Берик.

ВРАН, Сим

Полувымышленный персонаж — Сим из Лидхауса упоминается в исторических источниках лишь раз, в качестве изобретателя хитроумных штурмовых лестниц, с помощью которых Джеймс Дуглас втихомолку захватил Роксбург в 1314 году. Здесь же он правая рука Хэла Хердманстонского. Старше Хэла, наделен мощным телосложением и отдает предпочтение большому самострелу — арбалету, обычно взводившемуся с помощью крюка, прикрепленного к поясу. Он же настолько силен, что справляется с этим без крюка.

ГАВЕСТОН, Пирс

Гавестон, появляющийся тут лишь мельком в роли юного оруженосца в Фолкерке, был действительно избран Эдуардом I в качестве подходящего компаньона для его сына в попытке задать принцу планку поведения, причитающегося достоинству и чести его положения. Эта фатальная ошибка привела к нездоровым отношениям между молодыми людьми, которые в конце концов довели до гибели и самого Эдуарда II, и королевство.

ДАНБАР, граф Патрик

Самый могущественный из баронов Лотиана, Данбар был непоколебимым сторонником Плантагенетов вплоть до 1314 года, когда стало ясно, что он должен или преклониться перед Брюсом, или поплатиться. Формально он был государем, которому присягали на верность Сьентклеры и которому они все время противостояли, выступив на стороне шотландцев. Вместе с Жильбером д’Умфравиллем, еще одним обладателем обширных владений в Шотландии, он доставил Эдуарду вести о пребывании Уоллеса под Фолкерком как раз в тот момент, когда англичане были готовы сдаться и отступить.

ДЕ ВАРЕНН, сэр Джон, граф Суррейский

Старый друг и сторонник короля Эдуарда. Когда последний назначил его «хранителем земель скоттов», де Варенну было уже за шестьдесят и он успел послужить в валлийских кампаниях 1277, 1282 и 1283 годов. Ненавидел Шотландию, сетуя на ее климат и пытаясь править страной из своих владений в Англии. В конце концов вынужденный как-то разобраться с повстанцами, привел войска к Стерлингскому мосту, где и потерпел сокрушительное поражение. Снова сражался в Фолкерке, командуя одним из четырех «войск» тяжелой кавалерии. Мирно скончался в 1304 году.

ДЕ ДЖЕЙ, сэр Брайан

Магистр английских тамплиеров. Привел войско в Фолкерк на службу Эдуарду I, тем самым обратив рыцарей-тамплиеров против собратьев христиан, ко всеобщему осуждению. Вместе с братом Джоном де Соутри, командиром шотландских тамплиеров, погнался за Уоллесом в лес, где оба командира тамплиеров и сложили головы, став, согласно летописям, единственными «благородными погибшими».

ДЕ ФОСИНЬИ, Манон

Вымышленный персонаж, резчик по камню из Савойи, втянутый в заговор, от которого впоследствии бежал. Теперь все фракции охотятся за ним из-за того, что ему, по их мнению, известно.

ДУГЛАС, Джеймс

Сын Смелого от первой жены, урожденной Стюарт, которую он просто отослал в монастырь, чтобы жениться на второй — Элинор де Лувен. После смерти Le Hardi[92] Элинор и двое ее сыновей, сводных братьев Джеймса, отправились на юг в монастырь, а земли Дугласа отдали Клиффорду. Джеймс отправился в Париж под эгидой Ламбертона, епископа Сент-Эндрюса. Вернувшись еще молодым человеком как раз к моменту восхождения Брюса на престол, присоединился к нему, возвысившись до положения одного из довереннейших военачальников Роберта Брюса.

ДУГЛАС, сэр Уильям

Владыка замка Дуглас на юго-западе Шотландии, отец юного Джеймса Дугласа, впоследствии ставшего известным и как Черный Дуглас (если вы его враг и демонизируете его как вершителя дурных дел), и как Добрый сэр Джеймс (если вы шотландец, восхваляющий любимого героя королевства). Прозвища для его династии — явно фамильная черта: Уильям по прозванию Смелый (или Непоколебимый) был типичным шотландским полководцем-аристократом. Уильям Дуглас, посланный оборонять Берик от Эдуарда I в кампании, поставившей Иоанна Баллиола на колени, в конце концов был вынужден сдаться и смотреть, как Эдуард превращает в бойню город, давший шотландцам боевой клич и основания для мести. Дуглас согласился служить Эдуарду I во французских войнах, но скрылся при первой же возможности, присоединившись к восстанию Уоллеса. После Эрвинского перемирия был взят под стражу и в цепях доставлен в Тауэр, где вскоре и скончался от «дурного обращения».

