Мария Метлицкая

Мандариновый лес

© Метлицкая М., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Иллюстрация П. Петрова

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Мария Метлицкая – талантливый рассказчик и внимательный, тонко чувствующий человек. Женские судьбы, о которых она рассказывает, на первый взгляд, самые обычные. К ее героиням не приезжает принц на белом коне, им не делает предложение красавец миллионер, и она не становятся победительницами конкурса красоты. Это такие же люди, как мы с вами, и они сталкиваются с теми же трудностями, проблемами, что и мы. И в этом – один из секретов успеха Марии Метлицкой. Прочитать ее книгу – все равно что поговорить с лучшей подругой, которая может утешить, дать совет и поддержать, когда это необходимо.

* * *

Все события, описанные в этой книге, вымышлены, любые совпадения случайны.

* * *

Мандариновый лес

Наташа была уверена – счастливее времени не было. Нет, не так – конечно же, было! Было, когда появился Сашенька. Но тогда, в те далекие годы, она была оглушительно, ошеломительно счастлива. Без всяких там оговорок и ожиданий.

– А что мы с тобой ели слаще морковки? – сердилась подруга Людка.

– Дура ты, – отвечала Наташа. – При чем тут морковка? Любовь была, понимаешь? Лю-бовь!

Людка ехидно уточняла:

– У кого? У тебя?

– У меня, – подтверждала Наташа. – И знаешь, иногда этого бывает достаточно.

– Для идиотов, – хихикала Людка.

Наташа не отвечала.

Кто может отнять у нее это? Кто вообще может отнять воспоминания? Тем паче, что воспоминания подтверждались напоминанием – ежедневным и ежечасным, самым счастливым и самым тревожным. И напоминание это – любимый сыночек Сашенька.

В худучилище ее затащила все та же Людка, подруга детства, которая уже год работала там натурщицей. Людка была верной, если что – в огонь и в воду, но при этом ужасно вредной. Характер – дерьмо. Вся в свою мать тетю Раю – ох, не дай бог попасть ей на язык! Но приходилось мириться, что делать. У всех есть недостатки.

Людка уговаривала долго: работа натурщицы – фигня, сидишь, в ус не дуешь, сплошные перекуры, делать вообще ничего не надо.

– Ваабще! – Подруга делала большие глаза. – Сиди себе и позевывай.

– Ага, голой! – хмыкала Наташа. – Нет, никогда.

– Не голой, а обнаженной, – смеялась Людка. – Дура ты бестолковая. Ой, прям все так и мечтают поглазеть на красавицу Репкину. На прелести твои смотреть никому неохота. Хочешь – вообще не раздевайся, будут писать портрет. Или бюст. А хочешь – сиськи прикрой. Про трусы я вообще не говорю – трусы с тебя и так никто не стянет! – И с ехидным смешком добавляла: – Без твоего, конечно, согласия!

Наташа работала в универмаге младшим продавцом в галантерейном отделе. Деньги копеечные, весь день на ногах, покупатели нервные, в очередях сплошные скандалы и драки. В общем, ад и ужас. Да к тому же противная заведующая, злая, как собака на привязи, чуть что – сразу выговор.

К дефицитному товару Наташа допущена не была – еще чего! «Привилегии надо заслужить», – говорила заведующая. Тоже мне привилегии – польская пудра или югославская тушь для ресниц. Но было обидно, что говорить. Видела, как другие обделывают делишки – берут пачками, а потом продают на сторону. И, конечно, с наваром. Правда, вряд ли она бы так смогла.

Последней каплей были немецкие колготы «Дедерон».

– Три пары? – возмутилась заведующая. – Ну ты и нахалка!

Да, три – себе, Людке и сестре Таньке. В подарок на Новый год. Но нет, не дала – перебьешься! От обиды Наташа расплакалась и, наревевшись в подсобке, отнесла заявление в отдел кадров.

Оставаться в торговле не хотелось. «Не мое», – говорила она. А куда податься? Образование восемь классов, талантов ноль. Ни денег, ни полезных знакомств – ничего.

Учиться тоже не хотелось. Если честно, вообще ничего не хотелось. А вот замуж хотелось, и детей тоже. Квартиру свою, чтобы чистоту наводить, украшать, цветочки там на подоконнике, герань и фиалки, чтобы гладить мужу рубашки, варить борщи и печь пироги. Скудные мечты, но что поделать – такая она получилась.

Сестра Танька работала на заводе. Пахала как лошадь, приходила домой и сразу заваливалась в кровать. Поспит пару часов, а после поест, иначе кусок в горло не лезет, такая вот жизнь.

Родителей не стало, когда Наташе было пятнадцать. Ушли одновременно, «почти хором», как говорила Людка. Мучили друг друга, ругались без остановок, а друг без друга не смогли.

Похоронили маму, запил отец. Горько запил, страшно. И через полгода инфаркт. Выхаживали, но через полтора года и его проводили. Перед смертью все плакал, просил:

– Девки, вы меня рядом с мамкой похороните. Лягу рядом и буду прощения просить. Может, простит.

Остались Наташа с Танькой вдвоем. Ну и Людка, конечно. Почти все время Людка торчала у них – дома несладко. Пили и папаша, и старший брат, оба буйные. Как нажрутся – скандал и драки.

Мать, тетя Рая, тоже с характером. Орет так, что кровь в жилах стынет. «Собачья жизнь, – говорила Людка. – Но у меня будет все по-другому».

Наташа в это не верила – откуда по-другому, с чего бы? Мало кто выбирался из их Вороньей слободки, по пальцам пересчитать. Как говорили, где родился там и сгодился. Хотя в слободке родилось поколение Таньки и Наташи, а родители были приезжими, лимитчиками. И называли их коротко – лимитой. Жили все почти одинаково: женились на своих, играли пьяные свадьбы, на столах обветривался винегрет и подсыхала толсто нарезанная колбаса, клялись в вечной любви, при слове «горько» считали до десяти, били на счастье дешевые мутноватые бокалы. Счастливая невеста рдела под тюлевой фатой, а уже через год повторяли судьбы родителей и соседей – скандалы, побои, разбитые скулы, затекшие веки, милиция.

В общем, зря били бокалы – какое там счастье.

Вот Танька, сестра, вполне симпатичная. Точнее – была симпатичной. Синеглазая, белокожая, волосы нежные, тонкие, льняные. Раньше была веселушкой – смешливая, анекдоты рассказывала, пела хорошо, частушки как заведет, так все вповалку.

И что? А ничего. Ушло все, как не было. В двадцать пять от веселой и симпатичной Таньки ничего не осталось, просто другой человек. В глазах усталость и сплошная тоска. Как говорится, была Танька, да вся вышла.

Завод построили после войны, в сорок девятом, на самой окраине города. Вокруг тогда были деревни. И поселок, слободка, начал застраиваться вокруг завода – жилье для рабочих. Отдельный город, даже не верилось, что в получасе Москва.

В пятидесятых за жилыми бараками понастроили курятников и сараюшек для скота. Нет, коров не держали, а поросят запросто. Сажали и огородики, в основном картошку. Заводские гордо называли себя москвичами, но в душе оставались деревенским людом, тоскующим по земле и хозяйству. Танька рассказывала, как дурниной орал соседский петух – будильник не нужен.

В их рабочем районе, построенном вокруг завода и прозванном Вороньей слободкой, все женщины после свадьбы на следующий же день расставались с молодостью и радостями. Впрочем, и до замужества радостей было немного.

Мужики тяжело работали и много пили, женщины тоже работали, рожали детей, стирали в корытах, и топили печки, и без конца бились с пьющими мужьями.

Мало кто выбирался в другую жизнь, мало кому удавалось.

Наташа про себя знала – она бесхарактерная, в маму. Да и отец был слабоват. Неплохой человек, когда трезвый. Но как выпьет – беда. И Танька, сестра, сразу со всем смирилась и фыркала: «Все так живут, чем мы-то лучше?» Одна Людка была уверена, что выберется: «Ни за что здесь не останусь – руки на себя наложу, а не останусь!»

В шестидесятых бараки сломали и быстро настроили типовые пятиэтажки. Квартиры в них были плохонькие, но зато отдельные. Успели получить двухкомнатную до смерти мамы – правда, пожила она в ней совсем немного, но порадоваться успела. В одной комнате родители, в другой Танька с Наташей.

А после смерти родителей стали и вовсе владелицами отдельных комнат. Но вскоре Танька вышла замуж и привела в дом своего Валерика.

Трезвый Валерик был тихим и мрачным, молча приходил с работы, молча съедал обед и заваливался спать. А по выходным и праздникам «уходил в загул», выпивал. Драчливым не был, но делался таким разговорчивым, что остановить его не было сил. Наташа жалела бедную Таньку и сменяла ее: «Давай, Валер, – вздыхала она, – пришли свежие уши». А измученная сестра уходила поспать.

Наговорившись, Валерик так и засыпал за кухонным столом. Тощий, страшный, в голубой майке-алкашке, с татуировкой на хилом плече.

Наташа не могла понять, что Танька нашла в этом уроде? А сестра считала, что ей повезло. Во-первых, не лупит, а во-вторых, отдает всю зарплату.

– Вот уж счастье! – презрительно фыркала Людка и с тяжелым вздохом добавляла: – Ну по Сеньке и шапка.

Конечно, обидно, но по сути Людка права.

После увольнения из универмага Наташа засела дома. Тоска. Покормить Валерика, выслушать его бредни – зять был косноязычный до тошноты. И все по кругу, по кругу.

Стирка, готовка, уборка – надоело до чертей. В общем, Людка уговорила ее пойти в училище. Сработал главный аргумент – там хоть нет этих рож. Народ вежливый, интеллигентный – одно слово, художники.

Училище находилось недалеко от метро «Таганская». Перед зданием Наташа заробела, остановилась. Как-то не по сердцу ей была эта работа. Но хмурая Людка толкнула ее в спину:

– Что встала? Пошли!

По коридорам спешили студенты – сосредоточенные, важные.

– Деловые, – усмехнулась Людка.

В отделе кадров все прошло как по маслу, и Наташе объявили, что заступать она может хоть завтра.

Видя ее растерянность, Людка смилостивилась и потащила ее по классам.

От волнения Наташа вспотела, но отпустило быстро – ничего страшного, никаких неприличностей, никаких голых тел, все прикрыто и пристойно.

А ночью все равно не спала, психовала.

В восемь утра встретились у подъезда. Людка хихикала:

– Ну что, ударница труда? Готова к подвигам во имя искусства?

– Отстань, – отмахивалась Наташа. – Не цепляйся, репей!

Раздевались в комнате для натурщиков. Увидев так называемых коллег, Наташа застыла. Ничего себе, а? Еле живой древний дед на полусогнутых, синих от разбухших вен ногах, сильно пожилая и очень толстая тетка с бордовыми растяжками на животе, молодой, нездорового вида парень, которого она тут же про себя окрестила «чахоточным», и хмурая, недовольная девушка с огромным, впол-лица, страшноватым красным пятном.

«Ну и публика, – подумала Наташа и успокоилась. – А я еще переживала!»

Тоненькой она тогда была, былинкой-тростиночкой. Тоненькой и хорошенькой: легкие светлые волосы, серые глаза, чуть вздернутый нос. Ничего особенного, но милая. Он так и говорил: «Ты очень милая».

Наташа ему верила. Как она ему верила! Всегда и во всем.

Но это было чуть позже.

В общем, ничего страшного в училище не оказалось, зря психовала. В классе ее усадили на стул, стоящий на небольшой круглой сцене, которая называлась подиумом, и попросили сидеть, не двигаясь. Сорок минут сидеть, десять на перекур. Наташа не курила, а в объявленный перерыв толпа студентов, как оглашенная, рванула в курилку. И еще долго по классу витал горьковатый и крепкий дух табака.

Писали портрет. Преподаватель по фамилии Хорецкий, немолодой, иконописно красивый, седовласый и черноглазый сурового вида мужчина, строго, как надсмотрщик, наблюдал за залом и натурой. Говорили, что у Хорецкого молодая красавица жена, кажется, из балетных, пятая или шестая по счету, и малолетний ребенок. Еще говорили, что в него влюблены все студентки и преподавательницы.

Хорецкий недовольно хмурился, цыкал на студентов, резкими движениями поправлял Наташины волосы и поворачивал ее голову. От его сильных, холодных и ухватистых движений Наташа вздрагивала.

Студенты были доброжелательны, дружелюбны и нейтральны: «Привет – привет, пока – пока». Все. Она понимала – воспринимают ее исключительно как модель для наброска, рисунка или портрета. Все остальное их не интересовало. А вот она с интересом разглядывала студенческую братию.

Ну вот, например, Оля Кувалдина. И вправду, Кувалдина – высоченная, здоровенная, с грубым, рябоватым лицом, бесцветными губами и серыми, холодными, стальными глазами. Как ей подходит эта фамилия! Оля считалась негласным гением, и даже суровый Хорецкий ее нахваливал.

На его похвалы Оля реагировала спокойно. С достоинством кивая и сведя брови, говорила, что надо стремиться к лучшему.

Или Милочка Гордеева, внучка академика живописи, хорошенькая, как игрушка: тонкая талия, длинные ноги, светлые локоны, карие глаза. Милочка была легкой и легкомысленной. И учеба, и лекции, и семинары, и натура с пленэром ее раздражали. Она крутила хорошенькой головкой, громко вздыхала и с тоской поглядывала в окно – хотелось на волю.

Катю Самохвалову, нездорово полную, рыхлую, с вечным страданием на несчастном, отечном лице, привозили в училище в инвалидном кресле, и мама караулила дочь до самого конца занятий. Говорили, что Катя талантлива, но жить ей осталось немного – страшная болезнь съедала ее изнутри. Наташа старалась на нее не смотреть – тяжело.

Из парней она выделяла троих – Булкина, Карпенко и Галаева. Чингиза Галаева, первого красавца курса, а может, всего училища.

Сеня Булкин всех веселил – был по природе клоуном. Травил анекдоты, рассказывал байки и, кажется, не боялся самого Хорецкого. Сеня крутил роман с Милочкой, но вскоре они расстались.

Вася Карпенко, родом из маленького поселка в Восточной Сибири, как сам говорил, из медвежьего угла. Был он высок, темноволос и светлоглаз. И если бы не здоровенный картофельный нос, то Васю Карпенко вполне можно было бы назвать красавцем.

Вася был самым старшим, поступил после армии и всем казался пожившим и опытным мужиком. Жил в общежитии, подрабатывал дворником, зимой ходил в военной шинели и кирзовых сапогах. Народ посмеивался, что это всего лишь образ эдакого деревенского мужика, неловкого и наивного лаптя, а на деле Васек не так прост, и именно он сделает большую карьеру. Кстати, так все и вышло – вскоре Вася женился на дочке какого-то важного партийного босса, покинул общагу и переехал в хоромы на улицу Герцена.

Чингиз Галаев был… Нет, не так – он казался Наташе богом и был красив, как самый настоящий бог: среднего роста, худощавый, но крепкий, широкоплечий, как говорили – жилистый. С длинными, до плеч, блестящими черными волосами и черными, невыносимо глубокими и грустными глазами, опушенными густыми, «девичьими», загнутыми кверху ресницами. На острых, выдающихся скулах синела щетина, рот был красивый, узкий, плотно и сурово сжатый.

Его руки, тонкие, нервные, изумительной красоты, Наташу завораживали – она смотрела, как он держит карандаш, как в волнении крошит мелок, как сосредоточенно смешивает краски на палитре, как осторожно пробует ворс кисти. Все это было зрелищем волшебным, чарующим, гипнотизирующим. Весь его облик: узкие потертые джинсы, грубые армейские башмаки, широкий растянутый свитер, весь он, молчаливый, серьезный, нахмуренный, ее завораживал.

Пребывая в каком-то мороке, почти забытьи, словно под не отошедшей еще анестезией, Наташа поняла, что смертельно влюбилась.

Чингиз ни с кем не дружил. Так, по-дружески бросит: «Привет, как дела, что нового?» Но ответ, похоже, его не интересовал. Наташа видела, как он мрачнел и скучнел, пытаясь закрыться, поскорее сбежать от чьих-то ненужных откровений, какая нескрываемая скука была написана на его прекрасном лице, когда кто-то рассказывал ему свежий анекдот, смешной случай, какую-нибудь новость.

Теперь вся ее неинтересная, пресная, ужасно скучная жизнь наполнилась смыслом – она полюбила.

Полюбила без всякой надежды на взаимность: где он, этот строгий и невозможный красавчик, подступиться к которому не решаются даже самые видные студентки, он, несомненный талант, хмуро и осторожно признанный самим Хорецким, и где она, скромная, молчаливая натурщица из Вороньей слободки, рабочего поселка, попавшая сюда случайно, по стечению обстоятельств?

Да нет, ни о чем она не мечтала. Какое? Видела же, видела и злилась, расстраивалась до слез, как крутятся возле Чингиза та же Милочка и высоченная блондинка со старшего курса, красивая до невозможности, зеленоглазая и пышногрудая, в тугих, обтягивающих джинсах, с блестящими кольцами на холеных руках. Где все они, эти модные, смелые, нахальные и недосягаемые московские девицы и где она, Наташа Репкина, сирота, околозаводская нищета, обычная, каких тысячи. Вон, на каждом шагу! Даром что миленькая – таких на рубль пучок!

Людка, конечно, все углядела – правильно говорят, глаз-алмаз, – перехватила ее взгляд и расхохоталась. Ну и началось воспитание:

– Приди в себя, посмотри в зеркало, нищета, подзаборье. И вообще – что в нем особенного? А, ну да – загадочность! Ну если это главное! Ты лучше на Ваську внимание обрати – вот этого можно охомутать, обработке поддастся. Опять же, свой, простой и незатейливый. Хотя, – и Людка со смаком затянулась, – лично мне муж-художник не нужен. Не тот контингент. Кто там знает, кому повезет? Лотерея! Кто из них станет известным, у кого будут заказы и звания? А если нет – тоскааа! – тянула Людка. – Тоска и нищета. Ты мне поверь, я все про них знаю! Муж, Натка, нужен с серьезной профессией! А эти мазилки-мурзилки – так, ерунда! А про этого южного красавчика ты вообще забудь, поняла? – в который раз хмурилась Людка. – Раз и навсегда, усекла?

Да что тут не усечь – сама понимала. Только сердце не слушалось, у него свои правила и свое расписание.

Насчет подработки Людка не соврала – не часто, но студенты приглашали натурщиц для частных сеансов. Трешка в час, шикарная халтура! Чаще кооперировались – нищая студенческая братия выкручивалась, как умела. Наташа была рада любой подработке, видела, как Танька выбивается из сил, пытаясь прокормить семью.

А однажды случилось невозможное – к ней подошел он, сам Чингиз Галеев. Кажется, был смущен. Отвел глаза, когда заговорил про деньги. В общем, смутился окончательно.

Да и Наташа стояла чуть жива. Залепетала что-то невнятное, дурацкое:

– Не надо денег, я и так… помогу! Что вы, мне совсем не сложно, да и времени у меня навалом, честное слово!

Галаев посмотрел на нее с удивлением:

– Ну об этом и нет речи, любая работа должна быть оплачена.

Он говорил что-то еще, но она уже не очень слушала и не очень понимала. В голове стучало одно – он пригласил ее в мастерскую. В свою мастерскую. Они будут вместе. Одни.

Лишь бы не задохнуться от этого счастья. Лишь бы ничего не сорвалось и он бы не передумал! Лишь бы все срослось, и срослось поскорее!

– Когда? – переспросил он и задумался. – Ну, скажем, в субботу после занятий? Тебе удобно?

Мелко закивав, она затараторила:

– Да, да, очень удобно! Вы не волнуйтесь, я не передумаю, нет! Ага, значит, в эту субботу? Сразу после занятий? – повторяла она.

Удивленно вскинув брови, он молча кивнул. А Наташа так и осталась посреди коридора – растерянная, обалдевшая и самая счастливая, самая. Оставалось дождаться субботы. Оставалось просто дожить.

Дома была тоска. Когда родился племянник, жизнь стала совсем невыносимой. Танька родила раньше срока, отсюда и все последствия – Ростислав, Ростик, был хиленьким, слабеньким и цеплял все подряд, от простуды до воспаления уха, от кишечных расстройств до пневмоний. Ел плохо, спал отвратительно, и Наташа, глядя на этого скрюченного, дохленького, с вечной гримасой страдания и недовольства ребенка-червячка, горько вздыхала: вот это и есть пресловутое материнское счастье? Кажется, да.

Так и жили: Валерик пил, племянник орал, а измученная Танька валилась с ног. Придя из училища, Наташа вставала к плите и корыту, а после забирала маленького, давая сестре хоть немного поспать.

После ужина уходила к себе, только чтобы не слышать семейных скандалов. Затыкала уши ватой и читала «Графиню де Монсоро» или «Графа Монте-Кристо». Вот где была настоящая жизнь! Настоящие страсти, интриги, страдания! Красивые люди в красивых одеждах, настоящая любовь, безжалостное предательство и глубокая, честная верность.

Выглядывать за окно не хотелось, выходить на кухню тоже. Как там было тоскливо, как мелки были проблемы, ничтожны люди, как скудно и некрасиво им, этим людям, жилось!

В субботу после занятий она караулила Галаева в коридоре. Хорошо, что никто не дергал, не доставал и не подтрунивал – у Людки был выходной.

Галаев вышел из аудитории, и Наташа почувствовала, как бешено, навылет, заколотилось сердце. А если он забыл или передумал? А если договорился с кем-то другим? В панике чуть не бросилась ему под ноги. Но нет – увидев ее, он сделал ей знак:

– Привет.

В бессилии Наташа прислонилась к стене. Показалось, что внутри у нее ничего, только воздух. И как трясутся ноги, только бы не упасть!

Через полчаса они зашли в метро. Уставившись в одну точку, Галаев все так же молчал. Но он был здесь, рядом, на расстоянии каких-то ничтожных полуметров. Да нет, даже меньше. Вот он, тут, рядом с ней, и Наташа чувствует его дыхание, его запах: запах кожи, волос, одежды. Обоняние обострилось до невозможного.

– Выходим, – коротко бросил он на станции «Парк культуры».

По дороге заговорил, объяснил:

– Мастерская, как понимаешь, не моя. Живу там на птичьих правах – сторожу, караулю. Хозяину мастерской она теперь без надобности, ушел в начальство, так что мне повезло. Ничего особенно не требует – плати коммуналку, и все. Ну вот и пришли, – кивнул он на лестницу в полуподвал. – Мои апартаменты. Вернее, не мои. – Галаев улыбнулся, обнажив прекрасные, ровные и невозможно белые зубы.

Наташа стала спускаться по корявым, кривоватым ступенькам. Он оглянулся и подал ей руку – прохладную и легкую.

«Наверняка он и не знает, как меня зовут, – подумала она. – Интересно, захочет спросить?»

В небольшой, полутемной и страшно захламленной мастерской было холодно. В углу стояла буржуйка. Наташа вспомнила, что у них такая была в бараке. Тепло буржуйка отдавала щедро, но и вылетало оно моментально.

Чингиз ловко затопил печурку и поставил огромный алюминиевый, до черноты закопченный чайник.

К чаю нашлось влажное, рассыпающееся печенье, засахаренное варенье из уже непонятных фруктов и даже плавленый сырок «Волна» – в общем, пир на весь мир.

Комната была уставлена непонятными и, кажется, ненужными вещами – кроме трех облезлых мольбертов в ней расположились узкий диванчик с кучей подушек и одеялом без пододеяльника, торшер с прожженным абажуром, полное мусора дырявое, кривое, без крышки ведро, два стула солидного возраста, кресло со рваной обивкой, торчащей пружиной и отломанным подлокотником, у стены несколько ящиков, самодельная полка с посудой – разномастными чашками с отбитыми краями, казенными, явно из общепита, тарелками, а в мутноватой пол-литровой банке, как букет, торчали простые алюминиевые гнутые вилки и ложки. Там же, на полке, в рядок стояла увесистая пачка быстрорастворимых супов. В углу – огромный лохматый веник с совком, у стен – повернутые к стене холсты на подрамниках и на всех возможных поверхностях – тюбики с красками, старые использованные палитры, кисти всяких размеров, банка с олифой и растворителями, два мужских гипсовых бюста, знакомых по училищу, но по именам героев Наташа не знала.

Пахло проросшей гнилой картошкой, которая обнаружилась в коробке за креслом, растворителями, олифой, масляными красками, мышами, дешевым вином, стойким табачным духом, нечистым бельем, нежильем и убогим, холостяцким бытом.

Но впечатления это не портило – она впервые попала в святая святых, мастерскую художника.

После чая Наташа согрелась, и Галаев предложил ей начать.

Он долго искал ракурс, поворачивал ее и так и сяк, наклонял голову и, попросив поднять подбородок, подтащил к ней калечный торшер, который, как ни странно, включился. Но света было мало, это понимала даже она – какой уж тут свет без единого окна, с тусклым светом от торшера и лампочки Ильича на потолке.

– Ничего не поделаешь, – хмуро бросил Чингиз. – Твой портрет назовем «Портрет девушки в сумерках».

Ах, как ей понравилось это название!

Девушка в сумерках сидела боком, положив руки на спинку стула, а голову на руки, и смотрела куда-то вдаль, правда, «даль» оказалась помойным ведром и сломанным креслом. Но все это было неважно. Важно было одно – она здесь, рядом с ним, с самым прекрасным, самым красивым, самым талантливым мужчиной на свете. Вдвоем.

После сеанса они снова пили чай, доедали крошившееся печенье, выскребали со дна непонятное варенье – Наташа предположила, что клубничное.

Галаев рассказывал ей о себе. О маленьком селе в долине реки Каракойсу в Нагорном Дагестане, строгих вековых, неотменяемых обычаях маленького народа, о своих предках, медночеканщиках по мужской линии и женщинах, ткущих ковры.

С нескрываемой гордостью он говорил, что еще никому – никому, ты поняла? – никому и ни разу не удалось завоевать его храбрый и гордый народ. Рассказывал, как аварцы уважают пожилых людей, как прислушиваются к их мнению, что у них до сих пор обязательно сватают и по-другому не бывает. А если кто-то ослушается и поступит по-своему – позор для семьи и кровная месть. Правда, спустя какое-то время ослушавшихся и сбежавших прощают, но все равно это позор, и скандал неизбежен.

Наташа слушала, открыв рот. Все это: обычаи, история и традиции маленького народа, о котором она раньше не слыхивала, казались ей сказкой. И это сейчас, в конце двадцатого века?

– Выходит, ты тоже женишься на своей? – со вздохом уточнила она. – Раз так принято?

Чингиз пожал плечами.

– Ну… – протянул он. – Может, и так. Только я отрезанный ломоть, я уже, – запнулся он, – немного другой. Я ведь уехал. Да и аварки в Москве не найти!

Наташа чуть успокоилась – выходило, что не все потеряно.

У двери он протянул ей три рубля:

– Твоя зарплата.

Вздрогнув, она отскочила, как от змеи:

– Нет, нет, что ты, не надо! У меня есть зарплата! Нет, и не уговаривай, я не возьму! Ни за что не возьму! – И тихо, осторожно добавила: – Мы же… друзья?

Он посмотрел на нее с удивлением и деньги все же убрал, хотя и добавил, что это неправильно:

– В конце концов, ты потеряла свое время, которое могла потратить на друзей, сходить в кино с молодым человеком или с подругой.

Наташа сдержалась, чтобы не рассмеяться. С молодым человеком? С друзьями? Нет у нее друзей, Людка не в счет, Людка ходит в кафе с другими. И молодого человека у нее нет, а есть одиночество и любовь. К нему, к Чингизу.

На Остоженке Наташа стала частой гостьей, пару раз в неделю уж точно туда приходила. Работали, пили чай, иногда Чингиз что-то рассказывал, но чаще всего молчал. И Наташа, неразговорчивая от природы, привыкшая, что ее мнение вряд ли кого-то интересует и ей, необразованной, серой и скучной, нечем делиться, тоже молчала.

Как-то он пошутил:

– А из тебя, милая, выйдет отличная жена. Молчишь, со всем соглашаешься, никогда не споришь, и все тебе нравится.

Наташа покраснела и промолчала. Но на одном настояла – на субботнике. За окном расцветал теплый май, распускались молодые липкие листочки, пахло черемухой и прибитой после короткого дождя пылью, свежестью – в общем, пахло весной. Во дворах, учреждениях, школах и институтах раздавали метлы и грабли. По-спортивному одетый народ вяло сгребал прошлогоднюю листву и подметал разбросанный мусор. Потихоньку прихлебывая тайком принесенный портвейн и закусывая его незатейливым плавленым сыром, мужики прятались за кустами, а уставшие женщины, присев на скамейки, доставали термосы и домашние бутерброды. Семейные торопились домой. Семейные женщины, но не мужчины – для тех была вольница.

После субботника во дворе училища Наташа подошла к Чингизу. По счастью, он был один.

– Ко мне, на уборку? – удивился он. – Да что ты, зачем? Там же авгиевы конюшни, не разгрести! Да и вообще, зачем тебе это надо?

– Надо, – настаивала она. – Ну потому что… – Чуть не вырвалось «я же там бываю».

Вовремя спохватилась. А вдруг он ответит: «Не нравится – не приходи!»

Наконец Галаев согласился.

Проголодались и по дороге купили сыру, колбасы, каких-то консервов.

После уборки – и вправду, работы там было на несколько дней – сели пировать. Галаев так и сказал:

– Сегодня у нас пир и праздник – День чистоты.

– Ну до чистоты тут далеко, – засмеялась Наташа.

В тот день после импровизированного ужина Чингиз впервые показал ей свои работы. На повернутые холсты падал скупой и тусклый полуподвальный свет. Но именно он, этот свет, делал их загадочными и необычными.

Наташа стояла как завороженная.

Нет, она ровным счетом ничего не понимала в живописи, даром что уже полгода работала в художественном училище. И ни на одной выставке не была, ни в одном музее.

– Ты не была в Третьяковке? – Удивлению Чингиза не было предела. – Как же так, ты же москвичка, прожила здесь всю жизнь!

Наташа расплакалась. Боже, как было стыдно! Но как ему объяснить, что никакая она не москвичка, не столичная жительница, а заложница тухлой Вороньей слободки, где свои правила и свои обычаи? Да нет, все не так, прав Чингиз. И не в родителях ее дело и не в бедной, замученной Таньке. Дело в ней. Это она темная убогая и жалкая дура, никчемная и нищая духом.

– Ладно, – смутился он. – Свожу тебя в Третьяковку. И в Пушкинский свожу. Что я, дурак, к тебе пристал? В конце концов, ты с меня денег не берешь, говоришь, что мы друзья, а я тут… Нравоучаю. Прости, а? Простишь? – Он заглянул Наташе в глаза.

Она и не думала обижаться! Да разве только это она бы простила? Она бы ему простила все, абсолютно все – предательство, измену, воровство и даже убийство! Только бы он был здесь, рядом с ней. Только бы смотреть на него, слушать его голос, видеть, как он хмурится, прикусывает губу, сводит брови, оттирает от краски руки, откидывает со лба густую черную челку. Она готова на все, лишь бы быть с ним.

Никогда Наташа не ощущала себя такой счастливой.

Да, картины его были странными. Странными, необычными, сказочными. Ну вот, например, три разноцветные птицы на дереве. Ни таких птиц, ни такого дерева она никогда не видела – даже в книжках про пернатых или про растительную жизнь.

У дерева был оранжевый ствол и голубые листья. Разве такое бывает? А птицы? Вот эта, сиреневая с фиолетовым клювом и красным хвостом? Или белая, как мука, с серебристыми крыльями и синими, человеческими глазами с огромными, круто загнутыми ресницами? Разве у птиц бывают ресницы? Или вот третья – черная, блестящая, покрытая не перьями, а как будто шерстью? Да, да, настоящей мохнатой шерстью, не птица – зверек! Зверек с зелеными, крыжовенными глазами! Чудеса. «Фантазия художника, – как говорил Хорецкий и недовольно добавлял: – Мне здесь ваши фантазии не нужны, мне нужны пропорции, точность и геометрия».

Никакой геометрии в картинах Галаева не было и в помине.

С трудом отведя глаза от загадочных птиц – а заворожили они ее не на шутку, – Наташа увидела другую картину.

– Что это? – вздрогнула она.

– Мандариновый лес.

– Лес? – хрипло повторила она. – А разве такое бывает?

Чингиз молча развел руками.

Фантазия художника, вспомнила она. Все правильно, совсем необязательно писать так, как есть на самом деле – вырисовывать детали, лепестки ромашек, бутоны роз, правильные глаза и руки, пуговички на рубашке, складки на платье. Художник имеет право писать так, как видит и представляет. Ну есть же писатели-сказочники. Выходит, есть и художники-сказочники. Ее любимый был из таких. Волшебные разноцветные птицы, несуществующий мандариновый лес…

Мандариновый лес. Картина была темной, хмурой, немного пугающей. На изумрудных елях висели мандарины. Но вот Чингиз включил верхний свет, и мандарины зажглись, вспыхнули, как маленькие лампочки, засияли, озаряя золотистым светом и темный лес, и почти черную землю. Картина посветлела, ожила, забликовала. И Наташе показалось, что она чувствует горьковатый и острый запах мандариновой кожуры.

Чудеса. Теперь она поняла, о чем говорил Галаев. Ей хотелось смотреть на картину снова и снова.

– А что это за лес? – спросила она. – Из какой-то сказки?

Он усмехнулся:

– Ну да, сказочный лес. Я его сам придумал. Знаешь, – он помолчал, словно раздумывая, говорить или нет: – Может, приснилось, точно не помню: за тридевять земель есть такой лес. Дойти до него… Ну как взобраться на Эверест или Памир – в общем, непросто. Но если дойдешь, дойдешь и сорвешь золотой мандарин, то твое желание обязательно сбудется!

– Любое? – хрипло спросила Наташа.

– Любое! – серьезно подтвердил Галаев.

Наташа молчала.

– Эй! – Он тронул ее за плечо. – Наташа, очнись! Ты что, и вправду поверила?

Она медленно перевела взгляд от картины на него. Посмотрела ему в глаза.

– Ты же сам говорил: волшебная сила искусства.

– Глупенькая моя! – вздохнул он и прижал ее к себе. И тихо добавил: – Спасибо.

«Моя». Он сказал «моя»! Сердце зашлось от счастья.

В Третьяковке, куда он ее сводил, она долго разглядывала странные и непонятные картины – правда, как звали художников, не запомнила, с фамилиями у нее трудности. Но странными и непонятными они были только на первый взгляд. А если внимательно присмотреться и рядом есть человек, который может тебе объяснить, совсем другое дело.

И все-таки ей не понравились кривые, словно составленные из кубиков, лица, и странная, похожая на мальчишку, тощая и кривая, словно вывернутая, девчонка на шаре и здоровенный, страшноватый мужик. Не понравились и толстые, кривоногие, очень губастые черные женщины с голыми обвисшими грудями, в ярких цветастых юбках и с фруктами в руках. И похожие на пришельцев-инопланетян гнутые оранжевые не то девушки, не то мужики, в общем, не поймешь кто, танцующие хоровод, тоже произвели на Наташу странное впечатление.

И пусть Чингиз объяснял ей, что это специальное течение, революционное, смелейшее направление, переворот в живописи и все остальное, она, конечно, кивала, но ей по-прежнему нравилось совершенно другое.

У невероятно огромной, почти во всю стену картины «Явление Христа» она столбенела. Невероятно! Какие живые, красивые лица! Как здорово выписан человек – каждый волосок, каждый пальчик!

А всадница на коне – темноволосая красавица в шляпе и шелковом блестящем платье! А рядом прелестное кудрявое дитя и худющая, с умными глазами собака. Или смущенная молодица, убегающая от жениха. Изящные балерины или желтые подсолнухи, обычные и даже нормальные. И румяные, пухлые, милые дамочки в шляпках, щурящиеся на солнце. И Париж в голубой дымке ей тоже понравился – пусть необычно, но понятно и очень красиво.

А что красивого в человеке, состоящем из кубиков? Или в нищем, ободранном, жалком старике, с глазами, полными слез? При виде него сжимается сердце, хоть плачь. А она хочет радоваться и любоваться.

Но вслух ничего не сказала. Он тратит на нее время, терпеливо рассказывая, что и как, называет имена художников и объясняет их манеру письма.

Наташа, как прилежная ученица, даже хотела записывать – в голове была полная каша. Да и фамилии все иностранные, незнакомые – попробуй запомнить! Но так и не вытащила свой блокнот и ручку. Как всегда, постеснялась.

«Вот так и он, – подумала она. – Придумал какой-то мандариновый лес, а его не бывает. И почему обязательно лес? И чем его не устроил мандариновый сад?» Но не ей судить, не ей, с ее-то образованностью. И вообще, какое она имеет на это право? Да, непонятно и далеко от реальности. Но разве дело в этом? Чингиз говорил, что искусство должно волновать, трогать душу. Заставлять возмущаться, даже негодовать, но непременно цеплять, чтобы к картине хотелось подойти еще и еще. Чтобы она завораживала.

И все-таки странные были у них отношения. Виделись они почти ежедневно – в классах, на натуре. Делали вид, что едва знакомы. Наташа была уверена, что Чингиз ее стесняется – вон сколько вокруг симпатичных, образованных и талантливых, модных студенток! А она жалкая натурщица, позирующая полуголой за крошечную зарплату. Да и к тому же она не наглая и нахальная Людка, которая на равных ржет и болтает в курилке со студенческой братией.

Кроме музея, Чингиз ничего не предлагал – ни сходить в кино, ни погулять в парке.

Но Остоженка оставалась, и это было самым главным. Там все происходило по единожды заведенному порядку: она ставила чайник, резала бутерброды, и они пили чай. Чингиз что-то рассказывал или молчал, ну а потом приступали к работе.

Теперь он писал ее обнаженной – ну почти обнаженной. Ее прикрывала простыня, повязанная, как римская тога, так объяснил Чингиз. Два включенных раскаленных рефлектора обжигали ей ступни. Становилось невыносимо душно, но она терпеливо молчала.

Рисовать он мог и час, и два, и даже четыре, в зависимости от настроения. У Наташи затекали спина и ноги, отнимались руки, и каменела шея. Страшно стесняясь, она обливалась по́том, но никогда не жаловалась, не капризничала. Только молилась: «Боженька! Продли эти минуты, я тебя умоляю! Пусть я буду ему нужна! Только пусть он захочет позвать меня снова!»

Теперь у нее был свой ключ от мастерской, и кое-какой порядок она там навела: до блеска отмыла и чайник, и единственную сковородку, и кастрюльку, в которой они варили картошку. Отдраила старую электрическую плитку, отмыла черные от заварки чашки. В углу появился новый пластмассовый тазик для стирки, в старом чемодане, который Наташа принесла из дома, лежало постельное белье. Пол вымела и почти отмыла от краски, торшер оббила новой тканью – куском пестрого шелка, оставшегося от Танькиного единственного нарядного платья. Диванчик застелила стареньким пледом. На столике теперь стояли цветы в керамической вазочке.

Осмелев, как-то притащила из дома двухлитровую банку щей, за что получила:

– Больше никогда, слышишь? Не смей. Мне этого не надо, я давно привык по-другому!

Здорово он тогда разозлился. Почему, Наташа так и не поняла. Ладно бы щи не понравились! Но ведь не попробовал, а сразу кричать. Обидно было ужасно, она ведь старалась.

Поделилась с Людкой. Та объяснила:

– Да чего тут непонятного? Не хочет он впускать тебя, не поняла?

– Как это – впускать? – переспросила Наташа. – Куда?

– Так это, – хмыкнула Людка, – обделался твой Чингиз-хан, испугался! Решил – сначала щи, потом лифчики с трусами свои перетащишь. А следом сама тихой сапой раз – и все, я тут живу! Дура ты, Репкина! Ты с ним поаккуратней. Прогонит взашей и не извинится! Таких, как ты, у них по три вагона на каждом шагу. Ну? Дошло до жирафа на пятые сутки?

Нет, все-таки не дошло. И что такого было в банке щей, чтобы так разозлиться?

Как-то чудно́. Но обиду свою проглотила – Людка права, таких, как она, пучок на пятачок. Только совсем не так Наташа представляла отношения влюбленных. Впрочем, о чем она, о каких влюбленных? Влюбленных здесь не было – была одна влюбленная. Влюбленная дурочка Репкина Наталья.

Нет, на узеньком диванчике, застеленном свежим бельем, все было прекрасно. Он обнимал ее и шептал нежные слова. Правда, так тихо, в самую шею, что она их почти не разбирала. Но чувствовала, что это что-то нежное, сокровенное – кажется, он повторял слово «милая». Да и какая разница, что он шептал? Важно другое – она была самой счастливой.

После бурных ласк Чингиз всегда засыпал, отворачиваясь к стене, а Наташа осторожно гладила его по мускулистой и смуглой спине, тихо и аккуратно, кончиками пальцев, почти не касаясь. И смотрела на мандариновый лес.

Что она пыталась увидеть в этой темной малахитовой чаще, где на ветках непонятных, придуманных, раскидистых и густых деревьев с острыми, голубоватыми иголками, как яркие лампочки, вспыхивали и бликовали золотисто-оранжевые шарики мандаринов? Елочные игрушки, маленькие лампочки надежды, освещающие путь, улыбалась она, крошечные солнышки в густом, темном, непроходимом и диком лесу. Да, именно так – маленькие и яркие солнышки, без которых бы все было совсем страшно и безнадежно.

Кажется, теперь она поняла, для чего все это. Дошло до жирафа. Кажется, дошло.

Там, на Остоженке, она никогда не спала. В чернильной темноте комнаты вглядывалась в его силуэт, затылок, плечо. Красивая шея. Откинутая рука, красивее которой она не видела. Наташа слушала его дыхание, тревожное бормотание, и ей хотелось, чтобы он обнял ее, прижал к себе. Но он спал так крепко, что пушкой не разбудить. Так, будто ее не было рядом.

Танька ждала второго – ходила тяжело, еще больше раздалась, отекла, подурнела и почти все время плакала. Страшно болели раздутые, опухшие ноги. После работы валилась без сил. Злилась на сестру, что та забросила хозяйство, племянника и Валерика.

Наташа оправдывалась, вставала к плите и к тазам и думала об одном – как поскорее сбежать. Невыносимо. Жить там было невыносимо. Валерик по-прежнему пил, а выпив, скандалил.

Однажды Наташа увидела Таньку с огромным фингалом под глазом. Закричала как резаная:

– Гони его в шею! Ударить беременную! Боишься – сама его выгоню! Иди в милицию, пиши заявление!

Разорялась долго, а этот кретин спал, как всегда, за столом, будто ничего не произошло.

Глупая Танька ревела:

– Только попробуй! Сама тебя выгоню. Он мой муж и отец моих детей, а не нахлебник и сволочь!

Муж и отец, господи! Неужели сестра и вправду любит его?

Но ничего не попишешь – здесь все так живут. Так жили их родители, так живут их соседи, друзья и знакомые: пьянство, мордобой, бесконечные скандалы и склоки. И ничего не изменить, ничего. К сорока годам бабы превращаются в больных и разбитых старух, пацанва в четырнадцать уходит сидеть по малолетке, мужики пьют, как в последний раз, и мрут от сердца и прочих болезней.

Ничего не исправить. Выход один – убежать. Удрать из слободки, сбежать, как из тюрьмы. Впрочем, это и есть тюрьма.

На шестом месяце Танька родила мертвую девочку. Из роддома возвратилась тихая, прибитая, виноватая.

Валерик попрекал и замахивался:

– Дура, кобыла! Родить и то нормально не можешь. Не баба – дерьмо!

Танька вздрагивала и принималась реветь.

Наташа уходила из дома. Невыносимо. Видеть все это невыносимо. Невыносимо так жить.

По-прежнему болезненный, хилый и капризный племянник пошел в заводской сад. И снова бесконечные болезни, постоянные длительные больничные. К тому же он принес оттуда мерзкие ругательства, которые так странно и ужасно было слышать из детских уст.

Валерик погиб, когда Ростику было четыре года, – пьяный переходил «железку» и попал под состав. Такие смерти здесь были привычными. Люди говорили, что «железка» забирает больше, чем водка. Только все забывали, что именно она, беленькая и проклятая, была главной первопричиной.

После похорон мужа, оплакав его страшно, по-деревенски, воя и сокрушаясь, Танька потихоньку приходила в себя. Нет, не помолодела и не поздоровела, просто притихла, почти не рыдала и наконец стала спать по ночам. Но черную гипюровую повязку с головы не снимала и на кладбище ходила каждое воскресенье.

Ей было тридцать, а на вид можно было дать все пятьдесят. Замуж она больше не собиралась – еще чего! И, кажется, в конце концов поняла, от какого груза освободилась. В июне, подкопив денег, выбила в профсоюзе путевку в Анапу. Уехали на двадцать четыре дня. Танька впервые увидела море, оно ее поразило, как и белый песок, вкуснейшие чебуреки, сладчайшие персики и виноград.

«Вот где рай, – восхищалась она в письмах домой. – А мы, Наташка, ничего про это не знали! Ох, и счастливые те, кто здесь живет!»

Людка крутила роман с женатым. Женатик был не из бедных, заведующий овощной базой. Людка оделась, как королева, – пестрые батники, джинсовое платье, туфли на платформе, французский парфюм, в ушах золотые сережки.

«Мой пупсик», – называла она своего торгаша.

– Конечно, он старый, противный, слюнявый! – морщилась она. – Но добрый, ничего не жалеет! Денег у меня завались. Каждый день в кабаках! А скоро махнем в Сочи. В Сочи на три ночи, – заливалась Людмила. – А что мне прикажешь? С нищим студентом, как ты? На собачьем коврике?

Но глаза у нее были… Господи, не приведи. Такая тоска в них плескалась, что становилось не по себе.

Ни за какие богатства мира Наташа не променяла бы маленькую, полутемную и убогую мастерскую на что-то другое.

Но кроме любви был еще страх – изматывающий, непроходящий, противный, как прогорклое масло. Его привкус она чувствовала всегда. Однажды Галаев скажет ей: «Все, милая. Все. Больше не приходи». Или так: «Оставь ключи на столике!» Буднично так и обычно. Просто положи ключи и уходи.

И все закончится. А что, собственно, всё? Кто она? Бесплатная натурщица и уборщица? Повариха и домработница? Любовница, готовая в любую минуту лечь в постель? Даже не сожительница – с сожительницами живут общим хозяйством.

В июне Наташа ушла в отпуск.

Позвонила Людка и трындела, как заведенная:

– Во-первых, Пупсик снял хату! Да, вот, представь! Пусть однокомнатную, зато с видом на Москву-реку, на Пресне! Мало того, хата, Наташка, – мечта! Короче, жду тебя завтра! Обещаю, обалдеешь, полный отпад!

Назавтра Наташа поехала на Пресню – любопытство сгубило не только кошку. Зашла в квартиру и потеряла дар речи. Да уж, Людка права – полный отпад!

В единственной комнате стояли королевская белая огромная кровать с высокой спинкой, покрытая синим шелковым покрывалом, две тумбочки, комод с зеркалом и синий бархатный пуф. Синие занавески создавали уют и загадочность. Белый ковер с синими розами, на комоде золоченые вазы и батарея Людкиных кремов и духов. У стены платяной шкаф.

Хлопая глазами, Наташа растерянно смотрела на подругу:

– А где вы… ну где вы живете?

Та закатилась от смеха.

– Вот здесь, в спаленке, и живем! Точнее – в койке! Ну как тебе, а? Знаешь, как гарнитур называется?

Наташа помотала головой.

– «Людовик Четырнадцатый», это французский король, – отчеканила Людка. – Короче, я теперь королева.

На кухне все было обычно – стол, стулья, холодильник, шкафчики для посуды. Не было только плиты.

– А где плита? – осторожно спросила Наташа.

Подруга небрежно отмахнулась:

– Зачем нам плита? Пупс все приносит с собой, берет в ресторанах. А вообще-то мы ужинаем в кабаках. Смотри, какие отрастила! – И Людка с гордостью продемонстрировала длиннющие, покрытые алым лаком ногти.

Сели за стол. Демонстрируя сокровища, Людка долго держала холодильник открытым. Он и вправду был набит сокровищами, как пещера Али-Бабы. Людка небрежно швыряла на стол свертки с ветчиной и сыром, батоны колбасы и банки с икрой, красной и черной.

Наташа глотала слюну. Ничего себе, бывает же, а! Впрочем, как живет советская торговля, всем известно.

После коньяка – ох, зачем она пила! – Наташа захотела спать. Слушала Людкино хвастовство и думала только о том, как бы сейчас рухнуть на диван и уснуть. Слипались глаза, и в голове была одна сплошная каша. От Людкиного ржания началась мигрень.

«Божечки, я ж не доеду до дома! – с ужасом думала она. – А на такси денег нет».

– Людка, прости, – заныла Наташа. – Я просто падаю с ног! Я полежу, ладно?

Людка усмехнулась:

– Да, мать, слаба ты на алкоголь. Прям сломалась с третьей рюмки. Ну черт с тобой, ложись! Только учти – в пять разбужу! В шесть Пупсик приедет.

Ровно в пять Людка безжалостно затрясла Наташу за плечо.

Голова болела по-прежнему. Наскоро умывшись – Людка торопила и толкала в спину, – надела босоножки и выскочила во двор.

«Вот и погуляли, – грустно подумала она. – Какая я все-таки дура…»

На улице стало полегче, свежий ветерок обдувал и холодил лицо, тополиный пух цеплялся за волосы и оседал на ресницах.

Домой не хотелось, что там хорошего?

Вышла на «Парке культуры», ноги сами несли на Остоженку.

У двери в подвал остановилась, испугалась – как она решилась вот так, без звонка и предупреждения? Было дело, хотела сбежать, как дверь отворилась и на пороге показался хозяин.

– Ты? Ну проходи.

Как она ругала себя! Какая нахалка – явилась, не запылилась, да еще и под газом. От стыда не поднимала глаз.

А Чингиз, унюхав запах алкоголя, как ни странно, развеселился:

– Милая, да ты напилась!

Уложил в постель, дал таблетку от головной боли и сделал крепкого, сладкого чаю.

– Лежи, пьянчужка! – смеялся он. – Вот уж от кого не ожидал, так это от тебя. Да, удивила!

Ей было и стыдно, и сладко. Впервые он ухаживал за ней – жалел, гладил по голове, поил сладким чаем, предлагал бутерброд. Так неожиданно этот позорный кошмарный день оказался днем счастья.

В конце июня Чингиз уезжал домой, в родной Дагестан.

В июле вернулись Танька с племянником, как матери-одиночке, ей дали отпуск за свой счет, и они втроем засобирались к тетке в деревню. Неделю бегали в поисках гостинцев. Кое-что удалось урвать – растворимый кофе, полукопченую колбасу, головку сыра и пару кило московских конфет.

Путь был неблизким – больше двух часов на электричке, еще минут сорок на автобусе, а дальше вдоль поля пешком. Устали, шли медленно. Ростик ныл и просился на руки, тащили по очереди, периодически присаживаясь отдохнуть.

Но вот на горизонте показалась деревня. Одна улица, штук тридцать домов, половина пустых.

Тетка выскочила на крыльцо. Все пятеро детей большой семьи Репкиных в поисках лучшей жизни подались в города, все стали лимитчиками. Дома осталась одна тетка Марина, старая дева, она и ухаживала за родителями, «смотрела», как здесь говорили. А после их смерти уезжать было уже ни к чему: сама состарилась. В общем, так тетка осталась в деревне.

Была она крепкой, высокой, ладной, с прямой спиной и хмурым, суровым и недоверчивым взглядом. В детстве девчонки ее побаивались, но потом поняли – не злая она, а просто несчастная. У всех семьи, дети, городская, а значит, более легкая жизнь. А у нее больные старики на руках, огород, скотина, а еще работа на ферме. Где еще можно работать в деревне?

Была ли тетка Марина девственницей, никто не знал. Шушукались, что в молодости «скрутилась» на ферме со скотником, суровым многодетным мужиком по имени Федька. Правда или ложь – какая разница. Важно, что доживала свою нелегкую жизнь тетка Марина одна. «Слава богу, что родилась крепкой», – повторяла она. Ну и жизнь закалила, тяжелая крестьянская жизнь и долгий уход за лежачими стариками.

Ах как хорошо было в деревне! Опьяняющий воздух томил сердце, запах свежескошенной травы, водорослей от прудика, что располагался прямо за огородом тетки Марины и служил для полива, смешивался с запахами навоза, луговых цветов, торжественно и печально подсыхающих у крыльца розовых флоксов, сладковатым запахом опавших и подгнивающих яблок. Все это томило, наполняло сердце светлой печалью и было знакомо до боли.

А еще пьянящий запах свободы, простора, мощи, шири, размаха от раскинутого безбрежного поля, от леса, стоящего вокруг, от тоненькой серебристой речки, змейкой извивающейся за лесом. И запахи дома, свежего хлеба, еще горячего, обжигающего руки, запах только что вытащенного железным ухватом варенца с самой вкусной, хрустящей, коричневой, словно шоколадной, корочкой, запах полыни и зверобоя, парного молока, подушек, набитых свежим сеном, запах вымытых деревянных полов. Все это немедленно возвращало в детство, далекое и счастливое, когда за столом сидели все, и все были живы – и бабушка Паня, крошечная, как гном, шаркающая беззубым, вечно смеющимся ртом. И дед Ваня, огромный и шумный, притихший только от старости и болезней, и молодая тетка Марина, высокая, ладная, спорая, покрикивающая на стариков. И мама с отцом. Мама, с ее вечной тревогой и страхом, и тихим шепотом: «Коля, не пей!» И разудалый, лихой отец, отмахивающийся от мамы: «Маруська, отстань! Закройся, не доводи до беды!»

Бедная мама в такие минуты испуганно замолкала, остановить отца могла только тетка Марина. Резким движением выхватывала бутылку с самогоном и, сурово сдвинув брови, гнала брата спать – стелили ему на сеновале.

Мама благодарила золовку.

Весь месяц законного отпуска делали заготовки на зиму.

Девчонки бегали по грибы и ягоды, а женщины, мама и тетка, варили варенье, закручивали банки с соленьями и компотами, собирали свеклу, капусту, морковь и спускали все это в погреб, до отъезда. Отпуск подгадывали к августу, чтобы в конце накопать и картошки. Отпуск! Смешно. Какой уж там отдых – труд, труд целыми днями работа и суета. Мама так и ни разу в жизни не отдохнула по-настоящему. Но идти в профком и хлопотать о путевке ей было неловко: «Что вы, девочки! У нас есть Труфановка! А у других вообще ничего. Вот они пусть и едут в наш профилакторий! А мы как-нибудь. Да и потом – какой профилакторий, какой санаторий? А заготовки? А картошку копать? Нет, и не уговаривайте. Ни за что!»

Так и прожили жизнь. Мама говорила: «Жизнь, девки, борьба! Каждый день, каждый час, каждую минуту!»

