Мастер Чэнь

Девушка пела в церковном хоре

– А что же вам не написать об этом – уверенно сказал Сергей Васильевич, завораживая меня взглядом серо-медовых глаз. – В конце концов, что вы делаете в жизни – вы пишете. А тут Цусима – такая уникальная катастрофа… мало того, что самое страшное поражение русского флота за всю его историю. Но еще ведь, наверное, вообще самое страшное военное поражение России за ее историю. И много ли таких, как вы, которые там были и вдобавок – пишут? Неважно, что в наших краях работаете на французскую газету, – вы все равно русский писатель. Важно, что вы знаете такое, чего не знает никто, – вашу собственную историю. Ну как же можно об этом не написать?

– Да сколько уже писали, – попробовал сопротивляться я. – Вот же и большевики, говорят, наиздавали книг. Все про то же – катастрофа царизма. Но я… – Тут, запинаясь, я начал лепетать что-то ему явно непонятное: – Но я не видел катастрофу. Или не только ее. Собственно, я видел нечто противоположное.

Сергей Васильевич удивленно склонил свою узкую, длинную голову.

– Я видел… чуть ли не победу, пусть и посреди поражения. И вот еще что – я часто думаю иногда, сколько событий привело к этому странному исходу, и если бы любая мелочь пошла не так… Было бы другое поражение и другая победа. Да вот хоть если не было бы той музыки…

– Какой музыки? – мгновенно среагировал великий человек.

– Да в том числе и вашей музыки, Сергей Васильевич, – развел руками я. – Был граммофон в кают-компании, и еще пока эскадра покидала Европу, кто-то… Кто-то принес пластинки и сказал: а тут новое и модное. Ну, вот это: пам-пам-па… А если бы мы ее, вашу музыку, тогда не услышали, то уже было бы хоть как-то, но по-другому…

– Ну конечно, это же девятьсот четвертый год, мои первые грамзаписи, – глядя в пространство, задумался он. – Но как вы это хорошо сказали – мелочей нет, и если была бы другая музыка… Вот видите…

Тут мое счастье кончилось – да и то странно, что вся фрачная калифорнийская толпа так долго давала мне говорить с героем столь блестящего концерта. Нет уж, уберите выскочку – то есть меня, потому что вот они тянутся к нему с бокалами шампанского, хотят своей минуты славы и глупых разговоров с гением, разговоров ни о чем. Меня попросту начали оттирать плечами.

– Так напишите же свою историю, – почти беззвучно выговорил он поверх их хорошо уложенных проборов.

И был окончательно поглощен толпой поклонников.

А больше мы не виделись.

И он, конечно, прав: то, что знаю я, не знает сегодня уже никто.

Я обернулся, и мне показалось, что он через всю залу снова мне кивнул: обязательно напишите. Это не должно исчезнуть и забыться.

Часть первая. С крейсером что-то не так

Немоляев, сухопутная крыса

Сначала был взрыв.

То есть я, понятно, не знал, что это именно взрыв, – по звуку похоже было на обрушившийся на брусчатку громадный железный лист.

Но это было почти рядом с бронированным бортом нашего крейсера – на набережной, там, куда мы все смотрели, где-то в закоулках портовых складов либавской Коммерческой гавани. И сразу же из щели между двумя скучными складскими зданиями в нашу сторону вспучился полупрозрачный серый пузырь, несший по воздуху какие-то клочья.

Я мог бы догадаться, что если путь начинается со взрыва, то это весьма странно. Но в тот момент просто ничего не понимал, потому что…

Потому что дальше зазвучали свистки, еще свистки, из того самого проулка вдруг показалось десятка два людей, часть их были впряжены в оглобли, тащили на руках какую-то телегу; потом то же – тащат новую телегу; потом еще одну, но тут уже люди… а часть их – в полицейских шинелях… буквально волокли за узду бесящуюся лошадь.

И вся эта процессия двинулась к черному борту нашего «Дмитрия Донского», нависавшему над пристанью.

Мелькнула мысль: это что же – ведь погибли не только лошади?

Они, эти склоненные над оглоблями люди, не поднимали голову к нам, небольшой кучкой стоявшим у борта: мы – это несколько черных, с проблесками серебра, флотских тужурок, мой темный котелок и широкополая шляпа стоявшей рядом дамы. Инесса Рузская, такой же пассажир, как и я. Более того, как потом оказалось, мы были единственными пассажирами из многих тысяч человек эскадры.

Происходившее заметно отличалось от проводов какого-нибудь океанского лайнера – матросы и офицеры крейсера не толпились на палубе, в основном они были чем-то заняты. Отдавались команды, те самые ящики, подтащенные к нашему борту, начали куда-то грузить. Ну а пассажиров, как уже сказано, было только двое, и…

– Господин Немоляев, вы слышите изменившуюся тональность этого урчания под ногами? Кажется, она означает начало нашего пути. Ну давайте же помашем хотя бы берегу, раз провожающих не видно и нам никто не ответит.

Взрыв – если это был взрыв – не произвел на нее никакого впечатления. Но я тогда и на этот факт не обратил внимания.

Рузская достает из рукава заранее заготовленный платочек, мне остается сдернуть котелок (на довольно неприятном ветре), и тогда несколько матросов на палубе – из тех, кто именно здесь «по местам стоит» – тоже пару секунд бодро треплют ветер бескозырками.

Рузская: я только что ей представился, абсолютно замечательная дама, как минимум сорока лет, то есть старше меня лет на десять, и от нее веет… властью, что ли. Спокойной и любезной властью надо мной и мужчинами вообще, достоинством, но не богатством – она едет к мужу-офицеру в Порт-Артур, так что она на этом корабле человек по деньгам и статусу понятный всем, в отличие от меня.

Я этой даме не очень интересен (пока?), но снисходительную доброжелательность она ко мне проявляет. Темные глаза посверкивают легким любопытством. Что еще? Нос. Красиво выгнутый, гордый нос. Какая она была лет десять назад – уж совсем хороша или наоборот? А впрочем, какая мне разница.

Кого, кроме нее, я еще знаю на крейсере: да ровно никого. Но придется узнать чуть не всех 23 офицеров и 492 нижних чина, потому что у каждого своя история, а истории – это то, зачем я отправился в путь.

И вот буксир уже тащит нас из гавани Либавы в более глубокие воды; и вот отдаляются и склады, и краны, и вагоны со всей России в этом новом Кронштадте – а он будет, и скоро; небо серо, дождик еле касается лица…

Мягкий ход волны, перед нами в двух кабельтовых (да, я уже знаю это слово – кабельтов) корма «Жемчуга», а впереди него волшебная, вызывающая общий восторг новенькая «Аврора»… И далеко справа, почти на горизонте – грозная вереница тяжелых, давящих волну броненосных чудовищ-близнецов – «Князь Суворов», «Император Александр III», «Бородино», «Орел», другие… я их всех путаю, но каждый матрос их узнает издалека и поминает вслух по имени обязательно; так будет вскоре и со мной.

Вот только взрыв этот – какая странная история, что там взорвалось, не бомбисты же это сделали… И не японцы – до них еще долгие, долгие недели пути… А странная она потому, что вот эта толпа полиции – с ней что-то не так. Откуда она вообще взялась?

Но тут Рузская, склонив ко мне на секунду поля шляпы, ушла, я двинулся следом в свою каюту (споткнувшись на железных ступенях вниз), там бестолково помялся, подумал – не пора ли обедать, или тут нужен какой-то сигнал, называемый, кажется, склянками. Вышел снова на палубу.

И понял, что хорошо бы присесть на что-то твердое и устойчивое, потому что палуба мягко наклонила меня к носу корабля и серо-лиловатой воде. Я быстро окинул взглядом тех людей на палубе, которые в отдалении как-то виднелись, – было ощущение, что для них происходящее нормально.

Думаю, вы уже поняли, что со мной было дальше – и длилось долго.

Не то чтобы я лежал, не вставая и не выходя из отведенной мне запасной офицерской каюты, на откидной кровати. То есть, понятно, лежал, рассматривал чистые эмалированные стены и круглый глаз иллюминатора, думал о том, что бывал в куда худших гостиницах. Пытался понять, тепло мне или холодно. Размышлял о том, что это жуткое качание во все стороны, пусть и не очень сильное, теперь будет всегда.

Хотя – качание или нет, надо хотя бы представиться капитану, до того роль дворецкого при моем вселении на крейсер играл какой-то юноша, видимо мичман. Одеться, пойти наверх… Не сейчас, не сейчас.

Но я и выходил, конечно. Потому что когда человека тошнит, он должен знать, где туалетная комната (оказалось, рядом). И где кают-компания, да просто место, где можно попить воды. Пресной, заметим. Рукомойник на палубе, который я ранее обнаружил, чтобы прополоскать рот, содержал что-то соленое.

В кают-компании обычно было пусто, но ближе к закату я нарвался на большой сбор веселых людей в черных тужурках (или это бушлаты?), и они посмотрели на меня с вежливым сочувствием.

Тут я понял, что эти люди ходят, разговаривают, едят как ни в чем не бывало; заметил, что Рузской не было, – сестра по несчастью? И решил, что, раз уж пришел, надо взять себя в руки.

– Немоляев, Алексей Юрьевич, э-э-м, сухопутная крыса, – представился я самому внушительному из всех бородачу (и почти не ошибся – он оказался вторым по рангу здесь человеком).

Тут я обозвал его капитаном, после чего некто слегка раздраженный быстро поправил меня: здесь военный корабль, здесь командир, а не капитан, а передо мной старший офицер. Которому, кстати, мне и следует представиться, так что все пока хорошо.

Этот же старший офицер, как и было положено, показал мне место на относительно пустующем участке длинного стола, там, где сидел корабельный священник, и я собрался что-то съесть, но из этого ничего хорошего не получилось.

– А вернитесь-ка вы в каюту, уважаемый – как вас? Алексей Юрьевич, – сказал мне добрый и понимающий человек напротив. – А я к вам непременно зайду вскорости.

Он и зашел, оказался одним из двух здешних врачей, по фамилии Тржемеский.

– Ожоги, ушибы, а на экваторе будут, без сомнения, солнечные удары, – рассказывал он мне, проверяя пульс. – Но, поскольку на эскадру в нижние чины набирали не просто запасников, а еще и сухопутных, да крестьян попросту, то есть и вот эта, знаете ли, морская болезнь. К утру не пройдет, не обещаю. Потерпите. А тем временем рекомендации такие…

К утру она не прошла.

До того, как начался неожиданный кошмар, было вот что: я выползал довольно часто на палубу и уже пытался вести разговоры с людьми. Узнал следующее: для матросов я – «вашескородь», но странное вашескородь, потому что обращаюсь к ним на «вы», чего офицер не должен делать – хотя ни в каком уставе это не обозначено. Так или иначе, при разговоре со мной бескозырку сдергивать одним казалось нужным, а другим нет.

Далее: у матросов свое средство от морской болезни. Надо, чтобы кондуктор… в общем, боцман отстегал мучающегося линьком до синяков, и все сразу проходит. Многие сами к боцману с этим обращаются, только скажите, вашескородь.

И: крейсер – маленький качающийся остров. На нем ты никогда не один. Всегда и всем видно твое лицо – видно даже от носа на корме и читаются даже мысли на нем.

Я, конечно, пытался работать. Я здесь не просто так, вспоминалось мне. Я свидетель великих событий. Никогда в российской, да что там – всемирной истории не отправлялась через весь мир, через два океана такая мощная армада – почти все боевые корабли великой империи. Маршрут был в точности мало кому известен, но наша колонна кораблей шла сейчас вокруг всей Европы, должна была пройти между Англией и Испанией, потом обогнуть всю Африку до самой южной ее точки, до недавнего поля битвы англичан и буров. Ходили слухи, что часть кораблей могла, по осадке, пройти через Суэцкий канал и потом соединиться с нами где-то в Индийском океане. Потом – минуя британский Сингапур – мы все вместе пойдем на север. К осажденному японцами Порт-Артуру, к полю битвы этой неожиданно страшной и кровавой войны с нацией, о которой у нас еще года два назад никто всерьез и не слышал. Господи, Япония – да что вообще такое эта Япония?

Телеграфные новости в газетах – это одно. Но длинные журнальные очерки в безумно респектабельной «Ниве», этом флагмане нашего Просвещения, где у входа в редакторские святыни стоит под пальмой чучело медведя с серебряным подносом для визитных карточек, – это другое.

И только «Нива» могла совершить невозможное – уговорить Адмиралтейство взять в это путешествие одного… одного изо всей России… очеркиста, то есть меня.

Я снял с пачки блокнотов верхний, извлек из футляра заточенный карандаш и начал записывать все – да-да, насчет боцманского лекарства от морской болезни тоже – все, что мой читатель не узнает из телеграфных сообщений. А узнает лишь от меня одного.

И вдруг – упомянутый ужас.

Ночь, я сплю, но дальний грохот сбрасывает меня с койки. Нет, не только он: еще бешено мечется звук колокола уже здесь, на крейсере. Топочут ноги в коридоре и по палубе над головой. Топот стихает. Снова раскаты. Если это гроза, то что значат колокол и беготня?

Понятно, что я пошел наверх, голова еще кружилась – но спать было невозможно. А наверху было страшно.

Только вчера я наблюдал россыпь алмазных звезд над головой, цепочки огней эскадры над черно-серебристой водой и думал, что вот-вот вернусь к жизни. Сейчас мир исчез. Я плохо видел даже нос нашего крейсера, и в этой сырой мгле впереди и справа раздавался вой сирен. Нет, это никакая не гроза.

Раскаты грома продолжались, но вот туман справа и впереди куда-то делся, я увидел бешеную скачку световых конусов на низких клочьях облаков и – огневой столб на горизонте. То есть горел какой-то корабль, и еще я отчетливо видел мгновенно расцветающие белые подснежники по контуру чернеющих громад броненосцев – а наших ли?

Какого черта, мы в Северном море, прошли Балтику. Войны здесь не может быть. Она на той стороне глобуса.

Но тут меня согнали с палубы, попутно сообщив, что при боевой тревоге у меня должно быть место, и это, скорее всего, каюта, потому что она защищена броней борта.

Боевая тревога? Но это же, конечно, учения?

Наутро все были мрачны. Потому что, во-первых, где-то в штабе были получены верные и надежные сведения, что японские миноносцы хотят не дать нам пройти датские проливы. Во-вторых, никаких миноносцев мы в этом тумане так и не обнаружили, но выпустили неясно в кого несколько сотен снарядов. Непонятно кого подбили. И самое страшное, подбили шедшую совсем рядом с нами «Аврору». Там кто-то погиб, а в самом корабле придется на ходу заделывать дырки. Других новостей пока нет.

– Хорошо, что не умеем стрелять, – раздался чей-то голос.

Я понял, что вполне мог оказаться и на другом крейсере, хоть на «Авроре», и тогда…

В Петербурге узнают о том, что случилось, раньше меня – да хоть из сообщений с нашего флагмана. А что я смогу сказать своим читателям такого, что ни на каком флагмане не скажут?

Наверное, вот что: в нашем мире случается немыслимое. Век ясности и звезд над головой может смениться другим веком – когда в тумане неясно кто убивает непонятно кого, в том числе своих, и некуда бежать, и никто не знает, что творится и что будет с нами дальше.

И еще я скажу им, что боевая тревога – это мечущиеся ножи прожекторов, бессильные рассечь море.

Брандвахта

И был закат, и были птицы – шумящие и вихрящиеся облака над мачтами и реями крейсера.

Они пикировали по одной на палубу, где матросы соблазняли их какой-то приманкой; они вились за кораблем, описывая над ним сложные спирали.

И еще был испанский порт Виго, среди взмывающих в небо светлых скал. Качка прекратилась, да и раньше, еще в море, я как-то перестал ее замечать.

И вдруг понял, что не просто жив, а отлично себя чувствую, и еще – что ветер… теплый. Всего-то неделя с лишним прошла со дня выхода с наших балтийских берегов, уже покорно ждавших будущей зимы, как мы приплыли…

Пришли, напомнил я себе… учи морской язык, Немоляев.

…Пришли в другой мир. И в этом мире я был зверски голоден.

Не то чтобы я прямо со второго-третьего октября, дня отплытия, ничего не ел – забредал, повторим, в кают-компанию, схватывал какие-то куски под сочувственно-ехидными взглядами господ моряков… но то была не еда и не жизнь. То был тягостный сон, в том числе с перерывом на ночной грохот артиллерии. И на короткие разговоры, из которых выяснилось, что никаких японских миноносцев у берегов Европы точно не обнаружено, что эскадру атаковал загадочный военный корабль, который в итоге так и не был выявлен, а весь огонь нашей артиллерии сосредоточился на рыболовных траулерах, кои оказались – представьте – английскими. Один потопили.

Ах, они были английскими. Это же интересно, когда экспедиция к Японии начинается с инцидента с державой, этой Японии союзной по договору от января девятьсот второго года, да еще тут участвует неопознанный корабль.

И я был не единственный, кто переволновался в ту ночь. Потому что флагман, «Суворов», уже давно поднял к небу бледный столб света – «прекратить всякий огонь», – а артиллеристов просто нельзя было оторвать от орудий. Выстрелы гремели еще минуты две после отбоя.

Но в этот теплый вечер меня волновало уже другое. Домашняя тужурка – нет, конечно. Скорее серая, бархатная, с перламутровыми пуговицами. Что такое кают-компания – не ресторан с музыкой, но все-таки офицерский клуб, я там гость. Значит, серый бархат. Надо ведь как-то войти в это незнакомое общество, мне плыть еще не одну неделю, и эти люди помогут мне в выполнении задания – а кстати, я мог бы уже отсюда, из порта Виго, отослать в «Ниву» первый очерк. Выйдет он в лучшем случае через месяц, а писать его придется чуть не ночью, и о чем? О том, как страшно шарят прожекторы по багровым клочьям тумана над головой? Конечно же, да.

Никакой точности оценок случившемуся, никаких диагнозов инциденту – это сделают без меня. А вот цвет ночного тумана, запах страха, то, что никто не метался по палубе после сигналов, корабль вымер и подобрался, ощерился… Вот что важно. Вот для чего я здесь.

Но в кают-компании меня ждало нечто полностью неожиданное.

Безупречным, но скрыто ехидным голосом:

– Не забыли ваше место, господин сочинитель? Прошу…

Напротив – исключительно неприятный и очень молодой крепыш в черной флотской тужурке и с плохо растущей бородкой, имя… простое что-то, на «Д» – а, Дружинин. И еще Дмитрий Дмитриевич. Старается выглядеть старше. Молчит и смотрит на меня как-то напряженно. А почему я его раньше не видел? Он все время был на вахте?

Другой голос, справа:

– Доедаем петербургскую провизию, вам, наверное, более привычную. Уже запасаемся на испанском берегу, тут экзотикой пахнет…

Мне кажется, или во всех обращенных ко мне словах есть какой-то скрытый смысл? Что-то происходит? Они все ждут от меня чего-то, тоста за их здоровье, что ли?

Сосед слева, не выучил еще его имени, мягко подталкивает ко мне ногтем журнал. Мой журнал. Прочие молчат и смотрят.

– Боже ты мой, свежая «Нива», – радуюсь я. – Э-м-м… да откуда же здесь?

– Перепелкин принес с берега, – говорит кто-то.

Я поворачиваюсь и вижу этого самого Перепелкина – машущего мне ладошкой очень эффектного человека, постарше Дружинина, но по части возраста не безнадежного… лейтенант, если я правильно различаю все эти металлические штуки… очень красивая голова, большая, хорошо обрисованная, с правильно сидящими ушами… на голове минимум растительности – все подстрижено, блондин, глаза умные, смеются. Чему?

И чего все ждут?

Разворачиваю журнал (тут у меня под носом появляется тарелка с отличным борщом, а рядом много хлеба, праздник). Ищу свой очерк об электрических трамваях в столице и печальной судьбе первого в мире изобретателя таковых, полковника Пироцкого – вот, отлично. Ну а больше я ничего и не писал.

Киваю, откладываю в сторону и приступаю к пиршеству.

– Да вы подальше посмотрите, – звучит чей-то злорадный голос. Нет, что-то явно происходит.

Тут сидящий наискосок врач Тржемеский (тот самый, пользовал меня от качки) берет журнал, чуть не роняя его в борщ, разворачивает на какой-то статье и вручает мне обратно.

А это и правда интересно – и мне, очевидно, нужно: «После ухода 2-й эскадры Тихого океана», автор – некто Прибой (как же они расплодились, эти псевдонимы). По привычке, мгновенно просматриваю. Что он пишет?! Вот это надо изучить.

Я поднимаю голову – все смотрят на меня, молчат. Что за история?

– А вы поешьте, – милосердно говорит мне негласный хозяин кают-компании (это всегда не командир, а старший офицер, то есть в нашем случае крепыш-боровичок Константин Платонович Блохин). Он несет к темной пушистой бороде крошечную рюмку водочки, говорит мне что-то вроде «еще будет время поговорить» – и тут рюмка мгновенно исчезает в этих усах с бородой, а потом появляется оттуда пустой.

Что ж, не так я себе представлял первый полноценный выход в общество на этом крейсере, но… не думаете же вы, что я не выдержал неожиданного испытания.

Я выдержал. Ел быстро (и много), одновременно тщательно прорабатывая «Ниву». И отложил ее, вместе с ножом и вилкой, в некотором ошеломлении.

Человек по имени Прибой очень грамотно доказывал всем нам, что огневой мощи, а также скоростных возможностей нашей эскадры недостаточно, чтобы справиться с японским флотом. Он превосходит нас в соотношении два к одному. Экспедиция авантюрна, эскадру следовало бы остановить и пополнить новыми кораблями. Да даже и тогда…

Я вдруг отчетливо представил, как они (я обвел взглядом соседей) окажутся, после разгрома нашего флота у Порт-Артура и Чемульпо, перед лицом японцев, зная, что сил опять недостаточно. Но что это уже не «они», это уже «мы» – раз уж я на этом крейсере – такое мне в голову даже не пришло. Я пассажир. Я сойду в Порт-Артуре, поблагодарю этих людей…

Я начал рассматривать кают-компанию. Неплохо – мы на корме, занимаем всю ширину корабля, световой люк на потолке, иллюминаторы по бортам, белая эмаль потолка и отличные дубовые панели. Длинный стол поперек, чистая скатерть. С правого борта пианино, с левого – диван. Ну и буфет, конечно, – а не выпить ли?

Я перевел взгляд на людей вокруг: одни смотрели на меня все с тем же злорадством, другие – как бы сквозь меня, но все молчали и чего-то ждали.

– Э-э-э, да – да что случилось, господа? – поинтересовался я.

– Ничего особенного, господин Прибой, – ответил мне мичман по фамилии Кнюпфер (мы подружились с ним позже, он командовал носовыми шестидюймовыми пушками). – Вот, статья, видите ли. Сильная.

Я опустил голову и закрыл глаза. Это была смешная, но и серьезная ситуация.

– Э-м-м, так, – отозвался я наконец. – Если вы не против… я скажу несколько слов. Э-э, особенно о том, что очень трудно доказать то, чего нет. Как вот вы, сударь, докажете, что Прибой – это не вы?

Мой сосед Дружинин, к которому я неожиданно обратился, продолжал смотреть на меня – да ему все уже про меня ясно: хороший галстук, свежая рубашка, пишет очерки. Такие, как Дружинин, не любят таких, как я, и не полюбят.

– Но это же ваш журнал, – заметил он сдавленным голосом.

– Так, э-э-э, с вашего позволения я попробую… Господин Кнюпфер, помните, это же вы в первый мой день на корабле объяснили мне, что здесь нет капитана, а есть командир?

Я мельком взглянул на Ивана Николаевича Лебедева в левом конце стола – а он и был командиром «Донского»: высокий, худой, русоволосый, отстраненно-доброжелательный. И кстати, в кают-компании он бывал частенько, хотя традиция предписывала ему есть одиноко, в своей каюте, как на Олимпе.

– Теперь вы, доктор, – продолжил я. – Вы были у меня в каюте несколько дней назад. Как по-вашему, моя морская болезнь была настоящей?

– Бесспорно, – горячо отозвался он. – Цвет лица не подделаешь. И глаза, и… Не привыкли к волне, ха-ха-ха.

– Итак, э-э, господа, перед вами человек, который вообще впервые на корабле, не плавал дальше Гельсингфорса и не знает, что надо говорить «ходил», а не «плавал»… – Ну, это теперь я уже знал. – И вот такой человек берется писать в серьезный журнал статью, которую у него не возьмет там никакой редактор. Это все-таки «Нива», с вашего позволения. Дальше…

Я обвел стол взглядом: пока все не очень хорошо. Но. Но.

– А дальше – посмотрим, что за человек писал. То есть попробуем угадать, кто он на самом деле. Возраст… я многого еще не умею, но – э-э-э… Если что-то умею, так понимать человека по тому, как он пишет. Этот Прибой пишет как человек весьма среднего возраста. Вы можете заметить, по журналам, что наше поколение – оно иное. Другие слова, по-другому строим фразы. Читаю Прибоя: «Мне приходится говорить о таких вещах, в рассуждениях о которых надо бережно взвешивать каждое слово, чтобы не сказать того, чего не знает наш противник»… а фраза у него на этом не кончается, тянется, как змея. Вы знаете Чехова, но люди моего… – Я постарался избежать слова «круга». – Люди помоложе по стилю отличаются. Они стремятся бросить вызов, рассердить, делать резкие, короткие фразы. Прибой же пишет довольно спокойно, ему хватает лишь фактов. Я бы, зная, что в фактах слаб, попытался бы выиграть за счет эмоций, эффектов.

У меня возникло странное чувство: кто-то на меня смотрит особым образом. Я бы даже сказал, что кто-то следит за мной сзади, однако сзади были лишь иллюминаторы. Но чей-то взгляд изменился. И это было не просто любопытство.

– А вот теперь посмотрите на это место… читаю, э-м-м… вот… «Обратили ли вы внимание, как обставлен главнокомандующий сухопутными и морскими силами для руководства морскими операциями? Для этого у него имеется морская походная канцелярия и начальник этой канцелярии Русин. Это выдающийся по своим способностям офицер, но все-таки не более чем капитан второго ранга, то есть по-сухопутному подполковник, и не более как начальник канцелярии. Какое же влияние он может иметь на решения и распоряжения главнокомандующего морскими силами, да еще не моряка по профессии?»

Все молчали.

– Господа… простите, госпожа Рузская, я уже несколько раз вас неделикатно обошел – итак, сударыня и господа. Мало того, что тут у нас «обставлен главнокомандующий», этот оборот выдает возраст автора. Но еще он пишет вещи, которые может знать только человек, который служит в Порт-Артуре. Или был там. Ну откуда мне знать про походную канцелярию, да еще про Русина? Вы об этом знаете? А то, что я не был на Дальнем Востоке, очень легко установить просто по моим публикациям в «Ниве». В каждом номере. Они все из Петербурга.

– Хорошо, это не вы – а все-таки как вы видите автора, кто он? – раздался голос слева, ближе к Лебедеву.

– Смотрите на угол зрения этого человека, – увлекся я, даже перестав мямлить и жевать слова. – Он не боится все это сказать, хотя и назвался псевдонимом. То есть боится, но – не внутренне. Получается, он достаточно высокопоставлен. И его не очень волнует сухопутная армия, а только флот. Если не принадлежит к верхушке флота, то где-то близко к ней, но… как-то чуть сбоку, потому что не то чтобы не критичен, но говорит без надрыва, что ли. Итак, старше сорока, моряк, в чинах, был или есть в Порт-Артуре, причем в штабе командующего. Вот, примерно так.

– А в чем-то убедительно, не правда ли? – раздался слева голос… да, Перепелкина. После чего обладатель голоса сделал замечательную штуку – он как бы посмеялся, но со сжатыми губами, получилось что-то вроде короткого беззвучного плача.

И все вздохнули, и кто-то пошел выпить, и заговорили все одновременно и обо всем, оставив меня в покое. Раздавалось отовсюду:

– А что вы хотите – да, мы срываемся и ругаемся без толку и не разобравшись. Потому что когда лучшие люди, институтки и прочие, шлют телеграммы японскому императору с пожеланиями ему победы – воля ваша, но это уж…

– Простой вопрос: кто начал войну? Кто на кого напал? Мы, что ли, атаковали японцев? Так вот, спросите их – они не знают, кто напал, или им все равно.

– Хорошо, а вот извольте цитату: «Патриотизм есть пережиток варварского времени. Мы должны желать уменьшения нашего государства, ослабления его и всеми силами содействовать этому».

– Вот-вот…

– Автора, автора! Он кто?

– Не догадались? Лев Толстой, русский писатель. От горшка два вершка и борода до пояса.

Тут раздался всеобщий хохот. Похоже, здешние люди относились к графу Толстому примерно так же, как и я.

– Госпожа Рузская, у вас муж в Порт-Артуре. А если его поставить напротив этого писателя…

– Господа, мой муж – человек со спокойными нервами, и у него много других дел…

– …Пятнадцать узлов для «Донского» – это вы хватили. Только если рассердится. Но какая разница, если вся эскадра идет по последнему инвалиду, то есть девять узлов. А японские миноносцы, заметим, дают двадцать пять. Круги могут нарезать вокруг, как Тузик.

– А паруса вы забыли? Господин сочинитель…

А, со мной уже разговаривают – я точно победил.

– Господин сочинитель, вы на новых кораблях эскадры видели такие реи и снасти, как у «Донского»? А я скажу почему. Потому что – дословно – «для увеличения автономности» корабль хранит, изволите ли видеть, полную фрегатскую парусность, и идея была – опять цитирую – что «прибегали бы к углю лишь в случае крайней необходимости». Вы на паруснике, господин Немоляев. А лет ему уже двадцать пять. А срок его службы был – двадцать.

– Ну мы же – Брандвахта…

– Простите? – удивился я.

– Вы знаете нашего адмирала? – тихо объяснил мне подобревший Кнюпфер. – У Рожественского для каждого корабля есть кличка. «Сисой» у него – Инвалид, «Светлана» – Горничная. А мы – Брандвахта. Это то есть такой корабль, что годится только на караульную службу в гавани. И наше место в кильватере, если вы заметили – последнее.

Тут из левого угла раздалось тихое «видите ли, как…».

И все смолкли разом.

– Господин Немоляев, – продолжал звучать в этой тишине голос Лебедева, – думаю, с вами сегодня пытались поступить как-то сурово. А вы наш гость, и кто-то чуть о том не забыл. Но раз уж вы выдержали это испытание сами, мое вмешательство было не нужно. А бронированный крейсер первого ранга «Дмитрий Донской» – боевой корабль эскадры. Вот так.

Я быстро окинул взглядом все лица, ища знакомые усмешки в усах. И не обнаружил ни одной.

И подумал: кем нужно быть для того, чтобы тебя вот так слушали?

А вот теперь уже просто нужно было выпить, к примеру, водки.

– Несу, не сомневайтесь, – сказал всей компании незнакомый мне лейтенант, приближаясь к растопыренной трубе граммофона с пачкой пластинок в руке. – Свинство, мадам и господа, на «Аскольде», помнится, у нас один лейтенант был с виолончелью – вообразите. Да и сейчас на эскадре есть певцы, а адмирал на «Суворове» без духового оркестра за стол не садится…

Предупредительный кашель раздается откуда-то из командирского угла.

– А тут – некому потрогать пианино за клавиши, стоит и пропадает, только лишь граммофон.

Но недовольные смолкли, когда из медного цветка трубы – и из далеких мест и времен – донесся перелив звуков.

Рузская с любопытством склонила голову, блеснув жемчужными серьгами, потом соприкоснулась плечом с Блохиным, что-то ему рассказывая. Лебедев замер, дым его сигары шел вверх тонкой неподвижной струей. А потом вдруг все опять заговорили одновременно.

И так дальше у нас в кают-компании и повелось – в какой-то момент начиналась вот эта музыка, этот торжественный полонез, шествие, путь. И это под нее шли через тяжелые волны корабли, мигая друг другу огнями – потерявшийся где-то впереди флагман и его семья мощных броненосцев, неуклюжие транспорты, стройная красавица «Аврора», все, все – на юг, а потом на северо-восток, неся за собой громадное облако дыма.

– Веселаго, что ты нам притащил? – раздался голос.

– Новейшее, господа. Ни разу не игранное. Модный в Москве пианист, да еще и композитор, совсем юноша. Так, вот оно – С. В. Рахманинов. Исполняет, как вы понимаете, автор.

Да, уважаемый калифорниец Сергей Васильевич, вот так это было – ваша музыка для нашего путешествия.

А дальше – ночной налет, револьверные выстрелы и бестолковая суета. Если бы мне сказал кто-то, что можно напасть с каких-то смешных суденышек на бронированный корабль с его шестидюймовыми пушками, да еще среди эскадры куда более серьезных кораблей – я бы не поверил. Но нападение это оказалось до смешного простым и выполнимым.

Проститутка подзаборная и вонючий либерал

Пятьдесят тонн в час – с такой скоростью каждый корабль грузит уголь с немецких пароходов; я с некоторой тревогой узнаю, что его хватает дней, в лучшем случае, на десять пути, а дальше – высматривай в очередном порту угрюмые силуэты немецких спасителей.

И вот Танжер…

Да, мы в очередном, после испанского городка Виго, порту. Мы больше не в Европе. Танжер – это Марокко, а значит, Франция, это совсем рядом с ненавидящими нас англичанами, то есть с их Гибралтаром, но Танжер – это еще и Африка.

Я в Африке. Невероятно.

Как все в ту ночь было: работаю в своей (да, уже в своей, и очень милой мне) каюте, изредка посматриваю в круг иллюминатора – а там россыпь огней, и кто разберет, где эти огни разбегаются по низкому берегу, а где они покачиваются на сотнях кораблей и лодок… Африка.

В очередной раз подхожу к иллюминатору и вижу, что хотя время еще относительно раннее… ну, по моим петербургским привычкам раннее… но на берегу очень мало, совсем мало огней. Есть ощущение, что большой участок берега подсвечивают только корабли. Что бы это значило?

А у нас здесь свой светлый мир, сияют дуговые огни или, возможно, огни Степанова, доносятся крики с палубы, топот, скрип, никто не спит – грузят… нет, грузим уголь. Да, ночью тоже.

А вот это уже что-то странное. Топот у моих дверей, непонятные слова… что за язык? Здесь, в Танжере, живут негры или все-таки арабы? Что они делают на второй сверху, жилой палубе, где каюты всех офицеров?

А вот это уже и вовсе странно. Крики на верхней палубе. Металлические хлопки – это револьверы?

Возникает мысль: сидеть здесь – значит быть загнанной крысой. Кто угодно открывает дверь, просовывает рожу, и тогда мне некуда деваться.

Быстро несусь по железному трапу вверх, меня чуть не сбивают с ног несущиеся, наоборот, вниз наши офицеры.

Наверху ад.

Во-первых, света резко меньше – только что горели эти самые фонари, заливая все нечеловеческим белым сиянием, но их уже нет.

Во-вторых, в носовой части стоит караул из двух человек, с винтовками, настоящими винтовками – и не знает, что ему делать. Потому что все люди черные, и все мечутся; негр, или араб, или русский – все одинаковые, в угольной пыли, только зубы сверкают.

Сверху, с мостика, кто-то указывает рукой и что-то орет, на русском. Здесь, на палубе, длинный человек… да это же Перепелкин… вопит: «Вон, быстро вон!» – и переваливает за борт кого-то черного, с головой, замотанной тряпками. Ноги несчастного мелькают в свете оставшихся фонарей, кто-то еще прыгает в дрожащие на воде огни без посторонней помощи.

Кучка матросов толпится возле какой-то сумки на досках палубы. Потом у этой сумки ставят тот самый караул, с винтовками. Дальше сумку, как хрустальную, с пыхтением ставят на какой-то деревянный, для угля, поддон и мучительно медленно спускают за борт. То есть попросту топят.

И становится тише, загораются успокаивающие красноватые огоньки папирос и матросских цигарок. Это все?

– Желаете возбудить страх читающей публики? – интересуется лейтенант Веселаго, который меня не любит. – Тогда извольте: грузим мы уголь, поднимают его с баркасов, понятно, местные дикари. Но мы их на палубу не зовем. Вдруг – появляется у нас, наверху, толпа не толпа, но человек этак пять из них, дико озираются. Мы идем и руками им объясняем – обратно, на баркасы.

– А кто прорвался на нижнюю палубу?

– И обеспокоил вас, господин сочинитель. А непонятно кто. Потому что только мы все берем этих гостей в кружок, и тут кучка таких же – они как-то прятались, что ли – начинает палить из револьверов… – Он сморщивается от изумления. – Из револьверов – у этой-то рвани!.. По нашим фонарям. Становится темно. Вы говорите, негры прорвались еще и вниз? А вы уверены?

– Голоса, господин лейтенант. Непонятный язык.

– Не слышал-с, был занят наверху. Извините. Ну, тут вызывают караул, мы бежим на ту же жилую палубу за револьверами – снова беспокоим вас. Илья геройствует, гонит ворогов с крейсера. Матросы ему помогают. И – будто никого и не было.

– А вот то, что стояло на палубе?.. Как бы мешок или сумка?

– Простите, не видел. Был отвлечен. Желаете написать? Вот и телеграф на берегу…

– Господин лейтенант, я здесь не для того, чтобы, как вы говорите, возбуждать страх.

– А для чего же? Но простите, Блохин зовет…

Тот же Блохин через пару минут объясняет мне – четко, уверенно, как несмышленышу: имел место дерзкий бандитский налет на крейсер, это не угольщики, а портовые негодяи. Воспользовались неразберихой при погрузке. Вооружены были револьверами и адской машиной, рванула бы на палубе – сделала бы дыру размером с колодец. Грузили наши матросы эту штуку с трепетом, спускали вниз героически, утопили тут без разговоров, не везти же ее на берег, не ровен час взорвем французов или себя по дороге. А то, что не случилось ничего при ее погрузке, так это Господь уберег. Знали бы, что делали, – руки бы тряслись, господин сочинитель. Утром доложим адмиралу и местным властям, и командир попадет в адмиральский приказ.

– То есть зачем же – в приказ?

– Затем, что не обеспечил, не предвидел и не принял заранее меры, – протяжно вздохнул Блохин и пошел отдавать какие-то распоряжения.

Уголь снова с прежним грохотом начал поступать на палубу.

Я мог бы уже тогда заметить маленькую странность происшедшего: зачем нужна была эта самая адская машина, способная сделать дыру в палубе? Но никто не просил меня заниматься тут расследованиями. Другое дело, что я не мог не задумываться – а что вообще нужно было налетчикам на военном корабле, с адской ли машиной или только с револьверами.

И у меня даже было кому задавать вопросы.

Крейсер, как я уже сказал, это небольшой остров, и наш остров – особенный, он всегда будет немножко парусником и немножко прогулочной яхтой (как бы это ни огорчало Лебедева).

Броненосец же – это небольшой город из стали, ощетинившийся пусть и зачехленными, но довольно пугающими орудиями. Здесь, на «Суворове», почти тысяча человек, но люди эти распределяются по нескольким этажам, они же палубы.

Нет, не город, а громадный многоэтажный жилой дом, подумалось мне.

И на этих палубах, возможно, было бы трудно найти нужного мне человека, но тут железный порядок, поднявшихся на борт встречают и очень вежливо, очень аккуратно разводят в разные стороны. Лебедева – к грозному адмиралу. Оживленную и бесконечно доброжелательную Рузскую… да-да, она тоже сопровождает командира крейсера в этой поездке, а ее-то куда ведут и к кому же она тут собралась? Непонятно.

Меня, напросившегося в катер, ведут туда, куда мне и было надо: к Владимиру Ивановичу Семенову, человеку с непонятной должностью: он заведует военно-морским отделом.

В Петербурге я никак не мог поверить, что этот самый Семенов, по кличке Пузырь, с его клочьями бороденки, может быть так популярен у дам, и популярен вполне физически. Потом мне объяснили: вам, загадочным романтикам, не понять, что он их не сводит с ума, а просто развлекает и смешит, и они от этого на все готовы, да не просто готовы, а сами волокут его на острова и в уютные номера там.

Что же касается военно-морского отдела – на самом деле то был отдел, скажем так, литературный. И устроить меня на эскадру, в виде обмена любезностями с господином редактором «Нивы», было для Семенова вполне понятным делом. Особенно с учетом того, что он, представьте себе, пишет морские рассказы, а таковые надо же где-то и кому-то печатать или хвалить.

Наша поездка на катере к флагману была напряженной – Танжер насквозь продувается ветром, катер так и прыгал из одной брызгающейся ямы в другую, но мы с Инессой Рузской…

Я-то обратился к Лебедеву в последний момент, когда он почти бегом проносился к борту, и он быстро двинул вниз бородкой – что означало, что я иду за ним в катер вот здесь и сейчас, в чем стою. Но тут резкой походкой вышла Рузская, озарила меня потрясающей улыбкой – да она вообще улыбается всегда и постоянно. Вот ее – ожидали. Взяла Лебедева под руку и пошла с ним к катеру: хорошо быть дамой.

И вот мы с ней, два пассажира, ехидно обменивались все десять минут пути улыбками: нас не тошнит, как же хороша жизнь, мы в Танжере. А Лебедев сидел очень прямо, профиль его держался в напряжении благодаря крахмальному воротничку, и думал он о чем-то своем. Наверняка неприятном, если верить Блохину, хотя как может командир отвечать за портовых апашей, налетающих на корабль… и все-таки, что им вообще там было нужно. Но тут перед нами вырисовывается черная громада, с которой стекают черные же ручьи, броненосец моют после погрузки угля. И дальше меня конвоируют к Семенову, отдельно от прочих.

– Рад, дорогой вы мой! – встретил меня Пузырь, обнял и пощекотал бородой. – И я вам сразу скажу: мне была телеграмма из столицы насчет первого вашего очерка. Там приятно удивлены. От вас ждали худшего, а тут – между поэзией, дипломатией и философией, пишут они.

– Э-э-м, уважаемый Владимир Иванович, – я постарался продемонстрировать лучшие манеры. – Э-э, я же понимаю свои слабости. Мне приходится их обходить… хитрым галсом. Вот видите тот корабль в трех кабельтовых от нас…

Это была ошибка. Пузырь бросил быстрый взгляд на указанный корабль и пробормотал: «А ведь точно три кабельтова, – и еще добавил: – Быстро же вы учитесь». А тут еще – галс. Глаза его подозрительно блеснули. Я поторопился исправиться:

– Так ведь для вас, Владимир Иванович, любой корабль – открытая книга. Вы знаете его имя, всех офицеров, даже многих матросов, знаете название каждого болта, а мне приходится идти в обход… Куда-то в философию.

Пузырь подобрел. Этот человек нашел прекрасную позицию в жизни – на флоте он писатель, а в нашем литературном и прочем мире моряк; Семенов плавно идет в кильватерной струе неподражаемого господина Станюковича и, конечно, не должен любить других, пишущих о флоте. Больше никаких галсов и кабельтовых, сказал я себе.

– О налете не можете не написать, – сказал он мне, сощурившись.

– Могу, – качнул головой я. – Потому что не понимаю, как и зачем. Что там грабить.

– Так судовая же касса! – всплеснул руками он. – Обычно сзади командирской каюты. Пираты – как о таком не написать? Сколько угодно!

– А вот чего я не напишу ни в коем случае, так это насчет внутренних пружин приказа по эскадре. Он ведь будет?

– Так кто же его, к лешему… Бдительность должна быть. С другой стороны, таковая и была продемонстрирована. Да вы же знаете.

Тут он замолчал и закрутил головой.

– Но ведь как раз не знаю. Тут много для меня загадочного по части, э-м, флотских нравов. Ну вот напомните мне – как ваш адмирал именует некоторые из кораблей…

Семенов радостно посмеялся. Он знал, что об этом я не то чтобы не напишу, но в «Ниве» это не будет напечатано по многим причинам. Прежде всего цензурным.

– Ну, ваш собрат по крейсерскому отряду «Нахимов» – это Идиот, вы же слышали?

– А «Аврора»?

– Проститутка Подзаборная, известное дело.

– Так, а вот как насчет командиров? Я знаю, что командир «Бородина», что ли, – Нигилист Безмозглый. А Лебедев?

– Ну, сударь вы мой, нигилистом он был много лет назад, даже посидел в крепости, а клички у нашего адмирала – это у него быстро и сурово. И навсегда. И весь штаб должен знать, кто есть кто. Он же как свои команды отдает – расчехвостить на всю эскадру Идиота, строй держать не умеет… А офицеры должны знать, о ком речь.

– Так вот Лебедев…

– Хорошо, по старой дружбе – Лебедев ваш проходит под кличкой Вонючий Либерал. И получит же он сейчас… причем быстро получит.

– Господин Семенов, а как бы увидеть этого вашего адмирала?

– Тут же вам не зоосад, дружок вы мой. Но – вот повезло вам, вон он. Ну-ка, за мной.

И Пузырь повел меня по трапам вверх, где я увидел профиль вытянувшегося Лебедева, а перед ним – нечто действительно внушительное.

Рожественский громаден, начал мысленно записывать я. Говорят, что он искалечил несколько моряков, и вот теперь понятно – один размах его кулака, и нет человека.

Кстати, как я довольно скоро узнал, мордобой на кораблях был скорее редкостью, чем правилом. Любители мордобоя не пользовались особым уважением у офицеров. За это можно было попасть под суд. Но одновременно страшные истории про побои ходили и ходят, так же как о том, что матросы в таких случаях обязаны стоять во фрунт и жаловаться даже потом не могут.

Так или иначе, если верить репутации, то, что творил с матросами вот этот бешеный бык, описанию не поддавалось. А откуда берется репутация – вопрос сложный.

Еще я мысленно записал: два черных орла на плечах – это много. И адмирал не улыбается. Но он, вопреки моим ожиданиям, молчит и не подвергает Лебедева знаменитому на весь флот дикому разносу – говорят, что таковые слышит весь корабль, если не вся бухта. Он просто стоит и на Лебедева не смотрит. Что по-своему удивительно.

Мне его высокопревосходительство сказал два-три вежливых, по его понятиям, слова – о том, что я теперь член большой семьи и он мне не советует это забывать.

После чего глупо улыбающийся Семенов повел меня вслед за молчащим Лебедевым к катеру, шепотом сообщив по пути новость: а госпожа Рузская остается с адмиралом обедать.

И Семенов закатил счастливые глаза.

Опять же – хорошо быть дамой.

Бумажные листы с очередным очерком я должен был отправить почтой из Танжера завтра или никогда. И по дороге к «Донскому» я мгновенно прокрутил в мыслях то, о чем можно и нужно было написать.

Получалось – очень многое.

Первое: корабль – это как кот: он мурлычет, и от этого хорошо. Под ногами что-то все время гудит и проворачивается, палуба чуть дрожит, и это значит, что все в порядке. А вот если вдруг представить себе, что возникает тишина, тогда – страшно.

Второе: корабль – это дом и семья (Рожественский прав). Отбили две склянки – значит, утро, койки вязать и прочее. Койки вяжут этаким коконом в парусину и тащат на верхнюю палубу в какие-то сетки, наружу торчат номерки. Сразу же множество полуодетых мужчин (на радость Рузской?) бегут к длинным желобам и кранам с соленой водой.

Далее стук ложек, но до того крик: «На молитву!». Потом моют палубу, боцманы о чем-то рапортуют, выходит прямой и тонкий Лебедев и смотрит, замерев, на то, как к ноку гафеля (да-да, к ноку гафеля) ползет белизна и синева Андреевского флага.

И я занимаю как бы уже мое место у чугунной тумбы рядом с бортом… извините, это – кнехт; сдергиваю фуражку (если она на мне) и слушаю горн и барабан. Мог бы оставаться в каюте, никто бы не сказал слова, но нормальный человек так то ли не должен, то ли не может делать.

А в одиннадцать свищут к вину и обеду… Боже ты мой, это же время завтрака в моей обычной жизни. И не говорите, что жизнь по столичному времени плоха; такая тоже должна быть. Римские и египетские ночи, вопли философов с трибуны или со стульев, хрупкие и жаждущие любви поэтессы – все это должно быть, без этого нет державы и нет народа. Но полчарки рома и обед, пробу которого снимаем все мы за командиром, – это тоже держава… Или это она без всяких «тоже».

Хорошо, теперь третье. Корабль – это уже не скрипучие доски и бревна, пахнущие рыбой. Это, во всех отсеках, расходясь – электрические провода, переговорные трубы, паровые и водопроводные трубы с клапанами. Электротехника, гидравлика, машины тройного расширения. На мачте, нет, на марсе – ступа Бабы-Яги, обитая железом, рассматривать приближающихся. Сначала ты видишь на качающемся горизонте черный гриб дыма, потом мачты, потом все прочее, а на марсе это видят давно и целиком.

Четвертое и самое интересное – люди. Раньше они каким-то пугающим образом бегали по реям над головой, сейчас – комендоры, дальномерщики и прислуга подачи боеприпасов; и боцманы гвардейского экипажа (что это, есть ли таковые на нашем крейсере?), и баталеры – это не то, что вы думаете, они раздают кокам еду и прочие припасы; но боги всего этого – люди, живущие среди раскаленных и пахнущих маслом машин, во главе с господами инженерами.

Не забыть людей совсем нового века – гальванеров, над которыми есть гальванерный старшина, а над ним опять же господин инженер. Это – те самые провода по всему кораблю и сияние в ночи, эти столбы света, то лижущие непрозрачную толщу воды, то упирающиеся в клубы нашего дыма или в облака.

К матросам я пока ходить стесняюсь, хотя скоро пойду. Мое место – кают-компания, и вот тут много интересного.

Одна группа офицеров – это «парусники», «марсофлотцы» и даже «станюковичи». Другая – люди не столько моря, сколько страшных и тяжелых машин. Как если бы Путиловский завод вторгся в старый прекрасный мир снастей и парусины со своим дымным и мрачным железом, проводами, искрами и грохотом.

При этом настоящие «марсофлотцы» – это чаще дворяне, а «путиловцы» – не обязательно. Но одни без других уже не могут. Вдобавок я слышу странные разговоры, что для инженеров на флоте существуют или вот-вот введут специальные звания, и то, что у одних – лейтенант, у других – поручик. И разобраться в этом невозможно.

И вот Лебедев – ну, здесь совсем загадка. Которую я разрешал шаг за шагом. Это чуть не единственный командир из всей эскадры, которого Бешеный Бык не очень любит разносить, глядя в глаза. За глаза, в приказах – вдвое больше прочих, дай только повод.

– Он капитан первого ранга, но адмиралом не станет никогда, – объяснили мне. – А раз так, что ему Рожественский. Получил свой смешной крейсер, вот так и будет им командовать, и в Порт-Артуре, и во Владивостоке. Все-с. Не выше, так ведь и не ниже.

И еще мне сказали, что однажды этот тонкий, даже хрупкий человек уже соскочил с поводка и уехал во Францию, работать в Марселе – представьте – грузчиком. Привез оттуда жену-француженку и двух дочек. И его уговорили, его попросили вернуться на флот. Пусть и с той самой кличкой – Вонючий Либерал.

