Встреча на Прайле

Пол Андерсон

РУКА ПОМОЩИ

Раздался мелодичный звук гонга и следом за ним бесцветный голос робота — шефа дипломатического протокола:

— Его превосходительство Валка Вахино, Чрезвычайный и Полномочный Посол Лиги Пален Кундалоа в Объединенных Солнечных Республиках.

Представители Земли вежливо встали при появлении посла. Несмотря на непривычные земные условия — сильную гравитацию и холодный сухой воздух — он двигался с изумительной грацией, вызывая восхищение красотой своей расы — физически жители Кундалоа почти не отличались от людей. Мелкие различия только усиливали обаяние, создавая привкус романтики и экзотики.

Ральф Дальтон внимательно присмотрелся к послу. Валка Вахино: очень мужественное лицо, тщательно прорисованные черты, высоко поставленные виски и темные глаза. Хрупкий, ростом ниже любого землянина, он двигался плавно, быстро и бесшумно. Длинные, блестящие, с голубоватым отливом волосы спадали на смуглые плечи, оттеняя высокий лоб и создавая приятный для глаз контраст с золотистой кожей. На нем было старинное церемониальное одеяние Луайев из Кундалоа — блестящая серебристая туника, пурпурный плащ, усыпанный, словно роем звезд, искрящейся металлической пылью, мягкие золотистые кожаные туфли. В изящной шестипалой ладони он сжимал богато украшенный символ своего высокого звания, служащий одновременно верительными грамотами. Он поклонился — с достоинством, но без подобострастия, и заговорил на беглом земном, с легким, певучим и протяжным акцентом.

— Мир домам вашим! Великий Дом Кундалоа шлет поздравления свои и желает наилучшей жизни братьям Республик Солнца. Уверение в приязни выражает недостойный того, верный слуга Великого Дома, Валка Вахино. Дальтон ответил с подобающей случаю торжественной серьезностью:

— Приветствую и поздравляю. Объединенные Солнечные Республики выражают самую глубокую приязнь Лиге Планет Кундалоа. Премьер Объединенных Республик Ральф Дальтон говорит от имени всех людей Солнечной Системы.

Затем он представил собравшихся: министров, научных консультантов, представителей штабов. Перечень вызывал уважение — собрались все сливки администрации Системы.

— Приступим к предварительной конференции, — продолжал Дальтон, — касающейся дружеских предложений, сделанных недавно вашему пра… Великому Дому Кундалоа. Сегодня — неофициальная встреча. Но мы передаем ее по телевидению, чтобы население Республик Солнца само вынесло решение.

— Я понимаю. Это очень хорошая идея, — ответил Вахино.

Он дождался, пока все не расселись, и тогда только занял свое место.

Наступило молчание. Взгляды всех устремились на часы. Вахино прибыл точно в назначенный час, а вот Скорроган из Сконтара запаздывал. «Бестактность», — подумал Дальтон. Впрочем, сконтариане славятся своими дурными манерами. В отличие от кундалоанцев, деликатность которых вошла в поговорку, не при этом признаком слабости.

Начался обычный в подобных случаях разговор ни о чем. Как оказалось, Вахино уже неоднократно бывал в Солнечной Системе, особенно в последнее время. Здесь не было ничего удивительного, отношения двух государств становились все более близкими. Множество кундалоанских студентов учились в земных учебных заведениях, а среди землян еще перед войной царила стойкая мода на туристические поездки на Аваики.

— О, да, — улыбнулся Вахино. — Любой аламаи, вся молодежь Кундалоа мечтает о поездке на Землю, хотя бы ненадолго. Без преувеличений можно сказать, что мы испытываем прямо‑таки безграничное уважение к вам и к вашим достижениям.

— Это восхищение взаимно, — сказал Дальтон. — Ваша культура, ваша литература, искусство, музыка пользуются величайшей популярностью во всей Солнечной Системе. Множество людей — и не только специалистов — учат луайский, чтобы читать Дванагоа‑Эпаи в оригинале. Кундалоанские певцы пользуются грандиозным успехом. Ваши молодые люди, — добавил он со смехом, — просто не могут совладать с вниманием землянок. А кундалоанские девушки не знают, что делать с многочисленными предложениями руки и сердца. И если число браков пока мало, то лишь из‑за неизбежного бесплодия.

— Если говорить серьезно, — настаивал на своем Вахино, — то мы прекрасно понимаем, что ваша цивилизация задает тон во всей Галактике. И дело не только в том, что технологически цивилизация соляриан выше остальных, хотя это, разумеется, один из самых важных факторов. Вы первыми прилетели к нам на своих космических кораблях, вы подарили нам ядерную энергию, медицинские знания и прочие блага. До этого мы могли дойти и сами… Но если говорить о таких ваших поступках, как… настоящее предложение помощи, о готовности помочь в восстановлении разрушенных миров, отдаленных от вас на многие световые годы, о готовности предоставить нам все сокровища знаний и мастерства, в то время, когда нам почти нечем отблагодарить… Одно это делает вас величайшей расой Галактики.

— Как вы прекрасно понимаете, мотивы у нас вполне эгоистичные, — сказал Дальтон с некоторым смущением. — Конечно, гуманность тоже играет роль. Мы просто не можем позволить, чтобы раса, столь похожая на землян, страдала от нищеты, когда Солнечная Система и ее колонии купаются в изобилии. Наша собственная кровавая история учит, что такая дружеская помощь полезна и дающему. Когда мы воскресим Кундалоа и Сконтар, восстановим и обновим разрушенную промышленность, познакомим вас с нашими знаниями, — мы сможем начать торговлю. Ибо между торгующими возникают настолько близкие отношения, что невозможным становится развязывание новой страшной войны. И кроме того, мы ищем союзников против чужих и грозных цивилизаций Галактики, с которыми в один прекрасный день нам, возможно, придется померится силами.

— Молю Всевышнего, чтобы день сей никогда не настал, — серьезно сказал Вахино. — Войн с нас достаточно.

Снова прозвучал гонг. Чистым, нечеловеческим голосом робот оповестил:

— Его Превосходительство Скорроган, сын Валтама, князь Краакааума, Чрезвычайный и Полномочный Посол Сконтарской Империи в Объединенных Солнечных Республиках.

Все снова поднялись, но на сей раз не слишком поспешно. Дальтон заметил на многих лицах выражение неудовольствия, которое при появлении сконтарианина сменилось деланным безразличием.

Сконтариане не пользовались среди жителей Солнечной Системы особой популярностью. Скорее, к ним питали откровенную неприязнь, и отчасти, в том была их собственная вина.

Общественное мнение считало, что войну с Кундалоа развязал Сконтар. Было это, однако, не совсем верно. Дело в том, что солнца Сканг и Аваики, расположенные друг от друга в половине светового года и образующие двойную систему, имели третьего спутника, названного людьми Алланом в честь руководителя первой экспедиции. Планеты Аллана заселены не были.

Когда земная технология достигла Сконтара и Кундалоа, немедленным результатом стало появление — в пределах обеих планетных систем — конкурирующих государств, обративших вожделеющие взгляды на девственные зеленые планеты Аллана. Оба государства образовали там колонии, затем последовали столкновения, а потом — отвратительная пятилетняя война, которая, после полного истощения обеих сторон, завершилась заключенным при посредничестве Земли миром. Условия договора между Сконтаром и Кундалоа были достаточно почетными, и поэтому стороны были вынуждены сохранять мир, особенно после того, как обратились к солярианам с просьбой помочь в восстановлении разрушенного.

Людям нравились кундалоанцы, но одновременно они не любили сконтариан и поэтому всю вину приписывали им. Даже перед войной Сконтар не пользовался симпатиями. В вину ему ставились изоляционизм жителей, их настойчивая приверженность устаревшим традициям, твердый акцент речи, раздражающий образ жизни и даже их внешний облик.

Дальтон трудом добился согласия Объединения на приглашение Сконтара участвовать в конференции по вопросу оказания помощи. Но у него был серьезный козырь: помогая восстанавливать разрушенное, Земля получит доступ к богатствам Сконтара — в том числе минеральным, и, кроме того, снискает симпатии цивилизации, потенциально очень сильной, но держащейся до сих пор в отдалении.

Программа помощи пока еще находилась в стадии проекта, и следовало сначала выработать позицию Объединения в вопросе — кому следует помогать, а уж потом заключать официальные соглашения с правительствами заинтересованных планет. Нынешняя неофициальная встреча была только вступительным шагом. Но шагом решающим. При появлении сконтарианина Дальтон вежливо поклонился. Посол в ответ стукнул об пол древком огромного копья, прислонил свое допотопное оружие к стене, после чего достал из‑за пояса и протянул атомный пистолет. Дальтон осторожно принял его и положил на стол.

— Приветствую и поздравляю, — сказал он, видя что сконтарианин молчит. — Объединенные Солнечные Респу…

— Благодарю, — прервал его лишенный выражения хриплый бас. — Валтам, Император Сконтара, шлет приветствия премьеру Солярии устами Скоррогана, князя Краакааума.

Он выпрямился в центре зала, казалось, заполняя все пространство мощной фигурой. Живя в мире высокой гравитации и низких температур, сконтариане были расой гигантов более чем двухметрового роста и соответственной ширины, так что выглядели они коренастыми. Их можно было признать человекоподобными, поскольку они тоже относились к виду двуногих млекопитающих, но на этом сходство исчерпывалось. Из‑под широкого низкого лба и нависших бровей Скоррогана смотрели быстрые золотистые ястребиные глаза. Нижняя часть лица напоминала деформированную морду зверя, рот был полон страшных клыков, короткие уши сидели высоко на массивном черепе. Короткая коричневая шерсть покрывала все мускулистое тело до кончика подвижного хвоста. С головы и шеи свисала рыжеватая грива. Несмотря на прямо‑таки тропическую для него температуру, сконтарианин был наряжен в церемониальные меха и шкуры и издавал резкий запах пота.

— Князь запоздал, — с сомнительной вежливостью заметил один из министров. — Надеюсь, не произошло ничего достойного сожаления?

— Нет, — ответил Скорроган. — Просто я не рассчитал время. Извиняюсь, — добавил он не слишком извиняющимся тоном, тяжело упал в ближайшее кресло и раскрыл папку. — Приступим к делу, господа?

— М‑м‑м… Следовало бы. — Дальтон уселся в центре длинного стола. — Собственно, в этой вступительной беседе мы не будем слишком много внимания уделять цифрам и фактам. Мы хотим пока установить основные цели, общие принципы политики.

— Разумеется, вы захотите детальнее ознакомиться с теперешним состоянием промышленности Аваики и Сканга, так же, как и алланских колоний, — сказал своим ласковым голосом Вахино. — Земледелие Кундалоа и копи Сконтара уже сейчас обладают высокой продуктивностью, которая со временем станет достаточной для самообеспечения. — Это мы предоставим специалистам, — ответил Дальтон. — Пошлем группы экспертов, технических советников, учителей.

— Кроме того, — вмешался руководитель генштаба, — есть еще вопрос военных связей…

— Сконтар обладает собственной армией, — буркнул Скорроган. — Пока об этом нет нужды говорить.

— Возможно и нет, — согласился министр финансов. Он достал сигареты и закурил.

— Прошу вас! — рявкнул Скорроган. — Прошу не курить! Вы же знаете, что сконтариане не переносят никотина…

— Простите! — министр финансов затушил сигарету. Рука его слегка дрожала; он посмотрел на посла: что случилось, ведь климатизаторы мгновенно вытягивают дым? И, в любом случае, на членов правительства не кричат. Особенно, когда приходят просить о помощи…

— В игре участвуют и другие цивилизации, — торопливо заговорил Дальтон, отчаянно пытаясь загладить инцидент. — Не только наши колонии. Я думаю, экспансия обеих ваших рас выйдет за пределы вашей собственной тройной системы, что приведет…

— Для нас экспансия неизбежна, — заметил Скорроган. — Мирный договор ограбил нас на всех четырех планетах… Не будем об этом. Простите. Досадно сидеть за одним столом с врагом. Особенно, как может быть кто‑нибудь помнит, если это столь недавний враг.

На этот раз молчание длилось долго. Дальтон чуть ли не с физической болью понял, что Скорроган непоправимо испортил свое положение. Даже если бы он попробовал его исправить (а кто ж это видел, чтобы аристократ Сконтара приносил извинения), было уже слишком поздно. Миллионы людей у телеэкранов были свидетелями его прямо‑таки непростительной грубости. Слишком много влиятельных лиц собралось в этом зале, слишком многие ощущали на себе взгляд полных презрения глаз и вдыхали резкий запах нечеловеческого пота. Сконтар не получит помощи.

На закате облака повисли над темной линией гор к востоку от Гайрайна, и морозное дуновение ветра принесло в долину привет от зимы — первые хлопья снега; и они кружились теперь на фоне темно‑пурпурного неба, порозовевшие в лучах кровавой луны. К полуночи будет снегопад.

Космический корабль возник из темноты и поплыл к ангару. За маленьким космопортом был виден в полумраке древний город Гайрайн, стынущий на ветру. Рыжий блеск огней падал от старых домов с заостренными крышами, а крутые улочки напоминали ущелья, уходящие к предгорьям, где высился мрачный замок, — древнее гнездо баронов. Валтам выбрал его своей резиденцией, и крохотный Гайрайн стал столицей Империи. Впрочем, от задумчивого Скирнора и великолепнейшего Труванга остались лишь радиоактивные руины, и дикие звери выли теперь в развалинах древних дворцов.

Скорроган, сын Валтама, вышел из кабины корабля. Он почувствовал озноб и поплотнее завернулся в мех. Сконтар был холодной планетой.

Его ждали вожди. Скорроган принял позу безразличия, но в душе вздрогнул: быть может, его смерть тоже стоит в этой напряженно молчащей группе? Он был уверен в немилости, но не знал…

На встречу прибыл сам Валтам. Его седая грива развевалась на ветру, золотые глаза светились в наступающей тьме зловещим блеском, в них читалась плохо скрываемая ненависть. Рядом стоял наследник трона Тордин; в пурпуре заката острие его копья казалось смоченным кровью. Вокруг ждали вельможи всего Сканга, маркграфы Сконтара и других планет, поблескивали шлемы и кирасы лейб‑гвардии. Лица находились в тени, но от фигур исходили враждебность и угроза.

Скорроган подошел к Валтаму, взмахнул в знак приветствия копьем и наклонил голову. Настала тишина, только ветер подвывал и нес снежные облака.

Наконец Валтам заговорил. Он обошелся без вступительных приветствий, и слова его прозвучали словно пощечина.

— Значит, ты вернулся, — сказал он.

— Да, господин мой, — Скорроган силился совладать с голосом. Это получалось у него с трудом. Он не боялся смерти, но тяжесть осуждения болезненно давала.

— Как уже известно, и я должен с сожалением донести, миссия моя не имела никакого успеха.

— Известно, — холодно повторил Валтам. — Мы видели телерепортаж.

— Государь мой, Кундалоа получит от соляриан неограниченную помощь. Но Сконтару отказано во всем. Никаких кредитов, никаких технических советников, туристов, торговли, — ничего.

— Нам это ясно, — сказал Тордин. — Ты и был послан, чтобы помощь эту получить.

— Я пробовал, господин мой, — безразлично ответил Скорроган. Он говорил, поскольку надо было что‑то сказать, но извиниться? Нет! — Соляриане испытывают к нам инстинктивную неприязнь; отчасти потому, что питают слабость к Кундалоа, а отчасти — из‑за того, что мы так сильно отличаемся от них.

— Отличаемся, — раздраженно признал Валтам, — но раньше это не имело особого значения. А сейчас даже мингониане, которые еще меньше похожи на людей, получили от соляриан неограниченную помощь. Такую же, какую получат вскоре на Кундалоа, и на которую мы рассчитывали. Мы стремимся, — продолжал он, — к наилучшим отношениям с сильнейшей культурой Галактики. Мы могли бы добиться этого, и даже гораздо большего. Мне известно, какое настроение царило в Объединенных Республиках. Они были готовы придти к нам с помощью, прояви мы хоть немного доброй воли к сотрудничеству… — его голос сломался и замер в посвистах ветра.

Через минуту он заговорил снова, голос его дрожал от бешенства.

— Я послал тебя, моего личного представителя, чтобы ты получил столь великодушно жертвуемую помощь. Я верил тебе, я был уверен, что ты отдаешь себе отчет в бедственности нашего положения… Тьфу!.. — он с отвращением сплюнул. — А ты все время вел себя нагло, бесцеремонно, грубо. В глазах всех соляриан ты оказался воплощением тех черт, которые они в нас ненавидят. Ничего странного, что нам отказали. Счастье, что не объявили войны!

— Еще не поздно, — сказал Тордин. — Мы можем послать другого…

— Нет, — Валтам вздернул голову с гордостью и высокомерием, свойственным расе, для которой в делах честь была важнее жизни. — Скорроган был нашим полномочным послом. Унижаться перед все Галактикой, оправдываясь невоспитанностью посла, мы не будем. Нам придется обойтись без соляриан.

Снег пошел гуще, облака закрыли почти все небо. В одном только месте блестело несколько звезд. Мороз становился лютым.

— Такова цена чести! — печально сказал Валтам. — Сконтар голодает, и солярианские продукты могли бы вернуть нас к жизни. Мы ходим в лохмотьях — соляриане прислали бы одежду. Наши заводы или уничтожены, или устарели. Наша молодежь вырастает совершенно незнакомой с галактической цивилизацией и технологией — соляриане прислали бы нам оборудование и инструкторов, помогли бы в освоении. Они бы прислали нам учителей, перед нами распахнулся бы путь к величию… Но теперь поздно, — он уперся в Скоррогана взглядом, полным удивления, печали, растерянности. — Зачем ты это сделал? Зачем?

— Я сделал все, что мог, — сухо ответил Скорроган. — Если я не годился для этой миссии, надо было отправить кого‑нибудь другого.

— Ты подходил, — сказал Валтам. — Ты был лучшим нашим дипломатом. Твой опыт, твое понимание несконтарианской психологии, твой выдающийся ум делали тебя незаменимым во внешних отношениях. И вдруг, в таком простом, очевидном деле… Но довольно об этом! — Голос его перекрыл рев метели. — Нет более моих милостей на тебя! Сконтар будет уведомлен о твоей измене!

— Милостивый государь, — простонал Скорроган ломающимся голосом. — Я снес твои слова, за которые любой другой заплатил бы поединком и смертью. Но не вели мне слушать дальше. Позволь мне уйти.

— Я не могу лишить тебя твоих родовых привилегий и титулов, — изрек Валтам. — Но роль твоя в имперском совете завершена, и не смей отныне показываться ни во дворце, ни на официальных церемониях. И я сомневаюсь, что теперь у тебя будет много друзей.

— Возможно, — ответил Скорроган. — Я сделал все, что было в моих силах, но теперь, после всех нанесенных оскорблений, я не стану ничего объяснять, хотя бы и мог попытаться. Что же касается будущего Сконтара, то я бы мог посоветовать…

— Довольно, — заявил Валтам. — Ты уже причинил достаточно вреда.

— …обратить внимание на три вещи. — Скорроган вознес копье в направлении далеких сияющих звезд. — Во‑первых, помните об этих солнцах. Во‑вторых, о том, что делается здесь, у нас, например, о трудах Дирина в семантике. И наконец, оглянитесь вокруг. Посмотрите на дома построенные вашими отцами, на одежду, которую вы носите, вслушайтесь в собственный язык. И через пятьдесят лет вы придете ко мне… придете просить прощения!

Скорроган закутался в плащ, поклонился Валтаму и большими шагами направился через поле к городу. Вслед ему смотрели с горечью и недоумением в глазах.

В городе царил голод: следы его читались всюду — в позах измученных и отчаявшихся, скучившихся вокруг костров и неуверенных в том, переживут ли они зиму. На мгновение Скорроган задумался: «Сколько же из них умрет?» Но он не нашел в себе мужества додумать эту мысль до конца.

Он услышал чье‑то пение и задержался. Бродячий бард, из города в город идущий в поисках подаяния, медленно шел по улице, и его истлевший плащ лохмотьями развевался по ветру. Иссохшими пальцами он касался струн и голосом выводил старинную балладу, в которой заключена была вся жесткая мелодичность, весь звучный, железный звон древнего языка, языка Наарайму на Сконтаре. Невеселого развлечения ради Скорроган мысленно перевел две строфы на земной:

Крылатые птицы войны

В диком полете

Будят мертвую зиму

Жаждой морского пути.

Милая моя, пришло мое время,

Пой о цветах,

Чудеснейшая, когда прощаемся.

Не болей, любимая моя.

Ничего близкого. Исчез не только металлический ритм резких, твердых звуков, не только стерлась связь рифм и аллитерации, но, что еще хуже, в переводе на земной это оказалось почти бессмыслицей. Не хватало аналогий. Как можно, например, передать, полное бесчисленных оттенков значения, слово «винкарсраавин» выражением «прощаемся»? Слишком разнятся для этого образы мышления.

Может быть, именно здесь крылся смысл отповеди, данной им высочайшим вождям. Но они не поймут все равно. Не смогут понять. И он остался теперь один перед лицом надвигающейся зимы.

Валка Вахино сидел в своем саду, купаясь в потоке солнечных лучей. Теперь ему редко выпадала возможность для алиакауи — какой бы тут подобрать земной термин? «Сиеста»? Не совсем точно. Кундалоанец отдыхал, но никогда не спал после полудня. Он сидел или лежал во дворе, и солнце проникало вглубь его тела или омывал его теплый дождь. Он позволял мыслям течь свободно. Соляриане называли это сном наяву. Но на самом деле, в земных языках не нашлось бы точного слова, чтобы выразить… что? Что соляриане в любом случае не в состоянии были понять…

Временами Вахино казалось, что он уже давным‑давно, много веков, не отдыхал. Тяжелые обязанности военной поры, потом изматывающие путешествия на Землю… Теперь же Великий Дом нарек его Верховным Советником в представлении, будто он понимает соляриан лучше, чем кто‑либо в Лидзе.

Возможно. Он много времени провел среди них, любил их. Но… Ради всего святого: как они работают! Словно постоянно боятся опоздать! Можно подумать, что они одержимы злыми демонами.

Конечно, промышленность нужно восстанавливать, нужно реформировать устаревшие методы, иначе никак не получишь столь желанные богатства. Но, с другой стороны, какое это блаженство лежать в саду, смотреть на крупные золотистые цветы, вдыхать воздух, полный несказанного аромата, слушать пение насекомых и размышлять над новым стихом, который складывается в голове!.. Солярианам трудно понять народ, в котором каждый — поэт. Ведь даже самый глупый и необразованный кундалоанец мог, вытянувшись на солнце, слагать поэмы. Что ж, у каждого народа свои способности. Разве можно сравниться с изобретательским гением людей?

В голове Вахино рождались звучные и напевные фразы. Он подбирал их, отшлифовывал, отрабатывал каждый звук, с растущим удовлетворением компонуя единое целое. Да, так будет хорошо. Это запомнится, это будут петь и через сто лет. Валка Вахино не будет забыт. Кто знает, не назовут ли его мастером стихосложения — Алиа Амаути каунанрихо, валапа, вро!

— Простите за беспокойство! — тупой металлический голос, казалось, заскрежетал прямо в мозгу. Нежная ткань поэзии распалась и унеслась в мрачные бездны беспамятства. Несколько мгновений Вахино не ощущал ничего, кроме невосполнимой утраты.

— Еще раз простите, но вас хочет видеть мистер Ломбард. — Звук исходил от робопосыльного, подарка самого Ломбарда. Вахино уже давно раздражало это устройство из блестящего металла, установленное среди старых камней и скульптур. Но он боялся нанести обиду, да и штуковина оказывалась иногда полезной.

Ломбард, шеф солярианской комиссии помощи, был самым важным человеком во всей системе Аваики. И Вахино оценил его деликатность: вместо того, чтобы послать за ним, он явился сам. Только почему именно сейчас?

— Скажи мистеру Ломбарду, что я сейчас приму его.

Сперва ему надо было что‑то накинуть на себя: в противоположность кундалоанцам, люди не переносили наготы. Потом он вошел в зал. Приказал установить там несколько кресел земного образца, люди не любят сидеть на плетеных матах… Еще одна причуда!

Землянин был невысоким, коренастым, с шапкой седых волос над плоским лицом. Собственным трудом он выбился из рабочих в инженеры, а затем — в руководители миссии, и усилия эти оставили свои следы. За любую работу он брался с энтузиазмом, и тверд был, как сталь, хотя в общении слыл простым. Обладая поразительно разносторонними интересами, по общему мнению в системе Аваики Ломбард творил просто чудеса.

— Мир дому твоему, — буркнул гость. И видя, что Вахино делает знаки слугам, поспешно добавил: — Только без этих ваших ритуалов! Мне они очень нравятся, но сейчас я просто не могу три часа сидеть за столом и беседовать о поэзии, прежде, чем перейти к делу. Я, собственно, давно хотел, чтобы вы объяснили всем, что с этим пора кончать.

— Но это наш древнейший обычай…

— Вот именно: старый, устарелый — замедляет прогресс. У меня в мыслях нет ничего плохого, мистер Вахино, я хотел бы, чтобы и у нас были такие прекрасные обычаи. Но не во время рабочего дня. Я вас очень об этом прошу.

— Конечно, вы правы. Это попросту не подходит к современной модели промышленной цивилизации. А ведь именно к ней мы идем. — Вахино уселся в кресле и предложил гостю сигареты. Курение было отличительной чертой соляриан, и очень заразительной. Вахино и сам закурил с радостью неофита.

— Да, в том‑то и дело. Именно за этим я и пришел, мистер Вахино. У меня нет никаких определенных жалоб. Но накопилось множество мелких проблем, с которыми только вы сами можете справиться. Мы, соляриане, не хотим и не можем вмешиваться в ваши внутренние дела. Но кое‑что придется изменить, иначе мы просто не сможем вам помочь.

Вахино понял. Он давно ждал этого разговора и теперь с печалью подумал, что надеяться больше не на что. Он затянулся, выпустил клуб дыма и в вежливом вопросе поднял брови вверх. И тут же вспомнил, что мимика лица не является для соляриан средством общения. Он сказал громко:

— Прошу вас, скажите мне, что лежит у вас на сердце. Я понимаю, что в ваших словах нет неуважения, и готов внимать вам.

— Ладно! — Ломбард наклонился в его сторону, нервно сжимая и разжимая большие натруженные руки. — Соль в том, что ваша культура, ваша психика не подходят к современной цивилизации. Это можно изменить, но изменение должно быть радикальным. Чтобы провести его, вы должны издать соответствующие постановления, организовать рекламную компанию, изменить систему образования и так далее. Без этого мы не стронемся с места.

— Возьмем, например, сиесту, — продолжал он. — В эту минуту на всей территории, где сейчас полдень, ни одно колесо не крутится, ни одна машина не двигается, никто не работает. Все валяются на солнце, бормочут стихи, напевают песенки, или попросту дремлют. Так нельзя, Вахино, если мы хотим создать настоящую цивилизацию! Плантации, шахты, фабрики, города! Мы просто ничего не добьемся при четырехчасовом рабочем дне! — Это верно. Но, может быть, у нас попросту нет энергии вашей расы? У вас, например, очень высокая активность щитовидной железы…

— Это дело привычки. Надо лишь научиться. Вовсе не требуется работать сверх сил. Для того, собственно, мы и механизируем вашу культуру, чтобы освободить вас от физических усилий и зависимости от капризов природы. Но машинной цивилизации не ужиться с таким множеством верований, обрядов и традиций, как у вас. На это просто нет времени. Жизнь слишком коротка, чтобы делать ее нелогичной. А вы все еще слишком напоминаете сконтариан, которые никак не могут расстаться со своими допотопными копьями.

— Традиции придают жизни ценность, наделяют ее смыслом…

— Технологическая культура создает собственные традиции. Со временем вы в этом убедитесь. Она создает собственный смысл и, думаю, что это — смысл грядущего. Если придерживаться устарелых обычаев, то никогда не догонишь истории. Ваша денежная система…

— Она очень практична.

— На свой лад. Но как вы сможете торговать с Землей, опираясь на серебряные монеты, когда солярианские деньги абстрактны? Вы будете вынуждены перейти на нашу систему и также ввести безналичные деньги. То же самое с вашей системой весов и мер, если вы хотите пользоваться нашими машинами и общаться с нашими учеными. Короче говоря, вам придется перенять от нас все.

— Да, хотя бы ваши социальные понятия, — добавил Ломбард через минуту. — Ничего странного, что вы не можете освоить планеты вашей собственной системы, раз каждый из вас мечтает быть похороненным там, где был рожден. Это прекрасное чувство — и только лишь. Вам придется избавиться от него, если вы собираетесь когда‑либо достичь звезд.

— Даже ваша религия, — продолжал он с некоторым смущением, — простите меня, но ведь в самом деле… в ней встречаются понятия, которые современная наука категорически отвергает.

— Я — агностик, — спокойно ответил Вахино. — Но для многих религия Мауироа еще весьма жива.

— Если бы Великий Дом позволил нам прислать миссионеров, мы смогли бы обратить всех, скажем, в неопантеизм. Мне кажется, это значительно более прогрессивно и намного более научно, чем ваша мифология. Если вашему обществу так уж необходимо во что‑то верить, пусть уж это будет религия, соответствующая фактам, которые современная технология вскоре и для вас сделает очевидными.

— Возможно. Я также допускаю, что наш семейный уклад слишком консервативен и старомоден на фоне современной организации общества… Да, тут требуются коренные перемены, а не обычная модернизация.

— Именно, — подхватил Ломбард. — Речь идет о полной перестройке образа мышления. Впрочем, со временем вы этого достигнете. После посещения экспедиции Аллана вы научились строить ядерные фабрики и космические корабли. Сейчас я вам предлагаю лишь ускорить этот процесс.

— А язык?

— Я не хочу быть обвиненным в шовинизме, но думаю, что всем кундалоанцам следовало бы выучить солярианский. Рано или поздно он станет вам необходим. Все ваши ученые и техники должны бегло с ним обращаться. Языки Лауи, Муара и прочие — очаровательны, но они совершенно не подходят для оперирования научными терминами. Сама их многозначность… честно говоря, ваши философские труды звучат для меня поразительно расплывчато. Они слишком метафоричны. Вашему языку не хватает точности.

— Всегда считалось, — печально заметил Вахино, — что Араклес и Вранамаум являются образцом кристальной ясности мысли. И я должен признать, что для меня, в свою очередь, ваши Кант или Рассел, или даже Корибский, не всегда доступны. Понятно, у меня в этом нет достаточной практики… Наверное, вы правы. Младшее поколение наверняка признает это за вами. Я изложу проблему перед Великим Домом, — решил он. — И, может быть, уже сейчас удастся что‑то сделать. В любом случае, вам не придется ждать долго. Вся наша молодежь только и мечтает стать такой, какой вы хотите ее видеть. Это гарантия успеха.

— Да, — согласился Ломбард. Чуть погодя он мягко добавил: — Я бы предпочел, чтобы успех не давался столь высокой ценой. Но достаточно посмотреть на Сконтар, чтобы понять, до какой степени это необходимо.

— О, Сконтар! За последние три года они достигли больших успехов. Пережили такую разруху, но теперь не только полностью восстановили экономику, но и организовали звездную экспедицию. — Вахино расплылся в улыбке. — Я не испытываю любви к нашим давним врагам, но не могу не восхищаться ими.

— Они трудолюбивы, — согласился Ломбард. — И это все, ничего больше. Устаревшая техника для них — камень на шее. Общая продукция Кундалоа уже сейчас в три раза выше. Их звездные колонии — всего лишь отчаянный жест нескольких сотен. Сконтар может выжить, но он всегда будет силой не более, чем десятого сорта. Подождите немного, и он станет вашим сателлитом.

— И не потому, — продолжал Ломбард, — что им не хватит природных ресурсов. Дело в том, что отстранив нашу помощь — а именно так и произошло — они сами изолировали себя от магистрали развития галактической цивилизации. Ведь они только сейчас принялись за решение научных проблем и пытаются создать аппаратуру, которой мы пользуемся уже сотни лет. Они совершают такие ошибки, что следовало бы смеяться, не будь это столь печально. Их язык, так же как и ваш, не пригоден для научной мысли, и они точно так же скованы традициями. Я видел, например, их космические корабли, которые они строят по собственным проектам, вместо того, чтобы копировать наши модели… это просто гротески. Сто вариантов опробовав, они наконец‑то наткнулись на след, по которому мы идем издавна. Корабли у них шарообразные, овальные, кубические… я даже слышал, что кто‑то там проектирует четырехмерный корабль!

— В принципе, это возможно, — пробормотал Вахино. — Геометрия Римана, на которой основаны межзвездные перемещения, допускает…

— Исключено! Земляне уже давно пытались, но ничего не получилось. И теперь только чудак, а ученые Сконтара в своей самоизоляции делаются именно чудаками, способен так мыслить. Нам, людям, посчастливилось, вот и все. Но и мы потеряли немало времени, прежде чем выработали образ мышления, подходящий для технологической цивилизации. И потом мы достигли звезд. Другие тоже могут это сделать, но сперва им нужно сформировать соответствующую культуру, соответствующее мышление. Без нашего руководства ни Сконтар, ни любая другая цивилизация не добьется этого на протяжении еще долгих веков.

— Кстати, — продолжал Ломбард, шаря по карманам, — я только что получил один из сконтарианских философских журналов. Как вы знаете, кое‑какие контакты все же поддерживаются, официально отношения разорваны не были. Но довольно об этом. Интересно, что один из их философов, Дирин, который работает над общей семантикой, не так давно произвел сенсацию… — Ломбард наконец‑то нашел журнал. — Вы читаете по‑сконтариански, правда?

— Да, — сказал Вахино. — Во время войны я работал в разведке. Покажите‑ка… — Он нашел упомянутую статью и начал переводить вслух: — В предыдущих работах автор указал, что принцип обескоренения не является сам по себе универсальным, но должен быть подвергнут определенным психоматематическим операциям с учетом брогонарического — этого я не понял — поля, которое в соединении с электронными атомоволнами…

— Ну, что за абракадабра?

— Понятия не имею, — рассеянно ответил Вахино. — Сконтарианский образ мыслей чужд мне так же, как и вам.

— Просто какое‑то словоблудие, — сказал Ломбард. — С традиционным сконтарским «угадай‑догадайся» в придачу! — Он швырнул журнал в небольшую бронзовую печь и огонь мгновенно охватил тонкие страницы. — Каждый, кто имеет хоть минимум понятия об общей семантике, подтвердит, что это бред! Раса чудаков!

Ломбард улыбнулся презрительно, кивнул утверждающе, но он был искренен не до конца, и это понимали оба — он сам и кундалоанец.

— Я хочу, чтобы ты нашел для меня пару часов завтра утром, — сказал Скорроган.

— Постараюсь, — Тордин ХI, Валтам Империи Сконтар, кивнул поседевшей головой. — Хотя я предпочел бы на следующей неделе.

— Утром! Очень тебя прошу!

— Хорошо, — согласился Тордин. — А в чем дело?

— Хочу совершить с тобой небольшую прогулку на Кундалоа.

— Почему именно туда? И почему именно утром?

— Объясню, когда встретимся. — Скорроган наклонил голову, покрытую еще густой, но уже белой, как молоко, гривой, и выключил свой экран.

Тордин снисходительно улыбнулся. Скорроган был известен своими причудами. «Нам, старикам, следует держаться вместе, — подумал он. — Уже два поколения выросли и наступают нам на пятки».

Более тридцати лет вынужденного отшельничества, безусловно, не могли не изменить некогда столь уверенного в себе Скоррогана. Но он не согнулся. Когда постепенное восстановление Сконтара начало приносить такие неожиданные результаты, что о его неудачной миссии позабыли, круг друзей постепенно восстановился, и хотя он по‑прежнему жил в одиночестве, его перестали приветствовать косыми взглядами. А Тордин убедился, что давняя их приязнь все так же жива, и часто навещал Краакааум или же приглашал Скоррогана во дворец. Он даже предлагал старому аристократу место в Верховном Совете, но тот отказался и еще десять лет — а может, все двадцать? — отстаивал совсем по‑детски, княжескую честь. И лишь теперь он в первый раз обратился с просьбой… «Да, — думал Тордин, — я полечу с ним утром. Бог с ней, с работой! Монархам тоже, время от времени, полагается отпуск».

Он поднялся с кресла и, прихрамывая, направился к окну. Ревматизм не давал о себе забыть — несмотря даже на новый гормональный метод лечения. Правда, курс еще не был закончен. При виде засыпанной снегом долины его охватила дрожь. Зима снова была близко.

Геологи утверждают, что Сконтар вступает в новый ледниковый период. Но этому не бывать! Лет через десять инженеры‑климатологи отработают свою технику, и ледники вернутся на дальний север.

А в южном полушарии сейчас лето, поля зеленеют, дым от деревенских домиков плывет к теплому голубому небу. Кто там возглавляет научную группу?… Ах да, Азогайр, сын Хаастингса. Благодаря его работам по генетике и агрономии независимые крестьяне полностью обеспечивают продовольствием новую цивилизацию. Древнее сословие свободных землепашцев, оплот Сконтара на протяжении всей истории, не только не вымерло, но и до сих пор незаменимо. Зато кое‑что изменилось до неузнаваемости. Тордин печально улыбнулся при мысли о преобразованиях, которым за последние пятьдесят лет подвергалась Валтамарчиа.

Сконтар теперь уже только по названию являлся Империей. Был разрешен парадокс сочетания либерального государства с невыборным, но надежно функционирующим, правительством. Каждое новое знание ускоряло процесс изменений, и на протяжении жизни всего лишь двух поколений ложились столетия развития. Однако странно: естественные науки развиваются стремительно, а искусство, музыка и литература почти не изменились; общество по‑прежнему говорит на старинном наараймском языке…

Тордин прервал размышления и вернулся к столу. Работы хватало. Например, дело о колонии на планете Аэрик! В межзвездной сети нескольких сотен быстро развивающихся поселений неизбежны конфликты. Но все это мелочи по сравнению с тем, что Империя, наконец, прочно стала на ноги.

Сконтар далеко вперед ушел от того, пятидесятилетней давности, дня печали, от последовавшей за ним эпохи голода, нищеты и болезней. Тордин подумал, что даже он сам не очень ясно представляет, какой долгой была эта дорога. Он взял микролектор и принялся проглядывать страницы. Он не владел новым методом с той свободой, как молодые, обученные ему от рождения. Тем не менее арризировал он умело, легко интегрировал в подсознании и индолировал любую вероятность. Теперь он просто не мог понять, как это он раньше принимал решения, опираясь на один лишь разум.

Тордин вышел из ворот одной из наружных башен замка Краакааум. Скорроган назначил встречу здесь, а не внутри замка, так как любил открывающийся отсюда пейзаж: «Действительно красиво! — подумал Валтам. — Даже голова кружится от вида бурых облаков внизу и торчащих из них льдистых вершин». Над ними возносились старинные укрепления, а еще выше черные склоны Краакара, от которого и пошло название горного гнезда. Ветер пронзительно стонал и швырялся сухим снегом.

Стража приветственно взмахнула копьями. Иного оружия у них не было, лучеметы на стенах замка представлялись излишеством. Да оружия и не требовалось в сердце державы, мощью уступающей разве что солярианам. Скорроган ждал.

Пятьдесят лет почти не согнули его спину, не лишили глаза яростного блеска. Однако сегодня Тордин заметил в облике старика признаки глубоко скрытого напряженного ожидания. Словно бы он видел конец пути.

Скорроган выполнил приветственные жесты и пригласил друга внутрь.

— Нет, благодарю, — возразил Тордин, — я в самом деле занят. Я предпочел бы лететь немедленно.

Князь ответствовал ритуальной формой сожаления, но видно было, что он сам дрожит от нетерпения и с трудом бы перенес часовую беседу в замке.

— В таком случае, идем, — сказал он. — Мой корабль готов.

Небольшой робокорабль со странными обводами, типичными для четырехмерных звездолетов, был припаркован позади замка. Они вошли и заняли места в самом центре, где аппаратура не мешала обзору.

— А теперь, — сказал Тордин, — может ты мне скажешь, почему именно сегодня тебе вздумалось лететь на Кундалоа.

Скорроган посмотрел на него, во взгляде ожила древняя затаенная обида.

— Сегодня, — неторопливо ответил он, — исполнилось ровно пятьдесят лет с того дня, когда я вернулся с Земли.

— Ах, так? — удивился Тордин, и ему сделалось не по себе. Неужели старый чудак решил вспомнить старые счеты?

— Может, ты и забыл, — продолжал Скорроган, — но деварганируй подсознание, и увидишь. Я заявил тогда вождям, что пройдет пятьдесят лет, и они придут ко мне просить прощения.

— И теперь тебе хочется отомстить? — Тордин не был удивлен, но и причин для извинения не видел.

— Да, — ответил Скорроган. — Тогда я не мог этого объяснить. Никто не стал бы меня слушать, да и сам я не был до конца уверен, что поступил правильно. Он усмехнулся и сухими ладонями взялся за пульт управления.

— Теперь же эта уверенность у меня есть. Время доказало мою правоту. И я получу все то, чего был лишен, продемонстрировав тебе сегодня, что давняя моя миссия увенчалась полным успехом. Тебе следует знать, что я тогда совершенно намеренно озлоблял соляриан.

Он нажал кнопку запуска главного двигателя и, преодолев половину светового года, они увидели огромный голубой шар Кундалоа, поблескивающий мягким светом на фоне звезд.

Тордин сидел спокойно, пока эта необычная исповедь постепенно проникала в его сознание. Первым его побуждением было признаться, что он всегда подсознательно ожидал чего‑то подобного. В глубине души он никогда не верил, что Скорроган столь невоспитан. И однако?.. Нет, он не был изменником. Но непонятно, чего он добивался?

— После войны ты редко бывал на Кундалоа, так ведь? — спросил Скорроган.

— Да, всего три раза и очень недолго. Планета изобилия, соляриане помогли им встать на ноги.

— Изобилие… да, у них изобилие. — На лице Скоррогана появилась усмешка, однако печальная и больше напоминающая гримасу.

— Ожирели до невозможности! Этот их рационализм прямо раздувает всю систему вместе с тремя звездными колониями. Гневным движением он потянул штурвал ручного пилотажа и корабль накренился.

Они опустились на краю гигантского космопорта в Кундалоа‑Сити, и ангарные роботы немедленно принялись укутывать машину в защитный силовой кокон.

— Что теперь? — шепотом спросил Тордин. Его охватил внезапный, необъяснимый страх, неясное предчувствие, что то, что он увидит, ему не понравится.

— Прогуляемся по столице, — сказал Скорроган, — и, может быть, сделаем пару поездок по планете. Я хочу появиться здесь неофициально, инкогнито. Это единственный способ увидеть действительную повседневную жизнь, которая куда показательнее, чем любая статистика и экономические данные. Я хочу показать тебе, от чего я спас Сконтар. Тордин! — воскликнул он с болезненной улыбкой. — Я всю жизнь отдал своей планете. Во всяком случае, пятьдесят лет жизни… Пятьдесят лет бесчестья и одиночества.

Они миновали ворота и углубились в закоулки из бетона и стали. Всюду царило безудержное движение, лихорадочный пульс солярианской цивилизации. В толпе значительную часть составляли люди, прибывшие на Аваики по делам или же развлечения ради. Впрочем, кундалоанцев не всегда можно было от них отличить: две расы очень похожи, а кроме того, и те и другие были одеты по‑соляриански…

Тордин с недоумением покачал головой, прислушиваясь к разговорам.

— Не понимаю! — прокричал он Скоррогану, пытаясь пробиться сквозь звуковой фон. — Я же знаю кундалоанские языки. Лауи, муара, но…

— Ничего странного, — ответил Скорроган. — Тут почти все говорят по‑соляриански. Местные языки быстро вымирают.

Толстый солярианин в ярком спортивном костюме кричал местному торговцу, стоящему у двери в магазинчик:

— Эй, бой! Дать тут на память, хоп‑хоп…

— «Сто слов по‑кундалоански», — скривился Скорроган. — Правда, это скоро кончится, местная молодежь с детства учится языку по‑настоящему. Но туристы неисправимы.

Он содрогнулся и невольно потянулся за пистолетом.

Но времена переменились. Теперь не разрезали напополам кого‑либо только за то, что он вызывал антипатию. Даже на Сконтаре это вышло из моды.

Турист повернулся и наткнулся на них.

— Простите! — выкрикнул он, демонстрируя вежливость. — Я был так невнимателен.

— Ничего, — пожал плечами Скорроган.

Солярианин перешел теперь на твердо выговариваемый наараймский:

— Мне и в самом деле очень жаль. Могу я предложить вам что‑нибудь выпить?

— Нет, к сожалению, — ответил Скорроган и слегка скривился.

— Ну и планета! Отсталая, как… как Плутон. Еду отсюда на Сконтар. Надеюсь, мне там удастся провернуть пару делишек… вы, сконтариане, в этом понимаете.

Скорроган фыркнул с отвращением и отшатнулся, таща Тордина на собой. Они отошли уже далеко, когда Валтам спросил:

— Куда подевались твои хорошие манеры? Ведь он хотел проявить к нам приязнь. Ты разве питаешь к людям ненависть?

— Мне нравятся люди, — ответил Скорроган, — но не нравятся туристы. Возблагодарим судьбу, что этот сорт людей редко показывается на Сконтаре. Их предприниматели, инженеры, ученые — очень милы. Я искренне рад, что благодаря улучшению отношений, люди станут чаще у нас появляться. Но — долой туристов!

— Почему?

Скорроган резким движением указал на пылающие неоновые надписи:

ПОСЕЩАЙТЕ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТИ КУНДАЛОА!

ОРИГИНАЛЬНЫЕ ДРЕВНИЕ ОБРЯДЫ ПЕРВОБЫТНЫХ КУЛЬТОВ МАУИРОА!

НЕВООБРАЗИМАЯ ЖИВОПИСНАЯ МАГИЯ ДРЕВНИХ ОБЫЧАЕВ!

НАВЕСТИТЕ СВЯТЫНЮ НАИВЫСШЕГО БОЖЕСТВА!

ЦЕНА ЗА БИЛЕТ СНИЖЕНА!

ДЛЯ ЭКСКУРСИЙ ЛЬГОТЫ!

— Религия Мауироа раньше была Религией, — тихо заговорил Скорроган. — Это была изящная и утонченная вера. Хоть она и содержала ненаучные элементы, это‑то можно было изменить. Теперь уже поздно. Большинство местных жителей — или неопантеисты или атеисты, а древние обряды отправляются ради выгоды. Из них разыгрываются представления. — Он скривился. — Кундалоа сохранила старые красочные обряды, фольклор, народные песни… Но она осознала их зрелищность, и это куда хуже, чем если бы она их просто предала забвению.

— Я не совсем понимаю, чем ты так возмущен, — сказал Тордин. — Времена изменились. И на Сконтаре тоже.

— Да, но — иначе. Ты только оглянись! В Солнечной Системе ты не был, но снимки должен был видеть. Так что можешь полюбоваться — типичный солярианский город. Немного провинциальный, возможно, но типичный. И во всей системе Аваики ты не найдешь города, который по духу своему не был бы… человеческим.

— Ты не найдешь, — продолжал он, — некогда процветавших искусства, литературы, музыки. Лишь точное копирование солярианских образцов или же бездарные подделки под традиционные каноны — фальшивая романтика прошлого. Ты не найдешь науки, которая не была бы слепком солярианской; других, не солярианских, машин; все меньше становится домов, отличающихся от стандартного человеческого жилья. Распались семейные связи, на которые опиралась местная культура, а супружеские отношения столь же мимолетны и случайны, как и на самой Земле. Исчезла древняя привычка к оседлости, почти нет племенных хозяйств. Молодежь тянется в город, чтобы заработать миллион абстрактных кредиток. Ведь даже пища теперь солярианского образца, а местные блюда можно получить только в немногих дорогих ресторанах.

— Нет более, — продолжал он, — вылепленной вручную посуды, нет тканей ручного производства. Все носят фабричное. Нет давних поэтов и бардов, впрочем, никто бы их и не слушал. Все торчат перед телевизорами. Нет больше философов араклейской или вранамаумской школы, есть только в разной степени способные комментаторы Рассела и Корибского…

Скорроган замолчал. Тордин долго не отзывался, а потом задумчиво проговорил:

— Я понимаю, что ты хочешь сказать. Кундалоа сделала себя слепком Земли.

— Да. И это стало неизбежным с того мгновения, когда они приняли помощь соляриан. Они оказались вынуждены принять солярианскую науку, солярианскую экономику, и наконец, — всю солярианскую культуру. Это был единственный образец, понятный землянам, а именно они заправляли всей реконструкцией. Да, их культура давала весьма ощутимые результаты, и кундалоанцы приняли ее с радостью, но теперь слишком поздно. Им уже не избавиться от этого. Да они и не захотят избавляться.

— Знаешь, — добавил он, — однажды так уже было. Я знаком с историей Солнечной Системы и с историей Земли. Когда‑то, еще до того, как люди достигли планет своей собственной системы, на Земле существовали различные культуры, очень непохожие. Но, в конце концов, одна из них добилась такого технологического могущества, что никто не смог с ней не то, что соперничать, но и просто сосуществовать. Нужно было догонять, а для этого нужна была помощь, а помощь давалась лишь при условии следования образцу… И в результате исчезло все, что слегка даже отличалось от образца.

— И от этого ты хотел уберечь нас? — спросил Тордин. — Я понимаю твою точку зрения. Однако, подумай, стоила ли духовная привязанность к древним традициям миллиона погибших и более чем десятилетия нищеты и бедствий.

— Это не только духовная привязанность, — убежденно заявил Скорроган.

— Разве ты не видишь этого? Будущее — в науке. А разве солярианская наука является единственным возможным путем? Стоило ли для того, чтобы выжить, становится чем‑то вроде второсортных людей? Или же возможно было отыскать свой путь? Я считал, что возможно. Я считал, что это необходимо.

— Ни одна внеземная раса, — продолжал он, — никогда не станет настоящими людьми. Слишком различны основы психики, обмен веществ, инстинкты, формы мышления — все. Одна раса способна размышлять категориями другой, но в совершенстве — никогда. Ты же знаешь, как труден перевод с чужого языка. А любая мысль передается речью. Язык и речь — отражения основных форм мышления. Наиболее отработанная, верная и точная философия и наука одной расы никогда не будет в той же степени понятна другой. Потому, что каждая делает на основе одной, пусть даже безусловной, реальности, хотя бы чуть‑чуть, но разные обобщения.

— Я хотел, — тут голос его задрожал, — уберечь нас от превращения в духовный придаток соляриан. Сконтар был отсталой планетой, мы были вынуждены изменить свой образ жизни. Но зачем менять его на совершенно чуждую нам форму? Почему не пойти по своему пути, такому, какой наиболее согласуется с естественным путем нашего развития?

Он пожал плечами.

— Я сделал это, — спокойно закончил он. — Риск был страшным. Но удалось. Дирин развил семантику, мы построили четырехмерный корабль, создали психосимвологию… Обрати внимание: всем этим солярианские ученые пренебрегали. Но зато теперь мы преодолеваем всю Галактику за то же время, за которое их допотопные звездолетики успевают доползти от Солнца до Альфы Центавра. Да, за полстолетия соляриане реконструировали Кундалоа. Сконтар реконструировал себя сам. А ведь это огромная разница! Мы сохранили неуловимое: искусство, ремесла, обычаи, музыку, язык, литературу, религию. То, что мы переживаем сегодня, достойно определения Золотого Века. Но лишь потому, что мы остались сами собой.

Он погрузился в молчание. Какое‑то время Тордин тоже не произносил ни слова.

Они свернули на тихую боковую улочку старой части города. Большинство домов здесь строились в досолярианскую эпоху. Часто встречались люди в традиционных местных одеяниях. Группа земных туристов столпилась у гончарного круга. Их сопровождал гид.

— Так что? — спросил Скорроган.

— Сам не знаю, — Тордин задумчиво покачал головой. — Все это так неожиданно. Может, ты и прав. Может — нет. Мне надо подумать.

— Я думал пятьдесят лет, — сухо ответил Скорроган. — Могу, разумеется, подождать еще.

Они подошли к станку. Старый кундалоанец сидел перед ним посреди горок товара: цветасто раскрашенных кувшинов, чашек, мисок. Туземное производство.

— Присмотрись‑ка, — попросил Тордина Скорроган. — Ты когда‑нибудь видел старинные изделия? Это — ширпотреб, тысячами изготавливаемый для продажи туристам. Рисунок нарушен, выполнение безобразное. А ведь любая линия, любая черточка этих узоров некогда что‑то обозначала.

Их взгляд упал на кувшин, стоящий рядом с гончарным кругом. И даже не склонный к восторгам Валтам вздрогнул от изумления. Кувшин словно пылал, он казался живым существом. В скупой совершенной простоте чистых линий, в удлиненных плавных изгибах гончар как будто заключил всю свою любовь и тоску. Этот кувшин, почему‑то подумал Тордин, будет жить, когда меня уже не станет.

Скорроган свистнул:

— Настоящая старина! Древняя вещь! — сказал он. — Ему побольше сотни лет! Музейный предмет! Как он попал на эту барахолку?

Столпившиеся земляне стояли несколько в стороне от гигантов‑сконтариан, и Скорроган следил за выражением их лиц с невеселой радостью: научились нас уважать. Соляриане уже перестали ненавидеть Сконтар, считаются с ним. Присылают свою молодежь, чтобы изучала науку, языки и культуру. Кундалоа для них уже не в счет.

Тем временем, какая‑то женщина, перехватив его взгляд, увидела кувшин.

— Сколько? — потребовала она.

— Не продавать, — ответил кундалоанец. Он говорил напряженным шепотом и вытирал о себя разом вспотевшие ладони.

— Продавать, — женщина деланно улыбнулась старику. — Дать много деньги. Дать десять кредиток.

— Не продавать.

— Я дать сто кредиток. Продавать!

— Это моя. Семья иметь много лет. Не продавать.

— Продавать! — женщина размахивала перед ним пачкой банкнот.

Старик прижал кувшин к впалой груди и смотрел черными повлажневшими глазами, в которых выступили недолгие слезы седого возраста.

— Не продавать. Иди. Не продавать самауи.

— Пойдем, — буркнул Тордин. Он схватил Скоррогана за плечо и сильно потянул за собой. — Пойдем отсюда. Возвращаемся на Сконтар.

— Уже?

— Да. Да. Ты был прав, Скорроган. Ты был прав и я хочу публично извиниться пред тобой. Ты — наш спаситель. Но — вернемся домой.

Они заспешили в сторону космопорта. Тордину хотелось поскорее забыть глаза старого кундалоанца. Но он не был уверен, что это когда‑нибудь ему удастся.

Уильям Тенн

ИОНИЙСКИЙ ЦИКЛ

I

Крошечный спасательный катер на какое‑то время, казалось, завис — у него работал один кормовой реактивный двигатель. Затем он скользнул набок и начал, яростно вращаясь, падать на отвратительно оранжевую почву планеты.

В узкой каюте доктор Хелена Наксос отлетела от больного, которым занималась, и ударилась о прочную переборку. От боли у женщины перехватило дыхание. Она потрясла головой и поспешно уцепилась за стойку, так как каюта снова накренилась. Джейк Донелли оторвал глаза от видеоэкрана, чтобы не видеть стремительно приближавшейся к нему поверхности чужой планеты, и завопил на пульт управления:

— Великие галактики! Блейн, мягкую струю! Мягкую струю, скорее, прежде чем мы разобьемся вдребезги!

Высокий лысеющий археолог, из тех, кто когда‑то входил в называемую Первую экспедицию на Денеб, растерянно замахал дрожащими руками над скоплением рычажков.

— Какую?.. Какую кнопку нажимать? — нетвердым голосом спросил он. — Я з‑забыл, как вы смягчаете эти штуки впереди.

— Не нажимайте ни на что… подождите‑ка секунду.

Космонавт расстегнул ремни и выбрался из своего кресла. Он ухватился за выступающие края стола и с трудом обогнул его, тогда как спасательный катер стал вращаться еще быстрее, устремившись вниз.

К тому времени, как Донелли добрался до доктора Арчибальда Блейна, беднягу уже основательно прижало к спинке кресла.

— Я забыл, которая кнопка, — пробормотал он.

— Никакой кнопки, док. Я же говорил вам. Вы дергаете этот рычаг — вот так. Поворачиваете эту рукоятку — вот сюда. Затем дважды проворачиваете маленькое красное колесико. Вот таким образом. Ф‑фу! Похоже, становится полегче!

Носовые двигатели, смягчающие падение, заработали и выровняли катер, который теперь стал снижаться плавно. Донелли отпустил стол и опять вернулся к основной панели управления, сопровождаемый Блейком и женщиной‑биологом.

— Море? — наконец спросила Хелена Наксос, отрываясь от видеоэкрана. — Это море?

— Похоже, что именно оно, — ответил Донелли. — Мы израсходовали практически все горючее, пытаясь не свалиться в эту солнечную систему, — если, конечно, можно назвать две планеты системой! Мы как раз тянули на жалких остатках, используя только один основной двигатель, когда «Ионийский Фартук» взорвался. Теперь мы промахнули мимо континента и скользим над морем без плавательной подушки. Здорово, верно? Из чего, он говорил, состоит это море?

Доктор Дуглас ибн Юссуф приподнялся на неповрежденном локте и сообщил со своей койки:

— Согласно спектроскопическим таблицам, которые вы принесли мне час назад, моря на этой планете представляют собой почти чистую фтористо‑водородную кислоту. Здесь в атмосфере много свободного фтора, хотя большая часть его пребывает в форме паров фтористо‑водородной кислоты и аналогичных соединений.

— Часть этих хороших новостей вы могли бы нам и не сообщать, — заметил Донелли. — Я знаю, что фтористо‑водородная кислота способна разъесть все что угодно. Скажите мне лучше, сколько времени продержится защита Гроджена на корпусе? Хотя бы приблизительно, док.

Нахмурив лоб, египетский ученый соображал.

— Если ее не менять… Ну, скажем, что‑нибудь от пяти земных дней до недели. Не больше.

— Чудесно! — радостно заявил бледный космонавт. — Мы отправимся на тот свет задолго до этого. — Его глаза опять обратились к видеоэкрану.

— Вовсе нет, если мы найдем горючее для преобразователя и резервуаров, — резко напомнил ему Блейн. — И нам известно, что в этом мире есть контрауран, пусть даже в небольших количествах. Вот почему мы направились сюда после катастрофы.

— Итак, мы знаем, что здесь есть горючее — добрый старый компактный Q. Хорошо, приземлись мы на одном из континентов, возможно, нам удалось бы совершить чудо и найти немного урана, прежде чем сдохнет преобразователь. Тогда появится шанс отремонтировать другие двигатели и попытаться вновь вернуться на проезжую дорогу, раскочегарить передатчик, послать радиосигнал с просьбой о помощи… ну и тому подобное. Но сейчас, когда нам ничего другого не остается, кроме как плюхнуться на первый же попавшийся остров, каковы, по вашему мнению, наши шансы на спасение?

Блейн сердито оглянулся на двух своих коллег, а затем вновь посмотрел на маленького приземистого космонавта, с которым его связала судьба и дефектный запасной резервуар на «Ионийском Фартуке».

— Но это нелепо! — воскликнул он. — Приземление на остров сведет наши и без того невеликие шансы найти контрауран к полному нулю! Он достаточно редко встречается во Вселенной, и раз уж нам повезло найти планету, где он есть, Джейк, я требую…

— Вы ничего не будете требовать, док, — заявил Донелли, воинственно надвигаясь на тощую академическую фигуру. — Ни‑че‑го не будете требовать. Там, на корабле экспедиции, вы все трое числились крупными шишками со своими учеными степенями и прочими делами, а я был просто Джейком — разжалованным в рядовые космонавты за пьянство, когда мы поднялись с Ио. Но здесь я — единственный специалист, у которого есть право вождения спасательного катера, и по законам космоса командую здесь именно я. Следите за тем, что говорите, док; я не люблю, когда такие, как вы, называют меня Джейком. С этого момента вы обращаетесь ко мне по фамилии — Донелли, а иногда даже можете называть меня мистер Донелли.

В каюте наступило молчание, щеки археолога вспыхнули, а растерянный взгляд зашарил по потолку — словно в поисках достойного ответа.

— Мистер Донелли, — раздался вдруг голос Хелены Наксос, — это, случайно, не остров? — Она указала на видеоэкран, где на фоне моря стремительно росло крошечное пятнышко. Женщина нервно пригладила черные волосы.

Донелли сосредоточенно всматривался в экран.

— Да. Этот подойдет. Не могли бы вы управиться с передними двигателями — э‑э… доктор Наксос. Вы слышали мои объяснения Блейну. Я бы не доверил этому парню даже уронить бейсбольный мяч на Юпитер… «Я забыл, которая кнопка», — передразнил он.

Она заняла место на противоположной стороне пульта управления, тогда как Блейн, сохраняя на лице напряженное выражение, направился к койке Ибн Юссуфа и принялся что‑то сердито шептать раненому.

— Видите ли, — объяснил Донелли, передвигая рукоять на микроскопическое расстояние. — Я хочу попасть на остров ничуть не больше, чем вы, доктор Наксос. Но мы не можем позволить себе израсходовать остатки горючего, пересекая такой огромный океан. Может быть, нам удастся добраться до континента, но тогда воздуха останется не более чем на пятнадцать минут. А при нынешнем раскладе преобразователь продержится еще два‑три дня, что даст нам возможность оглядеться и, возможно, получить какую‑нибудь помощь от коренного населения.

— Если оно здесь есть. — Она смотрела, как стрелка датчика нерешительно ползла к красной черте. — Мы не видели на телеразвертке никаких городов. Хотя, как биолог, я не отказалась бы исследовать существо, способное дышать фтором. Кстати, мистер Донелли, если вы разрешите называть вас Джейком, можете обращаться ко мне по имени — Хелена.

— Что ж, это справедливо — эй, вы следите за прибором? Включайте систему мягкой посадки. Правильно. Теперь поверните до половины. Так держать. Так держать! Вот мы и прибыли! Хватайтесь за что‑нибудь, все, живо! Доктор Юссуф! Прижмитесь к койке, как можно плотнее прижмитесь к койке!

Он легким щелчком повернул рукоять, резко закрепил ее в неподвижном положении и двумя руками крепко ухватился за края пульта управления.

Казалось, что днище корпуса попало на шлифовальный круг. Скрежещущий звук становился все громче, корабль издавал жалобные стоны. Скрежет распространился по всему днищу спасательного катера, поднялся до непереносимо высокого пронзительного воя, от которого дрожала каждая молекула в телах несчастных пассажиров. Наконец жуткий вой прекратился и злобная сила швырнула их куда‑то вбок.

Донелли расстегнул ремни.

— Я видывал первых помощников, которые хуже справлялись с носовыми двигателями, Хелена, — прокомментировал он. — Итак, мы находимся на доброй старой… Кстати, как там она называется‑то, эта планета?

— Никак, насколько мне известно. — Хелена поспешно подошла к Ибн Юссуфу, который лежал, постанывая, закованный в гипсовый панцирь, защищавший его ребра и руку, сломанные во время первого взрыва на «Ионийском Фартуке». — Когда мы проходили мимо этой системы на пути к Денебу неделю назад, капитан Хауберг назвал солнце Максимилианом — наверное, в честь заместителя секретаря Совета Земли? Значит, эта планета не более чем Максимилиан‑II — маленький спутник очень маленькой звезды.

— Какое падение, — проворчал Донелли, — в последний раз, когда мне пришлось выбираться из потерпевшей крушение космической развалюхи, я оказался в самой гуще войны между нашей Солнечной системой и Антарской. Теперь, в приступе умопомешательства, не иначе, я присоединяюсь к экспедиции в ту часть космоса, куда человечество еще даже не заглядывало. И мне достается капитан, который так занят умасливанием ученых и правительственных чиновников, что не утруждает себя проверкой запасных резервуаров с горючим, не говоря уже о спасательных катерах. Я нахожусь в космосе с тремя людьми — не обижайтесь, Хелена, — которые не могут отличить взрывную волну от дыры в Сигнусе и так суетятся, пытаясь закрыть люки в тамбуре, что второй взрыв настигает‑таки нас, выводит из строя двигатели и уничтожает большую часть горючего. В довершение всего мне приходится садиться на планету, которой даже нет на картах, и начинать поиски кварты‑другой контраурана, в надежде, что он все же здесь есть.

Хелена Наксос слегка ослабила повязку на ученом, стараясь устроить его поудобнее, и хмыкнула.

— Печально, конечно, верно? Но наш катер — единственный, который успел отойти от корабля. Нам еще повезло.

Донелли принялся влезать в космический скафандр.

— Нам не повезло, — возразил он, — просто у нас на борту оказался толковый космонавт — я. Схожу‑ка в разведку, посмотрю, есть ли на этом острове с кем разговаривать. Наша единственная надежда — это помощь аборигенов, если они здесь имеются, конечно. Сидите тихо, пока я не вернусь, и не прикасайтесь к приборам, если их назначение вам неизвестно.

— Хотите, пойду с вами… э‑э… Донелли? — Доктор Блейн двинулся к стойке со скафандрами. — Если вы столкнетесь с опасностью…

— …То мне легче будет справиться одному. В этом скафандре у меня есть ультразвук. А вы, док, — вы можете забыть, на какую кнопку нажимать. Великие галактики!

Покачивая головой в шлеме, Донелли начал возиться с механизмом, открывавшим люк.

Оранжевая земля, как выяснилось, оказалась ломкой, она хрустела и расслаивалась под ногами. Несмотря на желтоватый оттенок атмосферы, он смог полностью разглядеть очертания острова с возвышавшегося неподалеку от корабля холма. Это был весьма небольшой клочок суши, словно случайно выступивший из бурного моря фтористо‑водородной кислоты.

Бóльшая часть острова была лишена какой‑либо растительности — лишь кое‑где оранжевую монотонность почвы нарушали маленькие точки черного мха. Между кораблем и морем виднелся участок, покрытый огромными пурпурными цветами на ярко‑алых стеблях футов тридцати высотой, едва заметно подрагивавших в неподвижном воздухе.

Забавно, однако сейчас гораздо важнее решить проблему с горючим.

Карабкаясь на холм, он заметил на его склоне вход в небольшую пещеру. Теперь, спустившись вниз, разведчик увидел, что нижний край отверстия располагается значительно выше земли. Он уже было собрался войти внутрь, но тут же резко остановился.

Внутри что‑то двигалось.

Закованным в металл пальцем он одним щелчком включил фонарь, вмонтированный в шлем, а другой рукой освободил ультразвуковой пистолет из зажимов на боку скафандра и подождал, пока сработает автоматическая система адаптации его к атмосфере планеты. Наконец оружие слегка завибрировало — значит, пистолет приведен в рабочее состояние.

Да, они, безусловно, нуждались в помощи коренных обитателей планеты, но погибать по причине собственной беспечности все же не стоило.

Сразу за входом в пещеру луч его фонаря высветил с десяток крохотных личинкообразных существ, питающихся чьими‑то останками. Каким существам принадлежали прежде эти истонченные фрагменты плоти, распознать было уже невозможно.

Донелли уставился на маленьких белых червей.

— Если вы обладаете разумом, то мне не следует идти дальше. Мне почему‑то кажется, что друзьями нам не стать. Или во мне говорят предрассудки и я ошибаюсь?

Поскольку ни он, ни его вопрос не удостоились внимания, космонавт двинулся в глубь пещеры. Щелчок в наушниках опять заставил его резко остановиться — сердце бешено застучало в груди.

Неужели? Так быстро и легко? Он сдвинул экран со счетчика Гейгера, встроенного в нагрудную часть скафандра. Треск стал громче. Донелли стал медленно поворачиваться, и наконец луч от фонарика высветил возле самой стены микроскопические кристаллы. Контрауран! Самое компактное супергорючее, обнаруженное человечеством в ходе исследования Галактики, горючее, не требующее очистки, так как могло существовать только в чистом виде. Все до единого двигатели и атомные преобразователи на всех до единого космических кораблях, построенных за последние шестьдесят лет, были спроектированы с учетом использования именно этого горючего.

Но шесть кристаллов все же не бог весть что. На таком количестве контраурана спасательный катер может только взлететь, чтобы тут же рухнуть в море фтористо‑водородной кислоты.

«И все‑таки, — подбадривал сам себя Донелли, — это вселяет надежду: ведь удалось найти хоть сколько‑то, да еще так близко от поверхности. Принесу с корабля свинцовый контейнер и сгребу их туда. Но, может быть, там, подальше, у этих кристаллов имеются родственники?»

Урановых родичей он не обнаружил, но кое у кого они тем не менее нашлись.

В задней части пещеры пульсировали на земле четыре больших, высотой ему по грудь, зеленых шара, густо испещренных черными и розовыми прожилками. Яйца? А если не яйца, то что?

II

Донелли осторожно обошел загадочные предметы, однако не заметил в них ни единого отверстия. Каким‑то образом они прикреплялись к земле, однако даже отдаленно не походили ни на какое растение из тех, что пришлось ему повидать за девять лет скитаний по различным планетам. Они выглядели вполне безобидно, и все же…

В самой глубине пещера раздваивалась, и расходящиеся туннели казались выше и шире, чем ее основная часть. Туннели были абсолютно гладкими и вполне могли сойти за норы огромного червя, если бы не расположенные на равном расстоянии друг от друга стропила, сделанные из материала, напоминавшего дерево. Подземные коридоры уходили далеко вперед, затем резко вниз и в разные стороны.

Это была шахта, и здесь поработала инженерная мысль, примитивная, но вполне действенная.

Донелли не хотелось тратить энергию вмонтированного в шлем передатчика, но он рисковал попасть в какую‑нибудь переделку, а трое ученых должны знать о наличии контраурана в этой пещере, пусть даже в ничтожно малом количестве. Ведь может случиться и так, что существа, построившие эти туннели, убедятся в несъедобности пришельца лишь после того, как попробуют его на вкус.

Он включил передатчик.

— Донелли сообщает на корабль! Хорошая новость: я нашел достаточно контраурана, чтобы обеспечить нашу жизнеспособность, даже когда здешняя атмосфера разъест покрытие Гроджена. Мы сможем сидеть кружком в наших скафандрах как минимум еще три дня после того, как корабль будет съеден кислотой. Чудненько, правда? Вы увидите кристаллы почти у самого входа в пещеру. И не забудьте прихватить свинцовый контейнер, когда пойдете за ними.

— Куда вы собрались, Джейк? — услышал он голос Хелены.

— Пара туннелей в задней части пещеры оснащены правильными крестообразными подпорками. Вот почему мы не видели городов, когда спускались. Умные ребятишки на этой планете живут под землей. Я собираюсь попробовать уговорить их заключить взаимовыгодный договор о торговле — если только у нас найдется чем их заинтересовать.

— Погодите минутку, Донелли, — задыхаясь, закричал Блейн. — Если вы встретите каких‑нибудь разумных существ, более чем вероятно, что они не владеют универсальным языком жестов. Это неисследованный мир, который дышит фтором. Я опытный археолог и сумею найти способ общения с ними. Позвольте мне присоединиться к вам.

Донелли заколебался. Блейн, конечно, способный человек, но не всегда правильно оценивает ситуацию.

На связь опять вышла Хелена.

— Я все‑таки рекомендую вам принять его предложение, — произнесла она ровным голосом. — Арчибальд Блейн может спутать кнопки с рычагами, но он один из немногих людей в Галактике, который знает все девять основных языковых моделей Огилви. И если эти подземные жители не среагируют ни на одну из моделей, значит, они вообще не из нашей Вселенной.

Донелли все еще сомневался, и она постаралась привести еще более убедительные аргументы:

— Послушайте, Джейк, вы — наш командир, и мы подчиняемся вашим приказаниям, потому что вы знаете, как обращаться с панелью управления, а мы — нет. Но хороший командир должен правильно использовать своих подчиненных. И если речь идет о налаживании контактов с неизвестными внеземными существами, то Блейн и я обладаем знаниями, которые вам было некогда приобрести. Вы — космонавт, мы — ученые. Мы поможем вам добыть контрауран, и тогда уже вы будете распоряжаться его использованием, а мы — выполнять ваши приказы.

Пауза.

— Хорошо. Блейн, я буду двигаться по правому туннелю. И вот что, Хелена, — проследите, чтобы его скафандр был как следует застегнут, когда он соберется выходить из корабля. А то в этом желтом воздухе недолго и простудиться.

Приземистый бледный космонавт твердо взялся за сверхзвуковой пистолет и осторожно вошел в туннель. Земля здесь была более твердой, чем на поверхности, она выдерживала его вес, не ломаясь и не растрескиваясь. Это хорошо. Что бы или кто бы ни возник из стены, он непременно заметит это первым.

Джейк поднырнул под опору, и луч света на мгновение устремился вниз. Когда космонавт снова выпрямился, то обнаружил, что его одиночеству пришел конец.

Из дальнего конца туннеля, оттуда, где начинался спуск, медленно двигались несколько длинных, разделенных на сегменты существ. По мере их приближения в наушниках раздавался только слабый шорох.

Донелли с облегчением заметил, что только у одного из существ имелось оружие — грубый топор без рукоятки. Тем не менее достаточной силы удар лезвием топора способен разрушить не только скафандр, но — что гораздо опаснее — защитный слой Гроджена, позволив таким образом атмосфере планеты беспрепятственно разъедать металл. Безрадостная перспектива… Однако аборигены не проявляли враждебности.

Они остановились в нескольких футах от человека, затем три пары трехпалых конечностей шевельнулись вновь, и их обладатели оказались возле Донелли. Длинные тонкие волоски‑отростки протянулись от их голов и забегали по его скафандру вопросительно и без страха. Беззубые рты раскрылись, издавая низкие, кулдыкающие звуки.

У аборигенов явно имелся свой язык. Донелли увидел плоские мембраны на их спинах, которые, судя по всему, служили неким аналогом ушей, но тщетно он искал какое‑то подобие глаз. Конечно, живя под землей, в темноте, они были слепы. Да, универсальный язык жестов стал бы просто замечательным подспорьем…

Что‑то в их длинных, разделенных на сегменты телах цвета слоновой кости, частично волочившихся по земле, показалось Донелли смутно знакомым. Он принялся судорожно рыться в памяти.

И тут в наушниках раздался жуткий треск. Три обитателя подземной норы застыли. Донелли обернулся и чертыхнулся.

Только что вошедший в туннель Блейн врезался в одну из крестообразных подпорок и теперь перелезал через поваленное бревно. Его скафандр, кажется, не пострадал, чего нельзя сказать о чувстве уверенности в себе. Кроме того, в том месте, куда прежде упиралась балка, почва неожиданно слегка вспучилась.

Обитатели пещеры потерлись головными волосками о землю, словно определяя ее намерения, и, прежде чем Донелли успел моргнуть, рванули по туннелю к упавшей опоре. Работая очень слаженно, без каких‑либо видимых приказов, они быстро подняли ее и установили в прежнем положении. Затем начали тереться своими отростками о Блейна.

— Дальнего вам космоса, док, — вздохнул Донелли, подходя поближе.

— Ш‑ш‑ш… Помолчите! — Археолог склонился над ближайшим обитателем подземного логова и начал выбивать покрытыми металлом пальцами странный ритм под его ушным отверстием. Существо отпрянуло на секунду, затем принялось нерешительно издавать низкие кулдыкающие звуки в том же ритме, что и пальцы.

— Вы… вы можете говорить с ним? — Донелли с трудом верилось, что этот старик отнюдь не всегда действует как некомпетентный глупец.

— Огилви, модель пять. Я так и знал! Так и знал! Эти ноги с тремя когтистыми пальцами и резкий изгиб топора. Хотелось бы исследовать материал, из которого сделано орудие, — я сразу заметил, что у него заостренное лезвие. В данном случае пятый язык Огилви просто обязан был подойти. Могу ли я говорить с ним? Разумеется! Мне нужна только пара минут, чтобы установить особенности модели.

Уважение космонавта к академическим знаниям стремительно возросло, когда он увидел, как двое других жителей чужой планеты приблизились к покрытой металлом руке и начали, в свою очередь, издавать звуки.

Они явно присоединились к разговору или к попытке такового. Блейн начал поглаживать бок одного из них другой рукой. В их кулдыканье возникла нотка удивления, оно стало быстрым и отрывистым.

— Потрясающе! — через некоторое время воскликнул Блейн. — Они все добывают из‑под земли и наотрез отказываются обсуждать какие‑либо наземные явления. Совершенно необычно, даже для пятой модели Огилви. Знаете, откуда они берут свои подпорки? Это корни растений. По крайней мере, так явствует из их описания. Но — обстоятельство весьма важное для Галактического археологического общества — они, похоже, не в состоянии осознать, что такое цветение растений, ибо знакомы только с корневой системой и основанием стеблей. А что касается их общественной жизни, то, как ни странно, она довольно сложна для столь примитивной культуры. Но, быть может, лучше называть ее элементарной? Учитывая те факты…

— Вот и учитывайте их, — предложил Донелли, — а я думаю о контрауране, который нужен нам позарез. Необходимость пользоваться скафандрами резко сокращает время гарантированного обеспечения воздухом — слишком велик расход энергии. Выясните, что может их заинтересовать, дабы заключить взаимовыгодную сделку, и предложите перейти в переднюю пещеру — я покажу, как выглядит контрауран. Мы дадим им свинцовые контейнеры, и пусть они наберут в них как можно больше горючего. Как далеко идут эти туннели?

— Полагаю, под всей поверхностью планеты — будь то море или суша — существует разветвленная сеть таких коридоров. Я не предвижу никаких сложностей. Будучи доминантной формой жизни на этой планете, они на самом деле не плотоядны и вполне дружелюбны.

Пальцы Блейна вопросительно щелкнули перед ближайшим жителем планеты, затем он погладил его по боку — сначала несколькими короткими, потом длинными движениями руки. Существо, казалось, растерялось и кулдыкнуло что‑то своим товарищам. Затем оно отодвинулось. Блейн снова щелкнул пальцами и погладил.

— В чем дело, док? Похоже, они рассердились.

— Это из‑за моего предложения отправиться в пещеру. Входить туда им явно строжайше запрещено. Видите ли, они варвары и только‑только начинают входить в период религиозной культуры, а потому могучее табу берет верх над инстинктом. Кроме того, живя в туннелях, они, вероятно, страдают агорафобией…

— Осторожно! Им пришла на ум какая‑то чертовщина!

Один из обитателей туннеля бросился под ноги Блейну.

Археолог покачнулся и рухнул на землю. Два других инопланетянина зажали его длинные руки между своими когтистыми конечностями. Блейн отчаянно боролся — он брыкался и извивался, напоминая при этом изумленного слона, на которого напали шакалы.

— Донелли, — выдохнул он. — Я не могу говорить с ними, пока они держат меня за руки! Они… Они уносят меня!

Пара подземных жителей мягкими, но настойчивыми рывками тащила старика по туннелю.

— Не беспокойтесь, док. Они не уйдут от меня. Похоже, упоминание о пещере действительно стало нарушением какого‑то строгого табу.

Джейк двинулся наперерез похитителям, но к нему стремительно бросился тот инопланетянин, который свалил с ног археолога. Небольшое лезвие топора было отведено вверх и слегка назад — для удара.

— Послушай, парень, — сказал Донелли примирительно, — мы не хотим ссориться с вами, но у нас сейчас не слишком много энергии, а скафандр дока выйдет из строя очень быстро, если вы утащите его еще глубже. Почему бы вам не поступить по‑деловому — позвольте все же показать, что нам необходимо.

Космонавт понимал, что сами по себе слова не имеют ни малейшего значения, но достаточно богатый опыт общения с необычными организмами подсказывал что тихий голос и спокойные слова часто действуют умиротворяюще.

Однако, как оказалось, здесь это правило не сработало. Конечность аборигена внезапно дернулась вперед, и лезвие топора с неожиданной скоростью устремилось к прикрытому забралом шлема лицу Донелли. Тот резко отшатнулся в сторону и почувствовал, что заостренное лезвие топора царапнуло по боковой поверхности шлема. Легкое жужжание в правом ухе сменилось ревом — наушник вышел из строя, а стало быть, покрытие Гроджена повреждено и пары фтористо‑водородной кислоты могут свободно въедаться в металл.

— Э‑э, нет, так не годится. Полагаю, мне придется…

Обитатель подземного логова молниеносным движением вернул топор в прежнее положение и приготовился к следующему броску. Донелли поднял свое ультразвуковое оружие, с удивлением отмечая про себя потрясающую меткость незрячего существа. Длинные волоски на голове аборигена помогали определить местоположение противника лучше, чем самый совершенный комплекс радаров на новейших космических кораблях.

Перед тем как выстрелить, он ухитрился перевести рычажок интенсивности на верхушке оружия до несмертельной отметки. Прямой луч высокочастотного звука упал на инопланетянина и застал его с поднятым и отведенным вверх когтем. Он завис в воздухе, покачнулся назад и наконец рухнул без сознания на оранжевый пол туннеля. Топор выпал из разогнувшейся когтистой лапы.

Блейн пыхтением выразил свой протест, когда двое других уронили его на землю, бросившись к упавшему товарищу. Донелли поднял оружие, готовый к дальнейшему сопротивлению.

То, что произошло затем, безмерно удивило землянина.

Последовала целая серия движений, таких быстрых, что он едва успел проследить за ними взглядом: один из инопланетян подхватил топор, тогда как другой поднял товарища, которого Донелли ультразвуковым выстрелом опрокинул на спину. Они быстро взлетели по склону туннеля и проскочили мимо космонавта. Стремительные движения аборигенов вызвали треск во фтористой атмосфере. К тому времени, как космонавт успел обернуться, они уже были у дальнего конца туннеля, там, где он нырял вниз, в самое нутро планеты.

— Да уж, они умеют быть проворными, когда чувствуют, что в этом есть необходимость, — прокомментировал Доннели, помогая спутнику подняться на ноги. — Именно этому следует научиться и мне, если я хочу добраться до корабля раньше, чем начну чихать фтористо‑водородной кислотой.

Пока они торопливо — насколько только позволяли тяжелые скафандры — шли к выходу, Блейн, тяжело дыша, пустился в объяснения:

— Они вели себя вполне дружелюбно, пока я не упомянул пещеру. Видимо, по их представлениям, это настолько святое место, что одно мое приглашение пойти туда превратило меня из объекта величайшего интереса в нечто вызывающее крайнее отвращение. Они оставались абсолютно равнодушными к любым нашим нуждам, связанным с этой пещерой. Но предложения взять их туда оказалось достаточно для того, чтобы вызвать яростную атаку.

Донелли задал себе вопрос, кажется ли ему, или он на самом деле ощущает жжение в глазах. Может быть, фтор начал просачиваться сквозь скафандр? К счастью, они уже подошли к выходу из пещеры.

— Не слишком удачно, — заметил он. — Здешних запасов контраурана не хватит нашему кораблю даже на то, чтобы со вкусом откашляться, а без помощи местных жителей нам не найти новых залежей. Но мы не сможем объяснить, что нам нужно, если они не пойдут с нами в пещеру. Кроме того, после этой потасовки их, возможно, сложновато будет разыскать. Почему они пытались уволочь вас?

— Возможно, хотели принести в жертву какому‑то примитивному божеству, чтобы умилостивить его. Помните, они находятся на самой ранней стадии варварства. Единственная причина, по которой они не напали на нас сразу, состоит в том, что они с легкостью заняли доминирующее положение среди всех форм жизни в этом мире и уверены в своей способности справиться с любыми неизвестными им существами. Не исключено также, что они намеревались меня исследовать — вскрыть, чтобы определить мою потенциальную пригодность в качестве пищи.

Они нажали сигнальную кнопку у входа в люк корабля и вошли внутрь.

III

Донелли поспешно выбрался из скафандра. В том месте, где была повреждена защита Гроджена, на шлеме осталась тонкая царапина и пары фтористо‑водородной кислоты уже начали въедаться в металл. Пробудь он еще немного снаружи — и стопроцентная вероятность гибели гарантирована.

— Привет! — Только сейчас он заметил, что почти треть каюты занимала огромная прозрачная клетка, в углу которой в совершенно расслабленном состоянии находилась красная тварь со сложенными черными крыльями. — Когда прибыл этот детеныш вампира?

— Десять минут назад, — ответила Хелена Наксос, подсоединяя к клетке прибор, измеряющий температуру и давление. — И он (а быть может, она или оно) вовсе не прибыл. Я сама принесла его сюда. После того как доктор Блейн ушел, я обошла остров с телесканером и увидела, как со стороны моря приближается это существо. Оно подлетело прямо к тем пурпурным цветам, начало срезать части лепестков и складывать их во что‑то вроде планера, сделанного из ветвей и лиан, который тащило за собой. Эти твари культивируют растения. Та рощица — один из их садов.

— Подумать только! — выдохнул археолог. — Еще одна цивилизация в зачаточном состоянии — на этот раз птичья. Такая цивилизация вряд ли станет строить города — в ней планер появляется раньше колеса.

— Итак, вы надели скафандр и вышли, чтобы поймать ее. — Донелли покачал головой. — Вам не следовало так поступать, Хелена. Это существо вполне могло нанести сильный удар.

— Да, я учла такую возможность. Но я не знала, нашли ли вы там что‑то важное, а крылатая тварь, как мне показалось, вполне могла оказаться связующим звеном между нами и этим миром. Особенно ценной могла бы оказаться ее способность летать, в то время как мы прикованы к земле. Когда я подошла, она оставалась совершенно спокойной, не выглядела ни напуганной, ни рассерженной. Поэтому я попыталась воспользоваться своими весьма скромными познаниями в Огилви и применить модель номер один. Не сработало.

— Естественно, — авторитетно заявил доктор Блейн. — Тут совершенно очевидно необходима модель номер три. Ну как же: створчатые крылья, примитивный планер, о котором вы говорили, разведение цветов… Это безусловно Огилви номер три.

— Ну, я‑то этого не знала, доктор Блейн. Да если бы и знала, едва ли толку было больше. Глубокие познания в Огилви — слишком большая роскошь для бедной женщины‑биолога. В любом случае, после того как контакт сорвался — или так и не начался, — эта тварь совершенно перестала обращать на меня внимание и собралась улетать с нагруженным планером. Я выстрелила в нее ультразвуком — конечно, самым маломощным, — оставила лежать внизу и пришла спросить совета у доктора Ибн Юссуфа: как построить клетку, которая позволит нам держать существо на корабле так, чтобы оно не умерло от отравления кислородом.

— Вы, должно быть, потратили чертову прорву контраурана, Хелена! Я вижу, что у вас тут достаточно сложный контроль за температурой и давлением, а еще высокочастотные увлажнители и вставные контакты. Да и система громкой связи жрет массу энергии.

— Это действительно уменьшит наш запас контраурана до весьма опасного предела, Донелли, — со стоном приподнявшись на койке, вмешался в разговор доктор Ибн Юссуф. — Но мы решили, что в создавшихся обстоятельствах такой расход оправдан. Наша единственная надежда — получить помощь от обитателей этой планеты, а мы можем рассчитывать на нее только в том случае, если нам удастся задержать их достаточно долго, чтобы объяснить наше положение и наши нужды.

— В этом что‑то есть, — признал Донелли. — Надо было и мне постараться — приволочь одного из тех, на кого мы нарвались. Впрочем, едва ли от этого было бы много пользы, судя по тому, как они действовали. Надеюсь, вам больше повезет с этой птичкой. Отнеситесь к нему… к ней… в общем, к этому существу с любовью, потому что оно… он… она — наш последний шанс.

Затем они с Блейном рассказали Хелене о подземных обитателях.

— Жаль, что меня с вами не было, — воскликнула она. — Подумать только! Две варварские цивилизации на планете — одна на поверхности, другая под землей — развиваются в полном неведении одна о другой! Ведь обитатели подземных нор ничего не знают о птицах! Я права, доктор Блейн?

— Абсолютно ничего. Они даже отказываются обсуждать этот вопрос. Жизнь на поверхности совершенно чужда им. Их агорафобия — боязнь открытых пространств — возможно, объясняет их нежелание проводить нас в пещеру или к выходу из туннеля. Агорафобия — хм‑м‑м‑м. Тогда эти крылатые твари, возможно, страдают клаустрофобией! Это была бы просто катастрофа! Впрочем, через секунду мы все узнаем. Существо открывает глаза. Где тут устройство, связанное с громкоговорителем?

Хелена уверенно подошла к микрофону и повернула рычажок настройки на несколько делений.

— Возможно, вы правильно угадали модель Огилви, доктор, но для того, чтобы подобрать наилучшую для него звуковую частоту, нужен биолог!

Когда Блейн для пробы издал в микрофон ряд гудящих и жужжащих звуков, создание в прозрачной клетке распахнуло крылья и продемонстрировало ярко‑красную окраску своего небольшого тела. Оно подползло к громкоговорителю и широко раскрыло рот, щель которого располагалась не горизонтально, а вертикально. Когда пленник проявлял явный интерес, его крылья медленно постукивали и в их складках появлялись желтые полоски. Два щупальца под челюстью утратили неподвижность и затрепетали во все возрастающем возбуждении.

Переговоры заняли немало времени. Донелли подошел к телесканеру и повернулся лицом к доктору Дугласу ибн Юссуфу.

— Предположим, этот парень согласится нам помочь. Где мы должны посоветовать ему искать контрауран?

Химик лег на спину и задумался.

— Вы знакомы с теорией Квентина о происхождении нашей Галактики? Ну, о том, что поначалу существовали две огромные звезды — земная и контраземная? Затем они столкнулись, а сила взрыва расколола сам космос и наполнила его земными и контраземными частицами, энергия которых деформировала материю и создала новую Галактику. По теории Квентина, возникшая в результате Галактика состоит из земных звезд, до которых периодически долетают контраземные частицы и превращают их в новые звезды. Единственным исключением является контрауран — элемент, противоположный последнему в нормальной периодической системе элементов, который не взрывается, пока он изолирован от тяжелых элементов, расположенных рядом с его оппонентом в таблице. Следовательно, во фтористой атмосфере, с почвой, состоящей из бромистых соединений и…

— Послушайте, док, — устало перебил его Донелли. — Я проходил это в школе много лет назад. Дальше вы начнете рассказывать мне, что в силу своего взрывчатого контраземного характера он в тысячу раз мощнее, чем обычное атомное горючее. Почему так происходит, что вы, ученые, даже в таких чрезвычайных обстоятельствах, как сейчас, должны обсудить всю историю Вселенной, прежде чем дать парню ответ на простой вопрос?

— Извини, сынок. Даже в ситуации смертельной опасности трудно расстаться с выработанными в течение всей жизни академическими привычками. Твое преимущество в том и состоит, что ты привык принимать решение и действовать в доли секунд, тогда как мы тщательно исследуем проблему и лишь после этого пытаемся построить гипотезу. Видишь ли, наука — это дисциплина, порождающая осторожность, и… Ну хорошо. Я не стану влезать в обсуждение научных подходов к делу. Где стали бы вы искать контрауран на планете, которая явно его содержит? Я бы сказал, близко к поверхности, где в изобилии залегают более легкие элементы. Вы ведь уже нашли какое‑то его количество в пещере на этом острове? Это показывает, что взрывом его выбросило на поверхность, то есть на единственное место, где он мог существовать, когда планета была в стадии формирования. Если здесь имеется еще какое‑то количество контраурана, то должны найтись пещеры, аналогичные этой.

Донелли махнул рукой, призывая ученого к молчанию, и склонился к телесканеру.

— Ну что ж, это вполне понятно. Далекий космос, док, это все, что я хотел узнать! Теперь посмотрим, что удастся найти, прежде чем иссякнут жалкие остатки энергии.

Джейк принялся обводить лучом тошнотворное на вид море и береговую линию континента до тех пор, пока не увидел темное пятно на оранжевой почве. Направив телелуч в пещеру, он наконец обнаружил несколько мерцающих кристаллов бесценного контраурана. Таким же образом обследовав другие отверстия, он пришел к выводу, что при наличии в каждой пещере хотя бы небольшого количества столь необходимого им горючего в целом на планете его окажется гораздо больше, чем им сейчас требуется. Сознание того, что они не в силах добраться до всего этого контраурана, который кажется столь доступным лишь на экране телесканера, заставило Донелли вспотеть от гнева и раздражения.

Он сделал еще одно открытие. В глубине каждой пещеры располагался как минимум один туннель, что говорило о присутствии подземных обитателей.

— Если бы только мы могли заставить их понять… — пробормотал Донелли. — Единственной проблемой осталась бы только орбита…

Он поднялся и повернулся, чтобы посмотреть, чего смогли добиться его товарищи в общении с крылатым инопланетянином.

— Великие галактики, что вы с ним сделали?!

Крылатая тварь снова забилась в угол заполненной фтором клетки и сложила черные крылья, полностью закрыв ими тело и так плотно сжав, как будто пыталась отгородиться от всего, что ее окружало.

Доктор Арчибальд Блейн, держа ладони ковшиком над микрофоном, настойчиво издавал какие‑то шипящие звуки, периодически гудел и отчаянно жужжал. Никакого видимого эффекта. Черные крылья все плотнее смыкались вокруг туловища пленника. Из громкоговорителя на стене раздавался устрашающий приглушенный клекот, похожий на рыдание.

— Это произошло после того, как он опять упомянул о пещере, — объяснила Хелена Наксос с тревожным выражением на миловидном лице. — У нас все шло так хорошо, мы перешли от простых приветствий к вполне доверительной беседе — девочка уже начала рассказывать нам о своей сложной личной жизни, и тут доктор Блейн спросил, бывала ли она когда‑нибудь внутри пещеры. И все, точка! Она уползла и закрылась от нас.

— Они не в состоянии помочь нам! — закричал Донелли. — Эта планета буквально напичкана контраураном, но мы не можем его добыть, потому что у нас нет контраурана, чтобы перебраться через море фтористо‑водородной кислоты. Единственный способ получить горючее — это умолять этих крошек доставить его нам либо по подземным туннелям, либо по воздуху. И при этом каждый раз, когда Блейн начинает говорить о пещерах, в которых лежит контрауран, они впадают в истерику. В чем же дело с этими проклятыми пещерами? Почему они им так не нравятся? Вот лично мне пещеры нравятся!

— Расслабьтесь, Джейк, — успокаивала его Хелена. — Мы натолкнулись на строжайшее табу в двух различных культурах. Для этого должна быть причина. Как только мы выявим ее, проблема разрешится сама собой.

— Знаю. Но если мы в самое ближайшее время не выясним, в чем же состоит эта проклятая причина, то непременно превратимся в самые натуральные фтористые соединения.

Женщина вернулась к доктору Блейну.

— Быть может, вам удастся ее вновь заинтересовать, предложив какой‑нибудь подарок? Например, превосходный планер или полет в летательном аппарате с двигателем?

— Именно это я и пытаюсь сделать, — раздраженно откликнулся тот, отодвигаясь от микрофона. — Однако у существ, находящихся на пороге цивилизации, предрассудки берут верх над интересом к техническим новинкам. Если только мы имеем дело с предрассудком — мы еще не знаем этого наверняка. Может быть, они боятся именно контраурановых кристаллов?

Доктор Ибн Юссуф приподнялся на здоровой руке.

— Это сомнительно. Если верить спектроскопу, их химический состав не содержит более тяжелых элементов, чем барий. Следовательно, соприкосновение их тел с кристаллами не может привести к какой‑либо цепной реакции. Может быть, их тревожит само существование этих кристаллов.

Блейн нахмурился.

— Нет. Едва ли. Должен быть фактор, тем или иным образом тесно связанный именно с ними. Если бы мне только удалось привлечь ее внимание! Но, что бы я ни говорил, она лишь теснее забивается в угол и клокочет.

Ученый опять принялся настойчиво жужжать, пытаясь вложить в это занятие весь свой археологический опыт и знания, накопленные за довольно долгую жизнь.

Донелли взглянул на индикаторы горючего. На губах космонавта появилась кривая ухмылка.

— Мне придется выйти и взять те кристаллы контраурана в пещере. Эта клетка, возможно, создала вполне комфортабельные условия для птички, но нас она оставила на бобах.

— Подождите, я пойду с вами, — предложила Хелена. — Может быть, мне удастся понять, что делает эти пещеры столь устрашающими.

Она надела скафандр. Донелли, бросив горестный взгляд на свой поврежденный шлем, вытащил из шкафа другой металлический головной убор. Оба тщательно проверили ультразвуковые пистолеты. Космонавт подивился про себя неожиданному мастерству женщины.

— Видите ли, — услышал Донелли ее голос в наушниках, когда они уже направлялись к холму. — Если доктор Блейн сумеет добиться успеха в налаживании контакта с этим существом и мы сможем добраться до оживленной орбиты и спастись, у него будет просто сенсационное сообщение для Галактического археологического общества. Шутка ли! Две существующие одновременно, но не связанные между собой цивилизации! Я сама смогу сделать маленький доклад о биологической природе этих существ на основании тех немногих выводов, которые успела сделать, не имея возможности изучить их внутреннее строение. Даже доктор Ибн Юссуф, хоть он и прикован к постели, обдумывает весьма интересную идею относительно химического состава бромистой почвы. А вы — ну, я представляю себе, как вам хочется добраться до места, где вы сможете наконец выпить.

— Нет.

На скрытом под шлемом лице женщины возникло вопросительное выражение.

— Нет, — продолжал Донелли. — Если мы выберемся отсюда, я собираюсь извлечь все преимущества из закона о спасательных катерах. Слышали о таком?

Хелена понятия не имела. Ее глаза за забралом шлема заблестели от любопытства.

— Закон спасательного катера — один из самых старых космических законов. Любой космонавт — старший или рядовой, — который при определенных обстоятельствах вынужден принять на себя командование спасательным катером и благополучно приводит его в безопасное место, подает письменное заявление и получает лицензию на звание третьего офицера. Это называется законом спасательного катера, потому что именно к нему относится. Опыт у меня есть. Мне нужна всего лишь лицензия.

— Вот как?! А что вы намереваетесь сделать, получив звание третьего офицера? Напиться, как только выберетесь с Ио?

— Нет, представьте себе. Трудно объяснить — может быть, вы не поймете, — но в качестве третьего помощника командира корабля я бы не стал напиваться. Быть просто космонавтом — это весьма утомительная и непрестижная работа, вот почему после взлета из космопорта не остается ничего другого, кроме как постоянно надираться. И чем дольше вы в космосе, тем больше вы пьете. А получив должность третьего помощника, я бы вообще перестал пить — ну разве что позволил бы себе расслабиться в отпуске. Я прослыл бы самым трезвым и чопорным третьим помощником из всех, кого травит своей стряпней повар, а кроме того, самым дисциплинированным и отчаянным. Вот так‑то!

— Взгляните туда! — вскрикнула Хелена и замерла, стоя спиной к входу в пещеру.

IV

Джейк Донелли повернулся и взглянул на корабль. Наискосок от него, в рощице мясистых пурпурных цветов, он увидел как минимум десяток крылатых созданий, похожих на то, которое Блейн пытался заинтересовать разговором. Далеко над морем виднелись множество точек, которые становились все больше и по мере приближения превращались в таких же птиц. Некоторые из них тащили за собой планеры. Другие несли легкие трубки. Что это? Духовые ружья?

— Интересно, как они узнали о Сьюзи? — поразился космонавт. — Она не вернулась в обычное время, и ее родичи отправились на поиски? Или они — телепаты?

— Возможно, и то и другое. Они, кажется, чувствуют, когда один из них в беде. Как вы считаете, они настроены воинственно?

— Ну что вы! Просто решили поразмять крылья. Они же не знают наших намерений — то ли мы решили сделать из Сьюзи фрикасе, то ли просто сварить. Давайте лучше нырнем в пещеру.

Едва увидев белых червей, биолог оживилась.

— Жаль, что я не в состоянии точно сказать, чем они питаются. Не исключено, что могу ошибиться. Такое вполне возможно, Джейк. А где те яйца, о которых шла речь?

— Яйца? Там, сзади. Странные, однако, яйца.

Хелена скользнула вперед, свет ее фонарика выхватил огромные, по грудь высотой, шары. С невнятным восклицанием она наклонилась и внимательно осмотрела один из них. Он медленно раскалывался вдоль розовой прожилки. Донелли с надеждой ждал.

— Нет, — она выпрямилась. — Все это не поддается логике. Даже если допустить такую возможность, что те мелкие червеобразные существа у входа в пещеру — живые детеныши обитателей туннелей, а эти яйца — птичьи, это все равно не объясняет причину того, что от среды обитания родителей их отделяет такое расстояние. Будь это детеныши одного из видов, все оказалось бы наоборот. С их абсолютными табу и соответствующими фобиями птицы не залетали бы так далеко в пещеру, а обитатели подземелья не подползали бы так близко к поверхности. Более того, они бы неизбежно когда‑нибудь столкнулись и узнали о существовании друг друга. Опять же, даже если принять во внимание, что врожденные табу очень распространены среди всех примитивных рас, они все‑таки вряд ли принимают форму психоза, который демонстрируют оба вида, когда дело касается пещер. Мне понадобятся длительные изыскания и тщательные анализы, чтобы решить эту проблему.