Борьба? Наташе казалось это неправильным. Неужели ничего хорошего, кроме борьбы, в маминой жизни и не было? Ни радостей, ни удовольствий, только труд и мысли о том, как бы выжить?

– Было, – вздыхала мама, – конечно же было! И сколько! А победа, Наташка? Я хоть и малая была, а все помню! Счастье всеобщее помню, танцы под патефон во дворе, песни под аккордеон! И лица такие счастливые! Все позабыли о ссорах и спорах, все друг друга любили! Правда, недолго. Скоро все вернулось на прежнее место.

Да, счастья в маминой жизни оказалось ничтожно мало – голодное, послевоенное детство, в котором все же случались радости: первое мороженое в круглой вафле, конфеты «Школьные», густой сливовый сок в гастрономе, первая кукла, дешевая, пластмассовая, облысевшая через неделю, первые туфли и пенал с картинкой. Вот и все счастье. Да, еще поездки на каникулы к родне в Новомосковск, где в воздухе витал тяжелый запах аммиака от химзаводов. А потом свидания с отцом – всего-то два месяца, и сразу свадьба. Мама уже была беременна Танькой.

– Ну и полгода от силы после, – с трудом улыбалась мама. – А потом отец начал пить. Все пьют, все. – Казалось, мама оправдывала отца. – Ну посмотрите по сторонам. Все же, без исключения!

– А потом? – спрашивала Наташа. – Больше ничего хорошего не было?

Мама ненадолго задумывалась:

– Ну почему же? Было, конечно. Танька родилась, потом ты. Счастье было, когда пальто новое справила, да еще и с цигейковым воротником. А что, отличное пальто, правда, Наташка?

Наташа молчала. Обижать маму не хотелось, она очень гордилась пальто. Но и восхищаться было особенно нечем – темно-синий тяжелый и грубый, шершавый драп и черная, скучная цигейка на воротнике и обшлагах. Тоска.

– Еще было, – обрадованно вспоминала мама, – когда вы с Танькой в школу пошли! Нарядные такие, в белых фартуках. А банты я вам накрутила – не банты, сказка! У тебя-то, Наташка, волосы, у Таньки – пух в три ряда. И как банты мои удержались? – смеялась мама. – А когда квартиру получили? Скажешь, не счастье? А когда гарнитур отстояли?

Именно, отстояли. Три ночи записывались у мебельного. Зато потом мама плакала от счастья. Но тут же все накрыла накидушками, сшитыми из старых, выгоревших занавесок, и вся красота мигом исчезла.

– Зачем все это, – возмущалась Наташа, – если ничего не видно?

– Больше такого гарнитура у меня никогда не будет, – тихо ответила мама. – Никогда, понимаешь? И еще в кассу взаимопомощи три года платить.

Договорились, что тряпки, как называла накидушки Наташа, будут снимать на праздники, выходные и когда ждут гостей.

Но праздники случались нечасто, гости приходили еще реже, а на выходные мама хитрила и снимать забывала.

Бедная мама, мамочка! Как мало тебе выпало радостей! И как много горя… Может, мама права – это и есть настоящая жизнь? Жизнь, состоящая из будней, а не из праздников?

Судьба тетки Марины, мамы, Таньки и всех женщин слободки – как под копирку. Выходит, и у Наташи будет такая судьба. И ничего не попишешь, значит, правда, так написано на роду. И она не Людка, чтобы что-то изменить. Впрочем, так, как Людка, она и не хочет.

Через две недели в Труфановке Наташе стало скучно и, оставив на тетку Марину сестру и племянника, она уехала в Москву. Но и в Москве было грустно – Чингиза там не было, и город без него казался чужим и недобрым.

Но долго грустить не пришлось. Через три дня позвонила Людка и страшным, зловещим шепотом приказала Наташе немедленно – слышишь, немедленно! – ехать на Пресню.

– Бери тачку, я оплачу, – шипела Людка, – так будет быстрее.

На резонный вопрос, что случилось и почему такая срочность, Людка ответила:

– Приедешь – увидишь! – И шваркнула трубку.

Ехать было совсем неохота. Наташа распланировала свой день: к соседке Тамаре постричься, потом погладить летние вещи, сварить что-нибудь на обед – вдруг захотелось холодных зеленых щей со сметаной, – а потом позволить себе погрустить в тишине и одиночестве, которого она всегда была лишена.

Но нет, не получилось. Наспех одевшись, выскочила на улицу. Наудачу такси, редкую птицу в слободке, поймала мгновенно.

Людка открыла с выпученными глазами и со страшным, зверским, перекошенным лицом втащила Наташу за шкирку в квартиру.

– Иди на кухню! – велела она.

На столе стояли немытая кофейная чашка и большая хрустальная пепельница, переполненная окурками. Окно было закрыто, и под потолком висело плотное облако табачного дыма.

Людка плюхнулась на табуретку и закурила.

Поморщившись, Наташа открыла окно.

– Да что случилось? – решила внести ясность она. – Что за срочность такая?

Людка в упор уставилась на нее, словно о чем-то раздумывая. И наконец кивнула на закрытую дверь комнаты.

– Знаешь, что там? – спросила она.

Наташе вдруг стало страшно, и от страха она неловко пошутила:

– Труп, что ли? Убила кого?

– Труп. Только он сам, понимаешь? Я тут ни при чем!

– Кто сам? – еле выговорила Наташа.

– Кто, кто? – разозлилась Людка. – Пупс, кто же еще? Пришел, пожрал, выпил, лег и помер! Захрипел, как конь, и тут же отошел, понимаешь? В секунду! Я прям… Ой, что говорить! – Людка махнула рукой. – Обделалась прям! Еле до сортира добежала! Да еще и блеванула со страху.

– Он умер? – одними губами проговорила Наташа. – Ты в этом уверена?

– Пойдем! – гаркнула Людка, схватив подругу за руку.

Наташа, упираясь изо всех сил, в ужасе зашептала:

– Нет, нет, я не пойду! Боюсь! Не пойду – и все, слышишь? И отпусти, мне больно!

– Хороша подруга! – с негодованием воскликнула Людка. – Мне что, всё одной?

– Что – всё? – онемела от страха Наташа.

Но Людка уже тащила ее по узенькому коридору.

На шикарной кровати «Людовик Четырнадцатый», раскинув огромные, волосатые руки, лежал определенно мертвый человек. Откинутая голова с блестящей проплешиной была повернута набок, но лицо, искаженное гримасой боли и удивления, было отлично видно: полуоткрытые выпуклые глаза, немного скошенный, крупный нос и раскрытый, полный золотых коронок синеватый губастый рот.

Мужчина был голым, но, по счастью, ниже пупка закрыт простыней, из-под которой высовывались правый бок и темная от волос нога.

На шее блестела широкая золотая цепь с крупным кулоном, на руке под светом хрустальной люстры поблескивали массивные золотые часы, а на безымянном пальце с бледным широким ногтем виднелось огромное золотое кольцо с прозрачным и крупным камнем.

– Божечки мои, – прошептала Наташа. – Какой ужас, Людка! Ты вызвала «Скорую»? И милицию надо, наверное?

– Идиотка! – зашипела Людка. – Какая милиция? Ты что, хочешь, чтобы меня посадили?

– За что? – удивленно спросила Наташа. – Ты же сказала, он сам…

– Идиотка! – с удовольствием повторила Людка. – Конечно же, сам! Не я же его… У нас даже ничего не было! Не успели! Но милиция, «Скорая» – нет! Ты только представь: следствие, допрос. Будут допытываться, кто я ему. Жена узнает, дети. Мне это надо?

– А что же делать? – беспомощно пробормотала Наташа. – Нельзя же оставить вот так!

– Слушай меня, – сурово проговорила Людка. – Сейчас все соберем, и тю-тю! Меня здесь никто не знает, чай я ни с кем не пила и дружбы не заводила. Все соберем, погрузим в машину – и поминай, как звали!

– Но сбежать как-то… не по-человечески, Люд, – тихо сказала Наташа.

Людка посмотрела на нее, как на умалишенную.

– Я тебя для чего позвала? Для помощи, понимаешь? Я попала в ужасную ситуацию, а ты мне тут лекции будешь читать? Делай, что я говорю, и молчи ради бога! Я и так на грани истерики – такое пережить! А тут еще ты, моралистка!

Стараясь не смотреть на кровать с мертвецом, Наташа принялась помогать.

В сумки, пакеты и чемоданы пихали наряды и обувь, магнитофон и духи, косметику и постельное белье, блоки красно-белых импортных сигарет и бутылки с напитками, каких Наташа раньше и не видывала. Махровые мягчайшие полотенца, хрустальные фужеры и коробки конфет. Потом Людка стала опорожнять холодильник. В сумку полетели палки колбасы и упаковки сыра, бряцнули банки с икрой и ветчиной, банки с кофе.

– Может, не надо? – осторожно спросила Наташа. – Как-то совсем некрасиво.

– Ты опять за свое? – обиделась Людка. – Что некрасиво? Ему-то уже все равно, а мне надо жить! А на что – ты не скажешь? Да и вообще, чего добру пропадать? Все равно все стащат – менты, врачи, соседи! Дура ты, Репкина! Все, заткнись, уже недолго осталось!

Запыхавшись, сели. Людка закурила.

– И что дальше? – спросила Наташа. – Ты представляешь, что с ним будет через два дня?

– Я все продумала. Дверь оставим открытой. Ну приоткрытой! Соседи и сунутся. А дальше – «Скорая», менты. Все будет понятно – хата для телок. По паспорту установят имя, фамилию, место прописки. Сообщат семье. Не боись, все будет нормально! А мы с тобой, – озабоченно вздохнув, Людка оглядела деловым взглядом кухню, – проверим, что и как, и – вперед! Сбегаешь за машиной?

Наташа нерешительно кивнула. Людкин напор ее всегда парализовывал. А уж сегодня тем более.

Последнее, что она увидела из прихожей, – как Людка вынимает здоровую пачку денег из кожаного портмоне мертвого любовника. Столько денег Наташа никогда не видела – пачка с трудом помещалась в Людкиной руке.

Увидев онемевшую подругу, та, кивнув на кровать, усмехнулась:

– Жаль, что цацки нельзя снять – опасно! Знаешь, сколько стоят часы и кольцо? Там бриллиант в три карата, прикинь!

Наташа выскочила из квартиры. От пережитого ее затошнило. Скорее бы все закончилось, господи! Скорее бы все прошло! И поскорее бы забыть весь этот кошмар! Но понимала – забыть не удастся, это с ней на всю жизнь. И еще – поскорее бы распрощаться с Людкой. Навсегда. Видеть ее было невыносимо.

В такси с трудом поместились сумки и чемоданы.

Плюхнувшись на переднее сиденье и облегченно выдохнув, Людка с удовольствием закурила.

Нахмурившийся шофер сделал ей замечание.

– Шеф, не боись! – засмеялась она. – Не обижу! Придется тебе потерпеть. Женщина в трауре.

– Что-то не похоже, – хмыкнул шофер и открыл пошире окно.

Всю дорогу ехали молча. Прислонившись к сумкам, Наташа дремала.

Въехали в слободку, остановились у Людкиного дома.

– Можно вещи пока к тебе? – спросила Людка. – Сама понимаешь: если внесу все домой, что там начнется.

– А дальше что? – хмуро спросила Наташа. – Ну, допустим, оставишь у меня. А через неделю Танька с Ростиком возвращаются.

– А через неделю меня здесь не будет! Деньги есть, сниму хату и – прощай, Воронья слободка! Завтра же займусь! Нет, сегодня! С бабками ничего не страшно, в два дня найду! Ну что? Можно? – нетерпеливо повторила она. – Чё застыла?

Наташа кивнула. Противостоять Людке она никогда не могла. Да и понять ее можно… Да, можно, только очень не хочется. И самое главное – как ей сказать, чтобы ночевать шла домой? Совсем неохота быть вместе. Совсем.

Но Людка, выпив кофе с бутербродами, деловито переоделась, накрасилась и сказала, что идет по делам.

Закрыв за ней дверь, Наташа облегченно выдохнула. Побродив по заставленной квартире, прилегла на диван и заплакала.

Ей было жалко всех – брошенного, как собаку, покойника, себя, их сломанную детскую дружбу с Людкой. И вообще была такая тоска – хоть волком вой! И, уткнувшись в подушку, Наташа заскулила.

Людка вернулась поздно, довольная и счастливая. Квартира нашлась, да еще и отличная – однушка на «Университете», в старом доме, правда заброшенная и ободранная, после старой бабули. Зато рядом метро и просторная. А побелить потолки и переклеить обои – плевое дело.

– В общем, через неделю перееду! Когда, ты сказала, возвращается Танька? Ну и отлично! – Людка громко и протяжно зевнула.

– Тебе его совсем не жалко? – тихо спросила Наташа.

– Жалко, – равнодушно ответила Людка. – Но больше жалко себя. Как я теперь? Работать неохота, а денег надолго не хватит. Эх, надо было взять кольцо, надо! Такие бабки! – вздохнула она.

– Мародерка. – Наташа отвернулась к стене.

Только бы не заплакать – совсем не хотелось плакать при Людке.

Подруга съехала, и Наташа немного успокоилась – общаться после случившегося было невыносимо, и тут же рванула в деревню. В Москве было жарко, делать было совершенно нечего, сидеть в пустой душной квартире и слушать вопли соседей ей не хотелось.

Уехала рано, а добралась только к вечеру – попала в перерыв на вокзале. Слоняясь по перрону, съела три пирожка, два мороженых и даже вздремнула на скамейке.

Шла через поле и собирала васильки и луговые ромашки. Ах, как пахло полем и землей, хвоей и грибами, как восхитительно пахло свежестью и свободой!

Добрела до дома и плюхнулась на крыльцо, сил не было двинуться.

Выскочили и тетка Марина, и сестра Танька, и даже Ростик обрадовался и обнял ее за шею.

Наташа удивилась, как изменился племянник – всего-то пару недель, а поправился, вытянулся, загорел, наел щеки. Но самое главное – он улыбался и без конца что-то рассказывал.

Тетка Марина собирала ужин, а они с Танькой сидели на крылечке.

Наташа пригляделась к сестре – кажется, что-то поменялось. Черную вдовью повязку Танька сняла. Подкрашенные ресницы – ого, и это в деревне! – тронутые помадой губы. Такого Наташа не помнила. Нарядный, в мелкий цветочек, новый сарафан.

– Откуда? – спросила Наташа.

– Да тетка нашла старый штапель и сшила! А что, симпатично, правда?

– Очень, – подтвердила Наташа. – И вообще, помада тебе к лицу и сарафан! Кажется, ты похудела! И загар тебе идет!

Танька смущенно что-то пробормотала и пошла в избу.

Ужинали оладьями со сметаной, отварной картошкой с молодым чесноком и укропом – еще мелкой, но вкуснее ее нет.

После ужина сразу разбрелись по кроватям – Наташа от усталости после дороги, тетка Марина по деревенской привычке, Ростик, как и положено ребенку. Танька, вымыв посуду, легла в сенях.

Среди ночи Наташа пошла по нужде. Громко, по-мужицки, храпела тетка Марина, тихо постанывал Ростик. А вот сестрицы на месте не было – тоже до ветру? Но в туалете никого не было. Странное дело.

Прошлась вокруг дома, вышла за калитку – звенящая тишина, тишина и пугающая благодать.

Только вот Танька пропала.

С колотящимся сердцем растормошила тетку Марину.

– Чего? – не поняла спросонья она. С тяжелым вздохом свесив отекшие, полные, с крупными, мужскими ступнями ноги, тетка села на кровати. Громко, со смаком зевнула и махнула рукой: – Никуда твоя Танька не пропала. И волки ее не съели. Любовь у нее, поняла? Закрутила с Петькой теть-Настиным! Вот и шляется по ночам. – Тетка снова зычно зевнула. – Ну и пусть шляется. Парень он хоть и чудной, но хороший. Пьет только по праздникам, да и то не по-свински. И работник хороший. Хозяин справный. За матерью, теткой Настасьей, хорошо ходит. Пусть и нашей Таньке чуть-чуть бабского счастья достанется. Что она видела-то? Пьяное мурло своего Валерки? Синяки под глазами? Несчастная баба. Все, я до ветру, раз уж проснулась, а ты, Наташка, спи, досыпай!

Вот так дела! Взволнованной Наташе никак не удавалось уснуть. Вот сестрица дает! Тихоня, а на тебе!! Ну и хорошо, ну и отлично!

Кряхтя и шумно, по-стариковски вздыхая, укладывалась тетка Марина. Притих и посапывал Ростик. За окном занимался белесый, расплывчатый рассвет. Робко распевались птицы. Из полуоткрытого окна веяло свежестью и подсыхающим сеном. И Наташа наконец крепко уснула.

Проснулась от запаха жареной картошки. Как все деревенские, тетка привыкла завтракать обстоятельно.

– Карасей вон Петька принес. – Тетка кивнула на сковородку со шкворчащими мелкими рыбешками. – Хоть и костлявые, а вкуснота!

Проснувшийся Ростик шумно шаркал по залу.

Танька спала, и на ее счастливом, незнакомом, помолодевшем лице застыла легкая, загадочная улыбка.

Такой Наташа ее еще не видела. Танька словно проснулась после долгой, изнурительной и тяжелой спячки – прежде копуха, росомаха, неловкая и бестолковая, полуспящая курица, теперь это была быстрая, ловкая и спорая хозяйка. Она светилась – ожили, расцвели и стали неожиданно ярко-голубыми прежде безжизненные и блеклые, снулые, словно рыбьи, глаза. Не было отекшего, рыхлого, как непропеченное тесто, лица – подбородок заострился, скулы неожиданно прорезались. Закудрявились, обрели золотистый цвет висевшие прежде мертвой паклей бесцветные волосы. Впервые появилась талия, постройнели ноги, неожиданно оказавшиеся полноватыми, но красивыми.

Танька летала по избе, попеременно поглядывая в окно. Летала и напевала.

Тетка Марина с усмешкой поглядывала на растерявшуюся Наташу. А та только хлопала глазами и не могла поверить в происходящее. Чудеса, да и только! Ох, но что теперь будет? Через неделю надо возвращаться в Москву, выходить на работу, отдавать Ростика в сад.

Как Танька расстанется с любимым? Неужели женское счастье такое короткое, а горе длинное, бесконечное?

С замиранием сердца смотрела она на сестру.

Но все повернулось совсем неожиданно и стало так просто и ясно, так единственно мудро и правильно, что ошарашенная Наташа окончательно растерялась.

Сестра приняла решение легко и быстро, словно и решать, думать здесь было не о чем. Влюбленные сговорились без ссор и споров: Танька с сыном остается в деревне, Ростик растет на природе и на парном молоке.

– Ты же видишь, как он изменился и получшал! – повторяла сестра, и это, кстати, было чистейшей правдой.

Рассуждала она спокойно и здраво:

– Петя работает в совхозе, а я на хозяйстве – огород, дом, ребенок. И тетя Настя – сама знаешь, лежачая, то то, то это, а Петя на работе. А тут я!

– А школа? – спросила Наташа. – Через год Ростику в школу.

– Петя будет возить, – махнула рукой сестра и с гордостью добавила: – У нас же машина!

Машина. И смех и грех – древний, полуразваленный, ободранный и дребезжащий «москвичонок»! Но ведь и вправду машина.

Петя Наташе понравился – с виду хмурый, а глаза добрые. Да и к Ростику хорошо относится. А уж к сестрице! Не налюбуется, сразу видно: то втихаря по руке погладит, то зажмет в коридоре. А Танька счастливо смеется – ей-богу, как девочка!

Расписались по-скромному, посидели у тетки Марины под пироги и жареного гуся.

Тетя Настя, уже и не чаявшая увидеть сына женатым, все время плакала и называла Таньку дочусей, а Ростика внуком.

«Как все странно сложилось, – думала Наташа. – Танька нашла свое счастье, Ростик, кажется, отца. Тетка Марина счастлива – рядом родная душа. А уж как счастлива Танька! И все правильно – что ей в этой Москве? Что она видела там, кроме горя?»

В Москву поехали на ветеране-«москвичонке», который вставал на дороге раз пять. Танька – уволиться и забрать вещи, подкупить нужного, забрать медицинские карты. В общем, попрощаться с прежней жизнью.

– Век бы не видеть, – повторяла Танька, – ни слободку эту, ни завод!

«Счастливая Танька, – думала Наташа. – Нашла свою судьбу, а главное, точно поняла, что главное в жизни. Молодец, не раздумывала!» Она была счастлива и за сестру, не видевшую ничего хорошего в жизни, и за племянника, и за молчаливого и хмурого, но точно хорошего нового родственника.

Расставаясь, ревели обе. Танька взяла с Наташи слово приезжать хотя бы раз в полгода, Ростик обнял тетку за ноги, а страшно смущенный зять прошептал:

– Не бойся, Наташка. Теперь я за них отвечаю.

Это были дорогие слова. «Отвечаю» – так мог сказать только настоящий мужчина.

И еще Танька предложила:

– Квартиру, Наташка, меняй, нечего тебе в слободке сидеть! Сменяй на нормальный район, пусть на однокомнатную, но отсюда драпай, сестра, беги, что есть мочи.

– А если ты… – осторожно сказала Наташа, – если с Петей не сложится?

– Нет, Наташка, в Москву я не вернусь, – решительно ответила сестра. – Ни за что не вернусь, не беспокойся. Если с Петей не сложится, – она улыбнулась, – тогда пойду к тетке. Знаешь, что я поняла? – Танька рассмеялась. – Деревенская я! Нутро у меня деревенское, от папки досталось! Хорошо мне в деревне, спокойно. Не то что в городе. В общем, меняй – и дело с концом!

Маклера по обмену по имени Стасик, маленького, с пузцом, с узкими, хитрыми, испуганными, бегающими и косыми глазами, нашла всемогущая Людка.

Кстати, у той все было неплохо – новым жильем она была довольна, новой работой тоже. Трудилась Людка теперь в ресторане сервизницей, ведала посудой. Списывала бой, выдавала новую, слегка приторговывала на стороне. В общем, денежка водилась, как говорила подруга. Да и кормилась там же, в ресторане, и кое-что с собой выносила.

– По ерунде, но прибыток, – говорила она. – Хорошее все поварам, дальше мэтр, следом официанты и бармен, а я уж в конце. Но не в самом, не думай! За мной еще посудомойки и поломойки, ха-ха!

Наташа ничего и не думала. Людка есть Людка, что говорить.

Маклер Стасик предложил два варианта – однокомнатную в Тушине и однокомнатную в Черемушках.

Конечно, Черемушки! Да и квартирка Наташе понравилась – окна во двор, под окном здоровенный куст белой сирени, чистый подъезд, до метро десять минут. О чем еще мечтать? К тому же квартирка оказалась и с балконом. Стала собирать документы на обмен.

Когда все бумаги – ох и хлопотное это дело! – были собраны, Людка позвонила уточнить, какую сумму Наташа взяла в качестве доплаты.

– Как никакую? – обалдела подруга. – Ты что, дебильная? Ты ж отдаешь им четырнадцать квадратов, идиотка! И ни черта с них не берешь?

Наташа что-то бормотала в свое оправдание – мол, сама знаешь, что такое наша слободка, знаешь, какие у нас соседи – Валька скандалит и бьет посуду, Юрка крушит мебель, тетя Зина рыдает на весь дом, когда сыночек Володька отбирает у нее пенсию. Да и вообще не о чем говорить – хочу уехать и забыть все как страшный сон. И вообще, Людка, – Наташа отвлекала подругу, – там, на Власова, в Черемушках, такая красота! А какая сирень у меня под окном! А тишина! И соседи такие хорошие, тихие, интеллигентные! Да и мои – так она назвала людей, с кем менялась, – такие несчастные. Думаешь, они просто так из такого рая в наше дерьмо уезжают? Ситуация у них, понимаешь? Дедушка парализованный, бабушка и немолодая, одинокая дочь. И все в одной комнате! Дедуля орет по ночам и все остальное. Бабулька за ним ухаживает, а сама еле ходит. И дочка больная, несчастная – видит плохо, диабет у нее, старая дева. И я их буду трясти? Да и нет у них денег! Нет, понимаешь? Какие там лишние метры, когда мне и так повезло!

Людка со злостью бросила трубку, но не преминула добавить, что ничего другого она от Наташи и не ждала, жалела, что вовремя не подключилась, «потому, что таких, как ты, все равно сожрут те или другие, рано или поздно. В общем, сама виновата и знать тебя не хочу – противно!»

Переезжала Наташа одна. К Людке, понятно, не обратилась. Немного помогла соседка, да и то не бескорыстно – за кресло и журнальный столик. В грузовик погрузили Наташин диван, три кухонных шкафчика, старый холодильник, мамино зеркало, платяной шкаф и стол со стульями, люстру-каскад, мамину гордость. Ну и настенный коврик с мишками, ее же наследство.

После переезда Наташе казалось, что все старое, плохое и страшное осталось там, где она родилась и выросла, где была несчастна и совсем чуть-чуть счастлива, и теперь начнется новая, прекрасная и счастливая жизнь – в этом Наташа была абсолютно уверена.

Новая жизнь началась с генеральной уборки, поклейки новых обоев, совсем скромных и простеньких, тех, что удалось достать, мытья окон, которые не мыли, кажется, лет сто или двести.

Потолок, двери, туалет – все засияло. После недели хлопот Наташа села на балконе и поняла, что счастлива. Свободна и счастлива, как не была никогда в жизни. Впервые она осталась одна и по-настоящему почувствовала себя взрослой женщиной.

И еще – лето подходило к концу, и скоро должен был возвратиться Чингиз. И от этого Наташино счастье было таким безразмерным, бескрайним, что не помещалось в ее юном, наивном и маленьком сердце.

«Только бы это продолжалось подольше», – думала она и почти в это верила.

Из дома выходить не хотелось – крохотная квартирка казалась ей островом спокойствия. Впервые она крепко и сладко спала. Позади были пьяные отцовские выходки, приглушенный мамин плач, ее долгая болезнь, во время которой Наташа окончательно потеряла сон. Не было больше бубнежа Валерика, разбитой посуды, бесконечного плача племянника, скандальных семейных разборок соседей, визга милицейской сирены, женских стонов и грубого мужского мата, криков подростков по ночам – всех этих диких, невыносимых звуков слободки. В Черемушках она просыпалась от тишины. Только в ветреную погоду ветки отцветшей сирени деликатно стучали по окнам.

Выходила на улицу редко, по самой большой необходимости: купить хлеб, молоко, если повезет, то кусок колбасы или сыра, ну и на почту, отправить своим телеграмму. Письма тоже писала, но они были как близнецы: «У меня все прекрасно, квартирой довольна и даже счастлива, скоро идти на работу, а из дома выходить совершенно не хочется. Но и по работе соскучилась, по студентам, преподавателям, классам. Короче, за меня не волнуйтесь! Танька, я питаюсь нормально, не беспокойся. Суп варю, горячее ем. А скоро совсем все наладится – столовка в училище замечательная!»

Танька тоже отвечала коротко: «И у нас все путем! Петя трудится, я по хозяйству, Ростик целыми днями на улице. Поправился и вытянулся, прям мужик! Увидишь – не узнаешь. Тетка Марина в порядке, видимся каждый день. Решили завести телочку, как думаешь? Ростику хорошо б молока. Огурцов в этом году совсем мало, сгорели. А вот картошки, капусты и моркови полно. А грибов, Наташка! Как зарядили в августе дожди, так и поперли! Не поверишь – таскаем корзинами! Руки не отмываются. Вечерами сижу и чищу, чищу. Если честно – здорово надоело. Но не откажешься, правда? В общем, насолила здоровую бочку, одних беляков закатала тридцать литровых банок. Как тебе? И все красавчики, один к одному! Еще и насушили вагон, вся изба грибами пропахла. Да и я сама, кажется. И малины полно, варенья и компотов полный погреб. Короче, перезимуем! А самое главное – ждем тебя! Загрузимся по самые уши, и Петька отвезет тебя в город. Очень скучаю без тебя, сестренка! Но не волнуйся – у меня все хорошо!»

Наташа не волновалась, но, хоть и хорошо было одной, и даже прекрасно, и все-таки… скучала. Но понимала – скоро начнется работа, а главное – вернется Чингиз.

За неделю до начала занятий поехала в Товарищеский. Там уже было суетно, шумно – готовились к новому учебному году.

Натурщиков, разумеется, не было. Наташа слонялась по зданию, здоровалась со знакомыми и думала, думала, у кого бы спросить про любимого. Но Чингиз не жил в общежитии, и никто не знал, когда он вернется.

Решилась, собралась с духом и поехала на Остоженку.

Дверь в полуподвал никто не открыл, открыть своим ключом не решилась. Сидела на лавочке и плакала, слезы катились сами собой. И вдруг она увидела его – опустив голову, он медленно шел по двору. Сердце забилось как бешеное. А вдруг… вдруг он увидит ее и прогонит? Скажет: а кто тебя звал? Разве мы договаривались?

Подскочив с лавки, метнулась, хотела сбежать. Но не тут-то было – Чингиз ее заметил и подошел. На его загорелом и невыносимо прекрасном лице было написано удивление.

– Наташка, ты? А что ты тут делаешь? – И грустно улыбнулся: – Ну да, глупый вопрос. И давно караулишь?

Красная и дрожащая от смущения, Наташа залепетала что-то нелепое, глупое, несуразное: была просто рядом, поблизости, проходила и просто решила зайти, а вдруг он приехал? И что-то еще, совсем смешное:

– Мы ведь друзья, ты сердишься?

– Нет, не сержусь. Приехал три дня назад. Вот, – кивнув на сумку, он продолжил: – В магазин сходил, в холодильнике пусто.

И снова замолчал. Молчание прервала Наташа:

– Извини, что вот так, без предупреждения. Просто мимо проходила, – повторила она. – Ну я пошла? Всего тебе.

– Глупости! – улыбнулся Чингиз. – И очень хорошо, что зашла! Идем, Наташка! Сейчас картошечки сварим, селедку почистим! Винца белого выпьем. Ну, пошли?

От счастья кружилась голова и бухало сердце – ей казалось, что он слышит глухие удары. Пробормотала «спасибо».

В мастерской все было по-прежнему. «Мандариновый лес» стоял у стены. Она подошла к картине и осторожно, едва прикасаясь, погладила ее по шершавой, рельефной поверхности.

– А я скучала по ней! – улыбнулась Наташа. – Она мне снилась, представляешь?

– А по мне? – усмехнулся он.

Наташа молча кивнула.

Потом все было так, как он и сказал: горячая картошка, селедка, маринованные помидоры и белое вино.

Она рассказывала ему про жизненные перемены, про сестру и племянника, про новую квартиру, про то, как она счастлива, и про то, что очень скучала.

– Очень, – повторяла она. – Считала дни.

Вино развязало Наташе язык, и, расслабившись, она прислонилась к плечу Чингиза. Он, и так очень сдержанный и немногословный, был особенно молчалив, хмур и грустен.

Когда Наташа замолчала, он тихо сказал:

– У меня папа очень болеет – почки. Это наше семейное. Его отец умер от почек и дядька, старший брат. Уговаривал его поехать в Москву, но он отказался. Говорит, что никто не поможет. А как я его умолял!

Сколько отчаяния было в его голосе, сколько горя!

Наташа погладила его по руке.

– Мне уйти? – тихо спросила она.

– Если можешь, останься. Одному совсем… страшно.

Конечно, осталась.

В ту ночь ей впервые показалось: что-то изменилось. Чингиз нежно целовал ее в губы и в шею, гладил ее волосы, удивляясь их легкости и шелковистости, говорил, что у нее кожа словно детская и запах ее – запах поля и росы, а она счастливо смеялась и говорила, что у росы не бывает запаха.

Это была первая ночь откровений, удивления и открытий. По крайней мере Наташе так показалось.

Нет, он не говорил слов любви, но его «Наташка» и «моя милая» это вполне заменяли. К тому же Наташа себя крепко уверила в том, что кавказские мужчины сдержанны и суровы, слов любви не говорят в принципе.

Так продолжалось всю осень, и это было счастливейшее, самое золотое время в ее жизни. Она с удивлением отмечала, что впервые – впервые! – мужчины с интересом разглядывали ее и, кажется, были не прочь познакомиться. Но она гордо вскидывала голову, хмурила брови и поджимала губы, тем самым исключая любую возможность знакомства.

Через день Чингиз ездил на Главпочтамт и заказывал разговор с родней. Иногда выходил со вздохом облегчения и даже с улыбкой, и она понимала, что новости неплохие. А иногда… иногда выходил из кабинки мрачнее тучи и, не замечая ее, шел на улицу. Наташа семенила следом. У метро они расставались – она видела, что он хочет остаться один. В такие минуты ей казалось, что он ее сын или брат, и сердце ее рвалось от жалости, нежности и от отчаяния, что она не может помочь.

Наступил декабрь, невероятно красивый и снежный, совсем сказочный, как в детстве, и она, скопив денег, бегала по магазинам, чтобы купить подарок любимому.

Вообще, задумок было много. Во-первых, предложить ему встретить Новый год у нее в Черемушках, в ее новой квартире. Там, дома, нормальная плита и духовка, а это значит, что она приготовит настоящий праздничный ужин. Меню тоже было продумано – конечно же, любимый народом салат оливье. В шкафу ждали торжественного момента банки с зеленым горошком, майонезом и маринованными огурцами. Еще она приготовит селедочку под шубой, салат из свежей капусты – морковка, кислое яблочко и непременно лимон, смешанный с сахаром и маслом. Мамин салатик… «По бедности, – как говорила мама, – но вкусно же, правда?» Конечно же, пирожки – тоже по маминому фирменному рецепту. Хорошо, что в юности научилась. Пирожки планировались с картошкой, мясом и, конечно, с капустой. Какой праздник без пирожков! На горячее – курица, запеченная в духовке. Правда, достать ее пока не удалось, но надежды Наташа не теряла. Ну и самый главный сюрприз праздничного стола – наполеон. Наполеон мама не пекла, говорила, что сил на него совсем нет, и делала что-то попроще. Но Наташа нашла рецепт и даже сделала пробный – получилось, кстати, прекрасно. Теперь она знала, что справится.

И еще повезло – купила в подарок сорочку. Чешскую, голубую в мелкую белую полосочку, красиво завернутую в хрустящую прозрачную бумагу. Два часа отстояла в очереди, но ни минуты не пожалела – голубой цвет ему так к лицу!

Купила красивую скатерть, салфетки и свечи. За десять дней до тридцать первого купила елочку, невысокую, но пушистую – хранила ее на балконе. Достала коробку с игрушками и разревелась. Зайчик с морковкой, лыжница в синем костюме, разноцветные, немного облезлые шарики, прозрачные сосульки – белые, розовые, голубые. Вспомнила, как вместе с Танькой вешали игрушки, а отец укреплял на макушке звезду. Однажды, будучи уже под приличным паром, влез на табуретку и грохнулся, не устоял. Наряженная красавица рухнула вслед за ним. Как же девчонки рыдали – сколько побилось игрушек! Как всегда, спасла ситуацию мама. Уложила отца спать, успокоила дочерей:

– Ничего, девочки, проспится и к столу оклемается.

Они подмели все осколки, собрали еще годные игрушки – их оказалось совсем немного, и елочка выглядела сироткой. Но мама нашла выход, и вскоре на елочке висели конфеты и мандарины, мамины пластмассовые бусы и разноцветные лоскуты, завязанные в красивые банты. И надо сказать, что елка выглядела куда наряднее, чем прежде!

Мамочка, мама… Все ты умела, все могла. И за что тебе такая судьба?

Теперь оставалось главное – пригласить Чингиза к себе. Наташа страшно робела, смущалась и никак не решалась.

Но жизнь все решила сама – как всегда. Двадцать пятого он улетел на родину, коротко сообщив, что отцу стало хуже.

А двадцать восьмого Наташа поняла, что она беременна.

Сначала ей стало так страшно, что полночи просидела без света на кухне. Ни мыслей, ни слез – вообще ничего. Полный ступор. Когда стало немного светать, поняла, что замерзла. С усилием поднялась и пошла в кровать. Немного согревшись, вдруг улыбнулась: вот дурочка! Это же счастье, огромное счастье. Она ждет ребенка от своего любимого, самого лучшего, самого нежного, самого талантливого, ну и вообще самого-самого! И даже – ой, не дай бог! – если там, на его родине, случится что-то ужасное, эта новость его обрадует и поддержит. Почему-то она была твердо уверена, что у нее – у них! – будет мальчик. Сын. И именно сын вернет его к жизни.

«Боженька, пожалуйста, я тебя очень прошу! Миленький, сделай так, чтобы его папа поправился!»

В деревню не поехала – тридцатого грянули такие морозы, что было страшно выйти из дома.

Рассорившаяся с очередным кавалером, названивала и напрашивалась Людмила. Но видеть ее не хотелось, а уж делиться прекрасной новостью тем более. Но от нее просто так не отделаешься – приперлась. Наташа заранее знала ее реакцию, так и случилось.

– Дура, кретинка, безмозглый олигофрен. Зачем тебе нищий художник без хаты и денег, да еще и хачик. Баб они своих лупят, денег не дают, из дома не выпускают, будешь плов варить и носки стирать, всё! – не унималась подруга.

– При чем тут плов, он же не узбек! – возражала Наташа. – Да и вообще, что ты знаешь о них? Для них мать и женщина самое главное!

– Ну ты же не мать, – хихикала Людка. – Ты всего лишь женщина, и то другой веры! А всех нас, русских баб, они считают шалавами. Да и вообще, с чего ты взяла, что он на тебе женится? Они женятся на своих. А с нами так, трахаются.

– Он не откажется от ребенка, – упрямо твердила Наташа. – Я его знаю.

– Вот я и говорю – полная дура! Ладно, давай, наливай! Или тебе нельзя?

– Нельзя, – счастливо рассмеялась Наташа.

Махнув рюмку водки, Людка посмотрела на Наташу с жалостью и сожалением.

– Да ты все решила, я вижу! Ой, Наташка, а может, все же аборт? Вся жизнь впереди, успеем еще! Сейчас-то, ну правда ведь, рано?

Наташа покачала головой.

– Мне сейчас в самый раз. С Новым годом, Людка! И с новым нас счастьем!

Работать теперь было сложно, тошнило так, что, наплевав на приличия, Наташа выскакивала из класса и со всех ног мчалась в туалет.

Однажды ее остановила Оля Кувалдина.

– Наташка, ты чё, залетела? – смачно затягиваясь сигаретой, усмехнулась она.

Деваться было некуда, все давно всё поняли.

– Ну да.

– И чего тянешь? – удивилась та. – Блевать понравилось? Врача не нашла? Могу поделиться. Хорошая тетка, умелая. Все наши там абортируются. Правда, и берет много, зато почти с гарантией!

– С какой гарантией? – не поняла Наташа. – На что?

– Ну ты и дура! Как с какой? С такой, что потом сможешь рожать! Знаешь, какие есть коновалы? Выскоблят так, что…

– Спасибо, но мне не нужны гарантии. Я буду рожать.

– Ух ты! – воскликнула Оля. – А что? Уважаю! И правильно, рожай! Хотя… Ну ладно, дело твое. – И спохватилась: – А папаша? Папаша имеется?

– Имеется, – счастливо улыбнулась Наташа.

Ловко, по-снайперски, бросив окурок в ведро, Оля проговорила:

– Ну тогда удачи тебе, милочка.

Чингиз приехал через три недели. Случайно столкнувшись с ним в коридоре училища, Наташа от неожиданности прижалась к стене и замерла.

Он, казалось, ничего не видел – глаза в пол, плотно сжатые губы, густая щетина, чужое лицо.

Прошел мимо.

– Чингиз! – крикнула она.

Не крикнула, нет – проскрипела еле слышным хриплым шепотом. Как ни странно, он услышал. Резко обернувшись, увидел ее и еще больше нахмурился. Под его мертвым, незнакомым и страшным взглядом ей стало не по себе.

Словно раздумывая, сделал шаг навстречу.

– Привет. А я вот… с похорон. Похоронил отца. – И он заплакал.

Мимо шли преподаватели, как всегда, торопясь, проскакивали студенты. А они так и стояли друг против друга под удивленными взглядами проходящих людей.

– Пойдем во двор, – позвал Галаев и, не оборачиваясь, пошел к выходу.

Наташа засеменила за ним. Сказать сейчас, именно сейчас, чтобы поднять ему настроение? Чтобы он обрадовался? Или нет, неуместно? Он в таком горе, что вряд ли оценит.

На улице Чингиз закурил. Осмелившись, она взяла его за руку.

– Я тебя понимаю, – хрипло сказала она. – Я и отца похоронила, и маму. Это ужасно. Ужасно, – повторила она. – Я тебе так соболезную!

– Спасибо. Я домой уезжаю, Наташка. Приехал забрать документы.

– Как – домой? – поперхнувшись от ужаса, прошептала она. – Насовсем?

– Да. Я теперь за главного, один мужчина в семье. Старший. На мне три сестры и мама с бабулей. Сплошной бабский мир! – грустно усмехнулся он. – А без мужчины у нас нельзя, не принято. И вообще, – он поднял на Наташу глаза, – в мае я женюсь, Наташка. Сосватали. Отец перед смертью сосватал. За дочь своего лучшего друга. Оказывается, они давно сговорились.

Он замолчал. Молчала, не смея поднять на него глаз, и она.

– Я слово дал, понимаешь? Вернее, отец с меня его взял.

«Только бы не разреветься! – стучало у нее в голове. – Только бы не разреветься сейчас, в эту минуту! Только бы он ушел, поскорее ушел, а уж потом».

– Поздравляю тебя, – еле проговорила она. – А ты ее… любишь?

– Люблю? – переспросил Чингиз. – Смешная ты! Да я ее толком не знаю. Так, видел пару раз. Обычная девушка, ничего примечательного. Впрочем, подробностей не помню, мне было не до того. Помню, что она помогала на кухне с поминальным столом.

– А как же училище? – спросила Наташа. – Ты же такой талантливый!

Он сморщился, как от кислого.

– При чем здесь «талантливый»? Да и вообще, художником можно быть и без диплома. – И со вздохом добавил: – Семья дороже диплома. А слово отцу – дороже всего.

Наташа молчала – сказать или нет? Сказать сейчас, в эту минуту, чтобы все изменилось? Он не оставит ее с ребенком, не бросит, он не такой! Какая там деревенская невеста, лица которой он почти не помнит? Какое слово, если здесь, напротив него, стоит она, та, что носит под сердцем его ребенка? И училище? Разве он может просто так бросить? Это его призвание, его мечта! Как можно так просто расстаться с мечтой? Да, сказать! Набраться мужества и сказать! И в ту же секунду мир перевернется и все изменится!

– Да, Наташка! – он нахмурился. – Там, в мастерской, твои вещи! Надо забрать.

– Какие вещи? – еле слышно спросила она.

Он смутился:

– Ну халат там. Тапочки. Щетка зубная, расческа. Кастрюли какие-то, постельное белье. В общем, – он старался на нее не смотреть, – заберешь?

Наташа кивнула.

– Да, и еще! – покраснев, он отвел глаза в сторону. – Картину эту… ну твою любимую, «Мандариновый лес». Ты возьми на память. Чтобы хоть что-то осталось тебе от меня… Ключи у тебя есть. А потом, – он немного запнулся, – оставь их на столике.

Наташа кивнула и бросилась прочь. Почти побежала.

«Хоть что-то осталось тебе от меня». Господи, если бы ты знал, что – нет, кто! – у меня от тебя останется! И не на память – на всю жизнь. Если бы ты только знал! Ну почему я промолчала? Какая же я все-таки дура!

На вещи – халат, тапочки, расческу, смешно! – ей было наплевать. Выкинут на помойку – да на здоровье! Век бы не сунулась туда, на эту Остоженку! Потому что невыносимо больно. Там прошли лучшие дни ее жизни. А может… Наташа приостановилась, замерла. Может, оставить ему записку? Маленькое письмо, где она скажет правду. А там – пусть решает. Зато ее совесть будет чиста. Да, именно так – оставить записку! Короткую, в несколько слов: «Чингиз, я жду ребенка». Этого хватит. Хватит, чтобы принять решение. А она будет ждать. Ждать, что он решит. Трусиха, слабачка, заячья душа! Испугалась! Но ничего, это можно исправить.

Выйдя из метро, Наташа припустилась на Остоженку. По сторонам старалась не смотреть – все известно и знакомо до боли, дошла бы с завязанными глазами. Вот кривой клен у магазина «Продукты», пламенеющий в сентябре. Маленькая булочная, куда они забегали за хлебом и бубликами с маком, которые так любили. Молочная с толстенной и вредной продавщицей, неожиданно полюбившей их и оставлявшей им свежий кефир. Ателье с безликим страшноватым манекеном в узком арочном окне, старая аптека, в которой всегда остро пахло сердечными каплями. Детский садик с песочницей, в которой валялись оставленные цветные совки и ведерки. Знакомые лавочки, дворы, высоченные тополя с подрезанными ветками, дворник, скребущий метлой. Мамочки с колясками, осторожно семенящие старушки – божьи одуванчики с авоськами, из которых торчали бутылки с молоком, желтые батоны или рыбьи хвосты. Все это было частью их жизни – его и ее. Все это было таким родным и любимым еще совсем недавно, всего-то пару недель назад! И иногда Наташе казалось, что так будет всегда. А сегодня… сегодня она прощается со всем этим. И, кажется, навсегда.

Осторожно, словно боясь упасть, она спустилась по ступенькам. И там, в мастерской, наконец разревелась. Неужели их дом теперь будет чужим? Сюда придут другие люди, принесут свои вещи и свои запахи, свои привычки и звуки, свои планы, свои мечты, свои сны? А от них не останется и следа, от их шепота, нежности, надежд и желаний? Здесь будет все иначе, и кто-то снова будет счастлив, как была счастлива она, а кто-то, возможно, будет несчастлив.

Кинув в сумку халатик и тапочки, расческу и щетку, повертела в руках кастрюлю и сковородку, поставила на место – вдруг кому-то сгодятся. Взяла в руки бутылку с шампунем и тоже поставила на место. Присела на край дивана, оглядела прощальным взглядом комнату, увидела картину и усмехнулась – «что-то осталось тебе от меня». Да уж, осталось… И вдруг вспомнила, встрепенулась, порывисто встала, вырвала лист из блокнота, ручку не нашла, но нашла карандаш, присела за столик и написала. Коротко, всего несколько слов. Но для принятия решения их вполне достаточно.

Еще раз оглядела комнату, поднялась, положила листок на кухонный столик, что возле плитки, придавила его стеклянной пепельницей, потом взяла чистую простыню и бечевку, аккуратно упаковала картину, обвела комнатку прощальным взглядом и решительно шагнула к выходу, оставив ключ под старым, пыльным, затертым ковриком.

Она шла привычным маршрутом, стараясь не смотреть по сторонам. Если это ее последняя прогулка по Остоженке, значит, незачем фотографировать это взглядом, незачем запоминать. И вообще, если Чингиз все же уедет, то никогда – никогда – она не ступит на эту улицу! Этой улицы для нее в Москве больше нет.

Она так и не узнала, что в тот же день, точнее через пару часов, в мастерскую вошла дворничиха Зойка, красивая, рослая, полудебильная баба, которую пользовали все местные алкаши. По договоренности с почти бывшим жильцом, красивым, чернявым и строгим парнем, которого Зойка почему-то побаивалась, зашла, чтобы прибраться. А что, лишняя трешка – не деньги? Зойка шаркала огромными мужскими ботинками, что-то пришептывала, смахивая в помойное ведро все подряд без разбору – вот еще, некогда ей разбираться! Туда же, в помойку, полетела и Наташина записка. Зойка озверело махала веником, шваркала шваброй с вонючей и грязной тряпкой и приговаривала:

– Ничего, не баре! Буду я тут еще колупаться!

Вывалив ведро с мусором в помойный бак – «во говна-то набрали!» – с чистой совестью Зойка плюхнулась на лавку у подъезда – отдохнуть, перекурить и дождаться чернявого, чтобы забрать честно заработанную трешку. А то знаем мы их: сегодня не заберешь – завтра не вспомнят!

Чернявый появился через полтора часа, Зойка даже успела вздремнуть. Как всегда, хмурый, неразговорчивый, странный, хотя и красивый. Не парень – конфетка, не то что Зойкины дружки-алкаши.

Не узнала Наташа и про то, что через четыре года Чингиза не стало – все та же проклятая болезнь, семейная беда.

Не знала, что молодая, тихая, молчаливая и работящая его вдова осталась бездетной – не получились у них с Чингизом детишки. Зато появились в доме мужчины – одна за другой замуж вышли все сестры, и скоро небольшой домик из силикатного кирпича наполнился детским смехом и плачем – одно утешение для несчастной пожилой женщины, потерявшей и сына, и мужа.

Через три месяца токсикоз отпустил, и Наташе стало немного легче. Приезжала Людка, возбужденная и говорливая, спешила поделиться новостями. А новости были ужасные.

Жена ее нового хахаля, как называла его сама Людка, тяжело заболела.

– Что там точно, не знаю и знать не хочу! Только знаю, что все по больничкам! Из одной в другую, поняла?

Наташа молчала.

– Плохо дело, врубаешься? – Людка уперлась в нее взглядом.

– А ты радуешься? Желаешь ей смерти? – спросила Наташа.

– Не ей смерти, а себе счастья! Ты дура, Репкина?

Наташа тихо, но решительно сказала:

– Ты, Людка, больше не приезжай. Слышать тебя не могу.

В марте у Таньки с Петей родилась дочка, а в мае, оставив Ростика на попечении бабушек, они приехали в Москву по делам. Увидев Наташин живот, Танька всплескивала руками и запричитала. Остановил ее Петя:

– Чего несешь, глупая? «Беда», «какое несчастье», «как же теперь», «что же нам делать», – передразнил он. – Счастье это, поняла?

Танька на мужа не обижалась, сама знала, что ума не палата. Да и в словах его, казалось бы, грубых и оскорбительных, сквозили любовь и нежность.

Остановились на пару дней, Наташа перебралась в кухню на раскладушку. Потолкались по магазинам: школьная форма Ростику, вещи для малышки, детское питание – вдруг не будет молока? Подарки тетке Марине и бабе Насте, три кило соевых батончиков – любимого лакомства, – головка «Российского» сыра – удача. К удачам приравнивались и два батона «Молочной» колбасы, чай со слоном, карамель «Раковые шейки». В придачу «Клубника со сливками», три банки сайры, конструктор для Ростика – а вдруг заинтересуется?

– Хотя вряд ли, – вздыхала сестра. – Так и гоняет днями по улицам, книжек в руки не берет, рисовать не умеет, из пластилина лепить тоже. – Но сквозь слезы улыбалась: – Это бы здесь, в Москве, затравили бы. А там, у нас, проще.

В июне Наташа ушла в декрет – все теперь стало непросто. Усталость накатывала мгновенно, ходила, переваливалась, как утка, так бы и валялась на диване и смотрела на стену.

А на стене темнел и мерцал, завораживал и манил загадочный мандариновый лес.

«Глупости все это, выдумка, – злилась Наташа. – Волшебный лес, исполняющий желания, волшебные мандарины! Сказки про белого бычка. А в жизни все по-другому, хуже и гораздо страшнее».

Не было дня, чтобы она не думала о Чингизе. Как он там, в далеком горном селе? Сложилась ли семейная жизнь с тихой и молчаливой кавказской женой? Как его мама и сестры? Рисует ли он? Или давно забросил мольберт и кисти, став настоящим сельским жителем, у которого, как известно, по горло забот?

Вспоминает ли он о ней хоть иногда или забыл? Обиды на него она не держала. Значит, он не мог по-другому!

И еще – он никогда не узнает, что в далекой, холодной Москве, которую он успел полюбить, у него будет сын. В этом она по-прежнему была твердо уверена.

Писала Танька, звала в деревню. Но нет, тяжело, уже тяжело. Да и опасно – куда тащиться перед самыми родами? А если роды начнутся там, в Труфановке, а если сломается Петин «москвичонок»?

Двадцать девятого августа было невыносимо жарко. Даже за ночь город не остывал и яростно отдавал накопленный за день жар – жар от панельных стен домов, от крыш с расплавленным битумом, от ставшего мягким асфальта.

Завернувшись во влажную простыню – а высыхала она моментально, – Наташа лежала на полу у открытого балкона и задыхалась. Огромный живот давил, не давал дышать. Наташа гладила его, приговаривая:

– Что, маленький? И тебе тяжело? Знаю, мой милый. Пожалуйста, потерпи! Осталось немного! Да и жара эта чертова когда-нибудь закончится!

В пять утра, когда невыносимый жар чуть-чуть, ненадолго, дал передых и она наконец стала засыпать, начались схватки.

Кряхтя и охая, Наташа с трудом поднялась с пола, быстро умылась и причесалась, еще раз проверила давно приготовленную и собранную сумку, а потом набрала «Скорую».

Машина мчалась по пустому городу с включенным сигналом. Милая молодая врач с лицом, сморщенным от сострадания, держала Наташу за руку.

Разговорились. Оказалось, что Нина, Нина Владимировна, работает всего две недели – она пока интерн. Еще оказалось, что они почти ровесницы и даже соседки – Ниночка жила в двух минутах от «Профсоюзной». Замужем не была, да и не торопится, успела пережить большую трагическую любовь.

– Но это все в прошлом, – вздохнула милая докторша. – Теперь только карьера. Ну их, этих мужиков, – по-детски нахмурилась она. – Боль одна. Боль и слезы.

Наташа кивнула.

В приемном покое распрощались и обнялись. Ниночка торопливо сунула Наташе в сумку клочок бумаги со своим телефоном:

– Звони, если что! Все-таки я не одна, с мамой, папой и братом, да и живем по соседству. Работаю я сутки через трое, времени навалом! Буду забегать, если ты, конечно, не возражаешь.

Наташа расплакалась. Бывают же люди! Час знакомства, а как родной человек. И умница такая – мединститут окончила, в интернатуре учится, собирается кандидатскую писать. Брат тоже врач, уролог, а его жена – стоматолог. И папа врач. «Не семья – укомлектованная больница», – смеялась Ниночка. Только мама, учительница, выбивалась из общего круга. «Какая семья, не то что моя», – мелькнуло у Наташи. Но размышлять об этом было некогда – началась гонка.

Не самые приятные, но обычные процедуры – клизма, бритье под покрикивание раздраженной нянечки и бурчание пожилой медсестры.

От боли хотелось орать во весь голос, чтобы хоть как-то заглушить эту муку.

– Поняла теперя, как детки достаются? – К Наташе наклонилась ворчливая нянечка. – Вот и запомни!

Через три часа муки закончились. Перед Наташиными глазами в руках акушерки висел толстый, блестящий, черноволосый, сморщенный и попискивающий младенец.

«Кто это? – промелькнуло у нее в голове. – Это мой сын?»