КИРКПАТРИК, Роджер

Вымышленный персонаж, но опирающийся на образ реального сэра Роджера Киркпатрика Клоузбернского, которого я считаю родственником вымышленного. Это потому, что мой Киркпатрик — непоколебимый сторонник Брюса с самого начала, а реальный сэр Роджер таким постоянством не отличался и даже сражался на стороне Клиффорда в английской свите при Фолкерке. Мой Киркпатрик облачается в мантию клеврета Брюса, готового ради возвышения своего господина на любую грязную работу, вплоть до убийства.

КЛИФФОРД, сэр Роберт

Один из доверенных командиров Эдуарда I. Ему и сэру Генри Перси была поручена задача усмирения первых шотландских бунтов и ведения переговоров с Брюсом и остальными мятежными шотландцами об их возвращении в «лоно королевского мира» в 1297 году, но одолеть Уоллеса они не сумели. Клиффорд также привел свиту для сражения под Фолкерком, включавшую рыцарей из Камбрии и Шотландии, — одним из последних был некий сэр Роджер Киркпатрик из замка Окен в Аннандейле, «настоящий» Киркпатрик, убивший Рыжего Комина.

КРЕССИНГЕМ, сэр Хью

Назначен на пост лорда-казначея Шотландии Эдуардом I. Английские коллеги недолюбливали его как выскочку, а шотландцы, которых он облагал налогами, ненавидели все как один. Его попытки урезать расходы на кампанию 1297 года фатально подорвали силы английской армии в сражении у Стерлингского моста, где Крессингем, возглавивший авангард, сам сложил голову. Как известно, легенда гласит, что его освежевали, полоски его кожи разослали по всей Шотландии, а из одной сделали перевязь меча Уоллеса.

КУЦЕХВОСТЫЙ ХОБ

Вымышленный персонаж. Один из слуг Хэла Хердманстонского, типичный шотландский воин свиты того периода. Хотя они и восседают верхом на гарронах — небольших косматых пони, вооружившись бердышами, сочетающими в себе копье, пику и крюк, они вовсе не кавалеристы, а конные пехотинцы. Их английских коллег называли «хобиларами», потому что те восседали на низкорослых пони, известных как «хобби» (отсюда и пошел термин hobby-horse, обозначающий игрушечную лошадку[93]). Куцехвостый и подобные Лисовину Уотти, Джоку Недоделанному, Уиллу Эллиоту и прочим — простой люд Лотиана и пограничных регионов, служивший плотью и костью войск обеих сторон.

ЛАМПРЕХТ

Вымышленный персонаж, продавец индульгенций и реликвий из Кельна, порой шпион и агент на службе тех, кто больше заплатит, и таким образом оказывающийся впутанным в козни Бьюкена против Хэла Хердманстонского.

МАЛЕНФОНТ, сэр Роберт

Фамилия реальная, персонаж вымышленный — рыцарь, пользующийся дурной славой. Пленивший Изабеллу на Стерлингском мосту, а затем одураченный Брюсом и Хэлом, передавший ее в руки человека, которого считает ее мужем графом Бьюкеном.

МОРИ, сэр Эндрю

Поднял знамя восстания на севере Шотландии в 1297 году, затем объединил силы с Уоллесом и, возможно, оказался более приемлемым полководцем для привлечения знати, чем «разбойник» Уоллес. Также возможно, что именно он обладал воинским искусством управления армией, но получил тяжелое ранение у Стерлингского моста и позже скончался, предоставив Уоллесу организовывать последующие события с катастрофическими результатами.

ПСАРЕНОК

Вымышленный персонаж, нижайший из низких, псарь в Дугласе и ровесник юного Джеймса Дугласа. Псаренок, переданный в дар Хэлу Элинорой Дуглас в пику пасынку, обнаруживает, что служба в Хердманстоне в годину войны позволяет оказаться на короткой ноге с великими и могучими, наделяя его новым положением, достичь которого иначе ему было попросту не дано.

СЬЕНТКЛЕР, сэр Генри Рослинский

В реальности был заложником англичан, а его отца (см. ниже) держали в Тауэре. Здесь он внук Древлего Храмовника, в конечном итоге выкупленный Хэлом и Брюсом. В реальности его также выкупили, и позже он сражался в битве при Рослин-Глен, бок о бок с Рыжим Джоном Комином и сэром Саймоном Фрейзером против англичан Сегрейва и прочих, одержав знаменитую победу в 1303 году, когда победы шотландцев были редкостью.