В следующем очерке я буду писать не про корабль и людей на нем, а про прекрасный французский мир вокруг, вот про это «Кафе де Пари» на набережной Танжера. Да, пришел другой после поездки на «Суворова» день, я тут сижу и мысленно считаю деньги – богат я по флотским меркам или не очень. Для нижних чинов и даже офицеров десять рублей за сто строк – это выглядит неплохо, так ведь в «Ниве» платят куда больше. А золотой десятирублевик – это 25 франков, и берут его тут без вопросов. Но вот запасные рубашки и всякие мелочи – тут вопрос есть. Скоро я буду убого одет (все истрепывается), а хорошо ли это?

Танжер: я пока не понимаю этот мир. Торговцы подплывают к крейсеру или пешком окружают нас на набережной, с ее неприятно твердой землей. Они черные, но они не негры. Они везут или несут нам открытки, фрукты, нательные сетки, пробковые шлемы (я покупаю один, знаю, что по части цены меня грабят). Вокруг чалмы, фески, странно маленькие куртки, пальмы треплет легкий и теплый ветер. Завтра эскадра уходит дальше на юг, я сюда никогда не вернусь, хотя…

Хотя отгремят бои в Маньчжурии – Порт-Артур держится, Куропаткин начал сражение на реке Шахэ, наступает – я листаю французскую газету, вижу, что вообще-то дела идут не очень, и теперь об этом будет знать вся эскадра (газеты, бесцензурные по петербургским понятиям, покупают многие офицеры). Но после всего я смогу сюда вернуться. Потому что этот мир прекрасен.

А теперь самое интересное. Я перемещаюсь по этому миру на борту более чем странного крейсера. С ним что-то не то.

Вот давайте перечислим.

Единственный во всей эскадре еще почти парусник, с командиром, которого не то чтобы боится адмирал – травит при малейшей возможности, – но я же видел их, стоящих молча друг напротив друга.

Понятно, что единственные два пассажира были помещены именно на таком крейсере; и работа его – идти последним, охранять транспорты, а вот еще и везти пассажиров.

Но непонятно: а почему именно этот крейсер из всей эскадры подвергся налету? Да еще какому: и револьверы, и адская машина на палубе. Часто такое у них бывает, в этом Танжере?

И еще раз про адскую машину. Зачем? Она же смела бы с палубы всех, кто там был. Что за странный способ грабить судовую кассу?

И как тут не вспомнить Либаву и этот взрыв в день отплытия. Адские машины рвут на куски заядлых сатрапов самодержавия на оживленных улицах – а что такая штука делала среди либавских складов, вот вопрос.

Добавим сюда то, что я только что узнал: мы порвали танжерцам телеграфный кабель. И еще один кабель, оставив порт ненадолго без электричества. То есть без связи и без света.

На нашей палубе, помнится, налетчики первым делом расправились с огнями.

Так как же наши корабли рвут все эти кабели – задевая килем? И как тут связано дело с дуговыми и прочими огнями на одном очень странном крейсере?

И что это за непонятные налетчики, которые так грамотно работают – по их черным лицам ведь и не скажешь.

При этом долго пинкертонствовать мне не удастся, потому что эскадра скоро снимется с якоря, оставив все загадки в порту.

– Как обедалось у адмирала, госпожа Рузская? – интересуюсь я у нее, стоящей на набережной и высматривающей наш катер.

– Да он великолепен. Я про адмирала, а не про обед, – смеется она, поворачивается – ленты шляпки летят – и внимательно изучает меня в пробковом шлеме. – А еще великолепнее вот это. Можно больше не бояться заболеть тропической лихорадкой.

Она поднимает цезарианским жестом ладонь, и мы с ней рассматриваем белого красавца, восхищающего всю набережную: сияющий пароход с внушительным красным крестом на трубе. На палубе, представьте, женские силуэты. Это прибыл наш госпитальный «Орел». У нас в эскадре, начиная с Танжера, два «Орла» – черный броненосец и вот этот белый лебедь.

Я – это я

Гальюн – опасное место.

Убедился я в этом примерно в то же время, как перестал мысленно называть его «туалетной комнатой».

Заведение это рядом с офицерской ванной и находится в коридоре – ну то есть на жилой палубе в кормовой части (царство матросов – нос, офицеров – корма). Коридор начинается от кают-компании, а в другом, дальнем его конце – какая-то дверь, вроде бы тоже чья-то жилая каюта. Итак, я зашел в гальюн у дальнего конца коридора, кто-то не дал мне закрыться…

И умело набросил на голову мешок.

Я не думал тогда о том, что крейсер постоянно подтверждает репутацию странного. Не думал, потому что меня заблокировали и почти придушили не менее чем четыре здоровенные, мясистые руки, и они что-то со мной делали, притом что буквально у себя в ухе я слышал успокаивающее «ну-ну-ну».

Если бы хотели убить – убили бы уже секунду назад, и мешок для этого не нужен, пришла мысль. А раз так, то что если не сопротивляться?

Дальше было нечто совсем безумное. Две руки продолжали меня держать захватом за горло (а ноги блокировали мои колени), а две другие начали почему-то стягивать рубашку с правого плеча, да что там – просто рвать ее. Потом раздалось удовлетворенное мычание, рука сунулась мне в карман (вот тут я взволновался), вытащила несколько франков, оставшихся там с Танжера. Мешок на шее затянулся слабым узлом, раздался топот четырех ног по железу жилой палубы.

Понятно, что, когда я избавился от мешка, рядом уже никого не было.

Мешок был с кухни… с камбуза, раньше, судя по запаху, в нем была гречка. И все.

Придерживая пострадавшую рубашку, я вернулся в каюту.

Итак, двое. Сильных – ну и что? Здесь флот, здесь слабых немного.

Матросы разгуливают там, где живут офицеры, – ну и что? Сюда ходят вестовые (их именуют корабельным телеграфом, разносят матросам новости о жизни офицеров и иногда наоборот). Сюда может прийти любой и позвать офицера к каким-то машинам в соответствующем отделении.

В общем, кто угодно.

Голоса: они только мычали. А вот запах… Я постарался его запомнить. В целом это был запах довольно чистый, без примесей кочегарной копоти или машинного масла, я бы даже представил себе, что со мной разделывались офицеры.

И напоследок: я подошел к зеркалу в каюте, избавился от остатков рубашки и посмотрел на свое правое плечо, которое этих людей интересовало. Мог бы этого и не делать, я знал, что там: архипелаг из трех больших родимых пятен красноватого цвета.

Глядя на это украшение, я иногда ощущаю себя злодейкой леди Винтер, заклейменной лилией на плече.

Ну вот и все. Отъем франков – так, для отвода глаз. Но отводить их незачем, все и так понятно. Кому-то очень захотелось узнать, я это или не я. Что ж, а поскольку скрывать мне нечего…

Вообще-то очень даже есть чего. Но не мое имя и не мои, так сказать, особые приметы. Хорошо, что я не дрался и позволил им удостоверить мою личность.

Но вот кто именно ею интересуется – вопрос. Некто, по неизвестным, но явно интересным причинам желающий узнать, действительно ли на корабле пассажиром плывет Алексей Юрьевич Немоляев. А не самозванец, занявший его место и отрастивший похожую испанскую бородку. И проверяет меня человек, имеющий или имевший возможность поговорить с кем-то в Петербурге, кто видел меня в, скажем, нашем гребном клубе.

Вот теперь они знают, что я – это я. И больше ничего пока не понять. Загадки «Донского» множатся. Но какая связь между этим как бы обыском и, допустим, налетом на корабль в Танжере? Или взрывом в Либаве? Связь такую и представить себе невозможно.

В следующем же порту – а уже известно, что это будет Дакар – надо пополнить запасы рубашек, и не только их. Нужна какая-то обувь, потому что тяжелые питерские башмаки жгут ноги. Об этом я заранее не подумал.

Дело в том, что мы мягко вошли в тропики. И это прекрасно.

Я ворвался в кают-компанию, на ужин и прочие удовольствия, взведенный как курок – и поэтому дерзкий и счастливый.

Тут уже почти как дома: самозабвенные переливы рояля (спасибо, Сергей Васильевич), я вхожу в смех и чуть приподнятую атмосферу, кто-то угощает шампанским Рузскую, я смотрю на нее.

Она изменилась. Просто сменила платье, тона его – нежная трианоновская зелень с серебром, и она вся устремлена вперед – к Блохину, многократно кивает его словам… Она ведь почти красива, пришло мне в голову. Не очень молода, но – вот этот хорошо очерченный нос римской патрицианки, мгновенная улыбка как сигнал прожектора с горизонта. Вот она, так же мгновенно, улыбается мне – входящему, и снова все внимание – Лебедеву, а что он говорит, я не слышу. И теперь она улыбается уже одному только Блохину, иногда склоняя голову то вправо, то влево.

А дальше я, кажется, зря это затеял – начал немножко задирать Илью Перепелкина.

Почему именно его… ну, он заметный человек и вдобавок приблизительно моего возраста. Но вряд ли я смог бы выкинуть за борт налетчика так, как он сделал это недавно на моих глазах – расставил длинные конечности, схватил врага под коленку, рванул вверх, добавил ногой.

А вообще-то мне попросту надоел мой дальний конец стола, там, где скучный и добрый доктор, священник отец Петр и все такой же напряженный Дружинин. Мне хотелось туда, где шампанское и дама (это нормальное и правильное желание), но там шел оживленный разговор, увы, без меня. А вот Перепелкин сидел ровно посреди стола и еще напротив. И он имел в тот вечер неосторожность высказаться по поводу политики, примерно так:

– Передовые? Все передовые люди радуются нашим неудачам, раскаляя народ и раздирая перед ним язвы государства.

– Значит, наши удачи оставят нас без передовых людей? – бросил я ему реплику от буфета (а поэтому довольно громко). Взял там полбутылки белого крымского и пошел к своему месту.

– Поэты останутся, – утешительно сказал он мне, поворачивая светлую голову в мою сторону, и сказал тоже довольно громко. – Будут оплакивать гибель и распад неважно чего. Стервятники, без запаха падали и разложения им никак.

– Научите их! – не успокаивался я, и нас обоих начали слушать почти все. – Дайте им хоть одну строчку без падали! Свою!

И я снова увидел это великолепное зрелище: он крепко сжал губы, будто пытаясь задавить смех, но смех не давился – просто звучал как короткий всхлип.

– Одну строчку, Немоляев? Свою? Получайте: ищите новых путей, идите сквозь ночь.

– Слабовато, Перепелкин! Хотя без падали, точно. А вот так: искатели новых путей, идите сквозь ночь! Чувствуете разницу? Без пессимистичного шипения в начале строки. Ищ-щ-щите…

– Вторая строка вам: близок огонь, близко великое время.

– Так, э-м-м, да. Рассвет ослепляет – и демоны прочь. И – эм-м… пальцы в эфес, и вдень ногу в стремя.

– Браво, господа! Это неожиданно!

– Кто выиграл?

– Лейтенант Перепелкин, вы – Овидий!

– Не быть бы ему Овидием, если бы я не поправил ему первое слово, и тогда все зазвенело! Слабовато, Перепелкин!

– Ах, слабовато! – тут в его глазах засиял тот самый смех, который до того не мог прорваться сквозь губы. – В поэзии, значит, вы победили, но вы хотите силы? А вот как вам?..

И он поставил на стол локоть, поднял кисть к потолку и сжал кулак.

Раздалось всеобщее «о-о-о», и нам пошли расчищать место на моем конце стола (потеснили священника без почтения к сану).

– Извольте снять кители, господа! – командовал мичман (кажется, Селитренников). – Примериться!

Мы с Перепелкиным сомкнули руки. Теплая, здоровенная рука, и шершавая. Явно скорее из «путиловцев», а не «марсофлотцев». Что я делаю – он же победит. А с другой стороны, не много ли мне поражений для одного дня? Я не забыл этих, которые давили мне шею в гальюне. Хватит.

Он начал гнуть мою руку к столу сразу и плавно, под торжественный вой господ офицеров – а вот и Рузская с раздувающимися ноздрями подошла к нам совсем близко.

Настолько близко, что я уловил запах ее духов. Который теперь, если где-то слышу, то вижу ее и только ее.

Я знаю, что если давить долго – это провал. Надо сберечь силы, поймать момент, такой, чтобы противник абсолютно не ждал сопротивления.

И кстати, о том, кто я такой – это я, и это мои родинки, но никто здесь понятия не имеет, кем и чем я стану после возвращения. И не будет иметь до конца путешествия, да и сразу после. А раз так, надо использовать время, учиться побеждать.

Рывок! Рука Перепелкина почти легла на стол, он мотнул лобастой головой. Вот так-то. Сейчас он соберется с силами, опять будет давить всем плечом, а я выдохну, соберу всю энергию в одной точке, и…

И по кают-компании прошел общий вздох. Кажется, никто здесь не ждал, что выиграю я.

Вот так, господин Перепелкин – это вам не арабов с неграми за борт кидать.

– Дуэль выиграна господином Немоляевым! – без удовольствия возгласил Селитренников.

– Дуэль? – сощурился Перепелкин и даже перестал смеяться. – Ну, это не дуэль.

– Хотите – я брошу вызов, и будет настоящая.

(Что со мной творится?)

– Принимаю.

Оттуда, где кустилась борода Блохина, раздался мощный кашель.

– Не извольте беспокоиться, – крикнул ему Перепелкин (а голос у него хороший, что-то вроде баритонального тенора). – За мной выбор оружия, и оно вам понравится. И я вам даже скажу место дуэли – в Дакаре.

– А, это другое дело, – Блохин явно понял что-то такое, что мне было неясно. – Если это то, о чем я думаю, тогда согласен. Если же это то, о чем я и думать не хочу, то запрещаю.

– А теперь бы вдобавок к вину – коньячку, – сказал я устало. И снова пошел к буфету.

Лебедев аккуратно поворачивал свою замечательную сигару в длинном языке пламени от толстой спички, и то, и другое он держал почти на коленях.

И снова был Рахманинов.

А Рузская смотрела на меня, чуть подняв темные брови, и молча, почти по-перепелкински, смеялась.

С каждым днем путешествия население крейсера все заметнее перемещается в моменты отдыха на палубу и кормовой балкон; адмирал издал приказ насчет летней формы и фуражек с белыми чехлами (и это конец октября!). С носовой части звучит гитара, какой-то веселенький вальс. Позади нас расходятся циркулем две дорожки пены, и если раньше «Донской» был последним в колонне из четырнадцати кораблей, то теперь за нами идет белый красавец «Орел» с красным крестом, видным издалека.

А больше до самого горизонта никого нет: раньше английские крейсера сопровождали нас, как арестантов, по пути из Европы. Но теперь мы перемещаемся в другой мир. И я жду его с замиранием. Потому что этот другой мир говорит, так же как и я, на французском.

Да, в следующем очерке я обязательно скажу о неуловимо светящейся изнутри закатной воде, из которой рассыпаются бледно-зеленые искры, и о том, как мигают друг другу огни мачт закованной в сталь корабельной колонны. Но любой очерк должен нести одну главную мысль, и вот она: Россия, подобно нашей эскадре, вплывает в новый и неведомый век.

Да, мы застряли в затянувшемся девятнадцатом веке – ничего не происходило в сонной стране и в тысяча девятьсот первом, и во втором… И надо было иметь очень острый взгляд, чтобы видеть, как поменялись люди, как поменялся мир. Россия сейчас – молодой лев, готовый к прыжку.

А мы – это те, кто поможет этому льву прыгнуть, сказал я себе, хорошо зная, что вот этого ни в каком очерке не скажу.

Скажу еще – вот примерно так: гений Чехова оплакал тоскливый сон и неясные мечты уходящего века, но какой Чехов мог предвидеть, что в год его смерти десять тысяч русских будут, под клавиши рояля и звон гитарных струн, огибать Африку, путешествуя от одного французского порта к другому? Танжер, Дакар в Сенегамбии, Габун… я уже знаю, что в каждом из них мы пойдем по французским лавкам и потом будем отдыхать в разных «Кафе де Пари» под зонтиками.

Последние годы ушедшего века страна проспала в маленьком европейском мире, до каждой точки которого можно было доехать за несколько дней, мягко покачиваясь на стальных рельсах. Но настоящий мир – он другой, он огромен.

Что нам эта Европа? Она невелика и проста. У нас в ней есть необъяснимый враг – владеющая миром Британская империя. У нас есть также друг, это германский кайзер, который готов загрузить нас каким угодно количеством угля, чтобы только весь наш флот ушел на Дальний Восток и оставил Балтику немцам. И у нас есть еще один друг, это французы, боящиеся и немцев, и англичан, а поэтому они весьма боязливо – с оглядкой на Лондон – открывают нам объятия по пути эскадры в другой конец мира. Вот, собственно, и вся Европа – а прочее есть римские развалины и курорты с казино Баден-Бадена, не более.

Но вот другой, огромный мир, который мы режем килями кораблей день за днем, а он все не кончается; вот он, этот мир, где в джунглях ревет дикое зверье и живут голые племена; где горстка французов в маленьких портах встречает нас, как долгожданных друзей… и это странный мир.

Странный потому, что его невозможно представить себе без гордого европейского завоевателя. А что было бы, если бы Африке позволили остаться собой? Загадка.

Но сегодня ясно только одно, что Россия в этот мир не успела. Потому что дальше по африканскому побережью будет один немецкий порт, еще дальше владения зверей-англичан, а вот потом, потом…

Может быть, Россия не была собой, пока перед ней не открылся свой мир, такой же, как у англичан и французов, только лучше. Дальний Восток. Порт-Артур, Маньчжурия, земля китайцев, корейцев и японцев, у которых были свои короли и императоры, когда Европа еще спала в варварстве.

И это будет другая Россия, когда она прильнет к человеческому морю этого нового мира, с его сокровищами знаний и чувств, и сольется с этим морем. А мы, с нашими крейсерами и броненосцами, – мы вестники нового века России, режущие светящуюся в ночи волну. И каждый матрос, не видевший раньше ничего, кроме наших сонных полей, а сейчас увидевший и понявший мир таким, какой он есть, уже не будет прежним человеком. И раз так, Россия не будет прежней.

И вот мы продолжаем свой танец кораблей. Вот они идут, под всплески клавиш, в нашем полонезе, нашем менуэте по волнам – и перед нами новый век, новый мир и новая Россия.

Вот примерно так может выглядеть новый очерк. Если только… если только к моменту, когда он придет, через Марсель и Париж, в мою «Ниву», в Маньчжурии не произойдет чего-то катастрофического.

Ведь можно же предположить, что японцы возьмут Порт-Артур? И еще как можно. А тогда писать нужно, заранее рассчитывая и на плохой ход событий.

Этот ветер называется пассат, он чуть не унес шляпку, завязанную под подбородком Инессы Рузской. Она проходит мимо меня, держа под руки одновременно и Лебедева, и Блохина, до меня доносится ее низкий голос:

– Чепуха на птичьем молоке. Не пытайтесь понять женщину, господа. Только женщины понимают друг друга и поэтому друг друга ненавидят.

И дальше голоса не слышны, только смех.

Как это бывает, подумал я: еще неделю назад я замечал в равной степени всех на корабле, от матросов до господ инженеров и господ артиллеристов, а сейчас везде вижу только эту Рузскую, которая становится все интереснее на глазах.

Потом посмеялся над собой: кажется, пора писать очерк о том, что происходит с моряком, месяц не видящим женщину. Что тогда этот моряк делает? Ну, он сходит на твердую землю в иноземном порту… И когда я сойду на землю Дакара, увижу там если не француженку, то… то что я буду делать тогда?

Шесть вечера – это закат, а семь – чернота, мигание мачтовых огней и все такое же неуклонное продвижение кораблей с затемненными иллюминаторами на юг. И гораздо позже, когда начала пустеть палуба, я услышал над ухом уверенный женский голос:

– Ваша поэзия прекрасна, господин Немоляев, но как насчет прозы?

Оборачиваюсь, вижу Рузскую, без шляпки, с большим и пушистым полотенцем и сумочкой-несессером в руках.

– В этой ванной плохо работает защелка, и мне не помешал бы рыцарь, охраняющий мою скромность. В прошлый раз я, кажется, смутила кого-то, ворвавшегося в ванную. Да? Вы согласны? Обещаю поспешить.

Но она никоим образом не спешила, когда я сторожил ее скромность в коридоре, прислушивался к струям воды, вздохам (сдержанным вздохам) и робкому звону флакончиков. А когда вышла, посмотрела на меня – опять же, по привычке, любезно и строго – и сказала:

– А кстати, господин Немоляев, мы с вами постоянно видимся, но мало говорили. И если вы не беспокоитесь уже о вашей скромности, то – вот это же вход в вашу каюту?

Там мы немедленно перешли на шепот, потому что сквозь эти двери многое слышно, да, кстати, они не запираются изнутри, здесь все-таки военный корабль, а не лайнер.

Но помочь женщине вытереть последние капли воды сначала с шеи, а потом уже и ниже, можно и молча.

– Я должна была бы смущаться вас, господин Немоляев, – бормочет она мне в плечо, – потому что – ну в самом-то деле, не очень молодая женщина соблазняет вас, пусть даже вы все время смотрите на нее этакими неприличными глазами… но…

И, уже на откидной, но достаточно удобной кровати:

– Но вы же слышали, наверное, что женщина… да, да, вот здесь хорошо… должна добиться, наконец, одинакового с мужчиной права искать, завоевывать, брать, а не уступать так называемым мольбам. Ну и… я подумала…

И еще чуть позже:

– А знаете, сколько всего интересного вы можете сделать с женской грудью? Если нет, то не стесняйтесь у меня научиться.

И потом, совсем потом:

– А теперь десерт после десерта – пошептаться на подушке. Вы же интересный человек, господин Немоляев. Расскажите, откуда вы родом, а потом я спрошу у вас, почему вы не бесприютный поэт, а какой-то очень, очень серьезно мыслящий человек из «Нивы», как это с вами такое в жизни случилось…

И мы доедаем с ней два последних апельсина из Танжера и шепчемся, шепчемся.

А цепочка кораблей так и режет светящиеся волны, которым нет конца.

Черный день эскадры

– Поскольку вы не назвали имя вашего секунданта, вам придется удовольствоваться услугами секунданта вашего противника. То есть моими, – мстительно поклонился мне лейтенант со смешным именем Веселаго.

Да у меня никто и не спрашивал имени моего секунданта. Господа моряки надо мной очевидно издеваются, ждут, что без секунданта я остановлю дуэль и гордо пойду в каюту читать книжки и писать очерки.

Не дождетесь.

Перепелкин, длинный, как бы это сказать – головастый? – ну да, красиво обрисованный череп… стоит где-то, видимо у барьера, в скудной полотняной робе, в рукавицах, и опирается на лопату, как на двуручный меч. Я плохо вижу его сквозь непроглядную пыль.

Вокруг – жуткий, черный, пахнущий копотью мир вместо элегантной палубы, совсем недавно поспорившей бы с лучшими океанскими лайнерами.

Приход эскадры куда бы то ни было начинается, а часто и заканчивается одним и тем же – и матросы, и офицеры высматривают в очередной гавани мрачные силуэты германских угольщиков. Тут, в Дакаре, их было целых одиннадцать штук – и с палуб раздался коллективный вздох облечения и ужаса: живем. Но живем страшно.

Потому что грузить предстоит весь следующий день и ночь. И, сразу скажу, это предстояло нам, раз за разом, все наше путешествие – черная немецкая стая огибала вместе с нами земной шар, снова и снова везя корм для пылающих топок там, внизу.

Броненосцы стыкуются с угольщиками борт о борт, превращаясь в странное двойное создание. Но с какими-то кораблями этого не получается, и тогда в ход идут баркасы, как бешеные работают тали, лебедки – как оно там называется, то, что крутится, скрипит, поднимает на борт поддоны с мешками (узнать морские термины у любого в кают-компании).

И нам грузят этот уголь мешками, а то и навалом. И эти корабли-двойки, и баркасы, и весь мир вокруг постепенно скрывается в громадных черных облаках. Не говоря о том, что сейчас черный мир чудовищно жаркий – у нас зима, а здесь находиться невозможно даже на палубе, не говоря о каютах.

И вот в этом ужасе начинается работа – для всех, и срочная, и бегом: надо нагрузить каждое бронированное чудище углем свыше всех мыслимых пределов, поскольку каждая погрузка оказывается везением.

О везении – позже, сказал я себе (моя голова сама по себе обдумывала очередной очерк, который я собирался назвать или просто «Уголь», или даже «Черный день эскадры»). А сейчас – вот-вот начнется.

– По требованию того, кому был брошен вызов, то есть лейтенанта Перепелкина, дуэль будет идти до полного изнеможения одного из дуэлянтов, – беспощадно чеканит Веселаго.

Это что за шутки – я-то думал, что соревнование будет на скорость или на объем груза. Или на то, чтобы выдержать, допустим, полчаса.

– Дуэлянты вправе запросить пощады и выйти из боя, признав поражение, – продолжал он (как же, ждите). – Раз в пятнадцать минут объявляются двухминутные перерывы, дуэлянтам принесут пресную воду, которой им хватит, чтобы выпить и еще вылить на голову.

Со словами «Примерьтесь, вашескородь» сочувствующие матросы вручили мне лопату и рукавицы. Секундант Веселаго, не преминув окинуть меня ехидным взглядом, немедленно отобрал у меня лопату, сделал то же с Перепелкиным, поставил их рядом (лопаты оказались одинаковы), вернул обе по принадлежности.

Не то чтобы мы, как в вагнеровской опере о мейстерзингерах, были окружены толпой зрителей. Люди на крейсере вообще-то падали с ног, от дикой жары в машинах и кочегарках прежде всего. И оттого, что практически все грузили уголь. Да, иногда даже офицеры, потому что по всей эскадре командиры очень даже приветствовали, когда офицеры подают пример – то есть сами берутся за лопату. А адмирал объявил премии за самую быструю работу, в основном для матросов. В общем, Блохин уже проходил мимо и одобрительно качнул головой. Он-то знал, что в Дакаре будут загружаться углем сверх всех мыслимых пределов, и их с Перепелкиным обмен загадочными репликами там, в кают-компании, явно о том и был: если вы выберете вот это как бы угольное оружие, то я соглашусь, а настоящий поединок запрещу, даже не сомневайтесь.

Я обвел взглядом все вокруг: зрители если и были, то лежали в изнеможении, привалившись к борту. Они все тут успели побывать внутри черного облака.

– Готовьсь! – протрубил Веселаго. Я покрепче взялся за лопату.

Передо мной была громадная, к счастью – застилавшая солнце, гора… фактически камня. Она загромождала палубу. Это был тот уголь, который поднимали нам на палубу навалом в сложенном парусе – и струили вот сюда. А команда должна была лопатами сгрести его через горловины, через брезентовые рукава вниз. Что, собственно, я сейчас и собирался делать.

Ну а как складировали этот ужас там, в раскаленном металлическом нутре крейсера, я старался не думать.

– Раз! Два! – прогремел Веселаго. И – совсем уже драматично: – Пошел!

Я воткнул лопату в середину кучи. И ничего ведь страшного.

Первый котелок воды я счел чрезмерным, отпил немного, часть вылил на голову, а половину вернул секунданту. Затем сказал себе, что лучше не думать о том, что делаешь. Перевел взгляд на Перепелкина – лицо неузнаваемо темного цвета, оскаленные белые зубы, движется как механизм, в оголенных местах промасленный, поблескивающий влажно.

Так и я тоже механизм. Руки, плечи и все прочее работают сами по себе, а я как таковой тем временем окончательно решаю, как построить новый очерк. Примерно следующим образом: мои уважаемые читатели полагают, что в экспедиции нашего флота все решит калибр беспощадных орудий и мощность паровых котлов – те самые позорные девять узлов хода, или двадцать пять у японских миноносцев. И никому не придет в голову, что судьбу экспедиции может решить уголь, или, точнее, его отсутствие.

Авантюра не в том, чтобы прорваться, дыша огнем, в Порт-Артур. Она в том, что наши союзники-французы робки и запуганы, а настоящий наш противник может всего-то положить железные британские когти на их глотку, и вся наша эскадра с ее орудиями и минами застрянет где-то у африканских берегов. А еще можно нажать на германцев, и вот нет больше угля.

Потому что взгляните, дамы и господа, что происходило в Виго и Танжере, а сейчас творится здесь, в Сенегамбии…

Тут я повернул затекшую шею в сторону берега и увидел, что берега нет, крейсер и все мы в черном облаке, это на палубу извергается очередной парус с углем, и углю нет конца. А мне в этом облаке теперь приходится еще и делать несколько шагов с тяжелой лопатой наперевес, потому что там, где ближе к рукаву, уходящему вниз, там я уже расчистил палубу, теперь надо тянуться за углем дальше.

Второй котелок воды я употребил весь, и мне его было мало. Держись, Перепелкин…

Итак, все боятся помогать нашей эскадре – все, кроме германцев, вот они нам настоящие друзья. Испанцы в Виго пришли в ужас, боясь грозных англичан, и долго переписывались с Мадридом – как это так, русские грузятся немецким углем в их гавани, что делать? Танжер – это уже Франция, Дакар тоже, но губернатор в Дакаре запрашивал Париж – и он, союзник наш, отказал!

А корабли к тому времени уже заканчивали работу, поздно, друзья. Рожественский – да, он самодур, да, он избивает матросов, калечит их (а можно ли об этом писать, как насчет цензуры), но в отношениях с союзниками без самодурства никак. Он просто грузит уголь, а дипломаты тем временем вставляют шпильки друг другу. Кстати, дипломаты эти и сами все понимают – наши, флотские, и французы с испанцами; и они просто танцуют с нами изящный танец.

Третий котелок – мы что, работаем уже три четверти часа? Черный демон сверкает белками глаз – это Перепелкин побеждает меня там, во мраке; мир исчез, хотя вон она, чистая и почти прохладная, зеленовато-прозрачная, наполненная светом и рыбками вода, по ней к «Донскому» идет черный катер, на носу его белая фигура в средневековых развевающихся одеждах… Это мне снится.

Очерк должен быть с цифрами. Вот: никто и подумать не мог, что броненосец примет на борт более двух тысяч тонн проклятого угля, после сорока с лишним часов непрерывной работы всей команды. Наш «Донской» принимает вдвое меньше? А вот еще взмах лопатой…

Но теперь наших красавцев-кораблей больше нет. Есть чумазые горы металла, уголь лежит везде, из-за него матросов выселяют из кубриков и укладывают в коридорах и на палубе (на которой заодно и прохладнее, всего-то градусов тридцать). Для этих черных куч плотники сооружают деревянные загоны прямо на палубах, рядом с такими же загонами, из которых доносится мычание и блеяние – немцы подогнали также суда-рефрижераторы, но несколько сотен человек на корабле нуждаются в немалом количестве мяса, лучше свежего…

И эта угольная пыль везде, ее не смыть так, как это можно сделать на палубе; она течет черными речками во всех внутренних помещениях во время ежедневной уборки… Куда пойдет эскадра дальше и где остановится… где остановится… солнце в траурной угольной кайме, записать… где остановится – адмирал сообщит только уже в море, вне связи с берегом…

Где чертов котелок, дайте хоть морской воды… Перепелкин падает на колени, поднимается, опираясь на лопату, я стою – если это мне не кажется, и катер подошел, и там белая фигура – неужели женская… Да, так вот – никто на эскадре не должен знать, где наша следующая остановка и где нас будет ждать новый угольный ужас… ужас… ужас…

Белая фигура выплывает из черных облаков, она высокая, эта фигура – это потому, что я лежу. Ангельские одежды летят надо мной по ветру.

И у ангела этого удивительные зеленые глаза и вздернутый нос. А еще он смешно говорит – ломающимся, высоким, незабываемым каким-то голосом, а еще ангел не умеет произносить букву «р». Он и правда женщина, нет – он совсем юная девушка, и он упрекает кого-то:

– Что вы делаете, господа? Господа, на «Ослябе» сегодня скончался вахтенный начальник, лейтенант Нелидов. От солнечного удара.

Да нет же, не от «удара» – она говорит… она говорит «удар-га», или просто «удага», и делает это с удовольствием, раскатывая слово. И то же с «обмогоком».

– Это пока только обмогок. Положите под тентом, сейчас я его посмотгю…

Тут я вижу что-то страшное: ко мне бежит боцман, а может, просто матрос, направив на меня ствол чего-то вроде маленькой пушки. За боцманом тянется длинный брезентовый рукав, уходит за край зрения, за край мира… И меня смывает, гонит к корабельному борту тугой поток невкусной соленой воды, и меня вытаскивают из черной лужи, окатывают соленым потоком снова и тащат куда-то на мостик, где веет ветер и видно море.

А Перепелкин стоит на одном колене среди черных луж, но пытается подняться, и лопаты он не выпустил.

Я проиграл дуэль.

А там, внизу, постепенно пришла в голову мысль, матросы в трюме работают голые, с завязанными лицами, в зубах держат паклю, чтобы не задохнуться. Складируют спущенный нами вниз уголь. И на палубе нашими лопатами машет кто-то еще. А я тут лежу, и я жив. Потом пришла другая мысль: если они перенесут меня в каюту, то я там сварюсь.

Но никто меня не трогал здесь, на горячем ветерке, и только ближе к вечеру пришел чистый – переодетый во что-то почти не запачканное углем – Илья Перепелкин. Он плохо выглядел, то есть нахальные карие глаза его были слегка усталыми.

– Ну и вот, – сказал он мне. – Командир вызывал и не то чтобы страшно ругался, а вот это – «знаете как…» И теперь я знаю как – если у вас есть вопрос или что угодно, то я готов. Быть как бы помощником, Вергилием в аду и проявлять флотскую вежливость и гостеприимство. Потому что хотя дуэль я выиграл, но честно, вот честно – не ждал, что ты… вы… столько продержитесь.

Я молчал и улыбался. Под головой у меня было что-то брезентовое и удобное, но все-таки я сел и покрутил ею. Она работает.

И она думает: а ведь Перепелкин – это я, и наоборот. Вот не пошел бы я в филологи в Петербургском университете, не носил бы свою бородку таким вызывающим образом… а пошел бы по технической части, как он…

– О чем следующий очерк – не об угле ли?

– Угадал… угадали.

– Вот что, Алексей, – а как насчет рюмки водки, и не просто, а на брудершафт? За ужином, конечно. Отлично лечит голову, рекомендую. Именно водка. А насчет угля я сейчас расскажу такое, что здесь никто тебе не расскажет. Очень пригодится для читателей «Нивы». Значит, так: была у нас большая семья парусных кораблей, да вот хоть «Донской», но пришел новый век, и появились броненосцы – а штука в том, что ведь они могли быть другими. О, это такая история… Так вот, если ты не знал – первые паровые броненосцы и крейсера задумано было делать на дровах. И их даже сделали, два первых образца. Я их сам видел, и сегодня стоят у стеночки, старенькие такие.

– Ага, – с уважением сказал я.

– Теплоотдача сухих березовых дров не настолько уж ниже, чем этого угля. А березы в матушке-России сколько угодно, сколько угодно…

И он с ностальгической тоской перевел взгляд на горизонт.

– Береза и дешевле, между прочим, на единицу получаемой энергии. А запах! Это же Парижу не снилось!

Тут он поднес к собственному носу-кнопке пальцы щепоткой и чуть потряс ими.

– Когда они шли по Финскому заливу, эти первые броненосцы, за ними стелился этакий прозрачный, незаметный дым, и какой же был запах – печей, родных сел и лесов… Но дальше эти заскорузлые, из Адмиралтейства, задали простой вопрос: Россия – океанская держава или нет? И как это мы будем бороздить моря, если надо будет доставлять за тысячи верст березовые дрова?

– Ты не поверишь, Илья, но я слышал об этом, – чуть разочарованно отозвался я. – У меня прекрасная служба, все время встречаюсь с интересными людьми… Так вот, я говорил с двумя корабельными инженерами, из тех, которые делали чертежи дровеносцев. И я даже знаю еще одну причину, по которой мы сейчас перешли, как все, на уголь. А ты, может, об этом и не слышал. Так вот, эти броненосцы, когда шли прямым курсом, то топили их обычными, прямыми дровами. Но на поворотах-то требовались кривые! И вот с заготовкой кривых дров возникла проблема…

Он смотрел на меня ровно секунду, потом глаза его ожили, губы дрогнули – никаких уже попыток убить собственный смех, он сказал «га… га-га-га» громовым голосом. И продолжил распугивать этим хохотом команду.

Так у меня на крейсере появился хороший друг.

Хотя друг не без странностей. Потому что, поднимаясь со своего лежбища, я задал ему простой, вроде бы, вопрос:

– Илья, а кто это был – девушка с зелеными глазами? Она же мне не в бреду явилась?

Но ответ его был такой:

– А это, друг мой Алексей, секрет. Но ненадолго. Потерпи.

Об ангелах и прогрессе

После черного угольного ада – вот он, белый рай.

И вот он, белый ангел, стоит передо мной… да-да, снежный головной убор, монашески стягивающий лоб, и еще на этом лбу красный крест, как знак милосердных небесных сил. И пониже эти зеленые, эти аквамариновые глаза, вздернутый нос. Она не сон, она есть. И меня ей представляют: Вера Николаевна Селезнева. Будущая Перепелкина (о господи).

– Алексей, только тебе доверю самое дорогое, – говорит мне Илья. – Пятнадцать минут, и я снова здесь. А ты отгоняешь от моей невесты диких псов.

Тот самый сдавленный как бы смех – и он исчез в аллее дакарских пальм.

Невеста? И ангел? Ну конечно же, мне можно ее доверить.

В памяти мгновенно мелькает Инесса – тяжелое, пахнущее страстью тело, закушенная губа и кошачий отдых на мокрых простынях… Это у меня есть, а раз так – что ж, я могу доверить самому себе еще и вот это: собственное тихое восхищение музыкой небесных сфер.

А музыка тут вот какая:

– Давайте сядемте. Потому что без бокала этого пгекгасного лимонада я немедленно умгу! И даже не думайте смеяться.

– Госпожа Селезнева, я же стою – а вот уже сижу – с каменной физиономией, она у меня не смеется… Я безупречен.

– Но вы же думаете, и мысли не скгыть. Вы думаете: она могла бы сказать «чудесного» лимонада, без котогого немедленно «скончалась» бы. Так? И невдомек вам, несчастный, что мне нгавится моя буква «г». Я от нее в востогге. А, мегси. Потгясающий напиток.

Вы не поверите – это почему-то не очередное «Кафе де Пари», которое воспринимается как неизбежная часть нашей прогулки по заморской Франции где бы то ни было. Это вовсе даже терраса «Отель Насьональ», прикрытая громадным тростниковым навесом.

Вокруг белые брюки и белые пробковые шлемы господ офицеров, радующихся как дети твердой земле и тентам неизбежного «Кафе де Пари», как бы оно ни называлось. Все пьют лимонад, все смотрят в нашу сторону, кто откровенно завистливо, кто обреченно-отрешенно. Все знают, что невеста боевого товарища – это не предмет для амикошонства, и раз так… будем рады хотя бы прохладе.

– Госпожа Селезнева, э-м-м-м, прежде всего мои комплименты. Перепелкин меня победил с лопатой наперевес. После этого только остается смирение и признание того факта, что такой муж – это отличный выбор.

– Вы – и смигенный? Да никогда. Сейчас начнете мягко показывать, какой вы ггандиозный человек. Ну, ггузить уголь вы не умеете, хогошо, но – но?

– Но он, то есть я, благовоспитанный и еще стишонки пишет.

– И пгавда пишете? И ты, Бгут?

– Вообще-то нет, – скромно признался я. – Только очерки в свой журнал. А стихи… Знаете, госпожа Селезнева, как это бывает: оно стоит перед глазами, но оно не стихотворение, а только хочет им быть. Но не может.

– Как сложно… А напгимег?

Я постарался выглядеть одновременно скромным и загадочным, но речь-то шла не о какой-то импровизации. Они, эти образы, и правда постоянно стоят у меня в глазах – но в стихи превращаться отказываются.

– Ну напгимег, то есть – простите – например…

– Я газозлюсь…

– Не верю, потому что сейчас буду говорить именно о вас, то есть о белом ангеле. Ну, э-э-э, знаете ли, вот примерно так: их двое, и…

Тут я оглядел набережную, почти до отказа заполненную нашими матросами (многие украдкой бросали взгляды на мою собеседницу – сколько недель они попросту не видели женщину?).

– Ну вот вообразите – их двое, и она спросила: что такое история?

И он ответил: вот ангел, которого несет в будущее спиной вперед,

И еще он сказал: а история – это груда развалин,

И ангел хотел бы вернуться к ней и все поменять,

И исправить все, что там было сломано,

Но из рая дует штормовой ветер,

И шторм несет ангела в будущее – спиной вперед,

А называется этот шторм – прогрессом.

Мы долго молчали. Что в этих зеленых глазах – она сочла меня умалишенным, она смеется надо мной, она сейчас достанет шприц и милосердно вколет мне чего-то успокаивающего? И вот я только смотрю, смотрю на ее губы в пузырьках лимонада.

– Я не могу найти рифмы и не знаю, что делать дальше, – признался наконец я. – Но только не надо мне мстить и говорить, что это ужасно оригинально и прочее. Еще злитесь?

– Нисколько. Потому что вы меня кгасиво злите, – задумчиво проговорила она, посматривая на приближавшийся белый циркуль – размашисто шагающего Перепелкина.

Пример глубочайшего военного разврата

«Так напишите же свою историю», – сказал мне великий Рахманинов. И вот сейчас я в ужасе понимаю, что история получается странной, потому что я просто описываю все как было.

Ведь на самом-то деле моя история в том долгом путешествии – это детективный боевик посреди страшной войны. Множество героев этого сюжета оказались не теми людьми, что я думал. Одни из них уничтожили друг друга. Другие были уничтожены безо всякого смысла и логики, потому что была война, а на войне убивают просто потому, что убивают. И сегодня жалко всех, что бы они тогда ни совершили – а кто-то ведь не совершил просто ничего, ни подвига, ни злодейства.

Детективный боевик – он ведь должен быть динамичным. А в реальной жизни сначала, неделя за неделей, я просто не понимал, что живу посреди детектива – и, видимо, не мог понять. Сейчас я знаю, что то были лучшие дни всего путешествия. А тогда я жадно подгонял время, потому что думал, что дальше будет уже какой-то полный восторг.

Путь вдоль Африки, от Дакара в Габун… на том отрезке не было никаких загадочных пиратских налетов или мешков на голову (бурные события возобновились позже, и еще как). А слово «война» я просто забыл. Ведь жизнь была прекрасна – в том числе потому, что дружба с Перепелкиным сделала меня чище.

Дело в том, что он приказал своему вестовому стирать для меня то, что я раньше пытался стирать сам. Я выпрашивал у баталеров корабельное мыло – специальное, растворяющееся в соленой воде. Стирка – это руками, с ополаскиванием в забортной воде. Сначала я делал это один на палубе, под жалостными взглядами как матросов, так и офицеров. Потом понял, что лучше быть в толпе. Это когда раздается приказ «на мойку» – и по всей палубе, с разложенными на ней койками, одеждой, простынями, толпа матросов скребет что-то вручную. Ну и я среди них, стараясь быть незаметным.

А потом раздалось – со странным акцентом: «Дозволите, вашбродь», – и вошел…

Передо мной было смуглое лицо с характерным разрезом глаз – в общем, типичный японский шпион. А я только и размышлял, что об африканских берегах и океанской пустоте, среди которой зависла крутящая винты эскадра, и какая там война, какая Япония…

Но потом я подумал: ну почему обязательно японец. Умный Илья взял себе китайского вестового, и это логично – если китайские прачечные множатся по всей России. Другое дело, откуда китайцы на флоте? Ладно еще сибиряки или, например, корейцы… Хотя какое мне до этого дело.

В общем, китаец или нет, его зовут Ен, совсем молодой парень, денег у меня не берет, он очень вежливый и правильный вестовой. И мне еще только предстояли связанные с ним довольно печальные события – у других берегов, в ином году.

Впрочем, до этого иного, то есть 1905-го, года оставалось немного.

Я разгуливал по палубе в пробковом шлеме из Дакара, мы сидели в кают-компании – с разрешения дамы – в одних рубашках, и мы все были, наконец, друзьями. Ну а на тех, кто все еще смотрел на меня немножко волком, я перестал обращать внимание.

В этой самой кают-компании меня перестали стесняться, ругая всеми словами «этих, под иглой». Игла высится над Адмиралтейством, которым моряки были не очень довольны.

И в ходе этих разговоров постепенно мне стало ясно, что анонимный Прибой был прав в куда большей степени, чем я думал. Господа офицеры с большим знанием дела объясняли мне: в прошлом веке Япония имела только один броненосец, захваченный у побежденных ею китайцев. Россия же имела 16 эскадренных броненосцев. А сейчас…

– Считаем: у них шесть новеньких броненосных крейсеров первого ранга, так?

– Так, мичман, и девять защитных крейсеров первого ранга, и пять защитных быстроходных крейсеров второго ранга, и два минных крейсера, у нас таких и близко нет…

– Да, и все это – только со стапелей. Но ты не забудь миноносцы – и вот тут, господин сочинитель, уже не шутки. Их у япошат почти сто – правильно, друзья? А скорость, какая у них скорость! И вот посмотрите на нашу коллекцию музейных экспонатов пополам с новыми кораблями.

– Да у нас не сводная, а сбродная эскадра…

Получалось, что на крейсере безо всякого Прибоя знали, что японский флот превосходит наш более чем вдвое: 170 судов и тридцать с лишним тысяч моряков.

Любой другой на моем месте задумался бы. Но вся компания офицеров не слишком беспокоилась, объясняя мне, что в настоящей войне многое решает ситуация – обнаружат нашу эскадру или нет, сколько кораблей ее подстерегают… не предскажешь.

Мне тогда вообще казалось, что та война – она же на другой стороне земного шара (что было просто фактом). Порт-Артур в те дни держался, хотя бои уже шли за гору Высокую. Вот если японцы возьмут ее – можно выбрасывать белый флаг: с этой горы простреливался весь город и все корабли на рейде. Но ведь не взяли.

На реке Шахэ в тот момент не происходило ничего: сражение выдохлось, кончилось непонятно чем, уж точно не победой, и французские газеты из Дакара озабоченно писали о наших невиданных потерях – сорок тысяч человек! И какая разница, что японцы потеряли столько же.

Но нам, огибавшим Африку, оставалось только бормотать: вы продержитесь, братцы, вот мы придем – и тогда посмотрим, чья возьмет.

А пока… в офицерской ванной два дня как плавает небольшой крокодил из Дакара, которого потом все-таки вышвырнули в море. Попугай Васька никому не мешает, так что он шел с нами до самого Мадагаскара, где дезертировал от нас в джунгли. На других кораблях везут обезьян.

Рузскую кормят фруктами – мы все купили в Дакаре бананов, загадочных мангустинов и многого другого. И теперь по вечерам перед гордым и доброжелательным профилем строгой Инессы всегда стоит ваза, куда постоянно что-то подкладывают как ее визави – Лебедев и Блохин, так и мы все.

– Восхищена вашей деликатностью, – сказала мне она как-то вечером на верхней палубе. – Вы не делаете глупостей, вы даже на меня не смотрите лишний раз. А раз так, неплохо бы зайти к вам еще раз, да вот хоть сегодня вечером. Ну, поговорить и посмеяться, что ли. Да?

И она посмотрела на меня с любопытством: что скажу.

А я не сказал ничего, лишь благодарно наклонил голову.

И подумал, что мало какая женщина умеет, после сладкой и неторопливой любви, шептать настолько важные вопросы: каким вы видите себя через несколько лет, Алексей, что для вас по-настоящему в этой жизни существенно? И шептать снова и снова.

Еще: я долго размышлял о том, что пора спускаться вниз, туда, где матросы. Меня, правда, беспокоило собственное неловкое чувство, что я там буду вести себя – ну, примерно как при встрече с Рожественским: в общем, как в зоосаде. Мир устроен неприятно, подумал я: в нем всегда будут верхние палубы и нижние. Но это не значит, что мне не надо учиться – и особенно мне, и особенно для того, что мне в ближайшие годы предстоит, – учиться понимать весь мир и всех людей, а не только кают-компанию.

И я взял блокнот и пошел к перепелкинским гальванерам, совершенно честно сказав им, что мне надо научиться совсем другому русскому языку, на котором они говорят, – это для начала.

Они долго смеялись, а я унес в блокноте, например, вот это: «хрен в огороде искать» – то есть плыть куда-то за тридевять земель от дома, мимо Африки, или это: «сделали бунт». Последнее касалось споров нижних чинов с боцманами насчет того, можно ли стоять четыре смены подряд, если температура тридцать восемь градусов.

Я мог бы уже тогда заметить то, что к тому моменту понимали все офицеры: со всей эскадрой, а не только с нашим «Донским», уж очень часто происходят неприятности.

Она попросту тормозила. Сначала поломка возникла на безупречном всеобщем любимце – броненосце «Бородино», потом из строя вышел с заклинившим рулем сам «Суворов», и поломалась даже «Аврора». И как только вся ждавшая очередного инвалида эскадра начинала вновь развивать скорость, оказывалось, что наш самый медленный корабль – транспорт «Малайя» – не может держать даже девять узлов, причем безо всяких поломок.

А еще корабли, точнее люди на них, фатально не могли выполнять команды адмирала, на ходу учившего всех перестраиваться и маневрировать. Адмирал посылал виновным злобные и издевательские сигналы с мачт, и все понимали, что он в общем-то прав. Но ничего не может сделать.

И тут наши изнывающие от дикой жары корабли попали под жуткую грозу у африканского берега, она налетела и улетела буквально за десять минут, оставив в ушах шум от артиллерийски-громовых раскатов и еще – дымящуюся от улетающей влаги эскадру. Мы – у пустынного берега, где-то там, за мысом и довольно далеко, французский городок Либревиль, а здесь – пустынный берег, лазурная вода, надвигающаяся (конечно же) погрузка угля и… еще кое-что. Немного удовольствий.

Кают-компания возбуждена: у нас гостья. В мои относительно зрелые годы пора уже понимать, куда девать в таких случаях глаза: в стол, или лучше – неотрывно – на Инессу Рузскую. Но уши-то слышат:

– Господа, я вижу, что вы воспгинимаете слово «сестга» всерьез. Но столько шампанского я все… – Тут Вера запнулась. – Я в любом случае не выпью. Пгоявите милосегдие.

Инесса – вот это здорово: она нежно и покровительственно относится к новой (но временной же!) царице кают-компании, она ей улыбается, по своей привычке, непрерывно. В прошлый раз в каюте я ехидно спросил ее насчет этой привычки, и она ответила, почти мурлыча:

– Милый мальчик, все так просто. От улыбки разглаживаются морщины.

И вот она вся тянется к госпоже Селезневой – на правах хозяйки «командирского» конца стола, она только что не называет ее деточкой. Как все чудесно.