– Хорош пацан, – кивнул немолодой доктор, седовласый, с добрыми, невероятно синими глазами и теплыми, сильными, но нежными пальцами. – Здоровяк! Крепенький, прямо богатырь! Ну гордись, мамочка! Красавца родила! И дай вам бог!

Наташа видела, как и сестры, и нянечки рассматривают ее сына и удивляются:

– Ну надо же, такой волосатик! А щеки-то, щеки! А вес! Четыре триста, вот богатырь! Ну девка! Папаша небось от счастья умрет! А, мамочка? И чего слезы? Такого парня родила, а ревешь, дурында!

А ревела от счастья. Господи, как он похож на Чингиза! Так, всё, всё! Хватит! Теперь ей надо думать только о сыне.

Как же она ждала часы кормлений! Считала минуты. Девчонки в палате трепались о жизни, поминая недобрыми словами свекровей и мужей, жаловались на трудности, рассказывали анекдоты, смеялись в голос, охали от болей в груди и животе, обожали по сотому разу рассказы про роды, обсуждали врачей и сестер, писали письма мужьям, подскакивали к окнам, чтобы увидеть своих, разворачивали передачи, фыркали или радовались, делились продуктами и дружно жевали, отпихивая тарелки со скучной больничной едой: застывшей кашей, холодными макаронами, тертой свеклой и жидкими, безвкусными супами.

Одна из них, Гуля, читала вслух записки от мужа. Девчонки ржали и комментировали – записки и вправду были смешными, но трогательными. После двух дочек Гуля родила долгожданного сына, «наследника», как писал муж.

– А есть что наследовать? – смеялась ехидная Нелька. – Или так, для красного словца?

Гуля терпеливо объясняла:

– Это у нас, у мусульман, так говорится: сын, значит, наследник. Все хотят мальчика, понимаешь? Девчонки для нас так, отрезанный ломоть. Выйдут замуж и уйдут в чужой дом. А сын останется в доме, сын главный помощник отцу.

«Все так, – думала Наташа, – так рассказывал и Чингиз. Только наш сын не будет наследником. И не будет помощником. По крайней мере, отцу».

А назавтра в роддом пришла Ниночка. Увидев записку и передачу, Наташа изумилась:

– От кого, кто? Людка – вряд ли, отношения испорчены. Кто же еще?

Она, Ниночка. Три больших яблока, тертая морковка в баночке, домашний творог и половина яблочного пирога.

Наташа смотрела на все это и, не стесняясь, ревела. Вот как в жизни бывает. А ведь совсем чужой человек!

Девчонки вопросов не задавали, за что им большое спасибо. Только вредная и ехидная Нелька однажды обмолвилась:

– А что твой, Репкина? В командировке?

Женщины на нее зацыкали, а Наташа отвернулась к стене.

Через пять дней ее выписывали. Выписывали и Гулю, которая предложила помощь:

– Мы на машине, давай довезем!

Наташа опять чуть не расплакалась. Сколько хороших людей ее окружает! Хороших, хотя и почти незнакомых.

Очень хотелось домой. Очень! Шептала сыночку:

– Скоро домой, мой маленький, в нашу квартиру! Знаешь, как у нас хорошо? Нет, правда, очень уютно! И кроватка твоя тебя ждет, и игрушки! И книжки с пластинками! Хотя, – улыбалась она, – до этого нам далеко.

Довезли Гуля с мужем, повезло. Ниночка в тот день была на дежурстве. Оправдывалась, что не может ее забрать. Наташа знала, что никогда не забудет ее доброты и участия.

Вошли в родную квартиру, и, только присев в прихожей на табуретку, она поняла, как устала. Нет, даже не так – просто совсем не было сил. Правильно говорили сестры в роддоме: «Здесь отдыхайте. Вернетесь домой – ну и начнется! Ни днем, ни ночью покоя не будет! Это сейчас, девки, у вас санаторий – даже еду, и ту в постель подают!»

Все так. Наташа раздела, уложила сына, разобрала сумки и в бессилии упала на стул. В холодильнике пусто – даже картошка зацвела, есть опасно. Молока нет, хлеба нет, а есть надо – теперь она кормящая мать. Заболела переполненная грудь. Разбудила сына, попыталась накормить. Но тот был недоволен – потревожили! – и грудь отверг. Начала сцеживаться. Вышла пол-литровая банка. Вспомнила, что банку не прокипятила, забыла, теперь не докормишь. Вылила молоко в раковину. И тут же ойкнула, опомнилась – могла сварить кашу на своем молоке. Хотя нет, вряд ли это могло бы оказаться съедобно.

Покрутилась по дому, приняла душ, покормила и подмыла сына, уложила спать. Постирала белье и пеленки. Впору бы рухнуть, но, пока мальчик спит, надо сбегать в магазин. Булочная в соседнем доме, молочный через дорогу. Если не есть, пропадет молоко. Но как же она устала и как хочется спать!

Прилегла на диван и в ту же секунду уснула.

Проснулась от покалываний в груди – почувствовала, как снова грудь набухает, наливается, твердеет – просто дойная корова, ей-богу! Как справиться с этой молочной фермой? Да, надо сцедиться, а сил по-прежнему нет. Потекли слезы. Одна. Она совершенно одна! Одна на всем белом свете! И некому ей помочь. Танька далеко, Людка? Нет, Людке она не позвонит, как бы тяжко ей ни было. Ниночка? Чужой человек со своими заботами. Наташе стало страшно. Но нет, нет у нее прав раскисать, ныть и кукситься! Теперь нет. Потому что в кроватке спал ее сын.

Другой мечты в те месяцы не было – только выспаться. Навязчивая идея – спать, спать, спать.

Да и вообще все было сложно, а моментами просто невыносимо. Мальчик – имени ему Наташа пока не дала – был беспокойным. Внимательно следил за матерью – только она за дверь, в туалет или на кухню, он тут же разражался слезами.

«Как же мы будем жить, маленький? – вздыхала Наташа. – Мы же с тобой совершенно одни, и нам неоткуда ждать помощи. Ты уж пойми, мой любимый! Ты что, боишься, что я уйду и не вернусь, оставлю тебя? – утирая слезы, улыбалась Наташа. – Миленький мой, самый любимый! Такого не будет никогда, слышишь? Ты все, что у меня есть. Ну еще Танька, конечно. И Ростик, и Петя, и малышка Светка, племяшка, и тетка Марина! Но они далеко. Только ты ничего не бойся, сыночек! Совсем ничего!»

Через две недели прибежала Ниночка.

– Прости, прости, проболела все дни. Сначала простуда, потом прицепился бронхит, в общем, валялась, как тряпка, Наташа, ты не обиделась?

– Какие обиды, Ниночка! Как я рада тебе! И вообще, ты мне ничем не обязана.

Увидев мальчика, Ниночка расплакалась от умиления.

– Господи, Наташенька! Какой же он славный! Красивый какой! Не ребенок – картинка! А волосы! Слушай, с такими темпами через пару месяцев придется постричь.

Это была чистая правда – волосы у маленького были роскошные. Густые, блестящие, лежали плавной волной.

– И в кого такие? – удивлялась Ниночка. – Ты же у нас беленькая, среднерусская. – Увидев потухшее Наташино лицо, тут же смутилась: – Прости, бога ради. Какая же я все-таки дура.

Услышав, что мальчик живет без имени, Нина удивилась:

– Наташа, ну как же так? Ты что, еще не придумала, как назвать?

Наташа сидела, опустив голову.

– Понимаешь, – с тяжелым вздохом сказала она. – Не в этом дело. Имя я придумала еще до того, как он родился. Но сомневаюсь. Да и Танька, сестра, не одобрила. Я хотела назвать его в честь отца. Его отца, понимаешь? А Танька сказала, что с таким именем ему будет сложно. – Резко встав, Наташа подошла к сыну и взяла его на руки, словно ища у него защиты или подтверждения своей правоты.

– Прости, о каком имени идет речь? – тихо спросила Ниночка.

– Чингиз, – четко ответила Наташа. – Его отца зовут Чингиз. Он аварец.

Всплеснув руками, Ниночка неожиданно рассмеялась.

– Вот теперь все понятно, теперь все по местам. И волосы эти чудесные, и черные глаза, и роскошные ресницы, и красота. Вот откуда гены. Метисы всегда прекрасны. И вот, живое подтверждение. Ох, и повезло тебе, парень! Лет так через семнадцать держитесь, девчата!

Наташа перебила Ниночку:

– Ты хочешь знать, где его отец?

– Нет, нет, что ты! Ты знаешь, я нелюбопытная. Хотела бы – рассказала.

– Нина, хочу, чтобы ты знала: он нас не бросил. Он просто не знал, понимаешь? Не знал, что я беременна, я ему не сказала. Просто так сложились обстоятельства. А он ни при чем.

«Снова вру, – подумала она. – Снова оправдываю его. Ни гордости у меня, ни характера».

– Спасибо, что рассказала, Наташа. Так, значит, так. В жизни и не такое бывает. А что до имени… – Нина задумалась. – Вот честно, не знаю. Имя красивое, но не очень московское, что ли. Хотя лично я считаю, что ребенку дает имя мать. То, какое считает нужным. И слушать, прости, в этом случае кого-либо не обязательно, даже родную сестру! Да и в конце концов, страна у нас многонациональная и интернациональная.

– Ой, Нинуля, спасибо! Как гора с плеч, ей-богу! Ну что, пойдем погуляем? Погодка-то какая. Не погодка – сказка! Настоящее бабье лето! Заодно и по магазинам пройдемся. Может, что и урвем. Вдруг повезет!

Впервые за несколько месяцев Наташа не нервничала – не надо было бежать сломя голову, чтобы купить пакет молока или батон хлеба, смотреть на часы и думать, что мальчик проснулся и… Ой, не дай бог! Картины, всплывающие перед глазами, были ужасными.

Сегодня можно было идти размеренным шагом, поглядывать по сторонам, спокойно глазеть на витрины. Правда, ничего интересного там не было, но можно было спокойно постоять в очереди, изредка поглядывая в окно и наблюдая, как Ниночка качает коляску. Можно было присесть на лавочку и, подставив лицо нежному и нежаркому октябрьскому солнцу, спокойно съесть эскимо. И можно было болтать. Болтать без умолку, делясь своими проблемами и заботами, мечтами и планами.

– Слушай! – вдруг осенило Ниночку. – Наташа! Ой, я вдруг подумала… Нет, ты, конечно, меня извини! – Ниночка покраснела. – И вообще, не слушай, делай, как хочешь! Но Чингиз – это, конечно, красиво. Только Чингиз Репкин, Наташа, это, мне кажется, странно.

Наташа вдруг рассмеялась.

– А ты права, Ниночка! И вправду, нелепо, совсем не сочетается! Ладно, ваша взяла! Твоя и Танькина. Правда, у сестры аргументы другие – и так чернявый, а тут еще Чингиз. Будут дразнить все кому не лень.

– Как – дразнить? – растерялась Ниночка. – Не понимаю.

Милая, наивная, интеллигентная Ниночка! Она и слов-то таких наверняка не знает: «чурка», «чурбан», «урюк» и все прочее.

Надо теперь придумывать имя, а в голове ничего.

– Давай вместе, а? – предложила она Ниночке. – Одна голова хорошо, а две, как известно, лучше.

– А в честь твоего отца? – спросила Ниночка.

Нахмурившись, Наташа покачала головой.

– Нет, Нин. Неважным он был человеком. Маму обижал, пил по-черному. Нет, ни за что.

Перебирали имена. Глеб, Арсений, Даниил, Константин. Александр, Виктор, Артем, Николай.

– Александр, Саша. Красиво, правда? – неожиданно сказала Наташа.

На том и порешили. На следующий день Наташе и новоиспеченному Александру Чингизовичу Репкину вручили свидетельство о рождении, не забыв отругать нерадивую мамашу за «возмутительную задержку с важными документами».

Саша, Сашенька. Сашуля. Санечка, Шурик. Нет, имя Шурик ей не нравилось. Саша, Сашенька, Александр – так звали ее сына.

Танька настойчиво приглашала в деревню, но Наташа твердо сказала, что до весны не приедет – все это очень непросто. Тогда был отправлен посол – Петя, зять.

Петя выгружал коробки, мешки, сумки с гостинцами. Наконец растерянно встал посреди квартиры:

– Куда ложить, свояченица?

Все вокруг было уставлено – не пройти. Два мешка с картошкой, мешки со свеклой и морковью, пять кочанов капусты, три баллона квашеной, шесть трехлитровых баллонов с солеными огурцами, банки с маринованными грибами и вязки с сухими, варенья и компоты без счета. Как это съесть? Уму непостижимо! Но главная ценность – тушенка. Литровые банки с тушеной свининой, утятиной, курятиной и гусятиной.

– Хорошо, что свежатину не привез, как чуял! – громко прихлебывая чай, кряхтел уставший Петя. – И куда бы ты ее дела? Морозилка-то у тебя с гулькин хрен!

Перекусив и передохнув, Петя принялся за дело.

Пошел во двор, «покалякал» с дворником, и через час, пыхтя и матерясь, они втащили в квартиру два старых окна, куски фанеры, деревяшки, громыхающие листы ржавой жести, явно подобранные на помойке.

Замерев от ужаса, Наташа вопросов не задавала.

Два дня Петя трудился без передыху. И через два дня Наташа и Сашенька получили застекленный и утепленный балкон. Пригодилось все – и старые рамы, и листы жести, и деревяшки, и куски фанеры.

– До сильных морозов хватит, – уверенно кивнул зять. – А там подъешь, справишься.

Мешки с овощами были заботливо укутаны старыми одеялами и подушками, банки завернуты в скатерти, кофты и полотенца. Одним словом, полный порядок.

На третий день усталый, но вполне довольный результатами своей работы, Петя укатил в деревню.

– Теперь проживешь, – сказал он на прощание растерянной Наташе. – Теперь мы за тебя и малого спокойны. А к весне сама приедешь. Пацана на природу, да и ты передохнешь. Да и Таньке поможешь. Она совсем замоталась.

Все правильно, Таньке совсем тяжело – Ростик, малышка, слепая лежачая свекровь, больная и слабеющая тетка, муж, огород и скотина. И как Танька это выдерживает? Все-таки городская, пусть гены и деревенские. К тяжелому деревенскому труду не приучена, а молодец, все тянет! Вот что такое любовь.

К Новому году все понемногу вошло в колею. Сашеньку перестал мучить животик, он стал спать по ночам.

Помогала Ниночка – то принесет продукты, то погуляет с племянником. Да, да, Сашеньку она называла племянником и была к нему очень привязана.

А в январе Ниночка влюбилась в коллегу – немолодого женатого врача с двумя детьми.

– Ситуация бесперспективная, – грустно повторяла Ниночка. – Он никогда из семьи не уйдет, да и я никогда не попрошу – исключено! Знаю – не от него, нет, что ты, он никогда ни одного дурного слова! – от коллег, что живут они плохо. Скандалят постоянно, да и пьет она. И как он уйдет? А дети? Останутся с пьющей матерью? Нет, никогда. Выходит, такая судьба у меня, Наташка.

Однажды Наташа осмелилась сказать:

– Расстанься с ним, Нин, раз без перспективы. Тебе уже под тридцать, замуж надо, детишек. А это все – потеря времени и, главное, сил. Уходи от него, так будет правильно.

– Пробовала, – грустно отзывалась Ниночка. – Не получается, поверь. А что до замужества, так не всем же, правда? А сынок у меня уже есть – наш Саня, Сашуля! Ты же не возражаешь?

Наташа не возражала. Нина и вправду стала самым близким и родным им человеком – и ей, и Саше. Ближе, чем Танька. Вот тебе и кровные узы. К тому же Нина еще и подруга – верная, надежная, умная, самая-самая. И с семьей Ниночкиной Наташа подружилась. Все Щетинины – и родители, и Ниночкин брат Вадим – относились к ней как к родной.

Как бы Наташа хотела, чтобы Ниночка была счастлива. Но разве от нее что-то зависит?

О Чингизе Наташа по-прежнему вспоминала ежедневно. Однажды взяла Сашу и поехала на Остоженку. Постояла, повздыхала и пошли прочь. Стало ли легче? Нет, ни минуты. Еще тяжелее. Потому, что там было счастье. Любовь. Ой, что она такое несет! А разве сейчас она несчастлива? У нее сын, а значит, вселенная. И еще вся жизнь впереди.

В деревню уехали в мае, раньше не получилось. Приехал за ними Петя.

– Как доберетесь на транспорте? – строго сказал он. – Ерунда, сгоняю, делов-то!

«Делов-то» в мае как раз в деревне полно – огород, посевная. Но верный Петя приехал.

Ах, как дышалось в деревне! Воздух дрожал, словно хрустальный. На рассвете будили птицы – горихвостка, ласточка, овсянка, славка. Громче всех пел певчий дрозд – его голос она узнавала сразу.

Вставали по-деревенскому рано, в половине шестого. Наташа выгоняла корову, выпускала птицу, кормила боровчика. Накинув старую куртку и надев резиновые сапоги, шла в огород. Земля была еще стылой, холодной, и сильно мерзли руки.

Она давала Таньке поспать.

– Хоть сейчас, пока я здесь.

– До семи, ладно? – жалобно просила Танька, но через полчаса вскакивала, давали о себе знать привычка и беспокойство. – Ой, Наташка, ты же у нас городская!

К восьми просыпался Сашенька. Наташа ставила коляску во двор.

– Дыши, маленький! В городе такого воздуха нет.

Скоро Наташе захотелось в Москву, домой. Она поняла, как соскучилась по родным Черемушкам. Да и время поджимало – надо было устраивать Сашеньку в ясли, а потом и самой на работу. В Товарищеский она решила не возвращаться, слишком много воспоминаний. Ну и вообще – в гостях хорошо, а дома лучше.

Танька ревела и уговаривала досидеть до «картошки» – картошку начинали копать в конце августа.

Расставаться с сестрой и племянниками не хотелось, привыкла к ним, но принялась собирать сумки.

В начале августа пошли грибы. Не пошли – повалили! Каждое утро бегали в лес, таскали корзинами, ведрами. Варили, сушили, солили. В общем, задержалась еще на неделю.

В воскресенье, в единственный выходной, Петя повез их в Москву. Машина была забита до крыши.

Наревелись с сестрой, наобнимались и распрощались до Нового года.

В Москве была Ниночка. Как же Наташа по ней соскучилась! И как же тревожилась за нее – что у нее, как?

Машина уже катила по шоссе. Причмокивая во сне пухлыми, яркими губами, спал ее сын, румяный и загорелый. Красавец, вылитый отец. Наташа обняла его и вскоре задремала сама.

В октябре Саша пошел в ясли, а Наташа вышла на работу. Переживала за сына страшно – такой маленький, а уже оторван от матери. Упрашивала, умоляла воспитательницу и нянечку:

– Уж присмотрите, проследите, накормите!

Сунула коробку конфет воспитательнице, та немного скривилась.

Мало, испугалась Наташа. Может, надо было дать денег? Деньги давать она не умела, но надо что-то придумать.

В коридор вслед за ней вышла нянечка, крохотная, седенькая старушка с добрым, сморщенным личиком.

– Да не волнуйся ты так, девка, – улыбнулась она, и ее мелкое личико сжалось в гармошку. – Проследим! Ты что думаешь, мы за ними не смотрим? Или одна ты такая, беспокойная? Все мамки такие, на то мы и мамки! И на Лерку внимания не обращай. Она хоть и сурьезная с виду, а сердцем добрая, никого не обидит.

Лерка – это Валерия Николаевна, воспитательница, поняла Наташа. Растрогавшись от участия, чмокнула старушку в морщинистую щеку.

– Спасибо!

И, чуть успокоившись, торопливо вышла на улицу.

– Завтра ты, Сашенька, идешь на работу, – говорила она. – И ты, сыночек, и я! Мы оба идем на работу.

Сашенька сидел на коврике и деловито и упорно нанизывал цветные кольца на пирамидку.

Конечно, он ничего не понимал, но Наташа была уверена, что разговаривать и объяснять ребенку надо все с малолетства. Это называлось – уважать. Уважать в человеке человека. Считаться с ним.

С содроганием вспоминала отцовское «воспитание»: «Сказал – делай! Приказываю, поняла? Взяла и пошла, слышь, Наташка? Вставай и вперед – мало ли, что неохота!»

По спине пробежал холодок. Нет, у них с сыном такого не будет.

Наташа устроилась уборщицей в соседний гастроном. Во-первых, рядом с домом, во-вторых, с удобным графиком – утром помыла и свободна. Вечером, после закрытия, полы протри, и все, гуляй! Вечером Сашеньку брала с собой.

К тому же всегда можно забежать в ясли и из-за забора глянуть на гуляющую детвору.

Ну и еще – молодую и скромную мать-одиночку сердобольные продавщицы жалели, оставляя то кусок дефицитной ветчины, то сыра, то кусок мяса или цыпленка. Да и Сашенька нравился всем – еще бы, такой красавчик, к тому же спокойный, совсем не капризный, серьезный пацан!

Новый год собирались встречать у Ниночки дома, впрочем, как и все остальные праздники. И ноябрьские, и майские, и женский день. Ниночкина семья всегда приглашала Наташу с сыном. Втроем – Ниночка, ее мама Надежда Сергеевна и Наташа – обсуждали меню. Распределяли обязанности. Валентина, жена Ниночкиного брата Вадима, в обсуждениях не участвовала, Наташа поняла, что на празднике Валентины и Вадима не будет. Видела, как расстроены из-за этого Надежда Сергеевна и Ниночка, но ничего не спросила. В каждом дому по кому. Ни одного плохого слова про Валентину Ниночка и Надежда Сергеевна не говорили, но Наташа чувствовала, что Вадимову жену здесь не любят.

Накануне праздника на пороге возникла Людка.

Открыв дверь и увидев бывшую подругу, Наташа онемела от неожиданности.

– Что, не ждала? – усмехнулась та. – Надеюсь, не выгонишь?

Людка была хороша – короткая модная стрижка, много косметики, пальцы в золотых кольцах. А уж одета – и говорить нечего: моднючая, как из журнала «Бурда». Лаковые сапоги, ярко-рыжая лисья шапка, элегантная шуба из искусственного меха. Кинозвезда, ни больше ни меньше. В руках огромная сумка.

– Разбирай, все тебе. Ну и немножко мне! – рассмеялась Людмила и шагнула в комнату.

Сосредоточенно листая книжку-раскладку, на коврике сидел Сашенька. С удивлением посмотрев на незнакомую тетю, перевел взгляд на мать – нервничать или не надо?

Увидев Наташину улыбку, снова переключился на книжку.

– Ух ты! – удивилась Людка. – Красавчик-то, а? Ну вылитый папаша! Прям копия, одно лицо. Какой симпатичный пацан! А ты чего встала? – Она с удивлением посмотрела на хозяйку. – Давай накрывай! Я что, зря все это перла?

В сумке были салаты, жареное мясо, пирожки и половина торта.

– Не боись, – усмехнулась Людмила. – Не объедки! Повар отвалил, банкет готовили. Жратвы – жопой ешь! Горы, прикинь! И вообще, пора бы, подруга, нам поговорить.

Уселись за стол после того, как Наташа уложила Сашеньку.

Людмила разлила коньяк и тут же, не дожидаясь Наташи, громко крякнув и прошептав «Господи, благослови», опрокинула рюмку.

Наташа сделал осторожный глоток.

Плавно растекшись в желудке, коньяк немного обжег внутренности, но сразу стало тепло и спокойно.

Наташа почувствовала, как проголодалась, и с жадностью набросилась на ресторанную еду – как было вкусно!

– Нравится? – усмехнулась Людка. – А мне уже надоело. Каждый день одно и то же, домашнего хочется, бульончика, например. Или сырничков. А прихожу домой и валюсь с ног, какие там сырнички! Падаю в койку и – уплываю. Устаю так, что ни до чего, вообще ни до чего, только бы поспать, ведь весь день на ногах, да мало того, на каблучищах. Ног к вечеру просто не чувствую. Меня же повысили, я теперь официантка в самом крутом, центровом кабаке. И без знакомства к нам не проникнешь, теперь поняла? Чаевых меньше красненькой не бывает!

– И зачем такая работа, – искренне удивилась Наташа, – если ни на что остальное сил не остается?

Людкины брови взлетели вверх.

– Как зачем? А бабки? А тряпки? Духи, цацки? А отпуск? Знаешь, где я отдыхаю? В Сочах, в «Жемчужине». Вот и подумай – зачем? Хотя, – она с жалостью посмотрела на Наташу, – да ты и не знаешь, что такое «Жемчужина».

– Не знаю, – согласилась Наташа. – А что, надо?

– Тебе – точно нет. Но, для справки, в «Жемчужине» отдыхают артисты, дипломаты, режиссеры, профессора, балерины и прочая знать! Ну поняла, Воронья слободка?

– Наверное, да. Одного не поняла – а при чем тут ты, Людка? Ты и вся эта знать? Ты-то с какого боку?

– Дура, – не обидевшись и продолжив жевать, ответила Людка. – Престиж, понимаешь? Знакомства всякие – пропуска на кинофестивали, премьеры, лучшие парикмахеры, лучшие врачи! Да и сервис там – улет, а не сервис! Не совок – заграница! На завтрак красная икра в волованах, усекла? Правда, мне эта икра до отрыжки.

– Поняла, – кротко отозвалась Наташа и попыталась перевести разговор: – Ну а вообще? Что у тебя вообще, Людка? Как планы твои наполеоновские? Все сбылось?

Людка совсем загрустила.

– Не-а, не вышло, подруга. Не получилось. В общем, расстались мы с моим. Я чуть в психушку не угодила. Хотела в окно выскочить. Я и в окно – представляешь? Но слава богу, опомнилась. Бросил он меня, Наташка. Бросил. Кинул, как половую тряпку в помойку. Сволочь, конечно. Ну да черт с ним! Сейчас со своей инвалидкой мучается – есть в жизни справедливость!

– Люд, ты опять за свое? – с горечью сказала Наташа. – Я тебя очень прошу! Слышишь, не надо!

– Не надо, так не надо, – миролюбиво согласилась Людмила и подняла стакан с коньяком. – Ну, за нас, красивых? За нас с вами и за хрен с ними?

Выпили. Людка обтерла рот и подняла пьяные, поплывшие глаза на Наташу.

– Ну и у тебя, как я вижу, тоже не блеск?

– Почему? – удивилась Наташа. – У меня все хорошо и даже отлично!

– Не-а, не верю. Грузин твой где? Правильно, сбежал! Одну с ребенком оставил! А говорят, восточные люди детей не бросают! Живешь… – Людка пьяно оглядела кухню. – Все ясно, как ты живешь! Перебиваешься. Одна с ребенком. И это у тебя называется – все хорошо? А работаешь где? Сопли в магазине подбираешь? Твой-то? Совсем никак не помогает?

Наташа нахмурилась.

– Ты забыла – он ни о чем не знает. Да, работаю уборщицей, верно. Но это временно, потом что-нибудь придумаю, не сомневайся! Карьеры, конечно, как ты, я не сделаю, но нормальную работу найду! А потом – какой грузин, Людка? Ты спятила? Он аварец!

– А мне по барабану, – пробурчала Людка. – Хоть грузин, хоть этот, твой… баварец! А что не сказала – дура! Ладно, не мое дело. Но пацан у тебя классный! Прям красавчик такой! Ладно, не обижайся! У всех своя жизнь.

– А у тебя как на личном фронте? – осторожно поинтересовалась Наташа. – Кто-нибудь есть для души?

– Нет никого, – резко ответила Людка. – И некогда, и, если честно, неохота. Страшновато влюбляться. Так что для души – никого. Зато для здоровья навалом! – Она громко расхохоталась. Потом рассказала, что купила кооператив: – Большая кухня, не твой загончик. И комната приличная, двадцать два метра. И ванная большая, правда, совмещенная. Но я одна, какая разница? Ладно, – Людка глянула на часы. – Мне пора. Завтра на работу. Да и тебе тоже.

Подавив зевок, Наташа кивнула.

– На работу. И Сашу в ясли везти. – И тут же встревожилась: – А как ты доедешь? Поздно ведь, да и не надо тебе одной ночью. Оставайся, как-нибудь перекантуемся, а? Вместе на диване, как в юности?

Держась обеими руками за край стола, Людка тяжело поднялась со стула.

– Нет, подруга, спасибо. Но вместе на диване? Не, я отвыкла. Да ты не волнуйся, я же с шофером. Возит меня один, – Людка загадочно подмигнула, – молодой и красивый! Возит, развозит. Ждет, когда надо. Он же, – она снова подмигнула, – и для здоровья. Как «Скорая помощь». Когда совсем тухло.

– Как, ты что? – обалдела Наташа. – И все это время он был там, внизу?

Людка пожала плечом.

– А что тут такого? Такая работа, подумаешь! Ты что, его пожалела?

Наташа досадливо махнула рукой.

– Что с тебя взять! Тоже мне, барыня!

Чертыхаясь, Людка натягивала шубу и сапоги и пыталась накрасить губы. Красная помада расползлась по щеке и подбородку.

– Клоун, да? – усмехнулась она. – Петрушка на ярмарке.

Зрелище и вправду было жалкое – растекшаяся тушь, размазанная помада, всклоченные волосы, неустойчивая походка. Словом, славно девочки погуляли.

У двери Людка клюнула Наташу в щеку.

– Ну что, простила? Больше не злишься? Не злись, Натка! Кроме тебя, у меня… никого. – Медленно, держась за перила, пошатываясь и чертыхаясь, Людка спустилась по лестнице. – Дошла! – крикнула она. – Все в порядке!

Наташа выглянула в окно – перед подъездом стояла темная, поблескивающая под фонарем машина. Людка забралась на переднее сиденье, и машина выехала из двора.

Захныкал Сашенька, и Наташа подбежала к сыну.

«Спать, спать, спать! Боже, зачем я столько выпила, – подумала она. – И вообще, зачем мне все это?»

Людка возникала нечасто, и это спасало, но по приезде обязательно начинался выпивон, а затем и пьяные рыдания. Мудовьи, как говорила сама Людка. Плач по убитым годам, уходящей молодости, надоевшим любовникам.

– Тебе-то свезло, всю жизнь любишь своего армянина!

– Аварца, Людка. Пора бы запомнить, – смеялась Наташа.

Впрочем, спорить с Людкой дело безнадежное и глупое.

Выпив, она принималась рыдать о сделанных абортах, а чуть протрезвев, говорила, что дети – сплошные слезы.

– Еще увидишь. Крутишься вокруг своего, а в пятнадцать пошлет тебя к черту, вот и наплачешься.

И все равно ее было жалко. Дуреха. Пускает свою жизнь по ветру, тратит на кабаки, мужиков, тряпки и бриллианты. А в душе баба несчастная и одинокая. Но недобрая, да. Впрочем, Людка всегда была злой.

То ли дело Ниночка – вот, кстати, пример для сравнения! Тоже не замужем, детей нет, а совершенно другой человек. К Сашеньке со всем сердцем, придет – зацелует, задушит в объятиях. Подарков принесет, потетешкается, поиграет.

Усталая, замученная работой и диссером, измученная тяжелым романом, а все равно она добрый, светлый человек, ни капли зависти или злобы.

Между тем жизнь текла своим чередом. Когда Сашеньке исполнилось три года, Наташа пошла в училище на парикмахера. Уговорила все та же Ниночка.

– У тебя, Наташка, легкая рука и хороший вкус. И вообще ты способная – и шьешь, и вяжешь, руки золотые. Значит, и мастер из тебя выйдет классный.

Два года училась и работала в родном гастрономе – жить-то на что-то надо. До шести Саша в садике, учеба днем, гастроном вечером, сынок сидит себе, книжки листает или рисует, маму не отвлекает.

Летом ездили к своим, в Труфановку.

Тетки Марины и бабы Насти уже не было, Ростик вытянулся, возмужал, говорил срывающимся юношеским баском, трогал мягкий пух над губой и, кажется, страшно им гордился. Племянница Светка росла красавицей – Петькины синие глаза, Танькины светлые волосы. Не девочка – золото, мамина помощница!

Наблюдая за сестрой, Наташа радовалась – хоть у Таньки все хорошо: дома порядок, и любовь, и согласие. С таким мужем сам черт не страшен! Уезжала из Труфановки не только с гостинцами, но и с радостным сердцем.

На работу устроилась в парикмахерскую возле дома – счастье. Дороги всего пять минут, за продуктами ходила в родной гастроном – вон он, за углом!

Мастеров было четверо: пожилая, одышливая Инга Семеновна, мастер никудышный, но со своей клиентурой, Аня Морозова, лет сорока, колкая на язык, но парикмахер от бога, к ней всегда стояла очередь, и Лена Саяпина, тихая, молчаливая. Потом Наташа поняла – бедная Лена заика. Хорошенькая, как куколка, стройная, длинноногая, талия в обхват руки, а с таким дефектом.

И заведующий парикмахерской Владимир Ильич. Конечно, по кличке Ленин.

Вскоре Наташа узнала: полная, болезненная Инга – бывшая любовница Ильича. Давнишняя, сто лет назад, с молодости.

– Почему не поженились? – сузив глаза, переспросила вредная Анька. – А у Ленина уже была жена. С Ингой так, путались! А распутались, когда жена до горкома дошла. Но выгнать он Ингу не смог, пожалел, потому что от переживаний она стала болеть. В общем, жене сказал твердо, хоть и боялся ее до синих чертей, мол, Ингу не уволю, такое мое условие! А будешь лезть – уйду, не сомневайся!

С того дня Наташа Ленина зауважала – мужик. Он был невредным, этот Ильич – в личные дела не лез, козней не строил, материала давал, сколько надо, премии выписывал, не зажимал. Не начальник – золото, повезло. Но самое главное – Ленин разрешал приводить на работу детей. Прибегала после школы Анина Тома, а Наташа приводила из сада Сашеньку – куда его деть, если она в вечернюю смену? И дети спокойно сидели у Ильича в кабинете. Тома делала уроки, Сашенька читал или рисовал.

Первыми Наташиными клиентами были Надежда Сергеевна и Ниночка.

Пришли, чтобы ее поддержать.

У Наташи тряслись руки – еще бы, такая ответственность! Но, кажется, все получилось нормально, подруга осталась довольна.

Вскоре у Наташи появились постоянные клиенты. Сначала страшно смущалась брать чаевые, но потом привыкла – что поделать, такая профессия, такие негласные правила. Да и что плохого в том, что люди хотят отблагодарить?

Через два года Лена Саяпина вышла замуж за глухонемого.

– Лучший вариант, – недобро пошутила Анька. – Разговоры разговаривать не надо, молчи себе в тряпочку.

Тут даже Инга не выдержала, хотя с Анькой не связывалась.

Упрекнула Морозову в злобе и ненависти ко всему живому.

– А если у них любовь? – тихо сказала Наташа. – Или так не бывает?

Анька расхохоталась:

– Бывает, конечно, бывает! Вот у тебя, Репкина, например! Была, верно? И где она, не скажешь? Молчишь? Все еще любишь его? Вижу, что любишь, что не забыла. И никого у тебя, Репкина, нет – ни-ко-го! Даже интересно – почему? Потому что того не забыла? Теряюсь в догадках. Баба ты симпатичная, квартирка имеется, зарабатываешь неплохо, а мужика нет. Может, с тобой, Репкина, что-то не так? А у вас, Инга Семеновна, если не ошибаюсь, тоже была любовь? Крепкая и настоящая? Правда, оставили вас, так сказать, бросили. И ребеночка вы не родили. Не дозволили вам ребеночка, верно? И у меня, девочки, тоже была. Да какая! И чем дело кончилось? А дело кончилось тем, что мой благоверный, любимый и самый прекрасный, сошелся с моей лучшей подругой! Квартиру разменял – так мы с Томкой оказались в коммуналке. Алименты платит копеечные. С дочкой не видится. Шесть лет как не видится! Первые пять моя дурочка плакала, уж очень папку любила! Вот вам и вывод – глупости все это, ваши любови, сплошной обман. Так, сказочки для малолеток. А конец все равно известен. Но за нашу Ленку я рада. Нет, правда, рада! Научится немому языку, будут пальцы растопыривать. И все, красота. Вот вам и выход!

– Злая ты, – вздохнула Наташа. – Злая и завистливая. И еще – очень несчастная.

– А ты у нас счастливая? – рассмеялась Морозова.

– Я – да, – твердо ответила Наташа. – Но ты вряд ли поймешь. Тебе не дано.

А Лена сияла, счастье было смотреть на нее. После работы ее встречал муж, симпатичный молодой бородатый и темноглазый парень. Поглядывая в окно, ждал ее после смены. Лена показывала на часы и растопыривала пальцы – дескать, осталось десять минут или двадцать.

Муж кивал, исчезал и возвращался с мороженым, двумя Лениными любимыми эскимо в блестящей обертке.

Через год Лена Саяпина ушла в декрет и больше в парикмахерскую не вернулась – еще бы, она родила тройню! И такое бывает.

* * *

К первому сентября готовились основательно. Делая стрижку сыночку, Наташа в который раз удивлялась:

– Ну и волосы у тебя, Сашка! Боюсь сломать ножницы!

Надо было купить форму, белые рубашки, ботинки, одежду для физкультуры, портфель и много еще чего.

Из деревни приехали за две недели до начала занятий – Сашенька рвался в Москву. Ему не терпелось поскорее надеть форму и новые ботинки, набить тетрадками и учебниками портфель – почувствовать себя школьником, а значит, почти взрослым человеком.

В конце августа завалилась Людмила – странная, притихшая, ошалевшая и без бутылки. На вопрос, что случилось, почему-то смутилась. Закурила, но, как будто что-то вспомнив, сигарету быстро затушила.

Выпив два стакана компота, попросила чего-нибудь кисленького.

– Людка! – ахнула Наташа. – Неужели?

Смущенная Людка обреченно кивнула:

– Ну да. Так получилось.

– Счастье-то какое! – ворковала Наташа и все никак не могла успокоиться. – Людка, как здорово, а? Ой, подруга, как же я рада!

А Людку как будто выключили – смотрела в окно и молчала.

– Людка, ты что? – испугалась Наташа. – Ты… еще думаешь?

Людка вскипела.

– А ты б на моем месте не думала бы? Прям сразу так и решилась?

Наташа задохнулась от возмущения.

– Да ни минуты! Ты сама говорила – столько абортов, вряд ли когда-нибудь будут дети. А тут такое!

– Какое? – раздраженно спросила Людмила.

– Счастье такое, – тихо повторила Наташа, внезапно почувствовав опустошение. – Счастье, – тихо повторила она.

Людка устало усмехнулась.

– Ну не знаю, не знаю. Не решила еще. С одной стороны, вроде бы да. А с другой…

– С какой другой? – резко спросила Наташа. – Нет здесь другой.

– Это у тебя нет, – зло ответила Людка. – А у меня – навалом! Хлебная работа, жизнь моя вольная! И потом… Да ладно, достаточно, – оборвала она саму себя.

– А отец, – осторожно спросила Наташа, – имеется?

Людка расхохоталась.

– А ты думала, я от святого духа? – И тут же погрустнела: – Имеется, как не иметься. Только папаша этот… В общем, не при делах. Живет своей жизнью: жена, дети. Я на него не рассчитываю. Да и потом, ничего он мне не должен! Ни-че-го! Так, повстречались, потрахались. Все. Да и на черта он мне? Денег от него мне не нужно, а все остальное – дело добровольное, как понимаешь.

– Людка, – взмолилась Наташа. – Послушай, просто поверь! Нет большего счастья! Нет, понимаешь! Когда такое свое, родное такое и собственное. Нет, легко не будет, я тебя умоляю! Забот столько, что голова кругом. И болезни эти… Знаешь, когда Сашенька болеет, я умираю! Кончаюсь просто. И Богу молюсь. Молитв не знаю, а молюсь: «Помоги!» Да, сложно все это. И объяснить сложно. Просто, когда обнимешь его, прижмешь к себе, тогда все становится ясно!

– Доходчиво. Ладно, Репкина, хренов ты агитатор! «Обнимешь, прижмешь». Я тебя поняла. Поеду, Наташка. Да, и вот еще что! Ты долго будешь корпеть в своей вшивой конторе? Короче, подруга! У меня подружка появилась, хорошая баба. Так вот, она заведующая в центровой парикмахерской. Клиенты – сплошные сливки: артисты, балерины и дипломаты. И еще деляги – ну, ты поняла. Отсюда и чаевые. Я тебя мигом устрою. И мужичка себе нормального найдешь, богатенького – там их как говна за баней!

– Нет, Людка. Спасибо. Но я уж как-нибудь здесь, в своей, как ты говоришь, вшивой конторе. Мне там хорошо и удобно. Саша из школы придет, и уроки сделает, и покормлю его. И у меня на сердце спокойно. Да и Ленин, заведующий, старенький. Не могу его бросить, прости. И своя клиентура – тоже не шутки.

– Дура, – отозвалась Людка. – Как была дурой, так и осталась. Ладно, позвоню как-нибудь.

Наташа стояла у окна и видела, как, опустив голову, Людка медленно бредет по двору. Совсем другая Людка. Совсем. Растерянная, озабоченная, потерянная.

Ребенка Людка оставила. Ходила тяжело, лежала два раза на сохранении, а все равно родила раньше срока. Девочка оказалась с синдромом Дауна. На третий день там же, в роддоме, Людка написала отказную. Как говорила, абсолютно твердой рукой.

В Наташе боролись странные чувства – и бе-зумная, запредельная жалость к подруге и к несчастной малышке, и злость, даже ярость, гнев, разрывающий ее на части. Обида за девочку, обида за Людку. Господи, ну почему все так? Почему так получилось? Ведь если бы все сложилось нормально, ее бестолковая Людка наконец бы стала счастливой.

Жалко ее было, но видеть ее не могла. Навестила ее Наташа спустя месяц. Людка открыла нечесаная, растерзанная и – небывалое дело – в грязном халате, отекшая и разбухшая, вдрабадан пьяная. Вонь стояла невыносимая – первым делом Наташа раскрыла окна. Выкинула бутылки, окурки, объедки. Вымыла посуду, полы, ванную комнату. Собрала и спрятала повсюду валяющиеся деньги и золото.

Присела на стул передохнуть и глянула на часы – надо поторопиться, Саша у Ниночки, с ним Надежда Сергеевна, баба Надя, как называл ее сын.

Глянула на храпящую, раскинувшуюся Людку. В том, что она не остановится, Наташа не сомневалась. Чертовы гены, чертова слободка! Сколько лет прошло, а держит, не отпускает, будь она проклята.

Уехала, а сердце болело. Звонила почти ежедневно, но Людка брала трубку редко. А если брала, все было ясно с первой секунды – пьяная в хлам, еле шевелит языком. На все Наташины просьбы и увещевания лечь в больницу, куда Ниночка Людку обещала устроить, Наташа слышала мат, оскорбления, даже угрозы и в конце концов звонить перестала. Зачем?

Звонить перестала, а вот мучиться нет. Имеет ли она право осуждать Людку? Она, у которой красивый, способный, здоровый сынок?

Поделилась своими сомнениями с Ниночкой. Та успокоила:

– Все разные, Наташа. Ты бы не отдала такого ребенка, я бы тоже. А твоя Людмила, она другая. Но она же не виновата в том, что другая?

Ниночка, святой человек. Никогда никого не осуждает и всем найдет оправдание. А у самой счастья нет, одни душевные муки. Любит своего доктора и мучается оттого, что отбирает его у жены. Хотя какое там «отбирает» – смешно! И в гости Ниночка ходит одна, и в театры, и в отпуск едет тоже одна.

Сколько раз от него уходила – не счесть, но всякий раз возвращалась.

Кажется, с этим все давно смирились – и Ниночка, и ее семья. И сам доктор, человек слабый, но, кажется, славный. И даже жена доктора после того, как все узнала, пришла к Ниночке и, заливаясь слезами, упрашивала не оставлять детей сиротами. И Ниночка рыдала с ней вместе и просила прощения.

* * *

Когда Сашенька перешел в пятый класс, наконец накопили на ремонт. Теперь ванная была в новой импортной плитке – старая почти отвалилась. Новая кухня – и светильник, и плита, и холодильник. А главное – новый кухонный гарнитур, светло-бежевый, с витыми, медными ручками. Не гарнитур – сказка, мечта! До поздней ночи Наташа сидела на кухне и любовалась. Переделали и балкон – убрали Петино творчество (а прослужил он много лет и выручал будь здоров!), застеклили новыми рамами, развели цветы в горшках, не балкон – красота.

Ну и, конечно же, в комнате потолки, обои – все новое, все красивое. Содрали старый, вытертый линолеум и постелили паркетную доску. Сашеньке купили новый диван, на второй не хватило. Наташа решила, что подождет, перебьется.

Взяли в кредит большой телевизор и, самое главное, купили новую стенку. Недорогую, скромную, но все в ней: и книжный шкаф, и платяной, и застекленный для посуды. Антресоль для вещей и всякой ерунды. Все распихали, все разложили. Гениальное изобретение и такое удобство! А уж для советского человека да в наших квартирных условиях!

* * *

Саша впервые спросил про отца в пять лет. Вопрос звучал обычно и буднично:

– Мам, а где мой папа?

Конечно, Наташа ждала его, этот вопрос, но твердо решила – никакого вранья! Она скажет правду. Ну и сказала:

– Твой папа уехал, живет далеко, в маленькой горной республике.

– Почему? – удивился сын.

– Что – «почему»?

– Все папы живут вместе с детьми, а мой уехал. Он что, меня не любил?

– Так сложилось, – попыталась объяснить Наташа. – Он уехал раньше, чем ты родился. Там, дома, он был нужнее.

– Нужнее, чем здесь? – удивился мальчик. – У него что, там, в горах, был другой сын? И его он любил сильнее? Ну раз он уехал к нему?

– Что ты, мой милый, – затараторила Наташа. – Конечно же, нет. И не было там никакого другого мальчика. И никого он не любил сильнее! Просто там была его мама, понимаешь? Старенькая и больная. Ну и сестры, семья. И им он был нужнее, чем нам.

Глупость, полная глупость. Ужасно объяснила. Но Сашенька понял, и, кажется, ее дурацкое и нелепое объяснение мальчика успокоило.

– Знаешь, мам, я тебя тоже ни на кого бы не променял! Я бы остался с тобой! Только ты, пожалуйста, не болей и не будь старенькой, ладно?

Рыдать Наташа убежала в ванную, под открытую воду.

Потом она много раз говорила сыну, что его отец – лучший человек на всем белом свете. Самый честный и самый порядочный. Не каждый сын бросил бы училище, Москву и яркую, замечательную студенческую жизнь. А он все бросил и уехал. Потому, что обещал. Потому, что мужчина и, значит, отвечает за своих близких.

– Ну когда-нибудь же он приедет? – с грустью спрашивал сын. – Чтобы познакомиться со мной?

Соврала. Вот здесь соврала. Нельзя отбирать у человека надежду.

– Надеюсь. Очень надеюсь, мой милый.

Картина «Мандариновый лес» висела над Сашенькиным диваном, и он знал, что это картина отца.

Сколько сказок Наташа ему рассказывала, сколько придумывала историй! Но сын всегда просил рассказать про мандариновый лес и, затаив дыхание, внимательно слушал.

– Тебе не надоело? – смеялась Наташа. – Сашуль, ну сколько можно?

– Рассказывай, – требовал сын. – И с самого начала, мамочка, слышишь?

– С самого начала, – покорно соглашалась Наташа и, путаясь и сбиваясь, начинала рассказывать.

Хмуря брови, Саша ее поправлял.

– Лес этот сказочный, волшебный, – начинала Наташа. – Находится он далеко, за тысячи верст, за семью морями и семью горами.

– Далеко, – грустно вздыхал Саша. – Жалко, что так далеко!

– Да, далеко! Но если человеку очень надо, если у него случилось что-то непоправимое или страшное, если он хочет попросить волшебный лес о чем-то важном, поверь, он найдет дорогу. Идти придется долго, возможно, годы. По дороге он собьет ноги и сносит пять пар башмаков. Есть будет то, что найдет по пути, или то, что дадут добрые люди, пить из ручьев и спать под открытым небом. Ему придется мокнуть под проливным дождем, замерзать в метель и мучиться от жажды. Но он все равно будет идти. Два года, три года, а может, и пять. А может и вовсе не дойти, потеряться. Лес этот… ну как бы тебе объяснить… Он путает, понимаешь? Водит за нос, проверяет людей на прочность. Если не сходят с пути, тогда приведет куда надо. Этот лес уважает упорных и тех, у кого настоящая цель или такое желание, что без него никак.

А те, кто идет за чепухой, ерундой – да ну их! Вот таких лес за нос и водит. Зачем ему лишние просьбы? А когда уж дойдет, – тут Наташа загадочно улыбалась, – вот тогда и…

– Что – «тогда и»? – каждый раз нетерпеливо перебивал сын. – Все сбудется?

– И здесь все не так просто, – продолжала Наташа. – Плохого человека, злого, лживого, хитрого, лес не примет и золотой мандарин не отдаст. А хорошему – ну ты понимаешь! И если уж человек получил золотой мандарин, то беспокоиться ему больше не о чем. Все, о чем он мечтал, точно сбудется!

– Ну что, например? – недоверчиво спрашивал мальчик. – Всё-всё?

– Всё-всё, мой хороший. Ну например, поправятся его близкие. Это самое главное. Родится долгожданный ребенок. Человек встретит свою любовь. Настоящую, на всю жизнь, понимаешь? Соберет богатый урожай. Злой сосед перестанет строить козни и оставит его в покое. Дочери удачно выйдут замуж, а сыновья женятся на хороших девушках. У каждого, как понимаешь, свои просьбы и свои мечты. Но самое главное – это здоровье. Вот тут лес всегда помогает.

– Ну хорошо, а дальше? Вот человек дошел, через горы, моря, реки. Через все трудности. А дальше, мам? Как все там происходит, в волшебном лесу?

– А там уж все просто, – смеялась Наташа. – Главное – иметь настоящую цель и добрые намерения.

– Да я понимаю, – привстав от нетерпения на локти, раздражался мальчик. – Ну вот я зашел или ты. И что дальше?

– А дальше мы, я, или ты, или кто-то другой, идем к королеве-елке, вон к той, что посередине! Самой пушистой и самой высокой. И начинаем рассказывать, с чем мы пришли. Какая у нас беда или проблема. А лес затихает, слушает. Тихо так, что становится страшно. Ни жужжанья пчел, ни стрекота стрекоз, ни уханья филина, ни кукования кукушки – вообще ничего, ти-ши-на! Такая тишина, что мурашки по коже!

– Ну мам, ты так говоришь, как будто там была! – недоверчиво отзывался Саша.

– Была. Но больше я ничего не скажу. Ни слова. Такие там правила.

– Ну ладно, – мальчик разочарованно вздыхал, – не обижайся. И что будет дальше?

– А дальше, – продолжала Наташа, – лес просьбу… ну рассматривает, что ли. Как бы думает – помогать или нет, давать золотой мандарин, не давать. Тишина стоит полная. И вдруг, – Наташа делала «страшное» лицо, – поднимается ветер, начинают качаться и шуршать ветками, словно шептаться, деревья. Да, да, именно так – шевелят ветками, клонятся, качаются. К королеве-ели оборачиваются, представляешь? А она не шелохнется, она же королева, и она размышляет. И тут – не сразу, конечно, а через какое-то время – все затихает, замирает, останавливается, застывает, как не было. И лес начинает светиться – загорается, золотится! Золотые мандарины освещают все вокруг – лес, небо, землю! И становится так светло, будто зажглись тысяча лампочек! Светло и радостно, словно и твое сердце, твоя душа наполняются этим светом и запахом! Да, – сдвинув брови, уточняла Наташа. – Я тебе говорила про запах?

Сын мотал головой.

– Так вот, – вдохновенно продолжала она, – лес наполняется таким запахом, что начинает кружиться голова – ты же знаешь мандариновый запах! Вспомни, под Новый год достаешь из сумки пакет с мандаринами, и вся квартира наполняется этим запахом, свежим, терпким, сладким, чуть кисловатым, с горчинкой. А лес? Вот ты вспомни, как пахнет елка! Хвоя, помнишь? Хвоя пахнет свежестью, морозцем, зимним лесом. И все эти запахи, мандаринов и хвои, – Наташа мечтательно заводила глаза, – лично для меня лучшие в мире. Потому что из всех праздников я больше всего люблю Новый год! – И тут же испуганно поправлялась: – Но на первом месте, конечно, твой день рождения!

Мальчик нетерпеливо перебивал:

– Мам, я это знаю! Ну а что дальше?

– А дальше, – загадочно продолжала Наташа, – а дальше человек осторожно подходит к елке и срывает волшебный мандарин. И тут же замирает от счастья – на его ладони светится золотистый волшебный шар, и человек понимает – мандариновый лес ему поверил и просьбу его исполнит.

И идет он осторожно и аккуратно, и держит на вытянутой руке золотой мандарин. И голова у него кружится от его запаха. И глаза слезятся от его ослепительного свечения. И даже если вечер или ночь, от золотого мандарина идет такой свет, что этот свет освещает дорогу. – Наташа замолкала.

– А что дальше? – тихим голосом уточнял сын. – Человек возвращался домой?

– А что дальше, сынок? А дальше все исполнялось. Больные выздоравливали, у бедных появлялась еда. Море наполнялось исчезнувшей рыбой, леса – дичью, поля – цветущей рожью. Спасая землю от засухи, начинались дожди. У бездетных рождались детки. Хромые отбрасывали костыли. Слепые прозревали. А золотой мандарин… Знаешь, им, людям, даже не было нужды в свечах или в электричестве. Золотой мандарин освещал дом так, что можно было даже читать среди ночи! И еще, представляешь, – улыбалась Наташа, – от него шло такое тепло, что люди переставали топить печи и зажигать камины!

Лет в девять Саша сказал:

– Знаешь, мам, это все, конечно, красиво, но это сказка. Раньше я в это верил, а сейчас… Не обижайся, но какой мандариновый лес? Мандарины, мама, не растут на елках, на соснах и вообще на хвойных деревьях! Мандарины – это культура, и их специально высаживают. Окучивают, окапывают, рыхлят, поливают. В общем, целая наука. И где этот лес? За какими семью горами и семью морями? И выходит, что папа мой… – у Наташи замерло сердце, а Саша продолжил: – большой фантазер. Может, он, – вспоминая, Саша задумался, – импрессионист? Мы с тетей Ниной видели такие картины в музее. И она объяснила, что они, эти имп-рес-си-о-нис-ты, – он по складам произнес трудное и незнакомое слово, – они видят мир по-другому, не так, как обычные люди.

– Художник имеет право быть фантазером, – возразила Наташа. – Хороший художник всегда фантазер. И знаешь, что главное? Главное – то, что тебя останавливает перед картиной. Что привлекает и завораживает. И уже не так важно, что там нарисовано. А главное – то, как это тебе, понимаешь?