СЬЕНТКЛЕР, сэр Генри Хердманстонский

Известный как Хэл. Сын и наследник Хердманстона — непритязательной башни, вассал своих родственников Сьентклеров Рослинских. Типичный представитель множества бедных дворян Лотиана, втянутых в войну по обе стороны раскола. Хэл влюбляется в Изабеллу, графиню Бьюкенскую, но их злополучную любовь разрывают война и ненависть ее мужа. Самого Хэла раздирают сомнения, кому можно доверять, выбирая между Уоллесом и Брюсом в королевстве, расколотом междоусобицами и предательствами. Сьентклеры Хердманстонские — малоизвестная ветвь этой фамилии — на один краткий момент просияли в истории XV века. Ныне Хердманстон — лишь безымянная груда камней в углу возделанного поля, и все его описания — сугубые предположения с моей стороны.

СЬЕНТКЛЕР, сэр Джон Хердманстонский

Вымышленный персонаж, отец Хэла, Древлий Владыка Хердманстонский. Захвачен в плен сэром Мармадьюком Твенгом в сражении при Стерлингском мосту и умер прежде, чем за него успели внести выкуп.

СЬЕНТКЛЕР, сэр Уильям Рослинский (Древлий Храмовник)

Вымышленный персонаж — прецептория отпустила «Древлего Храмовника Рослинского» обратно в Рослин, потому что и его сын, и внук оказались в плену у англичан. Настоящий сэр Уильям Сьентклер (здесь описываемый как сын Древлего Храмовника) к началу этого повествования уже пребывает в Тауэре, где ему и суждено умереть.

ТВЕНГ, сэр Мармадьюк

Государь Килтонский в Йоркшире, славный рыцарь, женатый на Люсии де Брюс, дальней родственнице самого Брюса. Сэр Мармадьюк считается достойным лицом английского рыцарства. Знаменитый охотник на воров — охотник за головами — в собственных владениях, также участник турниров вместе с юным Робертом Брюсом. Сражался у Стерлингского моста и был одним из немногих пробивших дорогу обратно к замку Стерлинг, где со временем и был взят в плен. Принимал участие в последующих кампаниях против шотландцев, в том числе при Бэннокберне, где в возрасте за шестьдесят сражался, пока не смог сдаться лично Брюсу, и впоследствии отпущен без выкупа.

УИШАРТ, Роберт, епископ Глазго

Один из изначальных Хранителей Шотландии после смерти короля Александра III — отчасти несущий ответственность за приглашение Эдуарда I возглавить последующие разбирательства. Епископ Уишарт стал движущей силой восстания и неколебимым сторонником сперва Уоллеса, а затем Брюса. Он и Ламбертон, епископ Сент-Эндрюса, сыграли важнейшую роль в обеспечении поддержки Брюсу даже после того, как тот убил своего соперника Рыжего Комина, — Уишарт зашел настолько далеко, что отпустил Брюсу этот грех. Основания для мятежа епископов были очень просты: шотландская церковь подчинялась только Папе, назначавшему всех ее верховных прелатов; их не устраивал английский вариант, где эту функцию исполнял только король, и сохранить это отличие они могли лишь в том случае, если Шотландия останется отдельной и независимой державой.

УОЛЛЕС, Уильям

Легендарный герой. Привел шотландские войска к победе у Стерлингского моста и поражению под Фолкерком. Был вынужден отречься от поста Хранителя и в конце концов был выдан англичанам. Во всяком случае, так гласит легенда, но человек, стоящий за ней, далеко не столь однозначен. Описываемый как «главарь разбойников» к моменту восстания, он практически не принадлежал к шотландской знати и был неохотно признаваем дворянами, только пока побеждал. Однако оказался единственным из всех, кто ни разу не сдался и не перешел на другую сторону.

ЭДУАРД I

Король Английский. Во время описываемых событий он только-только завоевал Уэльс и уповает стать вседержцем объединенной Британии, прежде чем вернуться к своей первой любви — крестовому походу для освобождения Святой Земли. Он видит шанс подчинить себе Шотландию, когда знать призывает его, уважаемого монарха христианского мира, выступить третейским судьей в их попытках избрать нового короля шотландцев из множества фракций державы. Его последующие попытки навязать свое правление — по его мнению, вполне законное — вовлекают обе державы в долгую, жестокую, дорогую и кровавую войну, затянувшуюся на десятилетия. Насколько он был ненавистен шотландцам — по очевидным причинам, — настолько же был любезен англичанам, заранее тужившим о том, что станется с державой под началом его сына Эдуарда II, — и отнюдь не без причины.