— Чертовщина какая‑то! — выругался он. — Речь идет не о исследовательской работе для научного общества или о чем‑либо в том же духе! Мы спешим. Это вопрос жизни и смерти, женщина! Не можете ли вы думать чуток побыстрее?

Она беспомощно развела руками в своем неуклюжем скафандре.

— Простите, Джейк. Я стараюсь изо всех сил, но у меня просто нет достаточного числа фактов, чтобы основать на них анализ двух отдельных, незнакомых сообществ. Я не социолог, а биолог. И что касается этих тварей, большего сказать не могу — я дошла до предела возможного.

— Мы все дошли до ручки, — пробормотал Донелли. — Пещеры — это порог, ведущий к нашему выживанию, если мы сумеем заставить этих крошек собрать контрауран и принести его нам. Птицы летают у порога подземного царства, но не переступают его, тогда как подземные жители подползают к порогу, ведущему на поверхность, но не идут дальше.

— И обе расы находятся на пороге цивилизации. Интересно, сколько уже времени они тут существуют.

Космонавт поставил на землю свинцовый контейнер, готовясь собирать кристаллы контраурана.

— В любом случае, почему они так боятся этих пещер? Что, по их мнению, с ними произойдет, если они переступят этот порог?

— Что… по… их… мнению… с… ними… произойдет? — медленно повторила Хелена. — Чего мы все опасаемся, страх чего присущ любому животному? Но… яйца… Господи, да конечно! Конечно!

Женщина быстро наклонилась к нему, и Донелли услышал, как звякнули друг о друга их шлемы.

— Простите, — сказала она, — я забыла. Я пыталась поцеловать вас. Какой прекрасный аргумент, Джейк!

— О чем это вы? — Он чувствовал себя до ужаса неловко и… виноватым в своем невежестве.

— Мне придется обдумать все детали по дороге. Полагаю, доктор Блейн — когда я перескажу ему ваши слова — сумеет помочь. Как это чудесно, когда стоит только убрать один камень из пирамиды невежества — и вся структура рушится. А теперь, Джейк, не могли бы вы пойти в этот туннель и доставить одного живого, но слегка оглушенного его обитателя? Видите ли, это необходимо.

— Я… полагаю, что могу. Куда вам его доставить?

— Это, Джейк, это, а не его! Несите прямо сюда, на середину пещеры. Я буду вас ждать. Скорее!

Она выбежала из пещеры и бросилась к кораблю. Донелли посмотрел ей вслед, недоумевая, какие же особенно умные аргументы привел, затем переключил свой ультразвуковой пистолет на самую низкую частоту и направился в сторону туннелей.

Перед развилкой он помедлил. Их с Блейном небольшая стычка с обитателями подземелья произошла в правом туннеле, и, вполне вероятно, теперь там установлена какая‑нибудь хитрая западня; поэтому он предпочел войти в левый коридор.

Этот проход ничем не отличался от того, в котором Джейк уже побывал. Тщательно вырезанные опоры и здесь располагались через равные промежутки, а закругленные стены выглядели гладкими. Подойдя к началу крутого спуска, он стал передвигаться с предельной осторожностью. Стоит только поскользнуться и полететь вниз, в какую‑нибудь дыру, неизвестно, сколько придется падать.

Склон становился все более отвесным. Фонарь в шлеме Донелли неожиданно высветил впереди еще одну, более сложную развилку, куда выходили шесть туннелей. Перед одним из них два подземных жителя вырезали конец огромного корня из потолка туннеля.

Когда луч фонаря упал на них, они одновременно развернулись и на долю секунды устремили к нему волокна на головах. Затем, сверкнув телами цвета слоновой кости, оба бросились к входу в туннель.

Донелли показалось, что он промахнулся. Он поднял оружие в тот момент, когда они прыгнули. Однако один все же упал на пол, уронив топор. При этом абориген оставался в сознании, слабо кулдыкая на приближавшегося космонавта. Донелли перебросил его через плечо и поспешил обратно. Существо слабо извивалось под его рукой.

За спиной раздался странный, настойчивый топот множества ног. Преследуют. Ну что ж, они не осмелятся побежать за ним в пещеру. Однако жаль, что скафандр такой тяжелый. Джейк часто оглядывался, но туннель позади пока оставался пустым. Неприятно, когда на тебя нападают сзади в удушливых подземельях чужой планеты. Добравшись до пещеры, Донелли сразу почувствовал себя лучше, в то время как украденный обитатель подземелья буквально окоченел от страха. Топот стал громче, затем смолк, затем возобновился в замедленном темпе.

Хелена Наксос и Блейн сидели на корточках около четырех огромных шаров с прожилками, птица слабо трепыхалась между ними. Они держали ее под прицелом ультразвукового ружья. Крылатое создание явно получило свою дозу ультразвука, как и пленник Донелли. На том же самом жужжащем и гудящем языке Блейн словно пытался убедить ее в чем‑то, но явно без особого успеха.

— Положите это сюда, рядом с ней, — приказала Хелена, — еще немного времени и воображения — и мы сумеем выбраться из этой переделки. Однако не станем забегать вперед. Джейк, вам придется выступить чем‑то вроде вооруженной охраны на этой конференции. Нас нельзя беспокоить. Соратники Сьюзи слишком напуганы, чтобы проникнуть в пещеру, но с тех пор, как мы перенесли ее с корабля в пещеру, они не перестают дико скандалить.

— Я присмотрю за ними, — пообещал космонавт.

Подойдя к выходу из пещеры, он ахнул от изумления. Шафрановое небо потемнело от множества чернокрылых птиц, описывающих короткие круги. Рой таких же созданий окружил корабль, и космонавт заметил, что им удалось оторвать его от поверхности и слегка сдвинуть в направлении моря. Похоже, в данном случае речь шла отнюдь не о попытке умилостивить божество, а только о мести — о возмездии за те невыразимые пытки, которым, с их точки зрения, люди подвергли пленницу.

Ультразвуковой луч слабой мощности отшвырнул от корабля ошеломленную черную массу. Их место заняли другие. Донелли и им выдал достаточную порцию ультразвука.

После этого они оставили корабль в покое и, зажав в клювах свои трубки, принялись носиться низко над космонавтом. Вокруг противно жужжали зазубренные дротики. Донелли почувствовал, как один из них, ударившись, отскочил от его груди, — оставалось только надеяться, что они не смогут так сильно повредить защиту Гроджена, как оружие обитателей подземелья. Он отодвинулся в тень пещеры.

Хелена, доктор Блейн и два аборигена приблизились сзади и встали за его спиной около белых червей у входа в пещеру.

— Здесь довольно опасно, — предупредил он. — Эти ваши птички — весьма меткие снайперы.

— С этим ничего нельзя поделать, — ответила женщина. — Мы уже почти у цели. Полагаю, что они прекратят метать дротики, как только хоть мельком увидят сестричку Сьюзи. Мы будем в безопасности, пока находимся рядом с ней. Сейчас гораздо важнее каким‑то образом утихомирить нападающих с противоположной стороны. Эти подземные жители швыряются чем‑то жутким, причем с довольно большого расстояния.

Джейк прошел мимо них к задней части пещеры, обратив внимание, что как крылатое, так и когтистое существа уже не находятся под воздействием ультразвука, но оба напряженно слушают доктора Блейна, который то щелкает одному, то гудит другой. Хелена жестом указала существам на белых червей и их отвратительную еду, а потом махнула рукой в их сторону.

«По крайней мере, — мрачно подумал Донелли, — нам удалось вызвать их интерес».

Он начал кашлять. Ошибки быть не могло: через какую‑то царапину в скафандре просачивались пары фтористо‑водородной кислоты. Фтор разъедал легкие. Однако думать о собственном здоровье времени не было.

Существа цвета слоновой кости установили нечто вроде примитивной баллисты в нескольких футах от конца туннеля и с вполне приличной скоростью метали топоры в пещеру. От этих снарядов было легко уклониться, но голова Донелли стремительно тяжелела, пару раз он даже споткнулся. Не успевало его ультразвуковое оружие смести их в сторону от баллисты, как они тут же они упрямо и решительно возвращались обратно. Медленный, злобный огонь поселился в груди Донелли и жгучими пальцами неумолимо тянулся к горлу.

Он оглянулся через плечо. В поглощенную беседой группу у входа в пещеру больше не летели дротики. В отличие от подземных обитателей птицы бережно относились к своим сородичам. Но едва Джейк начал поворачивать голову, как тяжелый предмет врезался сзади в его шлем. Космонавт почувствовал, что падает. Он все же успел увидеть, что житель подземелья, захваченный им ранее в плен, присоединился к сотоварищам, а Сьюзи вылетела навстречу ожидавшей ее туче птиц, и все они жужжат и гудят как ненормальные.

«И все зря, все впустую, — подумал он, ощущая, как огонь начинает пожирать его мозг. — Хелена позволила им сбежать».

Сквозь мерцающий туман желтой боли он вроде бы увидел поспешно приближающихся к нему Хелену и доктора Блейна. Ему также почудилось, будто один из огромных шаров раскололся вдоль розовой прожилки и оттуда что‑то вылезло.

Но Джейк не был уверен ни в чем, кроме удушливой темноты, в которой корчилось его тело, ни в чем, кроме невероятной боли в груди…

Донелли очнулся и тут же уверенно — насколько позволял ему опыт бывалого космонавта — определил, что двигатель корабля работает идеально. Тело казалось неправдоподобно легким. Джейк попытался сесть, но, оказалось, сил для этого было явно недостаточно — ему удалось лишь слегка повернуть голову и увидеть спины двоих мужчин. Через несколько мгновений он узнал Арчибальда Блейна и Дугласа ибн Юссуфа. Доктор Юссуф был без гипса и весьма оживленно спорил с доктором Блейном по поводу топора, заключенного в пластиковый футляр.

— Надо же, я — в койке доктора Юссуфа, — глуповато пробормотал Донелли.

— С возвращением! — В поле зрения его повлажневших глаз неожиданно возникла Хелена. — Долго же вы отсутствовали.

— Отсутствовал?

— Попавшей в ваш организм фтористо‑водородной кислоты оказалось бы вполне достаточно, чтобы вывести из строя целый стеклянный завод. Мне пришлось вывернуть наизнанку все свое биологическое образование, чтобы спасти вашу воинственную жизнь. Мы использовали почти все имеющиеся на корабле лекарства, а органический деконвертер‑и‑респиратор доктора Юссуфа, который он сконструировал и опробовал на вас, сделает его первым физхимиком, который получит Премию Солнечной системы в области медицины.

— Когда… когда мы взлетели?

— Давно, много дней назад. Мы уже где‑то поблизости от оживленной орбиты, не говоря уже о галактическом патруле. Наши резервуары забиты контраураном, второй двигатель работает, хотя и с перебоями, а преобразователь функционирует бодро как никогда. В благодарность за оказанную нами помощь обитатели Максимилиана‑II принялись столь рьяно собирать контрауран, что забили им до отказа все до единого свинцовые контейнеры. Если поначалу они воспринимали нас как олицетворение смерти, то потом пришли к выводу, что люди, напротив, несут спасение от нее или, как минимум, избавление от страха смерти. И все это сделал Джейк Донелли.

— Я?! Да неужели? — осторожно осведомился Джейк.

— А разве нет? А кто же, как не вы, подал идею о том, что пещеры — порог между жизнью и смертью? Я слышала это собственными ушами. Ваши слова стали той единственной — и решающей — подсказкой, которая мне понадобилась. Пещеры имеют отношение не только к священному таинству рождения, но и — что гораздо более важно для примитивного ума — к ужасному страху смерти. Вы назвали их своего рода пределом, порогом. И они действительно служили порогом — и не только между жизнью и смертью, но и между подземными жителями и птицами. Как только вы подбросили мне эту мысль, осталось лишь проверить небольшую научную гипотезу — и стало абсолютно ясно, почему все делается в обратном порядке: яйца подземных жителей оставляют у выхода на поверхность, яйца птиц кладут в глубине — и почему они никогда не встречаются друг с другом.

Космонавт ненадолго задумался, затем медленно кивнул.

— Как все просто, — пробормотал он. — Да, именно просто. А эта ваша маленькая научная гипотеза — в чем она состояла?

— В том, что птицы и подземные обитатели — это формы одного и того же существа на разных стадиях жизненного процесса. Когда силы крылатых созданий начинают угасать, они спариваются, находят пещеру и умирают в ней, прежде чем из яиц успевает вылупиться потомство. Их детеныши, те самые белые черви, питаются останками родителей до того времени, когда у них отрастают когтистые лапы, после чего уходят вниз, в туннели, где становятся уже подростками.

Эти подземные жители, таким образом, всего лишь личинки, причем бесполые. Тем не менее они весьма искусно укрепляют туннели, а созданную ими технологию земляных работ доктор Блейн и доктор Юссуф находят весьма впечатляющей. Через несколько лет тот или иной житель туннеля выходит в пещеру и обратно уже не возвращается — вот почему остальные подземные обитатели уверены в его смерти. На самом же деле он превращается в куколку — именно их мы и обнаружили — и остается в таком виде до тех пор, пока внутри кокона полностью не разовьется крылатое существо. Затем оно вылетает из пещеры на воздух, где так называемые птицы принимают его как младшего члена семьи. Память о личиночном состоянии у них явно не сохраняется.

Вот таким образом и возникают две не ведающие одна о другой цивилизации, совершенно различные, но имеющие единое происхождение. Представители обеих цивилизаций на любой стадии своего развития осознают теснейшую связь пещер с таинствами рождения и смерти — одни приходят туда умирать, другие там рождаются. Насколько дело касается этого организма в любой стадии, он приходит в пещеру только умирать, и из пещеры, неким таинственным для него способом, происходит и его собственный вид. Поэтому табу, причем самое строжайшее, существует по обе стороны порога, и сама мысль о нарушении его вызывает психическое расстройство у обитателей как подземелий, так и небесных сфер. Это табу, конечно, решающим образом воздействовало на их развитие в течение многих веков, может быть, даже тысячелетий. Вам интересно?

— Еще бы!

— Ключ, подсказка, намек — вот что было важно, Джейк. Получив его, я смогла сопоставить жизненный цикл обитателей Максимилиана‑II с особенностями вида гома на Венере, чешуекрылых на Земле и сисменсинси на Алтере VI. А решающим аргументом, подтвердившим правильность моей гипотезы, оказался тот факт, что одно из крылатых существ вылупилось из кокона как раз в тот момент, когда я заканчивала свои объяснения.

— Ну и как они все это восприняли?

— Поначалу были ошеломлены. Однако мне удалось в полной мере удовлетворить их интерес, а главное — навсегда освободить от гнетущего страха. Конечно, они по‑прежнему умирают в пещерах — в этом плане все, естественно, осталось неизменным. Но теперь они получили возможность воспринимать жизнь как совершенный репродуктивный цикл, а пещеры — как ключевую точку своего развития. А какую совместную деятельность они могут развернуть! Да, собственно, уже разворачивают.

— Совместную деятельность? — Донелли почти удалось сесть. Хелена обтерла ему лицо мягкой тканью.

— Разве вы не догадываетесь? Жители подземелья повреждали птичьи сады, выкапывая корни. Теперь они будут использовать только старые, сильные растения, которые наземные существа специально оставят для них. Кроме того, обитатели туннелей обеспечат корням растений питательное пространство для роста. В ответ птицы принесут им прежде недоступные наземные растения, а они, в свою очередь, обеспечат крылатых тем, что добывают и создают в своих шахтах. А какое интеллектуальное развитие отныне получат их детеныши, пусть и на расстоянии. А когда система ламп дневного света, которую специально для них разработал доктор Юссуф, станет повсеместной, птицы смогут свободно путешествовать по туннелям и выведут их обитателей на поверхность. Все инстинктивное и случайное будет вскоре вытеснено развитой наукой.

— Неудивительно, что они с таким энтузиазмом добывали контрауран. И после того, как вы столько для них сделали, пришлось еще чинить корабль, возиться со мной, взлетать и прокладывать курс к ближайшей космической трассе?

Она пожала плечами.

— Доктор Блейн помог со взлетом. На этот раз он не перепутал кнопки! Кстати, что касается отчета, корабль мы поднимали в воздух под вашим прямым руководством.

— Вот как?

— Именно. Верно, доктор Блейн?

Археолог нетерпеливо оглянулся.

— Ну‑у, разумеется… Разумеется! С тех пор как на борту «Ионийского Фартука» произошла катастрофа, я все время выполнял приказания мистера Донелли.

Возникла пауза, в течение которой доктор Блейн опять принялся втолковывать что‑то насчет топора доктору Юссуфу.

— Сколько вам лет, Хелена? — спросил Донелли.

— О… уже много.

— Вы хотите сказать, что слишком умны и образованны для меня?

Женщина кокетливо склонила голову и загадочно улыбнулась.

— Возможно, и так. Посмотрим. Для начала нам необходимо вернуться на оживленную космическую трассу и убедиться в том, что опасность нам больше не грозит. Потом вам предстоит еще получить лицензию третьего помощника… Эй! Над чем это вы хохочете? Я что, сказала что‑то смешное?

Донелли никак не мог справиться с приступом смеха.

— Нет‑нет, я просто подумал о том, как мы в конечном итоге раздобыли контрауран. Мы всего лишь объяснили скопищу гусениц, что детей приносят бабочки!

Филип Жозе Фармер

ЧУЖОЕ ПРИНУЖДЕНИЕ

Доктор Галерс потягивал кофе, лениво глядя на зависший над лунными кратерами диск Земли, когда раздался телефонный звонок. Нажав кнопку, он услышал знакомый голос:

— Марк, привет, это Гарри. Я на борту «Короля Эльфов», есть одно дело. Будет лучше, если подъедешь с ассистентом. Примерно через пять минут в твоем распоряжении будет вездеход. На звездолет с тобой отправится лейтенант Рэсполд.

— Кто‑то кого‑то убил?

— Не знаю. Но один член экипажа исчез сразу после выхода «Короля Эльфов» из подпространства. Капитан сообщил об этом только сейчас. Такую небрежность он объясняет беспокойством из‑за болезни дочери.

— О'кэй. Я позвоню Роде. Пока.

Галерс включил настенный экран, на котором появилась невысокая стройная девушка в зеленой кофте и такого же цвета брюках. Закинув ногу на стол она что‑то читала. Марк увеличил изображение, чтобы разобрать слова на обложке.

— Снова Генри Миллер, Рода? Неужели ты читаешь только классику?

Рода Ту, отложив книгу, поправила короткие черные волосы и озорно сверкнула темными раскосыми глазами.

— Когда в реальной жизни нет ничего волнующего, приходится искать это в книгах. Вы ведь упорно придерживаетесь сугубо профессионального отношения ко мне.

Галерс приподнял рыжеватые брови.

— Я не единственный мужчина на Луне, Рода.

Она улыбнулась и хотела что‑то сказать, но он строго посмотрел на нее и спокойно добавил:

— Прихватите свою аппаратуру. Попахивает жареным.

Девушка вскочила.

— Сию минуту, доктор.

Экран погас. Марк проверил содержимое врачебного саквояжа и уже одевал зеленый пиджак, когда в комнату вошла Рода, втащив за собой тележку с громоздким металлическим автодиагностом, оборудованным множеством различных шкал и гнезд для кабелей.

— А кто пациент, доктор?

— Насколько я понимаю, дочь капитана недавно прибывшего звездолета.

— Опять! Я так мечтала, чтобы это оказался мужчина! Этакий, знаете ли, крупный, зрелый, но слегка прихворнувший самец, который, придя в себя, влюбится в меня с первого взгляда.

— И снова лишится чувств, если захочет, чтобы с ним ничего не случилось.

Так, перебрасываясь репликами, они прошли через качающийся переход шлюза. Рода тащила за собой тележку с автодиагностом. Зеленый огонек свидетельствовал, что в шлюз можно входить без опаски. Там уже ждал вездеход. Девушка подала прибор и тележку водителю, тот одной рукой принял груз и разместил его внутри. Рода, подпрыгнув на три метра, оказалась в кабине. Галерс сел рядом с нею. За ними последовал еще один мужчина и сел напротив. Дверь захлопнулась, шлюз отворился, и вездеход выехал на дорогу.

Никто из пассажиров не смотрел сквозь затемненное стекло на окружающую их безжизненную равнину и далекие горные кряжи.

— Ну, как там ваши сыскные занятия, Рэсполд? — попыхивая сигаретой, спросил Галерс.

Рэсполд, высокий мужчина с блестящими черными волосами, темными проницательными глазами и носом ищейки, лениво ответил:

— Честно говоря, скука заедает. Преступление на Луне — штука крайне редкая. — Голос его звучал спокойно и уверенно, компенсируя недостатки внешности. — Убиваю время рисуя голых красоток или лунные пейзажи.

— Не буду больше вам позировать, — сказала Рода. — На ваших рисунках я выхожу слишком толстой.

Рэсполд улыбнулся, обнажив длинные белые зубы.

— Ничего не могу с собой поделать. Мое подсознание тоскует по рубенсовским женщинам. Таких не сыскать теперь. По крайней мере, на Луне.

— Вы, кажется, подавали заявление о переводе? — поинтересовался Галерс.

— Да, но ответа не получил. Просил послать меня на Виденвулли. Эту планету только начинают осваивать. Это фронтир, где через каждые десять шагов встречается индивидуалист, или неврастеник. Оттуда прибыл запрос на детектива, который не боится тяжелой и грязной работы. — Он мечтательно улыбнулся. — А когда вы‑то вылетаете, Галерс?

— Как только найду подходящего зверя. На выбор отпущено тридцать дней. Тут надо быть очень осторожным. Если я не уживусь с капитаном или командой, жизнь на звездолете может стать сущим адом.

— А вы не хотите подобрать себе планету по вкусу?

— И застрять там на десять лет, пока не выплачу компании долг за медицинское образование? Нет, благодарю покорно. Оставшись корабельным врачом, можно сделать это за шесть лет, посетив при этом множество планет и, хвала небу, проводя отпуск на Земле.

— Но при всем этом много времени придется проводить, между прочим, копаясь в кишках зверей.

— Знаю. Но, надеюсь, стерплю. А потом буду работать на Земле. Такая перспектива меня вполне устраивает.

— А меня — нет. Слишком много сыщиков и мало преступников. Там я никогда не дождусь повышения. Виденвулли меня устраивает больше.

— Кажется, — заявила Рода, — мне тоже придется туда отправиться. За мужем. Говорят, там на пять мужчин приходится одна девушка. Замечательно, просто замечательно!

Мужчины угрюмо уставились на нее, и в кабине воцарилось молчание до самого дока номер 24.

Подхватив свой саквояж, Галерс спрыгнул на землю. Пройдя через шлюз, он очутился на левом борту «Короля Эльфов», где его встретил таможенный инспектор Гарри Харази.

— Сюда, Марк. Девушка находится в своей каюте. Уверен, такой хорошенькой ты еще не видел. Хотя сейчас она бледноватая и осунувшаяся. И язык у нее какой‑то изжеванный.

— А кто находился поблизости, когда она заболела?

— Ее отец, насколько нам известно. Он и сейчас в ее каюте. Не хочет оставлять дочку одну до прихода врача. То есть тебя.

— Спасибо за информацию.

Пройдя коридор, они поднялись на другую палубу, миновали помещение, где члены экипажа раздевались для таможенного и медицинского досмотра, и по узкой винтовой лестнице добрались к каюте девушки. Харази постучался, и из‑за двери раздался низкий мужской голос:

— Войдите.

В просторной каюте размещалась двойная койка, туалетный столик с трюмо и еще один стол, откидной от стенки. В углу стояла шагающая кукла высотой более метра. На стенке висели две полки: одна — с книгами и микрофильмами, другая — с морскими раковинами, добытыми в морях двух десятков планет. Над второй висела фотография женщины. Дверь между койкой и туалетным столиком вела, судя по всему, в ванную, которая, в свою очередь, соединялась с соседней каютой, где через чуть приоткрытую во вторую каюту дверь виднелась развешанная на стоячей вешалке одежда белого цвета.

Такой же белой была и форма капитана звездолета Асафа Эверлейка. Галерс удивился, ибо компания «Саксвелл Стеллар» требовала, чтобы ее служащие носили только зеленую форму. Однако одного взгляда врача на лицо капитана было достаточно, чтобы понять: этот человек в состоянии настоять на удовлетворении своих прихотей даже перед таким гигантом, как «Саксвелл». Суровое и энергичное лицо Рэсполда казалось нежным и кротким по сравнению с лицом Эверлейка.

На нижней койке лежала девушка в белом. Цвет ее лица почти не отличался от одежды. Глаза были закрыты, а окровавленный рот чуть‑чуть приоткрыт. За искусанными губами виднелся распухший, как будто изжеванный, язык.

— Снаружи ждет Рода, — сказал врач, обращаясь к Харази. — Попроси ее включить свою машинерию в коридоре. Здесь нет места.

Пульс девушки был учащенным. Он надавил на глазные яблоки. Твердые.

— Скажите, капитан, у нее были такие приступы раньше?

— Ни разу.

— А когда начался этот?

— Час назад по корабельному времени.

— Где?

— Здесь.

— Вы присутствовали?

— С самого начала.

Галерс еще раз взглянул на капитана. Создавалось впечатление, что, отвечая на вопросы, он делает ударение на каждом слоге, словно выравнивая слова молотом на наковальне.

Глаза капитана полностью соответствовали голосу. Они были светло‑голубые, со стальным оттенком, и взгляд их казался твердым, как броня. Длинные брови цвета высохшей крови торчали над глазами, как ощерившаяся копьями фаланга. По сути, отметил про себя Галерс, капитан Эверлейк — человек острый во всех отношениях. Даже неподвижный и молчащий, он производил впечатление вооруженной твердыни.

В двери показалась голова Роды.

— Мне нужно пять проб крови, — велел Галерс. — На сахар, на уровень инсулина и адреналина, клеточный состав и общий анализ. Особое внимание следует уделить инородным телам. И не забудьте включить электроэнцефалограф. Да, еще понюхайте для меня ее дыхание.

Рода склонилась над лицом девушки.

— Запаха ацетона, доктор, я не ощущаю. Чувствуется только запах рыбы.

— Она ела недавно рыбу? — спросил Марк у капитана.

— Возможно. По корабельному времени сегодня пятница. Справьтесь у кока. Я рыбы не ел.

Галерс взял чувствительную головку, присоединенную к установке длинным шнуром, и начал медленно водить ею над головой девушки, то и дело щелкая тумблером. Потом попросил капитана описать приступ.

Время от времени он кивал, слушая рассказ о судорогах, характерных для эпилепсии, адреналинового или инсулинового шока. На приступ диабета не очень похоже. После анализа крови можно будет сказать что‑либо определенное. Возможно, в теле девушки затаилась какая‑то внеземная инфекция или паразит. Этого очень опасались таможенники. Однако Галерс так не думал. Скорее всего, ее поразила одна из обычных земных болезней.

И все же, уверенности пока не было. А вдруг она заражена каким‑то новым ужасным микробом, который может распространиться, подобно Черной Смерти, если его не изолировать здесь, внутри корабля?

Внезапно глаза девушки открылись и прежде, чем врач успел сказать ей что‑нибудь ободряющее, она отпрянула от него. Лицо ее исказил страх, но отец тотчас же оказался рядом, вынудив врача посторониться.

— Все хорошо, Дебби. Я здесь. Тебе нечего бояться. Успокойся. Ты слышишь меня? Успокойся, все будет хорошо.

Девушка продолжала хранить молчание. Глаза ее, светло‑голубые, как у капитана, но не такие суровые, были устремлены мимо отца, на Марка Галерса, она приподняла голову и стало заметно, что волосы ее очень светлые и длинные. Это само по себе было примечательным в мире, где господствовали короткие стрижки.

— Кто это? — сдавленно спросила девушка, роняя голову на подушку.

Галерс повернулся и вышел из каюты, забрав с собой чувствительную головку.

Рода продолжала колдовать над своими приборами.

— Общий анализ еще не готов. Остальные вот, — сказала она, протягивая Марку полоску бумаги со столбцами цифр.

— Это мог быть адреналиновый шок, — задумчиво произнес он.

— А внеземного у нее ничего нет? — поинтересовался Харази. — Нет? Очень хорошо. А что такое, между прочим, адреналиновый шок?

Галерс решил, что у него есть время для разъяснений.

— Когда содержание сахара в крови становится очень низким, спинная адреналиновая железа выделяет гормон эпинефрин. С его помощью крахмал превращается в печени снова в сахар, и содержание его в крови повышается. Но для организма впрыскивание в кровеносную систему адреналина — крайнее средство. Увеличение его содержания приводит к учащению сердцебиения, судорогам и конвульсиям. Симптомы точно такие же, как и при приступе диабета, только там следует инсулиновый шок, а здесь — что‑то вроде эпилепсии. Однако полной уверенности у меня в этом диагнозе нет. Нужно дождаться результатов общего анализа. Может выявиться еще какой‑нибудь фактор, обуславливающий наличие эпинефрина в крови. К тому же, данные предварительного анализа не указывают на столь низкое содержание сахара, чтобы вызвать адреналиновый шок.

— Так из‑за чего же понизилось содержание сахара в крови?

— Если бы я знал, то уже сейчас бы принял определенные меры.

К ним неслышно подошел Рэсполд.

— Ребята из таможни и карантинной службы утверждают, что корабль чист, — сказал он и потянул воздух носом ищейки. — Кто тут прячет дохлую рыбу?

— Дохлую рыбу? — недоуменно произнес Галерс. — Я не ощущаю никакого запаха!

— Значит вам повезло. В этом мире плохих запахов гораздо больше, чем хороших. — Детектив обернулся к Харази. — Не следует ли вам поискать причину этой жуткой вони?

— У меня нет такого собачьего обоняния, Рэсполд, — возразил Харази. — Когда я стоял у открытой двери, мне чудился слабый запах рыбы, но здесь, снаружи, невозможно…

— Туда можно, док? Могу я переговорить с ними? Похоже, никто из команды толком ничего не знает об этом исчезнувшем.

— Переговорить с капитаном можно здесь, в коридоре. Но мисс Эверлейк, думаю, не в состоянии разговаривать.

— Будьте добры, попросите его выйти.

— Я‑то попрошу, но это вовсе не значит, что он выйдет. Таким, как этот капитан, вряд ли можно что‑либо приказывать.

Капитан Асаф сидел на краешке койки, присматривая за дочерью. Она протянула руку, но он не взял ее. Лицо его было жестким, как мокрая простыня на морозе.

Выслушав просьбу, он кивнул в знак согласия и, выходя из каюты, еще раз посмотрел на неподвижно лежавшую дочь. Затем его глаза встретились с глазами Галерса. Молодой врач выдержал этот взгляд, полный предупреждения и угрозы. Это было очень неприятно. Он решил, что становится слишком уж чувствительным. Глаза сами по себе не несут определенной информации. Тем не менее, взгляд человека может отражать всю неподатливость его личности. И от этого никак нельзя отмахнуться.

Оглянувшись на девушку, Галерс увидел, что глаза ее снова открыты, а пальцы чуть‑чуть согнуты, словно она хотела взять что‑то, но не могла и была этим удивлена. Но это его не касалось. Во всяком случае, сейчас. Он находился здесь на случай крайней необходимости, и впереди было достаточно работы.

— Пожалуйста, сожмите и разожмите несколько раз кулак, — сказал он, склонившись над девушкой. — Я хочу сделать укол глюкозы.

Она смотрела непонимающе. Галерс повторил просьбу. Девушка бросила мимолетный взгляд на свою руку и снова лицо ее стало отрешенным.

— Особой необходимости в этом нет, — пояснял Марк, — но таким образом легче отыскать вену.

Она опустила веки. По ее лицу и телу пробежала дрожь. Девушка как будто боролась сама с собою и, наконец, произнесла, не открывая глаз:

— Хорошо, доктор.

Он без особого труда нашел вену.

— Вы за последнее время сильно похудели?

— С тех пор, как покинули Мелвилл — на четыре кило.

— Мелвилл?

Она открыла глаза и пристально посмотрела на врача.

— Мелвилл — вторая планета Беты Скорпиона. Арабы называли эту звезду «Северным когтем». Это единственная зеленая звезда, видная с Земли невооруженным глазом.

Галерс вынул иглу из вены.

— Когда‑нибудь проверю. Единственное, что мне нравится на Луне — это прекрасный обзор небес. И больше ничего.

Нужно втянуть ее в разговор, подумал он.

— А что вы делали на Мелвилле?

— Остановились, чтобы выгрузить медикаменты. О, нам очень повезло — как раз в то время проводился фестиваль. — Увидев его приподнятые брови, девушка пояснила: — В этот день мы отмечаем рождество Ремо.

Наконец Галерс понял, что означают белые одежды и длинные волосы Эверлейков.

Ремо был основателем неопуританской секты, возникшей на Земле около 50 лет назад. Через некоторое время лидеры ее, обнаружив, что первоначальный пыл пропадает и молодежь ускользает от них, добились переселения своих приверженцев на эту планету, название которой Галерс позабыл — Мелвилл. Чтобы осуществить это, они распродали всю свою собственность и всеми способами добывали деньги, что довело их до крайней нищеты. Космическое путешествие — дорогое удовольствие. И билеты, и багаж обходятся недешево. Поэтому на Мелвилле крохотная колония ремоитов высадилась с абсолютно пустыми карманами, минимумом инструментов и оборудования.

— Каким же образом вашему отцу удалось стать астрогатором? — удивился Галерс. — Мне казалось, что вы потеряли всякую связь с Землей.

— "Саксвелл" и другие компании содержат там свои форпосты. Они не только торгуют с нами, но и вербуют молодых людей. Кто‑то хочет отправиться в космос, чтобы подзаработать, кто‑то — подыскать себе жену. У нас в этом вопросе положение прямо противоположное тому, что сложилось на Земле. На каждую девочку рождается в среднем два мальчика.

— Должно быть, это совсем нетрудно сделать — достаточно побывать на Земле.

— К сожалению, очень немногие женщины соглашаются стать последовательницами Ремо. Это слишком большая перемена в жизни. Они привыкли смотреть на жизнь проще. А ни один мужчина‑ремоит не женится на девушке, не исповедующей его веры.

Галерс взглянул украдкой на женский портрет на стене. Девушка перехватила его взгляд и пояснила:

— Моя мать была родом с Земли. Она родила меня на «Синей бороде». В то время папа командовал этим звездолетом. Затем они осели в Мелвилле. Когда мама умерла, он снова отправился в космос. «Саксвелл» был рад его возвращению. Папа — хороший капитан. Он неподкупен, а это очень высоко ценится. Вы же знаете, сколько хлопот доставляют компаниям служащие, которые не могут противостоять искушению быстро разбогатеть на осваиваемых планетах.

Галерс кивнул.

Глюкоза подействовала быстро. Щеки девушки порозовели, глаза заблестели, движения стали энергичнее. Отец наверняка велел ей помалкивать, но она была очень разговорчивой. Галерс подумал, что ей, наверное, очень одиноко. Она мало общается с другими девушками и парнями, а характер отца очень замкнут.

Вошедшая Рода прервала их разговор. Она принесла энцефалограмму. В глаза бросалась нерегулярность ритмов мозга, но это не имело особого значения, так как могло быть вызвано недавним приступом, или являться характерной особенностью организма.

Галерс попросил Роду повторить энцефалограмму после следующей пробы крови, чтобы проверить, возрастает ли содержание сахара. Как только ассистентка вышла, он сел рядом с девушкой, взял ее за руку. Она не отдернула ее, но вся напряглась. Врач отпустил руку, поскольку его интересовали двигательные рефлексы больной.

— Как вы себя чувствуете сейчас?

— Очень слабой. К тому же, немножко волнуюсь, — ответила девушка и, поколебавшись, пояснила — У меня все время такое ощущение, будто я вот‑вот взорвусь.

— Взорветесь?

Она положила руку себе на живот бессознательным движением.

— Да. Такое впечатление, словно меня с минуты на минуту разнесет в клочья.

— А когда это ощущение появилось впервые?

— Около двух месяцев назад по корабельному времени.

— Еще что‑нибудь необычное было?

— Нет. Но появился зверский аппетит, а вес не прибавлялся. Только немножко увеличился живот, и я старалась есть поменьше. Но меня одолевала такая слабость, что долго выдерживать диету я просто не могла. Поневоле приходилось есть все больше.

— Чем же вы в основном питались? Жирами, сладким или протеином?

— О, всем, что попадалось под руку. Разумеется, много жиров я не потребляла. Но никогда не пренебрегала шоколадом. От него, по‑моему, моей коже нет никакого вреда.

Он вынужден был согласиться. Такой кремовой, красивой кожи ему не приходилось видеть раньше. Теперь, когда к девушке возвращался обычный цвет лица, она стала настоящей красавицей. Разумеется, у нее еще несколько выдавались скулы и ей не помешало бы немного пополнеть, но фигура ее была превосходной, черты лица — пропорциональны.

Марк улыбнулся про себя, довольный произведенным осмотром женской красоты, однако поспешил вернуться к делу.

— Это ощущение близкого взрыва не покидает вас все время?

— Да. Даже когда я просыпаюсь среди ночи.

— А чем вы были заняты, когда впервые это заметили?

— Смотрела видеофильм «Пелея и Мелисанду» Дебюсси.

Галерс улыбнулся.

— Родственная душа! Вы любите оперу? Мы поговорим об этом позже, когда вы будете чувствовать себя лучше. В наше время так редко встречаются истинные ценители… Ну, вы понимаете. А помните то место в начале первого акта? "Не бойтесь, нет у вас причин меня бояться. Откройтесь мне. Что вынудило вас плакать здесь, в тиши? — тихо напевал он.

Однако девушка не ответила так, как ему бы хотелось. Ее нижняя губа жалко задрожала, голубые глаза наполнились слезами, и неожиданно она расплакалась навзрыд.

— Я сделал что‑то не так? — смутился Галерс.

Девушка закрыла лицо руками.

— Извините, если я чем‑нибудь вас обидел. Мне просто хотелось немного развлечь вас.

— Дело вовсе не в этом, — успокаиваясь, дрожащим голосом ответила она. — Просто я очень рада тому, что есть с кем побеседовать, что кто‑то рядом… — Маленькая красивая рука робко потянулась к нему, но на полпути остановилась. — Вы… вы не находите… ничего неприятного во мне, правда?

— Не нахожу. Почему вы так думаете? Я никогда не видел такой красивой девушки. И ведете вы себя очень скромно.

— Я совсем не это имею в виду. Не обращайте внимания. Если вы не… Только сейчас… За последние три года я ни с кем не разговаривала, кроме Клакстона и папы. Затем отец запретил мне…

— Что запретил?

Быстро, словно опасаясь, что кто‑то войдет и помешает ей, она выпалила:

— Разговаривать с Питом. Он сделал это два месяца назад. С тех пор…

— Неужели?

— Да. С тех пор даже сам папа говорит очень мало, а я имела возможность поговорить с Клакстоном наедине всего лишь раз. А потом потеряла сознание. По сути… — Она замешкалась, но, поборов себя, решительно выпалила: — По сути, я потеряла сознание, когда беседовала с ним.

Галерс взял ее руку и погладил. Вид у нее был несколько растерянный, но руку она не убрала. Да и сам он удивился тому, как отреагировал на прикосновение к ее бархатистой коже. Ему пришлось, затаив дыхание, скрывать подлинные свои ощущения — то ли восторга, то ли страдания.

— А кто это Пит Клакстон? — спросил Галерс и снова удивился, почувствовав, что испытывает внутреннее волнение из‑за этого парня, который что‑то для нее значил.

— Второй помощник, навигатор. Он старше меня, но хороший, очень хороший.

Марк ждал дальнейших объяснений, но Дебора Эверлейк, казалось, уже раскаивалась в своей откровенности и непринужденности. Закусив губу, она пустым взглядом смотрела куда‑то вдаль. И, как это часто случается с людьми, у которых светло‑голубые глаза, этот отрешенный взгляд более походил на взгляд животного или восковой фигуры, чем живого человека.

Ему это очень не понравилось, так как лишило девушку красоты. Вот в чем кроется единственный недостаток таких светлых глаз. Возможно, именно из‑за этого он отдает предпочтение темноглазым женщинам.

Испытав неловкость, Марк поднялся.

— Я сейчас вернусь.

Открыв дверь, он едва не столкнулся с капитаном. Тот не обратил на него ни малейшего внимания и прошел в каюту, как если бы дверь открылась автоматически по сигналу фотодатчика.

Вспомнив суровое лицо капитана, Галерс подумал, что одного его вида достаточно, чтобы здоровой девушке стало нехорошо.

— Рода, — произнес он, когда за его спиной закрылась дверь. — Вы…

И не закончил.

Дикий, протяжный женский крик оборвал его на полуслове. Марк рванулся было назад, но его остановила сильная жилистая рука Рэсполда.

— Похоже на то, что он рассказал ей о случившемся.

— А именно? — спросил Галерс, уже предугадав ответ.

— Его дочь не знала, что исчез именно Пит Клакстон.

Марк выругался.

— Вот скот! Неужели он не мог как‑то осторожно рассказать ей об этом?

— У меня сложилось впечатление, что он торопился это сделать, — заметил Рэсполд. — Я поинтересовался, знает ли она, и хотел сам поставить ее в известность, но капитан не стал слушать моих аргументов и поспешил сюда. Я последовал за ним, догадываясь о его намерениях.

— И что теперь?

— Не знаю. Понимаете, он признался, что видел Клакстона последним, за час до его исчезновения. Но этого еще недостаточно, чтобы делать какие‑либо выводы.

Интересно, подумал Галерс, знает ли лейтенант о том, что Клакстон был в каюте девушки, когда у нее начался приступ. Как бы упреждая его вопрос, Рэсполд продолжал:

— Эверлейк утверждает, что они втроем беседовали в каюте дочери, когда у нее начались конвульсии. Он послал Клакстона за помощью, и больше его не видел.

— А где бортовой врач «Короля Эльфов»?

Рэсполд криво улыбнулся.

— Утонул во время фестиваля на Мелвилле.

Галерс повернулся к Роде.

— Каково теперь содержание сахара в крови?

— Около 120 миллиграммов, док.

— Растет быстро. Нужно внимательно наблюдать за ее состоянием. Жаль, что у нас нет прибора, который мог бы давать ежеминутные показания. Гарри, ты позволишь забрать ее с корабля?

— Пока ты не докажешь, что болезнь не связана с чем‑либо не земного происхождения, она будет оставаться здесь, на борту на борту, этого звездолета. Так же, как и все остальные.

— Включая тебя?

— Включая меня, — кивнул Харази. — Такая уж служба, Марк.

— Мое расследование тоже далеко от завершения, — сказал Рэсполд. — Мне бы хотелось получить от властей разрешение на применение «препарата правды». Однако, должен признаться, у меня нет еще ничего настолько существенного, чтобы добиваться ордера на проведение принудительного дознания.

— Вы могли бы попросить подозреваемых пойти на это добровольно.

— Полегче, док, — фыркнул Рэсполд. — Я пока что не смею употреблять термин «подозреваемый». За это меня могут привлечь к суду. И зря вы думаете, дружище, что капитан согласится сказать хоть что‑нибудь еще! Я обследовал участок корабля, где размещалась недостающая спасательная лодка, и обнаружил потрясающие улики. Там имеются отпечатки всех, кто есть на борту корабля, и даже тех, кого нет!

Марк вопросительно посмотрел на детектива.

— В сейфе корабля, в личных делах, — пояснял тот, — хранятся отпечатки пальцев всех членов экипажа и пассажиров. Проверка не требует долгого времени.

Галерс вернулся в каюту. Он чувствовал, что девушка уже достаточно выплакалась, и самое время несколько рассеять ее печаль. Теоретически особого вреда для пациента в этом нет, но в данном конкретном случае Галерс, как врач понимал, что вряд ли можно ожидать чего‑либо хорошего от такого общения девушки с суровым отцом.

Более того, ему самому хотелось побыть с нею, и причины тому были не только профессиональные. Она все больше и больше привлекала его.

Капитан, сидя на краю койки, тихо разговаривал с дочерью. Она лежала к нему спиной, свернувшись калачиком и закрыв лицо руками. Плечи ее содрогались от всхлипываний.

Услышав звук отворяющейся двери, Эверлейк поднял голову.

— Эта новость, — решительно произнес Галерс, — очень потрясла ее. Особенно учитывая состояние вашей дочери. Было бы гораздо лучше, если бы вы были более осторожны.

Эверлейк поднялся во весь рост.

— Вы превышаете свои полномочия врача, Галерс.

— Отнюдь нет. В мои обязанности входит как лечение пациентов, так и сохранение их здоровья. Вы сами прекрасно понимаете, что профилактика — лучшее лекарство.

Он занял место капитана на койке и притянул девушку к себе. Она сама потянулась к нему и, не сопротивляясь, позволила себя приподнять. Однако плакать не перестала. Марк ненавязчиво проверил ее пульс и обнаружил, что он поднялся до 120. Лицо ее снова сильно побледнело.

Уложив девушку, он обернулся к капитану, который не сводил с дочери своих стальных глаз.

— Если бы я знал, что вы так поступите, то не пустил бы вас сюда. Ее состояние ухудшилось. А теперь, если вы не возражаете, я прошу вас выйти. Мне нужно работать.

Эверлейк продолжал стоять неподвижно, чуть шевелились только губы на окаменевшем лице:

— Я — капитан «Короля Эльфов». На его борту никто не смеет указывать мне, что я могу и чего не могу делать.

— Корабль находится не в космосе, — возразил Галерс. — Он поставлен в док. Согласно параграфу 30, насколько я помню, а в своей памяти я абсолютно уверен, врач в подобных случаях обладает полномочиями, превышающими полномочия капитана. И даже в полете полномочия врача, если дело касается медицинских аспектов, выше, чем полномочия капитана, при условии, что его решения не грозят безопасности других лиц на борту.

Белая фигура продолжала непоколебимо стоять на том же месте, словно никакие силы не были в состоянии ее сдвинуть. Затем неожиданно жесткие контуры ее сломались, и капитан Асаф Эверлейк покинул каюту.

Галерс вздохнул с облегчением, так как не был вполне уверен, что его апелляция к закону окажется действенной, хотя у него и было смутное предчувствие, что такие люди, как Эверлейк, законы уважают и соблюдают. Они привыкли к тому, что их приказания выполняются неукоснительно, и отказ повиноваться с их стороны означал бы глубокий конфликт с собственными убеждениями.

Галерс погладил девушку по плечу, затем подошел к двери, в которой стояла Рода, подняв вверх большой палец в знак того, что общий анализ не показал наличия в крови инородных тел. Он вышел в коридор и сообщил об этом Харази, который сразу же заметно повеселел.

— Жена не любит, когда я задерживаюсь на работе и опаздываю к обеду. Грозится, что мне придется подыскать другую работу. А я люблю Луну и чувствую себя здесь гораздо лучше, чем на Земле.

— А я бы хотел убраться отсюда как можно скорее, — признался Галерс, и бросив взгляд вдоль коридора, поинтересовался: — А где капитан?

— Его утащил Рэсполд. Для чего — не знаю. Доктор, как ты отнесешься к тому, что я уговорю шефа, О'Брайена, завизировать твой отчет? Твоя медслужба будет удовлетворена, я смогу снять карантин и отпустить всех по домам. К тому же администрация «Саксвелла» не высказывает особого восторга, когда корабли подолгу отстаиваются в доках. А уж она может при желании сделать жизнь таможенника совершенно невыносимой. — Он возвел глаза к небу. — Боже всемогущий! Скольким же людям я должен угодить! Капитану, команде, медикам, «Саксвеллу», и наконец, а это далеко не последнее, собственной жене! Все брошу и умотаю куда‑нибудь подальше!

— С моей стороны препятствий не будет. Но есть еще одно лицо, от которого зависит решение — Рэсполд. Он еще не завершил предварительного расследования.

Гарри сразу ушел, а Галерс и Рода Ту вернулись в каюту. Рода подтянула свою тележку прямо к койке и начала раздевать девушку. Дебби глядела на медиков распухшими от слез глазами.

— Не бойтесь, — попытался успокоить ее Марк. — Мы попробуем вас подлечить. Может быть, вам и станет больно, но только для вашей же пользы. Это нужно, чтобы освободить вас от того, что, накапливаясь годами, прорвалось в самый неподходящий момент, и уложить вас в больницу.

Он сознательно опустил слово «психиатрическую», так как оно пугало пациентов даже в эту, казалось бы, просвещенную эпоху.

Рода произвела еще один анализ крови, а Галерс прикрепил чувствительный элемент электроэнцефалографа к голове девушки и обмотал проводом, чтобы она не могла нечаянно сорвать его.

— Пожалуйста, не впускайте сюда отца, чтобы он не увидел меня раздетой, — умоляющим тоном попросила Дебби.

Галерс пообещал и решил ознакомиться попозже с характерными особенностями религии ремоитов. Такую скромность теперь можно было встретить разве что у психопаток. На вид девушка была психически здоровой, и причиной ее просьбы могло быть только ненормальное воспитание, полученное на Мелвилле.

Рода активировала электромагнитный дверной замок, а Галерс тем временем прикрепил к телу пациентки два небольших плоских диска: один чуть выше сердца, другой на животе. От них к тележке тянулись провода.

— Этот датчик регистрирует сердцебиение, а вот этот — мышечную активность, — объяснял он.

— А что вы намерены делать? — слегка обеспокоенно спросила девушка, переставая плакать.

Марк взял из рук Роды шприц.

— Здесь десять кубиков азефина и десять — глюкозы. Я намерен сделать внутримышечную инъекцию, которая очень быстро подействует на вашу нервную систему на психоматическом, то есть подсознательном уровне. Она высвободит… должна высвободить все побочные эффекты недавних событий. И это высвобождение, сколь бы мучительным оно ни было для вас, принесет вам огромную пользу. После того, как взрыв вашей активности угаснет сам по себе, вам станет неизмеримо лучше. И в будущем не придется опасаться подавленных в подсознании горестных воспоминаний.

— А если я откажусь принимать это лечение? — дрожащим голосом спросила она.

— Мисс Эверлейк, я вовсе не собираюсь ограничивать вашу свободную волю. И не ввожу вас в заблуждение, утверждая, что вам станет гораздо лучше. Не спорю, азефин — новое средство. Но он прошел лабораторную проверку в течение пяти лет и уже три года применялся в медицине. Я сам прибегал к его помощи несколько раз при лечении своих пациентов. И могу утверждать, что действие его полностью предсказуемо.

— Хорошо, доктор, я вам верю.

Галерс сделал ей инъекцию и произнес:

— Теперь крепитесь. Не пытайтесь сдерживать порывы своего тела. Захотите говорить — говорите. Возможно, вы обнаружите, что говорите нечто такое, что не предназначено для чужих ушей, и в чем вы раньше сами себе не сознавались. Но пусть вас не смущает наше присутствие. По ту сторону этих стен не просочится ни одно слово из сказанных вами. И наше отношение к вам нисколько от этого не изменится.

Она вытаращила глаза.

— Почему вы сразу не предупредили?

— А вы бы согласились? Люди бояться извержения своего подсознания, боятся сами себя. Они, по‑видимому, где‑то в глубине души считают себя плохими, и не хотят, чтобы это обнаружил кто‑либо еще. Довольно нелепое к себе отношение. Никто не является сущим ангелом или сущим дьяволом. В каждом из нас есть частица всего, что присуще Земле в целом. И ничего плохого в том, что мы честно признаемся, нет. А в случае, когда мы отказываемся что‑либо открыть сами, оно прорывается против нашей воли и может раздавить нас физически или повлиять на наш ум.

Он взял второй шприц.

— Смотрите. Здесь противоядие. Действие азефина будет тотчас же нейтрализовано. Только скажите, и я сделаю укол. Как хотите. Может быть, вы согласны и дальше жить с бомбой замедленного действия, притаившейся в вашей психике, уповая на то, что она никогда не взорвется. Решайте.

Девушка в нерешительности прикусила губу.

— Поверьте, Дебби, вы не скажете ни одного слова, какого бы мне уже не приходилось слышать от своих пациентов. Зато очиститесь от всех токсичных для вашей психики элементов, которые накопились в ней за последнее время. Более того, вы будете сознавать, о чем говорите, и по первому требованию я впрысну противоядие.

Она молчала, беспомощно глядя на шприц. Он подошел и приготовился сделать укол, но девушка отвела его руку.

— Не надо. Я согласна.

— Спасибо, Дебби.

Галерс повернулся, чтобы положить на место шприц, и встретил взгляд Роды. Она смотрела на него с упреком. Да, он поступил не вполне этично. Следовало бы действовать строго по инструкции. Марк же рассказал девушке только о том, что инъекция эта каким‑то неожиданным для нее образом раскрепостит ее психику. Но опыт подсказывал, что не следует говорить всю правду о азефине тем, кто в нем нуждается. Деборе Эверлейк инъекция была крайне необходима. И он, несмотря ни на что, должен был ее произвести. Легкая подстраховка себя оправдала.

Выйдя в коридор, Галерс ознакомился с личной карточкой девушки, которую по ходу дела отыскала Рода в корабельном архиве. В ней не было записей о каких‑либо прошлых болезнях. Однако, самое главное, имелась информация о совершенно здоровом сердце. Собственно, если оно было в состоянии выдержать недавний загадочный приступ, то должно перенести и сильную, но кратковременную перегрузку, которую вызовет азефин.

Расположившись рядом с автодиагностом, Марк одним глазом поглядывал на стрелки приборов, а другой не отрывал от пациентки. Действие азефина начало проявляться ровно через три минуты после инъекции.

Сначала по обнаженному телу девушки пробежала дрожь. Она с тревогой посмотрела на врача. Марк улыбнулся. Дебби попыталась улыбнуться в ответ, но тут по всему ее телу прошла вторая волна, стерев созревающую на лице улыбку, как морская волна размывает песчаный замок на пляже. Наступила вторая пауза, более короткая чем первая, после чего не заставила себя ждать еще одна, на этот раз более сильная волна дрожи.

— Расслабьтесь, — велел врач. — Старайтесь не сопротивляться. Представьте себе, что вы катаетесь на доске в полосе прибоя, и ваше тело находится на гребне волны.

Только не допускайте, чтобы волна сбросила вас с доски и утопила в бездне, добавил он про себя. Там, где все тихо и покрыто красивой буйной зеленью, где вы станете мирно дрейфовать по течению и где не будет никаких превратностей жизни…

В этом‑то и заключалась опасность применения азефина. Девушка могла не выдержать, забиться в самый дальний угол своей личности, в такие темные глубины подсознания, откуда уже никто, даже она сама, не в состоянии будет ее извлечь.

Вот почему он так внимательно следил за показаниями приборов. Если некоторые параметры приблизятся к критическому порогу, придется дать ей противоядие. И притом незамедлительно. В противном случае она может окаменеть и так остаться в этом состоянии, будучи глухой к голосам и прикосновениям снаружи. Тогда ее поместят в один из санаториев на Земле, где подвергнут длительному курсу лечения, в результате которого она, в конце концов, станет напоминать ту девушку, которой была первоначально, и, что не исключено, выздоровеет вообще. Но возможен и такой исход, при котором она так и останется в трансе, похожем на смерть, неспособная пошевелить ни одним из внешних органов, до тех пор, пока не откажут и внутренние.

Такой была опасность недостаточно квалифицированного применения азефина. Тем не менее, Галерс рискнул, потому что был уверен в себе, потому что у него была возможность своевременно вмешаться в процессы, происходящие в ее организме. А главное — он опасался ее отца, который мог бы отдать распоряжение на вылет «Короля Эльфов» до того, как закончится курс лечения. А это означало, что она пропадет. Пропадет и для самой себя, и (он вынужден был признаться себе в этом) для него. Поэтому Марк следил за каждым движением девушки. В данный момент его занимала пульсация, начавшаяся в области живота и распространяющаяся по всему телу, как круги от брошенного в воду камня.

Через несколько секунд начались серьезные схватки, и стрелка одного из приборов, как ракета, взметнулась к критическому порогу. Начали раскачиваться, не переставая вздрагивать, бедра. Лицо девушки исказилось, словно от мучительной боли, голова беспорядочно металась по подушке. Это свидетельствовало о страшной борьбе внутри ее организма, о том, как тяжело ей превозмочь чувство страха и стыда за свое обнаженное тело.

Догадавшись об этом, Галерс дал знак Роде, чтобы она набросила на девушку простыню.

— Вы не должны бороться с этим, Дебби, — умолял он пациентку. — Вы просто подвергаете свой организм ненужному износу, сжигаете азефин и не даете ему возможности выполнить свое предназначение. Уступите!

— А что, по‑вашему, я сейчас пытаюсь делать? — воскликнула она.

— Это вам кажется, что вы уступаете, а на самом деле противитесь. Расслабьтесь. Это будет способствовать действию препарата. Не обращайте на нас внимания. Мы вам не судьи.

— Постараюсь.

Одна стрелка оставалась на том же месте шкалы в весьма опасной зоне.

— Дебби, я повернусь к вам спиной и буду только наблюдать за приборами. Хотите?

Девушка кивнула. Через секунду после того, как врач отвернулся, она вскрикнула, затем еще и еще. Стрелка прибора быстро поползла назад. Марк улыбнулся. Первая фаза завершилась. Вскоре стрелка снова поползет в сторону опасной зоны, наступит новая стадия борьбы и, если девушка снова победит, вернется, торжествуя, к середине шкалы.

Так и произошло. Некоторое время Дебби лежала неподвижно, тяжело дыша и постанывая. Затем разрыдалась, да так, как никогда раньше. Галерс слушал молча, лишь изредка вставляя то или иное слово, чтобы напомнить ей об исчезнувшем человеке. И каждый раз был вознагражден свежим взрывом рыданий, что приносило ему все большее удовлетворение. Он до конца выкачает из нее память про этот печальный эпизод. Но внутри него одновременно поднималась волна ревности к человеку, таинственное исчезновение которого послужило причиной такой сильной психологической травмы.

Через некоторое время он проинструктировал Роду, что делать дальше, а сам начал осматривать Дебби, чтобы определить, нет ли у нее повреждений. Она покорно повиновалась, но глаза ее были закрыты, словно девушка не хотела встречаться с этим взглядом. Он погладил ее по плечу и спросил, нуждается ли она в чем‑нибудь успокаивающем, чтобы заснуть.

— Самое забавное, — слабо произнесла Дебби, — что я действительно чувствую себя отдохнувшей, как будто этот… как вы его называете… азефин принес мне пользу. Похоже, засну я без труда. И что меня не будут больше мучить кошмары.

— Медицина здесь ни при чем, — сказал Галерс. — Вы совершили это сами. Укол просто помог выйти наружу тому, что необходимо было вывести.

Он поправил простыню у ее подбородка.

— Я пришлю сестру, чтобы она последила за вами, пока вы не проснетесь. Не возражаете?

Девушка сонно улыбнулась.

— И никто не станет меня будить?

— Никто.

«Даже ее отец, капитан звездолета», — поклялся Марк себе.

— Приятных вам сновидений.

Он тихо прикрыл дверь в каюту и, засунув руки глубоко в карманы халата, побрел к радиорубке. По дороге ему встретился Рэсполд. Глаза детектива сверкали.

— Есть новости, Марк. Радар на спутнике номер 5 только что передал сообщение, что часа два назад был зарегистрирован предмет, размером с спасательную шлюпку «Короля Эльфов», вошедший в земную атмосферу. Как раз тогда, когда, по нашим предположениям, исчез Клакстон.

Лицо Галерса стало серьезным.

— И что?

— Она воткнулась в атмосферу с такой скоростью, что вспыхнула, как болид. То, что не успело сгореть, упало в Тихий океан.

* * *

Марк стоял на отправочной платформе концерна «Саксвелл Стеллар». Все, что было разрешено взять на борт «Короля Эльфов», размещалось в двух небольших чемоданах. В некотором удалении от него Рода Ту прощалась с друзьями. До него доносились отрывки разговора, который показался ему весьма забавным: одна из подруг рассказывала ей, каким образом можно подцепить себе мужа на Виденвулли. Сам по себе совет был не плох, хотя эта подруга до сих пор никого не подцепила.

— Что касается меня самой, дорогая, то я лучше останусь здесь, в цивилизованном мире, и попытаюсь, что‑либо предпринять в этом направлении на месте. Ну, в крайнем случае приобрету лицензию на бигамию, ведь существует вероятность, что мужчина сделает меня первым номером, и…

Подошедший Рэсполд не дал дослушать.

— Послушайте, Марк, — начал он без какого‑либо вступления. — Мое заявление о переводе отвергли. Я не смогу отправиться с вами на «Короле Эльфов». Поэтому, прошу вас, в качестве любезности не только для меня лично, но и для человечества в целом, понаблюдать…

— За чем?

— Видите ли, Марк, каюта Дебби Эверлейк — не единственное пропахшее рыбой место на этом корабле. Весь «Король Эльфов» требует тщательного обследования, однако мое начальство не дало на это разрешение. Оно сочло, что мне не удалось найти ни одной мало‑мальски существенной улики, которая могла бы оправдать применение наркотика, выявляющего истину. Начальство уверено, что Клакстон совершил самоубийство в момент умопомрачения, и предлагает мне забыть об этом случае. Но я не могу этого так оставить и прошу вас краем глаза присматривать за Эверлейками.

— Это не так уж сложно.

— Еще бы. Все ваши мысли занимает Дебби. Она, разумеется, девушка необыкновенной красоты, но худовата… Да и откуда взяться мясу на этих нежных костях, если отец испепеляет ее каждым своим взглядом?

В это время было объявлено, что вездеход, следующий к «Королю Эльфов» подан в шлюз номер 6. Галерс пожал Рэсполду руку.

— Я согласен с вами. В инциденте с Клакстоном все далеко не так ясно. Это является еще одной причиной моего заявления о принятии на корабль Эверлейка.

Рэсполд нахмурился.

— Я догадываюсь, что вас влечет не только профессиональный интерес. И все же, скажите мне откровенно, какое у вас сложилось мнение относительно перенесенного девушкой приступа?

— Со здоровьем у нее в порядке, если можно сделать такой вывод в отношении человека, содержание сахара в крови которого падает гораздо ниже нормального уровня, стоит ему перестать за двоих потреблять сладости и другие продукты, богатые углеводами. Я советовался с несколькими специалистами, но особого прояснения не обозначилось. Какой‑то, неведомый нам фактор, заставляет падать содержание сахара и, тем не менее, все органы функционируют вполне нормально. Мы установили, что, как я и предполагал, ее схватки и окаменение не были вызваны адреналиновым шоком. Да, в крови оказалось определенное количество адреналина, но недостаточное, чтобы вызвать такое состояние. Более того, она пришла в себя и оживилась гораздо быстрее, чем я мог предполагать. Похоже, у нее был приступ эпилепсии.

— А это согласуется с низким содержанием сахара в крови?

— Ну, конвульсии и остолбенение часто являются результатом избытка инсулина. Но в данном случае ничего подобного не было. Железы Дебби вырабатывают нормальное его количество. Понимаете, работа желез внутренней секреции зависит от очень многих факторов. Например, от общего состояния организма, от…

— Идем, док, — потянула его за руку проходящая мимо Рода. — Мы можем опоздать.

Марк распрощался с детективом, и через 15 минут они были уже на борту «Короля Эльфов». Рода, теперь уже не ассистентка, прошла в пассажирский отсек. Марк же разместил свои вещи в каюте, где, кроме него, жил еще первый помощник. Затем, повинуясь команде по селектору, прошел в стартовый салон, где его привязали к креслу на период максимального ускорения. Еще через 10 минут он отправился в крохотную каморку, которая была его врачебным кабинетом.

Теперь корабль увеличивал скорость с ускорением земного притяжения и был уже где‑то в сорока световых годах от Солнца и в сорока пяти — от места назначения, планеты Виденвулли в системе Дельты Волопаса. Где‑то в течение следующего получаса они совершат второй переход и окажутся на расстоянии около половины светового года от этой звезды. Еще одно преобразование координат в подпространстве выведет корабль на расстояние в пять триллионов миль от цели, после чего кенгуриные прыжки сменятся блошиными, а по мере приближения к Виденвулли амплитуда их будет становиться все меньше и меньше. Последний отрезок пути корабль совершит в обычном пространстве, и останется в нем до отправления в следующую точку назначения.

Поскольку грузов почти не было, вся команда по прибытии на планету осталась на борту. На прощанье Галерс поцеловал Роду и искренне пожелал ей найти себе хорошего мужа.

— Почему им не захотели стать вы, Марк? — всхлипывая спросила девушка. — Тогда мне не пришлось бы забираться в это богом забытое место.

— Мне очень жаль, — произнес он. Честное слово! Ты будешь очень хорошей женой. Я завидую этому мужчине. Просто я не был влюблен в тебя…

Впервые за все время знакомства она дала волю своему темпераменту.

— Любовь! Как можно быть таким романтическим простофилей! Если бы вы предоставили мне возможность, я бы заставила вас влюбиться!

Рода ушла, а Галерс остался, моргая в недоумении и думая, что, скорее всего, она права, а он в очередной раз упустил очень желанную женщину. Когда ее большие черные глаза сверкнули гневом, а линия губ презрительно изогнулась, он почувствовал в ней огонь, который бы понравился ему. Почему же она так долго ждала? Если бы это объяснение произошло на Луне, до появления Дебби, он бы, скорее всего, предложил ей стать его женой.

Макгоуэн, первый помощник, протянул ему сигарету.

— Почему вы так бледны, приятель?

— Потому что в очередной раз убедился, что, как только узнаешь человека по‑настоящему, тут же теряешь его. Он или уезжает, или умирает, или с ним еще что‑нибудь случается.

— Да уж… А эта Рода очень соблазнительна. Признайтесь, у вас было с ней что‑то?

— Нет. Я мог бы добиться ее благосклонности, но мои убеждения, кои мало кто разделяет в современном мире, не позволили мне сделать это. Во‑первых, соотношение, при котором на трех женщин приходится один мужчина, очень облегчает жизнь последнего. Дело о разводе по причине супружеской неверности возбудить невозможно, если не являешься членом узаконенной секты, которая официально запрещает это. Кроме того, у меня такой склад психики, что женщина, чтобы понравится мне, должна меня обожать. Может быть, это звучит самонадеянно, но я таков и с этим уже ничего не поделаешь. Благодаря этому возникает нежность во взаимоотношениях, чего не бывает при случайных встречах.

Макгоуэн выпустил изо рта дым.

— Но Рода, если я правильно понял, любила вас.

— Да. Но она была моей помощницей. Я не мог позволить чему‑то личному войти в нашу жизнь, ибо это бы отразилось на работе. Понимаете, всякие там трения… Она начала бы требовать от меня такое, что я не склонен был бы выполнять. Одним словом, стала бы вести себя так, словно мы — муж и жена.

— А я очень сожалею, что не встретился с Родой раньше, — признался Макгоуэн. — Был бы рад поволочиться за нею. Моя жизненная энергия не растрачена на множество женщин — жизнь астронавта одинока и сурова. Между прочим, не сочтите меня слишком любопытным, но что вы собираетесь делать с дочерью капитана?

— Я хочу определить причину ее заболевания.

— Вы неправильно поняли меня, док. Я имел в виду ваш к ней очевидный и далеко непрофессиональный интерес. Вы ведь прекрасно понимаете, что в нашем мире повышения в должности можно добиться, только вступив в брак, не так ли? А вы не сможете жениться на ней, пока не присоединитесь к последователям Ремо. Вы обратили внимание на толстое золотое кольцо на среднем пальце левой руки, на котором изображен треугольный щит, отражающий брошенное копье? Это кольцо девственницы. Девушка носит его до замужества. Она снимает его, расстегнув специальную застежку, и одевает на палец мужчины. С этого момента она принадлежит ему и только ему. Торжественное празднование, устраиваемое после этого, является просто обнародованием случившегося. Разумеется, старшие поднимают гвалт, если с ними не посоветоваться и не спросить разрешения, однако пара решительная вполне может обойтись и без них.

— На Луне я прочел все, что имелось в тамошней библиотеке о ремоитах, — сказал Галерс. — Однако описания этого обычая мне не попадалось. Может быть, вы могли бы рассказать мне то, чего я не знаю.

Макгоуэн любил поговорить, а капитан не предоставлял ему особых возможностей для словоизлияний. Теперь, когда рядом оказался благодарный слушатель, он с удовольствием наверстывал упущенное.

Многое из того, что услышал Галерс, было ему уже известно. Культ этот зародился в маленьком городишке в Оптиме — государстве, возникшем после рекультивации пустыни Гоби несколько сотен лет тому назад. Ремо и его последователи выступили против либеральной морали окружавшего их общества той эпохи и организовали небольшую, тесно сплоченную группу религиозных фанатиков. Обнаружив, однако, что они теряют многих молодых приверженцев из‑за бесчисленного множества искушений, которые подстерегали их за пределами клана, последователи культа Ремо эмигрировали на Мелвилл. Там они беспрепятственно могли прививать свою мораль детям. Подкреплялись заповеди верованиями, заимствованными из индуизма, согласно которым неукоснительное соблюдение моральных норм в этой жизни избавляет от последующего возрождения в более низких формах.

— Вы заметили, что они носят одежду только белого цвета и не стригут волосы? У них есть и другие особенности. Они никогда не лгут.

— Никогда?

— Ну, почти никогда, — улыбнулся помощник капитана. — У них практикуется абсолютная моногамия. Причиной распада брака может стать только смерть одного из супругов. Даже супружеская неверность не является основанием для разрыва брачных уз. «Провинившийся» в течение года обязан одеваться во все черное в знак раскаяния за свой проступок. Они, видите ли, не прибегают к старомодному слову «грех». Но и это еще не все. Неверный не имеет права сожительствовать со своей половиной в течение года. К концу этого срока, если поведение его было безупречным, он получает право одеваться снова в белые одежды и теоретически становится таким же безгрешным, как и прежде. Разумеется, это утяжеляет жизнь ни в чем не повинного партнера, который вынужден соблюдать воздержание так же, как и виновная сторона.

— Может быть, это не такая уж плохая система, — заметил Галерс. — Супруги должны хорошенько следить друг за другом, чтобы не навлечь неприятности на обоих. Это — система дублированной проверки.

— Я как‑то не задумывался над этим. Кстати, у них еще есть множество различных экономических, социальных и религиозных мер, употребляемых в качестве принуждения и наказания. Они, например, никогда не бьют детей, создавая вместо этого вокруг ребенка «атмосферу порицания». Не богохульствуют. Имеют некоторые личные вещи, например, одежду и книги, а большую часть своих доходов вносят в казну общины. Это основная причина, побуждающая мужчин‑ремоитов отправляться в космос. Там они могут заработать для общины больше, нежели дома. Кроме того, у ремоитов отсутствует промышленная база для производства омолаживающей сыворотки и, чтобы добыть достаточно денег для ее приобретения, молодым мужчинам приходится подписывать контракты с космическими компаниями. Вы можете им только посочувствовать, док. Ведь вам самому придется списать часть своей жизни в пользу «Саксвелла», не так ли?

— Да, мне предстоит ждать свободы еще пять лет, одиннадцать месяцев и десять дней.

— Доктор Джинас тоже был законтрактован. Ему оставался всего лишь месяц, а он утонул. Какой нелепый конец. Он был неплохим малым. Я все видел, но ничем не мог помочь.

— А что с ним случилось?

— Я с берега наблюдал за ремоитами, стоявшими по пояс в воде озера. Они проходили обряд очищения. Док плавал в лодке совсем рядом с ними, на расстоянии протянутой руки, не обращая на них ни малейшего внимания. Он набирал воду в маленькие бутылочки и закупоривал их. Для чего — до сих пор неизвестно.

— А проверка этих проб была произведена?

— Когда лодка опрокинулась, они утонули. Их не смогли найти.

Галерс нахмурился.

— Но почему она перевернулась? И почему он утонул там, где воды было всего по пояс?

— Каким же было заключение проведенного расследования?

— Покончил с собой, избрав для этого столь нелепый и мучительный способ. Нужно было проплыть под водой как можно дальше от толпы и в как можно более глубокое место.

— А кто входил в состав комиссии по расследованию?

— Старейшины ремоитов и, естественно, агент «Саксвелла».

— Вы были свидетелем?

— Разумеется. Но не смог дать каких‑либо показаний, так как почти ничего не видел. Большую часть произошедшего я не видел из‑за толпы ремоитов. Спасать Джинаса бросилось очень много людей.

— И на таком мелководье не были найдены бутылочки?

— Нет. Было выдвинуто предположение, что при попытках спасти его их оттолкнули на более глубокое место.

Макгоуэн замолчал. По его лицу Галерс видел, что он еще что‑то хочет сказать, но не знает, с чего начать.

— Послушайте, док, — решился, наконец, помощник. — Вы неплохой парень. Я понял это еще на Луне. И понял еще кое‑что, да и не только я. Всем ясно — вы по уши влюбились в Дебби Эверлейк. Знает об этом, разумеется, и капитан. Его отношение к вам, правда, не изменилось, но просто потому, что он не может стать еще более суровым и недружелюбным, чем есть. И, кроме того, он ни за что не покажет, что им владеют какие‑то новые чувства. Но он не спускает с вас глаз… Собственно, я хотел сказать не это. Так вот. Дебби — чертовски хорошенькая девка, не правда ли? А у вас не вызывает удивления то обстоятельство, что команда ее тщательно избегает?

Марк открыл рот от удивления.

— Если это на самом деле так… Я пробыл здесь слишком мало, чтобы заметить… Да и почему они обязаны за ней волочиться? Ведь она — дочь капитана.

Макгоуэн ухмыльнулся.

— Да ведь трудно даже представить себе такое: на борту корабля красивая девушка, а двадцать мужчин, лишенных на длительный срок женского общества, не обращают на нее внимания! Более того, даже не разговаривают с нею. А если и разговаривают, то держатся при этом на некотором удалении.

Марк покраснел и сжал кулаки.

— Я не собираюсь вас обидеть, док. Просто излагаю факты. Вы ничего не замечаете, а я хочу вам помочь.

— Валяйте.

— Так вот, док, если честно, то от Дебби… воняет… О, какой темперамент! Вспомните, ваша ассистентка обнаружила запах рыбы. Спросите у нас, и мы вам скажем, что из каюты Дебби всегда доносится резкий неприятный запах рыбы, а от нее самой буквально разит треской. От этого можно сойти с ума… Я говорю вам об этом ради вашего же блага.

Врач разжал кулаки.

— Понимаю. Но легче от этого не становится.

— А почему это так вас затрагивает? Если бы она сломала ногу, а я сообщил вам об этом, вы тоже стали бы на меня гневаться? Просто с ней творится что‑то неладное, в результате чего от нее разит рыбой. Разве она виновата в этом? Боже всемогущий, док, неужели мне нужно вам это объяснять?

— Но это касается меня лично!

— Понимаю. И именно поэтому заговорил с вами об этом. Знаете, Дебби не единственная в своем роде. Принюхайтесь, и вы узнаете, что такой же запах исходит от капитана.

— Что?

— Если верить тем, кто знает его давно, то от него воняет уже много лет.

Глаза Галерса заблестели.

— А как давно… страдает этим Дебби?

— Я впервые заметил это… э… где‑то около двух с половиной месяцев назад.

— Вот так‑так!

Теперь настала очередь удивляться Макгоуэну.

— Что такое?

— Пока не могу сказать ничего определенного. Скажите, Мак, а какой была Дебби до этого?

— Вы бы ни за что ее не узнали. Такая яркая, веселая, полная задора… Она не позволяла мужчинам никаких вольностей, но с удовольствием брала на себя роль их младшей сестры. И, что самое поразительное, большинство членов экипажа именно так к ней и относились. Разумеется, время от времени какого‑нибудь шалопая прорывало, но мы тут же ставили его на место.

— А как она вела себя в присутствии своего отца?

— Особо счастливой не казалась. Он мог бы, в чем вы уже должны были убедиться, погасить даже солнце. Но, по крайней мере, прежде он хоть разговаривал с ней. Теперь же отец никогда не бывает с ней вместе, а общаться предпочитает только по корабельному интеркому. И никогда не ест с ней.

В голове Галерса промелькнула мысль.

— Погодите! А как же Пит Клакстон? Его, похоже, это не очень беспокоило. Согласно показаниям Дебби и ее отца, как раз тогда, когда у нее начался припадок, Пит просил у Эверлейка руки его дочери. Разве его не тревожило то, о чем вы мне рассказали? Или он был, как и я, человеком с очень плохим обонянием?

Макгоуэн улыбнулся, будто собираясь отпустить какую‑то шутку, но затем произнес совершенно серьезно:

— Да нет. С обонянием у него было все в порядке. Только в данном конкретном случае он ничего не замечал. Да иначе и быть не могло — от него шла такая же ужасная вонь!

Раздался сигнал интеркома. Макгоуэн поднялся.

— Меня вызывают. Пока, док.

* * *

Галерс долго бродил по коридорам звездолета, угрюмо глядя себе под ноги. Остановившись, в конце концов, он поднял голову и поразился, что ноги бессознательно завели его именно сюда. Конечно, было бы лучше уйти, но вместо этого он тихо постучался в дверь каюты. Ответа не было.

— Дебби? — негромко окликнул девушку Марк.

Дверь немного приоткрылась. Внутри было темно, однако он мог различить белое платье и темный овал лица.

Голос девушки был тихим и печальным.

— Что вы хотите?

— Можно с вами поговорить?

Ему показалось, что она неожиданно затаила дыхание.

— Зачем?

— Не надо изображать удивление. Вы же знаете, что я уже несколько раз пытался поговорить с вами наедине. Но вы избегаете меня. От вашего дружелюбия не осталось и следа. Что‑то случилось. И это мне совсем не нравится. Поэтому‑то мне хочется поговорить с вами.

— Нет. Нам не о чем говорить.

Дверь начала медленно закрываться.

— Обождите! Объясните мне хотя бы, почему вы удалились от всех? Почему замкнулись в себе? Что я сделал вам плохого?

Дверь продолжала закрываться. Он просунул руку между дверью и косяком и взмолился:

— Помните, Дебби, «Пелея и Мелисанду»? Помните, что Голад сказал Мелисанде? «Где то кольцо, которое одел тебе на палец? Женитьбы нашей знак! Так где же оно?»

И прежде, чем она успела что‑либо ответить, он, поймав ее руку, вытащил ее на свет.

— Где то кольцо? Где кольцо девственницы, Дебби? Почему его нет на вашей руке? Что с ним случилось? Кому вы отдали его?

Девушка слабо вскрикнула и попыталась выдернуть руку. Галерс удержал ее.

— Теперь вы меня впустите?

— Отцу это не понравится.

— Он не узнает об этом. Положитесь на меня, Дебби. Вам нечего опасаться. Я пальцем не притронусь к вам.

— Так же, как и никто другой, — неожиданно резко произнесла девушка, затем смягчилась. — Хорошо. Проходите.

Галерс проскользнул внутрь каюты и притворил за собой дверь. Одновременно он ощупью нашел выключатель и зажег свет. Затем положил руки ей на плечи и заметил, что от этого прикосновения девушка вся сжалась и отвернула лицо.

— Не бойтесь вызвать во мне неприязнь, — ласково сказал Марк.

Она продолжала отворачиваться.

— Я понимаю, что вряд ли причиню вам беспокойство, — прошептала Дебби. — Но я так привыкла к тому, что меня все избегают, что поневоле чувствую себя неловко в чьем‑либо присутствии. Конечно, мне известно, почему вы поступаете не так, как все остальные. Если бы у вас не было этого недостатка, вы ничем бы от них не отличались и отпускали бы шутки в мой адрес у меня за спиной.

Галерс приподнял за подбородок голову девушки.

— Не думайте об этом. Мне действительно нужно кое‑что узнать у вас. Могу поспорить, Дебби, что, если бы Пит не сгорел, а его тело нашли где‑нибудь в Тихом океане, то на его пальце обнаружили массивное золотое кольцо. А на нем — треугольный щит, отражающий летящее копье. Я прав?

— Да. Но раз вам это было известно, почему вы ничего не спрашивали во время дознания?

— Мне рассказал об этом обряде Макгоуэн. Всего несколько минут назад. И я вспомнил, что не видел у вас кольца. Нетрудно было предположить, что, вероятнее всего, вы одели его на палец Клакстону. А поскольку об обручении объявлено не было, то это произошло перед самым его исчезновением. Ведь это так?

И без того бледное лицо девушки стало еще бледнее.

— Да, мы любили друг друга. И не могли дождаться возвращения на Мелвилл. Пит сделал мне предложение, когда мы однажды в моей каюте просматривали кассету с «Пелеем и Мелисандой». И сразу после этого в каюту зашел отец. Он шумно негодовал. Заявил, что Пит не увидит меня до возвращения на землю Ремо. Настаивал, чтобы я забрала кольцо и хранила его у себя, пока мы не получим разрешение Старейшин.

Галерсу было весьма трудно представить сурового и невозмутимого Эверлейка в обличье взволнованного и негодующего родителя.

— Но почему вы молчали на дознании, а сейчас так спокойно рассказываете мне об этом?

— На дознании меня об этом не спрашивали. Если бы спросили, я бы рассказала всю правду. Мы, ремоиты, никогда не лжем. Но отец решил, что все будет гораздо проще, если мы не будем упоминать о ссоре. У этого детектива Рэсполда, сказал он, могут возникнуть всякие необоснованные подозрения, и он может доставить нам немало неприятностей… С вами все по‑другому. Вы задали прямой вопрос. Я могла бы отказаться от ответа. Но предпочла сказать правду.

Галерс отпустил ее руку.

— Почему?

Она отвернулась. Голос ее звучал глухо.

— Потому что я так одинока… Потому что мне хочется с кем‑нибудь говорить. И, главным образом, потому что меня не покидает ощущение, что я вот‑вот взорвусь. И если я не буду делать ничего, чтобы снять внутреннее напряжение — говорить, танцевать, петь, кричать, все, что угодно — то сойду с ума. И это самое ужасное. Каждый раз, когда мне хочется что‑нибудь сделать, я не могу повиноваться побуждению, потому что нахожусь под постоянным контролем. Я не могу высвободиться. А очень, очень хочу!

Она положила руку на живот.

— Оно где‑то здесь, это ощущение — желание взорваться и неспособность это сделать… Я боюсь… Я так боюсь…

Галерс внимательно смотрел на девушку. Она была вся напряжена и стала очень похожа на своего отца. Он положил руку на ее худенькое плечо, девушка слегка вздрогнула, но не отстранилась.

— Вы многое скрываете от меня, — сказал он ласково. — Должно было произойти что‑то из ряда вон выходящее, чтобы Клакстон бросился в спасательную лодку и сломя голову нырнул в земную атмосферу. И это что‑то, скорее всего, произошло здесь. Что же именно? Я не верю, что на Пита так повлияла отсрочка вашего брака.

— Не знаю. И откуда мне знать? У меня начался приступ. Когда я очнулась, Питера в каюте уже не было. Отец отослал его за помощью, и после этого Клакстона уже никто не видел.

— Но ведь вы, Дебби, знали, что Пит был сам не свой уже в течение довольно долгого промежутка времени. Знали и о том, что он должен был пройти на Луне глубокую психосоматическую проверку. В его поведении наблюдались подозрительные странности.

— Да, вы правы. Поэтому‑то все думают, что он совершил самоубийство. Но почему ему захотелось лишить себя жизни, а мне нет? Ведь он страдал от того же, что и я. А в остальном был ничуть не хуже, чем другие. Пит должен был пройти проверку, потому что только‑только перешел в нашу веру, а агенту «Саксвелла» на Мелвилле захотелось проверить, не является ли это следствием нарушения душевного равновесия. Считается невероятным, чтобы молодой человек в здравом уме, не выросший среди ремоитов, вдруг захотел присоединиться к совершенно чужим для него людям, чтобы обрести среди них новое счастье.

— Если взять в качестве примеров вас и вашего отца, — заметил Галерс, — то вряд ли можно заявлять, что ремоиты — счастливые люди. Правда, счастливчиков сейчас вообще нигде нет… Значит, Клакстон был среди тех, кто находился в воде во время празднества! Он был крещен вместе с другими?

Девушка кивнула.

В голове Марка все перемешалось. Постепенно перед ним начала вырисовываться картина произошедшего, но он не имел пока еще ни малейшего представления о том, что все это значит.

— Мы, кажется, через месяц совершим посадку на Мелвилле? И пробудем там неделю, верно?

— Да. Как раз в это время состоится Праздник Жертвоприношения. Присутствовать на нем стремятся все ремоиты, даже астронавты.

— Послушайте, Дебби. У вас может сложиться впечатление, будто я сую нос в ваши дела из праздного любопытства. Это не так. Во‑первых, я врач, и стремлюсь вас вылечить. Во‑вторых… я думаю, что вы догадываетесь…

Он повернул девушку к себе лицом и выжидающе посмотрел в глаза. Она опустила ресницы, плотно сжала губы.

— Черт побери, неужели же вы не догадываетесь, что я люблю вас!

— Разве это возможно? Ведь я — порченная.

— Что за вздор!

Он прижал ее к себе и поцеловал. На какое‑то мгновенье губы ее открылись и стали податливыми, а тонкие руки обвили шею. И вдруг она с силой оттолкнула Марка и, отвернувшись, вытерла рот тыльной стороной ладони. Лицо снова стало замкнутым, печальным.

— Уходите! — закричала девушка. — Уходите! И больше никогда и близко не подходите ко мне. Я ненавижу вас! Ненавижу всех мужчин! Даже Пита Клакстона! Но вас — больше всех!

Он протянул к ней руки но, увидев отвращение на ее лице, резко развернулся и вышел из каюты. У него было ощущение, будто какая‑то его часть осталась там, за закрытой дверью.

* * *

Прошел месяц. «Король Эльфов» посетил 20 планет, принимая различные грузы, пассажиров и почту. Работы у врача было по горло. В каждом пункте посадки его дожидались в представительствах компании «Саксвелл» пациенты, которых надо было лечить, или культуры заболеваний внеземного происхождения, которыми он должен был интересоваться, как молодой врач.

Когда же корабль находился в полете, Галерс продолжал вести наблюдения за капитаном и его дочерью. Постепенно он понял, что в своем рассказе Макгоуэн не погрешил против истины — капитан Эверлейк и Дебби никогда не бывали вместе. Общались они между собой только посредством интеркома. Марк заметил, что отец Дебби вовсе не является таким уж лишенным эмоций и привязанностей человеком, каким казался вначале. В его жизни была страсть. Единственная страсть. И страстью этой был «Король Эльфов».

Когда капитан отдавал различные распоряжения, касающиеся поддержания порядка на корабле, на лице его возникало некое подобие улыбки, глаза излучали тепло. Он непрерывно рыскал по кораблю, следя, чтобы все было не только в прекрасном рабочем состоянии, но чтобы на оборудовании не было ни одной пылинки. Брал на себя все бремя навигации и пилотирования, а когда «Король Эльфов» отстаивался на поверхности планет или их спутников, ему, казалось, не терпелось отправиться в глубины космоса. И по этой причине (так, во всяком случае, казалось Галерсу) он становился весьма раздраженным, ибо в доках корабль проводил гораздо больше времени, чем в полете. Использование подпространства сделало близкими расстояния между звездами.

На Мелвилл «Корабль Эльфов» прибыл строго по расписанию, совершив посадку среди невысоких холмов и множества озер, берега которых поросли похожими на сосны деревьями. В Каритополисе, столице земли Ремо, проживало 30 тысяч человек. Большинство жило в похожих на коробки деревянных домах с выкрашенными белой краской стенами и черепичными крышами. Город был расположен на берегу морской бухты. С другой его стороны простиралось обширное озеро, берега которого окаймляли леса. Именно в нем утонул доктор Джинас.

Галерс был освобожден и собирался посетить город, но прошел сначала в жилой отсек для экипажа, где нашел нужного человека — корабельного повара. Вынув записную книжку, Марк напустил на себя сугубо профессиональный вид.

— Мне необходимо выяснить, к какой еде наблюдаются пристрастия у отдельных членов экипажа. У кого, кроме мисс Эверлейк, особый рацион из шоколада и другой сладкой пищи!

Коку не терпелось поскорее покинуть борт корабля.

— Ну, хотя бы у капитана. Еще… Послушайте, док, а вы не могли бы отложить это выяснение на другой раз?

Галерс рассмеялся.

— Разумеется. Желаю хорошо провести время.

Сунув записную книжку в карман, он покинул жилой отсек и уже через несколько минут шел по широкой мощеной улице Каритополиса. Казалось, на Праздник Жертвоприношения собрались все обитатели земли Ремо. Дома были переполнены приезжими, на холмах, окружающих столицу, как грибы, выросли палатки. Галерс в своей небесно‑голубой рубахе, розовых брюках и золотистого цвета туфлях резко выделялся среди обтекающей его толпы, сплошь одетой в белое. Он был недоволен своей непредусмотрительностью. Надо было одеться соответственно. Но теперь уже поздно что‑либо предпринимать.

Сначала Марк нанес визит доктору Флаккоу, с которым познакомился во время карантинного осмотра корабля, чтобы задать ему несколько вопросов, касающихся заболевания Дебби. Но врач сослался на то, что торопится и предложил обсудить эти вопросы в другой раз. Он боялся опоздать на начало церемонии.

— Даже если вы никогда не слыхали о ваших соотечественниках с низким содержанием сахара в крови, то что можете сказать о рыбном духе изо рта? — настаивал Галерс. — Вы замечали такое?

Доктор Флаккоу был таким же высоким, худощавым и прекрасно владеющим собой мужчиной, что и капитан Эверлейк. Он весь подобрался и отрезал:

— Ни разу!

Марк поблагодарил его и ушел, поняв, что доктор ничего не расскажет. Эти ремоиты слишком замкнуты. Они считают себя избранным народом, которому, в отличие от других, доступен свет истины. Расспросы и любопытство со стороны посторонних вызывает у них только возмущение.

Затем Галерс посетил Ясона Крама, представителя «Саксвелла», и задал ему те же вопросы. Крам сморщил загорелый лоб и заявил, что не слышал ни о чем подобном. Но это еще ничего не значило, ибо его контакты с ремоитами было сугубо деловыми. Он пообещал присмотреться к ним повнимательнее и поинтересовался, чем вызвано беспокойство врача. Галерс уныло признался, что именно это очень хотел бы узнать сам.

На обратном пути к кораблю он с трудом пробирался сквозь густые толпы ремоитов — Праздник Жертвоприношения был в самом разгаре.

Это было пышное зрелище, в котором принимало участие огромное количество верующих, изображавших гонения и мученичество Виктора Ремо. Некоторые настолько отдавались во власть эмоций, что падали в обморок или катались, корчась, по земле. Галерс впервые встречался с таким фанатичным проявлением глубоких религиозных чувств. Это казалось ему крайне неприятным. Эффект еще больше усиливался тем, что необузданность поведения резко контрастировала с теми качествами, которые считались обычными для ремоитов — их сдержанностью, серьезностью, осмотрительностью и подчеркнутой официальностью.

Добравшись, наконец, до «Короля Эльфов», Марк сразу же справился у робота‑охранника о местонахождении капитана и его дочери. Оказалось, что оба они не покидали борт корабля. Галерсу это показалось очень странным, ибо посещение Праздника Жертвоприношения считалось обязательным для каждого взрослого ремоита. Что же заставило их отказаться от участия в Празднике?

Пожав плечами, он решил, что это — всего лишь еще одна грань загадки, с которой ему пришлось столкнуться.

Приготовив в лаборатории бутылки для проб, Галерс дождался полуночи и перед тем, как покинуть корабль, постучался в каюту Дебби. За дверью еле слышно раздавалась одна из мелодий «Пелея и Мелисанды». Он постучался еще раз. Дверь оставалась запертой.

Уже выходя из корабля, Галерс неожиданно столкнулся с капитаном. Вид у Эверлейка был унылый и изможденный. Звон бутылок в сумке привлек его внимание. Небрежно кивнув в ответ на приветствие Марка, он буквально хлестнул взглядом по сумке. Опускаясь по сходням, Галерс ощущал спиной сверлящий взгляд и полностью пришел в себя только на берегу озера.

Здесь он взял, не спрашивая разрешения у отсутствующего владельца, одну из маленьких лодок и стал грести в направлении широкого пляжа, где всего полчаса назад проходила грандиозная церемония очищения в воде. Марк видел конец церемонии и понял, что все покидают берег озера, чтобы продолжить Праздник в другом месте города. Было уже темно, и он решил, что его никто не увидит. Огни Каритополиса довольно слабо освещали поверхность озера, а луна еще не взошла. Но, даже если бы кто‑нибудь его и увидел, он, насколько ему было известно, не совершал ничего противозаконного.

Оказавшись на мелководье, где толпа, проходившая обряд очищения, должна была быть особенно многочисленной, Галерс перестал грести и, откупорив бутылочки, начал наполнять их водой, напряженно озираясь по сторонам. Но все было тихо, разве что изредка на воде появлялась поблескивающая рябь, поднятая какой‑нибудь рыбой, проплывшей близко к поверхности озера. Тем не менее, управившись со своим занятием, Марк перегнулся за борт лодки и заглянул в темную воду. Ничего. Облегченно вздохнув, он взялся за весла…

И в то же мгновение что‑то с силой шлепнулось о борт лодки, она начала крениться. В первую секунду замешательства до него не дошло, что лодку куда‑то тянет, однако затем он увидел два темных, похожих на захваты, предмета, обхватывающих борт. За ними из воды показался большой шар из какого‑то непонятного вещества. Не дожидаясь, что выплывет из глубины еще Галерс, крепко зажав в руке одну из закупоренных бутылок, упал спиной в воду. В тот же самый момент шар полоснул по нему узким лучом света. Если бы это был лазер, он бы срезал его ноги. Однако эффект от этого луча получился почти такой же — ноги практически потеряли чувствительность.

Ударившись спиной о поверхность воды, Галерс сразу же перевернулся на живот и нырнул под прямым углом к лодке. Отплыв под водой как можно дальше, он высунул голову, набрал полные легкие воздуха и снова поплыл в сторону, противоположную берегу. Инстинкт побуждал его плыть к суше, но нападавший, кем бы он ни был, наверняка именно этого от него и ждет. Он старался убедить себя, что в темной воде, если не поднимать большого шума, найти его будет очень нелегко. Но все же ему казалось, что сейчас его что‑то схватит за ноги и потащит на дно, где борьба будет очень короткой.

Поднявшись еще раз на поверхность, Галерс быстро огляделся, но не увидел ничего, кроме силуэта перевернутой лодки на фоне огней города. Затем, снова нырнул и повторил этот маневр еще несколько раз, пока, тяжело дыша и отплевываясь, дрожа от усталости и страха, не выполз на берег почти в полукилометре от того места, где очутился в воде.

Некоторое время он просидел под деревом, выжидая, когда восстановится дыхание и сердцебиение придет в норму, а потом поплелся к «Королю Эльфов», до которого теперь было не меньше двух километров. Нежный, теплый весенний ветер полностью высушил его одежду, поэтому он не стал переодеваться и сразу же отправился в лабораторию, чтобы произвести анализ содержимого прихваченной во время бегства бутылки.

Собственно, процедура эта была бессмысленной — Галерс даже не знал толком, что именно он ищет. Но даже, если бы ему было это известно, шансы, что искомое обнаружится в первой же бутылочке, были равны нулю. И все же эту воду он должен был тщательно обследовать, чтобы найти хоть какую‑нибудь ниточку, за которую можно будет уцепиться.

К счастью, на борту корабля было все необходимое оборудование. Микроскоп Савари в сочетании с автодиагностом и еще несколькими приборами нарисует полную картину и рассортируют полученные данные по определенным направлениям.

Поместив пробу в нужное место, Галерс включил приборы и задумался. Что же, все‑таки, с ним произошло? Что за существо пыталось затащить его в воду и, по всей видимости прикончить? Ведь именно это произошло с доктором Джинасом, да еще среди бела дня.

Вдруг ход его мыслей прервался. Он щелкнул пальцами и чуть не закричал:

— Как же это я сразу не проверил?

Выскочив из лаборатории, Марк помчался к шлюзам запасного выхода. Поскольку они всегда были открыты, особых затруднений при проверке эластичности висящих в отсеках скафандрах он не встретил. Первые двенадцать его разочаровали. Но тринадцатый… Поначалу он показался таким же сухим, как и все остальные, однако один ботинок был еще влажным.

Именно это искал Галерс. Однако часть добытых им фактов начала состыковываться с другой, но до полноты картины было еще далеко.

Какой‑то твердый предмет уткнулся ему в спину, прервав ход рассуждения. Марк напрягся и замер, услышав знакомый суровый голос.

— Вы слишком сообразительны, Галерс. Я расцениваю это как недостаток.

— Не совсем так. Будь я посообразительней, то догадался бы, что вы не теряете бдительности, капитан Эверлейк.

— Верно. И вам следовало бы обеспечить собственную безопасность.

Голос капитана был таким же твердым, как дуло пистолета, приставленного к спине Галерса. Однако в нем не было даже оттенка высокомерия. Он был просто монотонным.

— Ступайте в лабораторию. Руки впереди себя. Не вздумайте звать на помощь. Ваших криков никто не услышит. Вся команда в городе.

А где же Дебби, подумал Марк. По коже его побежали мурашки, в животе защемило. А вдруг ей известно о том, что делает ее отец? Может быть, она даже помогала ему?

Мысль эта была невыносимой, и он сразу же отбросил ее. Словно читая его мысли, капитан произнес:

— Не рассчитывайте, что моя дочь сможет вас услышать. Каюта далеко отсюда, к тому же она слушает оперу.

У Галерса отлегло от сердца. Теперь оставалось только побеспокоиться о том, как выпутаться живым из создавшегося положения. Ну и отлично!

Они вошли в лабораторию. Эверлейк прикрыл дверь. Марк продолжал идти, пока на его пути не оказался стоящий в центре помещения стол. Здесь он, не спрашивая разрешения, медленно повернулся к капитану лицом. У того это не вызвало возражений.

— По‑моему, применение оружия противоречит принципам вашей религии, — спокойно произнес Галерс, указывая на дуло многозарядного пистолета.

Будто легкая рябь пробежала по лицу капитана.

— Я выбрал меньшее из двух зол. И, если мне придется убить, чтобы предотвратить еще больший грех, то я убью.

— Вот уж не знал, что существует больший грех, чем убийство, — на удивление твердым голосом сказал Марк.

— Существует. И пусть мне по всей тяжести воздастся в следующей жизни, но я не позволю запятнать себя в этом.

— Значит, это вы убили Джинаса? И Клакстона?

Капитан кивнул.

— Так же, как и вынужден буду убить вас.

Впервые в его голосе появился хоть какой‑то намек на эмоции.

— Великий боже, у меня нет выбора!

— Почему нет? Теперь уже никого не сажают на электрический стул. Вас поместят в больницу, вылечат и выпустят.

— Моя болезнь неизлечима. И — клянусь вам, что все, что я совершил, было сделано ради Дебби, — ее тоже нельзя вылечить!

Кровь отлила от лица Галерса. Чтобы не закачаться, он оперся руками о стол.

— Что вы хотите этим сказать?

Лицо капитана снова стало бесстрастным.

— Я не намерен открывать вам что‑либо еще. Если вы, благодаря какой‑то непостижимой случайности, спасетесь, то принесете мне огромный вред. Разумеется, я опровергну то, что уже сказал вам, но отрицать остальное не смогу.

Галерс протянул руку к автодиагносту, в котором до сих пор находилась принесенная бутылочка.

— Полагаю, анализ пробы покажет то, что искал Джинас?

На какое‑то мгновение на губах капитана появилась улыбка.

— Для того я и привел вас сюда, чтобы вы своими собственными руками вынули эту бутылку, избавив меня от необходимости оставлять на ней отпечатки своих пальцев. Возьмите ее, вылейте содержимое в отлив, а затем уберите из машины отпечатанный анализ.

Галерс медленно и неохотно взял бутылочку.

— А что все‑таки показал бы анализ? — спросил он, не оборачиваясь.

— Скорее всего, ничего. Или, может быть… Делайте то, что я вам велел!

Марк хотел быстро развернуться и швырнуть бутылочку в лицо капитану, но пришедшая в голову мысль удержала его от этого — такой поступок только ускорит неизбежное, а умирать ему определенно не хотелось.

После того, как он разделался с бутылкой, капитан взмахом пистолета указал ему на дверь. Очевидно, он должен будет идти впереди Эверлейка. Куда — об этом нетрудно было догадаться.

— Послушайте, капитан, — сказал Галерс. — Бросайте это дело. Пока что вам удавалось выходить сухим из воды. Ну, уберете еще нескольких. А ваша вера запрещает вам…

— Моя вера запрещает мне многое. — В голосе Эверлейка появились сердитые интонации. — Но наступает время, когда не приходится больше полагаться только на свою совесть. Нужно выбирать из двух грехов. Я свой выбор сделал, и ничто ни на Небесах, ни в Преисподней не свернет меня с избранного пути!

Галерс понял, что это конец.