А потом новые чудеса – над нами немыслимые звезды снежной россыпью, и…

– И не отходите от меня, – сказала она. – Не знаешь, чего больше опасаться – матгосов, котогым хочется посмотгеть на женщину. Или этого бгоненосца, Гузскую.

– Стою здесь, на балконе, охраняю вас, – поклялся я. – Хотя еще месяца полтора назад сказал бы, что это просто корма.

– Да-да, знаю, что балкон, у нас такой тоже есть… Слушайте, Алексей… э?..

– Юрьевич.

– Это вы нагошно, чтобы была буква «г». Хогошо, пусть Югьевич. Мне все снится ваш ангел, летящий в будущее спиной впегед. Не надо его гифмовать, он и так хогош. А вы сами куда летите, Алексей… Югьевич? Как это вас сюда занесло? Говогя высоким штилем, зачем вы живете на свете? Вот вы пишете ваши очегки в жугнал – а зачем?

Ну кто же удержится, глядя на россыпь корабельных огней, протягивающих к нам среди черноты дрожащие дорожки по воде. Кто же не станет загадочным и значительным.

– Я готовлюсь, – просто ответил я. – Пришел другой век, вы не заметили? Зато я заметил.

Она вдруг потянулась к моему рукаву – да, вот это ей было почему-то всерьез интересно.

– Ну-ка, ну-ка – и что в этом веке нового? На первый взгляд, все как и было.

– Да-да, седые бороды, разложенные вправо и влево по сюртукам. Ужасный Победоносцев. И другие заядлые консерваторы. Тоска, и безнадежность, и безвременье. Но моя работа в этой жизни – видеть, как все это уже уходит навсегда. Вот я и пишу – потому что учусь. Учусь говорить, замечать, видеть новое, и великолепное, звездное.

– Что, что, ну – что именно?

– То, чем я занимаюсь. Истории. Истории замечательных людей нашего с вами возраста. Хроники их замечательных дел. Что именно, вы говорите. Вот вам история некоего господина Фрезе, Петра Фрезе. Электрический свет – вот он, вы его видите. А электрическую повозку видеть не приходилось? На вашей улице?

– Вы шутите, господин Немоляев.

– Да какие ж шутки, эти «кукушки» уже четыре года как есть. Скорость до тридцати пяти верст в час, лошадь устанет за ним гнаться. Потому что каждая повозка сильнее девяти лошадей. Поднимает шестьдесят пудов.

– А что этот монсг делает на моей улице?

– Возит почту, госпожа Селезнева. Желтые такие тележки с огро-омным аккумулятором. А узнал я об этой истории, когда меня, начинающего тогда репортера, послали – как положено – на пожар. Пожар на петербургском почтамте. Тогда все четырнадцать штук этих «кукушек», или как их там, сгорели. Но ведь интереснее, что они были. И будут новые. А когда слышишь, что жизнь беспросветна и что Россия – ад, то это ведь смешно. А вот вам еще история… я не наскучил вам? Или давайте полюбуемся на этот горизонт?

– Давайте, давайте вашу истогию, гогизонтом я каждый день любуюсь…

– Хорошо, вот вам человек уж совсем нашего с вами возраста. Без седой бороды с бакенбардами на две стороны. И что он сделал: он отправился в Арктику. Спасать учителя. Помните, был такой барон Эдуард Толль? Так вот, наш герой, лейтенант или еще мичман с «Рюрика», он изучал гидрологию, вдобавок к китайскому языку, и клянчил у Толля – возьмите меня на север. Толль взял его, а потом ушел в другую экспедицию и пропал. И вот этот мичман решил отправиться на его поиски. Что интереснее всего, за ним пошли люди, ему дали средства на все предприятие…

– Но Толль погиб, я же помню…

– Но мы даже об этом не узнали бы в точности, если бы не экспедиция этого замечательного юноши. Такого по годам, повторю, как вы или я. Вы знаете, что такое зависть, госпожа Селезнева?

– Знаю. Напомните, как зовут вашего мичмана, котогый ушел на Север…

– У него слегка турецкая фамилия – Колчак. Александр Васильевич Колчак. Кстати, а ведь у вас есть шанс его скоро увидеть.

– На Севеге?

– Ха. Он в Порт-Артуре. Не может сидеть на месте. Он же морской офицер, вот и вернулся на флот. Мы с ним договорились о свидании на берегах азиатских морей. Могу его вам тогда представить. И вот вообразите – я говорил с ним, долго, потом писал о нем – и тут понял: сколько же их, таких. То есть нас. Первопроходцы, инженеры, молодые поэты и прозаики – это уж по моей части, я только с ними и говорю, вы не знаете их имен, но когда они ворвутся в мир – то все сразу. Можете представить, что кто-то будет сильнее Пушкина?

– Не-ет.

– Я тоже – но сейчас-то почему нет? А вдруг? От талантов страна содрогается, как готовый к бегу конь, – вы чувствуете? Будет что-то невообразимое – взлет, полет, и главное, что теперь это будет наш полет. Наша очередь.

Какие же у нее огромные глаза, подумал я, – и как хорошо, что я знаю, что они бледно-зеленые, а в темноте светлые глаза другие, они…

– Вы так убеждены, что вам будет место в этой вашей великолепной стае, – неуверенно сказала она.

– Оно там уже есть, – твердо сказал я. – И самое смешное, что не надо ничего делать – просто подождать. Седые бороды сами уйдут, зачем их нервировать. И кому же достанется их наследие…

– Да неужели же вам?

– А кому? Не мне. Нам. Лучшим. Лучше всех образованным. Готовым к чуду. Мичманам, молодым поэтам, открывателям будущего – которые куда умнее отцов. Вы не узнаете Россию. И мы – мы готовимся…

Вот этого нельзя было говорить ни в коем случае. И я начал поспешно бормотать что-то другое. Об умении ждать и умении слышать, как страна взрывает старые путы легким напряжением выросших мышц.

Ей было интересно, я это видел. Она наклонила вбок голову в белом монашеском куколе – с иронией, с насмешкой. Но одновременно она чуть вытянула эту голову ко мне. Что-то ее возмущало, что-то смешило, но…

– Пожалуйте в шлюпку, моя прекрасная Вера, – раздался над ухом баритональный тенор Перепелкина.

И тут началась история, прогремевшая на всю эскадру.

Сам я, по понятным причинам, сцены этой не видел, но Илья передавал мне ее во всех подробностях потом не раз (и не без удовольствия).

Началось все с того, что он постучал в командирскую каюту, куда Лебедев удалился некоторое время назад, давая этим заодно общий сигнал, что развлечения надо потихоньку сворачивать.

И там Илья, во-первых, застал Блохина – чрезвычайно мрачного, и Лебедева не веселее своего помощника.

Командир стоял у иллюминатора, куда уплывал дым его сигары, и движением руки указал Перепелкину пока помолчать.

– Но я не слышал о таком приказе адмирала, – заметил, продолжая разговор, Лебедев, даже не глядя на Блохина.

– Мне сказали сегодня об этом на «Ослябе», – прогудел баритон Блохина. – Приказ адмирала издан был вчера.

Но Лебедева сбить было не так и просто:

– Что значит – вам сказали на «Ослябе»? Я командир этого крейсера, вы – мой старший помощник. До вас такой приказ официально, вчера или сегодня, дошел или нет?

– Нет, – чуть повысил голос Блохин. – Но вы же знаете, что Бешеному Быку это не объяснить.

Тут Лебедев резко вскинул руку с сигарой – как будто Илье было неизвестно, как на флоте зовут Рожественского. Да все это знали.

Возникла пауза.

– Господин лейтенант, без сомнения, вы ко мне по тому же делу, которое мы сейчас с Константином Платоновичем обсуждаем, – наконец повернулся к Перепелкину командир. – Видите ли, как… Оказалось, что по эскадре вчера был отдан адмиральский приказ – после шести вечера прекращать всякие сношения между кораблями. И сам же я его фактически нарушил, привезя сюда Веру Николаевну.

Да-да, это сделал сам Лебедев, потому что это же был Лебедев: он сел в катер, явился на госпитальный «Орел», чтобы пригласить в гости невесту одного из офицеров своего корабля. Не говоря о том, что старшего врача на «Орле» не было, Лебедев попросил о разрешении на отъезд у дежурного врача…

И я до сих пор благодарен этому человеку за его эскападу – точнее, за те несколько минут на корме, на балконе, когда Вера слушала мои сбивчивые речи о стране, изготовившейся к рывку.

– То есть я отвечаю за эту историю самым особым образом, – задумчиво продолжал Лебедев. – Потому что я туда прибыл в шесть вечера, то есть как раз и нарушил вот это самое. И теперь возникает вопрос… сейчас ведь за полночь?

Перепелкин попробовал что-то сказать, но ему не дали:

– Вы же понимаете, лейтенант, что ночевать она у вас в каюте не будет, даже если выселить вас при этом на палубу. Это уж будет слишком, нельзя и предложить. Я бы отдал ей свою каюту, но…

– Но это еще хуже, – прозвучали два голоса: к тенору Лебедева присоединился баритон Блохина.

– В таком случае катер – это громко, звук пойдет по воде, а вот шлюпка-шестерка… – подсказал мой друг.

Вот так, через несколько минут после этого, начали составлять команду гребцов для Веры Селезневой. Понятно, что о матросах тут и речи быть не могло. Только офицеры и только добровольцы.

– Ну конечно же я, – в один голос сказали сам Перепелкин и мой бывший недруг лейтенант Веселаго.

– Конечно мы, – сказали мичманы Варзар и Селитренников, делая вид, что они не так уж много и выпили. Вера, в ужасе подняв пальцы к вискам, смотрела на них с сомнением.

Итого гребцов получалось уже четверо.

– И конечно же я, – сказал кто-то моим голосом, добавив: – Я не греб в море, но на Неве…

– И тогда вы дадите весло также и мне, потому что без дела сидеть скучно, – сообщила нам сама Вера, наслаждавшаяся каждой секундой этой процедуры. – Сяду гядышком с господином Немоляевым, итого нас будет шестего, из которых четвего будут ггести уже по-настоящему.

Покраснел я яростно или нет – несущественно, потому что на палубе в тот момент было темно, и в темноте же осторожно скрипели блоки: нашу шлюпку тихо и воровато спускали на африканскую воду.

И тут Перепелкина командирским приказом оставили на «Донском» просто потому, что он заступал на вахту. Так что гребцов все-таки получилось четверо, а Вера осталась без дела.

Кончилась же эта история вот как: я лишний раз оказался на палубе флагмана, а через пару дней…

Хорошо, что командир дежурной миноноски обнаружил нас уже после того, как Вера благополучно взлетела ведьминской белой тенью на борт такого же белого «Орла», и хорошо, что этот командир не воспринял всерьез адмиральский приказ – в случае чего стрелять.

Я, как вы помните, не в первый раз оказывался лицом к лицу с бешеным адмиралом, но чтобы ночью (он вообще спит ли?)… И понятно, еще не слышал примерно следующих слов: таких помощников ему не надо, и он отошлет их для суда в Россию. Впрочем, слов еще было сказано очень много. Но не совсем мне. Я, лицо флоту постороннее, не существовал. Хотя тоже, за компанию, стоял, вытянувшись.

А дальше, как уже сказано, был приказ, точнее – два приказа:

«Габун, 16 ноября 1904 г., № 158.

Вчера 15 ноября сигналом подтверждено было запрещение посылать шлюпки на берег и между судами от наступления темноты до рассвета без особого моего разрешения…

В 1 ½ часа ночи задержана была шлюпка и на ней три гуляющие офицера: лейтенант Веселаго и мичмана Варзар и Селитренников.

Командиру крейсера 1-го ранга “Дмитрий Донской” капитану 1-го ранга Лебедеву тотчас был объявлен сигналом выговор. Офицеры, оказавшие столь явное неповиновение приказанию, направленному к охранению целости эскадры до прибытия на театр военных действий, подлежат преданию суду.

Чтобы не пропустить срочного рейса парохода, отправляющегося в Европу, и не вводить казну в расход по содержанию за границей лишний месяц этого вредного для службы элемента, предписываю командиру крейсера 1-го ранга “Дмитрий Донской” удовлетворить лейтенанта В. и мичманов В. и С. половинным содержанием как отсылаемых для предания суду, купить билеты 2-го класса до Бордо на пароходе, отправляющемся из Либревиля утром 17 ноября, и выдать по 120 рублей на покупку билетов от Бордо до Петербурга, снабдив предписанием отправиться в наличие экипажей.

Подписал: генерал-адъютант Рожественский.

Верно: флаг-капитан капитан 1-го ранга Клапье-де-Колонг».

Между прочим, позже ставшую причиной безобразия сестру милосердия адмирал также приказал подвергнуть дисциплинарному взысканию – да, да, у него было на это право, – лишив ее на три месяца права съезжать на берег. Правда, другая медсестра, его кузина Сиверс, добилась отмены этого распоряжения довольно быстро.

Но это не все, был еще приказ № 159.

«По второй эскадре объявлены правила охраны судов от покушений, которые можно ожидать под покровом ночи, в тумане, из-под воды.

И в Порт-Артуре перед войной объявлялись правила: как светить, как сторожить, как воздерживаться от ночного шатания и распознавать своих и чужих. Но прожектора светили вяло, сторожевые суда отбывали свой номер, а шатание продолжалось в полном изобилии, так что неприятельские миноносцы могли быть узнаны лишь тогда, когда они выстрелили свои мины.

И порт-артурская эскадра проспала свои лучшие три корабля. Тихоокеанский флот сразу оказался обреченным на пассивную самозащиту. И армия, возлагавшая большие надежды на его содействие, охваченная неприятелем из всех освобожденных подступов побережья, стала заливать грехи флота ручьями своей крови.

Вторая эскадра некоторыми представителями стоит на том самом пути, на котором так жестоко поплатилась первая.

Вчера крейсер 1-го ранга “Дмитрий Донской” явил пример глубочайшего военного разврата; завтра может обнаружиться его последователь. Не пора ли оглянуться на тяжелый пример недавнего прошлого?

Поручаю крейсер 1-го ранга “Дмитрий Донской” неотложному надзору младшего флагмана контр-адмирала Энквиста и прошу его превосходительство принять меры к скорейшему искоренению начал гнилости в его нравственном организме.

Подписал: генерал-адъютант Рожественский.

Верно: флаг-капитан капитан 1-го ранга Клапье-де-Колонг».

Потом уже, где-то за Мысом бурь, мне объяснили: дальше штрафникам предстояло явиться в Главный Морской штаб с предписанием адмирала, но там возникнут сложности. Телеграмма Рожественского говорила о «неповиновении». Но, согласно всяческим уставам, неповиновение – это «сознательное неисполнение приказания, лично полученного от начальника». А наши Веселаго и компания, наоборот, действовали с разрешения командира и старшего офицера крейсера, то есть тех же начальников. А тогда что оставалось? Обвинить их в «неисполнении общих распоряжений начальника»? Думаю, что троицу в Петербурге списали на очередные безумства Бешеного Быка и… Что с ней стало дальше? Не знаю.

Со мной, как я уже сказал, не было ровно ничего, меня соблаговолили не заметить. Вдобавок остаться без издевок даже подобревшего Веселаго – то было прекрасно. Отправить с Селитренниковым очередной очерк в «Ниву» – то было удачно.

Наблюдать же проводы моих собратьев по гребле… это было грустно. Мы размахивали фуражками с кормового балкона вслед катеру, все гремели троекратным «ура», и тут Лебедев послал команду по реям. Пусть новые броненосцы и девственница-«Аврора», создания из иного времени, завидуют и помнят это античное зрелище всегда. Привет из прекрасного века парусников; как же он был хорош.

Я буду помнить, что эти трое избегли – возможно – смерти или жуткого увечья уже через пять месяцев ровно, хотя кто знает, что было бы с ними, останься они на «Донском». Может, и ничего.

И еще я буду помнить главное. Ночь среди корабельных огней, весла, сдирающие кожу с ладоней. И мою молчаливую клятву.

Я добьюсь ее – пусть она посматривает на меня со своей скамейки с сочувствием и дальше, она не знает, какие слова я сейчас молча говорю себе и ей. Нет, я не могу подло и тайно отбивать невесту у друга, давнего или только что обретенного. А если так, то я буду безупречен. Я буду беречь эту пару, как никто. Я буду держать венец над головой Ильи, если позовет. Я буду ждать долго, столько, сколько потребуется.

Но я добьюсь ее. Навсегда. На всю жизнь.

А потом была катастрофа

Мы готовимся. И мы готовимся всерьез, сказал я Вере – и сам испугался.

Не надо мне было это говорить ей или кому угодно на крейсере, даже Перепелкину. Ему – потом, может быть.

Потому что есть не только Алексей Немоляев, еще есть «мы», и это люди, которые никуда не спешат, потому что Россия – угрюмо сонная, злобная от речей агитаторов, терзаемая бомбистами и прочими неудачниками – она сама идет к нам в руки. А больше ей идти не к кому. По одной простой причине: управлять страной должны те, кто к этому более всего пригоден. Когда таким людям не дают дороги, возникают всякие недоумия, но они никоим образом не бесконечны.

Как выглядит переход от хаотичных и взбудораженных разговоров в ресторанах к работе – настоящей, неторопливой, организованной? Переход этот – чудо, других слов не подберешь. Но оно случается, особенно если вся империя его ждет.

Я в общем-то оказался в этой компании случайно и первое время смущался невероятно. Три князя – не пустяк, а у нас их ровно столько. Но меня позвал мой почти ровесник – Сергей, некий ординарный профессор Киевского университета, познакомились мы с ним через супругу – урожденную Токмакову, это длинная история. А завершилась она коротко:

– Господа, рекомендую вам человека с острым чувством видеть… Как бы сказать – видеть то, что другие не видят. Я бы рискнул добавить, что Алексей Юрьевич Немоляев одарен способностью чуять ветер до того, как он повеет. А занимается он в жизни – новыми людьми. Людьми уже нашего времени. В поэзии и прозе прежде всего, но не пренебрегает любыми героями, которые еще не знают, что станут героями. Пусть продолжает этим заниматься, но пусть делает это для нас и будет с нами.

На самом деле все было не так быстро, мы тайно заседали несколько дней на частных квартирах в Петербурге, я слушал – и мне было страшно. Потому что у этого «мы» появилось название – я не буду его произносить даже сам себе, пусть будет просто Союз; и появились цели. И довольно страшные цели – конституционная монархия вместо самодержавия (все об этом говорят, но попробуй сделай), и избирательное право, и – жутко сказать – возможность отбирать частные земли, хотя бы теоретически.

Появились также средства – то есть публичные, гласные, массовые кампании, так же как и письменное творчество (последнее было уже по моей части в том числе).

Я немедленно притащил в этот… наш уже… Союз своего подзащитного – совсем желторотого юнца, Станислава, которого раньше дважды спас от редакторского гнева и вообще сделал уважаемым человеком. И мы занялись с ним тем, что нам было поручено, – старались чуять ветер. Видеть новые имена на смену умиравшему Чехову и смешному маленькому старику Толстому – и сколько же их, этих новых гениев, готовилось к величию и славе! Надо было говорить с этими людьми, привлекать их на нашу сторону, становиться их друзьями. Ну а нам со Станиславом только этого и хотелось.

Самое страшное: Союз был подпольным, мы только что не изготовляли на квартирах динамита (да и не нуждались в таковом). И тут пришел октябрь, когда решено было собрать второй съезд и открыто, легально бросить всем в лицо список лучших, умнейших, талантливейших – нас; и взять штурмом Земский съезд; и начать создавать свои профсоюзы; и учинить по всей матушке-России кампанию банкетов с речами – бесстрашными и дерзкими…

А я вместо этого за четыре дня до вымученного всеми нами съезда стоял уже на палубе смешного старого крейсера с замечательным командиром. Стоял – и надеялся, что мой киевский друг Сергей хоть в чем-то был прав и мне надо ехать.

– Алексей, да напротив же – ты приобретешь там знания и опыт, которых нет ни у кого из нас, – уговаривал меня он. – Страшно сказать, но ты прикоснешься к войне и поймешь, что это такое. Ты увидишь мир как он есть. Ты найдешь нам новых людей – лучших и сильных. И тебе тогда не будет здесь равных. А что из этого ты получишь в облаках папиросного дыма здесь, в вашей ледяной столице?

Я перевел взгляд на горизонт.

Там были птицы, птицы с горячего африканского берега.

Когда появляются эти белые стаи, значит – рядом земля. Сначала земля – как облака другого рода, почти неотличимые от обычных. Но вот закат – и континент на горизонте становится черным, сизым, лиловым рисунком по лазорево-персиковому небу. Там – подушки кудрявой зелени, или щетинка стволов по гребню горы. Но мы этого не увидим, потому что ближе не подойдем.

Мы продолжим наш танец по лакированным волнам, неуклонное движение цепочки огней к дальнему горизонту.

Я вытащил карандаш и начал записывать эти драгоценные слова, потому что иначе они забудутся, и очередной очерк в «Ниве» чего-то лишится.

Если происходит катастрофа, то предвестником ее могут стать мелкие неприятности. И вот какие: я опустился до подслушивания под дверями.

Произошло это так – я шел к Перепелкину, хотел предложить ему сыграть во что-нибудь, потому что сегодня крейсер перестало швырять из стороны в сторону, стало тепло, мы вышли в спокойные (как оказалось, временно спокойные) воды Индийского океана. А поскольку Илья, как только вместе с прочими приходит в себя, то хочет кого-то в чем-то победить, – мое предложение было бы неплохим.

И – да, это было в великой пустоте, на пути к Мадагаскару, когда до нас не начали еще доходить жуткие новости из внешнего мира.

Так вот, я подошел к двери его каюты и поднял руку, чтобы постучать. И услышал оттуда, сквозь тонкий металл, этот неподражаемый державный женский баритон, пониженный до шепота:

– А знаете, сколько всего интересного вы можете сделать с женской грудью? Если нет, то…

Я тяжело вздохнул. Я потряс головой и мысленно сказал: о господи. И немного посмеялся над собой. И подумал: боже мой, что он делает – есть же чудо по имени Вера Селезнева, чей корабль в шторм затерялся в океане, и его – и ее – сейчас ищут.

А потом я пошел наверх, на балкон над кормой, смотреть на электрическую белизну пены среди ночной черноты.

Новый жуткий шторм догнал нас уже на другой день.

А потом была сама катастрофа.

Все думают, что катастрофа – то была битва в Цусимском проливе, эти два дня медленного уничтожения бессильной эскадры. Но, как я и сказал Рахманинову в Калифорнии, для меня и – возможно – для выживших моряков с «Дмитрия Донского» то была чуть ли не победа или как минимум несчастье со странным и гордым отзвуком победы.

А катастрофа началась гораздо раньше, с того самого жуткого шторма у южной оконечности Африки. И продолжилась у Мадагаскара, и тянулась там неделю за неделей.

Шторм – это когда ты понимаешь, что и пятнадцатитысячетонный броненосец не сильнее бесконечных валов злобной зеленоватой и пенной воды. Ну а крейсер и подавно болтается по этим горам вверх-вниз и еще из стороны в сторону.

Шторм – это когда не надо выходить на палубу, в свист и вой, не надо смотреть, как броненосец на горизонте уходит целиком под воду, но потом почему-то выныривает из-под нее.

Шторм – это когда происходит то, чего не может быть: винты показываются из-под воды, и твой наклоненный носом вниз корабль дико трясет. А если ты забываешь наглухо завинтить иллюминатор, то за мгновение остаешься без жилья. Вода смывает в твоей каюте вообще все, и у тебя нет постели, бумаг – ничего. Звать на помощь бессмысленно, потому что какая уж тут помощь. Воду будешь вычерпывать ведром или банкой от керосина, сам.

Эскадру разметало по двум океанам, потому что шторм швырял ее на пути к южной оконечности Африки и после нее. Мы потеряли белого «Орла», его отправили за медикаментами в Капштадт еще от Ангра-Пекена, немецкой колонии на юге западного побережья. Я не знал, увижу ли я еще Веру; мне снилось страшное, как ее тряпкой проносит по всей палубе и бросает в море, дважды я пытался ночью выйти наверх, держать там вахту и оказаться тем человеком, который видит белую руку среди бешеных волн, несется к командиру, требует сделать хоть что-то, бросить в бурлящую воду канат, спустить шлюпку…

Мы потеряли транспорты, и никто не верил, что полуживая «Малайя» выдержит такую трепку. Мы, собственно, потеряли друг друга, кильватерной колонны больше не было, и казалось, что так даже лучше. Потому что неизвестно, что страшнее – тонуть самому или видеть, как волна переворачивает громадный корабль на горизонте, и ничего нельзя сделать.

И это продолжалось с 28 ноября до 16 декабря. Крейсер – как мотающийся во все стороны островок в громадном пустом пространстве, люди – сжавшие зубы герои, все силы которых уходят на одно: выжить, пережить.

От Ильи Перепелкина и других я знал, что еще в Габуне адмирал телеграфом направил официальный запрос в Морское министерство: как это может быть, чтобы ему, командующему эскадрой, идущей в Порт-Артур, уже полтора месяца не направляют никакой официальной информации о положении нашей дальневосточной эскадры, да и Маньчжурской армии.

Ответа Рожественский не получил.

То, что Артура и эскадры больше нет, мы узнали ясно и окончательно только 25 декабря, уже несколько дней находясь в спокойных и теплых водах у Мадагаскара.

Но еще 16 декабря, в успокаивающемся море, когда на стоянке среди пустоты заработал телеграф, начали приходить новости.

И вот как это было:

– Теперь прямой наводкой с горы Высокой – и не будет наших кораблей в бухте. Бессмысленно продолжать.

– Когда сообщили?

– Да две недели назад, когда проходили Капштадт. Они взяли гору. Штурмом. Порт-Артур у них как на ладони.

– Кто об этом знал?

Тут все посмотрели на Лебедева, который в этот раз был в кают-компании и невозмутимо двигал ножом и вилкой.

Молчал сидящий напротив него Блохин. Рузская что-то сказала ему, и тот подлил ей воды в стакан.

Снова голоса, перебивающие друг друга:

– Пять броненосцев в бухте! И еще «Баян», и «Паллада»!

– А в каком они состоянии, представляешь? Почему давно не выходят в море?

– Один такой вышел, «Петропавловск» назывался…

– Посчитайте: у них что, есть уголь? А снаряды у них есть? Вообще снабжение? Это уже не корабли. Мишени.

– Я видел фотографии. Палубы и надстройки – сплошные развалины.

– А в верхах вообще представляют себе?..

– А вы, мичман, представляете себе что-то другое? Куда нам теперь идти? Кого спасать?

– То есть приплыли.

– Подождите, но наша маньчжурская армия…

– А она тоже потеряла смысл. Потому что…

– Господа, потерпите, – зазвучал ровный голос Инессы. – Мы в виду Мадагаскара. Информация должна быть полной и точной. Ждать недолго.

И мы подождали до окончательно проясненной и мрачной картины. Но то, что вот это и есть катастрофа, уже в тот день нам вполне было ясно.

Тогда я еще не понимал, что больше не будет этого великолепного путешествия, этого «Восточного экспресса», бронированного вагона-лит на лазурных волнах. Сказка позади. Через год буду пытаться вспомнить эту прогулку к югу Африки и усомнюсь: а со мной ли это было.

Мадагаскар я увидел как бы во сне: белый песок, пальмы, теплый ветер чуть касается лица. И на Мадагаскаре мы узнали наконец все.

Стессель сдал Порт-Артур. Сорок тысяч пленных, орудия, снаряжение. Десять месяцев борьбы – с таким вот результатом.

Все корабли эскадры затоплены самими же моряками. Нет, не совсем так – из порта вышел на внешний рейд самоубийца, броненосец «Севастополь», и выдержал десять минных атак. А большего не выдержал бы никто.

И это не все. Один из всего-то двух владивостокских крейсеров, «Громобой», вышел после долгого ремонта на испытания и наскочил на камни, никаких японцев и рядом не виднелось.

Получалось, что единственная сила, которая прикрыла бы уже не наши маньчжурские колонии, а собственно российский Дальний Восток, – то были мы, стоящие в тысячах миль оттуда, у острова на юге Африки.

Вот только никто не знал, продолжим ли мы теперь путь туда, куда и шли, или повернем обратно на Балтику.

И еще никто не знал того, что у берегов Мадагаскара мы проведем не дни, не недели, а два бессмысленных месяца.

Часть вторая. Мы не заслужили рая

Лошадка под снегом

Что мне теперь делать, что мне описывать в своих очерках? Смысл, суть войны изменились полностью.

До катастрофы Порт-Артура все было относительно просто. Япония напала на российские колонии на китайской территории, потому что эти территории ей нужны были самой и потому что ее подстрекал к этому Лондон.

Весь запал правления нынешнего нашего императора пока что сводился к освоению Дальнего Востока, но это означало, что нам нужны предприятия и концессии на территориях пребывавшей в развале и маразме китайской империи. Без Китая наш Дальний Восток превращается в узкую и изолированную от мира полоску слабо обитаемой земли, растянувшуюся от Забайкалья до Владивостока.

И вот сейчас японцы, до того взяв себе целую Корею, медленно продвигаются по китайской Маньчжурии, оттесняя с дороги наши десятки тысяч солдат, которые на китайской земле гибнут без смысла. Без смысла, потому что в отсутствии флота наши колонии обречены. А флот, изначально совсем не слабый и сместившийся было от Владивостока на юг, в наш – он же китайский – незамерзающий Порт-Артур, этот флот теперь уничтожен.

Наша эскадра туда не успела, застряв ровно на полпути, между Тихим и Индийским океанами.

Как и что мне говорить теперь читателям, так же, как и я, не понимающим, зачем теперь эскадра стоит у берегов никому не ведомого Мадагаскара?

И единственное, что мне приходило в эти дни в голову, – то, что мы, тысячи человек на усталых и потрепанных кораблях, есть и что мы так же, как и вся Россия, хотим знать, что со всеми нами будет дальше.

А дальше были события самые невероятные – но я в очередной раз долго не понимал их смысла.

Грохот пушек похож на звук рвущихся простыней, на тропическую грозу, на Путиловский завод с его цехами, пытался записать я. Но когда стреляют орудия твоего крейсера, тут другое. Ты ощущаешь корабль ногами и всем телом, ноги и все прочее – они уже привыкли к непрерывному и уютному шуму машин, а тут что-то дергается – дергается пол (он же палуба), стены (они же, кажется, переборки)…

Первое, что вы видите, приближаясь к броненосцу, – что это военный корабль, и он только военный. Орудия в походе зачехлены, пока не пробьют тревогу, но вы их не можете не видеть, они – главная черта, смысл этой горы толстого металла. А орудия на «Донском» – ну да, они есть, если присмотреться, но не то чтобы очень заметны.

Так было до тринадцатого января. А вот после что-то изменилось. Итак, с рассветом – в море, подальше от пальм и песка здешнего берега. Все стоят по местам, все посматривают на корабли впереди (а наш крейсер, как всегда, замыкает линию), все чего-то ждут. Кильватерная цепочка неуклонно движется вперед.

Но вот начинают рваться простыни на горизонте, а потом дергается и наш корабль. Я стою то в толпе матросов, то на мостике и делаю вид, что хоть что-то понимаю.

То есть я понимаю, что впервые за три с лишним месяца эскадра проводит артиллерийские стрельбы и что это важно. Но я ничего не вижу или не осознаю то, что вижу, и лучшее, что я могу придумать, – это изучать лица людей вокруг меня. Лица людей, отбирающих друг у друга бинокли и всматривающихся в расплавленное серебро зыби где-то на горизонте. Там, на поплавках, качаются почти неразличимые мишени…

И постепенно я начинаю понимать, что лица эти, закаменело обращенные к невидимым мне точкам вдали, мрачнеют все больше. А слова, которые при этом произносятся, не радуют и вовсе. Мои перебежки от матросов к офицерам картины не меняют. Потому что оптимизма не ощущается нигде.

– Ну, куда махнул. Да загрызись ты через… – Далее следовал длинный оборот, для приличного и даже неприличного журнала непригодный.

– Эх, недолет. Эх, перелет. Ну, теперь-то? И все одно мимо.

– У Кнюпфера с его орудиями гастроль с бенефисом. И пьеса что-то не играется. Оп… опять мимо.

– А между прочим, «Донской» наш дважды перевооружался; последний раз в учебно-артиллерийский корабль. Вот и видим ту самую артиллерийскую учебу в полный рост.

– Вы хотите, чтобы за три копейки вам было с бархатом. Крестьян по деревням набрали во все экипажи. И штрафных – от них радостно отделалось береговое начальство. Потому что агитаторы и смутьяны. Такой вот личный состав нижних чинов. Они орудие видят в первый раз. Да у нас, на «Донском», просто академия – штрафных и запасных минимум.

– А вы что думаете, вашбродь (это уже мне)? Снарядов, говорят, мало. А тут, чтобы приноровиться, все погреба надо потратить. А что япошкам останется?

Но погреба, как выяснилось, были ни при чем. Стрельбы велись в основном учебными болванками, и мы в этом убедились на собственных шкурах. Ну, то есть шкуры не пострадали, зато страху мы натерпелись.

Это было на второй день учений. Мы стояли на кормовом балконе, я не без любопытства наблюдал за перламутровым театральным биноклем Инессы, выглядывавшим из-под кружева ее выдающейся шляпы. Наблюдал и думал: да что я, собственно, на нее до сих пор дуюсь, она принесла мне мимолетную радость – и понесла ее потом Илье. И что же, тут повод для драмы? Надо заново подружиться со столь замечательной женщиной, потому что…

Странный, приближающийся шуршащий звук. Паника в глазах кого-то из лейтенантов. Грохот, треск, звенящий лязг. Мостик метрах в двадцати от нас – в развалинах. Часть палубы превращена в щепки.

– А было бы интересно, вот так вот… – негромко говорит Рузская как бы сама себе.

Потом я долго вспоминал эти ее слова. Потому что ее смерть была совсем близко. Не знаю, успела ли она счесть ее интересной.

«Суворов» – чудо что за флагман. Как выяснилось к вечеру, это оттуда к нам принесло шестидюймовый снаряд, точно так же как в октябре его выстрел ранил «Аврору». Но на нашем крейсере по случайности никто не пострадал. Матросы, качая головами, принялись за ремонт.

– Вот вы и почувствовали, Алексей Юрьевич, как оно было сто лет назад, когда ядрами стреляли, – сказал мне в кают-компании мой неизменный сосед по столу, доктор.

Заметим, что «господином сочинителем» меня именовать почти перестали, и вообще все стало хорошо, и только неисправимые – типа мрачного инженера Дружинина – упорствовали в своей нелюбви, а впрочем, Дружинин просто со мной старался лишний раз не разговаривать.

– А что было бы, будь снаряд настоящим… ну, то есть боевым? – пришло в голову мне.

Доктор посмотрел на меня скорбно и сообщил, что в этом случае был бы нужен не он, а священник. Последний подтвердил согласие мрачным кивком, не отрываясь от еды.

– Ведь можем же, оказывается, попадать точно в цель, пусть и не в ту, – саркастически высказался кто-то слева. Раздались мрачные смешки.

Настоящими героями вечера, впрочем, были артиллеристы – люди, которые долгие недели пути были как бы не у дел. Сейчас все только с ними и говорили.

– Дальномеры новые, матросы их не знают, – объяснял Кнюпфер. – У меня один комендор целился сорок минут и выстрела так и не сделал – заклинило его. Лишь губами шевелил.

– Так это еще у Габуна было – пробили сигнал для отражения минной атаки. Тишина. Десять минут – тишина. Спят-с. А те из вахтенного отделения, кто не спал, не знали, куда им идти и что делать. Вахтенные минеры в наличии не обнаруживаются, прожекторы ничего не освещают… А потом, когда офицеры и боцманы начинают кулаки заносить, все мечутся без толку.

– Мина тем временем сколько идет – минуты две? Меньше?

– Так у нас еще ничего. А между прочим, в эскадре есть корабли, которые вообще не сделали за свою жизнь ни одного выстрела. Механизмы впервые заработали. И чего вы хотите?

– В общем, вся эскадра не стреляет и не управляется. Просто блеск.

Стоит ли говорить, что по итогам катастрофических результатов стрельб последовал приказ громовержца с «Суворова», нашего замечательного адмирала. Дословно так: вчерашняя съемка с якоря броненосцев и крейсеров показала, что четырехмесячное соединенное плавание не принесло должных плодов… все командиры растерялись и вместо фронта изобразили скопище посторонних друг другу кораблей… ценные двенадцатидюймовые снаряды бросались без всякого соображения с результатами попадания разных калибров… о стрельбе из 47-миллиметровых орудий, изображающей отражение минной атаки, стыдно и упомянуть… мы каждую ночь ставим для этой цели людей к орудиям, а днем всею эскадрой не сделали ни одной дырки в щитах, хотя эти щиты отличались от японских миноносцев в нашу пользу тем, что были неподвижны…

Но этот шедевр стиля возник лишь назавтра, а пока что возбужденным и полуживым артиллеристам сочувствовали, отпаивали их водкой и иными напитками. И постепенно они и все прочие оттаяли, отошли, заговорили о прекрасной жаре и манговых деревьях, а они совсем рядом – рукой подать.

– А вот вы лучше вспомните, какой месяц сейчас, – сказал кто-то. – Январь все-таки. Только вообразите себе – нахохленный извозчик, и лошадка его вся под снегом. Подковы скрипят. Снег, когда тает, у него тоже ведь есть такой… как бы запах. А?

Все восторженно вздохнули.

Тоска по лошадке возникла никак не случайно. Пока цепочка закованных в сталь кораблей огибала земной шар по вертикали, мы все были устремлены вперед, в дальние страны. Стоило, однако, остановиться – и мысли наши обернулись вспять. Туда, где дом. Дело в том, что именно у Мадагаскара нас накрыла волна новостей оттуда, потом вторая волна – выше прежней, потом третья. Здесь работал телеграф, здесь печатались французские газеты, а еще начали приходить тюки с почтой из дома.

Поначалу никакой стоянки у Мадагаскара не было, а лишь непрерывное суетливое движение, постоянный бег воды у борта. Дело в том, что мы сначала искали корабли адмирала Фелькерзама – они должны были ждать нас где-то здесь. Вопрос только в том, где именно, ведь французский Мадагаскар чуть не больше самой Франции. Летели телеграммы в Петербург и обратно…

И вот они, прошедшие через Суэцкий канал прочие корабли, новые броненосцы, новые крейсера; вот наша эскадра выросла, соединившись с пополнением у островка Носси-Бэ. Но и после этого сначала не было покоя. Потому что мы, то есть «Дмитрий Донской», начали выполнять свои обязанности вместе с прочими крейсерами – сторожить, охранять по очереди эскадру. И мы постоянно – причем чаще ночью – выходили в море, в пролив между Мадагаскаром и Африкой, у нас постоянно били боевую тревогу, лучи наших прожекторов вновь и вновь упирались в горизонт, распугивая там светлячков – рыболовные суда. А еще шел ремонт, нескончаемый ремонт потрепанных кораблей, и мы грузились углем – да, да, тем самым углем, до полного запаса, но даже и очередной черный день эскадры не может рано или поздно не кончиться.

Итак, суета – но новости из дома были похожи на вязкую глину под ногами, они постепенно тормозили нас, обездвиживали. Суетливое движение замирало, эскадра погружалась в неподвижность и затаивала дыхание, ожидая очередных невообразимых новостей из дома.

И они приходили.

Съезд, Земский съезд прошел, оказывается, когда мы еще шли к Танжеру! Да еще с какими результатами! И так получилось, что наш Союз – смешно, но ведь это стало реальностью – оказался во главе всего мощного движения к обновлению России.

А я тогда, осенью, только-только начинал понимать, что могу пройти по палубе без дрожи в ногах, и думал почти только об этом; а моя страна тем временем наконец избавилась ото сна. И это сделали мы, то есть как бы и я тоже, – а я и не знал.

Дальше французские газеты сообщили немыслимое. Девятого января многотысячные колонны рабочих понесли какую-то петицию императору в Зимний дворец – шли с миром, добром и иконами – и были почему-то встречены винтовочным огнем.

Я читал эти сообщения с общим настроением «что же эти бездари делают», пока не получил электрический удар.

Потому что увидел имя Георгия Гапона. Оказывается, он был тем человеком, который повел рабочих ко дворцу.

Но ведь отец Георгий – один из нас. Летом мы встречались, говорили с ним, и как же было не говорить, если он возглавлял крупнейшую рабочую организацию страны. В ноябре должна была пройти формальная встреча лидеров его Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга и кого-то из наших, Прокоповича, что ли. Цена этой встречи была огромной: либо мы создаем союз союзов, и вместе оказываются и рабочие – и мы, и многие другие. И вот тогда можно верить в будущую великую Россию. Либо…

А сейчас получается, особенно если встреча была, что это мы… то есть и я… виновны в этом кровавом недоразумении.

Отец Георгий не просто один из нас. Он мой ровесник, мы с ним говорим на одном языке – во всех смыслах. Он меня читает. А я хожу на его проповеди и с завистью смотрю на это человеческое море – ведь не вмещаются в церковь! Бог мой, как же он хорошо говорит! А сколько человек пришли бы послушать эту присохшую к креслу мумию, господина Победоносцева, бессменно главноначальствующего над нашей матерью-церковью? Это если он вообще умеет еще разговаривать.

Мы все исправим, сказал я себе не очень уверенно. Вот только убитых не вернем.

А еще страна оказалась охвачена стачкой, две столицы по крайней мере – и нефтяные прииски Баку. Сотни тысяч побросали инструменты. Такого не было никогда.

А еще – стало известно, кто такой господин Прибой, суливший нам катастрофу при встрече с японским флотом; как до нас дошли эти вести, не спрашивайте. Просто в какой-то момент об этом начали говорить буквально все.

Тут я поначалу долго смеялся. Как тогда, в кают-компании, я определил этого человека? Моряк, не слишком высокого и не слишком низкого ранга. И вот вам – капитан второго ранга Николай Лаврентьевич Кладо. Должность – преподаватель! То есть я опять угадал, вычислив его позицию где-то рядом с флотом и Адмиралтейством, такую, что можно иметь некую независимость суждений.

Мало того, я точно угадал – капитан Кладо успел побывать в Порт-Артуре. Наконец, это известный здесь многим человек, потому что он был назначен в эскадру адмирала Рожественского официальным историографом. Правда, сошел на берег в Испании, заниматься дипломатией по поводу несчастного обстрела британских рыбаков на Балтике.

Это было забавно: господин Дружинин, сидя напротив, читал мне (и тем, кто слышал его тихий голос) все эти вещи – и тон его был то ли обиженным, то ли обвиняющим. Дружинину, кажется, не нравится моя излишняя догадливость.

Тут я постарался внимательно его рассмотреть – как будто я его не вижу тут каждый день. У него животик, небольшой, но есть, как у медвежонка. В общем, русского телосложения. По виду – точно не «марсофлотец», а явный инженер, и похож… а вот на какого-то волжского купца, но не матерого, а только занявшегося впервые в жизни серьезным делом: очень боится улыбнуться и пошутить.

Но этот купчик старается вести себя, как положено в его звании, честно. Ошибся насчет того, что Немоляев – это «Прибой», так признай ошибку, Немоляеву на радость. Пусть он даже смеется над тобой.

А дальше я смеяться и радоваться перестал. Потому что выяснилось, что капитана Кладо читает вся эскадра – то есть прежде всего матросы. Все теперь знают, что японские силы превосходят наши примерно в 1,8 раза. А неудачные артиллерийские учения показали вдобавок, что все и того хуже – кроме калибров и числа орудийных стволов, так же как и маневренности кораблей, надо еще учитывать, умеют ли комендоры попадать в цель.

И – поразительно – я даже тогда как-то не думал, что вся эта ситуация может создать угрозу лично для меня. Я пассажир и нахожусь на крейсере с совершенно своими целями. Просто сначала я думал, что мы сильнее всех в любых морях, а тут оказалось, что нет, – но то было что-то внешнее, меня не затрагивающее.

А вот что затрагивало: с последней почтой пришло несколько «Нив» с моими очерками уже с «Донского». И тут атмосфера изменилась. Кто-то – да наверняка все… меня прочитал. Кто-то обсуждал прочитанное втихомолку – а мне не говорил пока ничего. Но если бы все было плохо, то уж точно бы не упустили случая высказаться, утешал я себя.

Но, повторим, ни слова на эту тему мне никто не сказал. Потому, в том числе, что все новости из дома смывались раз за разом новыми волнами подробностей того ужаса, который произошел с Порт-Артуром. И с эскадрой (а это 50 кораблей!), которая там сгинула. Вот это читали и пересказывали все.

Зря я договаривался о встрече с Александром – лейтенантом Александром Колчаком, о котором рассказывал Вере, подумал в какой-то момент я. Он теперь, после Порт-Артура, в лучшем случае в плену, а в худшем – нет больше замечательного полярника и героя нашей, настоящей, будущей России.

Самое плохое было даже не то, что мы и наши корабли теперь шли в пустоту, образовавшуюся на Дальнем Востоке после Порт-Артура. Проблема была в том, что мы как раз никуда не шли – Вторая Тихоокеанская эскадра день за днем проводила у Мадагаскара, и никто не мог сказать, что с ней будет дальше.

Пушистый песок, наклонные пальмы, голоса рыбаков, отталкивающих от берега хрупкие лодки, каждая эфемерно зависает между двух поплавков на длинных поперечных жердинах.

И фигура нашего – да, с «Донского» – матроса, с озабоченным лицом поднимающегося с этого пляжа. Он на всякий случай даже козырнул мне, как человеку, чье место – в кают-компании. Круглое, сильное лицо, умные глаза. Имени не знаю.

Я сделал шаг на песок, подумал, что здесь надо ходить босиком, – и чуть не споткнулся об одинокую фигуру в тени ствола пальмы, сидящую на аккуратно подстеленном журнале. Нет, не «Ниве».

Повеяло чудесным запахом сигарного табака.

– Извините, Иван Николаевич, я… эм-м-м, ну то есть не хотел прерывать… я просто хотел подойти к морю…

– Ну вот вы и подошли к нему, – улыбнулся командир «Дмитрия Донского». – И вы ничего не прерываете. Только что была конфиденциальная беседа с одним из членов команды, так он уже ушел. Расстроенный. И что вы хотите с такой фамилией – Шкура, тут неприятности неизбежны. Присаживайтесь, буду рад.

Он улыбнулся и похлопал рукой по песку. Потом аккуратно приблизил сигару к губам и окутал дымом узкое лицо с выдающимся подбородком.

Я посмотрел на французскую газету в своей руке – на берегу я ее пролистывал, сидя в кафе или на скамейках, – и решил, что командир прав, печатная продукция бывает полезна не только для чтения.

Достал свои папиросы, бросил взгляд на Лебедева. И вдруг подумал, что – как раньше с Перепелкиным – вижу рядом, совсем близко, сам себя, только этот другой «я» старше. Мы ведь похожи: небольшая испанская бородка (делающая ее обладателя недоступным на вид), русые волосы, светлые глаза.

Да мы и одеты одинаково – он был не в кителе, а в обычных белых брюках и такого же цвета гражданской рубашке с нагрудными карманами, у ног его лежал пробковый шлем. Сейчас по всему берегу бродят толпы офицеров и матросов в этаких несерьезных нарядах, наслаждаясь пусть горячим, но ветерком среди зелени.

– Я, собственно, давно хотел вам высказать свое уважение, – вдруг улыбнулся Лебедев, глядя снизу вверх на дым своей сигары. – Да как-то не было ситуации. Мы вас все прочитали. Каждый по-своему. Честно скажу – не ожидал.

Говорит Лебедев негромким голосом, иногда чересчур быстро – как бы очередями.

– Знаете как: бывает, просмотришь – ну, человек занят делом. Что-то пишет. Кто-то его читает. Ты его уважаешь именно как занятого делом. Иногда оцениваешь – знает ли это дело хорошо. Но здесь…

Я ждал его слов как приговора.

– Вы не репортер, Алексей Юрьевич. Вы человек, который ведет со мной важный разговор о чем-то существенном. Или старается это делать. Вот такое впечатление, – высказался наконец он. – Это заставляет относиться к вам серьезнее, чем просто как к пассажиру и гостю.

Не то чтобы меня так легко расслабить приятными словами. Но тут есть исключение – если слова эти относятся к единственному, по сути, делу моей жизни. Тут я беззащитен перед любым высказыванием. А потом, это же говорит не кто-то, а Лебедев.

Я начал улыбаться, закуривая свою папиросу. Табак – волшебная вещь: он – мир, доброта, задумчивость. Если я начну курить здесь сигары, все посмеются и скажут, что я подражаю Лебедеву. А вот когда-нибудь потом – возможно, и начну. Уж очень они у него в руках хороши.

– А я как раз думал о смысле моих усилий, – сказал я ему. – Представьте, Иван Николаевич: иду по набережной, вижу толпу непонятных негров, пару французов, корабли наши чернеют где-то вдали, я никому особо не нужен, местные знать не знают, что я делаю в жизни. И вдруг задумался: ведь здесь, как на Марсе. Ну, вы знаете, что творится у нас дома, а тут – ничего не творится, им все наше непонятно. И я вспомнил… вас. Вы ведь несколько лет были чуть не грузчиком… где, в Марселе? И как это ощущается – если нет России? И нет того, что нас всех сейчас поедом ест.

Лебедев засмеялся – легким, добрым смехом.

– Как это ее нет. Вот как раз там-то она и есть. В том числе в Марселе. Я понимаю, о чем вы. Вся эскадра сейчас переживает то же, что и вы. Да-да, и я тоже. Тяжелые вести, кто спорит. Так вот, пока их не было, и Россию мы не сильно ощущали. Ну вы же ногу свою или руку каждый миг не чувствуете, да? А тут – заболело. Вот так. – И добавил: – Умеете же вы сразу хватать вот это, главное. Если пожелаете что-то такое, насчет ноги, написать, нам всем будет интересно.

Мне вдруг стало легко и хорошо, я даже передумал закапывать окурок папиросы в песок – пусть остается чистым и нетронутым.

– А не кажется ли вам, Иван Николаевич, еще кое-что, – попробовал пробить его сверкающую броню я. – Наш… ваш крейсер – он не совсем обычный, здесь происходят всякие… м-м, как бы это…

Да, я думал про все вместе взятые странности – налет апашей в Танжере, налет на меня в гальюне, необычные люди среди команды и не только. В общем, что-то, что не давало мне успокоиться, хотя вроде бы ничего не происходило. Но он меня понял по-своему – или не захотел понимать правильно – и повернулся ко мне, почти улегся подбородком на острое белое колено:

– Ну, уж поверьте, уважаемый Алексей Юрьевич. У нас замечательный корабль. Он просто устал – путь был тяжелым. Но сейчас мы кое-что на нем подтянем, подчистим, и все будет просто отлично. Вот увидите.