Погладив сына по голове, Наташа посмотрела на картину. Казалось бы, все знакомо до мелочей, до каждого мазка. Сколько лет они вместе! Память о Чингизе. Единственная вещь, которая достанется Сашеньке от отца. Сколько прошло лет, сколько всего изменилось… А сердце все равно останавливается, замирает. И ничего она не забыла. Ничего. Глупая. Глупая и смешная. Наверняка у него все прекрасно – большая семья, хорошая жена и чудесные дети! Да и слава богу! А ее, тихую, молчаливую, незаметную и обыкновенную девочку Наташу, которая однажды промелькнула на его пути, наверняка он сразу забыл и ни разу о ней и не вспомнил.

* * *

Время от времени у Наташи возникали ухажеры. Однажды Инга Семеновна после долгих настойчивых уговоров затащила Наташу к себе. Кажется, это был Первомай. Она мечтала познакомить Наташу с племянником, старым холостяком. На самом деле старым этот Геннадий Иванович не был – что называется, мужчина в самом расцвете сил, лет под пятьдесят. Кстати, при должности, главный инженер стройуправления. А уж как Инга расхваливала своего родственника – и скромный, и непьющий, и зарабатывающий, и не капризный, и не занудный. «Геннаша – чудо, а не мужчина!»

«Да уж, – подумала Наташа. – И что же такого золотого и бриллиантового до сих пор не отхватили? А может, действительно, не везло?»

И вроде бы и ничего был этот Геннаша, тетушка не соврала. И собой не плох, и галантен. И ел неспешно и аккуратно, не по-холостяцки, и со стола помогал убирать.

Но Наташа смотрела на его бледные, бескровные губы, на вялые, желтоватые пальцы с крупными, выпуклыми ногтями, смотрела на его тщательно зачесанную, зализанную, замаскированную плешь на затылке. И не могла себе даже представить.

– Зря ты, Наталья, принца на белом коне ждешь, – с досадой сказала ей потом Инга. – А сама? Тоже не девочка, да и с придатком! Тоже мне, цаца! Одинокая парикмахерша с незаконным ребенком!

Наташа молчала. Все правда. Только как объяснить? А впрочем, не стоит объяснять.

– Вон на меня посмотри – так и просидела в ожидании своего Грея с алыми парусами. И что? Что я теперь? И Грей этот мой… И смех и грех! – Инга Семеновна грустно усмехнулась. – Сухой, плешивый, больной старикашка. Смотрю на него и удивляюсь: господи, ну что я там увидела, во что до смерти влюбилась, от чего голову потеряла? Кого и зачем прождала всю свою жизнь? А ответа, Наталья, нет… Нет ответа. И о сыне ты не думаешь. А вдруг Геннадий станет мальчишке отцом?

– А вдруг нет? А вдруг будет наоборот? – наконец заговорила Наташа.

– Ладно, дело твое, – нахмурилась Инга, оставив Наташин вопрос без ответа. И зло припечатала: – Ну и сиди себе дальше! Много ли высидишь?

Спустя год появился еще кавалер, как он сам говорил, «почти сосед», жилец соседки сверху, молодой, тихий и интеллигентный архитектор. Говорили, что заселился он после развода, так как бывшая – стерва, конечно, – из его же квартиры его и поперла! «А ведь какой приличный мужчина!» – шушукались сплетницы у подъезда.

Олег – так звали жильца – стал любимцем всех бабушек дома. Еще бы – вежливый, аккуратно одетый, с по́ртфелем, как говорила бабушка Кротова, и с деколоном. Чуть прикрыв глаза, Анна Васильевна Кротова вытягивала шею вслед ахритектору, ловя вкусный запах курносым сморщенным носом.

Однажды Наташа столкнулась с соседом у гастронома. У нее полная сумка овощей: картошка, капуста, свекла. В придачу две бутылки молока, килограмм манки, кило сахару, пачка соли. Сосед налегке: пакет кефира, сдобная булочка, два яблока, один апельсин.

– Ужин вот, – почему-то смутился он.

– Ой, какой вы молодец, – похвалила Наташа. – А я сейчас картошечки нажарю, сосисок отварю, да и хлебушек с маслом. Эх, даже стыдно!

– Что вы, о чем? – с жаром возразил сосед. – Это ж так здорово – картошка с сосисками! Понимаете, я совершенно безрукий. Ну знаете, есть такие мужчины – ни гвоздь забить, ни лампочку поменять. Картошку я могу только сварить, да и то почищу так, что половина в помойку. А уж поджарить – это точно не про меня. А жареную картошечку – уммм! – мечтательно закатив глаза, сказал архитектор. – Картошечку я очень люблю! – И, бодро подхватив Наташины сумки, он повел ее к дому.

Говорили о всякой ерунде – паршивой, дождливой погоде, поздней весне, предстоящем, по прогнозам, холодном лете. Одним словом, ни о чем, как говорила Людмила.

«Какой из меня собеседник, – подумала Наташа. – Он архитектор, образованный человек. А я – простая парикмахерша с восьмью классами образования. Чем я могу быть ему интересна?»

Дошли до Наташиной квартиры, и, почему-то испытывая неловкость, они смущенно простились.

И только спустя час, когда картошка была почти готова и схватилась румяной зажаристой корочкой, Наташа вспомнила об архитекторе.

Подбежав к зеркалу, причесалась, подкрасила губы, сняла фартук и вышла за дверь. Один лестничный пролет – и она перед его дверью. «Господи, зачем я это делаю?» – мелькнуло у нее, и тут же она решила сбежать. Но было поздно: на пороге стоял архитектор. В брюках и рубашке, явно домашних, но чистых, отглаженных, никаких там растянутых треников и застиранных маек.

Архитектор страшно смутился:

– Вы? Ну проходите. Правда, у меня страшный завал.

– Нет, нет, спасибо! Я не за этим. Я, – от волнения она поперхнулась, – приглашаю вас на ужин! В смысле, на жареную картошку. Кажется, ничего получилась.

Сашенька был на шахматном кружке. Вернулся, когда мать и сосед сидели уже над пустыми тарелками и громко смеялись. Увидев эту картину, мальчик замер в дверном проеме. «Ну ничего себе, а!» – было написано на его растерянном лице.

И мать, и ее гость страшно смутились.

Наташа тут же засуетилась, без конца звала сына на кухню, упрашивая поужинать, соблазняла любимой картошкой, да и вообще была странной, чужой. Саша есть отказался.

– Извините, – собирая посуду, пробормотала Наташа.

Архитектор уверил ее, что это нормальная реакция подростка. Да и вообще не о чем беспокоиться, он уже уходит.

– И да, огромное спасибо за ужин! Картошечка ваша ну выше всяких похвал. Сто лет не получал такого вот удовольствия!

Стояли в прихожей, сосед продолжал извиняться, а Наташе хотелось одного: чтобы он поскорее ушел.

Закрыв дверь, пошла в комнату, попыталась обнять сына, и снова была странной, смущенной, чужой. А Саша и головы не повернул, спина его была каменной, жесткой. Отмахнулся, как от назойливой мухи:

– Мам, все понял. А теперь извини – уроки. Я не голоден, у метро съел мороженое.

Стоя у раковины, она обливалась слезами – нет, невозможно. Просто невозможно, и все. И никаких чужих здесь не будет. Не будет чужих в их с сыном жизни, потому что она у них одна на двоих.

В тот вечер все точки были расставлены.

Странное дело – больше с соседом они не сталкивались, как будто ее хранила судьба. А через полгода Наташа узнала, что он съехал, вроде вернулся к жене. Впрочем, какая разница? Но почему-то она почувствовала облегчение.

И у Ниночки дома все было несладко. Вадим разводился с женой Валентиной.

– Как же так? – недоумевала Наташа. – У них же все было прекрасно!

Оказалось, что нет, ничего прекрасного там давно не было.

– К тому же у Вали роман, – призналась Ниночка.

Господи, да что ж такое творится на белом свете: Вадим, Валя, дети, дружная, крепкая, счастливая семья! Таким только завидовать! Как все ужасно и горько!

А тут еще с тяжелым инсультом в больницу попал Ниночкин любовник. Ниночка позвонила среди ночи.

– Натка, прости! – плакала она, извиняясь за поздний звонок. И повторяла чужим, мертвым голосом: – Это не он, понимаешь? Просто не он! Это чужой, незнакомый, плаксивый старик! Ничего, ничего от него не осталось… Нет его, того, моего, понимаешь?

Постоянно звонила Ниночке жена несчастного. Рыдая, советовалась и просила у нее помощи. А Ниночка, святой человек, выслушивала, со всеми созванивалась, собирала консилиумы. Только что супчики в судках не возила, а все остальное было на ней. На нее было страшно смотреть – юбка крутилась вокруг талии, падала. Колечки слетали с похудевших пальцев. За месяц Ниночка вся поседела, от корней до кончиков. А сходить в парикмахерскую не было ни сил, ни времени, а главное – желания.

Когда ее любовник наконец выкарабкался, Ниночка поняла, что отношения эти ее тяготят и страшно выматывают, обесточивают, как говорила она, и тут же начинала смеяться:

– Ну мы же теперь близкие родственники, через такое прошли! Смешная штука жизнь, да, Наташка?

* * *

Людка объявилась на Восьмое марта – приехала с сумкой продуктов и, конечно, с бутылкой.

– Празднуем, подруга! А что – Женский день, чтоб его!

«Постарела, – думала Наташа, глядя на Людку. – Глаза грустные, мертвые».

Но Людка не жаловалась, а хвасталась – стала директором ресторана, клиенты серьезные, в общем, почет и уважение. «Ну и, разумеется, бабки».

Выпив, Людка заплакала:

– Денег столько, Наташка, все могу себе позволить, все! Только вот ничего не хочу. Ничего, понимаешь? Ни тряпок, ни цацек. Всю жизнь мечтала выбраться из нищеты, карабкалась, лезла через головы, через постель! И вот получила. И что? – Людка демонически расхохоталась. – А ничего! Ни счастья, ни радости! Скука одна. Ладно, подумаешь! Как будто у других хорошо! Да куда ни глянь, одно дерьмо! Ты согласна, Наташка?

Наташа промолчала. Жалко было Людмилу. Жалко до слез. Долго не решалась, но все же спросила:

– Люд, извини, а как твоя девочка, дочка? Ты про нее что-нибудь знаешь?

– Знаю, в специнтернате она. Бываю там изредка. Да ничего, жива. Ходит, ест, гуляет. Только меня не узнает. Гостинцы хвать – и бежать. Кто я ей? Чужая тетка. Все, Наташка. Закончили. И, пожалуйста, больше не надо!

В мае Наташа с Ниночкой и Сашей решили поехать в Кижи и на Валаам – давняя общая мечта. Погода стояла северная, холодная, с продувным и колючим ветром. Хорошо, что собрались серьезно – теплые куртки, вязаные шапки, зимние брюки и ботинки. А все равно замерзали.

Компенсировала все местная природа: густые леса, огромные валуны вдоль дорог, высокие травы, сказочные деревянные Кижи, при виде которых замирало сердце. Простой, простодушный и сдержанный северный народ.

А как было вкусно и необычно: желе из клюквы, морс из морошки, калитки с картошкой, уха калакей-то из жирного сига, копченая форель, тушеный лось под брусничным соусом и грибы, грибы – соленые, маринованные, жареные. А еще ароматные травяные чаи с разноцветными вареньями.

Наташа видела – Ниночка постепенно приходит в себя. Даже чуть поправилась, банками поглощая варенье. Уговорила ее покраситься и постричься. Сделала Ниночке короткую модную стрижку: поднятый затылок, косая челка. Покрасила в рыжий цвет. И чудо – Ниночка помолодела, оживилась, смотрела на себя в зеркало и удивлялась, что ей все идет – и новый яркий цвет волос, и модная стрижка!

– Я всегда говорила, что ты кудесница! – повторяла она. – И руки, Натка, у тебя золотые!

* * *

Сашеньке стало плохо на Валааме. Наташа испугалась до ужаса, до липкого кошмара. Так страшно ей никогда не было. Ниночка осторожно пальпировала ему живот. Саша стонал.

– Так, на сборы десять минут, – нахмурившись, коротко бросила Ниночка. – Десять, все меня слышали? – И тихо пробормотала: – И дай бог, чтобы я ошиблась.

– В чем ошиблась? – одними губами спросила Наташа.

– Не обращай внимания. Мы, врачи, всегда думаем о самом плохом. А тут, – Нина попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривая, жалкая, – наверняка банальный цистит.

Саша с удивлением смотрел на крестную.

– Теть Нин, ты чего? Ну подумаешь, бывает. Мне правда полегче! Ну давайте останемся!

– На сборы десять минут! – жестко повторила Ниночка. – А я за билетами. – Накинув куртку, она выскочила за дверь.

Наташа бросилась следом.

– Нииина! – протяжный и страшный крик разнесся по всему острову.

Та остановилась. Проговорила сухо, отрывисто, жестко, не глядя Наташе в глаза:

– Что-то серьезное, Натка. Медлить нельзя. Срочно в Москву, понимаешь? А там уж я всех подключу. Да, и с вокзала позвоним Вадьке, чтобы палата была и все остальное! Счастье, что он в Москве.

Всю дорогу в Москву Наташа проплакала, тихо, беззвучно. Слезы лились рекой, не переставая. Саша почти все время спал, а температура не падала.

Ниночка гладила ее по руке и успокаивала:

– Так, ребята! Конец двадцатого века, столица. Вадька и лучшие врачи, его друзья! Лучшие, понимаешь? И мы все сделаем, Натка! Все, что необходимо. И с нашим Сашкой все будет в порядке. Ты меня слышишь? Он будет жить, хватит реветь! Знаешь, сколько еще нам понадобится сил? – И тихо, со вздохом добавила: – Ты даже не представляешь…

Наташа не представляла. Ничего еще она тогда не представляла. Только среди ночи, бессонной, как и все предыдущие, вспомнила и про дядю Чингиза, и про его брата, и про отца. И про наследственную болезнь почек, которая не пропускала никого из мужчин их семьи. И ее сына не пропустила.

Тут же, среди ночи, позвонила Ниночке. Кричала, как ненормальная:

– Они все умирали, все! Понимаешь? Все до единого!

Ниночка успокаивала:

– Там село, здесь Москва, другие времена, новые технологии. И еще не забывай про наши возможности. Их у нас больше, чем у кого бы то ни было.

На следующий день Сашу положили в больницу.

Два дня исследований, консилиум лучших врачей и, наконец, заключение: нужна срочная операция.

Оперировать будет Вадим Владимирович, кандидат наук и заведующий отделением. Вадька, Вадюша, Вадимка. Почти брат и уж точно друг и родственник.

Наташа поймала его в коридоре. Теперь, когда жизнь ее сына зависела от него, он перестал быть Вадькой, Вадюшей. Теперь он был Вадимом Владимировичем.

– Вадик! – крикнула она и тут же поправилась: – Вадим Владимирович!

Остановившись, он стал протирать очки. Поняла – старается не смотреть ей в глаза.

– Вадим Владимирович, – повторила она. – Это серьезно?

– Нужна операция, Наташенька. Просто опухоль. Вот сделаем, и будет наш парень жить, как прежде.

По глазам поняла – врет. Жалеет. И еще видела – Вадим испуган. Она схватила его за руку. Рука была теплой, знакомой.

– Вадим! – прошептала она. – Я тебя умоляю! Пожалуйста, Вадик! Пожалуйста!

Он улыбнулся.

– Натка, милая! Ты о чем? Все, все, моя девочка! Мне надо бежать. И, повторяю, все будет хорошо. Я же тебе обещал?

Саше лучше не становилось. И еще – пугало его равнодушие. Может, ребенок и просто не понимает? Если так – хорошо. Он смотрел в потолок и почти перестал разговаривать. Коротко: «да, нет, не хочу». Ни Наташа, ни Нина не могли его ни разговорить, ни рассмешить, ни утешить, ни успокоить. Но, когда в палату приходил Вадим, Саша понемногу оживлялся, приходил в себя. О чем они говорили – бог знает. В эти минуты Наташа, кусая кулак, чтобы не разреветься, стояла за дверью.

Накануне операции пошла в церковь. Молила самого Господа, Пресвятую Богородицу, Николая Чудотворца. Стояла на коленях и шептала, шептала… А после, покачиваясь, как пьяная, возвращалась в больницу.

О чем она тогда просила Бога? Забрать ее жизнь, ее, не его. И готова была с ней расстаться без грамма сомнения.

В день операции Наташа караулила Вадима у кабинета. Не стесняясь, бросилась ему на грудь и зашептала как безумная, пытаясь поцеловать его руку.

– Наташка, глупая! – Он приобнял ее.

Намертво вцепившись в его руку, лихорадочно, как в бреду, Наташа умоляла его о чуде. Он осторожно отодвинул ее от себя, странно посмотрел и смущенно чмокнул в щеку.

Что было в его взгляде? Печаль, горечь, жалость?

Ничего она не заметила, ничего. И ничего не поняла, ей было совсем не до этого.

Она почти не помнила тот страшный день – так, какие-то проблески. Вот Вадим завел ее к себе в кабинет, уложил на диван, укрыл пледом и тихонечко вышел, а через минуту неслышно зашла медсестра и осторожно, совсем не больно и нежно, уколола ее в предплечье.

Когда Сашеньку увозили в операционную, Наташа крепко спала.

Проснувшись, долго не могла понять, где она и что с ней. Перед ней стоял стакан с крепким чаем. И правда, пить хотелось ужасно. И еще, как ни странно, есть.

Жадно выпив весь стакан, медленно поднялась с дивана. Плыла и кружилась голова, не шли ватные ноги, дрожали холодные руки.

Дверь отворилась, и на пороге возник хозяин кабинета, заведующий отделением Вадим Владимирович Щепкин. Вид у него был еще тот: черные подглазья, бледное, как мел, лицо, потный лоб и застывшие, будто мертвые, глаза.

Наташа замерла, окаменела. Разбухший, занявший весь рот язык не давал сказать слово.

Вадим сорвал колпак, снял и протер очки и, наконец, улыбнулся:

– Все в порядке, Наташка! Наш Саня в порядке! Он в реанимации, таков порядок. Наташка, у него все хорошо! Ты меня слышишь – все хорошо. Все прошло в нормальном режиме, и сейчас наш Санек дрыхнет, как слон! А когда проснется, точно попросит есть, но есть ему пока нельзя. Придется потерпеть.

– К нему можно? – с надеждой спросила Наташа.

– Нет, милая. К нему сегодня нельзя. А завтра пущу, обещаю. Все, Натка. Домой! Сейчас Нина заедет и тебя отвезет. А я сейчас в душ и на твое место, на диван. Сегодня останусь на ночь здесь, поэтому надо поспать.

Наташа разревелась. Стыдоба: человек после тяжелой работы, а она истерит. Прижалась к нему и что-то затараторила. Мягко отстранив ее, Вадим погладил по волосам:

– Поезжай домой, моя хорошая, все будет завтра. Прости, нет сил отвечать.

Она запомнила одно – ощущение полнейшего счастья. Возвращение жизни. Абсолютную уверенность в его словах. Да и во всем остальном. И еще – запомнила его запах. Запах рабочего пота, мужского, терпкого, горьковатого. А еще спирта, мыла, карболки, операционной, больницы. И запах усталости. И еще запомнила его крепкую, напряженную грудь и его руки.

Сильные, надежные, очень мужские. И еще – очень родные.

* * *

Все шло хорошо. По плану, как говорил Вадим и плевал через плечо. Наташа улыбалась – смешно! Врач, кандидат наук, человек серьезный и – «тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!».

Никто и не думал расслабляться. Боялись температуры, инфекции, осложнений. Да что там – боялись всего! Всем известно: хорошо проведенная операция – это еще половина дела. А дальше – уход и вечное «как Бог положит». До возвращения к прежней, привычной жизни было еще далеко – ох как далеко! Да и будет ли она, эта, как теперь казалось, прекрасная прежняя жизнь?

«На что я жаловалась, чем я была недовольна, – думала Наташа. – Ведь было самое главное – был здоров сын!»

Ниночка, верный дружок, говорила:

– Ты даже не представляешь, какое счастье, что все обнаружилось на раннем этапе.

– Счастье? – повторяла Наташа. – Знаешь, слово «счастье» здесь как-то не очень.

– В этом случае да! – жарко возражала Ниночка. – Именно так.

– Только я теперь всегда буду бояться. Бояться, что все может повториться. Теперь это со мной навсегда. Буду смотреть на Сашу и думать об этом.

В сотый раз Ниночка повторяла:

– Нет и нет, полное выздоровление. Медицина уже не та, как раньше. Да и Вадька, ты ж понимаешь! Первые годы подержат Сашу под наблюдением, это норма. А потом вас снимут с учета – и все, обычная жизнь! И страхи пройдут, я тебя уверяю! И всё все забудут, как страшный, кошмарный, бредовый сон! И ты должна помнить об этом! Ну а сейчас, да, трудное время. Трудное очень. Но мы же все вместе, Натка! Я, Вадька, мама! А летом и Таня с Петей! А давай поедем все вместе в эту вашу Труфановку? И Вадьку возьмем, и племянников! Знаешь, я давно хочу в отпуск в деревню – не на курорт, а именно в деревню, глухую, далекую, настоящую. Чтобы грибы, земляника, лес, поле в ромашках – ты же сама говорила! Ну да, и еще в васильках! И чтобы речка или озерцо! Ну и все вы. В дополнение.

Почему-то именно эти слова, в которых не было ничего особенного, обычные слова про предстоящее лето и планы на отпуск вернули Наташу к жизни. Ни утешения, ни медицинские факты, ни все остальное, а именно то, что можно строить планы на лето. Выходит, жизнь действительно продолжается? И все вернется на круги своя – Сашенькина школа и кружки, ее работа с любимыми и не очень клиентами, с беззлобно бурчащим Лениным, вредной Морозовой, занудливой Ингой. С их с сыном любимой маленькой квартирой, уютной кухонькой, книгами, маминым ковриком над диваном, родным и привычным видом из окна, кустом белой сирени. Со всем тем, на что раньше они не обращали внимания?

И мандариновый лес будет по-прежнему будоражить их воображение, загадочно темнеть и угасать по вечерам, а по утрам светиться оранжевым с золотым, особенно в яркий, солнечный день.

И будет – да, будет, теперь она в это уверена – любимая и родная Труфановка со всеми ее обитателями: Танькой, Петей, Ростиком и Светиком. И незыблемо будет стоять их семейный, наследный дом, дом их родни. Потому что строили его на века.

И будет лес, прозрачный и чистый, и бескрайнее поле с ромашками и васильками, и крошечное, темное, мрачноватое озерцо в глубине леса, которого они давно не боятся. Это в далеком детстве дед их пугал водяным. И будут долгие теплые вечера с пирогами или оладьями, с непременным вишневым вареньем, которое так любит Саша. И будет петь соловей. И будет теплый бок печки, и запах сушеных грибов, висящих на длинных, еще теткиных нитках. И светлый хлебный квас – «квасок», как называли его в деревне, с «ежиками», потому что острый, бродящий, он пощипывал нос.

И запах сена, идущий из сарая, – мощный, сладкий, немыслимо вкусный. И запах земли, влажной после дождя. И деревенский погост, где лежат ее близкие: дед, бабушка. А теперь вот и тетка Марина и баба Настасья.

А еще вечное ворчание Таньки, и монотонный, успокаивающий голос любимого зятя, и детский голос племянницы, и огрубевший басок племянника, и разумный, рассудительный голос ее сына. Все это будет, конечно, будет, она в это верит! И Ниночка будет, и Вадик. Им там понравится, точно понравится, потому что там воля, покой и еще красота!

И они с Сашенькой будут.

Войдя в палату к Саше, Наташа охнула – бледный, как полотно, похудевший. Глаза провалились, под ними темные круги. Вспомнила выражение: «спавший с лица». Господи, мой ребенок! Но он, увидев ее, улыбнулся:

– Мама!

Наташа ночевала в больнице, в кабинете Вадима.

Нянечка приносила ей ужин – кашу, пару кусков хлеба, кубик масла и кусок сыра. Чай заваривала сама – в литровой банке и с кипятильником. Доктор Щепкин чай уважал. В его кабинет она приходила, когда его уже не было, чтобы ему не помешать.

Иногда сталкивались в коридоре.

– Натка! Опять ты здесь? Гоню тебя домой, гоню, ты все равно… – Он безнадежно махал рукой. – Поезжай, отоспись по-нормальному! А не на этом колченогом пенсионере, – он кивал на диванчик в кабинете. – Поела бы по-человечески, помылась! Тебе эта каша еще не осточертела?

– У меня все хорошо, – опустив глаза, бормотала она. – Мне очень, очень удобно! И на диване мне очень удобно, спасибо тебе, Вадик, огромное! И пшенная каша мне очень нравится, даже остывшая! Нет, правда, что ты смеешься? Отличная каша у вас в больнице!

Боялась, что выгонит, отнимет ключ от кабинета и выгонит.

Но нет, не выгнал. Наоборот, позвал в свой кабинет – поговорить.

На ватных ногах Наташа плелась за Вадимом.

Оказалось, все хо-ро-шо.

– Завтра Сашу переводят в палату. В палату, Наташа! Кстати, палата отдельная, вы там будете только вдвоем! И да, еще я распорядился, чтобы тебе там поставили койку. В общем, Наташка, – он улыбнулся, – блат – великое дело.

– Вадик, – тихо ответила она, голос сел от волнения. – Вадим! Вадим Владимирович! Если бы вы знали, как я вам благодарна!

– Ого! – расхохотался он. – С этой минуты мы с тобой на «вы», Наташка? Тогда как твое отчество?

Завтра. Завтра они будут вместе. Каждую минуту, каждую секунду, утром, днем и ночью. Она будет кормить его с ложки, заваривать его любимый чай с лимоном, в котором непременно надо размешать две чайные ложки варенья, конечно, лучше вишневого. Кстати, осталось ли оно, это вишневое?

Вадим прав, сегодня она поедет домой. Сходит в душ, сварит пельмени и съест огромную порцию, целую пачку, с маслом и уксусом, и на все наплевать. Как она хочет пельменей! А наевшись до отвала, до неприличия, бухнется в кровать. И спать будет крепко-прекрепко, как раньше, до всего, что с ними случилось.

А утром чуть свет поднимется, выпьет крепкого кофе – не растворимого, а настоящего, свежесваренного, – накрасит глаза и чуть-чуть губы, наденет свое лучшее платье – кстати, какое, надо подумать, – хотя под халатом все равно его будет не видно, и тем не менее. Непременно наденет сережки, любимые и единственные, с голубым сапфиром – конечно, искусственным, но очень идущим к ее светлым глазам. Духи будут лишними – больница, не принято. Возьмет с собой смену вещей, своих и сына, и разумеется, книги – Саша сказал, что скучает по книгами. Нет, самому читать еще сложно, она будет читать ему вслух его любимых Диккенса, Джека Лондона, фантаста Беляева.

Да, самое главное – не забыть про вишневое варенье и по дороге купить лимоны. Сейчас их навалом, завезли из Марокко.

Ой, хорошо, что сообразила: она испечет его любимый пирог, самый простой, ничего сложного – песочное тесто, маргарин в морозилке есть всегда, – корж, варенье, а сверху подмороженная, натертая на терке крошка. Сашенька так и называет этот пирог – тертый. И варенье сгодится любое, молодец Танька, что настояла взять банки.

Дом. Их с сыном дом. Их гавань, их пристань, их убежище.

Как она соскучилась по нему, по своему дому! И как давно в нем не была.

Она открыла окна – надо проветрить. Походила по квартире, провела рукой по столу, по стенке – на ладони осталась пыль. Потрогала рукой мамин коврик.

Достала варенье – уф, слава богу, целая литровая банка вишневого. А для пирога сгодится крыжовенное, чуть засахаренное, не страшно. Вытащила из морозилки пачку маргарина, пусть чуть-чуть отойдет.

Пошла в душ и долго не могла вылезти из-под тугой, горячей струи. Счастье!

Волосы запахли яблоком. Шампунь «Зеленое яблоко» – ее любимый.

Пирог получился отменным: румяным, с хрустящей, словно орешки, тертой посыпкой.

В квартире запахло жильем – шампунем, пирогом, свежим воздухом.

Вспомнила про пельмени – ура, не пачка, а полпачки, но уже хорошо! Навернула, как и планировала, с маслом, уксусом и черным молотым перцем. Почувствовала, что слипаются глаза, и пошла в комнату.

Легла на диван сына – так ей было уютнее.

Перед тем, как выключить ночничок, посмотрела на картину. Мягкий желтоватый свет падал на холст и золотил раму.

И в эту минуту Наташа поняла, что надо делать.

Да, да, именно так! Именно так она и сделает! Все, как когда-то, как сто раз было рассказано, переговорено, придумано. Вадим наверняка ее отругает, и не просто отругает – даже страшно подумать, что он с ней сделает, потому что заведующий отделением. Здесь он точно не сдержится, несмотря на всякие там «Наташки» и «Натки», несмотря на долгие годы их дружбы. Несмотря на его слова «мы же давно с тобой породнились, Наташка»!

Здесь не сработает, она знает точно. Но она это сделает. Она решится. Она, трусиха, заячья душа! Она на это пойдет. Пусть на полчаса, на пятнадцать минут, но она это сделает. Потому что знает, как это важно. А на все остальное – прости меня, Вадик! – плевать.

Встала чуть свет, но бодрая, полная сил.

В ближайшем овощном – хвала профессии, все в округе знакомые, все хотят быть красивыми – продавщица Зинуля, русская красавица, щеки из-за плеч, губы в алой помаде, на глазах густо-синие тени, накладная коса вокруг головы, увидев ее, закричала:

– Наташка, да что с тобой? Краше в гроб кладут! Ты что, заболела?

Коротко все объяснила, совсем коротко, без подробностей. И еще умолила Зинулю помочь.

– Мандарины? – охнула та. – Да о чем ты! Этого добра у меня полно, – засверкав золотыми коронками, рассмеялась Зинуля. – Завалили нас мандаринами! Нет, ты прикинь – апельсины, мандарины, лимоны! Сто лет такого не помню! А тебе точно мандаринов? Может, апельсины возьмешь?

– Мандарины, – повторила Наташа.

– Сколько тебе? Ящик, два? Хочешь три? Но как ты допрешь?

В одном ящике оказалось ровно восемь килограммов.

– Точно хватит? – волновалась Зинуля, копаясь в ящике. Мелкие отбрасывала, выискивала покрупнее.

– Точно, точно, не беспокойся! – убеждала ее Наташа. – И да, Зин! Спасибо тебе огромадное. Вот честно, никогда не забуду!

Смахнув слезу, Зинуля махнула рукой:

– Здоровья твоему пацану! А все остальное – херня.

Три елки. Две – совсем худосочные, дохленькие, как говорила мама, не елки – палки! Но если связать… А вот третья вполне: пышная, упругие и крепкие ветки топорщатся, иголочки толстые, в голубизну. Наташа подергала, потрясла – все на месте, ни одной не упало! Свежак, как сказал продавец.

Вредный таксист сначала отказывался везти:

– Машину загадите, а мне убирать? – Но потом смягчился: – К сыну? Подождите, дамочка, я вам сейчас помогу.

Помог – дотащил елки до дверей отделения.

Теперь самое главное – не попасться. Не попасться на глаза заведующему, Вадиму Владимировичу Щепкину. А со всеми остальными она попытается договориться.

В отделении было тихо – врачебная пятиминутка, обычно растягивающаяся минут на сорок, не меньше.

На посту дремала медсестра Катя. Услышав шаги, она подняла голову. Пару минут молчала от удивления. Наконец отмерла:

– Вы что, Репкина? Чокнулись? Какие елки в отделении? Только искусственная, да и то в холле! А Щепкин? Он в курсе? – повторяла она.

– В курсе, – не поднимая глаз, кивнула Наташа.

– Ну, тогда под вашу ответственность, – недовольно проговорила медсестра. – А в ящике что? Игрушки?

Наташа снова кивнула:

– Ну да, они самые.

В палате было прохладно – ночью проветривали.

Вернулась в коридор.

– Катя, – умоляюще сказала она. – Мне нужно два ведра! Любых, понимаете?

Катя ее перебила:

– Это у нянечек, я ведрами не заведую. Идите к Валентиновне, у нее этого добра навалом.

В подсобке нянечки не было. А ведра – пожалуйста! Ждать было некогда, Наташа взяла два ведра с надписью «пол, коридор».

Налила воды, поставила елки – дохленькие вместе, «обнявшись», пышную – отдельно, но рядом, бок о бок. Ну а потом открыла ящик с мандаринами. Их оказалось много, хватило и на дохленькие деревца, и на пышную красотку.

Села на кровать, осмотрела. Красиво. А как пахло в палате – и хвоей, и цитрусами. И правда, мандариновый лес! И еще пахло Новым годом.

Ну а теперь будь что будет. Бояться она не будет, нервничать тоже. Глянула на часы – Катя сказала, что Сашеньку переведут после обхода. Выходит, минут тридцать у нее еще есть.

После пятиминутки врачи пойдут на обход. Впереди свиты заведующий отделением Щепкин Вадим Владимирович.

Наташа почувствовала, что страшно устала. Не от дел – от переживаний – и прилегла на кровать.

Теперь только ждать.

Не почувствовала, как задремала.

Проснулась от разговоров и шагов в коридоре – выходит, начался обход. Сердце забилось, как бешеное.

Дверь отворилась, и на пороге возник доктор Щепкин.

Холодея от ужаса, Наташа подскочила на кровати. Прошелестела «доброе утро».

Он не ответил, просто кивнул. Оглядев палату, нахмурился, сдвинул брови, поджал губы, но промолчал.

– Вадим, – хрипло сказала Наташа. – Понимаешь, так надо. Ты не сердись, умоляю! Просто поверь! Потом я тебе все объясню.

– Только до завтра, Наташа. Проверки и всякое такое, ты понимаешь. Нашим скажу молчать, они не сдадут. Но как заведующий, ты должна понять, не имею права. До завтра, слышишь?

Мелко закивав, Наташа закашлялась от волнения.

Вадим улыбнулся.

– А что, красиво! Настоящий мандариновый лес! Так не бывает, но правда, очень красиво! А пахнет-то, а? Волшебно ведь пахнет, Наташка!

– Так бывает, – тихо сказала она.

Он вскинул брови:

– Не понял?

– Бывает. Бывает мандариновый лес.

Вадим бросил на нее долгий и странный, изучающий, взгляд.

– Ну раз ты уверена, значит, бывает.

Сашеньку привезли через час. Увидев, что натворила его мать, улыбнулся:

– Ну, мам! Ты даешь!

Бледный. Худющий. Нестриженый, заросший, как девчонка. Слабенький. Но живой.

Потом Наташа поила его чаем с лимоном и вишневым вареньем, и Саша съел два куска пирога, а после чая стал засыпать.

Поворачиваясь к стене, тихо сказал:

– Мам, а здорово ты придумала, да? И пахнет так хорошо! Не больницей, а лесом. И еще праздником, мам!

Слава богу, что тут же уснул! Слава богу, что не видел ее слез, ее опухшего лица, смазанной туши, размазанной помады. Ее мальчик спал и набирался сил. В мандариновом саду, который придумал его отец.

Вадим зашел вечером. Саша все еще спал.

– Это нормально, – кивнул Вадим. – Спать будет почти все время, он восстанавливается, не беспокойся. Сон для него сейчас главное.

Наташа сообразила вскипятить чая и отрезать кусок пирога.

Они с Вадимом сидели друг против друга: она на краю кровати, он на стуле.

– Вкусно! – похвалил он пирог.

Наташа улыбнулась.

– Знаешь, – тихо сказал он. – Странное дело… Сколько я знаю тебя – лет десять, не меньше?

– Одиннадцать, – уточнила она. – Саше одиннадцать.

– Да, – продолжил Вадим. – Всегда смотрел на тебя: ну, девочка. Хорошая, правильная. Симпатичная очень. Обычная славная девочка с очень нелегкой судьбой. Смотрел одиннадцать лет и только недавно увидел, разглядел.

Наташа смущенно улыбнулась.

– И что там? Что ты разглядел?

Он внимательно на нее посмотрел. Очень пристально и очень внимательно.

– Ты необычная. Совсем необычная. Хотя неважно, – неожиданно смутился он. – Как-нибудь потом договорим, если не возражаешь.

– Не возражаю.

Встав со стула, Вадим осторожно поставил на тумбочку чашку, одернул халат и посмотрел на часы.

– Я поеду, Наташка. Мама сегодня одна, Нинка в ночную. – У двери обернулся: – До завтра.

– Завтра суббота, – напомнила она. – У тебя выходной.

– Выходной, – подтвердил он. – Но я заеду, чтобы еще посмотреть на твой мандариновый лес. А послезавтра его надо убрать, как и договаривались. И, пожалуйста, не подведи!

– Я помню. Я не подведу тебя, Вадик. Никогда не подведу.

Покраснев, как мальчишка, доктор Щепкин вышел, осторожно затворив за собой дверь в палату.

Чужие

Выбирали долго. Слово «тщательно» здесь не очень уместно, но если быть точным, – тщательно, да. А кто осудит? Дело, знаете ли, более чем серьезное. От правильности выбора зависело все, и в первую очередь их дальнейшая жизнь.

Директор детского дома, строгая дама под пятьдесят, при виде которой терялись не самые робкие, к этой паре отнеслась с уважением – а что, правы! Достали, конечно, но правы. Не на час ведь берут – на всю жизнь. Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, бывает по-разному. Уж сколько всего она навидалась – не пожелает и злейшему врагу. Слава богу, злейших врагов у нее не было – так, по мелочи, что называется, недоброжелатели. А у кого их, простите, нет? Тем паче у человека на ее месте? В злейшие к ней попадать боялись. Понимали – сотрет. Сотрет и руки отряхнет.

Всего она насмотрелась – и женских истерик, и мужских. И такого наслушалась – ни одному писателю не под силу такое придумать. Жизнь вообще сложная штука, а уж за стенами детского дома…

Но этих, с серьезным подходом, она уважала. Люди приличные, солидные, интеллигентные. Не шушера, не шелуха. Оба архитекторы, с молодости вместе, еще со студенческих лет. Правда, к творческим людям директриса относилась не очень: непонятно, что там у них в голове. Но эти, похоже, не бедные, а значит, у ребенка будет достойная жизнь. Ей нравилось это словосочетание – «достойная жизнь». Держали себя в рамках, никаких там «мы ему и это, мы ему то». С такими эмоциональными директриса сводила брови – не надо все сразу, ни к чему хорошему это не приведет. Надо все постепенно, они к хорошему не приучены.

Ну и потом, архитекторы эти не молокососы, а люди взрослые, и решение их не спонтанное и не случайное, а наверняка выстраданное и выверенное – и временем, и опытом, и совместной бедой.

Ах, если бы все приемные родители были такими! Но как раз таких, как эти – спокойных, разумных, зрелых, солидных и приличных, – было немного.

Но и это вполне объяснимо – солидные и небедные боятся. Боятся нарушить свою налаженную и размеренную жизнь, опасаются брать детдомовских, подраненных с малых лет. Наследственности плохой боятся, неожиданно возникшей родни. Да есть чего бояться, что говорить! Но эти не струсили. Правда, и созревали долго. Это она поняла – долго боролись и долго надеялись. Но шансы были невелики, их сразу предупредили: совсем ничтожными были шансы. Ничего у них не вышло. Ну и, как обычно бывает, бороться и лечиться устали. Вот тогда и решились.

– Мы себя исчерпали, – тихо сказал мужчина, – и очень устали.

Да все она понимает, навидалась! И сердце дрогнуло – сама удивилась! Думала, там, внутри, все давно высохло, отмерло. А выходит, что нет. И хорошо это, и плохо – как с этим работать?

Ездили эти архитекторы в Дом долго, около года. Все выясняли. Смотрели фото, личные дела, изучали наследственность, выспрашивали про родственников. В результате выбрали двоих, мальчика и девочку. С девочкой Катей Смирновой все было просто: сирота, без дурной наследственности. Симпатичная – беленькая, кудрявая, сероглазая. Тихоня и скромница. Но они хотели мальчика. Да, именно мальчика, сына. Женщина, правда, долго разглядывала фотографию девочки. Всматривалась, прям носом утыкалась в фотку, как нюхала. Мужу совала, что-то шептала ему на ухо. Несколько раз звала покурить. Выходили – «курили» долго. Возвращались расстроенные – вернее, она возвращалась расстроенная. А он недовольный, сердитый, нахохленный.

Директриса поняла – не договорились, муж по-прежнему настаивал на мальчике.

Ну хорошо, нате вам мальчика – калужанин Миша Доронин, два с половиной года. Мать – малолетка, залетела по глупости, легко родила и так же легко, бесшабашно сдала в Дом малютки – еще нарожаю! Глаза б на таких не смотрели! На вопрос, кто отец, небрежно махнула рукой, пробормотала что-то невнятное – то ли Димка, то ли Ванька. В общем, обычная история. Своего папашу малолетка не помнила – а, был какой-то. Мать ее сидела за мелкие кражи и тунеядство, кажется, по четвертому разу и дочерью не интересовалась. Ну и хорошо, так спокойнее. Никто о мальчике Мише не вспомнит, ничья совесть не проснется, если вообще у его мамаши есть совесть. И мамаша эта малолетняя уехала куда-то на юг, говорила, «на легкие хлеба». Смеялась, что замуж выйдет за богатого кавказца, «они любят сисястых». Дура набитая, совсем без мозгов.

Ну и остановились на этом Доронине. Слава богу – решились.

Директриса успокоилась. Нет, общаться с ними было приятно – пустыми не приезжали, цветочки да конфетки, подарочки к праздникам. Но историю пора было закрывать, не они одни.

Теперь предстояло знакомство.

Аккуратно, осторожно, постепенно – все как положено, иначе нельзя, детская психика штука тонкая. И так все непросто, а уж здесь, в стенах детского дома, и вовсе как по минному полю ходишь. Здесь точно все строго и по предписанию, никаких нарушений – зачем? Местом своим – что говорить, хлебным – директриса дорожила. Сложное место, тяжелое, но зато почет и уважение. Кстати, взяток, она не брала – не хотелось на нары. Если пытались всучить деньги, отвечала: дескать, извините, но я хочу спать в своей кровати. А что, действовало!

А что до хлебного места – да, хлебное! И сытное, да – это не про подарочки всякие, чушь это, мелочи. Директриса давно забыла дорогу в магазин – незачем. Все, что надо, брала в столовой или у кладовщицы. Вернее – не брала, самой приносили. Тихонечко так, с оглядкой. Шасть – и в угол сумку, тяжелую, неподъемную. А в ней все – от масла и мяса до картошки с морковкой. Все так живут, а что она, глупее других? Да и некогда ей по магазинам – с восьми утра до восьми вечера на посту. А у нее, между прочим, семья.

* * *

Котовы молча курили за забором детдома.

– Ну что, Ли? – наконец спросил Сергей. – Ты что-то решила?

Лилия Котова, домашнее имя Ли, тихо вздохнула:

– Наверное, Кот… Слушаю свои ощущения. Ты меня знаешь, – она растерянно улыбнулась, – интуиции я доверяю больше, чем логике. При всем моем не самом слабом характере!

Котов обнял ее и прижал к себе.

– Ну-ну, послушай, конечно, послушай! Время есть. И вообще, торопиться нам некуда, верно?

Жалобно всхлипнув, жена кивнула:

– Ага.

В машине Ли положила руку ему на колено.

– Вечером, ладно? Вечером точно, Кот! Потому что… – Она на секунду запнулась и решительно сказала: – В общем, хватит тянуть!

Он молча кивнул.

– Почти год, Сереж! – продолжала она. – Дорога эта… – Ли кивнула в окно. – Кажется, каждый булыжник знаком, каждый куст. Да и вообще надоело мотаться. Какой смысл, Кот? Что мы выискиваем, что выжидаем? Надо быть честными. Мы с тобой никогда друг другу не врали. Так в чем причина наших сомнений? Выходит, в нас? В том, что мы не уверены, что нам это нужно? В нашем страхе, что не справимся, пожалеем? В понимании, что наша жизнь кардинально изменится, перевернется? Закончатся наши вечные посиделки, путешествия, беспечные отпуска. Или мы боимся, что что-то проявится, выскочит, непременно выскочит и собьет нас с ног? Мы же знаем, как это бывает.

И тогда все наши усилия в прах, в пыль, тогда все окажется перечеркнутым. Вся наша жизнь, понимаешь? А это будет, Кот. Непременно будет. Что-то да вылезет, кровь не вода. Только вот что и когда – непонятно.

Муж по-прежнему молчал.

– И еще знаешь что, Сережка? – Лиля опять положила руку мужу на колено. – Знаешь, что самое страшное для меня? То, что я не смогу его полюбить. Что мне он будет чужой. Вот этого я боюсь больше всего.

Сергей наконец улыбнулся:

– Ну вот за это я переживаю меньше всего. Полюбить ты точно сможешь. В тебе, Лилька, столько нерастраченной любви, неизрасходованной нежности и заботы. Нет, вот этого я не боюсь!

Лиля задремала. Котов смотрел на нее, и сердце его плавилось от любви и жалости.

Лилька. Ли. Его любимая, его женщина. Самое дорогое, что у него есть. Как же им повезло, что они встретились! Уже при первой же встрече поняли – они нашлись. Совпали во всем и сразу. И никакого пустого кокетства, никаких бабских ловушек. «Зачем терять время? – смеялась она. – Я влюбилась в тебя тут же, в течение получаса, Котов! Слушай, а давай поженимся, а? Мне просто страшно с тобой расставаться. Даже на день – представляешь?»

Он представлял, потому что испытывал то же самое. День разлуки, ночь без нее? Нет, немыслимо, невозможно, неправильно. Да и зачем, если они оба свободны и хотят одного и того же?

Поженились они через две недели после знакомства, с трудом уговорив заведующую загсом. Причина была в одном – август, отпуск. Нет, разумеется, можно было рвануть к теплому берегу без штампа в паспорте. Но в любой гостинице их вместе не поселили бы. Да и вообще – им хотелось поскорее закончить со всеми бумажными банальностями и гордо сказать: «Мы – муж и жена!»

Свадьбу отметили вдвоем: у Лили отца не было с детства, а мать умерла, когда ей исполнилось семнадцать. Котовская мать с апреля по ноябрь жила у родни в далекой деревне, четыреста километров от Москвы.

В загсе все прошло быстро – поток. Почему-то им все время было смешно. После регистрации зашли в первое попавшееся кафе, съели по антрекоту, запив его бутылкой сладковатого «Псоу» и вышли в мир семейной парой, Сергей и Лилия Котовы, просим любить и жаловать.

Про свадебное путешествие – «да ладно тебе, просто отпуск!» – она сказала:

– Хочу теплого моря, горячего песка, жарких взглядов горячих кавказских мужчин, одобрительно цокающих в спину, запаха и вкуса шашлыков. Прямо впиться зубами, чтоб сок, Кот! И огромных персиков, таких, чтобы текло по рукам. Хочу сладкого упругого винограда, вареной кукурузы, посоленной крепко-крепко, как я люблю, горячих лепешек – так, чтоб обжигали руки, – и море вина, красного, сладкого, домашнего.

И если обгорю – а я обгорю, Котов, ты меня знаешь, сам говоришь, ни в чем меры не знаю, – так вот, когда обгорю, ты будешь мазать меня простоквашей или сметаной. Мазать и слизывать ее, да? Ты же любишь сметану, Сережка? Видишь, какой незатейливой простушкой оказалась твоя жена? А на удобства и все остальное мне наплевать, Котов, цени! – веселилась она.

Котов ценил. Еще как! Ценил, дорожил, восхищался и умилялся. И еще был страшно горд – таких женщин он не встречал. Таких прозрачных, тоненьких, хрупких. Таких зеленоглазых и чернобровых. С такими губами, господи… С такими плечами, грудью, с такими ногами. Королева. Когда она шла – все оборачивались. Инопланетянка – голова задрана кверху, зеленющие кошачьи глаза прищурены, ни на кого не смотрит. Выглядит надменно, а на самом деле это от близорукости. Капризная, плаксивая, веселая, стойкая, остроумная, хитрющая и наивная. Вредная и милосердная. Нежная до… слез, его слез. И колючая. В общем, настоящая женщина.

Через четыре дня после загса уехали на Кавказ. Было все так, как она мечтала: и маленькая, прохладная комнатушка в мазанке, укрытой инжирным деревом и от того прохладная, и шаткий скрипучий диван, застеленный жестким, накрахмаленным бельем. И горячая, обжигающая галька, и теплое, грязноватое море. И пылающие от непроходимой страсти взгляды местных абреков, и цоканье вслед, и сочные куски истекающего соком мяса, и сладкий хрустящий лук, и горячий лаваш, и огромные, сахарные на изломе помидоры. И вино в молочных бутылках, темное, терпкое, сладкое, от которого были сладкими и липкими губы.

И ее смех, тихий, журчащий, загадочный. И разбитая коленка с засохшей корочкой, и пять крупных веснушек – да, пять, он пересчитывал, – новеньких, раньше их не было. И чуть выгоревшие на концах ресницы, и подгоревшие плечи, которые он мазал сметаной, и желтый сарафан в мелкую крапинку.

И счастье, счастье, счастье, которому, казалось, не будет конца!

Жили у Котова, повезло невероятно – своя, отдельная двухкомнатная квартира! Досталась она ему неожиданно – отец, бывший давно в разводе с матерью, уехал работать в Душанбе и прописал туда сына.

Мать все пугала: «Вернется – выгонит! Знаю ему цену, твоему папаше!»

Выгонит так выгонит, Котов об этом не думал. Живем – и ладно, что загадывать на сто лет вперед? На сто не пришлось, спустя четыре года отец умер от инфаркта. Жара. «Ему же нельзя было в жару! – кричала мать. – Он сердечник!»

Тогда Сергей понял – все еще любит. Расстались давно, расставались сложно и плохо, мать костерила отца последними словами, обида, казалось, на всю жизнь, а умер – плакала.

А они с Лилей жили не тужили. Молодые, свободные, счастливые – лучшее время жизни. Утром разбегались на работу, а вечером встречались на Сретенском – легкий променад, выдохнуть кабинетную пыль, глотнуть свежего воздуха. Да просто пройтись, размять мышцы – ах, какие же мы молодцы! А обратно почти бегом, потому что голодные, как степные волки! Пять минут – и ужин. Прекрасно! Котлеты из кулинарии, гречневая каша оттуда же – что тратить время на готовку, это бессмысленно! Ведь можно найти столько чудесных и интересных занятий!

Ссоры, разногласия? О чем вы! У них не было ни ссор, ни разногласий. Нет, мелкие перепалки, конечно, случались – живые ведь люди! Но это были такие смешные и незначительные мелочи, о которых они тут же забывали.

Все было прекрасно и ясно. Кроме одного – детки не получались. Спустя пять лет Котовы обратились к врачам. Ничего такого. Ну да, проблемы есть, но небольшие и незначительные, люди беременеют и рожают с куда более серьезными. В общем, прогулки на свежем воздухе, полезное питание, хорошо бы морские курорты, и – надежда на Бога.

«Ничего себе, – возмутилась Ли. – Как тебе это нравится: на Бога? И это говорит уважаемый дипломированный специалист? Говорит нам, современным людям с высшим образованием? Ей-богу, смешно!»

Котов махнул рукой: «Что ты хочешь, когда больше нечего сказать? Игра слов, фигура речи. Да, такое бывает. Живут люди годы, и ничего. И вдруг… вдруг все складывается. Бог? Да глупости. Просто стечение обстоятельств».

В голове билась оброненная профессором фраза: «Бывают и такие странные вещи, как несовпадения. Да, да, люди просто не совпадают друг с другом». Это они-то не совпадают? Ха-ха! Если не они, тогда кто? Кто тогда совпадает?

И все-таки слабая надежда оставалась – никаких страшных диагнозов вынесено не было. А значит, надо верить и ждать. Правда, время течет неумолимо, утекает, как вода сквозь ладони. И Ли давно бы назвали старородящей. Если бы она наконец забеременела.

Спустя какое-то время она заявила, что к врачам больше не ходок – устала. Хватит тратить деньги на эти чертовы грязевые курорты, на эти процедуры, соки по утрам, измерение ректальной температуры, ожидание месячных и слезы, когда они начинаются.

– Понимаешь, Котов, даже в постели с тобой я думаю только об этом! И знаешь… Кажется, я поверила, что, видимо, не судьба. Что будем делать, Сережа? Ставить жирную точку? Я к этому готова. А ты? Или другой путь? Который тысячи таких, как мы, проходят. Может, это выход? Давай просто съездим и просто посмотрим? Это же нас ни к чему не обязывает, а, Кот?

Котов молчал. Произнести то, о чем он думал последние три года, почему-то было ужасно страшно.

Это сказала она. Она всегда была смелее его. Впрочем, как каждая женщина смелее мужчины.

– Из детского дома? – растерянно повторил он. – Ты хорошо подумала, Лилька? Ну и вообще – как ты все это представляешь? Не знаю, – задумчиво проговорил он, – мне как-то страшновато.

– Другого выхода нет. Или так, или… Или все, точка. А что? Многие живут без детей и не страдают. Вообще спокойно, без проблем. Например, Жиганские – чем плоха их жизнь? Как говорит Надя Жиганская, мы думаем только друг о друге и нам хватает друг друга! А мы с тобой? Ой, Котов! Да ты и сам это знаешь. Мы постоянно думаем о ребенке. И это нас, Сережа, сжирает. Сводит с ума. Мы подсознательно ищем, кто из нас виноват. И к хорошему это не приведет.

«Она сказала вслух все то, о чем думаю я, – пронеслось у него в голове. – Но я бы никогда не решился это произнести – ни смелости не хватает, ни честности».

На следующий день после их последнего визита в дом – так они называли его – Котов позвонил директрисе.

– Вы определились? Миша Доронин? – уточнила она. – Ну что же, я вас поздравляю! Хороший мальчик. Когда вы готовы его забирать?

Они были не готовы вообще. Совершенно они не были готовы, ни минуты. Как только дело дошло до… дела. Но через четыре дня Миша, их сын, ехал на заднем сиденье, сидя на коленях у Ли. У своей новой мамы.

В квартире сделали перестановку – старое кресло ушло на помойку, а на его место встала детская деревяная кроватка.

Под широким, в полметра, подоконником стоял ящик для игрушек. Потеснились и книги – кое-что отправили в чемодан под диван, а освободившееся место гордо заняли Чуковский, Маршак, Барто и «Сказки народов мира» – все, что удалось достать.

В машине мальчик уснул.

Боясь его разбудить, Ли замерла. Вид у нее был перепуганный. Котов тревожно поглядывал в зеркало.

А мальчик проснулся, заплакал, закашлялся, и его вырвало на новый мамин плащ.

– Кот, что мне делать? – шепотом спросила новоявленная мама.

Первую ночь они не спали. Вообще. Сначала долго плакал ребенок. Потом он уснул, но они продолжали прислушиваться. Уснули под утро, но через час ребенок захныкал. Лиля растерянно смотрела на мужа. В ее глазах читались испуг и, кажется, разочарование.