То, что в устах другого человека могло быть просто бахвальством, в устах капитана было грустной констатацией факта.

Пожав плечами, он двинулся вперед, чтобы пройти мимо Эверлейка, и в тот же момент дверь лаборатории распахнулась.

На пороге стояла Дебби.

— Отец, я слышала голоса…

Увидев Марка, девушка остановилась, как вкопанная.

— Меня удивило, что мы не ушли в город, — более спокойно произнесла она.

— Возвращайся в свою каюту! — резко приказал Эверлейк. — И забудь то, что ты здесь видела!

Галерс сделал шаг в сторону, чтобы она смогла заметить наведенное на него оружие. Не обращая внимания на Марка, Дебби подошла к отцу.

— Вернись, Дебби! Ты не осознаешь своих действий! — повысил голос капитан и, взмахнув в сторону Марка пистолетом, добавил: — Не пытайтесь бежать, Галерс! Я буду стрелять, предупреждаю!

По‑прежнему не обращая внимания на происходящее вокруг, девушка, как лунатик, приближалась к отцу, не сводя с него глаз. Эверлейк медленно отступал, пока не наткнулся на стол. В глазах его мелькнуло отчаяние. Дочь подошла к нему вплотную.

— Отец, разве ты мог бы убить? Мог бы?

— Прекрати это, Дебби! — вскричал капитан. — Ты не понимаешь, что делаешь со мной!

Неожиданно он вскинул руку, словно защищаясь от удара. Дебби посмотрела на него понимающе, но вдруг вскрикнула, словно от боли. Они неотрывно глядели друг на друга, тяжело дыша. Черты их лиц начали смягчаться. Марк видел, как губы Дебби вспухли от внезапного прилива крови, грудь поднялась…

Эверлейк тихо застонал.

— Нет… нет…

Он выронил пистолет и обнял девушку.

У Галерса хватило присутствия духа метнуться вперед и подхватить пистолет. Ткнув дулом капитана в ребра, он громко произнес:

— Эверлейк, мне непонятно, что здесь происходит, но я бы советовал прекратить это прямо сейчас.

Отец и дочь не обращали на него ни малейшего внимания. Он повторил свое распоряжение. Никакой реакции. Тогда, схватив пистолет за дуло, Галерс ударил капитана рукояткой по голове. Эверлейк, даже не вскрикнув, грузно опустился на пол. Вместе с ним скользнула вниз прижавшаяся к нему девушка.

Оторвав ее от капитана, Галерс, не в силах сдерживать испытываемое им отвращение, отшвырнул Дебби к стене. Затем склонился над ее отцом, чтобы осмотреть рану на голове, но тут же был вынужден выпрямиться, чтобы еще раз отпихнуть девушку. Поняв, что она не остановится, что ее будто подгоняет что‑то изнутри, он повалил ее на пол и попытался связать подвернувшимся под руку кабелем от датчика автодиагноста. Дебби отчаянно царапалась и кусалась, и ему пришлось ударить ее по затылку ладонью, а затем нанести удар коленом под подбородок. Она упала на четвереньки и, прежде чем успела подняться, была туго связана. Отдышавшись, Галерс связал и капитана, уже начавшего приходить в себя.

Казалось, какая‑то внутренняя сила старается вырваться из Эверлейка наружу, прорвать его плоть, словно чрезмерно раздутый воздушный шар. Глаза капитана выкатились, рот широко открылся, спина изогнулась дугой…

— Ради всего святого, Галерс, — хватая воздух ртом, взмолился он, — выпустите меня! Я не перенесу этого! Какой стыд!

Врач шагнул к нему, но капитан, видимо, неверно понял его намерения, и снова закричал:

— Нет, я не это имел в виду! Не развязывайте меня! Я не хочу делать этого!

Стальной панцирь его сдержанности внезапно раскололся, лицо исказилось. А затем, будто мускулы лица сыграли лишь увертюру перед громом оркестра всей человеческой сущности, такие же движения охватили все тело капитана.

Ошеломленный Галерс понял, что у него припадок эпилепсии. Не успел он подойти к Эверлейку, как услышал шум у себя за спиной — у девушки тоже начались конвульсии, изо рта шла пена. Марк быстро сунул ей в зубы платок, чтобы она не могла искусать губы и язык. Как только первый приступ прошел (а длился он примерно полминуты), он вынул платок, приподнял девушку и приготовился сделать ей два укола: глюкозы и лазарина. Второй препарат был стимулятором, вошедшим во врачебную практику незадолго до его назначения на «Короля Эльфов». Хотя такая инъекция и не гарантировала оживление трупа, изготовители лазарина утверждали, что, кроме этого, он способен совершить все, что угодно. Единственным противопоказанием к его применению было слабое сердце. Поэтому Галерс уверенно ввел препарат обеим Эверлейкам и приготовил два шприца с инсулином на тот случай, если содержание сахара в крови начнет быстро нарастать. Сколько чего им давать, он не знал, однако небольшой опыт лечения Дебби и интуиция подсказывали ему, что делать.

Марк внимательно наблюдал, как приходят в себя пациенты, ибо, по его мнению, механизм действия лазарина не был еще изучен в достаточной мере. Более того, вещество это столь быстро сгорало в организме, что нужно было время на распознавание признаков понижения его в организме, чтобы немедленно сделать второй укол. Производить третью инъекцию разрешалось только в особых случаях, при крайней необходимости.

Как только щеки и глаза капитана приняли нормальный вид, Галерс поднял его и подтащил к стене. Потом развязал Дебби. Во время судорог провод глубоко впился в ее тело, и он испытывал раскаяние за причиненные ей ненужные мучения, хотя иного выхода у него просто не было.

Девушка подняла на него большие светло‑голубые глаза.

— Вы чувствуете себя нормально? — спросил Марк, улыбаясь.

— Немного слаба, — прошептала она.

— Вы осознаете, что с вами произошло?

Дебби отрицательно покачала головой.

— Я верю вам, — сказал Галерс и повернулся к Эверлейку. — Мне нужно знать абсолютно точно, что произошло с вами на самом деле. По моим предположениям, вся община ремоитов чем‑то поражена, причем очень серьезно. Я прав?

Капитан молчал. Твердая линия его челюстей ясно показывала, что отвечать он не собирается.

— Зря упираетесь. В ходе следствия под действием специальных препаратов вы все равно расколитесь, как миленький. Но произойдет это только на Земле, а я хочу знать уже сейчас, чтобы иметь возможность помочь Дебби. Улетев отсюда, мы, возможно, никогда уже не вернемся на Мелвилл. Вашу дочь, скорее всего, поместят в клинику и не выпустят до тех пор, пока не прояснится окончательный характер ее заболевания. Если бы я располагал всеми необходимыми данными сейчас, то смог бы оказать ей медицинскую помощь, которая, может быть, вылечила бы ее. В противном случае…

Он с надеждой вглядывался в лицо капитана, однако не заметил никаких признаков расслабления окаменевших мышц.

— Так вот. То, что я намерен сейчас сделать, будет жестоко по отношению к Дебби, но, по крайней мере, это заставит вас говорить… Прости, дорогая, прошептал он девушке.

Затем быстро поднял ее на руки и, прежде чем она успела хоть как‑нибудь выразить свой протест, понес к отцу.

— Не делайте этого! — закричал Эверлейк, поняв его намерения. — Держите ее подальше! Я все расскажу! Все, что вы хотите!

Галерс опустил Дебби. Она укоризненно посмотрела на него, шатаясь подошла к столу, села и уронила голову на руки. Эверлейк с болью смотрел на нее.

— Вы — сущий дьявол, — процедил он сквозь зубы. — Вы нашли единственный способ заставить меня говорить. Знали, что я не перенесу этого!

Дрожащей рукой Галерс зажег сигарету.

— Верно. Поэтому давайте поговорим.

Капитан говорил целый час, прервав свое повествование лишь дважды — чтобы напиться воды и тогда, когда Галерс сделал им с дочерью еще по одному уколу глюкозы и лазарина. Закончив, он откинулся к стенке и разрыдался.

— Значит, название этой штуки — онерс. По имени врача Гидеона Онерса, первого человека, в котором она поселилась, — резюмировал рассказанное Галерс. — И эти онерсы, насколько я понял, являются эндопаразитами, которые пронизывают своими нитчатыми микроскопическими щупальцами все мягкие ткани «хозяина», как бы опутав его сетью. Они образуют такого же рода плоть, как клетки человеческого мозга. И, подобно нашему мозгу, онерс питается исключительно сахаром из крови.

Эверлейк кивнул. Галерс украдкой взглянул на Дебби и тотчас же отвернулся — в ее остекленевших глазах застыл ужас, кожа стала мертвенно‑бледной. Девушка поняла, что все ее тело инфильтровано чуждым организмом, что она является всего лишь каркасом, внутри которого плетет паутину вампир. И его нельзя выгнать никакими средствами, он может заставить ее делать такое, на что она не согласилась бы ни при каких обстоятельствах…

Врач задумался, способна ли будет ее психика выдерживать то чудовищное напряжение, которое постоянно испытывал капитан. Нет, не выдержала бы. Но отец, пока он был еще в здравом уме, не мог…

Он заговорил снова, заговорил быстро, надеясь отвлечь ее внимание.

— Неудивительно, что рентген ничего не показывал. Нити так тонки, что их невозможно обнаружить при обычном просвечивании. Насколько я понял из того, что вы рассказали об исследованиях Онерса на самом себе и других прежде, чем он сошел с ума, паразит разветвляется по телу «хозяина» из крохотной, лишенной мозга головки, располагающейся в желудке. К головке прикреплен мешочек для размножения. Укоренившись, онерс распространяет одну из своих немногих специализированных структур во вполне определенном направлении. Если он находится в теле мужчины, то отращивает трубочку с волосок толщиной из этого мешочка к мужским семенным пузырькам. Если в теле женщины — то к женским органам размножения. И делает все это, разумеется, чисто инстинктивно. Инфильтрованный им организм издает характерный рыбный запах. «Хозяин» испускает его как дыханием, так и кожей. Как только один из «хозяев» приближается к другому настолько, что может ощущать этот запах, органы обоняния онерса также обнаруживают его. Посредством своих контактов с нейронами «хозяина» онерс посылает импульсы, возбуждающие парасимпатическую нервную систему, определяющую чувственные побуждения, и в железы, с нею связанные. Это вызывает непреодолимое влечение, и никакие моральные запреты не имеют уже никакого значения — онерсы способны разрушить их до основания. Насколько я понял, доктор Онерс был одним из первопоселенцев на Мелвилле. Твердый руководитель, высокопорядочный человек, чье поведение было безупречным. Так считали до того дня, когда его застукали с молоденькой девушкой. Расследование показало, что от него уже забеременело немалое количество женщин, все из которых, как выяснилось позже, были поражены паразитом от Онерса или независимо от него — этого так никто не узнал. Тем временем сам Онерс сопоставил феномен появления рыбного запаха и соответствующего ему аморального поведения, и обнаружил, что же собственно поселилось в нем и во многих других. Он рассек тела нескольких известных «хозяев» и отделил соматическую структуру паразита. В течение того долгого года «покаяния» одетый во все черное, Онерс снова и снова становился жертвой непреодолимых желаний паразита. Поэтому его заслали в лесную глушь и поместили в охраняемый лагерь с другими пораженными.

Эверлейк кивнул.

— Туда уходят все, в ком поселился онерс. Их изгоняют на всю оставшуюся жизнь.

— И самое ужасное заключается в том, что им запрещены любые телесные контакты с себе подобными?

— Да, — простонал капитан. — Они обречены всю жизнь испытывать ощущение близкого взрыва и страха, что это вот‑вот произойдет. Эта пытка усугубляется еще и тем, что несчастных уверяют, будто они страдают за грехи в этой и других жизнях.

— И вы этому верите? — спросил Галерс.

— Разумеется.

Галерс знал, что человеку с таким образом мышления бессмысленно доказывать, что зараженные онерсами люди страдают главным образом из‑за невежества и завесы секретности, которой старейшины ремоитов отгородили общину от внешнего мира. Они прекрасно понимали, что онерсы не что иное, как создания из плоти и крови, которые живут, повинуясь определенным физиологическим побуждениям, называемым инстинктами. И, тем не менее, упорствовали в обвинениях людей, в телах которых поселились онерсы, называя это карой за прегрешения их самих, либо даже их предков.

— Послушайте, капитан, — сказал Галерс. — Вы — человек умный, одаренный. Иначе вам не доверили бы командование «Королем Эльфов». Почему вы, черт побери, не обратились к земным медикам, почему не попросили их обследовать вас? Или вы думаете, что нет лекарства? Да вы просто лишили себя возможности излечиться из‑за страха и невежества! А Дебби? Неужели вы не понимаете, что обрекаете свою дочь на пожизненное заключение внутри «Короля Эльфов», где она не сможет познать радость любви и счастье? Что ждет ее? Муки одиночества?

Только теперь Галерсу стало понятно, почему отец не разрешил ей покинуть борт корабля во время Празднества Жертвоприношения. Дебби могли бы тайно похитить и увезти в один из лагерей. А Эверлейк, как верноподданный член своей общины, не стал бы протестовать против этого. Ему самому приходилось избегать тесных контактов с соплеменниками из страха, что и его упекут в такой же лагерь. Какую же одинокую жизнь приходилось вести этому несчастному!

Теперь Марк понимал, какие именно соображения руководили поведением Эверлейка. Но дальше так продолжаться не могло. Сама природа онерсов и способы, с помощью которых они маскировались, делали неизбежным их широкое распространение не только на Мелвилле, но и по всей Галактике. Для борьбы с ними необходимо было привлечь возможности всех цивилизованных планет. Ему стало не по себе при мысли, что уже сейчас сотни или тысячи мужчин и женщин, разбросанных по многим планетам, разносят эту чудовищную заразу.

— Послушайте, капитан, — попробовал Галерс еще раз воззвать к рассудку Эверлейка. — Вы должны рассказать мне все, что вам самому известно по этому вопросу, чтобы я мог как можно скорее приступить к работе. Мое правительство, разумеется, будет поставлено в известность, чтобы можно было объявить всегалактическую тревогу. Естественно, ваши соплеменники не желают разоблачения. По вполне понятным причинам. Во‑первых, онерсы могут стать таким же клеймом, как когда‑то проказа или сифилис. Однако эти две болезни давным‑давно искоренены, и также можно уничтожить онерсов. Во‑вторых, вы осознавали, что на Мелвилл будет наложен карантин, а это сократит доходы общины, поступающие от ушедших в космос ваших мужчин, что лишит вас возможности приобретать вакцину для омолаживания. Но приходило ли вам в голову, что перед человечеством вы гораздо в большем долгу, чем перед своей небольшой группой людей!

— В своей жизни я достаточно наслушался поучений! — рявкнул Эверлейк. — И больше не желаю, тем более от посторонних!

— Ладно, — произнес после некоторой паузы Галерс. — Но вы еще не объяснили мне, почему вам пришлось убить Джинаса.

— Он стал излишне подозрителен. Пришел ко мне, задавал вопросы, но я отделался от него. А когда мы остановились здесь в прошлый раз — это было во время Праздника Коронации, — он исчез и не показывался три дня. А потом пришел ко мне и рассказал, что побывал в каком‑то захолустье, где беседовал с женщиной, мужа которой забрали куда‑то в глубь страны. Сделано это было, разумеется, по приказу Старейшин, так как в нем поселился онерс. Не знаю, каким образом ему удалось выудить это признание. Возможно, он соблазнил ее. Эти женщины вероломные дуры!

Последние несколько слов он буквально выплюнул.

— Джинас заявил, что всего этого достаточно, чтобы разоблачить создавшееся здесь положение. Сказал, что знает: во мне тоже сидит онерс, и если я думаю, что виной тому мои прегрешения, то глубоко заблуждаюсь. Спросил, действительно ли моя жена была поражена паразитом и отправлена в лагерь. Я подтвердил, хотя дочь считает, что она умерла.

У Дебби вырвался стон, но отец даже не взглянул в ее сторону.

— Когда это случилось, я старался позабыть ее, потому что обвинял в неверности. Однако через год онерс поселился и во мне. Только тогда я понял, в какое положение попала моя жена. Ведь я сам, давший приют этому грязному паразиту, был абсолютно невинным перед собственной совестью и не совершил ничего предосудительного. С тех пор, как это произошло, «Король Эльфов» очень редко бывал на Мелвилле — я пытался изолировать от этой планеты Дебби. К несчастью кто‑то из старейшин пронюхал о ее красоте, и она была избрана Девой Озера на тот год. В то же самое время ко мне пришел Джинас и стал объяснять, как можно заразиться онерсом, не вступая с кем‑либо в телесные контакты. Оказывается, у каждого онерса в мешочке для размножения имеются и мужские, и женские клетки, но соединиться, чтобы возник зародыш, они не могут. Оплодотворение происходит во время сексуальных контактов между «хозяевами», когда онерс, находящийся в теле мужчины, избавляется от своих половых клеток одновременно с ним. После этого, они соединяются с половыми клетками онерса, живущего в теле женщины. Так образуется зародыш, который некоторое время живет в организме одного из «хозяев», пока не появится возможность обзавестись собственным. Вам ясен механизм? Джинас сказал, что это весьма сложный метод размножения, не гарантирующий выживания большого количества онерсов. Наверное, поэтому паразит распространяется не очень быстро. По его оценке, онерсы поселились в организмах не более, чем пяти процентов от общего числа ремоитов. Поэтому, скорее всего, знает о существовании паразитов не более пятнадцати процентов населения. Старейшины, как только могут, скрывают это. Надо учитывать и тот факт, что ремоиты практически не имеют контактов с обитателями других планет, ограничиваясь только агентами космофлота и представителями Земного Правительства.

Голос Эверлейка был на удивление спокойным и монотонным.

— Джинас считал, что эмбрионы или половые клетки онерсов довольно быстро погибают, если не вступают в контакт с человеческим телом. Однако, согласно его гипотезе, во время церемонии очищения, в которой принимает участие вся община ремоитов, те из пораженных онерсом, которых еще не выявили, выделяют в воду как мужские, так и женские половые клетки паразита. Это, по‑видимому, объясняется тем, что некоторые реакции организма, сопутствующие религиозному экстазу, в чем‑то сродни половому возбуждению. Вполне вероятно, что эти микроскопические твари могут некоторое время оставаться живыми в теплой воде. Он сказал, что онерса можно сравнить с недоразвитой личинкой рачка. Более того, аналогичное животное имеется на Земле.

Галерс удивленно поднял брови.

— Да, — продолжал Эверлейк. — Джинас утверждал, что земное ракообразное, называемое саккулиной, являющееся близким родственником морской уточке, прикрепляется к телу краба карцинуса. Саккулина проникает сквозь его хитин, теряет обычную свою структуру и проникает в ткани краба, пока не образует сеть из тончайших нитей по всему телу «хозяина». Устроившись таким образом, рачок питается продуктами пищеварения краба. У него тоже имеется мешочек для размножения, который торчит из отверстия в брюшке краба. Основное различие между земной саккулиной и мелвиллским онерсом заключается в том, что жертвой последнего является человек, и что он имеет более сложное строение и большую специализацию органов. Джинас доказывал, что онерсы распространяются так же во время культовых омовений. Он был намерен уведомить обо всем этом земные власти. Я убил бы его еще тогда, но доктор собирался взять пробы воды в озере, и мне пришла неплохая мысль.

— Вы вошли в озеро с поросшего лесом берега, — перебил его Галерс. — На вас был скафандр. Вы перевернули лодку и затащили его на глубину с помощью реактивных двигателей, которыми оснащен скафандр. То есть, сделали с ним то же самое, что собирались сделать и со мной.

— Я не собираюсь защищаться, — надменно ответил Эверлейк. — Это было сделано ради веры Ремо.

Тут в разговор вклинилась Дебби.

— Все мы — отец, Пит и я, должно быть, заразились во время церемонии. А через неделю я почувствовала недомогание и стала налегать на шоколад. Как раз тогда ты стал сурово обращаться со мной, избегать меня. И велел мне держаться подальше от Пита.

— Да, дитя мое, — произнес капитан, и в голосе его прозвучала непривычная ласка. Я не мог рассказать тебе, в чем заключается болезнь. Полагал, что сумею сохранить тебя в безопасном неведении. Но оставаться подле тебя не мог. Думаю, теперь ты понимаешь, почему?

— Да. Только зачем тебе понадобилось убивать Пита?

— Один из членов экипажа доложил мне, что Клакстон вошел в твою каюту. Зная, что случится неизбежное, я поспешил к тебе и велел ему выйти. У него на пальце блестело твое кольцо. Я вызвал у тебя такой испуг, что контроль со стороны онерса стал слабее, так как был отвлечен в другую сторону. А еще через некоторое время вы с Питом забились в припадке…

— Почему? — спросил Галерс.

— Если воздержание длится слишком долго, онерс вызывает возбуждение всей нервной системы. Он теряет особый контроль над половыми железами и стимулирует полное расстройство нервной системы, что выражается в припадке «хозяина».

— Значит, я оказался неправ, выдвигая гипотезу об эпилепсии, — сказал Галерс. — А что тогда обуславливает падение сахара в крови и появление инсулина?

— Во время полового возбуждения «хозяина», — пояснил Эверлейк, — онерс пожирает необычайно большое количество глюкозы. Она нужна ему для выработки необходимой нервной энергии, чтобы возбудить «хозяина». И еще для того, чтобы началось выделение половых клеток из мешочка. Это‑то и понижает содержание сахара в крови. Обычно особого вреда это не приносит, так как возбуждение длится, как правило, не более нескольких минут. Но в том случае, когда «хозяева» сдерживаются в присутствии друг друга, что и произошло в данном случае, потребление сахара продолжается. Резкое его падение вызывает защитную реакцию организма в виде выделения адреналина, сначала из головного, а затем — из спинного мозга. Но в кровь его попадает недостаточно, чтобы стать причиной адреналинового шока. Когда «хозяин» теряет сознание, в аналогичную ситуацию попадает и паразит. Он прекращает пожирание глюкозы, пока не придет в себя. Но к тому времени, если убрать сексуальное стимулирование со стороны другого «хозяина», онерс возобновляет свое обычное, спокойное функционирование.

Оглянувшись на дочь, капитан сделал небольшую паузу.

— Когда у Дебби и Клакстона начался приступ, я понял, что наделал. Нужно было сказать им, что их ожидает. Я чувствовал себя очень виноватым, но расслабляться было никак нельзя. Я не доверял Клакстону. Он совсем недавно перешел в веру Ремо. У него был еще чуждый нашему образ мышления и совсем другое понимание общественного долга. Он мог проболтаться обо всем этом властям. И… Повторяю, я не доверял ему и не хотел, чтобы он был с моей дочерью.

Галерс внимательно посмотрел в глаза Эверлейку. За монотонным потоком слов он сумел разглядеть с трудом сдерживаемый гнев.

— Отдавая себе отчет в том, что Клакстон ни за что не прекратит попытки встречаться с моей дочерью, я решил, что… еще одна… еще одна смерть не сделает мои прегрешения более ужасными, чем они были уже к тому времени. Поэтому, я связал его, поместил в спасательную лодку и отправил в земную атмосферу. И только после этого известил Лунную Станцию о болезни, находящейся на борту дочери. Пришлось, разумеется, притворяться несведущим в отношении того положения, в котором она на самом деле очутилась.

Галерс взглянул на Дебби и прочел на ее лице тот же вопрос, который вертелся на языке у него самого.

— Как же вам удавалось избегать воздействия онерса, когда вы сами находились рядом с Дебби как до припадка, так и после?

Эверлейк закрыл глаза.

— Настоящий мужчина способен многое выдержать. — В голосе его снова зазвучал гнев. — Больше я ничего не могу вам сказать. Вы можете только догадываться, почему я не был подвластен онерсу тогда и поддался ему сейчас. Если бы я знал, что должен встретиться лицом к лицу с Дебби, то надлежащим образом подготовился бы к встрече. Однако… Нет, Галерс, давайте не будем больше об этом говорить. По‑моему, я и так уже сказал… наговорил… натворил… более, чем достаточно.

Марк был с ним абсолютно согласен. Он посмотрел на Дебби, которая все еще сидела у стола, и погладил ее по плечу.

— Я вернусь, дорогая. Очень жаль, что мне приходится передать твоего отца властям, но иначе нельзя. Понимаешь?

Она кивнула и, как бы преодолевая какое‑то внутреннее противодействие, слегка прикоснулась к Галерсу.

Он прошел в радиорубку, связался с агентом «Саксвелла», изложил ему возникшую ситуацию и через двадцать минут вернулся в лабораторию. На груде перекушенных проводов лежали кусачки. Дебби сидела за столом.

— Он сказал, куда идет?

Она подняла на Галерса заплаканные глаза.

— К озеру. Сейчас уже подплывает, наверное, к середине.

— Значит, бессмысленно посылать кого‑то в погоню?

— Разумеется. Все равно не успеют. И я не хочу, чтобы успели. Это самое лучшее. Он любил «Короля Эльфов» больше, чем меня, и не смог бы жить взаперти в сумасшедшем доме.

— Знаю. Но меня удивляет, что он не забрал тебя с собой.

— Отец сказал, что у меня есть еще кое‑что, ради чего стоит жить. А сам не смог перенести мысли о том, что все, что он сделал, оказалось напрасным.

Она протянула Галерсу левую руку.

— Перед тем как уйти, папа вернул мне это. А я была уверена, что оно осталось у Пита.

На пальце девушки блестело массивное золотое кольцо со щитом, отражающим брошенное в него копье.

ЭПИЛОГ

Как только был объявлен карантин и все ремоиты, служившие в космосе, выявлены и проверены, Галерс принялся за работу. Он пришел к выводу, что онерс, будучи животным внеземного происхождения, притом с узкоспециализированной физиологией, не смог бы так быстро приспособиться к анатомии человека, если бы предварительно не обитал в подобных человеку существах. Отсюда следовало, что на Мелвилле такие существа есть.

Так оно и оказалось. На других материках Мелвилла обитатели гуманоиды, с которыми у землян не было почти никаких контактов, вследствие политики невмешательства, проводимой Земным Правительством. Эта политика предусматривала запрещение космическим компаниям вести дела с аборигенами, пока они не будут тщательно обследованы антропологическими экспедициями. За последние 50 лет в этом и не было особой необходимости. Самим же ремоитам было разрешено поселиться на планете только потому, что их материк еще не был открыт и, тем более, освоен коренными обитателями планеты, уровень развития которых соответствовал земному средневековью.

Тем не менее, по мнению Галерса, было совершенно невероятным, чтобы ремоиты тайно, в обход законов, не сделали бы попытки обследовать аборигенов на предмет заболеваемости онерсом. И вполне могло оказаться так, что у этих, хотя и неразвитых, с точки зрения земной цивилизации, разумных существ есть способы разрешения этой проблемы.

Молодой врач оказался прав в том, что касалось аборигенов. А ремоиты, пытающиеся скрыть свои «грехи» под покровом тайны, понапрасну страдали почти полстолетия, потому что у обитателей других материков уже тысячи лет существовали свои методы борьбы с онерсами. Они были жестокими, и вследствие недостаточного развития медицины пациенты обычно погибали. Но у этих методов было и преимущество (с их точки зрения). Оно заключалось в том, что при их применении всегда погибал паразит.

Для этого местные жители всегда возбуждали у «хозяина» искусственную лихорадку. Не в силах вынести жар, онерс постепенно втягивал свои нити назад, в брюшную полость, и сворачивался комком, даже образовывал восковую оболочку, чтобы предохранить себя от жара. Когда лихорадка прекращалась, пробудившийся от спячки онерс, сбрасывал воск и снова разветвлялся по всему телу. Но знахари обычно опережали его, разрезая живот пациента для извлечения паразита.

Взяв на вооружение достижение современной науки, Галерс прооперировал большое число туземцев. Все операции прошли успешно — погибали только онерсы. Затем наступил день, когда точно такую же операцию он сделал Дебби.

Двадцатью четырьмя часами позже Галерс вошел в палату, где лежала выздоравливающая девушка.

— Ты чувствуешь себя лучше? — задал он традиционный вопрос.

— Кажется, я вот‑вот взорвусь.

Влюбленного врача охватила тревога. Неужели онерс оставил шрамы в ее психике?

— Глупец! — рассмеялась она. — Я взорвусь, если ты не обнимешь меня и не поцелуешь!

Но взрываться ей не пришлось.

Шоу Боб

ВСТРЕЧА НА ПРАЙЛЕ

Перевод с англ. Н.Колпакова

Кендар ждал несколько тысяч лет, прежде чем увидел второй космический корабль. На первом его привезли и оставили на этой планете, где не было даже признаков пищи, где два раскаленных солнца семнадцать месяцев в год непрерывно изливают потоки света, так что скалы расплавляются и растекаются черными реками. Если бы не способность Кендара изменять свое тело, он давно бы умер от голода, жажды и зноя. В сущности он и так был почти мертв, и ему ничего другого не оставалось делать, как ждать.

И он ждал.

— Держу пари на десять стеллеров, — заметил Сарджнор своему напарнику Войсею, — что мы увидим корабль с вершины этого холма.

— Как, уже?!

Войсей беспокойно заерзал в кресле и принялся крутить верньеры на локационной установке.

"Ничего себе "уже"!" — подумал Сарджнор. Ему казалось, что прошла сотня лет с тех пор, как корабль-матка выбросил шесть своих съемочных модулей на южном полюсе этой черной планеты, а потом взмыл обратно в небо, чтобы, сделав полвитка, опуститься на северном.

На выполнение всего маневра кораблю понадобились какие-то полчаса, а людям в модулях пришлось потеть под тройной перегрузкой двенадцать дней, пока их машины бороздили поверхность планеты.

Машина достигла вершины холма; горизонт — линия, отделяющая звездный мрак от мертвого мрака планеты, — отодвинулся, и Сарджнор увидел в милях пяти от себя сверкающие огни, отбрасываемые "Сарафандом" на равнину.

— А ты, Дейв, оказался прав, — сказал Войсей (Сарджнор усмехнулся, заметив нотку уважения в его голосе). — Надо полагать, мы раньше всех вернемся на корабль. Что-то я не вижу огней других кораблей.

Сарджнор кивнул. Строго говоря, все шесть модулей должны были находиться на одинаковом расстоянии от корабля-матки, образуя идеальный круг. Так оно и было на большей части пути, где аппараты жестко выдерживали график съемки, чтобы данные, передаваемые ими на матку, всегда приходили с шести равно удаленных точек. Любое отклонение от графика могло повлечь за собой искажения на карте планеты, составляемой на доске корабельной вычислительной машины. Радиус охвата каждого съемочного модуля равнялся пятистам милям. И когда до матки оставалась половина этого расстояния, работу можно было считать законченной. Давно уже стало неписаной традицией на последних милях устраивать нечто вроде гонок — с шампанским для победителя.

Модуль Пять, аппарат Сарджнора, только что пересек низкую, но обрывистую гряду холмов, и Сарджнор полагал, что, по крайней мере, еще двум модулям придется потерять время на преодоление этого препятствия. Что ж, было бы здорово закончить выигрышем шампанского службу в картографическом управлении.

Из динамика загремел голос капитана Эвмука, находившегося на борту корабля-матки.

— Говорит "Сарафанд". Всем модулям геодезической съемки остановиться. Выключить моторы и не двигаться с места до особого распоряжения. Это приказ!

Не успел голос Эвмука замереть, как радиомолчание взорвалось: модули, словно вспугнутые, враз заговорили, и из громкоговорителя посыпались сердитые возгласы.

Модуль Пять как ни в чем не бывало продолжал во мраке идти вперед.

— Видимо, ошибка вышла какая-то, — сказал Сарджнор, — но ты, Войсей, лучше притормози машину и заглуши моторы.

— Зачем? Этот Эвмук просто чокнулся! Что там еще за беда могла приключиться?..

Без всякого предупреждения ультралазерная вспышка с "Сарафанда" расколола ночь на сверкающие осколки, и склон холма перед пятым модулем вздыбился к небу. Войсей резко нажал на тормоза, и машина, пробуксовав немного, остановилась у сверкающего края траншеи, оставленной ультралазером. Упавший сверху осколок камня дробно и оглушительно застучал, скатываясь по крыше, затем наступила мертвая тишина.

— Говорит "Сарафанд"! — вновь загремело в репродукторе. — Повторяю: ни один съемочный модуль не должен делать попыток подойти к кораблю. Каждого, кто нарушит приказ, я буду вынужден уничтожить!

Сарджнор нажал на кнопку радиопередатчика.

— Алло, Эвмук. Говорит Сарджнор, модуль Пять. Капитан, может быть, вам лучше сообщить нам, в чем дело…

Наступила небольшая пауза, затем Эвмук заговорил снова:

— На картографическую съемку планеты отправилось шесть модулей, а теперь их семь. Вряд ли нужно добавлять, что один лишний.

Тревога, словно судорога, прошла по телу Кендара. Он внезапно осознал, что допустил оплошность. Он испугался вовсе не потому, что пришельцы обнаружили его раньше времени, или потому, что у них было более мощное оружие, чем у него.

Ошибка его была в другом: он дал возможность машине, чей внешний облик скопировал, подойти к космическому кораблю достаточно близко, чтобы ее заметили с борта.

Тревога Кендара улеглась, когда он уловил волны страха и замешательства, исходившие от людей в машинах. Существа с подобной психикой никогда не вызывали у него серьезных затруднений. Он остановился, как и они, посылая вперед луч света и время от времени испуская серию радиоволн: на той же частоте, что пришельцы, модулированную их речевой вязью.

На то он и был Кендаром, самым умным, самым способным и самым одиноким существом во Вселенной. Все, что ему нужно было делать сейчас, так это ждать.

Двенадцать человек говорили одновременно. Шесть команд пытались осознать сообщение Эвмука.

Седьмой модуль появился на планете, где нет никакой атмосферы, на планете, которая не только абсолютно безжизненна, но и стерильна в строгом смысле этого слова. Ни один из самых стойких вирусов не мог бы остаться в живых под лучами двойного солнца Прайлы 1. Эвмук снова вышел в эфир.

— Я готов рассмотреть ваши предложения о том, что делать дальше, но давайте высказываться по одному.

Нотки упрека в его голосе оказалось достаточно, чтобы гвалт мгновенно утих, однако Сарджнор чувствовал, как среди экипажей растет паника. Беда в том, что работа на геодезическом модуле никогда не становилась профессией слишком простой она была. Сюда нанимались ловкие малые на год-два, чтобы сколотить состояние, а потом начать собственное дело. И вот теперь сама мысль об опасности навела на них ужас.

Сарджнор вначале едва не вспылил, но потом успокоился, вспомнив, что и сам чуть не поддался панике. Он нанялся в картографическое управление шестнадцать лет назад вместе с двумя двоюродными братьями. Те давно уволились и открыли собственную фирму, куда была вложена большая часть денег, накопленных Сарджнором. Правда, сейчас Крис и Карл требовали, чтобы он лично принял участие в делах фирмы, а не то пусть забирает свои капиталы. Вот почему ему пришлось официально уведомить начальство о своей отставке. В тридцать шесть лет он собирался, наконец, зажить по-человечески: играть в гольф, ездить на рыбалку, а может, жениться и обзавестись семьей. Жаль, что седьмой модуль встал на его пути.

— Капитан Эвмук, по-видимому, здесь до нас побывало другое картографическое судно, — быстро затараторил Гилпси с модуля Три. — Быть может, вынужденная посадка?

— Нет, — твердо ответили с "Сарафанда". — Такая возможность исключается.

Сарджнор нажал на переговорный ключ и спросил:

— А нет ли здесь какой-нибудь подземной установки?

— Карта планеты еще не закончена, однако корабельный компьютер просмотрел все имеющиеся данные. Результат отрицательный.

В разговор снова вмешался Гилпси с Третьего:

— Я понял так, что этот лишний модуль никаких попыток установить связь с кораблем или с нами не сделал. Почему?

— Могу только предположить, что он нарочно затесался в ряды наших модулей, чтобы подобраться как можно ближе к кораблю. Зачем — пока не знаю, однако мне это совсем не нравится.

— Хорошо, но что мы теперь будем делать?

Этот вопрос прозвучал сразу с нескольких сторон.

Последовало длительное молчание прежде, чем Эвмук заговорил:

— Я отдал команду "Стоп!" всем модулям потому, что не хотел рисковать кораблем. Но сейчас, я вижу, риск необходим. Разрешаю всем модулям подойти к кораблю на расстояние тысячи ярдов для осмотра. Каждый, кто подойдет, ближе, будет уничтожен, причем без предупреждения. Понятно? Ну, а теперь: "Шагом марш!"

Когда модуль Пять остановился в тысяче ярдов от "Сарафанда", вдали, за большим кораблем, мерцал только один огонек. Бывалый геодезист пристально вглядывался в него.

— Хотел бы я знать, что там такое, — сказал его напарник.

— Почему бы тебе просто не спросить его об этом? — ответил Сарджнор.

Войсей несколько секунд сидел неподвижно.

— Ладно, сейчас спросим.

Он нажал на переговорный ключ.

— Алло, говорит Войсей, модуль Пять. Мы уже возле корабля. Кто там подходит следующий?

— Ламерекс, модуль Один, — донесся ободряюще знакомый голос. — Хелло, Виктор, Дейв! Рад видеть вас… если, конечно, это вы.

— Разумеется, а ты что думал?

Послышался несколько деланный смех Ламерекса:

— Даже не берусь предполагать…

Войсей собирался выключить микрофон, но затем передумал:

— Надеюсь, Эвмук разберет, что к чему, и без разговоров разнесет в клочья эту семерку, пока она не выкинула что-нибудь с нами.

— А если она ничего выкидывать не собирается, тогда как? Быть может, она просто рада нас подразнить, — заметил Сарджнор и вытащил бутерброд. Он рассчитывал плотно закусить бифштексом на борту корабля, но, похоже, обед запаздывает.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Войсей.

— Даже на Земле есть птицы, которые охотно имитируют голос человека; обезьяны, которые любят во всем подражать людям, причем без всякой задней мысли. Такова манера их поведения, и только. Быть может, эта штука просто сверхподражатель и принимает форму любого нового предмета, который видит, просто так, даже не желая того.

— Существо, способное принять форму сорокафутовой машины?! Ну, Дейв, знаешь ли! Я поверил тебе насчет драмбонсов, но тут ты хватил через край.

Сарджнор передернул плечами и опять принялся за бутерброд. Он видел драмбонсов во время своей сто двадцать первой поездки, на планете с огромным притяжением. То были животные в форме колеса, у которых, в противоположность людям и большинству других живых существ, кровь оставалась постоянно на месте, внизу, а тело непрерывно вращалось, обеспечивая циркуляцию. Бывалому геодезисту с большим трудом удавалось убедить новичков, что драмбонсы действительно существуют — драмбонсы и сотни других не менее странных существ. Главный недостаток нынешних сверхстремительных рейсов состоял в том, что путешествия теперь ничем не обогащали разум и не расширяли кругозор. Войсей, например, находился на расстоянии пяти тысяч световых лет от Земли, но поскольку дороги он и не заметил, то мысленно все еще не вышел дальше орбиты Марса.

На видеоэкране модуля Пять постепенно возникали другие машины, пока наконец все семь не выстроились на равном удалении вокруг черной остроконечной башни "Сарафанда", образовав правильную окружность. Капитан Эвмук хранил молчание, пока машины выполняли маневр, однако реплики, подаваемые командами модулей, продолжали непрерывно доноситься из репродуктора. Кое-кто, видя, что все живы-здоровы и ничего плохого не происходит, с каждым новым мгновением все больше оправлялся от страха. Посыпались шутки…

Смех тотчас оборвался, когда наконец заговорил Эвмук.

— Прежде чем выслушать ваши предложения, — сказал он спокойно, — я хочу напомнить вам приказ — не подходить к кораблю ближе тысячи ярдов. Каждый, нарушивший его, будет немедленно уничтожен. Теперь приступим, как говорится, к прениям.

Наступившее радиомолчание первым прервал самоуверенный и резкий голос Поллена из модуля Четыре. Он побывал в шестнадцати экспедициях и теперь писал книгу о своих впечатлениях. Правда, он ни разу не дал Сарджнору взглянуть на рукопись, и последний сильно подозревал, что его, Сарджнора, Поллен выставил в комической роли этакого всезнающего старожила.

— Мне кажется, — начал было высокопарно Поллен, — что мы здесь имеем дело с классической задачей по формальной логике…

— Короче, Поллен, — сердито прервал его кто-то.

— Хорошо. Так вот, факт остается фактом. Нам надо найти выход из создавшегося положения. Основные параметры задачи таковы: имеется шесть наших ничем друг от друга не отличающихся машин и притаившаяся среди них седьмая…

Сарджнор резко нажал на переговорочный ключ.

— Вношу поправку, — сказал он спокойно.

— Это кто, Сарджнор? — спросил Поллен. — Как я уже сказал, седьмая машина…

— Вношу поправку.

— Это Сарджнор, не так ли? Ну, что тебе надо, Дейв?

— Мне? Просто хочу помочь тебе в логических рассуждениях, Клиффорд. Мы имеем дело с шестью машинами и одним очень интересным живым существом…

— Что?!

— Да… С серым человеком.

Сарджнор терпеливо ждал, когда шум стихнет, искоса поглядывая на сердитое лицо своего напарника. Неужели и он сам выглядел так, когда впервые услышал об этом создании? Предания о нем не были широко распространены, однако нет-нет да и встречались на планетах, где воспоминания коренных обитателей уходили достаточно глубоко в прошлое. Как обычно, факты искажались, но суть оставалась всегда неизменной: серые люди, их борьба с белыми и поражение.

Серая раса не оставила следов, которые смогла бы найти позднейшая армия археологов-землян, однако мифы продолжали существовать. И самым интересным для тех, кто хотел и умел слушать, было то, что рассказчики — не важно, на что они были похожи и какой образ жизни вели: ходили ли по земле, летали по воздуху, плавали или ползали, — называли серых людей тем же словом, каким звали и себя.

— Какой такой серый человек? Что он из себя представляет?

Вопрос этот задал Карлен из модуля Два.

— Большое серое чудовище, монстр, которое может превратиться в любую вещь или в любое живое существо, — объяснил Поллен. — Сарджнор без него и шагу ступить не может и таскает его по всей Галактике.

— Он не может превратить себя в любой предмет, — возразил Сарджнор. Он может изменить только свой внешний облик, а внутри остается все тем же серым человеком. Ты можешь не соглашаться со мной, Клиффорд.

— Я тебя понимаю, Дейв. Серый человек подтвердил бы каждое твое слово…

— Попросим капитана Эвмука пройтись по блокам хранения ксенологических данных и определить: во-первых, вероятность существования серых людей; во-вторых, возможность, что седьмой модуль — один из них.

Сарджнор отметил про себя, что на сей раз шуток не последовало, и вздохнул облегченно. Если он прав, то времени на разговоры у них не осталось. По сути говоря, времени, видимо, вообще было мало. Яркое двойное солнце уже вставало над горизонтом, образованным зубчатыми вершинами далеких гор. В ближайшие семнадцать месяцев планета будет двигаться слишком близко к этим двум раскаленным сгусткам материи, и Сарджнору хотелось бы убраться подальше от Прайлы 1 на это время. Однако этого хотели и не только люди.

* * *

Кендар был весьма удивлен, заметив, что со все возрастающим интересом следит за мыслями этих съедобных созданий.

Его раса никогда не создавала машин, она полагалась на силу, ловкость, быстроту и изменчивость своих больших серых тел. Вдобавок к своему врожденному пренебрежению к технике Кендар несколько тысяч лет провел в мире-пекле, где не выдержали бы никакие машины, как бы хорошо они ни были сконструированы. Поэтому его потрясла мысль, сколь сильно эти хрупкие съедобные создания зависят от своих изделий из металла и пластика. Больше всего его поразило открытие, что, оказывается, металлические скорлупки служили им не только средством передвижения, но и средством сохранения и поддержания жизни.

Кендар попробовал на минуту представить себе, как он вверяет свою жизнь заботам сложного и часто портящегося механизма, но сама мысль заставила его содрогнуться от страха. Он поспешно отбросил ее прочь и сосредоточил свой страшный разум на задаче подобраться как можно ближе к кораблю, чтобы подавить волю и разум всех, кто в нем сидит. Прежде всего, это нужно сделать с тем, кого они называют капитаном Эвмуком, и сделать раньше, чем он пустит в ход свое страшное оружие.

Именно это стало причиной его ошибки, когда он пытался подчинить себе такое создание, как капитан Эвмук.

Сарджнор посмотрел на медную дощечку с лаконичной надписью, приклепанную к корабельной вычислительной установке. На попечение этого искусственного разума они отдавали свою жизнь с первой и до последней минуты каждой картографической экспедиции.

На дощечке было написано:

Э.В.М.У.К.

Члены экипажа полагали, что эти буквы означают: электронная вычислительная машина управления кораблем. Но насколько это соответствует истине, никто точно не знал. Люди, понял внезапно Сарджнор, имеют привычку ко многому относиться, как к само собой разумеющемуся.

Спокойно и тихо, борясь со все усиливающимся чувством голода, Кендар приготовился к атаке.

* * *

Сарджнор с удивлением посмотрел на свою правую руку.

Он собирался выпить стаканчик кофе, чтобы смочить высохшее горло, и потянулся к трубке питания. Рука на четверть дюйма оторвалась от кресла и снова бессильно упала на подлокотник, Сарджнор инстинктивно пытался помочь себе левой, но она тоже не двигалась, и тут он сообразил, что парализован.

Целую минуту геодезист тупо глядел перед собой, а, придя в себя, увидел, что совершенно выдохся в борьбе со своими одервенелыми мускулами. Змейки холодного пота бежали по всему телу. Он взял себя в руки и оценил обстановку, стремясь понять, как это получается, что он все еще способен управлять хотя бы глазными мышцами.

Напарник также был парализован — лишь едва различимая дрожь лицевых мускулов выдавала, что Войсей еще жив. Геодезист бывал на планетах, где животные, защищаясь, окружают себя полем, способным подавлять нервную деятельность других животных. Такие существа чаще всего встречались на планетах с очень большим притяжением, где хищные звери были столь же вялы и медлительны, как их жертвы. Сарджнор попробовал было заговорить с Войсеем, но, как и ожидал, оказался не в состоянии управлять голосовыми связками.

Вдруг до его сознания дошло, что из громкоговорителя по-прежнему раздаются чьи-то голоса.

— Что тут особо думать, — говорил Поллен. — Обыкновенная логическая задача для первокурсников. Это как раз по твоей части, Эвмук. Скажем, ты называешь номер модуля и даешь ему команду — отступить на столько-то ярдов назад. Таким образом настоящие шесть машин отделяются от седьмой или же по одной команде отойдут сразу две…

Сарджнор проклял свою неспособность двинуться с места и дотянуться до переговорного ключа, чтобы заткнуть, пока не поздно, глотку Поллену, но в это время слова последнего потонули в пронзительном, диссонирующем завывании мешающей радиостанции. И Сарджнор с чувством облегчения понял, что это вступил в действие седьмой модуль. Поллен чуть было и не подписал им всем смертный приговор.

Более практично было бы попросить Эвмука обстрелять по очереди каждый модуль маломощным лазерным лучом. Даже если серый человек в состоянии это выдержать, спектрографический анализ обнаружил бы, что у него другой химический состав. Можно было бы еще отдать всем модулям приказ выпустить на равнину своих маленьких ремонтных роботов. Сарджнор сильно сомневался, чтобы чужак сумел повторить маневр, где нужно разделить самого себя на две части.

Существенный недостаток этих способов заключался в том, что серый человек не дал бы людям времени на их осуществление. Правильное решение, если оно есть, должно давать мгновенный ответ, и Сарджнор не верил в свою способность найти его.

Только в силу привычки он вновь и вновь продолжал анализировать ситуацию, перебирая по одному имеющиеся данные, и вдруг понял, что означали доносившиеся из репродуктора голоса. Раз Поллен и другие могли переговариваться между собой, значит, они вне пределов досягаемости серого человека. Значит, тот может воздействовать на людей лишь на относительно небольшом расстоянии.

Открытие его воодушевило. Сарджнор окинул взором видеоэкраны. Неподалеку находились два модуля. Остальные четыре машины были много дальше, на противоположной стороне круга, и, как он заметил, одна из них мигала фарами в робкой попытке перейти на связь с помощью азбуки Морзе. Сарджнор не стал тратить время на расшифровку передаваемого сообщения — частью оттого, что давно забыл эту азбуку, а частью оттого, что все свое внимание сосредоточил на двух соседях, один из которых наверняка был врагом. Вот высоко в небе на фоне звезд замигал огнями "Сарафанд" — это Эвмук откликнулся уверенными высокоскоростными гроздьями точек и тире. Сарджнору хотелось рассмеяться — уж очень кстати Эвмуку не забыли преподать уроки азбуки Морзе.

Продолжающийся вой чужой радиостанции мешал думать, но Сарджнор не сдавался. Смутная, еще расплывчатая идея начала оформляться в его мозгу. Тут, кажется, есть какое-то противоречие…

Войсей потянулся правой рукой к панели управления и включил двигатели. На какое-то мгновение Сарджнор решил, что состояние парализованности кончилось, но тут же убедился, что сам он по-прежнему не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Лицо Войсея побелело, как мел, на подбородке блеснула слюна, и Сарджнор понял, что его напарник действует, как механизм, дистанционно управляемый седьмым модулем. Ну, кажется наступил последний час, подумал Сарджнор. Серый человек решил двинуть вперед их машину, чтобы отвлечь внимание Эвмука. Бывалого геодезиста чуть не хватил удар при мысли, что уж кого-кого, а Эвмука отвлечь никак не удастся, и что он, не задумываясь превратит в пар любого, кто переступит невидимую границу тысячеярдной зоны.

Машина медленно двинулась по шероховатому грунту.

Сарджнор предпринял еще одну отчаянную попытку освободиться от невидимых пут, но все было напрасно. Что задумал седьмой модуль? Радиус действия его ограничен, так что, видимо, он решил совершить отвлекающий маневр, чтобы самому подобраться ближе к "Сарафанду". Но ведь это означает надежду.

Казалось, истина озарила своим светом мозг бывалого геодезиста, но тут же он испугался еще сильнее, если это было возможно. "Я знаю правду, говорил он про себя, — но я не должен о ней думать потому, что серый человек умеет читать мысли на расстоянии. Если я стану думать об этом…"

Руки Войсея легли на рычаги управления двигателями, и модуль рванулся вперед…

"…то серый человек узнает, что… Замолчи! Думай о чем-то другом: о шампанском, которого тебе, может быть, не придется никогда отведать, о драмбонсах, катающихся в собственной луже крови, закрытой со всех сторон, но ни в коем случае не думай о… Ой, я чуть было это не сделал… Я почти подумал о об… А-а: я не в силах удержаться… Эвмук!!!"

* * *

Расстояние, отделявшее Кендара от космического корабля, было столь мало, что, будь он в лучшей форме, он пересек бы его в два прыжка. Сейчас на это уйдет чуть больше времени, но Кендар твердо знал, что остановить его никто не успеет. Он кинулся вперед. За ним, чуть медленнее, чем он ожидал, двинулись к кораблю две машины, взятые им под свое управление. Одно из сидевших съедобных созданий тщетно старалось подавить какую-то мысль, но сейчас не время было заниматься этим. На ходу меняя окраску и форму, Кендар благополучно прошел нужное расстояние — и торжествующе вонзил в корабль свои разум и волю.

Никакого эффекта.

И тут по нему с силой, достаточной, чтобы в мгновение ока уничтожить любое живое существо, ударил ультралазерный луч. Боль была мучительной. Такой ему еще не приходилось испытывать. Но хуже всякой боли оказались мысли, которые он ясно прочел в умах тех, кто находился в корабле, — умах холодных, суровых и решительных.

И в первый раз в жизни его объял страх.

Через мгновение он был мертв.

* * *

Сарджнор, сытый и довольный, откинулся в кресле, закурил трубку и снисходительным взглядом окинул кают-компанию "Сарафанда". Во время торжественного обеда он принял твердое решение, и знал, что оно правильно. Его вполне устраивает роль самого бывалого члена экспедиции. Пусть более ловкие малые выставляют его в своих книгах в смешном виде, а двоюродные братья исключат его, если хотят, из дела — он намерен остаться в картографическом управлении, пока не загнется. Тут его призвание, тут его жизнь.

На противоположном конце стола Поллен вносил в блокнот заметки о прошедшей экспедиции.

— И тогда ты, Дейв, уразумел, что серый человек просто не в состоянии понять машинную философию? — спросил Поллен.

— Да. Серый человек даже в лучшие времена не пользовался машинами. А тысячи лет, проведенные на Прайле 1, где никакая машина не выдержала бы, привели к тому, что наша прочно связанная с машинами жизнь оказалась для него чем-то непостижимым.

Сарджнор затянулся ароматным дымом, глянул сквозь видеоэкран туда, где низко над планетой сверкало яркое двойное солнце, и его охватило мимолетное чувство симпатии к огромному существу, чьи останки все еще валялись на черной выжженной равнине. Это существо так дорожило своей жизнью, что ему и в голову не приходило доверить ее чьим-то, кроме собственных, заботам.

Кэтрин Маклин

НЕОБЫКНОВЕННОЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

— Черт побери! А ведь он и вправду взялся за дело! Ты слышишь?

Сквозь открытый люк кабины управления падал солнечный луч и доносился отдаленный голос. Этот голос говорил и умолкал, снова говорил и снова умолкал, но слова сливались в сплошной неясный гул.

— Он вышел и читает им проповедь!

Инженеры приводили в порядок двигатели.

— А может быть и нет. — сказал Чарли, младший инженер. — Ведь он не знает их языка.

— Ему на это наплевать, проповедовать он все равно будет, — сказал Гендерсон, старший инженер и навигатор.

Чарли спросил:

— Почему Миссионерское общество дало ему корабль? Он всем действует на нервы, у него прирожденный дар не ладить с людьми…

— Это-то понятно, — проворчал Гендерсон. отвинчивая гайку. Он был мускулистый, коренастый человек с резкими движениями, привыкший терпеливо относиться к странностям ближнего. — Миссионерское общество просто хотело избавиться от него. А дальше чем сюда его не пошлешь.

Голос, доносившийся снаружи, был звучным и уверенным.

— Бедняга думает, что ему оказали честь, — добавил Гендерсон и вывинтил гайку. Гайка с глухим стуком упала на мягкую обивку пола.

— Во всяком случае, — заметил Чарли, орудуя отверткой, — переводной машиной он пользоваться не может. Она еще не отлажена, мы не знаем как следует их языка. Он не может говорить с ними, раз они его не понимают.

— Ты думаешь? — Гендерсон захватил ключом следующую гайку и сердито повернул ее. — А что, по-твоему, он делает сейчас? Именно проповедует, ни больше, ни меньше.

В машинном отделении было жарко и душно. Чарли выпрямился и вытер лоб.

— Тогда пусть его. Раз они не понимают, то не станут и слушать.

— Мы с тобой не слушали, но нам он все равно проповедовал — нам, — резко произнес Гендерсон. — Скажи спасибо, что мы так удачно нашли планету для высадки и не успели сойти с ума! Такой человек опасен для корабля!

Гендерсон был консерватор. Он предпочитал регулярные полеты с обычной командой и большим числом пассажиров. Только утроенная плата и тройная страховая премия сманили его в этот рейс.

— О… Я лично ничего не имею против проповедей… — Чарли говорил кротко, но взгляд, который он бросил в сторону кабины управления, был несколько напряженным.

— Не стесняйся, говори прямо. Всякие там околичности нужны только в полете, когда все заперты в одной кабине. Я стреляный воробей, Чарли, меня не проведешь. Тебе это не нравилось, да?

— Пожалуй, — задумчиво произнес Чарли. Его пристальный взгляд был неподвижен. — Не могу сказать, чтобы мне это нравилось. Проповедник он неважный. В барах я встречал получше…

Теперь голос проповедника сопровождало что-то вроде глухого эха.

— Он включил переводную машину, Гендерсон. Ему надо помешать.

Чарли был рыж, долговяз, кроток, примерно одного возраста с проповедником; Гендерсон предостерегающе положил ему руку на плечо.

— Я сам. — сказал он и поднялся по трапу в кабину управления.

Кабина была ярко освещена солнцем, проникавшим сквозь арку раскрытого люка. Люк был защищен прозрачной пластикатовой пленкой с ионным покрытием, свободно пропускающей воздух, но непроницаемой для микробов и насекомых.

Инженер повесил на плечо респиратор, взял мундштук в зубы и двинулся сквозь пленку. Она обвила его и склеилась за спиной, заключив его как бы в просторный кокон. Миновав люк, Гендерсон шагнул в металлическую раму, похожую на крокетные ворота в человеческий рост, и приостановился, ожидая, пока рама стянет пленку петлей и заклеит разрыв.

Они пользовались этой тонкой оболочкой вместо скафандра, так как воздух планеты был пригоден и даже приятен для дыхания. Оболочка была лишь мерой предосторожности против инопланетной инфекции.

Вокруг звездолета расстилался травянистый луг с негустым лесом, за ним с одной стороны виднелась синяя полоса моря, а с другой — туманная низкая гряда далеких синевато-зеленых гор. Это было так похоже на пейзажи южных штатов, знакомые Чарли с детства, что молодой инженер заплакал от волнения, когда впервые вышел из корабля. Гендерсон не плакал, но он тоже был потрясен тем, что они нашли планету, такую прекрасную, так похожую на Землю.

Внизу, около трапа, чернела на лугу переводная машина, все еще в ящике на колесной платформе. Это был один из самых новых индуктивных языковых анализаторов; проповедник взял его, надеясь найти населенную планету.

Достопочтенный Уинтон торжественно восседал на ящике, скрестив ноги, словно король на троне. Он говорил плавно, с мягкими интонациями опытного оратора, и прозрачный пластикат слегка приглушал его голос.

Туземцы слушали. Они сидели вокруг ящика и смотрели.

Они были безволосы, только на локтях и коленях у них росли пучки шерсти. Время от времени один из них вставал, бормотал что-то и убегал; иногда приходили другие и тоже садились слушать.

— Не отчаивайтесь, — призывал Уинтон, и голос его звучал, как колокол. Теперь, когда я показал вам свет, вы знаете, что жили во тьме и грехе всю свою жизнь, но не отчаивайтесь…

Переводная машина могла усвоить большое количество слов и фраз на любом языке; если в нее вводили перевод полусотни слов, она на их основе могла воссоздать грамматическую схему туземного языка; и она выдавала перевод любого слова, которое твердо знала. Накануне Гендерсон нашел значение нескольких туземных слов и ввел их в машину, и теперь она глухим низким голосом добросовестно переводила то знакомое, что встречалось в речи проповедника. Ее громовой голос был голосом Гендерсона записанным через фильтр и усиленным в двадцать раз.

— Я… СВЕТ… ВАМ… ВЫ… ЖИЛИ… ТЬМА… ЖИЗНЬ…

Туземцы сидели на траве и слушали в терпеливом недоумении.

— Отец Уинтон, — окликнул Гарри.

Но Уинтон ничего не слышал. Он продолжал говорить, и в голосе его были кротость и прощение.

— Нет, скажите себе только: "Я жил в заблуждении, но теперь я знаю истинный путь к праведной жизни".

Машина переводила:

— СКАЖИ… СЕБЕ… Я… ЖИЛ… ПУТЬ… ЖИЗНЬ…

Гендерсон решил не сообщать проповеднику, что именно переводит машина. Но это надо было прекратить.

— Отец Уинтон!

Проповедник повернулся и благосклонно взглянул- на него.

— В чем дело, сын мой? — Он был моложе инженера и беззаветно верил в свою правоту.

— Сын мой… — пророкотала машина на туземном языке, и туземцы уставились на Гендерсона.

Гендерсон выругался. Туземцы подумают, что он сын Уинтоиа! Но проповедник не знал, что сказала машина.

— Не бранитесь, — мягко произнес он. — В чем дело, Гарри?

— Простите, — сказал Гендерсон, опираясь руками о край ящика. — Выключите ее, будьте добры.

— Добры, — прогремела машина.

Проповедник выключил ее.

— Да? — сказал он, наклоняясь. Он был одет по-старомодному: обтянутые темно-серые брюки и черная рубашка. Гендерсон ощутил смутную неловкость за свои шорты и открытую волосатую грудь.

— Отец мой, неужели вы думаете, что поступаете правильно, проповедуя этим людям? Переводная машина еще не отлажена, и мы ничего не знаем о них. Ученые никогда не заговаривают с туземцами, пока не изучат хорошенько их образа жизни, Я хочу сказать, вы чересчур спешите. Еще рано давать им советы.

— Я пришел, чтобы дать им совет, — мягко возразил Уинтон. — Им нужна моя духовная помощь. Антропологи приходят наблюдать. Они не вмешиваются в то, что наблюдают, — иначе объект наблюдения изменился бы. Но я здесь не для наблюдений, а для помощи. Почему я должен ждать?

Уинтон был весьма искусен в силлогизмах, он всегда ухитрялся повернуть дело так, что оказывался логически правым, хотя Гендерсон был уверен, что он почти всегда ошибается.

— Откуда вы знаете, что им нужна помощь? — спросил инженер. — Может, они живут именно так, как надо.

— Полноте, это просто дикари, а не ангелы. Я почти уверен, что они пожирают друг друга, или истязают, или совершают человеческие жертвоприношения.

— Человекоподобные жертвоприношения, — пробормотал Гендерсон.

— Не играйте словами. Вы сами знаете, что у них должны быть какие-то дикие и гнусные обычаи. Дикари на Земле обычно устраивали оргии и совершали жертвоприношения весной. Здесь сейчас весна, — великий Предначертатель, вероятно, привел нас сюда вовремя, чтобы помешать им.

— О господи! — сказал Гендерсон, вытирая лоб. — Если у здешних туземцев есть весенние обряды, а это вполне возможно, то они наверняка убеждены, что это придает силу солнцу, способствует урожаю и уловам рыбы. Они непременно верят, что без обрядов лето никогда не вернется и они погибнут от голода. Если Уинтон вмешается, они попросту убьют его.

Отец мой, уверяю вас, вмешиваться опасно. Давайте вернемся и сообщим об этой планете. Правительство пришлет сюда ученых. Ведь если ученые обнаружат потом, что мы вмешивались в обычаи туземцев, они сочтут это преступлением. Нас будут ругать в научных журналах.

Проповедник вспыхнул.

— Не думаете ли вы, что я трус, который боится гнева безбожников? Не думаете ли вы, что мы попали сюда случайно? Великий Предначертатель не случайно прислал меня сюда. Я ответствен перед ним, а не перед вами или перед вашими друзьями учеными. Я выполняю его веления! — Он подался вперед и впился в Гендерсона взглядом фанатика. — Ступайте оплакивать свою репутацию куда-нибудь в другое место.

— Антропология не любит подобного вмешательства, — произнес Гендерсон.

Уинтон сверкнул на него глазами.

— Но вы ведь не ученый, Гарри! Вы механик, инженер, так?

— Это верно, — согласился Гендерсон.

Уинтон кротко сказал:

— Тогда почему вы не возвращаетесь на корабль, к своим механизмам?

— Будут неприятности, — мягко сказал Гендерсон.

— К неприятностям я готов, — ответил достопочтенный Уинтон так же мягко. Он достал из своей сумки большой старомодный револьвер и положил его на колено.

Гендерсон пожал плечами и поднялся обратно по трапу.

— Ну и что? — Чарли с чашкой кофе в свободной руке заканчивал проверку регуляторов горючего.

Гарри молча прорезал пластикатовую оболочку, сорвал с себя тонкую пленку, смял ее в комок и бросил в мусоросборник.

— Он сказал, чтобы я занимался своими делами. Так я и поступлю.

Голос проповедника зазвучал снова, и время от времени машина произносила слова на местном наречии.

— Переводчик включен, — заметил Чарли.

— Пускай. Из всей длинной речи этого червяка он перевел только "я жизнь — путь". — Гендерсон мрачно повернулся к книжному шкафу и достал "Руководство к наблюдению и поведению на планетах других миров с примерами".

— Все равно надо прекратить это! — Чарли стал подниматься по трапу.

Гендерсон пожал плечами.

— Попробуй. Пойди и скажи ему, что мащина не действует. Мне надо было бы самому сказать это. Но если я сейчас подойду к нему, я его задушу!

Чарли скоро вернулся.

— Все в порядке. Туземцы боятся Уинтона, но ящик им нравится. И они думают, вероятно, что ящик говорит сам по себе, а Уинтон только лопочет что-то бессмысленное.

— Это так и есть. Они правы.

— Я вижу, он тебе не нравится, — Чарли принялся разыскивать в шкафу второй экземпляр справочника для разведочных групп. — Я сказал Уинтону, что он производит на туземцев плохое впечатление. Это остановило его. Он сказал, что отложит проповеди на недельку, а пока будет изучать туземцев. Но он добавил при этом, что мы должны наладить машину так, чтобы она переводила все его слова. — Чарли улыбнулся. — Так что время у нас есть.

— Время для чего? — проворчал Гендерсон, не поднимая глаз от справочника. — Уж не думаешь ли ты, что мы можем переубедить Уинтона? Этот болван считает, что вмешиваться в чужую жизнь — его священный долг. А попробуй-ка отговорить какого-нибудь болвана от его "священного долга"! Он вмешается и в пиршество людоедов! Так я надеюсь, во всяком случае… Он говорит, что намерен помешать их весенним обрядам. Если у них есть жертвоприношения или что-нибудь еще, что ему не по вкусу, то он помешает этому.

Чарли наклонился к Гендерсону.

— Послушай, мы даже не знаем, есть ли у здешних туземцев весенние обряды. Может быть, их вовсе нет. Или есть, но Уинтон не сможет помешать им. Может быть, нам не о чем беспокоиться. Только нужно пойти и посмотреть. Мы можем написать обо всем, что увидим, и это будет напечатано, когда мы вернемся. — Заметив выражение лица Гендерсона, он добавил: — Может быть, если понадобится, мы сломаем переводную машину:

* * *

Приближалось время дождей. Мелкая река текла в узком русле, и рыбы было много. Спет работал быстро: выбирал рыбу из ловушек, снова опускал ловушки в воду, засаливал рыбу.

Он устал, но ему было приятно вспоминать пиршество прошлой ночи и предвкушать пиршество нынешней. В эту пору были особые кушанья из трав, кореньев и рыбы.

Сегодня вечернее пиршество может оказаться последним для него, ибо на горизонте сгущалась дымка и дожди могли начаться завтра.

Один из пришельцев подошел и стал наблюдать за ним.

Спет продолжал солить рыбу. Не обращать внимания на незнакомца опасно, но если сделать ритуальный знак мира и согласия, то этим ты покажешь незнакомцу, что считаешь его принадлежащим к враждебному племени. А вдруг он из племени друзей? Спет старался быть вежливым и притворился, будто ему безразлично, смотрит на него незнакомец или нет.

Дымка в небе сгущалась, и солнечный свет потускнел.

Спет ловким движением своих коротких сильных рук бросил ловушку обратно в реку. Если он переживет следующую неделю, то руки-у него будут не короткими и сильными, а длинными и слабыми. Он начал вытаскивать следующую ловушку, искоса поглядывая на пришельца.

Пришелец был безобразен. Весь красновато-бурый, как мертвый лист, с уродливыми чертами лица, совершенно безволосый на локтях и коленях, он блестел, словно облитый водой, но эта вода не стекала с него. Он был невысок и коренаст и двигался быстро, как молодой, но не работал. Очень странный, словно ненастоящий, он спокойно стоял, следя за Спетом, не нападая на него, хотя мог бы напасть, потому что не сделал знака мира. Значит, по-видимому, он не принадлежит к враждебному племени.

Быть может, нестекающая вода означала, что пришелец был духом кого-то, кто утонул.

Пришелец продолжал смотреть. Спет уперся ногами в травянистый берег и потянул бечевку ловушки, стараясь показать свою силу, но потянул слишком сильно, и ячейка в сети лопнула. Пришелец вошел в воду и стянул сеть так, что ни одна рыба не ушла.

Это был поступок друга. Но когда ловушка была благополучно вытащена на берег, бурый пришелец отступил и снова принялся смотреть.

Значит, бурый был действительно его родич и член его семьи. Но Спет знал всех своих родичей, и никто из них не выглядел так странно. Следовательно, бурый был духом — духом утонувшего родича.

Спет кивнул духу, переложил рыбу из ловушки в плетеные корзины и засолил ее. Потом присел на корточки, чтобы починить прорванную сеть.

Бурый дух присел рядом с ним, потом показал на ловушку и издал вопросительный звук.

— Я чиню сеть, дедушка, — объяснил Спет. К духу родича следует обращаться почтительно.

Дух приложил руку ко рту, потом указал на землю и снова издал вопросительный звук.

— Земля еще сухая, дедушка, — ласково сказал Спет, не понимая, что хочет узнать дух. Он встал и закинул ловушку в реку, надеясь, что бурый дух оценит его силу. Бурый дух имел вид юноши, совсем как Спет, словно утонул до обряда повешения. Быть может, он явился средь белого дня, потому что Спет должен умереть и присоединиться к духам раньше, чем станет взрослым мужем.

Думать так было страшно. Дымка, сгущавшаяся на горизонте, казалась зловещей.

Бурый дух повторил сказанное Спетом голосом Спета, слегка приглушая слова: "Земля еще сухая, дедушка". Потом указал на землю и издал вопросительный звук.

— Земля, — сказал Спет, думая о смерти и обо всех слышанных им песнях смерти.

Дух повторил слово "земля", и Спет увидел у него на лице выражение удовлетворения; он понял, что дух разучился говорить и что его нужно учить заново, словно новорожденного. Благодаря этому учтивость превратилась в веселую игру.

Работая, Спет показывал на окружающие предметы, произносил их названия, объяснял то, что делает, а иногда пел детские песни труда.

Дух следовал за ним, помогал управляться с сетями, слушал и указывал на то, что хотел узнать. Потом Спет заметил, что пояс его обвивает слепая серебряная змея. Дух поворачивал голову змеи к Спету, когда тот пел, и иногда сам говорил со змеей, делая поясняющие жесты.

Спета покоробило, что змее нечто объясняют, ибо все змеи мудры, а слепая змея — это премудрая змея из снов, та, что все знает. Слепой змее не нужно никаких объяснений.

Они с духом продолжали работать, идя вверх по реке, — вытаскивали ловушки, засаливали рыбу и снова забрасывали ловушки — и Спет рассказывал о том, что делает, а дух говорил об этом змее, обвитой у него вокруг стана.

Но вот бурый дух протянул слепую серебряную змею к Спету, показав знаком, что тот должен говорить с нею.

Спет упал на колени.

— Скажи мне. Премудрая, если соблаговолишь, умру ли я при повешении?

Он ждал, но змея неподвижно лежала у духа на ладони и равнодушно молчала.

Спет встал и отступил.

— Благодарю тебя, о Премудрая.

Дух заговорил со змеей, заговорил очень тихо, с осторожными жестами, потом снова обвил ее вокруг пояса и помог Спету нести засоленную рыбу.

Солнце почти зашло.

* * *

Возвращаясь в хижину своей семьи. Спет проходил мимо Говорящего Ящика. Бормочущий черный дух сидел сверху и бормотал, как всегда, но на этот раз Ящик остановил Спета, заговорил с ним, назвав его по имени, и стал расспрашивать о его жизни.

Спет нес тяжелый груз соленой рыбы в двух корзинах на коромысле, которое лежало на его сильном плече. Он устал. Он стоял посреди луга, где в другие времена года текла река.

Серебряная хижина духов бросала на луг длинную тень. Ноги у Спета устали, ибо он долго бродил по реке, а разум устал оттого, что бурый дух целый день задавал ему вопросы, поэтому Спет сказал первое, что пришло ему в голову: он объяснил, что должен вскоре умереть. Обряд Повешения, делающий юношей взрослыми, начнется с первым дождем; для этого обряда предназначены пятеро, большинство обычно выживает, но Спет думает, что сам-то он умрет.

Ящик умолк, и дух наверху перестал бормотать; и Спет понял, что это правда, ибо люди умолкают перед лицом правды, о которой не хотят говорить вслух.

Он сделал Ящику учтивый прощальный жест и направился к своей хижине, чувствуя себя очень расстроенным. На вечернем пиршестве дети весело поедали рыбу и коренья, а худые взрослые довольствовались кореньями и травами. Спет, единственный среди родичей, готовился к посвящению во взрослые, и ему нужно было бы хорошенько есть, чтобы толстеть и накапливать силы, но вместо этого он вышел, вглядываясь в нахмурившееся небо. Он не вернулся больше к пиршеству, а прислонился, дрожа, к стене хижины, не в силах даже уснуть. Прямо перед ним лежали маленькие плоскодонные лодки его семьи, лежали в пыли позади хижины, ожидая счастливых дней дождя. Никогда больше ему не плавать в этих лодках!

Висеть вниз головой — это болезненный путь к тому, чтобы стать взрослым, но кто сумел выжить, тот на это не жалуется. А для него повешение станет трудным путем к смерти.

Задыхаясь, подгоняемый новостью, достопочтенный Уинтон подбежал к двум инженерам, притаившимся на берегу реки.

— Я узнал… — начал было он.

— Тес! — сказал один из них, не оборачиваясь.

Они не отрываясь смотрели на маленькое животное у самого берега.

Уинтон подошел ближе и присел сзади.

— У меня есть новости, интересные для вас. — Он понизил голос до шепота, но торжество скрежетало в этом шепоте, как напильник по стеклу.

— Расскажете, когда это кончится, — прервал его Гендерсон. — Погодите.

Молодой проповедник проследил за их взглядами и увидел четвероногого зверька, большеглазого и острозубого, слабо барахтающегося в поднимающейся воде. Чарли делал с него снимки.

— У него лапы увязли, — прошептал Уинтон. — Почему вы не поможете ему?

— Оно укореняется, — шепотом ответил Гендерсон. — Мы боимся помешать ему.

— Укореняется? — Уинтон был в недоумении.

— У него две жизненные стадии, как у морской уточки[1] Вы знаете, она сначала бывает личинкой и плавает свободно, а потом закрепляется и превращается в такую ракушку. У этого зверька тоже есть стадия закрепления, и она сейчас как раз начинается. Когда вода дойдет ему до шеи, он свернется под водой в клубок, вытянет вверх передние лапки и превратится во что-то подобное водоросли. Сейчас он укореняется задними лапками. Это уже третий случай.

Уинтон взглянул на барахтающегося зверька. Вода дошла зверьку почти до шеи. Большие блестящие глаза и оскал мелких зубов выражали страх и недоумение. Уинтон содрогнулся.

— Ужасно! — прошептал он. — Знает ли оно, что с ним происходит?

Гендерсон пожал плечами.

— По крайней мере знает, что вода поднимается и что оно не должно убегать. Оно должно оставаться на месте и врыться лапами в дно. — Он увидел выражение лица Уинтона и отвернулся. — Инстинкт — это могучее стремление. Бороться с инстинктом нельзя. Поддаться ему — приятно. Так что это не так уж и плохо.

Достопочтенный Поль Уинтон всегда боялся утонуть. Он отважился бросить на зверька, готового превратиться в водоросль, еще один взгляд. Вода подступала к самой шее, зверек старался поднять голову и дышал часто, тихо повизгивая.

— Ужасно! — Уинтон повернулся и отвел Гендерсона подальше от берега. Мистер Гендерсон, я сейчас узнал кое-что.

Он был очень серьезен и с трудом подыскивал слова.

— Ну, говорите, — поторопил его Гендерсон.

— Я узнал это от одного туземца. Переводная машина сегодня работала лучше.

— Мы с Чарли недавно ввели в нее сотни четыре слов и фраз. Мы расспрашивали туземцев целый день. Кстати, вы, кажется, говорили, что не будете пользоваться переводной машиной, пока она не будет готова?

— Я только проверял ее. — Уинтон почти извинялся. — Я только расспрашивал.

— Ладно. — Гендерсон мрачно кивнул. — Так что же случилось? Вы здорово чем-то расстроены.

Уинтон отвернулся, словно разглядывая реку и прибрежные купы кустов и деревьев. Потом поглядел на дальние холмы.

Вид у него был неуверенный.

— Прекрасная зеленая страна! Она кажется такой мирной! Бог щедро оделяет красотой. Это доказывает его доброту. Когда мы думаем, что бог жесток, то это только по своему неразумию. На самом деле бог не жесток.

— И это все, что вы хотели мне сообщить? — жестко спросил Гендерсон.

Уинтон вздрогнул и продолжал:

— Гендерсон, вы заметили, что здесь есть два вида туземцев? Одни-высокие, худые, медлительные, другие — маленького роста, коренастые и сильные. Они-то и делают всю работу. Коренастые — обычно дети и юноши. Так?

— Я это заметил.

— Как вы думаете, что это значит?

— Мы с Чарли говорили об этом. — Гендерсон был слегка озадачен. — Это только догадка, но мы думаем, что высокие — это аристократы. А сильные, коренастые работают на них.

Густые тучи громоздились над дальними холмами. Вода в реке медленно поднималась.

— Маленькие — это дети высоких. Высокие и худые — это взрослые. И все взрослые больны, вот почему всю работу выполняют их дети.

— Что такое?.. — начал было Гендерсон, но Уинтон, заглушив его слова, горячо продолжал, не сводя глаз с отдаленных холмов:

— Они больны потому, что с ними что-то сделали. Когда юноши, сильные и здоровые, готовятся стать взрослыми, их… их вешают вниз головой. На много дней, Гарри, может быть, больше чем на неделю — переводная машина не могла сказать, на сколько. Некоторые умирают. Остальные… остальные вытягиваются, становятся худыми и длинными. — Он запнулся и с усилием продолжал: — Юноша туземец не мог сказать, когда это начали делать и зачем. Это длится уже так долго, что никто не помнит.

Неожиданно, к неприятному удивлению Гендерсона, проповедник упал на колени, сжал руки и, запрокинув голову и закрыв глаза, произнес молитву:

— Господи, не знаю, почему ты так долго медлил показать им истинный свет, но благодарю тебя за то, что ты послал меня прекратить эту жестокость!

Он быстро встал и отряхнул колени.

— Вы мне поможете, да? — обратился он к Гендерсону.

— Откуда мы знаем, что это правда? — нахмурился Гендерсон. — Мне это кажется чепухой.

— Чепухой? — Внезапный гнев помог Уинтону вернуть себе уверенность. — Но, Гарри, вы всегда говорите так, словно знакомы с антропологией. Вы, конечно, знаете, что у дикарей бывают обряды посвящения юношей. Это для того, чтобы испытать их мужество. Мальчиков истязают, и того, кто выдержит пытку, не издав ни стона, признают мужчиной и наделяют всеми правами взрослого. Низкая жестокость! Власти всегда прекращали ее.

— Здесь ни у кого нет власти, чтобы запрещать что-то кому-нибудь.

Обряд посвящения показался Гендерсону чудовищным, и он возражал только потому, что Уинтон всегда был не прав, а значит, не прав и теперь. Соглашаться с этим человеком было опасно. Это значило — ошибаться вместе с ним.

— Нет власти? А власть бога?

— Ну да, бога! — грубо возразил Гендерсон. — Если он вездесущ, то, значит, был здесь раньше вас. И он не сделал ничего, чтобы остановить их. Вы их знаете только неделю. А бог — как давно он знает их?

— Вы не понимаете. — Уинтон говорил с полной убежденностью. — Это не просто удача, что мы нашли эту планету. Это моя судьба. Мне предначертано заставить этих людей прекратить свои обряды. Я послан сюда богом.

Гендерсон весь побелел от гнева. Два месяца он терпел надменность проповедника, запертый вместе с ним в тесной кабине звездолета, терпеливо выслушивал его проповеди, не позволяя себе возмущаться ради спокойствия на корабле. Но сейчас он был под открытым небом, и чаша его терпения переполнилась, и он не намеревался больше сносить высокомерие Уинтона.

— Вот как? — ядовито спросил он. — Ну, так я тоже участвую в этой экспедиции. Откуда вы знаете, что бог не послал меня помешать вам?

Чарли окончил съемку подводного превращения зверька и вышел на берег, складывая свой подводный киноаппарат. Он вышел вовремя — он увидел, как Уинтон ударил старшего инженера по лицу, разразился проклятиями, повернулся и убежал.

Минут через десять Гендерсон, наконец, растолковал Чарли, чем вызвано волнение проповедника. Они лежали на берегу, глядя в воду и любуясь отражением заката в водяной ряби.

— Хотел бы я знать, что сейчас делает этот червяк Уинтон. — Гендерсон перевернулся на спину, лениво глядя в небо. — Я таки допек его. Теперь он не будет нести свою чепуху с надуто-покровительственным видом. Может быть, он даже станет называть меня Гендерсоном, а не Гарри.

— Не требуй слишком многого. — Чарли сорвал травинку и рассеянно пытался перекусить ее, но ему помешала прозрачная пластикатовая пленка. Он отбросил травинку. — Как мог этот червяк стать миссионером? Он не умеет ладить с людьми. А для его работы это главное.

— Очень просто, я же говорил тебе, — ответил Гендерсон, глядя в темнеющее розовато-фиолетовое небо. — Его уговорили стать миссионером, чтобы убрать куда-нибудь подальше. Только не говори ему. Он думает, что избран за красноречие.

Он снова перевернулся на живот и поглядел на реку. Теперь она была холодного темного цвета, с серебристой рябью.

— Туч над горами все больше. Если пойдет дождь и река поднимется, то возможно наводнение. Вероятно, нам придется переменить стоянку.

— Уинтон говорил, что туземец упоминал о наводнении. Нам нужно расспросить его поподробнее.

Они пошли разыскивать проповедника.

* * *

То, что Уинтон рассказал им, было тревожным и неясным.

— Это Спет, — заключил Гендерсон. — Это тот, кого я расспрашивал весь вечер. И он сказал, что должен умереть.

Уинтон был серьезен и бледен. Он сидел, сгорбившись, у навигационного стола, словно испуганный собственным решением действовать.

— Да. Он сказал мне, что должен умереть. Сказал, что его повесят на дереве вниз головой, как только начнутся дожди, ибо он уже достаточно вырос.

— Но он говорил, что другие юноши выдерживают это испытание. Может быть, он ошибается, говоря о смерти? Может быть, это не так страшно?

— Он сказал, что многие умирают. — Руки Уинтона неподвижно лежали на столе. Внезапно он загорелся гневом. — О низкие дикари! Какая жестокость! Какая жестокость! — Он повернулся к Гендерсону, и в голосе его не было обычной снисходительности. — Пожалуйста, настройте переводчик так, чтобы он переводил мои слова в точности. Мне не хочется стрелять в них, чтобы заставить прекратить уто. Я только объясню им, что богу не угодны их поступки. Они должны понять меня.

Потом он обратился к Чарли, стоявялему рядом:

— Дикари называют меня "Энксим". Что это значит? Не считают ли они меня божеством?

— Это значит "Большой ящик", — резко ответил Гендерсон. — Они все еще думают, что говорит ящик. Я заметил, что, отвечая, они смотрят на ящик, а не на вас. За кого они принимают вас, не знаю.

В эту ночь дождя не было. Уинтон заснул только под утро.

* * *

Спет тоже был рад, что дождь не начался. На следующий день он как всегда ловил рыбу. Река набухла и бежала у берегов высоко и быстро. Ловить рыбу было сначала нелегко, но потом пришел бурый дух и привел с собой другого такого же, и оба они помогали Спету вытаскивать ловушки. Новому духу тоже хотелось научиться говорить, так что всем им было очень весело: оба духа проделывали самые обычные вещи, а Спет говорил им нужные слова и пел песни.

Один из них научил его слову на языке духов, и он понял, что это так нужно, ибо он сам скоро станет духом.

Возвращаясь вечером с рыбой к своей хижине, он опять проходил мимо Говорящего Ящика. И Ящик снова говорил с ним и задавал ему вопросы.

Черного духа, обычно бормотавшего на Ящике, сейчас там не было, но рядом с Ящиком стоял бурый, только что помогавший Спету ловить рыбу, и тихонько говорил что-то всякий раз, когда Ящик спрашивал Спета. А когда Спет отвечал, то Ящик тихонько говорил что-то духу. Казалось, они обсуждают ответы Спета. Он не знал, почему они обсуждают его ответы, но это было их делом, и они сказали бы ему, если бы захотели.

Когда он уходил, то бурый дух сделал ему жест уважения и взаимопомощи в работе, и Спет ответил тем же, польщенный уважением со стороны духа своего родича.

Он не вспоминал о своем страхе, пока не оказался у хижины.

Начинался дождь.

Чарли поднялся по трапу и вошел в корабль. Гендерсон расхаживал взад и вперед, сутулясь, сжимая кулаки; лицо у него было напряженное и тревожное.

— Как дела? — беспечно спросил Чарли, разрезая пластикатовую оболочку.

Гендерсон остановился и выхватил из коробки сигару.

— Очень плохо. Уинтон был прав.

Чарли скомкал пленку и швырнул ее в мусоросборник.

— Туземцы действительно совершают этот обряд. — Гендерсон откусил кончик сигары и торопливо закурил. — Я спрашивал Спета. Да, юношей вешают вниз головой на деревьях при первых весенних дождях. Да, это больно, да, некоторые умирают. Нет, он не знает, почему и зачем это делается. Ха! Гендерсон отбросил сигару и снова зашагал по кабине, свирепо нахмурившись. Поколение за поколением они истязают так своих юношей, и старшие не могут вспомнить, как и почему это началось и почему продолжается…

Чарли облокотился о навигационный стол, следя глазами за Гендерсоном.

— Может быть, — тихо произнес он, — для этого обычая есть какие-нибудь причины…

— Причины для того, чтобы вешать человека вниз головой на целую неделю? Назови мне хотя бы одну!

Чарли ответил не сразу.

— Я сейчас из здешнего поселка, — заговорил он меняя тему. — Уинтон начал действовать. Он поставил переводную машину посреди поселка, а сам сидит на ней и говорит им, что бог на них смотрит и все такое. Я хотел увести его, так он в меня прицелился. Он сказал, что прекратит это подвешивание пусть даже ему придется убить нас обоих и половину туземцев.

— Пусть попробует остановить их своими разговорами! __ Гендерсон вновь зашагал по кабине. — Болтун! Болтовней тут не поможешь. Болтовня сама по себе ничего не стоит, Я сделаю проще. Я украду Спета и спрячу от них. Чарли, дикари совершают обряды только в определенное время. Мы выпустим Спета через неделю, и никто его не тронет. Они просто будут ждать следующего сезона дождей и следить за тем чтобы деревья на них не гневались или что-нибудь в этом духе. Когда они увидят, что Спету удалось обойтись без подвешивания они поймут, что юноша может стать здоровым взрослым мужчиной без всякого подвешивания и вытягивания.

— А на следующий год Спет, может быть, и сам догадается спрятаться. И не только он. Может быть, и другие тоже решатся убежать и спрятаться.

— Хорошая выдумка, — сказал Чарли, следя глазами за шагающим Гендерсоном. — Не буду напоминать тебе, что ты поклялся больше ничего не выдумывать. Но сейчас я с тобой дружище. Как нам найти Спета?

Гендерсон сел улыбаясь.

— Мы увидим его завтра на реке. Не нужно предпринимать ничего, пока не начнется дождь.

Чарли начал шарить в ящике с инструментами.

— Придется достать пару фонариков. И поторопиться. Нужно поскорее найти Спета. Дождь уже идет — начался почти час назад.

* * *

Тьма и дождь, и висеть вниз головой было странно. Не так торжественно, как говорится об этом в песнях, скорее даже обыденно: так же, как ловить рыбу, и строить хижину, и сидеть за едой с братьями. Только весь мир казался перевернутым.

Ствол дерева был рядом, толстый и прочный, земля — над головой, как крыша, поддерживаемая деревом, а небо — под ногами, очень далеко. И при виде облаков, кипящих в глубине неба, он боялся упасть туда. Небо было как озеро, можно упасть в небо, как камень в воду. Если упадешь в небо, то будешь падать долго-долго…

Дождь шел снизу, с неба. Ступни и кисти были связаны крепко, но не больно, ибо старшие связали его мягкой веревкой из многих прядей, так, чтобы кровь не застаивалась. Руки были привязаны к бокам, а кисти прикреплены к той же веревке, которая стягивала лодыжки. Это было странно-удобно.

Старшие руководствовались опытом множества поколений и выбрали высокое дерево с веткой, росшей высоко над разливом.

Старшие выглядели мудро и уверенно, и он доверился им, когда они связывали и вешали его очень осторожно, тихонько переговариваясь между собой. Потом они оставили его одного.

Ровный дождь барабанил по сучьям и молодым весенним листьям, ручейки разбегались по земле. Спет знал, что реки где-то выходят из берегов, заливая леса и луга. В поселке улица становится грязной, и дети пытаются вести по ней лодки, нетерпеливо ожидая высокой воды, чтобы увидеть быстрый, холодный разлив, увидеть, как хижины поселка оседают и расплываются, растворяются и исчезают под гладкой водяной поверхностью.

В течение месяца разливов все будут жить в лодках. Сначала племя поплывет вверх по реке, вдоль берега, встречаясь с другими племенами, обменивая корзины, рыболовные крючки и засоленную рыбу на солонину. Они будут рассказывать друг другу старые сказки и петь песни, дополняя их подробностями, услышанными в дальних краях. Прошлый раз им повезло: они встретили большое животное, захваченное разливом и не способное противиться охотникам. Люди враждебного племени отдали за шкуру половину жареного мяса и спели большую песню, которой еще никто не слышал. Это было замечательное пиршество!

Потом стаи лодок вернутся на озера, затопившие леса и луга; люди снимут больных и умирающих юношей, подвешенных к деревьям, будут ухаживать за ними, кормить, называть "старшими". И опять поплывут в поисках еды, будут бороться с бурями, добывать соль, подбирать утонувших животных, ловить морских рыб в высыхающих озерах.

А когда дожди прекратятся, они вернутся. На сырой вязкой земле начнут строить хижины из мягкой свежей глины, оставленной разливом. Будут петь и работать.

Но Спет уже не увидит этих дней.

Он висел на дереве вниз головой, и холодный дождь хлестал его по коже. Становилось слишком темно, чтобы различить бледное небо. Он закрыл глаза, и под сомкнутыми веками у него поплыли воспоминания, а потом сны.

— Вот он! Как нам снять его? Ты взял нож? Как к нему подняться? Скользко. Не могу влезть. Подожди, я помогу тебе.

Вспышка света, слишком длительная для молнии, продолжалась целую секунду. Спет очнулся, глядя в темноту, он искал уже погасший свет. Он услышал голоса, говорящие на непонятном языке.

— Не надо фонарика, он испугается.

— Ты объяснишь ему, что мы делаем.

— Нет, не сейчас. Он пойдет с нами. Спет уже стал моим другом.

— Ну и корни же у этих деревьев! Как ветви!

— Как у мангровых…

Возле Спета появилась темная фигура и поползла по ветке.

— Отвязываю веревку. Спущу его медленно, а ты лови, чтобы он не треснулся головой, ладно?

— Ладно. Спускай.

Голоса умолкли, мир завертелся, и ствол дерева начал двигаться мимо лица Спета.

Вдруг его охватили мокрые руки, и голос бурого духа сказал:

— Поймал?

Тотчас же веревка перестала тянуть Спета за ноги, и он свалился вниз головой на бурого духа. Они упали на гладкие высокие корни и скользили с одного на другой все ниже и ниже, пока не оказались на мокрой земле. Дух что-то сказал и стал развязывать сложные узлы на лодыжках и запястьях Спета.

* * *

Странно было сидеть на мокрой земле, покрытой прошлогодними листьями. Если стоять вверх головой, лес кажется каким-то странным. Спет запел песню смерти.

Бурый дух помог ему встать и сказал отчетливо на языке племени Спета:

— Идем, мальчик, петь ты будешь, когда мы придем домой.

Его товарищ спрыгнул с нижней ветки на высокий корень дерева, скользнул по нему и упал на землю рядом с ними.

Бурый дух сказал на языке Спета:

— Не время отдыхать, пошли.

Было совсем темно, с ветвей текли потоки воды. Они пошли по лесу, сделав Спету знак следовать за ними. Спет размышлял, не стал ли он уже духом. Может быть, духи берут его в свою страну заживо? Вероятно, потому, что он их родич. Это было хорошо с их стороны, это была большая милость. Он последовал за ними.

Дождь ослабел и лил легко и ровно, так он будет лить несколько дней подряд. Но идти было трудно: земля стала скользкой от мокрых листьев и мягкой, словно она вспоминала о том, что была частью реки. которая покинула ее только год назад. Духи переговаривались между собою на Языке духов: иногда они спотыкались, скользили и падали, помогали друг другу подняться и торопили Спета.

В лесу приятно пахло мокрой землей и молодыми листьями. Грязь и вода холодили болевшие ноги, и Спету почему-то захотелось остаться в лесу, сесть и, может быть, уснуть. Начинался разлив, а лодки у духов не было.

— Скорее, Спет! Мы идем к большей лодке. Скорее, Спет!

Почему они скользят и спотыкаются в лесу, а лодки у них нет? И почему они боятся? Разве духи могут утонуть, эти духи, казавшиеся всегда мокрыми? Если они уже утонули когда-то, то неужели они должны снова и снова испытывать это и каждый год гибнуть в разливе? Что-нибудь неприятное, однажды случившись, повторяется в снах снова и снова. И тот, кому это снится, переживает все каждый раз заново. В стране снов нет памяти. Эти духи пришли из страны снов, но они пожелали сейчас быть с ним. Видимо, они должны подчиняться всем законам страны снов. Им придется утонуть снова, их лодка далеко, и они спешат к тому месту русла, где вода поднимается выше всего.

Спет вдруг понял, что они хотят, чтобы он тоже утонул. Он не сможет стать духом, пока не умер.

Он вспоминал, как при первой же встрече с ними подумал, что они кажутся мокрыми, ибо утонули когда-то. И чтобы стать похожим на молодого, веселого, бурого, блестящего от воды духа, он должен утонуть, как утонули они, молодым и веселым, пока Повешение не превратило его в печального старшего.

Он не хотел показывать, что отгадал их намерения. Спеша вместе с ними туда, где разлив должен был стать всего сильнее, он попытался вспомнить слова, на которых прервал песнь смерти, и запел с этих самых слов, чтобы пением прогнать страшные мысли и страх. Холодный дождь хлестал по его лицу и груди.

* * *

Каждый из них был охвачен своими страхами.

Когда они выбежали на опушку, инженеры с облегчением увидели, что звездолет стоит на месте, как светлая башня среди воды. На месте луга теперь было длинное озеро, отражавшее слабый свет и рябое от дождя.

— Как мы доберемся до корабля? — обернулся Чарли.

— Высоко ли стоит вода? Покрыла ли трап? — деловито спросил Гендерсон, щурясь от дождя.

— Еще нет. Я вижу, из воды торчит трава. Тут неглубоко.

Чарли осторожно шагнул в серебристую воду. Ноги его ушли в упругую губчатую траву, вода запенилась у щиколоток.

— Тут мелко.

Они двинулись к кораблю. Несильное вначале течение с каждым шагом становилось сильнее, уровень воды повышался.

— Гендерсон, постойте!

Тропинка, ведущая в селение, была теперь близко. Она шла из леса к берегу далекой реки серебристой водяной лентой среди темных кустов. По тропе, спотыкаясь, бежала темная фигура, окруженная серебряным блеском поднимающейся воды.

Уинтон подбежал к опушке, где кусты оканчивались и начинался луг; он увидел озеро, в которое превратился луг, и остановился.

— Гендерсон! Чарли!

— Идите, тут пока еще неглубоко! Скорее! — Чарли настойчиво махнул рукой. Они стояли в тридцати футах от него, среди ровного серебра поднимающейся воды. Она доходила им уже до колен.

Уинтон не шевельнулся. Он взглянул на блестящую воду, и голос его перешел в пронзительный крик:

— Это озеро, нужна лодка!

— Здесь мелко! — крикнул Чарли. Оба инженера остановились.

Голос Уинтона упал, но его хриплость выдавала такое отчаяние, словно он продолжал кричать.

— О, прошу вас!.. Я не умею плавать…

— Ступай за ним, — обратился Гендерсон к Чарли. — Я отведу Спета к кораблю и вернусь помочь тебе.

Чарли побежал к неподвижной фигуре у опушки.

— Почему вы не предупредили, что ушли? — Он подошел и пригнулся перед ошеломленным проповедником. — Ну, садитесь. Вот вам такси.

— Что такое? — спросил Уинтон тихим, слабым голосом.

Вода поднималась выше.

— Лезьте мне на спину! — нетерпеливо сказал Чарли. — Я вас повезу.

— Дома скрылись под водой, а они уплыли в лодках и бросили меня одного. Сказали, что я злой дух. По-моему, они все-таки совершили повешение, хотя я говорил им, что это грех. — Голос Уинтона звучал невнятно. Он взобрался к Чарли на спину.

— Говори громче, не лопочи, — пробормотал Чарли.

Дверь звездолета была открыта, нижняя часть трапа покрыта водой.

— Кажется, здесь течение, — проговорил Уинтон, пытаясь говорить спокойно.

Чарли промолчал. Уинтон был прав, но человеку, болезненно боявшемуся утонуть, незачем было знать, что они пересекают русло, в которое вернулась река.

— Почему вы бежите? — спросил Уинтон.

— Хочу догнать Гендерсона.

Как только они очутятся в звездолете и закроют люк, на воду можно будет не обращать внимания. Там, внутри, можно не говорить Уинтону о том, что было снаружи. Звездолет превратится в хорошую подводную лодку.

Вода доходила Чарли до колен, он бежал, тяжело покачиваясь. Уинтон нервно подбирал ноги, стараясь не касаться воды.

— Кто это с Гендерсоном?

— Спет — юноша туземец.

— Как вы уговорили его уклониться от обряда?

— Мы нашли его повешенным и сняли.

— О! — Уинтон помолчал, пытаясь осмыслить тот факт, что инженерам удалось спасти кого-то. — Это совсем другой метод. Я говорил, но они не захотели слушать. — Тон у него был извиняющийся, а голос прыгал и обрывался, когда Чарли спотыкался на ходу. — Они даже не отвечали, даже не посмотрели на меня. Когда вода поднялась, они уплыли в лодках, а мне не оставили ни одной.

Чарли снова споткнулся и упал на одно колено. Оба забарахтались по грудь в воде, но Чарли поднялся, крепко держа своего пассажира за лодыжки.

Когда Уинтон заговорил снова, голос у него звучал спокойно, хотя и слишком высоко.

— Я просил у них лодку, но они даже не взглянули на меня.

Чарли не ответил. Он уважал старания Уинтона скрыть страх. Прикосновение воды может вызвать ужас у человека, одержимого боязнью утонуть.

Он не мог придумать, как отвлечь внимание Уинтона от опасности, и отчаянно надеялся, что тот не заметит, как повышается уровень воды. Он уже не мог бежать, вода была выше колен. Сквозь сплошную стену дождя почти ничего нельзя было разглядеть, но Чарли показалось, что он видит как далекие фигурки Гендерсона и Спета приближаются к лестнице звездолета.

— Мы движемся медленнее… — Голос Уинтона был хрипом ужаса.

— Незачем спешить… — Чарли с трудом набрал дыхание, чтобы говорить обычным голосом. Завеса дождя приподнялась на мгновение, и они увидели звездолет, черный на фоне неба, и трап, ведущий к открытому люку. Трап был наполовину под водой. До него, казалось, было еще далеко.

Пока они смотрели, в звездолете зажегся свет.

Добравшись до входа в корабль, Гендерсон повернул выключатель, и вспыхнули лампы.

Спет был поражен. Из хижины духов вдруг брызнуло солнце, и его лучи заиграли на падающих дождевых каплях.

Капли сверкали белыми искрами.

— Солнечный свет, — сказал Спет духу своего родича, словно оправдываясь.

Бурый дух кивнул и повел его вверх по трапу, сквозь странный, сверкающий солнечный луч, и эта лестница была жесткою и непривычной.

— Не входи, пока я не вернусь, — сказал дух, с трудом произнося слова. Держись и жди меня, — крикнул бурый дух кому-то из остальных духов и спустился в воду.

Спет пошел вниз за ним вслед, пока его болевшие ноги не очутились в мягкой, холодной грязи, и тогда он послушно схватился за поручни и стал ждать. Вода охватывала его тело плещущим объятием, а ветер пел над ним смертную песнь.

Яркий блеск странного солнечного света на пляшущей воде был красив, но глаза у Спета начали болеть от него. Он закрыл их и тогда услышал еще один звук, кроме ветра. Два звука.

В одном звуке он узнал первую волну разлива, рвущуюся сквозь деревья на севере, приближающуюся к ним; и он знал, что должен поспешить и утонуть раньше, чем она придет сюда, потому что эта волна причиняет сильную боль.

Другим звуком был голос черного духа, того, что всегда бормотал, сидя на Говорящем Ящике. Спет открыл глаза и увидел, что черный дух едет на плечах у бурого, а тот и его друг, второй бурый дух, приближаются по пояс в воде к Спету и к лестнице.