Кое-что о презервативах

Залитые моей кровью рубашку и белые брюки наш с Ильей вестовой Ен отстирать не обещал. Более того, он фактически сказал, что мне придется ехать обратно в Хельвиль и искать там новый тропический наряд.

И еще он проявил настойчивость, выясняя, как это случилось, кто знал, что я пройду именно тем не очень темным переулком, по неровному песку между плетеных заборов и загадочных деревьев. Он был очень серьезен, и мне впервые пришло в голову: а кто такой Ен? Ну хорошо, вряд ли японский шпион, но откуда он родом, где и чему учился, как попал на корабль? И ведь видно, что не из крестьян.

Понятно, что он был не единственным озабоченным моей пролитой кровью и даже не первым. Вот я поднимаюсь на борт «Донского» с катера, неуклюже иду к себе на корму… вижу на нависающем над ней балконе двух голубков, Илью Перепелкина и Инессу Рузскую, сидят под тентом и о чем-то оживленно разговаривают (они что, уже перестали скрываться?).

И видя меня, с хирургическими повязками под порезанной и залитой кровью одеждой, они замирают и теряют дар речи.

– Но ведь жив, – выдавливает Илья, упуская шанс сообщить мне, что вот теперь я настоящий моряк.

Мне приходит в голову хорошая мысль: бывают люди головастые (и это, бесспорно, Илья), бывают рукастые – и это тоже он, с его ручищами, но вот еще… получается, челюстястые? А это ведь тоже и точно он, и челюсть у него слегка отваливается от изумления.

– Вас ограбили? – медленно произносит Инесса, чуть подавшись вперед.

Я вытаскиваю из кармана целое портмоне, триумфально показываю им его и ныряю в раскаленный люк, в направлении каюты. Через двадцать минут там появляется очень серьезный Ен…

А начиналось все, как всегда, хорошо и весело.

– А не взяться ли тебе, мой друг, за очень острую для всякого моряка тему нового очерка, – подсказал Илья, буквально выдергивая меня за руку на камни набережной с причальных ступеней (на уровне воды покрытых ядовито-зелеными водорослями, колышущимися, как прическа утонувшей ведьмы).

– И даже не начинай. Не хочется и угадывать, что это за острая для моряка тема.

– Ага, ты уже все понял. Ну-ка, ответь: за что был пожалован графским титулом некто Чарльз Кондом, придворный врач бородатого Генри Восьмого. Что он такого полезного и незаменимого принес королю?

– Даже не пытайся, Илья. Во-первых, ты ошибся на сотню с лишним лет. То был придворный врач другого замечательного короля – Чарльза Второго. Вот у кого было великое множество женщин, а зачем старине Генри понадобился бы… да-да, презерватив, он же кондом? Отрубил голову одной жене, занялся следующей. Вся его. Никаких французских болезней.

– Слава Петербургскому университету, там действительно учат чему-то полезному! Хорошо, а во-вторых?

– А во-вторых, мой бедный друг, Кондом не был изобретателем презерватива. Он лишь невольно дал ему имя, а мы, подданные другой империи, предпочли свою латынь.

– Латынь и только? Так, цитирую. Мужской щит. Резиновый товар. Кое-что небольшое для выходных.

– Настоящий моряк, Илья! А как насчет вот этого: гигиенические резиновые изделия для спецнадобностей, магазин Джона Роджерса, Невский, шестьдесят-двенадцать.

– И ты – его верный покупатель. Восхищаюсь. А ты знаешь, что феминистки против презервативов, потому что только женщина может решать, как ей поступать по части деторождения?

– Знаю. Это тот самый случай, когда я хоть в чем-то готов согласиться с графом Толстым, который на вопрос, что делать с феминистками, ответил коротко, одним глаголом, а именно…

– Да, да, слышал. Хорошо, Алексей, знаешь ли ты, для каких спецнадобностей применяется это гигиеническое изделие?

– Содрогаюсь от подозрений в собственном невежестве.

– Им очень удобно закрывать ствол ремингтона в пустыне, если дует сирокко… кажется, опять вру, в общем, если начинается пыльная буря. На двенадцатидюймовые орудия «Суворова» или «Сисоя» изделия богатырского размера изготовить не успели, дуракам из Адмиралтейства помешали дураки из Синода с его Победоносцевым, по моральным соображениям, так что мы все еще закрываем стволы парусиновыми чехлами. А могли бы… На страх японцам.

– Предположим, еще можно таким образом сохранять свежесть колбасы?

– Ерунда. Сигары! Сигары, мой друг! А вот, кстати, вечером вернемся на крейсер – не забудь спросить у Лебедева, правда ли, что все его замечательные сигары сохраняют свою свежесть в лучших презервативах с Невского проспекта.

– Спрошу непременно, даже не сомневайся. А при чем здесь тема очерка?

– Как это при чем? Ты рассказываешь читателю о том, что обязан сделать настоящий моряк по прибытии в порт. Причем рассказываешь на собственном опыте. Что ты думаешь, такое кто-то откажется читать?

– Минуточку, Илья. На собственном опыте?

– А куда, по-твоему, мы сейчас направляемся?

И Перепелкин торжественно достал из нагрудного кармана и вручил мне то самое резиновое специзделие, явно не петербургского происхождения. Купил в Дакаре? Или в Танжере?

Мы в раю, а в нем – как же без гурий.

Красная, как марокканский апельсин, земля, зелень, белые дома европейцев – небольшие, скромные, с колоннами. Выше по склону холма хижины туземцев, людей, которые мне непонятны: много индийцев, но немало и каких-то странных людей типа арабов. В общем, неграми их называть не следует.

А еще выше – голубые горы до облаков, загадочные, прекрасные. На пути к горам – ослепительно синие озера среди зонтичных растений, тонны фруктов, в озерах можно купаться… Я там еще не был, но непременно пойду.

Не был потому, что пока исследовал лишь сам городок Хельвиль. Почта с телеграфом – непременно, ледоделательный завод (счастье!), дом губернатора и теннисные корты. И, кто бы мог подумать, опять «Кафе де Пари». Нижним чинам туда вход запрещен (Рожественским, а не местными властями), но эти самые нижние чины и так отлично находят, где повеселиться.

Начиналось все с того, что когда все мыслимые ремонты стали завершаться, адмирал разрешил сходить на берег больным и особенно выздоравливающим морякам. С сопровождающими. Дальше начали пускать и здоровых.

Продолжилось все тем, что командам выдали морское довольствие за два месяца похода. И вот белые брюки и рубахи с синим воротником, фуражки в белых чехлах и такие же зачехленные пробковые шлемы виднелись теперь повсюду.

Местных жителей разных цветов кожи тут были сотни, но наших моряков – тысячи. С деньгами. И тут Хельвиль начал расти с каждым днем. В землю вкапывались столбы, к ним крепились плетеные стены, дальше появлялись скамейки – и много вкусных, хотя часто подозрительных напитков. Рядом торговали теми самыми тропическими одеждами, фруктами, чем угодно еще. Кажется, весь Мадагаскар начал стекаться к бухте, где в недоумении замерли наши корабли.

И ладно еще, что на берегу офицеры занялись запрещенными на борту играми (казино на столбах возникали одно за другим). Хуже было вот что:

– Ну-ка, Алексей, быстро.

Бежим в какой-то переулок, там намечается драка. Три офицера против небольшой толпы матросов. Перепелкин начинает передвигаться длинными кошачьими шагами к эпицентру проблемы, я прикрываю его спину (он оборачивается на мгновение, удовлетворенно кивает, говорит: «Грамотно»). Набыченные друг на друга люди при нашем появлении как-то успокаиваются, но из-за чьих-то плеч или голов доносится:

– Да ведь все скоро под воду уйдем, вашбродь. А под водой все равны. И было бы за что. За дрова воюем, так? Кто там из столицы к лесным концессиям в Маньчжурии руки тянул – я, что ли? Или вы, вашбродь? А?

Как всегда в таких случаях, лицо говорящего не видно, прячется сзади. Спросишь, кто сказал, – не ответят. В общем, драка отменяется. Офицеры обмениваются рукопожатиями и расходятся, стараясь не передвигаться поодиночке.

Мы все уйдем под воду? Вот такой боевой дух у эскадры?

И кто на кого напал? Офицеры ли решили поставить матросов во фрунт за косой взгляд или дошло уже до нападений обратного свойства?

– Так все же, Илья, а куда это мы направляемся?

– Алексей, ну посуди сам. Вот с «Нахимова» мои друзья пошли к горному озеру, долго кидали туда камни и палки, чтобы вылезли крокодилы. Одного застрелили… а у тебя есть револьвер?

– Прости, но зачем он мне нужен.

– Если потребуется, возьми мой – хороший такой браунинг, небольшой. И еще один есть, тяжелый. Так вот. Застрелили полутораметрового зверюгу, притащили на крейсер, начали набивать чучело, рыбой воняет, тьфу. Ну вот зачем нам с тобой крокодил, даже дохлый? А тут – женщина. Это вкусно. А потом, ну ты же не моряк, пока не поймешь, что это такое – еле добежать в порту до вот такой вот, со своим ремингтоном наперевес.

Я остановился среди мелкой пыли какой-то боковой улицы:

– Но я никогда не имел черную…

– Какую там черную, сюда понаехали англичанки, голландки, прочие шпионки, только вот японок пока не наблюдается. Но будут, шпионить-то надо. Потренируешься во французском… Да, решено, пойдем к француженке. Ну, давай так: для первого раза угощаю. Чего не сделаешь ради русской словесности.

Я вздохнул. Конечно, в нашем разговоре была масса полутонов и подводных течений. Илье было неудобно уводить у меня зрелую подругу, притом что я безупречно веду себя с его невестой. И теперь он как бы компенсирует мне урон. Заодно он понимает, что никакого «морского довольствия» мне никто не выдаст, и возможно, что я заметно беднее его.

Я перевел взгляд на собственную руку: в ней все еще был зажат, в упаковке, спецпредмет имени доктора Чарльза Кондома.

Тут я начал дико смеяться.

– Не смешно, а только весело, – поправил меня Илья, вытирая платком лицо и голову сразу.

Я показал ему его дар, зажатый между пальцев, и еле выговорил:

– Пошли бы разговоры… изголодавшийся очеркист напал на группу матросов… с презервативом в руке.

– Да вы попросту красивы, месье.

– Вы мне невероятно льстите, сударыня.

– И вы вежливы, и у вас такой академический французский, я смущаюсь.

Конечно, он у меня академический, если я никогда не был во Франции (хотя обязательно буду), и вообще-то я еле понимаю эту не очень юную француженку; откуда она, из какой провинции – Нормандия, что ли? Или с юга?

Перепелкин давно куда-то сгинул, помахав мне рукой. Мы с ней вдвоем в какой-то самодельной хижине, явно возведенной за один вчерашний день на сваях. Она, по случаю тропической жары, сидит на краешке кровати (бамбуковая рама, серые простыни) в какой-то имитации корсажа и коротких панталон с кружевами. И это хорошо, но…

– Так вы еще и застенчивы, месье. Ну, уж вот это совсем не проблема, это мне знакомо. Да я сама ужасно застенчива, вы меня – ах, смущаете. Для начала: вы ведь бывали у таких испорченных девушек, как я?

– Никогда, – честно признался я. – Зачем, если у меня всегда… поэтессы, курсистки…

– Почти что девственник! Какая прелесть! Сейчас, сейчас мы все сделаем, нельзя же после такого долгого плавания…

У нее один карий глаз чуть косит, лицо умное – но вот эта ее французская буква «р»… Буква «р»…

– А если есть проблема, то мне можно сказать все! Вообще все! Ну например: вы кого-то любите, месье?

Я потерянно молчал.

– Так и отлично! Вот смотрите: я – это она. И вы делаете со мной… с ней… то, о чем с ней самой и мечтать было бы страшно. Что у-год-но!

Тут я вздохнул, сел рядом на кровать… подумал, что вижу эту даму в первый и последний раз… и сказал:

– Вы не поверите, мадемуазель. Дома я увозил женщин в номера, только познакомившись. Да это они меня увозили, собственно. А еще там, у нас, в моде оргии, на которых проигравшая подпускает к себе всех – и я не смущался ничуть, все было хорошо. Притом что и дверь не закрывали. Никто не стеснялся. А тут – что мне делать, если вот сейчас я смотрю на вас… а вы красивы… но думаю только о ней. И больше мне ничего не нужно. Как быть?

– Как быть. А она далеко?

– Совсем близко. Но она невеста друга.

Француженка кивнула сама себе. Встала, почему-то бросила взгляд в окно. И сказала уже другим, более человеческим, что ли, голосом:

– А как быть – я сейчас скажу. Вы платите мне половину, за мое время и умный совет. Пять франков. Немного.

Я не думая отсчитал пять франков.

– Теперь – мой совет, как быть. Любить ее, пока любите. Не ходить к другим женщинам, не поможет. Я экономлю ваши деньги или душу. Думать о ней и дальше. Потом будете вспоминать это время как самое счастливое в жизни. И еще – молитесь, чтобы это не кончалось как можно дольше. А теперь – идите. Идите, месье, идите!

Она снова бросила взгляд в окно. И я ушел.

Про интерес дамы к происходящему за окном я вспомнил немедленно, оказавшись в середине длинной аллеи, ведущей от ее хижины к центральной площади Хельвиля. Аллея – это узкая щель между двумя плетеными заборами, на которые не вскарабкаешься, да и неизвестно, что за ними.

А в том конце аллеи, откуда я в нее только что вошел, замелькали три темных силуэта. Темных не потому, что была ночь, – на самом деле миновало лишь время обеда, солнце убивало все живое с высоты – а потому, что лица их были очевидно черными, вот только не было времени разбираться, индийцы это или кто-то еще. Потому что в руке у одного было что-то вроде меча – точнее, широкого и длинного ножа. Как я потом выяснил – для рубки сахарного тростника.

Ну, тут не гальюн на крейсере, и тут никто рассматривать мои родинки явно не станет.

И я побежал.

Перепелкин, конечно, сильнее меня, да и выше на голову. Но гребной клуб на побережье Финского залива – хорошая штука. Не знаю, в чем разница между атлетом и не атлетом, но весла развивают плечи, а еще на гоночных лодках есть такие катающиеся скамеечки, благодаря которым гребец постоянно работает ногами.

И я бежал среди мягкой горячей пыли, а трое черных нагоняли. Впереди была площадь, множество слоняющихся фигур в белом – спасение.

Что-то прохладно скользнуло по бедру, топот сзади был совсем близко. Штаны на этом бедре начали промокать, что мешало.

Я сделал дикий прыжок влево, использовал плетеный забор как подушку, от которой можно было оттолкнуться и прыгнуть в обратном направлении. Снова холодный ожог, уже где-то на лопатке. Там что-то начало колоть, мелко и несущественно.

И я буквально вывалился на плиты террасы «Кафе де Пари».

– Ну, браток, ты хорошо бегаешь, – сказал кто-то сверху. По-русски, естественно – тут, кроме русских, никого и не было.

– Салфеткой затягивай, – проговорил другой голос. – Двое за ноги, двое за руки. И к шлюпке. Это ж с какого корабля он такой – а, там разберутся.

Мир закачался, и надо мной почти мгновенно вырос белый и прекрасный борт госпитального «Орла». Он стоял почти у кромки набережной.

И конечно, произошло чудо – как иначе. Вот такое:

– С «Донского»? Быстро в пегевязочную. О, да ведь это…

Я вижу ее, я вижу ее снова – после нескольких… да ведь уже недель. Я вижу красные пятна на ее руках, она чем-то обожглась, сейчас эти штуки заживают. Я вижу, как ее золотые волосы выбиваются из-под монастырской косынки.

Ни в каком сне мне не приснилось бы, что замечательная Вера будет меня раздевать, тихо бурча что-то под нос. Чьи-то дополнительные руки стянули с меня еще и штаны.

– Доктог, кажется, не нужен. Длинные цагапины. Неглубокие. Я сама.

Дальше меня начали окутывать всякие острые и неприятные запахи, а потом дело дошло и до тупой иголки, которой меня проткнули несколько раз. Проткнули, завязали узелки, и дальше прекрасные прохладные руки начали накладывать две удивительно легкие, воздушные, не давящие повязки.

– Еще, – сказал я после окончания процедуры.

– Пегевязку вам потом сделает ваш Тгжемеский. А пока – полежать, попить водички. И на кгейсер, катег мы вам вызовем.

И я лежу, и рядом сидит Вера, ватку с нашатырным спиртом держит в руке, рассказывает мне, что на «Орле» работы стало много. Пошли тропические болезни. Лихорадка, дизентерия, туберкулез, фурункулы, помешательство (от жары?), тропическая сыпь типа водянистых волдырей (и в каждом слове буква «р», мог бы добавить я). С сыпью работают, и довольно успешно. А вот и резаные раны…

– С кем подгались, Алексей Югьевич?

– Гвался к погтовой пгоститутке, подгался с ее сутенегом, – мгновенно реагирую я и получаю ватку с нашатырем в нос.

– А вот чтобы меня не дгазнили, – поясняет она. – Зачем ходили? Кто-то вам сказал, что настоящий могяк без этого не может?

Я яростно кручу головой (она уже не кружится). И вдруг говорю:

– Вера, никаких проституток не было. Это сон и морок. Есть только ваши руки. И вот это лицо – то среди угольной пыли, то после этой дурацкой истории. Почему это так получается раз за разом – сначала я падаю, потом вижу эти ваши спасительные зеленые глаза надо мной?

– А это – чтобы вы написали стихи пго меня. Или пгозу. Остальное неважно.

Что ж, вот сейчас я делаю именно это.

Я должен быть там!

Конечно, первая и самая простая мысль состояла в том, что мой друг Илья отправил меня на смерть. Но мысль такая была не только проста, а и безумна. Не видно было ни единой причины к тому. Ну хорошо, эта падшая (нам на радость) Магдалена из Франции явно спасла меня от куда больших неприятностей – она что-то знала, она посматривала в окно. Была связана с грабителями и, возможно, убийцами – так это нормально, а вот при чем здесь лейтенант российского флота? Да и вообще, а на смерть ли отправил или на ограбление с глубокими порезами? А уж оно-то Илье зачем?

С другой стороны, а где причины странного нападения на меня в гальюне с целью установить мою личность? И снова, при чем здесь повелитель всех гальванеров Илья Перепелкин – даже если бы я оказался бомбистом с иным именем и биографией, то почему именно этот из членов команды крейсера должен бомбистами интересоваться?

Единственное, что я хорошо понимал, – что кто-то все время принимает меня не за того человека. И этот неправильный, другой я кому-то мешает. Но мешает – в чем? Извините, я никак не могу тут сам себе помочь. Что-то происходит, возможно что-то большое, но я даже не знаю, к кому обратиться за помощью. К Илье? А вот к нему уже точно нет, и это довольно грустно.

Ну и тут нельзя не вспомнить взрыв в Либаве и странный налет на крейсер в Танжере – но опять же при чем здесь я. Это не я, а крейсер… а у Магдалены – тоже крейсер?

В любом случае пинкертонство в одиночку до добра не доводит. И в любом случае остается лишь быть очень осторожным, лежать в раскаленной каюте, ждать, когда снимут швы, и – ждать каких-то событий, которые уже ясно, что не могут не произойти. Потому что прежняя, относительно мирная жизнь (и мирная эпоха?) позади.

А вот и событие, хотя совсем другого рода.

Станислав – тот, о котором я рассказывал замечательной Вере, мой младший и трепетно опекаемый друг (кстати, фамилия его – Одоевский-Шешурин)… в общем, этот самый Станислав прислал мне содержимое своей мусорной корзины.

Это он так шутит.

Толстый, потрепанный пакет, обернутый сильно пострадавшей в пути бумагой табачного цвета, шел ко мне долгим путем – через Марсель и затем немецким пароходом до Мадагаскара. Потрепан и надорван, содержимое нетрудно извлечь из него из боковой прорехи, чуть согнув. Датирован… невероятно, он несся сюда всего лишь месяц! Станислав извернулся немыслимым образом, через кого он это передавал – бог весть, но вот оно:

«Любезный наш путешественник Алексей Юрьевич, ты же все уже знаешь. Ты же читаешь неподцензурные французские газеты в своих дружественных портах, и что я в таком случае могу добавить? Что матушка-Россия долго раскачивается, но потом быстро несется сломя голову?

А впрочем, вот что я могу добавить: содержимое стоящей у меня под столом корзины для ненужных бумаг. Вот когда ты не узнаешь, а почувствуешь, каково сейчас быть здесь, в центре событий.

Прогулка по Невскому и еще паре улиц – и у тебя в руках вот этакая пачка бумаг, которые ты потом отправишь я уже сказал куда. А я шлю их тебе, потому что для тебя это – ценность, все эти новые журнальчики и газетки, так ведь еще и прокламации без числа!

Кстати, не ведаю, насколько ты там подцензурен, на своем Мадагаскаре. Но если что случись, то отправлять запрещенные здесь прокламации на французские территории еще не запретили, а вот тебе читать их… ах, лучше выбрось в океан. И не храни в каюте ни в коем случае.

Из наших с тобой разговоров об общем деле: а ты сам многое увидишь из присланного мною. Впрочем, ты советовал познакомиться с модным ныне Максимом Горьким и посмотреть, не привлечь ли его в наши ряды – что ж, он оказался интересен: простой, кроткий, честный и грустный. Меня вряд ли запомнил, там много было таких, здоровающихся, но продолжим с ним работу.

Из иных имен, которые ты называл – ну, г-н Чуковский тебе не может не встретиться на высылаемых мною страницах; но вообще-то на них сверкают персонажи куда хуже. Вообрази – то есть просто обрати внимание – в каждом, нет – в КАЖДОМ из присланных тебе журнальчиков печатается, и нет от него спасу, ядовитый и плодовитый гаденыш под псевдонимом Саша Черный. Хочешь рвотного – вот оно, рвотное.

Ну, читай же.

И еще: пиши, я видел в «Ниве» три твоих очерка (наверняка есть еще), и зачем мне твои письма, если есть твои публикации? В них ты более настоящий, чем в торопливых разговорах.

Шучу. Пиши и письма тоже, всегда.

Твой Станислав».

Через десять минут после первого лихорадочного просмотра этой бумажной кучи мои губы начали расплываться в улыбке. Потом пришел смех – я попытался сдержать его (услышат из коридора, войдут, начнут интересоваться бумагами) и не смог.

Оно началось. Мы этого хотели. Мы этого ждали. Мы тихо работали для того, чтобы началось. И так получилось, что мы были правы. А как иначе – это же мы.

Оно, оказывается, вот такое. Немножко смешное и глупое, но уж какое есть.

Тут вроде какие-то журналы знакомы, другие – что, только появились? «Фонарь», «Жупел», «Пламя», «Северный голос», «Зритель», «Сигнал». И еще пара десятков. И все как на подбор – сатирические.

А сатира у нас – она, как известно, своеобразная. «Вот так фунт!» – воскликнула полиция, найдя два пуда динамита.

Динамит – и юмор. Что ж, давайте посмеемся.

Вот «Стрелы» – журнал «саркастический и беспощадный», «сотрудникам дан приказ патронов не жалеть и холостых залпов не давать». Авторы – некие Квак, Эс, Отбой, Зоил, Стрелок и прочие. Слушайте, да это наверняка один и тот же человек.

Все правильно, в «Сигнале» ожидаемо много Чуковского, вот его «Маленький Великий Лама», перевод из басен Томаса Мура. И через страницу – опять он. А в «Зрителе» обильно брызжет посредственными стихами некто Сила Дворянинович… а Prestissimo – он же? Наверняка.

«Жупел» – журнал художественной сатиры, цена 15 копеек. Но там же Бальмонт! Настоящий, великий Бальмонт! На следующей странице… какой-то молодой поэт, это имя где-то мелькало – Иван Бунин, «боготворите только свет», «возненавидьте только тьму» и нечто подобное.

Хотя свет – это неплохо, потому что вот вам поэт по имени Пырникоза – это уж, знаете ли, полная тьма:

И гремят их безумные крики,

Беззащитных, голодных людей…

…Где ж конец этой оргии дикой

И страдающей мысли моей?

Нет, кровавого дня воскресенья

Уж теперь не забыть никому!

Разожгли вы пожар возмущенья

И задохнетесь в этом дыму.

Подпись – «Андрей».

Кровавый день воскресенья был ошибкой, повторил я. Непонятно – чьей и почему. Виноват ли в ней в том числе и я? Не знаю. Вернусь – все проясню.

Крейсер тихо покачивается на зыби, я продолжаю перелистывать уже чуть отсыревшие в этом климате страницы.

Нечто альбомного формата, называется «Пулемет». А при ближайшем рассмотрении – «Пулемет Шебуева». Текст и темы – Н. Шебуева, адрес – Ковенский, 14. На задней странице пояснение: «Пулемет не журнал. У него нет ни сотрудников, ни подписки, ни объявлений, ни программы, ни сроков выхода в свет. Поэтому вступать с провинциальными читателями в какие бы то ни было обязательства редактор не имеет возможности. Редактор не уверен, будет ли он завтра у себя в кабинете или в крепости».

Ах, какая смелость. И что тут, в этом «Пулемете»?

Поэзия, поэзия. И даже слегка оптимистичная: называется – «Дорогу женщине!».

Пусть стихнут пред тобой насмешки и проклятья

За тот кусок, что вырвать можешь Ты.

Дорогу Женщине! Дорогу шире, братья,

К познанью Истины, Свободы, Красоты.

Кусок она намерена вырвать – откуда? Нет, уж лучше этот Бунин… А Саша Черный – да, да, он везде и черен до чрезвычайности.

У «Пулемета» особый художник – вот в кепке и усах на фоне дымящихся труб красуется во всех смыслах положительный «его рабочее величество пролетарий всероссийский». А в целом во всех изданиях все правильно и понятно – все сановники и прочие пузаты, седобороды, рабочие же неизменно молоды и стройны. Победоносцев – постоянный и общий враг, другой враг – Витте, все ненавидят генерала Скалона, усмиряющего Польшу.

Хорошо, отлично, хотя и примитивно. Мои губы продолжают улыбаться сами по себе. Я должен быть там! Что я делаю в этих странных краях, когда началось, когда сбывается?

Отечество, конечно, немножко лихорадит – но в целом оно здорово, и вот вам целая страница рекламных объявлений: книжных магазинов, и журнала «Природа и люди», и сорока томов Жюля Верна, и светочей русского самосознания – от Радищева до Трубецкого – да, все будет хорошо, пока есть книжные магазины… Впрочем, не забудем и другие объявления – «модные галстухи, крепдешин и чистый шелк»… И бриллианты, и часы «Омега» из Гостиного двора. И лохматая физиономия с гордой надписью: я был лысым…

Прокламации я оставил на потом, аккуратно засунув всю пачку под журналы (на случай, если кто-то войдет). И вот листовка двойная, неразрезанная, хотя и сложенная вдвое; и листовка узкая, вертикальная, внизу мелкие буквы: «дозволено ценз.», а если таких букв нет, то понятно, что за материал таскает с улицы мой пламенный друг.

Что такое Партия Правового порядка?

И что это за проект «Устава союза равноправности женщин»? Хотя тут все ясно – с идеей, понятно, содействовать общему политическому освобождению и добиваться уравнения прав женщин с правами мужчин. Дорогу женщине, вырывающей кусок!

Социалисты-революционеры, без всяких там пудов динамита, агитируют крестьян. И – «Есть в России тайный союз. Устроен он для того, чтобы отстаивать права народа и добиваться справедливых порядков. Называется он Рабочая Партия».

Много вы, друзья, знаете о том, что такое настоящий тайный союз.

Но тут…

Задумываться над прокламациями, как мне всегда казалось, бессмысленно. Думают скорее о самом факте – кто-то расклеил, подбросил что-то такое, щекочущее нервы.

Но тут передо мной почти газетка, две случайно выхваченные глазом строчки которой заставили вот именно что задуматься. Подпись по нижнему обрезу шла такая: Российск. Социал-демокр. Рабочая партия. (Сокращения, видимо, потому, что иначе название не влезало в узкие рамки прокламации.)

Это что – и есть тот самый тайный союз? Но, впрочем, об этих людях я тоже что-то слышал, просто они меня не затрагивали за живое, а тут мелькнуло – и не раз – слово «Япония».

«Из-за чего же борется теперь не на жизнь, а на смерть русский рабочий и крестьянин с японцами? Из-за Маньчжурии, Кореи, из-за этой новой земли, завоеванной русским правительством, из-за “Желтороссии”. Русское правительство обещало всем иностранным державам сохранять неприкосновенность Китая, обещало отдать Маньчжурию Китаю не позже 8 окт. 1903 года и не исполнило этого обещания. Царское правительство настолько уже зарвалось в своей политике военных приключений и грабежа соседних стран, что идти назад оно уже оказалось не в силах. В “Желтороссии” построили крепости и гавани, проведена железная дорога, собраны десятки тысяч войск. Но какая же польза русскому народу от этих новых земель, приобретение которых стоит столько крови и жертв и будет стоить еще гораздо больше?»

И дальше о том же:

«И вот теперь по воле царя из-за войны с Японией вас снова берут на службу… Из-за чего началась война? Из-за того, что царь со своими министрами и стаей хищников, желающих погреть свои руки около чужого добра, захватил Маньчжурию и стал уже подбираться к Корее. Страны эти лежат далеко на Востоке, и нужны ли они русскому народу, тому народу, который пашет, сеет, жнет, работает у фабричного станка и в ремесленной мастерской, который трудом своим кормит всю ораву купцов и фабрикантов, помещиков и попов, чиновников и военных, и самого царя с его огромной семьей?»

И этим людям не стыдно.

Нужны ли означенные страны народу? А вы еще спросите – нужны ли народу стихи Бальмонта? Картины Серова? И вот этот, как его, юноша с пластинок из кают компании: Рахманинов; может, народу хватит Чайковского или просто балалайки? Нужен ли народу Мадагаскар, Габун, холодные острова Севера, за которые гибнут замечательные люди? Нужен ли весь этот потрясающий, прекрасный мир?

Это что же за тайный союз такой, который пропагандирует самых тупых и злобных, задает людям такие вопросы. Для них «народ» – несчастное стадо, без надежды на дальний свет и сверкающую смыслом жизнь.

Стая царских хищников захватила Маньчжурию… Вы еще написали бы, что война идет «за дрова».

«А скажите-ка, кто начал войну? Кто напал?» – прозвучал в голове голос моего недруга, инженера Дружинина.

Но так ведь у этих, Российск. Социал-демокр. и прочая, и тут есть ответ.

«Не за народ, а за царя встанете вы под штыки, пули и бомбы, не против японцев, а против одного народа, против братьев своих будете вы бороться».

Что? Братья? То-то же эти братья поубивали десятки тысяч русских солдат и матросов.

Но так ведь у этих, которые «тайное общество», все получается сугубо убедительно. Вот еще прокламация, «Центральный комитет Рос. Соц. – Дем. Рабочей Партии к русскому пролетариату». И что они говорят русскому пролетариату? А вот:

«Все силы народа подвергаются величайшему напряжению, ибо борьба начата нешуточная, борьба с 50-миллионным народом, который превосходно вооружен, превосходно подготовлен к войне, который борется за настоятельно необходимые, в его глазах, условия свободного национального развития. Это будет борьба деспотического и отсталого правительства с политически свободным и культурно быстро прогрессирующим народом…»

То есть рекрутам нельзя – это плохо, это неправильно – побеждать японцев. А что правильно? Да вот же:

«А в случае поражения война приведет, прежде всего, к падению всей правительственной системы, основанной на темноте и бесправии народа, на угнетении и насилии. Кто сеет ветер, тот пожнет бурю».

Ах, вам тоже нужно поражение.

Институтки и прочие лучшие люди империи, славшие телеграммы японскому императору с пожеланиями победы, вы не одиноки. С вами вот эти, друзья пролетариата. Хотят поражения, чтобы обрушилось вообще все, хотят падения всей системы.

Да эти друзья будут куда хуже смешного графа Толстого.

А интересно, как к такому образу мысли должен относиться вот я, который пусть и случайно, но попал на палубу крейсера, идущего на помощь нашим людям, – неважно где, в Маньчжурии ли, Корее или во Владивостоке? Но вы, наверное, для таких сочиняете отдельные и особые прокламации.

Я тогда и думать не мог, насколько был прав – в смысле, что скоро такие, особые прокламации увижу. Вот здесь. На крейсере.

Что произошло с этим неприглядным ворохом бумаг от Станислава, я сейчас расскажу – бумаги сыграли свою роль в дальнейших странных событиях.

А в тот момент – когда я уже выкарабкался из каюты жадно дышать почти свежим воздухом – у меня в голове оставалось, отнимало радость, беспокоило что-то… я не мог сразу сказать что. Какие-то строчки. Да, только четыре строчки, из числа быстро просмотренных мной. Где? А, кажется, в «Стрелах» (Невский, 100).

И, маску лжи сорвав с лица злодея,

Вдруг обнажить его смертельный страх

И бросить всем тиранам, не робея,

Стальной руки неотвратимый взмах!

Эта стальная рука не давала мне покоя. Мертвая, бессмысленная, таящая глухую ненависть, она, казалось, замахивалась на меня откуда-то из переплетения лебедок и такелажа «Донского».

Автор: подписано «И. Каляев». Кто такой?

О смысле поэзии

И прокламации исчезли из моей каюты. Журналы так и лежат нетронутыми, а вот эти серые листки – их нигде нет.

И для того, кто их нашел, получается, что Алексей Немоляев – разжигатель революции на военном корабле его императорского величества. Да еще какой революции – в бешеном, диком, подлом ее варианте (что там было, в прокламациях той «Р.С.Д.Р.П», насчет желательности поражения России в войне и насчет наших японских братьев?).

Кто ходит по этому коридору? И кто может в любой момент сюда зайти, с учетом того, что дверь не запирается?

Да кто угодно. Любой офицер, все их каюты здесь. Затем, по нашему коридору постоянно топают два матроса, поодиночке, но одни и те же – не очень молодые, мордатые, физически, очевидно, не слабые и мрачные какие-то. Чьи-то вестовые, наверное. Один из них – вроде как Дружинина, я видел, как он заходил в дружининскую каюту, замыкающую наш коридор. А второй? Но еще есть вестовые прочие, да хоть Ен.

И именно Ен в этот же день начал задавать мне вот какие вопросы.

– Вашбродь, дозвольте спросить – а если дома все так плохо, то нас что – вернут обратно? А если нас забыли, то, может, мы сами вернемся? А кто тогда даст нам угля? Что вы думаете? У нас все волнуются.

Понятно, что у них, в носовой части корабля, волнуются. У нас, на корме, то же самое.

Ен очень нервный и затаенный. А что вы хотите от китайца.

Еще была Инесса. Я встретил ее у чугунного кнехта на палубе утром (когда исчезли мои прокламации), и она ласково положила мне мягкую кисть на рукав:

– Вы замечательны, Алексей. Вы не бегаете за мной, как гимназист, и не играете в отвергнутого демонического соблазнителя. Вы настоящий, понимающий, щедрый мужчина – и более не будем об этом. Благодарность вам, с занесением в формуляр.

Я вздохнул и улыбнулся. Вспомнил ее лицо на подушке… стерлась пудра и часть гримировки, и еле заметный запах – я знаю, что это Regent de France… и внимательно посмотрел на нее: в тщательной прическе, снисходительно улыбающуюся, и этот ее профиль с изогнутым носом…

У нас здесь много людей с птичьими фамилиями, подумал я, стараясь не думать о Вере Селезневой, птичке водной и летучей. Похож ли Илья на перепелку? А ведь в чем-то – да. Зато Инесса, если бы была птицей, то получился бы гордый кондор с испанским воротником из белых перьев.

– Скажите, Алексей, а вы все-таки с кем подрались? Моряки с какого корабля – не знаете?

– Да нет же, какие моряки? Все здешние. Трое очень смуглых, с острыми носами, с этаким местным тяжелым ножом, тощие голые ноги. Все, что успел заметить – на бегу из этого переулка.

– Да, а в переулок этот…

Она замолчала, эта деликатная женщина, не стала выяснять, что я делал в переулке и кто меня туда отправил. А я бы и не сказал.

Илья – ну, конечно, он заходил, и не раз, почему-то в форменной тужурке со стоячим воротничком, только что без орденов. Принес свой смит-и-вессон, тяжелый, основательный. Показал, как им пользоваться, сообщил, что у него остается еще браунинг, маленький и слабый, но мне, видите ли, оружие нужнее.

Так и должен вести себя человек, отправивший меня на смерть? Вполне возможно, что да.

Я подержал эту мощную штуку в руке и засмеялся, вообразив себя ковбоем на Диком Западе, где-то в Эль Пасо, куда убегают гимназисты. Отложил эту железку в дальний угол.

Но прежняя жизнь, в общем, кончилась.

Потому что Илья был и оставался моим главным подозреваемым, просто за неимением неглавных. Он что-то сделал не так. Отправил меня к девице, которая наводила на клиентов всяких местных громил… хорошо, он не знал, чем она опасна… так? Или не так? В общем, авантюрные прогулки лучше отменить. Вот же Рузская – да я вообще ее не видел на берегу. И, кстати, почему? На катере она виднелась с палубы не раз, но куда шел катер – кто же знает. А это интересно.

А кто такая вообще Инесса Рузская, тесно подружившаяся с Ильей Перепелкиным?

Ладно, черт с ними с обоими, я сижу здесь с моими повязками. Не так уж тут и скучно. На корабле стала популярна библиотека – Лебедев, как я узнал, распорядился устроить ее не на офицерской территории, возле кают-компании, а где-то поближе к орудиям, чтобы брали и сдавали книги также и матросы. Так-то обычно библиотек две.

У меня с собой книг почти не было, и, благодаря корабельной коллекции, давно я не читал в столь неумеренных количествах дрянной литературы. Кто, например, приволок на корабль сочинения господина Гр. Самарова? И что такое «Гр» – граф или, допустим, Григорий? Из любовно захватанных томов этого классика я узнал, что внешность графов и герцогов – неизменно «аристократическая», что пейзаж обязательно «красивый», потому что слов господин Самаров знает немного. И еще из этих шедевров (один – «За гробом», другой – «Призрак») видно, что автора по-настоящему волнуют не потусторонние феномены, а то, как дворянину сохранить репутацию в свете, но все-таки не упустить хорошее наследство или приданое. Разрешить эту тяжелую проблему может прежде всего справедливый – но изобретательный – государь.

Чехов оставил после себя странную пустоту, подумал я, глядя на муар отражений моря на потолке. Он закрыл эпоху беспомощной и моралистской литературы, потому что после него делать такую литературу если не стыдно, то неловко. И вот мы ждем какого-то совсем другого, нового Чехова, или новых Чеховых, потому что прошлый век уже точно ушел вместе с ним. И всего-то в минувшем году.

А ведь эти Чеховы – они сегодня молоды, но они уже здесь, ходят среди нас, многих я наверняка знаю, но не воспринимаю пока всерьез.

Эта несчастная война может разрушить многое, но вдруг она освободит новые таланты, покажет им, что сегодня в словесности не только можно, но и нужно что угодно?

Еще произошло вот что: со своей (офицерской) кормы я увидел, как на палубу – видимо, с катера – поднимается смутно знакомый мне матрос. Толстощекий, не очень молодой, серьезный… лицо сильного человека… а он же был там, на берегу, – о чем-то говорил с Лебедевым. «И что вы хотите, с такой фамилией – Шкура, тут неприятности неизбежны», так? Значит, Шкура.

Так вот, сначала этот самый Шкура передал пачку газет моему (нашему с Ильей) Ену. А через некоторое время Ен возник у меня в каюте со словами «просили передать». И вручил, похоже, те самые газеты. Французские, местные. С чересчур очевидным названием «Журналь».

Это кто же просил мне передать? Уже потом я начал расспрашивать Ена, и тот, со своим каменным китайским лицом, сообщил, что не знает, а ему эту пачку вручил некто Шкура. Как интересно.

Итак, некто Шкура хочет, чтобы я прочитал какие-то газеты – а мы и виделись-то в течение полсекунды неделю назад. Или Шкуре их вручил кто-то еще?

Но эту загадку я забыл полностью, когда развернул газеты… а до того я целых два дня был поглощен то своими ранами, то пачкой старых бумаг, присланных Станиславом… развернул газеты и узнал то, о чем, похоже, только и говорила кают-компания, а я там не засиживался, ел и брел к себе.

В Москве убит великий князь Сергей Александрович. Генерал-губернатор, дядя государя. Бомбиста взяли, но никто не знает его настоящего имени.

Слушайте, у меня нет особой любви к нынешнему высочайшему семейству. Я допускаю, что мы, наш Союз, созываем Учредительное собрание и ставим там вопрос о новой династии, связанной настоящей конституцией. Но убивать человека посреди Кремля – а это вообще что? И зачем? Я никогда их не понимал, этих бомбистов.

И кто же это взорвал бомбу в день нашего отхода из Либавы, и зачем…

А теперь – в городе баррикады. Да-да, в Москве баррикады. То же в других городах, да и в столице. Люди убивают друг друга на улицах.

Куда они лезут, была моя мысль. Нам нужны были великие перемены и обновление одряхлевшей державы, а не убийства. Кто такие эти эсеры… а понятно, что убийство генерал-губернатора – это только они… кто они такие, чтобы лезть в нашу работу?

Или это всегда так бывает: одни люди сеют ветер, прекрасный и освежающий ветер, а пожинают даже не бурю – потому что тут на твои улицы и площади выходят совсем другие люди и попросту начинают убивать?

История с этими убийствами – конечно, говорили о них в каждом экипаже – прорвала какую-то плотину. Вдруг здесь, на Мадагаскаре, все поняли, что так дальше с эскадрой продолжаться не может. Потому что пока дома убивают, тут, под боком у Африки, стало твориться нечто иное.

– На живот пожалуйте, – сказал мне добрый доктор. – Ну, сейчас будем дергать. Семь раз. И сможете возвращаться к вашей разгульной жизни. Так, сначала мазью… Только не советую. Я насчет разгула. Люди как-то оскалились, знаете ли. Офицеры с «Александра» напоили шампанским обезьяну и собаку и заставили их драться – ставили большие деньги, между прочим. А шампанское здесь стоит уже шестьдесят франков, не знали? Вывески везде на русском, и дерут, дерут деньги.

– Дергайте смелее, – мужественно сказал я.

– Да дергаю, дергаю, вот вам… Люди сходят с ума. Это я вам ответственно заявляю. И не разберешь, в чем дело. То ли от российских новостей ополоумели. Так-с… последний шов. То ли от дрянного провианта на борту. Едим замороженное и подпорченное. Вы в кают-компании давно были?

И тут я вспомнил, что ковылял туда в последние дни в не вполне урочное время, ел не разбирая что… но и правда это было как-то не очень вкусно.

И этим же вечером я вышел обратно в свет – с наказом доктора назавтра снять последнюю повязку самому и выкинуть ее вон – и, наконец, понял, что эскадра и правда сходит с ума.

Никто не обращал на меня особого внимания, потому что две мои царапины – не худшее, что происходило на берегу, да и на кораблях тоже.

– Офицер переоделся матросом и начал бросаться на людей и кусать их. Это как?

– А это делириум тременс, вот как. Водка из пальмы – очень не советую, как врач вам говорю. И кстати, о водке…

– На «Орле» старший офицер распорядился организовать плетение лаптей. А где, в самом-то деле, взять обувь и обмундирование? Четыре с половиной месяца в плавании. То уголь, то ремонт. Даже почетный караул на судах похож на ободранных корсаров.

– Бешеный Бык устал телеграммы в столицу давать. И распорядился командирам как угодно вести заготовки на берегу. А что тут заготовишь?

(Блохин очередного «Бешеного Быка» демонстративно не заметил.)

– Константин Платонович, откройте секрет. Что вам сказали сегодня на флагмане? Мы же слышали…

Блохин издал вздох, похожий на рычание:

– Секрета нет. Второго февраля вышла из Либавы третья эскадра в составе пяти кораблей и группы транспортов.

– Время в пути – сколько?

– Как пойдет.

– Ну вот, теперь все ясно. Хоть не домой с поджатым хвостом.

Разговоры стихли, и кто-то в командирском углу задушевно сказал:

– А что-то давно не звучал этот, модный, Рах… как его там. Пластинки в шторм не побились?

И мы опять услышали звон рояльных клавиш под вашими, Сергей Васильевич, пальцами.

А, как я вам и говорил, если бы этой музыки не было, то дальнейшие события пошли бы хоть на миллиметр, но по-другому.

А пошли они вот как: ко мне подошел Шкура. Или, точнее, сигнальщик какой-то статьи… в этих статьях я путался тогда, путаюсь и сейчас. А сигнальщики – что важно для понимания последующих событий – грамотные люди, которые знают все, потому что читают все эти завораживающие мигания огней на мачтах.

Итак, вот он, Шкура – Федор Шкура, человек, умеющий держаться с достоинством. С одной стороны, «дозвольте обратиться», с другой – никаких вашбродей, даже несжеванного «вашего благородия», а просто «господин Немоляев».

И обратился он ко мне с предложением, которое просто нельзя было отвергнуть.

– Господин Немоляев, матросы сейчас очень взбудоражены. Читают все, говорят обо всем. Читают вас в «Ниве». И возникла к вам просьба – пойти к нам и поговорить. О чем угодно. Обо всем.

Тут я застыдился. Уже который месяц я упрекал себя – нельзя жаться к офицерской кормовой части крейсера, надо научиться говорить с матросами, особенно если ты собрался пробуждать, вместе с первыми умами империи, лучшее в этой империи. То есть один или два раза я даже пересиливал себя и шел вниз. Но каждый раз проклятая застенчивость задавала мне вопрос: а это как? Ты опять пойдешь в кочегарку, в трюм, скажешь среди пахнущей маслом и углем духоты: ну как живете, братцы? И они так к тебе и кинутся открывать душу.

– Видите ли, господин Шкура… эм-м-м… но рассказывать обо всем слишком легко. Давайте подумаем… мои очерки, вы говорите… чем я занят в жизни – а я смотрю на людей вокруг себя, тех, кто создает смысл жизни. То есть – на литераторов, поэтов. И раз так…

И раз так, то тем же вечером я воспользовался наконец давно данным мне Лебедевым разрешением ходить по всему крейсеру и говорить с кем угодно. Все свободные от вахты были здесь, кроме одного члена команды; история с его отсутствием прозвучала громко только на следующий день. Все были здесь, потому что, несмотря на общий развал и шатания, никто в эскадре не нарушал пока приказа адмирала – с наступлением темноты все сообщения между кораблями прекращаются, никто не едет на берег, с бортов спускаются противоминные сетки, вахтенные начеку.

Я думал, что окажусь на жилых палубах, где множество коконов – то есть коек матросов – и меж ними подвесные столы, там пьют чай и читают. Россия неграмотна, говорите вы; но на наших кораблях читают все подряд, старики говорят, что никогда у народа не было такой жадности к знаниям. И здесь грамотные – ценные люди, они читают вслух прочим. Грамотных на кораблях, кстати, очень много.

Но меня повели на батарейную палубу, я устроился с оглядкой на мощную казенную часть какого-то орудия. Здесь был воздух. Во многих помещениях корабля такового не обнаруживалось, крейсер за день раскалялся до безумия. И первое, что встречало человека в душных переходах – это запахи, самые неприятные.

А я как раз тогда начал заниматься смешным делом, на которое натолкнула меня Инесса с ее Regent de France. Дело в том, что я как-то хорошо запомнил запах того разгоряченного персонажа, который стаскивал с меня в гальюне рубашку и рассматривал мои родинки. И сейчас я попросту принюхивался ко всем и каждому – и пока что того запаха не обнаруживал; сразу скажу, не обнаружил его и здесь, хотя, по правде, к матросам в задних рядах не приближался.

– Знаете, вашбродь, что такое снаряд для двенадцатидюймовых? Это двадцать пудов. Полузаряд пороха – десять пудов. У нас тут послабже, калибр не тот. Не-ет, человек такое не подымет. Гидравлика, электричество, вашбродь. Вон оттуда, по элеваторной трубе, из бомбовых погребов, с самого дна возносится. Ну вот, все собрались. Начинайте, вашбродь.

Что ж, я этого хотел – я это получил.

– Уважаемые господа, я буду говорить с вами о смысле поэзии. Почему во всех странах во все времена поэт – это божий человек?

Я увидел, что к нам присоединился отец Петр; интересно, что он мне потом скажет насчет ереси и прочего.

– А что же такого делает поэт? А он всего-то ищет и находит слова. Но что такое слово? Почему в Евангелии от Иоанна сказано, что слово – это бог?

Священник кивнул и расслабился.

– А потому, что слово отличает нас от зверя. Зверь чувствует то же, что и мы. Но он не может чувство превратить в речь, это удел созданий, к которым прикоснулась рука бога. То есть нас. И вот слово… мы же эти слова все знаем… но вдруг находится человек, который эти слова соединяет так, что мы говорим себе: да я ведь это чувствовал, да я ведь это знал, но сказать не мог – а он может. Он от божественного корня. И вот вам человек по фамилии Бальмонт…

Я обвел всех взглядом: ни одной ироничной улыбки, ни одной скучающей физиономии. Максимум – каменные лица, подсвеченные красными глазами цигарок.

– Давайте посмотрим, как Бальмонт рождает чудо. Вы скажете – я же знаю все эти слова. Но почему я не мог их соединить вместе так, как умеет эти сделать он?

И в батарейной палубе зазвучало то, чего здесь не было никогда:

Мария Моревна, Мария Моревна,

Прекрасная ты королевна!

Дочь Моря ли ты? Ты богиня ли Лада?

Мария Моревна, услада!

Глаза твои светлы, глаза твои чудны,

Одежды твои изумрудны.

Зовут Ненаглядной тебя Красотою,

С косою твоей золотою.

Бессмертный Кощей на тебя покусился,

Похитил, с царевною скрылся.

Но Ветер и Град с дождебрызжущим громом

Упали над дьявольским домом.

Марии Моревне Кощей ли желанен?

Он змейно-уродливо-странен…

Что было дальше, когда мы поговорили о Кощеях и царевнах, о том, что с нами всеми будет дальше, и о том, зачем нам плыть на Дальний Восток: дальше была проза. Упоенный матросским чаем (они не знали, как еще меня отблагодарить), я попросил показать матросский же, то есть ближайший, гальюн.

И в очередной раз убедился, что гальюны для меня – опасное место, по крайней мере на этом корабле.

Потому что там сверху прочих лежала бумажка, по цвету и прочему облику – точно как одна из украденных у меня прокламаций. Я ее и схватил, чтобы это подтвердить – а вот нет, то была хоть и прокламация, но совсем другая. И это был лишь обрывок.

Но смысл оборванных строчек был до предела ясным и пугающим:

«разоружат в нейтральном порту, после чего все мы…»

«за борт кровососов, но…»

«на смерть за чуждые…»

«станут ли стрелять в своих братьев…»

Мне хватило секунды, чтобы понять смысл этих слов и судорожно спрятать бумажку в нагрудный карман. После чего мне уже было не до поэзии. Надо было: дойти с этой бомбой на груди до каюты; подумать о том, как отдать гальюнный обрывок… кому? Да Лебедеву же. Но обставить все так, чтобы никто не догадался, что это сделал именно я.