Котов встал с кровати и подошел к мальчику. Тот смотрел на него во все глаза – с удивлением и недоумением. Котов неловко сменил мокрые пижамные штаны и сунул ему бутылку с водой. Миша отпихнул бутылку. В полной растерянности и отчаянии Котов смотрел на своего сына. А он вдруг улыбнулся, со звуком зевнул и сжал отцовский палец. И измученный страхами и бессонной ночью Котов расплакался.

Мишка смотрел на него с удивлением и, кажется, тоже настроился на слезы. Но передумал.

Ли тоже с удивлением смотрела на мужа.

Не скоро, но все наладилось. Нет, не совсем так – все постепенно, по капельке, по крошечке входило в свою колею.

Мишку отдали в сад, и жизнь как-то выправилась. Стала ли она прежней? Вот здесь точно нет – их новая жизнь сильно отличалась от прежней.

Теперь все было посвящено, даже подчинено их сыну Мишке.

Кончились гости и субботние посиделки с друзьями, шумные выпивки, прокуренные комнаты. Кончились походы в театры и на выставки – для этого их сын был слишком мал.

Зато появились очереди за байковыми ковбойками, колготами, чешками для занятий по ритмике, шортами для занятий по физре, проблемы с соплями и кашлем, вечными спутниками детсадовской ребятни. Теперь вместо кофе и бутербродов по утрам появились каши, а на ужин пюре и омлеты – какие уж тут кулинарийные котлеты и холодцы! Появились спектакли про Курочку Рябу, цирк на Цветном, пластинки со сказками, нытье про мороженое, горькие слезы над невыпитым молоком. Они научились делать ванночки с чередой – Мишка страдал аллергией. В их жизни появились Бибигон и Бармалей и теплый Мишкин палец, который крепко держал палец Котова. Так крепко – попробуй вынь!

А еще ночные вставания, Мишкины слезы про страшный сон, сухой, лающий кашель, под который фиг уснешь, как ни старайся, и от которого котовское сердце сжималось от страха.

Ли безмятежно спала. «Странное дело, – думал Котов, – кажется, она его так и не полюбила». Нет, обязанности свои Ли выполняла: варила каши, в литровой банке заваривала череду, гладила рубашки и шорты, отстаивала очереди в «Детском мире».

Но… – или он ошибался? – как странно она смотрела на сына: с испугом, тревогой и недоверием. Что пыталась увидеть, что разглядеть, что предугадать? И почему раздраженно вздыхала, морщилась и даже кривилась?

Нет, она не кричала на него и не ругала его больше меры. Но и не жалела, не обнимала его, не подтыкала одеяльце, не замирала от счастья, глядя на спящего ребенка.

«Не полюбила, – с горечью убеждался Котов. – Не смогла. А пыталась?»

А разве можно полюбить, пытаясь? Разве можно заставить себя полюбить? Он, Котов, смог. Правда, усилий для этого не потребовалась – он не искал в сыне чужие черты, не размышлял о дурном наследстве, не страшился проявления плохой генетики – он просто любил его, как любит отец.

Как-то поделился со своей матерью. Она усмехнулась:

– Бывает. Знаешь, Сережа, у твоей Лили – прости – слишком много гордыни. Да и вообще, это мужчина любит того, кого растит. А женщина… – Мать задумчиво покачала головой. – Женщине надо выносить, родить в страшных муках, выкормить. Женщина любит кровное, свое. А мужик – он как не знал всех этих мук, так и не знает. Ему без разницы – кровный, не кровный. Недаром плохих отчимов куда меньше, чем злых мачех – вспомни народные сказки! А может, и попривыкнет, полюбит! – неуверенно сказала мать. – Мальчишка-то хороший, славный, некапризный, умненький, симпатичный. У всех по-разному, сынок. И всем нужно разное время.

Как хотелось поверить в эти слова! Как хотелось!

Но нет, ничего не менялось. Лиля все больше раздражалась, стала плаксивой, капризной, и Котов видел – Мишка ее побаивается.

Через четыре года она впервые уехала в отпуск одна, без них. Смущенно говорила:

– Я отпросилась! Мой благородный муж отпустил меня в Сочи!

Она горячо и одновременно раздраженно убеждала Котова, что уединение ей необходимо, что нервы никуда, что устала так, что просто на грани.

– Вы как-нибудь вдвоем, ладно, Котов? Справитесь, знаю, ты же у меня сила, Кот!

– Сила, – согласился он. – Справимся, не беспокойся. Поезжай, лечи свои нервы.

Но как же муторно было на сердце! Как же тоскливо!

Ничего, справились, поехали в Тутаев, в маленький городок на Волге, сняли там комнату. Речка, грибы, ягоды – красота! Правда, педиатр советовал море – у Мишки слабая носоглотка. Но два моря не получалось, слишком накладно.

Зато повезло с погодой – было тепло и сухо, и Мишка радостно плескался у берега. Хозяйка держала корову, и они литрами пили парное, еще теплое молоко. Ходили в лес, собирали грибы, сушили их на печке, и по всему дому шел острый, сладковатый и самый вкусный запах – запах сушеных грибов.

Отдохнули они замечательно. Но каждый день, каждый час он думал о Ли. Думал и очень скучал. А вот Мишка… Мишка ни разу не вспомнил о маме. Котов даже злился на парня.

Ли приехала смущенная и очень довольная.

– Ну как? – спросил Котов. – Нервы вылечила?

Она почему-то обиделась.

А ночью он обнял ее, и все отпустило: родная до слез, самая любимая, ближе нет. Лилька, любимая Лилька! Как я скучал!

Дальше все потекло по привычному распорядку – ранний подъем, чай и бутерброд на ходу, остывшая Мишкина каша, детский сад по дороге – «Беги, сын, и так опоздали!».

Переполненный автобус, родной институт, дурацкие совещания, невкусные щи и вкусный винегрет, приторный кофе и коржик с арахисом, нетерпеливый взгляд на часы и – ого, счастье! Куртку с вешалки и – вперед. «Все, други, я побежал!»

На веранде, около песочницы, держа в руке лопатку, стоял Мишка и смотрел на калитку. При виде Котова глаза загорались:

– Папа, я здесь!

– А то я не знаю, – смущался присевший на корточки Котов. – Ну, как прошел день?

По дороге домой Мишка делился подробностями и клянчил мороженое.

– А ужин? – хмурился Котов. – Мама будет ругаться.

– Все равно она будет ругаться, – вздыхал Мишка.

На следующий год Мишка шел в первый класс – как летит время!

Августовский отпуск планировали провести на Азовском море, потому что недорого. Купили билеты, подошло время собирать чемодан, а Котов, исподтишка разглядывая молчавшую, словно застывшую, жену, тревожно хмурился.

– Ты что, не едешь? – наконец спросил он.

Лиля молчала, уставившись в стену.

– Мне тяжело, Котов. Тяжело, понимаешь? Не получается у меня, прости! Не по-лу-ча-ется! Сколько я ни старалась! Он мне… чужой, понимаешь?

– А ты старалась? – уточнил Котов. – Ты в этом уверена?

– Уверена! – выкрикнула она. – Я очень старалась! Но не смогла, понимаешь? Я не смогла! Ты думаешь, мне легко? Совсем другая жизнь, Котов! Все другое, и ты в том числе!

– Я? – искренне удивился он. – Ты меня упрекаешь?

Она отчаянно замотала головой:

– Нет, что ты, что ты! Я упрекаю себя. Но что я могу сделать, Сережка? Я же не знала, что… что все будет так!

– Чего ты не знала? – усмехнулся он. – Не знала, что мы… Что у нас… Не понимала, что такое ребенок?

Котов безнадежно махнул рукой:

– Ладно, проехали! Не о чем говорить. Не получается у нее, – хмыкнул он. – Надо же, не получается!

– Не получается, да! – истерично закричала жена. – Полюбить не получается, быть хорошей матерью не получается! Изображать из себя елку в цирке, играть в эти игры!

– В игры? – переспросил он. – В какие игры, Лиля?

– В семью, Кот, в счастливую семью! Ну что поделать? Выходит, я ущербная! Эгоистка такая! Но я вспоминаю, как нам жилось до всего этого, Котов! И как мы были счастливы! Сережа, ну я такая! Оказалась такой! Прости, если сможешь. – Вскочив с дивана, она подбежала к Котову и, заглядывая ему в глаза, тряся его за плечи, жарко зашептала: – Кот, отпусти меня, а?

Он смотрел в ее безумные, отчаянные глаза и не верил, не верил. Не верил, что слышит эти слова. Слова, от которых хотелось сдохнуть, исчезнуть с планеты Земля.

Он понимал, что это истерика, но ни успокаивать ее, ни жалеть не было сил. Да и желания не было. Все, что он сейчас к ней испытывал, – это брезгливость. Ему хотелось оттолкнуть ее, отшвырнуть, сделать ей больно. Даже ударить, о господи!

– Кот, ну пожалуйста! – хрипло кричала она. – Отпусти меня, а? Ну не могу я ехать с вами в этот чертов отпуск! Не могу, понимаешь? Слушать теток этих противных: «Ах, какой чудный мальчик! А почему он на вас не похож? Так странно – ничего маминого и ничего папиного».

Она села на пол – растрепанная, всклоченная, с размазанной тушью. Совсем некрасивая.

– Я устала, понимаешь? – бормотала она. – Прикидываться устала, корчить из себя заботливую мать. От болезней этих бесконечных устала, от вечных соплей. Устала бояться реакций на прививки. Устала от очередей в поликлинике с чокнутыми мамашами, от зубных врачей – от всего, Котов! Хотя я, Котов, очень старалась! Кот, – голос ее стал просительным, жалким, – на три недели, а? Может, передохну, сменю обстановку, пообщаюсь с друзьями? Да просто побуду одна, понимаешь? Для меня сейчас это лучший подарок. Ты сильный, Котов. А я… Я оказалась слабой. Прости.

Он посмотрел на нее очень пристально, так, словно видел впервые. И спокойно, слишком спокойно, ответил:

– Хорошо, Лиля. Я понял. Конечно. Конечно, поезжай и приходи в себя.

Счастливо улыбнувшись, она потянулась к нему.

Он решительно отвел ее протянутые руки.

– Прости, куча дел перед отъездом. Да ты и сама видишь, – Котов обвел комнату взглядом. Растерзанный чемодан, разбросанные вещи. В общем, понятные, предотпускные хлопоты.

Странно, но он был спокоен. Только руки дрожали.

Утерев слезы, она закивала.

– Да, да, разумеется! Я все понимаю. Слушай, Сереж, от меня все равно толку никакого. Что я буду у вас под ногами крутиться? Я сейчас быстро, за полчаса, соберусь и уйду. Освобожу вам жизненное пространство. Как ты думаешь, Кот, это разумно?

– Более чем, – без доли иронии ответил он. – Ты совершенно права.

С легкостью подскочив с пола, Лиля подхватила спортивную сумку и замельтешила по комнате. И, кажется, настроение у нее сделалось прекрасным.

Прихватив сигареты, Котов пошел на кухню. Голова была отчаянно пуста – ни единой мысли, никаких выводов. Впрочем, что там думать? Все ясно, как белый день – они расстаются. Или Ли действительно нужен отдых? Она отдохнет и вернется домой, потому что осознает, что ей без них плохо, одиноко и страшно, и у них все наладится, все будет как раньше – так же доверительно, весело, легко и интересно.

Раздался стук в дверь – до звонка Мишка не доставал, – и Котов вспомнил, что сын гулял во дворе.

Котов рванул в прихожую. «Жаль, что Ли не успела уйти, – подумал он. – Сейчас начнутся прощание и вопросы».

– Обедать будешь? – спросил Котов, стремясь увести Мишку на кухню.

Увидев сквозь приоткрытую дверь мечущуюся мать, мальчик вопросительно посмотрел на Котова. Котов отвел глаза и буркнул:

– Потом.

Испуганно поглядывая на отца и громко чавкая от волнения, он принялся есть суп.

Наконец в кухню зашла Лиля.

– Приятного аппетита! – улыбнулась она, потрепав Мишку по макушке. – Ну как, все нормально? И, не дождавшись ответа, обратилась к мужу: – Ну все, Кот. Я собралась. Будем прощаться?

– Пока, – равнодушно ответил он. – Хорошего тебе… времяпрепровождения. – Голос предательски дрогнул.

– Спасибо-о, – нараспев протянула она и посмотрела на Мишку. – И вам хорошего отдыха! Много солнца, веселой компании и всего остального!

Растерянный Мишка переводил взгляд с отца на мать.

Котов смотрел в окно.

– Давай, Лиль. Счастливо. Тебя проводить?

Она замотала головой.

– Нет, нет, не надо! Справлюсь, не маленькая! Да и взяла я самое необходимое. За остальным заеду потом. – И чуть убавила голос: – Надеюсь, я могу оставить себе ключи?

– О чем ты, – устало вздохнул Котов, мечтая об одном – чтобы она поскорее ушла.

В коридор он все-таки вышел – что поделаешь, воспитание.

Поставил сумку с вещами у лифта и небрежно кивнул:

– Все, давай. Удачи.

– Я позвоню! – крикнула вслед жена.

Закрывая дверь, Котов усмехнулся: а может, не надо?

Ладно, все! Спокойствие, как говорил Мишкин любимый Карлсон. Временные трудности, у кого их не бывает? Они не развелись, не поставили точки над «i». Да и вообще у них ничего не закончилось. И, может, еще все и наладится! Вот только верилось в это не очень. Но кто там знает? В жизни бывает всякое.

Застывший Мишка сидел над тарелкой остывшего супа.

– Подогреть? – предложил Котов.

Сын неопределенно мотнул головой – понимай, как хочешь.

– Второе будешь? – спросил Котов, выливая в раковину остатки супа. – Только подумай. А то котлета отправится вслед за супом!

– Не буду, – ответил сын. – Я наелся. – И, выходя из кухни, тихо спросил: – Пап, а она… Ну в смысле, мама… Ушла насовсем?

– Глупость какая, – нахмурился Котов. – Что у тебя за дурацкие мысли? Просто мама не может ехать с нами, потому что у нее появились дела, только и всего. Так бывает, но отпуск наш никто не отменял, а значит, – Котов пытался говорить бодро и убедительно, – ты сейчас моешь посуду, и мы с тобой, друг мой ситный, идем собирать чемодан.

Опустив глаза, Мишка молча стоял на пороге.

Котов обернулся к нему.

– Сын, ты уснул? Давай, давай!

– Пап, – тихо проговорил он, – а ты… а мы… У нас все будет по-старому? Как было?

У Котова екнуло и заныло сердце.

– Что за мысли, Миш? Что за дурацкие мысли? Что ты вообще там себе напридумывал? – Котов повысил голос. – Какие-то бредовые фантазии! Ты давай, давай двигай! Тарелку, хлеб убирай! А потом ко мне на подмогу! А то ишь! Чушь несет и как клеем приклеился. Лишь бы сачкануть, ей-богу!

– Большое спасибо, – тихо, непонятно к чему произнес Мишка.

Из всех сил Котов делал вид, что злится, раздражается, что удивлен. А на самом деле мучительно соображал: «Неужели парень все понял?» И, кстати, это «большое спасибо» он запомнил на всю жизнь – тихое, вежливое большое спасибо. За то, что ему, Мишке, позволили жить по-человечески и остаться в семье.

На море Мишка обзавелся компанией сверстников, и Котов был предоставлен сам себе. Это было неплохо – ни говорить, ни тем более развлекать парня совсем не хотелось, валялся бы днями на теплом песочке и ни о чем бы не думал. Но мысли, увы, не отключишь. И думалось, думалось. И думки были безрадостными: что будет, когда они приедут в Москву? Вернется ли жена? Вот главный вопрос. Он чувствовал, как тоскует по ней. По ее голосу, смеху, плечам, волосам. Неужели это все, конец?

Нет, невозможно. Он не может без нее. А она без него – он это знает, чувствует! Но и жить как прежде они не смогут. Не получится. Лиля несчастна. Несчастен Мишка. А он сам делает вид, что все хорошо. Прячет голову в песок и все еще надеется, надеется. Хотя прекрасно понимает – ничего не исправить. Она, его Ли, никогда не примет их сына. Его сына. А он, Котов, никогда от него не откажется, даже ради нее. Потому что, даже если представить, что Мишки не будет, они никогда не смогут жить как прежде, до его появления в их жизни.

Злясь на себя, он резко вскакивал с уютной лежанки и бросался в воду – охладиться, прийти в себя. В эти минуты он ненавидел себя – потому что позволял себе представить жизнь без него, без своего сына. Выходит, он уже его предал.

Мишка мотался по поселку со своей честной компанией – человек шесть-семь местных и еще столько же приезжих, «турыстов», как презрительно их называли аборигены.

Местные таскали приезжих по «злачным» местам – запущенным садам и огородам, откуда в завязанных майках выносились помидоры, сливы и персики. На задворках рыбзавода разживались некондицией – «раненой» воблой или таранькой без головы или хвостов.

Бегали на дальнюю окраину на пивзавод, где производили сладкие напитки, «Буратино» и «Дюшес», и клянчили у матерей местной пацанвы сладкой воды, которую те выносили в литровых банках.

Тырили арбузы на колхозной бахче, забирались и в виноградники, на поля, засеянные кукурузой.

Котов понимал: свобода, классная пацанская жизнь, такое ребятне только на пользу. Но педагогически это было неправильно – нельзя поддерживать воровство и попрошайничество.

Ну и делал вид – надувал щеки, вел занудные беседы. Мишка тоскливо вздыхал и ждал, пока отец закончит воспитательный процесс.

А на сердце у Котова была непроходимая, черная тоска. Как он скучал по Ли, как тосковал!

Но не звонил и не писал, нет. Еще чего – обида пробрала до костей, так, что скулы сводило. Предательница. Всех предала – и его, и, главное, Мишку. Разве так можно?

В их шумном Шанхае – как называл эти лачуги Котов – публика жила самая разная: молодежь, люди среднего возраста, родители с ребятней. Все, кому не полагались путевки в санатории и дома отдыха, кому было все равно, какие условия, лишь бы море. Подумаешь, одна дырка на всех, и та нестерпимо воняет, и душ колченогий и убогий – вода еле капает, – и общая кухня с шаткими столами, покрытыми липкой клеенкой, и бесконечные мухи и осы. А про сами «камеры» и говорить нечего – и смех, и грех. Сырые комнатухи барачного типа: две кровати с пружинными матрасами, ветхое бельишко, знававшее и кратковременные яркие курортные страсти, и детские нечаянные ночные прегрешения. Табуретка, крашенная масляной краской, посеревшая от пыли марля на крохотном окне-бойнице. И вечный запах подтухших арбузных и дынных корок, сладкого портвейна, пережаренных котлет, пота, увядающих роз, дешевых духов, постиранного белья, детской мочи и жареных семечек. И шум, несмолкающий шум, и взрывы не затихающего до утра смеха, и перезвон гитарных струн, и приглушенные стоны, и звонкие звуки поцелуев, и ощущение томления, неоправданных ожиданий, предстоящей разлуки. И непременные скандалы – общежитие! Короткие перепалки, упреки и оскорбления. Даже драки бывали – русский человек поспешен в выводах, горяч в спорах и тороплив на расправу.

В каждом дворе было одно и то же, как под копирку.

Напротив их с Мишкой конуры жили две женщины – тетеньки, как называл их Мишка. Учительницы младших классов из Мурома, похоже, что одинокие и бездетные, с неудавшейся женской судьбой.

Поначалу Котов их даже не различал – обе полноватые, как и многие перешагнувшие тридцатилетний рубеж российские женщины, обе крашенные в соломенно-белый цвет, в одинаковых ярких цветастых халатах. Дружил – точнее, общался с ними – Мишка. Потом Котов понял – добросердечные тетки парня подкармливали. То нальют тарелку борща, то сунут котлету на куске хлеба, то насыплют горсть конфет. Увидев это, Котов разозлился и устроил сыну выволочку по полной, тот даже расплакался.

– Побираешься? – зловеще шептал Котов. – Голодный? Голодный – скажи, а по хатам не ходи, не нищий! Хочешь что-нибудь – у тебя есть отец!

Размазывая слезы, Мишка оправдывался:

– Подумаешь, угостили! Ты сам говорил – отказываться неудобно, если человек от души.

Котову стало смешно, еле сдержался, делано посерьезнел, нахмурился:

– А они от души, ты уверен?

Мишка поднял на него ясный и честный взор.

– Конечно! – уверенно ответил он. – Потому что они хорошие! И тетя Вера, и тетя Ксана!

– Ладно, – примирительно ответил Котов. – Но больше не пасись, понял? И если чего надо – пойдем и купим, лады?

– Что купим? – заныл Мишка. – Борщ твой в столовке? Ты сам говоришь – несъедобный, в горло не лезет! А тети-Верин настоящий, язык проглотишь!

– Язык побереги! – пригрозил пальцем Котов и выкатился за дверь, чтобы не рассмеяться.

Постучался в хлипкую картонную дверь к Вере и Ксане, принести извинения.

В комнате была одна Вера, ее подруга куда-то ушла. Смущенно заохав, извинения не приняла:

– Что вы, о чем вы, как можно! Ребенок ведь! Да и вообще не о чем говорить!

В каморке вкусно пахло кофе, и Котов инстинктивно громко втянул горьковатый запах.

– Хотите кофе? – засуетилась Вера и, не слушая притворных «что вы, что вы!», принялась хлопотать.

Через пару минут зашипел и забулькал кипятильник, хозяйка ловко заварила в чашке молотый кофе, бросила пару кусков сахара и прикрыла чашку блюдцем.

– Чтоб заварился, – покраснев и смутившись, сказала она.

Разведя руками от неловкости, Котов приземлился на аккуратно застеленную кровать и огляделся. Да уж, мужчина и женщина существа с разных планет. В точно такой же убогой, полутемной, сырой и узкой комнатке было уютно: на окне не серая марля, а кусок яркой ткани, на столике кружевная салфетка, синяя вазочка, из которой торчит желтая раскрывшаяся роза, издавая увядающий и сладкий запах юга.

Платья аккуратно развешены и прикрыты полотенцем. На полочке над кроватью всякие женские штучки: кремы, духи, лак для волос. На кровати раскрытая книга и надкусанная шоколадка «Аленка».

Котов глотнул кофе и крякнул от удовольствия – вкусно!

Вера мгновенно покраснела.

Он рассматривал ее и неожиданно увидел, что она совсем молода, чуть за тридцать, не больше. У нее гладкая, красивая кожа, нежные девичьи губы, длинные темные брови и светло-голубые глаза, печальные и наивные, смотрящие с испугом и ожиданием. И волосы густые и волнистые. Зачем она так их мучает – красит в этот дурацкий соломенный цвет? Зачем стрижет и накручивает? Ведь ей так бы пошло на прямой пробор, гладко, с открытыми ушами, которые у нее, кстати, маленькие и аккуратные, как у ребенка.

И совсем она не полная, а, что называется, в теле. Грудь, бедра. А ноги, кажется, стройные. И вообще она славная, эта училка. И, видимо, добрая, Мишка прав.

Но почему она смущается? Глупость какая! Красивая женщина, а так робеет!

После повторных извинений разговорились.

Все было так, как и рассказывал Мишка: Вера из Мурома, живет в частном доме с родителями, тоже учителями, выходит, династия.

Город свой любит и ни на какую столицу не променяет. К тому же хозяйство, сад, огород, куры.

Да и родители – она и представить не может, что их оставит! Работа ей нравится, по ученикам скучает, ждет не дождется учебного года.

– Да нет, здесь хорошо, кто ж спорит! – тихо говорила она. – Море, песочек, розы на каждом шагу. Персики, виноград. Повезу в подарок маме и папе, порадую! Но по дому нет сил, как скучаю. И вообще, я человек Средней полосы, – улыбнулась она. – Знаете, лес, поле, пригорок – все, к чему я привыкла. И обязательно речка!

Он смотрел на нее и думал о том, как она хороша. Как тиха и спокойна, как ясна и понятна. Как тот самый березовый лес на пригорке, как прозрачная речка. И какие красивые зубы! Ну надо же! А руки? Какие у нее длинные пальцы!

Котов слушал ее, и ему не хотелось уходить отсюда, из этой душной комнатки, пропахшей кофе и печеньем курабье, немудреными духами и сладковатым кремом для рук.

Наконец он очнулся. Принялся извиняться за беспокойство, благодарил за кофе и печенье и все топтался в дверях, не решаясь уйти.

Потом шел по уже темной улице и смотрел на чернильное небо, усыпанное мириадами звезд, вдыхал пряный запах незнакомых южных кустов и растений, курил и думал. Думал о Лиле. Об их разрушенной жизни, о Мишке, о себе. О том, что когда-то называлось семьей. Думал о новой знакомой. Кто она, что он вообще о ней знает? И почему – вот же полная глупость! – он вообще проводит параллель со своей собственной жизнью, со своей, скорее всего, бывшей женой, со своим сыном. Почему? Глупость, ей-богу! Почему он вообще размышляет об этой малознакомой женщине? Ах, ну да – жаль ее, жаль! Как и многих других, милых, тихих, скромных, непритязательных, готовых принять любые проблемы, любые неудобства, окружить заботой и пониманием, лишь бы покончить с одиночеством и вечной тоской. Сколько их? Тысячи, миллионы? В городах, в селах, в поселках. Да, но при чем тут он? Что он разнюнился, в конце концов. У него есть жена! Есть? А вот и вопрос. Нет, пока еще есть. И он ее выбрал и сильно любил.

Почему-то Котов разозлился на себя и резко повернул к дому.

Во дворе, под провисшим тентом из старого, местами заштопанного брезента, был полный сбор – южный двор, скорый на знакомства, дружбу навек, любовь до гроба, скандалы, претензии. Шумный, веселый, с вечным чаем и домашним вином, с миской винограда, любезно поставленной уставшей хозяйкой. С пьяненьким, беззубым и безмолвным хозяином, которого терпела деловая, суровая, резкая и хитроватая жена – ну не выгонять же на улицу, хотя надоел до смерти. И толку никакого, а жалко. И бои в подкидного, и стук пожелтевших костяшек домино, и писк малолеток, которых безуспешно пытаются накормить раздраженные, усталые, замученные мамаши. И перепалки подростков, и сигаретный дым, плотно зависший под брезентом, и снова запах кофе, духов, душных южных цветов.

Мишки не было, и Котов пошел к себе.

Сын лежал на кровати и читал Беляева.

– Есть хочешь? – Котов вдруг вспомнил, что забыл про ужин.

– Не-а. Ты, пап, прости, но я поел с тетей Верой. Ты сам виноват – ушел, а куда, не сказал. И когда будешь, тоже не сказал. А я есть захотел. Печенье вон съел, – Мишка кивнул на пустую обертку, – яблоко. Не помогло, – грустно вздохнул он. – Даже наоборот.

Котову стало стыдно – вот ведь дурак. Пустился в переживания, шлялся черт-те сколько. Действительно, пропустил время ужина. Тоже мне, хороший папаша!

– Извини, – вздохнул Котов. – Был неправ. Ладно, купим завтра твоей тете Вере что-нибудь – ну там, цветы. Или торт. Короче, принесем извинения. А ты, брат, мог бы и макароны сварить – большой ведь пацан.

Видел, что Мишка насупился, обиделся. Ну да ладно, утро вечера мудренее, завтра помиримся. А Вере этой надо действительно принести извинения за лишние хлопоты.

До отъезда оставалось три дня, и Котову страстно захотелось домой. В Москву, на работу, в метро, к привычному гулу московской улицы, к резкому звуку трамвайного звонка, доносящемуся в окно его комнаты, к дождю, барабанящему по подоконнику, к пожелтевшим листьям, шуршащим под ногами, к осени.

Он подустал от пряного и терпкого юга, от его назойливых запахов, пышных, неувядающих растений, громкоголосой толпы возбужденных отдыхающих, очередей в столовую, от чужой неудобной скрипучей кровати, житья коммуной, где всё на глазах, все скопом.

И еще он невыносимо соскучился по своей Лильке.

Накануне отъезда проставился – так было принято. Купил здоровенный торт, три бутылки вина и большущий арбуз.

Вере прихватил букет цветов. Она залилась пунцовой краской и от смущения повторяла как заведенная:

– Ну что вы, зачем, не стоило беспокоиться!

Ну и разумеется, пригласил к столу.

Публика собралась быстро – вечер. Женщины принялись хлопотать. Кто-то быстро напек гору блинов, кто-то выставил дефицитную колбасу, кто-то расщедрился вяленой рыбой. Появилась и хозяйка Тамара – крупная и все еще красивая баба лет за пятьдесят, сестра-хозяйка в местном санатории.

Придирчиво оглядев стол, ушла к себе. Вернулась с баллоном – так здесь называли трехлитровые банки – соленых помидоров и здоровенной тарелкой крупно нарезанного домашнего сала.

– От моего стола вашему.

В общем, загудели. Болтаясь под ногами, крутилась детвора, таская со стола то хлеб, то колбасу, то ломти арбуза.

Поднялась хозяйка, держа в натруженных, крупных руках стакан с вином.

– Ну, Серега, за тебя! Хороший ты мужик! По бабам не шлялся, не блудил, не напивался, не буянил! И сын у тебя хороший, воспитанный. Не то что некоторые, – Тамара зыркнула в сторону ребятни.

– Спасибо, Тамара, – усмехнулся Котов. – А откуда ты знаешь, что не блудил? Может, я по-тихому, а?

Все рассмеялись. Только Вера покраснела и опустила глаза.

Вот же чудачка.

Котов посмотрел на нее. Грустная. Грустная и красивая. В общем, дай ей бог, этой Вере, хорошего мужика, пару деток, ну и что там еще?

Звякнули гитарные струны, молодежь запела.

В коротком перерыве на очередной тост вдруг запела Вера. Все удивленно замолчали.

Она пела тихо, но пробирало до сердца, до слез, до мурашек!

Вот как бывает.

По Муромской дорожке стояли три сосны. Со мной прощался милый до будущей весны. Он клялся и божился меня одну любить. На дальней на сторонушке меня не позабыть.

Какая оглушительная тишина стояла в недавно шумном дворе! Какая печаль разлилась в душном воздухе! И как она пела…

Плакали женщины, притихли мужики. «Волшебная сила искусства», – подумал Котов.

Ах, Вера, Вера… Как же ты хороша – глаз не оторвать. Оторвал. Встал резко.

– Простите, господа-товарищи, пора! Поезд ранний, да еще и собраться! Спасибо за компанию, за хлеб-соль. За песни хорошие… В общем, бывайте здоровы! – Крикнул Мишку и пошел к себе.

Мишка долго не засыпал, ворочался, вздыхал, хлюпал носом.

– Что, неохота домой? – спросил Котов.

– Неохота, – отозвался сын. – А что там хорошего, дома?

– Ух ты, – удивился Котов. – Прямо совсем ничего?

Мишка, пребывая, кажется, в расстройстве и скандальном настроении, раздраженно буркнул:

– Школа начнется. Холод. Ну и вообще…

Это «вообще» Котов опустил.

– Школа! – хмыкнул он. – Ну не все же коту масленица, а, Михал Сергеич? Будней, сын, куда больше, чем праздников. Такая жизнь. А ты радуйся, что были праздники! Были же, правда? Море было, тепло! Раздолье, свобода! И еще будут – сто, тысячи раз! Вся жизнь впереди! Ох, Мишка… Сколько еще всего будет!

– Ладно, – согласился сын. – Но все равно жалко.

– Да что тебе жалко? – разозлился Котов. – Не думал, что ты такой нытик.

– Тетю Веру жалко, – вдруг всхлипнул Мишка, – хорошая она.

– Ничего себе! – От удивления Котов привстал на локте. – Почему же тебе ее жалко? Красивая женщина! А как поет! Жалко ему! Забыл, где у пчелки жалко?

– Вот бы ты, пап… – пару минут он помолчал, – женился бы на этой тете Вере…

– Что? – закричал Котов. – Ты спятил, пацан? У меня, между прочим, есть жена! А у тебя, Миша, мама! И она нас ждет. Ждет и скучает.

– Посмотрим, – коротко бросил сын и, давая понять, что разговор закончен, отвернулся к стене.

«Ничего себе, а? – Котова трясло, как в лихорадке. – “Посмотрим”. Каков наглец, а? Негодяй просто. Мама ему не подходит. Замену ищет. Тетя Вера хорошая, а Лиля, значит… Засранец! Ну чистый засранец, ей-богу! Хотя что я на него, на ребенка, напустился? – успокоившись, подумал Котов. – Он парень умный, чувствительный. Все понимает. И про Лилю все понимает. Да и какая она мать, одно название! Все всё понимают, а вслух произнес один Мишка».

Вскочив с кровати, Котов накинул рубаху, влез в шорты, схватил пачку сигарет, нащупал коробок, глянул на соседнюю кровать – кажется, спит. Да, спит, сопит себе в дудочку. Высказался и спит.

Котов замер на месте. «Бедный мой парень! Все чует, все понимает и про себя, и про нас с Лилькой. И наверняка страдает за меня, за себя. Прости меня, Мишка. Я так не хотел. Видит бог – я хотел по-другому».

На улице стояла по-южному душная ночь. Да, домой, в прохладу, в Москву!

Во дворе было тихо, все разбрелись по норам. Только у забора стояла женская фигура – Вера? Кажется, да.

Услышав шаги, она вздрогнула и обернулась.

– Вы что не спите? Вам же совсем рано уезжать.

Он подошел. У соседнего дома горел желтоватый фонарь. На Верино лицо падала слабая тень.

Она смущенно поправила полу халата, провела рукой по волосам.

– Хороший вечер, правда? Такая теплынь! А у нас уже вовсю дожди! Скоро похолодает. Даже не верится, что где-то дожди, правда?

Он сделал к ней шаг.

Она подняла на него глаза. Сколько в них было отчаяния, тоски!

– Я вам в дорогу собрала. Только вы, пожалуйста, не сердитесь. Это Мише. Нет, ну и вам, разумеется, – окончательно смутилась она. – Пирожков с повидлом купила, вы не волнуйтесь, они не испортятся! Миша любит с повидлом. Колбасы колесико краковской. Повезло – при мне выкинули. Яиц сварила пяток. Вы не обижайтесь, ладно? – повторила она. – В вагон-ресторан не находишься, а пути больше суток.

Он притянул ее к себе, уткнулся в пахнущие детским мылом волосы. Прижал ее.

– Нет, я не сержусь. Что вы, Вера! Большое спасибо! Просто такая вот жизнь – у вас своя, у нас с Мишкой своя. Это вы на меня не сердитесь!

Уткнувшись ему в шею Вера прошептала:

– Что вы, за что?

Он отодвинул ее от себя. Глаза, полные слез, бледные губы.

– Простите меня, – повторил он и, резко развернувшись, пошел к себе.

Сердце стучало как бешеное. Котов лег на кровать и закрыл глаза. Все правильно. Еще один шаг – и все произошло бы. А что дальше? Да ничего! Ничего бы не было!

Короткий курортный роман, даже не роман – так, порыв, сиюминутная страсть, короткое, как вспышка, желание, обыкновенное вожделение, влечение, яркая бездна. А потом, после? Разочарование, неловкость и наверняка досада. Нет, эта женщина этого точно не заслужила.

В Москве у него Лиля. Их семья. Которой, скорее всего, уже нет.

Или он ошибается? Семьи нет, но он любит Лилю! Так любит, что жар пробирает от предстоящей встречи. Жар и страх, отличное сочетание! И еще – предчувствие. Паршивое, надо сказать, предчувствие. Интуиция, как говорила она.

Не обманула чертова интуиция. Как только открыли дверь и вошли в дом, Котов понял, что Лили здесь больше нет. Как понял? Да просто – в квартире стоял нежилой, затхлый запах, как бывает при наглухо и надолго закрытых окнах.

Он зашел на кухню – идеальная чистота, все вымыто, все на местах, в мойке никаких чашек после утреннего кофе, крошек на столе – она никогда не успевала убрать за собой по утрам, всегда убирал он, Котов.

В их комнате тоже стоял дух нежилья. Котов открыл дверцы шкафа. Так и есть – пустые плечики от ее вещей сиротливо и неприкаянно болтались среди его брюк и рубашек.

На тумбочке возле кровати, где обычно лежала какая-нибудь книга или журнал, баночка с кремом для лица, тюбик крема для рук, маленький походный будильник, орущий по утрам благим матом, носовой платок и пара заколок и шпилек, теперь было пусто. Ничего не было. Как будто никогда не жила в этом доме женщина по имени Лиля. Его Ли, его жена, его любимая.

В изнеможении Котов сел на диван. Жало сердце, не хватало воздуха. По спине, обжигая, тек холодный пот. Котов поежился и вспомнил про сына:

– Мишка, ты где? Что затаился?

Сын возник на пороге через долю секунды, как будто ждал, когда его позовут. Вид виноватый, глаза в пол.

– Пап, – тихо проговорил он. – Она ушла из-за меня?

Судорожно сглотнув, Котов испугался, что сейчас разревется.

– Ты что, Мишка? Спятил? Какое из-за тебя? Ты тут при чем? А может, – Котов запнулся, – может, она куда-то уехала? Ну к тетке в Казань? Или к подружке в Ульяновск? Черт его знает…

– Пап, – твердо сказал Мишка, – она ушла. От нас ушла, от меня. Ты что, не понимаешь?

– Ушла так ушла, – еле слышно ответил Котов. – Значит, так тому и быть. Я полежу чуток, не возражаешь? Может, посплю. Ночью совсем не спал. Справишься?

Мишка кивнул и тихо закрыл за собой дверь.

Не раздеваясь, Котов лег на диван. Неужели это правда? Неужели она ушла? Смогла уйти? Вот так, по-тихому, по-воровски, пока их не было, чтобы не выяснять, не скандалить, не слушать упреки? Ушла, как будто не было всех этих лет, не было их любви, страсти, душевной близости. В конце концов, их совместного решения взять Мишку. Не было бессонных ночей, болезней, детского сада, дачи в Малаховке, парка Горького, чертова колеса, где они так орали, что охрипли и не могли говорить, но им было смешно, очень смешно… Не было комнаты с кривыми зеркалами, после которой у них разболелись от смеха животы? Не было Гулливера и Бармалея, Снежной королевы, первого выпавшего зуба, детской площадки, школьной формы и букваря, сказок Андерсена на виниловой пластинке, деревянного конструктора, велосипеда «Орленок», порванных брюк, разбитой губы, секции по плаванию? Дней рождений с тортом и свечами – две, три, пять, семь, девять? Не было дневника с пятерками по математике и двойкой за поведение: «Ваш сын Михаил Котов подрался на перемене с Эдуардом Пузиковым, просьба родителям зайти в школу». А они, два взрослых дурака, ржали как безумные над этим «Эдуардом Пузиковым» и все не могли успокоиться. И не было их ночей, тихого шепота, слов, от которых кружилась голова. Ее влажной спины, нежных рук и смешных причмокиваний:

– Кот, я люблю тебя так, что мне становится страшно.

И ему тоже становилось страшно. Так страшно, что сердце бухало от нежности, счастья и любви.

Ничего этого не было? Или все это можно было перечеркнуть, выкинуть из памяти и из жизни?

Выкинуть, отряхнуться и пойти дальше, в новую жизнь?

Но надо было жить. Жить и растить сына.

Спустя несколько дней Котов поехал к Лиле на работу. Спрятавшись от посторонних глаз, ждал ее у выхода за колонной. Она вышла в компании коллег, веселая, что-то щебечущая, в красивом, ярком платке.

– Лиля! – хрипло выкрикнул он.

Она остановилась. Растерянно огляделась и, увидев его, нахмурилась.

– Привет, – отведя глаза, сухо сказала она.

Их обтекала толпа. Он взял ее за локоть.

– У тебя все нормально? – спросил Котов и посмотрел прямо в ее зеленющие, невыносимо красивые и родные глаза.

– У меня? – переспросила она. – Да, у меня все нормально.

– Слушай, а по-другому уйти было нельзя? Ну как-то по-людски, что ли? Поговорить, объяснить. Предупредить, в конце концов, как делают все нормальные люди. Или я этого не заслужил?

Лиля достала из сумочки сигареты. Он щелкнул зажигалкой. С силой выдохнув дым, она недобро усмехнулась:

– Объяснить, говоришь? А что объяснить, Котов? Разве я тебе не говорила, что мне невыносимо? Что я не смогла? Не смогла полюбить чужого ребенка? Ты смог, а я нет, понимаешь? Такой вот я оказалась гадиной! А веришь – старалась! Мучилась, но старалась! Сволочь я, Котов, я понимаю. Предательница. Но, – из ее глаз потекли слезы, – не получилось. А у меня, Сережа, жизнь только одна. Одна, понимаешь? И другой не будет! И молодости не будет! И ребенка я хочу своего. А вижу, ты сомневаешься, что я смогу его полюбить. Думаешь, я калека? Моральная калека? – Она перешла на крик: – Нет, Котов! Не так! Своего, выношенного, рожденного и выкормленного, я смогу любить, слышишь! Я это знаю! Чувствую, понимаешь? Я знаю, Кот, что я поступила ужасно, и знаю, что ты меня не простишь! Но так будет честнее, ты понимаешь? И еще – я очень устала, Сережа.

Она бросила сигарету и затушила ее носком туфли. Нашла в сумке платок. Вытерла глаза.

– У тебя потекла тушь, – сказал он.

Она засуетилась, вытащила пудреницу и стала стирать черные дорожки на щеках.

– Тебе нужен развод? – спросил он.

– Развод? – рассеянно повторила она. – Нет, Котов, развод мне не нужен. И тебе он не нужен – начнутся всякие истории, про усыновление и тому подобное. У тебя могут быть неприятности. А я замуж не собираюсь. Как соберусь – сообщу!

Слезы высохли, и, закинув голову, Лиля попыталась быть дерзкой, уверенной, даже нахальной. Она смотрела на Котова с вызовом, но он-то все понимал.

«Странное дело, – подумал он, – мне ее жалко. Не себя, не Мишку, а ее! Ну я и кретин! И злости на нее у меня нет. Не мужик я, половая тряпка. И цена мне копейка».

Молчание затянулось. Посмотрев на часы, Лиля нахмурилась.

– Мне пора, Котов, прости. Пока доберусь до своей деревни, сам знаешь.

– Счастливо тебе, – откликнулся он и добавил: – А знаешь, странное дело – мне кажется, что это сон. Страшный сон, и только. Или что все это происходит не с нами.

Она не нашла, что ответить, и быстро пошла в сторону метро.

Котов смотрел ей вслед.

Да, страшный сон, не иначе. Его Лилька, его жена, его любимая, его родная, в эту минуту уходила от него навсегда. И это уже была не его Лилька. Не его жена и не его родная.

Его чужая любимая. Чужая. И у них уже разные жизни. И, кажется, навсегда.

Жили дальше – был Мишка, и именно это определяло жизнь Котова. Мишкина школа, Мишкин кружок моделирования, Мишкины занятия плаванием, Мишкино увлечение насекомыми: «Пап, кажется, я буду эн-то-мо-ло-гом!» – он по складам произносил трудное слово. Его бесконечные отиты, вросший ноготь, аллергический кашель на цветущую липу – жизнь.

Уйму времени отнимали нескончаемые домашние хлопоты, к которым Котов, правда, понемногу привык: очереди за мясом и колбасой, которую обожал его сын, очереди за рубашками и ботинками. Обеды и ужины, глажка – как он ее ненавидел – и уборка. Кстати, помощник из Мишки был отличный – к десяти годам он даже освоил утюг, а уж про мытье посуды и нечего говорить!

Нет, быт был не самое сложное, к быту они приспособились. Худо ли бедно, но приспособились.

Днем было легче, особенно в будни – суета начиналась с раннего утра: сварить кашу или поджарить яичницу, завернуть бутерброды с собой – школьную столовку сын игнорировал, – проверить пуговицы на рубашке и брюках – эти потери случались чуть ли не ежедневно, – убрать постель и на кухне и, наконец – «Мишка, ну ты совсем обнаглел, я уже опоздал!», – выскочить из квартиры.

У подъезда разбегались – сын категорически возражал, чтобы Котов подвозил его в школу. Он смотрел, как, убыстряя шаг, Мишка спешит к зданию школы, и в горле застревал комок – до чего же быстро летит время, каким большим стал его сын. Это процесс почти незаметный, но необратимый. Вырастет и уйдет. Конечно, уйдет, и это нормально – жизнь! А он, Котов? Останется в одиночестве, наедине с собой. Стареющий, болеющий, нудный, тоскливый, как все старики. Вечно обиженный на невнимание – все старики ждут внимания, но все знают, как бывает на деле: родители всегда в обиде, а дети всегда раздражаются.

Вечерами после работы тоже не приходилось скучать – ужин, разговоры про школу и про кружки, дурацкие новости по телевизору.

– Пап, как ты можешь все это слушать?

– Да я не слушаю, – оправдывался Котов. – Так, пялюсь в экран и думаю о своем!

И это была чистая правда.

А заснуть Котов не мог. Почитав перед сном любимого Диккенса или Джека Лондона, давно крепко спал, положив ладонь под щеку, его сын, а Котов, поправив его одеяло, приоткрывал форточку шел на кухню курить.

Он тоже пытался отвлечься – ловил на приемнике «вражьи голоса» – запрещенные радиостанции, «клеветавшие на советский строй», – но слышно было отвратно, сплошной треск и визг, листал «Советский спорт», пытался читать какой-нибудь старый крепкий детектив, Агату Кристи или Сименона, но глаза скользили по строчкам, а он ничего не понимал. Не читалось. С раздражением отбрасывал газету и книгу, гасил свет и закрывал глаза.

Лиля. Он думал только о ней. Лилька, Ли. Его единственная, как оказалось, любовь. Как же так вышло? Как получилось, что этот славный, симпатичный и умный парнишка по имени Мишка, их сын, их разлучил? Или дело не в Мишке? Просто Ли его разлюбила, и весь секрет? Даже самая большая любовь имеет свое начало и свой конец. Но у них? Как-то не верилось.

«Не смогла, не справилось, не получилось» – ее слова. Вот и причина, и нечего искать другие! Ревновала, потому что его любовь, его сердце, его внимание поделились между ней и Мишкой.

Ну бог с ним – сколько же можно страдать? И вообще, он молодой – сорок с гаком, это же самый расцвет! – здоровый, крепкий, сильный и неглупый мужик.

Да сколько женщин мечтали бы, и он это знает.

Даже среди коллег, молодых или не очень, разведенных или одиноких, были такие, что, не скрывая, ждали его внимания. Сколько заинтересованных взглядов он ловил на себе! Как друзья и коллеги уговаривали его обратить внимание, познакомиться, сойтись. Попробовать, хотя бы попробовать. В конце концов, ему нужна женщина, пусть не в бытовом смысле, а в физическом, и это нормально!

Они правы. Он был согласен. Но… чтобы с серьезными, так сказать, намерениями привести в дом жену… Нет, таких мыслей у него не возникло ни разу. Тут же всплывало кошмарное слово «мачеха», и вопрос закрывался.

А романчики были. Скорее, не романчики – связи. Вряд ли подобные отношения можно бы было назвать романами – поездка на два дня в воскресный пансионат, несколько встреч в чужой квартире. В общем, звучит некрасиво, но это реальность – решение физических проблем. Именно физических, и никак не духовных. И не потому, что эти случайные женщины не были достойны серьезных, глубоких и длительных отношений – нет! Просто Котову это было не нужно. И обманывать он никого не хотел – сразу четко расставлял флажки: мой дом и мой сын, моя территория закрыта, прости.

Удивлялся самому себе – неужели он потерял способность влюбиться? Неужели там, внутри, в сердце и в душе, все та же зияющая, черная, бездонная яма?

Конечно, со временем тоска по бывшей жене отступила, но все же совсем не ушла. Неужели это с ним навсегда? Впрочем, живут же с увечьем – отрезанной ногой или рукой, вот так и он – с разрезанным сердцем.

Он с удивлением наблюдал за сыном – чудеса, да и только! Мишке почти все удавалось. Пожалуй, только с физикой были проблемы. Здесь Котов мог помочь, с трудом, но физику подтянули. Позже появились сложности с английским, и Котов решил нанять репетитора. Репетиторшу посоветовала коллега. Биология, Мишкино увлечение с раннего детства, как-то сошла на нет, теперь Мишка был увлечен химией.

Котов выписал журнал «Химия и жизнь», Мишка таскал из районной библиотеки всякие книжки типа «Занимательная химия», и Котов просил его об одном: не взорвать квартиру.

Репетиторша по английскому пришла в одно из воскресений, когда Мишка пребывал в отвратительном настроении – еще бы! Вместо запланированного похода в Музей геологии какой-то дурацкий английский!

Котов варил суп. Услышав звонок, вышел в переднюю как был, в фартуке, с мокрыми руками, пахнущий жареным луком. А увидев репетиторшу, растерялся. Нет, никакой царственной, редкой красоты в этой женщине не было. Но как же она была хороша: среднего роста, с тонкой талией и длинной, беззащитной шеей, прикрытой прозрачным газовым шарфиком. Смуглое лицо, острые скулы, большие темные глаза, широкие темные брови и гладко, на прямой пробор, зачесанные черные, блестящие, убранные в низкий, тяжелый пучок волосы.

– Меня зовут Надия, – смущенно сказала она. – Можно без отчества.

Растерянный, Мишка пожал плечом и посмотрел на отца. В его глазах читалось: «Ну ничего себе, а?»

Так и не пришедший в себя Котов пробормотал:

– Ну что вы, Михаил взрослый человек, и у нас как-то принято по отчеству, тем более что вы учитель. А может, чай или кофе? – вытерев руки о фартук, встрепенулся он.

Теперь смутилась учительница и, покраснев, отказалась:

– Может, потом, после урока?

Котов радостно закивал.

Пока шел урок, он сидел на кухне и бесконечно курил.

«Морок какой-то, – злился он на себя. – Да что я, ей-богу! Нет, хороша, кто бы спорил? Но я, взрослый мужик, повидавший если не все, то многое». Резко встав, он продолжил готовку. Резал капусту и картошку, натирал морковь, но все время прислушивался и смотрел на часы – когда пролетит этот час и Надия выйдет из Мишкиной комнаты.

Она согласилась на кофе, и он бросился в комнату застилать диван, охапками бросал в шкаф рубашки и брюки, а она стояла в коридоре и уговаривала его пить кофе на кухне:

– Мы, москвичи, кухонные люди!

К кофе нашлись полузасохшие сушки и далеко не самый свежий мармелад – Котовы не любили сладкое. Надия рассмеялась и сказала, что любит соленое, а к сладкому – надо же! – тоже совсем равнодушна. И, кстати, от бутерброда с сыром не откажется.

Котов едва не задохнулся от счастья – сыр дома был, купили накануне. Нормальный такой «Костромской», твердый и островатый, его любимый.

Оказалось, что и она любит этот самый «Костромской», а уж с бородинским хлебом – вообще красота! И кофе она пила черный и сладкий, совсем как Котов.

«При чем тут черный кофе и сыр? – думал Котов. – Подумаешь, совпадения. Полстраны любит черный сладкий кофе и “Костромской” сыр – выбор-то небогат, мы же не в Париже».

О чем они говорили в тот день? Котов не помнил. Помнил только, что ему очень нравился ее низковатый грудной голос, нравилось смотреть на ее тонкие, длинные пальцы, теребящие чайную ложечку, видеть ее прекрасное смуглое лицо, красивые, словно нарисованные, четкие брови, бездонные, вспыхивающие глаза, тонкие, нежные, горящие румянцем скулы. В этой прекрасной молодой женщине его восхищало и удивляло все. Все без исключения.

Они не заметили, что просидели на кухне несколько часов, точнее, два с половиной, и когда она спохватилась, то густо залилась краской:

– Ну как же так? И вас задержала, и сама опоздала…

Расстроенная, она быстро оделась, горячо поблагодарила за кофе и сыр и, наспех простившись, выскочила за дверь.

Котов смотрел в окно и видел, как она торопится на остановку – легкая, тонкая, длинноногая. И только спустя час сообразил, что не предложил ее подвезти.

Второй урок был назначен на следующее воскресенье. И Котов начал считать дни. Кажется, впервые обычная рабочая неделя показалась ему бесконечной и нескончаемой.

Их роман начался именно со следующих выходных, после второго урока, когда тщательно подготовившийся Котов (генеральная уборка квартиры, два сорта сыра, добытых в нелегких боях в «Диете» на Горького – «Швейцарский» и «Литовский»), свежий бородинский и даже буханка рижского, оттуда же, из «Диеты».

Он заметил, что Надия красиво одета – вернее, нарядно, не броско, не празднично, но явно по-выходному.

Выходит, она тоже готовилась?

Да ладно, брось, Котов! Брось. Ты староват для нее, да и с прицепом. И вряд ли такая женщина одинока. Таких, как она, наперечет.

На его предложение съездить погулять, просто подышать воздухом Надия согласилась.

Мишка от прогулки отказался, отправившись с друзьями в кино – как же, «Пиратов двадцатого века», кажется, он смотрел раз в пятый или шестой.

А Котов и Надия просто гуляли по набережной.

Им было хорошо молчать, хорошо говорить, им было просто хорошо – так хорошо, что Котов растекся, расплылся, как растаявшее мороженое. Осмелев, взял Надию за руку. Она не убрала руку, а когда Котов громко, облегченно и счастливо выдохнул, они рассмеялись.

Да, именно с того дня, с той самой прогулки по Котельнической, в тот пасмурный, но теплый день, и ему, и ей стало все ясно.

Котов влюбился. Влюбился, как мальчишка. Три дня без Надии казались ему катастрофой.

Перед сном они разговаривали – висели на телефоне по часу, а то и по два. И темы все не кончались.

– Любимая, – шептал он, – ты моя любимая! Ты моя самая-самая!

Она тихо смеялась. Какой у нее был смех – серебряный колокольчик. Гусь Хрустальный, девочка моя золотая!

Счастье, одно сплошное счастье его Надия. Выходит, что заслужил. Подкараулил.

В тот вечер они сидели в кафе. Котов чувствовал, что Надию что-то мучает, и взял ее за руку.

– Что с тобой, милая? Тебе нездоровится? Ты устала? Давай поедем домой?

– Я здорова, – тихо сказала она, – но, Сережа, я… – Она замолчала.

– Что, моя девочка? – испугался он. – Что-то случилось?

– Ну да… случилось, Сережа. Еще как случилось. – И подняв на него глаза, она улыбнулась.

Сердце у Котова билось как бешеное.

– Что, что, говори бога ради!

– Я, Сережа, беременна.

Котов почувствовал, как задрожали руки. В горле пересохло, ни слова вымолвить, ни слова! Дрожащими пальцами вытащил из пачки сигарету. Сломалась. Вытащил вторую. Наконец закурил. Вспомнилось выражение: «В сильнейшем душевном волнении». Сколько раз так бывало, сколько раз было это «сильнейшее душевное волнение»! Но такого, кажется, никогда.