Черный дух все время бормотал, и Спет слегка встревожился при мысли, что он принесет несчастье своими заклинаниями, ибо у этого духа могут быть другие помыслы, чем у дружественных бурых духов.

— Спет, поднимайся по трапу! — крикнул бурый дух. — Там, внутри, сухо. Не смотри так, бояться больше нечего. Мы войдем туда и закроем двери, и вода не попадет к нам. Идем, Спет!

Уинтон в ужасе закричал:

— Он превращается в водоросль! Скорее тащите его из воды! На помощь!

Дух с черной кожей и белым лицом, должно быть, хотел утащить его к себе в темную страну. Крича, он сбегал по лестнице к Спету. Слишком поздно: Спет знал, что теперь он легко попадет в туманную страну утонувших вместе с пришедшими за ним дружественными духами. Он почувствовал, как его ноги врастают в грязь и пускают корни и эти корни уходят все глубже, и его охватила радость, когда он понял, что это так и нужно, что это нужнее и естественнее, чем превращение в высокого, унылого старшего.

Ему не хватало воздуха, и он задыхался. Но как раз в тот миг, когда крючковатые пальцы черного духа вцепились ему в шею, Спет набрал полные легкие воздуха и наклонился, погрузившись в темную ласковую воду, уходя прочь от болезненной красоты яркого света и движущихся форм. Вода сомкнулась над ним, и звуки исчезли.

Он еще чувствовал, как костлявая рука черного духа тянет его за шею, он успел увидеть и бегущих к нему бурых духов и знал, что они не позволят причинить ему вред… а потому оставил всякие страхи и, нагнувшись глубже в темноту, погрузил руки с растопыренными пальцами глубоко в грязь и охватил лодыжки, словно всегда знал, как это делается. Пальцы сомкнулись, и разомкнуть их было уже нельзя. Они никогда не разомкнутся больше. Он почувствовал мягкий толчок, когда первая волна разлива прошла над ним, но не обратил внимания на нее. Со смешанным чувством ужаса и уверенности в том. что поступает правильно, он открыл рот и всей грудью вобрал в себя холодную воду.

Мысли оборвались. Как только вода ворвалась ему в легкие, окоренившееся водяное существо — давно забытая взрослая форма Спетова вида — начало новую, лишенную мыслей, псевдорастительную жизнь.

Первая волна разлива почти достигла люка. Она захлестнула инженеров, которые тащили кричавшего человека; а когда она прошла, трое людей еще были на трапе. Один из них ударил кричавшего, и они внесли его внутрь.

* * *

У Гендерсона некоторое время была истерика. Но потом он успокоился, составил короткий отчет для Комитета по исследованию планет, когда вода спала, он руководил очисткой дюз от грязи и техническим осмотром камер сгорания.

Он не хотел говорить ни с кем из туземцев и уходил в корабль, если они появлялись.

При отлете Уинтон был еще сильно возбужден, но потом тоже успокоился и пришел в себя. Он не хотел говорить о случившемся. Гендерсон же казался вполне спокойным, но Чарли не заговаривал о том, что старший инженер держит за стеклянной загородкой в машинном отделении большой куст.

* * *

После этого полета Гендерсона стали считать немного чудаком. На большие лайнеры его все же берут — там ведь есть и другие инженеры. У него всегда есть работа, но куда бы он ни летел, он всегда берет с собою огромный куст в горшке и ставит его в машинном отделении, ухаживает за ним и поливает водой.

Товарищи никогда не шутят с ним на эту тему, так как это небезопасно.

Когда Гендерсон остается один, он разговаривает со своим кустом. Разговаривает ласково и убедительно. Но куст никогда ему не отвечает.

Они с Чарли встречаются иногда, когда их корабли оказываются в доке одного и того же космопорта, на одной и той же планете. Они пьют и шутят. Но Чарли никогда не летает на одном корабле с Гендерсоном. Когда он видит Гендерсона вместе с его кустом, ему становится не по себе.

Это не тот куст, но он никогда не скажет Гендерсону об этом.

Октавия Батлер

АМНИСТИЯ

Шарообразное сообщество чужаков почти в двадцать футов диаметром скользнуло в обширный, тускло освещенный зал производства продовольствия нанимателя переводчицы Ноа Каннон. Чужак был несоответственно быстр и грациозен, придерживался дорожек, ни разу не задев приподнятые грядки хрупких съедобных грибов. Он немного походит на большой, черный, окутанный мохом куст с таким пологом неправильной формы листьев, косматых мхов и перекрученных лиан, что никакой свет не просвечивает сквозь него, подумала Ноа. У него было несколько толстых, голых отросших веток, торчащих из главного тела, нарушавших его симметрию и заставлявших думать, что сообщество серьезно нуждается в стрижке.

В тот момент, когда Ноа увидела его и увидела своего нанимателя — несколько меньшую, лучше ухоженную чащу черных кустов, стоящих довольно далеко от нее, она поняла, что ей предложат новое рабочее назначение, которого она так долго просила.

Чужак‑сообщество устроился, распластавшись на полу, позволяя мобильным организмам отмигрировать вверх и отдохнуть. Он сфокусировал свое внимание на Ноа, электричество вспыхнуло и пошло зигзагами, сделав видимым экран в обширной темноте его тела. Она знала, что электрический экран — это речь, хотя и не смогла прочесть сказанного. сообщества говорили так между собой и внутри себя, однако производимый ими свет для нее мелькал слишком быстро даже для того, чтобы хотя бы начать изучать язык. Однако, то, что она видит экран, означает, что коммуникационные организмы чужак‑сообщества обращаются к ней. В каждый данный момент сообщества пользуются своими неактивными организмами, чтобы экранировать коммуникацию от всех за пределами себя, к кому оно не адресуется.

Она взглянула на своего нанимателя и увидела, что его внимание сфокусировано на ней. У него не было заметных глаз, однако его организмы зрения служили очень хорошо, могла она их видеть или нет. Он подобрался, сделав себя более похожим на шипастый камень, чем на куст. Сообщества делали так, когда желали предоставить другим уединение или просто отключали себя от деловой передачи. Наниматель предупреждал ее, что предложенная работа может оказаться неприятной не только из‑за обычной враждебности человеческих существ, перед которыми она предстанет, но и потому, что субконтрактор, для которого она станет работать, тоже будет трудным в общении. Субконтрактор до этого мало контактировал с человеческими существами. Его словарь в области общего созданного с громадными усилиями языка, который позволил людям и сообществам разговаривать друг с другом, был, самое лучшее, рудиментарным, как и его понимание человеческих возможностей и ограничений. Перевод: случайно или намеренно, но субконтрактор, вероятно, станет причинять ей страдания. Ее наниматель говорил, что ей не обязательно браться за эту работу, что он станет содержать ее, даже если она предпочтет не работать для данного субконтрактора. Во всяком случае он не вполне одобрял ее решение попробовать эту работу. И сейчас это сознательное и подчеркнутое невнимание больше связано с разрывом их связей, чем с вежливостью или уединением. «Ты сама по себе», говорила его поза, и она улыбнулась. Она никогда бы не стала работать на него, если б он не был способен отойти в сторону и позволить ей принимать собственные решения. И все же он не стал вмешиваться в их дела и оставил ее один на один с чужаком. Он ждал.

И здесь субконтрактор посигналил ей своими световыми сигналами.

Она послушно подошла к нему, встав так близко, чтобы кончики того, что выглядело, как покрытые мхом внешние веточки и сучья, коснулись ее обнаженной кожи. Она была только в шортах и в бюстгальтере. Сообщества предпочитали, чтобы она была нагой, и в течении долгих лет ее заключения у нее просто не было выбора. Ей просто приходилось быть нагой. Теперь она уже больше не пленница, и она настояла ходить одетой хотя бы в белье. Ее наниматель согласился с этим и ныне отказывался давать ее в аренду тем субконтракторам, которые отказывали ей в праве носить одежду.

Этот субконтрактор немедленно обхватил ее, поднял вверх в центр своих организмов, вначале ощупав ее своими разнообразными организмами манипуляции, а потом осторожно постигая ее тем, что походило на мох. Сообщества — это не растения, но легче думать о них в таких терминах, потому что большую часть времени большинство их выглядят, как растения.

Закутанная в сообщество, она совсем ничего не видела. Она закрыла глаза, чтобы избежать расстройства от попыток увидеть или вообразить, что она что‑то видит. Она чувствовала себя окруженной тем, что походило на длинные сухие нити, розетки листьев, округлые фрукты разных размеров, и другими предметами, производившими менее знакомые ощущения. Ее одновременно трогали, гладили, массажировали, сжимали странно комфортабельным, мирным образом так, что она начала раздумывать, на кого же она станет работать. Ее поворачивали и крутили, словно она ничего не весила. И в самом деле, через несколько минут она почувствовала себя невесомой. Она потеряла всякое ощущение направления, и все‑таки чувствовала себя в полной безопасности, охваченная организмами, которые никак не напоминали человеческие члены. Почему вызывалось такое наслаждение, она никогда не могла понять, однако за двенадцать лет плена в этом было ее единственное удовольствие. И оно случалось достаточно часто, чтобы позволить ей вытерпеть все остальное, что делали с ней.

К счастью, сообщества тоже находили это приятным — и даже больше, чем она.

Через некоторое время она ощутила тот особый ритм предупреждающих давлений вдоль спины. Сообщества любили обширные пространства кожи, которые предлагала человеческая спина.

Она сделала подзывающий жест правой ладонью, давая знать сообществу, что она вся внимание.

Имеется шесть рекрутов, просигналил он давлениями на спину. Вы станете их учить.

Хорошо, написала она, пользуясь только руками. Сообществам нравилось, когда ее знаки были небольшими, ограниченными жестами, когда она была окутана ими, и широкими взмахами рук, ног и всего тела, когда она находилась снаружи и без непосредственного контакта. Она поначалу думала, что это потому, что они не слишком хорошо видят. Теперь она понимала, что видят они гораздо лучше, чем она — видят на далеких расстояниях специальными организмами зрения, но могут видеть и большинство бактерий и некоторые вирусы, а также различают цвета в диапазоне от ультрафиолетового до инфракрасного.

В действительности они предпочитали широкие жесты, когда она вне контакта и нет вероятности ударить или пнуть кого‑нибудь, просто потому, что им нравилось смотреть, как она двигается. Все так просто, что даже странно. Фактически у сообществ развилась настоящая любовь к человеческим танцам и к некоторым видам человеческого спорта — особенно к индивидуальным программам в гимнастике и в катании на коньках.

Рекруты взволнованы, сказал субконтрактор. Они могут представлять опасность один другому. Успокой их.

Попытаюсь, ответила Ноа. Я отвечу на их вопросы и уверю, что им нечего бояться. Сама она подозревала, что ненависть может оказаться более превалирующей эмоцией, чем страх, но субконтрактор не знал об этом, а ей не хотелось ему говорить.

Успокой их. Субконтрактор повторялся. И она поняла, что буквально он имеет в виду следующее: «Измени их с людей взволнованных, на спокойных и доброжелательных работяг». Сообщества могут изменять один другого просто обмениваясь несколькими индивидуальными организмами — если этого желают оба сообщества. Слишком многие из них предполагают, что человеческие существа тоже способны делать что‑то похожее, и если они этого не делают, то только потому, что упрямятся.

Ноа повторила: Я отвечу на их вопросы и уверю, что им нечего страшиться. Это все, что я смогу сделать.

Они успокоятся?

Она сделала глубокий вдох, зная, что близка к тому, что ей сделают больно — скрутят или растянут, что‑нибудь сломают или ошеломят. Многие сообщества наказывают за отказ подчиниться приказу — как они на это смотрят — но менее жестоко, чем они наказывают за то, что считают ложью. Фактически, наказания оставались от годов, когда человеческие существа были пленниками с неопределенными способностями, интеллектом и восприятием. Людей больше не предполагалось наказывать, но, конечно, их наказывали. Сейчас, подумала Ноа, любое положенное наказание лучше всего бы получить сразу. Его не избежать. Она флегматично посигналила: Некоторые смогут поверить в то, что я им скажу, и успокоятся. Другим, чтобы успокоиться, понадобится время и опыт.

Ее сразу стиснули крепче, почти до боли — «жесткое удержание», как называли это сообщества, ее сдавили так, что она не могла даже шевельнуть рукой, чтобы она не смогла повредить ни одного члена сообщества, дернувшись от боли. И прямо перед тем, как сжатие стало болезненным, оно остановилось.

Ее ударил внезапный электрический разряд, ударил сильно, до конвульсий. В хриплом крике она потеряла дыхание. Он заставил ее увидеть вспышки света даже с плотно зажмуренными глазами. Он заставил ее мышцы сжаться резкими, болезненными корчами.

Успокой их, снова настаивало сообщество.

Поначалу она не смогла ответить. У нее заняло время, чтобы поставить под контроль болезненно трясущееся тело, и просто понять, что ей было сказано. Еще какое‑то время ей потребовалось, чтобы снова стали сгибаться ладони и руки, теперь освобожденные, и, наконец, оформить ответ — единственно возможный ответ, несмотря на все то, что он может ей стоить.

Я отвечу на их вопросы и уверю их, что им нечего бояться.

Ее крепко удерживали еще несколько секунд, и она знала, что ей могут дать еще разряд. Однако, через какое‑то время возникло несколько вспышек света, которые она увидела уголком глаза, но, похоже, они не имели к ней отношения. Потом без дальнейших коммуникаций Ноа передали под опеку основного нанимателя, и субконтрактор удалился.

Переходя из тьмы во тьму, она не увидела ничего. Не было слышно ничего, кроме обычного шороха движущегося сообщества. Не было и смены запаха, или если он и был, то ее нос не был достаточно чувствителен, чтобы это отметить. И все‑таки она научилась отличать прикосновения своего работодателя. И с облегчением расслабилась.

Ты не ранена? спросил работодатель.

Нет, ответила она. Просто ноют суставы и другие чувствительные места. Я получила эту работу?

Конечно, получила. Ты должна сказать мне, если субконтрактор попытается принуждать тебя снова. Я сказал ему, что если он сделает тебе больно, я никогда больше не позволю тебе работать на него.

Спасибо.

Настал момент покоя. Потом наниматель погладил ее, успокаивая и одновременно доставляя удовольствие себе. Ты настаиваешь на этой работе, но ты не сможешь воспользоваться ею, чтобы сделать перемены, которые хочешь. Ты сама это понимаешь. Тебе не удастся изменить ни мой народ, ни свой.

Смогу, хотя бы немного, передала она. Сообщество за сообществом, человека за человеком. Если смогу, я стану работать быстрее.

И потому ты позволяешь обижать себя. Ты пытаешься помочь своему собственному народу увидеть новые возможности и понять перемены, которые уже произошли, но большинство из них не хотят ничего слушать и ненавидят тебя.

Я хочу заставить их думать. Я хочу рассказать им то, что человеческие правительства не хотят им рассказывать. Я хочу проголосовать за мир между твоим народом и моим, рассказав правду. Я не знаю, приведут ли мои усилия к чему‑то доброму хотя бы в перспективе, но мне надо попробовать.

Полечись пока. Отдохни окутанная, пока этот субконтрактор не вернется за тобой.

Ноа посигналила согласие и наступил еще один момент покоя. Спасибо, что помогаешь мне, хотя в это и не веришь.

Я хотел бы верить. Но ты не можешь добиться успеха. Прямо сейчас большие группы твоего народа ищут способы уничтожить нас.

Ноа вздрогнула. Я понимаю. Можете вы остановить их, не убивая?

Наниматель пошевелил ее. Погладил. Наверное, нет, посигналил он. И еще раз: нет.

* * *

«Переводчик», начала Мишель Ота, когда претенденты шли в комнату для собраний, «эти… штуки… они на самом‑то деле понимают, что мы разумны?»

Она проследовала за Ноа в зал собраний, подождала, чтобы увидеть, где сядет Ноа, и села рядом. Ноа обратила внимание, что Мишель Ота — только одна из двух среди шести претендентов, которые охотно садились рядом с ней даже на этой неформальной сессии вопросов и ответов. У Ноа была информация, в которой они нуждались. Она выполняла работу, на которую в один прекрасный день забросят любого из них, и все‑таки, ее работа — переводчик и личный представитель сообществ — и тот факт, что она могла ее выполнять, была причиной того, чтобы ей не доверять. Вторым человеком, кто хотел сидеть рядом, была Сорель Трент. Она не интересовалась духовностью чужаков — какая бы ни была эта духовность.

Четверо других кандидатов на работу предпочитали оставлять между собой и Ноа пустые кресла.

«Сообщества, конечно, понимают, что мы разумны», ответила Ноа.

«Я хочу сказать — я знаю, что вы работаете на них.» Мишель Ота взглянула на нее, поколебалась и продолжила: «Я тоже хочу на них работать. Потому что они по крайней мере нанимают. Ведь почти никто больше работу не предлагает. Но что они думают о нас?»

«Скоро некоторым из вас они предложат контракты», сказала Ноа. «Они не тратили бы время на это, считая вас просто скотиной.» Она откинулась в кресле, глядя, как некоторые из шести других людей в комнате берут с буфетов воду, фрукты или орехи. Еда была хорошей, чистой и бесплатной для них, независимо от того, наняты они или нет. И для большинства, она знала, это была первая еда в этот день. В теперешние депрессивные времена продовольствие дорого, и большинство людей счастливы, если удается поесть хотя бы раз в день. Ей нравилось видеть, как они этому радуются. Именно она настояла, чтобы в зале заседаний во время сессий вопросов и ответов была еда.

Она сама наслаждалась редким комфортом носить обувь, длинные черные хлопчатые брюки и цветастую текучую тунику. И здесь стояла мебель, спроектированная для человеческого тела — мягкие кресла с высокими спинками, на которое можно сесть, и стол, где можно положить руки. В ее жилых помещениях в Пузыре Мохаве такой мебели не было. Она подозревала, что теперь сможет заиметь по крайней мере мебель, если попросит своего нанимателя, но не просила и не попросит. Человеческие вещи предназначены для человеческих же мест.

«Но что означает контракт для тех, кто прибыл из другой звездной системы?», спросила Мишель Ота.

Вмешался Рун Джонсон. «Да, очень интересно, как быстро эти существа перенимают местные, земные обычаи, когда они им подходят. Переводчик, вы действительно верите, что они будут считать себя связанными тем, что подпишут? Хотя, не имея рук, бог только знает, как они ухитряются подписывать хоть что‑то.»

«Они будут рассматривать себя связанными контрактом, если только они и вы его подпишете», сказала Ноа. «И да, они могут поставить в высшей степени индивидуальные марки, которые служат им подписями. Они потратили в этой стране весьма много времени и богатства на переводчиков, адвокатов и политиков, делая так, чтобы каждое сообщество законом считалось отдельной личностью, чьи индивидуальные марки принимаются и признаются. И в течении двадцати лет после этого они всегда уважали свои контракты.»

Рун Джонсон покачал светлой головой. «В целом они присутствуют на Земле дольше, чем я живу, и все‑таки чувствуешь, что это неправильно. Неправильно даже то, что они вообще существуют. Я даже не ненавижу их, но все равно такое ощущение остается. Предполагаю, это потому, что мы снова перестали быть центром вселенной. Мы, то есть человеческие существа. В течении всей истории, в мифах и даже в науке, мы продолжали ставить в центр себя, а теперь нас оттуда выселили.»

Ноа улыбнулась, удивленная и довольная. «Я заметила то же самое. Теперь мы обнаружили себя в некоем братском споре с сообществами. Оказывается, существует иная разумная жизнь. Оказывается, у Вселенной есть и другие дети. Мы понимали это, но до тех пор, пока они не появились здесь, мы притворялись, что это не так.»

«Это чепуха!», сказала другая женщина. Ее звали Тера Кольер, большая, гневная, рыжеволосая молодая женщина. «Эти сорняки явились сюда незвано, они украли нашу Землю и похитили наших людей.» Она грызла яблоко, и так резко шмякнула им по столу, что раздавила огрызок, расплескав брызги сока. «Вот что нам надо помнить. Вот почему нам надо что‑то делать.»

«Делать что?», спросила еще одна женщина. «Мы здесь, чтобы получить работу, а не воевать.»

Ноа поискала в памяти имя новой заговорившей и нашла его. Пьедад Руис — небольшая, коричнево‑смуглая женщина, говорившая по‑английски чисто, но с сильным испанским акцентом. Со своим лицом и руками в синяках она выглядела так, словно недавно получила серьезную трепку, но когда Ноа спросила ее об этом перед тем, как группа зашла в зал собраний, она высоко вздернула голову и сказала, что все прекрасно, а это ерунда. Вероятно, кто‑то не хотел, чтобы она подавала прошение на работу в пузыре. Принимая во внимание слухи, которые ходили о сообществах и о том, зачем они нанимают людей, удивляться было нечему.

«Что чужаки рассказывали вам о своем приходе сюда, переводчик», спросил Рун Джонсон. Он был, как вспомнила Ноа из чтения его короткой биографии, что передали ей вместе с его прошением на работу, сыном мелкого бизнесмена, чья фабрика одежды не пережила депрессии, вызванной появлением сообществ. Он хотел обеспечивать своих родителей, и он хотел жениться. Похоже, что ироническим ответом на обе проблемы было пока что найти работу у сообществ. «Вы достаточно пожили, чтобы помнить те вещи, что они сделали, когда появились», сказал он. «Что они говорили вам о том, зачем они похищали людей, зачем их убивали…»

«Они похитили меня», сказала Ноа.

На несколько секунд в зале наступила тишина. Каждый из шести потенциальных рекрутов уставился на нее, вероятно, удивляясь или жалея, осуждая или тревожась, может быть, даже отшатываясь в ужасе, с подозрением, или даже с отвращением. Она видела все эти реакции — и от рекрутов и от других, кто узнавал ее историю. Люди никогда не были способны к нейтральности относительно похищенных. Ноа имела тенденцию пользоваться своей историей как способом начать задавать вопросы, высказывать обвинения, и, вероятно, наводить на размышления.

«Ноа Каннон», сказал Рун Джонсон, доказывая, что он по крайней мере прислушивался, когда она представлялась. «Я подумал, что имя звучит знакомо. Вы были частью второй волны похищений. Я помню, что видел ваше имя в списках похищенных. Я обратил внимание, потому что вы были помечены женщиной. Я до того не знал, что у женщин бывает имя Ноа.»

«Значит, они вас украли, а теперь вы работаете на них?» Это Джеймс Хантер Адио, высокий, худой, гневный на вид молодой черный. Ноа сама черная, и все‑таки Джеймс Адио очевидно решил в тот самый момент, когда они встретились, что она ему не нравится. Теперь он смотрел на нее не только с гневом, но и с отвращением.

«Когда меня забрали, мне было одиннадцать», сказала Ноа. Она посмотрела на Руна Джонсона. «Вы правы. Я была частью второй волны.»

«Так, значит, они на вас экспериментировали?», спросил Джеймс Адио.

Ноа встретила его взгляд. «Да, экспериментировали. Больше всего пострадали люди первой волны. Сообщества тогда ничего не знали о нас. Они убивали некоторых из нас своими экспериментами, болезнями от пищевой недостаточности, некоторых отравляли. К тому времени, когда выхватили меня, они знали уже достаточно много, чтобы по меньшей мере не убить меня случайно.»

«И что же? Вы простили им то, что они с вами сделали?»

«Вы гневаетесь на меня, мистер Адио, или же по моему поводу?»

«Я злюсь, потому что мне приходится быть здесь!», сказал он. Он вскочил и зашагал вокруг стола, и обошел его дважды, пока смог снова усесться. «Я злюсь, что эти штуки, эти сорняки, смогли вторгнуться к нам, разрушить нашу экономику, отправить целый мир в депрессию просто тем, что здесь появились. Они делают с нами, что захотят, и вместо того, чтобы убивать их, все что я могу сделать, это просить у них же работу!» А ему отчаянно нужна эта работа. Ноа прочитала информацию, собранную о нем, когда он впервые подал заявку на работу для сообществ. В двадцать лет Джеймс Адио был старшим из семерых детей, и пока что единственным, достигшим взрослого состояния. Ему нужна была хоть какая‑то работа, чтобы помочь выжить своим младшим братьям и сестрам. И все же Ноа подозревала, что он станет ненавидеть чужаков почти одинаково сильно, если они наймут его, как и в случае если его отшвырнут.

«Как вы можете на них работать?», прошептала Пьедад Руис. «Они делали вам больно. Разве вы не ненавидите их? Думаю, если б я была на вашем месте, я бы их ненавидела.»

«Они хотят понять нас и общаться с нами», сказала Ноа. «Они хотят знать, как мы уживаемся друг с другом, и им надо знать, сколько мы можем перенести из того, что нормально для них.»

«Это они вам говорили?», потребовала ответа Тера Кольер. Одной рукой она смахнула свое разбитое яблоко на пол и теперь так смотрела на Ноа, как будто хотела смахнуть и ее тоже. Следя за ней, Ноа осознала, что Тера Кольер — очень испуганная женщина. Ну, они все испуганы, однако страх Теры настолько велик, что заставляет ее кидаться на людей.

«Это рассказали мне сообщества», признала Ноа, «но не прежде, чем некоторым из них и некоторым из нас, выживших пленников, удалось совместно установить код — начало языка — с которого началось общение. Когда они захватили меня, то еще ничего не могли мне сказать.»

Тера фыркнула. «Как же получается, что они умеют пересечь световые годы пространства, но не могут сообразить, как поговорить с нами без того, чтобы вначале нас пытать?»

Ноа позволила себе момент раздражения. «Вас там не было, миссис Кольер. Это все произошло еще до вашего рождения. И это произошло со мной, а не с вами.» И этого также не случилось ни с кем из семьи Теры Кольер. Ноа проверила. Никто из этих людей не является родственником похищенного. Это стало важным знать, так как родственники иногда пытались отомстить переводчикам, когда понимали наконец, что не могут повредить сообществам.

«Это произошло со многими людьми», сказала Тера Кольер. «А такого не должно происходить ни с кем.»

Ноа пожала плечами.

«Разве вы не ненавидите их за то, что они сделали с вами?», прошептала Пьедад. Похоже, шепот — это ее нормальный способ общения.

«Нет», ответила Ноа. «Когда‑то ненавидела, особенно когда они начали немного нас понимать, но все‑таки продолжали устраивать нам ад. Они очень похожи на людей‑ученых, что экспериментируют с лабораторными животными — не жестоко, но весьма основательно.»

«Снова животные», сказала Мишель Ота. «Вы же сказали, что они…»

«Тогда», ответила Ноа. «Не теперь.»

«Почему в защищаете их?», потребовала Тера. «Они вторглись в наш мир. Они пытали наших людей. Они делают все, что им нравятся, а мы даже не уверены в том, как они выглядят.»

К облегчению Ноа вмешался Рун Джонсон. «А, кстати, как же они выглядят, переводчик? Вы видели их вблизи?»

Ноа почти улыбнулась. На что похожи сообщества? Обычно это первый вопрос, задаваемый в таких группах. Независимо от того, что они видели или слышали по медиа‑источникам, люди склонны предполагать, что каждое сообщество на самом деле есть некий индивидуум, принявший форму большого куста или дерева, или, более вероятно, что это существо одевает куст, как одежду или же для маскировки.

«Они не похожи ни на что, что любой из нас до сих пор знал», сказала она. «Я слышала, их сравнивают с морскими полипами — совершенно неправильно. Я так же слышала, что они похожи на рои пчел или ос — тоже неверно, но ближе. Я думаю о них так, как они себя обычно и называют — как о сообществах. Каждое содержит несколько сотен индивидуумов — разумное множество. Но в действительности и это неверно. Индивидуумы реально не смогут выжить независимо, однако могут покинуть одно сообщество и временно или постоянно перейти в другое. Они — продукты совершенно иной эволюции. Когда я гляжу на них, то вижу то, что видите вы все: внешние ветви, а далее тьма. Со вспышками света и движением внутри. Вы хотите услышать больше?»

Они кивнули, с вниманием склонившись вперед, кроме Джеймса Адио, который откинулся назад с выражением презрения на темном, гладком молодом лице.

«Субстанция того, что выглядит как ветви, и того, что выглядит как листья, мох и лианы — живая и состоит из отдельных индивидуумов. Они только кажутся какими‑то растениями. Разные части, коих мы можем достичь снаружи, на ощупь сухие, и обычно гладкие. Одно сообщество нормального размера может заполнить половину этого зала, но весит всего от шести до восьми сотен фунтов. Они, конечно, не твердые, и внутри их есть части, которые я никогда не видела. Быть окутанной, быть облаченной сообществом похоже на содержание в некой удобной смирительной рубашке, если вы можете вообразить нечто подобное. В нем вы не сможете много двигаться. Вы не можете двигаться совсем, пока этого не позволит сообщество. Вы ничего не видите. Нет никаких запахов. Однако, почему‑то, после первого же раза это больше не пугает. Это мирно и приятно. Я не знаю, почему, но это так.»

«Гипноз», сразу сказал Джеймс Адио. «Или наркотик!»

«Определенно, нет», возразила Ноа. По крайней мере в этом она могла быть уверена. «Это было одним из наиболее тяжелых переживаний в плену у сообществ. Пока они не узнали нас, у них не было ничего похожего на гипноз или на лекарства, изменяющие поведение. У них не было даже самой этой концепции.»

Рун Джонсон повернулся и нахмурился на нее: «Какой концепции?»

«Измененного сознания. Они вообще не теряют сознания, если, конечно, не больны или не ранены, а сообщество в целом никогда не теряет сознания, даже если некоторые из его индивидуумов потеряны. В результате о сообществе нельзя по‑настоящему сказать, что оно спит — хотя в конце концов они признали реальность того, что нам сон нужен. Сами того не зная, мы представили им нечто для них совершенно новое.»

«Они позволят нам принести с собой лекарства?», вдруг спросила Мишель Ота. «У меня аллергия и мне реально нужны мои лекарства.»

«Некоторые лекарства они позволят. Если вам предложат контракт, вам надо будет записать в него лекарства, которые вам понадобятся. Либо они позволят иметь эти лекарства, либо вас не наймут. Если то, что вам нужно, позволено, то вам разрешат заказывать это извне. Сообщества станут проверять, то ли это, что предполагалось, но во всем остальном они вас не побеспокоят. Медицина — это практически все, на что вам надо будет тратить деньги, пока вы будете находиться внутри. Помещение и еда входят в состав договора, разумеется, но вам не позволят покидать вашего нанимателя, пока срок контракта не истечет полностью.»

«А если мы заболеем или произойдет несчастный случай?», потребовала ответа Пьедад. «Что если нужны будут лекарства, которых нет в контракте?»

«Скорая помощь контрактом оговорена», ответила Ноа.

Тера обоими ладонями хлопнула по столу и громко сказала: «К черту все это!» И получила внимание, которого добивалась. Все повернулись посмотреть на нее. «Я хочу больше узнать о вас и о сорняках, переводчик. В частности, я хочу знать, почему вы все еще здесь, почему вы работаете для тварей, которые наверняка пропустили вас через ад. Ведь то, что они не знали лекарств, означает, что анестезию они тоже не знали, верно?»

Ноа некоторое время сидела молча, вспоминая и при этом совсем не желая вспоминать. «Да», наконец ответила она, «если не считать того, что большую часть времени боль мне причиняли другие человеческие существа. Пришельцы запирали нас вместе группами по двое и больше на целые дни и недели, чтобы посмотреть, что может произойти. Обычно, было не так уж плохо. Хотя, иногда, все же очень погано. Некоторые из нас сходили с ума. Дьявол, в то или в другое время мы все сходили с ума. Но некоторые из нас с гораздо большей вероятностью впадали в насилие. Были среди нас и такие, которые стали бы душителями и без помощи сообществ. Они достаточно быстро пользовались преимуществом проявить немного власти и получить удовольствие, заставляя другого страдать. И некоторые из нас просто переставали заботиться, переставали сопротивляться, иногда даже переставали есть. Из этих экспериментов по тюремному сожительству получались беременности и произошло несколько убийств.

Стало почти легко, когда пришельцы просто заставили нас решать головоломки, чтобы получить еду, или когда они что‑нибудь подкладывали нам в еду, чтобы мы заболели, или когда они обволакивали нас и внедряли в наши тела почти летальные дозы каких‑нибудь субстанций. Первые пленники получили большинство из всего этого, бедняги. И у некоторых из них развились фобии от страха быть в окружении пришельцев. И им сильно везло, если этими фобиями все и ограничивалось.»

«Боже мой», сказала Тера, с отвращением качая головой. Через какое‑то время она спросила: «Что случилось с детьми? Вы сказали, что некоторые беременели.»

«Сообщества размножаются не так, как мы. И, похоже, до них долгое время не доходило, что с беременными женщинами надо обращаться полегче. Из‑за этого у большинства забеременевших женщин произошли выкидыши. У некоторых ребенок родился мертвым. Четверо женщин в той группе, с которой я обычно была в одной клетке между экспериментами, умерли от родов. Никто из нас не знал, как им помочь.» Это было еще одно воспоминание, от которого ей хотелось отвернуться.

«Новорожденных оказалось мало, а из них немногие пережили младенчество, либо потому, что их матери не смогли защитить их от худших и самых бешеных из нашего собственного племени, или же от сообществ, которые проявляли к ним, скажем, э‑э, любопытство. Во всех тридцати семи пузырях мира выжило меньше сотни таких детей. Большинство выросли, чтобы стать сравнительно здоровыми взрослыми. Некоторые тайно живут снаружи, а некоторые не желают никогда покидать пузыри. Это их выбор. Очень немногие из них стали самыми лучшими из следующего поколения переводчиков.»

Рун Джонсон с интересом хмыкнул: «Я читал о таких детях», сказал он.

«Мы пытались найти их», сказала Сорель Трент, заговорив в первый раз. «Наш лидер учит, что они те самые, кто покажет нам путь. Они так важны, и все‑таки наше глупое правительство держит их в секрете!» Она говорила одновременно сокрушенно и гневно.

«У правительств этого мира и без того есть многое, за что надо отвечать», сказала Ноа. «В некоторых странах дети не захотели выходить из пузырей, потому что о них дошли слухи о том, что стало с теми, кто вышел. Слухи об исчезновениях, тюрьмах, пытках, смерти. Похоже, что наше правительство больше не творит такого сорта вещи. Во всяком случае, с детьми. Оно дает им новую личность и прячет из от групп, которые хотят им поклоняться, или убивать, или разобрать на части. Я сама связывалась с некоторыми из них. Они в порядке, и они хотят, чтобы их оставили в покое.»

«Моя группа не желает причинять им зла», сказала Сорель Трент. «Мы хотим почитать их и помочь исполнить свое истинное предназначение.»

Ноа отвернулась от этой женщины, ибо в голове у нее крутились ядовитые, непрофессиональные слова, которых лучше не говорить. «Поэтому, по крайней мере этим детям, предоставили немного покоя», сказала она.

«Один их этих детей ваш?», спросила Тера нехарактерно мягким тоном. «У вас есть дети?»

Ноа посмотрела на нее, потом снова откинула голову на спинку кресла. «Я забеременела, когда мне было пятнадцать, и еще раз, когда мне было семнадцать. Слава богу, в обоих случаях были выкидыши.»

«Это было… насилие?», спросил Рут Джонсон.

«Конечно, насилие! Вы действительно верите, что я хотела отдать сообществам еще одно человеческое дитя для экспериментов?» Она прервалась и глубоко задышала. Через некоторое время она сказала: «Некоторые из убитых были женщины, которые сопротивлялись насилию. Некоторые — были насильниками. В помните старый эксперимент, в котором слишком много крыс содержат вместе в клетке, и они начинают убивать друг друга?»

«Но вы же были не крысы», сказала Тера. «Вы были разумны. Вы видели, что сорняки делают с вами. Вам не надо было…»

Ноа перебила ее: «Мне не надо было что?»

Тера сбавила тон. «Я не имею виду вас лично. Я просто хочу сказать, что человеческие существа должны быть способны вести себя лучше стаи крыс.»

«Многие так и делали. Некоторые нет.»

«И несмотря на все это, вы работаете на пришельцев? Вы простили их, потому что они не знали, что делали? Почему?»

«Потому что они здесь», просто ответила Ноа.

«Они здесь до тех пор, пока мы не найдем способ выкинуть их прочь!»

«Они здесь, и они останутся здесь», чуть мягче сказала Ноа. «Для них не существует слова прочь — по крайней мере для нескольких поколений. Их корабль — это транспорт в один конец. Они поселились здесь и они станут драться, чтобы удержать те несколько мест в пустынях, которые выбрали для своих пузырей. И если они решат драться, мы не выживем. Их тоже можно разрушить, но всегда есть шанс, что своих молодых на несколько столетий они отправят глубоко в землю. И когда те выйдут наружу, это будет их мир. Уйти придется нам.» Она посмотрела на каждого члена группы. «Они уже здесь», сказала она в третий раз. «Я одна из, наверное, тридцати человек в этой стране, кто может говорить с ними. Где еще я должна находиться, как не здесь в пузыре, пытаясь помочь двум разумным видам понять и принять один другого до того, как один из них совершит нечто фатальное?»

Тера осталась неумолима: «Но вы простили их за то, то они с вами сделали?»

Ноа покачала головой. «Я не простила их», сказала она. «Они не просили у меня прощения, и я не знаю, как его дать, если они его попросят. Но это не имеет значения. Это не остановит меня от выполнения своей работы. И это не останавливает их от того, чтобы нанимать меня.»

Джеймс Адио сказал: «Если они так опасны, как вы думаете, вы должны бы работать с правительством, пытаясь найти способ, как убить их. Вы же сказали, что знаете о них больше, чем остальные.»

«Вы пришли сюда, чтобы убивать их, мистер Адио?», спокойно спросила Ноа.

Он опустил плечи. «Я здесь, чтобы работать на них, леди. Я беден. У меня нет всех тех специальных знаний, которые имеют всего тридцать человек в этой стране. Мне просто нужна работа.»

Она кивнула, словно он просто сообщал информацию, словно его слова не были нагружены тяжелым грузом горечи, гнева и унижения. «Здесь вы сможете сделать деньги», сказала она. «Я сама богата. Я провела через колледж дюжину племянников и племянниц. Мои родственники едят по три раза в день и живут в комфортабельных домах. Почему бы вашим не жить так же?»

«Тридцать сребреников», пробормотал он.

Ноа устало улыбнулась ему. «Не для меня», сказала она. «Мои родители, когда давали мне имя, похоже, имели в виду совершенно иную роль.»

Рун Джонсон улыбнулся, но Джеймс Адио только смотрел на нее с открытым недовольством. Ноа придала своему лицу более знакомую торжественность. «Позвольте рассказать вам о моем опыте работы с правительством для получения всего лучшего от сообществ», сказала она. «Вы должны услышать об этом, поверите ли вы в это или нет.» Она сделала паузу, собираясь с мыслями.

* * *

«Меня удерживали здесь, в Пузыре Мохаве, с одиннадцати до двадцати трех лет», начала она. «Конечно, никто из моей семьи или друзей не знал, где я нахожусь и жива ли я вообще. Я просто исчезла, как и множество других людей. В моем случае я как‑то поздно ночью исчезла из собственной спальни в доме родителей в Викторвиле. Через много лет, когда сообщества смогли с нами разговаривать, когда они поняли многое из того, что сотворили с нами, они спросили нашу группу, хотим ли мы остаться с ними добровольно, или же мы хотим уйти. Я подумала, что это, наверное, еще один тест, но когда попросилась уйти, то они согласились.

Фактически, я оказалась первой, кто попросился уйти. Группа, с которой я была, состояла из людей, взятых в детстве — некоторые, в раннем детстве. У них в памяти не было никакого другого дома, кроме Пузыря Мохаве. Но я помнила свою семью. Я хотела увидеть их снова. Я хотела вырваться, а не быть ограниченной небольшим местом в пузыре. Я хотела быть свободной.

Но когда сообщества позволили мне уйти, они не отправили меня назад в Викторвиль. Они просто как‑то поздно ночью открыли пузырь возле одного из бидонвилей, что выросли по его периметру. Тогда эти бидонвили были более грубыми и дикими. Они состояли из людей, которые поклонялись сообществам, или же строили заговоры, чтобы стереть их с лица земли, или надеялись украсть у них фрагменты какой‑нибудь ценной технологии, примерно так. А некоторые из жителей были переодетыми копами того или иного сорта. Те, кто схватили меня, говорили, что они из ФБР, но сейчас я думаю, что они могли быть охотниками за сокровищами. В те дни добычей было все, что выходило из пузырей, и мне повезло оказаться первой, кто вышел из Пузыря Мохаве.

Любой выходящий мог знать ценные технологические секреты, мог быть загипнотизированным саботажником, или переодетым шпионом пришельцев — кем угодно. Меня передали военным, которые заперли меня, неустанно допрашивая и обвиняя во всем от шпионажа до убийства, от терроризма до предательства. У меня брали всевозможные пробы, и тестировали, как только могли придумать. Они убедили себя, что я ценная поимка, что я сотрудничала с нашим „негуманоидным противником“. Поэтому, я представляла им великую возможность найти способ добраться до них — до сообществ.

Все, что я знала, они от меня получили. Дело было не в том, что я вообще пыталась от них что‑то скрыть. Проблема заключалась в том, что я не могла рассказать им то, что они хотели знать. Конечно, сообщества не объяснили мне, как работает их технология. Да и зачем им надо было это делать? Об их физиологии я тоже знала не много, но я рассказала все, что знала — и рассказывала снова и снова, потому что мои тюремщики пытались подловить меня на лжи. А что до психологии сообществ, то я могла сказать лишь о том, что было сделано со мной, и что я видела делалось с другими. И так как мои тюремщики не усматривали в этом ничего полезного, они решили, что я с ними не сотрудничаю, и, значит, у меня есть что скрывать.»

Ноа покачала головой. «Единственная разница между тем, как пришельцы обращались со мной в первые годы моего плена, и тем, как обращались со мной эти люди, была в том, что так называемые человеческие существа знали, как именно причинить мне максимальную боль. Они допрашивали меня день и ночь, они мне угрожали, накачивали наркотиками, и все это в попытке заставить меня выдать им ту информацию, которой у меня не было. Мне не давали уснуть по несколько суток кряду, пока я не переставала соображать и не могла больше отличать реальность от нереальности. Они не могли добраться до пришельцев, но они добрались до меня. Когда они меня не допрашивали, то продолжали держать в заключении, в одиночке, изолированной от всех, кроме них.»

Ноа огляделась в зале. «И все это из‑за того, что они знали — знали абсолютно — что любой пленник, который выжил после двенадцати лет заключения и кого потом освободили, должен быть предателем какого‑нибудь сорта, сознательным или нет, знающим что‑нибудь или не знающим. Они просвечивали меня рентгеном, сканировали всеми возможными способами, а когда не нашли ничего необычного, это сделало их только злобнее, заставило ненавидеть меня еще больше. Я каким‑то образом сделала из них идиотов. И уж это‑то они поняли! И уйти от них так просто я теперь не могла.

Я сдалась. Я решила, что иначе они никогда не остановятся, что в конечном счете они просто убьют меня, а до тех пор мне не видать ни мира, ни покоя.»

Она сделала паузу, вспоминая все унижения, страх, безнадежность, изнеможение, горечь, отвращение, боль. Они никогда не били ее слишком сильно — просто стукнут несколько раз иногда для острастки и запугивания. А временами ее хватали, трясли и толкали посреди потока продолжающихся обвинений, измышлений и угроз. Время от времени какой‑нибудь допросчик сбивал ее на пол и приказывал снова садиться на стул. Они не делали ничего, что могло бы убить е или даже серьезно ей повредить. Но все это длилось и длилось. Иногда один из них притворялся добрым, начинал даже слегка ухаживать, пытаясь соблазнить и тем заставить рассказать секреты, которых она не знала…

«Я сдалась», повторила она. «Я не знала, как долго я находилась там, когда все это случилось. Я никогда не видела неба или солнечного света, поэтому потеряла всякое представление о времени. Я просто пришла в сознание после долгого допроса, обнаружила, что нахожусь в своей камере одна и решила покончить с собой. Я стала обдумывать эту мысль со всех сторон, когда смогла вообще думать, и вдруг поняла, что именно это мне и надо сделать. Ничего другое не заставит их остановиться. Поэтому я так и сделала. Я повесилась.»

Пьедад Руис горестно вздохнула и уставилась в стол, когда все оглянулись на нее.

«Вы пытались покончить с собой?», спросил Рун Джонсон. «А вы пытались сделать это… когда находились у сообществ?»

Ноа покачала головой. «Никогда.» Она выдержала паузу. «Для меня гораздо больше, чем я могу вам это передать, значило, что на сей раз моими мучителями были представители моего собственного вида. Это были люди. Они говорили на моем языке. Они знали все, что знаю я, о боли, об унижении, страхе и отчаянии. Они понимали, что делают со мной, и все‑таки до них никогда не доходило, что так не надо делать.» Она задумалась, вспоминая. «Некоторые пленники сообществ кончали с собой. И сообществам было все равно. Если вы хотели умереть и могли повредить себя достаточно тяжело, то вы умирали. А сообщества лишь наблюдали за этим.»

Но если вы выбирали не умирать, то там существовала некая извращенная безопасность и мир, когда сообщества вас закутывали. И такое закутывание еще и доставляло удовольствие. Это случалось часто, когда пленников не тестировали тем или иным способом. Это происходило потому, что организмы сообществ обнаружили, что подобная процедура нравится и успокаивает их тоже, и они понимали, почему так, не больше, чем она сама. Первые окутывания происходили потому, что это был удобный способ ограничения, проверки и, к несчастью, отравления людей‑пленников. Однако почти сразу не занятых экспериментами людей стали окутывать просто для удовольствия не занятых никаким делом сообществ. Сами сообщества первоначально не понимали, что пленники тоже получают удовольствие от самого этого акта. Дети, вроде Ноа, быстро научились подходить к сообществу и трогать его внешние ветви, чтобы попросить об окутывании, хотя взрослые пленники‑люди пытались это предотвратить и наказать детей, если предотвратить не удавалось. Ноа пришлось вырасти для того, чтобы начать понимать, почему пленники‑взрослые иногда бьют детей за то, что те осмеливаются просить пришельцев‑похитителей об удовольствии.

Ноа познакомилась со своим текущим нанимателем до того, как ей исполнилось двенадцать. Это было одно из тех сообществ, которые никогда не делали ей больно, которые работали с ней и с другими, чтобы начать разрабатывать язык, которым могли бы пользоваться оба вида.

Она вздохнула и продолжила свой рассказ. «Мои тюремщики‑люди походили на сообщества в их отношении к самоубийству», сказала она. «Они тоже следили, как я пытаюсь покончить с собой. Я позднее узнала, что по меньшей мере три электронные камеры следили за мной день и ночь. У лабораторной крысы больше уединения, чем было у меня. Они следили, как я делаю петлю из своей одежды. Они следили, как я залезаю на койку и привязываю петлю к решетке, которая защищала тот динамик, с помощью которого они иногда мучили меня шумом, искаженной музыкой или теми старыми радиопередачами, когда пришельцы появились впервые и люди гибли в панике.

Они даже проследили, как я шагаю с койки и, задыхаясь, болтаюсь в воздухе с веревкой на шее. Вот тогда они вытащили меня из петли, оживили и убедились, что я не пострадала серьезно. Сделав так, они отправили меня обратно в камеру, голой, забетонировав дыру громкоговорителя и убрав решетку. По крайней мере, после этого больше не звучала эта чудовищная музыка. И не было слышно ужасных воплей.

Но допросы начались заново. Они даже говорили, что по‑настоящему я и не хотела себя убивать, что я просто бью на жалость.

Поэтому я не вышла из собственного тела, а сошла с ума. На какое‑то время я впала в нечто подобное кататонии. Я не была полностью без сознания, но я больше не функционировала. Не могла. Они поначалу мучили меня, потому что думали, что я симулирую. Я знаю, что так и было, потому что потом у меня были необъяснимые и незалеченные переломы костей и другие медицинские проблемы.

Потом кто‑то выдал мою историю прессе. Я не знаю, кто. Возможно, у одного из моих допросчиков в конце концов пробудилась совесть. Во всяком случае, кто‑то начал рассказывать обо мне прессе и показывать мои снимки. Тот факт, что мне было только одиннадцать, когда меня забрали, оказалось для журналистов важным. В этот момент времени мои тюремщики решили отказаться от меня. Предполагаю, с такой же легкостью они могли меня запросто убить. Принимая во внимание все, что они сделали со мной, я не имею понятия, почему же они меня не убили. Я видела те снимки, которые были опубликованы. Я была в плохом состоянии. Может быть, они подумали, что я умру сама — или по крайней мере, что я никогда полностью не приду в сознание и не стану нормальной. И к тому же, когда мои родственники узнали, что я жива, они добыли адвокатов и стали драться, чтобы вырвать меня оттуда.

Мои родители были мертвы — погибли в автокатастрофе, когда я еще была пленницей в Пузыре Мохаве. Мои тюремщики должны были об этом знать, но не сказали мне ни слова. Я узнала об этом только тогда, когда начала поправляться и мне сказал один из дядей. Мои дяди — три старших брата матери. Они единственные, кто дрался за меня. Чтобы заполучить меня, им пришлось письменно отказаться от любых прав, за которые они могли бы вчинить иск. Им сказали, что все повреждения мне нанесены сообществами. И они верили в это, пока я не ожила достаточно и не рассказала им, что произошло на самом деле.

После того, как я им все рассказала, они хотели рассказать об этом миру, и может быть послать кое‑кого в тюрьму, где этому зверью самое место. И если б у них не было своих семей, я не смогла бы их отговорить. Они были добрыми и хорошими людьми. Моя мать была их любимой младшей сестрой, они всегда заботились о ней. Но так уж получилось, что они влезли в серьезные долги, чтобы вызволить меня на свободу, вылечить и привести в норму. Я не могла бы жить с мыслью, что из‑за меня они потеряли все, чем владели, и могли бы даже сесть в тюрьму по какому‑нибудь ложному обвинению.

Когда я чуть‑чуть оправилась, мне пришлось дать прессе несколько интервью. Я, разумеется, лгала, но не могла поддерживать большую ложь. Я отказалась подтвердить, что сообщества изувечили меня. Я прикинулась, что не помню того, что произошло. Я сказала, что была в таком плохом состоянии, что не имею ни малейшего понятия, что происходило большую часть времени, и что я просто благодарна быть свободной и вылеченной. Я надеялась, что этого будет достаточно, чтобы удовлетворить моих человеческих экс‑тюремщиков. Похоже, так и случилось.

Репортеры хотели знать, что я собираюсь делать теперь, когда свободна.

Я сказала, что, как только смогу, хочу пойти в школу. Что хочу получить образование, а потом работу, чтобы начать выплачивать родственникам за все то, что они для меня сделали.

Так я и сделала. И пока я училась, я поняла, для какой работы подхожу лучше всего. Поэтому я здесь. Я была не только первой покинувшей Пузырь Мохаве, но и первой вернувшейся на работу для сообществ. Я сделала свой небольшой вклад, помогая им наладить связь с некоторыми из политиков и адвокатов, о которых говорила раньше.»

«Вы рассказали свою историю сорнякам, когда вернулись сюда?», с подозрением спросила Тера Кольер. «О тюрьме, пытках и прочем.»

Ноа кивнула. «Да, рассказала. Некоторые сообщества задавали вопросы и я им рассказывала. Большинство не спрашивали. У них достаточно проблем между собой. Что люди творят с другими людьми за пределами их пузырей, для них обычно не слишком‑то важно.»

«Они доверяют вам?», спросила Тера. «Сорняки вам верят?»

Ноа печально улыбнулась. «По крайней мере столько же, сколь ко и вы, миссис Кольер.»

Тера коротко хохотнула, и Ноа осознала, что женщина ее не поняла. Она подумала, что Ноа лишь демонстрирует свой сарказм.

«Я имею в виду, что они доверяют мне выполнять свою работу», сказала Ноа. «Они доверяют мне помогать будущим нанимателям научиться жить с человеческими существами, не нанося вреда людям, и помогать людям‑работникам научиться жить с сообществами и выполнять порученное. Вы тоже доверили мне это сделать. Вот почему вы здесь.» Это было достаточно правдиво, но были отдельные сообщества — ее наниматель и несколько других — которые, похоже, действительно верили ей. И она верила им. Но никому она не осмеливалась сказать, что думает о них, как о друзьях.

Но даже без этого признания, Тера бросила на нее взгляд, сделанный, казалось, из равных частей жалости и презрения.

«Почему эти пришельцы взяли вас обратно», потребовал ответа Джеймс Адио. «Вы могли бы принести внутрь оружие, бомбу и все такое. Вы могли бы вернуться назад, чтобы рассчитаться за все, что они с вами сделали.»

Ноа покачала головой. «Они обнаружили бы любое оружие, которое я могла принести. Они позволили мне вернуться потому, что знали меня, и знали, что я могу быть им полезна. И я тоже знала, что могу быть им полезна. Они хотели больше нас, людей. Может быть, им даже необходимо больше нас. Лучше для всех, если они будут нанимать нас и платить, вместо того, чтобы выхватывать. Они могут добывать минеральные руды глубже из земли, чем мы, и обогащать их. Они согласились с ограничением на то, что они возьмут, и где они это возьмут. Они платят правительству роскошный процент своего дохода гонорарами и налогами. И со всем этим у них остается масса денег, чтобы нанимать нас.»

Она резко сменила тему. «Как только окажитесь в пузыре, учите язык. Дайте ясно понять своим нанимателям, что хотите учиться. Вы все знаете основные знаки?» Она оглядела всех, чувствуя, что ей не нравится их молчание. В конце концов она спросила: «Хоть кто‑нибудь выучил основные знаки?»

Рун Джонсон и Мишель Ота оба сказали: «Я.»

Сорель Трент сказала: «Я учила, но их трудно запомнить.»

Другие не ответили ничего. Джеймс Адио начал смотреть оборонительно. «Это же они пришли в наш мир, а мы что, должны учить их язык?», пробормотал он.

«Я уверена, что они выучили бы наш, если б смогли, мистер Адио», устало сказала Ноа. «Фактически, здесь в Мохаве, они умеют читать по‑английски, и даже с трудом, но писать. Но так как они совершенно ничего не слышат, у них так и не развился какой‑либо произносимый язык. Они могут беседовать с нами только жестами и языком прикосновений, который изобрели некоторые с их и с нашей стороны. К нему надо привыкнуть, потому что у них нет членов, сходных с нашими. Вот почему вам надо выучить язык у них, смотреть самим, как они движутся, и уметь чувствовать знаковые прикосновения на коже, когда вас окутывают. Но как только вы научитесь, то увидите, что этот язык хорошо работает для обоих видов.»

«Для разговора с нами они могут пользоваться компьютерами», сказала Тера Кольер. «Если их технология до этого не дошла, им надо купить немного нашей.»

Ноа даже не посмотрела на нее. «Большинству из вас не потребуется учить больше, чем основные знаки», сказала она. «Если у вас возникнет какая‑то срочная нужда, которую основные знаки не покрывают, то можете написать записку. Печатными заглавными буквами. Обычно это срабатывает. Но если вы хотите продвинутся выше по шкале оплаты на ранг‑другой и получить работу, которая сможет заинтересовать вас по‑настоящему, то учите язык.»

«А как вы его учили?», спросила Мишель Ота. «Здесь есть классы?»

«Классов нет. Ваши наниматели научат вас, если они захотят, чтобы вы его знали — или если вы сами этого попросите. Уроки языка — одна из тех вещей, которую вы можете попросить с гарантией, что ее получите. Но, правда, это одновременно одна из тех немногих вещей, за которую вашу плату уменьшают, если вы попросили вас научить, а сами ничего не учите. Все это должно быть оговорено в контракте. Им все равно, не хотите вы, или не можете. В любом случае обучение обойдется вам в копеечку.»

«Это не честно», сказала Пьедад.

Ноа пожала плечами. «Вам же легче, когда у вас есть какое‑то занятие, и легче, если вы сможете разговаривать со своими нанимателями. Вы не можете принести с собой радио, телевизоры, компьютеры или рекордеры любого сорта. Можно принести несколько книг — бумажных — но это все. Ваши наниматели могут и будут вызвать вас в любое время, иногда по нескольку раз в день. Ваш наниматель может отдать вас напрокат своим… родственникам, которые еще не нанимали никого. Они могут по нескольку дней подряд вас игнорировать, и большинство из вас будет за пределами того расстояния, чтобы позвать другое человеческое существо.» Ноа помолчала, глядя в стол. «Ради собственного душевного здоровья, идите туда с какими‑нибудь проектами, которые будут занимать ваш разум.»

Рун сказал: «Я хотел бы услышать описание наших обязанностей. То, что я читал, выглядит почти до невозможности простым.»

«Это и есть просто. Это даже приятно, когда вы привыкните. Вас окутает ваш наниматель или кто‑то другой, кого назначит ваш наниматель. Если вы и сообщество, которое вас обволакивает, можете общаться, вас могут попросить объяснить или обсудить какой‑нибудь аспект нашей культуры, который это сообщество либо не понимает, либо хочет услышать больше. Некоторые из них читают нашу литературу, историю, даже новости. Вам могут дать головоломки для разгадывания. Когда вас не обволакивают, то могут послать с поручением — если вы находитесь внутри достаточно долго, чтобы уметь найти дорогу. Ваш наниматель может продать ваш контракт другому сообществу, может даже послать вас в другой пузырь. Они согласны не отсылать вас из этой страны, и они согласны, что когда ваш контракт истечет, они позволят вам удалиться по дороге из Пузыря Мохаве — ибо отсюда вы и начнете. Вас не будут ранить. Не будет никаких биомедицинских экспериментов, никаких гнусных социальных экспериментов, которые вытерпели пленники. Вы получите всю еду, воду и укрытие, которое вам требуется, чтобы поддерживать здоровье. Если вы заболеете, у вас есть право повидать врача‑человека. Мне кажется, сейчас здесь, в Мохаве, работают двое врачей‑людей.» Она сделала паузу, и заговорил Джеймс Адио.

«Так значит, кто мы такие будем?», потребовал он ответа. «Шлюхи или домашние животные?»

Тера Кольер испустила звук почти похожий на рыдание.

Ноа улыбнулась без всякой радости. «Конечно, не то и не другое. Но, наверное, пока не выучите язык, вы будете чувствовать себя и тем и другим. Хотя мы, конечно, являемся интересной и неожиданной вещью.» Она выдержала паузу. «Но это — прилипчивый наркотик.» Она оглядела группу и поняла, что Рун Джонсон уже знает это. И Сорель Трент знает. Другие четверо были оскорблены, шокированы, не уверены.

«Данный эффект доказывает, что человечество и сообщества нуждаются в друг друге», сказала Сорель Трент. «Мы обречены быть вместе. Им столь многому надо научить нас.»

Все ее игнорировали.

«Вы говорили, они понимают, что мы разумны», сказала Мишель Ота.

«Конечно, понимают», сказал Ноа. «Но что важно для них, это не то, что они думают о нашем интеллекте. Это то, как они могут нами пользоваться. Именно за это они нам и платят.»

«Мы не проститутки!» сказала Пьедад Руис. «Нет! В любом случае секса в этом нет. И не может быть. И наркотика тоже нет. Вы сами это говорили!»

Ноа повернулась, чтобы посмотреть на нее. Пьедад не слишком прислушивалась, и она жила в ужасе проституции, наркотической зависимости, болезней, всего, что может повредить ей или украсть ее способность заиметь семью, на которую она надеялась. Ее две старшие сестры уже продавали себя на улицах. Получив работу у сообществ, она надеется спасти их и себя.

«Никакого секса», согласилась Ноа. «А мы — их наркотик. Сообщества чувствуют себя лучше, когда обволакивают нас. Мы тоже чувствуем себя лучше. Догадываюсь, что это только честно. Те среди них, у кого есть трудности адаптации к этому миру, успокаиваются и заметно улучшаются, если время от времени они обволакивают одного из нас.» Она на секунду задумалась. «Я слышала, что у человеческих существ поглаживание кошек снижает давление. Для них обволакивание одного из нас успокаивает их и снижает то, что переводится как разновидность биологической ностальгии.»

«Мы могли бы продавать им кошек», сказала Тера. «Только холощеных, чтобы им и дальше надо было их покупать.»

«Собаки и кошки им не нравятся», сказала Ноа. «Фактически, после того как вы поживете в пузыре некоторое время, кошки и собаки вас тоже разлюбят. Они, кажется, чуют в нас что‑то, что мы сами не можем заметить. Паникуют, когда мы проходим мимо. Кусаются и царапаются, когда мы пытаемся их погладить. Этот эффект длится месяц‑другой. Когда я выхожу, я вообще избегаю домашних животных и даже на фермах держусь от них подальше.»

«Быть окруженной ими — это похоже на то, что по тебе ползают насекомые?», спросила Пьедад. «Я не терплю, когда по мне что‑то ползает.»

«Это не похоже ни на что, о чем вы знаете», ответила Ноа. «Я только могу вам сказать, что это не больно, что это не скользко и не неприятно никоим образом. Единственная проблема, которая может возникнуть — это клаустрофобия. Если у кого‑нибудь из вас есть клаустрофобия, вам надо отказаться сейчас же. Для тех, у кого ее нет, что ж, вам повезло, что мы им нужны. Это означает работу для тьмы людей, которые иначе ее не имеют.»

«Мы — наркотики по вызову, стало быть?», спросил Рун, и улыбнулся.

Ноа улыбнулась в ответ. «Да. И у них нет истории наркомании, нет сопротивления к ней, и, очевидно, нет с этим никаких моральных проблем. Они внезапно подсели на иглу. На нас.»

Джеймс Адио сказал: «С вами как‑то расплачиваются, переводчик? Вы подсаживаете их на нас, потому что они для вас что‑то делают?»

Ноа покачала головой. «Никакого отката. Только то, что я сказала раньше: работа. Нам надо жить, им тоже. Мне откат не нужен.»

Он посмотрел на нее долгим, печальным взглядом. «А я бы взял», сказал он. «Не хотелось бы брать, но взял. Они вторглись к нам. Они взяли верх.»

«Боже мой, да», сказала Ноа. «Они забрали себе большие куски Сахары, Атакамы, Калахари и Мохаве, и почти любой другой кусок жаркой, сухой пустыни, который только смогли найти. То есть, что касается территории, они забрали только то, что нам не нужно.»

«У них все равно не было на это права», сказала Тера. «Это принадлежит нам, а не им.»

«Они не могут уйти», ответила Ноа.

Тера кивнула. «Возможно, и нет. Но умереть они могут!»

Ноа игнорировала ее. «Возможно, что в какой‑нибудь прекрасный день в тысяче лет от сегодняшнего дня некоторые из них захотят уйти. Они построят и воспользуются кораблями, которые частью мультигенераторы, а частью — просто спальные места. Несколько сообществ останутся бодрствовать и поддерживать механизмы. Все остальные впадут в нечто вроде спячки.» Это было большое упрощение походных обычаев пришельцев, но по существу все сказанное было правдой. «Некоторые из нас могут даже захотеть затесаться с ними. Для человеческого вида это может оказаться единственным способом добраться до звезд.»

Сорель Трент грустно заметила: «Если мы будем их уважать, то, может быть, они возьмут нас с собой на небо.»

Ноа подавила сильное желание стукнуть эту женщину. Другим она сказала: «Следующие два года будут настолько легкими или трудными для вас, насколько вы решите их такими сделать. Держите в уме, что раз контракт подписан, то сообщества не позволят вам уйти, из‑за того, что вы разгневаетесь на них, или их возненавидите, или даже потому, что попытаетесь их убить. И, кстати, хотя я уверена, что убить их можно, но это только потому, что я верю — все, что живет, может и умереть. Я никогда еще не видела мертвое сообщество, хотя видела парочку из них, которые переживали то, что можно назвать внутренней революцией. Составные части этих сообществ рассыпались, чтобы присоединиться к другим сообществам. Я не уверена, было ли это смертью, размножением, или одновременно и тем, и другим.» Она глубоко вздохнула и медленно выдохнула. «Даже те из нас, кто могут бегло говорить с сообществами, не понимают их психологию настолько хорошо.

И, под конец, я хочу рассказать вам немного истории. Когда мы с этим покончим, я проведу вас внутрь и представлю вашим нанимателям.»

«Это означает, что все мы приняты?», спросил Рун Джонсон.

«Возможно, нет», ответила Ноа. «Есть еще последний тест. Когда вы войдете, вас окутает, каждого из вас — ваш потенциальный наниматель. Когда все кончится, некоторым из вас будет предложен контракт, а остальным заплатят гонорар за беспокойство, за то что вы зашли так далеко, но дальше не пустят.»

«Я не имел понятия, что… окутывание… случится так скоро», сказал Рун Джонсон. «Есть рекомендации?»

«Насчет окутывания?» Ноа покачала головой. «Никаких. Это хороший тест. Он позволит вам понять, сможете ли вы остаться с сообществами, и позволит им узнать, действительно ли они вас хотят.»

Пьедад Руис сказала: «Вы хотели нам что‑то рассказать из истории.»

«Да», откинулась в кресле Ноа. «Это знают не все. Я искала ссылки, пока училась в школе, но не нашла ни одной. Похоже, об этом знают только мои военные тюремщики, да пришельцы. Мне об этом сказали сами пришельцы перед тем, как позволили уйти. Именно за это знание мои военные тюремщики устроили мне абсолютный ад.

Похоже, когда стало ясно, где они установили свои колонии, по пришельцам произвели скоординированный ядерный удар. Вооруженные силы нескольких стран попытались и потерпели неудачу сбить их в небе до того, как они приземлились. Это знают все. Но когда сообщества установили свои пузыри, эти государства попытались еще раз. Я уже была пленницей в Пузыре Мохаве, когда произошла эта атака. Я не имею понятия, как эта атака была отбита, но я это знаю, и мои военные тюремщики подтвердили это своими линиями допросов: ни одна из ракет, посланных по пузырям, не взорвалась. Должны были, но не взорвались. А несколько позднее ровно половина ракет вернулась. Их обнаружили заряженными и целыми разбросанными вокруг Вашингтона, в Белом Доме — одну даже в Овальном кабинете — в Капитолии, в Пентагоне. В Китае половину ракет, пущенных по Пузырям Гоби, нашли разбросанными вокруг Пекина. Лондон и Париж получили по половине своих ракет из Сахары и Австралии. Разразилась паника, беспорядки, ярость. Хотя после этого во многих языках „агрессоры“, „сорняки‑пришельцы“, начали становиться „нашими гостями“, „соседями“, иногда даже „друзьями“.»

«Вернулась… половина ядерных ракет?», прошептала Пьедад Руис.

Ноа кивнула. «Да, ровно половина.»

«Что случилось с другой половиной?»

«Очевидно, сообщества все еще хранят другую половину — вместе с тем оружием, которое привезли с собой, и которое построили с тех пор, когда появились здесь.»

Молчание. Шестеро посмотрели друг на друга, потом на Ноа.

«Это была короткая, тихая война», сказала Ноа. «И мы проиграли.»

Тера Кольер мрачно уставилась на нее. «Но ведь должно же быть что‑то, что мы можем сделать, найти какой‑то способ драться?»

Ноа встала, оттолкнув свое удобное кресло. «Я так не думаю», сказала она. «Ваши наниматели ждут. Пойдемте к ним.»

Брайан Ламли

МОЙ ПЯТНИЦА

Аудиожурнал Грега Гриффитса, третьего механика на корабле «Альберт Эйнштейн», собственности Большой Марсианской орбитальной станции

День первый

Скорее всего, 24 февраля 2198 года по Земному Стандарту, но я не уверен. Корабельный хронометр вышел из строя (как и все остальное, не считая меня), и я не знаю, сколько пробыл без сознания. Судя по щетине на лице, чувству голода, шишке на затылке и толстой корке засохшей крови, прошло два — три дня. Сейчас здесь вроде бы утро, и я назову этот день Первым…

Что я помню?..

Мы прошли через край старой туманности — газового облака, которое казалось абсолютно мертвым, но, как выяснилось, часть энергии оно сохранило. Странной энергии, которую не смогли засечь наши приборы. Затем корабль начал барахлить и окончательно остановился, пройдя от четырех до пяти световых лет. Когда мы вывалились из подпространства в нормальный космос, я надел скафандр и вышел наружу, проверить топливные инжекторы. Все оказалось забито этим газом, больше похожим на жидкость, и пылью, липкой, как клей. Эту дрянь не удалось переработать в топливо, она прикипела к дюзам и застыла, как камень… Чертовски странно, но это я уже говорил. Научный офицер корабля Скот Джентри сказал, что субстанция вполне может оказаться «протопланетарным шлаком» — какого бы черта это ни значило! — и что мы в полной заднице. А мы внизу, в машинном отделении, чесали затылки и пытались отыскать способ прочистить дюзы от этого дерьма.

Затем взорвались сверхсветовые двигатели, и стало ясно, что эта пыль везде. Антигравы были на последнем издыхании, но все же продолжали работать, пусть и с перебоями. Просто чудо, что мы оказались совсем рядом с планетой, на которой были вода и атмосфера: по словам Джентри, такой шанс выпадает один раз на пару триллионов. Еще нам было известно, что мы сбились с курса — на несколько световых лет, — потому что протодерьмо также попало и в астронавигатор.

Относительно планеты: на ней были континенты и океаны, но с поверхности не шли радиосигналы, нигде не было признаков городов или разумных форм жизни. Хотя если где и могла зародиться жизнь, то именно здесь. Вселенная уже давно была очень пустынным и одиноким местом. Что касается меня, то сейчас она кажется мне еще более пустынной, чем раньше.

Во время приземления антигравы, отвечающие за мягкую посадку, отказали. Шесть тысяч тонн металла преспокойненько рухнули с высоты приблизительно в сотню футов. И мы вместе с ними. Чуть бы выше, и я, скорее всего, уже не сделал бы эту запись. Когда эта неизвестная до сих пор планета притянула нас к себе, я висел на стропах в гравитационном тоннеле и пытался выжечь из дюз шлак. Амортизаторы строп сработали, и это спасло мне жизнь.

Что касается остальных членов экипажа, то всем моим пятнадцати товарищам повезло куда меньше…

…или больше. Это зависит от того, чем встретит меня это место. На данный момент мне нужно перевязать голову, поесть, вооружиться, а затем вынести все трупы из корабля. В противном случае ни фига это место не станет обитаемым…

День второй (утро)

Вчерашний день был очень странным… Кстати, мне кажется, что дни здесь всего на час или два длиннее Земного Стандарта. Полагаю, я не ошибся, предположив, что очнулся рано утром, потому что день оказался чертовски длинным и странным. Но опять же, учитывая то, чем я занимался, по — другому и быть не могло.

Я начал выносить тела из корабля.

Задача была не из легких. И не только по очевидным причинам. По очевидным причинам я много плакал. Но учитывая, что старик «Альберт Э.» сейчас лежал, зарывшись в почву под углом в 30 градусов, а его когда — то круглый корпус раскололся по швам, согнулся, сплющился и истекал всевозможными разъедающими составами, смазочными материалами и прочим… Нет, задача была не из легких. Даже не знаю, почему я это делал, ясно же было, что я не смогу жить в «Альберте Э.». Корабль стал западней!

Возможно, мне стоило оставить тела там, где они были, запечатать их как можно надежнее прямо на месте смерти и превратить этот корабль со всеми моими мертвыми товарищами в подобие огромного металлического мемориала. Ржавейте с миром…

Но сейчас уже слишком поздно, и мне все равно нужно было забрать оттуда множество вещей. Лекарства и такое прочее, корабельные продуктовые пайки, большой надувной жилой модуль с автоматической накачкой из магазина «Все для выживания в экстремальных условиях», инструменты и так далее. Я стану настоящим Робинзоном Крузо или, может, Беном Ганом, брошенным на необитаемом острове. Да, малыш Джим? Йо — хо — хо! Хоть пираты здесь и не водятся.

Спасибо Господу за чувство юмора. Всего пару дней назад на борту «Альберта Э.» мне удавалось шутить и всех смешить — они говорили, что если лопнут от смеха, то их смерть будет на моей совести! Что ж, парни, я здесь ни при чем. Это все чертово огромное облако дурацкой пыли и газа. И ему удалось отколоть с нами ту еще шутку…

Позже

До заката я успел извлечь больше половины тел, и я собираюсь достать остальных завтра. Но сегодняшняя ночь станет последней из проведенных на корабле. Сейчас пребывание на борту «Альберта Э.» превратилось в кошмар. Завтра я починю принесенный с корабля жилой модуль, запущу генератор, заряжу аккумуляторы и установлю защитный периметр, как написано в книжке. И кем бы ни были эти существа, которые бродили неподалеку в темноте, возможно, это те же ребята, что наблюдали за мной из леса, пока я работал. Пусть катятся к черту! У меня есть пистолет, на который можно положиться. Впрочем, не думаю, что мне придется часто им пользоваться. Какими бы любопытными они ни были, испытав один раз на себе действие электрического периметра, они вряд ли вернуться за добавкой.

Что касается сегодняшней ночи, остается только надеяться, что их не слишком интересует мертвечина…

День третий (полдень)

Сегодня я чувствую себя заметно лучше: я успокоился, и мне уже не так плохо. То есть, конечно, мне плохо, но не настолько. Я хочу сказать, черт, я ведь выжил! И глядя на старика «Альберта Э.», я не могу понять, как же мне это удалось. А воздух на планетке отличный, им на самом деле можно упиваться. Он свежий, сладкий… нефильтрованный? Но может, все дело в воздухе на корабле: и так вечно затхлый, он уже начинает пованивать.

Я запустил генератор, установил модуль, электрический периметр и прочее. Теперь я собираюсь перенести туда все корабельные пайки, которые смогу отыскать, и, возможно, в процессе наткнусь на оставшиеся два тела, которые мне пока не удалось найти. Один из них, Дэниел Гайслер, — мой хороший товарищ. Придется нелегко, однако я жив, и это единственное, что сейчас имеет значение. Где жизнь, там надежда, и все дерьмо в таком духе…

Я кое — что узнал о местных, которых слышал прошлой ночью. Спал я в самодельном гамаке, который подвесил в воздушном шлюзе. Оставил заслонку шлюза чуть приоткрытой, чтобы впустить свежий воздух. Где — то посреди ночи я услышал, как в темноте кто — то движется. Спустя час или два все стихло; видимо, им тоже нужно спать. Возможно ли, что во всей Вселенной ночь и сон взаимосвязаны? Это имело бы смысл… мне так кажется.

Но как лучше всего их описать? Джим, парнишка, я же не из так называемых экзобиологов, я всего лишь рядовой механик; но я попробую. Судя по тому, что мне пока удалось увидеть, здесь есть три подкласса одного и того же вида. Видите, что я имел в виду, когда говорил, что я не экзобиолог? Они явно принадлежат к разным видам и в то же время до странности похожи. Они… Ну, они очень необычные, вот и все…

Однако продолжим.

Есть летающие: с размахом крыльев около восьми футов. У них округлые тела, тощие ноги и довольно глупый вид. Они похожи на огромных бледно — розовых малиновок без клюва. Обитают на верхних ветвях деревьев и едят какие — то плоды, напоминающие желтые ягоды размером с кулак. Парадоксально, но, несмотря на их размеры, они кажутся довольно хлипкими. У них нет перьев, и похожи они скорее на летучих мышей или на белок, только не на птиц. Прыгают и парят, почти не летают. А когда проносятся надо мной, закрывая солнце, тонкие крылья просвечивают насквозь. Но они здесь не единственные летающие существа. Есть и другие, примерно того же размера и сложения, более похожие на птиц. Этот другой вид держится высоко в небе, они кружат надо мной, как грифы. Из — за этого я и косился на них, учитывая мое занятие. Я хочу сказать, я же выносил из корабля своих мертвых товарищей, а, насколько мне известно, грифы и стервятники питаются падалью. По крайней мере, на Земле…

Помимо летучих здесь водятся и наземные жители. Они двуногие, человекообразные и, возможно, даже млекопитающие, какой — то их местный эквивалент, хотя до сих пор никаких отличительных особенностей, определяющих половую принадлежность, я у них не заметил. Но готов поклясться, что именно этих человекообразных — разумных этого мира? — я слышал ночью. Их я решил оставить на потом — как самую интересную разновидность. Мы вернемся к ним через минуту.

Последний вид наземных животных — кабаны. Буду называть их так, пока не подышу название получше. В длину могут достигать четырех — пяти футов, цвет бледно — розовый, как у летунов и двуногих. Они шуршат в подлеске на опушке леса, жрут семена больших желтых ягод размером с шар для гольфа. Тоже есть разные виды, судя по всему. Чуть дальше в лесу водятся существа, куда более похожие на мохнатых черных кабанов. Эти пыхтят и держатся в тени.

Ну, вот и все. Но «розовые», как я начал называть представителей всех трех разновидностей — четвероногих, двуногих и крылатых, — все словно сделаны из одного теста. Несмотря на различия в строении тел, все они имеют общее смутное сходство. С одной стороны, этот их мерзкий одинаковый цвет, с другой — общая хлипкость или… я даже не знаю… Студенистость? Желеобразность?

Очень захватывающе… для экзобиолога. Но я им не являюсь, и для меня они остаются просто тварями, которых надо остерегаться, пока не выясню, что они собой представляют. На самом деле я не чувствую никакой угрозы ни от одного из этих существ. Пока, по крайней мере.

Еще кое — что о человекообразных.

Когда я открыл заслонку воздушного шлюза, то увидел компанию, состоящую из 13–14 особей, которые уселись вокруг останков моих товарищей. Я разместил бывших друзей небольшими группами, в соответствии с основными тремя подразделениями на корабле, но все они лежали рядом, с ногами, вытянутыми в сторону общего центра. В результате получилось нечто вроде трехлистного клевера, где каждый лист состоял из четырех — пяти тел.

Инопланетяне… Да, я знаю, что это клише, но кто же они такие, если не инопланетяне? Для меня, во всяком случае. На самом деле в этом мире единственный инопланетянин — это я, но плевать. Местные сидели там, уложив головы мертвых к себе на колени. И я подумал: какого черта, они что, проторчали так всю ночь?! Меня это искренне потрясло.

Что же они делали? Пытались выяснить, съедобны ли эти мертвые существа? Или просто старались понять, что представляют собой упавшие с небес, странно знакомые создания, подобных которым они никогда раньше не видели? Различия в строении гениталий единственной на «Альберте Э.» женщины и мужской части команды вызвали у них почти детский интерес, но ненадолго. И хорошо, ведь разочаровавшейся в жизни, стриженной ежиком и работающей экзобиологом лесбиянке Эмме Шнайдер это вряд ли понравилось бы.

Так или иначе, они были там, эти ребята, сидели, как кучка плакальщиков над моими старыми друзьями…

Когда я сбросил вниз лопату и спустил веревочную лестницу, они все же встали, отошли и с расстояния наблюдали, как я слез вниз и начал рыть могилы в глинистом грунте. Для такого количества могил, пусть и мелких, необходимо было правильно рассчитать свои силы. Делать перерывы, разбить работу на легко выполнимые этапы: немного покопать, затем отправиться на поиски нужных предметов в корабле, снова покопать, установить жилой модуль, еще раз попытаться отыскать двух пропавших товарищей, установить генератор — и так далее. Так и продвигалась моя работа…

Но я до сих пор толком не описал этих человекообразных.

Что же, Джим, малыш, сейчас я делаю эту запись, сидя под навесом моего жилого модуля. И сейчас, произнося эти слова, я наблюдаю, как инопланетяне занимаются своим странным делом. Или не настолько странным: возможно, они не так уж нам чужды, как кажется. Как мне казалось. Потому что им, оказывается, знакомо понятие смерти и почитание мертвых, даже моих мертвых, — вот на что это больше всего похоже. Чем же еще это может быть? Я хочу сказать, какое еще этому можно дать объяснение?

Они принесли с собой откуда — то инструменты — «музыкальные» инструменты, если их так можно назвать, — полагаю, оттуда, где они живут. И если то, что я сейчас слышу, то, что они поют под аккомпанемент барабанов, погремушек и бамбуковых флейт, не какая — то разновидность погребальной песни, то я даже и не знаю, как еще это назвать. Единственное, что заставляет их держаться на почтительном расстоянии от моих мертвых товарищей, — это я.

Я смотрю на них в бинокль. У этого вида самку невозможно отличить от самца; черт, я даже не знаю, есть ли у них вообще пол! Амебообразные? Вряд ли. Они не настолько желеподобные! Но человекообразные? Да. Ударение на «образные». Они имеют по паре всего, что имеем мы, кроме яичек, если только у них есть самцы и если их яйца не располагаются внутри тела. И то же самое касается груди, если только… в общем, как я уже предположил раньше.

У них водянистые глаза; не откровенно рыбьи, но очень бледные, прозрачные, скучного серого цвета. Глаза очень большие и вместе с носом образуют на лице треугольник. Что касается носов, то они представляют собой просто пару черных дырочек в нужном месте. У них тонкогубые рты, тупые белые зубы выглядят абсолютно нормальными. Уши у них как уши, блестящие черные волосы спадают на тощие плечи. Самая привлекательная их черта (возможно, даже единственная привлекательная) — это их волосы. Их рост приблизительно пять футов и пять дюймов, тела стройные, грушеобразные, расширяются книзу. На руках и ногах — по три пальца. Но если ноги у них кажутся довольно сильными, а походка — летящая, скользящая, я бы даже сказал, грациозная, то руки слишком тонкие и практически бескостные.

Вот так они выглядят, и я полагаю, что это доминирующий вид на планете. Они, несомненно, стоят выше всей остальной фауны. Кстати об остальной…

Сегодня я видел нескольких розовых кабанов, занимающихся своим делом в подлеске на опушке. Могу сказать, что они абсолютно безвредны и я нисколько из — за них не беспокоюсь. Тем не менее из глубины леса до меня несколько раз доносилось пыхтение, ворчание и хрюканье их близких родственников. Крупные мохнатые черные туши шныряли туда — сюда, но держались на безопасном расстоянии. Вот и отлично! То же самое касается и летающих «розовых», живущих на верхушках деревьев: я видел, как они за мной наблюдали, но это не слишком меня волнует. А вот их родственники — если они им родственники, конечно, — похожи на настоящих стервятников и выглядят довольно зловеще. Но их я тоже не особо опасаюсь, так как до сих пор ни разу не видел, чтобы хоть один из них спустился на землю.

Пока достаточно. Я отдохнул, поел, сварил и выпил котелок кофе и теперь возвращаюсь на «Альберт Э.», чтобы продолжить поиски бедняги Дэниела…

Позже (вторая половина дня, ранний вечер)

Это действительно невероятно! В это так трудно поверить, что я до сих пор сомневаюсь, хотя видел все собственными глазами! Это началось, пока я был на корабле.

Я отыскал Скотта Джентри в его лаборатории, раздавленного в лепешку под кучей незакрепленного оборудования. Пока я доставал его из — под завала, мне слышалось какое — то движение внутри корабля. Я сказал себе, что это всего лишь шум сдвигающихся под собственным весом обломков. Тем не менее, когда шум повторился, волосы у меня встали дыбом. Какого черта? Возможно ли, что спустя эти три дня или даже больше я могу оказаться не единственным выжившим после крушения на «Альберте Эйнштейне»? Я ведь недосчитался только одного человека — моего товарища Дэниела Гайслера! В каком он может быть состоянии? Черт, да он наверняка при смерти!

Я так отчаянно бросился на поиски, что мог бы добрый десяток раз сломать себе шею, поскальзываясь на наклонных, часто выгнутых и изломанных под странными углами платформах, накричавшись до хрипа и постоянно останавливаясь, чтобы прислушаться, нет ли ответа. И наконец я услышал какие — то звуки, доносившиеся со стороны воздушного шлюза, которым я пользовался.

Там было четверо человекообразных «розовых». Они, должно быть, поднялись вслед за мной по лестнице, которую я так и оставил болтаться, и… Они отыскали моего друга Дэниела. Но он не был жив: нельзя выжить с такой вмятиной в голове и спиной, согнутой в обратную сторону. И эти четверо ребят стояли у заслонки шлюза, укладывая Дэниела в смастеренный мною гамак, явно собираясь спустить его на землю.

Да неужели? И что же они собирались делать с ним потом? Я пошел на них, яростно сверкая глазами. Они продолжали стоять там, с беспомощно свисающими тощими ручками, глядя на меня с отсутствующим выражением на бледно — розовых лицах.

— Ну ладно, странные ублюдки! — заорал я, наступая на них и размахивая пистолетом. — Я не знаю, что вы затеяли, но…

Однако один из них показал своим костлявым пальцем на свои глаза, затем на мои, потом на заслонку шлюза и наконец на землю. Он словно говорил: «Сам посмотри». Они отступили, и я подошел к выходу и выглянул наружу. И там… даже сейчас мне трудно в это поверить. Или нетрудно. Я хочу сказать, может, они и инопланетяне — черт, они и есть инопланетяне! — но это не значит, что им чужды эмоции, ритуалы, церемонии, похожие на наши. Как оплакивание мертвых, погребальные песни, а теперь еще и это.

Но что же «это» — да, Джим, парнишка? Это неглубокие могилы, которые рыли остальные «розовые», вот что это такое! Вся компания с помощью моей лопаты, совков из половинок какой — то местной тыквы и даже просто голыми трехпалыми руками выкопала в мягкой глинистой почве такой аккуратный ряд могил, о котором можно было только мечтать!

Что я мог сказать или сделать после этого? Конечно, ничего такого, что они смогли бы понять. Поэтому, оставив четырех «розовых» заниматься своим делом, я отправился за телом Джентри. Когда я возвратился, гамак висел на прежнем месте, а четыре добровольных помощника ушли. Они спустились вниз и теперь вместе с остальными членами племени изо всех сил копали.

Мне хотелось найти способ выразить им свою признательность, по крайней мере этой четверке, но я не знал, как это сделать. Эти существа казались мне абсолютно одинаковыми, и я не мог суверенностью отличить их от остальных. Ну да ладно…

День четвертый (полдень)

Я хорошо спал прошлой ночью; полагаю, я просто вымотался. Но у меня стало легче на душе, когда я позволил этим человекообразным закончить погребение мертвых… за исключением Скотта и Дэниела. Они не станут их хоронить, пока не просидят с ними всю ночь, уложив их головы себе на колени. Это такой ритуал — разновидность ночного бдения, — который они проводят со своими мертвыми. И очевидно, с моими тоже. Я не стал бы такое проделывать. Спустя четыре или пять дней после смерти Скотт и Дэниел не слишком хорошо выглядели. И не слишком хорошо пахли. Возможно, человекообразные «розовые» поступают так, чтобы уберечь покойников от кабанов и стервятников, или же у них есть какие — то другие причины, о которых я не слишком задумываюсь.

Этим утром меня разбудили визги, грохот и звуки флейт, которыми «розовые» ознаменовали похороны последних двух тел. Подавив зевок, я увидел — как раз за границей моего жилища, за электрическим периметром — одного из «розовых», который сидел и наблюдал за мной. Ранее я говорил, что у них не бывает выражений лица, но этот наклонял голову набок, то в одну сторону, то в другую, и выглядел чертовски заинтересованным. Я хочу сказать, что его интересовал я. Он, она или оно продолжало за мной наблюдать, пока я кипятил воду, брился, варил и пил кофе и ел аналогичный земному завтрак из корабельного рациона.

Я бросил «розовому» печенье, которое тот обнюхал и осторожно попробовал. Затем он встал, подошел, шатаясь, к краю поляны, оперся на дерево, и его вырвало. Тем не менее он был или очень доверчивым, или же чрезвычайно упертым, потому что, как только ему стало лучше, снова уселся на том же самом месте и продолжал наблюдать за мной как ни в чем не бывало, лишь немного побледнел. А когда я отправился исследовать окрестности, то — будь я проклят! — он, она или оно увязалось за мной, держась на почтительном расстоянии.

И вот почему мне хотелось совершить обход местности: задолго до того, как мы выяснили, что наша Галактика представляет собой очень пустынное место, в справочнике по выживанию давали следующий совет. Если ты застрял в неизвестном тебе мире и хочешь выяснить, есть ли здесь высокоразвитые цивилизации, просто прогуляйся вдоль побережья. Потому что, если они там есть, ты обязательно натолкнешься на произведенный ими мусор, вынесенный на берег. Не правда ли, исчерпывающий показатель цивилизованности? С тех пор как я выкарабкался из — под обломков «Альберта Э.», откуда — то неподалеку до меня все время доносился характерный шум. Где бы вы ни находились, шум прибоя ни с чем нельзя спутать.

Я шел через лес по тропе, протоптанной человекообразными, пока не наткнулся на пресный ручей. Затем тропа потянулась вдоль ручья и спустя где — то четверть мили… передо мной возник прекрасный океан, синий под лазурным небом, бирюзовый возле белого песчаного пляжа. Тихий, как пруд, и пахнущий солью и водорослями. Для полного счастья не хватало только криков чаек. И не только их. Мусора тоже не было. Как и кораблей на горизонте, поднимающегося откуда — нибудь дыма и отпечатков на песке, кроме моих собственных. Впрочем, у меня был, была или было Пятница, почтительно бредущее следом.

Сидя на камне и глядя в пустоту, я сказал ему или ей:

— А ты знаешь, что расхаживать вот так голышом неприлично? То есть, было бы неприлично, имей ты грудь, или член, или еще что — нибудь!

Он не ответил, только смотрел на меня своими огромными прозрачными глазами, склонив свою небольшую розовую голову набок, выражая — или так мне хотелось думать — определенное желание хотя бы попытаться понять сказанное… наверное. И поэтому я, поддавшись минутному побуждению, снял рубашку и надел ее на Пятницу, который просто стоял и не сопротивлялся. «Розовый» был небольшого роста, просторная рубашка с легкостью прикрыла бы его срам — если бы там было что прикрывать! Но в любом случае Пятница в ней стал выглядеть немного привычнее.

Мы прошагали около полумили вдоль пляжа, затем развернулись и пошли обратно. Но, не добравшись немного до ручья и лесной тропы, я понял, что есть и четвертая разновидность «розовых». И, словно для завершенности общей картины — двуногих, четвероногих лесных копателей и парящих летунов, обитающих на верхушках деревьях, — эти оказались пловцами. И, само собой, обитали в море.

Эти двое дельфинообразных «розовых» тащили за собой из глубины на мель третье животное — могу поклясться, местный вариант настоящего дельфина. «Настоящий» дельфин чувствовал себя неважно, точнее, находился на последнем издыхании. Что — то большое и, должно быть, очень скверное откусило от него довольно приличный кусок. В почти перекушенном пополам округлом теле дельфина зияла огромная рана, из которой вывалились и тянулись за ним в воде внутренности. Видимо, здесь водились акулы. Ну, или какие — то их родственники, или же похожие на них твари. Эта мысль сразу отбила у меня давнее желание искупаться. Ко мне снова подкралась реальность, оказавшаяся не слишком радужной.

Я подошел ближе, и странно разволновавшийся Пятница последовал за мной.

Морских «розовых», по — видимому, нисколько не беспокоило наше присутствие, они были заняты выталкиванием «настоящего» дельфина из воды и не обращали на нас никакого внимания, так что я смог подобраться поближе и хорошенько их рассмотреть. Сначала опишу рыбоподобного дельфина.

Пока я его рассматривал, несчастное создание испустило дух. Ему лишь хватило сил, чтобы высунуть из воды бутылкообразный нос и приглушенно вскрикнуть. Затем животное опрокинулось набок. Это было млекопитающее, самка с синевато — серой спиной и белым брюхом, а вернее, тем, что от него осталось. Если бы я увидел ее в океанариуме в своем родном мире, то подумал бы следующее: дельфин; скорее всего, редкий вид.

Что же касается морских «розовых», то, увидев в океанариуме их, я бы подумал: какая — то фигня! Выше талии они мало чем отличались от двуногих «розовых», вплоть до того, что у них тоже были тонкие «резиновые» ручки. Верхняя часть тела казалась более обтекаемой, чем у наземной разновидности, но, кажется, это было единственное отличие. Хотя погодите, еще у них были дыхательные отверстия в задней части шеи. Но ниже талии они выглядели как дельфины, даже розовый цвет переходил в серый. И, глядя на их поведение, я не назвал бы их глупыми.

Тем временем Пятница достал бамбуковую флейту из мешочка, подвешенного на обмотанной вокруг его (пусть пока будет «его») талии веревке, и начал наигрывать какой — то до боли писклявый мотивчик. И не успел я опомниться, как к нам присоединились еще полдюжины человекообразных, пришедших с тропы. Держась от меня на расстоянии и почти не обращая на меня внимания, они торопливо подбежали к воде и очень осторожно перетащили мертвого дельфина с пляжа в тень, на опушку леса. Пока один из них сидел, уложив голову мертвого животного себе на колени, остальные приступили к выкапыванию могилы. Поразительно!

Но ведь у нас, на Земле, люди тоже питают особую симпатию к дельфинам, подумал я. Конечно. Когда мы с Пятницей возвращались лесной тропой обратно к «Альберту Э.», до нас донеслось заунывное пение, треск погремушек и бой барабанов. «Розовые» на берегу уже начали свою погребальную вечеринку. Более того, вернувшись на место крушения корабля, я увидел, что они даже украсили могилы моих товарищей, уложив на них небольшие камешки с нарисованными на них различными закорючками.

Черт, эти ребята действительно испытывают почтение к мертвым!

Позже

Сегодня днем я вернулся на корабль, в поисках чего — нибудь, что помогло бы мне добавить немного уюта в здешнюю жизнь. Я искал что — нибудь знакомое… черт… что — нибудь из родного мира. Я забрал небольшую стопку мужских журналов с полуобнаженными девушками — они принадлежали Дэниелу, и я бог знает сколько световых лет мечтал их заполучить, — альбом с фотографиями некоторых из моих бывших и разные подобные мелочи.

Пятница поднялся вслед за мной и тоже занялся исследованием корабля…

Позже

Сейчас вечер и идет дождь. Несмотря на то что вода в ручье кажется довольно чистой, я пользуюсь дождевой водой, которую собираю с помощью тента. Кажется, Пятница сильно ко мне привязался. Он ходит за мной как собачка. Так что я отключил защитный периметр и впустил его в свое жилище, чтобы он не мок под дождем. Он сидит в углу и ничего не делает. Я не стал предлагать ему пишу: как мы убедились, еда с корабля ему не подходит.

Что касается еды, то я только сейчас понял, что большая часть продовольствия, которое я взял с «Альберта Э.», была повреждена во время крушения. Я сохранил, что мог, но по меньшей мере три четверти продуктов испортились. Я сожгу их завтра.

Это значит, что через некоторое время, в не столь отдаленном будущем, мне придется перейти на местную пищу. Возможно, стоит понаблюдать за «розовыми», чтобы выяснить, чем они питаются. Или не стоит. Если Пятница не может есть мою еду, вряд ли я смогу есть то же, что и он.

Это очень меня беспокоит…

День пятый (позднее утро)

Проснувшись сегодня утром, я застал Пятницу за разглядыванием эротических журналов Дэна. Мой альбом со старыми фотографиями тоже лежал открытый. По — видимому, любопытство Пятницы не знает границ! Увы, он также, кажется, совершенно не уважает право частной собственности. Порядком на него разозлившись, даже не знаю почему (наверное, у меня было плохое настроение), я отключил периметр и вытолкал его прочь. В последний раз я видел его направляющимся в сторону «Альберта Э.» с самым расстроенным выражением лица из всех, какие я только замечал у «розовых».

И совсем о другом.

Я узнал, что человекообразные охотятся с копьями. Я видел, как они группой бесшумно крались в чашу леса. Пересекая поляну, я наткнулся на другую группу: примерно шестеро «розовых» пристально следили за мной. Кажется, их внимание привлек мой интерес к найденным мною могилам. Эти холмики в лесу — определенно могилы, судя по уложенным на них камням с метками. Однако метки есть не на всех могилах, только на совсем свежих, которые легко отличить по недавно вскопанной земле. Не знаю, есть ли в этом какой — то смысл.

Однако эта вторая группа охотников продолжала наблюдать за мной, переводя взгляды то на меня, то друг на друга, то на свои копья, словно сомневаясь, нужно ли им — или хватит ли им смелости — атаковать меня! Возможно, им не понравилось, что я разглядываю их могилы, не проявляя достаточного почтения, или еще что — то в этом роде, не знаю, не могу точно сказать. Но «розовые» охотники особенно всполошились, когда я начал изучать самые свежие могилы. А когда я опустился на колени, чтобы рассмотреть толстый кактус или суккулент, выросший на одной из отмеченных могил, — мясистую, противного вида зеленую штуку с розоватым утолщением на конце, немного похожую на огромный шишковатый побег спаржи, — их тревога переросла в явную враждебность.

Однако, что бы там ни назревало, оно было предотвращено возвращением первой группы охотников, которая выбежала из леса, увлеченная преследованием мохнатого черного кабана, который в свою очередь гнался за маленьким розовым. Большой черный был в ярости, из чего я заключил, что у них гон. Однако, как бы там ни было, охотников интересовал только черный кабан. Вероятно, они использовали маленького «розового» как приманку. Прав я или ошибаюсь, но, по крайней мере, теперь я знаю, что они охотятся на кабанов, и могу предположить, что они их едят. Это наверняка один из их основных продуктов питания.

В суматохе, последовавшей за появлением большого и сексуально озабоченного кабана, гнавшегося за убегающим со всех ног маленьким «розовым», я попытался вернуться обратно в свое жилище. Плохая идея. В бока и спину черного кабана одно за другим воткнулись три или четыре тонких длинных копья, он потерял интерес к маленькому розовому поросенку и совершенно взбесился! Визжа и пытаясь растерзать все, что встречалось на пути, кабан, в которого теперь метали копья обе группы «розовых» охотников, развернулся, увидел меня и бросился, хрипя и брызгая пеной, мне навстречу!

Конечно, я его застрелил. Моя пуля остановила его, взорвавшись в черепе и разбросав в стороны кровь и мозги. Кабан умер мгновенно, дернулся пару раз и замер… После этого наступила полная тишина. Даже охотники так и застыли на месте в своих позах, и вся поляна стала похожа на какой — то инопланетный натюрморт!

Они все стояли, не смея пошевелиться, пока я не разрушил чары, перезарядив оружие и на деревянных ногах с высоко поднятой головой отправившись назад к своему модулю.

Пятница уже был там и сидел в своем углу на ящике со старой одеждой, которую я нашел на «Альберте Э.». Должно быть, он решил, что окажет мне услугу, разбросав все вещи. Все же я был рад, что он по — прежнему остался моим другом. Скорее всего, единственным другом в этих краях.

Укрывшись под навесом, я наблюдал за охотниками: мне было интересно, что они сделают с кабаном. Очнувшись, несколько охотников подняли мертвого клыкача и, окруженные другими «розовыми», пронесли его вокруг поляны, совершая странное, неестественно молчаливое праздничное шествие. По крайней мере, я предположил, что это шествие. Но затем они исчезли из виду и для меня все закончилось: я больше не видел кабана. Однако могу представить себе, что сегодня ночью на поляне состоится веселое пиршество.

Позже

Ближе к вечеру я снова отправился на вылазку. Нигде не было признаков подготовки к пиршеству, ни костров, ничего. Поразмыслив, я понял, что ни разу не видел здесь костра. Может, они не пользуются огнем? Не могу сказать, что являюсь ценителем сырой кабанины!

Тем не менее охотников тоже нигде не было видно, а те несколько «розовых», которые встретились мне на пути, выглядели такими же доброжелательными и безвредными, как и раньше. Они практически не обращали на меня внимания. Но скоро мне все равно пришлось заканчивать свою ночную экскурсию, так как снова пошел дождь.

Пятница уже спит (я так думаю) на куче старой одежды в своем углу. Неплохая идея.

Так что спокойной ночи, парнишка Джим…

День шестой (позднее утро)

Я не выспался, и поэтому у меня плохое настроение. Вчера среди ночи «розовые» снова устроили свое представление с завываниями, барабанами и погремушками, и Пятница тоже участвовал. Я проснулся (очень быстро) и обнаружил, что он ушел, а мой защитный периметр отключен. Маленький розовый мерзавец! Я поднялся и включил его обратно, затем снова лег спать. Необходимо найти способ объяснить ему, что так делать нельзя. Или он Поймет, или же мне просто придется запретить ему приходить сюда.

У всей пищи отвратительный вкус, даже у кофе. Должно быть, дело в воде: она слишком чистая, слишком сладкая! Мои бедные старые вкусовые рецепторы гораздо больше привыкли к переработанной Н2О на борту «Альберта Э.». Может, стоит посетить его в последний раз и слить то, что осталось в системе? И еще нужно поискать дистанционный пульт управления для моего защитного периметра; в комплекте с модулем его не оказалось.

Надо сказать, что в инструкции к модулю упоминаются многие вещи, которых здесь на самом деле нет. Непростительная недостача! Один тупой продавец на Большой Марсианской заслуживает, чтобы его задницу выкинули из шлюза в открытый космос!