Потому что когда на корабле начинается бунт, с целью угона его «в нейтральный порт», то тут жалеть не будут (особенно «кровососов»), и одними мелкими порезами не обойтись.

Нейтрального порта не будет

«Когда?» – вот был еще один важный вопрос, переводившийся так: сколько у меня – у всех нас – времени.

И первая моя мысль, когда я вышел (после Бальмонта) на верхнюю палубу, оказалась такой: не успел. Потому что на палубе было что-то не так, очень темно, двигались какие-то люди: ничего подобного на крейсере раньше не замечалось.

– Замри, Алексей! – донесся голос откуда-то сверху. – А то в темноте упадешь за борт.

На «ты» и по именам мы общались здесь только с одним человеком – с Ильей, конечно.

– И вот так… а сейчас… – продолжал звучать веселый голос Перепелкина. – Ну-ка, Алексей, нужен волшебник, поднимайся сюда и скажи «свет»!

Я поднялся, гремя ступенями, сказал «свет», и начался парад огней. Четыре белые или красные лампочки системы Степанова, трепетный потусторонний блеск фонаря Табулевича. Они вспыхивали на мачтах, на носу и корме, и вот в финале мощный прожектор с боевой рубки создал длинный туннель света параллельно воде (она осиялась изнутри серебряно-зеленой магией), потом скользнул по хищному килю какого-то из наших кораблей вдали…

В общем, и был свет. Обнаружилось, что на мостике – Блохин, гладящий бороду с одобрением, еще несколько офицеров. По всему кораблю снимались с вахты люди, до того делавшие что-то с проводами и всем прочим.

– Ну вот, – сказал Илья. – Механизмы настроены, кочегарка работает, рулевые всякие штуки тоже в порядке, а теперь и вся гальваника готова. Крейсер как новенький.

Он пихнул меня локтем в бок и тихо добавил:

– Хоть сейчас в дальнее плавание.

Значит, это будет скоро, пришла мне в голову мысль. Только бы не этой ночью. А почему и не этой?

Лебедева я нашел по прекрасному дыму его сигары, к счастью, одного на кормовом балконе – и там, что было кстати и некстати, горели хорошие фонари. Подошел, пожал ему руку – он немного удивился, но потом ощутил на своей ладони бумагу.

И больше не удивлялся, аккуратно бросил взгляд по сторонам, потом скользнул глазами по моей четвертинке прокламации.

Честное слово, ему хватило секунды две.

– Откуда? – негромко поинтересовался он.

– Матросский гальюн на артиллерийской палубе.

– Вы случайно не знаете когда?

– К сожалению…

– Ничего, ничего… Не беспокойтесь, все будет хорошо.

И Лебедев оценивающе посмотрел на ясный огонь кончика сигары.

Он все уже знает, пришла в голову мысль. Так что я если чего-то и добился, то всего лишь показал, на чьей я стороне. Это если кто-то вообще этим интересовался. Но заодно и в полном смысле слова засветился на мостике, назад пути нет. Да и не было.

До бунта оставались, как выяснилось, еще ровно сутки. За эти двадцать четыре часа произошло еще много непонятных и не очень приятных событий.

Побили Ена. По слухам, это сделал какой-то очень пьяный матрос, обозвав свою жертву шпионской японской мордой. «А так ли это?» – мрачно подумал я. «В морде ли дело? Что-то происходит».

И оно еще как происходило, потому что дальше мы узнали про загадочную смерть и как бы не убийство. Под утро в шлюпке у берега нашли тело нашего матроса, и тут у всех возникли мысли: а что он там делал в одиночестве? Шлюпка – это шесть гребцов, ну четыре… Никто не мог мне сказать, кто его туда отправил – получается, что ушел он ночью (вопреки адмиральскому приказу?), но неясно, зачем и почему.

Далее, подошел Шкура, с ним какой-то тоже не очень молодой матрос с неприятными бледно-серыми глазами.

Вот интересно, в строевые команды людей старше тридцати не берут. И как им удается смотреться на десятилетие старше? Наверное, жилось не очень легко.

Шкура молчал, матрос – нет:

– Ребята эту колыбельную забыть не могут, вашбродь. Простая, но за душу берет. Как, еще раз, автора зовут? Ага, значит, Бальмонт. Ну, я вам так скажу: вы теперь, если что, то не бойтесь – в обиду не дадим. Вы нужный человек. Вы к нам еще приходите потом.

Козырнул и ушел. В обиду, значит, не дадут – и после ухода корабля в одиночное плавание? Мы со Шкурой внимательно смотрели друг на друга.

– Расскажите, кто вы такой? – прервал молчание я.

– Матрос второй статьи Федор Шкура, – летаргически отозвался он.

– А кроме второй статьи?..

Это лицо человека, который… – молча попытался сформулировать мысль я. Это лицо похоже на каменную башню, вот как.

– Сын ссыльного, – выдавил наконец он. – Отец – шляхтич, сослали в Вятку после польского восстания. Был Шкурятским. Читал книги о море. Что вам еще сказать, господин Немоляев – я из арестантов. Посидел в крепости в Севастополе, за подрывную пропаганду. С тех пор тот город не люблю. Вы бы и так об этом узнали, и почему не сказать.

Интересно, сколько тут, в командах, вот таких бывших арестантов, подумал я. На нашем-то крейсере штрафников совсем мало, да и вообще команду сформировали полтора года назад. А вот на прочих… А бунтуют везде одинаково.

– Потом поговорим, господин Немоляев, а сейчас надо торопиться, – сказал наконец он и почти бегом двинулся по палубе. Матросы – им ведь положено бегать и вид иметь бодрый, подумал я.

Дальше пришли новости о том, кто был тот погибший матрос. Был баталером, то есть человеком, занятым снабжением корабля – все эти запаянные банки со сливочным маслом, солонина в бочках, галеты в ящиках или мешки сухарей.

Сухари – это была проблема. Как я узнал за обедом, на корабле то ли что-то сломалось, то ли на влажной жаре испортилась мука, и команда уже забыла о нормальном, печеном хлебе (тут я посмотрел на сухарь в своей руке). А вдобавок некоторые сухари покрылись плесенью.

И за это убили баталера? – подумал я. А что он делал в шлюпке ночью – или его лишь обнаружили под утро, а все прочее случилось накануне? Но мне никто ничего об этом не мог сказать.

Адмирал, понятно, не оставил это без очередного приказа. Вспомнил нашу ночную прогулку в Габуне, сообщил, что, когда стало невозможно посылать шлюпки явно, на этом ненавистном «Донском» начали делать это тайно, но утонувшего матроса скрыть уж никак нельзя.

А, так он утонул, – но почему все намекают на убийство? А если утонул, то каким образом оказался в шлюпке?

Ну и, понятно, Лебедева с Блохиным подвергли дисциплинарному взысканию, они были поручены строжайшему надзору младшего флагмана, командующего первым крейсерским отрядом – что бы это ни значило. Скорее всего, не значило ровно ничего.

Сухари и стали поводом для бунта, который – наконец-то – вспыхнул вечером.

И была потрясающая сцена. Я упоминал об этой бесконечно красивой процедуре – сначала «Окончить все работы! На палубах прибраться!», потом, в шесть вечера, сигнал к вину и ужину, и далее, среди червонного золота заката – спуск флага, с горнистами и барабанщиками, когда вся команда шпалерами выстраивается на верхней палубе, летят ленточки бескозырок, трепещут клеши штанов.

Но в этот раз…

– Матросы покидали плесневелые сухари за борт, – прошел слух.

И понятно, когда вахтенный начальник возгласил свое «разойдись», матросы остались на верхней палубе, повахтенно, у правого и левого борта – как две стены.

Тут стало тихо, в тишине прозвучал уже голос Блохина, повторно скомандовавшего «разойдись».

Я к этому моменту был там же, где и все – то есть все офицеры, ближе к корме. Корабль вновь четко поделился на матросский нос и офицерскую корму.

В кармане у меня был перепелкинский револьвер, которым я понятия не имел как пользоваться. А ведь он должен выстрелить, раз уж оказался здесь, подумал я, – и кто это сказал? Чехов?

А поскольку мы в пьесе, то как не заметить, что она хорошо отрепетирована. Все были на сцене, даже мы с Рузской (да, она была здесь, ноздри ее раздувались, а вот и Дружинин почему-то подобрался к ней близко, чуть не соприкоснулся), и все знали, что сейчас что-то будет.

Вот и следующая строка сценария:

– Свежего хлеба нам давайте!

И сразу, обвалом – крики, ругань, которые слышны были, наверное, на весь рейд.

И дополнительный свет на палубу, по команде Блохина.

Вот когда между двух матросских фронтов появился Лебедев.

Худой, равнодушный, с головой, подпертой жестким воротничком, он шел вдоль ряда матросов один, как будто о чем-то думая. Крики накатывали волнами, но в момент внезапной тишины с мостика донеслось:

– Ваше приказание выполнено, рулевое управление выведено из строя.

И тут стало еще тише, потом был какой-то общий вздох.

Далее Лебедев махнул рукой не глядя, к нему подскочил мичман с заранее, видимо, заготовленным блокнотом и карандашом.

С фланга он отсчитал десять матросов, переписал их фамилии. Команда вытягивала шеи, пытаясь понять, что происходит.

Десятке этой Лебедев еле слышно скомандовал:

– Шаг вперед – арш!

Пауза длилась менее секунды, после чего все десять шагнули вперед: рефлекс. Их развернули вправо, и десятка помаршировала глубже в носовую часть корабля. А Лебедев и мичман начали проделывать то же самое со второй десяткой.

В этих странных маневрах не было никакого смысла. Но, видимо, на то и было рассчитано: моряки вытягивали шеи, стараясь рассмотреть, что творится на фланге… И не знали, что делать.

А потом задние ряды дрогнули, люди сначала поодиночке, потом уже и толпой стали разбредаться и снимать койки с крюков, таща их в жилую палубу.

В какой-то момент я начал пытаться одновременно следить за этим безумным спектаклем – и посматривать на лица. Лиц было слишком много, мне было нужно увидеть и матросов, и особенно офицеров – и что-то я увидел и запомнил.

Понятно, что ни мое, ни чье-либо еще оружие не выстрелило.

Адмирал Рожественский – вот человек, которого мне до сих пор жаль. Потому что всем было понятно: сделать он не то чтобы ничего не может, но…

Вот он поднимается, на следующий день, к нам на палубу – серая борода топорщится, ненавидящие глаза переходят с одного лица на другое. И он ревет:

– Я знал, что команда здесь сволочь, но такой сволочи не ожидал!

И вдруг – что с ним, он сейчас заплачет? Нет, просто у адмирала от ярости перехватывает горло, он резко машет рукой и поворачивается обратно к трапу.

Потом, конечно, был приказ – про холуев японских, сеющих смуту между немысленными. Под домашний арест попали четыре лейтенанта (с продолжением исполнения обязанностей), фельдфебелей перевели на матросские оклады.

Но в те же дни взбунтовалась команда на пароходе «Русь», одном из наших транспортов. И был мятеж на «Малайе», виновников развезли по карцерам, страшным металлическим коробкам без окон и вентиляции, люди начали умирать. Их перевели на госпитальный «Орел». Ходили слухи о бунтах на прочих кораблях. Вот только нигде, кроме «Дмитрия Донского», не шла, видимо, речь об уходе корабля с последующим разоружением «в нейтральном порту, после чего все мы…». Нигде не звучала мысль «за борт кровососов, но…», и нигде не размышляли насчет того, как поведут себя моряки на прочих кораблях – «станут ли стрелять в своих братьев», если от адмирала поступит такой приказ.

Я хорошо понимал, что хотя до России тысячи километров, уплыть от нее далеко невозможно, и события здесь продолжатся.

Но я и представить не мог, что продолжатся они в виде спектакля, который кончится кровью.

Небо в алмазах

У прокатившейся по эскадре волны бунтов было много последствий. Дело было далеко не только в том, что хлеб – после паузы в два дня – вернулся на «Донского». Главное – что адмирал не просто захлебнулся своим ревом на нашей палубе. Он, видимо, понял, что рев этот больше не поможет.

Были совещания командиров, аквамариновую гладь между кораблями снова и снова резали катера. Гневные приказы прекратились. И начались, в дополнение к хлебу, зрелища. Пришел праздник, который был неизбежен, просто потому, что ничего другого не оставалось.

Каждый корабль старался, как мог. Великолепен был дуэт двух «Орлов» – броненосца и госпитального красавца. На том из них, где броня, был обед для офицеров, сестер милосердия и нескольких офицеров с белого «Орла» и с других кораблей, а потом – музыка, конечно.

Музыка потому, что на бронированном «Орле» обитают три таланта. У Славинского – баритон, у Шупинского – тенор, а Добровольский мало того что им аккомпанирует на пианино, он еще и исполняет пьесы собственного сочинения. И сестра милосердия Клемм, с ее сопрано, пела дуэтом с обоими.

На броненосце «Бородино» знаменит духовой оркестр, и он радовал всю бухту, потому что звук по воде идет далеко и чисто. На «Александре»… но все-таки затмил всех наш «Дмитрий Донской». Потому что Лебедев – это Лебедев.

Наш командир вежливо отказался от идеи устроить обед с музыкой для офицерства. Он вместо этого устроил театр для всей команды. Причем театр такой, как положено – то есть вечерний.

Я давно устал следить за логикой адмиральских приказов: то эскадра стоит с затемненными огнями и спущенными противоминными сетями, то это все оказывается ненужным. Ходили слухи, что сторожевые корабли, в основном миноносцы, встречались в море с непонятными судами, и почему бы не с японскими разведчиками, а потом разведчики куда-то испарялись, бдительность ослабевала… Так или иначе, в пронесшемся по кораблям вихре праздников адмиралом было разрешено почти все: ход катеров и шлюпок ночью, игры прожекторов и даже головокружительный сюрприз, ждавший нас под занавес театра.

Праздник надо выстрадать. И вот наш старый крейсер вымыли от ватерлинии до клотика, и вот выскребли все палубы, притащили с берега гирлянды свежей зелени. Еще оттуда же, прямо с плантации, привезли целую шлюпку ананасов (обошлось это кому-то из офицеров в жалкие десять франков, причем ананасов дали бы за эту сумму еще, просто в шлюпку больше не помещалось).

Тут я внес в праздник свой вклад, пообщавшись с самым большим человеком на крейсере – коком. Это тот, кто может подарить понравившемуся моряку аккуратно распиленную мозговую кость, остается только выложить содержимое на кусок хлеба и присыпать солью… я, впрочем, таковой у него не просил. Это он просил моего совета.

– Я их, проклятых, резал как арбуз, вашбродь. Но вышло некрасиво. Корочка колючая. Меж зубов застревает. А на берегу я ел чистые такие ломти…

– Смотрите, как это делают темноликие береговые жители. Нужен острый нож, прежде всего.

– Не порежьтесь, вашбродь, мои ножи острее некуда.

– Я только покажу. Они сначала снимают эту золотую шкурку, целиком, вот – остаются такие оспины как бы. Потом проделывают по спирали полудюймовые канавки, быстро и легко, и все эти темные вмятины уходят с вот такими полосками мякоти, они годятся на сок… Вот вам голый ананас. А теперь на ломти – и в котелки, что ли, или еще куда-то.

– Куда положить, найдем. Знатно они в соке плавают. По уши просто.

Этого десерта хватило на всю команду. Загадочным образом на борту возникли также веселящие напитки, но никто не пришел от них в безумное состояние, не считая вестовых, допивавших бутылки за нашим ужином. И даже вестовые вели себя при этом тихо и смиренно, потому что…

Потому что начался вечер, среди бешенства красок заката, с бури и натиска пятерки мичманов (не помню, с какого корабля). Мичманы, усевшись над всей командой на украшенном гирляндами мостике, врезали на своих мандолинах что-то такое яростное, что мне вспомнилась инструкция великого Тосканини своему оркестру: вот это надо играть весело, так весело, чтобы все заплакали. Продолжили в том же духе, один номер, другой, третий.

И тут на мостик поднялся со своим инструментом, крадучись, хитро улыбаясь с оглядкой на офицерство, наш знаменитый балалаечник Евсеев, возможно – не совсем трезвый. Он, кажется, хотел победить мичманов по части ярости и напора – но победы не было, потому что ребята перемигнулись, попали в тональность и поддержали неожиданного интервента своим маленьким оркестром.

А потом один мичман призывно поднял руку, указывая на сплющенный апельсин солнца, тонувшего на горизонте среди аквамариновой зелени и расплавленного золота облаков – и второй заиграл начальные звуки Torno Sorento.

Ансамбль поддержал. Евсеев хитро улыбнулся – вы думали, я, лапотник, эту песню не знал? – и выдал свою трель с абсолютной точностью, вписавшись в оркестр с легкостью, с которой раньше сделали то же мичманы.

Так мы проводили солнце этого дня.

А дальше была печаль.

Если вы не поняли: Лебедев превратил отмытую палубу в партер, а один из мостиков – в сцену. И когда на нас обрушился закат, когда корабли в гавани и домики на набережной засветились огнями, и этот фейно-золотой мир отразился в качающейся воде – на сцену дали свет.

Дал его, конечно, Перепелкин, точнее – подготовил заранее, к моменту, когда он сам, в белом и невесомом, выйдет к металлическому поручню, возвысившись над партером.

– Скоро год, как с нами нет нашего замечательного Антона Павловича Чехова, – сообщил белый Перепелкин партеру. – Что бы он, интересно, сказал, если бы узнал, что отрывки его пьес играют на нашем крейсере на той стороне земного шара? И вот вам звезда сцены, прекрасная Вера Николаевна Селезнева!

Она призраком засияла у поручней. Партер вздохнул в едином порыве.

Сестры милосердия не зря одеты почти в монашеское платье, в госпитале это очень уместно. У них закрыты шея, плечи, волосы – все, кроме овала лица. Они обязаны так ходить и на берегу. Но если спектакль…

У меня перехватило горло – к поручням выплыла фигура в светлом платье, с нимбом золотых волос, нежно приподнимаемых теплым ветром. Она повернулась к Илье и заговорила таким же, как у него, сильным сценическим голосом…

И через несколько секунд я понял, что ее прекрасная буква «р» не то чтобы куда-то делась – она тут была, раскатываясь над палубой, но она как бы потеряла смысл и значение, потому что смысл был весь в этих строчках:

– Что вы со мной сделали, Петя, отчего я уже не люблю вишневого сада, как прежде. Я любила его так нежно, мне казалось, на земле нет лучше места, как наш сад.

– Вся Россия наш сад, – немедленно отозвался Илья, гремя хорошо поставленным голосом. – Земля велика и прекрасна, есть на ней много чудесных мест.

Я скосил голову на лица людей: кажется, все ощущали то же, что и я, – происходит нечто важное, полное вторых и третьих смыслов. Потому что мы были в одном из самых чудесных мест земли; потому что между Ильей и Верой летали искры, то, что они говорили, было для них невероятно важно.

– Подумайте, Аня, – сказал ей, с яростью выговаривая каждое слово, Илья, – ваш дед, прадед и все ваши предки были крепостники, владевшие живыми душами, и неужели с каждой вишни в саду, с каждого листка, с каждого ствола не глядят на вас человеческие существа, неужели вы не слышите голосов…

Матросские лица среди красных точек самокруток: а это были те самые живые души, или внуки таковых, эти хорошо понимали, о чем говорят две светлые фигуры на мостике.

– Владеть живыми душами – ведь это переродило всех вас, живших раньше и теперь живущих, так что ваша мать, вы, дядя уже не замечаете, что вы живете в долг, на чужой счет, на счет тех людей, которых вы не пускаете дальше передней…

Электрическая дрожь от двух исполнителей передается партеру. Торжество прожекторов, заливающих мостик серебром. Колдовское молчание сотен людей, бешеная луна, всходящая над водой.

Тут Перепелкин почему-то легко засмеялся – а спросить его, зачем он это тогда сделал, я уже не могу – и радостно махнул рукой:

– Мы отстали по крайней мере лет на двести, у нас нет еще ровно ничего, нет определенного отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку. Ведь так ясно, чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а искупить его можно только страданием, только необычайным, непрерывным трудом. Поймите это, Аня.

– Дом, в котором мы живем, давно уже не наш дом, и я уйду, даю вам слово.

– Если у вас есть ключи от хозяйства, то бросьте их в колодец и уходите. Будьте свободны, как ветер.

– Как хорошо вы сказали!

Они действительно спорили о чем-то важном для них двоих. Они наверняка говорили друг другу что-то похожее без всякой сцены. Дом – уже не наш дом? А если они и вправду так думают?

И вот отзвучало финальное – «Я предчувствую счастье, Аня, я уже вижу его…». И вот, под слова «Восходит луна» – когда все мы перевели взгляд на желтый диск, поднимающийся над железным поручнем палубы, – зазвучал голос Ильи, слышный, наверное, по всей гавани:

– Вот оно, счастье, вот оно идет, подходит все ближе и ближе, я уже слышу его шаги. И если мы не увидим, не узнаем его, то что за беда? Его увидят другие!

Дальше была пауза, робкие аплодисменты, и без перехода началась сцена уже другой пьесы, Вера нежно положила руку в наглухо застегнутом белом манжете на плечо Илье:

– Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка. Я верую, верую… бедный, бедный дядя Ваня, ты плачешь… Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди, дядя Ваня, погоди… Мы отдохнем… Мы отдохнем!

Страшная пауза, удивленный вой и аплодисменты, которых и МХТ, наверное, не слышал.

И как по волшебству – отзвуки оркестра, плывущие от далеких броненосцев по воде.

Они, раскланявшись, исчезли с мостика, дальше я начал искать ее глазами – где, где она? Но вот же знакомая фигура, все в том же платье, одиноко засияла на кормовом балконе.

Раздался грохот, треск, небеса засияли цветными огнями, Веру залили сначала синие, потом красные отблески.

Кабельтовых в трех от нас на волнах покачивался какой-то баркас, и с него струями, с треском и грохотом, в небо летели шутихи фейерверков. События, случившиеся буквально через несколько минут, как-то выбросили из моей головы желание узнать, кто это преподнес «Донскому» и всей эскадре такой подарок. Может быть, заказали у французов на берегу, может быть, привезли с собой на какой-то победительный случай, но пригодился этот праздник сейчас.

И, как и всякий праздник, он был недолгим. Стало внезапно тихо.

– Вы здесь, – повернулась ко мне Вера, и вот оно ее лицо, усталое, вымотанное, вытянувшееся – но от этого не менее прекрасное. – Взгляните на эти алмазы, они не в небе, а везде – и пляшут в воде.

– Рай, – сказал я.

– А почему же тогда мне кажется, что он только снится? Вот же до нас долетает теплый воздух оттуда…

– Может быть, потому, что мы не заслужили рая?

– Послушайте, я день за днем спасаю людей от несчастья, если не от гибели – одни эти здешние язвы чего стоят. Но мы их лечим. А дальше, если эта война не остановится и нам отдадут пгиказ сниматься с якогей, – будет смегть. Тысячи смегтей. Не избежать их. А вы читаете матгосам Бальмонта, как я слышала.

– А вы читаете им Чехова.

– Да, но Бальмонт?

– А вы не решайте за матросов, что им нужно. Пусть разберутся без вас. Я сам внутренне дрожал, когда понял, что им сейчас буду рассказывать, но – подрожал и перестал. А сейчас думаю: если после моей лекции хоть один человек понял, что мир, в том числе мир поэзии, огромен и прекрасен и стоит того, чтобы в нем жить, – значит, я говорил не зря.

Вера с яростной дрожью вздохнула, а потом – потом я увидел наконец ее прекрасную улыбку, сначала в виде дернувшегося угла губ, потом и всю сразу.

– Знаете что, – сказал я ей, тоже переводя дыхание. – Мы тут все из пьес Чехова, и знал бы Антон Павлович, где мы вдруг окажемся… но Илья об этом уже сказал. Так вот, мы справимся. Все наши страхи – вот, смотрите, что с ними станет.

И я снял с ее рукава перышко – маленькое куриное перышко – и отдал его на волю ветра. Перышко мягко легло на струю соленого воздуха и отправилось в путешествие, к таящимся в темноте пальмам близкого берега.

Но тут я понял, что на корабле что-то происходит.

Топот ног, прежде всего, но еще – отрывистые команды, краткие слова почти шепотом. И происходило это где-то почти у нас под ногами. Сразу под нами была кают-компания, дальше коридор к нашим офицерским каютам – вот туда все и бежали. И я за ними.

Рузская лежала на полу, подвернув под себя левую руку. Правая, с маленьким пистолетом, была направлена в сторону Ильи, туда же выдвинут был ее острый подбородок – будто она все еще пыталась до Ильи дотянуться. Корабль чуть качнулся, и струйка крови из-под ее головы проделала путь в пару сантиметров вперед, опять же в сторону Ильи.

Он лежал лицом вверх на койке – его койке, потому что мы были в его каюте. Разорванная подушка была в крови, мы все пытались протиснуться в эту каюту, не очень далеко от моей, – и глаза его были зафиксированы на потолке.

Чуть пахло охотой или тиром на ярмарке – порох.

Доктор, тщетно отгоняя кого-то левой рукой, пытался отыскать у Ильи пульс. Было очевидно, что у Инессы он его уже не обнаружил и лишь неумело пытался переступить через ее кровь на полу.

До меня доносились отрывистые фразы:

– Всех лишних – вон на палубу. Господа, так нельзя – толпой.

– Где командир, где старший офицер?

– Браунинг. И у него тоже браунинг. Дрянные такие пистолеты ведь. А вот же. Наповал.

– Веру Николаевну кто-нибудь уведите…

Я смотрел, смотрел, запоминал каждую мелочь, думал: что-то кончилось навсегда.

Под грустное «святый боже» два тела, зашитые в белое полотно с грузом у ног, медленно заскользили от борта к воде по дощатым настилам. Молитвенный флаг – белый, с красным крестом – летел по ветру, команда фронтом стояла на юте. Но вот с кормового мостика раздался одинокий залп, и крейсер мягко тронулся с места – поменять стоянку.

Я стоял и смотрел на воду, на то, как Веру, снова в одеянии сестры милосердия, увозят по этим волнам.

А команда расходилась под бормотание о том, что баба на корабле – жди беды, и вот вам беда.

Моряки – люди деликатные, но наблюдательные. И конечно, всем было ясно, что произошло – преступление страсти. В конце-то концов, стены в нашем коридоре тонкие, всем были известны визиты Инессы сначала ко мне, а потом к Перепелкину.

Конечно, ни у кого и в мыслях не было обращаться к французам на берегу. Преступление совершено на борту российского корабля – какие тут французы и какой от них толк?

Мы в тысячах километров от Петербурга, гениев сыска, дактилоскопии и прочих тонкостей на эскадре нет. Была создана комиссия, из наших же офицеров плюс пара человек откуда-то с «Суворова», но ведь и разбираться ей было особо не в чем.

То есть, по части страсти, были другие теоретические подозреваемые, например – некто Алексей Немоляев. И пара мичманов посетила меня в каюте, внимательно посмотрела на одолженный, а теперь, получается, и подаренный Ильей смит-и-вессон. Посмотрела, удостоверилась, что из него ни разу не стреляли, не говоря о том, что калибр тут другой, что заметно кому угодно.

Но главное – даже дамские браунинги, хотя стреляют тихо, были бы слышны в нашем коридоре сразу. И единственный, довольно короткий момент, когда эти хлопки что-то могло заглушить, – это фейерверки с их треском.

Но в тот момент человек по фамилии Немоляев стоял на хорошо освещенном кормовом балконе, и это видела чуть не вся команда.

Еще, конечно, подозреваемой по части вспышки страстей была Вера Селезнева. Но в момент фейерверка она стояла на кормовом балконе с неким Алексеем Немоляевым, и это тоже видела вся команда. Так что выводы комиссии были более чем очевидными.

Дальше было несколько дней пустоты. Из моей пьесы исчезли почти все главные герои, как же этой пустоте было не возникнуть. Мне было по сути не с кем и не о чем говорить. Эскадра так же бессмысленно, день за днем, простаивала на полпути от Петербурга к Дальнему Востоку. Новых приказов адмирала не было (да-да, преступление страсти на борту «Донского» не было отмечено красноречием Рожественского, и я мог бы над этим задуматься).

Я путешествовал пару раз на берег, просто чтобы не сидеть в раскаленной каюте, но еще за французскими газетами. И в них, конечно, ужас продолжался. Я сидел под тентами кафе и читал о том, как арестовали фабриканта Морозова, – это что, шутка? Закрылись его фабрики; другие фабриканты пожертвовали армии одеяла, но те почему-то всплыли на рынках Москвы и Нижнего Новгорода. И купечество начало массово отказываться от любых пожертвований на нужды войны.

А сама война, будто мало было дрянных новостей, шла к новой катастрофе на маньчжурской территории. Что-то было не так под Мукденом, что-то было не так с несколькими десятками тысяч наших солдат, вдобавок к тому, что ежедневно они гибли десятками, а то и сотнями.

А в столице – вот вам дикий взрыв в гостинице «Бристоль». И выявилось, что там, в гостинице, террорист и бомбист из эсеров готовил несколько бомб для новых покушений на высокопоставленных лиц, но не уберегся, и боевая организация партии на какое-то время осталась без любимого ею динамита.

И я сидел, читал весь этот ужас… ну хорошо – давайте уж скажем прямо: я пил в эти дни несколько больше, чем следовало бы. И я такой был не один, потому что Рузская – ею многие восхищались, но Перепелкина попросту любили.

Я смотрел по сторонам и думал: рай померк, потому что я был прав, мы его не заслужили. Хотя, говорил я себе, мои читатели заслужили мои очерки, и надо как-то писать новые.

И так было, пока однажды в дверь моей каюты не постучали. Туда протиснулся мощный персонаж – один из двух непонятных как бы матросов – и сообщил мне:

– Господин Немоляев, прошу пройти со мной, вас ожидают. Здесь недалеко, в конце коридора.

Я поднял голову – и мои ноздри вздрогнули. Вот же он, тот самый запах, который я запомнил с момента, когда с меня рвали рубашку.

Он несет людям свет

– Ну и вот, господин Немоляев, – сказал мне сидевший за металлическим столом инженер Дружинин, какой-то несчастный и похудевший на лицо, – пожалуйте бриться.

И тут же жутко покраснел, и тут же покрутил головой в тесном воротнике – наверное, устыдился своих слов, подумал я.

– Я не удивлен, – сказал ему я, стараясь не быть заносчивым. – Что-то похожее я предполагал.

– А позвольте спросить, почему предполагали? – мрачно отозвался он.

– Просто, – объяснил я. – Вот наш второй день в море, помните, в октябре? Я вползал тогда в кают-компанию, хотя бы попить воды, но не более того. Командир Лебедев на месте, большая часть офицеров на месте, едят как ни в чем не бывало, а кого не было? Меня не было, потому что есть я не мог. Ну, Рузской не было, но она не моряк, тоже укачало, все понятно. Но ведь и вас не было, господин Дружинин. Хотя вы и сейчас в морском кителе, но что это за моряк, которого укачивает? И ведь не могли же вы пойти поесть в ближайший трактир, за неимением такового. Да, еще друзей вы тут особо не завели, как-то все в одиночестве – а почему? Ну и мысль, конечно, возникала: а кто такой этот господин Дружинин?

Дружинин смотрел на меня молча.

– Ну, потом ведь есть такая вещь, как вахта. Вы какой-то там инженер и, понятно, должны регулярно стоять свою вахту среди прочих. А вместо этого…

Я вздохнул и замолчал.

– Да, – сказал он с напором. – Моя вахта здесь.

– Интересное место, – заметил я. – И ходят сюда только два ваши силача, да еще вы. Больше никто.

Он вздохнул и пробормотал что-то вроде «Я был прав». А потом стал собираться с силами, чтобы сказать что-то очень неприятное.

– Вы хотите меня обвинить в убийстве двух человек или в антигосударственной деятельности? – помог ему я. – И кстати, как ваше настоящее имя, и как вас вообще называть – «господин инженер», видимо, будет тут неуместно?

– Я инженер, – сказал он. – Дипломированный. И я Дмитрий Дмитриевич Дружинин. И я не собираюсь вас обвинять. Напротив. Затруднительная ситуация, в которой мы находимся…

Тут он снова начал крутить головой в воротнике, а я все не мог остановиться:

– А ваши два помощника, – тут я мельком посмотрел одному из них в глаза. – Вы думаете, если мне сзади накидывают на голову мешок, то я не вижу, кто это делает. Но еще есть запах. Мыло у него, что ли, такое. Или он протирается чем-то… – я снова посмотрел на моего конвоира.

Тут Дружинин спохватился и услал его куда-то на палубу.

– А потом, что за шутки у вас, – продолжал я. – Ладно, ограбить для правдоподобия или еще что-то. Но в основном-то они рассматривали мое родимое пятно. Ну и как – я это я? И я – угроза престолу? Объясните мне, кто я есть.

Дружинин продолжил краснеть и злиться и продолжил говорить что-то, чего говорить явно не хотел:

– Вы не угроза престолу, Немоляев. И вы – это вы. Телеграммы о вас пришли давно, родимые пятна как особая примета – да, подтверждают вашу личность. А угроза… Вы что думаете, я тут для того, чтобы выяснять, кто нецензурные газеты и книжки читает, и держать вас под негласным надзором? Ну, вы член Союза освобождения, подумаешь, секрет. Но что за угроза престолу – князья Львов и Шаховской, да еще князь Долгоруков. Были вы нелегальны, да, а сейчас уже и легальны. Сейчас вообще уже все легально. И – да, родимые пятна… вы это вы. И если вам угодно думать, что мы вас тут так и поджидали… извинения прошу, но вы в вашем Союзе пятое колесо, главное же – есть в России люди пострашнее вас, конституционалистов.

Я мог бы спросить: а тогда чего же вы от меня хотите, – но уже понял, что происходит, и замолчал.

Происходило же вот что: Дружинин никак не мог заставить себя это сделать – меня о чем-то попросить. Но просить ему было просто необходимо. А он только все дальше и дальше говорил нечто мне неприятное, чего не следовало говорить. И гневался на самого себя.

Да он же еще и краснеет. Какая прелесть.

– Дайте я помогу вам, инженер Дружинин, – сказал я наконец (и поморщился уже от своего неверного выбора слова: милостиво помогу, снизойду, не то, не то). – Вы думали что? Что этот господин литератор – он сплошное такое… сказал извозчику: «Пошел в “Континенталь”», а потом фланировать по Морской, покупать себе модный турецкий галстук. Ну есть у меня галстук, и не один. Но я небогат, моя семья из-под Курска – да, имение, скромное, пока держится. А теперь скажите: мне что, рассыпаться в извинениях перед всеми за то, каков я есть? За то, что я закончил лучший из университетов? Прикидываться кем-то другим? А вы за себя, инженера и прочее, извиняться перед матросами не пытались? А попробуйте, что ли.

Он молчал, но казалось, что гнев из него начал выходить, как воздух из аэростата. И я продолжил:

– Но я свое жалованье зарабатываю так, как вы. Головой. И если есть люди пострашнее меня, так и давайте говорить о них. И давайте я сам скажу вам, о чем будет разговор. Рузская – так?

Теперь из него начал действительно выходить воздух как таковой, долгим вздохом, как мне показалось – почти счастливым.

– А что Рузская? – как бы для проверки спросил он.

– А то – ну вот хотя бы. Пришли новости из Порт-Артура. Сами помните какие. А Рузская-то шла туда на нашем крейсере вроде как к мужу. И вот смотрю – сидит как каменная. Нет чтобы броситься к Лебедеву, просить как-то телеграфировать, узнать – жив ли, в плену ли. Нет, сидит, сжав губы. Не много ли самообладания?

– Я был прав, – уже вслух сказал он, рассматривая меня.

– Не говоря о том, что на всю эскадру это была единственная пассажирка, которую туда везли, а ведь сколько там людей было – и есть, на этой войне. И у всех жены. Да и почему бы ей не через Сибирь отправиться, поездом, всего-то две-три недели. В общем, Рузская…

– Она не Рузская, – выговорил Дружинин. И тут его наконец отпустило и прорвало: – Не могу назвать вам ее настоящего имени… Не знаю, что вообще могу, в сложившейся ситуации… Боже ты мой, она же легендарна – была такой. Да когда мне сказали, что я буду работать под ее руководством… учиться…

– Дружинин, откройте же секрет – кто была она и кто вы, военные агенты или?..

– Нет, охранное отделение, конечно. И не стесняюсь того, – с вызовом закончил он и замолчал.

– Итак, Рузская, – заполнил я паузу. – Я в общем-то и сам начал понимать – сначала поиски моего родимого пятна, потом вдруг внимание госпожи Рузской и разговоры с раскрытием души, а дальше, изволите ли видеть, ее внимание сместилось… И не мог только понять – а что за любопытство поначалу именно к моей персоне…

– Методы Рузской – то были ее методы, не мне ее судить, и она была вдова, – судорожно выговорил он. – Муж ее убит, в теракте, года два назад. И мы искали не вас. Мы искали неизвестно кого. Но вот теперь ее нет, и остаюсь я. И я…

Как же ему было трудно выговорить эти слова – да он так их и не выговорил. «Немоляев, помогите мне».

– Дамские браунинги, две штуки… – начал вслух размышлять я. – Все вроде бы понятно. Кроме одного – какое тут, к дьяволу, преступление страсти. Рузская – чтобы потеряла голову? Перепелкин – чтобы всерьез рассердился на кого-то до такой степени? Два выстрела одновременно, вот тут я еще поверю. И тогда дело закрыто. А зачем вытаскивали оружие, вот вопрос… Но главного не получается, Дружинин. Вы знаете, что убийца не я. И вы остались в одиночестве. Но неужели от вас кто-то требует, до такой степени настаивает, чтобы вы немедленно раскрыли это убийство, – так требует, что нужна моя помощь?

Он молчал и ждал. Наверное, чуда.

– Ну-ка, давайте вернемся к вашим словам – «мы искали неизвестно кого». Я не волшебник, Дружинин. Рассказывайте, кого искали. Но главное – зачем для этого вам нужно было нести вахту в этой странной каюте, пока Рузская… ну, вы знаете…

– Думаете, она меня посвящала во все подробности – да кто я такой, – вздохнул он. – Она-то знала все и уже сказала, что вот-вот охота завершится. Да только не так она завершилась… А искали мы человека страшнее некуда. Помните, Немоляев, Либава еще, крейсер готов к отходу – и тот взрыв?

А еще бы не помнить.

– Вот такого мы человека искали. Из этих. Которым взорвать бомбу в толпе – обычное дело. И поначалу только знали, что он точно плывет на эскадре. Не обязательно на «Донском», хотя скорее всего. Но тот взрыв… Вот вы думаете про меня – охранка, жандарм… – вдруг высказался он. – А я, как и вы, закончил университет. Только другой. Я инженер, – вдруг напомнил Дружинин.

– В какой сфере? – вежливо спросил я, удивляясь скачку его мысли.

– Паровые машины, – пожал он плечами, стараясь выглядеть скромно. – И вот я из своего Ярославля…

Тут он замолчал.

– Да, а я столичная штучка и хожу хоть каждый день по Невскому и Морской, – не выдержал я. – Хотя сам из Курска.

– И вот я приехал в столицу, иду не по Морской, а по Обводному каналу… И меня будто бьет молот по голове. Но я же помню мгновение перед этим. Все помню. Вот вы же помните тот взрыв, в Либаве? Куски там из переулка так и летели – да? А вы знаете, Немоляев, что там летело? – вдруг выкрикнул он.

Толстошеий человек просунул голову в дверь каюты, окинул нас взглядом и снова исчез.

– Вот я тогда и подумал, – завершил Дружинин, – и еще, и снова подумал: какие тут паровые машины? Какие машины – да что это за люди, которые такое делают?

– Подождите, Обводной канал, это же убийство министра внутренних дел, а было оно только прошлым летом, года еще не прошло. Так вы в охранном отделении всего несколько месяцев? А сколько вам лет, Дружинин?

– В отделении с сентября. Мне двадцать три, – довольно злобно произнес он.

Да он же младенец, подумал я. А мне уже минуло тридцать, и я могу все. И когда он меня просит о помощи – о чем тут размышлять?

– Итак, – сказал я после долгой паузы. – Вы… она… искали человека, который точно плывет на эскадре.

– И скорее всего на «Донском», – добавил он. – Иначе не вижу, как… и зачем…

– Скорее всего, хм… Всего в эскадре десять тысяч человек, и стало больше, но на одном крейсере – полтысячи. Уже лучше. Матрос, офицер – неизвестно. Дальше что?

– Дальше – он убийца. И он из тех, кто… Немоляев, что вы слышали о боевой организации партии социалистов-революционеров?

Вот тут мне стало нехорошо, потому что слышал я о ней немало.

«Куда вы меня тащите, господин жандарм?» – мог бы спросить я. Но даже мысли такой не возникло.

– Партия – это ведь философия. И агитация. Насчет народного блага, – ядовито заметил Дружинин. – Насчет самодержавия. В России же все пропитано самодержавием – самодержавное небо и облака. Так вот, эсеры, которые философы, они сами не знают, кто такие эти, из боевой группы. Полная конспирация. Они, боевики, и друг про друга не все знают. Вот так-то. А нам их – искать.

– Так, отлично. Ищем. Что про него было известно?

– А мне откуда знать… Я знаю его псевдоним. У них же у всех, как у собак, клички вместо имен. И друг друга они знают только по кличкам. А этот – ну у него и кличка, однако.

– Да назовите же.

– Люцифер, представьте.

Тут возникла долгая пауза, и мне стало очень грустно.

– Тогда ваша миссия здесь закончена, – сказал я наконец. – Кто-то думал, что мы этот псевдоним не поймем. А мы его поняли.

– Да о чем вы?

– Дружинин, скажите мне: что означает имя князя тьмы? Что такое – Люцифер?

Вот сейчас снова вспыхнет эта ненависть инженера из Ярославля к столичной штучке. И я не стал держать паузу:

– Люцифер, буквально, значит – несущий свет.

– А… – не понял он. Настолько не понял, что даже не стал вести неприятный ему разговор о моем классическом образовании и прочем.

– А, – наконец выговорил он, уже с удовлетворением. – И это что же, Немоляев, по-вашему любой инженерящий по части прожекторов и этих огней Степанова и прочих… да любой гальванер… они все – несущие свет Люциферы?

– Прочие – максимум чертенята. А Илья был моим другом, не забывайте. Как бы он там ни конспирировался, суть человека видна. Он все мог, он был всех сильней, у него была лучшая в мире невеста, – тут я постарался утопить эти слова в потоке других, – и всего было мало… А подумайте, Дружинин, что произошло с тем, настоящим Люцифером? Он-то небось и правда думал, что несет свет в этот мир. Честно думал, отчего все и произошло. Илья был таким.

– Оставьте вашу теологию, не до нее…

– Да посмотрите же: кличка – совпадает. Характер – он несет людям свет и поэтому может делать то, что другим нельзя, да хоть динамит взрывать, – совпадает. Рузская сказала, что охота закончена: совпадает. Пошла к нему в каюту и не убереглась…

Тут я замялся: Рузская – и не убереглась? Не пожелала вызвать наряд матросов с винтовками или вот этих двоих? Что-то не так, хотя… тоже считала себя несущей свет и всемогущей…

– Люцифера больше нет, Дружинин, – сказал после паузы я. – Дело ваше закрыто. Я вам не нужен.

И тут по его глазам понял, что все хуже, чем я думал.

– Да ничего вы, Немоляев, не знаете, – с тоской проговорил он. – Наш разговор только начинается. Вы что думаете – мы за ним гнались до Мадагаскара за его прошлые дела? А вот это вы видели? Сейчас все увидите и все узнаете.

И он ткнул большим пальцем в странную железную дверь у себя за спиной.

Люцифер – это я

Здесь я сделал умную вещь: вышел. Посетил гальюн, поднялся на воздух, выкурил папироску рядом со сторожащим меня верзилой. Предложил папироску ему (тот мрачно отказался), почувствовал, как горячий ветер облипает спину рубашкой.

Как они трое высиживают в своей душегубке день за днем? И что они охраняют?

Сейчас узнаю, мрачно подумал я. И мне это не понравится. Хотя на самом деле…

На самом деле жизнь превратилась в полный восторг. Вот так становятся Люциферами, сказал я себе и вспомнил лицо Перепелкина, который был всемогущ.

– Вернулись. Имейте в виду, – сказал мне краснолицый от духоты Дружинин, – я сейчас буду вам рассказывать вещи, которые разглашать не имею права. Да я и сам о них немногое знаю. Но… выхода нет.

– Стоп, – сказал я. – А что вам мешает спросить разрешения в Петербурге? И будете иметь право и что угодно разглашать. Вот же телеграф… То есть я понимаю, что господа моряки не очень любят охранное отделение, а вы еще как бы прикрывали Рузскую – что она тут была главной, видимо, мало кто догадывался. Женщина! Быть не может… Да, так вот – телеграмма?

– Да не могу я это сделать! – почти выкрикнул он. – Хотя уже делаю. Телеграммы пишу. Почти прямым текстом. Любой телеграфист прочитает. А ответы – если повезет.

– А шифротелеграмма с флагмана – не пробовали?

Тут он совсем рассердился.

– Да вы просто не понимаете, что там творится, в Петербурге. Все я пробовал. Какая там эскадра, какое там золото. О нас давно забыли – верите? Баррикады на улицах – слышали?

– Опять стоп. Баррикады – побоку. Какое золото?

Дружинин встал, как подброшенный. Повернулся ко мне спиной, достал откуда-то ключ. И отомкнул наконец железную дверь сзади своего стула.

Размеры помещения мне были непонятны. Темно, иллюминатора нет. То был попросту склад. И в нем до потолка громоздились какие-то ящики.

Похоже, те самые, что бегом грузили на крейсер тогда, в Либаве, – подкатили подводу на руках к борту, и…

– Вот какое золото, – сказал мне Дружинин и снял крышку с ящика поближе. Прочие были запечатаны как положено – шнуром с сургучом. А этот, один, почему-то нет. Сорвало еще тем взрывом? Ударили при погрузке?

Золото было скучным – похожим на поленья, и оно почти не сверкало. Там были какие-то оттиски, вдавленные в металл, но читать их он не дал мне времени – быстро закрыл ящик, захлопнул и запер железную дверь, сел за стол и начал обмахиваться скучной канцелярской папкой.

– «Донской» везет кассу всей эскадры? – без особого интереса спросил я.

– Нет, касса на «Суворове», а может, на «Александре». Да не так она и велика, за уголь платят напрямую из Петербурга, что там еще… Слушайте, Немоляев…

Я слушал. И внимательно.

– Вы очеркист. И я с ума сошел, что вам сейчас все это буду рассказывать. Но если вам когда-нибудь в голову придет эту историю раскрывать! Да хоть словом! То вы, во-первых, хорошо подумайте – вы понимаете, о каком государственном секрете речь, или нет? А во-вторых, вы тогда про Бога вспомните, ладно?

– Я здесь не для того, чтобы щекотать читающей публике нервы на бульваре. У человека бывает и самоуважение, знаете ли. Так что за секрет и зачем золото?

– А я не знаю! – шепотом выкрикнул Дружинин. – Мне не положено. Но слышал и догадываюсь. Императрицу знаете?

Еще этого не хватало.

– Да не нашу. Китайскую императрицу. Старуху. Тсы… – попытался выговорить он. – Ее как-то Рузская назвала Цыськой, ласково этак. Немоляев, скажите мне: за что мы воюем на Дальнем Востоке? Кто на их стороне, кто на нашей?

А это был хороший вопрос. То, что на самом деле мы меряемся заочно силами с непобедимой британской державой, в эскадре видит каждый своими глазами. А вот кто за нас, кроме напуганных французов и еще немцев, у которых свой интерес… чтобы на Балтике нас не было, а они были…

– Наши концессии в Китае – а такие, как вы, очеркисты хоть раз писали, что китайцы нами недовольны? Пусть самые оппозиционные очеркисты? Бунты и баррикады – это у нас. А в Маньчжурии этой, в Порт-Артуре и прочее – хоть бы один дурацкий бунт против русских. А если я вам скажу, что они, просто вообще китайцы, в нас верят и на нас надеются, потому что иначе их сожрут японцы?

А вот это была хорошая мысль. И я немедленно начал обдумывать новый очерк, вот только попасть на китайскую землю мне явно уже не было суждено.

Да и вообще, куда я теперь плыву? Сойти на берег, в очередной раз подумал я. Уведомить Лебедева и с благодарностью проститься. Редактор огорчится, но не сильно, потому что писать очерки из Владивостока у нас есть кому. А если эскадра пойдет обратно вокруг Африки, потом к Испании и домой на Балтику… а это возможно и разумно… тогда о чем мне писать? Снова о том же?

Я перевел взгляд на абсолютно несчастного инженера Дружинина и понял, что на берег не сойду. Поздно.

– Стоп и еще раз стоп. Если Китай так хочет нашей победы, то что бы ему не послать миллион солдат нам на помощь? Это же их страну сожрут, как вы выразились.

– А вы наш штурм Пекина пять лет назад вспомнили бы, – ядовито высказался Дружинин. – Я-то еще мальчиком был, только сейчас узнал, в чем там было дело. Та самая Цыська тогда заигралась со своими бунтовщиками, захватившими Пекин. Подружиться с ними решила, а куда ей было деваться, с другой стороны. Объявила войну всем иностранцам. Окружила все посольские миссии. Ну, мы и пришли всех усмирять, с англичанами, с кем там еще… Мой дядя до сих пор вспоминает, как мы тогда ее дворец пограбили. Он там был. Не ранен даже. Статуэтку привез, ценную, наверное. Не-ет, тут надо проявить к старухе уважение. Как же иначе.

– Сколько же здесь золота? – поинтересовался я.

– Не знаю, – отрезал он. – Хотя подкуп целой страны – это не просто немало. Но знаю, что должен сдать его – теперь это буду я, хотя распоряжения все нет – сдать его там, где скажут. Во Владивостоке, видимо. А там решат, везти его в когтистые лапы ее императорского или себе оставить, раз уж все так плохо. Но знаю, что наших солдатских жизней это сберегло бы немало, если и правда придет миллион китайцев. Да только поздно…

Он остановился передохнуть и посмотрел на меня абсолютно детским взглядом:

– А я ведь наблюдал за вами, когда вы на золото смотрели. Будто на кучу угля какого-то. А ведь это наше золото и наши солдаты. Не пустяк. Но если человек от золота ума не решается сразу, то…

Тут мы замолчали. И я протянул Дружинину руку – а его рука оказалась сухой и жесткой.

У меня снова есть друг.