Вдруг сообразил: табачный дым! Рядом его любимая и их ребенок. Затушив сигарету, смущенно сказал:

– Прости! Прости, не сообразил.

Надия молча смотрела на Котова. Разглядывала, словно изучала. В глазах боль и страх.

Наконец, словно очнувшись, он стал целовать ее руки.

– Милая моя, родная! Девочка моя золотая! Любимая, ненаглядная, – шептал он, чувствуя, как по лицу катятся слезы.

Поднял глаза – оторопев, любимая застыла, как каменная.

– Эй, – улыбнулся он. – Ты что, милая?

Она расплакалась.

– Я испугалась. Испугалась, Сережа! Вдруг ты… не захочешь?

– Я? – закричал он. – Ты что, девочка? Девочка моя дорогая! Не захочу? Да я… – От волнения он закашлялся. – Да я от счастья задыхаюсь! От счастья, понимаешь? Я же… – Он замолчал. – Я же думал, что дело во мне. Всю жизнь так думал! Думал и страдал. Считал, я не могу иметь детей, понимаешь? Лиле жизнь сломал. Теперь ты. А ты молодая, красивая! Лучше тебя нет! А тут я. Зачем я тебе? Тебе, самой лучшей? Самой умной и самой красивой? Знаешь, какие мысли были? Не знаешь. Думал – не имею права. Не имею я на тебя никакого права. Ты еще встретишь хорошего человека, молодого и без проблем. Выйдешь замуж, родишь ребенка. А может, двоих.

Пытаясь вставить хоть слово, она прижала к своему лицу его руку.

– Ты лучший, Сережа! И мне другого не надо.

В общем, кончилось все одним сплошным счастьем – вернулись домой, а через час с тренировки пришел Мишка. Увидев зареванную Надию и бледного отца, стал допытываться, что случилось, испугался, что они поссорились – раньше такого не наблюдалось.

Услышав новость, завизжал от восторга:

– Ура, у меня будет сестра! Ну или брат, – смущенно добавил он. – Мне без разницы. Хотя нет, все же лучше сестра!

И был долгий чай, и белое вино, вернее, его остатки. Торжественно водруженной на стол бутылки хватило почти на полный бокал Котову и два глотка Мишке – впервые, но повод серьезный.

А она, его милая, тихо и счастливо смеялась, гладила по руке то Котова, то Мишку, ела конфеты, испуганно повторяя:

– Вот, нате вам, уже началось!

Потом все проголодались, и Котов стал жарить картошку, отгоняя от плиты Надию, а Мишка притащил орфографический словарь и начал выбирать имена.

– Во, Маша! – орал он. – Точно, Мария, Маша! Здорово, правда? Нет, ну послушайте, сколько здесь вариантов, – требовал он. – Маня, Маруся, Машуня. Даже Мура и Муся. Смешно!

Надия и Котов смеялись.

– А если все же брат? – спрашивал Котов. – Или от брата откажешься?

– Парню сами имя выбирайте, – буркнул Мишка. – Как хотите, так и называйте! Но девочка будет Марией! Пап, чего ты смеешься? Я на полном серьезе.

На том и порешили – Маша так Маша.

– Я с Мишкой согласна. Лучше бы девочка, парень у нас уже есть, – перед сном шепнула она.

«А мне все равно, – думал Котов. – Парень, девка… И вообще, неужели все это правда?»

Уснули они в тот день счастливыми. Вернее, уснул Мишка, тут же, без промедления. Уснула и Надия. А Котов не спал.

Вставал, долго пил воду, курил в окно на кухне и думал, думал.

Он все еще был женат на Лиле. Выходит, тянуть нельзя, надо срочно подавать на развод.

Еще пару лет назад он что-то слышал про нее. Сведения были обрывочны и неточны. Вроде бы замужем гражданским браком, живет по-прежнему в своей комнате на Преображенке. Место работы сменила – проверил. Все так, на прежнем месте она уже не работала. И по всему выходило, что надо ехать на Преображенку, ехать и объяснять ситуацию. Вряд ли Лиля будет против развода. Поехать решил в пятницу, в субботу, в выходной, он может ее не застать.

В пятницу после работы Котов поехал на Бухвостова.

Нашел Лилины окна – в ее комнате горел приглушенный свет. «Торшер», – подумал он. Она не любила верхний свет.

Хорошо, что она дома. А с другой стороны, этой встречи Котов почему-то боялся.

В подъезде пахло так же, как и сто лет назад, – кошачьей мочой, жженой газетой, тухлым мусором, вареной капустой, отчаянной бедностью. Грязные, заплеванные, никогда не мытые ступеньки. Стены до середины выкрашены голубой масляной краской, выше – побелка, давно посеревшая, облупленная, исписанная незатейливым матом. Тусклая лампочка, деревянные покорябанные двери. У кого-то орет телевизор, кто-то скандалит, выплевывая страшные, нечеловеческие слова.

«Как она здесь живет? – подумал Котов. – Она всегда так мечтала уехать из этого “рая”».

Наконец третий этаж, знакомая коричневая дверь, подожженный, оплавленный звонок. Котов нажал на кнопку. Тишина – ни шагов, ни движения. А свет горит. Странно. Наконец зашуршали тапочки, щелкнул замок, и дверь открылась. На пороге стоял здоровый, молодой, в белой майке и трениках что-то жующий мужик.

Котов растерялся.

Проглотив кусок, мужик поинтересовался:

– Вам кого?

– Котову Лилию Владимировну, – хрипло ответил Котов. – Она дома?

– Не-а. Нет ее, вашей Лилии Владимировны, не проживает.

– В смысле? – растерялся Котов. – Как это – не проживает?

– Да так. Съехала. Три года, как съехала. Сменялись мы с ней. Я и она. Она ко мне в Балашиху, а я сюда. По взаимному, так сказать, интересу!

– Простите, – кашлянул Котов, – а какой может быть интерес съезжать из Москвы в Подмосковье?

Мужику явно надоел разговор. Он раздраженно ответил:

– А я почем знаю? Выходит, что был. Воздух там, тишина… И комната больше. Ее, к примеру, четырнадцать квадратов, а моя целых шестнадцать. Да и вообще, – помолчав, продолжил мужик: – Были причины. Доплатили мы ей. Что непонятного?

– Да нет, все понятно, – ответил окончательно сникший Котов. – Ну а адрес ее вы мне дадите? В этой вашей Балашихе?

– А кто вы ей будете? – спохватился мужик.

– Старый знакомый. У меня к ней важное дело, понимаете? И вы мне очень поможете, если дадите ее адрес.

Мужик не торопился выполнить его просьбу. Котов подумал: «Вот как не даст сейчас адрес! Нет, есть, конечно, адресный стол, но это лишние хлопоты, потеря времени.

Но почему Лиля уехала из города? И при чем тут свежий воздух? Чушь какая-то. Она никогда не была человеком природы, настоящий урбанист, ей нравился город».

Мужик наконец решился:

– Ладно, пиши, старый знакомый!

Котов развел руками.

– Нечем, прости!

Мужик исчез в глубине квартиры и вскоре появился, держа в руке обрывок газеты, на котором простым карандашом был криво накорябан адрес.

– Спасибо! – улыбнулся окрыленный Котов. – И правда, могло быть и хуже! Слушай, друг, – вдруг вспомнил он, – здесь соседка была, ну бабулька такая. Клавдия вроде? Жива?

– Я тебе не справочное бюро, – разозлился мужик. – Ладно, бывай. То тебе адрес, старый знакомый, то бабкой интересуешься! Ты ей, Клавдии, кто? Тоже старый знакомый?

– Ну как сказать, – усмехнулся Котов. – Из любопытства интересуюсь. Ладно, извини! И так у тебя время отнял. Прости, брат! – И Котов начал спускаться по лестнице.

– Померла бабка Клава, – вслед ему крикнул новый жилец, – два года как померла! Короче, квартира теперь моя. Вся, понял? Потому как я многодетный! Короче, на законных основаниях.

– Не сомневаюсь и рад за тебя. Спасибо!

Выйдя из подъезда, все никак не мог надышаться – ну и вонь, прости господи! Как на помойке. И правильно, что Лилька съехала, молодец! Правда, вряд ли там, в этой Балашихе, намного лучше.

Поехать решил назавтра же, в субботу с самого утра. Лилька человек не ранний, всегда обожала поспать. Вряд ли в субботу, да с самого утра она куда-нибудь уйдет.

Ни Надии, ни Мишке ничего не сказал – зачем их беспокоить. Придумал какое-то дело и в восемь утра уже прыгнул в машину.

На улице было холодно, сыро, промозгло. Поежившись, Котов врубил печку на полную. «Да, ранняя осень, – глядя в окно, думал он. – Конец октября, а уже по-ноябрьски мерзко».

Эх, сейчас бы домой, и спать, спать, прижимаясь к любимой, к ее теплому плечу, ощущая ее грудь и живот, острые коленки и позвонки, дышать ей в шею, вдыхать запах ее волос. Спать, спать под мерные капли дождя долго-долго, часов до двенадцати, а потом вместе завтракать, тоже долго и тщательно, по-выходному, с большой яичницей, поджаренным хлебом, вареньем и повторным кофе. И запахи будут расползаться по кухне и коридору, заползая в комнату, а после сытного завтрака снова захочется спать, потому что осень и дождь, и нет ничего лучше, чем, обнявшись, снова уснуть.

Он долго крутился по городку и не переставал удивляться – да уж, не от хорошей жизни она сюда забралась. Какой там, к чертям, воздух, какая природа?

Старый, серый от дождя четырехэтажный дом обнаружился на самой окраине городка. Напротив развороченная, давно не убираемая помойка. Сломанный велосипед, ржавая ванна, корки, огрызки, мокрая бумага.

Но природа была, мужик не соврал. Позади дома стоял реденький осенний лесок, мокрый и жалкий. Да уж.

Вздохнув, Котов зашел в нужный подъезд. Здесь то же, что на Преображенке: запах щей, помойки, мочи. Те же исписанные стены, полные окурков консервные банки на подоконниках. Та же щербатая лестница. «Короче, шило на мыло, – подумал расстроенный Котов. – Сбрендила Лилька. Или так остро нуждалась в деньгах?»

Нужная квартира обнаружилась на втором этаже. Коричневая дверь-близнец преображенской, только звонок цел, не расплавлен.

Потоптавшись пару минут, Котов позвонил.

Зашмыгали тапочки, послышалось старческое ворчанье:

– Кого еще принесло?

Дверь открылась, и на пороге возникла крупная тетка с бигуди и в линялом халате.

Смотрела она сурово.

Котов засуетился:

– Простите, я к Лилии Котовой, старый знакомый, точнее, бывший муж. Ну вы, наверное, в курсе, да и что мне скрывать? В общем, могу я… пройти?

Юлил, улыбался, заискивал. А тетка все больше и больше хмурилась, смотрела сурово, безжалостно буря его бесцветными глазками в бесцветных ресницах. Буравила и молчала. Долго молчала. Выдохшийся Котов тоже замолчал. Повисла тяжелая пауза. «Неужели мимо?», – подумал он.

Тетка со вздохом прервала молчание.

– А нету Лильки, – просто и буднично сказала она. – Нету. Померла. Полгода как померла. Под машину попала. Торопилась шибко, из магазина бежала.

Ошарашенный, Котов молчал.

– Слышь, что ль? – уточнила соседка и повторила: – Ага, померла. Похоронили здесь, на нашем, Новодеревенском. А ты чего объявился? Надо чего?

Котов покачал головой.

– Нет. Уже нет. Спасибо. – И, медленно повернувшись, стал спускаться по лестнице.

В голове билось стыдное, мерзкое: «Ну вот и снята проблемка. Нет ее, проблемки – тю-тю! Теперь ни бумаг не надо, не заявления. А самое главное – разговоров. Короткая справочка из загса – и все, он свободен».

– Слышь, бывший! – окликнула его тетка. – Куда бежишь? Может, на кладбище тебя проводить?

Котов остановился. Замер, раздумывая.

«А ведь она права, эта тетка. Вряд ли я когда-нибудь сюда попаду. А так… Как говорится, с оказией. Попрощаюсь с Лилькой по-человечески. Господи, бедная, бедная Ли! Что же ты сделала со своей жизнью? Эх, Лилька, Лилька!»

– Правда? Проводите? Большое спасибо! Я подожду вас на улице.

– Подожди, – усмехнулась она. – Я недолго.

Котов курил у подъезда – одна, вторая. Третья. Дождь учащался. «Надо бы автомат или почту найти, позвонить своим, – подумал он. – Сколько я еще здесь пробуду и вообще, где это кладбище?»

Хлопнула дверь подъезда, вышла его новая знакомая. Переваливаясь, как утка, она направилась к Котову – резиновые сапоги, тяжелое драповое пальто, на голове берет, в руках старый застиранный пакет. Тетка и тетка, каких миллионы.

Неожиданная попутчица.

– Здесь близко, – кивнула она. – Минут двадцать, не больше, погост сразу за лесом. – И показала подбородком на чахлую рощицу. – У нас тут все близко.

Шли молча. Вернее, молчали, но тетка громко кряхтела и охала, и Котов понял, что идти ей непросто.

– Катерина Ивановна я, – вдруг представилась она, – можно тетя Катя.

– Сергей, – коротко бросил он. – Сергей Котов. Послушайте, – он почувствовал, как дрожит его голос, – вы случайно не в курсе, зачем Лиля уехала из Москвы? Просто странно все это. – Котов почему-то смутился.

– А что ж тут странного? – удивилась соседка. – Ты что, милый, с Луны? А деньги? Она ж в последнее время не работала. А ты «зачем»?

Словно извиняясь за глупый вопрос, Котов осторожно взял соседку за локоть.

– Скользко, – смущенно объяснил он.

Тетя Катя молчала.

Еще одна странность – Ли не работала. И почему?

Небольшое кладбище и вправду оказалось сразу за рощей.

Поскальзываясь, шли по размокшей рыжей глине, которая тут же налипла на котовские югославские модные ботинки и тети-Катины сапоги.

Ни на скромные памятники, ни на покосившиеся мокрые кресты Котов не смотрел.

– Вот она, сердешная! – всхлипнула тетка. – Слева, гляди!

Котов поглядел – табличка на палке, размытая надпись: «Котова Лилия Владимировна, дата рождения, дата смерти».

«Цветы! – вспомнил Котов. – Цветы не купили! Хотя где их тут взять – не Москва. Ладно, Лилька. Прости, – сказал он про себя, глядя на сиротливую покосившуюся табличку. – Прости, Ли. За все прости».

Охая и ахая, тетя Катя хлопотала, пытаясь собрать бурые листья и упавшие ветки, и не переставала бурчать:

– Чё толку прибираться по осени? Все до весны. Весной тут налажу. Приберусь, насажу календул, примул. Мож, и кустик какой, рябинку или черемуху. Выкопаю у дома и посажу.

– Спасибо вам, Катерина Ивановна! – отозвался Котов. – Сердечный вы человек.

Соседка махнула рукой.

«Ладно, Ли. Прощай. Спи спокойно, земля тебе пухом», – попрощался он мысленно.

На обратной дороге тетя Катя бурчала про отопление и холодные батареи, про протекающий потолок, а потом спохватилась, заохала, как крыльями, захлопала руками.

– А может, чего возьмешь? Ну фотографии там, книги, что от Лильки остались?

– Нет, спасибо. Не надо.

Дошли до подъезда.

Котов снова поблагодарил и попрощался.

Потом сообразил, додумался, засуетился и смущенно протянул тетке деньги.

Та почти заголосила, обиделась.

– Спятил? Мы ж с ней дружили, какие деньги? Все вы теперь на деньги, ох, молодежь!

– Это я-то молодежь? – усмехнулся Котов.

– А она про тебя только хорошее говорила, – вдруг сказала соседка. – Серега, Серега! Это я плохая, а Серега хороший!

Котов отвернулся, в глазах закипали слезы.

– Ругала себя шибко. За тебя ругала. Хорошая она была девка, – раздумчиво продолжала соседка, – не вредная. Мирно мы жили. Не то что с прежним соседом. Тот сволочь еще та! И с Машкой я ей помогала! Ну как могла. Гуляла там, в магазин.

«С Машкой? С какой еще Машкой? Лилька кошку завела? Или собаку?»

– Машка – кто это? – спросил он машинально, без особого интереса, как говорится, из вежливости.

– Машка? – удивленно переспросила тетя Катя. – Так дочка ее!

– Кто? – Котов ошалело уставился на соседку.

– Дочка, – повторила она. – Лилькина дочка. А, ты ж не в курсах!

– Чья дочка? – тупо переспросил Котов.

– Лилькина, – терпеливо повторила Катерина Ивановна. – Машка, Лилькина дочь!

– А где она сейчас, эта дочь? – тихо спросил он.

Тетя Катя вздохнула.

– Да где, где? Понятно – в приюте! А кто ее заберет? Я было хотела, да передумала – старая, больная, не справлюсь. Мне шестьдесят пятый, сынок. А больше некому. Никого у Лильки не было. Никого.

– А папаша этой… Машки? – на всякий случай уточнил Котов. – Папаша имеется?

Тетя Катя махнула рукой.

– Какое! Лилька для себя ее родила. Сам знаешь, как ребенка хотела, а все никак. И все-таки забеременела. Как говорила – от случайной связи. Ну и появилась Машка. Лилька счастливая была – прям расцвела. Смысл жизни, говорила, только это имеет значение. Все тетешкалась с дочкой, облизывала! Я ее ругала – испортишь! Забалуешь до смерти, потом будешь плакать. А она ни в какую: «Я столько ее ждала, теть Кать! До смерти буду облизывать!» Только смерть, вишь, близкая вышла…

– Когда ее забрали? – спросил Котов, не узнавая свой голос. – Когда ее забрали в приют?

– Так через неделю после похорон и забрали, – вздохнула соседка. – Оформили все и забрали, как положено.

Котов кивнул.

– Ясно. А где этот… приют? Ну детский дом? Вы в курсе?

Ничего не понимая, Катерина Ивановна зачастила:

– Знаю, как не знать. Тут, недалече, сорок километров от нас. Там и приют, туда Машку и отправили. Я один раз туда ездила, вроде все хорошо, – неуверенно добавила она и тихо спросила: – Тебе-то на что? Проведать хочешь?

Котов промолчал.

Тетя Катя посмотрела на него с надеждой.

– А что, хорошее дело! Хоть и чужая она тебе, а дело хорошее.

– Спасибо, – кивнул Котов. – Спасибо, Катерина Ивановна. И дай бог вам здоровья, добрый вы человек!

И Котов быстро пошел к машине.

По дороге обернулся и, помахав рукой, еще раз крикнул: «Спасибо!»

Тетя Катя, Катерина Ивановна, стояла на том же месте столбом, кажется, забыв, что собиралась за хлебом, для чего и прихватила из дома чистый, выстиранный накануне пакет. Лилькин, кстати, пакет – заграничный, красивый, с цветами. Правда, от частых стирок цветы почти выцвели, жалко.

Котов ехал домой и думал о том, что он скажет своим, Мишке и Надии. С Мишкой все было понятно: «Старик, ты мечтал о сестре? Будет тебе сестра! Как по заказу – Мария, Машка, Маняша! Ты же мечтал именно о Марии?» А что он скажет любимой, как объяснит свое решение? Решение, которое изменить невозможно.

Впрочем, какая разница, как скажет? Главное – успеть. Успеть забрать эту девочку.

Но он знал, что успеет, вернее он это чувствовал.

Черная курточка

Борис Ларе не нравился. Совсем не нравился, категорически. При том, что он был ого-го как ничего: высокий, статный. Правда, уже тогда, в двадцать три, слегка полноват. Роскошные волосы, холеные руки. Белая кожа с нежным девичьим румянцем и черные глаза в длинных и густых, тоже девичьих ресницах. Модный. Аккуратист. Рубашки накрахмалены до жесткости, туфли сверкают, ногти как после маникюра. А как он пах! Это единственное, что ей нравилось – запах его одеколона.

И одевался он будь здоров, и был при машине, кирпичного цвета новехоньких, блестящих «Жигулях». У кого в двадцать три была машина? Правильно, у единиц. У детей дипломатов, киношников или известных писателей – мажоров, золотой молодежи.

Нет, сыном писателя или киношника он точно не был, иначе трубил бы об этом на каждом шагу, потому что был хвастлив и заносчив. И сынком дипломата он тоже не был – мешал пятый пункт. А хвост распушить и нагнать туману любил. Короче, с понтами, как говорили тогда.

Потом она поняла – крутится, тогда это так называлось. Фарцевал, играл на ипподроме, может, и что-то другое. Даже валюта у него водилась – видела как-то в портмоне зеленые бумажки. Впервые, кстати. Спросила:

– А что это?

Он усмехнулся:

– Североамериканские рубли, детка.

Он называл ее деткой. Смешно. Она презрительно фыркала. «Да черт с тобой – детка, так детка. Наплевать. И на слово это, и на тебя».

Почему она стала с ним встречаться? Да все понятно – чтобы отвлечься.

За два месяца до того Лара еле вынырнула после тяжелого и долгого романа, вынырнула с огромным трудом, чуть не захлебнувшись всерьез, пустая, как продырявленный барабан, еле живая, без сил и эмоций, и ей казалось, что она – рыба, выброшенная на берег, жадно и безнадежно хватающая ртом воздух.

Больно было невыносимо. Видеть никого не хотелось, так бы и валялась в кровати до победного.

Телефон трещал, не прекращая, подруг и приятелей была уйма – школьные, институтские, просто знакомые. Пытались вытащить, развлечь, растрясти, но она перестала брать трубку. Допускала к себе только Ритку Воробьеву, самую близкую и проверенную подружку. Та не давала советов и умела молчать. Молча курили, молча смотрели без звука телик, молча слушали музыку, молча что-то жевали, но вкуса еды она не чувствовала.

Воробьева и вытащила ее тогда.

– Просто пройдемся, просто подышим, погода клевая, май, все цветет и пахнет. Лар, красота! Глянь на себя – белая как полотно! Часик, не больше? – Воробьева умоляюще смотрела на подругу.

– Ладно, – согласилась она, – черт с тобой.

И вправду, бледная. Впервые захотелось на воздух.

На улице на самом деле было чудесно – отцветала черемуха, и распускалась сирень, голова кружилась от сладких, пьянящих, весенних запахов. Они шли по Кропоткинской, периодически приземляясь на лавочки, – Лара быстро уставала.

Съели по эскимо, и ей показалось, что впервые за долгие месяцы она почувствовала сладость и вкус. Скамейки в сквере были забиты людьми. Народ пил пиво и лимонад, хрустел какой-то едой, повсюду раздавались мужской гогот и женские смешки, кто-то бренчал на гитаре, кто-то подпевал.

Пахло весной, свежей, влажной землей, духами, молодостью и ожиданием. Пахло надеждой и жизнью.

И вдруг она поняла, что есть жизнь и есть люди, веселье и радость, кокетство и легкий смех. Все это есть, есть и будет, а может, когда-нибудь будет и у нее?

И вдруг она расплакалась и, схватив Воробьеву за руку, рванула из сквера, из этого гудящего шумного улья, наполненного громкими, веселыми и счастливыми людьми, бросилась наугад в переулки, лишь бы сбежать и не слышать.

Растерянная Воробьева бежала следом.

Наконец выдохлись, остановились. Воробьева с тревогой вглядывалась в ее заплаканное лицо и без конца повторяла:

– Ларка, с тобой все хорошо? Нет, честно – ты в порядке?

Лара счастливо смеялась:

– Да все со мной хорошо, не волнуйся! Просто нервы, понимаешь, не выдержала, сорвалась, извини!

Трясущимися руками перепуганная Воробьева безуспешно пыталась прикурить отсыревшими спичками. Переулок был темный и совсем незнакомый. У тротуара остановилась машина. В открытое окно высунулась мужская голова:

– Девочки, у вас все нормально?

Ритка досадливо махнула рукой – дескать, давай проезжай!

Но хозяин машины не поддался. Неспешно, вразвалочку подошел к подругам и щелкнул перед Лариным носом блестящей металлической зажигалкой.

Потом оглядел их и улыбнулся:

– Ну что, девочки? Кажется, вы замерзли?

И вправду как-то резко стало зябко, и Лара подняла воротник ветровки.

– Вы что-то можете предложить? – нахально спросила Воробьева.

Парень кивнул:

– Да запросто! Например, могу предложить довезти вас до дома. Могу пригласить в кафе выпить вина или горячего чая. Выбирайте, слово за вами.

Воробьева смотрела на Лару. Лара молчала. Нет, страшно не было – во-первых, он был один. Во-вторых, вроде приличный. И потом, тогда ей вообще страшно не было, потому что точно знала – иногда жизнь не стоит и ломаного гроша.

– В кафе, – решила Лара, – если вас не смущают траты на двоих.

Он задержался на ней взглядом, удивленно приподнял красивую, четкую бровь и усмехнулся:

– Вот что-что, а траты меня точно не смутят. – И галантно открыл дверь «Жигулей».

В машине и познакомились:

– Лара. – Ларисой она себя не называла, не нравилось.

– Рита, – буркнула Воробьева.

Ей тоже не нравилось свое имя.

Он обернулся:

– А я Борис, будем знакомы!

Лара молча смотрела в окно. Ей казалось, что она приехала из какого-то дальнего, всеми забытого места, медвежьего угла и сейчас вот смотрит на вечернюю столицу взглядом испуганной, ошарашенной провинциалки.

А Борис и Воробьева щебетали. Лара не прислушивалась, неинтересно.

Наконец машина резко затормозила, и Лара увидела светящуюся вывеску известного, очень модного кафе, в которое простым смертным, вроде них с Воробьевой, был путь заказан.

– Ух ты! – Ритка не сдержала удивления. – Ничего себе, а?

Дернув ее за рукав, Лара хмыкнула. Борис, кажется, ничего не заметил.

Прошли как по маслу. Швейцар, высоченный дед в галунах и с бородой, кивнул их новому знакомому, как своему.

Воробьева, сделав «большие глаза», смотрела на Лару. Та с равнодушным и бесстрастным лицом изучала меню.

Столик им дали отменный – в углу у окна, далеко от танцевальной площадки и компании двух гитаристов и сонного ударника.

Воробьева, разглядывая зал и посетителей, не скрывала восторга и дергала Лару:

– Смотри! Это актер, да? Ой, не помню его фамилию! Мама дорогая! Смотри, какое платье на тетке! Да не туда, не туда – вон, у ансамбля!

– Заткнись, – прошипела сквозь зубы Лара. – Выглядишь, как идиотка из глухого села! Тоже мне, москвичка, студентка!

Читая меню, Лара вдруг почувствовала острый голод. «Ого, – удивилась она, – кажется, выздоравливаю?»

Решила не церемониться и заказать то, что хочется. Тем более что Борис на этом настаивал. Ну и заказала – и салат, и мясо, и мороженое на десерт, и кофе по-восточному.

Воробьева, глотая слюну, толкала ее под столом.

– А я? Мне тоже можно?

Лара пожала плечами. Борис пил кофе.

Удивилась – ела с удовольствием, почти с жадностью, даже стало неловко. И ничего ее не волновало – ни немного удивленный взгляд Бориса, ни еще более удивленный взгляд Воробьевой.

Сейчас ей были важны только собственные ощущения: «Живая! И даже очень живая. И мясо такое сочное, и картошечка, ах! А вино! Замечательное вино, просто чудо! Надо запомнить, как называется».

Осоловев от еды, Лара довольно быстро опьянела. В изнеможении откинулась на бархатную диванную спинку – как же хорошо-то, ребята! Все просто чудесно! Сейчас бы еще оказаться в собственной кровати! Но нет, неудобно. Неудобно так сразу.

Борис пригласил ее танцевать. Танцевал он легко и умело, даром что полноватый, крупный.

Тогда впервые она и уловила запах его одеколона. Приятный. Очень приятный. Да он и сам ничего, этот Борис. Очень даже ничего, если по правде.

Он развез их с Воробьевой по домам – сначала Воробьеву, потом Лару. Конечно же, попросил телефон. Куда денешься, дала.

Назавтра он позвонил. В общем, они стали встречаться.

Ни театров, ни выставочных залов в его программе не было. Прогулка по городу, в лучшем случае – кинотеатр, далее ресторан. Он не был обжорой, скорее, гурманом. Для него ресторан был привычным времяпрепровождением, образом жизни.

Вскоре он познакомил Лару со своими друзьями, молодоженами Сашей и Машей, похожими друг на друга как близнецы – мелкие, кудрявые, крупнозубые. И очень радостные. Казалось, их веселило все без разбора. В общем, завзятые весельчаки, расстроить которых невозможно. Может, и неплохие ребята, незлые и доброжелательные, но их постоянная готовность к дружному и зачастую беспочвенному ржанию и неоправданной радости Лару раздражала.

Еще они без конца предлагали свои услуги. Например, Машина мама была заведующей гастрономом, а Сашина работала косметологом на улице Горького. Но Лара отказывалась от их предложений, не хотелось вступать в более тесную связь. Уже тогда понимала – не ее компания. Но проводить время можно, без проблем, тем более в ее нынешнем положении. Именно это сейчас ей было нужно: загулы без остановки, кутежи, кутерьма. Могли внезапно сорваться в Суздаль или Ярославль, Плес или Вологду. Планов заранее не строили, и в этом тоже был кайф. Мчались по шоссе. Лара сидела с закрытыми глазами, лицо обдувал ветерок, тихо и ненавязчиво пела «Абба», Саша и Маша без конца что-то жевали, останавливались у деревень, покупали у бабок малину или крыжовник, парное молоко или ведро яблок.

Да, назвать эту жизнь скучной было нельзя.

Надо сказать, что Борис не ускорял развития событий и ни на чем не настаивал.

– Моя девушка, – представлял он Лару.

Она при этом хмыкала – ни разу не целовались, а он «моя девушка»! Но если задуматься – а кто она ему? Просто подруга? Вряд ли. Разумеется, он влюблен, это очевидно.

А она – нет. Совсем нет, и это тоже наверняка очевидно.

Но Лара четко понимала: на сегодняшний день щедрый Боря – ее спасение. Забыть, забыть, закрутиться в водовороте – вот что было главным.

Но нет, напомнили – как же! Было бы слишком прекрасно, если бы… Если бы он не появился. Признаться, на это Лара не рассчитывала. В общем, в один из дней он подкараулил ее у подъезда. Увидев темный мужской силуэт, Лара метнулась в сторону.

Он сделал шаг навстречу и рассмеялся.

– Что, не узнала?

– Господи, – пробормотала она, – зачем ты здесь?

Он подошел к ней и обнял за плечи. Слабый свет фонаря осветил его лицо. Лара почувствовала, что дрожат ноги – еще секунда, и рухнет, осядет на землю.

«Ужасно, – мелькнуло у нее в голове. – Значит, ничего не прошло».

– Не могу без тебя. – Он дыхнул ей в лицо. – Совсем не могу. Я сдохну, Ларка.

– Сдохни, мне наплевать.

Он покачал головой.

– Не верю. Чувствую, что врешь. Знаю, что хахаля завела. Помогло? – Он скрипуче рассмеялся. – Ну соври еще раз!

– Какая самоуверенность! – усмехнулась Лара. – Просто диву даюсь! Кто же может тебя затмить? Ты же у нас… – Она подбирала слова.

– Брось, – отозвался он. – Не гоношись, не поможет. Зря стараешься, зря! Я же знаю! И не прикидывайся.

Лара посмотрела ему в глаза.

– Исчезни, а? Ну если ты мужик, просто исчезни! Сгинь, пропади, отвали, потеряйся! Ну зачем, а? – Она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться. – Ну зачем, скажи? Я же тебя как человека прошу!

Кажется, он удивился.

– В каком смысле – зачем? Мы же любим друг друга!

Резко прервав разговор, Лара вбежала в подъезд. Все бесполезно. Бес-по-лез-но. Он не принимает чужих доводов, ему на все наплевать. Страшный эгоизм, запредельный! А из этого рождается все остальное.

Он звонил, Лара швыряла трубки. Кричала, умоляя оставить ее. Он тихо смеялся. Маньяк. С ним невозможно договориться. Не перебивая, он слушал ее разумные доводы. Вроде бы соглашался. Пропадал на пару недель. Она вроде бы успокаивалась. А потом все равно все делал по-своему – снова караулил ее у подъезда, звонил, клал в почтовый ящик короткие и, как ему казалось, очень остроумные записки с картинками – он хорошо рисовал, особенно шаржи. Впрочем, они и вправду были остроумными, не поспоришь.

Лара снова перестала спать по ночам, похудела, побледнела, вздрагивала от громких звуков и телефонных звонков.

Воробьева сочувствовала. Советовала написать заявление в милицию.

– Еще чего не хватало! Люмпенские методы, – отвечала Лара.

Сказать Борису? Пожаловаться? Смешно. Кто он ей, этот Борис? Выходило, что ровным счетом никто. Так, приятель. Серьезных отношений с ним Ларе по-прежнему не хотелось. Случайно познакомилась с его родителями – заскочили на пару минут среди дня по делу к нему домой забрать какие-то вещи.

Удивилась – ого! Квартира на улице Горького, самый центр, центрее не бывает! Естественно, старый солидный дом, высоченная дверь в парадное – не в подъезд, именно в парадное! Мраморные ступени, деревянные, отполированные временем перила, чугунные решетки. Борис открыл дверь, пропустил вперед.

– Проходи!

Джентльмен.

В квартире стоял густой дух свежесваренного куриного бульона.

Из кухни вышла немолодая женщина в стеганом халате. На ее нездоровом, желтоватом лице была написана недовольная гримаса.

– А, это ты! – протянула она.

– Мы, – бодро ответил Борис. – Знакомься, Лар! Моя мама, Елена Михайловна.

Елена Михайловна перевела равнодушный рыбий взгляд на нежданную гостью. Посмотрела мельком, без интереса. Кислое выражение лица ни на секунду не изменилось.

– Добрый день, – кивнула она и обратилась к сыну: – Обедать будете?

Борис отказался.

– Конечно, в ресторане вкуснее! – с презрением и обидой фыркнула хозяйка и удалилась на кухню.

«И слава богу», – подумала Лара. Общаться с Еленой Михайловной ей совсем не хотелось. Нелюбезная дама, неприятная. Ни дежурной улыбки, ни дежурного доброго слова.

Борис скрылся в комнате, Лара осталась в длинном, полутемном коридоре.

Высоченные потолки, хрустальная люстра, бежевая дорожка, старинная вешалка. Нехило. Если так в коридоре – что же тогда в комнатах? Пересчитала двери – четыре, не считая кухонной.

Через пару минут появился Борис. Крикнул в пространство:

– Мам, мы ушли!

Что-то буркнув, мамаша даже не вышла.

На улице Лара спросила, кто его родители. Оказалось, ничего особенного: маман педиатр, отец —главный инженер суконной фабрики. Квартира? Да тоже все просто – сменяли четыре комнаты, две их на Полянке и две стариков, деда и бабки, те жили вообще напротив Кремля! Дед с бабкой померли, а квартира осталась.

– А ты думала, – он улыбнулся, – мой папаша директор овощной базы, а маман заведующая гастрономом?

Лара пожала плечом.

– Мне без разницы.

– Я это вижу, – вздохнул он. – Что, совсем безнадежно?

Лара ничего не ответила.

«Зачем он мне, зачем я с ним встречаюсь? – думала она. – Зачем все эти гулянки, поездки, шумные компании, планы на лето? Зачем я принимаю его подарки – духи, косметику, браслетик, очки? Впрочем, это мелочи, ерунда, для него уж тем более. Он легко тратит деньги, даже не тратит – швыряет и не задумывается. Ну и я не стану задумываться, так проще».

Удивила Воробьева:

– Лар, что ты Бориса динамишь? Гулянки, свиданки – и полное динамо! Нехорошо, некрасиво. А ведь он хороший мужик. Надежный, не маменькин сынок, на ногах и при бабках. Ты бы пригляделась, а? Мне кажется, он для жизни.

– Перекрестись, если кажется, – грубо ответила Лара. – Деньги его посчитала? Пожалела бедного? Стерва-подруга вводит бедного мужика в расход?

Воробьева обиделась и пропала на пару недель.

Но если честно, она права. Лара умела быть честной.

И снова изматывали ночные телефонные звонки, короткие встречи у подъезда, выяснение отношений.

Мучитель, называла она своего бывшего. Нет, точно, мазохист! Ладно я, ладно меня! Но так мучить себя!

На майские поехали в Питер – на этот раз не спонтанно, запланированно. Конечно, с Сашей и Машей.

В Вышнем Волочке Ларе вдруг стало плохо, и они лихорадочно стали искать больницу.

В приемный покой – ободранная дверь, деревянные полы, запах хлорки и мочи – Борис внес ее на руках.

Лара стонала. Вышел молодой усталый врач, выслушав неясные и туманные жалобы, развел руками.

– Сделаем рентген, возьмем анализ крови. Кардиограмму еще.

– Ну валяй, – резко ответил Борис. – И побыстрее! Пошевеливайтесь, слышишь? – И просяще добавил: – Сделай все по-людски, а? Я в долгу не останусь!

Врач словно проснулся от зимней спячки, испуганно закивал и, засуетившись, начал громко раздавать указания. Саша-Маша испуганно жались к стене.

Бледный Борис мерил шагами приемный покой.

Ничего не нашли. Сделали укол но-шпы и анальгина и сказали, что все в порядке.

После укола боль успокоилась, и Лара уснула. Сквозь ресницы видела, как Борис накрывал ее одеялом.

Сколько она спала? Час, два, три?

Открыв глаза, увидела Бориса – он сидел рядом с каталкой, на которой она спала, на узком и шатком стуле, уронив голову на руки. Она рассматривала его, словно видела впервые. И, кажется, впервые что-то шевельнулось внутри.

Саша-Маша, похожие на двух нахохлившихся воробьев, дремали в машине.

Двинулись дальше. В дороге здорово проголодались и зарулили в первую попавшуюся столовку. Борис потребовал для Лары овощной суп, пюре и кисель.

– Как для себя, поняла? – коротко бросил он растерянной девице в высоченном накрахмаленном колпаке.

Та испуганно закивала.

Все принесли. Странное дело, как он действовал на людей!

Лара с удовольствием ела пюре, запивая его теплым и сладким киселем.

– С тобой не пропадешь, – проговорила она.

– Не пропадешь, – кивнул он. – Будь уверена.

Уже при подъезде к Питеру их накрыло темное, почти черное небо, посыпался снег. Да, город на Неве знаменит природными сюрпризами! Метель была настоящей, с поземкой. Вот тебе и майские праздники. В городе непогода чуть поутихла, но было понятно, что хорошего ждать не приходится.

Трясущиеся от холода Саша-Маша жались друг к другу. Борис оглядел быстрым взглядом Лару и остановил машину у магазина «Березка», где продавали вещи и продукты за валюту.

– Вы в машине, – коротко бросил Борис Саше-Маше.

Те покорно кивнули.

– А ты – со мной! – велел он Ларе.

Та хмыкнула.

Конечно, Лара и раньше бывала в валютках. И даже однажды купила там моднющий батник – трикотажную кофту на кнопках-пуговицах. Сводила ее туда мамина сестра тетя Зина, приехавшая из Монголии, где была в командировке. Голубой батник и был подарком любимой племяннице – да и что привозить из этой Монголии? Дубленка и кожа дороговато, а больше и нечего. В общем, отделалась батником, но Лара была очень довольна.

Торговый зал был пуст, и три хорошенькие, тихо щебечущие продавщицы замолкли, уставившись на вошедших. Лара вдохнула нездешний, несоветский запах – горьковатый, натуральной кожи, меха, сладковатый косметики и прочие ароматы незнакомой и непривычной жизни.

Поедая глазами Бориса, девицы вытянулись в струну. Он объяснил коротко:

– Девочки, мы только что из столицы (при слове «столица» девицы нахмурили носики), приехали из тепла, практически лета, а тут вы со своими питерскими сюрпризами!

Переглянувшись, девицы развеселились и захихикали.

– В общем, так, – строго продолжил Борис. – Девушка замерзает, и мы не должны этого допустить! Милые мои, помогите!

На последнем предложении голос зазвучал жалобно и просяще, девицам это понравилось.

Засуетились все три:

– Дубленка, стеганая куртка, пальто?

Стеганую куртку не хотелось. Пальто… Да нет, тоже. Дубленка – мечта всех женщин страны Советов, коричневая, бежевая, серая! С ламой и цигейкой по полочке и опушке, легкая, теплая, модная. Да любая!

Дубленки, понятное дело, у Лары не было – откуда? Мама и папа простые инженеры, Лара студентка. Зимой она носила куртец – короткое пальтецо из синего драпа с капюшоном. Пальтецо досталось от той же тети Зины и было сшито какой-то умелой портнихой с загадочным именем Изольда. Попасть к этой Изольде было непросто. Да и брала она, по словам той же тетки, совсем не стесняясь. Но шила лихо, снимая фасоны с заграничных журналов. Куртец был легкий, теплый и клевый. Только немного заношенный.

Но какая дубленка в начале мая? А вот она, висит! Светло-бежевая, кофе с молоком, с пушистым воротником-шалькой и опушкой на рукавах. Но нет, на дворе май, покупать дубленку смешно и, потом, очень неловко.

И тут одна из девиц вынесла куртку – черную, замшевую, под поясок, тоненькую, мягчайшую, с узеньким воротником из черной же норки.

– Невесомая, – кивнула девица. – Прям мечта, а не куртка! Будете мерить?

Еще бы! Кто бы отказался от такой красоты?

Черная куртка пришлась впору. Нет, не так – она села на Ларе как влитая: плечи, спина, грудь, талия, рост – все сложилось.

Лара крутилась перед огромным зеркалом и любовалась собой. Да, хороша! Но как села куртка!

Перехватила взгляд Бориса – восхищение, восторг, радость?

– Берем, – коротко бросил он и направился к кассе.

Про цену Лара ничего не спросила – смутилась.

На холодную улицу вышла в обновке – старая ветровка лежала в красивом пакете.

– Спасибо, – сказала она, пожав Борису руку. – Тепло и уютно, спасибо!

Он улыбнулся.

В Ленинграде устроились в чьей-то квартире на Васильевском. Договорился, конечно, Борис. Зашли и ахнули – потолки метров пять, с лепниной. В комнатах камины, и надо же, работающие! Приятно пахло смолой и дровами. Паркетные, с инкрустацией полы, высоченные арочные окна, красивая старинная мебель, ковры и портьеры. Ничего себе, а?

Хлопая глазами, испуганные Саша-Маша стояли, прижавшись друг к другу.

– Дворец, ей-богу, дворец! Ты нас балуешь, Боб!

– Не вас, – коротко бросил он. – Вы просто удачно попали.

К вечеру погода чуть поуспокоилась, поутихла, и они отправились прошвырнуться.

Ах, как красив Ленинград, ее обожаемый Питер! Как было тепло и уютно в новой куртке! Как хорошо себя чувствовала Лара! Вот что такое тряпки, а вы говорите – душа и все прочее!

После ужина в «Астории» – Боря, Боря, какой же ты, брат, понтярщик – расслабились и до дома взяли такси.

Вернувшись, разделились по комнатам.

Саша-Маша в одной из спален, Борис и Лара в другой.

Лара стояла у окна и смотрела на улицу.

– На это можно смотреть бесконечно, – тихо сказала она и повернулась к Борису. – На воду, на этот город.

Он лежал на застеленной кровати и, не отрываясь, смотрел на нее.

Лара сняла халат и подошла к нему.

– Ты мне ничего не должна, – глухо сказал он.

Она легла рядом.

Вздрогнув, он повернулся и обнял ее. Лара почувствовала, как он дрожит. Руки его были огненными и влажными.

Вытянувшись в струну, она крепко зажмурила глаза. Про себя усмехнулась: «Ну вот, долгожданное падение наконец свершилось!»

Проснулась она, когда за окном расплывался жидкий серый питерский рассвет, осторожно встала и подошла к окну.

Стоять босиком было зябко, и, поежившись, Лара оглянулась. Раскинув руки, Борис крепко и, кажется, сладко спал. Она смотрела на него пару минут, потом, одевшись, на цыпочках, осторожно вышла из комнаты. Дверь предательски скрипнула, и Лара охнула от испуга. Но нет, он не проснулся.

В коридоре висела ее новая куртка. Лара протянула руки, чтобы снять ее с вешалки, но остановилась, замерла. Провела ладонью по мягкой, шелковой замше и резко отдернула руку.

Сорвав с крючка старую ветровку, она вышла за дверь.

Борис не позвонил ей ни разу. И слава богу!

Через два месяца Лара вышла замуж за своего мучителя, окончательно поняв, что жить без него она просто не может.

И они снова задыхались от любви, бултыхались на волнах бурных страстей, скандалили до хрипоты, орали до сорванных голосов, отчаянно спорили, без конца на чем-то настаивали, снова доказывали недоказуемое, целовались до крови, трясли друг друга за плечи, вытрясая остатки воспитания, чести и благородства, расставались навсегда и снова сходились навеки. За эти годы Лара сделала три аборта – рожать от него было безумием.

Так продолжалось три года.

Измочалив друг друга до нервного срыва – Лара тогда ходила к невропатологу, – они наконец расстались, поставили точку. Обоим было понятно, что это конец – бесславный, опустошительный, разрушительный, но вполне ожидаемый.

– Иначе мы поубиваем друг друга, – сказал он, и Лара согласилась.

В себя пришла Лара не скоро, года через полтора, и узнала, что бывший муж снова женат и даже готовится стать отцом. Ну и слава богу, какое счастье. Она искренне этому обрадовалась. Только бы не вернулся.

Она понимала – этого не случится. В конце концов, рефлекс выживания самый сильный из всех рефлексов. Выкарабкавшись на сей раз – спасибо, что жива, – она дала себе слово, что больше никогда и ни за что. Никаких браков, ни-ни, с нее довольно.

Слово Лара держала четыре года. Четыре года свободы, а потом влюбилась. Сама не ожидала – ей казалось, что внутри пустыня, черное выжженное поле, глубокая воронка от снаряда – не засыпать. Но нет ведь!

Новый избранник казался полной противоположностью ее бывшего мужа – созидатель, а не разрушитель. Не истеричный демагог, а сдержанный, трезвомыслящий, тактичный, уравновешенный флегматик. Не поэт-неудачник, бросающийся из огня да в полымя, а успешный, даже известный математик. В общем, шла от противного.

Но ничего не получилось – не совпали. И дело тут не в разных темпераментах и ментальности, а в другом – они так и не стали родными людьми, с каждым днем все больше и больше отдаляясь друг от друга. Скоро у каждого была своя жизнь – свои интересы, свои друзья, свои путешествия.

Странно, правда? И чувства были, и страсть. И уважение. А нет, не срослось… К тому же не получалось с детьми – еще бы, столько абортов, – а детей математик хотел фанатично.

В общем, к сорока годам Лара осталась в статусе свободной женщины. Как известно, на свете счастья нет, а есть покой и воля. Да нет, покоя тоже не было, какой там покой!

А вот свобода и воля были. Точнее, Лара сделала все, чтобы была свобода. Теперь уж она от своего решения не отступится – с замужествами она завязала.

Жила она вовсе не плохо. Выглядела прекрасно: стройная и худощавая, она легко, без усилий, избежала вечной проблемы возрастных женщин – набора веса.

И здоровье не подводило – тьфу-тьфу, и зарабатывала она прекрасно, и ни в чем не нуждалась. И однокомнатной квартиры на Калужской ей вполне хватало – зачем ей хоромы? К пятидесятилетию сделала себе подарок, купила машину и сдала на права. Два раза в год выезжала за границу – в сентябре на море, среди зимы в Европу.

С мужчинами тоже было все в порядке – любовники не переводились. Еще бы, женщина, не заводящая разговоров о браке и не мечтающая о замужестве, – несбыточная мечта холостяков и женатых.

Воробьева вышла замуж за немца и свалила в Германию. Конечно, связь не теряли. Пару раз встретились – один раз в Мадриде, второй в Роттердаме. Первые годы Ритка Лару к себе не звала, говорила, что квартирка маленькая и скромная, Лара понимала – подруга стесняется: вышла замуж за иностранца, а живет в пятиэтажке.

Но когда чета Беккер купила дом, Воробьева проявила немыслимую активность.

Лара смеялась:

– Хочешь похвастаться? Да вижу, что классный! По фоткам вижу!

Долго не складывалось, но наконец собралась. В тот год пожертвовала морем, полетела в Билефельд в конце сентября: бабье лето, золотая осень, фестивали пива, тепло, но нежарко – словом, красота!

Располневшая Воробьева рыдала у нее на плече так, что на них оборачивались.

– Ритка, ты что? – Смущенная Лара пыталась вырваться из крепких объятий.

Муж Воробьевой отбыл в командировку – подгадали. Сидели на веранде, укутанной в разноцветный девичий виноград, пили красное вино, щелкали по старинке семечками, любовались голубым, прозрачным небом и трепались без остановки.

К вечеру становилось довольно прохладно, но уходить в дом не хотелось – участок, утопающий в белых, розовых и голубых гортензиях, был прекрасен.

– Ганс мой, – вздыхала Воробьева, – достал этим участком! Садовод хренов, еще со своей чертовой немецкой пунктуальностью! Прикинь, ходит поутру и собирает случайно залетевшие листики. Наберет пяток и вздыхает – непорядок!

– Да ладно тебе, – смеялась Лара. – Хороший мужик, крепкий хозяин! И дом такой! А ты, Воробьева, все ноешь!

Дом и вправду был хорош, настоящее шале с деревянными темными поперечными перекладинами и красной черепичной крышей.

Риткин сын учился в университете и жил в другом городе.

Сама она не работала, днями смотрела сериалы и торчала на кухне. Из развлечений – фермерский рынок два раза в неделю, редкие гости.

– На кофе, только на кофе! Прикинь, я хочу что посерьезнее приготовить, ну как у нас, у русских, принято, а мой – ты что, спятила? Кофе, орешки, печенье – всё, алес!

Воробьева кисла, ныла, но, предложи ей другую жизнь, вряд ли она б согласилась.

– Живем как типичные бюргеры, – вздыхала она. – Рынок и обед с его матушкой по воскресеньям! Вот и представь мою жизнь!

– Тебя бы сейчас в наш сумасшедший мегаполис! – смеялась Лара. – По пробкам да на работу! Или в метро – поверь, не лучше!

Но подруге не завидовала, нет, и жизнь свою вольную, без кухни, заботах о муже и ребенке, без обязательных и скучных обедов у родни, не променяла бы ни за какие коврижки. Как говорится, каждому свое. Правда, предстоящая старость все-таки ее волновала.

Нет, она не про пресловутый стакан воды – были бы деньги, всегда найдется тот, кто поднесет! Думала о другом – любовники кончатся, родители уйдут, близких родных никого… С кем она останется, с чем? «Ладно, – утешала себя она, – зато я свободна, и никаких обязательств. И это мое решение, я сама выбрала свободу и ни разу не пожалела. А что там в старости… Да кто знает, кому сколько отпущено?»

Как-то поехали в гости – русская компания была шумной, гостеприимной и хлебосольной: холодец, пирожки, баранья нога.

– Во-о-от! – бурчала Воробьева. – Это вам не немчура – орешки и виски! Это наши, русские люди! Вот она, щедрость русской души.

На «свеженького», конечно, накинулись – что, да как: политика и правительство, цены и экономика.

Лара искренне удивлялась: неужели их действительно интересует прежняя, давно оставленная жизнь? Оказалось, что да, интересует, и очень. В разговоре краем уха уловила знакомую громоздкую фамилию. Уточнила:

– Борис? Вы говорите про Бориса? Того, кто жил на Тверской? Ой, простите – на Горького?

Подтвердили:

– Да, он самый. Жуткая судьба, да? Просто кошмар, а не судьба.

– А что такое? – испугалась она. – Я ничего не знаю. Мы дружили, – она запнулась, – в ранней молодости, потом разошлись…

Ей рассказали:

– В восьмидесятых посадили. Валюта, фарца – пасли, видимо, давно. Откупиться не получилось, хотя деньги были, и деньги большие. Стояли андроповские времена, шли показательные процессы.

Вернулся он разбитым, больным стариком. Кстати, привез оттуда, из Читы, жену, красивую деревенскую девку. Родители, конечно, были в ужасе. А что делать?

В общем, дальше еще грустнее – девица начала поддавать и гулять, гнобить и без того сломленного Борьку и больных стариков.

В итоге – случай не единичный, сколько таких! – Борька повесился, папаша его умер, а старуху, Борькину мать, эта приезжая сука сдала в дом престарелых.

И все ей, представьте: квартира на Горького – пардон, на Тверской, – и дача в Ильинском. Все цацки старухины. Правда, говорят, что сама вскоре спилась окончательно. Но точно не знаю, утверждать не берусь. В общем, такие дела… Жалко его, хороший был парень! И вот такая судьба. Да! – оживился рассказчик. – Говорили, что была у него какая-то несчастная любовь, запутанная история, личная трагедия, после которой все и посыпалось, полетело.

Лара молчала.

На большее не было сил. Разболелась голова, и захотелось на воздух. Разочарованная Воробьева вызвала такси.

Лара долго сидела в саду под темным, чернильным, усыпанным яркими мелкими звездами небом.

Удушливо пахли розы, изредка вскрикивала какая-то ночная птица.

Воробьева давно спала, а Лара все сидела и вспоминала: квартиру на Васильевском, узкое окно с видом на Стрелку, старинную кровать с высокой резной спинкой и Бориса, смотрящего на нее задумчиво и очень грустно.

Она вспоминала раннее утро, и свой торопливый побег, и испугавший ее громкий скрип двери. И темный коридор, и тяжелую старинную вешалку, на которой висела черная курточка. Черная курточка из нежнейшей замши, с узким норковым воротничком, которую было невыносимо жалко оставлять в этой чужой, огромной, красивой и какой-то нежилой питерской квартире. И она еще долго не могла ее забыть и все пыталась найти что-то похожее.

Но нет, не нашла.

Что она жалела, господи? Что искала? А, куртку! Смешно. Так смешно, что больно и тошно. А главное, кажется, она пропустила то, что важнее всего.

Будем прощаться?

Сколько лет прошло – года три, четыре? Ну да, ближе к четырем. С цифрами и датами у Жени всегда были проблемы.

Все началось, как обычно – ничем не примечательное и даже вполне заурядное письмо от поклонницы. Сколько их, этих писем! Нет, Женя это очень ценила! Очень! Ценила, дорожила и придавала этому большое значение – читатель нашел ее почту, потратил время и написал. Да не просто написал, но поблагодарил, осыпал комплиментами. А если уж объяснил, разобрал, что его зацепило и тронуло! Бывали и письма, в которых человек признавался, что Женины книги поддержали в тяжелый, невыносимый момент жизни, выполнили роль последней соломинки, хрупкого мостика в жизнь, всколыхнули воспоминания и дали возможность поверить, что все еще будет. Письма эти – лучшая награда для автора. Лучшая. Самая ценная, самая важная и значительная. Бесценная награда за непростой, прямо скажем, труд. За бессонные ночи, вечные сомнения и вечные страхи, что книга не получится, не покажется искренней, что читатели не поверят.