И насчет вчерашнего ночного ритуального дебоша.

В невысокой растительности на краю поляны появилась новая могила. Полагаю, это кабан. Съев его — или хотя бы те части, которые им по вкусу, — «розовые», должно быть, похоронили все, что осталось. Их ритуалы распространяются даже на добычу. Это, конечно, догадка, но, как и в случае с дельфином, я не вижу здесь ничего странного. Кажется, я читал где — то, что многие примитивные земные племена относились подобным образом ко всем созданиям Матери Природы: они ценили, почитали и уважали животных, от которых зависели как от источника пищи и одежды.

Позже

Мне удалось собрать дистанционный пульт из электронных деталей, взятых на «Альберте Э.». Теперь я могу активировать защитный периметр, когда нахожусь снаружи. Нет, человекообразные не пытались ко мне залезть — ну, кроме Пятницы, — но меня греет мысль, что мои личные вещи теперь в безопасности и что у меня появилось хотя бы подобие уединения…

Сегодня я ходил на рыбалку с удочкой, которую смастерил из бамбукового шеста и лески. Пятница составил мне компанию и показал личинок в песке, которых я использовал в качестве наживки. Я вытащил восьмидюймового краба, обратившего Пятницу в бегство. У него было невероятное количество ног и скверное с виду жало, поэтому я выбросил его обратно в море. Вся рыба, которую удалось поймать, слишком мелкая и напоминает угрей, однако довольно вкусная в жареном виде. Она стала приятным дополнением к корабельному рациону. Я предложил одну из рыбин Пятнице, он не стал отказываться и съел ее. Видимо, эта мелкая рыба тоже является одним из продуктов питания «розовых».

Позже (вечер)

Я поспал, проснулся днем, чувствуя себя значительно лучше, и отправился на прогулку с Пятницей. Мы выбрали лесную тропу, по которой я раньше никогда не ходил. Пятница был спокоен, так что я предположил, что она безопасна. Когда мы проходили мимо группы «розовых», собирающих какие — то корнеплоды, я остановился и показал пальцем на кучку этих фиолетовых, похожих на морковку овощей и вопросительно поднял бровь. Пятница, должно быть, понял меня, так как показал на свой рот и сделал вид, что жует. Подойдя к ним, он даже съел три такие морковки. Так что, полагаю, эти клубни тоже входят в рацион «розовых».

Затем мы отправились домой, так как начало темнеть. Я сказал «домой»? Видимо, я становлюсь здесь своим!

Возле жилища, когда мы уже собирались в него входить, я стал свидетелем чего — то новенького. Точнее, не совсем нового, но раньше все происходило иначе. Я пошел за дистанционным пультом, чтобы отключить защитный периметр, и увидел, что Пятница смотрит в небо над поляной. И он был не один такой. Я неожиданно заметил, что в тени обрамляющих поляну кустов затаились все остальные человекообразные. Некоторые из них раздобыли копья, и все они не сводили глаз с неба.

Мы с Пятницей вошли в жилой модуль и наблюдали за происходящим из — под навеса. Сначала я не увидел ничего интересного. Но затем заметил небольшую фигуру, бесцельно мечущуюся в воздухе, на уровне самых высоких верхушек деревьев. Это был молодой летающий «розовый» (мне он сразу напомнил птенца, и если бы у него были перья, то он бы им и являлся). Тем не менее юный летун вел себя так, словно не знал, куда деваться, и выглядел крайне озадаченным и потерявшимся.

Затем, значительно выше, я увидел кое — что еще. С темнеющего фиолетового неба по широкой спирали спускалась темная точка, быстро увеличиваясь в размерах. Ястреб — гриф — стервятник все сильнее складывал крылья — на это раз настоящие, — ускоряя падение, и в последний момент камнем обрушился на добычу… и сам стал добычей!

За миг до того, как он успел нанести смертельный удар юному летуну, из укрытий на деревьях выскочила большая стая взрослых летунов, набросилась на стервятника и ударила его со всех сторон. Вопя от боли и хлопая сломанным крылом, птица свалилась на поляну. Но еще до того, как она коснулась земли, ее шею пронзила стрела, и крики утихли. А вверху устроившие засаду летуны уже разлетались по своим насестам.

Если бы я не видел все собственными глазами, то никогда не поверил бы, что взрослые летуны могут так чертовски быстро двигаться и так решительно действовать. Кроме того, я провел параллель между этим происшествием и тем, что случилось раньше, с черным кабаном. Оба эти случая были примерами намеренного заманивания в ловушку. И раздавшиеся в очередной раз посреди ночи ритуальные завывания, треск, бой барабанов и звуки флейт меня нисколько не удивили…

Еще один источник пищи? Возможно. И еще одна свежая могила утром? Я бы поставил на это последнюю рубашку, если бы уже не отдал ее Пятнице…

День девятый (полдень)

Я становлюсь ленивым. Чем меньше мне нужно делать, тем больше мне нравится бездельничать! Последние два дня я занимался тем, что ловил рыбу на пляже, спал и обзаводился загаром, ради которого мои товарищи, не задумываясь, пошли бы на убийство. Невероятно, до чего бледными мы становимся в космосе, стараясь держаться подальше от солнечного и звездного света и гамма — излучения. Но здесь солнце дружелюбное, и я защищен атмосферой. Должно быть, у Пятницы кожа куда чувствительнее моей: он соорудил себе укрытие из колючих пальмовых листьев и большую часть времени сидел в тени.

Кроме того, в последнее время он не слишком хорошо выглядит, весь дрожит и постоянно потеет. Так как мои человеческие дела и занятия для него непривычны, думаю, что Пятница проводит слишком много времени в моей компании и это начинает на нем сказываться. Однако я не могу просто прогнать его, так как, кажется, привык к его лицу. (Фу!)

День двенадцатый (позднее утро)

Я порезал и поджарил себе на завтрак несколько фиолетовых морковок, которые принес мне Пятница. Сначала я осторожно попробовал небольшой кусочек. Совсем неплохо, он на вкус как нечто среднее между острым перцем и зеленым луком, но, подобно индийскому карри, вызывает жар и обильное потение. Наверное, Пятница ими злоупотребляет, потому что с каждым днем становится все более потным! Но я часто встречал человекообразных в таком же состоянии: у них блестит кожа, а с пальцев, заканчивающихся длинными ногтями, падают капли пота, особенно когда они сидят, прижимая к себе мертвых, перед погребением.

И кстати, о мертвых.

Около часа назад группа охотников отправилась в лес. Спустя немного времени четверо из них вернулись, неся с собой пятого. Он был серьезно ранен — со вспоротым животом (полагаю, что здесь не обошлось без черного кабана) — и умер прямо здесь, на поляне. Его товарищи сразу забрали его тело и унесли с собой. За ними также последовали плакальщики и «музыканты». Так что у «розовых» определенно есть специальное место захоронения только для представителей их вида, которое находится где — то в лесу…

Позже (ближе к полудню)

От овощей, принесенных Пятницей, у меня началось сильное расстройство желудка. Может, мне и не стоило их есть, но я хотел показать, как ценю его щедрость. Тем более что рано или поздно мне все равно придется перейти на местную пищу, поэтому есть смысл дополнять быстро уменьшающийся запас принесенных с корабля продуктов всем, что я смогу добыть, — или тем, что Пятница сможет добыть для меня.

Позже (день)

В полдень, после того как Пятница куда — то ушел, я воспользовался возможностью и прокрался в лес, по той самой тропе, по которой ушла похоронная процессия человекообразных. Это было уже после того, как они вернулись, ведь мне не хотелось, чтобы они решили, будто я за ними шпионю, чем я на самом деле и занимался. Пройдя около мили, я наткнулся на их поселение и открыл нечто странное и удивительное!

Я уже говорил, что эти розовые существа, по — видимому, развивались параллельно с другими видами животных, такими как пернатые птицы, дикие лесные клыкачи и даже дельфины, и очень похожи на них внешне. Теперь я вижу, что все гораздо сложнее, хотя и не могу собрать целостную картину. Однако обширная расчищенная площадка у подножия скал, по — видимому, являлась детским садом «розовых», который охраняли несколько взрослых, и они присматривали не только за играющими там человекообразными детенышами. Нет, среди них также бегали крошечные розовые свинки. А на нижних уступах скал и в зарослях карабкающихся на скалы плетущихся растений сидели стайки маленьких розовых летунов. Более того, в пресном бассейне, куда впадал небольшой водопад, я, по — моему, даже заметил юного розового дельфина, учащегося «стоять» на хвосте! Это место было детской площадкой «розовых» — всех их разновидностей, а не только человекообразных! Спрятавшись под деревом, я вдруг осознал, что мое присутствие здесь будет расценено как нежелательное.

Спеша возвратиться на поляну, я увидел впереди направляющихся в мою сторону охотников и поскорее спрятался под сенью леса. Охотники прошли мимо, но здесь, под деревьями, я обнаружил еще одно кладбище «розовых» — кладбище человекообразных! На всех могилах росли странные, похожие на спаржу растения, некоторые выпустили до четырех побегов, каждый толщиной с мое предплечье и длиной от восемнадцати дюймов до двух футов, с утолщениями на концах, достигающих размера сжатого кулака. Но некоторые из них уже поникли и лежали на земле, а шишкообразные верхушки на них были открыты и пусты. У меня снова появилось чувство, что я вторгаюсь туда, куда не должен.

Как я определил, что это именно кладбище двуногих? Потому что каждая могила была помечена стилизированым изображением человекоподобного существа, нарисованным на тонкой коре. А одна из могил — холмик без странных растений — была совсем свежей, и земля еще не успела высохнуть!

Мне следовало сразу уйти, однако случилось странное. Один из самых толстых побегов «спаржи» на более старой могиле задрожал, листья или лепестки, прикрывавшие утолщение, начали отгибаться наружу, и из — под них стала сочиться клейкая жидкость. И этим дело не ограничилось, там между ними что — то извивалось — что — то розовое!

Это стало последней каплей. Я бросился оттуда прочь.

Удача мне не изменила. Я возвратился на поляну к своему жилищу, не встретив по дороге ни одного «розового». Меня ждал Пятница с большой охапкой фиолетовой моркови. Однако на этот раз я от нее отказался. Я только сейчас понял, что меня немного подташнивает и у меня кружится голова с самого завтрака.

День четырнадцатый (мне так кажется… или пятнадцатый?)

Господи, мне совсем плохо. И то, что произошло сегодня утром, совсем не улучшило моего самочувствия.

Мне приснилось, что я был с женщиной и дело у нас как раз шло к тому самому. Я ее лапал: одна рука на попе, вторая — на груди, в то время как самая важная часть моего организма пыталась отыскать себе вход. Но будь я проклят, у меня ничего не получалось! И даже для такого парня, как я, проводившего почти все время в космосе, это было чертовски странно. Я хочу сказать, что там попросту ничего не было! Но я все равно потянулся ее поцеловать, она выдохнула, и я отшатнулся, почувствовав странный сладковатый запах ее дыхания, — и заодно проснулся.

Я резко пришел в себя и увидел перед собой эти огромные прозрачные чужие глаза, которые глядели в мои! Со мной под одеялом был Пятница, и мы оба чертовски вспотели!

Какого долбаного черта?! Он (может, мне все это время стоило называть Пятницу «она»?) обхватил мое лицо своими мокрыми трехпалыми руками и весь дрожал от какой — то извращенной страсти. Я дернулся, спихнул его с кровати и успел вскочить на ноги, прежде чем он поднялся с земляного пола. Но затем Пятница встал передо мной, одетый в лифчик, трусики с рюшами и кружевной пеньюар, которые могли принадлежать только Эмме Шнайдер. И так оно и было, потому что рот Пятницы был густо обмазан ужасной малиновой помадой, которой пользовалась бывший экзобиолог «Альберта Э.»!

Господи Иисусе!

А затем он, она, оно убралось прочь из моего жилища, за защитный периметр и прочь из того, что осталось от моей жизни в этом гребаном месте. А я швырнул ему вслед февральский выпуск «Горячих милашек» за 2196 год, который оно оставило лежать открытым на моем складном карточном столике! Однако, даже вымывшись с головы до ног, я по — прежнему чувствую себя так, словно извалялся в собачьем дерьме. Уже полдень, но это чувство никак не проходит…

Позже (вторая половина дня)

Я спустился до того места, где ручей впадает в океан, чтобы поплавать в образовавшемся там озерце. Все еще чувствую себя неважно — меня тошнит фиолетовым и я извергаю дерьмо не хуже вулкана, — но я, по крайней мере, снова ощущаю себя чистым. Когда я был в воде, мне однажды показалось, что я заметил Пятницу неподалеку от того места, где оставил штаны, носки и обувь. Но когда я вышел на берег и просох, его там не оказалось. Вернувшись в модуль и попробовав включить периметр, я не смог отыскать дистанционный пульт управления… Могу поклясться, что он был в кармане моих штанов. И это еще не все. Провода заграждения оказались вырваны из коробки распределителя генератора. Возможно, Пятница сделал это вчера случайно, когда я выкинул его из кровати, однако он также мог вернуться и учинить саботаж. Когда мне станет лучше, я все починю и попробую собрать новый пульт.

Но это все тогда, когда мне станет лучше. Прямо сейчас я чувствую себя совсем паршиво, поэтому собираюсь прилечь… Отдых и выздоровление — вот что мне нужно, малыш Джим.

Позже (ранний вечер)

Ходил к старику «Альберту Э.». Я собирался подняться на корабль по лестнице и поискать инструменты, электродетали и прочее. Фиг там, я слишком ослаб. Одолел четыре ступеньки и был вынужден спуститься, чтобы не упасть.

Там, под искалеченным корпусом корабля, мне пришло в голову, что не мешало бы проведать погибших товарищей, чего я уже довольно давно не делал. И что бы вы думали, эти склизкие побеги уже расправлялись, прорастая на их могилах. Пошатываясь, словно пьяный, я направился к ним, чтобы сломать, растоптать, уничтожить… убить? Но меня удержала кучка двуногих, которые практически донесли меня до моего жилища.

Кажется, я видел Пятницу, который стоял там и наблюдал за происходящим — мелкий розовый извращенец! Но это мог быть любой из них. И все же могу поклясться, это был именно он.

Сейчас у меня есть подозрения, что он меня отравил. И если я прав, намеренно ли он это сделал?

У меня жар… Я потею, и у меня кружится голова… Постоянно тошнит, но блевать мне уже нечем. Черт! Это конец?

Не знаю, какой сегодня день, но, по — моему, сейчас утро.

Они вынесли меня на поляну, и, кажется, это Пятница держит мою голову у себя на коленях. Он не против того, чтобы я надиктовывал аудиожурнал. Он так часто видел, как я это делаю, что, наверное, считает это чем — то вроде ритуала. Да это и есть ритуал. У нас всех есть свои ритуалы, малыш Джим.

Я больше не потею. На самом деле я чувствую себя пересохшим, даже каким — то ломким. Но мои мысли ясны как никогда, и я наконец все понял. Или хотя бы часть. Это то, что мы называем эволюцией. Если бы я был экзобиологом, как Эмма Шнайдер, то сделал бы выводы раньше, но, увы, я всего лишь рядовой механик.

Да, эволюция. Мы, люди, стали доминирующим видом на Земле благодаря эволюции. Мы ходили по грязи, по почве у нас под ногами, но желали большего. А как же ветра, носящиеся над землей, и бескрайние воды, окружающие сушу? Поэтому мы построили машины: корабли, чтобы плавать; самолеты, чтобы летать. Наконец, мы даже изобрели космические корабли, чтобы путешествовать на них в космосе. Можно сказать, что мы добились господства на планете с помощью техники: эта старая теория о том, что отстоящий большой палец на руке сделал обезьяну человеком.

Что ж, «розовые» тоже становятся доминирующим видом в своем мире, как мы на Земле. Но только в их случае — биологически. Им не нужны машины, они покоряют небеса, океаны и леса без помощи технических приспособлений, перерабатывая и изменяя ДНК разнообразных видов, которые живут на этой планете, а затем вселяясь в их тела. На земле мы извели конкурирующих с нами хищников, уничтожая их. Розовые поступают точно так же, но только они сами ими становятся! Это объясняет, почему стервятники остаются высоко в небе, а черные кабаны в основном держатся в глубине леса. Потому что, эволюционируя рядом с «розовыми», они поняли, что от них следует держаться подальше. Как следовало и мне…

Должно быть, я потерял сознание, но сейчас снова пришел в себя. Скорее всего, в последний раз, малыш Джим.

Пятница по — прежнему держит мою голову и потеет, но как — то иначе. Теперь я уверен в том, что у «розовых» нет разделения по половому признаку. Я больше не чувствую своего тела, конечностей… Я могу говорить только шепотом и повернуть голову на пару сантиметров, но это все. Впрочем, зрение у меня по — прежнему работает, и, когда Пятница сделал паузу в своем занятии (черт, я снова начал говорить о нем в мужском роде!), я вижу, что настало его время. Какое время? Видите ли, он больше не потеет, он мечет икру!

Я вижу эти серебристые капли с крошечными головастиками внутри, которые одна за одной вытекают из — под его ногтей на средних пальцах, с его яйцекладов. А теперь он глубоко вгоняет свои пальцы мне в шею. Я практически ничего не чувствую, и это несказанно меня радует, малыш Джим.

Кто знает, может, я и мои старые товарищи с «Альберта Э.» — или, вернее сказать, наши розовые потомки — когда — нибудь снова вернутся в космос. Потому что они куда больше будут похожи на людей, чем эти человекообразные.

И я думаю, что теперь нам пришло время навсегда попрощаться. Йо — хо — хо! Определенно пора, потому что пришли музыканты…

Джордж Р. Р. Мартин

КОРОЛИ-ПУСТЫННИКИ

Среди безводных каменистых холмов в пятидесяти километрах от ближайшего города, в собственном ветшающем поместье одиноко жил Саймон Кресс. У него не было соседей, которым он мог бы, отлучаясь по делам, поручить присмотр за своими подопечными. Правда, с ястребом‑стервятником проблем не возникало. Стервятник устраивался на заброшенной башне и привычно питался чем попало. Шемблера Кресс попросту выгонял из дома и предоставлял самому заботиться о себе. Маленькое чудовище обжиралось слизняками, птицами и каменными наездниками.

Вот только аквариум с настоящими земными пираньями ставил Кресса в затруднительное положение. В конце концов Кресс, уезжая, стал просто бросать в огромный аквариум кусок мяса. В крайнем случае, если Кресс задерживался, пираньи всегда могли полакомиться друг другом. Раньше они уже так поступали. Кресса это забавляло.

В последний раз он, к сожалению, задержался гораздо сильнее, чем предполагал, и, когда, наконец, вернулся, все рыбы были мертвы. Так же, как и стервятник. Увалень шемблер взобрался на башню и сожрал его. Кресса разобрала досада.

На другой день он на своем скиммере полетел за двести километров в Эсгард — крупнейший город на Бальдуре, предметом гордости жителей которого был самый старый и крупный на планете космопорт. Крессу нравилось поражать друзей необыкновенными, дорогими животными, а где, как не в портовом городе, проще всего наткнуться на заморскую диковинку.

Однако Крессу не везло. «Инопланетная фауна» оказалась на замке, «Торговцы небесной живностью» попытались всучить ему второго стервятника, а «Чуждые моря» не предложили ничего экзотичнее все тех же пираний, светящихся акул да головоногих пауков. Все это Крессу уже приелось, ему хотелось чего‑нибудь свеженького, из ряда вон выходящего.

В поисках фирм, где он еще ничего не приобретал, Кресс оказался под вечер на бульваре Радуг. Вдоль бульвара, который проходил вблизи космопорта, тянулись магазины, специализирующиеся на импорте. Здесь высились огромные торговые дома крупных корпораций; там на фоне драпировок, придававших интерьеру таинственность, покоились на войлочных подушечках редкостные и драгоценные произведения инопланетного искусства. Между торговыми гигантами теснились грязные лавчонки старьевщиков с витринами, заваленными барахлом со всего света. Кресс попытал счастья и в тех, и в других, но одинаково безуспешно.

Рядом с портом, там, где бульвар Радуг спускался вниз и где Кресс до сих пор никогда не бывал, он набрел на нечто особенное. Магазинчик занимал небольшую одноэтажную постройку между эйфобаром и храмом любви Тайного Сестринства и привлекал внимание необычными витринами.

Они были заполнены дымкой, дымка делалась то розовой, то белесой, как настоящий туман, то искрящейся и золотистой. Она кружилась, в ней возникали завихрения и неясное свечение. На миг сквозь нее проступали предметы — искусная поделка, старинный механизм, еще что‑нибудь — Кресс не успевал хорошенько рассмотреть. Дымка красиво струилась, интригующе приоткрывая кусочек то одного, то другого, то вдруг все заволакивая.

Пока он вглядывался, дымка оформилась в надпись. Слова проявлялись поочередно. Кресс стоял и читал.

ШЕЙД И ВОУ… ИМПОРТЕРЫ… ДРЕВНОСТИ… ПРОИЗВЕДЕНИЯ ИСКУССТВА… ФОРМЫ ЖИЗНИ

Буквы пропали. Сквозь туман Кресс заметил движение внутри магазина. Этого ему было достаточно. Движения и «форм жизни» в причудливой рекламе.

Войдя внутрь, он поначалу растерялся. Помещение казалось огромным — гораздо больше, чем казалось по сравнительно скромному фасаду. Мягкое тусклое освещение, потолок усыпан звездами и спиральными туманностями, весьма правдоподобными. Очень красиво. Слабо светились прилавки с товаром, в проходах стлался туман. Туман поднимался почти до колен и завихрялся вокруг ног при ходьбе.

— Чем могу быть полезна?

Незнакомка, казалось, возникла из тумана. Высокая, худая и бледная, в практичном сером костюме и забавном маленьком кепи, которое крепко держалось у нее на затылке.

— Вы Шейд или Воу? — спросил Кресс. — Или просто продавщица?

— Джейла Воу, к вашим услугам, — представилась она. — Шейд никогда не встречает покупателей, а помощников у нас нет.

— Такое большое заведение, — обводя стены глазами, сказал Кресс. — Странно, что раньше я о нем не слышал.

— Мы совсем недавно открыли свой магазин на Бальдуре, — объяснила женщина. — И, надеюсь, не пожалеем, хотя на других планетах нам сулили налоговые преимущества. Что вам хотелось бы приобрести? Произведения искусства, вероятно? Вот, взгляните, прекрасная резьба по кристаллу с Нор Талуша.

— Нет, — ответил Кресс, — резьба по кристаллу у меня уже есть. Я зашел посмотреть на живность.

— Формы жизни?

— Да.

— Инопланетные?

— Разумеется.

— У нас как раз есть сейчас мимик. Это такая маленькая смышленая обезьянка с планеты Селия. Ее можно научить не только разговаривать, но и подражать вашему голосу, интонации, жестам и даже выражению лица.

— Крайне мило, — скривился Кресс. — Только банально. Мне это совершенно ни к чему. Я хочу какой‑нибудь экзотики, чего‑то необычайного. И отнюдь не умильного. Терпеть не могу милых зверушек. У меня сейчас живет шемблер, вывезенный с Кото, — цена, надо сказать меня не заботит, — так я иногда скармливаю ему лишних котят. Вот как я отношусь к милым зверушкам. Вам понятно?

Воу загадочно улыбнулась.

— А были у вас животные, которые вас обожали? — спросила она.

Кресс усмехнулся.

— Ну вот, опять. Я не нуждаюсь в обожании, Воу. Животных я держу только для развлечения.

— Вы меня не поняли, — возразила Воу, все еще продолжая загадочно улыбаться. — Я имела в виду буквально обожествление.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я полагаю, у нас найдется кое‑что именно для вас. Пойдемте со мной.

Она провела его между светящимися прилавками по длинному, устланному туманом, освещенному искусственными звездами проходу. Сквозь перегородку из той же дымки они попали в другое отделение магазина и остановились у большого прозрачного резервуара. «Аквариум», — подумал Кресс.

Воу пригласила его кивком. Кресс приблизился и увидел, что ошибся. Это оказался не аквариум, а террариум. В нем была устроена миниатюрная пустыня площадью около двух квадратных метров. Песок из‑за бледно‑красного освещения имел алый оттенок. небольшие камни — базальт, кварц и гранит.

В каждом углу террариума стоял замок.

Кресс прищурился — и в самом деле, там возвышались замки, но целых было только три. Четвертый лежал в руинах. Настоящие маленькие замки, грубо сложенные из песка и камешков. По зубчатым стенам и круглым галереям карабкались и сновали крошечные существа. Кресс приблизил лицо вплотную к стеклопластику.

— Насекомые? — спросил он.

— Нет, — ответила Воу, — гораздо более сложная форма жизни. К тому же более разумная. Намного сообразительнее вашего шемблера. Их называют королями песков или королями‑пустынниками.

— И все‑таки это насекомые, — сказал Кресс, выпрямляясь. — И мне плевать, насколько они сложны или примитивны. — Он нахмурился. — Не пытайтесь ввести меня в заблуждение разговорами об их уме. Эти твари слишком малы, чтобы иметь хотя бы зачатки разума.

— А у них общественный разум, — ответила Воу. — Разум целого замка в данном случае. Сейчас в террариуме осталось лишь три организма, четвертый погиб. Видите, его замок пал.

Кресс стал снова разглядывать пустыню.

— Общественный разум?.. Интересно… — Он вновь недоверчиво нахмурился. — Но все равно это обычный муравейник. Я надеялся на что‑нибудь поинтереснее.

— Они ведут войны.

— Войны? Хм… — Кресс продолжал наблюдать.

— Если угодно, обратите внимание на их цвет. — Воу показала на обитателей ближнего замка. Один из них скребся о стенку террариума.

Кресс пригляделся. Существо все‑таки выглядело, как насекомое. Едва ли с ноготь величиной, шестиногое, с шестью крошечными глазками, расположенными по окружности тельца. Было видно, как оно свирепо клацало челюстями и непрерывно шевелило двумя длинными усиками, очерчивая в воздухе красивые узоры. Усики, челюсти и ножки были черными как сажа, но доминировал огненно‑рыжий цвет панциря.

— Это насекомые, — упрямо повторил Кресс.

— Нет, не насекомые, — мягко настаивала Джейла Воу. — Когда пустынник вырастет, его панцирь отпадет. Правда, в таком маленьком террариуме этого не произойдет. — Она тронула Кресса за руку и повела вокруг стеклянного ящика к следующему замку. — Теперь посмотрите сюда.

У обитателей второго замка панцири были другие, ярко‑красные, а усики, челюсти, глаза и лапки — желтые. Обитатели третьего замка оказались белыми‑красными.

— Хм, — произнес Кресс.

— Они воюют, я уже сказала. И даже заключают перемирия и союзы. Четвертый замок в этом террариуме был разрушен в результате заключения союза. Черных становилось слишком много, поэтому остальные объединили усилия, чтобы уничтожить их.

Но Кресс оставался непоколебим.

— Занятно, нет сомнений, но насекомые тоже ведут войны.

— У насекомых нет богов, — сказала Во.

— То есть?

Во улыбнулась и показала на замок.

Кресс только сейчас заметил и изумленно застыл. На стене самой высокой башни было высечено лицо. Он узнал его. Лицо Джейлы Воу.

— Но как они?..

— Я спроецировала голограмму своего лица в террариум и держала там изображение несколько дней. Лик бога, понимаете? Я кормлю их, я всегда рядом. Короли‑пустынники обладают зачаточными органами псионических чувств, нечто вроде телепатии. Они ощутили мое присутствие и обожествили меня, украсив свои постройки моим изображением. Оно на всех замках, посмотрите сами.

Кресс убедился, что это действительно так.

Лицо Джейлы Воу на башне выглядело спокойным, безмятежным и одухотворенным. Кресса поразило мастерство исполнения.

— Как же они это делают?

— Передними конечностями пустынники могут действовать, как руками. У них даже есть подобие пальцев — три маленьких гибких отростка. И они умеют координировать усилия — как в битвах, так и при строительстве. Ведь все существа одного цвета — так называемые мобили — объединены, если вы помните, общим разумом…

— Продолжайте, — сказал Кресс.

Во снова улыбнулась.

— В замке живет матка. Или, если угодно, утроба. Последнее название очень ей подходит — в качестве каламбура, поскольку она уних одновременно и матка, и желудок. Она большая, с кулак величиной, и не может самостоятельно передвигаться. На самом деле «короли песков» — не совсем точное название. Мобили — это крестьяне и солдаты. А матку правильнее было бы назвать королевой. Но и эта аналогия тоже условна. Замок следует рассматривать целиком, как большой организм‑гермафродит.

— Чем они питаются?

— Мобили едят кашицу из переваренной пищи, которую получают внутри замка, после того, как матка ее несколько дней перерабатывает. Никакой другой еды их организм принимать не в состоянии. Если матка умирает, мобили тоже вскоре гибнут. Сама же матка… она всеядна. Тут у вас не будет особых расходов — прекрасно сгодятся объедки со стола.

— А как насчет живого корма? — спросил Кресс.

Воу пожала плечами:

— Любая матка поедает мобилей из других замков.

— Ну, что ж, я заинтригован, — признался он. — Если бы они еще не были такими мелкими.

— Они могут вырастать и крупнее. Эти маленькие из‑за того, что террариум невелик. Их рост, судя по всему, ограничивается доступным жизненным пространством. Если бы я переселила их в ящик побольше, они бы снова начали расти.

— Хм. Мой аквариум для пираний сейчас пустой, а он вдвое шире и выше. Его, пожалуй, можно почистить, насыпать песку…

— Воу и Шейд обо всем позаботятся. Нам это доставит удовольствие.

— Но, конечно, — спохватился Кресс, — мне хотелось бы получить четыре неповрежденных замка.

— Разумеется, — ответила Воу.

И они договорились о цене.

Три дня спустя Джейла Воу привезла в поместье Саймона Кресса погруженных в спячку песчаных королей. Вместе с ней прибыла бригада рабочих, которая должна была все обустроить. Помощники Воу, инопланетяне, относились к негуманоидному типу разумных существ — коренастые, двуногие, с четырьмя руками и выпученными многогранными глазами. Их покрывала плотная жесткая кожа, по всему туловищу выступали ороговевшие колючки и наросты. Но сноровки и сообразительности им было не занимать. Воу командовала ими на незнакомом Крессу мелодичном языке.

Дело было закончено в один день. Они передвинули аквариум на середину просторной гостиной, вычистили его и на две трети наполнили песком и камнями. Для удобства наблюдения поставили с каждой стороны по дивану. Затем укрепили специальную аппаратуру, обеспечивающую тусклое красное освещение, которое предпочитали короли‑пустынники, и голографический проектор. Сверху приладили пластиковую крышку со встроенным механизмом для подачи пищи.

— Так вы сможете кормить ваших пустынников, не поднимая крышку, — объяснила Воу. — Вы ни в коем случае не должны позволить мобилям сбежать.

В крышке находилась еще и система управления микроклиматом — для поддержания заданной влажности воздуха.

— Нужно, чтобы было сухо, но не слишком, — сказала Воу.

Наконец один из четвероруких рабочих забрался в резервуар, который отныне стал террариумом, и вырыл по углам четыре глубокие ямки. Второй подавал ему спящих маток, вынимая их одну за другой из портативных криостатов.

Смотреть было особенно не на что. Матки больше всего походили на пятнистые куски подпорченного сырого мяса. С ротовым отверстием каждый.

Инопланетянин закопал их в углах террариума. Затем рабочие все заровняли и удалились.

— Тепло выведет маток из спячки, — сказала Воу. — Мобили начнут вылупляться и выбираться из‑под земли чуть раньше чем через неделю. Обязательно давайте им побольше еды. Пока они не обоснуются, им потребуется очень много сил. Я думаю, замки они возведут недели через три.

— А мое лицо? Когда они высекут мое лицо?

— Включите голопроектор примерно через месяц, — посоветовала она. — И наберитесь терпения. Если у вас возникнут вопросы, пожалуйста, звоните. Воу и Шейд всегда к вашим услугам.

Она наклонила голову и ушла. Кресс побрел к террариуму и повернул выключатель. В пустыне все было спокойно и неподвижно. Кресс нахмурился и нетерпеливо забарабанил пальцами по стеклопластику.

На четвертый день ему показалось, что он заметил слабое подземное шевеление.

На пятый он увидел первого мобиля. Мобиль был белый.

На шестой день Кресс насчитал их уже дюжину — белых, красных и черных. Рыжие запаздывали. Он бросил на песок объедков, мобили сразу почуяли еду, набросились на куски и растащили по своим углам. Каждая цветная группа действовала вполне упорядоченно. Они не дрались. Кресс был слегка разочарован, но решил пока дать им время.

Замки начали подниматься к середине следующей недели. Организованные в батальоны мобили с трудом волокли куски песчаника и гранита в свои углы, где другие отряды сгребали своими щупальцами и усиками кучи песка. Кресс купил бинокуляры, чтобы видеть все детали работ в террариуме, куда бы ни направились мобили. Он бродил вокруг высоких пластиковых стенок и наблюдал с разных позиций. Это завораживало.

Замки были проще, чем хотелось Крессу, но у него по этому поводу возникла удачная идея. На следующий день он бросил в террариум вместе с кормом кусочки обсидиана и осколки цветного стекла. Через час они уже были встроены в стены замков.

За «черной» крепостью, завершенной первой, последовали «белая» и «красная». Рыжие закончили, как всегда, последними. Кресс перенес свою еду в гостиную и питался прямо на диване, чтобы не прерывать наблюдений. Он полагал, что теперь в любой момент может разразиться первая война.

Но его постигло разочарование. Дни шли за днями, замки становились все выше и внушительнее. Кресс отлучался от террариума только по нужде или для неотложных деловых переговоров, но пустынники не воевали. Это расстраивало Кресса.

Потом его осенило и он перестал их кормить. На второй день после того, как с их пустынных небес перестали сыпаться объедки, четыре черных мобиля окружили рыжего и потащили вниз, к своей матке. Сначала они его покалечили, оборвав все конечности, щупальца и усики, затем внесли во тьму главных ворот миниатюрного замка, и больше он оттуда не появился. Часом позже свыше сорока рыжих мобилей совершили переход через пески и атаковали угол черных. Выбегающие из своего замка черные вскоре превзошли врагов численностью. Схватка завершилась разгромом нападавших. Мертвых и умирающих сволокли вниз, на прокорм черной матке.

Кресс поздравил себя с гениальной догадкой и наслаждался зрелищем.

На следующий день, когда он бросил в ящик горбушку, за нее разыгралась битва между тремя углами. Победителями стали белые.

После этого война следовала за войной.

Прошел почти месяц с тех пор, как Джейла Воу привезла пустынников. Кресс включил голопроектор, и внутри террариума словно материализовалось его лицо. Оно медленно поворачивалось так, чтобы его пристальный взгляд попеременно падал на все четыре замка. Кресс решил, что изображение довольно похоже на оригинал. Его лукавая усмешка, его пухлые губы и полные щеки. Блестят голубые глаза, пепельные волосы тщательно уложены в модную прическу, брови утонченно изогнуты.

Довольно скоро пустынники принялись за работу. Кресс щедро кормил их, пока его образ сиял на небосводе. Войны временно прекратились. Вся деятельность мобилей посвящалась теперь божеству. На стенах замков стало проявляться его лицо.

Сначала все четыре рельефа повторяли друг друга, но по мере продолжения работ Кресс, изучая изображения, начал находить неуловимые различия в технике и исполнении. Красные достигли наивысшего искусства в использовании крошечных кусочков сланца для передачи цвета его волос. Кумир белых казался Крессу молодым и озорным, тогда как лицо, созданное черными — в сущности, оно было таким же, линия в линию, — поражало мудростью и доброжелательностью. Рыжие пустынники, как обычно, отстали и проявили меньше таланта. Войны не прошли для них бесследно, и замок их выглядел печально по сравнению с другими. Вырезанный ими рельеф получился грубым и карикатурным, и они, похоже, собирались таким его и оставить. Кресса это уязвило, но что он мог поделать?

Когда все пустынники завершили портреты Кресса, он выключил проектор и решил, что настало время созвать вечеринку. Его друзья будут поражены и восхищены. Он даже может устроить для них спектакль с военными действиями.

Мурлыча себе под нос, довольный, он составил список приглашенных.

Вечеринка имела головокружительный успех.

Кресс пригласил тридцать человек — нескольких близких друзей, разделявших его увлечения, дюжину бывших любовниц и группу соперников и конкурентов, которые не могли пренебречь его приглашением. Он знал и даже рассчитывал, что некоторых из приглашенных смутят и оскорбят его короли‑пустынники, и даже рассчитывал на это. Обыкновенно Кресс считал свои приемы неудачными, если хотя бы один гость не уходил глубоко обиженным. По внезапному порыву он добавил в список имя Джейлы Воу.

— Если желаете, возьмите с собой Шейда, — добавил он, диктуя приглашение автоответчику.

Ее согласие приятно удивило Кресса.

— Шейд, увы, не сможет приехать. Светская жизнь не для него. Что до меня, то я с радостью взгляну, как поживают ваши пустынники.

Кресс заказал роскошные блюда. И когда разговоры стихли, а большинство гостей покончили с вином и сигарами, он их шокировал, собственноручно собрав объедки в большую миску.

— Пойдемте все со мной, — сказал он, — я хочу представить вам своих новых питомцев.

С миской в руках Кресс проследовал в гостиную. Короли‑пустынники оправдали все тайные надежды. Два дня назад он начал морить их голодом, и они впали в агрессивное состояние. Пока гости, окружив террариум, разглядывали его сквозь увеличительные стекла, предусмотрительно розданные Крессом, пустынники начали великолепную битву за еду. Когда бой окончился, Кресс насчитал чуть ли не шесть десятков дохлых мобилей. Красные и белые, недавно вступившие в союз, захватили корма больше всех.

— Кресс, ты отвратителен, — заявила Кэт Млэйн. Несколько лет назад она жила с ним некоторое время, пока ее слезливая сентиментальность чуть не свела его с ума. — Я‑то, дура, снова приехала сюда. Думала, что ты, быть может, изменился и хочешь извиниться.

Кэт так и не простила ему того случая, когда шемблер сожрал тошнотворно милого щенка, от которого она была без ума.

— Никогда больше не приглашай меня, Саймон. — И она в сопровождении своего нынешнего любовника под общий смех выбежала за дверь.

У остальных гостей возникла уйма вопросов. Всем хотелось знать, откуда взялись короли‑пустынники.

— От Воу и Шейда, импортеров, — ответил он, вежливым жестом указывая на Джейлу Воу, которая большую часть вечера казалась грустной и держалась отстраненно.

— А почему они украсили свои замки вашими портретами?

— Потому что я для них — источник всех благ. Разве вы этого не заметили? — последняя реплика вызвала смешки.

— Они будут драться снова?

— Конечно, только не сегодня. Но не расстраивайтесь, впереди новые вечеринки.

Джед Рэккис, ксенозоолог‑любитель, завел речь о других общественных насекомых и войнах, которые те ведут.

— Эти короли‑пустынники занятны, но не более того. Почитали бы вы, например, о терранских муравьях‑солдатах.

— Пустынники — не насекомые! — резко возразила Джейла Воу, но Джед уже отошел, и никто не обратил внимания на ее слова. Кресс улыбнулся ей и пожал плечами.

Малэйда Блэйн предложила делать ставки, когда гости в следующий раз соберутся понаблюдать за войной, и все одобрили эту идею. Последовала оживленная дискуссия о правилах и шансах на выигрыш.

Наконец гости стали расходиться. Джейла Воу уезжала последней.

— Ну вот, — сказал ей Кресс, — мои пустынники произвели фурор.

— Они хорошо выглядят, — ответила Воу. — Выросли уже больше моих.

— Да, — сказал Кресс, — кроме рыжих.

— Я заметила. Их как будто маловато, да и замок у них какой‑то убогий.

— Ну, кто‑то ведь должен проигрывать, — заметил Кресс. — Рыжие появились на свет и закончили строительство последними. Из‑за этого и страдают.

— Простите, могу я узнать, достаточно ли вы кормите ваших пустынников? — осведомилась Воу.

Кресс пожал плечами:

— Бывает, сидят на диете. Это придает им свирепости.

— Нет никакой необходимости морить их голодом, — хмуро произнесла Воу. — Позвольте им воевать по собственным мотивам и тогда, когда им это нужно. И вы станете свидетелем восхитительно тонких и сложных конфликтов. Непрерывные сражения, которые вы искусственно вызываете голодом, приведут их к деградации.

Кресс с интересом посмотрел на ее сдвинутые брови.

— Вы в моем доме, Воу, и здесь только мне судить о том, что — деградация, а что — нет. Я кормил пустынников, следуя вашим советам, а они не дрались.

— Нужно было набраться терпения.

— Нет, — возразил Кресс, — я их хозяин. Их бог, в конце концов. Почему я должен ждать, когда у них появятся собственные мотивы? Они воевали недостаточно часто, чтобы угодить мне, и я исправил это положение.

— Понимаю, — сказала Во, — я обсужу этот вопрос с Шейдом.

— Это не касается ни вас, ни Шейда! — грубо отрезал Кресс.

— Тогда мне остается лишь пожелать вам спокойной ночи, — сказала Воу, покоряясь действительности.

Но, набрасывая перед уходом пальто, она задержала на Крессе неодобрительный взгляд и все‑таки предостерегла его:

— Следите за вашими лицами, Саймон Кресс. — И повторила: — Наблюдайте за вашими лицами.

После этого она ушла.

Недоумевая, Кресс вернулся к террариуму и уставился на замки.

Его лица были все там же и все те же. Вот только… Кресс выхватил свои бинокуляры и нацепил их. Он изучал рельефы в течение долгих минут… В них появилось что‑то такое… трудноуловимое. Ему показалось, что слегка изменилось выражение лиц. Что его улыбка чуть‑чуть искривилась и поэтому выглядит немножко злобно. Однако изменения были очень слабые, если они вообще были. В конце концов Кресс приписал их воображению и решил не приглашать больше Джелу Воу на свои сборища.

В последующие несколько месяцев Кресс с дюжиной ближайших знакомых каждую неделю собирались на «военные игры», как он любил это называть. Первоначальное его страстное увлечение королями‑пустынниками теперь почти прошло. Кресс меньше времени проводил у террариума и больше внимания уделял делам и светской жизни. Но он все еще получал удовольствие, приглашая некоторых друзей посмотреть на войну или сразу на две. Своих гладиаторов он содержал жестко, постоянно на грани голода, что имело особенно тяжелые последствия для рыжих пустынников, число которых столь зримо сократилось, что Кресс забеспокоился, не подохла ли их матка. Остальные выглядели вполне нормально.

Иногда, ночью, когда не удавалось заснуть, Кресс приходил в гостиную с бутылочкой вина. Единственным освещением была красноватая мгла над миниатюрной пустыней. Он в одиночестве пил и часами следил за происходящим в террариуме. Обычно там где‑нибудь шло сражение, а если не шло, то он мог легко его вызвать, бросив на песок кусочек съестного.

Компаньоны Кресса по предложению Малэйды Блэйн заключали пари. Он порядочно выиграл, ставя на белых, которые превратились в самую мощную и многочисленную колонию террариума. Однажды, вместо того чтобы, как обычно, бросить корм в центр поля боя, Кресс сдвинул крышку и высыпал его рядом с замком белых. Остальные, чтобы получить хоть немного пищи, были вынуждены напасть на них. Они пытались, но белые великолепно проявили себя в обороне, и Кресс выиграл у Джеда Рэккиса сотню стандартов.

Рэккис вообще почти каждую неделю терпел на пустынниках значительные убытки. Он претендовал на обширные знания об их повадках, уверяя, что изучил их после той, первой вечеринки, но это не приносило ему удачи, когда он делал ставки. Кресс подозревал, что уверения Джеда — обыкновенное пустое бахвальство. Кресс и сам из праздного любопытства однажды обратился в библиотеку, чтобы установить, с какой они планеты, но в библиотечных списках короли‑пустынники не значились. Он хотел было связаться с Воу и распросить ее, но потом появились другие заботы, и это вылетело у него из головы.

Наконец, после целого месяца проигрышей, потеряв на тотализаторе больше тысячи стандартов, Джед как‑то раз явился на военные игры с небольшим пластиковым контейнером под мышкой, в котором сидела паукообразная тварь, поросшая золотистыми волосками.

— Песчаный паук с планеты Катедей, — объявил Рэккис. — Получил его сегодня от «Продавцов небесной живности». Обычно они удаляют у пауков ядовитые железы, но моему оставили. Играешь, Саймон? Я желаю получить свои деньги обратно. Ставлю тысячу стандартов на песчаного паука против песчаных королей.

Кресс внимательно рассмотрел паука, неподвижно замершего в своей пластиковой тюрьме. Пустынники Кресса выросли и стали теперь вдвое больше, чем у Воу, — как она и предсказывала, — но все же по сравнению с этой тварью они были карликами. С другой стороны, их великое множество, и, кроме того, Крессу приелись однообразные междоусобные войны. Его привлекала новизна схватки.

— Годится, — сказал он. — Дурак ты, Джед. Пустынники будут по кусочку обгладывать твоего кошмарного урода, пока не прикончат.

— Сам ты остолоп, Саймон, — улыбаясь, не остался в долгу Рэккис. — Катедейский песчаный паук питается обитателями нор. Они там обычно прячутся в укромных углах и трещинах. Вот увидишь, он полезет прямо в замки и пожрет всех маток.

Среди всеобщего смеха Кресс помрачнел. Он не учел такой возможности.

— Ладно, посмотрим, — сказал он раздраженно и сходил за новой выпивкой.

Паук был чересчур велик, чтобы пролезть в камеру для корма. Двое гостей помогли Рэккису немного сдвинуть крышку террариума, и Малэйда Блэйн подала ему контейнер. Рэккис вытряхнул паука. Тот мягко приземлился на маленькую дюну у замка красных и на мгновение замер в замешательстве. Его ноги угрожающе дергались, а жвала непрерывно открывались и закрывались.

— Пошел! — подгонял его Рэккис.

Все гости столпились у террариума. Кресс отыскал свои бинокуляры и надел их. Уж если он потеряет тысячу стандартов, то, по крайней мере, насладится зрелищем боя.

Пустынники заметили интервента. Вся деятельность в замке красных прекратилась, и маленькие красные мобили настороженно застыли.

Паук двинулся к темному проему ворот. С башни бесстрастно смотрели глаза Саймона Кресса.

Внезапно красный замок активизировался. Ближайшие мобили построились двумя клиньями и двинулись в направлении паука. Еще большее количество воинов выбежало из замка и образовало тройную цепь для защиты подступов к подземным палатам матки. По дюнам носились разведчики. Битва началась.

Пустынники окружили паука со всех сторон. Их челюсти смыкались у него на ногах и крепко вцеплялись в брюхо. Красные взбирались пауку на спину по золотистым лапам, кусали и царапали все подряд. Один добрался до глаза и проткнул роговицу своим крошечным желтым усиком. Кресс с довольной улыбкой показывал на них пальцами. Но мобили были слишком малы, ядовитых желез не имели, и паук не остановился. Лапами он разбрасывал пустынников во все стороны. Его ядовитые челюсти оставляли их раздавленными и окоченевшими. Уже дюжина красных валялись мертвыми, а паук шагал все дальше. Он двигался прямо на тройную цепь защитников замка. Цепи сомкнулись вокруг него и предприняли отчаянный штурм махины. Ударная группа пустынников откусила одну паучью лапу. Мобили спрыгивали с башен на огромную дергающуюся тушу. Целиком облепленный пустынниками, паук сумел‑таки протиснуться в замок и скрылся во тьме.

Рэккис шумно вздохнул. Он был бледен.

— Превосходно! — воскликнул кто‑то.

Малэйда Блэйн сдавленно кудахтнула.

— Посмотрите туда, — дернула Кресса за рукав Айди Нореддиан.

Зрители были так поглощены битвой вблизи красного замка, что не замечали ничего вокруг. Но теперь поле боя опустело, если не считать мертвых мобилей, и они стали свидетелями небывалой сцены.

В пустыне вокруг красного замка выстроились три армии. Они стояли безупречными, совершенно неподвижными порядками — рыжие, белые, черные — и ждали.

Кресс расплылся в улыбке:

— Санитарный кордон. Кстати, Джед, не угодно ли взглянуть вон на те замки?

Рэккис посмотрел и выругался. Отряды мобилей во всех трех замках заваливали ворота песком и камнями. Теперь, если паук каким‑то образом уцелеет, он не найдет входа в подземелье.

— Надо было принести четырех, — процедил Рэккис, — но я все равно выиграю. Мой паук сейчас там, внизу пожирает твою проклятую матку.

Кресс не ответил. Он ждал. В темноте возникла какая‑то суета. Вдруг из ворот высыпали сразу все красные мобили. Они разбежались по местам и принялись устранять причиненные пауком повреждения. Три армии повернулись и отправились к своим укреплениям.

— Я думаю, Джед, — сказал Кресс, — ты слегка напутал, кто кого пожирает.

На следующей неделе Рэккис принес четырех изящных серебристых змеек. Пустынники расправились с ними быстро и без особых хлопот. Затем он попытал счастья с большой черной птицей. Птица убила больше тридцати белых мобилей, практически разрушила их замок, но вскоре ее крылья устали, а пустынники атаковали ее, куда бы она ни села. Потом последовал целый чемодан каких‑то бронированных насекомых, внешне мало отличавшихся от самих королей‑пустынников, но безнадежно тупых. Объединенные силы рыжих и черных разбили их войско и беспощадно истребили всех до единого.

Расплачивался Рэккис с Крессом уже долговыми расписками.

Приблизительно тогда же, обедая однажды вечером в Эсгарде в своем любимом ресторане, Кресс вновь повстречал Кэт Млэйн. Он остановился на минутку у ее столика, рассказал о военных играх и пригласил присоединиться. Она вспыхнула от гнева, но потом овладела собой и произнесла ледяным тоном:

— Пора кому‑нибудь остановить тебя, Саймон. Видно, придется это сделать мне.

Кресс пожал плечами, занялся едой и забыл о ее угрозе. Но через неделю его посетила маленькая полная дама и предъявила полицейский браслет.

— Кресс, к нам поступила жалоба, что вы содержите опасных насекомых.

— Не насекомых, — ответил он, внутренне взбешенный доносом. — Пойдемте, я покажу их.

Увидев песчаных королей, она с сомнением покачала головой:

— Никогда не следует покупать кого попало. Что вы знаете об этих существах? Вам известно, с какой они планеты? Что говорит департамент экологии? Есть на них лицензия? У нас имеются сведения, что они плотоядны и могут представлять опасность. Мы также получили сообщение, что они разумны. И вообще, откуда вы их взяли?

— От Шейда и Воу, — ответил Кресс.

— Первый раз слышу, — сказала женщина‑полицейский. — Вероятно, ввезли контрабандой. Они знали, что наши экологи ни в коем случае не пропустят таких тварей. Нет, Кресс, так не годится. Я собираюсь конфисковать этот террариум и уничтожить его. А вам советую иметь в виду уплату по меньшей мере нескольких штрафов.

Кресс предложил сто стандартов за то, чтобы она позабыла о нем и о его пустынниках. Женщина поцокала языком:

— Теперь мне придется добавить к обвинениям против вас попытку подкупа.

Но когда сумма увеличилась до двух сотен, дело пошло на лад.

— Знаете, все ведь не так просто, — проговорила она. — Есть формулировки, которые потребуется изменить, есть записи, которые нужно стереть. И получение поддельной лицензии от экологов тоже потребует времени. Не говоря уже о том, что остается еще заявитель. Что, если она позвонит снова?

— Направьте ее ко мне, — предложил Кресс. — Направьте ее ко мне.

Заснул он в ту ночь не сразу — все раздумывал, как быть дальше. Затем сделал несколько звонков по видеофону.

Сначала Кресс связался с «Продавцами небесной живности».

— Я хочу купить собаку, — сказал он, — щенка.

Круглолицый лавочник вытаращил глаза:

— Щенка? Это непохоже на вас, Саймон! Что‑то вы давно не заходите. У меня сейчас прекрасный выбор.

— Мне нужен весьма определенный щенок, — продолжал Кресс. — Возьмите блокнот, я вам продиктую, как он должен выглядеть.

Потом он вызвал Айди Нореддиан.

— Айди, — сказал он ей, — приходи сегодня вечером с голокамерой. У меня возникла мысль сделать подарок одному приятелю. Запишем битву пустынников.

После записи Кресс засиделся допоздна в домашнем сенсории, упиваясь захватывающими противоречиями свежей психологической драмы. Он подкрепился легкими закусками, выкурил пару сигар и откупорил бутылочку вина. Чувствуя себя очень счастливым, Кресс со стаканом в руке отправился в гостиную.

Верхний свет не горел. Красный сумрак террариума отбрасывал на мебель расплывчатые пятна и тени. Кресс занял свой наблюдательный пункт, любопытствуя, как идут дела с восстановлением черного замка. Щенок превратил его в руины.

Реставрация шла превосходно. Но когда Кресс инспектировал работы через бинокуляры, взгляд его упал на стену песчаной башни. Он уставился на нее. Он отшатнулся, зажмурился, потом глотнул вина и посмотрел снова.

Лицо на стене по‑прежнему изображал Кресса. Но совершенно неправильно. Страшно искаженно. У бога появились жирные поросячьи щеки, губы кривила злобная ухмылка. Весь его облик стал невероятно злораден.

С трудом он заставил себя обойти вокруг террариума, чтобы проверить другие замки, и заметил некоторые отличия, но в основном везде было то же самое.

Рыжие не проработали большинство деталей, но результат получился чудовищный. Грубый, зверский оскал и бессмысленные, пустые глаза.

Красные придали ему сатанинскую кривую ухмылку. Уголки рта странно, неприятно изогнулись.

Белые, его любимцы, изобразили жестокое божество‑идиота.

Кресс яростно швырнул стакан с вином в дальний угол комнаты.

— Вы посмели! — задыхаясь, прохрипел он. — Вы у меня неделю не получите корма. Дьявол вас раздери! — Его голос сорвался на визг. — Я проучу вас!

Ему в голову пришла идея. Он выбежал из гостиной и через минуту вернулся со старинным железным копьем в руке. Метровой длины, со все еще острым наконечником. Кресс усмехнулся, забрался на диван и сдвинул крышку террариума как раз настолько, чтобы свободно действовать в одном из углов пустыни. Он наклонился и, вонзив копье в белый замок, начал раскачивать его из стороны в сторону, вдребезги разбивая крепостные валы, башни и стены. Песок и камни рушились, хороня под собой мобилей.

Одним движением руки Кресс уничтожил наглую карикатуру, в которую пустынники превратили его портрет. Затем Кресс направил острие копья в темную пасть в развороченном обиталище матки. Он ткнул в нее со всей силы, почувствовал сопротивление плоти и услышал слабое хлюпанье. Все белые мобили дернулись и распластались на песке. Кресс удовлетворенно выдернул копье.

С минуту Кресс наблюдал, опасаясь, не прикончил ли он матку. Наконечник копья стал мокрым и скользким. Но вскоре белые пустынники снова начали двигаться — слабо, замедленно, но двигаться. Он собрался было установить крышку на место и вдруг почувствовал: что‑то ползет по руке.

Кресс вскрикнул, выронил копье и стряхнул с себя пустынника. Тот упал на ковер, и Кресс наступил на него каблуком. Когда он убрал ногу, на ковре осталось лишь тщательно размазанное пятно. Содрогаясь, Кресс поспешно задраил террариум, бросился под душ и внимательно осмотрел себя с головы до пят. Он прокипятил свою одежду.

Позже, после нескольких стаканов вина, Кресс вернулся в гостиную. Ему стало немножко стыдно, что из‑за пустынника на него напал такой ужас. Но он не помышлял о том, чтобы вновь открыть террариум. С этого момента крышка всегда будет закрыта. Однако следует наказать и других мобилей.

Он решил подстегнуть мыслительный процесс еще одним стаканом. После вина на него снизошло вдохновение. Кресс приблизился к террариуму и подрегулировал влажность. Когда он заснул прямо на диване, все еще со стаканом в руке, замки из песка смыл дождь.

Кресс проснулся от того, что кто‑то дубасил в дверь. Он сел, пьяно покачиваясь. В голову словно заколачивали гвозди. «Винное похмелье всегда самое тяжелое», — подумал он и, спотыкаясь, прошаркал в прихожую.

Снаружи стояла Кэт Млэйн.

— Ты чудовище, Саймон! — сказала она. По ее распухшему лицу текли слезы. — Я ревела всю ночь, черт бы тебя побрал. И с меня довольно!

— Ладно, — ответил он, держась за голову, — оставь меня, я с похмелья.

Она выругалась и отпихнула его в сторону, освобождая себе дорогу в дом. Озираясь по сторонам, вразвалку вышел шемблер. Кэт шлепнула его по спине и прошествовала в гостиную. Кресс бессмысленно плелся за ней.

— Погоди, — сказал он, — что ты… что тебе… — Внезапно он остановился, охваченный ужасом: она держала в руке тяжелую кувалду. — Нет! — крикнул он.

Она шла прямиком к террариуму.

— Ты так любишь этих милашек, Саймон? Тогда ты должен жить с ними вместе.

— Кэ‑эт! — заорал Кресс.

Схватив кувалду обеими руками, она размахнулась… Звук удара взорвался в голове у Кресса, и он издал низкий рык отчаяния.

Но пластик выдержал. Кэт снова замахнулась кувалдой. На сей раз звук был другой, и стенка ящика подернулась сетью трещин.

Когда она размахнулась для третьего удара, Кресс бросился на нее, и они покатились по полу, молотя друг друга кулаками. Кэт выпустила кувалду и попыталась схватить его за горло, но Кресс вырвался и до крови укусил ее за руку. Они встали на ноги — пошатываясь и тяжело дыша.

— Посмотрел бы ты на себя в зеркало, Саймон, — мрачно проговорила Кэт. — У тебя вон изо рта кровь каплет. Ты выглядишь, как один из твоих любимчиков. Как тебе этот вкус?

— Убирайся! — прохрипел он.

Заметив на полу вчерашнее копье, он поднял его и, для убедительности размахивая своим оружием, повторил:

— Убирайся. И не приближайся больше к этому ящику.

Кэт рассмеялась.

— Ты не посмеешь, — сказала она и наклонилась за кувалдой.

Кресс взревел и сделал выпад. Прежде, чем он успел осознать, что делает, железное острие пронзило Кэт насквозь. Она удивленно посмотрела сначала на него, потом вниз на копье. Кресс отшатнулся и заскулил.

— Я не собирался… Я только хотел…

Кэт стояла слабеющая, еле живвая, но почему‑то не падала.

— Ты чудовище, — сумела она сказать, и кровь потекла у нее изо рта. Качаясь, с торчащим из живота копьем, Кэт из последних сил ударила по террариуму. Треснувшая стенка разлетелась вдребезги, и лавина осколков, песка и гравия накрыла рухнувшее тело. Кресс истерически хрюкнул и вскарабкался на диван.

Из грязи на полу гостиной вылезали короли‑пустынники. Они расползлись по телу Кэт. Некоторые отважились сойти на ковер; за ними спустились остальные.

Кресс заторможенно наблюдал, как шевелящаяся масса выстраивается в каре, в центре которого появилось нечто бесформенное и скользкое, как кусок сырого мяса величиной с человеческую голову. Пустынники явно собирались вынести это нечто из террариума, и оно пульсировало.

Тогда Кресс не выдержал и опрометью бросился вон из дома. Почти ничего не соображая от страха, он прыгнул в скиммер и умчался за пятьдесят километров в ближайший город.

В городе он немного остыл и, чтобы набраться храбрости для возвращения, зашел в какой‑то ресторанчик и заказал несколько больших чашек кофе и две антипохмельные таблетки. Целиком съел завтрак, и постепенно к нему вернулось самообладание.

Кошмарное утро, но нельзя же на этом зацикливаться, ничего не решив. Заказав еще кофе, он обдумал свое положение на холодную голову.

Кэт Млэйн умерла. Может ли он заявить об этом в полицию и доказать, что произошел несчастный случай? Маловероятно. Ведь копье проткнуло ее насквозь. К тому же сам предлагал той женщине из полиции отправить Кэт к нему. Так что надо избавляться от улик и уповать на то, что Кэт никому не сообщила о своих планах на сегодняшний день. Сомнительно, чтобы она кого‑нибудь предупредила. Получить его подарок она могла только поздно ночью. Она сказала, что всю ночь ревела, а пришла одна. Очень хорошо. Значит необходимо просто избавиться от трупа и чужого скиммера.

Теперь пустынники. Эти твари способны причинить гораздо больше неприятностей.

Несомненно, все они давно разбежались из своей песчаной кучи. Кресс представил их — ползающих по всему дому, по его постели, кишащих в одежде и продуктах, — и по спине его пробежал озноб. Он передернул плечами и постарался преодолеть отвращение. На самом деле, убеждал он себя, извести их не так уж сложно. Конечно, ему не под силу найти и истребить всех мобилей, но ведь главное — четыре матки. Уж с матками Кресс сумеет справиться. Они, как он успел заметить, достаточно велики. Нужно найти их и убить. Он был их богом, и теперь настал час всесожжения.

Перед отлетом Кресс зашел в магазин и купил несколько кожаных комбинезонов, закрывающих тело с ног до головы, несколько упаковок ядовитых пилюль для борьбы с каменными наездниками и распылитель с сильным контрабандным инсектицидом. Не забыл и о буксировочном устройстве.

Под вечер Кресс приземлился в поместье и сразу же приступил к выполнению своего плана. Он сцепил два скиммера. Во время обыска скиммера Кэт ему впервые за день повезло. На переднем сиденье лежал чип с голографической записью, сделанной Айди Нореддиан. Кресса очень беспокоило, что эта запись могла остаться дома у Кэт.

Подготовив скиммеры, он влез в комбинезон и отправился за трупом.

Трупа в гостиной не было.

Кресс разворошил подсохший песок, и у него не осталось сомнений: тело Кэт кто‑то унес. Не могла же она выжить и сама уползти? Слишком невероятно, но Кресс все‑таки проверил. Осмотрев дом, он не обнаружил ни Кэт, ни каких‑либо признаков королей песков. Времени на более тщательный поиск не оставалось. У входа как бельмо на глазу торчал скиммер Кэт. Кресс решил продолжить позже.

Километрах в семидесяти на север от усадьбы начиналась зона действующих вулканов. Кресс полетел туда со скиммером Кэт на буксире. Над раскаленным жерлом самого большого вулкана отцепил трос и проследил, как скиммер падает вниз и исчезает в лаве.

Кресс развернулся и полетел домой. Сгустились сумерки, они давали ему передышку. Сначала он собирался снова отправиться в город и заночевать там, но передумал. Здесь много здесь неотложной работы; он еще не в безопасности. Кресс разбросал вокруг дома ядовитые пилюли. Это никому не покажется подозрительным — тут полно каменных наездников. Потом он заправил баллон инсектицидом и рискнул снова войти в дом.

Кресс обошел комнату за комнатой, в каждой включил яркий свет. Прибрался в гостиной, сгреб песок и обломки стеклопластика в разбитый террариум. Как он и опасался, все пустынники ушли. После водной процедуры, которой угостил их Кресс, замки покосились и обрушились. То немногое, что от них осталось, быстро крошилось и рассыпалось. Он помрачнел и продолжал поиски. Баллон с распылителем висел у него через плечо.

Открыв дверь винного погреба, Кресс обнаружил тело Кэт Млэйн. Труп распластался на полу на расстоянии фута от ступенек лестницы. Похоже, он упал туда сверху. Труп был целиком покрыт копошащимися белыми тварями и — Кресс вдруг увидел — толчками двигался по грязному струганому полу. Кресс рассмеялся, усилил освещение до максимума и увидел в дальнем углу приземистый земляной замок. Между стеллажами для бутылок зияла темная дыра.

На стене погреба Кресс различил грубый контур своего лица. Труп опять дернулся и продвинулся на несколько сантиметров в направлении замка. Внезапно Кресс заметил белую, жадно ждущую утробу. В пасти у нее могла поместиться разве что ступня Кэт, не больше. Чудовищный абсурд! Он снова засмеялся и, держа палец на спуске распылителя, ступил на лестницу и сделал первый шаг вниз. Пустынники — сотни две мобилей двинулись как один — оставили тело и построились в боевой порядок. Белое поле между Крессом и маткой.

Неожиданно Кресса вновь посетило вдохновение. Он усмехнулся и опустил оружие.

— Кэт всегда трудно было съесть, — пробормотал он, радуясь собственному остроумию. — А уж при ваших размерах… Так что позвольте мне слегка помочь вам. Для бога это сущая безделица, в конце концов!

Он отступил наверх и вскоре вернулся с большим тесаком. Пустынники неподвижно стояли и смотрели, как Кресс рассекал Кэт Млэйн на маленькие, удобоваримые кусочки.

Эту ночь Кресс проспал в комбинезоне, с баллоном инсектицида под рукой, но обороняться не понадобилось. Пресыщенные белые оставались в погребе, а остальных он так и не обнаружил.

Утром он закончил уборку гостиной. Теперь были устранены всякие следы борьбы, кроме разбитого террариума.

Подкрепившись легким завтраком, он возобновил поиски пропавших пустынников. При дневном свете найти их оказалось не слишком трудно. Черные поселились в саду камней. Там они воздвигли мрачный замок из кварца и обсидиана. Красных Кресс обнаружил на дне запущенного, частично занесенного песком плавательного бассейна. В саду копошились мобили обоих цветов, многие тащили своим маткам ядовитые пилюли. Кресса разобрал смех. Распылять инсектицид, решил он, нет необходимости. Незачем рисковать, раз яд и так сделает свое дело. Обе матки издохнут, должно быть, к вечеру.

Правда, еще не найдены рыжие пустынники. Кресс несколько раз обошел усадьбу по расходящейся спирали, но безуспешно. День стоял сухой и жаркий, Кресс в комбинезоне вспотел и решил, что и черт с ними. Коль скоро они где‑то здесь, то наверняка, подобно красным и черным, нажрутся ядовитых пилюль.

По пути домой он с некоторым удовлетворением раздавил нескольких пустынников. Дома стащил комбинезон и, вкусно поев, наконец расслабился. Все под контролем. Три матки скоро отдадут концы, а та, в погребе, не представляет угрозы. Кресс может избавиться от нее, когда она сослужит его службу. Все следы посещения Кэт уничтожены.

Грезы Кресса прервал сигнал, замерцавший на экране. Звонил Джед Рэккис, чтобы похвастаться червями‑каннибалами, которых он собирался принести на военные игры.

Кресс совсем позабыл о сегодняшнем вечере, но быстро нашелся:

— О, Джед, извини, совсем упустил из виду. Я решил избавиться от пустынников. Надоели мне эти мерзкие мелкие твари. Прости, но сегодня вечеринка не состоится.

— А что прикажешь делать с червями? — спросил Рэккис с негодованием.

— Положи их в корзину с фруктами и отправь любимой, — посоветовал Кресс, отключаясь.

Он быстро обзвонил остальных приглашенных. Не принимать же гостей в поместье, наводненном еще живыми пустынниками.

Набирая номер Айди Нореддиан, он вдруг осознал свою оплошность. Экран засветился, сигнализируя, что абонент свободен. Кресс поспешно дал отбой.

Айди прибыла с опазданием ровно на час. Она удивилась отмене вечеринки, но была счастлива провести вечер вдвоем с Крессом. Его рассказ о реакции Кэт на голофильм, который они сделали вдвоем, доставил ей живейшее удовольствие. Рассказывая, Кресс сумел попутно и ненавязчиво выяснить, что Айди еще никому не проговорилась об этой проделке. Он удовлетворенно кивнул и хотел снова наполнить бокалы, но вино в бутылке иссякло.

— Я достану новую. Пойдем со мной в погреб, поможешь выбрать что‑нибудь хорошего урожая. У тебя вкус всегда был тоньше моего.

Айди согласилась довольно охотно, но задержалась наверху лестницы, когда Кресс открыл дверь и жестом пригласил ее пройти вперед.

— Где тут свет? — спросила она. — Запах… Что за странный тут запах, Саймон?

Когда Кресс толкнул ее, она успела испуганно посмотреть на него и, падая вниз, закричала. Кресс запер дверь. Когда он заколотил ее досками при помощи заранее приготовленного пневмомолотка, в тишине послышались стоны Айди.

— Саймон, — звала она, — помоги, я, кажется, расшиблась! Что это?! — Она вдруг дико завизжала, и после этого начались сплошные истошные завывания.

Вопли не прекращались долгие часы. Чтобы не слышать их, Кресс убежал в сенсорий и запустил смешную комедию.

Решив, что Айди уже мертва, Кресс слетал на север с ее скиммером на буксире и сбросил аппарат в жерло вулкана. Буксировочное устройство оказалось хорошим вложением капитала.

На другое утро из‑за двери погреба донеслось странное царапанье. Обеспокоенный, Кресс спустился вниз и простоял там, прислушиваясь, несколько нелегких минут. Что, если Айди выжила и скребется в дверь? Это казалось маловероятным. Скорее всего пустынники, но их активность Крессу тоже не понравилась. Он решил пока оставить дверь заколоченной и вышел из дома, чтобы зарыть маток из красного и черного замков.

Они были живехоньки. Черный замок блестел вулканическим стеклом, пустынники достраивали его и обновляли. Самая высокая башня доходила Крессу до пояса. И на ней красовалась отвратительная карикатура. Он приблизился, и черные, прервав свои труды, сформировали две грозные фаланги. Кресс обернулся и увидел вторую армию, преградившую ему путь к отступлению. От испуга выронив лопату, он кинулся из западни. Несколько мобилей хрустнуло под ногами.

Красный замок достиг уже кромки бассейна. Матка находилась в яме, защищенной со всех сторон песчаными валами и бетонными зубчатыми стенами. Всюду по дну резервуара сновали красные пустынники. Два отряда тащили в замок каменного наездника и крупную ящерицу. Внутренне ужаснувшись, Кресс отступил от бортика и услышал хруст. Он глянул вниз — по ноге взбирались три мобиля. Он сбросил их и растоптал, но к нему спешили новые. Они стали больше, чем были. Некоторые выросли почти с большой палец на руке.

Кресс обратился в бегство.

Задыхаясь, с бешено колотящимся сердцем, он достиг дома, быстро захлопнул дверь и повернул ключ. Его дом был спроектирован паразитонепроницаемым. Здесь он в безопасности.

Крепкая выпивка успокоила нервы. «Выходит, яд не приносит им вреда», — подумал Кресс. Он должен был это предвидеть. Ведь Джейла Воу предупреждала, что матки всеядны. Придется применить инсектицид. Он хлебнул еще для храбрости, облачился в кожаный комбинезон и закинул баллон за спину. Затем открыл дверь.

Пустынники ждали снаружи. Ему противостояли две армии, объединенные общей угрозой. Гораздо многочисленнее, чем он мог себе представить. Проклятые матки, должно быть, плодовиты, как каменные наездники. Мобили были везде — настоящее ползучее море.

Кресс поднял распылитель и нажал на спуск. Серое облачко окутало ближайшую цепь пустынников.

Когда туман рассеялся, пустынники дергались и дохли в судорогах. Кресс облегченно улыбнулся. Они ему не соперники. Он опылил перед собой новую полосу и уверенно зашагал по маленьким черным и красным тельцам. Армии отпрянули. Кресс начал наступление, намереваясь пробиться к маткам.

Отступление пустынников прекратилось мгновенно. Тысячи мобилей разом хлынули на Кресса.

Отбивая контратаку, он лихорадочно размахивал по широкой дуге своим аэрозольным мечом. Пустынники наступали и гибли сотнями, но часть из них прорвались. Кресс не успевал распылять во всех направлениях одновременно. Он почувствовал, как они карабкаются по ногам, и ощутил слабые безобидные укусы. Челюсти пустынников не справлялись с крепким комбинезоном. Кресс игнорировал их и продолжал распыление.

Затем посыпались слабые удары по голове и плечам.

Кресс вздрогнул, оглянулся и посмотрел вверх. Фасад дома шевелился от нескольких сотен красных и черных пустынников. Они прыгали вниз и сыпались дождем вокруг Кресса. Он пережил неприятное мгновение, когда один вцепился в маску и царапнул ее челюстями у самого глаза. Кресс поднял шланг, начал прыскать в воздух и поливать стены дома, пока не истребил десант целиком. Аэрозоль оседал и попадал в горло, Кресс кашлял, но терпел. Только после очистки фасада он вновь взглянул на землю.

Они покрыли все вокруг, десятки уже сновали по комбинезону, и к ним спешили присоединиться еще сотни. Кресс повернул струю, и тут распылитель заглох. Раздалось громкое шипение, из‑за спины вырвалось смертоносное облако. Кресса окутала слепящая ядовитая пелена. Она вызывала удушье и жгла глаза. Кресс провел рукой по шлангу, что‑то на нем нащупал и поднес к глазам. Агонизирующие пустынники. Они прогрызли шланг. Он споткнулся, заорал и побежал к дому, на ходу стряхивая с себя мобилей.

Захлопнув дверь, он рухнул на ковер и начал кататься по нему, пока не передавил всех тварей. Баллон слабо свистнул и окончательно выдохся. Кресс стащил комбинезон и забрался под душ. Горячие струи обжигали кожу, зато прошел озноб.

Кресс нервно встряхнул и надел самую грубую кожаную куртку и толстые рабочие штаны.

— Проклятье, — бормотал он, — проклятье!

В горле у него пересохло. После тщательного обыска прихожей, убедившись, что она пуста, Кресс позволил себе сесть и налить выпивки.

— Проклятье, — повторил он и расплескал ликер на ковер — так тряслись руки.

Алкоголь привел его в чувство, но не смыл страх. Он выпил еще и подкрался к окну. Пустынники ползали по толстому стеклу. Кресса передернуло, и он подошел к консоли видеофона.

Пора звать на помощь, подумал он в отчаянии. Нужно дозвониться властям, пусть пришлют полицейских с огнеметами и… Кресс замер, не окончив мысль, и застонал: ему нельзя звонить в полицию! Тогда придется рассказать и о белых в погребе. И полицейские обнаружат там трупы. Возможно, матка покончила с Кэт Млэйн, но определенно не успела с Айди Нореддиан. Ведь он даже не расчленил ее. И потом, там могут остаться кости. Нет, вызов полиции — крайнее средство.

Он сидел за консолью, напряженно сдвинув брови. Приборные панели занимали всю стену. Отсюда он мог связаться с любой точкой на Бальдуре. У него куча денег, да и ловкости не занимать. Он сумеет как‑нибудь справиться с этой напастью.

Кресс быстро отбросил мысль позвонить Воу — она слишком много знала и принялась бы задавать ненужные вопросы. А ей незачем знать правду. Нет, необходим кто‑нибудь, кто выполнит его просьбу без вопросов. Хмурое лицо Кресса медленно прояснилось. У него же есть кое‑какие связи! И он набрал номер, которым давно не пользовался.

На экране появилось женское лицо. Бледное, лишенное выражения, с крючковатым носом. Тон — отрывистый и деловой.

— Как твой бизнес, Саймон? — спросила она.

— Бизнес — прекрасно, Лиссандра, — ответил Кресс. — И для тебя найдется работенка.

— Ликвидация? За последнее время мои услуги выросли в цене, Саймон. Десять лет прошло.

— Я хорошо заплачу, — сказал Кресс. — Ты же знаешь — я щедрый. Мне нужно немного отрегулировать численность насекомых.

Она чуть усмехнулась.

— Можешь не пользоваться иносказаниями, Саймон. Связь заэкранирована.

— Да нет, я серьезно. У меня проблемы с насекомыми. Опасными. Позаботься о них — для меня. И никаких вопросов, понятно?

— Ясно.

— Отлично. Тебе понадобится… ну, три‑четыре оператора. В жаропрочных костюмах, с огнеметами или лазерами — что‑нибудь в этом роде. Вылетайте к моей усадьбе, а тут сама разберешься по обстановке. Тьма‑тьмущая насекомых. В саду камней и в старом бассейне — замки. Разрушь их и убей всех, кого обнаружишь внутри. Потом позвони мне в дверь, я покажу, что еще нужно. Ты можешь добраться сюда быстро?

Ее лицо оставалось непроницаемым.

— Мы вылетим в течение часа.

Лиссандра умела держать слово. Она прилетела на черном потрепанном скиммере, захватив с собой трех операторов. Кресс наблюдал за ними из окна второго этажа. Темные пластиковые шлемы скрывали лица. Двое держали в руках портативные огнеметы, а третий — лазерную пушку и взрывчатку. Лиссандра была налегке. Кресс сразу узнал ее по манере отдавать распоряжения.

Скиммер сначала прошел на бреющем — они разведывали обстановку. Пустынники словно обезумели. И алые, и эбонитово‑черные мобили носились как ненормальные. Со своего наблюдательного пункта Кресс видел замок в саду камней — тот возвышался уже в человеческий рост. По крепостным валам ползали черные защитники, непрерывный поток мобилей вытекал из подземелья.

Скиммер Лиссандры приземлился рядом со скиммером Кресса, и операторы выпрыгнули с оружием на изготовку. Вид их являл жестокость и беспощадность, четкая слаженность действий вселяла надежду.

Черная армия развернулась между ними и замком, а красная… Кресс вдруг понял, что не видит красных. Он прищурился. Куда они подевались?

Лиссандра указывала рукой и что‑то кричала. Двое огнеметчиков разошлись в стороны и встали в виду строя пустынников. Оружие глухо кашлянуло и заревело. Воздух прорезали длинные языки иссиня‑алого пламени. Пустынники трещали, съеживались и гибли. Операторы в профессиональном блокирующем стиле поливали огнем фронт и фланги. Началось осторожное, размеренное наступление.

Черная армия горела; она разделилась. Мобили разбегались во все стороны. Часть из них бросились назад, к замку, другая — вперед, на врага. Но ни один не достиг огнеметчиков. Люди Лиссандры были настоящими знатоками своего дела.

И тут один оператор споткнулся.

Или так показалось, что споткнулся. Кресс заметил, как земля под ним просела. «Они прорыли туннель, — с ужасом понял он. — Западня!»

Огнеметчик внезапно провалился в песок по пояс, почва вокруг него забурлила и человек мгновенно покрылся алыми пустынниками. Он выронил оружие и начал неистово хвататься за одежду. Его жуткие вопли невозможно было слушать.

Второй огнеметчик на секунду заколебался, затем повернул ствол и открыл огонь. Струя пламени охватила и пустынников, и человека. Крики резко оборвались. Удовлетворенный, второй огнеметчик вновь повернулся к замку, сделал шаг вперед и отпрянул — его нога провалилась по щиколотку.

Он попытался ее вытащить, но песок под ним ухнул вниз, и человек, потеряв равновесие, замолотил руками по воздуху. Бурлящая масса пустынников облепила его, он стал кататься по земле и корчиться. Рядом валялся бесполезный огнемет.

Привлекая внимание, Кресс бешено заколотил по стеклу.

— Замок! Разрушьте замок!

Лиссандра, стоявшая рядом со скиммером, услышала и жестами отдала приказание. Третий оператор прицелился и выстрелил из лазерной пушки. Луч заметался по земле и срезал верхушку замка. Оператор резко опустил ствол, взрывая песок и каменные укрепления. Башни падали, рельеф Кресса развалился на куски. Лазерный луч врубался в грунт. Замок окончательно обрушился — теперь это была лишь куча песка. Однако черные мобили продолжали бегать. Луч не смог достать матку, она была слишком глубоко упрятана.

Лиссандра отдала новую команду. Оператор бросил лазер, вставил запал в шашку взрывчатки и швырнул ее прямо на руины черного замка. Ярко‑белая вспышка ослепила Кресса, и огромный столб песка, камней и мобилей взметнулся вверх. На миг все скрыла туча пыли. Пустынники и куски пустынников падали дождем.

Черные мобили замерли без движения.

— Бассейн! — крикнул Кресс через стекло. — Замок в бассейне!

Лиссандра поняла сразу. Земля была усеяна неподвижными черными, но красные торопливо отступали и перестраивались. Оператор стоял в нерешительности, потом нагнулся и достал вторую шашку. Он шагнул было вперед, но тут его позвала Лиссандра, и он помчался к ней.

После этого все закончилось чрезвычайно просто. Оператор подбежал к скиммеру, и Лиссандра поднялась в воздух. Кресс побежал к окну в другой комнате. Они пикировали прямо на бассейн, и оператор преспокойно сбрасывал бомбы на красный замок. После четвертого захода замок стал неузнаваемым, а пустынники перестали дергаться.

Лиссандра все делала основательно. Она приказала сбросить на каждый замок еще по несколько бомб, а потом методично, крест‑накрест, перепахала руины при помощи лазерной пушки, пока не стало очевидно, что под этими развалинами не могло остаться ничего живого.

Наконец они позвонили в дверь. Приглашая их войти, Кресс нервно усмехнулся.

— Превосходно! — восклицал он. — Я восхищен!

Лиссандра сняла шлем.

— Ты за это заплатишь, Саймон. Два моих оператора погибли — не говоря о том, что и моя жизнь подвергалась опасности.

— Конечно, — торопливо выпалил Кресс, — я хорошо заплачу, Лиссандра, сколько попросишь. Как только закончишь работу.

— Что еще осталось?

— Очистить винный погреб, — сказал Кресс. — Там внизу еще один замок. Только обойдитесь без взрывчатки. Я не хочу, чтобы дом рухнул.

Лиссандра повернулась к оператору:

— Пойди принеси огнемет Рейка. Он не должен был сломаться.

Оператор вернулся вооруженный, в молчаливой готовности. Кресс повел их к винному погребу.

Тяжелая дверь оставалась заколоченной, но слегка прогнулась, будто что‑то огромное давило на нее изнутри. Кресса это встревожило, так же как и тишина, царившая вокруг. Он остановился довольно далеко от двери, а тем временем оператор Лиссандры отдирал гвозди и доски.

— А это здесь не опасно? — забормотал Кресс, указывая на огнемет. — Как бы не было пожара.

— У меня лазер, — ответила Лиссандра, — мы уничтожим их лучом. Огнемет скорее всего не понадобится. Но пусть будет наготове на всякий случай. Эти твари, Саймон, почище пожара.

Он кивнул.

От подвальной двери отлетела последняя доска. Снизу по‑прежнему не раздавалось ни звука. По команде Лиссандры, ее подчиненный отодвинулся, заняв позицию сзади и наведя ствол огнемета на дверь. Лиссандра вновь надела шлем, подняла лазер, сделала шаг и толкнула ее.

Никакого движения. Ни звука. Внизу — темнота.

— Где включается свет? — спросила Лиссандра.

— Сразу за дверью, с правой стороны, — ответил Кресс. — Не забудь про ступеньки, они очень крутые.

Она вошла в проем, переложила лазер в левую руку и протянула правую, нащупывая выключатель. Свет не загорелся.

— Он здесь, но, похоже, не…

Внезапно она вскрикнула и отскочила. Большой белый пустынник впился ей в запястье. В том месте, где он сомкнул свои челюсти, из‑под комбинезона хлынула кровь. Чудовище было величиной с ладонь.

Лиссандра заметалась по комнате, колотя рукой по стенам — еще, и еще, и еще раз. Наконец пустынник отцепился. Лиссандра застонала и опустилась на колени.

— Кажется, я сломала пальцы, — сквозь зубы процедила она. Кровь продолжала литься ручьем. Лазер упал рядом с подвальной дверью.

— Я туда не пойду, — твердо и отчетливо произнес оператор.

Лиссандра подняла на него глаза.

— Да, — сказала она. — Встань у двери и сожги там все. Испепели их, ты понял?

Он кивнул. Кресс застонал.

— Мой дом, — проговорил он. Его мутило. Такой здоровый белый пустынник. Сколько их внизу? — Нет, — выдавил Кресс, — оставьте их в покое, я передумал.

Пристально глядя на него, Лиссандра подняла руку, измазанную кровью и зеленой слизью.

— Твой маленький приятель запросто прокусил перчатку, и ты видел, чего мне стоило от него избавиться. Меня наплевать на твой дом, Саймон. Все они должны умереть.

Кресс едва соображал. Ему показалось, что в темноте за дверью началось движение. Он представил себе белую армию, вырвавшуюся наружу. И каждый солдат таких же размеров, что и напавший на Лиссандру. Он представил, как сотни маленьких рук поднимают его и увлекают вниз, во тьму, где нетерпеливо ждет голодная утроба. Кресс испугался, но что‑то заставило его крикнуть:

— Нет!

На него не обратили внимания.

Кресс рванулся вперед, и его плечо врезалось в спину оператора, как раз когда тот собирался открыть огонь. Человек охнул, потерял равновесие и полетел вниз. Было слышно, как он загремел по ступеням. Затем послышались другие звуки — суетливая беготня, хруст и слабое чавканье.

Кресс обернулся к Лиссандре. Он весь взмок от холодного пота, им овладело болезненное, почти сексуальное возбуждение.

Ледяные неподвижные глаза Лиссандры рассматривали его из‑под шлема.

— Что ты делаешь? — сурово спросила она, когда Кресс поднял выроненный ею лазер. — Саймон!

— Вношу умиротворение, — сказал он, хихикая. — Они не причинят вреда своему богу. Нет никого щедрее и лучше. Я бывал жесток с ними, морил их голодом, теперь я должен искупить свою вину, понимаешь?

— Да ты спятил! — закричала Лиссандра, и это были ее последние слова. Кресс прожег такую большую дыру в ее груди, что сквозь нее могла бы пройти рука.

Он протащил тело по полу и спихнул на ступени подвальной лестницы. Звуки усилились — треск и скрежет хитиновых панцирей, невнятное эхо. Кресс снова заколотил дверь.

Удирая, он ощутил полное довольство, погасившее его страх слоем сиропа. Кресс подозревал, что это не его собственное ощущение.

Он планировал покинуть дом и снять в городе комнату на ночь. Или, быть может, на год. Но вместо этого начал пить. Кресс и сам не осознавал точно почему. Он пил несколько часов без перерыва, и в гостиной его сильно вырвало прямо на ковер. В какой‑то момент он заснул, а когда проснулся, в доме было совсем темно.

Он услышал шорохи и съежился на диване. Что‑то двигалось по стенам. Они окружили его. Любой слабый скрип его сверхобостренный слух воспринимал как шаги пустынников. Кресс закрыл глаза в ожидании мерзкого прикосновения. Он не шевелился, боясь, что дотронется до белой твари.

Кресс всхлипнул. Наступила тишина.

Шло время, но ничего не происходило.

Он опять открыл глаза. Его бил озноб. Постепенно смягчились и растаяли тени, через высокие окна проник лунный свет. Глаза адаптировались.

Гостиная была пуста. Нигде ничего, никого. Только пьяные страхи.

Кресс расхрабрился, встал и прошел к выключателю.

Никого. Комната была пуста.

Он прислушался. Ничего. Ни звука. И на стенах тоже никого. Все оказалось болезненной игрой воображения.

Воспоминание о Лиссандре и о тварях в погребе обрушилось на Кресса. Его переполнил стыд и обуял гнев. Почему он так поступил? Вместо того чтобы помочь ей сжечь их, истребить. Почему?.. Он знал почему. Матка пустынников заставила его. Джейла Воу говорила, что, даже маленькая, она — псионик. А сейчас, когда она так выросла, — тем более. Матка попробовала Кэт и Айди; теперь внизу еще два трупа. И она опять вырастет. Она полюбила вкус человеческого мяса.

Кресса затрясло, но он взял себя в руки. Пустынники не причинят ему вреда, ведь он — бог, а белые всегда были его любимцами.

Тут Кресс вспомнил, как предательски ранил матку копьем. Это случилось перед приходом Кэт, черт бы ее побрал.

Нет, ему нельзя оставаться. Матка скоро снова проголодается. Она, наверное, стала такой огромной, что это произойдет очень скоро. У нее должен быть ужасающий аппетит. Что тогда делать? Пока матка еще заперта в погребе, ему надо поскорей сматываться в город, там безопасно. Внизу одна штукатурка да утрамбованная земля, а мобили умеют рыть туннели. И если они освободятся… Кресс не желал думать об этом.

Он прошел в спальню и начал собираться. Взял три сумки. Одна смена одежды — вот все, что ему необходимо. Свободное место забил ценными вещами — дорогими безделушками, украшениями и прочими мелочами, потерю которых ему было бы трудно перенести. Кресс не собирался возвращаться.

Шемблер переваливался за ним по лестнице, глядя на хозяина злобными горящими глазами. Он исхудал. Кресс вспомнил, что не кормил его лет сто. Обыкновенно чудище само о себе заботилось, но в последнее время округа, конечно, оскудела мелкой поживой. Когда шемблер попытался цапнуть его за ногу, Кресс ругнулся и дал ему пинка. Тот отбежал, явно обиженный.

Неловко неся сумки, Кресс выбрался наружу и запер за собой дверь.

Подавленно остановился на мгновение у входа. Сердце глухо стучало в груди. До скиммера всего несколько шагов. Ярко светила луна, и площадка перед домом являла картину кровавого побоища. Трупы обоих огнеметчиков лежали там, где их настигла смерть. Один — скрюченный и обгоревший, другого скрыла гора дохлых пустынников.

Красные и черные мобили окружали Кресса со всех сторон. Он с усилием вспомнил, что они мертвы. Казалось, что они просто ждут, как часто ждали до сих пор.

— Чепуха, — сказал себе Кресс, — опять пьяные страхи. — Он оглянулся на взорванные замки. — Они мертвы, а белая матка — в погребе в ловушке.

После нескольких размеренных глубоких вдохов он зашагал по пустынникам вперед. Панцири захрустели. Он свирепо вдавливал их в песок. Твари не двигались.

Кресс улыбнулся и, неспешно ступая по полю боя, прислушивался к этим безопасным звукам.

Хрусть… хрусть… хрусть…

Он опустил сумки на землю и открыл дверцу скиммера. Что‑то копошилось в темноте. Бледная тень на сиденье. Чудовище.

Оно было длиной с человеческое предплечье. Челюсти тихо клацали. Оно глядело на Кресса шестью маленькими глазками, расположенными вдоль тела.

Кресс намочил штаны и попятился.

Движение внутри кабины усилилось. Он оставил дверцу открытой. Из нее появился пустынник и осторожно двинулся к нему. За ним появился второй, потом третий… Они прятались в сиденьях, зарывшись в обивку, но теперь вылезали. Они образовали вокруг Кресса зазубренное кольцо.

Кресс облизнул губы и повернулся к скиммеру Лиссандры. В нем тоже шевелились тени. Большие причудливые тени, едва различимые в лунном свете.

Кресс заскулил и ретировался к дому. У входа он задрал голову.

Он насчитал дюжину белых теней, ползущих вверх по стене. Еще четыре сидели на заброшенной башни, где некогда обитал ястреб‑стервятник. Они что‑то там делали. Контур. Лицо. Очень знакомое лицо.

Кресс завопил и вбежал в дом. Он ринулся к своему бару. Изрядное количество выпивки принесло ему желанное забвение.

Но вскоре он проснулся. Вопреки всему почему‑то проснулся. Его терзала головная боль. От него воняло. И он был голоден! Никогда в жизни он не был так голоден.

Кресс уже знал: рези в желудке — это рези не в его желудке.

С платяного шкафа за ним наблюдал король‑пустынник. Его усы тихонько шевелились. Такой же огромный, как тот, в скиммере. Кресс даже не попытался улизнуть.

— Я… я накормлю тебя, — пролепетал он.

Во рту у него пересохло, язык ворочался по небу наждаком. Кресс облизнул губы и выскочил из спальни.

Дом был полон пустынников. Крессу пришлось сосредоточиться, чтобы на кого‑нибудь не наступить. Все они занимались своими делами. Они изменяли облик его дома: рыли норы, прогрызая стены изнутри и снаружи, вырезали на стенах рельефы. Дважды, в самых неожиданных местах, он натыкался на свои портреты. Божественные лики были бледны и перекошены страхом.

В надежде утолить голод белой матки Кресс вышел из дома, собираясь принести трупы, что разлагались во дворе. Оба трупа исчезли. Кресс вспомнил, с какой легкостью мобили переносили предметы, во много раз превосходящие по весу самих тварей.

Жутко было думать, что матка ВСЕ ЕЩЕ голодна.

Вернувшись в дом, он наткнулся на колонну пустынников, державших путь вниз по лестнице. Каждый волок по куску шемблера. Когда мимо проносили голову, глаза любимца, казалось, посмотрела на хозяина укоризненно.

Кресс опустошил морозильник, полки, все, что можно, и вывалил всю еду, найденную в доме, на середину кухни. Дюжина белых ждала, чтобы унести корм. Они избегали замороженной пищи, оставляя ее таять в большой луже, но прочее утащили.

По мере исчезновения еды Кресс чувствовал, как ослабевают голодные боли, хотя сам не проглотил ни кусочка. Но он понимал, что передышка будет короткой. Вскоре матка вновь проголодается. Нужно накормить ее.

Кресс уже знал, как поступить. Он подошел к видеофону.

— Малэйда, — привычно начал он, когда она ответила на вызов, — у меня небольшая вечеринка сегодня. Я понимаю, что сообщаю поздновато, но все же надеюсь, что ты сможешь принять приглашение. Я действительно на это надеюсь.

Он позвонил Джеду Рэккису, а потом и остальным друзьям. Пятеро из них согласились приехать. Кресс надеялся, что этого будет достаточно.

Мобили прибрали все удивительно быстро, и сад выглядел почти как до сражения. Гости прилетали по одному. Кресс встречал их снаружи и провожал к парадному входу. Он приглашал их войти первыми, но сам не следовал за ними.

Когда в дом прошел четвертый гость, Кресс наконец набрался храбрости. Он захлопнул за ним дверь, не обращая внимания на изумленные восклицания, превратившиеся вскоре в нечленораздельные вопли, побежал к его скиммеру. Он благополучно достиг цели, нажал пальцем на стартовую плату и выругался. Плата, естественно, была запрограммирована на отпечаток владельца.

Следующим прибыл Рэккис. Кресс помчался к скиммеру и схватил Рэккиса за руку.

— Забирайся обратно, живо! — закричал он, толкая его к кабине. — Возьми меня с собой в город. Поторопись, Джед! Сматываемся отсюда!

Но Рэккис смотрел на него изумленно и не двигался с места.

— В чем дело, Саймон? Не понимаю. А как же вечеринка?

А потом стало слишком поздно.

Потому что чистый песок вокруг скиммера зашевелился, из него показались, уставивившись на них, красные глаза и защелкали челюсти. Рэккис издал сдавленный стон и дернулся по направлению к дверце, но пара челюстей захлопнулась у него на лодыжке, и он вдруг очутился на коленях. Показалось, что песок забурлил, словно при извержении. Рэккис бился и истошно вопил, когда его утаскивали прочь. Кресс едва вынес это зрелище.

Больше Кресс не пытался убежать. Под конец он смел подчистую все, что стояло в баре, и дико надрался. Он понимал, что может позволить себе такую роскошь в последний раз. Весь остальной алкоголь хранился в погребе.

Целый день Кресс не прикасался к еде. Но заснул он с ощущением, что объелся, раздулся и окончательно пресытился. Жуткий голод был преодолен. Последней перед ночными кошмарами его посетила мысль о том, кого бы пригласить завтра.

Утро выдалось жаркое и солнечное. Кресс открыл глаза и вновь увидел на платяном шкафу пустынника. Он поскорее зажмурился, надеясь, что страшный сон кончится. Этого не случилось. Снова заснуть он не смог и вскоре осознал, что опять разглядывает гнусную тварь.

Он смотрел на нее почти пять минут, прежде чем до него дошла некая странность. Пустынник не шевелился. Мобили, разумеется, умели застывать. Кресс тысячу раз видел, как они терпеливо ждут. Но всегда можно было заметить небольшое движение. Пощелкивали челюсти, подергивались конечности, раскачивались красивые усики.

Пустынник на шкафу был совершенно неподвижен.

Кресс встал, сдерживая дыхание и не смея еще надеяться. Мог пустынник умереть? Мог кто‑нибудь убить его? Кресс пересек комнату.

Глаза пустынника остекленели и почернели. Тварь казалась вздутой, как если бы она разлагалась и ее распирало изнутри газами. Пластины белого панциря топорщились.

Кресс протянул руку и дотронулся до пустынника. Тот был теплый, даже горячий, и продолжал нагреваться. Но не двигался.

Он отдернул руку, и от наружного скелета пустынника отвалился большой кусок. Тело под панцирем было окрашено в тот же цвет, но выглядело мягким и воспаленным. И вроде бы слегка трепетало.

Кресс отшатнулся и кинулся к двери.

Еще три белых мобиля лежали в холле, такие же, как тот, в спальне.

Кресс бросился вниз по лестнице, на каждом шагу перепрыгивая через пустынников. Ни один не шевелился. Дом стоял, переполненный ими — мертвыми, умирающими, коматозными, черт знает какими. Кресса не интересовало, что с ними. Довольно того, что они не в состоянии двигаться.

Четырех он обнаружил в скиммере и отбросил одного за другим как можно дальше.

— Проклятые монстры!

Он залез на остатки полусгрызенного сиденья и нажал на кнопку стартовой платы.

Ничего не произошло. Кресс пробовал снова и снова. Никакого эффекта. Это было несправедливо. Ведь это же его собственный скиммер, он должен взлететь! Почему он не поднимается? Кресс не понимал.

Ожидая худшего, он вылез, все осмотрел и обнаружил неисправность. Пустынники выдрали гравитационную энергосистему. Он в западне. Да, он по‑прежнему в ловушке.

Кресс мрачно вернулся в дом. Он сходил на галерею, отыскал старинную секиру, висевшую рядом с копьем, которое убило Кэт Млэйн, и принялся за дело.

Пустынники не шевелились, даже когда Кресс разрубал их на части. Но при первом ударе они хлюпали. Их тела будто взрывались, и наружу вываливались омерзительные внутренности. Странные, полусформировавшиеся органы, липкая красная жижа, выглядевшая почти как человеческая кровь. И желтый гной.

Кресс успел разрубить штук двацать, прежде чем понял всю тщету своих усилий. Мобили, на самом деле — ничто. Кроме того, их так много, что, даже работая день и ночь, вряд ли перебьешь всех.

Ему необходимо спуститься в винный погреб и зарубить матку пустынников. Он решительно двинулся к погребу. Когда в поле его зрения должна была показаться дверь, он остановился.

Двери больше не существовало. Стены вокруг нее были обгрызены так, что дверной проем стал круглым и вдвое больше, чем прежнего. Все, что осталось, — яма. И никаких признаков двери над провалом.

Снизу поднималось страшное, удушливое зловоние.

Влажные и темные, словно окровавленные, стены покрылись пятнами белой плесени.

Но страшнее всего было дыхание.

На Кресса дохнуло теплым ветром. Он чуть не задохнулся. Когда ветер сменил направление на противоположное, Кресс ударился в бегство.

В гостиной, перерубив еще трех мобилей, он рухнул без сил. Что происходит? Затем он вспомнил единственного человека, который смог бы это понять. Кресс в который раз побежал к видеофону, в спешке наступая на пустынников и горячо молясь, чтобы связь еще работала.

Когда Джейла Воу ответила, Кресс не выдержал и рассказал ей обо всем.

Джейла выслушала не перебивая, безо всякого выражения на худом бледном лице, разве что с легкой озабоченностью. Она лишь произнесла в конце:

— Мне следовало бы оставить вас там.

Кресс зарыдал:

— Вы не имеете права! Помогите мне, я вам заплачу!

— Мне следовало бы, — повторила она, — но я этого не сделаю.

— Благодарю, благодарю вас! — Его трясло.

— Спокойно! — сказала Воу. — Слушайте меня. Все это — дело ваших рук. Содержи вы хорошо ваших пустынников, они превратились бы в изысканных ритуальных воителей. Вы сотворили из них нечто иное. Голодом и мучениями. Вы были их богом. Вы создали их такими, какие они есть. Эта матка в вашем погребе — больна, она все еще страдает от нанесенной раны. Возможно, она безумна. Ее поведение… необычно. Вам надо как можно скорее убраться оттуда. Мобили не мертвы, Кресс. Они в спячке. Я предупреждала, что их панцирь отпадет, когда они вырастут. На самом деле в норме они отпадает гораздо раньше. Мне никогда не приходилось слышать, чтобы пустынники в насекомовидной стадии вырастали такими крупными, как ваши. Думаю, это еще один результат ранения белой матки. Но не это важно. Важно то, что пустынники переживают сейчас определенную метаморфозу. Видите ли, когда матка растет, ее разум прогрессирует. Возрастает ее псионическая мощь. Ум становится и более изощренным, и честолюбивым. Покрытые броней мобили достаточно полезны, когда матка крошечная и полуразумная. Но теперь ей нужны более умелые слуги. Тела с гораздо большими возможностями, понимаете? Мобили произведут на свет новое поколение пустынников, и я не могу точно сказать, как они будут выглядеть. Каждая матка сама конструирует их тела и внешность, пригодные для удовлетворения осознанных ею нужд и потребностей. Известно одно — они будут двуногими, четверорукими и с отстоящими большими пальцами. Они смогут заниматься строительством и управлять новейшей техникой. Пустынники по‑прежнему не будут обладать индивидуальным разумом. Но матка станет действительно разумной.