Потом я осмотрел его каюту, увидел складную койку, а рядом какой-то аккуратно скатанный тюк. Он что, здесь и живет? Да без сомнения, вон и новенький засов приделан к двери изнутри. Ночная вахта – его, а днем чередуются вот эти двое.

Он, значит, получается у нас дракон, раз сторожит золото.

– А вот теперь – не просто стоп, а стоп и стоп, – сказал я. – Опять не получается. Люцифер… а он-то тут зачем? И что он хотел сделать – взорвать корабль? Но ведь его нет, этого Люцифера. Золото плывет домой. С ним все хорошо. Дружинин, я так чувствую, что опять вы не все мне сказали. Говорите уж.

– Вот если ваша голова и дальше будет работать так хорошо, – вздохнул он, – тогда все у нас получится. Нет, не взрывать он его хотел. Зачем же золото взрывать?

– Налет в Дакаре! – вспомнил я. – Просто налет! Так они там кто – бомбисты или воры?

Дружинин радостно усмехнулся:

– А вот я с того самого взрыва на Обводном все размышляю: кто они, что за люди. Так вот, Немоляев, они, конечно, убийцы. Но ведь борьба за народ – дело такое. Денег требует. Знаете, сколько людей в этой боевой группе – всего-то человек тридцать. Но ведь им всем надо что-то кушать, ездить без препятствий по всему миру, да и динамит изготовить – дело не бесплатное. И они начали еще и грабить. По всей России. А тут – золото, понимаете ли.

– Хорошо, теперь понятно – хотели взорвать охрану еще в Либаве, растащить груз… стоп, а вы тогда знали, что готовится. Я же помню – вдруг набежала толпа народа, подводу потащили на руках. Ваших, очевидно. Вы знали.

– И они снова попытались. В Дакаре – еще бы минута, и все бы у них получилось, представьте. Но мы знали…

– Что-что, вы и это знали?

– Сейчас все скажу… Но потом случилось что-то странное.

– Они придумали что-то после Дакара? Когда успели?

– А дурацкое дело нехитрое. Ну как же быстро вы, Немоляев, все это соображаете. Так вот, за три-то с лишним месяца можно же было им что-то еще придумать. И придумали. И телеграммами обменялись.

– И еще раз – а вы все знали… И телеграммы прочитали.

– Сейчас, потерпите. Если не удается стащить несколько ящиков золота с пристани и потом с корабля – что можно сделать?

– У них было три месяца на размышления, а вы от меня хотите – сразу…

– Да уж ладно. Так вот, а можно и весь корабль стащить. Долго ли умеючи.

Я постарался сдержать восторг. Молодец, Илья Перепелкин. Вот они, загадочные прокламации – теперь все сходится. Взбунтовать команду и угнать крейсер в нейтральный порт – просто, не так ли. И там его оставить, с несчастными матросами, увозя золото.

– А догадайтесь, что бы тогда было с офицерами, – погасил мой энтузиазм Дружинин. – С вами – не знаю. Со мной – знаю что. Хотя, может, хоть в шлюпку бы посадили, пусть и в океане. Воды бы дали.

– Так, – сказал я и встал: когда устает мозг, надо хорошенько подвигать руками и ногами. – Так, ну вот теперь уже осталось сказать немного, верно? Потому что…

– Потому что – стоп, и только потом полный вперед, да, Немоляев?

– Абсолютный стоп. Потому что заговор вы раскрыли. Интересно, как. Ну не вы лично, но Рузская точно. Но давайте повторим: вы знали заранее, что в Либаве, а потом в Дакаре будет налет. Вы знали, что боевая группа начала планировать бунт на крейсере с целью увести его в нейтральный порт, а по пути ограбить. Слушайте, да вы все знали, кроме одного – который тут Люцифер. Потому что сами господа эсеры о таком только слышали, и только его кличку. А все это вместе означает… это означает…

Он смотрел на меня, уже не скрывая удивленной радости.

– Быстро же вы думаете, Немоляев. Да, там, в Петербурге, в общем-то многое знают об этой боевой группе. Да, там у нас, видимо, есть свой человек.

– А что же взрывы-то, да еще убийство великого князя…

– Зато вы не знаете, сколько взрывов не произошло. А эта история… с великим князем… да не знаю я, что пошло не так. Не знал бы, даже если бы был в Петербурге. Это такие секреты, не хуже чем конспирация боевой группы… Но тут-то, с крейсером, все шло хорошо, Рузская получала телеграммы, они ей как-то помогали. Она знала в общих чертах, как и где, в каком порту готовятся к приему бунтующего крейсера, кто это делает – не один же Перепелкин все замышлял. Это много людей, а тут еще расстояния. И – вы правы, вот тут стоп. Люцифера нет, и бунт замер. Уже две недели как. Остается довезти груз до Владивостока, и только. Да?

– И что-то произошло. Да не тяните же.

Тут Дружинин выдвинул ящик стола и вытянул оттуда прокламацию.

«Товарищ, верь и жди. Час настанет, “Донской” уйдет в то самое плавание. А когда настанет – будь стойким и упорным».

– Та-ак, – с энтузиазмом сказал я. – И не придерешься, ведь не знаешь, о чем речь, – и не поймешь ничего. Печатали явно не в Петербурге.

– На «Суворове», – подтвердил он. – Печатали позавчера. Эта бумажка застряла среди валиков машины. Прочие где-то здесь. Не «Суворов» же уйдет в плавание, печатались для «Донского». Следов – никаких. Подозреваемых – нет. Матросы и офицеры всех кораблей общаются на берегу, катера между кораблями так и мелькают. Мог кто угодно…

– И это опять не всё…

– Не всё. Я побежал на суворовский телеграф. И мне сегодня ответили – быстро. Сведения мои не подтверждаются. Подтверждаются же сведения предыдущие. То есть – об отмене боевой группой всей прежней операции. Я – незрелый паникер. И вот мне некуда больше телеграфировать и нечего ждать. А тогда кто это делает? Кто готовится и к чему?

Вот теперь все стало ясно. Кроме как на меня, у него надежд и правда не было.

Думал я недолго.

– Так, есть у меня мысли. Очеркист ходит по всему кораблю и задает вопросы, это нормально. Далее – я могу в будущем просить вас направить запрос в Петербург. Но давайте так: я не всегда буду объяснять, почему и что. Уж если доверяете, то подоверяйте еще немножко. Еще: мы можем ошибаться, и на самом деле ничего не происходит. Еще: Люцифер – это я.

– Ради бога, Немоляев, что за шутки.

– Нет-нет, допускать такую возможность вам всегда надо и не расслабляться. Даже Рузская могла ошибаться. Но я о другом. Если мне вдруг надо будет передать вам записку или что-то, то – раз эти люди конспирируются, то давайте и мы станем такими же. Я им покажу Люцифера… Хорошо, хватит мне одной буквы «Л».

– Так, а я тогда…

– А вы бы могли быть Драконом, раз уж сидите на золоте, или просто «Д», но ведь тогда все как-то будет чересчур ясно – Дмитрий Дмитриевич Дружинин, три «Д», а тут еще четвертая. Что ж, пусть будет «Ч» – то есть четыре.

Он терпеливо вздохнул. Но было видно, что вообще-то ему стало легче.

Сразу скажу: идея с псевдонимами и прочими позывными нам с Дружининым не пригодилась. Мы не обменивались с ним шифровками, а свободно общались до самой его гибели.

Часть третья. Две башни

Прекрасный вихрь

Следующее после разговора с Дружининым утро было счастливым. Кончились жуткие дни после смерти Ильи и Инессы, когда я не знал, что теперь делать и делать ли что-либо вообще.

Проснулся я – как и вся команда – под бодрые две утренние склянки, протяжные вопли: «Вставай! Койки вязать!», и побежал, среди толпы матросов, к желобам и кранам с соленой водой (толкаться в офицерской ванной не всегда хочется).

И еще я чувствовал зверский голод, что со мной по утрам бывает не часто. В кают-компании я наткнулся на взгляд инженера Дружинина, ныне человека по имени «Ч», и чуть не вздрогнул; а с другой стороны, что тут удивительного – как сидел я рядом с доктором, священником и охранителем устоев, так и сижу и буду сидеть.

Вот только Дружинин изменился, подумал я. Раньше он, натыкаясь на мой взгляд, становился каким-то мраморным, а сейчас – чуть-чуть взъерошенный, немножко косолапый и более человечный.

– Один день, – сказал я ему негромко, когда соседи увлеклись разговором. – На приведение мыслей в порядок. Завтра поговорим обстоятельно. Хорошо бы на берегу. Вы в Хельвиль-то ездите?

Он только мрачно усмехнулся. Но сказал: «Бывает». Ну что вы хотите от сторожевого дракона…

Мысли у меня в голове роились, кажется, даже во сне. А сейчас, после завтрака (пшенная каша с маслом), добавилась еще одна: ведь скоро надо написать и отправить в «Ниву» новый очерк. Я почти засмеялся: о чем?! О том, как в тяжело качающуюся воду какого-то Индийского океана спускают два застывших белых обрубка, и стоящие у борта, затаив дыхание, вглядываются в лживо-прозрачные глубины?

Настоящий мастер дедуктивного метода должен обзавестись первым делом трубкой и курить ее беспрестанно. Еще он должен, на время расследования, отказаться от безобразной привычки глушить себя каким-нибудь морфием, так что я с этого дня почти не буду прикладываться в кают-компании к чему-либо веселящему, хватит. Наконец, настоящий мастер дедуктивного метода должен, в процессе размышлений, держать у щеки скрипку и извлекать из нее невыносимые для окружающих звуки, – а есть ли в бамбуково-эфемерном Хельвиле музыкальный магазин? Не видел.

Вести расследование и писать очерки – а не одно ли и то же? Вы сортируете факты (и краткие зарисовки пейзажа, и обрывки разговоров) на нужные и ненужные. Вписывающиеся в ясную, логичную конструкцию и не вписывающиеся туда.

Вот и попробуем.

Илья Перепелкин: вполне очевидна его менявшаяся роль в попытках боевой группы захватить часть золота или весь груз целиком. Он был поначалу лишь координатором: вот мы прибываем в Танжер… стоп, до того была попытка утащить груз прямо с пристани. А Илья – он был уже на борту крейсера? Надо узнать у Дружинина, когда Илья вообще оказался на флоте, но… да хоть годы назад. В боевой группе может ведь состоять кто угодно, важно то, что у человека в голове, а не место его службы.

Итак, он, может, и сбежал бы с крейсера в последний момент, если бы в Либаве все получилось. Но вот он видит, что груз все-таки на борту. Конец операции? Нет, если были предусмотрены действия на случай провала. И вот тут роль Перепелкина становится важной. Боевой группе надо было знать заранее маршрут эскадры – но это знают в Петербурге, Илье оставалось только подтверждать каждый раз, что маршрут не изменился, и называть даты. Просто телеграфом с берега.

А раз так, то или Виго в Испании, или, как и случилось, французский Танжер – что за проблема нанять там баркас с головорезами, вооружить их динамитом и револьверами, стащить столько ящиков груза, сколько успеешь – и затеряться среди ночных огней побережья. Главное – вовремя потом от этих исполнителей избавиться…

И вот он видит, что и эту акцию на борту крейсера заранее ждали, на палубе – видимо – оказывается несколько готовых к отражению налета людей; то есть на корабль, Рузской, сообщили из Петербурга данные, поставленные информатором из самой сердцевины боевой группы. Что делает Илья? Ведет себя безупречно: швыряет налетчиков за борт, с его-то силищей. То есть прячет концы в воду, раз уж ничего не вышло. Логично? Даже очень.

Вообще-то ключевым в этой истории оказывается телеграф. Что мы видим в очередном французском порту: моряки толпой осаждают этот непременный атрибут цивилизации, здание, обычно слегка обшарпанное, но с колоннами и гулким мраморным полом. Трудно ли договориться со злодеями в Петербурге о том, что попытку надо повторить? Дело одного-двух дней, подпись – «Л», то есть «Люцифер», с того конца тоже клички вместо имен…

Если план корабельного бунта также был заготовлен заранее, то всего-то надо было знать географическую точку, где вышедший в одиночное плавание крейсер необходимо перехватить в море и увезти груз на опять же небольшом катере.

А вот тут уже роль Ильи резко меняется. Еще раз: на самой эскадре каждая новая стоянка – секрет от всех, но маршрут могли знать и в Петербурге. Так что дело уже не в том, чтобы Илья снова и снова сообщал своим о том, где поджидать крейсер. Дело в том, что кто-то должен подготовить бунт, а далее и возглавить его, пусть на короткое время. Потом-то, конечно, такому человеку надо исчезнуть, на том самом маленьком суденышке, увозящем ящики с золотом. И сделать это быстро, потому что, скорее всего, бунтующему кораблю Рожественский не дал бы далеко уйти, да и угля – на сколько там дней пути?

Фактор времени: мы у Мадагаскара со второй половины декабря, сейчас февраль, если выслать пару решительных боевиков куда-нибудь в Капштадт, на юг Африки, заранее, то расход средств и людей получается небольшой. А если у наших социалистов-революционеров есть зарубежные собратья что в британской части мира, что, допустим, в недалекой отсюда португальской, то и ехать никуда не надо. Опять телеграф. Все получается.

Но дальше – все то же: как взбунтовать целый корабль?

А с другой стороны, как же его не взбунтовать, если уже в январе не только матросы, а и офицеры по всей эскадре начали сходить с ума. Сколько бывших арестантов и штрафников в эскадре – таких, как Федор Шкура? Сколько тайных социалистов-революционеров и всяких иных членов той самой рабочей, социал-демократической и прочей партии? А открытых агитаторов? Да здесь только брось спичку… Бунтовали ведь у нас несколько кораблей одновременно, в том числе потому, что в самой России…

Тут я начал хвататься за бумагу и карандаш, потому что очерк возник, как мачтовые огни корабля на горизонте, – сначала ведь мы видим только мачты и голубоватые от света прожекторов облака, потом покажутся и надстройки, потом ровный ряд огней по борту.

И вот тут Илья наконец оказывается настоящим Люцифером. Это Илья, такой Илья, что лучше и некуда. Узнать имена трех-четырех эсеров на борту – для этого есть телеграф на берегу. Поговорить с ними, подтвердить свою принадлежность к партии, с переподтверждением опять же по телеграфу.

Революцией бредят десятки матросов, сотни боятся идти на войну, это нормально – бояться; так что люди найдутся, дело недели-двух. Подготовиться к захвату корабля, в момент, когда всяческий ремонт закончен (и твои гальванеры дают свет), а уголь загружен. Штаб восстания вырабатывает план действий, исходя из того, что основная масса матросов как минимум будет нейтральна.

И Илья – с пылающим сердцем, но внешне холодный как лед – на командирском мостике крейсера (офицеры в лучшем случае сидят под арестом где-то в трюме). Вот оно – чтобы хоть раз поднялся в жизни вихрь. Громадные заголовки в газетах по всему миру: расстреляют ли русские собственный крейсер у берегов Африки? Белоснежный мундир, знаменитое на весь мир имя – Ilya Perepelkin. Памятники, улицы, которые назовет в честь мятежного лейтенанта благодарная Россия. Но это потом, а в реальной и победительной жизни – лейтенант прыгает в неизвестный катер, загруженный загадочными для его команды ящиками из каюты Дружинина (команда, повторим, не понимает тут ровно ничего), скрывается за штормовым горизонтом и меняет имя, а прежнее тает в тумане мировой истории. Крейсер же с изумленной командой бессмысленно болтается по волнам, медленно окружаемый броненосцами Рожественского с их расчехленными орудиями…

Да, это – настоящий Илья.

А до его бегства на катере настоящий Алексей Юрьевич Немоляев, подумал я, читает бунтующим матросам то ли Бальмонта, то ли вот этого странного студента по имени Блок – мы как-то с ним встречались, здесь нечто интересное, пусть его никто и не знает всерьез… Может, и арестованным офицерам то же читает – Лебедеву вот, если тот останется жив. Какая завидная судьба. Какой прекрасный вихрь.

Он бы защитил меня, мелькнула мысль.

Вот только та троица с длинным ножом для рубки тростника – как с ней быть? Ну допустим, так: он хотел, чтобы меня только ранили. Так, чтобы я остался на берегу, то есть – нет, попал бы в рай на белом «Орле».

Понятно, что Илья чуял опасность – дважды срываются налеты, случайностей тут быть не может! – но наслаждался ею. А подозревал – кого?

Ну и вот этот самый Немоляев находит в гальюне прокламацию и несет ее Лебедеву – ах, нет, Лебедев все знал. Они – с Рузской – опять все знали. Кроме даты начала восстания, но это не так и важно, если быть заранее готовыми.

И Илья оказывается в той же ситуации, что и в Танжере: уже стоит на мостике, готовый к бессмертию, но – вместе со всей командой – слышит: рулевое управление выведено из строя. Только и остается, что декламировать Чехова на предстоящем празднике.

Вот такой у нас комплект фактов насчет павшего Люцифера. Все вроде бы понятно. А теперь посмотрим на прочие факты.

Да, но очерк! Что это там замаячило, в виде почти готовой мысли, которая будет держать всю конструкцию? Бунт одновременно на нескольких кораблях, потому что бунт и дома, в России, откуда приходят новости и письма… Уже не десять, а – с пополнением, пришедшим через Суэц, – четырнадцать тысяч человек, затерянные у берегов острова, который мало кто в России сразу и на карте найдет… Что-то здесь рождается, какой-то мыслефантом, если не фантазм…

Так, теперь смотрим на действия Рузской. Здесь тоже все достаточно логично и понятно. Чтобы не дать похитить золото, нужно найти ключевого в этой истории человека, а про него известно разве что его местонахождение – поближе к золоту. И она, с ее дерзостью и умом, начинает присматриваться к людям. Для начала ко мне, потому что я тут слишком очевидно инородное тело. Приказывает своим головорезам посмотреть на мою родинку. До того получает данные о ней – и прочие мои данные – из Петербурга. Удостоверяется, что я – это я, и начинает выяснять, что я за человек. То есть она не столько наблюдает за действиями подозреваемого, сколько изучает его тип личности.

И она это делала отлично, вздохнул я.

Да, так можно заметить какие-то мелкие факты, о которых человек проговаривается, да что там – раскрывает душу на подушке, и сравнить их с жесткими фактами, которые она могла получить да хоть на борту «Суворова», по шифросвязи. И постепенно понимает, что Люцифер из меня не самый лучший.

Тут я вздохнул снова.

А далее она прочно, и надолго, берет под опеку Илью, и опека эта остается с ним до конца. Тут уже можно понять, что Люцифера она нашла.

Понимал ли это сам Илья? Боюсь, что он долго подозревал не ее, а вот как раз меня. Конечно, прекрасна моя версия того, что он лишь хотел вывести меня из игры. Но говорит за нее только одно – что он отдал мне свой револьвер. Так ведь и что с того, толку от револьвера в моих руках никакого, и он это знал.

А затем, получается, Рузская допускает роковую ошибку – идет в каюту к Илье для окончательного разговора, достает свой маленький браунинг…

Рузская – и допускает ошибку? Я же знал, что это ерунда. Я же знал, что все было куда хуже. Но может быть…

Она была великолепна, прозвучал у меня в голове голос Дружинина. Да и зачем мне Дружинин, будто я сам не помню, какой она была.

Стоп и еще раз стоп. Что-то в моей дедукции было не так с самого начала. Еще раз: чтобы не дать похитить золото, она должна была найти ключевого в этой истории человека… И это очевидно…

Но этот дедукционный корабль у меня в тот момент так и не показался из-за линии горизонта, там возник ненадолго только бледный отсвет его огней, как далекий город или пожар.

Ну а теперь факты, которые пока плохо вписываются в общую картину. Их вроде бы и немного, но – что делал Федор Шкура на берегу, у моря, беседуя с Лебедевым? Что там сказал наш командир: была конфиденциальная беседа с одним из членов команды, который ушел расстроенный. И мало ли чем мог Лебедев расстроить матроса; ничего особенного, кроме одного – разговор их был не на борту, а на земле.

Кто такой Федор Шкура на самом деле и какую тут сыграл роль – это хороший вопрос. И его придется решать.

А кто такой этот матрос с недобрыми серыми глазами, который обещал, что если что, то в обиду не дадим? Почему обещал? Потому что «вы нужный человек, вы к нам еще приходите потом».

Понимай, как хочешь. А неприятные глаза – это еще не преступление.

И еще странный факт: смерть матроса-баталера с нашего крейсера ровно накануне бунта. Тело нашли в лодке у берега, но, по другим данным, он утонул. Хотя мало ли по каким причинам человек мог погибнуть.

Что-то из таких неприкаянных фактов может вывести к цели – к этой странной прокламации, которая почти прямым текстом говорит матросам: бунт сорвался, но он готовится заново. И как это может быть, если Люцифера больше нет? Кто тогда берет его дело в свои руки?

В итоге мне предстоит разговор со Шкурой и еще выяснение подробностей насчет баталера. Нужен Дружинин.

Сколько у нас времени, вот вопрос. Если мы выйдем в открытое море – а выйдем же мы туда рано или поздно – то эскадра теряет связь с берегом, превращается в неторопливо движущийся изолированный архипелаг… И тогда связь даже с флагманом почти невозможна – не поднимать же на мачтах все эти цветные штуки, которые читать может кто угодно, и прежде всего Федор Шкура.

Архипелаг! Остров! Вот оно.

И я схватил карандаш, быстро покрывая бумагу набросками.

«Когда мой очерк дойдет до читателя, читатель уже будет знать, что с эскадрой произошло за эти недели. Пошла ли она обратно к Европе, двинулась ли туда, куда и собиралась. Встретилась ли с японским флотом, и что это была за встреча».

Карандаш сломался, но их у меня сколько угодно, в бархатном футляре.

«Но даже зная, что произошло, читатель может и должен хоть на мгновение задуматься о мистичности, о грандиозности этой ситуации: четырнадцать тысяч русских на сорока пяти уже кораблях, затерянные в океане. Затерянные в космосе Вселенной, в жуткой пустоте, между все равно что несуществующих островов и берегов».

Я бросил взгляд на далекие, увенчанные кисточками соломинки пальмовых стволов на берегу: для нас-то они более чем существуют, они стали единственной реальностью в этом мире. Не забыть вписать.

«И что это, как не символистская миниатюра великой страны, зависшей между эпохами, между тоскливым прошлым и грандиозным будущим? И что здесь, на эскадре, если не фрагмент нашего бурлящего общества – а оно бурлит и здесь, и волны этой бури катятся в море и растворяются там, в великой пустоте».

Дружинин в роли кошки

Допрос Дружинина прошел хорошо, хотя без особых результатов. Он попросту ничего не знал, бедняга. Охранял золото.

Это было так:

– Инженер Дружинин, пива не желаете ли?

Мрачная пауза. Да, он желает – видимо, давно и остро. И первое, что говорит, еще до моих вопросов:

– Так и гуляете с револьвером у пояса?

Я и вправду сидел под тентом на веранде, закинув босую ногу на ногу, с перепелкинским подарком, торчавшим у меня из-под тропической рубашки, как бы я его ни пытался куда-то поглубже засунуть. Честно говоря, я просто не хотел оставлять его в каюте, отправляясь с Дружининым на берег.

– Дайте-ка, – сказал он мне. – Так, а то, что он снят с предохранителя – это вы специально?

Я мучительно вздохнул (а что такое предохранитель?) и окинул взглядом наше неизменное «Кафе де Пари» – ведь все лица вроде как уже смутно знакомые… И как бы увидеть цепочку ангелов с «Орла», и прогнать Дружинина, и сесть с ней за столик, и говорить ни о чем.

– Ну понимаете, Дружинин, в Хельвиле лучше быть вооруженным. То, что меня пытались убить на берегу и не пытались на борту, вы, наверное, знаете.

– Она говорила. Добавляла: да что же он у всех путается под ногами, этот Немоляев. Извините.

– Это не у нее ли я путался?.. Стоп, Дружинин. А не хотите ли вы сказать, что это она?..

Дружинин, кажется, впервые на моей памяти развеселился и фыркнул пивной пеной:

– Рузская – чтобы нанимала на берегу убийц, науськивая их на вас? Немоляев, перестаньте шутить. Я не этого от вас ждал.

Мне стало стыдно, и я отбился с помощью нападения:

– А ждали немедленного раскрытия заговора в течение суток… Шучу, продолжаю то есть шутить, не обижайтесь. Я просто факты пока собираю. Так что сказала Рузская, кроме того, что я под ногами путаюсь? Дословно?

Дружинин устремил невидящий взгляд на соседний столик:

– Что сказала… Да она со мной никогда особо… так, бормотала иногда под нос, будто я кошка какая-то… Ну, вот так: Немоляев что-то такое знает, но сам об этом не догадывается, или еще говорила… что он вообще в целом умный, а таких устраняют на всякий случай.

– Не порадовали, Дружинин, я и сам знаю, что умный, а толку… Хорошо, тогда откройте страшные секреты. Кто из команды на вас работает? Кто вам сказал, что на корабле готовится бунт?

Дружинин сильно покраснел и замолчал всерьез. Я пил пиво и ждал.

– Да не знаю я! – наконец вымолвил он. – За четыре дня до бунта Рузская и Лебедев сидели у него в каюте и готовились. Значит, были предупреждены. Потом позвали меня. Мне была выдана инструкция – как только начнется, бежать вниз вместе с двумя нашими, из наружного… да вы их знаете… закрыть железные двери, применять оружие, если что. До конца, – добавил он мрачно.

– Откуда пришла информация о бунте – с «Суворова» или от осведомителей на самом корабле?

– Не знаю!

– Тогда последний вопрос. Вот эта история с как бы утонувшим у берега баталером – а что Рузская говорила об этом?

– А только то и говорила, что зачем же это они его.

– Они – его, и все. Как говорила?

– Ну как. С недоумением.

– Она была этим убийством недовольна? Огорчена?

– Нет, нет, просто удивилась. Но не сильно. Может, думала, они его в чем-то заподозрили.

– А что за роль играл этот баталер?

– Ну… он – как там Рузская сказала: он же у них там был… И тут замолчала.

– У них, значит – не у нас, не у нее. Он был кто-то заметный в их заговоре?

– Вроде так.

– Уже что-то. Он был не ваш. Не наш, то есть. Свои убивают своего. Бунт срывается. И после этого появляется прокламация, чтобы все равно готовились к новому бунту и угону корабля. Они там что, перегрызлись, в верхушке заговора? Так, инженер Дружинин. Мне нужен ответ из столицы: существует ли в России еще какая-то организация, подобная боевой группе. Какая-то конкурирующая организация, неважно где, среди эсеров или где-то еще. И что про нее известно.

Дальше произошло приятнейшее событие: Дружинин уже не фыркал, он смеялся.

– Ха, ха, Немоляев. Ха, ха. Пишет человек, до того два месяца как проработавший в охранном. А пришлите-ка мне, братцы, на Мадагаскар полное досье на все боевые группы. Все, что знаете. Подпись – ха, ха, незрелый паникер.

Тут я подумал, что у этого человека есть чувство юмора, а раз так, то он не безнадежен.

Я выставил палец в направлении ближайшего столика:

– Видите того капитана третьего ранга? А как по-вашему, что он думает насчет свержения самодержавия? А вдруг тоже готов свергать? А если нет, то что если через два месяца он будет списан на берег вчистую?

Дружинин внимательно посмотрел на обозначенного мной персонажа. И продолжал смотреть, слегка недоуменно.

– Я к тому, что когда творится такое – буря, война, – то бояться бессмысленно. Рискните. Может, вас уже уволили. Или ваших начальников. Может, ваше охранное отделение уже закрыто – что мы тут знаем? Может, я сам через два месяца…

Тут я постарался не заноситься, но ведь… но ведь… и Дружинин же знает, кто я такой и чем на самом деле занят:

– Может, через два месяца я стану как минимум товарищем министра, неважно какого. Или кем-то побольше. Пусть просто ответят на вопрос: есть ли еще в России, и особенно за ее пределами, боевая организация типа той, где был Перепелкин. Да или нет, и желательно хоть как-то сказать, чья она. А дальше – будет у нас все получаться, запросим что-то еще. Ну напишут вам снова, что вы паникер – чем рискуете? Вы уже паникер. А у Рузской были вроде как кошкой. Значит, с повышением вас, Дружинин. И давайте с пивом полегче, а вот поесть здесь хотя и не восторг, но все веселее, чем на корабле. Да?

Кончается февраль – то есть я провел зиму в теплых краях, на загадочном для кого-то острове, в авантюрном путешествии и обзавелся романтическими шрамами: поэтессы сойдут с ума, когда я вернусь. Это в плюсе.

А вот в минусе… Там довольно много.

Представим себе: приходит очеркист из журнала «Нива» к своему покровителю, капитану первого ранга Пузырю – то есть к Семенову, на «Суворова». И сообщает, что он сейчас взял на себя расследование дела о повторной попытке угнать корабль вместе с гигантским грузом золота для подкупа китайской императрицы. А поэтому требует, чтобы Семенов оказал ему протекцию по части полного ознакомления с системой доносов и прочего информирования на флоте.

Тут Семенов хитро улыбается и вызывает доктора, тот осматривает меня и сообщает, что офицер, переодевшийся матросом и кусавший других офицеров, был в худшем состоянии.

А если я этого не сделаю, то не буду знать, кто сообщил Рузской о готовящемся бунте – люди с других кораблей или с нашего. От Дружинина, который был кошкой, тут просто ничего не дождешься.

Но с другой стороны, зачем мне так много знать? Все, что мне на самом деле нужно – это чтобы никто не угонял корабль в непонятные воды, с возможным убийством или неизбежным пленением офицеров, нас с Дружининым в том числе. А дальше я разберусь… я разберусь… То есть надо просто повторить то, что сделала Рузская, – она что-то узнала и заранее предупредила Лебедева. Дальнейшее он взял на себя.

И если всерьез, то в какой-то момент я просто неизбежно приду к нему. Просто сейчас это делать рано – к командиру все идут с просьбами, но лучше ему что-то принести тоже, какую-то информацию, так, как я принес ему обрывок прокламации из гальюна. Разговор пойдет как-то веселее.

А чтобы все стало совсем весело…

Я крупными буквами набросал карандашом вот что:

«Кто нас предал? Предал Л. Варианты – 1, 2, 3».

И оставил эту бумагу на откидном столе в своей каюте – не совсем на видном месте, но все же так, чтобы ее увидел любой, подошедший к столу.

Я сказал вам, что раньше просил Лебедева оставить мне перепелкинского вестового Ена? Кажется, нет. Но я это сделал, Лебедев согласился, и Ен заходил ко мне в каюту без меня в любое время. Так же, как заходил раньше, когда у меня пропала целая пачка прокламаций, после чего начались всякие интересные события, типа приглашения выступить перед матросами.

А дальше был, понятное дело, разговор. Загадочный-загадочный, на полутонах и недоговоренностях. Но меня вполне устроивший, потому что после него я хоть на дюйм, но приблизился – пока непонятно к чему.

– Господин Немоляев, хочу вам сказать: с бумажками на столе надо бы поосторожнее.

– Что? С бумажками? Но… Ой, кажется…

И я страшно смущаюсь. И потом делаю лицо жестким и мрачным.

Значит, это так работает: от Ена информация идет к Шкуре. Хорошо.

Федор Шкура – бывший шляхтич Шкурятский – он вообще-то интересный человек. Молодой все-таки, но вот эти глаза, они как у пятидесятилетнего – затравленные, что ли. Ну, невеселые в любом случае и очень умные.

Ему помогает это его круглое лицо, подумал я. Вот такие круглые и гладкие, про них думаешь: простой матрос Шкура. А бывают ли простые матросы? А бывают ли простые люди? Или люди – это всегда очень сложно? В общем, когда мне говорят вот это – «я человек простой, конечно…», то я точно знаю, что меня хотят обмануть.

– Я и сам вот о том же все время думаю, – осторожно замечает он. И смотрит – как я реагирую. И добавляет: – О том же думаю, что и вы.

Ничего вроде бы не сказал – но в бумажке-то у меня было написано «Кто нас предал?».

Мы на палубе – и куда денешься на корабле, где ты никогда не бываешь совсем один, тебя могут не слышать, но уж точно видят. А раз так, то и со словами надо быть осторожнее. А мне особенно, потому что я пока не понимаю, с кем говорю.

– Самое смешное, – осторожно замечаю я, – что вот этот мальчик тоже не знает. Он меня сейчас не отпускает. Ведет разговоры.

– Мы видим, – мрачно заметил Шкура.

Ах, вот как – «они» видят нас с Дружининым. Куда же денешься от сотен пар глаз на не таком и большом корабле.

– Но повторю – он не знает.

– Хм-хм.

– Знала она. Но ее нет.

– Так. А может, и не так.

– Вы правы. Значит, осторожность.

– Верно.

Я перевожу дыхание – пока вроде не сорвался и не сказал лишнего, и пора попробовать…

– Федор, я сам многого не знаю, не положено мне. А главное – этот парень, баталер… Что там случилось?

– Шершнев, значит. Который утонул. А это тоже мутное дело. Вот взял и утонул. И все у нас обрушилось.

Я мучительно вздыхаю: хватит пока. Не сорваться, не сказать неосторожное слово, не спугнуть. И делаю строгий вид:

– А если кто-то спросит, о чем мы тут секретничали?

Тут круглое и напряженное лицо Федора вдруг смягчилось, глаза блеснули:

– Все просто, господин Немоляев. О чем мы вообще можем говорить – я, штрафник, и вы, пассажир. О поэзии, конечно. О том, чтобы вы к нам снова на батарейную палубу пришли и рассказали… Надсон вам как?

– Надсон мне… Да-да, я приду, да хоть завтра, заодно можно будет поговорить без помех, но вот Надсон, замученный этой жабой Бурениным… нет, говорить мы будем о чем-то другом.

Я протягиваю ему руку – он пожимает ее сразу и легко, я снова успокаиваюсь.

В целом-то ведь удивительно содержательный получился разговор. Что из него видно: Шкура верит, что если я был другом Перепелкина, то, значит, тоже играл какую-то роль в заговоре. А может, и не до конца верит. Но про «мальчика» и про «нее» – то есть Рузскую – не спорил и вопросов не задавал. То есть ближе к финалу они все знали, кого опасаться.

А интересно, что они думают об этом самом «преступлении страсти»? Кто убил, как убил? Особенно если учесть, что все знали, что у нас целая четверка из охранного отделения.

Кстати, значит ли это, что Шкура и минимум несколько других матросов знали, что мятеж возглавит Перепелкин? Ну кто-то же должен был знать, кому подчиняться, когда все начнется.

Итак, мы с Федором – два социалиста-революционера, размышляющих, как я написал в той оставленной на столе бумаге, «кто нас предал».

Соответственно, когда Шкура просил меня в прошлый раз рассказать матросам о поэзии, то он сделал это благодаря подсказке Ильи – нет, не получается. Мог и правда просто прочитать меня в «Ниве» и… И кстати, зачем тогда Илья все-таки отдал меня на растерзание своей французской подруге и поджидавшим меня трем личностям с ножом… Да тут просто ничего не ясно.

Зато хоть что-то ясно насчет матроса – как его, Шершнев?

Кто такой баталер: это человек, который отвечает за всяческие припасы на корабле, в основном съестные. И поэтому постоянно куда-то ездит, на берег и на другие корабли. В такой поездке его и убили. И еще: он был «наш». И после его смерти у «нас» – заговорщиков – все и обрушилось.

И обрушилось буквально за день до намеченного бунта. А кстати, что говорил приказ нашего грозного адмирала – что Шершнев вышел в море тайно, ночью, в нарушение адмиральских приказов. Так себе вести можно только накануне событий, после которых уже не до приказов, после которых уже все равно.

Но если перепелкинская команда не знает, кто и зачем убил ключевого в их заговоре человека – и этого же не знала Рузская, – то вот тут суть всего происшедшего. Заговор сорвал… кто-то из как бы своих. И тут же появилась прокламация, что корабль-то мы все равно угоним, вот только… вот только – с другими героями на мостике, так?

Дополнительная и вдохновенная дедукция у меня получается вот какая: во всей истории какую-то роль играет берег или другие корабли. Меня порезали на берегу. Баталер Шершнев – человек, имевший постоянное общение с внешним миром.

Больше не понятно ровно ничего, но вообще-то я продвинулся, пусть на полшага.

А теперь насчет очередной лекции: да, поэзия… да, этот ужасный и смешной Надсон… но есть и другие прекрасные темы, и публичные выступления хорошо помогают привести свои мысли на ту или иную тему в порядок…

В кают-компании только что вернувшийся откуда-то на катере Дмитрий Дружинин смотрел на меня очень странно. А потом, когда ужин кончился, дернул подбородком в сторону. И чуть не подмигнул. Да, многому еще ему предстоит научиться по части конспирации, подумал я. А мне предстоит учиться на его ошибках.

– Есть телеграмма, – сказал он мне, не разжимая губ, когда мы вышли после заката на корму – туда, где недавно мы стояли с Верой, и небо было в алмазах, и перышко летело по ветру, не мог не подумать я.

– Вот это скорость. И что – вам снова сообщили, что вы паникер, причем незрелый?

– Нет, – сказал он не без гордости.

– Поздравляю, итак…

– Итак… – тут он оглянулся на прочих офицеров, – кроме боевой группы социалистов-революционеров есть еще одна, такая же. Создана недавно.

– Чья?

– Эр-эс-… в общем, рабочая социал-демократическая и прочая.

– Я знал, – мрачно сказал я, вспомнив те самые прокламации той самой партии – насчет наших братьев японцев, с которыми не надо воевать.

Дружинин посмотрел на меня с подозрением – не вру ли я.

– Дмитрий, подробности мне, детали.

– Извольте… Алексей. Боевая техническая группа при Центральном комитете Р.С.Д.Р.П. Про нее обычные друзья рабочих из этой партии ничего не знают. Занята чем: добыванием оружия и денег. То есть контрабандой и грабежами. Основная часть деятельности – за пределами России, там у этой группы большие связи.

– Ну вы же видите, Дмитрий, – это то самое… Кто во главе?

– Опять кличка, – с презрением улыбнулся Дружинин. – У них у всех нет человеческих имен.

– Ну и какая?

– Винтер. А это-то вам зачем?

– Вы правы, это незачем… Дешевую мелодраму по образу и подобию господина Дюма я мог бы написать и сам. Милорд Винтер, значит… Что ж, а теперь…

Я повернулся в сторону корабельных огней в бухте – тяжелая броня, мигание света на верхушках чуть качающихся мачт, дрожащие бледные дорожки на волнах…

– А теперь – мы отдыхаем, и дальше осталось не так уж много.

Оставалось и правда не так много, но не в том смысле, о котором я думал. Мне-то казалось, что в этой бухте мы будем стоять вечно. А это было не так.

Флаги на мачтах

Лебедев был застегнут на все пуговицы, подтянут и, я бы сказал, почти весел. Он слушал меня; мы сидели в его каюте, настоящем дворцовом помещении, так же, как кают-компания, украшенном панелями темного дерева.

Он слушал – и ласкал пальцами сигару. Поворачивал ее, проводил пальцами по шелковистой поверхности, задумчиво нюхал.

Я обязательно отдам должное сигарам, когда вся эта история кончится, снова подумал я.

– Что ж, господин Немоляев, – сказал он, дождавшись конца моего немного нервного рассказа. – Ситуация необычная – но она обычной и не была. Я не могу осудить решение господина Дружинина обратиться к вам за помощью. Одно огорчает – почему он не пришел ко мне. Или еще и ко мне.

– Потому что ему двадцать три года, – с легким нетерпением ответил я. – Он растерялся. И по крайней мере, я-то к вам пришел. Исходя из того, что вы все знали, в том числе про золото – вы и Рузская…

– Да, с ней было замечательно. И легко. И после нее не так уж много остается сделать. Вы говорите, кто-то перехватил заговор у заговорщиков – вор у вора… Что ж.

Я поймал себя на мысли, что затаив дыхание жду… даже не приговора. Просто все, что говорит этот худой, как бы отстраненный человек, – оно такое, что ты просто сидишь, смотришь на его русую бородку, светлые глаза и знаешь, что сейчас прозвучит что-то важное. И ты с этим важным внутренне согласишься. Как он это делает? Кем надо быть, чтобы в какой-то момент жизни стать… Лебедевым?

– Знаете как, Алексей Юрьевич… Бунт на корабле нуждается в каком-то оружии. Нам его можно будет найти… потом, в нужный момент. И торопиться незачем, потому что от берегов Мадагаскара никто наш корабль угнать не успеет.

Что? О чем он говорит?

– А дальше будет время этот склад оружия найти. Что мы и сделаем. Теперь: извините меня, если я не стану раскрывать вам, кто из команды мне будет рассказывать, что на борту творится. Так будет лучше.

Я это проглотил. Потому что Лебедев был прав – так лучше. Я могу выдать себя и информатора неосторожным взглядом…

– Дружинин – пусть делает то, что считает своим долгом. Мы все, знаете ли, именно это и делаем. Но я готов выслушать его, без всяких обид, в любой момент.

Снова эти ласки длинных пальцев, гладящих светло-коричневый бок сигары.

– Далее, чтобы захватить корабль, надо иметь контроль над машинным отделением, рулевым управлением и многим другим. Иначе он просто никуда не уйдет. В прошлый раз хватило одной фразы – про рулевое управление. На самом деле…

Тут он грустно усмехнулся.

– На самом деле это были только слова. Рули были в порядке. Они могли бы взять корабль легко. Но сейчас – особенно если знать заранее день, на который назначен бунт… то можно выставить вооруженную офицерскую охрану в одной-двух ключевых точках. А вот то, что вас беспокоит больше всего – что появилась какая-то новая сила, оттеснившая старую, – это важно. Потому что иначе непонятно, как все случилось, – вы же не верите, что это двойное убийство было из-за страсти и ревности, ведь так?

Я кивнул. И Лебедев очень внимательно на меня посмотрел.

– Знаете, как договоримся: мое дело – корабль. Мой корабль. Ваше дело – искать этих людей, которые украли заговор у заговорщиков. А когда найдете – делайте то, что считаете своим долгом.

Я взглянул в его глаза и чуть не вздрогнул: казалось, он читает мои мысли.

– Ну а насчет ваших вопросов, то есть насчет того, откуда мы с госпожой Рузской узнали, что готовится бунт, – не с других ли кораблей – эти вопросы потеряли свое значение.

– То есть как?

– А так, что на ближайшие три-четыре недели крейсер превращается в почти изолированный остров. Сообщение между кораблями будет, но очень редкое. Вот посмотрите-ка, «Суворов» вон там…

Он аккуратно положил сигару на стол и пригласил меня к иллюминатору.

Черная громада флагмана все так же тяжко сидела в воде, но фок-мачта его превратилась в праздник: флаги, множество разноцветных флагов. Я перевел взгляд на «Александра», потом на «Нахимова», «Аврору», остальных – и везде был этот трепещущий фестиваль цвета.

– Что это значит? – спросил я, хотя мгновенно все понял.

– А это значит, – любезно подсказал Лебедев, – дословно вот что: «Броненосцам, крейсерам, миноносцам и транспортам иметь завтра к 12 часам пары для 10-узлового хода».

Я молча к нему повернулся.

– Да, – сказал он. – Завтра. От Мадагаскара, как я и сказал, крейсер никто никуда не угонит, уже не успеет. А делать это посреди Индийского океана бессмысленно. Потому что кончится уголь. И потому что в нейтральных водах наши миноносцы быстро догонят любое судно, которое, как вы говорите, должно было в прошлый раз взять на борт заговорщиков и груз. Да и как это судно нас найдет? В общем, если что-то и произойдет, то по ту сторону океана. Ну а там… мы посмотрим.

Отход эскадры, да еще самой громадной в морской истории человечества, – это всегда хаос. Я еле успел прыгнуть в шлюпку, отвозившую на белый «Орел» мичмана Воропаева, с его болями в животе – доктор говорил, что нужна операция, и не самая простая; меня ссадили на берег, я побежал отправлять очерк обычной почтой, через месяц будет в «Ниве»… и запасать белье, рубашки, мысленно считая оставшиеся деньги. Помнится, я размышлял, что со мной будет, если меня забудут на берегу; но в любом случае в 12 часов дня эскадра превратилась в основание для сорока пяти почти вертикальных резких колонн черного дыма.

И еще два часа, после симфонии гремящих якорных цепей, она строилась в кильватерные колонны – восемь броненосцев, пятнадцатитысячетонных красавцев, и где-то впереди легкие крейсера «Светлана», «Алмаз», «Урал», и другие крейсера с флангов – я научился различать «Жемчуг» и «Терек»; и транспорты в середине, с «Орлом», приютом ангелов, среди них. И мы – как всегда последними: «Олег», «Аврора», наш «Донской».

Две белые французские миноноски торжественно эскортируют нас туда, где волна подхватывает бронированные корпуса и мягко толкает их вперед. Сначала на юг, вокруг Мадагаскара – и матросы затаивают дыхание. Но проходит день, и вот теперь все ясно. Курс – на северо-восток, наискосок через Индийский океан (я знал, мне сказал об этом Лебедев – но я молчал), к нашему Дальнему Востоку.

И еще: к этому острову мы пришли под вести о катастрофе Порт-Артура. Уходили мы от него под разговоры о другой такой же катастрофе. На этот раз – под Мукденом, в Маньчжурии: город сдан, у нас тридцать тысяч убитых, сорок тысяч сдавшихся в плен. Это была очень плохая война. И мы шли именно на нее.

Воздух на орудийной палубе был легким – крейсер шел полным ходом. Палуба продувалась насквозь. А вот лица были тяжелыми, потому что бессмысленная стоянка позади, и теперь ясно, куда идем и что нас там ждет.

– Господа, – начал я (и в очередной раз уловил ироничные взгляды), – в прошлый раз мы говорили о том, что такое вообще поэзия. Сегодня я боюсь вас удивить, но разговор будет еще сложнее.

– А сейчас все разговоры стали какие-то сложные, – буркнул кто-то сзади, но его зашикали.

– Что такое музыка, господа? – спросил я, не без ехидства глядя на Шкуру: вот тебе Надсон с его надрывной поэзией. – Почему музыка так важна для людей – ну, какие-то там звуки, мало ли их вокруг нас… а потому что музыка – это самая прямая и непосредственная запись человеческих чувств. Книги такого почти не умеют. Слово – это прежде всего смысл. Звук – это прежде всего чувство. Песня – и то и другое сразу.

Тут возник шум, заговорило много голосов – но ничего другого я и не ждал.

– И вот вам пример, господа, – продолжил я. – С первых дней путешествия вы могли слышать из кают-компании граммофон – звуки рояля.

Да, сказали мне мрачные лица. Слышали. Господа офицеры умеют развлекаться. Хотя и мы не скучаем.

– Того, кто написал эту музыку и кто сам сел за рояль, зовут Рахманинов. И его не знает никто, говорят, совсем молодой человек. Сейчас вся Россия такая – сотни, тысячи молодых талантов, о них никто не слышал, но дайте срок – это поколение себя еще покажет, зреет какой-то взрыв гениальности. И вот все мы слышали эти звуки, эти полонезы и эти фантазии, по нескольку раз. А дальше будет волшебство. Представим, что мы все останемся после этой войны живы… – Тут я обвел всех взглядом. – Представим себе, что через несколько лет, проходя по улице, мы услышим из открытого окна те же звуки клавиш. И мы вспомним запах этого моря… – Я протянул руку к открытому иллюминатору. – И лица друзей, которых, может, уже не будет. И это все равно что вернуться назад, вот в этот наш сегодняшний день. Вы знаете, эм-м-м, господа, вот я сейчас сижу и думаю: а что будет с этим Рахманиновым? Станет ли он знаменит, богат, хороший ли он вообще композитор? Кто же знает. Но если много людей, слушая его, невольно будут вспоминать вот такие неповторимые моменты своей жизни, то для них он… В общем, это мы и наша память чувств делает композиторов великими, а не они сами. Уж как им с нами повезет.

Меня слушают? Да еще как. Ну тогда я сейчас от музыки уведу разговор к неожиданному:

– Мы идем на «Дмитрии Донском» – так? Я сейчас думаю – вот при жизни самого Донского что помнили люди, побывавшие на Куликовом поле, об этом походе? И как помнили? У них там были гусли, пастушеские дудки – что угодно. И вот они, уже потом, слышат какую-то мелодию и вдруг до мелочей вспоминают, как шли через длинную степь, как ругали князя – куда ведет, ведь головы сложим. Это же они для нас сегодня герои, а тогда – все было, наверное, как всегда, пока драка не началась. И если бы не музыка, кто знает, как бы они вспоминали свое Куликово поле…

С задних рядов, где всегда помещаются хулиганы, раздался звон случайно задетых гитарных струн.

– А давайте! – протянул я туда руку. – А то я в прошлый раз просто читал стихи, а тут… А уже потом, если попросите, я расскажу вам, что такое опера и почему она такая. Опера – самая дикая и самая великолепная штука на свете…

Струны сзади зазвучали уверенно.

И уже потом, после затянувшегося вечера с оперой, я оказался за стаканом чая в углу (сидели здесь все просто на палубе), со мной были только Шкура и тот самый человек со злыми серыми глазами. Прочие держались от нас на расстоянии, там, где был гул шагов и приглушенное бормотание. «Они ведь здесь все знают, кто есть кто, и что с этими надо осторожнее», – подумал я.

– Рысков, баталер, матрос первой статьи, – представился наконец сероглазый, не сводя с меня взгляда.

И громко потянул чай.

– Вопрос к вам: что дальше? – негромко спросил он.

И тут я понял цену этого вопроса – в том числе представил, как меня, после неверного ответа, хватают за обе ноги и переваливают через борт, в ночную черноту моря… если я сейчас ошибусь хоть одним словом.

А то, что тут опять баталер – да ровно ничего не значит, но наводит на мысли.

Шкура молчал, его твердые щеки подсвечивались адским огнем самокрутки. Но я знал, что от моего ответа и для него тоже многое зависит.

Он же боится этого Рыскова, это ясно.

– Я долго думал, – сказал наконец я. – О том, что бросить бы все. Пытался что-то понять. И понял: а что, собственно, изменилось?

Мы все трое перевели дыхание и опустили носы к чайным стаканам. Немоляев по сути говорит, что ему все равно, кто там кого уничтожил, в верхушке заговора. А вот что он на самом деле думает – это уж другой вопрос.

– А как с этим? – последовал новый вопрос, с кивком подбородка вверх.

Шкура, с которым мы уже обсудили Дружинина, старательно не называя имен, замер снова.

Не то чтобы тут предлагалось вынести Дмитрию смертный приговор, подумалось мне, но мое слово может что-то значить: это даже как-то смешно, хотя и страшно.

– Он хочет, чтобы я ему помог, – процедил я после долгой паузы. И ведь просто сказал правду… Потом добавил: – Я думаю – а пусть все остается как есть. И еще думаю – как хорошо знать немногое.

– Ну гляди, – отозвался наконец сероглазый, перейдя на «ты», притом что имени своего – кроме «Рыскова» – не назвал.