Писательские страхи… Несть им числа.

Бывали письма, которые ошарашивали, оглушали, сбивали с ног. От таких Женя цепенела. Поражала невыносимая степень трагизма. Как человек может все это перенести, думала Женя. Как? Откуда черпает силы, как поднимается вновь и, пусть шатаясь и держась за углы, все же идет? Как продолжает жить и умудряется верить? Как после всего, что с ним было, находит что-то светлое, обнадеживающее, утешающее, воодушевляющее? К этим письмам Женя относилась с особой нежностью и бережливостью.

Кстати, отвечала она всем и всегда, если уж не совсем откровенная глупость. Бывало и такое, к счастью, редко.

Бывали, правда, и другие письма. «Не один же елей льется на мою израненную писательскую душу!» – смеялась Женя. Здесь корреспонденты четко делились на группы.

Первую Женя называла «училками». С плохо скрываемым восторгом – ну просто представлялись их счастливые лица – они искали ошибки. Да, да, именно так, с восторгом и радостью, как будто это их возбуждало.

Женя удивлялась – как можно так читать текст? Не следить за сюжетом, а подчеркивать ляпы остро отточенным карандашом и не менее острым взглядом и ловить от этого кайф куда больший, чем кайф от книги. Уж если ты так сосредоточиваешься, так рьяно отслеживаешь описки и опечатки, то точно много в тексте упускаешь – Женя была в этом уверена. И не только сюжетную линию, но и диалоги, характеры. Ведь ты только ищешь ошибки!

Судила она по себе, потому что тоже была читателем. Ого-го, каким читателем была Евгения Сокольская! Читала взахлеб, и уже давно были выбраны любимые авторы – дорогие коллеги – и книги, от которых раскрывалась душа, начинало ныть от счастья сердце: ах, как же здорово, как же чудесно! И, конечно, при такой любви и восхищении, при таком упоении и напряжении Женя не обращала внимания на мелкие казусы и несовпадения, временные несостыковки – у самой такое бывало. Да и разве вообще дело в этом?

А если уж взгляд что-то цеплял, с раздражением отмахивалась и поскорее перескакивала эту маленькую, почти незаметную кочку – чтобы дальше, вглубь, в рай, где счастье и радость.

Ее увлекали лихо закрученные истории, описание героев и природы. Не просто увлекали – удивляли. Она плыла по страницам любимых книг и ощущала полнейшее счастье. Как часто она восхищенно думала об авторе: «Ах, ну какая же умница! А я так не умею».

Нет, это не огорчало, потому, что она точно знала: у нее есть другое. Недаром же ей пишут такие письма. В общем, как говорится, каждому свое. И еще часто думала: «Я получила такое море любви! Разве я на это рассчитывала?»

«Бедные, – думала она про “училок”, – им не дано получить удовольствие».

Хотя нет, неправда – удовольствие они получали. От того, что тыкали автора носом. Едко, язвительно, ядовито, но явно возбужденно – с нездоровым удовольствием, наслаждением и удовлетворением! С каким кайфом указывали, а потом и грозили пальчиком автору, редактору, корректору, издательству в целом.

«Грамотеи, – раздражалась Женя. – А сами-то, а? Кто вы и как состоялись?»

«Читаю вашу последнюю книгу и удивляюсь: неужели вы считаете себя писателем? Это же полная чушь, далекая от литературы! Это же невозможно читать!»

«Милая ты моя! – удивлялась Женя. – Ну зачем? Зачем тратить время и ехать в книжный? Зачем тратить деньги – книги-то нынче недешевые. Зачем обрекать себя на такие муки? На чтение пустой, неталантливой прозы? Зачем так себя утомлять? Только для того, чтобы потом написать автору, что он бездарность?»

Вторые, «корректные», как называла их Женя. Здесь могли быть замечания – справедливые, полезные. За них она всегда говорила спасибо и к авторам этих писем относилась с уважением, понимала, что они хотели как лучше.

Но все равно думала, что сама никогда бы и ни за что не попеняла автору на ошибки. Может, просто знала, что это – писательский труд?

И вот то, первое, письмо.

Начиналось оно так: «Уважаемая Евгения Александровна! Дорогая и любимая Женечка!»

Ох, вроде бы все нормально, мило и доброжелательно. Женя давно привыкла, что к ней обращаются именно так: «наша Женечка», «наша дорогая Женя», «ощущаю вас своей подругой, как будто мы сто лет знакомы и вы все про меня знаете, вы давно стали мне близким и родным человеком». В общем, что-то подобное. Разумеется, она не обижалась. Скорее, гордилась доверием, искренностью, доброжелательством. Читательницы ее воспринимали как давнюю хорошую знакомую. Ей доверяли. Делились проблемами. Просили совета. «Неужели я кажусь таким мудрецом? – смеялась она. – О господи, знали бы вы, сколько ошибок наделала я, умница Женя! Сколько приняла поспешных, неправильных решений! И как позже в этом раскаивалась! Я живая, импульсивная, резкая. Как часто мне это мешает! К тому же я вечный борец за справедливость, хотя давно поняла, что мало кому это надо. А про все остальное мы умолчим – про все мои замечательные, просто отменные качества. Умолчим, потому что неловко перечислять. И про ум мой невероятный, и про острую чуйку, и про мудрость мою премудрость. И про благоразумие. И про рассудительность. Эх!»

Но при этом понимала – не в мудрости и благоразумии дело, а в отсутствии фальши, именно поэтому ей и верили. Читательницы чувствовали, что она одна из них. Как и они, эти милые женщины, она пылко и страстно любила и разводилась, рожала детей, страдала от непонимания, боролась с трудностями и болезнями. А если оказывалась погребенной под обломками, заваленной камнями, так, что невозможно дышать, то, обдирая ногти и локти, карабкалась, выбиралась из-под руин, поднималась и шла дальше. В общем, она была живая и понятная и никогда этого не скрывала. Ей было не стыдно рассказать от своих проблемах и жизненных перипетиях, не углубляясь, конечно, в подробности. Ее героини пытались справиться с бедами, и им это удавалось. Они принимали удары, переживали предательства, ломались, складывались пополам – казалось бы, всё, не подняться. Но нет, все они, эти женщины, тетеньки, как называла их Женя, сопротивлялись, отчаянно боролись и – воскресали. И жили дальше после страшных предательств, измен, потерь и болезней. Они справлялись с одиночеством, унижением, полнейшим отчаянием и неверием, со своими страхами. Они жили дальше, и в этом был главный посыл.

Итак, прочитав «дорогая и любимая Женечка», она усмехнулась по-доброму. Получается, автор письма воспринял ее как знакомого, понятного и близкого человека. Кроме приятного – ничего! Никакого раздражения, что вы, лишь благодарность. Только времени было катастрофически мало – ведь на откровенное, доверительное и искреннее письмо ответить отпиской нельзя – неприлично. Выходит, надо собраться, вникнуть в текст и уж тогда сочинить ответ. Здесь не отделаться банальным «иметь такого читателя большое писательское счастье, спасибо!».

Ну что же, однажды решила она, значит, это миссия, данная мне сверху. Нет, без пафоса! Просто вышло вот так. Со вздохом посмотрев на часы и собравшись с духом, Женя отвечала.

А в этом письме не было никаких истерик по поводу страшной судьбы, никаких стенаний «за что мне такое?». И ответа на вопрос «что делать?» и «как быть, как поступить» здесь у нее не спрашивали. И не делились страшным диагнозом, от которого холодело сердце и выступали слезы, бывало и такое.

«Спасибо за ваши книги, – писала читательница. – Они помогают в тяжелые минуты, поддерживают и дают надежду. Мы с вами – уж извините за нахальство – на многое смотрим одинаково. Словом, спасибо за единомыслие, всегда приятно встретить человека, близкого духом».

И случаев из жизни не было, лишь признание ее писательского труда и самые дорогие слова: «Вы так понятны и так созвучны нам, женщинам!» Ну и пожелания здоровья, хорошего настроения, творческих удач.

Было видно, что корреспондент – человек с тонким юмором, тактом и явно доброжелательный.

Конечно, Женя ответила: «Большое спасибо за теплые слова». И в ответ пожелала здоровья и душевного комфорта.

Ответила и забыла.

Следующее письмо пришло через пару месяцев. И снова все очень оптимистично, с хорошим юмором, с фотографией пегой белки на заснеженных перилах балкона.

Людмила – так звали новую знакомую – жила в Сибири, точнее, в Академгородке. Математик по образованию, когда-то она занимала важный пост, ныне же была пенсионеркой. Она с восторгом и нежностью описывала сибирскую зиму, голубоватый, сверкающий снег, хитрых и наглых белок, стучащих лапкой в окно балкона и требующих орешков. Лыжные прогулки по морозному зимнему лесу – белоснежному, сверкающему, хрустящему, удивляющему пугающей тишиной.

Вскоре выяснилось, что Людмила занимается танцами – не просто танцами, танго! А танго, знаете ли, целая философия, а не только движения и темперамент. На языке танго можно разговаривать, объясняться в любви, негодовать, прогонять и звать обратно.

Кроме танцевального кружка и лыжных прогулок новая знакомая много читала: «Женя, книги – главная радость в жизни!» И в этом они совпадали. Долгими зимними вечерами – «здесь у нас зима, Женечка, – главное время года!» – Людмила играла с соседкой в скраббл, изучала итальянский, регулярно ходила в бассейн, в театр и на концерты классической музыки – «раз в две недели это уж непременно, как “Отче наш”!» Она неплохо разбиралась в кинематографе и открыла для Жени много полезного. Словом, общаться с ней было не просто легко, а еще интересно и познавательно.

В переписке они обсуждали прочитанное и просмотренное, ненавязчиво обмениваясь мнениями, в который раз удивляясь их совпадению.

Про себя, про свою прошлую жизнь Людмила по-прежнему не обмолвилась ни единым словом. Женя вопросов не задавала.

Между ними возникла ненавязчивая, ничем не обременяющая, а даже вполне любопытная своей информативностью дружба. Или приятельство – как угодно. Но в любом случае отношения приятные, без посягательств на чужое пространство и время.

Не то чтобы Женя ждала этих писем – слишком много забот и проблем было в ее непростой, напряженной и стремительной жизни. Но, получив очередное письмо, искренне радовалась.

Через полгода Людмила прислала ей свою фотографию. При этом сто раз извинилась: «Долго сомневалась, нужно ли, и все-таки решилась. Вас в лицо я знаю, читала все ваши интервью, видела по телевизору, а вы меня нет! Ну вот, полюбуйтесь!» Все, конечно, с иронией.

Женя залюбовалась – Людмила была прекрасна. Во-первых, невозможно поверить, что даме за семьдесят. С фотографии смотрела стройная, подтянутая, ухоженная и красивая женщина. Копна рыжих, чуть вьющихся волос, яркие, светлые, умные и теплые глаза, прекрасная улыбка, ухоженные руки, симпатичный домашний костюм. Фото было сделано в интерьере квартиры. Острый женский и писательский взгляд сразу отметил чистоту и уют, стеллаж, плотно заставленный книгами, ветки распустившегося багульника в вазе, красивую мебель и стильные занавески. Было очевидно, что у хозяйки хороший вкус и склонность к порядку.

На руках у Людмилы сидел здоровенный рыжий котяра, морда хитрая и наглая, впрочем, как у всех котов, – Женя была ярой собачницей. Наглый, но глаза умные, с ухмылочкой. Фото сопровождало короткое письмецо: «Рыжий – мой лучший друг. Связь у нас просто космическая. Да, да, вы, Женя, только не смейтесь! Разговариваем глазами, понимаем друг друга с полувзгляда. Знаете, я раньше думала, что так не бывает! А вот, оказалось по-другому. Да и вообще… после смерти сына и мужа Рыжий стал для меня всем. Ну в общем, вы поняли: чокнутая старушка, ха-ха!»

Все. Больше ни одного слова. Ни про сына, ни про мужа. Скоро год, как они переписывались. Сколько там писем? Женя пролистала почту. Прилично. И ни разу – ни разу! – Людмила не обмолвилась о своем горе и страшных потерях.

Признаться, Женя была в недоумении. Да нет, ничего плохого она не подумала. Просто удивилась силе духа, такту, легкости какой-то. Как после этого ада, после такой страшной трагедии Людмила смогла жить? Да не просто жить – танго, лыжи, итальянский, скраббл, ручная белочка, требующая орешков, спектакли, концерты, кино, книги.

Юмор и вечный позитив. Вот строчки из писем: «Женечка, дружочек! Вот прошлась сегодня по лесу – ерунда, всего пять километров, больше поленилась. Но остановилась перевести дух, оперлась на палки и стала смотреть ввысь, на кроны деревьев, темные, густые, в пышных шапках голубоватого снега. В чистейшее синее – да, да, синее, а не голубое, верите? – без единого облачка небо. На взлетающих, громко вскрикивающих птиц – от неожиданности пугаешься и вздрагиваешь, и снег сыплется за воротник. И снова замираешь от тишины, столбенеешь. Она завораживает, парализует, вводит в какой-то морок. Стою и не могу сдвинуться с места.

Или я совсем выжила из ума? Женечка, скажите честно, я ненормальная?

Ведь почти всю жизнь живу в Сибири, человек я лесной, лес люблю всякий – и зимний, и весенний, и летний. А уж осенний и говорить нечего! Но каждый раз удивляюсь этой тишине, красоте, запахам невероятным! Да, да, даже зимой. Поверьте, и зима пахнет, да еще как!»

Однажды Людмила прислала коротенький рассказ. Не рассказ – рассказик. Если честно, Женя немного напряглась. Сколько раз было такое – сначала письмо с комплиментами, затем переписка и сплошной елей. А потом «вы не прочтете мои творения?». Не всегда, кстати, просили с юмором – иногда это звучало вполне серьезно: «Мое творчество, мои произведения». «Пожалуйста, прочтите и – дальше с вариантами: – дайте свою оценку, помогите протолкнуть в издательство, отредактируйте (мама дорогая!), напишите рецензию, не могли бы вы дать рекомендацию и написать пару слов на обложке?»

Женя читала. Честно, читала. Правда, ей хватало минут десяти – не так страшно. Пара страниц – и уже все понятно, где полная, беспросветная чушь и графоманство,

Да, что-то хотелось дочитать до конца. Хотя, признаться, таких рукописей было не просто мало – их было мизерно мало! Но в таких редких случаях Женя всегда старалась помочь.

Женя подробно объясняла, что есть профессия, писательский труд, и это не когда взбрело в голову, сел – и, нате вам, накалякал. Это именно труд, профессия, ремесло, которое требует непомерных затрат, моральных, душевных, физических, временны́х.

«Вы готовы к этому?» – спрашивала она. Ее корреспонденты терялись, – очевидно, готовы к этому не были. «Ах, это выглядит так? Ну ничего себе… А я представляла (представлял) это совсем по-другому…»

«Нет, милые мои! – заводилась Женя. – Все именно так, и никак не иначе! И да, к сроку! И да, не спустя рукава! И да, никаких там оттяжек, задержек и объяснений, что не смогла, уехала отдыхать, женила сына, болела, не было вдохновения. Чего у вас не было? Вдо-хно-ве-ния? А не объясните ли мне, опытному автору, написавшему тридцать пять книг, что это за птица такая – вдохновение? И еще что-нибудь про музу и Пегаса. Э, нет, так не пойдет, ребята! Жените сына, болейте – не дай бог, конечно! – поезжайте в отпуск, ждите музу и вдохновение, можно вместе с Пегасом. И извините за резкость».

Да, и еще! Вопросы про заработки. Ну это вообще шапито! А такие вопросы были, почти каждый раз. «Странное дело, – думала Женя, – многим кажется, что писательский труд легок, приятен, уж точно без дурного запашка, и приносит не только известность и славу – вещи, надо сказать, приятные, – но и устойчивое материальное положение».

Когда возникала просьба прочитать рукопись, Женя взрывалась.

Ну неужели они думают, что у нее столько свободного времени, чтобы потратить его на чтение чужих текстов, а не на дочку, не на мужа и маму? Не на то, чтобы с семьей съездить на дачу, где можно усесться с прикрытыми глазами в кресло-качалку, скрипящее, дырявое, еще дедово, и тихонечко наблюдать. Наблюдать и слушать, как что-то негромко обсуждают дочь с мужем, как мама ворчит по поводу запущенного цветника – все правильно, заниматься им некому, все пашут, как волы, и приезжают на выходные отдохнуть, а на сорняки всем глубоко наплевать, как бы мама ни обижалась. Да в конце концов слушать пение птиц, лес, тонко гудящую в отдалении электропилу или монотонное жужжание соседской газонокосилки. Слушать и слышать. И потихоньку подремывать…

А если, к примеру, зима или поздняя осень, то лучше всего улечься на любимый диван, завернуться в старенький плед и смотреть бесконечный сериал – например, о Шерлоке Холмсе или о старушке миссис Марпл, тоже неплохо.

Отдых. Как мало его было в Жениной жизни. А тут еще такие вот просьбы. А не откажешь – ты уже в статусе друга, с тобой поделились сокровенным, в общем, вступив в эту связь, выходило, что ты обязана среагировать, дать оценку и по возможности помочь. В общем, за пятнадцать лет существования в профессии и за одиннадцать лет популярности количества присланных текстов было не сосчитать.

По счастью, рассказ Людмилы оказался коротеньким и остроумным, что-то про отношения с соседкой по даче, старушкой с небольшим приветом, но при этом неглупой и с нестандартным мышлением.

Женя улыбнулась и ответила, что да, очень мило и позитивно.

Людмила написала, что рассказики эти, так же, как и стишки, она пишет исключительно для этой пожилой дамы, прожившей кошмарную, страшную судьбу – фашистский концлагерь, потеря всей родни, потом лагеря сталинские, а дальше бесконечное, тотальное одиночество.

Сколько их, подобных судеб! Но дама выстояла, нашла в себе силы жить, шьет себе смешные наряды с намеком на театральность – нереализованная мечта стать актрисой, ставит спектакли в местном ЖЭКе и даже вышивает ковер. «Женечка, вы представляете, целый ковер!» А рассказиками этими и стишками Людмила просто ее веселит.

«Уф, – выдохнула Женя, – значит, никаких писательских амбиций, никаких далеко идущих планов, дружба наша бескорыстна. В общем, все хорошо!»

Людмила делилась впечатлениями, красиво и точно описывала природу, смешно рассказывала об интригах в танцевальном кружке – оказалось, что там, в обществе далеко не юных дам и преподавателя, молодого мужчины демонической внешности, возникали влюбленности, ревность и даже соперничество.

В очередном письме Людмила поделилась, что страстно ждет лета и поездку на море. Море – счастье, мечта и вечная, непроходящая любовь! «Может, оттого что я сибирячка?» – спрашивала она.

Поездка планировалась на конец августа, и Людмила просила совета: «Куда? Вы же поездили, Женечка? Конечно, хочется не только моря, но еще и впечатлений, истории, архитектуры!»

Женя, как человек опытный и морезависимый, с жаром принялась предлагать варианты, подробно описывая достоинства и недостатки тех или иных, знакомых ей мест: Португалии, Испании, Италии. Вспоминала с упоением и восторгом, с подробным рассказом о природе, побережье, отелях, древностях и ресторанчиках с отличной кухней. Словом, увлеклась. А отправив письмо, разнервничалась – доходы у работающего человека и пенсионера сильно различаются, а этого она не учла. Неловко получилось. Куда может поехать российский пенсионер? Пути, кажется, два – Турция и Египет. Надо надеяться, что умная, славная и доброжелательная виртуальная подруга простит ее бестактность и не обидится. Да и море в Турции все то же Средиземное, а Людмила тосковала именно по морю.

Ответила Людмила не сразу, ввергнув Женю в еще больший конфуз – выходит, обиделась. «И правильно сделала! Думать надо, малоуважаемая Евгения Александровна. Вот не зря ты не любишь давать советы», – упрекала она себя. Решила подождать, а уж спустя пару недель как ни в чем не бывало весело поинтересоваться Людмилиным выбором – так, беспечно и между прочим: «Ну что, дорогая? Что вы решили? А как насчет Антальи? И старый город имеется, и вкусная еда, и прекрасный дешевый шопинг, что украшает любое путешествие!»

Письмо от Людмилы пришло через пару недель. Как всегда, бодрое, короткое, безо всяких там завитушек и ненужных прилагательных: «Дорогая Женечка! Ставлю вас в известность, исключительно чтобы вы не волновались: я пропаду на пару-тройку месяцев. Увы, дела оказались срочными и безотлагательными. Чтобы не интриговать и не отнимать ваше бесценное время на думки разного рода, решила сказать правду – я, Женечка, ложусь в больницу. Диагноз еще не подтвержден, дальнейшие действия не очень понятны – но будем надеяться на лучшее! Как вы поняли, поездка моя, увы, откладывается на весьма неопределенный срок. Но что поделать, бывает и так! Дорогая моя! За меня не волнуйтесь, проблем у вас и так выше крыши. Как только выйду из “заключения”, сразу же напишу. И не вздумайте отвечать и утешать меня – не тратьте свои силы и время. У меня все хорошо! Обнимаю вас, ваша Людмила (волнуюсь только за Рыжего – но он под присмотром чудесной соседки)».

Женя в бессилии опустилась на стул. Ее зазнобило. Поежившись, она посмотрела в окно. Там ярко светило солнце и заливисто и нахально чирикали птицы. Она вытащила из шкафа вязаную шаль, любовно подаренную ей Танюшей, казанской читательницей, давно ставшей подругой. Дрожащими руками натянула шерстяные носки. Но озноб не утихал. Поджав ноги, Женя угнездилась в кресле. Все понятно и без подробностей.

Сколько Женя сталкивалась с подобными случаями! Ей писали из больничных палат онкологических больниц, писали женщины, прошедшие все стадии ада, но продолжающие верить в лучшее. Благодарили за книги, которые их поддержали. Благодарили за надежду. Они благодарили ее! За что, господи? Что она сделала, чтобы заслужить эти слова? Это им, стойким борцам, надо поклониться за их веру, упорство и упрямство, за их невероятную силу духа.

Она вспомнила, как однажды выступала в онкоцентре. Выступление не было запланировано, командировка была насыщенной, сложной, расписанной буквально по минутам. За три дня надо было успеть многое – две записи на радио, прямой эфир на местном телевидении, каждое утро интервью в холле отеля, дальше библиотеки и книжный магазин. Еле успевала перехватить что-нибудь по дороге, глотнуть чашку кофе, все на ходу, на бегу.

На встрече в книжном к ней подошла женщина – оказалось, врач той самой онкобольницы – и попросила о встрече. Женя растерянно обернулась на Светлану, свою сопровождающую, держащую все под контролем и регулирующую ее передвижения. Та качнула головой:

– Нет, никак. Никак не впишемся, Женя! Ну ты и сама это знаешь!

Больница находилась за городом. Не московские расстояния и, конечно же, и не московские пробки, но все равно это заняло бы время.

Женщина смотрела умоляющими глазами.

– Евгения Александровна, дорогая! Ну я вас очень прошу! Как они ждут этой встречи! Нет, я все понимаю – у вас все по плану, а тут вклинились мы.

– Хорошо, – кивнула Женя, – давайте попробуем. Но только вечером, совсем вечером вас устроит?

– Жень! – Светлана дернула ее за руку. – Ну что ты творишь! После какой библиотеки? Ты понимаешь, во сколько мы закончим? Подумай – встреча в семь, потом автограф-сессия с разговорами – тебя ж просто так не отпустят. А чай с сотрудниками? Ты же знаешь, как они готовятся. Раньше девяти точно не выйдем! И ты, дорогая, к этому времени, – Светлана нахмурилась, – вообще будешь труп. Куда еще ехать, тем более за город?

Все так, все правильно. Целый день встречи, бесконечные разговоры, к вечеру язык распухает, становится почти неподвижным. Хочется одного – зайти в номер, рухнуть в кровать и закрыть глаза. Но главное – молчать! Молчать, молчать, ни слова! Даже домой она в такие вечера не звонила. Короткое сообщение: «Все ок, до завтра, легла».

Да и Светлане, между прочим, нужно домой! А одну Женю ни на какую встречу она не отпустит. Света – человек ответственнейший, профессиональный, к тому же они давно стали уже приятельницами. Рядом с ней авторы чувствовали себя абсолютно уверенно: Светлана все разрулит, со всем разберется, все расставит по своим местам, найдет время покормить, даст возможность прилечь на диван в кабинете директора библиотеки или магазина. Принесет кофе или чай, купит фруктов в гостиницу на вечер. Работать с ней было одно удовольствие.

Но у Светы была семья, дочь и муж, к которым хорошо бы было вернуться хотя бы к десяти вечера.

– Я поеду одна, – шепнула ей Женя, – и даже не спорь. В конце концов, это мое решение, и ты тут ни при чем!

Верная Света горько вздохнула.

Переводя взгляд с Жени на Светлану, доктор совсем растерялась и снова принялась жарко извиняться.

Украдкой Светлана покрутила пальцем у виска – дескать, ты чокнутая, подруга! Женя согласно кивнула – ну да, с этим трудно поспорить.

После встречи в библиотеке, объяснив ситуацию милейшей заведующей, от чая отказались, и Женя прыгнула в присланную больничную машину. Светлана села рядом. Женя взяла ее за руку.

Как просто проверяются и проявляются люди – и как каждый раз это удивляет!

Ехали вдоль темного леса, слабо освещенных деревенских домиков, по отвратительной, разбитой дороге, но она и вправду заняла полчаса.

Женя смотрела в темное окно и думала о том, что она сейчас скажет этим людям. Обычные банальные слова? Дескать, держитесь, не теряйте надежды и веры, все будет хорошо и даже отлично? Конечно же, пожелает им сил, терпения, выдержки. Расскажет про известные случаи, когда женщины побеждали непобедимую, казалось, болезнь. Господи, да все это они знают в сто раз лучше нее. Женя будет бодриться, задорно улыбаться и делать вид, что все хорошо. Она сможет, привыкла быть еще и немного актрисой, за долгие годы привыкла ко всякому. Она знает, как ответить упавшему, потерявшему последнюю надежду, растерявшемуся и не знающему, что делать, как жить, да и вообще – надо ли? Женя всегда призывала к борьбе, повторяла, что надежда умирает последней, убеждала, что опускать руки нельзя – ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах. В общем, снова сплошные банальности. А что тут придумать еще? Вся наша жизнь состоит из банальностей.

Улыбающаяся, бодрая и веселая Женя, Евгения Сокольская, известная писательница, автор женской прозы, милая, добрая, позитивная. Несущая надежду, дарящая веру. Славная тетка, такая своя. Но иногда, если честно, именно в эти минуты ее от себя немного подташнивало.

Машина остановилась у металлического забора. Казалось, забор был бесконечным. Вдоль него черным полукружьем глухо и плотно стоял хвойный лес.

Сразу оглушила тревожная тишина, и Женя поежилась. Верная Света решительно взяла ее за руку.

Зал для конференций оказался не очень большим, полукруглым и уютным – то ли от приглушенного верхнего света и настольной лампы с голубым абажуром, стоявшей на столике на сцене, то ли от задернутых плотных синих штор. В зале стояла полнейшая тишина.

Почти все кресла были заняты. Сотрудники, врачи и сестрички в белых халатах, пожилой младший персонал, нянечки и повара и сами больные. Никаких серых, застиранных больничных халатов – женщины были одеты в разноцветные спортивные и домашние костюмы, на ногах кроссовки и балетки. Подкрашенные глаза и губы, сережки и колечки, улыбки на губах. Слабые, горько-отчаянные, недоверчивые, но улыбки. Пожилые, среднего возраста и – господи, помоги! – совсем молодые, совсем девочки. У всех прикрыты головы – шапочки, косынки, банданы, бейсболки.

У Жени сжалось сердце. «Только бы не разреветься, – подумала она, – только бы не задрожал голос!»

Громко выдохнув и улыбнувшись, Женя легко взбежала на сцену. Привычно постучала пальцем по микрофону – все ок.

– Ну здравствуйте, мои дорогие! – снова улыбнулась она. – И уж простите, что так поздно, по-другому, увы, не получилось.

По залу пошел рокот: «Что вы! О чем? Мы уже и не надеялись! Все понимаем, вы очень заняты, а все равно нашли время! Спасибо вам! – гудел зал. – Мы вас так ждали!»

Началась встреча. Казалось, обычная читательская встреча, коих в Жениной жизни было немало. А если точнее – то очень и очень много.

Светлана сидела в первом ряду и с тревогой смотрела на Женю – ее волнение, настроение и тревожность она чувствовала всегда.

Женя показала глазами, что все нормально, но подруга недоверчиво усмехнулась. И потек разговор, обычный женский разговор, с воспоминаниями, историями из Жениной писательской жизни, смешными, а порой и откровенно анекдотичными. Словом, все как обычно.

Предваряя вопросы, Женя рассказывала, в какое сложное, невыносимое время она начала писать, чтобы спасти себя, вылезти из-под обломков обрушившейся жизни, и кажется, впервые она старалась вложить в эту сто раз рассказанную историю то, что им, этим женщинам, было необходимо.

Ее вечный девиз – не опускать рук, бороться до последнего, стоять до конца – здесь, как ей казалось, был особенно уместным.

Затаив дыхание, зал слушал.

Заговорили о книгах. Как всегда, возникли вопросы: «А эта история достоверная?», «А та героиня реальная?», «А этого героя вы считаете подлецом?», «А главную злодейку вы тоже ненавидите?», «Почему вы оправдываете эту мерзавку? Вы и вправду считаете, что такое можно простить?».

Обычная встреча, обычные вопросы, обычный разговор. Только глаза у сегодняшних читательниц были другими. И смотреть в них было почти невыносимо, невыносимо больно и невыносимо страшно.

И еще Женя боялась вопроса «по теме». Боялась и ждала. И снова придется говорить истертые банальности, повторять то, о чем они, эти женщины, сто раз слышали. И пусть криво и недоверчиво, с недоброй иронией они будут слушать все это, но наверняка – наверняка! – они хотят услышать эти банальности в сто тысячу первый, второй и третий раз! Услышать, что все пройдет и вернется на круги своя, что когда-нибудь все закончится и непременно будет как прежде. Но то, чего она боялась, не произошло.

И вот поднялась Светлана и, повернувшись к залу с улыбкой, сказала:

– Милые дамы! Мне кажется, все немного устали. А уж наша драгоценная и всеми любимая Евгения Александровна определенно! Она целый день на ногах и, заметьте, без ужина!

– Ну мне это только полезно! – рассмеялась Женя, подумав с облегчением, что, кажется, все, слава богу, все обошлось и встреча закончилась. Минут через сорок, в крайнем случае через час, она наконец ляжет в кровать и выпьет горячего чаю. А то, что без ужина, так и вправду полезно.

– Мы-то поужинали, да, девочки? – обернулась к залу красивая женщина лет сорока. – Мы ужины не пропускаем! – засмеялась она. – Ужин, а потом сериал. Вот такая наша жизнь.

По залу прокатились тяжелые вздохи и редкие смешки.

– Ну что, будем прощаться? – Женя встала.

Прощаться. Кажется, здесь это слово как-то не очень. Теперь надо сказать самое главное. И самое сложное.

Женя видела – они этого ждут. Боже, как они на нее смотрели! Сколько боли, отчаяния и сколько надежды было в этих глазах!

Женя беспомощно взглянула на Светлану – так, для поддержки. Помочь сейчас та ей не могла. Но Светланин взгляд, твердый, уверенный и решительный, все же сказал: «Вперед, Женечка! Ты же умеешь! И у тебя все получится».

Выдохнув, Женя улыбнулась.

– Мои дорогие. Мои хорошие. Мои… героические! Самые стойкие. Самые смелые. Ну и вообще – самые-самые! Может быть, я что-то скажу не так, не так или не то. Не то, чего вы от меня ждете. Не то, что вам бы хотелось услышать. Но я скажу так, как умею. И главное – как чувствую. Пусть вы сто раз это слышали, пусть вас это раздражает! Пусть я не найду нужных слов. Но я скажу так, как думаю. Вы же мне верите, правда? Так вот, мои дорогие, любимые девочки! Вам тяжело. Вам страшно. Вы в отчаянии. Вы без конца задаете себе один и тот же вопрос – почему? Почему именно мне, именно я? Чем я провинилась? Всегда главный вопрос – за что? И на этот вопрос нет ответа. Конечно, причины найти можно всегда: стресс, предательство, измены. Всегда есть спусковой крючок, триггер. И все-таки я уверена – что бы там ни было, никто из вас этого не заслужил.

Зал замер, застыл. «Гробовая тишина, – мелькнуло у Жени. – О господи, как говорится, к месту». Тут же подступило отчаяние. «Разве я мудрец, провидец, вершитель судеб? Чего вы ждете от меня, обычной женщины с кучей проблем, часто не знающей, как поступить. Что я могу вам сказать, чем утешить? Но я должна. Обязана. Я… Постараюсь».

– Так вот, – продолжила Женя, – на эти вопросы ответов нет. И не ищите. А что касается испытаний… Через них проходят все. Да, испытания разные, я согласна. Так же, как и человеческие судьбы – драматизм и накал страстей у всех разный. Трагедии, – Женя беспомощно щелкнула пальцами, – разные, да. Но все же, – она на минуту запнулась, – вы никогда не задумывались, что испытывают женщины, потерявшие своих детей? Как они выживают? Что их держит на свете? Как они вообще могут продолжать жить? Есть, спать, просыпаться? Читать книги, ходить в магазин? Варить суп и смотреть телевизор? А ведь могут. И знаете, – Женя повысила голос, – чем любое горе, любая болезнь отличают нас от них? У них нет надежды. Совсем. Потому что их детей уже не вернешь. А у нас с вами есть! Пусть крошечная, малюсенькая, с горошину, но есть. А у них уже нет, – горько повторила она и замолчала. Молчал и зал. – Да, и еще, – кашлянув от волнения, тихо продолжила Женя, – вас ждут родные, любимые, близкие. И они тоже верят!

Зал по-прежнему молчал. Но через пару минут – эти минуты показались Жене вечностью – ожил, задвигался, женщины переглядывались, вытирали слезы, наклонившись друг к другу, что-то шептали, оборачивались на задние кресла.

Светлана кивнула Жене – все, спускайся со сцены!

В ее глазах стояли слезы.

– Да, и еще! – вдруг улыбнулась Женя. – Спасибо вам! Спасибо, что слушали, что задавали вопросы! Что проявили интерес к моей персоне. С вами было тепло, душевно и очень комфортно. Я ничуть не жалею, что приехала к вам – даже наоборот! Одновременно увидеть такое количество красивых, сильных и мудрых женщин – это, знаете ли, подарок судьбы.

Вот теперь зал зашумел, загудел, как наполненный улей. Наперебой выкрикивая слова благодарности, слушатели встали, захлопали. Полная, ярко накрашенная докторша в белом халате преподнесла Жене красивый букет. К сцене потянулись женщины с Жениными книгами в руках. Обычная автограф-сессия – часть работы.

Женя снова присела, извинительно посмотрев на подругу. Та развела руками – дескать, а что тут нового, – и шепнула:

– Я на улицу, перекурить.

Женя никогда не отмахивалась от этой части работы, пусть порой было тяжко – давали о себе знать усталость, самочувствие, неважное настроение. Но подписывала она книги не стандартно, безлично. Всегда смотрела на своего читателя. Обязательно задавала вопрос кому.

Но сегодня она подписывала зачитанные, затертые книги, и пожелания ее были такими искренними, такими горячими, как никогда.

Подняв глаза, Женя увидела перед собой совсем юную девочку – тоненькую, как прутик, бледную, с большими, перепуганными глазами. Вязаная шапочка покрывала маленькую, аккуратную, изящную голову.

– Ольге, – прошелестела она. – Меня зовут Ольга.

Ободряюще улыбнувшись, Женя кивнула:

– Конечно!

Она начала подписывать книгу и вдруг услышала тоненький, еле слышный шелест этой Ольги:

– А если нет? Если нет надежды? Совсем нет. И если никто не ждет? Как тогда?

Женя медленно подняла глаза.

Девочка, ребенок. Насмерть перепуганный ребенок. Что делать, что отвечать? Что вообще на это можно ответить?

– Тогда только надеяться на чудо, – хриплым голосом ответила Женя. – Чудеса ведь бывают, правда? Редко, но бывают.

Ольга смотрела насмешливо и презрительно.

– Ух ты! – недобро усмехнулась она. – Да неужели? – И с горьким вздохом разочарования она добавила: – А вот от вас такой пошлости я не ждала!

Резко развернувшись, девочка-прутик пошла к выходу. Воцарилась неловкая тишина. У Жени помутнело в глазах. Крепкая, холодная Светина рука настойчиво тянула ее к выходу. Послышался тихий ропот в толпе больных. Врачи и медсестры смущенно переглядывались.

Раздался резкий, решительный, хоть и смущенный голос заведующей:

– Евгения Александровна! Надеюсь, вы на нас не в обиде! Психика тут… ну вы понимаете. А Резникова – вообще случай сложный. Детдомовка, еще и болезнь. Мы вам очень признательны и благодарны, поверьте! Мы понимаем, как сложно было для вас выкроить время! А ведь смогли, постарались!

Теперь уже заведующая, крепко взяв Женю под локоть, потащила ее к выходу, продолжая нашептывать:

– Вы должны понять, дорогая Женечка! Контингент специфический, сломленный и физически, и морально! У нас два психолога в штате и приезжающий психиатр. Не стоит обижаться, ей-богу! Поверьте, ваши книги несут такое добро, такую надежду! – Она быстро обернулась и продолжила: – Для них это главное! Вас читают, ваши книги передают по цепочке, воруют из библиотеки и прячут в тумбочки. Это ведь о многом говорит, не правда ли?

Женя машинально кивала.

Выйдя на улицу, чуть не споткнулась, но крепкая рука верной Светланы ее удержала. У машины нервно курил заждавшийся водитель. Наскоро распрощавшись с сотрудниками, Женя юркнула на заднее сиденье, Светлана плюхнулась рядом. Огромный букет белых роз лежал на кресле рядом с водителем.

– Поехали как можно быстрее, – велела Светлана. – Денек у нас был!

Молча кивнув, водитель отчаянно газанул – все понятно, ему тоже хотелось домой.

Молчали. Женя закрыла глаза.

– Поспи, – сказала подруга. – Через полчаса будешь в отеле.

В отеле. А там горячий душ, горячий чай и постель. Прохладная простынь, мягкая подушка, теплое и легкое одеяло. Счастье.

Нет, дремать не время, и Женя открыла глаза.

Нахмурив брови, Светлана сосредоточенно писала эсэмэс.

«Мужу, – поняла Женя, – оправдывается. И все из-за меня». Женя знала, что характер у Светланиного мужа суровый – бывший военный, он требовал подчинения и дисциплины. А какая тут дисциплина, когда в половине двенадцатого вечера жены нет дома? Да и какой рабочий день до двенадцати?

Громко вздохнув, Женя посмотрела на расстроенную подругу – так и есть, наверняка получила по полной, с ее подполковником не забалуешь.

Наконец закончилась темнота загородного шоссе и показались огни города. Через пятнадцать минут машина затормозила у Жениного отеля.

Чмокнув подругу в щеку, Женя пробормотала:

– Извини, а? Ты тут совсем ни при чем! Хочешь, я позвоню твоему генералу? – попыталась пошутить Женя.

– Подполковнику, – сухо поправила Светлана и усмехнулась: – Да брось! Какое там «позвоню» – перебьется, чести много! Еще чего! Ты, известный писатель, звонишь и оправдываешься?

– Ну тогда до завтра? – вздохнула Женя. – Еще два дня тебе со мной мучиться, а там, – грустно улыбнулась она, – свобода.

– Я с тобой не мучаюсь. С тобой мне одна радость. Да ты и сама это знаешь.

Клюнув друг друга в щеки, они распрощались.

Женя вышла из машины и глубоко вдохнула свежий, влажный осенний воздух. Как хо-ро-шо!

Так все и было: быстро раздевшись, она залезла в душ, полчаса простояла под горячей, обжигающей струей. Ванная наполнилась густым, плотным паром – ни вздохнуть, ни выдохнуть.

Завернувшись в полотенце, выскочила в комнату. Нажала на кнопку чайника, бросила два – для крепости – пакетика эрл-грея, три полные – о ужас! – ложки сахара, четверть лимона. И наконец забралась под одеяло.

«Вот оно, счастье!» – подумала Женя, сделав два больших и громких глотка, и открыла телефон. Так и есть. Три сообщения от дочки, два от мамы и шесть от мужа! Все ожидаемо, но все же…

«Везде достанут, – с досадой подумала Женя, – везде! Отовсюду требуют подробный отчет – как прошло, что спрашивали, сколько было народу, где ужинали и что ели! Дальше планы на завтра, ну и еще куча дурацких, ненужных вопросов: что хорошего в магазинах, как общепит, была ли на рынке и что прикупила? Как публика, отличается ли от столичной?»

Про продуктовые магазины и рынки – мама. Про шмоточные и ювелирные – конечно же, дщерь! Правда, вопросы эти – будем честны – задавались не просто так. Все домашние знали – без гостинцев Женя из командировок не возвращалась. И кстати, рынки обязательно посещала – где еще так почувствуешь местный колорит? И в ювелирные заходила – глянуть на серебро, любительницей которого была не только дочь, но и сама Женя. И колбасу местного завода привозила, и сухие грибы из Прибалтики и Белоруссии. И местный трикотаж, и лечебные травы, которых не было в столице.

Из Калининграда Женя везла копченых, истекающих жиром угря и миног. Из Ростова вяленую рыбу и маринады, из Минска трикотаж и конфеты фабрики «Коммунарка», из Казани конскую колбасу и копченую утку. Из любимой дочкиной «Зары» тоже что-то прихватывала, хотя понятно, что то же самое есть в Москве и во всех точках мира. Но получать подарки любят все, а еще есть и те, кто обожает дарить. Женя была одной из них. А вот угодить мужу было непросто. Но хороший свитер или уютные домашние тапки были беспроигрышным вариантом.

Но все-таки больше муж интересовался ее настроением и самочувствием, не забывая при этом пожаловаться и на свои недомогания.

Раздраженная и уставшая, Женя написала всем коротко и одинаково – устала очень, день был насыщенным и тяжелым, чувствую себя согласно обстановке, хочу спать, можете не отвечать, и вообще спокойной ночи и до завтра. Отбой.

В ответ дочь прислала смайлик с перекошенной рожицей, мама пожелала спокойной ночи, а муж, почувствовав некое пренебрежение и отписку, явно обиделся. Когда Женя была в отъезде, вечерами они, как правило, переписывались подробно – что поделаешь, привычка.

«Ну и ладно, – подумала она. – Могу же я, в конце концов, устать? Я не на прогулке и не на отдыхе, я, между прочим, работаю!»

Глянула в свой блокнотик – ох! Завтра в десять первое интервью. Крупный глянцевый журнал, проигнорировать нельзя. Значит, встать надо в восемь, привести себя в порядок, успеть позавтракать и – вперед. Потом перерыв до часу дня, ура. А в полвторого запись на радио. Снова небольшой перерыв, а в пять вечера библиотека.

Женя выпила снотворное, повернулась к стене, укуталась, как в кокон, в одеяло и закрыла глаза.

«Только бы уснуть, – подумала она. – Иначе завтрашний день мне просто не выдержать. И вообще – ни о чем не думать! Да и что я, не знала, куда еду? Взрослая тетенька, ну нельзя же так реагировать! Ей-богу, нельзя!»

Проснувшись, Женя глянула на часы – одиннадцать двадцать! Она проспала. Все проспала. Завтрак – да бог с ним, с завтраком, – она проспала интервью! Впервые в жизни Женя проспала встречу! Ужасный стыд и позор! Пропущенных звонков на телефоне не было – выходит, Светлана не позвонила. А страховала ее она всегда, при любых обстоятельствах! При всем том, что Женя была человеком пунктуальным и крайне ответственным.

Дрожавшими пальцами Женя набрала Светланин номер.

– Проснулась? – спокойно осведомилась та. – Ну и отлично! Значит, так, дорогая, в душ, и через пятнадцать минут тебе привезут завтрак. Съешь все. Когда удастся поесть в следующий раз, неизвестно. И да, – в ее голосе зазвучали деловые металлические нотки, – к половине первого будь готова. Жень, ты меня слышишь? Короче, ванна, прическа, ланч! К половине первого ты вполне оклемаешься! Эй, Жень, – испуганно спросила она, – ты вообще здесь?

– Свет, – глухо отозвалась Женя, – я проспала интервью! И ты мне не позвонила! Какой стыд, господи…

– Женя, – рассмеялась подруга, – ну какое «проспала», какое «не позвонила»? Ты за кого меня держишь, родная? Интервью твое я еще вчера отменила, не волнуйся! Понимала, что тебе надо отоспаться и прийти в себя! Какое там интервью в десять утра? А вот радио, – Светланин голос посуровел, – отменить мы не можем. Кстати, – в голосе появились лукавые нотки, – и библиотеку я отменила. Прикинь?

– Как отменила? – поразилась Женя. – Библиотеку? Свет, ну это как-то совсем нехорошо.

– Отменила, – подтвердила довольная Светлана, – и ничего страшного, перенесла на завтра. Завтра отработаешь, и все, конец, все долги погашены. И с глянцем уладила, не беспокойся. Сказала, что интервью сделаешь по мейлу. Жень, в конце концов, ты – одна, а их много! И думать ты должна о себе! Вот, вчера не подумала, и чем дело кончилось! Ты хоть спала?

– Спала, – растерянно ответила Женя, – с таблеткой, конечно… Ладно, Светуль, спасибо, успокоила. А то я просто в испарине была, в тихом ужасе! Ты – мой ангел-хранитель. Кстати, а как у тебя? Все было тихо?

– Нормально, – сухо ответила Светлана. – Так, давай, не тяни! Времени не так много. В полпервого я внизу. И кстати, после записи мы с тобой едем в Павловск. Слышишь, Жень? Едем гулять, отдыхать, наслаждаться, балдеть – разве не заслужили?

Женя только успела охнуть. Павловск! Сколько раз они собирались, и все не складывалось! Ох, Светка, ну какая же ты молодец!

В эту минуту в дверь постучали – приехал завтрак.

Охнув и подскочив, как ошпаренная, Женя накинула халат и бросилась к двери.

Поедая яичницу, Женя думала о Светлане. Друг. Истинный друг. Ко всем авторам Светлана относилась в высшей степени уважительно. Уважительно, внимательно, преследуя одну цель – чтобы им было комфортно. Но с Женей у нее сразу, с первой же встречи, возникла душевная близость – ну, во-первых, почти ровесницы, а во-вторых, Женя умела ценить профессионализм и внимание. В общем, совпали, и командировки в любимый город Женя воспринимала как праздник, потому что точно знала – все будет четко и грамотно, удобно и уютно, все будет расписано, и нигде и ни разу не возникнет накладок.

А просто потрепаться, чисто по-женски, вечерком, под бокал сухого белого? Поделиться проблемами с детьми, мужьями, посплетничать про издательские дела? Да просто прошвырнуться по магазинам!

Светлана всегда прикроет, всегда разрулит, всегда сделает так, как удобно Жене. Умница! Ох, какое же ей спасибо! Как всегда, все улажено, и улажено красиво.

Радиоэфир – ерунда, час работы. А потом Павловск! Погодка, кажется, не подвела – Женя посмотрела в окно. Небо светлое, тучки белые и пушистые, правда, погода в Питере капризнее принцессы на горошине: секунда – и все изменилось.

После кофейника крепкого кофе и горячего душа ожившая Женя выскочила за дверь. Машина со Светланой уже стояла у входа.

Плюхнувшись на заднее сиденье рядом с подругой, Женя пожала ей руку в знак благодарности.

Тихо вздохнув, та ответила рукопожатием и пристально посмотрела на Женю:

– Сойдет, – кивнула она. – Пришла в себя?

– Все нормально, – кивнула Женя и добавила: – Благодаря тебе.

Эфир прошел в рабочем порядке, сто раз заданные вопросы, почти автоматические ответы. Редко, крайне редко попадались журналисты, чьи вопросы оказывались штучными, нестандартными.

Быстро распрощавшись с сотрудниками, вышли на улицу. Нахмурившееся небо как бы размышляло – разверзнуть на вас хляби небесные или пожалеть? Последние дни сентября, уходящее бабье лето… Да бог с вами, решило небо, и сквозь неохотно раздвинувшиеся тучи показалось робкое, беловатое осеннее питерское солнце – в общем, ура.

В парке пахло влажными умирающими листьями, недавно прошедшим дождем, грибами, мхом и мокрой корой.

Было сыро и довольно прохладно. Поежившись, Женя надела на голову платок, а Светлана накинула капюшон – ничего, быстрым шагом, согреемся. И, крепко взявшись под руки – для тепла в том числе, – они шустро двинулись в глубь парка.

Красота. Какая же невозможная красота!

– Свет, вы счастливцы! В любой момент можете прыгнуть в машину и урвать это счастье!

– Брось, – хмуро кивнула подруга. – Скажи мне, ты часто мотаешься, скажем, в Коломенское? Ну или в Архангельское? Или в Абрамцево? Молчишь? А, припоминаешь? Так вот, моя дорогая! Я в Павловске в последний раз была… – Светлана задумалась. – Лет восемь назад. Ну или девять. И знаешь с кем? Ни в жисть не догадаешься! Ну давай, напрягись!

– Подсказку, – потребовала Женя. – Мужчина? Женщина? Детектив? Мелодрама? Триллер?

– Ладно, – послушно кивнула подруга. – Мужчина. Современная проза. Топовик. Не стар. Хорош собой. Все, хватит с тебя. Думай, Федя, думай!

Перебирая в голове знакомых и малознакомых коллег, Женя вдруг закричала:

– Светка, смотри, опята!

И вправду, между корявых, узловатых, как руки стариков, корней древней липы трогательно жалась мокрая кучка бурых и переросших опят.

Светлана презрительно хмыкнула:

– Надо же, какая радость! Ты мне зубы не заговаривай. «Надо же, опята!» – передразнила она подругу.

– Да я не заговариваю, – засмеялась Женя. – Просто теперь понятно, откуда запах грибов. А-а! – воскликнула она. – Поняла! Это Стрелецкий?

Скривившись, Светлана покачала головой.

– Не-а, мимо! С этим я б никогда в Павловск не поехала!

Женя понимающе усмехнулась. Яков Стрелецкий отличался вредным и капризным нравом, был не в меру спесив и заносчив. Автором он был неплохим, даже хорошим, но человеческий фактор еще никто не отменял.

– Тогда Смелов, – обрадовалась Женя. – Точно Смелов! Ну что, угадала?

Светлана кивнула:

– Он. Он самый. И знаешь, с виду он такой… ну, не очень приятный, правда? Вещь в себе, да? Необщительный, даже суровый, смурной. Тут он раскрылся – делился проблемами с сыном, бывшей женой, с матерью. Как я тогда удивилась – с виду такой красавчик, а, как оказалось, несчастный мужик.

Павла Смелова Женя знала шапочно – так, пару раз встречались на корпоративах и книжных выставках. Но слышала, что с женой он в разводе, и ушла, кажется, она, а не он. Все еще удивлялись – от такого красавца, успешного и небедного. И сына оставила, а тот, кажется, был парнем проблемным.

Как всегда, за красивой и успешной картинкой скрывалась очередная человеческая драма.

И Женя вдруг вспомнила вчерашний вечер. Оля Резникова. Это имя и фамилию она никогда не забудет.

– А знаешь, – вдруг сказала Светлана, – у нас с ним здесь… В общем, случился кратковременный роман, представляешь?

От неожиданности Женя остановилась.

– Ромааан? – недоверчиво протянула она. – Да ладно!

– Роман, – подтвердила подруга. – Ну не роман, конечно, а так, душевное и физическое влечение. В общем, Женька, мы даже целовались!

Женя ошарашенно молчала. Смелов, красавчик Смелов, окруженный толпой поклонниц! Павел Смелов, знающий себе цену, смотрящий на женщин с явным пренебрежением. А вот на тебе, а? Красавицей Светлана не была, с виду обычная милая женщина, стройная и светлоглазая. Но ведь почувствовал, что она – человек! Душевный, чистый и искренний.

– И что? – осторожно спросила Женя. – Продолжение было?

Светлана досадливо отмахнулась.

– Какое! Так, пообнимались, поцеловались, пошептали что-то друг другу. У меня тогда был развод, подполковник еще не появился, а одиночество, наоборот, – появилось и не отпускало, такое беспросветное и глубокое, как болото. Мне тогда казалось, что меня засасывает все глубже и глубже, еще немного, и… не будет Светы Петровой. Ты знаешь, как некрасиво меня бросил мой первый. Как унижал и топтал. В общем… Я о себе тогда думала – не женщина, а так, черт-те что. Внушил мне, сволочь, вдолбил в башку. Знаешь, – она помолчала, – я думала, что уже никогда-никогда, понимаешь? Ну кому я нужна? А тут Паша Смелов – умник, красавчик, успешный, известный! В общем, мне это здорово помогло. Я даже на пару дней влюбилась – прям так, на серьезе! Потом, конечно, прошло… – грустно усмехнулась она. – Да и слава богу. Где я и где этот Смелов?

– Влюбленности похожи на сорванные цветы: быстро вянут, – задумчиво, не без пафоса сказала Женя. И, посмотрев друг на друга, они рассмеялись.

Надышавшись и окончательно замерзнув, поспешили в музей.

Ах, как Женя любила старинные усадьбы, подмосковные и питерские! Да любые, в любой точке планеты! Будучи девочкой, представляла себя на балу в роскошной позолоченной зале Архангельского. А став взрослой и оказавшись в Версале, представляла себя королевой – ну, скажем, королевой Марго! Правда, даже мужу об этом не говорила – стеснялась. Девочки всегда остаются девочками, в любом возрасте.

В музее отогрелись, разморились и почувствовали, что зверски проголодались.

На улице уже моросил мелкий дождь. Эх, присесть бы сейчас в уютном и теплом местечке, заказать теплый салат, например, с телятиной, и бутылку хорошего винца, а еще лучше чего покрепче, двести граммов мартеля. Так и сделали. И был мартель, отдающий шоколадом, и теплый салат, и большая тарелка обжигающей ухи, и кофе с наполеоном. И неспешный, откровенный и душевный бабский треп, как всегда со Светой.

Спала Женя так крепко и так сладко, как не спала много лет, и, засыпая, подумала: «А жизнь, черт возьми, хороша, что бы там ни было».

Назавтра простились со Светланой.

– До весны! – уверенно сказала Женя.

Светлана улыбнулась:

– Ага, жду тебя всегда, как первую любовь. Приезжай, Соколовская! Может, махнем в Финляндию!