Кресс ошарашенно уставился на видеоизображение Воу.

— Ваши рабочие, — сказал он с усилием, — те, что приезжали сюда… устанавливать террариум…

Воу вымученно усмехнулась.

— Шейд, — сказала она.

— Шейд… — медленно повторил ошеломленный Кресс. — Песчаный король. И вы продали мне террариум с… с его младенцами… А?..

— Не болтайте чепухи, — ответила Воу. — Первая стадия пустынника напоминает больше сперму, чем младенцев. В природе их численность регулируется войнами. Лишь один из ста доживает до второй стадии, и только один на тысячу достигает третьей, и последней, вершины и становится как Шейд. Зрелые пустынники не сентиментальны по отношению к маленьким маткам. Их слишком много. А мобили — те паразиты.

Она вздохнула.

— Но все эти разговоры сейчас — пустая трата времени. Белый король скоро проснется разумным. Вы ему больше не нужны, и он ненавидит вас. И он будет очень голоден. Трансформация отнимает слишком много сил. Как перед спячкой, так и после нее матка должна потреблять пищу в огромных количествах. Поэтому как можно скорее уходите, вы меня поняли?

— Я не могу, — сказал Кресс, — мой скиммер сломан, а другие не стартуют. Я не знаю, как перенастроить их. Вы можете прилететь за мной?

— Да, — ответила Воу, — мы с Шейдом немедленно вылетаем. Но от Эсгарда до вашего поместья двести километров, а нам необходимо еще погрузить оборудование для обезвреживания пустынника, которого вы создали. Вам нельзя так долго ждать. У вас есть ноги — идите. Держитесь на восток, как можно точнее. И как можно скорее. Местность там довольно безлюдная, мы легко заметим вас с воздуха, а для них вы будете в недосягаемости, ясно?

— Да, — сказал Кресс, — о да!

Дав отбой, он быстро зашагал к двери, но на полпути услышал шум. Звук, средний между треском и хлопком.

В панцире одного из пустынников появилась трещина. Четыре крошечные руки, покрытые желто‑розовой сукровицей, показались из щели и начали отдирать омертвевший покров.

Кресс в панике помчался прочь.

Не обращая внимания на зной, он один за другим преодолевал выжженные каменистые холмы. Кресс выскочил из дома со всей скоростью, на какую был способен, и бежал, пока не закололо под ребрами и не поплыли круги перед глазами. Тогда пришлось перейти на шаг. Но стоило ему чуть‑чуть отдышаться, как он снова принимался бежать. Почти целый час Кресс бежал и шел, шел и бежал под яростным, палящим солнцем. Он обливался потом, мечтал о глотке воды и высматривал в небе скиммер Шейда и Воу.

Кресс обессилел — слишком было жарко и сухо. Но он принуждал себя идти, вспоминая о тошнотворном дыхании песчаной матки и о четвероруких монстрах, которые наверняка уже бродят по всему дому. Он надеялся, что Воу и Шейд знают, как с ними справиться.

Относительно Воу и Шейда у него были особые планы. Ведь все случилось, рассудил Кресс, по их вине, и они заплатят за это. Жаль, нет Лиссандры, но ничего, он знаком с ее коллегами. Он отомстит — Кресс пообещал себе это сотню раз, изнемогая и обливаясь пoтом на пути к востоку.

Во всяком случае, он надеялся, что к востоку. Кресс плохо разбирался в сторонах света и не знал определенно, в какую сторону погнала его паника, но с тех пор старался идти прямо на восток, как советовала Воу. После нескольких часов ходьбы без малейших признаков близкого спасения он утвердился в мысли, что потерял направление.

Еще через несколько часов им овладел новый страх. А вдруг Воу и Шейд не смогут найти его? Он умрет здесь. Он два дня не ел. Он ослаб и напуган. Горло першит от жажды. Он больше не выдержит. Сейчас солнце закатится, и он заблудится в темноте окончательно. Что случилось? Неужели пустынники сожрали Шейда и Воу? Страх вновь переполнял его вместе с сильнейшей жаждой и ужасным голодом. Но Кресс продолжал переставлять ноги. Он дважды пытался перейти на бег, но спотыкался и падал на камни. Во второй раз он ободрал руки, и теперь они кровоточили. Кресс, опасаясь инфекции, облизывал их на ходу.

Солнце позади него коснулось горизонта. Земля немного остыла, и Кресса это подбодрило. Он решил идти до тех пор, пока хоть что‑то видно, а уж потом подумать о ночлеге. Он, безусловно, уже достаточно удалился от пустынников и теперь в безопасности. А утром его разыщут Воу и Шейд.

Перевалив через очередной холм, он увидел впереди очертания дома. Не такого большого, как его собственный, но достаточно вместительного. Кров и убежище! Кресс вскрикнул от радости и побежал к нему. Еда и питье! Он уже ощутил во рту их вкус. Ведь он чуть не умер от голода и жажды.

Размахивая руками и что‑то крича, Кресс скачками спустился с холма. Дневной свет почти померк, но в сумерках перед домом еще играли с полдюжины детей.

— Эй! — закричал он. — Помогите! Помогите!

Дети гурьбой помчались к нему.

Кресс внезапно затормозил.

— Нет, — прошептал он. — НЕТ!!!

Он повернул назад, растянулся на песке, поднялся и снова попытался бежать.

Они легко поймали его. Призраки с глазами навыкате и темно‑оранжевой кожей. Кресс сопротивлялся, но безуспешно. Как ни малы они были, каждый действовал четырьмя руками, а он — только двумя.

Кресс выбился из сил и затих. Они поволокли его к дому. Печальному и захудалому замку из осыпающегося песка, с зияющей черной дырой вместо входа. И дыра эта дышала.

Было невыносимо страшно, но не страх заставил Кресса снова закричать. Он закричал из‑за другого.

Маленькие рыжие твари повылезали из замка и бесстрастно наблюдали, как его проносят мимо.

Все они были на одно лицо.

Кэролайн Дж. Черри

КОЗЕЛ ОТПУЩЕНИЯ

I

Де Франко сидит за столом напротив эльфа и на миг вдруг погружается в сон — не в настоящий сон, в недавнее прошлое: все составляющие сна, что окружают его сейчас, чуть менее отчетливы, чем когда все это происходило, поскольку они были пропущены через человеческие глаза и человеческие уши, а человек замечает куда больше и многим меньше, чем происходит в мире на самом деле…

…земная твердь вспухает с зубодробительным грохотом, земля водопадом обрушивается вниз, снова и снова, и Де Франко с трудом поднимается на колени; комья с лязгом отскакивают от его брони. Быть может, то место, куда он стремится, через мгновение превратится в воронку, быть может, в тот же самый миг станет воронкой то место, где он стоит сейчас. Задумываться об этом некогда. Есть всего один способ выбраться с этого предательского склона — идти вперед, не останавливаться. Де Франко корежится и корчится под тяжестью брони, на миг ослепнув, когда система дыхания не справляется с подачей воздуха, но горло у него уже дерет от переизбытка кислорода за три дня на поверхности. Черт бы побрал это снаряжение, которое докучает ему гораздо изощреннее, чем неприятель, на этом последнем, затяжном переходе в безопасность подземных туннелей…

Он возвращался домой, Джон Де Франко, если только дом все еще был на месте и снаряды, смявшие в этом секторе их защиту, не ликвидировали ее повсюду и не разгромили их базу в пух и прах.

Эльфы наконец‑то пронюхали, где уязвимое место у этой системы вооружений, вот что, и Де Франко клял их на чем свет стоит, а пот заливал глаза, и кислородная смесь щипала горло и ударяла в голову не хуже вина. Здесь и там снаряды сотрясали воздух, землю и его кости, и в который уже раз силой взрывной волны его подбрасывало в воздух и шарахало о перепаханную землю, ушибленного и помятого (и если бы не броня, быть ему мертвым и нашпигованным шрапнелью). И немедленно деревянные и металлические обломки начинали со звоном отскакивать, а следом за ними под воздействием силы тяжести барабанной дробью обрушивались комья земли вперемешку с камнями и глыбами побольше.

А потом, не попав непосредственно в зону обстрела и не погибнув, он вновь отдирал от земли свое покрытое испариной человеческое тело, перенося тяжесть брони на гидравлические сочленения и отчаянно заставляя пятьдесят кило неподатливой керамики и механизмов и девяносто кило дрожащей человеческой плоти пуститься валким, обессиленным бегом.

Бежал, падал, снова бежал и сбивался на шаг, когда головокружение становилось совсем невыносимым, и даже не тратил время на то, чтобы уворачиваться.

Но в какой‑то миг толчки прекратились, и вызванное обстрелом землетрясение кончилось, и Де Франко, пробиравшегося по изрытому воронками склону, ошеломила тишина. Его нетвердая поступь замедлилась, и он, неуклюже затоптавшись в броне, обернулся назад. Вся задымленная ложбина промелькнула перед забралом шлема, озаренная призрачной зеленой индикационной сеткой, которая бешено мерцала и говорила ему, что его глаза мечутся в панике, пытаясь охватить больше, чем ему нужно. Он испугался, что оглох, так сильно ударила эта тишина по его истерзанным ушам. Он слышал гудение вентиляторов в шлеме и броне, но этот звук преследовал его повсюду, даже по ночам снился, так что, возможно, он звучит у него в голове, а не в ушах. Он грохнул затылком по керамической стенке шлема и услышал глухой стук, хотя и отдаленный. Значит, со слухом все в порядке. Лишь дым да изрешеченный воронками унылый пейзаж напоминали об обстреле.

И внезапно один из призрачно‑зеленых показателей скакнул и превратился в тройку нулей, и цифры замелькали, так что он неуклюже развернулся и запрокинул голову, щиток шлема приглушал небо все в сполохах и черных провалах. Цифры добежали до критического значения, и он снова развернулся и взглянул на равнину — зазвучали первые разрывы, снова повалил дым.

Он стоял на вершине холма и смотрел, как удары с воздуха, которые он вызвал полвечности назад, перепахивают ложбину вдоль и поперек. Он знал разрушительную силу лучей и снарядов. И его первой и мгновенной мыслью было: не будет больше проникновений за экран, и человеческие жизни спасены. Он сумел переиграть хаос и искупил собственную ошибку — заплутав, он случайно оказался чуть ли не в самом центре вражеской диспозиции.

А следом за этой мыслью, тесня торжество, пришла вторая: что в этом мире и без того уже слишком много шума, слишком много смерти, чересчур много, и ему захотелось расплакаться от облегчения и страха, что он все еще жив и здоров. Хорошенькое дельце. Разведчик с базы отыскал вражескую огневую точку, но угодил в ловушку, и теперь вся авиация вынуждена вытаскивать его из‑под огня, угрохивая снарядов на миллион кредитов и уничтожая чужого добра на добрых десяток миллиардов.

Молодчина, Де Франко.

Его пробрала дрожь. Он развернулся спиной к полю боя, включил локатор и зашагал, медленно‑медленно, нога за ногу, и если бы он то и дело не останавливался передохнуть, замыкая сочленения скафандра, то непременно упал бы. А так — шагал с открытым ртом и гремящим в ушах шумом собственного дыхания. Он шагал, слепо, потеряв ориентацию, пока с базы не засекли сигнал его локатора и не указали Потерянному Мальчику, которого уже и не чаяли увидеть, дорогу домой.

— Тогда вы нанесли нам огромный урон, — говорит эльф. — Это была последняя попытка, которую мы могли предпринять, и мы понимали, что вы уничтожите последние наши орудия. Но также мы знали, что вы сделаете это быстро, а потом остановитесь. Мы научились полагаться на ваши обычаи, даже если не понимали их. Когда начался обстрел, башни пали и больше тысячи наших полегло в городе.

— Но вы продолжаете наступать.

— И будем продолжать. Пока все не кончится или пока мы не погибнем.

Де Франко мгновение смотрит на эльфа. Комнатушка — тесное и стерильное помещение без каких‑либо следов ее обитателя, но со всеми едва уловимыми признаками человечности. Спокойная спальня, обставленная в приглушенных желтых и зеленых тонах. Стол. Два стула. Нетронутая постель. Они часами сидят друг напротив друга за этим столом. Всякие теоретические вопросы уже тысячу раз обсуждены, и теперь настало время думать только о недавнем прошлом. И сам Де Франко понимает, что снова запутался в эльфийском мышлении. Оно так и остается тайной за семью печатями. Содержащиеся между строк намеки и предположения абсолютно не человеческие, хотя человеческим языком эльф владеет в совершенстве.

В конце концов, сраженный алогичной логикой:

— Я вернулся на свою базу, — говорит Де Франко. — Я вызвал огонь на себя, но я точно знал, что бомбежка прекратилась. Мы уцелели. Для нас это было самым главным. Ничего личного.

Его ждали ванна, еда и трехдневная доза виски плюс маленькая добавка. Командование выдавало виски в знак особой признательности и как средство, чтобы сберечь рассудок, а ограниченные запасы алкоголя заставляли гарнизоны экономить его и отмерять с точностью до миллиграмма. Он залпом выпил свой трехдневный паек и добавочную порцию сразу после того, как отдраил броню и долго‑долго нежился под струей из трубы. Он выпил трехдневную дозу виски разом, потому что отходил от трех дней на поверхности, и он сидел в своем углу в шортах, а армейские сновали вокруг по своим делам, и все они с одного взгляда видели потрясенного человека, который всерьез напивается, и ни у кого из них не хватило грубости или безумия докучать ему — ни поздравлениями с тем, что остался в живых, ни приглашениями в постель, ни случайным взглядом. Армейские не были его подчиненными, он не являлся каким‑либо звеном в командной инстанции, которая ими управляла, — так, специальный агент, прикомандированный к здешнему командиру, агент для особых поручений. Он был младший лейтенант Джон Р. Де Франко, если это кого‑нибудь волновало. А это не волновало никого вокруг в бункерах. Он был специальный агент и в настоящее время подчинялся приказам капитана, который исполнял обязанности командира на этом отрезке линии фронта, поскольку майора не так давно ухлопали, все ждали пополнений, а высокие чины прохлаждались на орбите, в сухости и безопасности, прикрытые от земли щитами и в тысяче миль над ней.

А Джон Де Франко, специальный агент и ходячая мишень, сохранял свой серебряный значок с эмблемой Земли и Луны, свой голубой берет и полевую форму свернутыми и убранными подальше от сырости в плесененепроницаемую пластиковую сумку, лежащую в ногах койки. Броня же была его рабочей формой, проклятая, чертова броня, которая до крови натирала ему в каком‑нибудь новом месте всякий раз, как он перенастраивал ее. И вот он сидел в шортах и пил: первый стакан залпом, следующий за ним, следующий и еще следующий медленными глотками, и моргал иногда, когда вспоминал.

Военнослужащие, мужчины и женщины, расхаживали по подземным баракам, в своих шортах и футболках похожие на призраков в хаки, чей пол не имел никакого значения ни для него, ни — даже — для них самих. Когда в койке оказывалось два обитателя, это случалось по дружбе, от скуки или от полного отчаяния; все их разговоры были грубы и становились еще грубее, а в их глазах, когда воцарилась настоящая, на многие дни, скука, был ад, потому что они застряли здесь, в этой глуши, под землей, на тридцать семь месяцев, объединенные пространством бункера номер 43, а эльфы все еще держались, все так же окопавшись и погибая в немыслимых количествах, но не сдаваясь.

«Добудьте языков», — приказывал штаб в блаженной простоте; но «языки» кончали с собой. Эльфы могли умереть, просто захотев этого.

«Установите контакт, — приказывали в штабе. — Заставьте их слушать» — имея в виду все изощренные средства, доступные представителям человечества, но им ничего не удалось за долгие годы в космосе, и на поверхности планеты успех обещал быть не больше. Говорить с эльфами значило приблизиться к ним в каких‑нибудь механизмах, машинах, ну, или же во плоти. А эльфы радостно палили по любой цели, до которой могли достать. Двадцать лет назад эльфы подстрелили первый же человеческий корабль, на который наткнулись, а потом перебили полторы тысячи мужчин, женщин и детей у Корби‑пойнт по причинам, которых так никто и не понял. Они продолжали стрелять по человеческим кораблям и дальше. Сначала были отдельные стычки, а потом разразился масштабный кризис.

Тогда человечество — собственно, все три объединения человечества: Союз, Альянс и далекая, замкнутая на самой себе Земля — постановило: никакие правила, никакая этика не применимы по отношению к виду, который упорно атакует все встречные современные человеческие корабли, — и это при многовековом отставании в технике!

«Мы что, будем ждать, пока они доберутся до передовых технологий? — весьма разумно спросила Земля. — Или пока они не нападут на какую‑нибудь планету?»

Земля была маниакально озабочена подобными вещами, убеждена в собственной наивысшей святости и важности для Вселенной. Этакая колыбель человечества. Союз беспокоило другое — например, нарушение порядка, или как бы колонии не вышли из повиновения, пока он будет занят иными делами. Союз настаивал на быстроте, Земля желала заняться своими собственными запутанными делами, а Альянс жаждал территорий, предпочитая торопиться медленно и не создавать долговременных проблем у себя на задворках. Поговаривали и еще кое о чем: о том, что Альянсом манипулировала какая‑то иная сторона — не эльфы, а кто‑то другой. Серьезная причина для беспокойства. По крайней мере точно можно было сказать одно: эту войну навязывали, подталкивали и нагнетали, а эльфы давали отпор. Эльфы гибли и гибли, их корабли не могли тягаться с человеческими, с тех пор как люди всерьез занялись решением проблемы и перекрыли прыжковые станции, через которые эльфы попадали в занятые людьми сектора космоса. Но эльфы так и не сдались и не прекратили попыток.

«Ну и что нам делать?» — задалось коллективным риторическим вопросом объединенное командование, ибо они вели кровавую и неаппетитную резню против неколебимо стойкого и проигрывающего им в снаряжении противника. А кроме того, Союз и Земля с пеной у ртов требовали быстрого решения. Хотя Союз, по своему обыкновению, выступал, так сказать, «с прицелом на будущее», и по этому вопросу, единственному из всех, разногласий не возникло.

«Если мы уничтожим все до единого корабли, которые эльфы присылают сюда, и они отступят, — спрашивал Союз, — сколько времени пройдет, прежде чем они вновь нападут на нас с более современным оружием? Мы имеем дело с ненормальными».

«Покажите им, где раки зимуют, — сразу отреагировал штаб, посылая приказ армии. — Выбейте их из нашего сектора космоса и перенесите войну на их территории. Мы должны показать им, кто есть кто, — или столкнемся с нежелательными последствиями в будущем».

Двадцать лет назад. Человечество недооценило упорство эльфов. Отдаленная от космических трасс и ограниченная рамками одной‑единственной планеты, война превратилась в локальную неприятность; Альянс до сих пор вкладывал в нее деньги и войска, Союз все еще в определенной мере оказывал содействие. А Земля поставляла авантюристов и рекрутов, которые зачастую бывали еще безумнее эльфов.

Так семнадцать лет все тянулось и тянулось, и эльфы все гибли и гибли в своих плохо снаряженных кораблях, пока объединенное командование не решилось на более суровые меры. Был отдан приказ быстренько нейтрализовать жалкую висящую на орбите космическую станцию эльфов, сбросить десант, собственно, на планету и огородить человеческие базы противоракетными экранами, чтобы перейти к ограниченной планетарной войне. И война вступила в новую фазу — эльфийские вооружения мало‑помалу становились все проще и примитивнее, а человеческие войска пили свои отмеренные с точностью до грамма порции виски и медленно, но верно сходили с ума.

Но люди, тесно связанные с эльфийской войной, приспособились — на свой чисто человеческий, сумасшедший лад. Далеко за линией фронта, которая протянулась через родную планету эльфов, люди обустроились, возвели постоянные сооружения, и ученые принялись изучать эльфов и находящиеся под угрозой исчезновения флору и фауну прекрасного мира земного типа. А бомбежки все продолжались и продолжались, и этот клубок запутывался все больше и больше, потому что ни эльфы, ни люди не знали, как положить этому конец, или не знали своего врага настолько хорошо, чтобы его победить. Или выяснить, чего же хочет противная сторона. И война все тянулась и тянулась — поскольку в компьютерах и в документах эльфийских населенных пунктов до сих пор хранились чертежи звездолетов, которые могут быть построены, если человечество выведет свои войска. А еще она тянулась потому, что ни один враг, который вынес то, что за все это время вынесли эльфы, никогда не забудет, никогда подобного не простит.

Переговоров не вели. Однажды, всего однажды, люди попытались приблизиться к одному из немногочисленных нейтральных поселений, чтобы вступить в переговоры, и оно вмиг присоединилось к войне. Так что, несмотря на все исследования и все усилия, люди жили на планете эльфов и понятия не имели ни как зовут населяющую эту планету расу, ни каково настоящее имя их планеты, потому что проклятые эльфы своими же руками подорвали собственную космическую станцию и уничтожили на ней все записи, все до одного документы, точно так же как уничтожали любую деревушку, готовую пасть, и сжигали каждый документ и каждый предмет. Эльфы гибли, гибли и гибли, а порой (хотя в последнее время нечасто) прихватывали с собой и людей, как в тот раз, когда они еще выходили в космос, — тогда они обстреляли базу на Тайконе метеоритами, разогнанными до 3/4 скорости света, и разнесли ее в пух и прах. Тридцать тысяч погибших — и даже клочков не осталось.

Именно после того инцидента объединенное командование отдало приказ изгнать эльфов из космоса.

И теперь люди осаждали города, которые совершенно не собирались брать, взрывали дороги, уничтожали все эльфийские самолеты, забрасывали сельскохозяйственные посадки безъядерными бомбами и снарядами, стараясь не погубить планету безвозвратно и надеясь в конце‑то концов взять эльфов измором. Но эльфы в отместку применяли газ и химикаты, от использования которых человечество отказалось. Люди перекрыли все подъездные пути, но эльфы все равно ухитрялись откуда‑то добывать средства и прорывать защиту из здешней базы, как будто запасы у них были неиссякаемы, они сами не умирали с голоду, а планета оставалась такой же зеленой и невредимой.

Де Франко пил и пил с размеренной неторопливостью, глядя, как вокруг него в медленном танце своих забот снуют военные. Они были неплохие ребята, эта Восьмая команда «Дельта». Они исправно исполняли все то, что военным полагалось делать на этой войне, то есть удерживали базу и охраняли безопасность дорог, которыми пользовались люди, строили специальные площадки, куда сверху сбрасывали провиант, и время от времени выходили на поверхность и отдавали свои жизни ради приближения человечества к какой‑то цели, которую видело объединенное командование и которая отсюда казалась всего лишь еще одной распаханной снарядами высоткой. Задачей Де Франко было обнаруживать такие высотки. А также захватить языка (постоянный приказ) и раскусить врага, если сможет.

Но главным образом — обнаруживать высотки. Иногда помочь своей части взять какую‑нибудь из них. А теперь от него больше не было никакого толку, потому что они подошли к этому безымянному городу так близко, что надобность в высотках и удобных наблюдательных пунктах отпала, и теперь они выйдут на равнину, и что дальше?

Брать город, дюйм за дюймом, улицу за улицей, и обнаруживать, что каждый чертов эльф, попавшийся им на пути, покончил с собой? С эльфов станется, так что в деревнях к югу отсюда они избавили эльфов от этих трудов и не получили за свою заботу ничего, кроме бесконечной, размеренной резни и гладкокожих трупов, которые привлекали к себе мелких паразитов и громадных крылатых птиц — люди ведь бережно обходятся с местной экологией, выражало надежду Научное бюро в своих бесконечных рапортах плюс в статье какого‑то олуха о шансах этих здоровых крылатых тварей выжить в том случае, если доминирующий вид не слишком заботливо к ним относится.

«Или чертовы птицы — кровожадные злыдни почище эльфов?» — размышлял Де Франко в хмельной дымке, зная, что в космосе и в целом мире нет никого кровожаднее эльфов.

Ему довелось видеть одного эльфийского ребенка с другим на руках, и оба были мертвецки мертвы, малыш в объятиях малыша: они умеют любить, черт побери, умеют любить… И он плакал, выбираясь из руин небольшого эльфийского городка, и перед ним одна за другой разворачивались подобные сцены — потому что эльфы сбросили бомбы на свой собственный город и превратили его в пылающий ад.

Но те двое малышей, которые лежали там, не обгорели, и никому не хотелось ни прикасаться к ним, ни смотреть. В конце концов налетели птицы. И солдаты отгоняли их выстрелами, пока командир не положил этому конец как неоправданной жестокости, потому что это было убийство мирной формы жизни, а это — о ужас! — было против правил. Большинство командиров прекращало такое — у людей не выдерживали нервы, потому что птицы все время были тут как тут и всегда выходили победителями, каждый раз. И чертовы птицы, как и чертовы эльфы, появлялись снова и снова, несмотря на то что выстрелы превращали их в клубки перьев. Упрямые, как и эльфы. Сумасшедшие, как и все остальные на этой планете, люди и эльфы. Это оказалось заразно.

Де Франко обнимал стакан с остатками виски на дне, обнимал его ладонями, которые так одеревенели, что ему приходилось бороться с собой, чтобы не отключиться. Он был тихий пьяница, никогда не устраивал беспорядка. Де Франко аккуратно допил остатки и повалился на бок, обмякший, наподобие трупа, и — большая удача для высотоискателя, в которых высотоберущие и дорожно‑строительные служащие нередко видели своих кровных врагов, — какая‑то женщина подошла и вынула из занемевших пальцев стакан и прикрыла его одеялом. Они все еще оставались людьми. Старались оставаться.

— Ничего другого не оставалось, — говорит эльф. — Вот почему. Мы знали, что вы подходите, что наше время на исходе. — Длинные белые пальцы касаются столешницы, белый пластиковый стол в ничем не примечательной крохотной спаленке. — Мы гибли в огромных количествах, Де Франко, и вы поступили жестоко, так медленно нам показывая, на что вы способны.

— Мы могли уничтожить вас с самого начала. Вы же знали это. — В голосе Де Франко звенит досада. Мука. — Эльф, неужели ты не в состоянии этого понять?

— Вы всегда давали нам надежду, что мы можем победить. И поэтому мы боролись и боремся до сих пор. Пока не настанет мир. Друг мой.

— Франк, Франк… — послышалось негромко, горячо, и Де Франко очнулся, в темноте, с учащенно бьющимся сердцем, и мгновенно понял, что это Дибс говорит с ним этим негромким голосом и хочет вытащить его из‑под одеяла, что означало срочную депешу или, еще хуже, ночную атаку. Но Дибс ухватил его за руки, прежде чем он успел замолотить ими. — Франк, надо убираться отсюда, Джейк и Кэт уже двинули по туннелю наружу, лейтенант отправился к руководству, но руководство на линии, они хотят, чтобы ты вышел, им нужен наводчик на высоте двадцать четыре, бегом.

— Э‑э. — Де Франко протер глаза. — Э‑э.

Сесть было пыткой. Встать — еще хуже. Шатаясь, он преодолел два шага и снял с вешалки основную оболочку скафандра, костюм номер 12, поганый вонючий скафандр, от которого разило человеком, или грязью, и этим ужасным, приторно сладким моющим средством, которым обработали скафандр перед тем, как сюда повесить. Он прижал к телу нагрудник, и Дибс в тусклом свете единственной лампочки‑пятиваттки, которую оставляли гореть на ночь, чтобы в темноте не промахнуться мимо уборной, принялся возиться с застежками.

— Черт, черт, мне нужно…

Он ускользнул от Дибса и направился в туалет, повсюду вокруг уже метались темные силуэты — картина словно из расцвеченного золотом ада. Он набрал полный рот едкой жидкости для полоскания, которая стояла на полке рядом с унитазом, и принялся справлять нужду, а Дибс ухватил его сзади и застегнул крючки с левого бока.

— Черт, отправляй его, — сказал сержант, и Дибс отозвался:

— Да я пытаюсь.

И чьи‑то руки затормошили Де Франко, принялись упаковывать его, словно младенца, в скафандр, одну часть за другой, башмаки, штанины, гульфик, рукава, перчатки, брюшной зажим, ранец, блок питания — суставы у него заныли. Он стоял, шатаясь во все стороны, куда его тянули, и, когда Дибс сунул ему шлем, застыл с шлемом в руках.

— Давай, давай, — подгонял его сержант, который имел право отдавать приказы специальному агенту не больше, чем имел возможность летать, но штаб стоял на ушах, там нуждались в его талантах, и Де Франко сквозь пальцы смотрел на то, что армейские им помыкают: это был его личный компромисс с ребятами из армейских, тем более что на всей планете не было ни одного штатского. Тем более что дюжина этих самых ребят полезли за ним однажды в самое пекло, и он этого не забыл. Поэтому он позволил им нагрузить на него оружейный комплект, потом нагнул голову, дал нахлобучить осточертевший шлем и чуть повернул его, закрепляя и уже удаляясь прочь от освещенной безопасности подземных казарм в длинный туннель, уже шлепая по углублениям в пластиковой решетке, которые не давали тяжелым башмакам увязнуть в грязи.

— Код «ночное видение», — приказал он скафандру вслух, нетвердо ступая и дрожа от недосыпа, и снаряжение распознало его хриплый голос и показало ему туманное изображение туннеля перед ним.

— Код «идентификация», — велел он, и скафандр принялся сообщать двум солдатам где‑то впереди по ходу туннеля, что он здесь, что он уже в пути.

И снова замелькали индикационные цифры: Кэт отбила подтверждение. «la‑6yg‑p30/30» — высветились на щитке шлема призрачные зеленые символы, сообщая ему, что Джейк и Кэт засекли эльфов, засекли при помощи дистанционных датчиков, на которые те наступили, а они сами остаются на месте, не рискуя выдать местоположение туннеля.

Он отключил идентификацию, и Кэт с Джейком отключились тоже.

«Они добрались до нас, — подумал Де Франко. — Чертовы эльфы проникли сквозь наш экран, только на этот раз пешком, и теперь начнется черт знает что…»

Сзади, в казармах, остальные войска, должно быть, так же экипируются и, не в такой спешке, как он, но готовятся к сумасшедшей ночке. Эльфы редко добирались до людских бункеров. Но пытались. А на близком расстоянии они со своим ручным вооружением были смертельно опасны. И потери бывали не только со стороны эльфов, если они подбирались к тебе вплотную.

Под скафандром его прошиб ледяной пот. Голову заломило от жажды мести, скафандр давил на колени и на спину, когда он наклонялся, и вонял дезинфицирующим раствором, запах которого напоминал вонь какого‑нибудь дурацкого дерева в каком‑нибудь дурацком лесу на планете, давшей начало всем когда‑либо жившим людям; он знал это, но запах не дотягивал до духов и не мог заглушить вонь ужаса и туннелей, где гулял холодный сырой ветер, — скафандр впитывал ее, когда не был в режиме автогерметизации.

Он не знал о Земле совсем ничего, лишь смутно вспоминал Пелл, где его выучили и переправили сюда, на планету, которой никто не потрудился дать имя. Эльфляндия, когда штабу приходила охота чудить. Никогданикогдандия, как окрестили ее армейские в честь страны из одной древней сказки, потому что из этой страны солдату никогда уже не возвратиться домой. Была еще песня, и куплетов в ней было столько же, сколько напастей, о том, чего никогда не видать солдату в этой Эльфляндии.

Когда же конец этой войне‑то?

Эх‑ма, мой друг, никогда.

Когда же корабль с этой планеты?

Эх‑ма, мой друг, никогда.

И больше всего у нас времени,

Мы тратим его в никуда,

И больше нам делать нечего

В стране Никогданикогда…

Он напевал ее себе под нос голосом тряским и срывающимся от напряжения. Ему хотелось плакать, как ребенку. Ему хотелось выбранить кого‑нибудь за ранний час и свой прерванный отдых. Но больше всего ему хотелось несколько дней затишья на этом фронте, всего несколько дней, чтобы собрать нервы обратно в кучку и чтобы голова перестала болеть…

Бегом, бегом и бегом, в скафандре, который защищает тебя от газа и большинства снарядов, что могут выпустить по тебе эльфы, — большинства, но не всех. Потому что есть сочленения, есть щиток шлема. Потому что эльфы двадцать лет учились тебя убивать. Потому что воздух имеется свойство кончаться, фильтры — садиться, и каждый проход, что выпускает тебя в Эльфляндию, — лазейка, сквозь которую эльфы могут тебя достать.

Входы в туннель, вентиляционные отверстия, силовая установка, обеспечивающая функционирование всей базы и разветвленной системы туннелей.

Солдаты рассредоточиваются, чтобы оборонять эти точки, а ты бежишь и бежишь, запоздало спрашивая себя, зачем солдатам понадобился специальный агент в определенной точке, где туннель ближе всего подходит к эльфам на этой равнине.

Почему я, почему здесь — да потому, дубина, что в штабе хотят получить тщательную рекогносцировку, собственно, ее‑mo они и хотели, когда в прошлый раз послали тебя туда не знаю куда, за пределы безопасной зоны — причем дважды, и они ждут, что ты снова пойдешь и сделаешь это, потому что в прошлый раз эльфы тебя не ухлопали.

Чтоб им всем пропасть. (С мыслью, что они будут ездить на тебе, пока ты держишься на ногах. А потом — две недели отдыха, и назад, на фронт.)

Тебя подлечат, то есть засунут в полевой госпиталь, там тебе дадут витаминчиков, дважды уколют антибиотиками, скормят пузыречек таблеток — и снова турнут. «У нас есть более тяжелые пациенты», — скажут на прощание медики.

Более тяжелые есть всегда. Пока ты не сдох.

Де Франко смотрит на эльфа на том конце стола в маленькой комнатке и вспоминает, каково это — запах туннелей, вкус страха.

II

А с бабами как на этой планете?

Не спрашивай лучше, мой друг.

А что мужики на этой планете?

Не знать тебе лучше, мой друг.

— Они послали меня сюда, — говорит эльфу Де Франко: человек мог бы в ответ кивнуть, но у эльфов нет такого обыкновения — эльф смотрит серьезно; они сидят друг напротив друга, сложив руки на столе.

— Вы всегда говорите «они», — замечает эльф. — Мы говорим: «мы решили». Но у вас все по‑иному.

— Может, и в самом деле «мы», — отвечает Де Франко. — Может, так оно и есть, в конечном итоге. Мы. Но иногда так не кажется.

— Думаю, даже теперь вы не понимаете, почему мы делаем то, что делаем. Я не очень понимаю, зачем ты пришел сюда и почему слушаешь меня, или почему остаешься здесь. Мы и не поймем. Мы двое, думаю, не поймем. Быть может, другие. Ты хочешь того же, чего хочу я. Вот на что я полагаюсь больше всего.

— Ты считаешь, что все получится?

— Для нас — да. Для эльфов. Безусловно. Даже если это обман, все получится.

— А если это не обман…

— Ты можешь сделать его правдой? Ты не веришь. Это… мне трудно найти слова — но я тоже этого не понимаю. Что вы чувствуете. Что вы делаете. — Эльф протягивает через стол тонкие белые руки с радужным, как нефтяная пленка на воде, отливом, накрывают смуглые заскорузлые пальцы с обломанными и неровными ногтями (у самого эльфа они отсутствуют). — Это было не твое решение. Не ты решил уничтожить нас до самого сердца, до самого центра. Возможно, ты вообще не по своей воле здесь. У меня к тебе особое чувство, Де Франко. Я испытал это чувство, едва только тебя увидел, я понял: ты — то, что я искал, но тогда я еще не знал, благотворная ли ты сила или губительная. Знал лишь — так, как ты поступил, нас увидев, люди всегда поступали с нами. И я решил, что ты объяснишь мне зачем.

Некоторое время Де Франко то двигался вперед, то сидел на месте, во тьме, в вонючем и жмущем скафандре, а где‑то там, через два гребня от него, затаились у входа в туннель двое нервничающих армейских, потея в своих скафандрах с отключенными, как и у него, вентиляторами и насосами — потому что об остром слухе эльфов ходили легенды, а костюмы шумели, и довольно трудно было передвигаться в этом убоище, не устраивая тарарам: кто‑то в штабе подозревал, что эльфы могут улавливать перемещающиеся шумы. Или имеют еще какие‑то органы чувств.

Но без вентиляторов и насосов та часть скафандра, что ниже шеи, оставалась без охлаждения и нагревалась даже ночью. А перчатки и шлем снимать не разрешалось, таково было правило: ни один эльф ни разу не видел человека живым, за исключением разве что того места, где сидела Восьмая команда «Гамма». Но, возможно, и там не видели. Эльфы, как правило, доводили начатое до конца.

Коленные сочленения у Де Франко сейчас были замкнуты, что давало ему надежную опору для усталых коленей и спины. Он воспользовался этим, чтобы унять дрожь, бившую его не так давно проснувшиеся и трясущиеся от недосыпа члены, прежде чем грохнул скафандром и переполошил всех эльфов на холме. Он выбрал не слишком защищенную позицию: у него не было почти никаких прикрытий, кроме разве что самого холма, а на этих холмах практически не оставалось деревьев, которые пощадили огонь и снаряды. Но зелень все же пробивалась сквозь гарь, и цепочка кустарников тянулась внизу, в долине, — три года назад там проходила дорога эльфов. Его прибор ночного видения сканировал темные очертания зарослей.

Он настороженно остановился, и что‑то коснулось его датчиков, какой‑то непонятный обрывок звука, и на щитке шлема запульсировали призрачные янтарные символы, череда рябящих точек, вытянутых в том направлении, откуда пришел сигнал. Это не был ветер: встроенный компьютер обнулял белые шумы ветра и скафандра. Лишь аномалии он пропускал и усиливал, и то, что он усилил сейчас, звучало в странно регулярном ритме мотора.

Де Франко приказал разомкнуть коленные сочленения, чуть спустился по склону и направился к следующему, откуда открывался лучший обзор дороги, которая шла с запада. Де Франко двигался осторожно, останавливаясь через произвольные промежутки времени, но не переставая пробираться туда, откуда можно было определить направление. Выходной сигнал у его локатора был по‑прежнему отключен. Точно так же поступали на базе и остальные. В штабе понятия не имели, каких высот эльфы достигли в подслушивании и наведении на локаторы и сколько они улавливали при помощи собственных локационных приборов. Ясно было одно: хотя кое‑какое эльфийское оружие стало еще более примитивным и сборным, с компьютерной техникой у них был полный порядок.

Де Франко устроился на новом склоне и прислушался, ему страшно хотелось почесать с десяток зудящих мест и очутиться где‑нибудь подальше отсюда, в безопасности. С самого начала всей этой операции его не отпускало предчувствие беды: эльфы затеяли нечто такое, чего не делали никогда. Он мог лишь думать о перебитой команде «Гамма» и о том, что творилось в бункере перед тем, как эльфы добрались дотуда, пустили газ и прорвались вниз мимо тех немногих, кто почти успел влезть в скафандры…

Интересно, там тоже был спецагент? Неужели тот, кто отвечал за бункер 35, допустил ошибку и стал причиной их гибели?

Звук двигателя слышался явственно. Де Франко прокрался по склону холма повыше и распластался на земле, животом вжавшись в гребень. Большим пальцем он вставил в щиток увеличительную плату и выставил гибкий объектив портативной камеры над гребнем из тех соображений, что она представляет собой мишень много меньшую и гораздо более предпочтительную, нежели он сам с куда лучшим прибором ночного видения.

Прибор нарисовал зыбкую картину пустой дороги, но звук не прекращался. Он шел издалека, говорили ему его уши и показания приборов, пока что издалека, обгоняя красную кромку сумрачного рассвета, которая вставала над далеким горизонтом и грозила привести за собой день.

Он до сих пор не послал передачу. Приказ был строгим. Придется либо базе оставаться в неведении относительно движущегося по дороге неизвестного транспортного средства, либо ему возвращаться, чтобы доложить об этом лично — и потерять след того, что это было, как раз тогда, когда оно приблизилось настолько, чтобы нанести урон. Черт бы побрал нехватку спецов, которые могли подменять друг друга в горячих точках, и черт бы побрал этих нерасторопных армейских: придется ему делать все одному, принимать решения одному и надеяться, что Джейк и Кэт сделают то, что нужно, на своих местах, а остальные армейские не двинутся с места. И он это ненавидел.

Он осторожно отступил с холма, оставляя его между собой и разрушенной, в оспинах воронок, дорогой, и начал пробираться к еще одной удобной позиции, ступая так тихо, насколько это под силу человеку в скафандре.

И отчаянно надеясь, что шум двигателя — не ловушка и ничто не движется за ним по пятам. Ко всему прочему эльфы — коварные существа, и потом, они были хитрыми врагами с необычайно острым слухом. Он надеялся, что шум двигателя оглушил их — но ни один эльф не будет настолько глуп, чтобы сунуться на такую дорогу, это ловушка, не может быть, чтобы не ловушка, другому нечему и быть, и он угодит прямиком в нее, если не будет осторожен.

Он устроился плашмя на следующем склоне, выставил змеиную шею камеры, закрепил сочленения скафандра и улегся неподвижно в своем перегретом керамическом панцире, тяжело дыша ртом, обожженным кислородом и виски, моргая от похмельной головной боли, чтобы положить конец всем болезненным ощущениям, которые лишь усиливались от напряженного сосредоточения на мерцающих символах на щитке совсем близко от глаз. Чесался нос. Чесалось где‑то за ухом. Он прекратил отмечать места, которые чесались, потому что это сводило его с ума. Вместо этого он моргал и вращал глазами, вызывал показания датчиков пассивных систем и сосредотачивался на них.

Моргнул. Еще раз, еще. Цифры скакнули. Компьютер вывел дальность, получив пассивное эхо, отраженное от какого‑то холма, и сверив его с местной топографией, занесенной в его память. Черт! Близко. Компьютер сообщил ему скорость. 40 километров в час; четверка и ноль то и дело мигали, скатываясь на третий десяток. Де Франко затаил дыхание и проверил ручной гранатомет, зарядил комплект бронебойных фанат, тихо, так тихо, как только доступно человеку. Зажим захлопнулся так мягко, как лишь длительная практика позволяет опустить его.

И в конце концов смешной открытый транспорт показался, подскакивая и с ревом лавируя между рытвин, воронок от снарядов и продвигаясь вперед в целом шумно и бестолково. Он ехал достаточно скоро, несмотря на рытвины, и в нем сидели эльфы, четверо, бледные в своих одеяниях, а у одного (или одной?) кожа была с холодным металлическим отливом — у того, что сидел справа от водителя. Машина подпрыгивала, петляла, зигзагами ехала по холмистой дороге, не сбавляя скорости, изо всех сил напрашиваясь на выстрел.

Ловушка?

Самоубийство?

Они были безумны, как безумны могут быть только эльфы, то есть полностью. Они двигались прямиком к подземному бункеру, и, возможно, в этой машине у них был газ, или бомба, или они просто намеревались нарваться на пули, но, что бы ни затевали, эльфы направлялись в точности туда, где могли нанести самый серьезный урон.

Де Франко освободил закрепление своих керамических членов, которые вмиг просели под его весом, пока он не оказался на животе, медленно вскинул ружье и пополз по‑пластунски, на этот раз подняв свою уязвимую голову над гребнем холма. Его трясло и колотило, он полагал, что на месте него в два счета может оказаться воронка, если у них в машине есть гранатомет и он даст им прицелиться.

Но провоцировать и задирать эльфов входило в его обязанности. А эти определенно были ненормальные. Он выстрелил в землю перед машиной, отчасти ожидая, что эльфы немедленно покончат с собой.

Снаряд рванул, машина вильнула и угодила в рытвину. Потом накренилась и остановилась, а он оставался на месте с гулко бухающим сердцем, сам не зная точно, почему выстрелил перед машиной, а не в гущу эльфов, как любой разумный человек вопреки приказам штаба.

Но эльфы вышли из крена, машина остановилась, и, вместо того чтобы немедленно подорваться или схватиться за собственный гранатомет, один из эльфов выскочил через борт, в то время как датчик в шлеме зарегистрировал попытку завести мотор. Чихание, вой. Машина дернулась. Эльфийский водитель лихо развернулся, но тот, который покинул машину, просто стоял на месте — стоял, глядя вверх, с поднятыми над головой руками.

Де Франко лежал на холме; эльфы в машине начали выворачивать из рытвины, в которой застряли, и дернулись спасаться, а вовсе не кончать самоубийством, и тот эльф в одеянии с металлической окантовкой просто стоял, первый живой пленник, которого люди сумели взять за все время, — стоял и смотрел на него, предлагая себя.

— Чтоб стоял у меня смирно, — рявкнул он на эльфа во внешний переговорник, и подумал о газе и химикатах, и еще подумал, что, если эти эльфы заражены какой‑нибудь болезнью, которая передается людям, это способ занести ее, вполне изощренный и сумасшедший для них.

— Человек! — обратился к нему пронзительный голос. — Человек!

Де Франко на мгновение остолбенел. Эльф знал, как к ним обращаться: эльф говорил. Эльф стоял, глядя на его освещенный зарею холм, и вдруг ни с того ни с сего все пошло совершенно не так, как было между эльфами и человеческим родом.

Во всяком случае, если такое и случалось прежде, ни один человек не дожил до того, чтобы рассказать об этом.

— Человек! — позвал тот же голос — «челоэк», как произносил это высокий эльфийский голос.

Эльф не кончал с собой. Эльф не выказывал никаких признаков желания сделать это, а Де Франко лежал и дрожал в своем скафандре и испытывал неодолимое желание вытереть нос, до которого он не мог дотянуться, вскочить и дать деру, что было бы глупо. Хуже того, мочевой пузырь внезапно дал ему понять, что он полон. Настойчиво. Заставляя его думать о ерунде, вместо того чтобы пытаться добраться до дома живым.

Заря вставала над равниной, свет заливал ее, такой быстрый на этом расположенном под причудливым углом ландшафте, что казалось, он водой растекается по земле.

А эльф все стоял в разгорающемся свете зари, в котором он был виден так ясно, как Де Франко никогда еще не видел живого врага, прекрасный по‑своему, по‑эльфийски, не так, как люди, и смотрел, в своих одеяниях похожий на какую‑то помесь человека с чем‑то веретенообразным — человечьекожую и насекомовидную помесь. Стоящие торчком уши постоянно находились в движении, но большую часть времени были направлены на него. Нервозно.

«Чего он хочет, почему он стоит там, почему они его выпихнули? Мишень? Отвлекающий маневр?»

Эльфийское упрямство. Де Франко ждал и ждал, а солнце всходило, а в это время где‑то в туннелях солдаты ломали себе головы и держали свое оружие на изготовку, полные решимости своими телами преградить дорогу газу или тому, что принесли с собой эти психи.

Стало уже достаточно светло, чтобы можно было различить красный цвет одеяний, полоскавшихся на ветру. И достаточно светло, чтобы разглядеть руки эльфа — казалось, они… они, как это ни безумно, связаны.

Светало. Вода стала навязчивой идеей. С похмелья Де Франко мучила жажда, и он разрывался между желанием присосаться к трубке у рта и страхом, что еще одна капля воды в организме — и игнорировать мочевой пузырь станет далее невозможно; и он все думал и думал об этом, потому что ждать было долго, и идти назад тоже долго, и облегчиться за пределы костюма одной рукой было чертовски трудно, а внутрь костюма — чертовски неприятно. Но ему уже было невтерпеж. И в то время как жизнь и смерть качались туда‑сюда на весах, его пальцы сжимали гранатомет и он стоял напротив эльфа, который явно что‑то затеял, это пустяковое решение было единственным, о чем он мог мыслить ясно; думать об этом было легче, чем о том, что требовалось решить немедля, например о том, что делать и пристрелить ли эльфа прямо сейчас, вопреки всем инструкциям и приказам штаба, потому что ему хотелось выбраться отсюда?

Но он не стал и в конце концов разрешил обе задачи: сделал глоток воды, положил гранатомет на землю, так, чтобы казалось, будто он все так же держит его, исполнил все необходимые манипуляции, чтобы справить нужду за пределы скафандра, и все это лежа плашмя, насколько это вообще было возможно. Потом оправился, взял гранатомет и вздернул себя на ноги под завывание фиксаторов сочленений.

За все это время эльф ни разу не шелохнулся, и Де Франко махнул гранатометом: «Давай сюда», — не ожидая, что эльф поймет и жест, и окрик. Но эльф двинулся, медленно, как будто холм был совсем его (как это было когда‑то) и он был его хозяином. Потом остановился на склоне, на расстоянии вытянутой руки, не далее, и встал со связанными руками (все‑таки он, а не она, решил Де Франко, исходя из роста). Белая кожа эльфа едва не светилась на заре, обнаженная кожа лица и рук на фоне темного, окаймленного металлом багрянца одеяний; его большие глаза были прикованы к Де Франко, уши подергивались и мелко дрожали.

— Я твой пленник, — сказал эльф, просто, как любой человек, и Де Франко застыл, с сердцем, колотящимся о грудную клетку.

— Почему? — спросил Де Франко. Он спятил, он совершенно спятил и уснул где‑нибудь на пригорке, или эльфийский газ добрался до него сквозь открытые вентиляционные отверстия — дал маху, не надо было включать открытую циркуляцию, и теперь умирает где‑то под кустом, а вовсе не говорит.

Эльф вскинул связанные руки.

— Я пришел сюда, чтобы найти тебя.

Произношение не было безукоризненным. Оно было таким, на какое способен эльфийский язык. В нем таилась музыка. А Де Франко стоял и таращился на него, потом наконец махнул гранатометом на вершину холма.

— Давай, — сказал он, — шагай.

Пленник безропотно зашагал в том направлении, куда указал Де Франко.

— Что я такого сделал, что всегда делают люди? — спрашивает Де Франко эльфа, и в его серьезных глазах цвета моря что‑то теплится, меняясь. Возможно, веселье. Или страдание.

— Ты стрелял в нас, — говорит эльф своим мягким певучим голосом. — А потом остановился и не стал убивать меня.

— Это было предупреждение.

— Чтобы мы остановились. Так просто.

— Господи, а вы что подумали?

Что‑то снова мелькает в глазах эльфа. В глубине они золотистые и серые. А уши у него нервно подрагивают.

— Де Франко, Де Франко, вы до сих пор не понимаете, почему мы воюем. А я не совсем понимаю, что было у тебя на уме. Ты говоришь мне правду?

— Мы никогда не хотели воевать. Это было предупреждение. Господи, да даже животные понимают, что такое предупредительный выстрел.

Эльф моргает. (А в соседней комнате кто‑то ерзает в кресле и клянет собственную слепоту. Агрессия и птицы. Другой тип реакции. У всей экосистемы.)

Эльф разводит руками.

— Я не знаю, что у тебя на уме. Никогда не знал. Что мы можем знать? Что ты оказался там по той же самой причине, что и я? Да?

— Не знаю. Я даже не знаю этого. Мы никогда не желали войны. Хоть это‑то ты понимаешь?

— Вы хотели, чтобы мы остановились. Так мы говорили вам то же самое. Мы посылали корабли отстаивать территории, которые принадлежали нам. А вы продолжали прилетать туда.

— Они принадлежали нам.

— Теперь принадлежат. — Лицо у эльфа печальное и застывшее. — Де Франко, произошла ошибка. Наш корабль выстрелил по вашему, и это была ошибка. Может, это я выстрелил. Что творилось в душе у того эльфа? Испугался, когда корабль не улетел прочь? Что творилось в душе у того человека? Испугался, когда мы не улетели? Глупо получилось. Вышла ошибка. Это был наш сектор. Наша…

— Территория. Вы считаете, что она принадлежала вам.

— Мы были там. Мы там были, и прилетел тот корабль. Ладно, меня там не было, я слышал, как все произошло. Перепуганный эльф сделал глупую ошибку. Эльф не ожидал увидеть тот корабль и не захотел бежать и уступить прыжковую станцию. Она была наша. А вы были в ней. Мы хотели, чтобы вы ушли. А вы остались.

— И вы взорвали безоружный корабль.

— Да. Я сделал это. Я уничтожил все остальные. Ты уничтожил наши корабли. Нашу космическую станцию. Ты убил тысячи наших. Я убил тысячи ваших.

— Не я и не ты, эльф. Прошло двадцать лет, тебя не было там, и меня тоже…

— Я это сделал. Я же сказал, я. А ты убил тысячи наших.

— Мы прилетели не затем, чтобы развязать войну. Мы прилетели, чтобы разобраться. Ты понимаешь это?

— Тогда мы еще не были готовы. Теперь все по‑иному.

— Господи боже мой, почему вы допустили столько смертей?

— Вы никогда не разбивали нас наголову. Вы поступили жестоко, Де Франко. Не дать нам понять, что мы не можем победить, — это было очень жестоко. Очень коварно. Даже сейчас я страшусь вашей жестокости.

— Неужели вы до сих пор не понимаете?

— А что я должен понять? Что вы гибли тысячами. Что вы ведете затяжную войну. Я думал, ты убьешь меня на холме, по дороге, и когда ты позвал меня, я почувствовал страх и надежду. Надежду, что ты отведешь меня к высшему руководству. Страх — что ж, я из костей и нервов, Де Франко. И я не знал, будешь ли ты жесток.

Эльф шагал и шагал. Как будто вышел на увеселительную прогулку: руки связаны впереди, багряные одеяния золотятся в свете зари. Он не знал устали. У него‑то не было тяжелого скафандра, а Де Франко включил режим герметизации и говорил через микрофон, когда нужно было указывать эльфу дорогу.

Бактериологическое оружие?

Может, у этого эльфа в животе бомба?

Но до Де Франко начало доходить, что у него получилось, получилось, после многих лет попыток он захватил пленника, «языка», живого и добровольного, и в животе у него крутило от паники, и колени были ватные.

«Что он затевает, что делает, почему он так идет? Черт! Его же пристрелят на месте, кто‑нибудь увидит его впереди и пристрелит, а я не могу нарушить тишину — может, мне так и следует поступить, может, именно так они вторглись на участок команды „Гамма“…»

Пленник, который говорит на языке людей…

— Где ты научился? — спросил он эльфа. — Где ты научился говорить на нашем языке?

Эльф даже не обернулся, даже не остановился.

— От пленного.

— От кого? Он жив?

— Нет.

«Нет».

Тонкий и изящный, как тростник, жгучий, как огонь, и белый, как прибрежный песок.

«Нет».

Как ни в чем не бывало.

Гнев захлестнул Де Франко, ослепляющее желание ткнуть прикладом в эту прямую спину, перепачкать эту скотину в грязи и крови, чтобы на нем не осталось ни чистого, ни живого места, как самом Де Франко; но профессионал в нем тоже вскинул голову, и выжженные холмы один за другим оставались позади, а они все поднимались и спускались, эльф впереди, он сзади.

Пока не приблизились к туннелям и неотвратимой опасности недоразумения.

Он включил идентификатор и локатор, но их датчики должны были засечь и эльфа тоже, и это было нехорошо.

— Это Де Франко, — сказал он в переговорник. — Я веду пленного. Свяжитесь со штабом и дайте мне транспорт.

Молчание на том конце. Он отключил передачу, посчитав, что там поняли.

— Стой, — сказал он во внешний микрофон. И сам остановился, дожидаясь, пока не показались два солдата в скафандрах, осторожно спускающиеся по склону холма оттуда, где не было ни одного входа в туннель.

— Черт, — послышался в наушниках голос Кэт. — Че‑е‑ерт.

Удивленное.

И Де Франко сперва решил, что это восхищение им и тем, что ему удалось, а потом с досадой понял, что удивление относится к эльфу — человеческая женщина впервые за три года смотрела на самое красивое и чистое существо, и это брезгливая ледышка Кэт, которая спала не со всяким.

Быть может, ее напарник Джейк уловил это, потому что сказал «ха!», совершенно иным тоном, но тихо‑тихо, с таким видом смотрел эльф на их безликие лица — как будто ему до сих пор принадлежал весь этот мир и он намеревался вернуть его себе.

— Это Франк, — сказал Джейк в переговорник на волне базы. — Он в порядке, привел одного, живого. Черт, видели бы вы этого поганца.

III

Да где ж генералы на этой войне‑то?

Да нет их нигде здесь, мой друг.

И что же нам делать, покуда их нету?

Не спрашивай лучше, мой друг.

— Я тоже боялся, — говорит Де Франко. — Я думал, может, у тебя бомба или еще что. Мы боялись, что ты убьешь себя, если кто‑нибудь тебя тронет. Вот почему мы все это время продержали тебя снаружи.

— A‑а, — откликается эльф и изящно взмахивает руками, — A‑а. Я думал, это чтобы разозлить меня. Как и все остальное, что вы делали. Но ты сидел со мной. И это вселяло надежду. Мне хотелось пить, я надеялся получить питье. В основном об этом и думал.

— Мы слишком много думаем — эльфы и люди. И мы, и вы слишком много думаем. Господи, да дал бы уж я тебе воды. Полагаю, никто даже и не подумал об этом.

— Я бы ее не взял.

— Черт подери, почему?

— Только если бы ты тоже выпил. Только если бы ты поделился тем, что у тебя было. Понимаешь?

— Боялся, что отравим?

— Нет.

— То есть просто я должен был ее отдать?

— Поделиться. Да.

— Гордость заела?

И снова эльф касается руки Де Франко, которая лежит на столе, — робкий, деликатный жест. Уши эльфа дергаются, опадают и снова поднимаются, подрагивая.

— На этом мы всегда заходим в тупик. Я все равно не могу понять, почему вы воюете.

— Черт подери, а я не понимаю, почему ты не можешь понять, зачем человек дал бы тебе попить. Не чтобы оскорбить. Не чтобы что‑то доказать. Господи боже мой, ты когда‑нибудь слышал слово «милосердие»? Вести себя порядочно, чтобы не забыть, к черту, о порядочности и не превратиться в зверей!

Эльф смотрит, долго и серьезно. Его маленький рот знает немного выражений. Он тщательно выговаривает слова.

— Так вот почему вы мурыжили нас так долго? Чтобы показать нам свою сдержанность?

— Нет, черт побери, чтобы сохранить ее. Чтобы найти возможность остановить эту проклятую войну. Это все, чего мы хотели.

— Зачем тогда вы ее начали?

— Чтобы вы не мурыжили нас!

Глаза цвета моря моргают.

— Вот, вот, теперь мы понимаем. Мы одинаковые.

— Но вы не останавливаетесь, черт подери, вы не хотите останавливаться, вы до сих пор не остановились! Ваш народ до сих пор гибнет на фронте, кладет свои жизни без единого шанса на победу. Нет уж. Мы не такие.

— Мы одинаковые в развязывании войны. Но не в ее окончании. Вы воюете годами. Мы быстро показываем, на что мы способны. Тогда обе стороны знают. И мы заключаем мир. Вы показали нам долгую жестокость. И мы не покорились вам. Чего мы могли ожидать?

— Все так просто? — Де Франко начинает дрожать, стискивает руки на столе и склоняется вперед, опираясь на локти. — Вы психи, эльф.

— Анган. Мое личное имя — Анган.

— Добрая сотня ученых бьется над тем, чтобы разрешить, как у вас все происходит, а все вот так просто?

— Вряд ли. Думаю, мы снова зашли в тупик. Но мы подошли совсем близко. По крайней мере, поняли, что произошла ошибка. Это важно. Вот почему я пришел.

Де Франко в отчаянии смотрит на часы, на то, как убегают минуты. Потом прикрывает циферблат рукой и поднимает глаза. В них мука.

— Полковник сказала, что у меня есть три часа. Они уходят. Уходят слишком быстро.

— Да. А мы до сих пор не выяснили почему. Думаю, мы никогда не выясним. Только сейчас ты делишься со мной, Де Франко. Здесь. В наши скудные минуты.

Эльф сидел, сидел смирно, все так же со связанными руками, на голом склоне, потому что исполняющий обязанности командира передал, что ни один эльф не ступит в систему бункеров и никто не дотронется до него, чтобы обыскать.

Но за долгий день солдаты выходили, один за одним, и смотрели на него — один за одним, не жалея усилий, натягивали безликий, неудобный скафандр исключительно ради того, чтобы выйти наружу, стоять и смотреть на то, с чем они воевали все эти годы.

— Черт побери, — вот что говорило большинство из них себе под нос в переговорник, их скафандры его скафандру, «черт побери» или вариации на эту тему.

— Транспорт уже идет, — сказала женщина‑лейтенант, когда она вышла наружу и принесла ему его пожитки. Потом, против обыкновения: — Молодчина, Франк.

— Спасибо, — сказал Де Франко, ни на что не претендуя. И сидел спокойно рядом с пленником на голом, изрытом воронками холме у мертвого обугленного дерева.

Не нервируй его, пришел приказ командира. Потакай всячески — ничего не меняй, не угрожай ему и не трогай его.

Только бы не убил себя.

Никто не пришел заявить свои права на эльфа, даже капитан не появился. Но сообщили на базу, и в штаб и выше, Де Франко не сомневался в этом, на корабли, кружащие по орбите, потому что это была лучшая новость, какую фронтовая почта передавала с самого начала войны. Быть может, это мечта покинуть Эльфляндию гнала армейских сюда, на паломничество к этому чуду. А лейтенант ушла, когда вдоволь насмотрелась.

Надежда. Де Франко снова и снова прокручивал все в голове и примерялся, словно к больному зубу языком. Его повысят, снимут с полевой работы. Не будет больше грязи. Не будет больше вылазок вроде вчерашней. Не будет, не будет, не будет, человек, который раскусил Эльфляндию, расколол ее обитателей и принес ключ — чтобы положить всему этому конец. Навсегда. Победа. Может быть, может быть…

Он смотрел на эльфа, который сидел с прямой спиной и глаза его перебегали с одного на другое, с жалких островков уцелевшей травы под порывами ветра на бег облаков по голубому небу Эльфляндии, на горизонт и на мертвые деревья.

— У тебя есть имя?

Он опасался что‑либо спрашивать. Но эльф же говорил прежде.

Тот взглянул на него.

— Саитас, — сказал он.

— Саитас. А я — Де Франко.

Эльф заморгал. В его лице не было страха. С таким же успехом они могли сидеть вдвоем в бункере, коротая день.

— Почему они послали тебя? — осмелел Де Франко.

— Я попросился.

— Зачем?

— Чтобы остановить войну.

Де Франко в своем скафандре поежился. Он поморгал, приложился к трубке с питьем внутри шлема и попытался думать о чем‑нибудь другом, но эльф вежливо смотрел на него, безмятежно держа связанные руки на коленях.

— Как? — спросил Де Франко. — Как ты собираешься остановить войну?

Но эльф ничего не сказал, и Де Франко понял, что зашел дальше, чем это могло понравиться штабу; их разговор ни в коем случае не должен был выдать чаяния и намерения людей, пока они не получат возможность изучить предмет и изучить эльфа и провести свои совещания.

— Они приходили, — говорит Де Франко в той маленькой комнатке, — чтобы посмотреть, на кого ты похож.

— Вы никогда не позволяли нам увидеть ваши лица, — говорит эльф.

— А вы никогда не позволяли нам увидеть ваши.

— Вы знали все. Куда больше, чем мы. Вы знали наш мир. Мы не имели представления о вашем.

— Снова гордость.

— Неужели ты не знаешь, как трудно было позволить тебе захватить меня? Это было хуже всего. Ты снова сделал это. Как обстрел. Вы несете насилие, а потом ожидаете мира. Но я позволил этому случиться. Ради этого я и пришел. А когда ты стал говорить обо мне с другими, это дало мне надежду.

В положенное время показался транспорт, скользя над самыми холмами, и Де Франко поднялся на ноги и замахал ему. Эльф тоже встал, грациозный и столь же безмятежный. И ждал, пока транспорт не приземлился и лопасти пропеллера не прекратили вращаться.

— Забирайся, — сказал тогда Де Франко, подхватил свой скудный багаж и поставил оружие на предохранитель.

Эльф молча склонил голову и подчинился, пошел, куда ему велели. Де Франко не притронулся к нему, только внутри, когда они забрались в темную утробу транспорта, где ждал конвой…

— Опустите свое дурацкое оружие, — сказал Де Франко во внешний переговорник, потому что они были в легких скафандрах и без шлемов. — Если он шевельнется, вы что, пристрелите его? Я сам с ним разберусь. Он хорошо говорит. — И эльфу: — Сядь здесь. Сейчас я пристегну ремень. Чтобы ты не вывалился.

Эльф безропотно уселся, и Де Франко взял грузовой строп и прицепил его к балке, с обеих сторон, так что эльф не мог ни пошевелиться, ни пустить в ход руки.

Потом он уселся сам, конвоиры заняли свои места, и транспорт поднялся в воздух и понес их прочь от эльфийского города и фронтовой базы — одной из сотен подобных баз на планете. Они полетели высоко и быстро, когда вышли в безопасное воздушное пространство, за пределы щита, который люди воздвигли над собой.

Эльф не выказывал ни тени страха. Лишь безмятежность. Его глаза обегали транспорт, темный практичный трюм, немногочисленные скамьи, грузовые сетки, двоих конвоиров.

— «Собирает информацию, — подумал де Франко, — все еще собирает информацию обо всем, что касается неприятеля».

— Тогда я испугался по‑настоящему, — говорит эльф. — Больше всего я боялся, что они захотят поговорить со мной и начнут меня выспрашивать. И тогда мне пришлось бы умереть. Зазря.

— Как вы это делаете?

— Что?

— Умираете. Просто по собственному желанию.

— Желание и есть способ. Я мог бы остановить свое сердце прямо сейчас. Есть много способов остановить сердце. Когда прекращаешь пытаться жить, когда прекращаешь двигаться вперед — это очень легко.

— Ты хочешь сказать, когда вы перестаете пытаться жить, вы умираете. Это безумие.

Эльф разводит изящные пальцы.

— Дети так не умеют. Детское сердце нельзя остановить таким способом. У вас сердца детей. Необузданные. Но чем старше становишься, тем это легче. Пока однажды не оказывается проще остановиться, чем продолжать. Когда я учился вашему языку, я учился у человека по имени Томас. Он не мог умереть. Мы с ним говорили — о, каждый день. И однажды мы привели к нему женщину, которую захватили. Она назвала его подлым предателем. Так она сказала. Подлый предатель. Тогда Томас захотел умереть, но не смог. Так он мне рассказал. Это было единственное, о чем он меня попросил за все время. Как с водой, понимаешь. Мне было жаль его, и я дал ему эту чашу. И ей тоже. Потому что был к ней равнодушен. Но Томас ненавидел меня. Он ненавидел меня каждый день. Он говорил со мной, потому что больше ему не с кем было говорить, так он сказал. Ничто не останавливало его сердца. Пока та женщина не назвала его предателем. И тогда его сердце остановилось, хотя оно продолжало биться. Я лишь помог. Он поблагодарил меня. И сказал, чтобы я убирался в ад. И пожелал мне здоровья, когда пил.

— Черт побери, эльф.

— Я пытался спросить у него, что такое ад. Думаю, это когда ты неподвижен и в ловушке. Поэтому мы сражаемся.

«Он отлично управляется со словами, — говорит кто‑то в другом месте, приникая к монитору. — Он пытается сообщить что‑то, но слова бессильны. Он пытается передать это теми словами, которые ему известны».

— Ради всего святого, — говорит тогда Де Франко, — поэтому они бросаются на заграждения? Поэтому они продолжают умирать? Как птицы на прутьях клетки?

Эльф вздрагивает. Возможно, это всего‑навсего обман зрения. Возможно, отразилась какая‑то мысль.

— Страх останавливает сердце, когда у него нет другого выхода. У нас все еще остается одна причина. Наш гнев все еще не утих. Все остальное сгорело. В конце концов даже наши дети будут сражаться с вами. Так что, когда я пришел сюда, я сражался за наших детей. Я не хочу больше говорить о Томасе. Он достался птицам. Это тебя я искал.

— Зачем? — У Де Франко дрожит голос. — Саитас… Анган… мне страшно до ужаса.

— И мне тоже. Думай обо всех солдатах. Думай обо всем, что для тебя важно. Я думаю о доме.

— Наверное, у меня никогда его не было. — «Это безумие. Ничего не выйдет».

— Не надо. — Эльф протягивает руку и касается загорелого запястья. — Не оставляй меня сейчас, Де Франко.

— Остается еще пятнадцать минут. Четверть часа.

— Это очень долгое время… здесь. Сократим его?

— Нет, — отвечает Де Франко с глубоким вздохом. — Используем его.

На базе, где мотали срок планетные власти и ученые, были настоящие здания, настоящие наземные здания, построенные людьми. Когда транспорт опустился на посадочную площадку на крыше, конвоиры повели эльфа в одну сторону, а Де Франко — в другую. Намечался разбор полетов — этого он ожидал. Ему позволили сперва принять душ — с горячей водой из настоящего водопровода, в человеческой ванной. И впервые за полгода он натянул нормальную форму, выбритый и подтянутый в своем голубом берете и коричневой униформе, посвежевший и чистый, и не переставая думал о том, что если спецагент может получить повышение, то это душистые полотенца каждый день, мягкая постель и средняя продолжительность жизни, которая измеряется в десятилетиях. Он тревожился, ведь существовали способы присвоить себе чужую заслугу, а он не хотел лишиться этой заслуги, не хотел, потому что человека могли убить там, на холмах, где он проторчал три года, и пусть только какая‑нибудь штабная крыса попробует забыть упомянуть о нем в рапорте.

— Садитесь, — сказал майор спецслужбы и заставил его пройти через все это, и в тот же день ему позволили рассказать все армейскому полковнику и генерал‑лейтенанту, и потом они заставили его повторить все еще раз перед полным столом ученых, и он отвечал, отвечал и отвечал на вопросы, пока не охрип, а они позабыли покормить его обедом. Но он отвечал и отвечал, пока у него не сел голос, и тогда ученые сжалились над ним.

Потом он уснул, на чистых простынях в чистой постели, и оторвался от войны настолько, что посреди ночи вскочил в темноте в ужасе и полной растерянности и долго не мог унять сердцебиение, пока не понял, что он не псих, что он действительно попал в такое место и действительно совершил то, что подсказывала ему память.

Он свернулся в клубочек, как ребенок, и засыпал с добрыми мыслями, пока его не разбудил звонок, и ему сказали, что в этих стенах без окон наступил день и у него есть час, чтобы одеться — перед тем, как снова отвечать на вопросы, полагал он, и он почти совсем не думал о своем эльфе, его эльфе, который был передан ученым, генералам и ребятам из Альбеза и перестал быть его личным делом.

— Тогда, — продолжает эльф, — я понял, что ты единственный из всех, кого я могу понять. И я послал за тобой.

— Я все равно не понимаю почему.

— Я же сказал. Мы оба солдаты.

— Ты не просто солдат.

— Допустим, я сделал одну из огромных ошибок.

— Ты имеешь в виду, в самом начале? Я в это не верю.

— Это могло случиться. Допустим, я командовал нападавшими кораблями. Допустим, я нападал на ваших людей на планете. Допустим, вы уничтожили нашу станцию и наши города. Мы — делатели ошибок. Скажем это о нас самих.

— Я… — сказал эльф, и его изображение на экране почти ничем не отличалось от того, как он выглядел на холме, с прямой спиной, в своих алых одеждах, — только веревки, которыми эльфы связали ему руки, оставили багровые отметины на его запястьях, на молочной белизне его кожи. — Я говорю достаточно ясно, нет?

Армейский говор производил странное впечатление в изящных эльфийских устах. Губы у эльфа были не такие подвижные. Голос у него был модулированный, певучий и время от времени терял свою бесстрастность.

— Очень хорошо, — сказал ученый, мужчина в белом комбинезоне, сидевший в белой стерильной комнатке за небольшим столиком напротив эльфа со связанными спереди руками. Камера показывала обоих, эльфа и смуглокожего ксенолога из Научного бюро. — Насколько я понял, вы учились у пленников.

Эльф, казалось, устремил взгляд в бесконечность.

— Мы больше не хотим воевать.

— И мы тоже. Вы поэтому пришли?

Мгновение эльф разглядывал ученого и ничего не говорил.

— Как называется ваш народ? — спросил ученый.

— Вы зовете нас эльфами.

— Но мы хотим знать, как вы сами себя называете. Как вы называете эту планету.

— Зачем вам это знать?

— Чтобы уважать вас. Вы знаете такое слово — «уважение»?

— Я его не понимаю.

— Потому что то, как вы называете эту планету и самих себя, и есть название, правильное название, и мы хотим называть вас правильно. Разумно?

— Разумно. Но вы ведь тоже называете нас правильно, разве не так?

— «Эльфы» — выдуманное слово, с нашей планеты. Миф. Миф, понимаете? Выдумка. То, чего не существует.

— Но теперь существует, разве не так?

— Вы называете свою планету Землей? Большинство людей называет так.

— Как назовешь, такое и будет название.

— Мы называем ее Эльфляндией.

— Прекрасно. Это не имеет значения.

— Почему не имеет значения?

— Я уже говорил.

— Вы очень хорошо овладели нашим языком. Но мы не знаем ничего о вашем.

— Да.

— Ну вот, мы бы хотели ему научиться. Мы хотели бы уметь говорить, как вы. Нам кажется, что это всего лишь вежливо. Вежливо, понимаете?

— Нет.

Долгое молчание. Лицо ученого оставалось учтивым, как и лицо эльфа.

— Вы говорите, что не хотите больше воевать. Вы можете сказать нам, как остановить войну?

— Да. Но сперва мне нужно знать, что такое, по‑вашему, мир. Что, например, вы сделаете с ущербом, который нам причинили?

— Вы говорите о репарациях.

— Что это такое?

— Плата.

— Что вы под этим подразумеваете?

Ученый глубоко вздохнул.

— Скажите. Почему ваши люди выдали вас одному из наших солдат? Почему просто не вызвали нас по радио и не сказали, что хотят поговорить?

— Это вы бы так поступили.

— Так проще, правда? И безопасней.

Эльф моргнул. И больше ничего.

— Давным‑давно был один корабль, — сказал ученый некоторое время спустя. — Человеческий корабль, летевший по своим делам по человеческой трассе, а эльфы напали, уничтожили его и убили всех, кто в нем был. Почему?

— Что вы хотите за этот корабль?

— Значит, вы понимаете про плату. Плата — это когда что‑то дают за что‑то другое.

— Понимаю. — Лицо эльфа было бесхитростным, похожим на маску, продолговатые глаза — словно очи жемчужнокожего Будды. Святого. — Что вы попросите? И каков будет мир с вами? Что вы зовете миром?

— Вы хотите сказать, то, что называем миром мы, не похоже на то, что им зовете вы?

— Именно.

— Ну, это важно понять, верно? Прежде чем мы заключим соглашения. Мир значит отсутствие войны.

— Этого недостаточно.

— Ну, это значит, что вам не грозят враги.

— Этого недостаточно.

— А чего достаточно?

Бледное лицо уткнулось в пол, еще куда‑то.

— Чего достаточно, Саитас?

Эльф все разглядывал пол, далеко‑далеко от вопрошавшего.

— Мне нужно поговорить с Де Франко.

— С кем?

— С Де Франко. — Эльф поднял глаза. — Де Франко привез меня сюда. Он солдат, он поймет меня лучше, чем вы. Он еще здесь?

Полковник протянула руку и остановила запись. Она была из Назтака. На ее столе стояла табличка с именем Агнес. Она умела перерезать горло десятком способов, устроить диверсию или погром на уровне от тончайшего компьютерного взлома до грубой тактики подрыва, говорила на десятке языков, досконально знала каждую культуру, с которой когда‑либо имела дело, смыкая Научное бюро и армию. Более того, она была полковником из Назтака, при мысли о чем Де Франко бросало в дрожь. Это подразделение службы не могло похвастаться большим числом высокопоставленных офицеров; надо было выйти живым не менее чем из десяти полевых заданий, чтобы дослужиться до чина выше номинального лейтенантского, которых было пруд пруди. И ей это удалось. Она была офицер с большой буквы, и, как бы ни менялась политика штаба, то была скала, вокруг которой вращалось множество других тел: возможно, это давало ей право подчиняться лишь приказам объединенного командования, ближайшие представители которого находились в месяцах полета отсюда. А это означало почти полное отсутствие каких‑либо приказов и полную свободу действий, которой пользовалась назтак. Темная лошадка. Джокер в рукаве. Были армейские, были спецагенты без определенного прикрепления, были космические войска, Союза и Альянса, и армейские союзные были их частью; особняком и выше стояли Альбез и разведывательная служба Союза, и была эта ширококостная рыжеволосая женщина, в прямом подчинении у которой находилась жалкая горстка людей и бог знает чего еще, горстка назтаков, гуляющих где‑то по Эльфляндии, и каждый из них действовал независимо и доставлял эльфам столько же хлопот, сколько целая база армейских.

Де Франко знал. Как‑то раз он сунулся в ту степь. Он лучше многих знал, что нужно, чтобы пережить такую подготовку, не говоря уж о требуемых десяти заданиях, чтобы получить повышение и покончить с полевой службой, знал, какой ум скрывается за этим обветренным лицом, и знал, что такими, как он, спецагентами‑лейтенантами она закусывает перед обедом.

— Как вы произвели на него такое впечатление, лейтенант?

— Я не старался, — осторожно ответил Де Франко. — Мэм, я просто пытался не волновать его и доставить его живым, как было приказано. Но я один имел с ним дело, мы решили, что это вернее всего; может быть, он считает меня чем‑то большим, чем я есть.

— Поздравляю, вы неплохо справились.

В этом была определенная доля иронии, он готов был поручиться. Ни одному назтаку не удалось то, что удалось ему, и он ощущал легкое напряжение.

— Да, мэм.

— «Да, мэм». Понимаете, всегда существует вероятность, что вы притащили к нам полного психа. Или эльфы избрали необычный способ заманить нас в ловушку. Или это эльф, который не слишком счастлив оттого, что его связали и подсунули нам, и хочет поквитаться. Вот то, что приходит в голову мне.

— Да, мэм.

Де Франко думал обо всем этом, лицом к лицу с полковником, пытаясь чувствовать себя вольно, как приказала ему полковник. Но ее худое лицо было запечатано и непроницаемо, как лицо эльфа.

— Знаете, чем они заняты в эту самую минуту? Массированной атакой. Лупят по линии фронта около Сорок пятой всем, что у них есть. Восьмая осаждена. Мы пустили в ход авиацию. Они понесли более чем двухтысячные потери, но удары с воздуха не остановили их. Дельта приняла на себя лобовой штурм и отразила его. Были потери. Солдат по фамилии Херз. Из вашей части.

Дибс. О господи!

— Погиб?

— Погиб. — Глаза у полковника были холодные и бесстрастные. — Дошли вести. Я знаю, для вас это не просто статистика. Но именно это происходит. Мы получили два сигнала, исходящих от эльфов. Но не знаем, какой из них действителен. Мы имеем на руках инопланетянина, который заявляет о своих полномочиях, и взят он с немалыми усилиями в том самом месте, где идет атака.

Дибс. Погиб. В воздухе, казалось, разлился холод, в этом безопасном неприступном месте далеко от настоящего мира, грязи, бункеров. Дибс перестал жить вчера. Сегодня утром. Когда‑то. Дибса не стало, а мир этого даже не заметил.

— Другие соображения приходят в голову ученым, — продолжала полковник. — Что смертельно их разобидело, Де Франко, так это вот какие слова инопланетянина. «Де Франко сможет лучше меня понять». Вы меня слушаете, лейтенант?

— Да, мэм.

— Поэтому Бюро связалось с секретарем, секретарь связался по переговорнику с генерал‑майором, все это было в пятнадцать ноль‑ноль вчера, а сегодня в два ночи они напустили на это дело меня. Вы представляете, скольким людям вы утерли нос, лейтенант? И какую тревогу вызывает эта заваруха на фронте?

— Да, мэм.

— Уверена, вы надеялись на награду, а может быть, и на что‑то большее, не так ли? Не могу вас винить. Так вот, я взяла это дело в свои руки и перевела вас к себе, потому что я могу так поступать и потому что верховное командование всерьез обеспокоено, как бы этот эльф не отправился к своим эльфийским праотцам, если Бюро будет слишком на него давить и нажимать. Так что давайте по возможности не будем его раздражать. Он хочет говорить с вами. Бюро хочет донести до вас следующее, но я сказала им, что сама дам вам все разъяснения, потому что они начнут заумствовать, а я хочу быть уверена, что вы уяснили суть, — так вот, все очень просто: вы имеете дело с инопланетянином, и вы увидите — не все, что он говорит, имеет смысл.

— Да, мэм.

— Перестаньте да‑мэмкать, лейтенант, черт вас побери, просто отвечайте и смотрите мне в глаза. Мы сейчас говорим про общение.

— Да… — Он едва не сказал «мэм».

— У вас есть голова на плечах, Де Франко, это видно из вашего личного дела. Вы сами едва не попали в Специальную службу, вам по‑настоящему этого хотелось, верно? Но вам помешал проклятый психоз на почве страха взять на себя высшую ответственность. И страх закончить награжденным — посмертно. Скажете, нет? Он измучил вас, и вы пошли в спецагенты, где можно исполнять чужие приказы и все равно разыгрывать из себя дурацкого героя и что‑то себе доказывать, — я права? Наверняка права, у меня тут ваш психопортрет. Теперь я оскорбила вас, и вы сидите и багровеете. Но я должна знать, с чем имею дело. Мы вошли в клинч. Мы несем жертвы. Ну, как, у нас с вами будут трудности?

— Нет. Я понимаю.

— Хорошо. Очень хорошо. Как думаете, сможете вы отправиться в ту комнату, к эльфу, и разговорить его? Точнее, сможете вы принять решение, сможете ли войти туда, зная, сколько всего лежит у вас на плечах?

— Я же не…

— Мне плевать, что вы из себя представляете, Де Франко. Я хочу знать, есть ли вообще в словаре этого эльфа такое слово, как «переговоры». Я поручаю вам быть начеку. Я хочу, чтобы вы сели с ним один на один и просто поговорили. Это все, что от вас требуется. Может быть, благодаря вашему прошлому из этого выйдет какой‑то толк. Но не исключено, что, если вы просто будете говорить от имени Джона Де Франко и попытаетесь склонить этого эльфа к соглашению, получится лучше всего. Вы понимаете, когда правительство посылает переговорщика — или кого‑то в этом роде, — это личность незаурядная. Эта личность, пожалуй, самый умный, хитрый, прожженный лис, какой у них есть, и он, возможно, передергивает карты. Мы не знаем, что у этого лиса на уме и как он думает, и когда вы сядете рядом с ним, то будете говорить с умом, которому известно о человечестве куда больше, чем нам об эльфах. Вы будете говорить с эльфийским экспертом, который ведет с нами игру. Который внимательно нас изучает. Вам это понятно? Что скажете?

— Я боюсь.

— Это хорошо. Вы понимаете, что мы не посылаем самого выдающегося и опытного человека на двух ногах. И к этому нас этот крайне хитрый эльф вынудил. Вы это понимаете? Пока что он играет на нас как на клавиатуре. И как вы с этим справитесь, а, лейтенант Де Франко?

— Я буду задавать ему вопросы, а ответов буду давать как можно меньше.

— Неправильно. Вы позволите ему говорить. Вы будете крайне осторожны в том, что спрашиваете. Все, что вы спрашиваете, с головой выдает все ваши тайны, как будто вы сами ему их рассказываете. Все, что вы делаете и говорите, связано с культурой. Если он знает свое дело, он выжмет вас, как губку. — Полковник закусила губу. — Черт, вам ведь не справиться с этим, верно?

— Я понимаю, по поводу чего вы меня предостерегаете, полковник. Я не уверен, что я могу это сделать, но я попытаюсь.

— Не уверены, что можете это сделать. Быть может, от этого зависит мир. И несколько миллионов жизней. Ваша команда там, на фронте. Будем говорить об этом так. А вы боитесь и выказываете свой страх, лейтенант; вы чересчур откровенны, черт побери, неудивительно, что вас признали негодным. В вас нет стержня, нет того, к чему можно обратиться, когда я сбиваю вас с толку, а я ведь на вашей стороне. Может, вы и чертовски хороший спецагент, безумно отважный, я знаю, у вас есть награды. А эта ваша боязнь снарядов, может быть, и заставляет вас выкладываться изо всех сил, когда начинает припекать. Хороший ты парень. Честно. Если эльфу нужен образчик человека, мы можем поступить хуже. Просто иди туда, сынок, разговаривай с ним и будь самим собой, вот и все.

— Нас будут прослушивать.

Де Франко посмотрел на полковника со значением, пытаясь поднять себя в ее глазах, сделать вид, что он не совсем уж полный дурак.

— Еще бы тебя не прослушивали. Охрана сразу за дверями, если вдруг понадобится. Но если ты спугнешь эльфа, я тебя сгною.

— Я не об этом. Я о том, что если у меня получится его разговорить, будет точная запись.

— A‑а. Что ж. Да. Будет, безусловно. И да, я тоже хитрая лиса, лейтенант, не хуже эльфа, не сомневайся. А поскольку я на твоей стороне, я хочу, чтобы ты у меня был подготовлен. Но я намерена оказать тебе всю поддержку, какая только потребуется, — если что‑то будет нужно, просто передай ребятам, и лучше бы им расстараться. Я выдаю тебе карт‑бланш на все, что касается научного крыла. Захотят жаловаться — пусть жалуются сюда. Ты же просто будь с ним сам собой, действуй осмотрительно, не позволяй ему перехитрить тебя и не заводи его.

— Есть, мэм.

Еще один медленный, проницательный взгляд и кивок.

Дозволение уйти.

IV

Далек ли той ямы конец, что мы роем?

Конца ей не будет, мой друг.

А жар почему опаляет порою?

Так ад недалече, мой друг.

— Эта полковник, — говорит эльф, — это ее солдаты там, за дверью.

— В яблочко, — отвечает Де Франко.

— Это не самый высший ранг.

— Нет. Не самый. Даже на этой планете. — Руки Де Франко разжимаются и сжимаются, переплетенные, с побелевшими костяшками. Голос звучит спокойно. — Но это серьезная власть. Она не одна. Есть и другие, от имени которых она действует. Это они послали меня сюда. Я понял это.

— Я путаюсь в ваших отношениях.

— Политика. Все это политика. «Шишки» прикрывают своих. — Де Франко на ходу меняет слова. — Есть некоторые вещи, с которыми они должны считаться. Должны делать. Например, если они не примут предложения мира — дома поднимется большая буча. Человеческий космос огромен. Но война… люди хотят прекратить ее. Я знаю это. У людей ошибку не замолчишь. Слишком много у нас частных интересов… У нас есть ученые и полдюжины разнообразных командующих…

— И они все прекратят воевать?

— Да. Моя сторона прекратит. Я уверен, что прекратит. — Де Франко сжимает руки сильнее, как будто озноб уже пробрал его до костей. — Если мы сможем предложить им что‑нибудь, какое‑нибудь решение. Вы должны понимать, о чем они думают. Если где‑нибудь есть проблема, она может вырасти. Ведь могут же быть и другие, вы когда‑нибудь задумывались над этим? А вдруг еще какая‑нибудь раса сейчас как раз крутится поблизости… Такое случалось. Вдруг наша маленькая война мешает им? Мы живем в большом доме, вы это уже поняли? Вы молоды, вы, со своими кораблями, юная сила космоса. Видит бог, мы совершали ошибки, но на этот раз первую сделали не мы.

Мы пытаемся остановить войну. Все это время мы пытаемся остановить войну.

— Я верю тебе, вот чему, — говорит эльф. — Не полковнику. Не вашим словам о договоре. Не вашему миру. Тебе. Слова — не вера. Что вы делаете — вот вера. Что вы делаете, покажет нам.

— Я не могу!

— Я могу. Это важно для меня, а не для тебя. Наша маленькая война. Не понимаю, как ты можешь так об этом думать.

— Только посмотри! — Де Франко в отчаянии обводит рукой комнату, мир. Вверх. — Он такой большой. Неужели ты не понимаешь? И одна планета, один кусок скалы. Это маленькая война. Неужели она того стоит? Неужели она стоит такого дурацкого упрямства? Стоит того, чтобы на ней погибнуть?

— Да, — говорит эльф просто, и ни в зеленых, как море, глазах, ни в белом лице нет ни гнева, ни порицания.

Де Франко отсалютовал и вышел и ждал до тех пор, пока ординарец полковника не поймал его в коридоре и не выдал конвою все необходимые разрешения, поскольку никто не мог расхаживать по этой базе без конвоя. («Но эльфы же в двухстах километрах внизу, — подумал Де Франко, — а с кем еще нам воевать?») В коридорах он увидел черную форму элиты Союза и голубую звездоплавателей Альянса, и унылую коричневую армейских офицеров, и белую с бледно‑голубой двух Научных бюро, но все, что он ощущал, — это неуловимый мир: черт побери, может, нам и нужна эта война, может, она заставляет человечество говорить друг с другом, они там сытые и гладкие и в глаза не видели грязи; но в коридорах была толчея. Но на лицах людей, целеустремленно двигающихся в то или иное место, было напряженное выражение, и в воздухе висело ощущение, как будто коллективный разум что‑то задумал, как будто вокруг него происходит что‑то безмолвное, тайное, критическое. «Атака на передовой», — подумал он и вспомнил другой раз, когда атака началась на одном рубеже и стремительно распространилась еще на дюжину, а ракеты все вышли. И город погиб.

И эльфийских детей, малышей, обнимающих друг друга, и птиц, парящих в вышине, и Дибса — Дибса, лежащего в своем скафандре словно испорченный механизм: когда в тебя попадают, то попадают в щиток шлема и ты лишаешься лица, но даже не узнаешь об этом, или в сочленение, и тогда ты истекаешь кровью, запертый в неисправной оболочке, просто лежишь и истекаешь кровью. Он слышал о том, как умирали таким образом мужчины и женщины, все слыша в своих наушниках, разговаривая со своими друзьями и все равно уходя в одиночку, в одиночку в своем проклятом скафандре, который заслонял небо и воздух…

Его провели по туннелям, которые были отлиты и закалены за ночь, сооружение подобного уровня, которое так и не появилось нигде на передовой. Огни горели ярко, полы, по которым ступали бравые офицеры, были сухими; в конце оказались новехонькие двери, перед которыми с оружием на изготовку стояли охранники…

«Боятся нас?» У Де Франко снова возникло чувство нереальности, он заморгал, когда ему велели показать жетоны и удостоверения, чтобы пройти внутрь, несмотря на приказы полковника, данные конвою.

Потом его провели внутрь и дальше, в еще один коридор, где были еще охранники. Сотрудники Альбеза. Службы безопасности Альянса. Разведка и спецслужбы. В самом воздухе висел какой‑то холодок здесь, где были одни лишь эти мундиры. Эльф был у них. У кого же еще? Он стал дипломатической собственностью, а армейские с генералами не имели к этому никакого отношения. Он был на территории Финн. Службы безопасности и Наземной тактики требовали, чтобы армейские прикрывали их только сверху, но не изнутри здания. У Финн было начальство, но соседям по иерархии она не подчинялась. Даже Альбезу. Сдержки и противовесы в объединенном командовании на расстоянии слишком многих световых лет от дома, чтобы рисковать мелким диктаторством. Он только что переступил границу и с тем же успехом мог бы находиться совершенно на другой планете.

И явно о его появлении предупредили заранее, потому что здесь были и мрачные типы из Научного бюро, и тот, кто пропустил Де Франко, едва взглянул на удостоверение. Смотрел он на его лицо, долго и пристально, и это был тот самый интервьюер из Ксенобюро, чей голос звучал на пленке.

— Удачи, — пожелал он.

И появился майор из Назтака, сурового вида черный мужчина в назтаковском хаки, совершенно не похожий на штабного. Он взял папку с разрешениями и взглянул на нее и на Де Франко темным взглядом, крепко сжав квадратные мускулистые челюсти.

— Полковник дала вам три часа, лейтенант. Распорядитесь ими с толком.

— У нас больше одного правительства, — говорит Де Франко эльфу, тихо, горячо. — Мы враждовали в прошлом. Мы вели войны. Мы заключили мир и работаем вместе. Может быть, мы снова будем воевать, но все надеются, что не будем, и вероятность этого растет и растет. Война обходится дорого. Здесь все слишком открыто, и именно это я пытаюсь объяснить тебе. Начинаешь войну и не знаешь, кто еще может тебя слышать.

Эльф откидывается на стуле, закинув одну руку на спинку. Он смотрит на Де Франко, и лицо его серьезно как никогда.

— Ты и я, ты‑и‑я. Мир был целым, пока вы не нашли нас. Как могут люди делать вещи, которые не имеют смысла? Вся вещь целиком имеет смысл, части ее — полное безумие. Нельзя превратить часть одной вещи в другую, листьям не стать перьями, ваш разум не сможет стать нашим разумом. Я вижу наши ошибки. Я хочу избавиться от них. Тогда эльфы не будут ошибаться, и вы не будете ошибаться. Но вы называете все это маленькой войной. Погибших всего несколько. Вас так много. Вам нравится ваша ошибка. Вы не расстанетесь с ней. Вы будете лелеять ее. И этих других встретите с ней. Но они увидят это, разве нет, когда посмотрят на вас?

— Это безумие!

— Когда мы с вами встретились, мы подразумевали «мы». Это была первая наша огромная ошибка. Но и ваша тоже.

Де Франко вошел в комнату, где держали эльфа, — роскошную комнату, комнату наземного гражданского, с постельным бельем в какой‑то желто‑зеленый узорчик, которое свободно свисало на наземный манер. И среди этого буйства красок на кровати, поджав ноги, сидел эльф, безмятежно, не обращая внимания на то, что открылась дверь и кто‑то вошел внутрь, пока не забрезжила и не разрослась искра узнавания. Это было первое подобие человеческой эмоции, буквально единственная эмоция, которую эльф проявил при виде Де Франко. Разумеется, вокруг были камеры, которые записывали это, записывали все. Так сказала полковник, и эльф, возможно, тоже об этом знал.

— Саитас. Ты хотел меня видеть.

— Де Франко.

Лицо эльфа снова застыло в непроницаемости.

— Мне сесть?

Ответа не последовало. Де Франко подождал, сам не осознавая сколько, потом уселся на стул у стола и уперся локтями в белую пластиковую столешницу.

— С тобой хорошо обращаются? — спросил Де Франко, для камер, нарочито, для полковника.

«Черт тебя дери, я не дурак, я могу играть в вашу поганую игру, полковник, я сделал то, что не удалось Назтаку, верно? Так что берегитесь меня».

— Да, — ответил эльф.

Его руки мирно покоились на обтянутых багряным одеянием коленях. Он уткнулся в них взглядом и снова поднял глаза.

— Я старался обращаться с тобой нормально. Мне казалось, я так и делал.

— Да.

— Зачем тогда ты позвал меня?

— Я солдат, — сказал эльф, свесил ноги с края кровати и поднялся. — Я знаю, что и ты тоже. Думаю, ты лучше меня поймешь.

— Я об этом не знаю. Но выслушаю. — У него мелькнула мысль о том, что его возьмут в заложники, о какой‑нибудь бессмысленной вспышке насилия, но он сделал вид, что задавил ее, и махнул рукой на другой стул. — Не хочешь присесть? Пить хочешь? Тебе принесут.

— Я сяду с тобой. — Эльф подошел и опустился на второй стул и уткнулся локтями в столешницу. На свету явственно заметны стали синяки на его запястьях. — Я думал, тебя уже могли отправить обратно на фронт.

— Мне дали немного времени. Ну, то есть… — («Не разговаривай с ним, — велела полковник. — Пусть говорит он».) — Три часа. Время. Ты не просто так захотел со мной увидеться. Тебе что‑то нужно? Или просто поговорить. Я согласен и на это тоже.

— Да, — проговорил эльф медленно своим напевным шелестящим голосом. И посмотрел на него зелеными, как море, глазами. — Ты молод, Де Франко? Ты кажешься мне молодым человеком.

Это выбило Де Франко из равновесия.

— Я вовсе не так уж и молод.

— У меня есть сын и дочь. А у тебя?

— Нет.

— Родители?

— Зачем тебе это знать?

— У тебя есть родители?

— Мать. Далеко отсюда.

Ему не нравился этот допрос. Письма — вот и все, что Надя Де Франко получала от него, да и то нечасто, и слава богу, что у нее есть сыновья поближе. Де Франко сидел и смотрел на эльфа, который за два простых вопроса проник сквозь его защиту и умудрился задеть за живое, и вспомнил, что Финн предупреждала его.

— А у тебя, эльф?

— Родители живы. Да. Много родных?

Черт, какого солдата они раздели донага, постигая эту часть человеческого языка? В чью душу влезли?

— Кто ты такой, Саитас? Почему тебя вот так выдали?

— Чтобы заключить мир. Саитас всегда так делают.

— Вот так, связанными?

— Я пришел, чтобы стать твоим пленником. Ты понимаешь это.

— Ну да, это сработало. Я мог бы застрелить тебя; я не говорю, что сделал бы так, но мог бы, если бы не это. Это был умный ход, полагаю, что так. Но, черт побери, ты мог бы сперва дать нам знать. Вы свалились на нас как снег на голову, в темноте — напрашивались на то, чтобы оторвать вам башку. Почему вы не воспользовались радио?

Зеленые, как море, глаза, заморгали.

— Другие спрашивали меня об этом. Ты бы тогда пришел?

— Ну, пришел бы кто‑то другой. Послушай, ты поговорил бы с ними на человеческом языке, они выслушали бы и придумали что‑нибудь куда более надежное.

Эльф смотрел, полный своих собственных неясностей.

— Брось, они ведь вышвырнули тебя оттуда? Они твои враги?

— Кто?

— Те, которые оставили тебя там, на холме.

— Нет.

— Неужто друзья? Друзья оставили тебя там?

— Они согласились со мной. Я согласился остаться там. Я больше всего боялся, что ты застрелишь их. Но ты отпустил их.

— Черт, послушай, я просто выполняю приказы.

— И приказы побудили тебя отпустить их?

— Нет. Мне приказано говорить при малейшей возможности. Послушай, я, лично я, никогда не хотел убивать вас. Я не стал бы, будь у меня выбор.

— Но убивал же.

— Елки‑палки, вы сбивали наши корабли. Может быть, с вашей стороны тоже не было личной вражды, но мы были твердо уверены, что вы не можете поступать так по обычаю. Все, что вам, черт побери, надо было сделать, это убраться и оставить нас в покое. Вы потрясли мир, эльф. Может быть, не большую его часть, но вы убили больше тысячи человек на том, самом первом, корабле. Тридцать тысяч на той базе, ради всего святого, да не смотри ты на меня так!

— Это была ошибка.

— Ошибка. — Де Франко обнаружил, что руки у него трясутся. Нет. Не повышать голоса. Не выходить из себя. («Будь самим собой, малыш». Снисходительно. Полковник знала, что это ему совсем не по зубам. И он знал.) — Разве большинство войн — не ошибки?

— Ты так считаешь?

— Если это ошибка, разве мы не можем положить ей конец? — Он ощущал внимание незримых слушателей, дипломатов, ученых — он, спецагент, ведет разговор с эльфийским переговорщиком и все портит, запарывает все дело. («Будь самим собой». Полковник сошла с ума, эльф тоже, война и весь мир тоже, а он отчаянно продирался вперед, пробуя то хитрость, то карикатурную бесхитростность на дипломате, для которого первая шита такими же белыми нитками, как и вторая.) — Понимаешь, все, что нужно сделать, это сказать «хватит», и можно немедленно остановить стрельбу, свернуть все это, а потом начинать разговоры о том, как нам все уладить. Ты говоришь, что ты за тем и пришел. Ты пришел по адресу. Все, что тебе нужно сделать, это убедить ваших остановиться. Они же там убивают друг друга, ты знаешь это? Ты пришел сюда договориться о мире. А они наседают на нас по всему фронту. Я только что узнал, что потерял друга. Одному богу известно, что там теперь. Это глупо. Если можешь остановить это, так останови.

— Я расскажу тебе, что такое мир по‑нашему. — Эльф безмятежно поднял лицо, развел руками. — Здесь ведь есть камера, верно? По меньшей мере, микрофон. Они слушают.

— Да. У них есть камера и микрофон. Я уверен, что слушают.

— Но именно твое лицо я вижу. Твое лицо для меня — все человеческие лица. Они могут слушать, но говорю я с тобой. Только с тобой. И это и есть мир по‑нашему. Война прекратится, мы снова построим корабли и выйдем в космос, и не будем больше враждовать. Ошибки больше не будет. Вот мир, какого я хочу.

— Так как нам его добиться? — («Будь самим собой, малыш». Де Франко отступился от себя. «Не смотри на кожу, не смотри на инопланетное лицо, просто говори, говори, как будто с человеком, не беспокойся о протоколах. Давай, малыш».) — Как нам остановить войну?

— Я же сказал. Они слышали.

— Да. Они слышали.

— У них есть два дня, чтобы заключить мир.

У Де Франко вспотели ладони. Он стиснул пальцы на сиденье стула.

— А что будет потом?