Я когда-то мечтал об опасной жизни – она, оказывается, такая. И ничего хорошего.

А настоящая жизнь – вот, на кормовом балконе над кают-компанией, за бокалами белого вина с Дружининым, спокойным, задумчивым, ставшим более похожим на моряка – подтянутым каким-то.

И мы сидим, и белеет за кормой тугая пена двумя расходящимися реками, и там, где реки кончаются, больше ничего, черная пустота. Зато впереди и справа – цепочки корабельных огней, уходящих за горизонт, иногда проблеск искр из невидимых труб, изрыгающих невидимый дым.

Все вместе – движение, движение без остановки. Наконец-то движение.

Не знаю, как назвать начало нашего разговора: то ли я его инструктировал, то ли отчитывался.

– То есть все впустую – мы прикованы к этому пятачку палубы, ничего не можем сделать и вынуждены полагаться на Лебедева, – сказал после долгой паузы Дмитрий, уже нормально и естественно выглядящий в своем мичманском кителе.

– Рузская же на него полагалась, – напомнил я. – И бунт сорвался.

– И ее убили, – напомнил он.

– Дмитрий, чего вы больше хотите – чтобы корабль и золото дошли до Владивостока или чтобы лучше найти… одного человека, того, кого мы ищем?

Вот это был хороший вопрос.

– Уже не знаю, – честно признался он. – Золото важно, да. Но – ну как же так – ходит по земле… то есть по палубе…

– Новый Люцифер?

– А вот вы, Алексей, сами взгляните – каков портрет: он один из тех, кто знал все о заговоре, значит – участвовал в нем. Так?

– Так.

– А потом попросту поубивал прочих. Своих. И чужих. Чтобы самому взбунтовать несчастную команду и увезти груз. Это, по-вашему, не хуже ли Люцифера? Да я такого человека и представить не могу. Хоть посмотреть бы на него.

– А Перепелкина вы могли себе представить? Слушайте, более обаятельного человека трудно было сыскать. А вы какого-то черта с рогами себе представляете, хуже Люцифера. Глаза серые и тусклые, морда неприятная. А если это человек предельно обаятельный и несущий добро?

– Вы к чему это, Алексей?

– А вот представьте себе, что это лично Лебедев планировал захватить крейсер, увести подальше, распорядиться как-то золотом.

Дружинин молчал долго и даже перестал прикладываться к вину. Потом долго и осуждающе смотрел на меня. И мрачно молчал.

– Да-да, именно Лебедев. Вот такой, великолепный. А вам не приходило в голову, что вот если бы Лебедев решил перехватить заговор, то тут нам оставалось бы только святых выносить? И ведь тогда все концы бы сошлись, все загадки бы разрешились. Два ключевых игрока устранены, путь свободен, и мы против Лебедева – дети. Понимаете, Дмитрий, дело не в том, добрый человек перед нами или злой. А в том, что мы все заложники того, что именно этот человек считает добром. Может, у него такое добро, то есть такое добро, что никаких человеческих жизней не жалко – как вам?

Дружинин все-таки сделал большой глоток, потряс головой и попросил избавить его от моей философии. Я долго смеялся, и не очень веселым смехом.

– Алексей, с вами поговоришь и сразу вспомнишь, что начало нас всех раздирать пополам. Вы лучше на этой сходке записались бы в воздержавшиеся. Вы посмотрите, что у нас за кормой.

– Ничего.

– Вот именно. Мы из России уплыли менее полугода назад. А ее больше нет, похоже. И охранное отделение закрывают, и вас назначают товарищем министра… какого министра, не откажите?

– Ну просвещения, конечно. До главы Синода мне далеко.

– Вот, вы министр, на улицах убивают, заводы не работают. И Лебедев угоняет золото за горизонт. Пощадите.

– Хорошо, Дмитрий, а теперь посмотрите вперед. Что там?

– Корабли. Наши.

– А дальше по носу – снова Россия. Из нее уплыли, в нее приплыли. Из тоскливой осени в весну – в мае должны во Владивосток прийти. А там все уже будет снова хорошо. Ну чего вы хотели – прожили пару десятилетий тоски и убожества. И чтобы старый век мирно ушел? Баррикады эти – а куда они денутся, кроме как в мусор? Нельзя же так и жить на баррикадах. И шествия эти – вышел на них, но и вернулся. И вот входим мы с вами в прежний трактир, в мирной и новой России, и видим там все ту же компанию – веселый земец, молодые адвокаты и фельетонисты, помощник присяжного поверенного, секретарь радикальной газеты и я, вдохновенный беллетрист, если, конечно, министром не стал. Куда они все, по-вашему, денутся?

– И что они делают там, в этом трактире?

– А все то же. Обжорствуют, кушают казенку или что получше. Выдавливают из себя рабов, становятся свободными людьми свободной от старых дураков России.

– А вот как бы, пока свободные люди будут выдавливать из себя рабов, рабы не выдавили из России свободных людей.

– А этого мы с вами просто не допустим. Мы же на что-то годимся? Или как вы считаете?

Великая пустота

Скажу сразу: дальше ровно двадцать восемь дней не было ничего, в том числе не было никаких бунтов и волнений. События – и то поначалу незначительные – конечно же начались, но только по ту сторону океана, когда мы увидели конусы гор голландской Суматры на горизонте.

И это, повторю, было через четыре недели после выхода с Мадагаскара, а вот до того… До того было зачарованное пространство, великая пустота. По Атлантике мы по крайней мере шли вдоль африканского берега, а здесь – наискосок через громадный океан.

И вот мы режем эти волны днем, без единого шторма; и вот ночью мы – небольшой город из трех освещенных улиц – просто зависаем в пустоте, стоим неподвижно под урчание моторов под ногами, а океан мягко и невидимо поворачивается там, внизу, унося от нас Африку и приближая Азию.

Хотя, конечно, множество мелких событий было – ну, очередная безумная погрузка угля с германских пароходов в середине океана; ну, мои лекции на батарейной палубе про великого Сергея Соловьева и про его странную историю русского народа, так же как про судороги русского символизма и безумие Гоголя – да, я об этом рассказывал, и меня слушали. Слушали все, потому что офицеры тоже начали забредать на мои лекции.

И еще были странные прожекторы и неизвестные корабли, возникавшие на горизонте и быстро исчезавшие с нашего пути.

А вот так и не увиденный нами Сингапур, британская морская крепость… И появление недружественных британских же крейсеров под самым носом… И вообще весь Малаккский пролив, где по ночам мы не зажигали огней, кроме отличительных, где офицеры и орудийная прислуга дежурили у пушек, им постоянно мерещились японские корабли, и били боевую тревогу… В общем, это уже было веселее.

Все изменилось, когда мы добрались до французского (то есть почти своего) Индокитая и бросили якоря в великолепной бухте Камранг. Вот где я перестал думать о своих лекциях и записях, потому что, во-первых, нас догнал белый «Орел», задержавшийся было в Сайгоне.

А во-вторых, я почему-то заранее знал, что увижу веселую пену за кормой дымящего трубой катера, на котором – знакомая, хотя слегка вытянувшаяся физиономия почти выздоровевшего после операции мичмана Воропаева. А с ним – белые одежды, туго затянутый упрямый лоб Веры Николаевны Селезневой, ее пальцы, нетерпеливо постукивающие по борту катера.

И два чемодана, его и ее. Потому что сестра милосердия Селезнева теперь временно откомандирована на «Донского» ухаживать за Воропаевым и вообще помогать нашей медицинской команде на нижних палубах.

И началось: быстрые совещания господ офицеров насчет того, напоминать ли ей о понесенной утрате – смерти жениха, или не надо, потому что обстоятельства не из тех, о которых напоминают. И как-то резко оживившаяся команда, потому что и матросам очень интересно, когда на борту снова женщина, да еще какая – с глазами цвета александрита, со вздернутым носом и веснушками на нем.

Да она же не блондинка, она рыжая – какое открытие, какой восторг! Бледно-рыжая, цвета солнца. Как я мог сразу это не увидеть?

А где она будет жить – неужели в опустевшей каюте того самого жениха, да не может быть. А будет ли она всегда ходить в нашу кают-компанию, как Тржемеский… да, конечно, будет. И жизнь теперь изменится.

Я в этих разговорах не участвовал и просто ждал своего часа. И отстраненно наблюдал за тем, как вся команда пытается перемолвиться с ней хоть словом. Офицеры – о чем-то относительно высоком, матросы – да хоть о пищеварении, будто у нас на борту до того не было двух врачей. И она отвечает всем и кому-то улыбается. А я держусь в стороне и жду.

– Ходить! – сказала мне Вера, прекрасная зеленоглазая Вера, нервно двигаясь туда-сюда вдоль перил, над вечерним заливом. – Какое счастье – ходить! Мы здесь как в клетке. Не пгобовали побыть сестгой милосегдия? Это чаще всего неподвижность, или тги шага туда, тги сюда без конца.

– И все эти ровно два месяца, как мы не виделись, вы делали только по три шага, но по многу раз? Мне повезло больше.

– Ровно два месяца… Алексей Югьевич, вы считали дни? Вы что, в меня влюблены? А почему? Нет, не пгислоняйтесь так задумчиво к погучням, дайте я вокгуг вас буду ходить…

Я перевел взгляд на берег – закат тонул за наливавшимися темно-сизым цветом горами, из-за них веером всплывали невесомые облака… Я – и влюблен? Она смеется?

– Да нет же, дорогая Вера. Я, к сожалению, не влюблен, я безнадежно люблю вас. Вы можете ходить кругами или стоять на месте, а я буду думать только об одном: сделать что-то для вас, если надо – спасти, защитить вас. Вспомните об этом, если вдруг помощь понадобится. А вот почему это так – лучше не спрашивайте. Ответить невозможно. Так со мной случилось.

Она остановилась в своих метаниях по балкону и долго вглядывалась в мое лицо, будто пытаясь его рассмотреть заново.

– Откуда вы такой взялись? Почему мне всегда так хочется с вами спогить и скандалить?

– Это лучшее, что вы мне за все время сказали. Спасибо.

– Сейчас будет еще лучше. Вот: я знаю много людей, которые мою букву «эг» вежливо и стагательно не замечают. И только одного, котогый ею откгыто и нахально восхищается.

– Вот видите, от меня есть польза.

– Еще какая. А газ все так сегьезно, то давайте беседовать только о действительно важном. О ваших стихах, тех, что не существуют.

– Ну как же это они не существуют. Они где-то есть, просто я вытягиваю их оттуда по нитке, а вместе нитки не сшиваются. Ну вот посмотрите на эту замершую в ожидании эскадру – она ждет, что я напишу балладу о трех волшебных кораблях. На первом корабле… на первом багровым светом пульсирует наша боль. Видите, вот они, перед вами, эти четырнадцать тысяч человек, боль у каждого своя, но где-то есть корабль, который бережно несет всю ее в себе. И мы идем за ним. А на корабле втором… вы не сможете это произнести, там везде эта ваша буква «р»: на корабле втором чернеет серебро.

– Почему сегебго?

– Из-за той самой буквы. Она сидит у меня в голове непрестанно. Но там, на том корабле, много чего – серебро, сокровище и сталь, вглядитесь в морское дно или дно звездного купола, увидите отблески. А есть еще и третий корабль.

– И?

– И на нем она, та, что губит нас, влюбленных в боль, серебро и сталь. Но нам виден только платочек паруса на горизонте. К нему можно тянуться… день за днем…

Я замолчал, не отрывая глаз от ее лица. У нее за эти месяцы чуть потемнела кожа, и лицо от этого стало еще прекраснее.

– И это называется – нет стиха?

– Только фантом. Но кто-то этот великий стих теперь точно напишет, если я вызвал сегодня на свет его преждевременный призрак. Даже не сомневайтесь. Они нас оттуда услышат и допишут наши стихи.

– Они нас услышат? Кто они? Да вы уже начали новую поэму!

– Старая. И тоже ничего не получается. Это должен быть короткий стих, из восьми строчек. Ну, двенадцати. Про две башни. На одной стоим мы с вами – вот прямо сейчас, наша корма ведь как башня. И смотрим через время, и хотим докричаться через него в будущее: мы здесь, мы были, мы есть.

– Я поняла: а там, в будущем, еще одна башня.

– Конечно, и люди оттуда тянут к нам руки и хотят сказать что-то важное. О чем-то нас предостеречь, от чего-то спасти. А до нас долетает только одно – «не делайте этого».

И вот взметнулись сизые перья облаков над тонущим в горах малиновым шаром солнца. Какой прекрасный был день, сейчас будет ужин, Вера будет царицей командирского конца стола в нашей кают-компании, где раньше сидела Рузская… А пока что – да когда же они прекратят свою беготню, и пыхтение, и таскание тяжестей. Это невесело наблюдать, потому что нет более горестного символа конца нашего путешествия, чем вот этот разгром еще вчера элегантного корабля, почти императорской яхты.

Дело в том, что индокитайская бухта Камранг стала для нас последней долгой стоянкой великого путешествия. И если раньше истерия по поводу японских миноносцев (у берегов Африки!) была привилегией Бешеного Быка, то сейчас-то все знали: тут не Африка, японские миноносцы из страшной сказки стали близкой реальностью.

– И он, господа, уже прощается, уже садится в катер – и говорит: у вас не крейсер, у вас какая-то яхта. Деревянные панели, занавеси, книги. Вы же знаете, что все это во время боя горит? А на него в ответ смотрят как на больного: какой бой?

Это в кают-компании вспоминают про визит на «Донского» некоего германского капитана неизвестного ранга – давно, в прошлом веке. Когда слово «японцы» вызывало разве что презрительный смех. А сейчас все только и пересказывают, обсуждают телеграммы по поводу Мукдена: нет, всего российских погибших там, на китайской земле Маньчжурии, все-таки сто двадцать тысяч, но это как считать – с Порт-Артуром или без… и десятки тысяч пленных… и генерал Куропаткин просит сменить его с поста главнокомандующего… вместо него, кажется, будет Линевич.

– Господин Немоляев, тут все просто: раньше мы боролись за победу. Сейчас за ничью.

– Какую ничью?

– Япония истощена, у нее тоже десятки тысяч погибших. Она солдат на китайскую территорию доставляет по морю. Мы – по железной дороге через Сибирь, безо всяких препятствий. А теперь представьте себе, что наша эскадра приходит на место уничтоженных кораблей, которые были в Порт-Артуре. Для японцев это означает, что подвоз подкреплений в любой момент может быть перекрыт нашей эскадрой, стоящей во Владивостоке. Зря воевали, тупик, ничья.

– Ничего себе – десятки тысяч погибших ради тупика, – звучит чей-то голос с дальнего конца стола.

– Все лучше полного поражения, – отзываются другие голоса.

Но еще обсуждают тот самый начавшийся на крейсере полный ужас – по сути, разграбление прекрасного корабля.

Сначала складируют на палубах, потом тащат в трюм, а то и перевозят, с бирками, на транспорты – да буквально все.

Я складываю это в тюки – книги, взятые (да по сути уже украденные) мной из библиотеки. Мои чемоданы, тоже с книгами и бумагами, кроме самых необходимых. Мое пальто с бархатным воротником и котелок, сейчас ведь апрель и дикая жара.

Слышу, что никакого адмиральского приказа на эту тему не было. С другой стороны, каждый командир отвечает за живучесть своего корабля в бою. И вот деревянный погром идет на броненосце «Орел», на старичках – «Наварине», «Нахимове» и «Донском», а вроде больше нигде.

И я хожу по крейсеру среди этого уничтожения человеческой жизни, этого театра с разоренными запасниками и кулисами – и все записываю. Потому что это будет очерк, последний перед переходом к Владивостоку. Они там, мои читатели, будут тогда уже знать, что мы дошли домой, – но представят себе, что мы чувствовали перед последним переходом.

И я записываю каждый предмет: кресла, стойка буфета, стулья, граммофон и пластинки Рахманинова и многих других, отделка рубки на мостике (вроде широких досок темного дерева), лишняя одежда, чемоданы с наклейками – список имен; а вот ковры и еще диваны… На «Донском», как известно, «умеют развлекаться». Но теперь элегантная яхта сбрасывает внешнюю оболочку, из-под нее выступает беспощадное крашеное железо, потому что все-таки здесь боевой крейсер.

А еще грузят уголь, вот к нам подходит уже наш баркас «Бородино», тащит уголь в мешках с транспорта «Китай», немцы тоже здесь. И каждое свободное помещение заполняют привычным уже черным ужасом.

Матросы, гремя подошвами по железу трапов, бегают с грузом по всему кораблю, залезают в каждый угол, переворачивают корабль вверх дном, до самых потаенных закоулков – и вот оно наконец случается.

Дружинин отыскивает меня на какой-то палубе, молча крутит рукой, как мельница, два раза. Идем с ним на мостик, там экспозиция, есть зрители из самых изысканных кругов (матросских и офицерских), недостает только шампанского и критикесс. Экспозиция вот какая – на чем-то вроде замасленного ковра из парусины разложены револьверы (штук пятнадцать), винтовки (штук десять), коробки, что-то еще железное и явно готовое к бою.

Мелькает Лебедев, бросает быстрый и не очень заинтересованный взгляд на эти сокровища, отходит – у него много других важных дел – и начинает что-то говорить Блохину, я так и слышу неизбежное «видите, как…».

– Вот и не будет бунта, – слышу над ухом голос Дружинина. – Кстати, револьвер свой принесли бы мне – смазать, проверить.

Черт, а не сдал ли я его в трюм между книг?

А дальше – новости. Вот какие: у меня опять нет вестового. Ен посажен под арест. Шкура прячет глаза, боится сказать слово, но это потому, что вокруг все время слишком много людей.

Я бросаю взгляд на флагман и другие броненосцы – вроде сигналов на мачтах нет, везде по серо-лиловатой воде снуют баркасы и движутся транспорты – и иду искать Лебедева. Нахожу, получаю разрешение посетить арестованного. Меня конвоируют в очень странное место – не где-то в трюме, а в закуток в орудийном каземате, поближе к офицерской территории.

Ен опять избит. От него выходит Тржемеский с кровавыми бинтами, уступая место мне. От Ена пахнет металлом (кровь) и чесноком – мы почти шепчемся, сблизив головы.

И сразу выясняется, что арест не для того, чтобы наказать моего вестового за что-то, а чтобы спасти его, изолировать от тех, кто второй раз пытается его убить. Нам всем положено думать, что его опять подозревают в обладании «японской мордой», но мне вдруг все становится ясно.

– Ен, это оружие на мостике – это ведь вы его нашли и выдали?

– Да, – улыбается он разбитыми губами. – Но меня подслушали… Да уже давно подозревали…

– Подозревали – в чем? А… все понятно. Ен, это вы все время рассказывали обо всем Лебедеву?

– И только ему, – почти неслышно признается он. – Потому что опасно.

Я роюсь в карманах, чтобы ему что-то дать, поблагодарить, но у меня нет ничего. А Ен вдруг наклоняется ко мне совсем близко:

– Я не японская морда. Я кореец. Моей страны уже все равно что нет. Захватили японцы. Не на кого надеяться. Только на вас… нас… Россию. Нужен каждый корабль. Чтобы дошел и… потом, позже, освободил Корею. Вот потому. А тут – бунт, и если крейсеру покинуть эскадру… А за ним пойдут другие, а там тоже будут бунтовать…

Он выдыхает и трогает шею – там повязка.

– Россия – это еще «вы» или уже «мы»? Ен, а откуда вы родом? Вы уже наш кореец?

– Нет, то есть да, – говорит он. – Уже подданный России. Моя семья – рыбаки, есть такой остров Улындо, потом уехали торговать рыбой во Владивосток. Но я помню… Помню все.

Я оставляю ему все папиросы, которые при мне были, обещаю приходить все время – и уже у порога спохватываюсь:

– Ен, кто теперь главный в заговоре – вы этого человека знаете?

Он смотрит на меня долго и отчаянно, потом выдыхает:

– Нет. Нет…

Итак, все в открытую. На железные двери в моей каюте ставят, по приказу Лебедева, защелку – я смогу закрыть ее изнутри и спать спокойно (а что же это я не волновался по такому поводу раньше, мелькнула мысль). Команда хихикает – до того защелку установили, понятное дело, Вере Селезневой, таковая была и у Рузской (чтобы не подвергать соблазну сходящих по женщинам с ума), так что моя каюта теперь называется «дамской комнатой». Но кто-то не смеется. Иллюзий того, что я тоже заговорщик, пусть немного смешной, уже нет.

– Что же теперь, дьявол его в бороду и в ребро через сапоги… – демонстрирует мне морской язык Федор Шкура, улучив момент, когда рядом никого. – Что же мне теперь делать. Да пошло бы оно все знаете куда.

И он делает вид, что почти орет на меня – если кто-то все-таки приблизится.

– Господин Немоляев, я всю жизнь штрафник. Как вырваться? Говорил с Лебедевым – помните, там, на берегу, но что он может… Он только на корабле хозяин.

И я торжественно обещаю ему: как только придем во Владивосток, мы с Дружининым пойдем в тамошнюю контору охранного отделения и заступимся за Шкуру. И потом я – один – дам ему новую жизнь. Потому что наш Союз – именно он – уже возглавил, судя по отрывочным новостям, обновление России.

Знает ли Шкура, кто на самом деле этот новый Люцифер, страшнее прежнего? Да я даже не пытаюсь его об этом спрашивать. Но вот если знает – то во Владивостоке все будет очень, очень серьезно.

Лебедев отпускает меня на берег, делать последние запасы на последние деньги. Камранг очень странное место – почти деревня, есть здесь несколько полубезумных французов, которые провели телеграф, строят ледоделательный завод, современный порт. И они завезли сюда из Сайгона какие-то товары, среди которых я и собираюсь порыться.

А еще пришел пароход «Дагмар», все корабли грузят оттуда крупу, муку, кур, консервы, вино, сигары и многое другое. Катера ходят на берег и обратно в бешеной суете, но меня она уже не беспокоит.

Потому что Лебедев, в нескольких кратких фразах, рассказывает мне: крейсер должен был заново взбунтоваться еще где-то в Малаккском проливе, дело в том, что оттуда совсем близко до голландской Ост-Индии – Суматры, Явы и прочих диких мест. А там идет война голландцев с местными раджами, на севере Суматры и особенно на Бали, там, по сути, ничья земля и ничья вода.

Но это то, что положено было знать рядовым заговорщикам. А так, без малейших сомнений, речь шла об очередном нанятом вот этой боевой группой Р.С.Д.Р.П. быстроходном корабле, который уже на второй день бы увез драгоценный груз и главарей в непонятном направлении – да неужели в британские воды, которые в этой части света везде? И как доверить такой груз пиратам? Авантюра, безумная авантюра… Так или иначе, в итоге решено было бунтовать вот здесь, в Камранге, тем более что крейсера стоят тут почти в открытом море, на отдалении от всех. Но больше можно ни о чем не беспокоиться, потому что оружия у бунтовщиков уже нет, и офицерские вахты не дадут застать никого врасплох. Точка.

Голубеющие вдали горы, перед ними близкие сахарные утесы отвесных скал, зеленая долина с речкой. Я в последний раз на чужеземном берегу, дальше только Владивосток: здесь надо вдохнуть этот воздух и запомнить его, рассмотреть лица на берегу… и не надо беспокоиться об обычной почте – мой очерк поедет в Петербург на «Дагмаре», вместо сигар. Месяц – то есть в первых числах мая – и он достигнет моей редакции.

Жалкое подобие бухты и набережной кишит белыми форменками матросов, торговля идет уже чуть не с разостланных на земле тряпок. А вот привычные белые колонны, держащие скромный фронтон: та самая почта, и там же телеграф.

И тут я спотыкаюсь, пытаюсь прятаться за пальму (бессмысленно). Этот худенький человек в матросской форме… заходит в прохладу телеграфного зала. Толпа скрывает эту фигуру. Или мне все это кажется?

Выдерживаю долгую паузу, захожу на телеграф, вдыхаю внушающий уважение запах тропического дерева, им здесь щедро отделано все. Пробиваюсь к окну и за ним вижу…

Скрипки, два нежных голоса ласкают друг друга – это же «Мадам Баттерфляй». Кто бы мог подумать, что аннамитки настолько красивы и что у них такие умные лица?

– Я разминулся со своим, эм-м-м, другом, – пытаюсь объяснить я ей – кто она, местная принцесса? Или ее привез с собой один из французов из Сайгона, а до того она оказывала ему всякие услуги, пытаюсь одернуть себя я.

– Месье француз? – делает мне комплимент эта местная Чио-Чио-Сан.

– Не всегда, – загадочно отвечаю я. – Мой друг забыл… потерял ту телеграмму, которую получил, и еще хотел оставить себе копию бланка той, что отправил… Вы настолько добры, что поможете нам?

– Хм, у вас замечательный и необычный друг. Но все может оказаться так просто, месье! – говорит она и смотрит на меня весьма выразительно.

Я достаю золотой десятирублевик – предпоследний – и бормочу что-то насчет украшения, которое из него можно сделать для такой ундины нечеловеческой красоты. И получаю в ответ две полоски бумаги с буквами и знаками. Клей еще не просох. Смотрю на них, не понимаю, они же на английском, но что-то можно разобрать; потом мне становится страшно.

И я выбегаю с телеграфа, шарю глазами по матросской толпе – все одинаковые, все в бескозырках с ленточками… и иду, как после солнечного удара, к набережной. Но вот мелькает знакомая фигура… исчезает…

Через пару минут я стою сзади бамбукового домика, на земле лежит аккуратно сложенная белая форма, сверху бескозырка с надписью «Дмитрий Донской». Матроса больше нет. В том числе и потому, что он никакой не матрос.

Я и подумать не мог, что мне предстояло редкое зрелище: Лебедев, который рассердился всерьез.

Это выглядело так: он вытянулся на своем стуле, его бородка выпятилась вперед, он попытался застегнуть у горла крючок, который уже был застегнут.

– Ах, значит, вот как они, – сказал он особо тихим и особенно размеренным голосом, глядя на противоположную – уже голую – стену каюты.

Перед ним лежали те самые две полоски бумаги. На одной – на английском – было написано: «действовать по третьему варианту». И дальше был адрес.

Адрес был в Токио.

И вот отправленная отсюда телеграмма, тоже на английском – если я правильно понимаю, означающая следующее: «груз по-прежнему на донском последний в кильватере».

Отправлена она была по тому самому адресу в Токио.

– Ну что ж, – почти прошептал Лебедев. – Это уже не исправишь. И ничего менять мы не будем.

– А Рожественский все знал? – таким же шепотом поинтересовался я.

– Он? Конечно. А какая теперь разница, что и знать-то…

Тут Лебедев замолчал. Попросил – то есть приказал – оставить ему телеграфные бумажки. И отпустил меня движением подбородка.

Дальше была не опера, а симфония – гайдновская, «Прощальная», когда в последней, неожиданной пятой части музыканты один за другим уходят, гася свечи.

Дело в том, что в Камранг к нам в подкрепление пришла еще одна эскадра – адмирала Небогатова, во главе с «Николаем I». По сути он конвоировал семь транспортов. И вот сейчас транспорты, один за другим, прощались с нами и уходили куда-то в Шанхай.

Нас осталось 38 боевых кораблей и 13 вспомогательных. Госпитальных судов теперь было два, кроме «Орла» появилась еще «Кострома». И вот мы, выстроившись уже вдалеке от залива, как на Мадагаскаре, подняли над нашими трубами одно общее громадное черное облако.

Отряд Небогатова замкнул наш тыл – впервые «Донской» не шел последним. Я мрачно улыбнулся.

И тут… честное слово, я просто смотрел на тающие на горизонте горы, и ко мне вернулась давно пожиравшая меня мысль, тот самый корабль, невидимый за горизонтом: все было не так. Еще раз: охранное отделение знало, что Люцифер окажется где-то рядом с грузом золота на нашем крейсере, золото – магнит для него.

А если…

Что мне сейчас сказал Лебедев: «А какая теперь разница, что и знать-то…». Что и знать-то было нечего?

Что я, собственно, видел: два-три слитка желтого металла с какими-то оттисками. А могу ли я отличить, на взгляд, золото от латуни? Смешно и говорить.

А прочее – ну, видел я запечатанные ящики. И только.

И почему бы не перевернуть ситуацию с ног на голову: чтобы поймать в ловушку Люцифера и с ним остатки его боевой группы, им устроили не золотой магнит, а золотую ловушку. А они в нее поверили всей душой. Следом поверили и вот эти – из конкурирующей организации, друзья рабочих.

Приманка, пустышка – но ведь как сработало!

А теперь, к сожалению, выясняется, что верят в существование золота и японцы. А как же не верить, если за него перегрызлись две преступные группы, поубивали людей, хотели угнать корабль, а теперь и сдают, как они думают, золото японцам – только чтобы не проклятому режиму.

Но все это время…

Не было никакого золота.

Сказать Дружинину, огорчить его, поведать, что зря он работал сторожевым драконом? Но игра с тех пор изменилась. Начиналась с грабежей для финансирования терактов, сопровождалась подлой политической болтовней – когда желают «поражения царизма», чтобы в бедной России «поднялся вихрь». А теперь вот так. Уже не болтовня. Не можем стащить золото вместе с кораблем – ну, пусть его получат японцы. Вот тогда самодержавие и правда рухнет.

Что делать со страной, в которой есть такие люди? Как мы дошли до такого ужаса?

А с другой стороны, мы до него дошли – и мы из него выйдем. Потому что есть я и есть мы. И Россия будет наша, да она уже почти наша.

Я отчетливо помню, что в тот момент мне послышался стук метронома, медленный, неуклонный. Может быть, то были какие-то механизмы под верхней палубой.

Я глубоко вздохнул и проследовал на ужин в кают-компанию, с ее голыми железными стенами.

Кто-то еще посматривал в иллюминаторы на уходящий берег, кто-то уже набрасывался на пока свежую береговую еду. Голоса звучали одновременно:

– Пара недель вдоль Китая-батюшки – и все. Полгода уже в пути, господа… А тут две недели. Это разница.

– Какого бы черта не сделать три недели. Пойти от Формозы к Тихому океану, обойти Японию с востока…

– Ты к тому, что весь японский флот стоит к западу от архипелага?

– Ну, пусть за нами погоняется в океанских водах. Если упустят, без выстрела ведь можно пройти.

– Ха-ха. Но, к сожалению…

– К сожалению – что?

– Уголь, дружочек. В обрез. Только на прямой путь вдоль Китая до Владивостока. На восточный маршрут – никак.

– Черт, ну ладно. Две недели. По сути, миновать этот пролив, и все.

– Какой пролив?

– Цусимский, понятно.

А стрелять в них теперь будешь?

Мой читатель знает, что означает это слово – Цусима, а я в тот момент и вообразить не мог, чем кончатся мой экзотический кругосветный поход и странная история с золотым грузом старого крейсера.

И еще мой читатель знает, что раз уж он видит вот эти строки, то автору их повезло – он, то есть я, остался жив.

Что было после, как я попал в мой нынешний сыроватый, но мирный край под названием Калифорния… для этого мне пришлось прожить несколько жизней. Одна из этих жизней началась в лагере для военнопленных в Сасебо, куда по осени мне пришло точно такое же толстое письмо, как тогда, в Носси-бе. Я распечатал этот неаккуратный ворох газет, прокламаций и журнальчиков, и…

«Ты жив! И твой верный друг Станислав Одоевский-Шешурин приветствует тебя. Доложу тебе, мы несколько месяцев не знали, хоронить тебя или еще искать, и молодец, что догадался дать весточку, – но как же долго ты собирался, и как долго идут письма.

И как же быстро несется матушка-Русь. Все, о чем мы мечтали – оно происходит, но, Боже великий – кровь, виселицы, нескончаемый ужас. Что ж, если такова цена, надо ее платить, не правда ли?»

Тут я поморщился, но тогда я только начинал свою очередную жизнь и в итоге съел это сомнительное блюдо Станислава, хотя и без удовольствия.

«Ты слышал, конечно, что Россия расшевелилась всерьез, – бежали по бумаге строчки. – Но одно дело слышать, другое чувствовать. И вот тебе очередная моя мусорная корзина. Да какая! То, что я присылал тебе весной, то было ничто. Да, пара десятков оппозиционных листков, но сейчас-то, сейчас… Вот тебе анекдотец из “Сигнала”: в четверг в третьем часу дня на Невском один господин – по виду литератор – громко и твердо сказал даме, шедшей с ним, что не намерен издавать никакой газеты. Оригинала тотчас окружила огромная толпа, криками выражая свое удивление…

Читай эти листки, друг мой, читай, они скажут тебе все лучше меня. А я… голова кругом, ужас, но и восторг – вот же оно, вот!»

И я начал разбирать эту кучу второсортной бумаги, и обложки уже не были лишь в черном типографском цвете. Издатели добавили красную краску – пятна крови на мостовой среди тумб и фонарей, лужи крови на любимых мною набережных… зверские лица казаков, их оскаленные зубы… виселицы, виселицы без счета.

Станислав сошел с ума – он действительно думает, что если такова цена, то надо ее платить?

Вот прокламация все той же «Р.С.Д.Р.П.» – понятно, что Станислав уже не призывает меня выбросить или сжечь ее в топке: «По всей России, из края в край, идет война. Не видно конца ей, все пуще и больше она разгорается. Спешно заказывает правительство нашего милостивого царя пушки и пулеметы, развозит оружие и боевые припасы, карательные поезда с пулеметами черными змеями расползаются – бегут по рельсам; камни мостовых в городах и деревенские поля заливаются кровью рабочих, крестьян и солдат; зарево пожаров висит над зажженными городами и селами».

Когда я уходил в море, то оставлял за плечами сонное царство. Когда я попал в кровавый ад, то думал, что только бы из него вырваться – в это милое и привычное царство. А его и точно уже нет.

Это же другая страна, подумал я. И это страшная страна. Мы добивались чего-то совсем другого. Интересно, а Станислав это понимает?

Но вот и лекарство от ужаса, в одном из паршивых листков – «Вниманию дам: корсеты гигиенические, бюстгальтеры, набрюшники, менструальные повязки, спинодержатели, эластичные чулки… Магазин Маркуса Закса, Литейный 45, телефон 288–40». Нет, это еще та же страна. И как же они ходят по ее дорогам и тротуарам, если на них кровавые лужи?

Боже мой, ведь я сейчас мог бы сидеть в своей квартире, подумал я, и издавать вот такой листок – если сегодня все приличные люди этим заняты.

Мог бы давать объявления о литературных вечерах – тут какие-то новые имена, стал моден некто А. И. Куприн, судя по карикатуре, человек неумеренно толстый. А дальше опять они печатают этого неутомимого Чуковского, еще романцеро Леонидова и стихи непонятного псевдонимного автора про какого-то эс-дека:

Ранним утром встает социал-демократ,

Часть «великой российской единой»,

Буржуазную плоть в пролетарский халат

Облекает с суровою миной…

Они думают, что это смешно? Кончается эта сцена тем, что Маркс, к которому обращена утренняя молитва героя, огрызается:

Молвил Маркс: отойди от меня, сатана,

И прочти третий том «Капитала».

Боже ты мой, они все время шутят, и как глупо и истерично шутят, и все на ту же тему. Вот уже знакомый мне с весны «Пулемет Шебуева» и его веселье: что делать с арестованным динамитом? Мне передавали, что граф Витте как финансист думает провести внешний заем под залежи динамита, открытые им. Говорят, что Коковцев ездил в Париж с образцами динамитной руды в кармане…

Динамит и взмах стальной руки – это все еще смешно? Кровь и баррикады – тоже?

А дальше идут «изобретения Шебуева». Дословно: признавая всю основательность жалобы политических преступников насчет того, что «в России даже повесить как следует не умеют», была измыслена «десятичная виселица», за сутки отрабатывающая от 300 до тысячи трупов. Еще наш пулеметчик придумал автоматический разоружитель – сильнейший магнит, в форме дверного портала, притягивает все металлическое.

Швыряю клоуна Шебуева в сторону и в следующем листке вижу вдохновенную пародию, озаглавленную «Из Апухтина»:

Ночи безумные, ночи бессонные,

Обыски странные, рожи ехидные,

Ящики вскрытые, письма прочтенные,

Русского жителя доля завидная.

Пусть даже власти рукой предержащею

Мне обещали свободу случайную,

Все же смущаюсь душою дрожащею,

Все ожидаю ревизию тайную.

Опять псевдоним, некто Барон Ondit.

Во второй раз я перечитывал всю эту кучу пачкающейся бумаги по-другому. Что со страной, я уже понимал. Я пытался понять другое – что происходит с теми людьми, которых раньше считал единомышленниками, своими, лучшими из лучших. И понял, что они хорохорятся и ерепенятся без меры, они захлебываются восторгом. Они восторгаются собственной смелостью – вот хотя бы, что тут у нас за издание – называется «Фонарь», и публикует оно анекдотец про самих себя:

«Подходят к газетчику на Невском и спрашивают: “Фонарь” есть?” – “Вот он! Давно вас дожидается!” – ответил газетчик, указывая на фонарный столб».

И тот же «Фонарь», рисунок: «Ну, тащися, сивка, прочь неудержимо! Увози остатки старого режима!» Но по рисунку-то очень понятно, что остатки режима для сивки неподъемны.

И еще, оттуда же: на обложечной карикатуре полуодетая девица (изображающая свободу) на римской колеснице, пожилые мундирные персонажи суют ей палки в колеса. Подпись:

«Вперед, вперед! – кричит свобода. –

Туда, где право, честь и труд!» –

Но тормоза чиновного народа

Вперед ей мчаться не дают.

Вот вам и ответ на вопрос – что, собственно, происходит в России. Ответ примитивный, но, наверное, точный.

Что за «Фонарь» такой – а это, видите ли, еженедельник, редактор А. В. Заикин, издательница Л. А. Заикина, Дегтярный пер, 22, кв. 43. Паровая Скоропечатня Г. Н. Пожарова. Ну, этих хоть двое, а не один…

Что там писал надменный Станислав про ядовитого и плодовитого гаденыша под псевдонимом Саша Черный? А Черный-то, переместившийся в журнальчик-раскладушку «Маски», ощущает то же, что вижу и я, из своего далека, вижу – просто листая эту печатную истерию. Вот что он говорит:

Дух свободы… К перестройке

Вся страна стремится,

Полицейский в грязной Мойке

Хочет утопиться.

Не топись, охранный воин, –

Воля улыбнется!

Полицейский! Будь покоен –

Старый гнет вернется.

А под конец – что ж это с вами, уважаемый Федор Кузьмич Тетерников, господин школьный учитель, – мы ведь с вами встречались, я знаю вас, я чувствую вас… Что же за ужас вы написали, вы, великий символист Федор Сологуб? Рассказ «Дрова». И такой, что долго не забудешь:

«Мы пировали. Нас было много. Нам было весело. Солнце светило из окна, цветы на столе благоухали, испаряя последнюю свою душу для нашей услады, вина были тонки, сладки и ароматны. Наши подруги были молоды и смеялись, как дети».

Федор Кузьмич, это же вы про нас – про меня? И про то, чем завершился наш пир?

«Когда кончился пир, кому-то из нас пришла в голову мысль пойти посмотреть, где и как было изготовлено все великолепие яств, усладивших наш избалованный вкус.

– Покажи нам свою кухню, – смеясь, говорили мы хозяину. – Мы хотим сказать спасибо твоему повару.

Хозяин смутился. Он пробормотал что-то невнятное. Лицо его побледнело. Но мы, смеясь, повлекли его. Тогда он усмехнулся странною улыбкой и сказал:

– Если вы хотите… Но там очень жарко.

И мы пришли в кухню. Громадная печь возвышалась посреди громадной кухни. И печь еще топилась. Пламя было веселое и яркое, и перед печкою свалена была на пол громадная груда огромных поленьев, для чего-то завернутых в полотняные покрывала.

И когда мы спросили у повара, для чего эта печь продолжает топиться, когда мы уже отобедали, он сказал нам:

– Эту печь нельзя погасить ни на одну минуту.

И лицо его, озаренное красным отблеском печного пламени, было угрюмо. И мы наклонились к дровам, потому что от них исходил поразивший и испугавший нас смрад. Тогда помощники повара взяли одно из полен и бросили его в печь. И мы увидели, что это был труп человека, завернутый в саван. И взяли его за голову и за ноги, раскачали и бросили в яркое пламя.

Мы смутились. Мы долго стояли молча и смотрели, как печь пожирала трупы один за другим. И когда принесли новое беремя дров, страшную вязанку, захваченную веревкой на спине дюжего дворника, один из нас робко спросил повара:

– Где же вы берете эти дрова?

И, улыбаясь, ответил нам повар:

– Их много. Больше, чем нам надо. Ходят мимо. Наши дворники их рубят».

Вот этого я хотел? Об этом мечтал?

Но вот, на пороге мокрой весны 1906 года, я возвращаюсь – открываю ключом почтительного и сочувственного дворника свою квартиру, изгоняю из нее тишину и застоявшийся воздух. Подхожу к грязному окну (помыть завтра же): три сходящиеся клиньями серые петербургские крыши, серо-черный провал двора, светло-серый Финский залив в щели между домами, мрачно-серое небо царапает печные трубы. Все это и правда еще существует.

А где-то там, внизу, подумал я, ходит по улицам человек, носящий мое имя, – но это другой человек, из позапрошлого года, смешной, с мечтами и надеждами еще из тех времен, его немножко жалко – но ведь я никогда с ним уже не встречусь. А хотелось бы увидеть его, посмотреть в глаза…

Мой плен сильно затянулся. Мирный договор с Японией был подписан еще в августе 1905 года, но отправка домой десятков тысяч пленных – дело долгое.

Офицеры ехали из японского плена с выданным им жалованьем за все эти месяцы и подъемными, им была предоставлена возможность возвращаться каким угодно маршрутом – и многие выбрали чуть не кругосветный, морской. Нижние чины, целые эшелоны их, ехали домой через Сибирь, но тоже не бедными – в отличие от меня, который вообще мог бы отправиться домой гораздо раньше, японцы отпустили ведь сразу священников и медиков. Но они никак не могли понять, к какой категории пленных меня отнести и кто заплатит за мой путь домой.

Тогда моряки пустили шапку по кругу – иначе бы пришлось просить денег у японцев.

Но вот я здесь, являюсь в «Ниву», получаю гонорары за все опубликованное за целый год, чувствую себя богатым. И знаменитым, и героем – барышни посматривают осторожно, но недвусмысленно. Отлично, а вот теперь – главное. То самое. Смысл всего.

И я победно врываюсь к Станиславу, он теперь секретарь издаваемого нами, то есть Союзом, журнала «Наши дни»; он секретарь – что бы это значило, но сейчас выясню. Обнимаемся. С изумлением вижу не только его исхудавшее лицо, но и полное отсутствие растительности на таковом: примета новой эпохи?

Со значением пощипываю свою только что укрощенную бородку. Обсуждаем этот вопрос некоторое время. Станислав странно дергается, будто бы его ждут важные дела. А какие могут быть дела у этого юноши, если приехал я, и откуда!

– Государственная Дума, конечно, – разводит он руками в ответ на все вопросы. – Ведь получилось. Все наши, Долгоруков и Львов, и Милюков – все идут туда клином.

– Ага, – говорю я, – а как вам такой кандидат, как человек, прошедший – и это буквально – через огонь и воду? Могу сбрить остатки вот этой бородки, если надо. Любые жертвы ради нашего дела.

Неловкое молчание.

– Ладно-ладно, – говорю я. – Понимаю, что чуть-чуть не успел. Готов на что угодно иное. Наши банкеты по всей России – они продолжаются? Читал о них. Так, что у нас там еще есть в планах?

Опять молчание, смущенные взгляды в дверной проем, откуда звучит перестук ремингтонов.

– В чем дело, Станислав? – наконец недоуменно спрашиваю я его, которого до того момента считал своим младшим братишкой и человеком, в защиту которого я был готов схватиться с кем угодно.

– Тебе надо отдохнуть. И оглядеться. И многое понять, – судорожно сказал он.

Я молчал. И молчал, и смотрел на него. Он забормотал что-то насчет моих публикаций в «Ниве», в которых не чувствовалось пламени обновления общества и которые никого не затронули за живое, потому что не высекли искр гнева. Я продолжал молчать.

– Пойми, не ты виноват в том, что так случилось, – наконец выговорил мой бывший друг. – Но факт остается фактом. В те самые страшные дни мы все были здесь. А ты был – там. Так вышло.

Вот когда я слег на диван, отпросившись у господина редактора сначала на неделю, потом на две… и не имел сил встать.

Потом разыскал человека, о котором помнил все эти месяцы, получалось – последнего, кому еще верил; нашел, встретился. Посмеялись: оказалось, мы могли бы пересечься раньше, в японских лагерях, но японцы его отпустили по болезни как раз к моменту моего прибытия.

Ему одному из всех людей я рассказал, вечер за вечером, все – да, вообще все. И встречался с ним после этого еще много, много раз, а потом мы попросту начали работать вместе – но тут отдельная и длинная история, которую я, может быть, еще запишу, потому что люди должны знать и о ней также.

В последний раз я увидел его летом девятнадцатого года. В Омске.

Меня поразила новенькая, неаккуратно топорщащаяся ткань его френча с одиноким Святым Георгием в петлице. И то, что он, в этом похожем на пещеру, обитом деревом громадном кабинете казался таким маленьким… а впрочем, высоким он и не был никогда.

– Все-таки я до вас добрался, – сказал ему я. – Ехал через Кубань, потом Царицын… долго…

– Мы. С тобой. Были, помнится. На «ты», – отозвался он: как разговаривал всю жизнь, так говорил и в тот день.

– Да… Александр. Даже когда ты уже был адмиралом. Но ты тогда еще не был Верховным правителем России и главнокомандующим. Так что я это – на всякий случай.

У него что-то произошло со ртом: чуть провалился, дернулся вниз; он теперь так улыбался.

Передо мной сидел человек с серой, обвисшей кожей и глубоко посаженными глазами, уши оттопырились еще больше и делали его похожим на упыря. Впрочем, в этом тощем теле с головой старика чувствовалась злая и молодая сила – как у чешуйчатой гадюки, и это мне понравилось, но…

Мы же с ним одногодки и родились в один день, вспомнил я. Как же так.

И немедленно увидел, как он смотрит на меня, – конечно, после своего трехмесячного путешествия через фронты я выглядел не лучше.

Тут я начал бормотать что-то о грандиозном «полете к Волге» его дивизий этой весной и позориться поспешными уверениями в том, что я отправился в путь еще раньше.

Он меня почти не слушал, и я замолчал.

– Один. Вопрос, – сказал он. – Стрелять в них. А вот теперь – будешь?

– Теперь – буду, – отозвался я, не думая ни секунды. – Если кто-то объяснит устройство винтовки.

Его рот снова изогнулся.

– У этой винтовки. Может не быть. Патронов, – проскрипел он. – Но проблема облегчается. Потому что – тиф. Половина. Армии. Лежит. Патронов поэтому больше. Оставшимся. Ну-ка вот что.

Он посмотрел на меня еще раз – и его глаза в тот момент я помню до сих пор.

– Ты мне. Нужнее. Как дипломат. Отдохнешь. Получишь подъемные. Оденешься.

Тут он мгновенно окинул взглядом мою грязную гимнастерку.

– Поедешь к Семенову. В Читу. Оттуда во Владивосток. К Розанову. Там получишь инструкции. Сейчас – к адъютанту. Спать. Есть. Семь дней.

Он ведь вполне сознательно спас мне тогда жизнь, знаю я сегодня. Дорога во Владивосток, как и побег оттуда среди мятежей и стрельбы, легкими тоже не получились. Но если бы я остался тогда в Омске, меня бы уже наверняка не было. И некому было бы писать эту книгу.

А чтобы книга закончилась, остается рассказать очень немногое.

Другой ад

То, что сегодня называют Цусимским сражением, для нашего крейсера длилось два дня. И в первый день, 14 мая, ничего не происходило очень долго – я помню, как все спокойно позавтракали. Потом мы стояли у борта – да, открыто, что уже к вечеру было бы безумной идеей – с отцом Петром и мичманом Кнюпфером, который изводил священника нудными и бессмысленными разговорами о том, где ближе к Невскому проспекту можно купить хорошие фото дам без всего и даже без трико. Тот, несмотря на свой сан, терпел. А Кнюпфер не мог остановиться.

Помню также мелькнувшую у меня мысль: где Вера? Все эти дни она оставалась на «Донском» и сейчас тоже была здесь. И ведь тут была случайность – то ли такая уж проблема была у нашего прооперированного лейтенанта, что требовался уход, то ли два наших доктора попросили оставить сестру им. А ведь вполне могло быть так – остановки в море случались, катера между кораблями ходили – что она, вместе с мичманом Воропаевым (если бы ему стало хуже) вернулась бы на «Орла», там ей было бы безопаснее… Или мичман бы выздоровел совсем, и Вера опять же вернулась бы к себе…

И тогда моя жизнь – вся моя жизнь – пошла бы как-то по-другому.

Помню также погоду: туман, рваные серые тучи, набегавший мелкий косой дождь. Было не холодно, но неуютно и как-то одиноко – хотя с нашего крейсера, как всегда замыкавшего строй, голову кильватерной колонны в пяти милях впереди не видно никогда, броненосцы во всей их красе являются нам только на стоянках.

Правда, в этот раз «Донской» последним не был. Его прикрывал сзади крейсер «Владимир Мономах», и только три человека, включая меня, знали почему.

За завтраком говорили, что на горизонте показался и сгинул крейсер «Идзуми» – но что же здесь удивительного, если рядом остров Цусима.

И гораздо позже, часов в десять, я их увидел – светло-серые силуэты, совершенно не угрожающие, четыре штуки. Мелькнули на горизонте и исчезли в клочьях тумана.

Задергался колокол – опять боевая тревога, сколько раз я уже слышал ее в эти долгие месяцы плавания.

На опустевшую палубу вышел отец Петр, кропить башни святой водой, крестом благословлять дула орудий. И снова зазвучала боевая тревога.

Может быть, в этот раз дело серьезно, подумал я.

Помню, что дальше довольно долго опять все было как обычно – но я ничего делать не мог, поскольку что-то творилось с офицерами. Они стали другими, казалось, что выше ростом, и говорить с ними было невозможно. Я раздраженно пошел к себе в каюту, чтобы никому не мешать – и тут чуть вздрогнула палуба, раздался грохот. И точно такой же – сзади, с «Мономаха». И еще, и еще.

Кабельтовых в двух от нас из воды, слева, вырос столб черного дыма. «Как демон пустыни, только этот живет в воде», – записал я в блокнот.

Морской бой – не такая и страшная штука, подумалось мне, когда часа где-то в два мы все даже успели наскоро и повахтенно пообедать. Но все чаще из-за горизонта, спереди, где находилась голова нашей колонны, доносился знакомый по артиллерийским учениям звук рвущихся простыней, а потом рваться они начали без перерыва.