Примечания

1

Обычно титул «лорд» остается без перевода, но здесь речь идет о временах, когда он еще не утратил свой исконный смысл — «всевластный владыка», так что просим не сетовать на вольность переводчика, постаравшегося и здесь, и далее отойти от ряда традиций перевода, чтобы донести до русского читателя нюансы, представляющиеся потребителю оригинального текста вполне естественными, и позволить ощутить дыхание того времени — как хотелось бы автору, старательно воссоздавшему тогдашнюю атмосферу.

2

Здесь и далее: перевод приводится лишь в том случае, если он не обыгрывается в самом тексте.

3

Угомонитесь! (искаж. фр.)

4

Т. е. леди.

5

К вашим услугам, доезжачий Филипп (фр.).

6

Тэм — шотландский вариант имени Том. Впрочем, само слово имело целый ряд значений, так что вполне может оказаться и прозвищем наподобие «Белый Ломоть».

7

Господи, отверзи уста мои. И уста мои возвестят хвалу Твою. Бог, чтобы помочь мне (лат.).

8

Радуйся, Мария, благодати полная (лат.).

9

Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу. Как было вначале, и ныне, и присно, и во веки веков. Аминь. Аллилуйя (лат.).

10

Деревянная галерея вдоль стены (фр.).

11

Ковчежец, шкатулка в виде корабля (фр.); объяснение см. ниже.

12

Двуличный (гэльск.); см. ниже.

13

Ты уродлив, как северный конец вола, шествующего на юг (гэльск.).

14

Аристократы (лат.).

15

Длинная рубаха с широкими рукавами (фр.).

16

Здесь: марионетка (старошотл.; букв.: чучело теленка из коровьей шкуры, набитой соломой, чтобы заставить корову давать молоко).

17

Мерк — шотландская серебряная монета.

18

Здесь слово «высокий» употребляется отнюдь не в переносном смысле. Согласно протоколу средневековых пиров, высокородные участники сидели за столом, стоящем на специальном подиуме, возвышаясь над остальными.

19

Цель оправдывает средства (лат.).

20

Зд.: облава (фр.).

21

Старошотл. herschip — грабительский набег.

22

Архаичное название Берикшира. На староанглийском означало примерно то же, что «Украина», то есть пограничный край.

23

Зд.: проводник ищеек (фр.).

24

Красивый пес (фр.).

25

Шотландский вариант уменьшительного имени Уильям, т. е. речь идет о сэре Уильяме Сьентклере.

26

Зд.: гончие, занимающиеся преследованием зверя (фр.).

27

Здесь: вижу (фр.).

28

Зд.: Хорошо! (фр.)

29

Зд.: Живо! (старофр.)

30

Тихо, тихо, моя красавица (фр.).

31

Роскошь (фр.).

32

Монахи ордена Святого Бернарда Тиронского, ответвление ордена бенедиктинцев. Существовал относительно недолго.

33

Благородные люди (фр.).

34

Охота (фр.).

35

Керны — ирландские или шотландские солдаты. Катераны — любые воины с Северо-Шотландского нагорья; это слово стало синонимом мародеров и воров, угоняющих скот.

36

В данном случае речь идет отнюдь не о ветхозаветном проклятии пророка Малахии, но удивительным образом перекликающемся с ним, как видно дальше.

37

Хотя слово «сержант» и кажется нам знакомым и понятным, здесь оно означает «средний класс» вооруженных сил средневековой Англии, отличающийся от рыцарей лишь отсутствием титулов. Экипировка, вооружение и выучка у тех и других практически не отличались.

38

Слава в вышних Богу (лат.).

39

Радуйся, Мария, благодати полная! (лат.)

40

На печати ордена изображен конь с двумя всадниками. Смысл этого символа толкуют по-разному, но наиболее популярная версия гласит, что это дань обету нестяжания, который давали при вступлении в орден.

41

Устаревшая мера счета — десять дюжин, то есть сто двадцать.

42

Зд.: штаны (фр.).

43

Местное название винограда (и вина) шардоне.

44

Мужское одеяние XIII в., представлявшее собой свободный балахон с прорезями в рукавах, в самых простых версиях напоминавший пончо.

45

Беличий мех (фр.).

46

Сложная метафора: алоэ, с одной стороны, считалось символом терпения, но с другой — его сок использовали в качестве слабительного.

47

Букв.: с головы до пят; зд.: при полном вооружении (старофр.).

48

Букв.: кровать, зд.: дол (валл.)