— Я умру. Война продолжится.

(«Боже, что теперь‑то мне делать, что говорить? Как далеко я могу зайти?»)

— Послушай, ты не понимаешь, сколько времени уходит у нас на то, чтобы принять решение. Нам понадобится куда больше, нежели два дня. Они же умирают там, твой народ гибнет на наших рубежах, и все это напрасно. Останови это. Поговори с ними. Скажи им, что мы готовим переговоры. Прекрати это.

Щелочки глаз моргнули, оставаясь в своей буддоподобной задумчивости, устремленные в бесконечность.

— Де Франко, придется заплатить.

(«Думай, Де Франко, думай. Задавай правильные вопросы».)

— Что заплатить? От чьего имени ты говоришь? От имени всех вас? Города? Района?

— Одного мира будет достаточно для вас — нет? Вы уйдете. Вы сниметесь, и мы не увидим друг друга до тех пор, пока мы снова не отстроим корабли. Вы начнете уходить — как только мой мир настанет.

— Отстроите корабли, ну надо же. И снова нападете на нас?

— Нет. Война — ошибка. Другой войны не будет. Одной достаточно.

— Но все согласятся?

— Все согласны. Я назову тебе мое настоящее имя. Анган. Анган Анассиди. Мне сорок один год. У меня есть сын по имени Агаита, дочь по имени Сайиди, я появился на свет в городке Даогисши, он теперь сгорел. Мою жену зовут Ллаотай Сохайль, она родилась в том городе, где мы живем сейчас. У моей жены я единственный муж. Моему сыну двенадцать, дочери — девять. Сейчас они живут в городе только с моей женой и моими и ее родителями. — Голос эльфа обрел неуловимую музыкальность, когда он произносил имена, и она исчезла не сразу, делая неразборчивыми слова человеческого языка. — Я написал… я сказал им, что все им напишу. Я умею писать на вашем языке.

— Кому сказал?

— Людям, которые спрашивали меня. Я записал все.

Де Франко смотрел на эльфа, на лицо, безупречное и бесстрастное, как у статуи.

— Кажется, я тебя не понимаю. Я запутался. Мы говорим о фронте. Мы говорим о том, что твоя жена и дети могут быть в опасности, так? О том, что моих друзей, может быть, сейчас убивают. О падающих снарядах и подрывающихся людях. Мы можем что‑нибудь с этим сделать?

— Я здесь для того, чтобы заключить мир. Я — саитас. Дар тебе. Я — плата.

Де Франко захлопал глазами и покачал головой.

— Плата? Кажется, я этого не понимаю.

Долго было тихо.

— Убей меня, — сказал эльф. — Затем я и пришел. Чтобы стать последним погибшим. Саитасом. Чтобы стереть ошибку.

— Черт, нет. Нет. Мы не расстреляем тебя. Послушай, эльф, мы только хотим положить конец войне. Нам не нужна твоя жизнь. Никто не хочет тебя убивать.

— Де Франко, у нас не осталось больше ресурсов. Мы хотим мира.

— И мы тоже. Послушай, мы просто заключим соглашение — соглашение, понимаешь?

— Я и есть соглашение.

— О господи, соглашение — это клочок бумаги. Мы пообещаем друг другу мир, вы пообещаете не нападать на нас, мы пообещаем не нападать на вас, мы установим границы между нами, и ты отправишься домой к жене и ребятишкам. И я отправлюсь домой, и дело с концом. Никаких больше смертей. Никаких убийств.

— Нет. — Глаза эльфа блеснули за бледной маской. — Нет, Де Франко, не надо бумаги.

— Мы заключаем мир чернилами на бумаге. Мы записываем мир, устанавливаем соглашения, и этого довольно; мы исполняем то, что обещаем исполнить.

— Тогда запиши это на вашем языке.

— Тебе придется подписать договор. Подписать на нем свое имя. И соблюдать условия. Вот и все, понимаешь?

— Два дня. Я подпишу вашу бумагу. Я заключу ваш мир. Он — ничто. Наш мир — во мне. И я здесь, чтобы дать его.

— Черт побери, мы не убиваем людей ради соглашения.

Глаза цвета моря заморгали.

— Неужели одного так трудно, а миллионы — так легко?

— Это не одно и то же.

— Почему?

— Потому что… потому что… послушай, война затем, чтобы убивать, мир — чтобы оставаться в живых.

— Я не понимаю, зачем вы воюете. Все, что вы делаете, для нас бессмыслица. Но я думаю, мы почти понимаем. Мы говорим друг с другом. Мы употребляем одни и те же слова. Де Франко, не надо больше нас убивать.

— Только тебя. Только тебя, так, да? Черт подери, это безумие!

— Чаша пойдет. Или пистолет. Что угодно. Де Франко, разве ты не убивал нас раньше?

— Господи, это совсем другое дело!

— Ты говоришь, для вас довольно бумаги. Эта бумага перечеркнет все ваши ошибки и заключит мир. Но нам бумаги недостаточно. Я никогда не поверю ей. Вам придется заключить и мой мир тоже. Тогда обе стороны будут знать, что это по‑настоящему. Но должен быть саитас и от людей тоже. Кто‑то должен стать саитасом от имени людей. Кто‑то должен пойти к нам.

Де Франко сидел, сцепив руки.

— Ты хочешь сказать, отправиться к вам и отдать свою жизнь.

— Последняя смерть.

— Елки‑палки, да вы психи. Долго же ты ждал, эльф.

— Ты не понимаешь.

— Это уж точно, не понимаю. Чертовы кровожадные психи!

Де Франко взмахнул руками — встать, уйти от этого безгранично терпеливого и нечеловеческого лица, лица, на котором каким‑то образом появились неуловимые выражения, от этого голоса, который заставлял его забыть, откуда впервые появились слова. А потом он вспомнил о слушателях, слушателях, делающих пометки, о полковнике, которая смотрела на него из‑за своего стола. Информация. Победить — не результат. Вопросы — вот результат. Выяснить, на что они способны. Мир перестал быть целью. Они имели дело с безумцами, с душами, которые не знают мира. С эльфами, которые гибли назло неприятелю. Которые кончали с собой шутки ради и ни в грош не ставили чужую жизнь.

Он остался на своем стуле. Сделал еще один вдох. Собрался с мыслями и вспомнил еще одно, о чем стоило узнать.

— Что вы сделали с пленниками, у которых учились языку, а? Расскажи мне.

— Мертвы. Мы поднесли им чашу. По одной, когда они захотели этого.

— Правда?

И снова разведенные руки, изящные пальцы.

— Я здесь за все ошибки. Сколько бы за них не пришлось платить.

— Черт побери, эльф!

— Не называй меня так. — В голосе послышалась слабая мелодия. — Помни мое имя. Помни мое имя. Де Франко…

Он должен подняться. Он должен подняться и скрыться от этого инопланетянина, скрыться от этого взгляда. Он резко отодвинулся от стола и посмотрел обратно — эльф отвернулся. От саитаса Ангана пахло чем‑то сухим и пряным, как будто специями. Глаза ни на миг не раскрывались полностью, лимонные щелки. Они следили за ним.

— Поговори со мной, — сказал эльф. — Поговори со мной, Де Франко.

— О чем? О том, чтобы передать вам одного из нас? Не дождетесь. Черта с два. Мы не психи.

— Тогда война не прекратится.

— Вы все сдохнете, все до единого!

— Если таковы ваши намерения, — сказал эльф, — да. Мы не верим, что вы хотите мира. У нас больше не осталось надежды. Поэтому я пришел сюда. А последние из нас начали погибать. Это не тихая смерть. Наши сердца не остановятся. Мы будем сражаться.

— Там, на фронте, ты имеешь в виду.

— Я буду умирать так долго, как вы захотите, здесь. Я не остановлю свое сердце. Саитас не может.

— Черт побери, мы не этого добиваемся! Это не то, чего мы хотим.

— Вы тоже не можете останавливать ваши сердца. Я знаю это. Мы не жестоки. Я все еще надеюсь на тебя. Все еще надеюсь.

— Ничего не получится. Мы не можем этого сделать, понимаешь ты меня? Это против наших законов. Законов, понимаешь?

— Законов.

— Добро и зло. Мораль. Господи, убийство — это зло.

— Значит, вы натворили много зла. Вы тоже сделали ошибку, Де Франко. Ты же солдат, как я. Ты знаешь, чего стоит жизнь.

— Еще как знаю. И я до сих пор жив.

— Мы отклонились. Мы запутались. Ты умрешь за войну, но не за мир. Я не понимаю.

— Я не понимаю. Вы считаете, что мы вот так возьмем какого‑нибудь бедолагу и выдадим его вам.

— Тебя, Де Франко. Я прошу тебя заключить мир.

— Дьявол. — Он покачал головой, подошел к двери — к черту полковника, к черту слушателей. Его рука на ручке двери тряслась, и он боялся, что это было заметно. Положить конец войне. — Давай, говори дальше.

Дверь распахнулась. Он ожидал охранников. Ожидал…

За дверью был пустой коридор, чистый кафельный пол. На кафеле темнело что‑то круглое, со своеобразной симметрией и безобразием вещи, предназначенной убивать. Граната. Целая.

У него екнуло сердце. Он ощутил косяк, вжавшийся в бок. На коже выступил ледяной пот, кишки начали таять. Он застыл, глядя на гранату, но та не исчезала. Все тело, с головы до ног, охватила дрожь, как будто из гранаты уже выдернули чеку.

— Полковник Финн. — Обернувшись в проеме двери, он орал в незримые объективы камер. — Полковник Финн! Выведите меня отсюда!

Никто не ответил. Ни одна дверь не открылась. Эльф сидел и смотрел на него с выражением, наиболее близким к страданию из всех эмоций, которые он до сих пор выказывал.

— Полковник! Полковник, чтоб вам!

И снова тишина. Эльф поднялся на ноги и стоял, глядя на него словно бы в недоумении, как будто подозревал, что стал свидетелем какого‑то человеческого умопомешательства.

— Они оставили нам подарок, — сказал Де Франко. Голос у него дрожал, и он попытался унять дрожь. — Они оставили нам подарочек, мать их так, эльф. И заперли нас здесь.

Эльф смотрел на него, и Де Франко вышел в коридор, нагнулся и, подняв смертоносный черный цилиндр, показал его.

— Это из ваших, эльф.

Тот стоял в проеме. Его опущенные глаза были глазами изваяния земного святого, поднятые же вверх казались пятнами цвета на белой коже. Длинные пальцы без ногтей коснулись косяка, эльф задумчиво рассматривал его и человеческое вероломство.

— Таковы их обычаи?

— Не мои. — Он крепко сжал в руке цилиндр, похожий и непохожий в своей смертоносности на все прочее оружие, с которым ему доводилось иметь дело. — Совсем не мои.

— Ты не можешь выйти.

Потрясение ошеломило его. Мгновение он ничего не соображал. Потом дошел по коридору до главной двери и подергал ее.

— Заперто, — бросил он через плечо эльфу, который последовал за ним в коридор. Двое вместе. Де Франко пошел обратно, дергая по пути все двери. На него нашло странное оцепенение. Коридор стал ирреальным, спутник‑эльф, как и он, словно перенесся из какого‑то другого места. — Черт побери, что вы задумали?

— Они согласились, — сказал эльф. — Они согласились, де Франко.

— Они спятили.

— Одна дверь все еще закрывается, верно? Ты можешь защититься.

— Ты все еще стремишься к самоубийству?

— Ты будешь в безопасности.

— Чтоб им провалиться!

Эльф обхватил себя руками, как будто тоже чувствовал озноб.

— Полковник дала нам время. Оно прошло?

— Еще нет.

— Идем, сядем вместе. Сядем и поговорим. Друг мой.

— Пора? — спрашивает эльф, когда Де Франко снова смотрит на часы. И Де Франко поднимает глаза.

— Пять минут. Почти.

Голос у Де Франко хриплый.

В руке у эльфа клочок бумаги. Он протягивает его. На столе между ними лежит ручка. Рядом с гранатой.

— Я написал твой мир. И поставил под ним свое имя. Теперь ты.

— Я — никто. Я не могу подписать соглашение, клянусь Богом. — Лицо у Де Франко белое. Губы дрожат. — Что ты написал?

— Мир, — говорит эльф. — Я просто написал «мир». Нужно еще что‑то?

Де Франко берет бумажку. Смотрит на нее. И внезапно хватает ручку и тоже подписывает ее, бешеным росчерком. И откладывает ручку.

— Вот, — говорит он. — Вот, будем им мое имя. — И миг спустя: — Если бы я мог поступить по‑иному… О Господи, мне страшно. Мне страшно.

— Тебе не нужно идти в мой город, — негромко говорит эльф. Его голос подрагивает, как у Де Франко. — Де Франко… здесь… здесь все записывают. Уйдем со мной. Сейчас. Запись останется. Мы добились мира, ты и я, мы заключили его, здесь, сейчас. Последний погибший. Не оставляй меня. И мы сможем положить конец этой войне.

Де Франко еще некоторое время сидит. Берет с середины стола гранату, протягивает руку с ней над столом. Смотрит он лишь на эльфа.

— Выдергивай чеку, — говорит он. — Давай. Ты выдернешь, а я подержу.

Эльф протягивает руку, берется за чеку и дергает ее, быстро.

Де Франко кладет гранату на стол между ними, и его губы шевелятся в молчаливом отсчете. Но потом он поднимает глаза на эльфа, а эльф смотрит на него. Де Франко выдавливает улыбку.

— Ты учился счету на этой штуковине?

Экран затягивают полосы.

Аппаратчица протянула руку и выключила экран, и некоторое время Агнес Финн смотрела мимо находящихся в кабинете. Слезы нечасто наворачивались ей на глаза. Сейчас глаза были мокры, и она старательно не смотрела на членов комиссии, которые здесь собрались.

— Будет обязательное расследование, — произнес мужчина из группы армейских. — Сегодня днем мы возьмем у майора показания.

— Ответственность лежит на мне, — сказала Финн.

Все было согласовано со штабом. Все было подготовлено заранее — разговор, формальности.

Кто‑то должен был нанести прямой удар. Это мог быть и Назтак. Она отдала бы этот приказ, если бы все пошло по‑другому. Верховное командование прикрыло бы ее. Записи можно было бы уничтожить. Пленки засекретить. Генерал‑майор, который втянул ее в это безумие, а сам — в кусты, провернул это все через подчиненных. И вышел чистеньким.

— Бумага, полковник.

Она взглянула на них, придвинула к себе простой лист бумаги. Член комиссии забрал его и положил в папку. Осторожно.

— Это более чем доказательство, — сказала она. — Это договор. Туземцы признают его.

Она уже собрала вещи. Возвращалась обратно на одном корабле с телом эльфа, всю дорогу до Пелл и базы.

Когда по вещательной ленте поступил ответ эльфов, никто не удивился. Надежды возросли, когда сражение прекратилось и на фронт прибыла эльфийская делегация; однако возникло некоторое замешательство, когда эльфы осмотрели оба тела и взяли Де Франко. Только Де Франко.

Они похоронили его на изрытой снарядами равнине и поставили каменный памятник; на нем высекли все, что было о нем известно.

«Меня звали Джон Рэнд Де Франко, — сообщала надпись. — Я появился на свет на космической станции в двадцати световых годах отсюда. Я покинул свою мать и своих братьев. Все мои друзья были солдатами, и многие из них погибли раньше меня. Я пришел с войной и умер ради мира, несмотря на то что моя сторона побеждала. Я погиб от руки Ангана Анассиди, а он погиб от моей, ради мира, и мы были друзьями до последнего вздоха».

Эльфы — «суилти», вот как они называли себя сами, — приходили туда и приносили шелковые ленты и букеты цветов — цветов, посреди всей этой разрухи, и тысячами скорбели и плакали в своей бесстрастной, бесслезной манере.

По своему врагу.

Один из их сородичей находился на пути к человечеству. Чтобы человечество оплакивало его. «Меня звали Анган Анассиди» — будет написано на его могиле, и все остальное, что нужно. Быть может, ни один человек не прольет по нему ни слезинки. Кроме ветеранов Эльфляндии, когда они вернутся по домам, если заглянут на ту планету — они могут и всплакнуть, подобно Агнес Финн, на свой собственный лад, по своим погибшим, перед усыпальницей существа из иного мира.

Гарри Тертлдав

БЛЕФ

КЛИК, КЛИК, КЛИК… Снимки с разведывательных спутников один за другим выскакивали из факса. Ближе других к аппарату случился Рамон Кастильо. Он вынул отпечатки из приемного поддона скорее ради порядка, нежели из любопытства. Все предыдущие снимки безымянной пока планеты не отличались чем‑либо интересным.

Впрочем, хороших снимков этой речной долины у них еще не было. По мере изучения отпечатка густые брови Рамона поднимались все выше, словно вороньи крылья. Его меднокожее тело охватило небывалое возбуждение; ему даже удалось одернуть себя. «Со скуки померещилось», ‑ пробормотал он. И тут же сунул кадр в увеличитель.

На истошный вопль Рамона сбежался весь экипаж «Уильяма Хауэллса». Первой в рубке оказались Хельга Штайн ‑ коренастая блондинка лет под тридцать; обыкновенно серьезное выражение лица ее сменилось удивлением.

‑ Майн Готт, что с тобой, Рамон? ‑ спросила она: Кастильо редко бывал таким возбужденным.

Обычно она раздражала Рамона. Он был антропологом‑культуроведом, она ‑ психологом, и противоположный подход к затрагивающим их обоих проблемам приводил к ожесточенным спорам. Но теперь Рамон лишь отступил на шаг от увеличителя, галантным жестом предложив Хельге занять его место.

‑ Сама посмотри, ‑ великодушно предложил он. Его латинскому произношению завидовал весь экипаж «Хауэллса».

‑ На что я должна смотреть? ‑ удивилась Хельга, настраивая резкость. К этому времени в рубку набились все члены научной группы: медик‑антрополог Сибил Хасси и ее муж Джордж Дэвис, биолог (они поженились буквально накануне старта, так что теперь Джорджу приходилось терпеть шуточки насчет практического применения его теоретических познаний), лингвист Ксинг Мей‑Лин и Манолис Закифинос, специалист по части геологии.

Даже Стен Джеффриз сунул голову в рубку, чтобы узнать причину такой шумихи.

‑ Вы что ребята, гору из чистой платины нашли? ‑ хихикнул штурман при виде Хельги, приникшей к окуляру увеличителя.

Она озадаченно обернулась.

‑ Как это будет на латыни? ‑ англоязычные члены экипажа то и дело забывали, что говорить надо на языке международного общения. Извинившись, Джеффриз повторил свою фразу.

‑ Ах, ‑ промолвила Хельга, слишком потрясенная, чтобы по обыкновению испепелить его взглядом. ‑ Расшифровка таких снимков ‑ не моя область, пойми. Пусть этим займутся Сибил, Манолис или Рамон, первый увидевший это. Но только похоже, что у реки стоят города, окруженные сетью ирригационных каналов.

Вопли, подобные тому, что испускал Кастильо, вырвались из груди всей научной части экипажа. Все рванулись вперед, к увеличителю. «Ух ты! ‑ только и сказала Сибил Хасси, когда чей‑то локоть въехал ей под ребра. ‑ Эй, поосторожнее, тут вам не регби, черт возьми. И пусть кто хочет переведет это на латынь!»

В конце концов, переругиваясь, все выстроились полукругом перед увеличителем.

‑ Видите? ‑ сказал все еще взвинченный Кастильо, пустив отпечаток по кругу. ‑ Города с каменной архитектурой, окруженные стенами, вынесенные укрепления, покрывающие всю долину ирригационные каналы. Принимая во внимание состояние остальной части планеты, я осмелюсь Предположить, что это их первая цивилизация, вроде Шумера или Древнего Египта на Земле.

То, что на планете есть обитатели, было известно уже несколько дней, однако предыдущие фотографии не показывали ничего, кроме крошечных деревушек ‑ ничего, что указывало бы на достойную контакта цивилизацию. Но теперь…

‑ Шанс увидеть воочию цивилизацию, основанную на орошении земель, а не окаменелые находки тысячелетней давности, ‑ мечтательно произнес Рамон.

‑ Шанс накатать диссертацию, ‑ сказала Мей‑Лин со свойственной ей практичностью. Она владела латынью не так свободно, как Рамон, зато произношению позавидовал бы сам Цезарь.

‑ Публикации! ‑ в один голос сказали Хельга и Джордж Дэвис.

Все рассмеялись.

‑ Множество произведений искусства, на которых можно разбогатеть, ‑ вставил Джеффриз.

Манолис Закифинос издал негромкий, но полный презрения звук. Тем не менее слова штурмана не остались неуслышанными. За новые формы прекрасного неплохо платили.

Закифинос выскользнул из рубки. Решив, что тот обиделся, Рамон поспешил следом утешить его, но геолог тут же вернулся с бутылкой узо. «Те, кому довольно водки, пусть идут на камбуз, ‑ кричал он с сияющим взором. ‑ Это событие надо отметить особо!»

‑ Позовите капитана! ‑ сказал кто‑то, когда вся команда, обмениваясь догадками, переместилась в кают‑компанию. Большинство по дороге заскочили в свои каюты за соответствующими случаю тайными припасами. Сибил принесла небольшую зеленую бутылку танкуере, которую водрузила между бурбоном и шотландским виски. Забавно, подумал Рамон, ее муж предпочитает американское зелье, а Джеффриз, американец ‑ скотч.

Персональный вклад Кастильо произрастал когда‑то в горах близ его родной Боготы. Он выложил аккуратные, почти как фабричные, самокрутки на стол рядом с напитками. Будучи по натуре умеренным, он ухитрился сохранить большую часть того килограмма, что взял с собой в рейс, и теперь с легкой душой делился оставшимся.

Будь у него выбор, он предпочел бы пиво, но обычные космические ограничения делали это невозможным. Он вздохнул и смешал себе джин с тоником.

Он как раз углубился в неизбежную и бесплодную дискуссию с Хельгой о том, на кого могут быть похожи обитатели планеты, когда гул на мгновение стих. Рамон поднял глаза ‑ в дверях стояла капитан Катерина Толмасова.

Да, подумал Рамон, ей всегда удается привлечь к себе всеобщее внимание. Отчасти это можно было объяснить тем, что она продолжала носить мундир даже тогда, когда все остальные сменили его на джинсы или комбинезоны. Однако ореол начальственности окутывал ее плащом поверх любой одежды ‑ или отсутствия таковой.

В одежде или без, она обладала способностью притягивать мужские взгляды. Исключением не был даже молодожен Джордж Дэвис. Она была высока, стройна, темноволоса ‑ не совсем типично для русской. Ее национальность проявлялась скорее в высоких, широких скулах и в глазах ‑ бездонных голубых озерах, утонуть в которых почел бы за честь любой мужчина.

То, что они спали вместе, до сих пор удивляло Рамона, а иногда и слегка пугало.

Она подошла к нему, улыбаясь.

‑ Насколько я понимаю, мы должны благодарить за этот, гм, случай тебя? ‑ ее голос превращал латынь в тягучую мелодию. Они могли объясняться только на этом языке. Интересно, думал он, сколько раз за последнее тысячелетие этот язык использовался в постели?

‑ На моем месте мог оказаться кто угодно, ‑ запротестовал он. ‑ Кто бы ни взглянул на снимки, он сразу бы все увидел.

‑ Все равно я рада, что это был ты. Установление контакта куда интереснее бесконечного однообразия гипердрайва, и пусть инструкторы из Звездной Академии в Астрограде и морщатся на здоровье от таких слов, ‑ она сделала паузу и отпила водки. Не того пойла из корабельной кладовой, но настоящей «Столичной» из ее личного запаса, что пьется мягко и плавно, словно горячий шепот. ‑ И еще я рада, что это цивилизация без развитой технологии. По крайней мере по ночам мне будет спокойнее спать.

На борту «Хауэллза» оружие, равно как и все остальное, имевшее отношение к безопасности корабля, находилось под контролем капитана.

‑ Надеюсь, ‑ прикоснулся Рамон к ее руке, ‑ что я смогу помочь тебе не беспокоиться по ночам.

‑ Твои романтические речи имеют мало общего с реальной жизнью, ‑ произнесла Катерина и тут же добавила, увидев обиду в его глазах, ‑ Не думай, что я не рада это слышать. Без тебя мне будет сегодня слишком одиноко. Но потом ‑ сначала буду занята я, сажая корабль, потом ты ‑ обрабатывая материалы… У нас не останется времени, так что давай наслаждаться, пока есть возможность.

Питканас, Король‑Слуга речного бога Табал города Куссара, проснулся от зазвеневшего в его ушах голоса божества:

‑ Проследи сегодня, чтобы прочистили каналы, пока они не забились илом.

Несмотря на королевский сан, он поспешно откинул легкое шелковое покрывало и слез с ложа. Он едва позволил себе обернуться и окинуть взглядом восхитительные формы Аззиас, своей любимой жены.

Недовольная тем, что он потревожил ее сон, Аззиас пробормотала в его адрес какое‑то ругательство.

‑ Прости, дорогая, ‑ произнес он. ‑ Табал повелел мне проследить сегодня, чтобы прочистили каналы, пока они не забились илом.

‑ А, ‑ сонно сказала она и снова заснула.

Рабы поспешили облачить Питканаса в расшитую золотом алую королевскую мантию, водрузить ему на голову коническую корону и обуть в сандалии с серебряными пряжками. Одевшись, он позавтракал лепешкой, вареной куриной ножкой (ее опасно было оставлять, поскольку она была вчерашней) и запил все это перебродившим фруктовым соком.

Во время трапезы Табал еще раз повторил предыдущее повеление. Как всегда, когда Питканас задерживался с выполнением поручений божества, у него заболела голова. Король‑Слуга торопливо покончил с завтраком, вытер рот полой мантии и поспешил выйти из королевских покоев. Слуги бросились открывать двери.

Последние створки широко распахнулись, и он вышел на главную площадь Куссары. Легкий ветерок с реки Тил‑Баршип приятно холодил вспотевшее под тяжелой мантией тело.

Прямо напротив дворца возвышалась гробница отца Короля‑Слуги, Дзидантаса ‑ верхушку сооружения украшал череп. Несколько простолюдинов положили к подножию гробницы свои нехитрые подношения: хлеб, сыр, фрукты. В коротких накидках из легкой ткани им было куда легче, чем королю. Увидев его, они пали на колени, касаясь лбами земли.

‑ Хвала твоему отцу, господин мой король! ‑ вскричал один сдавленным из‑за неудобной позы голосом. ‑ Он сказал мне, где искать потерянный алебастровый кувшин!

‑ Ну что ж, хорошо, ‑ отвечал Питканас. Мертвый отец (как, впрочем, и живой) говорил с ним без всякого почтения.

Вот и сейчас Дзидантас фыркнул: «Мне казалось, что ты собирался проследить за очисткой каналов».

‑ Я как раз иду, ‑ скромно ответил Питканас, пытаясь избежать отцовского гнева.

‑ Вот и ступай! ‑ прорычал отец. Старик умер три с лишним года назад; временами его голос и манеры начинали напоминать короля Лабарнаса, ‑ его отца, деда Питканаса. Сам‑то Лабарнас редко к кому обращался теперь из могилы, если не считать стариков и старух, что хорошо помнили его при жизни. Что же касается Дзидантаса, то его присутствие было для жителей Куссары таким же реальным и привычным, как, например, Питканаса.

В окружении слуг и придворных король шествовал по узким и извилистым улочкам, стараясь не наступать на кучи гниющих отбросов. Фасады из кирпича‑сырца не отличались разнообразием, зато обеспечивали сносную защиту от солнца. Несмотря на ветер с реки, день обещал быть жарким.

Питканас слышал голоса людей, сидевших во внутренних двориках за высокими глухими стенами. С крыши донесся сердитый крик женщины, спавшей там со своим мужем: «А ну поднимайся, пьянь! Надо же ‑ так набраться, чтобы не слышать голоса богов, зовущих на работу!»

Боги, которых она имела в виду, были жалкими и ворчливыми ‑ одно слово, боги для простонародья: боги домашнего очага, ремесел, торговли. Питканас никогда не слышал их голосов и не помнил их имен ‑ это дело жрецов. Великие боги неба и земли говорили с ним напрямую, без посредников.

Восточные ворота Куссары посвящались Нинатте и Кулитте, богу и богине двух лун. Их изваянные из камня юные фигуры стояли в нише над аркой. Под ними в обе стороны громыхали телеги, отчаянно скрипя несмазанными осями. По стене расхаживали стражники; солнце отражалось от бронзовых наконечников их копий.

Страж Ворот, покрытый шрамами ветеран по имени Тушратта, склонился перед Питканасом в низком поклоне.

‑ Как этот недостойный может услужить тебе, мой господин?

‑ Табал напомнил мне, что каналы нуждаются в очистке, ‑ сказал король. ‑ Прикажи своим солдатам согнать крестьян с полей ‑ трех сотен, пожалуй, хватит, ‑ и пусть они займутся каналами.

‑ Слушаю и повинуюсь, как слушаю и повинуюсь богам, ‑ ответил Тушратта. Он прикоснулся к алебастровому глазу‑идолу, который он носил на поясе рядом с дротиком. Такие идолы были одинаковы во всех Восемнадцати Городах ‑ они делали голоса богов ближе и доступнее пониманию.

Тушратта выкликнул нескольких воинов. Часть спустилась со стены, часть появилась из казарм у ворот.

‑ Каналы нуждаются в очистке, ‑ сказал он. ‑ Пригоните крестьян с полей ‑ трех сотен, пожалуй, хватит, ‑ и пусть они займутся каналами.

Люди склонили головы в знак повиновения и разбежались по зеленым полям выполнять приказ.

Чутье подсказало крестьянам, копошившимся на своих клочках земли, что нужно солдатам, и они попытались спрятаться. Воины отлавливали крестьян одного за другим. Скоро они набрали требуемое количество.

Питканас отдал приказ и постоял, глядя, как крестьяне тянутся к местам работы группками человек по десять. Они с плеском принялись за работу, углубляя каналы, чтобы драгоценная вода текла свободнее. Король собрался было обратно во дворец, но подумал, не стоит ли задержаться, ободряя своим присутствием работающих людей.

Он застыл в нерешительности, выжидательно глядя на изображения богов.

‑ Лучше останься, ‑ сказала ему Кулитта. ‑ Вид короля, равно как его слова, напомнит работающему о его задаче.

‑ Благодарю тебя, о Госпожа, за то, что подсказала мне верный путь, ‑ пробормотал Питканас. Он подошел к краю канала, чтобы работавшие видели его лучше. Свита следовала за королем; раб держал над его головой зонтик для защиты от палящего солнца.

‑ Его Величество ведет себя благородно, ‑ заметил Тушратта одному из придворных, низенькому толстяку по имени Радус‑Пижама, жрецу небесного бога Тархунда.

Жрец укоризненно хмыкнул.

‑ Разве ты не слышал, как он отвечал богине? Разумеется, он исполнил ее волю.

Кулитта дала добрый совет: в высочайшем присутствии работа шла быстрее. То здесь, то там кто‑нибудь из крестьян разгибал усталую спину или шаловливо плескал мутной водой на соседа, но сразу же возобновлял работу. «Каналам требуется очистка!» ‑ напоминали они себе королевский приказ.

Именно благодаря тому, что богиня повелела Питканасу остаться приглядывать за своими крестьянами, он оказался рядом с местом посадки корабля. Сначала все услышали в небе низкий рокот, похожий на отдаленный гром, ‑ хотя день был ясный и безоблачный. Затем Радус‑Пижама закричал, указывая на что‑то в небе. Питканас задрал голову.

Он не сразу увидел, что имел в виду Радус‑Пижама, но заметил серебряную точку. Она напомнила ему вечернюю звезду в ранние сумерки, но только на мгновение, так как двигалась по небу словно птица, становясь ярче и (он на всякий случай протер глаза) больше. Шум в небе превратился в басовитый рык, от которого закладывало уши. Питканас зажал их руками, но шум не смолкал.

‑ Нинатта, Кулитта, Тархунд ‑ Властелин Неба! Скажите мне, что означает это знамение? ‑ воскликнул Питканас. Боги молчали, словно не знали ответа. Король ждал, перепуганный, как никогда в жизни.

Но если он был напуган, его подданных охватила настоящая паника. Бултыхавшиеся в канале крестьяне визжали от страха. Кто‑то выбрался на берег и пытался спастись бегством, другие в ужасе перед небесным явлением набирали побольше воздуха и ныряли.

Даже члены свиты Питканаса в ужасе бежали. Солдаты, которых собрал Тушратта, тоже готовы были бежать, но были остановлены сердитым криком Стража Ворот:

‑ А ну стоять, трусы несчастные! Где ваша хваленая смелость? А ну по местам, на защиту короля!

Приказ вернул почти всех солдат на места, хотя пара‑тройка все же продолжала улепетывать к городу.

‑ Что это, мой господин? Птица? ‑ пытался перекричать гром Радус‑Пижама. Жрец Тархунда все еще стоял подле короля, указывая рукой в небо. Теперь небесное тело снизилось настолько, что можно было разглядеть пару коротких неподвижных крыльев.

‑ Скорее корабль, ‑ ответил Тушратта. Годы войн и сражений поневоле сделали его наблюдательным. ‑ Посмотри, видишь по бокам ряд отверстий ‑ они похожи на отверстия для весел у большого речного корабля.

‑ Но где тогда весла? ‑ спросил Радус‑Пижама. Тушратта, знавший об этом не более толстого жреца, промолчал.

‑ Кто может плавать на корабле по небу? ‑ прошептал Питканас. ‑ Боги.

Но боги не говорили ни с ним, ни с кем бы то ни было, насколько он мог судить по перепуганным физиономиям.

Корабль, если это был корабль, благополучно смял половину пшеничного поля и замер в сотне шагов от короля и его свиты. В лица им ударил порыв горячего воздуха. Грохот стих. Не только придворные, но и солдаты в ужасе закрыли глаза руками, не сомневаясь, что им пришел конец. Не будь подобное поведение ниже королевского достоинства, король, несомненно, последовал бы примеру своих подданных.

Однако Туршратта с любопытством рассматривал диковинные знаки, идущие по бортам корабля под похожими на отверстия для весел проемами.

‑ Уж не надписи ли это? ‑ произнес он.

‑ Это не похоже на надписи, ‑ запротестовал Радус‑Пижама. Все Восемнадцать Городов долины Тил‑Баршип пользовались единой письменностью; большая часть ее знаков до сих пор напоминала обозначаемые оными предметы, хотя от поколения к поколению знаки становились все проще и условнее.

‑ Есть много других способов письма, кроме нашего, ‑ упрямо сказал Страж Ворот. ‑ Я бился с горными варварами и видел их деревни. Они используют ряд наших знаков, но у них есть и собственные.

‑ Иноземцы, ‑ фыркнул Радус‑Пижама. ‑ Терпеть не могу иноземцев.

‑ Я тоже, но мне приходится иметь с ними дело, ‑ сказал Тушратта. Иноземцы были опасны. Их боги были иными, нежели в Восемнадцати Городах, их боги говорили на чужих бессмысленных языках. А уж если их голоса становились сердитыми ‑ жди войны.

В борту корабля отворилась дверь. Питканас почувствовал, как забились сердце в его груди ‑ страх сменился возбуждением. А вдруг все боги находятся внутри этого небесного корабля, по одной им известной причине решив навестить Куссару? Какая честь! Почти каждый слышит богов по несколько раз на дню, но видеть их мало кому удавалось. Из скрытого проема выскользнул трап. Король уловил какое‑то движение… и все его надежды встретиться с богами лицом к лицу рухнули. Люди, показавшиеся из небесного корабля, были самыми чужеземными чужеземцами, каких ему только доводилось видеть.

Да и люди ли это вообще? Самый высокий из них был на голову ниже обычного куссаранина. Кожа их вместо серо‑голубой или зелено‑голубой была скорее землистого оттенка, точь‑в‑точь цвет кирпича‑сырца. Один был потемнее, зато другой ‑ совсем золотистый. У некоторых волосы были черными, как и у жителей Восемнадцати Городов, да и любых нормальных людей, но головы других украшали желто‑коричневые или даже оранжево‑красные шевелюры. А у одного волосы были… на лице!

И одежда у них была под стать внешности. Штаны из плотной синей ткани, немного походившие на те, что носят горцы. Но эти были не мешковатые, а в обтяжку. Несмотря на жару, на всех были туники таких расцветок, каких Питканасу вообще не доводилось видеть. И в руках они все держали очень странные орудия.

‑ Некоторые из них, похоже, воины, ‑ сказал Тушратта, когда королевская процессия приблизилась к кораблю.

‑ Откуда ты знаешь? ‑ спросил король. С его точки зрения, что черный прямоугольный ящичек, который держал у лица один из них (нет, ОДНА из них, ибо судя по груди это была женщина; и что это женщина делает в обществе путешественников?!), что длинные тонкие предметы из дерева и металла в руках пришельца с волосами на лице и еще у пары других ‑ были одинаково непонятны.

‑ По тому, как они их держат, мой господин, ‑ отвечал Страж Ворот, показав на троих с длинными штуковинами, ‑ и по тому, как они смотрят на нас, они определенно имеют отношение к военному делу.

Получив объяснение, Питканас и сам увидел то, что заметил Тушратта. Впрочем, сам он вряд ли обратил бы на это внимание.

‑ Как можешь ты разглядеть все это, когда боги молчат? ‑ удивился он. Эта ужасная тишина в голове почти сводила его с ума.

Тушратта пожал плечами.

‑ Я видал наших солдат и солдат горных варваров, мой господин. Мои глаза говорят мне о том, что эти люди в чем‑то похожи на них. Если бы боги не молчали, они наверняка сказали бы то же самое.

Пришелец с золотистой кожей, самый низкорослый из всех, спустился по трапу и медленно приблизился к Питканасу. Он вытянул руки перед собой. Жест, несомненно, миролюбивый, но не совсем утешительный для короля: у пришельцев, заметил он, на каждой руке было только по ОДНОМУ большому пальцу!

И мгновение спустя из его ноздрей вырвалось возмущенное фырканье.

‑ Они издеваются надо мной! Они послали герольдом женщину! ‑ пришелица была настолько стройна, что разница стала заметной, лишь когда она подошла вплотную.

Услышав восклицание Питканаса, один из солдат выступил вперед задержать самозванку. Но прежде чем он коснулся ее рукой, та дотронулась до кнопочки на поясе и взмыла в воздух на высоту в пять раз большую человеческого роста.

Солдат, король, свита ‑ все в оцепенении замерли. Небесный корабль был абсолютно вне их понимания, слишком чужой для того, чтобы оценить его мощь. Хотя:

‑ Не причиняйте им вреда, иначе они нас всех уничтожат! ‑ крикнул Питканасу Дзидантас.

‑ Конечно, господин, ‑ выдохнул король, с облегчением притронувшись к вискам: по крайней мере голос покойного отца вернулся.

‑ Не причиняйте им вреда, иначе они нас всех уничтожат! ‑ крикнул он своим людям, прибавив от себя: ‑ На колени, чтобы они увидели ваше смирение!

Забыв про богатые юбки и плащи, свита упала на колени в жидкую грязь. Сам Питканас, потупившись, отвесил поясной поклон.

Один из пришельцев, стоявший у трапа небесного корабля произнес что‑то. Голос его звучал как человеческий, хотя слова показались королю совершенно бессмысленными.

Мягкое прикосновение к плечу заставило короля поднять взгляд. Чужеземка, вновь вернувшись на землю, стояла перед ним и жестом предлагала ему выпрямиться. И когда король повиновался, она, в свою очередь, поклонилась ему. Незнакомка указала рукой на свиту и также повелела им подняться.

‑ Встаньте, ‑ сказал Питканас.

Пока все поднимались, женщина сама опустилась на колени в жидкую грязь, нимало не заботясь о своих странных, но богатых одеждах. Правда, она тут же встала, повторив распоряжение Питканаса, только вопросительным тоном.

Он поправил чужеземку, использовав единственное число вместо множественного. В конце концов она поняла и, указав на одного человека, повторила слово в единственном числе, а потом, указав на нескольких, ‑ во множественном. Питканас улыбнулся, кивнул и широко раскинул руки, чтобы она видела, что не ошиблась.

Так все и началось.

‑ Могу я поговорить с тобой, мой господин? ‑ спросил Радус‑Пижама.

‑ Да, ‑ нехотя отозвался Питканас. Он нутром чуял, о чем заведет разговор жрец. Радус‑Пижама твердил одно и то же уже много дней.

Поэтому он не удивил короля, заговорив со страстностью, какой трудно было ожидать в этом маленьком толстячке.

‑ Мой господин, снова прошу я тебя: изгони из Куссары этих грязнокожих пришельцев. Тархунд опять говорил со мной, передав, чтобы я возложил эту миссию на тебя, покуда они не растлили Куссару, да и все Восемнадцать Городов.

‑ Бог не давал мне такого приказа, ‑ повторил Питканас то, что говорил в ответ на все предыдущие попытки Радус‑Пижамы заставить его избавиться от пришельцев. ‑ Если я услышу это сам из его уст, я повинуюсь. Но до тех пор люди из далекой страны под названием Земля ‑ наши желанные гости. Они привезли много хороших подарков и товаров на продажу. ‑ Его рука потянулась к поясу, где висел подаренный землянами нож. Нож был сделан из серого металла, что был прочнее бронзы и не тупился.

‑ Тогда сходи со мною в храм, ‑ сказал Радус‑Пижама. ‑ Быть может, ты лучше расслышишь бога в его собственном доме.

Питканас колебался. Тархунд подсказал: «Ступай с моим жрецом в мой дом в Куссаре. Если у меня будут другие приказы, ты лучше расслышишь их там».

‑ Бог советует мне пойти с тобой в его дом в Куссаре, ‑ сказал король Радус‑Пижаме. ‑ Если у него будут другие приказы, я лучше расслышу их там.

Радус‑Пижама оскалил зубы в довольной улыбке.

‑ Отлично, мой господин! Тархунд, без сомнения, наставит тебя на верный путь. Я уже было начал беспокоиться, что ты больше не слышишь богов, что ты стал таким же глухим, как эти… э‑э… земляне.

Питканас обиделся и даже разозлился.

‑ Несогласие с тобой, о жрец, еще не означает проклятия богов. Вот Тушратта более других в Куссаре сошелся с землянами, и все же процветает.

Радус‑Пижама, сжавшийся было перед лицом королевского гнева, при упоминании Тушратты воспрянул и презрительно фыркнул.

‑ Ссылайся на кого‑нибудь другого, мой Господин, но только не на Тушратту. Боги уже много лет как забыли его. Он сам мне однажды признался, что если бы не глаз‑идол, он и вовсе не слышал бы их. Что ж, ему только и знаться с чужеземцами. Да он решает, как поступить, бросая кости!

‑ Ну, все мы иногда поступаем подобным образом, ‑ возразил король. ‑ Кости показывают нам волю богов.

‑ Без сомнения, о мой господин, ‑ сказал Радус‑Пижама. ‑ Но во всех Восемнадцати Городах не найдется человека, который использовал бы кости так часто, как Тушратта. Если бы боги чаще говорили с ним, вряд ли бы ему пришлось обращаться к столь ненадежному способу, чтобы узнать их волю.

‑ Он отважный воин, ‑ стоял на своем Питканас. Радус‑Пижама, видя, что в этом вопросе короля не переубедить, склонил голову в знак смирения.

‑ Тогда ‑ в храм, ‑ сказал Питканас.

Как всегда в полуденный час, главная площадь Куссары была битком забита народом. Горшечники и кузнецы меняли свои поделки на зерно или пиво. Ковроделы разложили роскошные пестрые ковры в надежде привлечь кого побогаче. «Чистая, холодная речная вода! ‑ кричал разносчик. ‑ Зачем пить муть и тину из канала?». Там и тут нагло разгуливали гетеры. Рабы провожали их похотливыми взглядами. Иные ‑ кому удалось пристроиться в тенечке ‑ мирно подремывали. Остальные собрались в маленькой молельне, испрашивая у бога совет в обмен на хлеб или фрукты.

Питканас увидел на площади и двоих землян. Чужеземцы все еще привлекали внимание крестьян и собирали вокруг себя стайки ребятишек, однако большинство жителей Куссары за три месяца привыкли к гостям. Их странные одежды, непривычный цвет кожи, а также жужжащие и щелкающие металлические ящички были признаны такими же милыми чудачествами, как украшенные перьями тюрбаны жителей Хурмы или как привычка горожан Юзета сплевывать после каждой фразы.

Землянин по имени Кастильо торговался с краснодеревщиком. Король, проходя мимо, прислушался к их разговору.

‑ Я знаю, что дерево обошлось тебе недешево, ‑ говорил землянин, ‑ но, возможно, это серебряное кольцо с лихвой окупит все твои расходы.

Кастильо говорил медленно, подбирая слова, но понять его было легко; если не считать маленькой Ксинг Мей‑Лин, он лучше других овладел языком Куссары.

Краснодеревщик подкинул кольцо на ладони.

‑ Этого хватит?

‑ Кто… кого это ты спрашиваешь? ‑ удивился землянин.

‑ Как это «кого»? Конечно, своего бога: Кадашмана, покровителя столяров. Он говорит, что сделка удачная, ‑ столяр поднял резной стул, передал его Кастильо и протянул руку за кольцом.

Иноземец отдал плату, но не уходил.

‑ Как тебе удается понять, что говорит тебе бог?

‑ Разумеется, я слышу его ‑ так же как тебя. Только ты уйдешь, а он всегда со мной, ‑ столяр, казалось, был удивлен не меньше землянина. Потом лицо его прояснилось. ‑ Может, ты не знаешь Кадашмана, потому что ты не столяр, и ему незачем с тобой говорить. Наверное, с тобой говорят твои собственные боги?

‑ Я никогда не слышал бога, ‑ ответил здравомыслящий Кастильо, ‑ и мои люди ‑ тоже. Вот почему мы так хотеть… хотим узнать больше о жителях Куссары.

От подобного откровения у столяра отвисла челюсть.

‑ Видишь? ‑ спросил Радус‑Пижама у Питканаса. ‑ Они сами признаются в том, что носят проклятие.

‑ У них тоже есть боги, точнее, один бог, ‑ возразил король, ‑ я сам у них спрашивал.

Радус‑Пижама только рассмеялся.

‑ Как может быть только один бог? И даже если он там у них и есть, почему он с ними не разговаривает?

На это Питканасу нечего было ответить. Они со жрецом в молчании продолжили свой путь к храму Тархунда, или Большому Дому, как его называли: после святилища Табала это было самое высокое и самое красивое здание в Куссаре. Храмы были выше дворца Короля‑Слуги ‑ ведь для богов он в самом деле был всего лишь слугой. Крутые ступени вели к святилищу Тархунда, венчавшему высокую прямоугольную башню из сырца.

Питканас и Радус‑Пижама одолели шестнадцать ступенек ‑ по одной на каждый день года. Младшие жрецы поклонились своему начальнику и его господину; тот заметил на их лицах удивление от незапланированного визита.

‑ Облачен ли бог так, как должно? ‑ спросил Радус‑Пижама.

Двери святилища Тархунда распахнулись настежь. Навстречу гостю вышел жрец, кожа которого была бледно‑серой от прожитых лет, а при ходьбе ему приходилось опираться на палку.

‑ Облачен, о господин, ‑ ответил он, ‑ и говорит, что новое платье ему нравится.

‑ Отлично, Миллаванда, ‑ сказал Радус‑Пижама. ‑ Значит, он даст королю хороший совет насчет землян.

Зрение у Миллаванды было совсем никудышним, и он не сразу заметил короля, стоявшего рядом с Радус‑Пижамой. Король дружески помахал старику рукой, когда тот, кряхтя, начал сгибаться в поклоне.

‑ Спасибо, мой господин! Да, Тархунд говорил мне про землян. Он сказал…

‑ Спасибо, я сам услышу, что он говорит, ‑ оборвал его Питканас. Он вступил в обитель бога. Радус‑Пижама двинулся было следом, но король жестом отослал его прочь ‑ его все еще раздражало, что жрец смеет полагать, что Тархунд никогда больше с ним не заговорит.

Внушительная, даже пугающая, выше человеческого роста фигура Тархунда стояла в своей нише. Свет факела отражался от золотых пластин, закрывавших лицо, руки и ноги божества, а сквозь золотые и серебряные украшения виднелась дорогая ткань новой мантии. В левой руке Тархунд держал золотой шар ‑ солнце, в правой ‑ черную грозовую тучу.

Тут король с ужасом обнаружил, что явился к божеству за советом, совсем забыв про подношение. Он рухнул перед Тархундом ничком, как самый последний раб. Скинув сандалии с серебряными пряжками, король положил их на стол, уставленный едой, пивом и благовониями ‑ подношениями жрецов.

‑ Прими это от ничтожного червя, твоего слуги, ‑ взмолился он.

Огромные глаза Тархунда, сделанные из полированного черного янтаря, неотрывно следили за королем. В ушах эхом отозвался голос бога:

‑ Можешь говорить!

‑ Благодарю, мой Повелитель! ‑ не поднимаясь с пола, Питканас изложил богу все, что случилось с момента появления землян. ‑ Может, они сильнее тебя, Повелитель, сильнее твоих братьев и сестер? Когда мы впервые встретились с ними, их необычайная мощь заглушила ваши голоса, и мы впали в отчаяние. Когда мы привыкли к пришельцам, вы вернулись к нам, но теперь ты говоришь своим жрецам одно, а мне ‑ другое. Как мне поступить? Уничтожить землян? Повелеть им уйти? Или позволить им делать то, что хотят, пока от них нет вреда? Ответь мне, дай знать твою волю!

Бог обдумывал ответ так долго, что Питканасу слегка поплохело от страха. Неужели пришельцы действительно сильнее богов? Но Тархунд наконец ответил ‑ хотя голос его звучал слабо и глухо, почти как шепот. «Позволь им делать то, что они хотят, пока от них нет вреда, пока они ведут себя хорошо».

Питканас ткнулся лбом в сырцовый пол: «Слушаю и повинуюсь, мой господин!» ‑ и, не утерпев, осмелился задать еще один вопрос:

‑ О повелитель, как может быть, чтобы земляне не слышали голоса своих богов?

Тархунд заговорил снова, но на этот раз так тихо, что король вообще ничего не разобрал. Глаза его наполнились слезами. Он спросил: «Верно ли то, что говорил Радус‑Пижама ‑ что на всех на них лежит проклятие?»

‑ Нет! ‑ на этот раз ответ был быстрым, ясным и громким. ‑ Те, что прокляты, творят зло. Земляне ‑ нет. Прикажи Радус‑Пижаме судить их по их делам.

‑ Слушаю, мой повелитель! ‑ поняв, что аудиенция окончена, Питканас поднялся с пола и вышел из святилища. Радус‑Пижама и Миллаванда в нетерпении ждали у входа. Король сказал:

‑ Бог объявил мне, что земляне не прокляты. Те, что прокляты, творят зло. Земляне ‑ нет; они будут вести себя хорошо. Суди их по их делам. Таков приказ Тархунда мне, а мой ‑ тебе! Пусть он будет слышен тебе всегда.

Оба жреца застыли от изумления. Однако повиновение королю было у них в крови (впрочем, как и повиновение Тархунду).

‑ Слушаю и повинуюсь, как слушаю и повинуюсь богу, ‑ склонился Радус‑Пижама. Миллаванда вторил ему.

Довольный собой Питканас начал спускаться по длинной лестнице Большого Дома Тархунда. Если бы он отдал этот приказ письменно, жрецы, возможно, и изыскали бы способ использовать его в своих целях. Теперь же его (и Тархунда) повеление будет звучать в ушах у обоих. Они больше не потревожат его по поводу землян.

Пленка с записью беседы Рамона Кастильо и столяра‑краснодеревщика из Куссары закончилась. Экран монитора погас. Хельга Штайн сняла наушники и потерла уши.

‑ Еще один, ‑ вздохнула она.

‑ Ты о чем? ‑ Кастильо не успел снять наушники и потому не расслышал ее. ‑ Извини. ‑ он поспешно сорвал наушники.

‑ Ничего, ‑ устало сказала Хельга, повернувшись к Мей‑Лин. ‑ Я правильно поняла ‑ этот абориген в решающий момент обратился за советом к некоему божеству по имени Кадашман?

‑ Верно, ‑ отозвалась лингвист. Взглянув на Рамона, она добавила: ‑ Ты здорово освоил язык. Этот абориген без труда понимал тебя.

‑ Спасибо, ‑ сказал он: от Мей‑Лин не так просто было дождаться похвалы. Все же дело было прежде всего. ‑ «Обратился» ‑ самое верное определение. Он задал вопрос, получил ответ и поступил соответствующим образом. Посмотрите сами.

Кастильо собрался было перемотать пленку, но Хельга остановила его:

‑ Не трудись зря. Мы все наблюдали такое по дюжине раз. Глаза аборигенов на несколько секунд устремляются в пространство, потом эти ребята как бы приходят в себя и действуют. Вот только что это значит?

‑ Взгляд устремляется в пространство, ‑ повторил Рамон. ‑ Возможно, это верное описание, но мне кажется, что скорее они слушают.

‑ Что слушают? ‑ вскинулась, побагровев, Хельга. ‑ Если ты скажешь «бога», я вышибу тебе мозги этим самым стулом!

‑ Он привинчен к полу.

‑ Ах! ‑ Хельга выпалила какую‑то фразу (явно не на латыни) и пулей вылетела из лаборатории.

‑ Не дразни ты ее, Рамон, ‑ тихо сказала Мей‑Лин. Ее обычно спокойное лицо казалось печальным.

‑ Я и не собирался, ‑ ответил антрополог, все еще не пришедший в себя после взрыва Хельгиных эмоций. ‑

Просто у меня очень практический склад ума. Я только хотел предложить ей, раз уж она собиралась меня ударить, воспользоваться тем стулом, что я купил.

Мей‑Лин выдавила из себя подобие улыбки.

‑ По крайней мере теперь у тебя и у Сибил есть стулья и прочие артефакты, которые вы можете изучать на здоровье. А все, что можем делать мы с Хельгой, ‑ это исследовать матрицы поведения, а насколько я могу видеть, они здесь лишены всякой логики.

‑ Нельзя ожидать, что инопланетяне будут мыслить так же, как мы.

‑ Избавь меня от тавтологий, ‑ огрызнулась лингвист; ее сарказм шокировал Кастильо гораздо сильнее, чем истерика Хельги. ‑ Если уж на то пошло, я временами вообще сомневаюсь в том, что куссаране способны мыслить.

Рамон был шокирован вторично ‑ она не шутила.

‑ Что тогда ты скажешь об этом? ‑ он указал на стул. Это был замечательный экземпляр ручной работы ‑ ножки, изящно примыкающие к сиденью, обшивка из крашеной кожи, закрепленная бронзовыми бляшками. ‑ И что ты скажешь об их стенах, храмах и домах, их одеждах, их полях и каналах, их языке и письменности?

‑ Об их языке? ‑ повторила Мей‑Лин. ‑ Да, я же говорила, что ты его хорошо освоил. Вот и скажи, как будет по‑куссарански «думать»?

‑ Ну… ‑ начал Кастильо и осекся. ‑ Ay! Con estas tarugadas uno ya no sabe que hacer[2], ‑ пробормотал он, сорвавшись на испанский, что позволял себе крайне редко.

‑ Более того, я не знаю ни слов «интересоваться», или «сомневаться», или «верить», ни любого другого слова, имеющего отношение к сознанию. И куссаранин, говорящий «я это чую нутром», наверняка мучается желудком. Как они могут жить, не размышляя над событиями? Неудивительно, что мы с Хельгой чувствуем себя так, будто едим суп вилкой.

‑ Ну‑у! ‑ протянул Кастильо и вдруг рассмеялся, ‑ Быть может, за них думают их драгоценные боги. ‑ Смех вышел не самым радостным: проблема богов раздражала его ничуть не меньше, чем Хельгу. Когда она сокрушалась из‑за невозможности понять склад характера аборигенов, у Рамона возникало ощущение, что он видит структуру культурной жизни аборигенов как бы сквозь туман ‑ внешние очертания вроде ясны, но за ними все скрывается в дымке.

Мей‑Лин не смогла отвлечь его от этих мыслей даже очередной колкостью:

‑ Богов нет. Если бы они существовали, наши приборы заметили бы это.

‑ Телепатия? ‑ предположил Рамон, провоцируя Мей‑Лин.

Она не попалась на крючок, сказав только:

‑ Допустим, телепатия существует (в чем я сомневаюсь), но от кого они тогда принимают мысли? «Жучки», которые мы щедро расставили по городу, показывают, что короли, министры, жрецы говорят со своими богами так же часто, как и крестьяне, если не чаще. Здесь нет тайных правителей, Рамон.

‑ Знаю, ‑ он устало ссутулился. ‑ Фактически из всех куссаран реже всего ведут односторонние беседы солдаты и купцы, за что на них косо смотрят все остальные.

‑ Кстати, если бы все интересовались нами так, как Тушратта, нам было бы в десять раз легче работать.

‑ Верно, ‑ согласился Рамон. Страж Ворот проводил на борту «Хауэллса» все свободное время. ‑ И я не удивлюсь, что он здесь потому, что у нас вообще нет богов и он ощущает превосходство по крайней мере над нами.

‑ Ты циничнее самого Стена Джеффриза, ‑ заявила Мей‑Лин. Чувствуя, как у него запылали щеки, Рамон поспешно встал и вышел.

Проходя мимо камбуза, он подумал, что какой‑то бог все‑таки существует, причем бог на редкость зловредный: его окликнул сам Джеффриз.

‑ Эй, Рамон, посиди с нами. Рейко только что заступил на вахту, и нам не хватает игрока.

Неизбежная игра в карты началась еще в те времена, когда «Хауэллс» болтался на монтажной орбите вокруг Земли. Кастильо играл редко. Во‑первых, техперсонал корабля не относился к числу его любимцев, а во‑вторых, Рамон с завидной регулярностью оставался в проигрыше.

Он готов был отказаться и сейчас, но передумал, заметив среди игроков Тушратту. Куссаране и раньше играли в кости, так что опытный воин, по всей видимости, не без успеха осваивал новую игру. Земное кресло было ему неудобно: слишком мало и не соответствовало пропорциям тела.

‑ На что он покупает фишки? ‑ спросил Рамон, усаживаясь напротив аборигена.

Хуан Гомес, один из механиков, ответил подозрительно быстро:

‑ О, мы их ему просто даем. Он играет не на интерес, только для забавы.

Кастильо поднял бровь. Механик покраснел.

‑ Зачем изворачиваться, Хуан? ‑ сказал Джеффриз. ‑ Он всегда может спросить самого Тушратту. Ладно, Рамон, он меняет их на местное добро: горшки, браслеты и прочее. А когда он выигрывает, мы расплачиваемся своей мелочью: ножницами, перочинными ножами, фонариком… Что в этом такого?

Подобные сделки были нарушением правил, но Рамон сказал:

‑ Ладно, ничего. При условии, что я получу фотографии всех побрякушек, которые вы от него получили.

‑ Ну конечно, ‑ согласился Джеффриз. У всех сидящих за столом изрядно вытянулись лица. Кастильо подавил улыбку. Разумеется, игроки собирались припрятать свои маленькие трофеи и выгодно продать дома. Подобное так или иначе случалось в каждой экспедиции, находившей разумную цивилизацию. Антрополог не сомневался, что ничего не получит.

Тушратта ткнул пальцем в колоду. «Играем», ‑ произнес он на искаженной, но тем не менее вполне внятной латыни.

Для того, чтобы новичок быстрее освоился с игрой, они выбрали вариант с пятью картами на руках и одним джокером.

‑ Так можно быстрее всего набраться опыта, ‑ сказал Джеффриз. ‑ С пятью картами хорошо представляешь себе свое положение. При игре с семью картами никогда не знаешь, торговаться дальше или пасовать.

Рамон немного проиграл, немного выиграл, потом опять проиграл ‑ чуть больше. Возможно, он играл бы успешнее, если бы не уделял больше внимания Тушратте, нежели картам. Впрочем, возможно, он все равно бы проиграл, честно признался он себе. Как и следовало ожидать при игре с более искушенными соперниками, абориген проигрывал, но не слишком. Основной его проблемой, насколько мог заметить Кастильо, было нежелание блефовать. Впрочем, антрополог также страдал этим.

Когда запас фишек у Тушратты иссяк, он порылся в торбе и извлек оттуда печать ‑ красивый резной цилиндр из алебастра размером с его мизинец. Такие цилиндры аборигены прокатывали по глиняной табличке в подтверждение того, что та написана владельцем печати. Количество фишек, выданных Гомесом в обмен на печать, казалось вполне справедливым.

Пару конов спустя куссаранин и Джеффриз схватились не на шутку. Рамон попробовал было торговаться, но спасовал после третьей карты. Остальные с разной степенью неудовольствия спасовали после следующей.

‑ Последняя карта, ‑ объявил антрополог, тасуя колоду.

Кто‑то присвистнул. Джеффриз, ухмыляясь, открыл бубновое каре. Через пару кресел от него Тушратта выложил две пары ‑ тройки и девятки.

‑ Твоя ставка, Тушратта, ‑ сказал Рамон. Куссаранин неохотно подчинился.

‑ А теперь мы отделим овец от козлищ, ‑ произнес Джеффриз и поднял ставку. Однако улыбка сползла с его лица, когда Тушратта также поднял свою. ‑ Вот ублюдок, ‑ буркнул он по‑английски и подвинул от себя еще несколько фишек. ‑ Открывайся.

Весьма довольный собой, Тушратта открыл пятую карту ‑ третью девятку.

‑ Ух ты! ‑ сказал Джеффриз. ‑ Еще бы не торговаться с фулом на руках!

Кастильо не знал, как много из игры понял Тушратта, но одно тот знал наверняка ‑ то, что выиграл. Он обеими руками сгреб фишки и стал раскладывать их перед собой столбиками по пять.

Джеффриз кисло улыбнулся.

‑ Не слишком‑то гордись, ‑ сказал он Тушратте, переворачивая свою пятую карту ‑ треф.

Послышался смех.

‑ Это научит, Стен, ‑ сказал Гомес.

Тушратта уронил несколько фишек на пол и даже не сделал движения подобрать их: он не отрываясь, будто не веря своим глазам, смотрел на пятую карту Джеффриза.

‑ У тебя ничего не было! ‑ произнес он. Штурман достаточно освоил местный язык, чтобы понять его.

‑ Ну, пара шестерок.

Тушратта отмахнулся от этого как от несущественного. Он говорил медленно и неуверенно:

‑ Ты видел две моих пары. Ты не мог побить их, но продолжал торговаться. Почему?

‑ Это был блеф, но он не сработал, ‑ ответил Джеффриз. Ключевое слово не имело аналога в латыни, и он обратился за помощью к Кастильо:

‑ Объясни ему, Рамон, ты лучше знаешь местный язык.

‑ Попробую, ‑ кивнул антрополог, хотя сам он тоже не знал подходящего слова. ‑ Ты видел бубновое каре Джеффриза. Он хотел заставить тебя поверить в то, что у него флеш. Он не знал, что у тебя три девятки. Если бы у тебя было только две пары, их можно было бы побить флешем, Так что ты бы спасовал. Вот этого‑то он и хотел. Это называется «блеф».

‑ Но у него же не было флеша, ‑ чуть не плача протестовал Тушратта.

‑ Но он мог создать видимость того, что есть, верно? Скажи мне, что бы ты сделал после того, как он поднял ставку, если бы у тебя было только две пары?

Тушратта закрыл глаза руками и помолчал минуту. Потом очень тихо произнес:

‑ Сдался бы. ‑ С этими словами он собрал рассыпанные фишки. ‑ На сегодня с меня хватит. Что вы мне дадите за это? Сегодня я выиграл гораздо больше чем вчера.

Они сошлись на карманном зеркальце, трех разовых зажигалках и топорике; Рамон подозревал, что последним будут рубить не столько дрова, сколько черепа. Правда, в эту минуту вид у Тушратты был какой угодно, но только не воинственный. Все еще не оправившись от потрясения, вызванного странной игрой Джеффриза, он забрал выигрыш и ушел, что‑то бормоча себе под нос.

Кастильо не думал, чтобы это был разговор с таинственными богами; скорее спор с самим собой: «Но он же не… А казалось, будто он… Но у него не… Блеф…»

‑ Что, собственно, случилось? ‑ спросил Джеффриз. Когда антрополог перевел, Гомес хихикнул:

‑ Вот ты, Стен, растлеваешь местных. Штурман запустил в него фишкой.

‑ И я смеялся вместе с ними, ‑ сказал Кастильо, пересказывая эту историю поздно вечером у себя в каюте, ‑ но, вспоминая это заново, я не уверен, что Хуан так уж неправ. Такое впечатление, будто сама возможность обмана не приходила в голову Тушратте.

Катерина хмурясь села в постели, раскинув по голым плечам гриву мягких волос. Ее специальность была далека от круга интересов Рамона, но ум отличался ясностью и особой логикой ‑ это было необходимо, чтобы справиться с любой проблемой.

‑ Возможно, он был просто поражен правилами новой для него игры, которой у него не было и в мыслях.

‑ Нет, тут все гораздо серьезнее, ‑ настаивал антрополог. ‑ Аборигену пришлось столкнуться с совершенно новым для него понятием, и это поразило его до глубины души. И что касается мыслей, Мей‑Лин поделилась со мной сомнениями в том, что куссаране вообще способны мыслить.

‑ Способны ли они мыслить? Не говори ерунды, Рамон. Разумеется, способны. Как бы иначе они построили свою цивилизацию?

Кастильо улыбнулся.

‑ Именно это я и говорил сегодня днем, ‑ он повторил Катерине аргументы Мей‑Лин, закончив словами:

‑ И насколько я понимаю, в ее рассуждениях есть логика. В культуре не могут существовать явления, для описания которых нет слов.

‑ Совершенно верно, ‑ согласилась Катерина. ‑ Как говорил Маркс, не сознание определяет бытие людей, но бытие определяет сознание.

«Пошла ты со своим Марксом», ‑ с чувством подумал Кастильо. Вслух он этого, впрочем, не произнес (равно как благоразумно избегал проходиться по поводу православного вероисповедания Манолиса Закифиноса). Вместо этого он сказал:

‑ Вот перед нами Куссара как пример, доказывающий обратное.

‑ Только потому, что мы не понимаем этого, ‑ мягко, но упрямо сказала Катерина.

Рамон не мог отрицать справедливости ее слов, но продолжал рассуждать.

‑ Взять, например, их богов. Мы не можем видеть или слышать их, но для куссаранина они так же реальны, как, скажем, кирпич‑сырец.

‑ Все примитивные народы говорят со своими богами, ‑ сказала Катерина.

‑ Но не всем боги отвечают, ‑ возразил антрополог, ‑ а местные, как мы знаем, слушают своих. По правде говоря они…

Он осекся, захваченный неожиданной мыслью. Внезапно он наклонился и поцеловал Катерину со страстью, не имеющей ничего общего с сексом. Выпрыгнув из постели, Рамон бросился к компьютеру. Катерина протестующе вскрикнула, но он не обратил на это внимания, что говорило о крайней степени охватившего его возбуждения.

Кастильо потребовалось некоторое время, чтобы найти необходимые данные: он не часто пользовался этим разделом памяти. Ему с трудом удалось унять дрожь в пальцах. А когда на экране начали выстраиваться строчки информации, он чуть не закричал.

Вместо этого он прошептал: ‑ Теперь я знаю.

‑ Ты сошел с ума, ‑ отрезала Хельга Штайн, когда Рамон изложил свою идею на поспешно созванном поутру консилиуме. Конечно, подумал он, психологу рискованно говорить такое, но латынь не способна передать все оттенки. Взгляды сидевших за столом свидетельствовали о том, что большинство коллег были с ней согласны. Только Мей‑Лин не спешила с выводами.

‑ Согласитесь не со мной, но с фактами, ‑ повторил Кастильо. ‑ Насколько я могу судить, из них следует именно тот вывод, который я предложил вашему вниманию: куссаране не являются разумными существами.

‑ Чушь, Рамон, ‑ сказала Сибил Хасси. ‑ Даже мой старый кот Билли в Манчестере ‑ и тот весьма разумное существо.

Кастильо хотелось провалиться сквозь землю: нет ничего хуже для человека с его застенчивостью, чем излагать дикую идею перед враждебно настроенной аудиторией. Все же он был слишком упрям, чтобы купиться на очевидную подмену понятий:

‑ Нет, Сибил, твой очаровательный старина Билли ‑ ты ведь знаешь, я встречался с ним ‑ не разумен, а лишь смышлен.

‑ Не вижу разницы, ‑ вставил Манолис Закифинос.

‑ Или, лучше, как ты определишь понятие разума? ‑ спросил Джордж Дэвис.

‑ В присутствии Хельги, готовой на меня наброситься, я и пытаться не стану. Пусть она сама дает определение.

От такого поворота дискуссии Хельга растерялась, словно свидетель обвинения, неожиданно оказавшийся на скамье подсудимых. Поэтому ответ ее был весьма осторожным:

‑ Разум ‑ это не предмет, а действие. Он подразумевает манипулирование понятиями в условном пространстве по аналогии с манипулированием реальными объектами в реальном пространстве. Под «понятиями» я имею в виду образы, создаваемые в сознании мыслящим существом. Сознание оперирует всем, о чем думает мыслящее существо, выбирая соответствующие элементы и обобщая их на основе опыта. Я вынуждена, Сибил, согласиться с Рамоном: твоя кошка не разумна. Она понятлива, но сама не осознает этого своего свойства. Если ты хотела услышать краткое определение ‑ вот что такое разум.

Дэвид прямо‑таки кипел от возмущения:

‑ Это чертовски неполное определение, вот что я скажу. Что ты скажешь о мышлении? О способности к обучению?

‑ Необязательно быть разумным, чтобы думать, ‑ неохотно добавила Хельга. Это ее заявление вызвало бурю протестов, затмившую все, с чем только столкнулся Рамон. Она терпеливо ждала, пока публика поутихнет. ‑ Я объясню. Назовите мне следующее число в прогрессии: один, четыре, семь, десять…

‑ Тринадцать! ‑ одновременно выпалили четыре или пять голосов.

‑ Откуда вы знаете? Вы вывели для себя необходимость прибавить к последнему числу три? Или сразу представили себе матрицу и уже знали, каким будет следующий элемент? Судя по скорости, с какой вы ответили, я склонна предположить последнее ‑ ну и при чем здесь разум?

За столом воцарилась тишина. Вот, подумал Рамон не без ехидства, наглядная иллюстрация мыслительного процесса в разгаре.

Молчание было прервано Джорджем Дэвисом.

‑ Ты выбрала слишком легкий пример, Хельга. Предложи‑ка нам чего посложнее.

‑ А как насчет машинописи или игры на синтезаторе? В обоих случаях единственный способ не сбиться ‑ это подавить сознание. Как только ты задумаешься о том, что ты делаешь, вместо того чтобы делать, ты допустишь ошибку.

В помещении вновь стало тихо ‑ все обдумывали сказанное. Когда Хельга заговорила снова, она обратилась к Рамону, глядя на него не без уважения:

‑ Ты убедил меня, Рамон. Вернее, заставил меня саму убедить себя.

‑ Мне это нравится, ‑ с неожиданной решительностью произнесла Мей‑Лин. ‑ Все становится на свои места. Полное отсутствие образного мышления в куссаранском языке очевидно для меня уже несколько недель. Если куссаране не разумны, то образное мышление им и не нужно.

‑ Ну и как они живут без разума? ‑ взорвался Дэвис. ‑ Как они вообще могут существовать?

‑ Ты сам делаешь это все время, ‑ сказал Рамон. ‑ Представь себе, что ты прогуливаешься, беседуя с кем‑то. Тебе не случалось оглядеться по сторонам и удивиться: «Куда это мы забрели?» ‑ не заметив, как пересекли пару улиц или зашли в парк? Твое сознание было занято другим. Отними у твоего разума ту часть, что занята беседой, и ты получишь то, на что постоянно похожи жители Куссары. Они вполне справляются с помощью привычек и рефлексов.

‑ А что будет, когда этого окажется недостаточно? ‑ не сдавался Дэвис. ‑ Что происходит, ‑ он торжествующе поднял палец вверх, ‑ если мирный куссаранин огибает знакомый угол и видит, что из‑за пожара в кузнице вся его улица в огне? Что тогда?

Кастильо облизнул пересохшие губы. Он предпочел бы, чтобы этот вопрос всплыл попозже или по крайней мере не в такой прямой форме. Ну что ж, отступать поздно. Он сделал глубокий вдох и выпалил:

‑ Тогда его боги советуют ему, что делать.

Он и представить себе не мог, что такое небольшое число людей способно производить столько шума. На мгновение Рамону показалось, что ему угрожает физическая расправа. Джордж Дэвис с супругой от ярости чуть не выпрыгивали из кресел. Примерно то же делала и Хельга, кричавшая:

‑ Я с самого начала была права, Рамон, ты ‑ сумасшедший!

Даже Мей‑Лин покачала головой.

‑ Может, вы все‑таки сперва меня выслушаете, а потом уж запрете в психушку? ‑ Кастильо почти трясся от бессильного гнева.

‑ Какой смысл слушать очевидный бред? ‑ презрительно фыркнула Сибил Хасси.

‑ Нет, он прав, ‑ сказал Закифинос. ‑ Пусть докажет свое, если сможет. Если он совладает с такой, гм, скептически настроенной аудиторией, он заслуживает того, чтобы быть выслушанным.

‑ Спасибо, Манолис, ‑ Рамон наконец овладел собой. ‑ Позвольте мне начать с того, что идея, которую я предлагаю вашему вниманию, не нова; она была впервые выдвинута Джейнсом более ста пятидесяти лет назад, где‑то в 1970‑х годах применительно к древним земным цивилизациям.

‑ Ах, тот период, ‑ закатила глаза Хельга. ‑ Боги из космоса, да?

‑ Ничего подобного, ‑ не без язвительности ответил Рамон. ‑ Кстати, Джейнс был психологом.

‑ И какие же, с позволения сказать, боги служат психологам? ‑ спросила Сибил тоном, сознательно рассчитанным на то, чтобы Хельга с Рамоном озверели окончательно.

Но у антрополога был уже готов ответ.

‑ Слуховые и иногда зрительные галлюцинации как следствие функционирования правого полушария мозга, ответственного более за поведение и восприятие нежели за речь и логические построения. Вы понимаете, их не распознают как галлюцинации, их принимают за божественные голоса. И, обобщая жизненный опыт индивидуума, они могут найти матрицу поведения, подходящую для любой новой и неожиданной ситуации и подсказать ему, как поступить. Сознание в этом не участвует вовсе.

‑ Это же безумие, ‑ начала было Сибил, но ее муж покачал головой.

‑ Я вот думаю, ‑ начал он. ‑ С точки зрения строения нервной системы куссаранская жизнь организована так же, как на Земле. Вскрытие тел умерших куссаран и изучение домашних животных это показывают с полной очевидностью. Разумеется, есть некоторые отличия ‑ например, двигательные функции мозга более дифференцированы…

‑ Это, разумеется, больше по твоей части, ‑ сказал Рамон. Если уж Джордж начал обсуждать детали, значит, он принял идею всерьез.

‑ Эти «божественные голоса», ‑ спросила Хельга, ‑ это что‑то вроде тех голосов, что слышат шизофреники?

‑ Совершенно верно, ‑ согласился Рамон. ‑ Только здесь это считается нормальным, им не сопротивляются, их не боятся. И поводом к их появлению необязательно является сильное потрясение, как у шизофреника, ‑ для этого достаточно чего‑нибудь необычного или непривычного. Ну, например, вид идола; возможно, поэтому Кус‑сара буквально нашпигована ими.

Дэвис выпрямился в кресле ‑ манера, выдающая сомнение в том, что он говорит.

‑ Ну и каковы эволюционные преимущества образа жизни, основанного на галлюцинациях?

‑ Общественный контроль, ‑ ответил Рамон. ‑ Поймите, мы ведь говорим не о разумных существах. Они не способны представить себе связную последовательность действий, как это делаем мы. Например, для жнеца единственная возможность работать весь день ‑ без надсмотрщика за спиной ‑ это постоянно слышать голос старейшины или короля, повторяющий: «Продолжай жать».

‑ Гм, ‑ все, что смог сказать биолог.

‑ И поскольку король ‑ тоже часть системы, ‑ задумчиво добавила Хельга, ‑ он будет слышать голоса главных богов здешней культуры. Только они обладают достаточным авторитетом, чтобы указывать королю.

‑ Возможно, стоит добавить предков, ‑ сказал Рамон. ‑ Вспомните гробницу перед дворцом Питканаса ‑ это памятник его отцу, предыдущему королю. Перед ней всегда лежат подношения, как и у богов.

‑ Похоже, ‑ психолог осеклась, округлив глаза. ‑ Либер Готт! Ведь для таких существ загробная жизнь ‑ само собой разумеющаяся вещь, и не без оснований. Если женщина, например, слышит голос давно умершей матери, та для нее все еще жива в полном смысле слова.

‑ Да, об этом я еще не думал, ‑ прошептал Рамон.

‑ Если подобный образ жизни, ‑ все еще сомневался Джордж Дэвис, ‑ настолько прекрасен, почему мы, черт побери, не остались такими безмозглыми?

Кастильо всегда отдавал должное чужому участию в своих идеях.

‑ На мысль меня навело замечание Катерины. По мере усложнения структуры общества, количество богов также неизбежно растет. Посмотрите на сегодняшнюю Куссару со своим богом для каждого ремесла. Система обречена, она рано или поздно рухнет под собственной тяжестью.

Письменность также способствует этому. Она допускает существование более сложного общества. Проще нарушить приказ, записанный на глиняной табличке, которую можно выбросить, нежели приказ бога или короля, то и дело повторяющего оный тебе на ухо.

И, наконец, эта система может функционировать только в стабильном обществе. Что толку от советов твоего бога, если ты имеешь дело с чужой культурой, чужим языком и чужими богами? Эти советы могут в равной степени спасти тебя или обречь на смерть.

И, наблюдая за поведением чужеземцев, ты можешь заметить в них нечто отличное от тебя. А если ты поверил в существование иноземцев с собственной личностью, ты можешь заподозрить, что таковая имеется и у тебя, а это, возможно, и есть зарождение сознания.

‑ И этому есть доказательства, ‑ возбужденно перебила его Мей‑Лин. ‑ Помнишь, Рамон, ты говорил, что из всех куссаран реже всего общаются с богами воины и купцы. А они больше других общаются с иноземцами ‑ они, возможно, стоят на пороге разума.

Все, что мог сделать антрополог ‑ это поклониться. Он был совершенно вымотан; коллеги рассматривали его гипотезу под такими углами, какие ему и в голову не приходили. Так, подумал он, и должно быть. Концепция была слишком масштабной, чтобы справиться с ней в одиночку.

Джордж ‑ все еще с кислой миной на лице ‑ сказал:

‑ Я предлагаю разработать серию опытов для проверки этой гипотезы.

Предложение было принято единогласно. Если в идее есть зерно, ее надлежит всесторонне проверить, а еще лучше ‑ дополнить и развить. Если нет ‑ она не заслуживает внимания.

Рамон с нетерпением ждал результата.

Зажав уши руками ‑ так силен был грохот, ‑ Питканас смотрел, как исчезает в облаках небесный корабль. Вот он с его руку… с мотылька… вот он стал просто серебристой точкой… исчез.

Король увидел, что корабль оставил за собой на поле вмятину в локоть глубиной. Посевы, попавшие под корабль, разумеется, погибли; соседние поля тоже заросли сорняками.

Яррис, богиня урожая и плодородия, с укоризной обратилась к Питканасу: «Это хорошая земля. Пошли крестьян восстановить ее плодородие».

‑ Будет исполнено, Госпожа, ‑ пробормотал он и передал распоряжение своим министрам.

Теперь с ним говорил покойный отец: «Пошли воинов охранять крестьян, чтобы люди из Маруваса не нагрянули с набегом, как это было в годы твоего детства. Проследи сам».

Питканас повернулся к Тушратте.

‑ Дзидантас хочет, чтобы я послал воинов охранять крестьян, чтобы люди из Маруваса не нагрянули с набегом, как в годы моего детства. Проследи сам.

‑ Слушаю и повинуюсь, ‑ поклонился Тушратта, ‑ как слушаю и повинуюсь богам.

Король повернулся и пошел прочь, не сомневаясь в том, что приказ будет выполнен.

По правде говоря, Тушратта давно уже не слышал голоса богов. Они начали пропадать еще со времен войны с горцами, но Тушратта знал день, когда они бросили его окончательно. «Блеф», ‑ пробормотал он себе под нос. Он использовал земное слово ‑ в куссаранском языке ничего подобного не было.

Тушратте ужасно не хватало богов. Он даже молил их вернуться, что само по себе странно и необычно ‑ ведь боги должны быть с тобой всегда. Без их советов он ощущал себя одиноким, нагим и беспомощным.

Но старый вояка выжил. Более того, дела его складывались удачно. Как знать, может, боги и продолжали слышать его, хотя сами и молчали. За те полгода, что боги оставили Тушратту, он дослужился от Стража Ворот до Верховного Военачальника Куссары ‑ его предшественник на этом посту внезапно скончался. На новое место Тушратта взял с собой нескольких офицеров ‑ молодых и безоговорочно преданных ему ‑ и верных им воинов.

Он решил выполнить приказ Питканаса, но на свой лад. Старшим над солдатами в полях он поставит, гм… Кушука, который не доверяет ему, зато возглавляет дворцовую охрану.

Как убедить Кушука оставить теплое место? «Блеф», ‑ вновь прошептал Тушратта. Он до сих пор с опаской использовал новое знание, словно человек, пытавшийся говорить на новом для него языке. Представлять себя как бы со стороны ‑ как он говорит или делает одно, но замышляет совсем другое ‑ требовало усилий, от которых лоб Тушратты покрывался испариной.

Он скажет ему… он скажет… Рука непроизвольно сжалась в кулак и он нашел ответ. Он скажет Кушуку, что Питканас говорил ему, что никто другой не справится с этой задачей лучше него. Это сработает.

А тогда Тушратта во главе верных ему людей пойдет во дворец… Он ясно представлял себе, как уволокут труп Питканаса, как сам он, облаченный в королевскую мантию, будет наслаждаться королевской роскошью, как будет он возлежать с Аззиас ‑ самым восхитительным созданием богов. Видеть такие картины оказалось делом несложным. Он уже давно видел такие картины.

Когда он станет королем, Кушук больше не будет препятствием ‑ он будет повиноваться Тушратте, как повинуется богам, как повиновался Питканасу. Менее уверен был Тушратта в собственных подручных. Он не объяснял им, что такое «блеф» так, как это объяснил ему Кастильо. Но он часто пользовался этим тем‑что‑похоже‑на‑одно‑а‑на‑самом‑деле‑совсем‑другое; иначе ему бы не продвинуться так быстро. Они парни неглупые. Они и сами могут дойти до этого.

Но если так, если он никогда не сможет быть уверенным, что то, что ему говорят, ‑ не блеф, как ему править такими подданными? Они запросто смогут ослушаться его приказов. Что же теперь, жить остаток дней в страхе? Эти мысли окрашивали картины будущего в мрачные тона, Тушратте не нравилось видеть себя отчаянно цепляющимся за завоеванный трон.

Впрочем, почему именно он должен бояться? Если кто‑то выступит против нового короля и потерпит неудачу (а с ним, Тушраттой, справиться посложнее, чем с Питканасом, ведь он будет начеку), почему бы не покарать бунтовщика так жестоко, чтобы другим было неповадно? И тогда не важно, будут ли его приказы звучать в их головах или нет. Они все равно покорятся ему ‑ из страха.

Будет ли этого достаточно?

Тушратта с нетерпением ждал результата.

От автора

«Блеф» построен на основе захватывающих дух гипотез, выдвинутых Джулианом Джейнсом в «Происхождении разума в процессе распада двухкамерного сознания». Результатом стал мой любимый тип инопланетян: тех, что думают почти как люди, но не совсем.

Вскоре после того, как «Блеф» был опубликован в «Аналоге», я получил от профессора Джейнса письмо. Должен признаться, я не без трепета вскрывал конверт. Однако, к моему облегчению, в своем письме он сообщал, что рассказ ему понравился. Ну что ж, хоть что‑то я сделал удачно.

Пер. изд.: Harry Turtledove. Bluff, в сб.: Harry Turtledove Kaleidoscope ‑ A Del Rey Book, Ballantine Books, New York, 1990.

Майкл Ф. Флинн

ЛАДОНИ БОГА

Перед вами врата, открывающиеся в иное измерение, за которым находится совершенно другой мир. Но, как узнает путешественник между мирами, как бы далеко от дома ты ни оказался, ты можешь столкнуться со слишком знакомыми проблемами.

* * *

Люди пришли в мир, которому они еще не дали имени. Врата распахнулись на чудесный луг в горах, где дни могли быть прохладными, но не холодными. Луг лежал в ладони горной долины, ниже линии леса и далеко от серой копоти города на равнине. Возможно, эта отдаленность оказалась делом удачного случая, а не мудрого выбора. Врата открывались, где соизволит Бог, а человеку оставалось лишь принимать его волю. Однажды врата открылись посреди мрачной крепости, полной вооруженных и враждебных созданий, и что сталось с командой, никто не узнал, потому что привратник навеки запечатал их.

Здесь люди поставили шатер из яркой ткани среди высоких растений, которые можно было назвать деревьями, и ярких пятен, которые можно было назвать цветами, хотя то были не совсем цветы и не совсем деревья. Пестрая ткань нарушала гармонию луга. Цвета были чужими. Они подражали расцветкам иных миров и здесь казались не совсем уместными. Но это было даже к лучшему. Люди и сами казались здесь не совсем уместны, и им приятно было видеть в чужом окружении что‑то привычное.

Они выстелили шатер изнутри мягкими подушками и подвязали веревками борта, чтобы открыть дорогу прохладному ровному ветерку, тянувшему с востока. Они заполнили кладовки дынями, и финиками, и другими восхитительными лакомствами и расстелили молитвенные коврики. Хотя никто не знал, в какую сторону обращать лицо при молитве — звезды в ночном небе не давали подсказки, — но сами врата могли сойти за михраб.[3]

Люди провели день и ночь, привыкая к чужому солнцу, изучая воду и воздух, удивительные растения и живых существ, каких удалось поймать. Они давали всему знакомые названия: кролик, коза, ласточка, кедр, — и некоторые из названий были оправданными. Они растянули двадцать четыре часа своих суток, чтобы заполнить чуть более долгий здешний день. Ко второму вечеру они стянули с себя защитные костюмы и ощутили кожей солнечный свет, и ветер пошевелил им волосы. Хорошо было вдохнуть в себя большой мир, и множество неведомых ароматов дразнили обоняние.

Обследовав долину, они открыли большой водопад и, очарованные им, провели еще одну ночь и день у его подножия. Поток низвергался в долину с высоты, где вечно падает и вечно тает снег. Он рушился с небес, грохоча, как глас Бога, и от него поднимался туман, именем которого они назвали горы, и в нем играл калейдоскоп радуг. За века струя выбила в основании скалы пруд неведомой глубины. Куда и как уходила вода из пруда, Бог не открыл. Подобного ему не было в известных мирах.

Потом они забились в шатер, и пересматривали планы, и проверяли оборудование, и собирали те приборы, которые требовали сборки. Потом они отослали одного из своих охранять врата, через которые прошли, а остальные принялись изучать странный народ на равнине внизу.

* * *

Первым среди них был Хасан Маклуф, человек, прошедший семнадцать миров и принесший из них семнадцать ран. В десять из этих миров он шел за другими, в семь другие шли за ним. Из четырех он бежал, спасая жизнь. Двум подарил любовь. Он вышел на край чаши долины и с крутого утеса рассматривал равнину в бинокль. Кто ты, спросил он раскинувшуюся под ногами планету, убийца или возлюбленная? Ответ, словно морское дно, остался сокрытым.

— Чудесное место, — объявил, встав рядом с ним, Башир аль‑Джамаль, сияя так, будто сам устроил этот мир.

Башир приходился Хасану двоюродным братом, и это был его первый выход. Юноша, только что выпущенный из Школы Врат, кипел наивностью и восторженностью. Хасан обещал деду, что младший внук вернется. «Со шрамом, — сурово сказал старик. — Не стоит труда идти путем, с которого возвращаешься без шрамов». Впрочем, их дед был бедуином, а это суровый народ, и дороги его всегда трудны.

— Вода чистая, воздух прозрачный, — продолжал Башир. — Никогда я еще не разбивал лагеря в таком красивом месте.

Хасан не отрывал взгляда от равнины.

— Мне приходилось видеть, как красота убивает людей.

— Ну, биохимия здесь наверняка настолько отличается, что здешние звери сочтут нас несъедобными.

Хасан опустил бинокль и оглянулся на брата:

— До или после того, как откусят кусочек?

— Ах, — Башир склонился перед старшим, благодаря за наставление, — ты — источник мудрости.

— Я еще жив, — пробормотал Хасан, снова поднимая бинокль, — Если хочешь, считай это признаком мудрости.

— Во всяком случае, мы можем изучать этот мир, оставаясь невидимками, — не сдавался Башир. Лишенный одного повода для восторга, юноша немедля ухватился за другой. — По всем признакам местные здесь, наверху, не бывают.

— Возможно, это одна из их святынь, — предположил Хасан, — а мы ее оскверняем. Бог даровал каждому народу место, более святое, чем все прочие.

Башир был непоколебим.

— Этот луг Он вполне мог даровать, но, по‑моему, он находится слишком далеко от людей.

Хасан хмыкнул и опустил бинокль.

— Я поставлю здесь наблюдателя и расположу приборы слежения, чтобы ничто не могло незаметно приблизиться с этой стороны.

— По отвесной скале?

— Может быть, у обитателей этого мира на ступнях и ладонях присоски. Может, у них есть крылья. Или нет ничего, кроме ума и упорства. — Хасан сложил бинокль и убрал его в чехол. — Таких я боюсь больше всего.

* * *

Вот как они попали туда, на чудесный луг в Туманных горах.

За этим миром лежит «темная материя». Она называется «другая брана» и не так уж далека, если не считать того, что находится с другой стороны. Она позади нас, под нами, внутри нас. Они так же близки, как две ладони, сошедшиеся в хлопке, и так же далеки. Однажды они уже хлопнули друг о друга — эта брана и другая, — и из эха и сотрясения того Большого Хлопка явилась материя, и энергия, и галактики, и звезды, и планеты, и цветы, и смеющиеся дети. Новый хлопок покончит со всем этим, и многие мудрецы всю жизнь бились над вопросом, сближаются ли они друг с другом. Но, чтобы решить его, им пришлось бы научиться делать замеры с другой стороны, а это трудно.

Хасан про себя называл две браны «Ладонями Бога»: словами одного из тайных речений Пророка, мир Ему. Но он не видел причин беспокоиться, сходятся ли они для хлопка, ибо все будет так, как захочет Бог. Что тут, в конце концов, можно сделать? Куда бежать? «Горы так же зыбки, как облака», — так звучит фикх[4] акиды[5] Ашари,[6] и все школы, охотно или нет, соглашаются с ним.

Что можно делать, так это проходить сквозь другую брану. Этому люди научились. Другая брана, подобно нашей, раскинулась в трех пространственных и одном временном измерении, но в ней нет ни планет, ни пустого пространства: лишь бесконечная, однообразная равнина, рассеченная бесформенными провалами и буграми. А может быть, там нет ничего подобного, и равнина — лишь иллюзия, созданная разумом, столкнувшимся с чем‑то, непостижимым для человеческих чувств.

Пересечь другую брану трудно, потому что путь от одного маяка врат до другого нужно проделать быстро и без задержки. Где‑то в глубинах времени, которое было до самого Времени, таится асимметрия, нарушение парности. Промедление подобно гибели. Одни материалы и энергетические поля выдерживают дольше, чем другие, но в конечном счете все они чужды этой чужой земле, и эта земля их поглотит. Кто из людей посмел бы столкнуться с такой угрозой, если бы наградой не была целая Вселенная? Потому что в другой бране метрика пространства иная и несколько шагов в ней равны прыжку в несколько световых лет в родном мире.

* * *

Сколько световых лет, никто из людей не знает. Хасан объяснил это Баширу на вторую ночь, когда, изучая чужое небо, брат спросил его, у которой из звезд находится Земля. Другого ответа на его вопрос не было. Известна ли на Земле хотя бы Галактика, в которой лежит эта планета? Сколько световых лет преодолели их неповоротливые инобусы, и в каком направлении? И даже если земное Солнце видно на небе этой планеты, это Солнце им не знакомо. Скорость света не связывает Вселенную, но ограничивает человеческое познание, потому что, странным образом, место есть время, и вся человеческая мудрость и человеческое познание — лишь круг от огня свечи в непрерывно расширяющейся тьме. Никто не может видеть дальше или быстрее, чем свет, который он видит. И потому видеть можно только ограниченную временем сферу в сиянии квазаров. А теперь они шагнули в круг света от другого костра, где‑то в бесконечной пустыне ночи.

— Звезды, которые мы видим с Земли, — объяснил Хасан, — это звезды, какими они были, когда испускали видимый нам свет, и чем дальше мы заглядываем в небо, тем дальше уходим в прошлое. Здесь мы видим звезды с другого места и, значит, в другое время.

— Не могу понять, — признался Башир.

Конечно, ему объясняли все это в школе, и он выучил факты достаточно хорошо, чтобы сдать экзамен, но он их еще не знал.

— Представь себе звезду в миллионе световых лет от Земли, — заговорил Хасан, — и представь, что этот мир лежит на полпути между ними. Отсюда мы видим ее такой, какой она была всего пятьсот тысяч лет назад, как будто видим ребенка, поглядев сперва на взрослого мужчину. За это время звезда переместилась. Может быть, изменила цвет или яркость. Так что мы увидим другую звезду и в другом месте. Ах, брат, каждый раз, перешагивая порог врат, мы находим за ним не просто другой мир, но другую Вселенную.

Башир вздрогнул — может быть, от вечернего ветра.

— Мы тут как будто отрезаны от всех и одиноки. Мне это не нравится.

Хасан улыбнулся про себя.

— Никто и не просит, чтобы тебе нравилось.

Он повернулся к шатру, где шумно спорили остальные, но Башир задержался немного, обратив лицо к небу.

— Мне так одиноко, — сказал он тихо, но не так тихо, чтобы Хасан не услышал.

* * *

Они изучали мир всеми доступными им средствами: его физику и химию, биологию, технологии и общественное устройство. Дело усложнялось присутствием живых существ — к тому же разумных существ — прежде всего нужно было изучить население; а это означало наблюдать, оставаясь невидимыми, потому что акт познания изменяет и познающего, и познаваемое. А изучить даже малый мир — это немало. Единственный цветок таит в себе безграничное множество тайн.

Они изучали саму планету. Каковы ее размеры? Плотность? Где на ее поверхности открылись врата? Насколько удалена она от своей звезды? Сунг отмечал время восхождения солнца, лун и звезд.

Они собирали образцы флоры и фауны в долине, исследовали их организацию, строение клеток. Мизир обнаружил молекулы, напоминающие ДНК, но с некоторыми отличиями. Они мысленно разбивали существ на семейства и классы, не осмеливаясь пока на более точную классификацию.

Ладаван и Янс запускали маленьких бесшумных птиц, сверхлегких и питающихся солнечным излучением, которые наблюдали и слушали там, куда не могли добраться люди. Брюшная сторона этих зондов отображала вид неба, переданный верхними микрокамерами, и таким образом они становились практически невидимы, позволяя телепилотам записывать происходящее.

— Никакой радиосвязи, — пожаловался Сунг, и Хасан, знавший, что тот всегда предпочитал простые пути, посмеялся про себя.

— Придется подсаживать им жучков, — обратился он к команде, когда они собрались для обсуждения первого запуска. — Иначе языка не изучить — мы их не слышим.

— У них нет языков, — сообщил Мизир, не столько жалуясь, сколько радуясь трудностям. — Звуки они издают и общаются, несомненно, посредством звуков, но каким образом их производят, не понимаю.

— Попробуйте обнаружить тело, — обратился Хасан к телепилотам. — В городе могут оказаться морги. — Он указал на окутанные темным дымом постройки, примостившиеся на краю далекого океанского залива. Океан здесь был синим и холодным.

— Хорошо бы получить образцы тканей, — вставил Мизир, без особой надежды на такую роскошь.

— В начальных школах могут найтись простейшие образцы письменной речи, — заметил Башир. Он руководствовался стандартным перечнем мероприятий при исследовании обитаемых миров, заученным в школе, однако Хасан с удовольствием отметил, что у мальчика хорошая память.

— Дым от угля, — объявил на следующий день Клаус Альтенбах, получив данные зонда, производившего лазерное исследование излучений от здания, в котором они заподозрили фабрику, — или от какого‑то другого углерода. Торф? Только не нефть — те бункеры заполнены чем‑то твердым. Технология эквивалентна середине девятнадцатого века… общего летосчисления, — тут же добавил он. — Думаю, к тем причалам вот‑вот подойдут пароходы. — На вопрос Ладаван, откуда, по его мнению, могут прийти корабли, он только пожал плечами: — Раз есть горизонт, за ним что‑нибудь да скрывается.

— Город выглядит странно, — сказал Мизир. — Хотя в чем странность, сказать не могу.

Янс Дарби почесал затылок:

— На мой взгляд, ничего особенного. Кроме самих горожан.

— В сущности, они довольно изящны, — снисходительно заметила Иман, — когда привыкнешь к их необычности. Очертания плавные и тонкие. Наверняка у них есть искусство. Здания простой формы — коробки да башни, но все поверхности покрыты резьбой. Ищите скульптуру и живопись. — И она занялась изготовлением манекена, изображающего представителя разумной жизни.

— Так много еще надо узнать! — ошеломленно проговорил Башир.

По молодости лет он еще дивился всему подряд; но мир невозможно узнать, откусывая по кусочку. Его надо проглотить целиком, однако такое невозможно.

— Все равно что выпить Нил, — буркнул Мизир. — Можно потратить всю жизнь и даже начала не увидеть.

— Ну, начало‑то мы увидим, — сказал Хасан.

Беспокоило его и не давало уснуть по ночам опасение, как бы не увидеть конца.

* * *

Так и шло. Летали зонды. Цифровые снимки загружались на мозаичную карту форм ландшафта вместе с образцами почвы и растительности. (Сунг мечтал запустить спутник на низкую орбиту.) Ночью они рассеяли вокруг города невидимые уши и собирали урожай вавилонского столпотворения звуков, в которых Разум вычленял систему и отдельные повторы. (Разум уже выдал заключение, что используются два языка, и углубился в размышления над ними.) Мизиру приходилось пока удовлетворяться теми образцами, что попадались в окрестностях. «Высокогорные виды, — ворчал он. — Насколько они представительны для побережья и дельты?» Клаус обнаружил железную дорогу, уходящую с дальней окраины города. «Надо же им как‑то завозить уголь, — пошутил он, — а на мулах было бы неудобно». Они использовали паровые двигатели с шарообразными котлами.

Баширу хотелось дать миру название.

Старики — Хасан, Сунг и Мизир — редко утруждали себя такими вопросами. Рано или поздно планета заговорит и откроет свое имя. До тех пор Хасан предпочел бы называть ее просто «Мир». Однако когда на седьмой день во время очередного совещания Башир поднял эту тему, Хасан не стал вмешиваться.

Они развалились на подушках, ели финики и сыр. Янс Дарби, как и Башир, недавний выпускник Школы Врат, подбрасывал кусочки еды странным зверькам, приманивая их к себе, пока его не выбранила за это Иман. То, что угощение несъедобно, не помешает животным его проглотить, а кто знает, что из этого выйдет? Сунг расположился чуть поодаль, на высоком сиденье у стола с распечаткой карты, и вместе с Клаусом и Ладаван прослеживал географию и дорожную сеть по световой карте. Призрачная сфера плавала в воздухе над проектором: вся черная, неизвестная, кроме светящейся точки их лагеря, — и они еще не знали, правильно ли ее расположили.

Хасан вышел из шатра и остановился под незнакомыми, далекими звездами. Он держал в руке чашку нектара и рассматривал голограмму экологии местной фауны на дисплее, прослеживая пищевые цепочки, почти наугад выведенные Мизиром. «Как странно, — думал он, — и как похоже». Бог — гончар, а природа — резец в Его руке. Повсюду, где возникает жизнь, Он придает ей единые формы. И здесь тоже одни существа напоминали мышей, а другие — ястребов, хотя в деталях они сильно отличались от земных. Прежде всего, у мышей было по шесть ног — особенность, на много часов занявшая внимание Мизира, — а у ястреба когти располагались на лапах и на концах крыльев, скрываясь под покровом перьев.