Ровный ход крейсера остался в прошлом – мы постоянно поворачивали, даже стопорили машины, грохот наших орудий и тех, что за горизонтом, не прекращался. Но дальше все стало чуть тише, я бросил взгляд в иллюминатор – транспорты были на месте, вот только «Аврора» и «Олег» куда-то делись – и часов около четырех, изнывая от безделья, я вышел в коридор нашей жилой палубы и отправился к Дружинину.

– Дмитрий, – крикнул я ему еще из коридора, – вот вы тут сидите и исполняете свой долг, а потом историки сообщат, что мы участвовали в каком-то заповедном сражении. И как вам…

Желтоватый дым мелькнул в иллюминаторе, кто-то бросил в переборку горсть капель крупного дождя, да даже и града. Сзади, там, где кают-компания, непонятно почему повеяло ветром.

Я сделал шаг в золотое святилище Дружинина.

Этого не может быть, сказал я себе. Убитый – это когда актер откинулся на спинку кресла с красивой дыркой во лбу. Не может быть, что у убитого просто нет головы.

Еще там был тот самый человек, который когда-то стаскивал с меня в гальюне рубашку, он мычал что-то на полу каюты с ее стенами, прошитыми осколками, опираясь на руки. Где был его сменщик, я не знаю.

Откуда-то сверху снова застучал этот странный град и раздались мучительные крики.

Я сел на стол, потому что не держали ноги. Что мне теперь делать – сидеть на месте Дружинина и охранять несуществующее золото? Или закрыться за железной дверью с фальшивыми слитками? Но ведь нужно помочь этому человеку из охранного отделения, который от меня чего-то хочет, у него что-то произошло с ногами, а что надо сделать?

В ушах противно звенело.

В коридоре раздался топот, в двери показалось корейское лицо Ена: арест закончен, автоматически отметил я.

– Вашбродь, что же вы… – задыхаясь, проговорил он, обводя глазами каюту. – По боевой тревоге нам надо обоим на нижнюю палубу, к операционному пункту. Нам там назначено пребывание в бою. Так, здесь не помочь. А вот этого – ну-ка, подсуньте сюда…

Ен начал что-то делать с залитыми красным ногами охранника, потом засовывать его тело в странный парусиновый конверт, ногами вперед. Охранник рычал.

На корабле вы чаще перемещаетесь вертикально, по гремящим трапам, чем горизонтально. И носилки операционного пункта поэтому похожи на тот самый конверт, иногда вы спускаете раненого в таких носилках по трапу сверху вниз, привязанного, почти стоя. Что мы и делали в этот, первый раз с Еном, медленно погружаясь со своим замолчавшим грузом в глубины корабля.

Первое, что я увидел внизу, был раненый матрос, которого рвало на руки Веры Селезневой. Матрос в итоге лег со стоном обратно на койку с блестящей никелевой спинкой, я долго поливал Вере что-то пахнущее карболкой на руки, на эти длинные, тонкие пальцы. Раненого охранника Ен уже отдал в руки двум хирургам, которые начали резать на нем штаны.

Теперь я знаю, что бой в море – это ад, вот только ад там у каждого свой. Кому-то видно все происходящее из рубки, кто-то из орудийной башни видит лишь бешеные волны и сливающийся с ними серый, подсвеченный белыми вспышками силуэт японского миноносца на кромке горизонта. А кто-то, как я, живет в своем смердящем трюмном аду – грохот туда доносится редко, а вот жуткие крики звучат все время.

Там я и провел большую часть Цусимского побоища, только иногда поднимаясь на верхние палубы за новыми ранеными – у Ена постоянно выбивало из строя напарника, как это, собственно, произошло с ним возле каюты Дружинина, и понадобился я.

И все это время у нас с Верой был один ад на двоих.

Я никогда не думал, что у меня где-то в запасе таилось столько сил. По большей части я поднимал, клал и поворачивал обезумевших от боли людей, наверху и внизу. А их становилось все больше, десятки.

И вдруг, когда я вылез в очередной раз на верхнюю палубу, я понял, что все изменилось. Может быть, больше не надо бояться осколков, хотя какой смысл их бояться. Вот же на палубе есть какие-то люди, разбирают мусор от разбитой в щепу шлюпки.

И еще: вокруг «Донского» было пусто. Не было никакой кильватерной колонны наших кораблей. Только слева по борту… слева…

Встречным курсом, кабельтовых в двух, по воде как слепой передвигался огненный ужас, жирный черный дым тащился, закручиваясь, за ним по самой воде. Плавленое железо из разлохмаченных бортов свисало бородами, как замерзшая зимой водопроводная труба. На горящей палубе не было мачт, задней трубы, собственно, не было ничего, мостики превратились в развалины, и орудийная башня косо прижимала к палубе разорванные орудия.

Мне просто не пришла в голову эта простая мысль – попытаться выяснить, а чей это корабль. Не пришла, пока кто-то над ухом не сказал:

– Братцы, да это ж «Суворов».

Все, что тогда стучало в моей голове, – вновь те же четыре слова: этого не может быть.

Но быть это могло, так же как было еще одно привидение среди волн – громадный, покрытый зелеными водорослями горб, по которому ползало множество фигурок.

Мы подобрали с разных палуб последних раненых, а погибших укладывали в бывшую кают-компанию, ныне разломанную осколками. И совсем последним к нам пришел – приковылял сам – Федор Шкура. Его нога была перевязана кем-то из матросов, и он очень боялся, что когда бинт снимут, то разговор будет коротким и очень плохим.

– Дегжим здесь, – говорила мне Вера. И потом говорила еще: вот это выбросить. А человека отвести – или отнести – и положить, дать воды.

Я не отвечал ей по сути ничего, только, сжав зубы, делал все, что было нужно.

– Нога есть, – сказал я Шкуре, когда он открыл глаза.

– А эскадры нет, – ответил он мне после долгой паузы – он долго щупал ногу, чтобы убедиться, что я его не обманываю.

Сигнальщики – только эти люди, не считая Лебедева или Блохина, могли хоть как-то представлять всю картину происшедшего.

И Шкура говорил мне, держа за руку: из девятисот человек команды броненосца «Бородино» спасся один, из семисот с «Наварина» трое. Первым перевернулся «Ослябя» – новенький, быстрый красавец, и это его корпус с ползающими людьми мы видели в волнах. «Орел», кажется, держался – как плавучий костер. Куда делись крейсеры, Федор не знал.

Этого не может быть, в очередной раз подумал я. Он путает. Скоро мы узнаем все как есть.

Потом, за месяцы в лагере, мы все говорили друг с другом, сравнивали картину, видную с «Орла», с картиной, понятной с «Донского». Все делали заметки и записи, а с нашего крейсера это был прежде всего Блохин. Мы знали, что быстроходная «Аврора» и другие крейсера ушли в американскую Манилу на юге от Цусимы. Обсуждали дикие слухи о том, что когда сдавались, когда спускали флаги наши оставшиеся корабли, то подошедшие к ним близко японские броненосцы оказались без царапины – это что, наши снаряды не разрывались?

Только в лагере все поняли, что произошло в целом. Рожественский вел эскадру на север, выстроив ее в медленно движущуюся крепость (то самое проклятье девяти узлов, больше которых не мог делать в том числе и наш крейсер). А японцы охватили голову эскадры, начиная с «Суворова», и откусывали эту голову по кусочкам, так, что наши задние корабли не успевали прийти на помощь головным, а один за другим попадали под общий огонь всей эскадры неприятеля.

Но тогда, на «Донском», я просто знал, что произошла какая-то необъяснимая катастрофа, хотя скоро все станет понятнее и намного лучше, чем я думаю.

Из того, что я видел и помню сам – вот только два эпизода, оба уже из второго дня сражения.

Сначала, к утру, загремел в очередной раз трап – мы знали это звук, он означал, что к нам несут новых пациентов. Но тут я увидел множество лиц не просто незнакомых, а еще и страшных – с остановившимся взглядом, несвязной речью, дергающимися щеками. И они, эти люди, были все мокрыми.

Это были те самые, которых я видел ползающими по перевернутому днищу броненосца «Ослябя». Я уже говорил, что в тот, первый день битвы наш корабль вовсе не шел по прямой – он делал странные зигзаги, останавливался… и часть этих движений была вызвана тем, что надо было подобрать пострадавших.

Я впервые научился различать, что такое люди с ожогами – потому что они дрожали, им все время было холодно. Вера превратилась в машину – она сортировала раненых на тех, кому помочь следует прямо сейчас, и тех, кого надо пока лишь попробовать успокоить. Она делала простые перевязки, и скоро я сам научился у нее многому – мазь, дезинфектант, бинт. Я бегал по кораблю, разыскивая сухую одежду. А от операционного стола непрерывно слышался прерывистый, напуганный вой – в том числе тех, кто еще только был с этим столом рядом и видел, что там происходило.

Последовала, почти сразу за первой, вторая сцена, я ее видел с верхней палубы, откуда провожал вниз последних ослябцев: наш крейсер стоит, рядом три миноносца, туда-сюда ходят катера, на одном из них наш доктор Тржемеский, который так в итоге и не вернулся. На палубе одного из миноносцев – как я потом узнал, «Буйного», в дрожащем свете фонарей – какие-то фигурки, стоящие и лежащие. Вот и все.

И только потом я узнал, что это было. Рожественский был ранен давно, по всей эскадре прошел сигнал, что командование он передает Небогатову, а во что превратился флагман «Суворов», я видел сам. Но адмирала вынесли на руках с гибнущего броненосца. И вот теперь одна из маленьких фигурок, которые я видел сверху – фигурка лежачая – это был он, наш бывший командующий. Он протянул руку, как я потом узнал, Баранову, командиру «Буйного», и сказал историческую фразу:

– Как нас раскатали!

История с адмиралом была долгая, в том числе потому, что этот миноносец тоже еле держался на воде. Сначала думали перенести Рожественского на наш крейсер, потом решили в пользу миноносца «Бедовый». Адмирал, как и множество прочих, в итоге тоже оказался у японцев в плену, потом вернулся в Петербург, все, с ним связанное, – сюжет длинный и печальный.

И еще наш «Донской» долго, артиллерийскими выстрелами, топил «Буйного», который идти дальше не мог. Топил – но артиллеристы все промахивались…

Но в целом всю вторую половину дня 14 мая и всю последующую ночь я провел в нашей пещере, с ее тусклым электрическим беловатым светом, запахами и неумолчными стонами. На верхних палубах вы можете быть иссечены осколками или сожжены пожарами, а здесь, внизу, где нет ни единого иллюминатора и где за железными стенами – толща воды, страх другой: никогда отсюда не выйти. Вот сейчас палуба накренится, и…

Но для страха здесь не так много времени. Ближе к ночи всем раздали вкусные сухари и банки совершенно волшебной тушенки – с лавровым листом, крупными зернами перца, одну на четверых. Вера кормила меня насильно, требуя, чтобы я не занимался рыцарством и не отдавал ей больше, чем положено.

И все это время с нами, внизу, был отец Петр – мне он только провел один раз теплой рукой по плечам, а так-то я лишь видел его бородатый профиль, нависающий то над одним, то над другим страдальцем.

А потом мы с Верой заснули рядом, почти соприкасаясь. Мне было жалко спать – потому что надо тогда было рассматривать каждую ее веснушку, каждый изгиб уха, покрасневшую кожу рук, а еще можно было – роскошь! – услышать ее запах, пробивающийся сквозь испарения химикатов и крови. Но я все-таки засыпал, просыпался – видел, что она рядом, думал, что не так представлял себе нашу первую ночь вместе – и, счастливый, засыпал снова.

Один раз был сон – под кофейниками ползают синие спиртовые огни, у стены играет механическое пианино, сейчас будет выступать модный и полностью безумный поэт, Вера рядом и смотрит на происходящее со снисходительной улыбкой.

Я скосил голову влево – вот она, хотя кофейников нет – и, успокоенный, заснул снова.

Утра в операционном пункте не бывает, свет тот же, иногда мигает, только на многих лицах обозначились тени щетины. О том, что это утро, мы узнали, когда к Федору пришли, навестить, сигнальщики. Те люди, которые на любом корабле все знали про всю эскадру и про многое другое.

Я устал говорить это самое «не может быть», поверил, что может. А вот теперь пришлось понять, что никакой Второй Тихоокеанской эскадры нет – нет совсем. Несколько крейсеров – да, «Аврора», еще «Жемчуг» и «Олег» – повернули, кажется, на юг, дальнейшее насчет них было непонятно. Те корабли, что не ушли на дно, – броненосцы «Николай I» и «Орел», старые, годные только для береговой обороны «Апраксин», «Сенявин» и еще крейсер «Изумруд», все под командой адмирала Небогатова – лишившись почти всех орудий, боезапаса и хода, были окружены японцами и…

Да, мне это не показалось. И Небогатов сдал остатки эскадры в плен, приказал спустить Андреевские флаги. Команда «Изумруда» взбунтовалась, ушла и довела крейсер почти до Владивостока, а там утопила, потому что от корабля почти ничего не оставалось.

И уже потом, в японском лагере, мы точно выяснили, что до Владивостока из тридцати восьми военных кораблей дошли только три. Это были крейсер «Алмаз» и еще миноносцы «Бравый» и «Грозный».

А в тот момент, от сигнальщиков в операционном пункте, я узнал: что касается нашего «Донского», с его довольно незначительными пробоинами, то сначала он шел рядом с какими-то миноносцами, потом они куда-то делись… А сейчас никто из команды – даже Лебедев – не знает, где остальные наши корабли, если они вообще есть.

Да, мы прошли Цусимский пролив. Но остались в одиночестве, затерянные в море.

Рижская, Константин Платонович

Второй и последний наш день тянулся и тянулся в морской пустоте, двигатели урчали ровно, «Донской» шел на север, к Владивостоку.

Я с Еном и другими относил в бывшую нашу кают-компанию тех, кому перевязки и операции не помогли (эти люди почему-то умерли примерно в одно время, перед рассветом). Потом падал, с дико болящими суставами, среди матрасов и коек операционного пункта и засыпал. Здесь не было дня, только ночь среди перевязочных пакетов, шевелящихся фигур и качающихся фонарей.

Дальше что-то произошло часа в три – четыре дня, потому что те, кто мог ходить и бегать, высыпали на верхнюю палубу.

И оказалось – «Донского» нашли, «Донского» окружили, и кто бы сомневался, после той самой телеграммы в Токио, что это произойдет. Нас, наверное, японцы искали всю ночь и весь день, и вот они здесь, как всегда – на кромке горизонта.

Четыре крейсера и четыре миноносца с одного борта, два крейсера и три миноносца с другого.

Не помню, кто и когда назвал мне точные цифры – двенадцать японских кораблей – наверное, то было все-таки уже в лагере. Помню только простучавшего чечетку ногами к нам, в тихий ад, мичмана Кнюпфера – командира 1-го и 2-го носовых орудий, белобрысого насмешника, похабника с голубыми глазами – и его… да-да, хулиганский свист и потом бодрый вопль:

– Бра-атцы!! Кто ранен легко! Дальномерщики есть? Комендоры, прислуга подачи боеприпасов есть? Повыбили всех, черти японские. А показать им кое-что не хотите?

Пауза, молчание.

Рядом со мной поднял голову, потом сел страшный, в бинтах парень с «Осляби», попытался встать на ноги, смог, пошел к трапу. Еще шесть-семь полуживых теней тронулось за ним; Вера, в гневе, протянула к ним руку, попыталась что-то крикнуть, не смогла и долго провожала их расширившимися глазами.

В этот момент, как я потом узнал, был созван военный совет на мостике – а японцы тихо сближались, не делая ни единого выстрела. И потом на их мачтах взвились сигналы.

– Сдаться, значит, предлагают, – сказал кто-то – кажется, старший штурман Шольц. – И как тут не сдаться, если их целая эскадра.

Он не знал, что в этот момент, по приказу Лебедева, Кнюпфер уже несся к нам в операционный пункт; он не знал, что после кратких высказываний пары офицеров в том же духе Лебедев шепнет Блохину:

– Константин Платонович, этот совет надо распустить. А я сейчас отлучусь и вернусь.

Конечно, я этого не видел. Все узнал потом, в лагере, и сам не знаю, так ли оно было или не совсем.

Но я знал, что после еще был бунт. Несчастные с «Осляби», а их к нам перевезли человек двести, поняли, что для них все начинается сначала, – и сошли с ума по второму разу. Кто-то отказывался уходить с верхней палубы на жилую, кто-то бросался в море. Я ничего в тот момент не знал, я не видел, как после усмирения безумцев верхняя палуба старого крейсера вновь обезлюдела, как он вымер, подобрался, готовый к бою.

Я хотел бы быть там, в командирской рубке, в момент, когда Лебедев вернулся в нее в белоснежном парадном мундире, со Святой Анной и каким-то иностранным крестом. Но я, кажется, слышал по всему кораблю глухой топот ног – сначала вниз, потом обратно по местам, после того как матросы, увидев возносящегося в рубку Лебедева, поняли все, побежали переодеваться в чистое.

А дальше – как мне рассказывали – было так.

Командир «Донского» прикоснулся пальцами к штурвалу, потом достал из слегка потертого кожаного футляра сигару со светлым и тонким покровным листом. Поднес ее, как всегда, к носу. Аккуратно избавил от кончика серебряной гильотинкой.

– Не манильская ли, Иван Николаевич? – почти безразличным голосом спросил Блохин, не отводя взгляд от горизонта.

– Нет, наша, рижская, Константин Платонович. Рутенберговская. Высочайшего качества. Повезло, на «Дагмаре» они нашлись.

Он долго и задумчиво поджигал ее на весу длинной спичкой. Потом поднес к губам и окутался первым, самым вкусным облаком дыма.

– Знаете как, – сказал он наконец.

А впрочем, Блохин мне говорил, что Лебедев успел ему еще сказать, что в случае чего просит позаботиться о жене-француженке и двух дочках. И Блохин попросил Лебедева о том же.

– Знаете как, – проговорил Лебедев, как всегда, негромко, – до Дажелета тридцать пять миль. Остров высокий. Мы идем к нему с востока. И учтите, что солнце создаст к востоку от острова глухую тень задолго до настоящего заката. Мы хотим войти в эту тень побыстрее. Они в этой тени будут плохо прицеливаться. А там – по ситуации.

– Понимаю, – сказал Блохин, пытаясь рассмотреть в бинокль призыв к капитуляции на японских мачтах.

– Ну вот. А маневр у нас такой – сначала лево руля, уменьшаем вот для этого отряда их мишень, пусть видят только наш нос. Сближаемся, удаляясь от другого отряда. Ведем огонь. Точный. Стрелять не торопясь. А потом право руля и тот же маневр. С неравными интервалами, сбиваем им все время прицел. Пока действуем так.

Суть происходящего я понял у себя, то есть у нас с Верой, внизу, даже не по знакомому вздрагиванию корпуса – били наши орудия – а только когда вниз начали спускать новых раненых, и все больше.

Но корпус вздрагивал снова и снова, и я знал, что Кнюпфер – или его ребята – там, у них все нормально, они стреляют.

То, что происходящее грандиозно, что этого не может быть – только уже в другом смысле, я понял, когда к нам вернулся, на носилках, тот самый ослябец, бинты его были черными от копоти, он был весь залит кровью – своей? Чужой?

Но он смеялся.

И он пытался протолкнуть через горло слова, пока мы вели его, полуслепого, к столу:

– Один их крейсер горит. Другой сел носом на волну. Ведь можем!

Мы начали укладывать его на стол, а он хватал нас руками и договаривал главное:

– И одного потопили. Миноносца. С тридцати пяти кабельтовых. Комендор Васильев, слышите? Он. Орудие номер два. Потопил ведь его!

И снова задергался в смехе.

Этого человека – живого, хоть и на носилках – мы видели потом уже на берегу. И насколько я знаю, он остался жить и дальше.

Если бы вы не ушли на дно так быстро, броненосные красавцы – вы, «Александр», «Бородино», «Наварин», другие. Если бы вы успели узнать, что один крейсер, полупарусник из ушедшего века, сделал то, что не смогли вы и не смог больше никто другой, – тогда дно было бы вам мягче.

И все это время моторы где-то в нашем корабельном чреве гудели ровно, а пока это было так, раненые были относительно спокойны, а вместе с ними и мы.

Мы не знали, что только что в командирскую рубку ворвался Блохин. И увидел Ивана Николаевича Лебедева еще стоящим на ногах, но навалившимся всем телом на штурвал. Кровь заливала его от пояса и ниже.

Он был там единственным живым, все прочие – лейтенанты Дурново, Гирс, еще кто-то – были разорваны осколками.

И Блохин послал ординарца к нам – к доктору, сам встал за штурвал, но тут выяснилось, что тот вертится вхолостую.

Лебедев успел еще сказать Блохину: «Сдаю вам командование».

Он пытался остаться на мостике, но в итоге мы, внизу, увидели неузнаваемого человека в белом, которого целая команда на руках спускает в нашу пещеру и бережно несет на стол. И нам стало понятно, что что-то важное в нашей жизни кончилось.

А еще вдруг все ощутили, что моторы хотя и работают, но вяло и с перебоями. Хотя поток раненых к нам немного ослаб.

В тот момент я снова оказался наверху – как всегда, со сложенными палками, между которых была натянута парусина. Там, наверху, была уже странная темнота, хотя горизонт на востоке был четок и на нем – на почтительном отдалении от нас – виднелись японские корабли.

Но здесь, под защитой нависавшей над нами горы острова, было сумрачно и тихо.

Лебедев довел нас до Дажелета.

Мы бродили с носилками среди обугленных обломков досок от шлюпок и катеров, среди лохматого металла; мы пытались заглянуть через борт туда, где были зияющие дыры. А еще мы поняли – нет, услышали чью-то команду – что раненых нести вниз уже не надо. Надо поднимать их вверх. И грузить в две оставшиеся посудины, чтобы раз за разом транспортировать их на берег – вот этот, совсем близкий.

Блохин с оставшимися офицерами в это время устроил военный совет, хотя и без него картина была ясной. Орудий, годных к бою, было всего ничего. Правда, не было и снарядов. Не светили прожекторы. Пятиградусный крен вроде бы опасности не представлял, но борта были пробиты в нескольких местах выше ватерлинии. Еще немного крена, еще немного воды в трюмах – и каждая дыра превращалась бы в большую неприятность.

А еще были разворочены трубы и трубки, пар сел, и идти крейсер мог только очень малым ходом. До Владивостока оставалось немного, но дойти туда шанса не было никакого.

И «Дмитрий Донской» тронулся, малым ходом, еще ближе к берегу. Тут японцы, явно не понимавшие, что происходит, начали минные атаки – а я, к этому времени спустившийся с новостями вниз, ничего об этом не знал, только слышал, как и все другие, возобновившиеся удары наших оставшихся орудий.

Но и этот бой крейсер выиграл. А ведь мы могли бы мгновенно пойти ко дну прямо в тот момент, со слабым шансом, оказавшись в воде, не попасть в течение, уносящее нас от берега.

Две уцелевшие шлюпки – это очень мало, а людей на борту у нас было чуть не восемьсот человек. Не помню, удалось ли нам на краткое время заснуть там, внизу, перед эвакуацией – видимо, нет. Медики и Вера что-то упаковывали, шатаясь от усталости, а наверху… наверху сначала повезли на берег ослябцев, не веривших, что они прошли целыми и второй ад. Потом настала наша очередь. Очередь поднимать вверх по трапам тех же людей, которых мы раньше спускали вниз и там делали с ними, что могли. Сейчас мы укладывали их на палубе и возвращались обратно, успокаивали тех, кто просил оставить их тут и не трогать больше, снова тащили людей, какие-то тюки и баклаги с жидкостями.

После раненых на берег перевозили спасенных с «Буйного», команду «Донского» – последней. Шлюпки делали свои рейсы туда и обратно, раз за разом. И один из таких рейсов оставил меня на берегу навсегда. Я был привязан к раненым, и обратно мне отправляться было нельзя, да я бы и не смог.

В какой-то момент я мельком увидел: рядом, на соседней шлюпке, в воду падает Федор Шкура, его пытаются ловить, за ним в море бросается матрос, я вижу безумные, выпученные глаза Федора среди волн…

«Шкура утонул», – мелькнула мысль. И больше никаких мыслей и чувств, на них сил уже давно не было.

Я искал его потом, уже в лагере, но не нашел. Меня утешали тем, что какие-то моряки остались, спрятались на Дажелете, и Федор мог быть одним из них.

А дальше было мокрое, холодное и страшное волшебство. Мы взбирались на волну и соскальзывали вниз в шлюпке, мы были уже множество раз искупаны в брызгах. Но рядом со мной сидел Ен, и с ним творилось что-то необъяснимое. Он сначала шептал, а потом произносил себе под нос странные слова.

– Улындо, – проговорил он, наконец, мне, указывая на берег.

– Ен, – сказал я ему, пытаясь увернуться от брызг и закрыть брезентом от них раненых, – мы спасены. Это тот Дажелет, куда мы хотели дойти. Там отдохнем, Ен.

– Дажелет – это у вас, – отвечал он мне, и лицо его было мокро. – Дажелет – это Улындо. Это же мой Улындо.

А там, на берегу, среди мрака угадывались люди – десятки, сотни людей. Наши, лежавшие рядами у кромки прибоя. И сидевшие рядом. И еще много странных, фантомных фигур с лицами, как у Ена. И фонари, много-много фонарей.

Ен прыгнул через борт шлюпки в воду, упал, поднялся на колени, раскинул руки и начал кричать этим людям непонятные слова, много слов.

Наверное, все на самом деле было не так быстро и не так волшебно, но я и сейчас помню, как сразу после криков Ена мистические фигуры на берегу начали странный танец-хоровод с этими фонарями, как фонарей стало еще больше, они вытягивались в движущиеся вереницы, а люди подхватывали носилки с ранеными и уносили их куда-то вверх, туда, где, наверное, тепло и безопасно.

Я вздохнул и наконец заснул, под множество голосов и шум прибоя.

Проснулся я, видимо, через полчаса, оттого что было почти тепло – Вера была рядом. Скоро будет день, подумал я. Сегодня – ровно середина мая. Будет тепло, будет жарко.

Я вытянул голову – ряды лежавших раненых стали чуть виднее (рассвет?), и их было мало. Здоровые все были здесь, у берега, там даже мелькали красные огоньки папирос и самокруток – корейцы принесли спички?

А кто же это бежит рысью по кромке прибоя к шлюпке, готовой отплыть обратно на корабль? Кнюпфер, это же Кнюпфер, повелитель двух непобедимых шестидюймовых. Жив и даже не поцарапан. Ну, теперь все девочки твои, дорогой мой Кнюпфер, – в трико или без.

А вот совсем другая сцена – Лебедева несут вверх по склону, несут нежно, несколько человек; он пытается говорить. Я хотел бы сейчас соврать вам и сказать, что после таких ран он остался жив. Но этого не случилось.

Он ведь всех нас спас, думал я тогда, провожая его взглядом.

Шлюпка отошла к тускневшим перед рассветом огням «Донского» неподалеку. Причалила. Крейсер медленно, с усилием, начал отходить подальше, туда, где была глубина.

Японские корабли, кажется, придвинулись поближе. Понимали ли там, что происходит?

Трудно описать этот странный момент между тотальной ночной чернотой и наступлением рассвета. В тот момент мне казалось лишь, что «Донской» перестал сливаться с ночью, начал проявляться во мраке все более резким черным силуэтом.

На этом крейсере осталось мое пальто, книги, бумаги, револьвер Ильи, документы, все имущество еще сотен человек, полгода невероятного и страшного путешествия. Наш дом, наша жизнь в нем.

На борту было несколько матросов и офицеров, свое дело они сделали быстро и дальше ждали отца Петра, он служил панихиду в нашей бывшей кают-компании, превращенной в морг. В шлюпку он сошел предпоследним, перед Блохиным.

Мы не смотрели на шлюпку, мы – Вера, я, все, кто был на берегу, – смотрели только на четкий черный силуэт «Дмитрия Донского». Ни одного человека там не было, на уцелевшей оснастке не было никаких сигналов. Только белый прямоугольник с косым голубым крестом – флаг Святого Андрея.

И нам всем хотелось, чтобы крейсер последним усилием приподнял нос, чтобы исчез его болезненный крен.

Он это и сделал, плавно и в полный рост уйдя затем в воду цвета оружейного металла.

Имена демонов

Море стало серым, чистым, огромным и пустынным.

А со мной что-то произошло – я начал давиться судорожным, диким смехом.

– Ну что? – с недовольством спросила дрожавшая Вера.

– Золото, – наконец выговорил я. – Ваше золото. Двое убитых вами из-за этого золота, Илья и Инесса. Даже трое, считая баталера. Ведь это сделал не Илья, это был ваш ход против Ильи, чтобы перехватить у него заговор. И говоря об убитых – добавьте сюда тех, кто погиб в этом бою… А золото взяло и утонуло.

Ее лицо и без того было бледным – а теперь мгновенно стало еще и резким, нос заострившимся.

– Поздгавляю, Алексей Югьевич. И когда вы все узнали?..

– Когда, – с усилием вздохнул я, пытаясь справиться с дрожью. – Перышко.

– Что?

– Мы стоим на корме. После спектакля. Фейерверк. Я снимаю с вашего рукава перышко и пускаю его по ветру – помните?

– Да.

– И только после этого выясняется, что убит ваш жених и звезда охранного отделения – Инесса Рузская. Я захожу туда со всей толпой, вижу рваную подушку и думаю почти мгновенно: а откуда у вас на рукаве было, простите, куриное перо? С берега прилетело? И мне стало… на несколько дней… на несколько дней…

Я заставил себя замолчать.

– Все эти долгие недели… – Вера смотрела на меня, чуть склонив голову вбок.

– Все недели. Я знал. Не понимал сначала почему – но знал, как это было. Видимо, очень быстро… черт, где бы достать сухой парус или что-то, трясет ведь, извините… Допустим, это было так: вы с Ильей заходите в его каюту, тут входит Рузская… Или вы заходите – а там стоит Рузская, держит в руке свой маленький пистолетик и объясняет Илье, кто он есть. На вас внимания особого не обращает – не знала, с кем имеет дело. Вам надо было решать что-то быстро. А это вы, дорогая Вера, умеете. И достаете свой браунинг… Итого их в этой истории получается три, а не два. Да у какой же дамы нет этой смешной игрушки?..

– Бгаунинг? Вот такой?

И моя прекрасная Вера начала рыться где-то у пояса, путаясь в мокрой ткани, наконец нервно достала это квадратное нечто и направила его в мою сторону.

– Он промок, – нетерпеливо сказал я.

Вера чуть изогнула руку, что-то шлепнулось в мягкую землю у моей ноги. По ветру уплыл хлопок.

Она улыбнулась.

– Видите, он очень тихий, – заторопился я. – А если буквально ткнуть стволом в человека или взять подушку, то и подавно. Дальше – все просто. Илья и не подозревал, кто вы на самом деле. Он вам верил. Вам нужно было вложить свой браунинг с одним сделанным из него выстрелом в руку Рузской. Потом снова взять у Ильи подушку, дальше – второй выстрел, из пистолета Рузской, через подушку, ему в голову, перья эти… Вложить ему браунинг в руку, взять его пистолет, даже я знал, где он лежит. Секунд сорок на все. Если бы на крейсере были опытные следователи, с дактилоскопией и прочим, они бы о чем-то догадались. Но где же их было взять. Все подумали – фейерверк что-то там заглушает, а во время фейерверка мы с вами стояли у всех на виду. Вот так.

– А-ах, – медленно и горестно выдохнула она. – А вот это… кто я на самом деле, вы говогите… Кто я на самом деле…

– Кем вы были, скажите лучше. До вот этого момента. Когда ваше золото исчезло.

Сказать ей, что никакого золота и не было, а просто приманка, ловушка? Нет, нет. Потому что наступал главный момент всей моей жизни, я готовился к нему долгими неделями, надо было успеть, успеть.

– Вера, дорогая моя, прекрасная. Мне все равно, кто вы. Важно, что я люблю вас, к собственному несчастью, и… Ну Илья был эсером, а вы из этой вот, боевой или технической группы какой-то там социал-демократической, рабочей и прочей, перехватывали у него драгоценный груз, сделались его невестой, операцию ваша группа готовила долго, еще в Петербурге, неважно, неважно, это потом. А сейчас вот что…

Я обвел взглядом море – японские миноносцы тихо движутся по воде; берег весь в копошении наших моряков, одни лежат, другие пытаются ходить или ползать, в тумане серого утра исчезают призрачные сферы света корейских фонарей. Где там Ен? Исчез, растворился.

– Сейчас – скажите, Вера: сколько сотен человек вы убили этой своей телеграммой в Токио? Я же вас видел там, в Камранге. Переодетую.

Она молчала, ее зубы были сжаты.

– И сколько десятков, или даже сотен, человек вы спасли там, в операционной?

Браунинг в ее руке дергался мелкой дрожью.

– Вы не виноваты, Вера, Вера… Вы-то думали, что когда крейсер окружает целый десяток японских кораблей, то как же ему не сдаться. Обязательно должен спустить флаг. Так?

Опять молчание. И опять я начал смеяться судорожными всхлипами.

– А… а он не сдался, – наконец выговорил я, глядя в ее отчаянные зеленые глаза. – И ничего не спустил.

И опять молчание, и наши глаза прикованы друг к другу.

– Вера, прекрасная моя. Посмотрите вокруг.

Вот они, главные слова. Наконец.

– Вера, пусть силы небесные взвесят эти сотни и десятки жизней. Но сейчас эти силы дают вам уникальный шанс. Все с нуля. Чистая страница. Пустой берег. Ничего, ни денег, ни одежды – жизнь с начала. Вера, через год вы будете другой и думать будете по-другому, а уж через пять и подавно, технические группы будут вам смешны. А сейчас – весь мир перед вами, все океаны, вот они.

Ее пистолет медленно переместился в направлении моей груди. В глазах появилось что-то… кажется, ярость. Потом исчезла.

– Алексей, – выговорила наконец она через сжатые зубы. – Пгекратите этот дугной спектакль. «Манон Леско» уже написана, писать ее заново – пошло. Ваше всепгощение ко мне, эта ваша чистая стганица… глупо.

– Манон по крайней мере всего лишь грабила кавалера де Грие, но не покушалась на его жизнь, – с уверенной улыбкой заметил я. – Эта история с французской проституткой и поджидавшими меня головорезами – Илья ее задумал или вы? Или вы планировали вместе? Но неважно, Вера, неважно. Выберите себе океан, выберите мир. Хотите в Калифорнию, где никто не будет знать, что вы сделали и кем вы были? И мы будем там.

– Мы? Ах, конечно, мы…

– А вас хоть кто-то любил так, как люблю я? Лебедев в юности сбежал во Францию и работал там портовым грузчиком. И ради вас я – черт с ними, моими планами, черт со всем и вся. Много ли в Калифорнии людей, знающих французский язык? Кому-то пригодится, и…

Я остановился: она смеялась и дрожала одновременно.

– Мальчик, – выговорила она. – Милый мальчик. Пегсонаж из Луи Буссенага и Фенимога Купега. Начитался. Ты понимаешь, мальчик, что на этой войне убивают десятками тысяч ни в чем не повинных людей? Ты понимаешь, что миллионы голодают, неггамотны и дики? Ты знаешь, что нам всем пгедстоит сделать, чтобы этот ужас пгекгатился? Десятками и сотнями жизней нам тут не обойтись. Полная ломка всего, всего. И золото это было нужно… ах…

Она прищурилась, глядя куда-то в сторону берега. И сказала «о-о».

Там, на берегу, появились какие-то новые фигуры, непохожие на наших моряков. Они высаживались со шлюпок, они мелькали на холмах у берега.

– Не будет Калифогнии, – заторможенно сказала Вера. И замолчала.

То, что и корейский берег пролива был по сути уже японским, мы все знали. Просто я не раз тогда, в море, думал о том, что никогда не видел ни одного живого японца – мы перебрасывались с ними смертью через далекие пространства, и только. И вот они здесь, так что же тут удивительного.

– А будет плен, – сказала Вера. – И мне этого нельзя, нельзя.

– Что за ерунда, – отмахнулся я. – Любой плен и война кончаются. И нас отправляют домой, а по пути мы можем… конвоя не будет…

– Мальчик, ты не понимаешь, – сказала она. – Не понимаешь. А если конвой будет? И я попадаю в гуки этого твоего охганного отделения. И если я гаскгыта, то – нельзя, нельзя! Я знаю… я знаю все. Я знаю людей. И если бы ты знал, какие это люди. Чистые. Пгекгасные. Мужественные. Если есть только шанс – только шанс, что я дгогну и назову их – нет, нет.

Она медленно перевела дуло браунинга с моей груди на свой висок.

Три серые фигуры в странных мундирах, поднимавшиеся по нашему холму, остановились, замерли в нескольких шагах от нас.

– Что за ерунда, – отмахнулся я от этой игрушки уверенным и повелительным жестом. – Ты не понимаешь. Ты не знаешь, что будет уже через полгода. Мы скажем, что не хотим возвращаться. Мы попросим… Да как они вообще узнают, кто мы такие…

– Нет, нет, – повторила она. – Ну вот что, мальчик: смотги и учись. Хоть что-то поймешь. Смотги: не холодно.

И она перестала дрожать. Я начал протягивать к ней руку, а она, полуприкрыв глаза, как заклинание произнесла имена, имена демонов:

– Коба… Винтег… Камо…

Прозвучал тихий хлопок. Ее голова дернулась, а потом упала на плечо.

Я обернулся к этим троим, обратил к ним руку, будто ища от них какой-то помощи. Но странные эти фигуры ладонями в коротких белых перчатках лишь отдали честь – сначала ей, лежащей на мокрой земле, потом зачем-то мне.

Эпилог

И был метроном времени – стук колес. Бесконечный и уютный, день за днем, от самого Владивостока.

– Сейчас пойдут полустанки, а между ними – наша тайга, ели и сосны, сосны и ели, – со вкусом сообщил мне Иннокентий Эрастович, а может, Эраст Иннокентьевич, мой сосед по купе. – Скорый – это скоро. Не пройдет и недели, как будет Урал, а дальше и Волга… ах, а потом вы не узнаете Россию. Какая буря над нами несется! Как воздух очищается!

Пока что я, наоборот, узнавал Россию. Копченый запах угля в вагоне и на платформах, начищенная бронза поручней, темное дерево обивки купе, да и сам попутчик мой был настолько родным и знакомым феноменом российской повседневности, что…

Что я не ощущал почти ничего. Только немоту сердца от того, что этих почти полутора лет моей жизни все равно что и не было. Стучат колеса, как стучали всегда. Ну вот сейчас принесут еще чая – не зеленого, как там, в японском лагере для пленных, а кирпично-темного, в успокаивающем стакане с подстаканником.

Но тут возникла станция или полустанок, лязг, фырчание тормозов, и бабы с сибирскими пирогами с картошкой и луком, и шарманщик, крутивший свой грустный вальс.

Стоп, это не шарманщик. Это безногий инвалид играет на своей гармошке что-то тоскливо-торжественное, и вот из-за приопущенного стекла доносится его голос… господи, ну он же совсем не может петь, ни намека на слух. Он просто орет с отчаянием в пространство слова этого вальса, который я никогда раньше не слышал:

Страшно вокруг,

Лишь ветер на сопках рыдает.

Порой из-за туч выплывает луна,

Могилы солдат освещает.

И тут инвалид поднял голову, которую он до того почти впечатал в меха своей гармошки, повернул ее в мою сторону…

И я рванулся с мягкой скамьи к толстому стеклу, чтобы проломить его. Одна рука нащупывала в кармане портмоне. Другая вцепилась в покрытый дорожной пылью край стекла. Сквозь сдавленное горло пытался прорваться крик:

– Федор! Шкура!

Может, эта деревянная нога фальшивая, а на настоящей, подогнутой, он сидит. Может, он сейчас услышит или почувствует меня, вскочит, отшвырнет гармошку, и… И мы скажем друг другу, что просто так нас не убить, что…

Но в ту же секунду Федор вместе с перроном мягко поплыл назад, в прошлое, откуда еще с полминуты доносился его нестройный вопль:

Белеют кресты

Далеких героев прекрасных.

И прошлого тени кружатся вокруг,

Твердят нам о жертвах напрасных.

– А сколько их сегодня таких по всем вокзалам, по всем кабакам, – с удовольствием выговорил Иннокентий Эрастович. – И как же это вас разобрало. Не привыкли, как не понять. И что вы думаете, что Россия после такого могла оставаться прежней? Не напрасны жертвы, нет, не напрасны. Да вот почитайте речи – у нас ведь скоро будет Государственная Дума, слышали наверняка. И кандидаты всё говорят, как есть…

Тут наши силуэты в зеркале двери исчезли, и в проеме возник уже почти родной Степан, высящийся над веером стаканов.

– А вот обещанного чайку, – оптимистично пропел он. – И лимончик пожалуйте…

И начал сгружать наши стаканы на столик, добавив:

– Еще свежую «Ниву» поднесли, не угодно ли…

«Нива»? Ну конечно же, «Нива», начал неуверенно улыбаться я. Чего же тут странного и недостижимого – прочитать мою «Ниву». Свежую.

– Есть нечто особое, – подсказал мне Степан. – Стихотворение Александра Блока. Все зачитываются. В соседнем купе плакали. Да вот я вам на этой страничке разверну…

– О боже ж ты мой, – заворковал снова неумолчный голос моего попутчика. – Увидеть свой журнал впервые за все это время – как не понять ваши чувства! Да, а представляете ли вы, как сейчас расцвела наша публицистика? Каждую неделю – событие, какой-то взрыв мысли с газетных и журнальных страниц… Вы, после вашего плена и прочего, будете очень нужны России, я вам смело предрекаю…

Тем временем крепкий палец проводника провел изящную дугу у нужного стиха.

И вот тут…

– Самодержавие не сможет уже быть самодержавием… – пел мой сосед, но его голос вдруг исчез для меня полностью, потому что…

– Девушка пела в цег-гковном хог-ге, – вдруг сказала мне журнальная страница певучим голосом Веры Селезневой, с ее мучительно, невыносимо ломающимся «р».

Я поднес пальцы к вискам, попытался попросить ее замолчать – но не смог.

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

– Общественные перемены небывалого масштаба! – доносился до меня далекий голос с сиденья напротив. – Утопить девять десятых собственного флота, проиграть все сражения на суше!

Но Вера не слушала его, потому что –

Так пел ее голос, летящий в купол,

И луч сиял на белом плече,

И каждый из мрака смотрел и слушал,

Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,

Что в тихой заводи все корабли,

Что на чужбине усталые люди

Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у Царских Врат,

Причастный Тайнам, плакал ребенок

О том, что никто не придет назад.

Так эта история кончилась – голосом Веры под невидимым куполом, и еще, конечно, непобедимым метрономом колес среди просторов.

Послесловие: было или не было

В России много людей, до мелочей знающих все, что произошло со 2-й Тихоокеанской эскадрой от ее отправки из Либавы до гибели в Цусимском проливе. И прежде всего, это капитан 1-го ранга профессор Владимир Юльевич Грибовский, согласившийся стать консультантом этой книги. Согласившийся – и обнаруживший в первоначальном тексте много чего флотским реалиям не соответствовавшее.

Ему – моя глубокая благодарность и уважение.

Если, несмотря на его усилия, в книге проскочила какая-то мелкая глупость, то это в любом случае вина автора, а не консультанта.

Откуда взялись исходные факты: существует проект «Крейсер “Дмитрий Донской”. Во славу Русского флага!», опубликовавший ценнейший сборник документов и фотографий. И существуют интернет-сообщества, включая такие, что вполне убедительно объясняют, как Цусиму можно было бы выиграть и изменить этим ход нашей и мировой истории.

Из громадного множества книг и документов на эту тему я бы отметил три классические – это отчет капитана 2-го ранга К. П. Блохина о последнем бое «Дмитрия Донского», а также мемуарно-дневниковые хроники Владимира Костенко и Алексея Новикова-Прибоя, соответственно «На “Орле” в Цусиме: Воспоминания участника русско-японской войны на море в 1904–1905 гг.» и «Цусима».

Тут интересная история: они служили вместе на броненосце «Орел», постоянно общались, описывали одни и те же события. Но люди это были разные; я бы порекомендовал читать прежде всего Костенко, лично мне он как человек, если судить по тексту, симпатичнее. Хотя классическую советскую версию Цусимы как приговора самодержавию проводили оба, у Костенко это получалось не так назойливо. При этом отличный глаз на подробности и ценные мелочи оказался у обоих. Часть этих подробностей я у них с глубокой благодарностью заимствовал.

Почти полная документированность судьбы эскадры, в частности, означает, что мне было не очень уютно вставлять в сохранившиеся до сего дня списки команд (с должностью каждого моряка) никогда не существовавших Илью Перепелкина или Веру Селезневу, не говоря о пассажирах, которых, насколько я знаю, в эскадре не значилось никаких.

Авторы исторических романов давно взяли на себя самопровозглашенную привилегию заставлять реальных исторических персонажей говорить и делать то, что они никогда не говорили и не делали, и общаться с людьми, которых в природе не было. Достаточно сказать, что настоящий Шарль Ожье де Бац де Кастельмор, рожденный графом д’Артаньян, по фактам и особенно датам своей биографии имеет мало общего с бедным дворянином, которого Александр Дюма прислал в Париж на позорной кляче. Но мы на Дюма за это не обижаемся.

Другое дело, что никто не помешает мне хотя бы в послесловии сказать пару слов о том, где в романе чуть-чуть искажена историческая реальность.

Например, заметки капитана 2-го ранга Николая Лаврентьевича Кладо (под псевдонимом Прибой) публиковались не в «Ниве», а в «Новом времени». Главное же, что они попали на эскадру не осенью 1904-го, а в 1905 году, уже у Мадагаскара.

Кстати, стихотворение Блока «Девушка пела…» тоже, видимо, публиковалось впервые не в «Ниве» (источники здесь расходятся), хотя написано в августе 1905 года.

Эпизод с сестрой милосердия с белого «Орла», которая была приглашена на поздний ужин на крейсер, действительно был – и попал в грозный адмиральский приказ, но фамилия этой сестры была Клемм, а не Селезнева.

Пострадавший от белой горячки или других бедствий офицер на Мадагаскаре действительно нападал на коллег, но все-таки не кусал их.

Бунта на «Донском» не было – подробности этой истории взяты из описаний «сухарного мятежа» на крейсере «Адмирал Нахимов» той же эскадры, хотя бунтовали в те дни и на других кораблях. Увидевшие тут нечто общее с похожими событиями, примерно в то же время, на броненосце «Потемкин» тоже не ошибутся.

Так же не ошибутся увидевшие в биографии Федора Шкуры какие-то детали из реальной жизни потрясающего писателя Александра Гриневского (Грина).

Насчет имен демонов: кто такие Коба и возможно даже Камо, читателям просто положено знать. А вот Винтер – это менее известная история. То был один из псевдонимов Леонида Борисовича Красина, руководителя «боевой группы» при ЦК РКПБ. Закончил жизнь Красин на должности полпреда СССР в Лондоне.

У этой книги есть один как бы не очень заметный герой – это русский язык. Люди 1905 года говорили не совсем на том русском языке, что мы сегодня. Кстати, и прокламации или журнальные страницы того года в исходном варианте выглядели чуть по-другому – с «ятями» и прочим.

Свое досье на эту тему я начал, понятно, с Чехова и Куприна, здесь поучаствовали также письма Александра Блока, даже пара строчек Набокова, не говоря о Новикове-Прибое; но был еще один замечательный человек, буквально купавшийся в тогдашнем стиле говорить и жить – его зовут Анатолий Каменский, сегодня почти забытый. Все эти синие огни спиртовок, бегающие под кофейниками, и «начало всех нас раздирать пополам» – от Каменского.

О поэзии: корявые и не лишенные обаяния сочинения невеликих стихотворцев того времени действительно пришли из тогдашней периодики – со страниц, постепенно приобретающих в наши дни чайный цвет. Бальмонт и Блок – с ними все понятно, а вот три стихотворения, которые Алексей Немоляев так и не смог зарифмовать, – это посложнее.

Ангел, летящий спиной назад, которого несет беспощадный ветер прогресса, – это замечательная нью-йоркская жительница Лори Андерсен. Баллада про три корабля, на одном из которых та, которая губит людей, – это с диска Натальи О’Шей, она же Хелависа (группа «Мельница»). Диск называется «Химера». А вот история о двух башнях – это Алексей Немоляев и больше никто.

Теперь о том, как родилась идея этой книги. Надо сказать большое спасибо Алексею Волину, который позвал в свой кабинет заместителя министра цифрового развития, связи и массовых коммуникаций меня – и кинопродюсера, очаровательную женщину, которую я назову только по имени: Марина. Сказал ей, что есть человек, который напишет прекрасный сценарий боевика, связанного с модной в тот момент идеей золотого груза на «Донском». По сути, это Волин прорисовал тремя фразами основные идеи столкновения разных сил и людей вокруг этого золота. И упомянул, что заодно сценарист может написать еще и роман, одно другому уж точно не помешает.

И сценарии, и романы начинаются с создания, буквально из воздуха, трех-четырех человек, чья встреча будет высекать искры. А вот когда этих людей начинаешь видеть буквально до каждой черточки, тут уже остановиться невозможно – фильм ли, роман ли просто должен появиться, да он тогда уже и есть.

Кино – штука сложная, пока что его не прослеживается, а вот роман написан. И в нем есть также идея Волина насчет того, что в том конфликте у каждого была своя правда. Я добавлю к ней – и всех их жалко.

Алексею и Марине – моя искренняя благодарность.

Спасибо руководителю Российского сигарного союза Андрею Лоскутову, подсказавшему, какую сигару подарить командиру «Дмитрия Донского» перед последним боем.

И наконец: разговоры о «золотом кладе», так и лежащем на борту «Донского» под толщей воды, начали, видимо, южнокорейские охотники за сокровищами. Большого доверия пущенный ими слух не вызывает. Надеюсь, что моя версия того, как могла возникнуть эта история, тоже имеет право на существование. Но в любом случае здесь у нас – волшебная сказка, авторский вымысел. А вот подвиг моряков крейсера «Дмитрий Донской» – тут никаких сказок. Это правда. Это было.

Мастер Чэнь

Content

Мастер Чэнь
Девушка пела в церковном хоре

Часть первая. С крейсером что-то не так

Немоляев, сухопутная крыса

Брандвахта

Проститутка подзаборная и вонючий либерал

Я – это я

Черный день эскадры

Об ангелах и прогрессе

Пример глубочайшего военного разврата

А потом была катастрофа

Часть вторая. Мы не заслужили рая

Лошадка под снегом

Кое-что о презервативах

Я должен быть там!

О смысле поэзии

Нейтрального порта не будет

Небо в алмазах

Он несет людям свет

Люцифер – это я

Часть третья. Две башни

Прекрасный вихрь

Дружинин в роли кошки

Флаги на мачтах

Великая пустота

А стрелять в них теперь будешь?

Другой ад

Рижская, Константин Платонович

Имена демонов

Эпилог

Послесловие: было или не было