Это было их давнишней мечтой – сесть в машину и через пару часов оказаться в приграничных Иматре или Лаппеенранте. А там и шопинг, и уютные кабачки, да и просто красота. Но все как-то пока не получалось. С другой стороны, мечта на то и мечта, чтобы долго не сбываться.

А домой, между прочим, хотелось. И Женя отметила это с большим, надо сказать, удовольствием.

Только в поезде поняла, как устала – впору приехать и пару дней не вставать. Да, именно так она и сделает – уговорит мужа уехать на дачу и уж там отдохнет, отоспится. Ах, как сладко спится на даче под запах угасающего камина и деревянного дома, под мерный стук дождевых капель о металлический подоконник, под любимые дачные звуки – кукушки, филина, брешущей в отдалении собаки, электропилы, соседской газонокосилки, далекой электрички. И еще запахи сада и леса.

Спать, пить чай у камина, ходить в любимом старом, донельзя заношенном свитере, в обвислых трениках и разношенных уггах – Женя была страшной мерзлячкой. По вечерам готовить что-то вкусное, а потом сидеть с мужем за столом и болтать обо всем. Или молчать – кстати, молчать с ним тоже было прекрасно.

Все так и было – и дача, и дождь, и любимые запахи, и знакомые звуки. Сходили и за грибами – Женя была заядлым грибником. И даже нашли – полведра порыжевших, промокших опят и горстку черных, жестких и скользких груздей. Глядя на грибы, Женя вспомнила поездку в Павловск и громко вздохнула.

* * *

Прошел год, и снова наступило лето, любимое подмосковное лето. Женя работала на даче. По выходным приезжали дочь и муж, должна была вернуться из санатория мама, в субботу жарили шашлыки, ходили в лес и на озеро, но Женя ждала воскресного вечера, когда все разъедутся. Хоть и скучала по своим, но все же ждала – уединение ей было необходимо.

Возобновилась ее переписка с Людмилой, они снова обсуждали ее грядущий отпуск, так и не состоявшийся в прошлом году из-за болезни. А в конце августа от нее прилетело короткое письмецо: «Дорогая Женечка, я снова ложусь в больницу. Сколько времени там проведу – пока неизвестно. Но вы об этом не думайте, обычное дело для человека в моем возрасте. Вернусь и тогда уж приму окончательное решение, куда ехать. Черканите, пожалуйста, пару строчек, как вы! Надеюсь, вы здоровы. Планируете ли отпуск? Обнимаю вас и до связи, ваша я.

Да, как в Москве с погодой? У нас льют дожди. Льют и льют, но, Женечка, у природы нет плохой погоды, верно? И каждая погода благодать! Как и каждый данный нам день. Все, старая, болтливая сорока улетела, простите!»

В следующий раз Людмила объявилась через три с половиной месяца. Письмо ее, как и всегда, было живым и остроумным – описывая больничные нравы и приключения, она подмечала самые смешные и нелепые моменты.

«А из нее бы мог получится отличный репортер», – улыбаясь прочитанному, подумала Женя.

Но все равно, несмотря на юмор и острый глаз, письмо было пронизано грустью, даже тоской.

«Как ваши дела? – строчила Женя. – Почему ни слова об этом? Все ли в порядке? Ну и вообще – какие планы на будущее?»

Два дня ответа не было. Женя проверяла почту, в очередной раз думая о том, какая она дура – ну кто ей эта Людмила? Совсем чужой, незнакомый человек. Виртуальная знакомая, не более. Что она лезет, зачем допытывается? Неужели ей не о ком беспокоиться? И потом, Людмила вполне может не хотеть делиться с ней подробностями. И все-таки чужой Людмила ей уже не была. Если уж вступаешь с человеком во взаимоотношения, слушаешь его, чувствуешь и слышишь его душу, какая разница – виртуально или на самом деле вы знакомы.

И, наконец, пришло письмо.

«Дорогая Женечка!

Все раздумывала, писать вам об этом или не стоит. Но все же решилась. Ужасно грузить вас своими проблемами и бедами, но вы не заслуживаете вранья и пренебрежения.

Женя, у меня самая плохая болезнь. В самой плохой – терминальной – стадии. Вот каким словам я научилась! Конечно, в лечении мне не отказали, но четко дали понять, что вряд ли будет толк. Я взяла тайм-аут на раздумья. И, кажется, приняла решение.

Времени у меня совсем мало, в лучшем случае полгода, а в худшем – всего пару месяцев. В общем, решение мое таково – никакую химию я делать не буду, лишние муки и лишние страдания. Да и ухаживать за мной некому – так получилось. И вообще – я буду верить в полгода. Не в пару месяцев, а именно в полгода. Ну хоть в этом мне должно повезти?

И вот за эти полгода – а я на них настаиваю! я должна кое-что успеть, чтобы уйти туда не только без долгов, но и с исполненными желаниями! А их, слава богу, оказалось не так много. В общем, ура!

Первое – съездить в Минск, к старинной подруге Шурочке. Встречу мы планировали давно, а никак не получалось.

И второе – все-таки съездить на море. Да, время года мне выпало совсем не морское, но что поделать – времена, как известно, не выбирают.

Думаю, зимнее море везде неприглядно. Но я должна уйти, попрощавшись с ним, я так решила. Скорее всего, это будет Сочи или Ялта, вариантов не так уж и много. За границу ехать бессмысленно.

А там… Там я останусь. Хоронить меня некому, оплакивать тоже, на могилу ходить тем более. В общем, такой выход мне кажется самым разумным, простым, незатратным и бесхлопотным. Вода смоет и уничтожит все.

Зато сейчас я при деле, занимаюсь общественно-полезным трудом: раздаю мебель, посуду, тряпки, украшения – все, что накопилось за долгую жизнь. Ох, дорогая Женечка! Разбираю все это и смеюсь! Ей-богу, смеюсь! Сколько же ненужного, лишнего, глупого я накопила!

Оставила себе один стул, диван, на котором сплю, чашку, ложку, вилку, тарелку. Уничтожаю письма и фотографии – все равно пойдут на помойку, зачем обременять незнакомых людей? Главное, что Рыжий за время моего отсутствия привык к соседке, это меня утешает! Стоит у ее двери и мяучит, вот ведь предатель! Да и слава богу!

Женя, милая! Все, о чем я вам написала, не должно вас беспокоить. Это жизнь. Человек я немолодой, поживший, на мое решение повлиять невозможно, его можно только принять. Или не принять. Единственное, о чем я вас прошу, если уж не принять мое решение, то понять меня. Обнимаю вас и, надеюсь, до связи! Послезавтра лечу в Минск, к моей дорогой и любимой Шурочке. Кстати, она тоже ваша большая поклонница, Женя. И еще – простите меня за то, что я выбрала вас своей конфиденткой. Так получилось. Ну что, будем прощаться. И не обессудьте, прошу!

С любовью, уважением и благодарностью,

ваша я».

Женя медленно встала и подошла к окну. Раздвинула тяжелые плотные шторы. На улице была красота – начало декабря, но уже началась настоящая зима, ранняя, белоснежная, с редко падающими, кружащимися, крупными, резными снежинками. Желтый, мутноватый фонарь вовлекал их в свой мягкий и нежный свет, и они продолжали плавный, неторопливый танец. Стоящие во дворе машины словно специально упаковали в снежные кубики. Одна из них отчаянно пыталась вырваться из белого плена, но в который раз, истерично повизгивая, буксовала. Ее яркие фары освещали проезжую часть и тротуар, по которому медленно катила санки с ребенком очень высокая и сутулая женщина.

Зима. От такой настоящей, снежной и чистой зимы москвичи давно отвыкли – на смену морозным, с хрустящим снежком зимам пришли оттепели, падающие сосульки, ледяные дожди и вечные слякоть и грязь.

Женя вздрогнула, вернувшись в реальность.

Впереди Новый год, а после зимние каникулы. Дочка собирается в Прагу, а Женя с мужем на дачу. Ах, какая красота в зимнем лесу! Муж будет требовать лыжных прогулок, а ленивая и неспортивная Женя станет придумывать все что угодно, лишь бы в очередной раз отказаться. Зачем заставлять человека делать то, что не хочется? Зачем ломать его через колено, пытаясь отыскать в этом пользу для здоровья? Ведь то, что ты делаешь через силу, уж точно не принесет тебе положительных эмоций и, как следствие, душевного успокоения.

«Ни за что, – подумала Женя, – ни за что не соглашусь». Господи, да о чем она – лыжи, не лыжи! Все равно будет дача, теплый, пахнущий дровами любимый дом, крепкий и свежий чай, вкусные булочки из ближайшего магазина. Елка в сверкающей мишуре, даже две, одна дома, вторая на улице – они всегда наряжали две елки. И старые игрушки, сегодня они называются винтажными – стеклянная лыжница в спортивном костюме и шапке с помпоном, облезлый зайчишка с морковкой в лапках, разноцветная юла с маленьким сколом, мутноватые серебристые шарики с поперечной цветной полосой, балерина, крутящая фуэте, – черты лица давно стерлись, но не беда. Странное дело – как сохранились эти семейные достояния, притом что все женщины в Жениной семье легко и просто выкидывали чашки со сколами, кастрюли с облупленной эмалью, керамические, вышедшие из моды вазочки и кофейные чашки, потертых плюшевых зверей – только пыль собирать.

Все так, и все правда. Только старого коричневого вытертого одноглазого мишку Боню было ужасно жаль – как мама могла?

Жене было тогда четырнадцать. Боня жил на шкафу, прислонившись к стене и чуть завалившись на бок. Коричневый медведь был частью Жениной жизни. Исчез он летом, когда она была в пионерском лагере, а родители делали ремонт. Отсутствие Бони она заметила не сразу – сначала бегала по квартире и ахала, восторгаясь ремонтом. А когда обнаружила, что Боня исчез, с ней началась настоящая истерика.

Растерянные родители недоуменно переглядывались.

Первой взяла себя в руки мама:

– Женя, ну хватит, ей-богу! Рыдаешь из-за какого-то облезлого и замшелого мишки! – Мама любила резкое словцо. – Здоровая кобыла, четырнадцать лет! Наверняка уже романы крутила, а рыдаешь по старой игрушке.

– Лена! – вскрикнул отец. – Замолчи, умоляю!

– Замолчи? – возмутилась мама. – А с какой это стати? – И она встала в любимую позу – ноги на ширине плеч, руки в боки. Добра это не предвещало.

А Женин рев перешел в истерику. Кажется, впервые в жизни она так безутешно рыдала.

– Мы тут корячились, весь отпуск проползали на коленях! Месяц дышали побелкой и краской, а эта мадам отдыхала! И нате вам! Вернулась дорогая Евгения Александровна! Вернулась, чтобы сказать большое спасибо! Тебе об институте думать надо, а не об игрушках!

Скандал был ого-го.

Папа рванул в спальню за мамой. Из-за закрытой двери слышались и крики, и зловещий шепот. А Женя все никак не могла успокоиться. И дело тут было не в мишке – медведя она бы пережила. Дело было в нарушении личного пространства, в неуважении, пренебрежении.

Мама никогда не обращала внимания на такие мелочи. У ребенка есть все: тряпки, еда, отдельная комната, курорты, театры, развлечения. Счастливое детство, всем бы такое!

Все было так, чистая правда. Только зарубочка эта на сердце осталась. И Женя сказала себе: никогда! Никогда я не поступлю неуважительно со своим ребенком, никогда не нарушу ее частного пространства, никогда не влезу в душу в грязной обуви. Никогда не прочту ее дневников. Ни-ког-да.

Обещание, данное себе самой, Женя сдержала. И с дочкой они очень дружили. Аня, по словам Жениной мамы, получилась удачной. Серебряная медалистка, поступила на бюджетное отделение филфака МГУ.

Мягкая, уступчивая, она была всеобщей любимицей, гордостью семьи. Здесь даже мама сдавала любимые критиканские позиции – ругать внучку было практически не за что.

В общем, с дочки на внучку переключения не случилось, и мама продолжала искать недостатки в Жене. А что их искать – вот они, налицо! Как и у любого человека. Любимое времяпрепровождение – в кровати с книжкой. Готовит еду не с удовольствием, а по обязанности. И правда, рутинную, каждодневную готовку Женя не любила. Все эти супы, тушеное мясо, банальные котлеты – тоска. Все-таки она была личностью творческой. Под настроение могла такое сотворить – ого-го! Например, потушить кролика с травами в красном вине, испечь кулебяку на восемь углов, сварить буйабес, соорудить двенадцатислойный наполеон или шоколадные профитроли.

Чистюлей она тоже не была – любила разбросать очки, платки, джинсы, небрежно скинуть ботинки в прихожей. Одного не выносила – грязных полов и нечищеные раковину и унитаз. Вот их с остервенением драила ежедневно.

Лет пять назад с удовольствием занялась орхидеями – развела целый сад, всех сортов и цветов! Это вам не банальные кактусы, герани или щучьи хвосты.

То, что Женя неожиданно стала писать книги, было шоком для всей семьи и знакомых – еще бы! И известность к ней пришла довольно быстро. Женя отчетливо понимала, что у нее счастливая писательская судьба. Но не возгордилась, нос не задрала. Просто приняла это как некий подарок небес.

Да, ей страшно, необъятно повезло! Но, лишенная по природе тщеславия, Женя спокойно относилась и к своей популярности, и к уже приличным заработкам, и ко всем прочим атрибутам публичной жизни – журналистам, телевидению, радиоэфирам и автограф-сессиям. Это было составляющими ее профессии.

Правда, сама долго не верила.

Ошеломление от того, что у нее получилось, прошло лет через пять. Но кроме восторга, смущения и постоянного удивления на первый план вышла ответственность – теперь она отвечала за то, что делала, перед большим количеством людей. Тогда и начались ее страхи – уронить планку, разочаровать, обмануть надежды, не оправдать ожиданий. Наверняка каждый автор с этим знаком.

Страхи эти терзали и мучили. Ох, и зачем я во все это влезла! Правда, успокаивалась одним: «Как только почувствую, что фальшивлю, что что-то не то – уйду, и все. Кто меня остановит?»

Только бы не потерять эту чуйку – пока она, слава богу, работала – Женя чувствовала, когда получается не очень, не так, как хотелось бы и как до́лжно.

Но в ее истории было самое главное – ее читатели. Они воспринимали ее как близкого и хорошо знакомого человека.

Какими разными были эти женщины – балерина и стоматолог, оперирующий хирург и кружевница, крановщица и актриса, машинист метропоезда и поэтесса. Молодые и не очень, пожилые и совсем старые. Всех их объединяло одно – они были женщинами.

* * *

Наконец водителю заснеженной легковушки удалось вырваться из снежного плена, и он лихо дал по газам.

Женя очнулась от воспоминаний.

Новый год, праздничный стол, подарки любимым. Все это будет. У нее будет. И еще у ста миллионов людей. Но не у всех.

Отойдя от окна, Женя включила чайник – сильно знобило. Ох, не дай бог заболеть!

А какая погода там, в Ялте? Или в Сочи? Наверняка промозгло и сыро, снега нет, сыплет колючий, острый дождь, нависает серое низкое небо, тротуар черный и мокрый, песок темный, тяжелый от влаги, и мрачное, недоброе, зло швыряющее волнами, как плевками, море.

Зимнее море. Как можно к нему подойти?

Женя бросилась к ноутбуку.

Она писала длинными предложениями, не обращая внимания на знаки препинания. Писала, словно выплескивала из себя, исторгала отчаяние, безбожно и нахраписто врываясь в чужую, почти незнакомую жизнь. Писала капслоком, что означало крик, отчаянный крик.

Да, она кричала. Кричала и молила, чтобы ее услышали. Увещевала, умоляла, кажется, даже грозила! Обзывала последними словами, взывала к совести: «Ну нельзя же так, в конце же концов! Это же… Да, преступление, вот что это такое! Вы не имеете права, вы не должны, вы обязаны. Попробуйте, ну я вас умоляю! Я вас молю, услышьте! Ну пожалуйста! Хотя бы ради меня!»

«Так себе аргумент», – усмехнулась она, написав последнюю строку, но слова кончились, и, не перечитывая, Женя нажала кнопку «отправить».

Привычно звякнув, письмо улетело.

Женя посмотрела на свои руки – они ходили ходуном.

Проглотила горсть таблеток валерианы, понимая, что вряд ли поможет. Потом налила полстакана коньяка и, выпив одним махом, легла в постель, с головой накрывшись одеялом.

А ведь планировала работать. Господи, да какая работа?

Никому – ни мужу, ни дочке, ни уж тем более маме – она ничего не сказала.

Про своих виртуальных друзей она почти ничего не рассказывала, ни к чему лишние вопросы и уж совсем лишнее сочувствие и осуждение: «Зачем тебе это нужно, на что ты тратишь свое драгоценное время и свои эмоции, их много, а ты одна, у тебя работа, семья». Ну и так далее.

Ответа от Людмилы не было. Первые дни Женя проверяла почту по тридцать раз на дню, потом перестала. В конце концов, это чужая жизнь, и у человека всегда должен быть выбор.

Был Новый год, и все, как они и планировали – и дача с украшенными елками, и пироги, и салаты, и румяная загорелая утка. И шампанское, и крики «ура». И надежды, конечно, надежды…

Дочка присылала восторженные эсэмэс и фотографии из красавицы Праги, муж отсыпался и ходил на лыжах, а Женя принялась за неоконченную книгу. Как было всегда, работа спасала и отвлекала, уносила в другой мир.

Конечно, со временем она все реже и реже вспоминала эту странную, диковатую и сложную историю с Людмилой из Академгородка, их недолгую дружбу, их переписку и все остальное. Нет, не все остальное – про зимнюю Ялту она старалась не думать.

Но иногда, совсем редко, раз в полгода, не больше, в голове возникали картины – как известно, фантазия у писателя богатая, пышная. Она представляла зимнее море, стальное, опасное, совсем не манящее, или, напротив, манящее? Туда, в пучину, чтобы сразу и навсегда? Ей начинало казаться, что она слышит его злой, приглушенный, пугающий рык.

Температура воды в декабре около десяти. Для привычных и закаленных не так и страшно. Для моржей тем более – кажется, в прорубях вода бывает и ниже. Но Людмила не была ни закаленной, ни уж тем более моржихой.

Женя закрывала глаза, пытаясь отогнать от себя видение, но оно было так четко и ярко, как картинка в телевизоре последних моделей.

Да, темный, мокрый тяжелый песок, грязно-серое море и низкое свинцовое небо, слившееся на горизонте с водой. Вдали чуть заметная узкая полоска волнореза, и высокая, тонущая в волнах башня маяка, еле просматриваемого в плотном беспросветном тумане, и маленькая фигурка женщины, с отчаянием вглядывающейся вдаль. Женщина немолода, худощава, и ей явно холодно. На ней легкая, не по сезону, куртяшка с капюшоном, накинутым на голову. Но ветер, порывистый, жесткий, колючий, без конца его срывает. Еще на ней спортивные брюки и кроссовки – все, как для обычной прогулки. Замерзшие руки она прячет в карманы. На очки – а женщина в очках – без конца попадают капли воды, их относит ветер. Женщина щурится, то и дело снимает очки и пытается стереть набежавшую воду. Попеременно она смотрит на небо и море и замечает, что они почти одинаковы и по цвету, и по настроению, они слились воедино, и это почему-то удивляет ее. «Выходит, одновременно, – печально усмехается она, – одновременно, как интересно! Ты попадаешь в пучину морскую и на небеса». И ей становится смешно, но лишь на минуту, а потом она начинает плакать. По ее щекам текут слезы, и их так много. Кажется, она никогда так не плакала, даже в те самые ужасные и страшные дни. Или она все забыла? А разбушевавшийся, словно разбуженный, потревоженный и рассерженный ветер усиливается и бросает ей в лицо кучу брызг. Слезы перемешаны с соленой водой. Не различить – все солоно, и все горько. Ах, как же все горько! Вся ее жизнь с привкусом горечи.

Спустя пару месяцев после последнего Жениного письма ей пришла бандероль – обычная довольно потрепанная общая тетрадь в коричневой дерматиновой обложке. Это был дневник Людмилы. Так Женя и узнала подробности ее жизни. Прочитав дневник, Женя долго раздумывала, что с ним делать. И все-таки выкинуть не решилась. Убрала в дальний угол стола, предварительно завернув его в плотный, темный целлофановый пакет.

* * *

Итак, ей очень холодно, и в голове тоже все как-то нескладно – там то и дело вспыхивают странные, почти забытые картинки из далекого, почти нереального детства, где она, рыжеватая и сероглазая девочка, и ее мать, тоже рыжая и сероглазая, тоже в очках.

Мать крепко держит ее за руку, но удержать не может – она вырывается и бежит по огромному, бескрайнему лугу, на котором цветут синие васильки и бледно-розовые горицветы, желтая горчица и сиренево-розовый кипрей, и так сладко пахнет, что девочка зажмуривает глаза. Пахнет летом и солнцем, прожаренной землей, буйно цветущими травами, пылью от дороги, подковой огибающей поле, горячей от солнца смолой.

Вдоль дороги стоит молодой, неокрепший сосновый лесок. Громко, весело и нагло поют птицы, и девочка неожиданно для себя раскидывает руки и падает на спину. Земля горячая, и там, внизу, пахнет еще ярче и слаще.

Девочка замирает. Тишина. Даже птицы примолкли – вот чудеса! Сквозь тонкие веки пробивается яркое, спелое солнце, и она еще сильнее зажмуривает глаза. Но битва неравная, и она отворачивается.

Сквозь приоткрытые ресницы она видит зеленого кузнечика, замершего в смешной и нелепой позе, и крошечную божью коровку, ползущую по ее плечу, и ей становится щекотно и очень смешно.

Над ее головой, над легкими, золотистыми волосами кружит бабочка, обычная капустница, даже обидно. Девочке нравятся шоколадницы и крапивницы или красавица адмирал, оранжево-черная, с белыми пятнами. Ну и ладно, пусть будет обычная рядовая капустница!

Девочка разочарованно вздыхает и наконец слышит встревоженный голос матери:

– Мила, Мила! Ну где ты, господи?

Она вздрагивает и неохотно поднимается с земли.

Мать видит ее золотистую голову и машет рукой.

Девочка виновато опускает глаза, а мать, не переставая причитать, отряхивает ее платье и волосы. Она берет дочку за руку и крепко сжимает ее.

– Попробуй только! – грозится она. – Уедешь обратно, в свой Ленинград, к своему папаше!

Уехать в Ленинград, где она родилась, Мила очень хочет. Как ей не хотелось с ним расставаться! А вот к отцу, нет, к отцу ни за что! Она его не простила. А прощения он просил, даже плакал, вставал на колени:

– Милочка, деточка, дочка!

Руки целовал, это было ужасно. Но нет. Никогда. Никогда она не простит ему ни себя, ни маму. И тетю Веру эту дурацкую она не простит, их соседку, к которой папа «бегал, бегал, да и ушел». Вот тогда они с мамой и сорвались. Собрали нехитрые пожитки, поехали в Сибирь, на мамину родину, к деду Василию, маминому отцу, в Гусиный Брод. Смешное название, правда?

– Мам, – спрашивала девочка, – там что, одни гуси?

Ей почему-то было смешно.

– Гуси, – ворчала мама. – Ага, одни гуси! Ох, Милка! Ну и дурочка ты у меня!

Дед Василий оказался крепким и высоким мужиком с руками-лопатами, окладистой белой пышной бородой и густой, белоснежной шевелюрой.

Встретил их с прищуром и громким вздохом:

– Ну что, Галина? Нагулялася?

Хмыкнув, мать пожала плечом и отвела глаза.

Бабка Дарья, жена деда и мать Галины, умерла давно, по словам деда, сто лет назад, когда Галька была еще школьницей. Сгорела от сердца. Через два года дед Василий женился, и, надо сказать, даже деревенские его не осудили – мужиком он был крепким, работящим, хозяйственным и неглупым. В жены взял бабу вдовую, молодую и бездетную.

Дочь Галина мачеху невзлюбила и сразу после школы уехала в город, в Новосибирск. Окончив педучилище, она познакомилась с парнем, ленинградцем. С ним и уехала в Ленинград, где через пару лет родилась дочка Мила, Людмила. В Ленинграде Галина не прижилась, хотя признавала, что город красивый. А потом этот гад, чтоб ему ни дна ни покрышки, стал ходить налево. И куда – к Верке, соседке! А еще в подружки набивалась, зараза!

Дедов дом – просторный, с высоким потолком и небольшими окнами, с чистыми, выскобленными деревяными полами и огромной свежевыбеленной печью, Миле сразу понравился. С крыльца дедова дома были видны крепкие деревянные соседские дома, высокие заборы, чистая, ровная улица. Вокруг села луга и лес, неподалеку журчит речка Издревная. Пахнет сеном и навозом, небо голубое, яркое, спокойное, ни облачка!

В общем, деревенская жизнь пришлась Миле по вкусу, хотя и по родному Ленинграду она очень скучала. Вспоминала Ленинград, Конторскую улицу, где они жили с мамой и папой. Нет, здесь, в Гусином Броду, хорошо, никто и не спорит! И природа, и воздух, и тишина. И дед Василий ей нравился, и его жена Маруся, неулыбчивая, даже хмурая, но совсем не злая, и ее картофельные шаньги, и зеленые щи на перепелке, и соленый омуль. Вкуснятина!

Да, погостить хорошо! Но остаться здесь навсегда?

Девочка понимала, что дед Василий так и не простил сбежавшую дочь. Но и маму она, кажется, понимала. И еще понимала, что, как только будет возможность, сразу вернется в Ленинград, что б там дед Василий ни говорил!

Через год мать, измученная дедовыми попреками и Марусиным «зырканьем», сбежала в Новосибирск. Мила осталась в Броду.

Мать приезжала часто, привозила гостинцы и вещи, целовала дочку и много плакала. А через два года приехала – «заявилась», как сказала Маруся, – с новым мужем. Мила рассматривала его и удивлялась – какой некрасивый! К тому же хромой, инвалид. Сухой, как осенний лист, скрюченный, как старикашка. Лицо в глубоких морщинах, как в шрамах. И взгляд неживой – как у покойника (по словам все той же Маруси).

– Фронтовик, – вздыхал дед, – нашла Галька мужа, и ладно. Все лучше, чем в одиночестве.

– Угу, – ворочая в печи ухватом, хмыкала Маруся. – Понятное дело, не молодуха! Кто ее возьмет на четвертом десятке?

– Тебя-то взяли! – ухмылялся дед.

И они начинали смеяться.

Дружно они жили, хоть и «собачились». Но ругались по пустякам, по ерунде – то дед капризничал, то Маруся срывалась.

Работали с самой зари, по-другому в деревне не выжить. Две коровы, телята, целый выводок кур да уток – гусей в Гусином Броду не наблюдалось. И огород – бесконечный, до горизонта.

Летом грибы-ягоды, у деда рыбалка да охота. Комната в доме была одна, как и положено. И Мила слышала, как Маруся ночью шипела на деда:

– Отстань, старый хрен! И когда угомонишься?

Дед миролюбиво что-то мурлыкал.

Чем могла, девочка помогала – огород, скотина. По грибы и ягоды ходили в тайгу всем женским коллективом. Но сердцем чувствовала – не ее. Не ее вся эта деревенская жизнь. Она городская.

После восьмого класса мать забрала Милу в город. Окончив десятилетку, она поступила в Новосибирский технический университет. На каникулы ездила в Брод – скучала по деревне, деду и Марусе. А на втором курсе поехала в Ленинград.

Адрес свой помнила, но зайти к отцу не решалась – бродила кругами по Конторской, вздыхала и – уходила. А перед самым отъездом собралась с духом и зашла в подъезд дома, где родилась.

Медленно и почему-то оглядываясь, поднялась по лестнице. Вот третий этаж, квартира номер двадцать один. Деревянная дверь, старый, потертый латунный звонок и современная металлическая ручка – Мила помнила еще прежнюю, «родную», тоже латунную.

«Выходит, заменили», – вздохнула она. Да что удивляться, их с мамой заменили, что уж там ручка!

И Мила нажала тугую кнопку.

Дверь открыла тетя Вера, Мила сразу ее узнала. Та здорово постарела, с мамой Галей никакого сравнения – располнела, обабилась, погрузнела, в волосах седина. Все та же папироска в зубах, пристальный, изучающий взгляд.

– Вам кого?

Не узнала. В горле перехватило.

– Виктор Иванович дома? – тихо спросила Мила.

– А тебе он на кой? – нахмурилась Вера.

– Я Людмила, его дочь. Его и Галины. Вы меня не узнали?

Вера молчала. Молчание затянулось. Покачав головой, Вера наконец проговорила:

– Нет, не узнала. Да и как узнать? Ты была-то соплячкой зеленой. А сейчас – вон, девица!

Мила молчала.

Почему не приглашает пройти? Дома ли отец? Но тут подступили злость и отчаяние – зачем она приперлась сюда, к этим людям, к этим предателям? Какая же она дура!

Мила оглянулась. Скатиться с этой лестницы и – бежать, бежать без оглядки!

– Помер твой папка, – проговорила Вера, – три года, как помер. На Лахтинском он, где и его родители. Номер могилы дать?

– Не дать! – закричала Мила, сбегая по лестнице.

Услышала вслед:

– От рака он помер! У них все от этой заразы, вся родня!

Но Мила уже выскочила на улицу.

Бежала так, что чуть не задохнулась. «И хорошо, – проносилось в голове, – и хорошо, что не встретились! Нет, то, что он умер, конечно, ужасно. Но что не встретились – хорошо! Что бы мы сказали друг другу? Какая я дура, что пошла на эту Конторскую! Всю поездку себе испортила! Вот дернул же черт! Но маме я ничего не скажу. Ничего! Даже про то, какая эта Вера старая и страшная. Хотя это ее бы точно порадовало».

Больше Людмила в Ленинград не приезжала, хотя тосковала по нему всю свою жизнь.

В голове промелькнули кадры ее скромной свадьбы: бежевое платьице с брошкой из чешских кристаллов, одолженной у подруги, нестерпимо жмущие белые лодочки, и дрожащая рука, которую крепко держит ее будущий муж. Его сильное, но нежное пожатие успокаивает ее, и перестают дрожать и холодеть пальцы, выравнивается дыхание, и она верит, что впереди только одно хорошее, а по-другому и быть не может, по-другому никак.

Так все и было – в смысле, все хорошо. Благодаря мужу они попали в Академгородок, получили квартиру, обустроились. Но и она не подвела – карьеру сделала, уважения добилась и стала крепким, хорошо зарабатывающим специалистом.

«Странное дело, – мелькнуло у нее в голове. – Сына я почти не вспоминаю… Выскребла, вычистила все из памяти, иначе никак. Иначе бы меня давно не было на этом свете. Потому что невыносимо». Она часто думала – счастье, что муж не дожил до этого, что не видел этого кошмара, похорон и поминок, не слышал соболезнований и перешептываний. За три года до смерти сына она овдовела. Темное дело плодило слухи. Сердце? У двадцатилетнего крепкого и спортивного парня сердце? Да не смешите.

За пару месяцев до его гибели она это нашла. Он особенно и не прятал – в семье было не принято копаться в чужих вещах.

А тут… Да просто искала рулетку, чтобы померить окно для новых штор. Совпадение, ничего больше. Она всегда ему доверяла. Только вопрос – как не заметила? Ну и ответ – не очень приглядывалась. Работа, работа, работа. Спит? Значит, устал. И она уставала – приходила и сразу ложилась.

Удивленно взяла в руки две хрупкие ампулы. Что это, откуда? Он нездоров, что-то скрывает?

Скрывал, конечно, скрывал! Скрывал то, что кололся четыре года. Да и кто этим делится?

Прочла полустертые буквы и сжала ампулы так, что они треснули, рассыпались у нее в пальцах, окропив мелкими брызгами тонкого стекла.

Кровь текла по ладони, стекала по руке и с локтя капала на пол. А Мила все стояла в абсолютном забытьи, в прострации.

Сколько прошло времени? Час, два, три? Какая разница. На ослабевших ногах дошла до дивана, плюхнулась и разревелась. Вот где горе, вот оно! Оно пришло, а она не готова. Не готова принять, бороться. Как она пропустила, как? Чем была так сильно занята? А, работой! Но чтобы упустить единственного сына? Как она не заметила? Они с мужем не заметили? Все очень просто – жили своей жизнью, ходили в театры, принимали гостей, путешествовали – Крым, Кавказ, родной Байкал, Латвия, Литва, Эстония. Пестрый, жгучий и пряный Узбекистан, белокаменная Армения. Они познавали мир, а он, их мальчик, уже шел по дороге, ведущей в ад.

А что сейчас? Что ей делать? Она одна, мужа нет. Подруги? Да разве можно таким поделиться? Городок – деревня, слухи распространяются со скоростью света. Скажешь одной… В общем, все понятно. Выходит, надо его увозить – в Москву, в Ленинград, куда угодно! Господи, о чем она думает… Что скажут люди…

Напряглась и стала припоминать. А было ведь, было! Затуманенный, потерянный взгляд, нездоровая бледность, дрожащие руки, странная речь.

А она ничего такого и не подумала! А что подумала? Не помнит…

Вспомнила-решила, что такое бывает: растущий организм, вегетатика, повышенная тревожность – это наследственное. Вообще, молодость сложная штука.

Нет, одной ей не справиться, какое! И она горько и отчаянно заплакала. Но потом взяла себя в руки: как это – ей не справиться? Она сильная, смелая! Она мать, и она сможет.

Сын вернулся домой, Людмила посадила его напротив, чтобы начать разговор.

Ох, это было самое трудное – начать разговор! Но странное дело – он и не думал ничего отрицать:

– Да, все так. Хочу ли вырваться? Да, хочу. Понимаю, что болен. Почему молчал? Мам, ну ты совсем? А как такое сказать? Да, давно, несколько лет. Как? Не хочу говорить, да это и неважно! – А потом начал плакать: – Помоги мне, умоляю! Я хочу жить, хочу семью и детей! Помоги, мамочка, я тебя умоляю!

Ночью чуть выдохнула – ну слава богу! То, что он осознает, что хочет вырваться и жить по-человечески, – уже шанс. Почти никто из них, из таких, как он, не желает признавать проблему.

И Мила стала готовиться. Узнавать. Москва. Да, Москва. Там помогают, там есть отделения, специалисты, это же столица! Деньги не проблема, кое-что отложено, муж об этом позаботился.

Созвонилась с клиникой, договорилась о времени приезда.

На ближайшие три месяца мест не было. Умолила, намекнула на ну очень хорошую благодарность, договорилась. Через две недели их ждали в Москве.

А через восемь дней ее мальчик умер.

Клялся, божился, что дотерпит до Москвы. Не смог, сорвался.

Она вернулась с работы, заглянула в его комнату и с облегчением выдохнула – слава богу, что дома, что спит. Спокойно так спит, не тревожно. Прикрыла дверь и пошла на кухню.

Сварила сосиски, достала горчицу и хлеб. С аппетитом поела, выпила чаю, помыла яблоко.

«Я справлюсь, – повторяла она про себя, – я непременно справлюсь! Еще немного, и… и все будет хорошо, все будет как раньше!»

Скинула халат, надела ночнушку, включила ночник, предвкушая и яблоко, и хорошую книгу. Легла, надкусила яблоко и вдруг… Как пробило. Вскочила, не надевая ни халата, ни тапок, бросилась в комнату сына. Включила свет и все поняла.

Выходит, когда она с аппетитом ела сосиску, запивая ее сладким чаем, его уже не было? Его уже не было, а она макала сосиску в горчицу, мазала свежий хлеб маслом, мешала ложечкой сахар и делала глоток, второй, и ей было вкусно, а его уже не было?

Его не было, а она была? И у нее был аппетит.

С тех пор сосиски она не ела. Так же, как и горчицу. Но чай, конечно, пила – куда русский человек без чая.

А потом все вычеркнула. Все. С той самой ночи, самой страшной и самой жуткой в ее жизни. И фотографии все убрала – далеко, не достанешь, в самый дальний и темный угол подвесной антресоли. И больше ни разу туда не заглянула.

Как тогда выжила? Вряд ли она смогла бы ответить на этот вопрос. Соседка советовала пойти в церковь. Пошла. С той самой соседкой – та была в этом деле опытной.

И что? Да ничего. Не помогло. Правда, она и не очень старалась. Глядела в его глаза и задавала один и тот же вопрос: почему? Почему мне, почему со мной? Почему так много и сразу?

Ответа она не услышала. Позавидовала тем, кому помогало. Но для себя эту тему закрыла.

Выжила. Вопреки. Потому что сильная. Думала – все, все испытания кончились. Но оказалось, что нет. Тому, с темным и строгим ликом, видимо, показалось, что недостаточно.

Ветер насмешливо швырнул в нее острыми брызгами. Напоминает? Напоминает, что хватит, достаточно? Для чего ты сюда явилась? Для чего ты здесь? Забыла, отвлеклась? Да, воспоминания – это отсрочка. Но все, хорош, хватит! На землю, матушка, на землю. Возвращайся и – исполняй. Долгие раздумья и размышления остались в прошлом. Делай, что задумала, или – уезжай. Кстати, кажется, у японцев… да, у японцев самоубийство не считается грехом или слабостью, совсем наоборот – это говорит о силе духа. А у нее с этим точно в порядке. Если уж она выжила тогда. Выжила и даже продолжила жить. На дачку ездила первым автобусом: укропчик, петрушечка, садовая ромашка, сортовые флоксы, разноцветная мальва. В мае тащилась с огромной сумкой – рассада. Огурчики, «Сибирская гирлянда», «Герман», «Аккорд», желтые цветочки завязи. Кому это надо, кому? В сарае аккуратненько, в ряд, грабли и лопаты, совки и тяпки. Орудия труда. Без труда нет человека. Без труда нет жизни. А на черта она нужна, эта жизнь? Такая жизнь – кому и зачем?

А получалось, что нужна. Потом танцы придумала – танго! Подумайте, аргентинское танго! С ума сойти. Туфли на низком и устойчивом каблуке, пышная юбка. И она, старая дура…

Рыжий – вот кто ее спас! Ни огурцы и флоксы, ни танцы эти дурацкие, а он, ее Рыжий, верный друг. Забота и ответственность – вот что держит человека на плаву и спасает, это она поняла.

Ну и еще книги. Да, книги. Сколько там судеб, сколько трагедий! И тоже – живут! Превозмогая, сопротивляясь, живут! Живут, таща на себе груз прошлой жизни и своих бед.

Но как же он тяжел, этот груз! Просто мешок, набитый камнями. А ведь не скинешь, не сбросишь, так и ползи! Кричи про себя, чтобы никто не услышал, и ползи, карабкайся. Но сегодня она это скинет. Освободится, избавится.

Она сняла очки и сунула в карман куртки. И тут же усмехнулась – зачем? Оттерла мокрое лицо – еще смешнее! Идти в воду и оттирать мокрое лицо.

Вода набегала на носки кроссовок, и она чувствовала, как они намокают. Заледеневшие, несгибающиеся руки засунула в карманы. От ветра слетел капюшон. Поправить? Снова усмехнулась: зачем? Мотнув головой, отогнала воспоминания – хватит, достаточно! Всё. Теперь надо настроиться. Дело-то, как говорится, непростое.

Она посмотрела на горизонт. Кажется, потемнело еще сильнее. Или ей кажется? А впрочем, какая разница – потемнело, посветлело? Ей-то уже не до сводок Гидрометцентра. «Надо же, – усмехнулась Людмила, – еще юморю!»

– Ну, – вслух сказала она, – здравствуй и прощай? Кажется, был такой фильм. Точно, с молодой Руслановой. И между прочим, с Ефремовым. Хороший фильм, добрый.

Боже, о чем она думает? Оттягивает? Ну да, скорее всего. Все-таки слабая, да? Страшно, Милка? Страшно, ага. А говорила, что сильная.

Вздохнула, снова оттерла лицо. Пробормотала:

– Прости, но я слабая.

И вдруг подтянулась, выпрямилась, встала в стойку.

– Ну здравствуй и прощай, стихия! Ты меня примешь? Примешь ведь, правда? А куда ты, старушенция, денешься? Теперь мы с тобой будем вместе, ты да я, да мы с тобой… Господи, прости меня, ладно?

И, судорожно вздохнув, она сделала шаг. Вода как будто ждала ее и, резко, нахраписто подкатившись, обожгла колени.

«Ух ты! – поежилась она. – Как холодно, а? Впрочем, чего я хотела…»

Она сделала второй шаг. И третий. И четвертый. И пятый. Шестого она не помнила, ее больше не было.

* * *

Вспоминая это странное виртуальное знакомство и эту историю, Женя иногда думала: «А вдруг этот страшный план ухода из жизни – выдумка? Плод фантазии, богатого воображения? Или какой-то элемент душевной болезни, ведь Людмила так много пережила? Бывают такие выдумщицы, чудачки, неистощимые, мягко говоря, фантазерки?» Женя таких встречала – была у нее одноклассница Марина Федорчук. Та такое придумывала – ну просто писатель-фантаст! То Федорчук без конца тонула в зимней Москве-реке, то, требуя выкуп, ее похищали бандиты. Какой выкуп? Родители Марины были обычными инженерами. То за Марину сватался богатый арабский шейх, и это в девятом-то классе! То чокнутая Марина рожала и отдавала в Дом малютки однояйцевых близнецов.

Конечно, ей не верили и считали ее с большим приветом.

Позже Женя нашла объяснение Марининому вранью – не самый удачный способ привлечь внимание. С блеклой, неинтересной и заурядной Мариной дружить не хотели.

Но Людмила? Зачем ей это надо? Привлечь внимание, заполучить дружбу с известным писателем? Нет, вряд ли. Она взрослая образованная и неглупая женщина. Да и дружбой своей она Женю не доставала – все в меру, все дозированно. Интеллигентно и сдержанно. Весь облик Людмилы, ее внешний вид, ее письма, юмор, ее ненавязчивость никак не монтировались с действиями чокнутой тетки или рядовой аферистки.

А уж в чем в чем, а в людях Женя, кажется, разбиралась.

И все-таки это долго преследовало ее: и зимний полупустой город, который она отчетливо представляла, и редкий, колючий снег, и пустые, словно вымершие, кафе и магазины. И сумерки – конечно, сумерки, ну не утром же все произошло? Да, сумерки, порывистый, колючий ветер и мелкий, почти незаметный дождь, и низкое темное небо, и мокрый, свалявшийся в комья песок. И маленькая фигурка у самого берега – да вряд ли ее вообще кто-нибудь заметит, вряд ли остановится взглядом. Мало ли чудаков на этом свете?

А женщина, чей силуэт еле различим с набережной… Она долго стоит на берегу, вглядываясь в низкий и темный горизонт. Промозгло и влажно, сыро и мерзко, и пробирает до самых костей. Подняв воротники и набросив капюшоны, редкие прохожие, торопливо стремившиеся домой, не оглядываются по сторонам. А если уж кто-то случайно заметит – так тоже не удивится, мало ли странных людей!! Может, и эта из их же числа!

Стоит, медитирует. А может, камлает, просит чего-то у моря. Да бог с ней, с этой, на берегу! У всех своя жизнь и свои заботы.

Вот же наказание – фантазия писателя! Врагу не пожелаешь.

Ну все, все! Хватит, достаточно.

* * *

Прошел праздник, но длинные выходные еще не закончились. После завтрака разбредались по своим комнатам – работать. Встречались в четыре, к обеду. Вечерами гуляли, разжигали камин, пили чай и болтали.

Девятого объявилась на даче любимая дщерь. Счастливая, отдохнувшая, повеселевшая и не без подарков – без подарков в их семье из поездок и командировок не возвращались.

После ужина – любимое дочкино барбекю – пили чай с вишневым вареньем и свежеиспеченной шарлоткой.

Усевшись втроем у камина, Женя поглядывала на своих. «Вот оно, счастье, – думала она, – счастье, что они есть». Счастье, что они здоровы, счастье, что у них все хорошо.

Такое счастье, что думать страшно.

На следующий день дочка с мужем уехали в город – дела.

Женя осталась одна. Усмехнулась: «А что, тоже счастье!»

Это одиночество – наказание, а вот уединение – совсем другое. Уединение – это покой, возможность остановиться, задуматься и оглянуться по сторонам.

Как много, оказывается, бывает счастья. Даже страшно, ей-богу.

* * *

Весна в том году была ранней, и уже в конце марта неожиданные и бурные дожди смыли и осевший и почерневший снег, и скрывавшуюся под ним грязь. Показалась прошлогодняя вымершая бурая трава, сквозь которую отчаянно пробивалась новая, молодая, свежая и зеленая – жизнь! А в апреле было уже совсем тепло и сухо.

В конце апреля на два дня в столицу неожиданно приехала Светлана. Заранее не предупредила, позвонила по приезде: «Я специально, потому что знаю, будешь дергаться, волноваться и строить планы. А времени у меня в обрез, не обижайся – дела! Женек, встретимся на пару часов, где-нибудь в центре? Если ты, конечно, не занята. Учти, если что, не обижусь».

Конечно же, время нашлось! Встретились на Ордынке, в любимом Женином ресторанчике. Светлана делилась новостями.

Главная новость – Светланина дочка Яна собралась замуж.

– Отговариваю, как могу, – вздыхала подруга, – но, кажется, бесполезно – любофф! Нет, Жень, ты мне скажи! Вот ты мне ответь, как инженер человеческих душ, – в восемнадцать лет замуж, и это в наше-то время! Без образования и профессии, причем оба! Ну какая же дура, сил моих нет! Ну да бог с ней, пусть попробует – охота, как известно, пуще неволи, – злилась Светлана. – Пусть набивает шишарики, дело добровольное. Ладно, бог с ними! Вояка мой уже на земляных работах – картошечка, то да се. В общем, радуется жизни. Ну и я радуюсь – в одиночестве. Счастье, Жень, честное слово! Прямо из дома выходить неохота – так бы и сидела в тишине да покое. И никто, заметь, не дергает и еды не требует – короче, красота! Нажарю себе картошечки, открою килечку в томатном соусе, выпью стопочку беленькой – ну чисто мужик! И балдею. И под дурацкое кинцо про ментов – представляешь? Вот так живут работники культуры, госпожа Сокольская! Стыдно, но факт.

Да, Жень, такая история, забыла тебе написать – бреду тут я с работы по Невскому, замученная, полудохлая, на каблуках (была встреча с новгородским автором-детективщиком). Погодка мерзкая, наша, питерская, мартовская, дождь со снегом, ветрило, под ногами мерзкая каша. Все, как положено.

Бреду себе и мечтаю о чашке чая и бутерброде с докторской колбасой.

И тут мне по плечу, со всей дури:

– Светк, ты, подруга?

Оборачиваюсь и – не узнаю. Тетка какая-то, огромная, как ледокол «Ленин», как мамонт. Берет в снегу, брови тоже, тушь растеклась, красная помада разъехалась. Пальто с мехом песца и тоже в снегу. Короче, тетка – Дед Мороз из советского санатория.

Я стою, глазами хлопаю, а она меня по плечу, снова и снова, лупит и лупит:

– Ну, Светк, ты чего? Совсем меня не узнала?

Оборотик, а? «Совсем меня не узнала» – короче, ржу.

А в голове табун мыслей: кто, откуда? Соседка из дома, уборщица из «Буквоеда»?

А она как заржет! Эх, говорит, короткая у тебя, Светка, память! Девичья прямо! Это ж я, Лариса Васильевна! Ну старшая медсестра из реабилитационного центра, где ты со своей Сокольской была. Вспомнила?

Вспомнила, деваться-то некуда.

А она мне радуется, как маме родной, будто мы с ней старинные подруги, а не случайные знакомые – чудна́я!

– Как там твоя Евгения? – спрашивает. – К нам не собирается?

– Не знаю, – говорю. – Все может быть.

Осторожно, как понимаешь. А она в воспоминания ударилась:

– Эх, говорит, хороший был вечер! Молодец твоя Сокольская, умеет тронуть сердца! И зал умеет держать – говорю ж, молодец! А все потому, что ей верят! Потому что говорит искренне, без фальши. Она ж из нас, простых российских баб, и нас понимает. Да и говорит душевно и по делу. В общем, приедет в Питер – милости просим! Всегда вам, девчуленьки, рады! А тот вечер мы еще долго вспоминали, пару недель точно. Обсуждали, делились мнениями. Событий-то у нас, как понимаешь, кот наплакал. Да и хорошего ведь на свете немного. Теплого, душевного, настоящего. У всех немного, а у нашего контингента – совсем мало, почти ничего.

Я поддакиваю и киваю.

– А сама-то как? – вдруг спрашивает, как будто вообще обо мне что-то знает.

– Да нормально, – говорю. И вдруг ляпаю: – Дочь замуж собралась.

А Лариса эта Васильевна опять как хлоп меня по плечу:

– И чего? Что за расстройство?

Я жмусь, как на танцах, вздыхаю. Типа, рано и все такое.

А она говорит:

– Брось, Светк! Кто там знает – когда рано, а когда вовремя? Главное, чтоб поздно не было! А то, как я, – ой, не дай бог! Все выпендривалась, оттягивала – то он чавкает за столом, то шарики хлебные делает, то нос у него не тот. Можно подумать, я – графиня-красавица!

И ржет как лошадь. А потом погрустнела:

– А он взял и слинял! Сделал ручкой. Короче, довыпендривалась. А больше никто не позвал – так и просидела всю жизнь в старых девах. Думаешь, сладко? Одиночество, Свет… Ну как певица мосластая орет: «Одиночество – сука», помнишь? Всю душу выкручивает, выжимает, как я своими ручищами мокрое белье. Это хорошо еще, что я в нашу больницу попала. Всю жизнь на одном месте, прикинь? Дом родной! Так и живу ее проблемами, своей больнички. Потому что своей жизни нет.

Стоим, молчим. Дед Мороз мой варежкой слезы утерла. Чую, что сама разревусь. Не сдержусь – так приперло.

А она вдруг оживилась, что-то вспомнила и опять меня по плечу – хрясь. А рука у нее ого-го!

Я аж пошатнулась, веришь?

А она улыбается во все свои золотые коронки, лыбится прямо! Я смотрю на нее и думаю: тетка эта, Лариса Васильевна, кажется, и не поняла, что век на дворе двадцать первый. Так и осталась в далеких восьмидесятых: шапка эта песцовая, кольца с синтетическими рубинами, коронки золотые, тени синие.

А она говорит:

– Светк, ты помнишь нашу Олю Резникову? Ну девулю молодую, худенькую такую, глазастую? В шапочке белой вязаной?

Я осторожно пожимаю плечом:

– Ну-у, наверное…

– Да помнишь, – злится она. Не говорит – орет на весь Невский! – Ну, вспоминай! Оля Резникова! Самая молоденькая, ты чего? Она еще твою Сокольскую в позу поставила. Ну что, вспомнила?

Вспомнила, говорю. И правда, вспомнила. Как ты тогда, Женек, расстроилась. А как такое забудешь?

А Лариса Васильевна продолжает орать:

– Так выздоровела наша Олька! Ну в смысле, почти! Чудо просто, шансов-то почти не было, а тут! Вера Самойловна, главврач наша, лекарства импортного добилась! Знаешь, сколько одна ампула стоит? Не знаешь! Полтора миллиона! Как тебе? А она добилась. Весь Минздрав на уши поставила и добилась! И живет наша девка, живет! Она же детдомовская, помнишь? Квартиру ей не давали, сволочи, все ждали, пока помрет. Во твари, да? А она живая! Назло этим гадам! Чудо, да? Олька не верила. Да почти никто не верил, особенно наши, медицинские. А Вера Самойловна верила, такой она человек. Боролась за нее, как за родную. Квартиру мы пока не выбили, но дело к тому, – посерьезнела и нахмурилась Лариса. – Ничего, выбьем, не сомневайся! Меньше своруют! А пока я Ольку взяла к себе. А что? У меня квартира отдельная, больнице спасибо. Лет десять уже, до этого я в общаге жила. Я ж не питерская, псковская. Так вот, забрала я Ольку к себе, чтоб не в общагу. Кормлю ее всяким разным – оладушки там, сырнички. Пирожки пеку. В общем, вес набираем – и она, и я, старая лошадь! Но щеки нарастили. Ты б ее не узнала! И даже жених у нас появился – а что, нормально! Неплохой вроде парень. Электриком у нас в больнице. Дай бог и квартиру получим, и свадьбу сыграем! А ко мне по выходным будут ездить. У нас красота: воздух, лес – все-таки загород!

А я смотрю на нее и думаю: «Обычная советская тетка, таких полно – от заводов до ЖЭКа, от больниц до прилавков. И рот открыть могут, и наорать, и матюгами засыпать, и пожалеть, и последнее отдать. Вот они, везде и повсюду!»

И еще, Жень, я подумала, что на этих вот тетках простецких вся наша Рассеюшка держится. На силе их и на сочувствии. На слезах их и одиночестве. На их вечной, непрекращающейся битве со злом и проблемами. И неважно, одинокие они или семейные, столичные или провинциалки, ей-богу, неважно!

Ну, в общем, обняла я ее, и мы распрощались.

Да, телефон мой, конечно же, она выпросила. Ну вроде не подруги, но уже старые и добрые знакомые. И тебе сто пятнадцать приветов:

– Передай нашей Женечке, от всего сердца!

Вот, собственно, и передаю.

Женя молчала.

– Ладно, совсем я тебе башку заморочила, – смутилась Светлана, – да, Женек? Так что про наши планы? В смысле про нашу поездку? Если да – подтверди. Гостиницу-то надо заранее, а? И шенген свой проверь – знаем мы вас, работников пера!

Женя кивнула:

– Проверю. Конечно, проверю, не беспокойся! – И, помолчав, улыбнулась и тихо добавила: – Да, чудеса. Какое счастье, что есть чудеса!

– Да, Жень, и впрямь чудеса! Ты же тогда говорила!

– Свет, ну при чем тут я?

– Да, и еще, – задумчиво сказала Светлана. – Мне после встречи той с Ларисой Васильевной как-то на душе светлее стало, что ли. Хотя ты меня знаешь – я ж кремень! Ну совсем я не сентиментальная, что поделать! Меня расплакать непросто. А тут поревела, что уж скрывать, от души поревела. – Светлана глянула на часы: – Ой, Женек! Извини, надо бежать!

На улице обнялись. Счастье, что хоть так повидались!

– Ну и до новых встреч? – улыбнулась Светлана. – И с надеждой на нашу поездку?

Из такси Светлана помахала рукой и послала воздушный поцелуй. А Женя решила пройтись. Она шла медленно и неторопливо, прогулочным шагом. Как давно она не бродила по родному городу в одиночестве! А сейчас оно ей было необходимо.

О чем она думала? Да обо всем. Об Оле Резниковой, о Людмиле, о Светиной Янке, о своей Аньке. И о чудесах, о том, что они тоже бывают, хотя и нечасто.

Content

Мария Метлицкая
Мандариновый лес

Мандариновый лес

Чужие

Черная курточка

Будем прощаться?