49

Здесь речь идет не о напитке (английское написание у них различается), а о мере длины — от вытянутого среднего пальца до верхней точки плеча, — равной 114 см.

50

Зд.: резня (фр.).

51

Свита, отряд рыцарей-вассалов (старошотл.).

52

Гонфанон — средневековое знамя квадратной формы, всегда заканчивающееся несколькими лентами, вымпелами или полосами.

53

Учитель (шотл.).

54

Речь идет о бытовавшем в Средние века обычае срезать металл с краев новых серебряных и золотых монет — с одной стороны, это их не обесценивало до некоторых пор, с другой — давало возможность подкопить драгоценного металла. Собственно говоря, гурт — первый способ защиты денежных знаков от подобных махинаций.

55

Публий Флавий Вегеций Ренат — римский военный историк и теоретик, автор трактата «Краткое изложение военного дела».

56

Сейчас на холме под названием Абби Крейг, то есть «Аббатство Крейг», стоит памятник Уоллесу.

57

Вообще-то правильное произношение «скилтрон», но в русском языке утвердился именно указанный вариант.

58

Изложение заметно отходит от канонического, где речь идет о двенадцати легионах ангелов, но мудрость не упоминается.

59

Помоги мне, Боже (лат.).

60

До бесконечности (лат.).

61

На т. н. «ковре из Байе», хранящемся ныне в одноименном городе, изображены события завоевания Англии Вильгельмом Нормандским, прозванным Завоевателем.

62

Золото, три червонных полосы и цветок лилии (линг. фр.).

63

В русской канонической Библии Псал. 113:9.

64

Тут погребен сэр Джон де Сьентклер, воин (лат.).

65

Трейлбастон — особая должность разъездного судьи, учрежденная Эдуардом I для борьбы с разбойниками и бандитами. Ближайший аналог, знакомый читателю, — заглавный герой фильма «Судья Дредд».

66

Фамилия рыцаря — d’Alouet — созвучна французскому слову «alouette», т. е. жаворонок.

67

Удачи (фр.).

68

Закутанный кот — скверный мышелов (фр.).

69

Комендантский час (фр.).

70

За уйму серебра, даденного тобой (лингв. фр.).

71

«Увы, любовь, тоску разъединенья…» (пер. А. Парина) — первые строки любовной песни Конона де Бетюна, сложенной в 1188 г.

72

Архипроклятье (лингв. фр.).

73

Бастонада, сильно-сильно (лингв. фр.). (Бастонада — средневековое телесное наказание, избиение палками.)

74

Трапрейн-Лоу — холм высотой около 221 м, расположенный в 6 км к востоку от Хаддингтона в Восточном Лотиане.

75

Это не просто выражение, а реальный колокол, цепь от которого тянется в гроб через специальный канал. Это приспособление было довольно распространенным в Средние века в качестве меры от погребения заживо.

76

Член секты, ныне именуемой асассинами. Секта добивалась от своих послушников такой убийственной — в буквальном смысле — эффективности именно благодаря гашишу.

77

Ныне же молим Духа Святого укрепить нас в истинной вере… (нем.)

78

Дабы позаботился о нас в конце, когда вернемся на родину из сей юдоли (нем.).

79

Искаж. Kyrie eleison (греч.) — Господи, помилуй нас!

80

Стояла мать скорбящая возле креста в слезах, когда на нем висел Сын (лат.).

81

Храни вас Бог! — Удачи! — Богу слава! (фр.)

82

Песнь о деяниях (фр.).

83

Медленный аллюр! (фр.)

84

Эшелонов (фр.).

85

Постепенно! (лат.)

86

Разновидность кольчужного доспеха, в котором кольчугу закладывали между слоями кожи или ткани.

87

Барбетт, барбет — женский головной убор XII–XIV вв. из белого полотна, покрывающий часть груди, шею, уши, подбородок и окружающий лицо белизной.

88

Речь идет о камне, который Иаков подложил себе под голову (Быт., 28:10). Согласно средневековым шотландским легендам, Скунский камень и был камнем, послужившим Иакову изголовьем. Пророк Иеремия якобы доставил его в Ирландию, откуда камень попал в Шотландию.

89

Железистый источник, в котором вода выглядит красноватой от оксидов железа. Якобы место, где захоронен Святой Грааль.

90

Требуемую этикетом (фр.).

91

Шотландский обоюдоострый двуручный меч.

92

Смелый (фр.).

93

А коли уж на то пошло, то и отечественный, практически вышедший из употребления термин «конек», уступивший место тому самому «хобби».

Content

Роберт Лоу
Лев пробуждается

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

От автора

Список персонажей

Примечания