Иман закончила изображение разумного существа и поставила его у входа в шатер. Никто не знал, мужчина это или женщина и уместно ли здесь подобное разделение. Манекен был выше человеческого роста и в покое принимал странную форму синусоиды, напоминая поднявшуюся для броска кобру. Тело с двусторонней симметрией, однако с двумя парами рук и двумя ногами. Большие руки росли из середины тела; манипуляторы меньшего размера располагались выше. Одна пара заканчивалась когтями, другая — щупальцами. На ступнях тоже были когти, но более тупые. Мизир считал, что предки местных жителей тоже были шестиногими, подобно множеству существ, шнырявших по лугу, и что большие руки развились из средней пары ног.

— Грызуны, — приговаривал он, располагая их изображение на своей схеме, — или потомки грызунов.

— Однако у твоих «грызунов» имеется инстинкт защиты участка, — сказала ему тогда Иман, — а грызунам это несвойственно.

— Во Вселенной все одинаково, — философски заметил Мизир, — однако и различно тоже.

На верхней части тела находился орган, напоминающий мяч для регби, расположенный как для бокового удара. Кожа была гладкой, без волос и перьев, зато с маленькими пластинками‑лепестками, будто строитель выложил крышу черепицей. Окраска кожи была темно‑лазурной, как чистое небо над пустыней, с более темными пятнами на спине. В толпе на улицах Мизир высмотрел и других — более высоких и стройных, с кожей цвета кобальта, — те, по его мнению, могли развиться в тропических областях.

Мир был богатым. Разнообразным. Здесь было много рас, много языков. Были альпийские луга, травянистые плато и заросли в дельтах рек. Сколько эпох он просуществовал? Что скрывал за горизонтом? Они сумели ухватиться за самый краешек. Они никогда не узнают его истории, вряд ли разберутся в его культуре. Город под ними — черный от копоти, бурлящий жизнью — это вершина цивилизации или застойная заводь технологии и культуры? Позднее они разошлют зонды в дальние разведывательные полеты, но и тогда лишь поскребут по поверхности. «Люди придут сюда на годы, — размышлял Хасан, — быть может, на поколения. Но и тогда узнают лишь немногое».

У существа на модели не было лица.

Были усики, в которых Мизир признал органы осязания; были желатиновые лужицы, напоминающие глаза. Были отверстия, в которые, как заметили исследователи, аборигены ложками закладывали пищу. Но все они не складывались в лицо. По правде сказать, рот помещался на туловище. Усики колебались над мячом для регби, как антенны. Заполненные желатином впадины безо всякой симметрии распределялись вокруг «головы», но были и другие ямки, с виду пустые, и большая дугообразная впадина на месте, где у человека располагается рот, хотя это отверстие не было ртом.

— Они в самом деле красивы, — сказала Иман.

Она вышла к Хасану, пока остальные шумно обсуждали название планеты. Хасан кивнул, не соглашаясь, а показывая, что слушает. Его взгляду аборигены представлялись жуткими, неестественно изогнутыми и рябыми, как после оспы. Но это оттого, что взгляд его искал симметрии, которой здесь не было.

— Возможно, и красивы, хотя несколько отличаются от жизненных форм, которые Мизир обнаружил здесь, наверху, — сказал он. — Я думаю, они пришлые. Этот твой народ пришел откуда‑то еще. Может быть, из‑за океана.

— Может быть, — признала она. — Сунг говорит, вся прибрежная равнина не принадлежала этому континенту, и от ее столкновения с материковой сушей возникли Туманные горы.

— Я все пытаюсь увидеть лица, — сказал он ей. — Знаю, что их нет, но сознание упорно рисует ноздри и уши. Кажется, будто они мне улыбаются.

— Матрица распознавания, — кивнула Иман. — Человек может увидеть лик Исы, хвала ему, в картофелине, или шайтана в клубах дыма.

— Меня это беспокоит. Мы должны видеть этих людей, как они есть, а не такими, какими их считаем.

— В Мире Конканона было проще, — сказала она. — Там аборигены походили на цветы.

— Неужели?

— Немножко. Они летали.

— А…

— Выбрасывали пар из концов стеблей. Передвигались короткими скачками. Но в цветке мы не ищем лица.

— А вот я всегда путал тебя с лилией.

Иман отвернулась от него, притворяясь, что заинтересовалась спором в шатре.

— Ты не хочешь назвать его Миром Маклуфа? Глава команды имеет право…

Хасан покачал головой:

— Я как‑то встречался с Конканоном. У него самолюбия хватит на целый мир. Я не так тщеславен. Как, по‑твоему, нам его назвать?

Иман поджала губы, поправила хиджаб под подбородком. Лицо ее было бледным кругом в окружении клетчатой красно‑белой материи — такие платки носят в долине Иордана.

— Надо узнать, как называют его аборигены на своем языке.

Хасан рассмеялся:

— Наверняка «Мир», и скорее всего, на сотне языков, причем большую часть этих языков мы и не услышим никогда.

— Шангри‑ла![7] — донесся из шатра громкий голос Башира, и Хасан обернулся к нему.

Янс хлопнул в ладоши:

— Превосходно. Это и впрямь настоящий рай.

Клаус медленно кивнул, и его поддержали Ладаван и Халид, привратник. Сунг промолчал, глядя на Хасана.

— Нет. — Хасан шагнул в шатер. — Опасно так называть мир, и тем опаснее, что это имя внушает спокойствие. Каждый раз, услышав его, мы будем считать его все менее угрожающим.

— А разве это не так? — спросила Иман.

Хасан оглянулся и увидел, что она водит ладонью по мускулистой большой руке своего творения.

— Не знаю, — отозвался он. — Я еще не знаю, что он прячет.

— Прячет? — переспросил Башир, — Что же он может прятать?

Сунг насмешливо хмыкнул, но Хасан не торопился отвечать.

Он смотрел на Иман, которая все гладила статую.

— Ну а ты бы как его назвал? — с вызовом спросил Янс.

— Право выбора за тобой, Хасан, — напомнил Мизир.

— Если вы непременно хотите назвать этот мир, — проговорил Хасан, снова выглядывая из шатра на чужие созвездия в небе, на лишенное выражения, неподвижное «лицо» статуи, — если непременно нужно имя, зовите его Аль‑Батин.

Мизир застыл, Башир с Халидом переглянулись. Иман слабо улыбнулась.

— Это значит, «тайный», — шепнула она остальным.

— Не совсем, — поправил Хасан.

— Это одно из имен Бога, — возмутился Мизир. — Нельзя так называть планету.

— Название подойдет, — сказал Хасан, — пока Бог таит от нас ее природу. А потом… потом увидим.

* * *

Они назвали город Восточным Портом, по его расположению в широкой дельте. От устья быстрой реки к морю тянулся глубокий залив — и на нем стояли причалы, доки и склады. Это они сумели узнать из сонарных изображений, переданных высотными зондами. Почему в доках нет кораблей, зонды объяснить не могли.

К югу и западу от города лежала равнина, покрытая зеленеющими всходами, из чего они сделали вывод, что здесь сейчас поздняя весна. Растения были раскидистыми и широколистными, как клевер, и неясно было, используются ли они в пищу батинитами или идут на корм скоту. Бороны и культиваторы тянулись за упряжками шестиногих животных, у которых когти на средних и задних парах ног были почти не видны под копытообразным наростом. На передних ногах виднелись раздвоенные копыта. Само собой, команда окрестила их «лошадьми», хотя сложением животные скорее наводили на мысль о «быках».

Одна поляна была ухожена лучше других и покрыта тонким плотным ковром восковых, толстолистных, желто‑зеленых растений, из которых здесь и там поднимались яркие цветы на высоких стеблях и красиво расположенные кусты. Образчик «травы» в растертом виде издавал приятный запах — нечто вроде ладана. Парк — они решили, что это парк — был разбит на возвышенности, так что с него открывался вид на город, порт, и видно было Восточное море. Погода становилась теплее, и группы батинитов все чаще выбирались из города, чтобы провести там вечер или встретить закат, переправляя еду из корзин в отверстые животы и глядя, как молодежь скачет и кувыркается на мягкой маслянистой травке.

Дорога, которую они назвали Большой Товарной Дорогой, уходила из города на юго‑восток. Вблизи города она была вымощена плоскими каменными плитами, и по ней тянулся пестрый поток транспорта: экипажи, напоминающие ландо, и красивые открытые повозки, прозванные Янсом «телегами», и фургоны, нагруженные товаром и покрытые полотняными навесами, с козлами для возницы, погонявшего шестерную упряжку необыкновенно длинными кнутами.

Сами батиниты носили одежду всех цветов, от тускло‑коричневого до радужного оперения райской птицы, соответственно случаю и настроению. Иман уверяла, что у них есть вкус к красоте, хотя их понимание красоты отличалось от земного. Она проводила свободное время; приспосабливая местные моды к человеческому сложению и фигуре — потому что в земных городах был большой спрос на иномирные ткани и наряды.

От Большой Товарной Дороги ответвлялась другая, уходившая на северо‑запад к перевалу горного хребта, к которому принадлежали и Туманные горы. Удаляясь от города, дорога теряла парадность, подобно крестьянину, который, выбравшись из города, избавляется от праздничного костюма: сперва она превращалась в гравийное шоссе, потом в земляной проселок, пропитанный маслянистым воском, и, наконец, на пологом серпантине к перевалу — в грязную колею. Зонды, посланные за перевал, вернулись с изображениями второго, далекого города, меньшего, чем Восточный Порт, лежащего в плодородной горной долине. Дальше, на пределе разрешающей способности приборов, начинались засушливые земли, переходящие, кажется, в пустыню.

* * *

— Довольно энергичный народ, — заметил Хасан. — Шумные, деловитые, как американцы. Непрестанно чем‑то заняты.

— Вот почему город выглядит так странно! — воскликнула Иман с торжеством, удивительным после многонедельных наблюдений, словно социолог только сейчас впервые заметила батинитов. — Видите? — обратилась она к остальным. — Они и есть американцы! Смотрите, улицы — как по линейке. Все по плану. Только у гавани изгибаются и блуждают свободно. Этот город не рос сам собой, а был посажен и выращен. Ты был прав, Мизир, они пришли из‑за Восточного моря.

* * *

В самом деле, бойкий народ. Двое детенышей, проказничая в арке, налетели с разбегу на ствол шестикедра и свалились, оглушенные. Родители бросились их утешать. «Трое родителей», — отметила Иман и задумалась, каковы их роли. А может, третий — дядюшка, тетушка или старший брат? Зато утешающие движения во всех мирах похожи, и щупальца способны ласкать и гладить не хуже рук.

— Они привязаны друг к другу, — сказала тем вечером Хасану Иман.

— А кто не привязан? — отозвался он, вставая с дивана и выходя из шатра в ночь.

Сверху Восточный Порт казался тусклым оранжевым заревом. В сотнях тысяч ламп горело масло, которое получали из ароматной травы. Иман вышла следом и открыла рот, собираясь заговорить, но Хасан остановил ее, тронув за локоть и указав на тень Башира, сидевшего на подушке, припав к биноклю ночного видения. Они тихо отошли к шатру Хасана. В шатре Хасан сел на оттоманку, а Иман встала у него за спиной, разминая ему плечи.

— Мышцы так свело, — пробормотала она, — словно ты носишь тяжелый груз.

— Да ничего особенного. Всего один мир…

— …сказал Атлас. — Она ущипнула посильней, и Хасан поморщился. — Тебе этот мир не изменить, что бы ты ни делал. Ты только наблюдаешь.

— Люди придут сюда полюбоваться чудесным водопадом, или за благовониями из масляной травы, или ради новых мод и покроя одежды. Рано или поздно их заметят.

— Ну так что ж? Будет лучше и нам, и им. Когда‑нибудь мы познакомимся с ними, станем торговать, слушать их музыку, а они — нашу. Вопрос только в том, когда и как. Мне кажется, твоя ноша много легче целого мира.

— Пусть так. Вас восемь. Тоже немалый груз.

— Что, Сунг и Мизир младенцы, чтобы ты менял им пеленки? И я?

Она встревожила его, вызвав неприятные мысли. Он поднял руку к плечу и удержал ее пальцы:

— Наверно, пока хватит.

— Значит, я такая обуза?

— Не в том дело. Ты меня пугаешь. Я не знаю, кто ты такая.

— Я проста, как букварь. Меня может прочесть первоклассник.

— Я не то хочу сказать.

— Ты гадаешь, что скрывается под хиджабом? Я могу его снять.

Его словно пронзило раскаленным мечом. Он повернулся на подушках, и Иман невольно шагнула назад, выставив перед собой сцепленные руки.

— Мы с тобой впервые в одной команде, — сказал он ей. — Что ты обо мне знаешь?

— Я знаю, что Башир — не такая тяжесть, как ты думаешь.

Хасан помолчал.

— От твоих заверений он не станет легче.

— Что с ним здесь может случиться?

— Думаю, почти ничего, — неохотно признал он, — и это опасно, потому что следующий его мир может оказаться не столь гостеприимным.

— По‑моему, ему нравятся батиниты.

— Они легко могут понравиться.

— Таких народов больше, чем ты думаешь.

— Я думаю, что ты лысая. То есть под хиджабом. Лысая, и уши у тебя острые, как ракушки.

— Ах какой ты льстец! Может, нам больше не работать в одной команде? Ты уйдешь за врата, я — за другие, и любой из нас может не вернуться назад.

— Я не шиит.[8] Я не практикую мута'а.

Лицо Иман застыло в непроницаемую маску.

— Вот о чем ты думаешь? Временный брак? Так, может, ты меня и вовсе не знаешь. — Она прошла к полотняному пологу и остановилась, уже пригнувшись, чтобы выйти наружу. — Они черные, — бросила она, чуть обернувшись к нему. — Черные, и очень длинные, и, если верить моей матери, мягкие как шелк. Что касается ушей, за них ты еще не заплатил.

С этими словами она исчезла. Хасан решил, что они поссорились. «По праву старшинства, — думал он, — я могу взять ее вместе с Сунгом и Мизиром в следующий выход». Он мог это устроить. В Доме Врат многие начальники были перед ним в долгу.

* * *

На следующий день Хасан отправил Башира на Землю за припасами и, учитывая его молодость, послал с ним Мизира и Халида как водителя инобуса. Они увозили заполненные информацией диски и ящики с образцами для исследований.

— Проверьте калибровку часов, — напомнил им перед выходом Сунг. — Время в другой бране течет иначе.

— Спасибо, дедушка, — усмехнулся Халид, совершающий далеко не первый рейс. — А я и не знал.

— Нахал, — пожаловался потом Сунг Хасану. — Напомнить никогда не вредно.

— Неспокойно мне с одним оставшимся грузовиком, — вставил Янс. — Понимаете, о чем я? Если придется срываться в спешке, нам со всем снаряжением в нем не уместиться.

— Срываться? — Сунгу это слово показалось родственным «нервному срыву».

— Никогда заранее не знаешь.

Глубокомысленное замечание Янса так ничего и не объяснило Сунгу.

* * *

В тот же вечер Клаус с загадочным видом обратился к Хасану:

— Вот последние съемки города шестиножек.

— Не зови местных жителей «шестиножками». Что там на видео?

— Я надеюсь, что ты мне объяснишь.

Как правило, Клаус избегал уклончивых ответов. К фактам он относился по‑немецки. Ел их сырьем, без соли, и подавал в том же виде. Была в этом какая‑то жестокость, ведь факты бывают жестковаты, а попадаются и острые. Такие трудно проглотить и лучше сперва пожевать, чтобы размягчить немного.

Съемки проводились ночью, и ночные объективы придавали изображению зеленоватые светящиеся оттенки. Счетчик времени в нижнем правом углу показывал три часа местного времени. Зонд производил разведывательный полет над приливной полосой к северу от города — на предыдущих снимках Мизир высмотрел там каких‑то любопытных роющих животных, — а при возвращении проходил над городом. Движение на улицах активировало системы наблюдения.

— Очень необычно, — повторял Клаус. — Очень необычно.

Насколько необычно, Хасан не взялся бы сказать. Возможно, у батинитов была привычка просыпаться задолго до рассвета и толпами выходить на улицу, хотя прежде за ними такого не замечалось. Как бы то ни было, они показывались во множестве: на балконах, на крышах, на карнизах, собирались группками у дверей зданий. Все смотрели в небо в терпеливой неподвижности, которую Хасан невольно истолковал как ожидание. Зонд кружил над городом — его маломощный Разум распознал в необычном поведении горожан некую аномалию. Наконец сперва один из аборигенов, за ним другие принялись указывать на небо, проявляя признаки возбуждения, касаясь друг друга и указывая щупальцами верхних рук.

— Увидели зонд? — спросил Хасан. Верилось в это с трудом: зонд был искусно замаскирован и тем более невидим в ночное время. — Может быть, они улавливают тепловое излучение двигателя?

Мизир уже высказывал догадку, что некоторые из желатиновых лужиц на головах аборигенов чувствительны к инфракрасному излучению.

— Нет, — возразил Клаус. — Обратите внимание, куда они смотрят. На восток, а не в зенит.

— Как понять, куда они смотрят, если у них нет лиц?

В самом деле, трудно было что‑нибудь разобрать в неестественной передаче ночного видения. Все расплывалось по краям, изображение колебалось.

— Смотри на положение тел. Я исхожу из того, что они смотрят, куда идут. Резонно, не так ли?

— Резонно, — согласился Хасан. — Хотел бы я понять, что за резон им разгуливать по ночам?

— Их встревожило какое‑то небесное явление. Обратись к Сунгу. Он любит тайны и загадки.

Хасан мысленно пообещал себе поговорить с Сунгом, но тут что‑то на экране зацепило его взгляд. Вот в чем дело…

Все горожане молитвенно простирались ниц, а один стоял на коленях, выпрямившись и выделяясь из общей массы. Все бросились бежать, а этот один оставался неподвижным. И, когда все смотрели на восток, этот поднял взгляд к небу и, казалось, смотрел прямо в глаза Хасану.

То есть прямо на зонд.

— Вот этот, — указал Хасан, останавливая кадр. — Что ты о нем думаешь?

— Ага… Я его раньше не замечал. — Клаус присмотрелся. — Возможно, еретик. — Смешок застрял у него в горле. — Никого не хочу обидеть.

Хасан не понял. Ему в голову не приходило обижаться. Только потом Мизир напомнил ему, что, в представлении европейцев, Мекка неизменно расположена на востоке.

К вечеру очень довольный Сунг объявил:

— Планета. В большинстве систем больше одной планеты. Ее восхождение что‑то значит для шестиножек.

— Не называй их шестиножками. Отчего бы ей придавали особое значение?

Сунг изобразил терпеливое неведение.

— Она может отмечать начало праздника. Рамадан, Пасху, карнавал…

— Рамадан — не праздник.

— Заблуждения Запада трудно поддаются исправлению, — отозвался Сунг. Хасан никогда не мог уверенно определить, когда тот шутил, а когда нет. — Сейчас это самый яркий из небесных объектов, — продолжал геофизик, — не считая внутренней луны. Возможно, эта ближайшая планета на внешней по отношению к звезде орбите. Голубоватого оттенка, так что там может быть вода. Возможно, в этой системе два обитаемых мира!

На следующий день туземцы перемещались по городу с оружием.

До сих пор в городе не заметно было признаков военной организации, а теперь горожане маршировали по полям к югу от города, передвигались перебежками, прыгали, учились заряжать свои длинноствольные ружья. Они шли колоннами и рядами, выполняли сложные балетные движения под ритмичные хлопки нижних рук. Их колонны рассыпались в цепь и снова строились. Цветочные клумбы, украшавшие парк, были беспощадно вытоптаны, и все цвета слились в однообразный тусклый оттенок сепии. Внезапная перемена встревожила Хасана. Видимо, команда упустила из виду что‑то существенное.

— Что случилось? — спрашивал он, глядя в бинокль и не ожидая ответа.

Однако своего рода ответ он получил к ночи. Как только взошла голубая планета, кое‑кто из горожан направил на нее оружие. Стаккато выстрелов прокатилось по городу, как брызги от волны.

— Глупцы, — прошептал Сунг, но Хасан умел распознать безрассудство отчаяния. — Стрелять в планету? — фыркнул китаец. — В знамение?

Наличие у местных жителей оружия огорчило Иман.

— Я надеялась, что они выше этого.

— Разве есть народ, — спросил ее Хасан, — который выше этого?

Клаус хмыкнул.

— Будет, мне кажется, похоже на бисмарковские войны. Радио у них нет, но телеграф должен быть. Аэропланов тоже нет, но дирижабли меня бы не удивили.

— Как ты можешь так отстраненно говорить о войне? — набросилась на него Иман.

Но Клаус только пожал плечами.

— А как еще? — спросил он. — Нам остается только смотреть со стороны.

Ладаван, Янс и остальные промолчали.

Еще через день вернулся второй инобус со свежими продуктами и дополнительным снаряжением. Мизир извлек из груза богатые запасы химикатов, звуковой лазер и сканирующий электронный микроскоп.

— Полевая модель, — сказал он, устанавливая его, — а все же наконец у меня есть глаза!

Сунг осмотрел аэрозонды, шары для запуска в высокие слои атмосферы и счел их пригодными.

— Взгляд с высоты дает больше, — пояснил он и улыбнулся Мизиру: — Так что мне тоже приходится рассматривать очень малые объекты.

С Баширом и Халидом прибыла группа техников, которые под ревностным надзором Янса начали собирать сверхлегкую машину.

— Там спрашивали, можно ли уже выпускать другие команды, — рассказывал Хасану Башир.

— Нет.

— Но… я им сказал…

— Тебе не полагалось ничего говорить! — выкрикнул Хасан с такой яростью, что несколько голов повернулось к нему, а Башир съежился. Хасан сразу пожалел о своей грубости, но продолжал сурово: — В городе что‑то происходит.

Он рассказал о восхождении Голубой Планеты, Аль‑Азрак[9] и неожиданной военной активности батинитов.

— Новая звезда отмечает для них сезон джихада, — предположил Башир.

— Джихад — не сезонная охота, — упрекнул его Хасан, — Истинный джихад — борьба с собственным сердцем.

— Может, и так, — вставил Янс, подслушавший их разговор, — но если людям вздумалось повоевать, им любая причина хороша, — Он задумчиво разглядывал свою летающую машину, — Надеюсь, у них нет противовоздушной артиллерии.

* * *

Иман научилась различать батинитов.

— Они только кажутся одинаковыми, — сказала она, — из‑за необычности, которая отвлекает нас от индивидуальных различий.

— Да, — кивнул Сунг, — как арабские завитушки. Все буквы выглядят одинаково.

— У батинитов в самом деле нет лиц, — напомнила им Иман, — но головы устроены определенным образом. Всегда одно и то же количество впадинок и антенн, и расположены они в одинаковом порядке…

— Меня это не удивляет, — вставил Мизир. — Часто ли люди рождаются с тремя глазами или с носом на месте уха?

— …Но размеры и расстояния между различными чертами так же различаются, как у людей. Мы ведь и узнаем друг друга по длине носов, расстоянию между глазами, величине ртов…

— И длине языков, — шепнул Баширу Янс. — Некоторые куда длиннее нормы.

— …Я выделила семьдесят три измерения для голов батинитов. Диаметр ямок; отражающие свойства желатинового заполнителя; длину выростов, размер и количество «лепестков», оттенок кожных чешуй…

— Не стоит перечислять все, — перебил ее Хасан.

— …И так далее. Все они слишком необычны, поэтому наше сознание их не регистрирует, но Разум способен измерять, отмечать и распознавать отдельную личность.

— А между двумя расами есть системные различия? — заинтересовался Мизир. — Мне приходило в голову, что у кобальтовых «лепестки» должны быть шире и чаще расположены, чем у лазурных.

— Так и есть! На носовых отверстиях.

Мизир кивнул. Он был доволен собой.

— Я догадываюсь, что это излучатели тепла, хотя до анатомических исследований уверенно сказать не могу. Если кобальтовые — тропическая раса, то для них важнее быстро отдавать излишки тепла. Ни у одного высокогорного вида в этой долине не оказалось выраженных лепестков — и ничего похожего. На такой высоте не приходится заботиться об излишках тепла.

— Еще одно доказательство, — заметил Башир, — что население города пришло из другой части мира.

* * *

Разум вылавливал нити смысла из клубка звуков, составлявших устную речь батинитов. Задача усложнялась существованием двух языков, каковые Разум объявил родственными в пятой степени и примесями десятков диалектов и арготизмов.

— Портовые жители, — указывал Клаус, — наверняка говорят на собственном языке. И воры, шепот которых мы иногда подслушиваем ночью.

— Какой там шепот, — возразила Иман. — Гудение, щелчки и причмокивания.

— Эти впадинки у них на головах, — размышлял Мизир, — барабанные перепонки. Удивительное устройство. Они так же мало приспособлены для речи, как губы и язык человека. Но их использовали, и они делают свое дело.

— Если они способны говорить двумя сторонами рта одновременно, — заметил Клаус, — то могли бы иной раз говорить одной стороной одно, другой — другое.

— Вот как полезно иметь запасные отверстия, способные издавать звуки!

Клаус пробормотал что‑то еще и засмеялся собственной шутке, не понятной остальным, потому что сказано было по‑немецки. Вообще‑то она относилась к запасным отверстиям для издавания звуков.

Они ввели в Разум ропот толпы в ночь первого восхождения Аль‑Азрака, и Разум выдал в ответ такую же невнятицу с отдельными выкриками: «Голубая планета/ встает/ поднимается/ и/возможно/ выражение страха и отчаяния». Это был еще не перевод, но намек на понимание.

Возможно, существовал и третий язык, беззвучный, потому что иногда они наблюдали собравшихся вместе батинитов, молчащих и тем не менее явно общающихся.

— Эти усики‑антенны, — сказал Мизир, — улавливают запахи. На близком расстоянии они переговариваются запахами.

— Неэффективный способ, — фыркнул Клаус.

— Малая эффективность — признак естественного отбора, — доказывал свое Мизир, — да и сообщения могут быть очень простыми: «Беги! Сюда!»

— Нет, не запахи, — возразила Иман, — во всяком случае, не только запахи. Заметь, как они касаются друг друга, как поглаживают лепестки. Они общаются посредством прикосновений. — Она вызывающе вздернула подбородок, и никто не осмелился возразить, потому что она и сама часто обходилась прикосновениями вместо слов. — Ведь что такое рукопожатие, хлопок по плечу, — настаивала она, — или поцелуй?

Все сошлись на том, что поглаживание друг другу лепестков заменяет поцелуй. Иногда вместо поглаживания было короткое отрывистое касание.

— Вроде как чмокнуть в щечку, — сказал Янс.

Иногда это делалось явно напоказ. Иногда украдкой, со множеством предосторожностей. Что бы ни означало это движение, горожане часто прибегали к нему.

— Ласковый народ, — сказал Башир.

Иман промолчала и взъерошила пареньку волосы.

* * *

Башир дистанционно пилотировал зонд, сопровождающий солдата, выбравшегося ночью в парк. На его лазурном теле была бледно‑желтая мешковатая униформа местной армии, и Разум не сумел выделить никаких знаков отличия. Батинит ехал на шестиногой лошадке мимо заброшенных полей по гравийной дорожке, выводившей к ухоженному когда‑то парку на холме. Оружия при нем не было.

Добравшись до ровной площадки, где горожане занимались спортивными играми, уступившими теперь место более воинственным упражнениям, солдат спешился и заговорил глухой барабанной дробью, напоминающей звук далекой дарбуки.[10]

Ему ответил другой барабанщик, и из рощицы местных кедров и тополей вышел высокий стройный батинит с кожей цвета кобальта. Двое сошлись и постояли немного, переговариваясь щупальцами верхних рук. Затем второй заговорил двумя голосами. Первый голос произносил: «Показывать/демонстрировать/проявлять — мне/этот/ — ты/представлять одно средство — настоящее время». Второй в то же время говорил: «Страх/ужас/ бежать‑или‑сражаться/ — я это средство — теперь и в дальнейшем». По крайней мере, так воспринимал их Разум.

— Какие же нужны уши, — восхитился Башир, — чтобы разбираться в этом дуэте.

Солдат отвечал таким же двухголосием. «Проявлять/показывать — это/то средство — еще нет» и «это (мн.) — отчаянное решение/убежище (?) — теперь и в дальнейшем».

Кобальтовый принес корзину и, открыв ее, стал доставать тарелки с зерновой кашицей и бобами — излюбленным батинитами угощением для пикников. Земляне прозвали его «батинитским силосом». «Ешь/принимай — этот предмет/вещь — ты/это средство — прошедшее время».

Солдат тоже захватил угощение: густую желто‑зеленую жидкость в грушевидных бутылочках, крышки с которых он сорвал маленьким инструментом. Оба сняли с себя верхнюю одежду — сложная процедура, когда четыре руки приходится извлекать из четырех рукавов, — открыв таким образом ротовые отверстия на туловище.

— Интересно, съедобно ли это для людей? — заговорила Иман. Она стояла за спиной Башира, глядя через его плечо. — Новый экзотический вкус… — спрос на такие вещи неизменно возрастал. Возрождение, новые открытия. Искусство, литература, песни, наука… Все старое обновлялось, и новое заглатывалось не жуя.

— Я экстрагировал сок масляной травы, — сказал Мизир, пивший с Ладаван и Клаусом кофе за высоким столом, — но еще не разобрался, что получилось: напиток или горючее. Янс не позволил мне залить его в бак своей машины и пить тоже отказался.

Все рассмеялись, а Клаус кивнул на крошечную чашечку в руках Мизира, содержимое которой тот изготовил по турецкому рецепту:

— Выпил бы сам, какая тебе разница?

— Кофе, — величественно ответствовал Мизир, — не просто вода, в которой искупалась пара кофейных зерен. — Захватив чашку, он отошел от стола и присоединился к Баширу с Иман. — Хасан? — спросил он, оттопырив губы для глотка.

Иман покачала головой:

— Он всегда осторожничает с новыми мирами.

Мизир переключил внимание на экран, где солдат погладил щупальцем лепестки на голове кобальтового и вдруг запустил это щупальце в собственный рот.

— Это еще что? — Он поставил чашку на блюдце и склонился к экрану.

— Новый вид поведения, — обрадовалась Иман и вытащила из‑за пояса блокнот. — Башир, дай мне номер файла загрузки этого зонда. Я хочу потом еще просмотреть. — Она ввела номер, названный юношей, и стала выписывать стилосом завитушки на чувствительном экранчике. — В ротовое отверстие… — Она недоуменно замолчала.

— Что же это значит?

Ответить Баширу не сумел никто.

Обычно батиниты питались, зажав ложку или острую палочку в верхней руке, чаще всего в левой. Иногда, очень редко, брали пищу прямо средней рукой — обычно правой. («Взаимодополняющая право‑леворукость», — назвал это явление Мизир.) Однако двое батинитов под двулунным ночным небом оставили ложки своим неуклюжим нижним рукам, в то время как тонкие чувствительные щупальца их верхних рук переплетались, подобно змеям.

Затем кобальтовый ввел щупальце прямо в ротовое отверстие лазурного. Солдат неподвижно застыл и медленно отставил в сторону миску с «батинитским силосом». Его щупальца поглаживали второму обонятельные рецепторы и отрывисто касались впадинок на голове. Мизир, как зачарованный, впился взглядом в экран, тщательно отмечая порядок прикосновений. Иман тоже делала записи, но с другой целью.

Большой нижней рукой солдат обхватил второго за туловище и нежно потянул в сторону, так что два тела полностью разошлись.

— Смотрите, что это? — вскрикнул Башир. — У солдата во рту?

— Может, «язык»? — предположил Мизир. — Посмотрите, какой блестящий. Наверняка, слизистое покрытие. Пищеварительный орган?

Иман задумчиво взглянула на него:

— Ты думаешь?

Она снова повернулась к экрану и уже не отрывалась от него. Даже наклонилась, опершись руками на плечи Башира.

Когда рты батинитов соприкоснулись, тот заговорил:

— Да они целуются!

— До сих пор мы не наблюдали таких поцелуев, — усомнился Мизир. — Только короткие поглаживания лепестков.

— Думается, это посерьезнее, чем поглаживания, — сказала Иман.

— Какой долгий поцелуй, — сказал Башир.

— У человека рот и язык — самые чувствительные органы, — напомнила она ему, — за одним исключением.

Чуть раньше к ним подошел Хасан, заинтересовавшийся толпящимися перед экраном зеваками. Теперь он вдруг твердо приказал:

— Отключите этот экран.

Баширу понадобилась секунда, чтобы понять:

— Так они не целуются! Они… то есть… — Он погасил экран и повернулся к Иман: — Ты знала!

Но она уже смотрела в глаза Хасану.

— Ты прав, — сказала она, — они имеют право на уединение.

Клаус с Ладаван присоединились к остальным.

— Что стряслось? — спросил техник.

Иман ответила ему, не сводя взгляда с Хасана:

— Готовится война, нечто вроде джихада, и эти двое, которым, может быть, больше не придется свидеться, улучили драгоценную ночь друг для друга.

— Не понял, — сказал Клаус.

Ладаван объяснила ему:

— Солдатик прощался со своей милой.

Мизир возразил:

— Мы не можем знать, кто из них «он», а кто «она». Может, оба ни то и ни другое или пол меняется со временем. У грибов…

— Да в геенну твои грибы! — Иман отвернулась наконец от неподвижного Хасана и зашагала к своему шатру.

Мизир недоуменно посмотрел ей вслед, потом повернулся к Хасану и продолжил:

— В самом деле, я должен изучить процесс. Этот «язык» может оказаться…

— Пусть его изучает Разум, или займись этим молча! — приказал Хасан. — Мы обязаны уважать их чувства.

Клаус придержал уходившего Мизира за рукав:

— Солдат скорее всего мужского пола. На этом уровне технического развития общество не может себе позволить жертвовать женщинами в сражении.

Как ни странно, последнее слово сказала всегда тихая Ладаван.

— Иногда, — проговорила она, — я не понимаю вас, людей.

Позднее она повторила эти слова Сунгу, и он ответил на мандаринском. Ладаван немного понимала это наречие китайского и уловила смысл:

— Дорожи тем, чего не понимаешь.

* * *

На следующий день произошло два события, если не больше. Первое было весьма драматичным, но не слишком важным. Второе было не столь драматичным.

Предупредил о них Янс Дарби. Он с утра поднял сверхлегкую машину и сделал круг за цепью Туманных гор, за пределами видимости из города. Машина маскировалась так же, как зонды, и шум пропеллеров заглушался поглотителями; но из‑за больших размеров заметить ее было легче, так что он собирался набрать высоту, прежде чем приблизиться к обитаемым местам. Янс держал курс вдоль реки, протекающей через Великую Западную равнину, туда, где она уходила в багровую расщелину, прорезая горы на пути к побережью.

В расщелине уместилось маленькое селение, и ниже по течению, на прибрежной стороне хребта, стояло еще одно, но устье было болотистым, и в бухтах у впадения в море не было города, подобного Восточному Порту. Когда Янс сообщил: «Каджуны[11] в дельте», никто в базовом лагере сперва не понял, что он имеет в виду: а именно охотников и рыбаков, селившихся в разбросанных далеко друг от друга хижинах.

— Двое взглянули вверх, когда я пролетал мимо, — мимоходом заметил Янс.

Мизир забеспокоился:

— Я уверен, что аборигены видят в инфракрасном спектре. Тепловой выброс у наших двигателей минимальный, и все же…

Исследователи иногда замечали, как горожане бросают взгляд в сторону пролетающих зондов — так человек оглядывается на слабую вспышку или незаметное движение. Хасан решил уменьшить количество ночных полетов, когда в холодном небе тепло двигателей проявляется ярче.

Из Восточного Порта по Большой Товарной Дороге выехал большой крытый фургон под охраной пяти всадников, но люди почти не обратили на него внимания — в ту сторону часто уходили грузы.

Янс пролетел вдоль линии хребта дальше в море. Сунг считал, что в той стороне могут оказаться острова — вершины расположенных на морском дне гор, а Мизир жаждал заполучить образцы островных видов и выяснить, насколько они отличаются от тех, что он нашел на прибрежной равнине, в долине реки на западном склоне и на их собственном альпийском лугу. Для этой цели Янс погрузил на борт несколько разведывательных зондов.

Обнаружили они корабль.

— Вы бы видели этих негодяев! — передавал Янс по радиосвязи. — Точь‑в‑точь старый пиратский корабль: паруса подняты, пушки выглядывают из открытых люков, воду режет, как плуг. Правда, форма корпуса другая — не могу объяснить, как выглядит. То ли шире, то ли короче… И паруса… оснастка тоже другая. На главном парусе — солнце с расходящимися лучами.

— В городе у них нет такого герба, — сказал Клаус. — Похоже, у местных тотем — шесторёл. — Он имел в виду хищную птицу с когтями на крыльях, лапах и кроющих перьях.

— Это не тотем, — поправил Хасан, — а герб. Кажется, у вашего народа когда‑то был такой же?

— Двуглавый орел, — кивнул Клаус, — но это был тотем, и, — добавил он, — ему принесли немало кровавых жертв.

— Может быть, это силы вторжения, — сказал Башир. — Возможно, потому население Порта и готовится к войне.

— Один корабль? — усомнился Хасан.

— Первый корабль, — сказал Башир, и Хасан признал, что юноша, возможно, прав.

— Не хотел бы я видеть, как нападут на этот народ, — продолжал Башир. — Мне они нравятся. Добрые, умные и предприимчивые.

Хасан, разбиравшийся в урожае снимков, доставленных зондом, выпрямился, чтобы взглянуть на него.

— Что ты знаешь о Филиппе Хабибе?[12] — спросил он.

— Только то, чему учат в школе.

— Он был умен и предприимчив, и, говорят, добр — по крайней мере, с друзьями, — хотя друзей у него было не так уж много.

— Он был великий человек.

— Был. Но история переполнена великими людьми. Могло бы быть и поменьше. Предполагалось, что Иностранный легион никогда не вступит на землю Франции. Я пытаюсь тебе объяснить, что мы не знаем, из‑за чего начинается эта война. «Умный и предприимчивый народ», за которым мы наблюдаем, может оказаться невинной жертвой захватчиков — или жестокими угнетателями, которых пытаются свергнуть. Когда Сефевид сражался с Ак‑Коюнлу[13] — на чьей стороне была справедливость?

— Кузен, мне даже имена эти не знакомы.

— И этот народ с равнины тебе тоже незнаком. Янс, веди постоянное наблюдение. Проверь, флотилия там или одиночный корабль.

* * *

Это был всего один корабль, и он свернул паруса и вошел в Восточный Порт под парами, навстречу шумному, хотя и опасливому гостеприимству. Было много парадов и много торжеств, и морякам, и морским пехотинцам с корабля — они носили алую форму со множеством золотых значков и нашивок — досталось в избытке хлопков по спинам и поглаживаний щупальцами от горожан, и в первую же ночь многие из них потешили свои отверстия.

«Моряки, — заметил по этому поводу Клаус, — повсюду одинаковы».

Церемонии проводились в парке. Произошел обмен флагами — ритуал, по‑видимому, весьма значительный, если судить по движениям и крещендо барабанных выкриков толпы. Капитан корабля и высокопоставленный военный из города вручили друг другу невзрачные, строго функциональные сабли.

— Мне кажется, они заключают мир, — сказала Иман. — Тут сошлись два старых врага.

— Соблазнительная теория, — пожал плечами Хасан, — в нее хочется верить. А часто ли в земной истории старые враги пожимали друг другу руки и становились плечом к плечу?

— Мне больше по душе наши портовики, чем эти, с солнцем, — сказал Башир.

Хасан обернулся к нему:

— Уже выбираешь, на чьей ты стороне — на мирной церемонии?

— Хочу напомнить, — вмешалась Иман, — что символ Порта — хищная птица. Золотое солнце — не столь угрожающая эмблема.

— Не в том дело. Я сужу по мундирам.

— Тебе желтый цвет нравится больше алого?

— Нет. На горожанах форма не так хорошо сидит и украшений меньше. Этот народ не превращает войну в зрелище.

Хасан, собиравшийся уже отвернуться, остановился и взглянул на юношу с уважением.

— Ты прав. Они не распускают хвосты, как эти, заморские. И правильно, на войне не место павлиньим хвостам. Но задай себе другой вопрос: что свело вместе старых врагов?

Мизир пролистывал изображения прибывших, собранные им и Иман.

— Отчетливые морфологические различия. Другое распределение цвета лепестков на головных шарах. Больше зеленоватого оттенка, чем у городских. И ростом солнечные в среднем ниже.

Ладаван сообщила, что Разум определил значительное сходство языков. Моряки и горожане говорят на разных, но близкородственных языках или, скорее, «перепонках». Зато кобальтовые горожане иногда переходят на совершенно непохожий язык.

После церемонии в парке началось буйное веселье. Играла музыка — щипковых, ударных и смычковых инструментов.

— Они знают цимбалы, ксилофоны и скрипку, — сказала Иман, — а труб и флейт не изобрели.

— Для этих инструментов нужен рот, подключенный к паре легких, — пояснил ей Мизир.

— Да, зато полюбуйтесь, что способны вытворять с тамбурином две пары рук!

В самом деле, инструменты у них были такого сложного устройства, что рядом с ними земные тамбурины, гитары, ситары[14] и скрипки показались бы примитивными и неуклюжими. Когти нижних конечностей работали как медиаторы, а щупальца с изумительной ловкостью перебирали струны и вполне заменяли смычок.

Танцы тоже были, хотя не слишком похожие на земные танцы. Горожане и моряки кружились, разбившись на тройки, и хлопали в ритм движениям большими руками. Мизир не сумел определить, к одному или к разным полам принадлежали танцующие в каждой тройке.

— Чтобы разобраться, — буркнул он, — пришлось бы залезть им в отверстия на туловище и вызвать наружу орган. Иначе мне их не отличить.

— Мне тоже, — призналась Иман. — Интересно, различают ли они сами себя. Народ, у которого пол можно определить только на опыте, должен обладать… особой глубиной. — Она покосилась сперва на Хасана, потом на Мизира, который подмигнул ей.

Звук хлопков из парка звучал то беспорядочно, как дробь дождя, то сменялся маршевой размеренностью, создавая сложную, полную контрапунктов мелодию.

Ученые оставили надежду разобраться в слитном гомоне голосов и просто записывали все подряд. Но движения танца заразительны, и скоро Башир с Халидом выстроили своих в цепочку, извивающуюся туда‑сюда по траве луга. Иман отбивала ритм хлопками, Ладаван и Сунг явно забавлялись, глядя на них со стороны. Хасан выбился из ряда, Иман встала перед ним. Они склонялись, извивались, переплетали руки в танце змеи, то нападая, то отступая, и Халид с Баширом отбивали ритм на одиннадцать четвертей, а Мизир изображал, словно бросает им монетки, пока они, задохнувшись, не замерли лицом к лицу.

Они простояли так всего мгновение, но это было долгое мгновение, и целый мир мог закружиться вокруг них, подобно дервишу, пока они переводили дыхание.

Потом Иман поправила свой хиджаб, съехавший на сторону. Хасану показалось, что он приметил выбившийся черный локон. Она окинула его надменным взглядом, слегка склонив голову набок, и удалилась в свой шатер. Хасан остался стоять, гадая, не следовало ли ему пойти за ней, а Сунг с Мизиром переглянулись.

Возвращаясь к себе, он все‑таки прошел мимо ее шатра, задержался у закрытого клапана — не смея поднять его, — сказал:

— Когда вернемся на Землю, мы с тобой поговорим.

Подождал ответа, но ответа не было, если только звон колеблемых ветром бубенцов не был ее смехом.

* * *

Солнце вставало в дымке. Туман поднялся над Восточным морем и развернулся одеялом, скрыв под собой все. Вершины холмов островами поднимались над облачным морем. Несколько самых высоких в городе зданий торчали над ним, как мачты затонувшего корабля. Зонды беспомощно метались над землей, выискивая что‑нибудь, доступное восприятию на невидимых частотах. Янс снова поднял сверхлегкую машину и с большой высоты высмотрел пятнышки островов на горизонте. Сунг радостно отметил их на карте и со свойственным ему едким юмором подписал на белом пространстве за ними: «Здесь обитают драконы». Разум старательно смастерил виртуальный глобус и расписывал его зелеными, коричневыми и голубыми пятнами. Однако по большей части шар оставался беспросветно черным и напоминал глыбу угля, забрызганную краской.

— Население города явилось когда‑то из тех же мест, где обитают солнечные, — объявила Иман, неуверенно водя пальцем по темной поверхности. — Знать бы только, где эта места. Кобальтовые могут оказаться аборигенами, но я думаю, они тоже пришли из какого‑то третьего места и чужие на этом берегу.

Но туман принадлежит утру, и солнце медленно рассеивало его. Туман отступил от парка, лежавшего на гребне суши, открыв землю, словно усеянную выброшенными морем обломками.

— Пятеро, — сказал Хасан, опуская бинокль. — Два тела рядом, три поодиночке. Один — морской пехотинец с корабля.

— Самоубийцы? — поразилась Иман. — Но почему?

— Ничего удивительного, — сказал Сунг. — Отчаяние часто приходит на смену беспочвенной надежде.

— Почему надежда обязательно беспочвенная? — с вызовом откликнулся Башир; но Сунг только беспомощно развел руками, и Башир обругал его неверным.

Хасан убрал бинокль в чехол.

— Скрытые завесой, люди часто совершают поступки, которыми на глазах у людей только тешат воображение. Туман угнетает душу и разъединяет. Подозреваю, что в кустах окажутся еще тела.

— Что, так много? — с ужасом, едва ли не благоговейным, спросил Мизир, потому что Пророк, хвала Ему, воспретил правоверным самоубийство.

Хасан обернулся к телепилотам:

— Халид, Башир, Ладаван. Быстро, высылайте свои зонды в парк и возьмите с трупов образцы тканей. И оставьте микрокамеры, чтобы Мизир мог изучить их внутреннее строение. — Взглянув на Мизира, он бросил: — Можешь быть доволен. Ты ведь с самого начала мечтал разобраться в их анатомии.

— Только не таким путем, — покачал головой Мизир. — Не таким путем.

Башир в отчаянии вскрикнул:

— Разве это необходимо, брат?

Тем не менее приказ был выполнен, и зонды, как мухи, закружились над телами мертвых. Хитроумные устройства, каждое не больше пылинки, проникли в открытые раны и отверстия тел, разбежались по каналам, полостям и железам, измеряя и исследуя их.

— Скорее, — торопил телепилотов Хасан, — пока из города не пришли забрать мертвецов.

— У горожан может хватать других забот, — сказала Иман и на вопросительный взгляд Хасана пояснила: — Других мертвецов.

— Я не понимаю, — отозвался Башир. — Вчера все казались такими счастливыми, праздновали мир.

— Откуда нам знать, что они чувствовали? — спросил его Хасан. — У нас, может быть, даже названий нет для их чувств.

Янс предположил:

— Может, то была уловка, а ночью «солнечные» устроили бойню.

Но Хасан сомневался, что это возможно. Слишком мало военных доставил корабль, чтобы они сумели расправиться с горожанами так быстро и бесшумно.

Еще до того, как окончательно разошелся туман, Хасан отозвал зонды на базу, и они направились домой, отягощенные данными, высосанными из тел, чтобы скормить их нетерпеливо ожидающему Разуму. В стороне от дороги, на заросшем кустами поле южнее парка остановился в предгорье крытый фургон в окружении трех палаток и дозора всадников на шестиногах. Системы наблюдения, охраняющие подход к обрыву, сообщили о присутствии пяти батинитов, занятых костром и животными. Когда зонд прошел над ними, двое задрали шары голов, а один бросился к треножнику и начал с ним возиться.

— Треножник геодезиста, — сказал Клаус, увидев этот кадр. — Они прокладывают новую дорогу, может быть, к рыбацким поселениям в южной дельте.

— Думаю, они видели наш зонд, — решил Хасан.

— Он же замаскирован, — возразил Башир.

— Да, и бесшумный, и охлаждается, а все‑таки оставляет тепловой след и в холоде тумана должен был выглядеть как силуэт над горизонтом.

— Но ведь…

— Среди людей, — заговорила Иман, — есть такие, кто слышит легчайший шепот. И может различить мерцание воздуха над песками Руб‑эль‑Хали. Стоит ли удивляться, что один из батинитов заметил непонятно откуда взявшуюся полосу тепла в небе?

Хасан все рассматривал последний кадр, снятый кормовым объективом зонда, проходившего над разведочной партией. Малорослый батинит припал к треноге, подкручивая щупальцем верньер какого‑то прибора.

— Если так, они, наверное, примут это к сведению.

— Если и так, — сказал Башир, — что они могут? Здесь отвесная скала.

Хасан приказал временно посадить все зонды, а людям не показываться на краю обрыва.

— Город можно наблюдать через уже установленные следящие камеры.

Этот приказ особенно огорчил Янса, доказывающего, что над западными склонами хребта летать вполне безопасно, однако Хасан напомнил, что, набирая высоту, ему придется пройти как раз над тем полем, где расположился лагерь экспедиции.

— Это ненадолго, — утешал он своих. — Как только они проложат дорогу и вернутся в город, полеты возобновятся. — Он не принимал в расчет, что экспедиция может иметь другие цели. Это пришло ему в голову, только когда Иман принесла ему странное сообщение Разума. — Уверена? — спросил он ее, потому что сам, даже положив два снимка рядом, не взялся бы сказать точно. В отличие от Разума, который не отвлекался на непривычность вида. Он учитывал только данные измерений.

— Никаких сомнений. Изображения совершенно идентичны. Геодезист в твоей разведочной партии — тот самый тип, который обернулся на зонд в ночь восхождения Голубой Планеты.

— Замечательно! — восхитился слушавший разговор Сунг. — Первый раз дважды замечен один и тот же батинит.

Хасан поднял первый снимок и долго разглядывал шар головы, направленный навстречу взглядам возбужденной толпы.

— Не верю я в совпадения, — сказал он. — Думаю, он проследил векторы всех замеченных тепловых следов и отправился на поиски их источника.

Иман ощутила его беспокойство.

— Готовиться к эвакуации?

— Нет! — воскликнул Башир.

— Приказы, братец, — сказал ему Хасан, — начнешь отдавать, когда наберешься опыта. — И обратился к Иман: — Пока нет. Все зависит от того, что там у них в фургоне.

* * *

Несколько дней спустя они узнали что: шар, надуваемый горячим воздухом. Клаус пришел в восторг:

— Ну да! Точь‑в‑точь век Бисмарка. Железные дороги, телеграф, парусники с паровыми двигателями, а вот и дирижабль! Технологическая конгруэнтность! Подумайте, что из этого следует!

Хасан не стал слушать, что из этого следует, а отошел в сторону, за кабины телепилотов и хлопающие на ветру полотнища шатров. Иман пошла следом, но близко не подходила. Он дошел до мерцающих врат и перекинулся несколькими словами с Халидом. Слов Иман не разобрала. Потом пошел дальше по лугу, сбивая радужную пыльцу с цветов на высоких стеблях, и остановился там, где с самой вершины мира обрушивался чудо‑водопад. Он молча вглядывался в непостижимые глубины пруда. Туман стоял в воздухе, сгущался кругом, так что казаюсь, вода пруда окружает человека. Иман довольно долго смотрела на него, потом подошла и встала рядом.

Он все молчал. Выждав немного, Иман взяла его за руку — без намека, просто утешая.

— Хотел бы я знать, куда он уходит, — наконец заговорил он. Голос в непрестанном грохоте звучал, словно издалека. — Мне думается, к самому сердцу мира. Никто никогда не узнает. Кто войдет в этот пруд, чтобы быть раздавленным мощью падающей воды? Кто вернется из бездны, чтобы рассказать нам?

— Ты прикажешь эвакуироваться? — Ей пришлось наклониться к самому его уху, чтобы он услышал.

— Думаешь, надо?

— Я думаю, нам надо встретиться с этими людьми.

Хасан повернулся, чтобы взглянуть ей в лицо. Теперь они оказались совсем близко друг к другу. «В этом грохоте так лучше слышно», — сказал он себе.

— Нам не запрещается вступать в контакт, — настаивала Иман. — В разных мирах разные обстоятельства. Решение может принять только капитан.

— Но принимать такое решение приходилось не многим. Мне не приходилось. Конканону не приходилось. Жизнь встречается редко. Разумная жизнь — еще реже. Разумная жизнь, достаточно стойкая, чтобы перенести контакт, — чудо, редчайший самоцвет. Твои летучие цветы не были разумны.

— Нет. Только красивы.

Он рассмеялся:

— Ты — такая же тайна, как этот мир.

— Снять хиджаб? — Она потянулась к платку.

Он протянул руку, удержал ее за запястье.

— Тебя скрывает не хиджаб. Ты могла бы снять с себя всю одежду — и ничего не открыть. А батиниты тоже красивы? Ты как‑то говорила нам…

— Да, красивы на свой лад. Но они готовятся к войне, и смеются в лицо своему страху, и танцуют, помирившись с врагами, а иногда, в темноте, убивают себя. Разве можно уйти, так и не Узнав, кто они?

Хасан выпустил ее руки и, нагнувшись, поднял веточку шестивяза. Как все здешние растения, она была розоватой и легко ломалась, оставляя на изломе путаницу волокон и нитей.

— Не в том дело. — Поняв, что она его не слышит, он склонился к самому ее лицу. — Наш любознательный друг поднимет свой шар раньше, чем мы успеем собрать и упаковать все оборудование. И спрятаться на этом лугу негде, тем более если он видит наше тепло. Так что не мы, а он принял решение вступить в контакт, даже если сам об этом не знает.

Он отбросил веточку в кипящий водоворот, и она мгновенно исчезла в воронке. Хасан постоял, глядя ей вслед, потом повернулся спиной. Иман продела ладонь ему под локоть и пошла рядом.

Она заговорила, когда они отошли настолько далеко, что голос снова стал голосом, а не криком и не шепотом.

— Ты можешь сделать еще одно.

— Что?

— В трюме буса есть лазерные пистолеты. Можно прожечь в оболочке шара дыру, не дав ему даже подняться с земли.

— О да, дыра, таинственно прожженная в ткани! Отличный способ скрыть свое присутствие.

— Ты сам сказал, нам в любом случае не удастся спрятаться. Если прожечь шар, у нас будет время уйти незамеченными.

— Да… но тебе не того хочется.

— Нет, я хочу с ним встретиться, но ты должен предусмотреть все возможности.

— Разум уже может перевести достаточно внятно для беседы?

— Кто может знать, пока не испытает?

Хасан рассмеялся.

— Ты начинаешь походить на меня.

— Это так плохо?

— Это ужасно. Одного Хасана более чем достаточно. Одной Иман, пожалуй, мало.

Остальные собрались у шатра. Кое‑кто уже держался за растяжки, словно ожидая приказа снимать лагерь. Техники собрались кучкой на краю лагеря. Они, в любом случае, отбывали ближайшим рейсом инобуса.

Башир умоляюще заглядывал Хасану в глаза. Только Сунг не отрывался от своих приборов. Мир может рухнуть, Бог может хлопнуть в ладоши, горы могут развеяться, как облака, но Сунг будет наблюдать спектр преломления и высчитывать плотность газа.

Хасан передал техникам дискеты с последним докладом и велел немедленно по возвращении передать их в кабинет директора.

— Я вызвал контактеров, — сказал он остальным и, услышав дружное «ура!», взглядом заставил их замолчать, — На мой взгляд, наш воздухоплаватель выказал такую предприимчивость, что заслуживает того, чтобы пожать плоды. Но нам приходится решать в спешке, а я не выношу, когда меня торопят.

Возвращаясь в свой шатер, он прошел мимо Мизира и хлопнул старого товарища по плечу.

— Как только мы установим контакт, тебе уже не придется заниматься гаданием. Их ученые снабдят тебя всеми сведениями об экологии своего мира.

Мизир грустно покачал головой:

— Это совсем не то.

* * *

Позже Хасан заметил, что Сунг не отрывается от своих мониторов. По долгому опыту знакомства Хасан знал: не настолько уж этот ученый не от мира сего. Поэтому он тоже подошел к площадке астрономических наблюдений и встал так, чтобы не мешать Сунгу. Само его присутствие уже означало вопрос.

Через несколько минут Сунг сказал в пространство:

— Сперва я подумал — малые луны. Небо чужое, и мы еще не все в нем знаем. Но орбита слишком низкая. Обращение за девяносто минут. — Он указал на искорку света, ползущую через экран. — Этот возвращается каждые девяносто минут. Вчера видел пять. Сегодня десять или двенадцать.

— И что это такое? — спросил Хасан. — Говоришь, луны?

— Видны только в солнечном освещении. Могут быть и другие, невидимые.

— Возможно, Аль‑Батин окружен кольцом астероидов?..

Но Сунг тряхнул головой.

— Две большие луны начисто подмели внутренние орбиты.

— Тогда что?..

— Давным‑давно люди летали на Луну. И на Марс. Я думаю, мы сейчас видим…

— Ракетные корабли? — Хасан отступил от экрана, где прокручивалась запись ночных наблюдений, и взглянул в низкое облачное небо. — Ракетные корабли, — шепнул он.

— Я думаю, — добавил Сунг, — с Голубой Планеты.

* * *

Открытие Сунга добавило новую ноту к возбуждению, охватившему лагерь.

— Второй разум в той же системе! — сказала Иман.

— Беспрецедентное открытие! — сказал Мизир.

— Надо уходить немедленно, — сказал Клаус, и Янс поддержал его:

— От здешних мы еще можем скрываться, но эти пришельцы сразу нас обнаружат.

— Мы должны остаться! — выкрикнул Башир.

Сам Сунг заметил только, что это еще больше осложнило бы дело, и держался так, будто осложнение было худшим, чего можно ожидать. Хасан сбежал от шума в свою палатку и там углубился в размышления.

Решать приходилось быстро. И не забывать о воздухоплавателе. Дирижабль и космические корабли — а перед ними у гиперврат сидят земляне с транспортом, способным совершать путешествия «не в ту сторону», — и именно земляне подумывают о бегстве! Было в этом что‑то забавное. Когда Хасан вышел наконец из палатки, все побросали свои дела и выжидательно уставились на него.

Подготовка по плану «ВУ», — только и сказал он, после чего развернулся и скрылся в палатке. Услышал, как кто‑то вошел следом, и, не оглядываясь, понял, что это Иман.

— «Все уничтожить»? — переспросила Иман. — Но…

— Что «но»? — перебил Хасан. — Мы не успеем погрузить все в бусы. То, что не сможем забрать, придется уничтожить.

— Но ведь ты говорил, что можно остаться!

— Условия изменились. Теперь риск перевешивает выгоду.

— Чем мы рискуем?

— Ты слышала, что сказал Клаус. У народа с космических кораблей иные возможности. Наблюдая за батинитами, мы забыли об осторожности. У этих… азракцев наверняка есть радио, радары, лазеры, управляемые летательные аппараты… Могут быть и невидимые зонды, и микрокамеры. Я бы предпочел не давать им в руки еще и инобусы.

— Зато возможность со стороны наблюдать первый контакт…

— Мы останемся и будем наблюдать как можно дольше, но только держа руку на ключах инобусов. Сунг насчитал на орбите не менее двенадцати кораблей, и батиниты уже довольно давно начали перевооружение. Не думаю, что мы увидим Первый Контакт.

* * *

Люди распылили все несущественное, погрузили важные образцы и данные в инобусы и обыскали поляну, проверяя, не осталось ли следов их присутствия. Мизир привлек к работе техников, державшихся так, будто происходящее их не касалось. Они подчинялись другому руководителю, в отличие от разведывательной команды, но старик вызверился на них: «Никто на планете не будет бездельничать!» Хасан весь вечер переписывал свой доклад.

На следующее утро Сунг доложил ему, что корабли начали приземляться.

— Один включил задний выхлоп в поле зрения телескопа. Разум вычислил, что посадка произойдет в другом полушарии.

И остальные корабли не показались в расчетное время, возможно, тоже сошли с орбиты.

Хасан велел всем быть наготове и приказал соблюдать режим радиомолчания.

— Это раньше мы были недоступны на своей горе. Теперь придется снабдить зонды противорадарными глушилками. И неизвестно, чем еще располагают эти пришельцы.

Он не думал, чтобы высокогорная лужайка могла привлечь особое внимание наблюдателей на орбите, однако шатры приказал снять — их цвета выделялись слишком резко, — а главный монитор перенести в тень шестикедров. Он приказал Халиду и Ладаван деактивировать инобусы так, что они немного выпадали из фазы этой браны и теоретически могли быть обнаружены только приборами «не той» стороны. Когда все собрались под деревьями, Хасан пересчитал их по головам и обнаружил отсутствие Башира.

Он с проклятиями отправился на поиски и нашел юношу на краю скалы, смотревшей на равнину. Башир лежал ничком, прижав к глазам бинокль. Хасан растянулся на траве рядом с ним — на странной траве, слишком желтой траве, бархатистой, маслянистой и непривычной на ощупь. Хасан напомнил себе, что находится в чужом далеком мире и удивился, поняв, что на время забыл об этом.

Башир заговорил:

— Ты думаешь, он знает? То есть о кораблях на орбите?

Хасан понимал, что брат говорит о воздухоплавателе.

— Он знал, что они придут. Все они знали. Знали, что корабли появятся, когда Аль‑Азрак войдет в противостояние. Кто‑то у них вычислил небесную механику.

— Он хочет просить о помощи.

— Против азракцев…

— Да. Это отважный народ. Отряды на площадях — вооруженные однозарядными ружьями. Полевая артиллерия времен Мех‑мета Али.[15] Против чего? Против народа на космических кораблях! Им не на что надеяться, Хасан, если только мы им не поможем.

— Башир, нас здесь девятеро, плюс техники при сверхлегкой машине. Никакого оружия, кроме четырех лазеров в оружейных трюмах. Клаус — единственный знаток военной теории — только теории! Что мы можем сделать?

* * *

Они атаковали быстро, жестоко и без предупреждения. С запада низко над горами пронеслись десантные боты, с ревом развернулись над океаном, сбрасывая скорость. Три бота‑челнока в форме косых ромбов, с тускло светящимися тепловыми щитами на брюхе.

— Сверхзвуковые самолеты, — проговорил Клаус в нагрудный микрофон, и Разум послушно транслировал наблюдение в визуальный режим.

— Навести камеры, — приказал Хасан. — Навести камеры. Один садится в парке. Второй по ту сторону города. Может, угодит в болото и увязнет. Ладаван, рискнем. Посылай туда зонд. На узком луче. Янс, если захватчики выставят что‑нибудь между нами и зондом, немедленно уничтожишь зонд. Куда делся третий челнок? Где он? Клаус, твоя оценка?

— Технология эквивалентна середине двадцать первого века, — отозвался немец. — Сверхзвуковой одноступенчатый одноразовый космический носитель. Следует ожидать снарядов избирательного действия, лазерных прицелов, охотников‑прыгунов. Личное оружие с зарядами с игольчатой начинкой высокой плотности поражения. Ох, бедолаги! Несчастное дурачье! — В небе распустились черные цветки. — Горожане палят из своих пушечек высокой наводкой. Низкоскоростные снаряды взрываются в воздухе… но слишком низко. Эх, им бы установку ПВО…

— Ты пристрастен, Клаус.

Техник опустил бинокль, огрызнулся: «Еще бы!» — и снова припал к окулярам.

— Это не наша война, — сказал Хасан, но роми[16] его не услышал.

— Второй челнок на болоте, — сообщила Ладаван. — По‑моему, горожане этого не ожидали. С той стороны у них нет почти никакой обороны.

— Думаю, и азракцы не ожидали, — заметил Клаус. — У их челноков не такая уж высокая маневренность. Больше, чем у первых американских «шаттлов», но ненамного. Приземляются где придется.

— Где же третий? — повторил Хасан.

Башир вдруг заулюлюкал, как восторженный болельщик.

— Сбили! Сбили! Я видел разрыв. Он упал в море!

— Чистое везение, — хмыкнул Клаус, но и он погрозил кулаком небу.

— Слышали бы вы, какое ликование в городе, — сказала Иман, снимавшая передачу с камер, разбросанных ими для прежних наблюдений.

Два оставшихся челнока выпустили снаряды в сторону города, и над горизонтом взметнулось пламя. Хасан взглянул на Иман:

— Все еще ликуют?

Она отвернулась от него.

— Ну‑ка, дай взглянуть. — Клаус вместе с Сунгом склонился к экрану, куда поступали данные с зонда.

— Вот, вот и вот, — указал китаец.

Клаус обернулся к Хасану:

— Я ошибся. Третий бот намеренно посадили в море. Город окружен треугольником. Парк, болото, океан. Смотри сюда. Видишь? Плывет. Должно быть, они приспособлены к посадке и на сушу, и на воду.

Сунг сказал:

— А, вот и радиосвязь. Скормлю данные Разуму.

Он переключился в аудиорежим, и все на минуту замолчали, вслушиваясь. Звучание было жидким, чмокающим. Кваканье лягушек, тявканье игуан… Не компьютерные сигналы, а голоса. В этих звуках было чувство.

— Шар поднимается, — сообщил Башир.

Хасан уставился на него:

— Ты уверен? Он, должно быть, сумасшедший. Подниматься сейчас?! Башир, Халид, идите к обрыву. Я сейчас подойду. — Хасан не мог оторваться от зрелища горящего города. Усилив увеличение бинокля, он видел, как с первого челнока высаживается отряд. — Максимальное увеличение! — крикнул он. — Я хочу их рассмотреть.

— Их не так уж много, — нерешительно заметил Мизир.

— Много и не требуется, — отозвался Клаус, — Это наверняка легкий воздушный десант. Чтобы удерживать посадочную площадку для корабля‑матки.

— Гадаешь, — сказал Хасан.

— Ganz natiirlich.[17]

Десантники разбились по трое и веером разбежались по парку. Азракцы оказались двуногими, ниже и плотнее, чем батиниты. Они носили черную униформу из похожего на кожу материала. Лица были закрыты шлемами с масками — если, конечно, под этими масками скрывалось что‑то похожее на лицо. Кожа на открытых участках тела была блестящей и чешуйчатой.

— Рептилоиды, — сказал Мизир, одновременно радуясь возможности изучить новый вид и стыдясь этой радости при таких обстоятельствах. — Творения Бога удивительно разнообразны, но использует Он всего несколько шаблонов.

— Предположения! — потребовал Хасан. — Что мы видим?

— Шлемы с встроенными экранами, — отозвался Клаус. — Базовый корабль остается на низкой орбите и передает данные спутниковых наблюдений «ящерицам» на поле боя.

— Если это рептилоиды, — предположил Мизир, — они, вероятно, явились из пустынного мира.

Клаус выпятил губы.

— Разве на земле мало водных рептилий? На Аль‑Азраке есть вода.

— Верно! — воскликнул Мизир, — Но есть и пустыни. Впрочем, это может быть и рыбья чешуя. Или земноводные. Чего вы хотите, показав мне одно голое плечо?

— Мизир, — остановил его Хасан, и экзобиолог глубоко вдохнул и отвернулся.

— Хасан, — прозвучал по радио голос Башира. — Шар поднялся уже наполовину высоты, но его сносит встречным ветром.

Хасан выругался и, нарушая собственное требование, рявкнул в эфир:

— Радиомолчание! — Он обернулся к Халиду: — Что такое? Я сказал тебе, к обрыву, и ждать шар!

Халид наблюдал за сражением на большом плазменном экране.

— Нечестная драка… Вот, командир. Может пригодиться.

Хасан увидел, что страж врат протягивает ему плазменный пистолет.

— Их всего четыре, — пояснил Халид. — По два в каждом инобусе. По одному взяли мы с Ладаван как опытные стрелки, Один я даю тебе как капитану. Кому четвертый?

— Привратник, если азаркцы атакуют нас здесь, четыре лазера не помогут. Против космического крейсера?

— Капитан, так все‑таки лучше, чем совсем безоружными.

Хасан сунул пистолет за пояс.

— Клаус?

Немец опустил бинокль, увидел, что ему предлагают и покачал головой.

— Я занимаюсь военной стратегией: передвигаю фигурки на карте. Никогда не брал в руки оружия. Отдай его Янсу. Для американцев оружие — фетиш.

Сунг протянул руку с откидного сиденья:

— Я возьму.

Халид помедлил:

— А пользоваться умеешь?

— Могу в доказательство поджарить кролика. — Он кивнул на шестиногого грызуна, выбежавшего на дальний край луга.

Халид не стал требовать доказательств, а просто протянул пистолет. Сунг положил его рядом с собой.

— Ты так хорошо стреляешь? — спросил Хасан, когда Халид отошел к обрыву.

— Нет, зато теперь он не отдаст пистолет Янсу. Слишком он молод, как и твой кузен. Слишком вспыльчив. Лучше пусть пистолет побудет у меня. Я не умею им пользоваться, но я знаю, что не умею.

— Батиниты явно ожидали высадки в парке, — объявил Клаус. — У них целый полк был спрятан в лесу. Дождались, пока азаркцы рассыплются, и пошли в наступление.

Хасан задержался посмотреть, как ряды и колонны в желтом маршируют под барабанную дробь своих перепонок и хлопки нижних рук. Он видел, как капралы выкрикивают приказы. Увидел, как выравниваются ряды, и два знамени — шесторёл и второе, видимо знамя полка — поднимаются над головами. В первом ряду стреляли, припав на колено. Второй ряд дал залп над их головами, затем солдаты перестроились, уступив дорогу следующим двум рядам, и, пока те стреляли, перезарядили ружья.

Им удалось дать три залпа, после чего захватчики разнесли их в клочья. Скорострельные автоматы, бившие из укрытий, изрешетили желтые мундиры, яркие знамена, забрызгивая стволы шестикедров и железного дерева, проливая на желтую масляную траву блестящие лужицы желто‑зеленого ихора.

Несколько орудийных залпов с десантного бота довершили бойню. От полка не осталось ничего, кроме содрогающихся трупов и кусков тел. Хасан гадал, лежит ли среди них молодой солдат, которого они однажды видели здесь с подружкой.

— О, les braves gens![18] — шепнул Клаус.

Хасан не мог больше на это смотреть.

— Записывай все! — рявкнул он. — Остальным — грузить бусы. Отключить все оборудование, питание которого могут зарегистрировать эти… гады. Клаус… Клаус! Сделай оценку возможностей захватчиков. Чем мы можем пользоваться без опаски? Пока что азракцы… заняты, но рано или поздно они поднимут в воздух летательные аппараты или со спутника обратят внимание на этот луг. Не оставлять после себя ничего, что «ящерицы» могут обратить себе на пользу, а они могут использовать практически все!

Он зашагал к обрыву, на который пытался подняться батинит с шаром.

Клаус заикнулся:

— А я думал, мы могли бы…

Хасан одним взглядом заставил его замолчать.

Дойдя до опушки шестикедровой рощи, подступавшей к самому обрыву, Хасан, увидел Иман, наблюдающую за шаром в телеобъективы. Она и сама, с головой, укутанной шарфом, с пучеглазой маской на лице, казалась созданием чужого мира.

— Он пытается заякорить шар, — сообщил Башир, увидев старшего брата. — Раскручивает причальный конец над головой и бросает.

— Он вас видел?

— Нет. — Иман отвечала, не сводя глаз с батинита. — Опасный маневр, — добавила она. — Он рискует запутать стропы или зацепить свой шар.

— Мы видели сражение, — сказал Башир, — на наручных дисплеях.

Иман опустила очки и оглянулась. Хасан покосился на Халида, сидящего на корточках чуть позади остальных, но лицо привратника было совершенно бесстрастным. Хасан потер ладонью кулак и сказал, ни на кого не глядя:

— Это не сражение, а бойня. По‑моему, батиниты убили двух азракцев. Может быть. Азракцы унесли раненых на корабль, так что кто знает?

— Мы должны что‑то делать! — выкрикнул Башир.

Хасан развернулся к нему:

— Должны? И что ты предлагаешь, брат? У нас нет оружия, кроме четырех пистолетов. Сунг умница, он, может, и сумел бы соорудить сверхоружие из деталей нашего оборудования — однако сомневаюсь! Янс мог бы подняться на своем ультралете и сбросить кому‑нибудь на голову газовый хроматограф, но повторить этот подвиг ему уже не удастся.

Иман снова обернулась к нему:

— Прекрати! Не смейся над ним. Он хочет помочь. И все мы хотим.

— Я хочу, чтобы он здраво смотрел на вещи. Мы ничего не можем — только наблюдать и записывать.

— Мы можем послать свои бусы на Землю, — горячо возразил Башир, — и показать там, что здесь творится. Они пришлют помощь. Пришлют легион или американских морпехов, и тогда посмотрим, как понравится этим «ящерам», когда их бьют!

— С чего ты взял, что Союз или американцы — да кто угодно — пошлют хоть одного полисмена? С какой стати?

Башир открыл рот, закрыл его и открыл снова.

— Они должны! Этим людям нужна помощь!

— А если бы они и послали легион, — безжалостно добавил Хасан, — им всем, до последнего бойца, пришлось бы пройти сквозь врата. Азракцы, может, и звери, но не глупцы. Им стоит послать один крейсер к вратам, и весь экспедиционный корпус будет навсегда отрезан от дома. Или азракцы просто перехватят выходящих, завладеют бусом и… Где ты возьмешь генерала, настолько безумного, чтобы предложить такой план? Какой политик его поддержит? И легионеры не самоубийцы, чтобы исполнять такой приказ.

Заговорил Халид:

— Ты еще не спросил, как мы будем переправлять достаточно мощные силы со скалы на равнину.

— Спасибо, привратник, — сказал Хасан, — но, думаю, мой кузен и без того начинает понимать. Мы можем сделать только одно, — тихо добавил он.

— Что? — с жадной надеждой спросил Башир. — Что мы можем сделать?

— Очень немногое. Мы можем помочь знаниями — если Разум сумеет перевести. Можем рассказать нашему воздухоплавателю, как вести войну при неравных силах. Об испанской герилье, изводившей Наполеона. О партизанах Тито.

— И это поможет?

Хасану следовало бы сказать «нет», потому что партизаны редко добивались успеха без опоры на регулярные войска. У герильос был Веллингтон, у партизан Тито — Красная Армия.

— Да, — сказал он Баширу.

Халид, который мог бы поправить его, промолчал.

— Зацепился! — сказала Иман.

— Что?

— Якорь, — ответила она. — Он зацепился. Теперь он подтягивает шар к краю обрыва, причаливает.

— А. Хорошо. Пора поздороваться с беднягой.

— Зачем, — вопросил Халид, ни к кому в отдельности не обращаясь, — когда гибнет его город, он так стремится к этой вершине?

— Я думаю, — ответил ему Хасан, — потому что ничего другого ему не остается.

* * *

Внешность батинита не выражает чувств, во всяком случае с точки зрения человека. Тем не менее легко было понять, что он испытал, когда, выбравшись из кабины и закрепив ее канатом, привязанным к стволу, увидел поднимающихся из укрытия людей. Батинит вытянулся в полный рост, взмахнул в воздухе щупальцами верхних рук и попятился назад. Шаг. Еще шаг.

— Стой, — вскрикнула Иман. — Там обрыв! — И кинулась к нему.

Запустив руку в корзину, батинит извлек мушкет и, прежде чем Хасан успел понять, что видит, выпустил заряд картечи, ударивший Иман в грудь и в горло. Хасан слышал, как рассерженными пчелами прогудели над ухом дробинки, услышал болезненный вскрик Башира.

Картечь летит с малой скоростью — Иман не отбросило силой удара. Она стояла на месте, покачиваясь, а ее хиджаб из клетчатого медленно становился багровым. Она начала поворачиваться к Хасану, и по ее недоуменному лицу Хасан понял: она хотела спросить, что случилось, но потеряла равновесие и повалилась.

Хасан подхватил ее и нежно опустил наземь. Позвал по имени, развязал набрякший от крови хиджаб и прижал ее голову к груди. Заметил, что волосы у нее черные — черные и заплетены в стянутые кольцами косички.

Батинит тем временем методично перезаряжал свой мушкет, забивал в ствол заряд, готовясь ко второму убийству. Вскрикнув, Хасан поднялся на ноги, вытащил из‑за пояса свой пистолет и направил его на существо, явившееся сюда на воздушном шаре. Красная точка прицела задрожала на лбу чужака. Лазер вскрыл бы кожистую оболочку, рассекая — не мозг, а нервные сплетения, обрабатывающие восприятие, прежде чем передать информацию в брюшную часть. Хасан перенес прицел на брюхо, к отверстию, скрывавшему слизкий нечистый орган, к диафрагме, за которой, по словам Мизира, таились жизнь и мысли этих существ.

Он чуть было не выстрелил. Он уже положил большой палец на курок активатора, но Халид сбил ему руку и сам с беспощадной меткостью четырьмя вспышками собственного лазера обжег руки твари. Тот выронил мушкет и издал звуки, напоминающие дробь сумасшедшего барабанщика. Пятым, более длинным выстрелом, Халид вспорол тушу шара, колыхавшуюся в небе. Цветная ткань издала вздох — почти как Иман — и так же обмякла, повиснув на зубцах утеса. Ветер трепал складки материи.

Хасан выронил пистолет, так и не выстрелив. Повернулся и пошел к чужим кедрам.

Халид махнул рукой на трещавшего перепонками пленника:

— Постой. Что нам с ним делать?

— Сбросьте со скалы, — не оглянувшись, сказал Хасан.

* * *

После долгих поисков Сунг нашел Хасана там, где надо было искать с самого начала: у бесконечного водопада и бездонного пруда в дальнем конце долины. Капитан экспедиции молился, стоя коленями на молитвенном коврике, расстеленном на влажной земле и камнях, и снова и снова простирался ниц. Сунг постоял, глядя на него. Он и сам почитал предков, а под настроение даже Благородный Восьмистадийный Путь.[19] Быть может, он вел к Богу, а может, и нет. Его предки воздерживались от суждений на этот счет. Сажа сгоревшего города начала оседать на плато. Взрывы грохотали как далекий гром. Если это творил Бог, дела его были непостижимы для Сунга.

Хасан сел на пятки.

— Почему она должна была умереть? — выкрикнул он, перекрыв даже рев водопада.

Сунг не знал, к нему или к Богу обращен его вопрос, но, помедлив, ответил:

— Потому что картечина перебила сонную артерию.

Хасан замер, потом обернулся к нему:

— Разве это причина?

— Не причина, — согласился Сунг. — Люди Запада всюду ищут причин, вечно причин. Но причин нет. Дерьмовый случай. Жизнь — колесо. Однажды ты срываешься с него.

— Мы не смеем вопрошать Бога.

— Да боги и не отвечают, сколько ни вопрошай. Может быть, они тоже не знают.

— Я даже не могу винить того несчастного подонка с шара. — Хасан закрыл лицо руками. — На его планету напали, соплеменников перебили, самые гордые достижения цивилизации обратились в ничто. Мы же для него были такими же врагами. Скажи мне, что Халид не сбросил его со скалы.

— Он не исполняет незаконных приказов. Но оставить его в живых здесь, наверху, еще более жестоко. Как он спустится без шара? Как будет кормить себя с обожженными руками?

— Это моя вина, Сунг. Что я за капитан? Я позволил Аль‑Батину убаюкать себя. Я не должен был разрешать Иман приближаться к нему так, не дав ему успокоиться, пережить страх.

— Неважно, — сказал Сунг. — Он не боялся. Он ненавидел.

— Что ты говоришь? Откуда тебе знать?

Сунг развел руками.

— Возможно, перевод Разума не точен. Но он уверен, что дробь батинита выражает ненависть и отвращение. Мы его допросили. Мизир, Халид и я. Это не первый визит с Голубой Планеты. Азракцы уже приходили. Приходили с миром. Чтобы торговать и исследовать. И батиниты убили всех — за осквернение священной земли Батина.

— Без повода?

— Он сказал, их появление — достаточный повод. Их корабль был поврежден, но некоторые выжили, добрались до Порта. Предупреждали, что в следующий раз придут с местью. Но батинитам все равно. Никакой логики, одна ярость. Убили и выживших. Этот воздухоплаватель тоже убивал. Гордится, что защищал Аль‑Батин. Вспомни, Хасан, он доставил сюда шар еще до высадки азракцев и оружие было уже заряжено. Он не знал, кто мы и зачем здесь, знал только, что кто‑то есть. И явился убивать, а не приветствовать.

— Ксенофобы… — Хасан не мог поверить. Такой нежный беззаботный народ, за которым они так долго наблюдали. Впрочем, одно никогда не исключало другого.

Сунг покачал головой.

— Батинит не испытывает ненависти к азракцам — только к их приходу.

— Какая разница. И разве азракцы с их жаждой мести лучше преступников батинитов? — Хасан не ждал ответа. Он скатал молитвенный коврик и перебросил его через плечо. — Бусы готовы к отправлению?

Сунг кивнул:

— Ждут капитана.

— Иман… на борту?

— В трюме для образцов.

Хасан поморщился.

— Я приказываю Халиду запечатать врата. Никто сюда больше не придет. Никогда.

— Слишком велика опасность, — согласился Сунг.

— Опасность не в том, в чем ты думаешь.

* * *

Из мира, названного людьми Тайным, уходили люди. Закрылись врата, выходившие на чудесный луг в горах, далеко от пепла горящего города на равнине. Врата открывались, где соизволит Бог, а человеку оставалось лишь принимать его волю. Быть может, была причина тому, что врата открылись именно там, но не человеку вопрошать Бога о причинах.

Первым среди них был Хасан Маклуф, человек, прошедший восемнадцать миров и принесший из них восемнадцать ран. В десять из этих миров он шел за другими, в восемь другие шли за ним. Из четырех он бежал, спасая жизнь. Двум подарил любовь. В одном потерял душу.

Филип Хосе Фармер

ОТВОРИ, СЕСТРА МОЯ

От автора

Из всех моих коротких повестей этой (после «Оседлавших пурпурных») я отдаю предпочтение. Странная повесть, она имеет любопытную историю. Вначале она была послана Джону Кэмпбелу, бывшему тогда редактором «Эстоудинга» (сейчас «Аналог»). Он отклонил её — с сообщением, что она вызвала у него тошноту — не потому, что это плохая история, а в связи с яркими биологическими деталями и предположениями. Он полагал, что читатели «Эстоудинга» будут реагировать так же, как и он.

Опечаленный, так как мне нравились редакторы «Эстоудинга», я разослал повесть, заранее оплатив ответ, по всем возможным пунктам сбыта. Я миновал Горация Голда, редактора «Гэлакси» и очень хорошего покупателя, так как знал, что издательский живот Горация был не крепче, чем у Джона. Это было мне известно из опыта. Джон считался ярым реакционером, а Гораций — ярым либералом. Конечно, оба были индивидуальностями, увиливающими от хватки любого, кто старался удержать их, пока к ним пришпиливают ярлык. В этом случае общей причиной отказа был страх перед реакцией их читателей.

Боб Миллис, редактор «Журнала фантазии и научной фантастики», тоже отбросил повесть. Она ему понравилась, но была слишком крепкой для его читателей. В это время Лео Маргулис планировал издание нового научно‑фантастического журнала «Сателлит» и, услышав о «Брате моей сестры» — тогдашнее заглавие было «Открой мне, сестра», — сказал Бобу, что должен прочитать её. Он купил её, и повесть, переименованная в «Странное рождение», была уже а гранках и проиллюстрирована для первого выпуска. Но планы Лео провалились: «Сателлит» был аннулирован.

Боб Миллс, пока все это происходило, изменил свои намерения. Он вынужден был сделать это. Выплатив разницу между ценой, уплаченной Лео и им самим, он опубликовал повесть под первоначальным названием. Большинство читателей было шокровано меньше, чем предполагали редакторы. Это было в тысяча девятьсот шестидесятом году, когда многие запреты были сняты. Склад ума читательской массы изменился, появилось больше гибко мыслящих людей.

Не хочу сказать, что реакция редакторов, отвергших эту повесть, была просто реакцией на две главные проблемы в ней: странное общество планеты Марс и ещё более странный посетитель Марса — Марсия. Эта повесть имеет твердую научно‑фантастическую основу, но повествует она об инертности землян, внеземных экзосистемах, сесксобиологических системах, структурах и религии.

Итак, когда эта история была написана, Гавайи ещё не были пятидесятым штатом, но это казалось вероятным.

Итак, воспроизводящая фаллическая система людей Марсии — это оригинальная концепция, так же как и оригинальна Джанеттая Растигнак в «Любовниках».

В то время, когда я писал две эти повести, я был в своей сексобиологической фазе. И она может наступить вновь — без шуток.

Подумайте только, фаза эта снизошла на меня на короткое время в шестидесятых, когда я писал романы «Образ зверя» и «Дувший».

* * *

Шестая ночь на Марсе.

Лейн плакал. Он громко всхлипывал, слезы сами бежали по щекам. Стукнув кулаком правой руки по ладони левой, так что кожу обожгло, он завыл от одиночества. Изрыгнув самые непристойные и богохульные ругательства из всех известных ему, он немного успокоился, вытер глаза, сделал большой глоток шотландского виски и почувствовал себя чуть лучше.

Он не стыдился того, что рыдает, как женщина. После всею, что случилось, слезы были благотворны. Он должен был растворить слезами царапающие душу камни; он был тростинкой на ветру, а не дубом, что, валясь, выворачивает свои корни.

Боль и тяжесть в груди ушли, и он, чувствуя себя почти утешенным, по расписанию включил передатчик и послал донесение на корабль, летящий по круговой орбите в пятистах восьми милях над Марсом. Лейн всегда был уверен, что люди должны занять достойное место во Вселенной. Он лег на койку и раскрыл единственную личную книгу, которую ему было разрешено взять с собой, — антологию шедевров земной поэзии. Он листал ее, перечитывая полюбившиеся стихи, смаковал их, как божественный нектар, снова и снова повторял знакомые строки.

Это голос моего возлюбленного, что звучит, говоря:

Отвори сестра моя, моя голубка, моя невинная…

У нас маленькая сестра,

И у нее еще нет грудей;

Что мы сделаем для нашей сестры

В день, когда она заговорит?..

«Да», — подумал я, проходя долиной смерти, –

Не убоюсь я зла — лишь бы ты была со мною…

Иди со мной и будь моей любовью.

И мы познаем все наслаждения…

Не в наших силах любить или ненавидеть,

Желаниями в нас управляет рок.

Беседуя с тобой, я забью о времени,

Все времена года и их смену, все нравилось равно…

Он так долго читал о любви, что почти забыл о своих проблемах. Наконец дремота сморила его, книга выпала из рук. Усилием воли он заставил себя подняться с кровати, опустился на колени и молился о том, чтобы его богохульства и отчаяние были поняты и прощены, а четверо его пропавших товарищей обрели покой и безопасность.

Проснулся он на рассвете от звона будильника, неохотно поднялся, наполнил водой чашку и опустил в нее нагревательную таблетку. Покончив с кофе, он услышал из динамика голос капитана Стронски и повернулся к передатчику.

— Кардиган Лейн? — Стронски говорил с едва заметным славянским акцентом. — Вы проснулись?

— Более или менее. Как у вас дела?

— Все было бы прекрасно, если бы не беспокойство обо всех вас, кто внизу.

— Понимаю вас. Какие будут распоряжения?

— Распоряжение одно, Лейн: вы должны отправиться на поиски. Иначе вы не сможете вернуться назад, к нам. Чтобы пилотировать взлетный модуль, нужны, как минимум, двое.

— Теоретически это сможет сделать и один человек, — заметил Лейн. — Но, как бы то ни было, приказ не подлежит обсуждению. Я отправляюсь сегодня же. Кстати, я отправился бы и без приказа.

Стронски хмыкнул и взревел, словно тюлень.

— Успех экспедиции важнее судьбы четырех человек! Теоретически, конечно. Но на вашем месте я поступил бы точно так же, хотя я и рад, что нахожусь на своем. Что ж, удачи вам, Лейн!

— Спасибо, — ответил Лейн. — Мне нужно нечто большее, нем просто удача. Мне нужна помощь Бога. Я надеюсь, что Он не оставит меня, хотя эта планета и выглядит позабытой Им.

Лейн посмотрел сквозь прозрачные двойные стены дома.

— Ветер здесь дует со скоростью примерно двадцати пяти миль в час. Пыль уже заносит следы вездеходов, и я должен успеть до того, как они исчезнут совсем. Чтобы пройти тридцать миль до того места, где обрываются следы, потребуется около двух дней. Еще два дня на то, чтобы осмотреть окрестности, и два дня на возвращение.

— Вы обязаны вернуться через пять дней! — взвился Стронски. — Это приказ! Даю вам только один день на осмотр, и чтобы никакого своеволия! Пять дней! — Затем он добавил уже тише: — Счастливо. И если есть бог, да поможет он вам!

Лейн попытался что‑то сказать, но вымолвил лишь:

— Пока!

Он упаковал свои припасы в дорогу: воздух, вода и пища на шесть дней, веревка, нож, крюки, ракетница с полудюжиной ракет и карманная рация. Багаж выглядел внушительно — баллоны с воздухом и спальная палатка были весьма громоздкими. На Земле все это весило бы добрую сотню фунтов, но здесь — не больше двадцати.

Двадцатью минутами позже он закрыл за собой внешнюю дверь шлюза, влез в лямки огромного тюка и двинулся в путь, но, отойдя от базы ярдов на десять, почувствовал непреодолимое желание повернуться и бросить взгляд на то, что оставлял, быть может, навсегда. На желто‑красной равнине стоял приплюснутый пузырь, который должен был служить домом для пятерых землян на протяжении года. Поблизости был укрыт глайдер, который доставил их на планету. Его гигантские распластанные крылья и посадочными полозья были покрыты слоем пыли, принесенной издалека.

Прямо перед Лейном стояла на своих опорах ракета, целясь носом в темно‑синий зенит. Она сверкала в свете марсианского солнца, обещая возможность бегства с Марса и благополучное возвращение на орбитальный корабль. Ракета была доставлена сюда на горбу глайдера, совершившего посадку на поверхность планеты со скоростью сто двадцать миль в час. После посадки два шеститонных трактора на гусеничном ходу позаботились о ней — своими лебедками стащили с глайдера и поставили вертикально. Сейчас эта ракета ждала его и еще четверых.

— Я вернусь, — прошептал он ей. — Если даже никого не найду, я подниму тебя сам.

Он двинулся в путь, следуя по широкой двойной колее, оставленной вездеходом. Колея была неглубокой — она была оставлена два дня назад, и кремниевая пыль, нанесенная ветром, почти заполнила ее. А та, что была проложена три дня назад, уже исчезла полностью.

След вел на северо‑запад. Он пересекал широкую равнину, раскинувшуюся между двумя холмами, усеянными голыми камнями, и дальше, в четверти мили отсюда, уходил в коридор меж двух рядов растительности, тянущийся от горизонта до горизонта. Местами виднелись какие‑то развалины.

В свое время Лейн нашел здесь нечто интереснее: основанием для растений служила труба, выступающая из грунта фута на три, причем большая часть ее была скрыта, как у айсберга. Ее стенки были облеплены зелено‑голубым лишайником, который покрывал здесь каждую скалу, каждый каменный выступ. На трубе на равном расстоянии друг от друга имелись выступы, и из каждого тянулись стволы растений — блестящие, гладкие, зелено‑голубые колонны толщиной в два фута и высотой в шесть. От их вершин во все стороны расходились многочисленные ветви толщиной в карандаш, похожие на пальцы летучих мышей. Между «пальцами» была натянута зелено‑голубая перепонка — единственный гигантский лист дерева цимбреллы.

Когда Лейн впервые увидел эти деревья из глайдера, ему показалось, что они похожи на ряды гигантских рук, пытающиеся схватить солнце. Они были огромными — каждая опорная прожилка тянулась футов на пятьдесят. И они действительно были руками — руками, протянутыми, чтобы схватить бедные золотые лучи крошечного солнца. В течение дня прожилки на стороне, обращенной к движущемуся солнцу, опускались до земли, а на противоположной — поднимались вверх, чтобы подставить свету всю поверхность перепонок, не оставив в тени ни дюйма.

Еще до экспедиции ученые допускали, что она обнаружит растительность, но найти здесь организмы считалось нереальным, и в частности потому, что растения здесь слишком велики и покрывают восьмую часть планеты.

Но ведь трубы, из которых поднимались стволы цимбрелл, были продуктом жизнедеятельности местных организмов! Несколько дней назад Лейн попытался просверлить такую трубу; с виду она походила на пластмассовую поверхность трубы, но была настолько тверда, что одно сверло сломалось, а другое вконец затупилось, прежде чем удалось отломить от нее хоть маленький кусочек. На время удовлетворенный этим, он захватил его в лагерь, чтобы исследовать под микроскопом. Взглянув на него, Лейн даже присвистнул. В цементообразную массу были впрессованы кусочки растений, частью разъеденные, частью целые.

Дальнейшие исследования показали, что этот состав представлял из себя смесь целлюлозы, лигниноподобного вещества, различных нуклеиновых кислот и еще каких‑то неизвестных материалов.

Лейн доложил на орбитальный корабль о своих открытиях и предположениях. На Земле были известны живые организмы, частично переваривающие древесину и использующие полученную массу в качестве цемента. Из такой вот массы и состояли трубы.

На следующий день он собирался вернуться к трубе и все‑таки проделать в ней дырку, но двое его товарищей отправились на вездеходе в полевую разведку, а поскольку Лейн дежурил в тот день на связи, ему пришлось остаться на базе, чтобы каждые пятнадцать минут связываться с разведчиками.

Когда связь прервалась, вездеход находился в пути два часа и должен был пройти около тридцати миль. Двумя часами позже другой вездеход отправился по следам первого и прошел тоже около тридцати миль, поддерживая непрерывную связь с Лейном.

— Впереди небольшое препятствие, — докладывал Гринберг. — Вправо от трубы, вдаль которой мы движемся, идет еще одна труба, но на ней растения мертвые. Если мы осторожно приподнимемся, то легко сможем опуститься с той стороны.

Затем он пронзительно завопил. И все…

И вот теперь Лейн двигался по их едва заметному следу. Позади остался базовый лагерь, расположенный невдалеке от пересечения каналов Авенус и Тартарус. Он шел на северо‑запад, направляясь к Маре Сиренус меж двух рядов растительности, которые формировали Тартарус. Лейн представлял себе Маре Сиренус в виде широко раскинувшейся группы труб, из которых растут деревья.

Он шел ровным шагом, пока солнце не поднялось выше и воздух не согрелся. Было лето, база располагалась недалеко от экватора, и поэтому Лейн уже давно отключил обогрев скафандра. В полдень температура поднималась до шестидесяти градусов по Фаренгейту [около +16 по Цельсию], но в сумерках, когда температура сухого воздуха падала до нуля [около ‑18 по Цельсию], Лейну приходилось прятаться в спальный мешок. Эластичный мешок размером чуть больше Лейна, напоминающий кокон или, скорее, колбасу, надувался воздухом, а необходимая температура поддерживалась батарейным нагревателем, так что внутри можно было дышать без шлема, есть и пить.

Правда, днем Лейн мог обходиться и без мешка. Конструкция скафандра позволяла, отстегнув нужную его часть, отправлять естественные потребности, не нарушая герметичности других частей костюма. Но он не хотел ощутить на себе зубы марсианской ночи, когда шестидесяти секунд вполне достаточно, чтобы отморозить место, на котором обычно сидишь.

Лейн проснулся через полчаса после рассвета. Поднявшись, он выпустил воздух из мешка, выбросил пластиковый пакет, упаковал батареи, нагреватель, мешок, контейнер с пищей и складной стул в большой тюк и, взвалив его на плечи, продолжил путь.

К полудню следы пропали полностью, но это его не обеспокоило, ведь вездеход мог пройти только по коридору между трубами и деревьями.

Наконец он увидел то, о чем сообщали экипажи обоих вездеходов. Деревья с правой стороны выглядели мертвыми — стволы и листья высохли, прожилки поникли.

Ом пошел быстрее, сердце застучало сильнее. Прошел еще час, но линия мертвых деревьев по‑прежнему уходила вдаль, и конца ей не было видно.

Но вот впереди появилось препятствие, и он остановился. Это была труба, о которой сообщал Гринберг, она соединяла две других под прямым углом.

— Это где‑то здесь, — сказал он вслух и, глядя на трубу, подумал, что может вновь услышать отчаянный крик Гринберга. Эта мысль словно открыла в нем какой‑то клапан, и чувство бесконечного одиночества снова накатило на него. На темно‑голубое небо опустилась тьма, и Лейн почувствовал себя ничтожной капелькой плоти в бесконечности космоса, крошечным и беспомощным, словно малое дитя, знающим об окружающем мире не больше новорожденного.

— Нет, — прошептал он, — не дитя. Крошечный — да, но не беспомощный, нет. Не дитя. Я человек, человек, землянин…

* * *

Кардиган Лейн. Землянин. Гражданин США, рожденный на Гавайях, в пятидесятом штате. Смешение предков: немцы, датчане, китайцы, японцы, негры, индейцы чероки, полинезийцы, португальцы, русские, евреи, ирландцы, шотландцы, норвежцы, финны, чехи, англичане и валлийцы.

Возраст — тридцать один год. Рост — пять футов шесть дюймов. Вес — сто шестьдесят фунтов. Голубоглазый шатен. Ястребиные черты лица. Доктор медицины и доктор философии. Женат, детей нет. Методист. Общительный мезоморфический тип характера. Скверный радист. Любит свою собаку. Охотится на оленей. Первоклассный автор, но далекий от большой поэзии. Все это, плюс любовь к нему окружающих, а также отвага и пытливое любопытство, умещалось в его шкуре и скафандре и составляло основу его жизни. Но в этот момент он очень боялся утратить что‑либо, разве что одиночество.

Какое‑то время Лейн неподвижно стоял перед трубой, затем тряхнул головой, как мокрая собака, словно избавляясь так от своего ужаса, и легко, несмотря на громоздкий мешок на спине, вспрыгнул на трубу, но и по другую сторону не увидел почти ничего, чего не было видно снизу.

Вид перед ним отличался одним — здесь грунт покрывали молодые растения. Прежде ему встречались только крупные растения, эти же были копиями гигантской цимбреллы, растущей из труб, но высотой не больше фута. Но здесь они не были разбросаны случайным образом, как если бы семена разнес ветер. Они стояли ровными рядами, примерно в двух футах друг от друга.

Сердце Лейна забилось быстрее. Такое расположение растений означало, что они были высажены разумными существами. Однако, учитывая суровые условия Марса, существование разумной жизни здесь казалось невероятным. Должно быть, такая упорядоченность объяснялась какими‑то природными факторами. Лейн решил исследовать это явление, но соблюдая крайнюю предосторожность — ставка была слишком высока: жизнь четырех человек, успех экспедиции… Если она провалится, то может оказаться последней. Многие на Земле шумно сетовали на затраты, связанные с космическими исследованиями, и если экспедиция не принесет удовлетворительных результатов, они будут возмущаться еще сильнее.

«Сад» тянулся примерно три сотни ярдов и оканчивался другой такой же трубой, соединяющей две параллельных. Там, на дальнем конце, цимбреллы вновь приобретали свой первоначальный сверкающий зелено‑голубой цвет. Внимательно осмотрев «сад», Лейн убедился, что высокие стенки труб задерживают ветер и основную массу фальзитных хлопьев, сохраняя тепло внутри прямоугольника.

Он тщательно осмотрел поверхность трубы в поисках мест, где металлические гусеницы вездеходов ободрали лишайники. Но лишайники, обогреваемые летним солнцем, росли феноменально быстро, поэтому Лейн даже не удивился, ничего не обнаружив.

Он исследовал грунт возле стенок трубы: маленькие цимбреллы росли всего в двух футах от нее и не были повреждены. Пройдя по всей трубе до соединения с перпендикулярной, он так и не заметил никаких следов вездеходов.

Остановившись подумать, что же делать дальше, Лейн с удивлением обнаружил, что дышать стало труднее. Быстро взглянув на манометр, он убедился, что воздуха еще достаточно. Причиной был страх, ощущение чего‑то сверхъестественного — чувство, которое заставляло сердце биться быстрее и требовать больше кислорода.

Куда же могли подеваться два вездехода? И почему? Нападение каких‑то разумных существ? Но тогда выходит, что эти создания утащили куда‑то шеститонные вездеходы, или увели их, или заставили людей сделать это. Кто? Куда? Как?

Волосы у Лейна встали дыбом.

— Это случилось именно здесь, — прошептал он. — С первого вездехода доложили, что видят трубу, преграждающую путь, и обещали выйти на связь через десять минут. Это был их последний доклад. Второй вездеход замолчал, когда был на трубе. Что же случилось? На поверхности Марса нет городов, нет и никаких признаков подземной цивилизации. Орбитальный корабль, оснащенный мощным телескопом, непременно обнаружил бы их.

Вдруг он завопил так громко, что едва не оглох от собственного крика, отразившегося от внутренней поверхности шлема, а когда замолчал, стал наблюдать за голубыми шарами размером с баскетбольный мяч, которые выросли из почвы в дальнем конце сада и теперь легко поднимались в небо. Они отрывались от грунта и взлетали, постепенно разбухая до сотен футов в диаметре. Внезапно самый верхний шар лопнул, как мыльный пузырь. Следующий, достигнув размеров первого, тоже лопнул. То же произошло и с остальными.

Несмотря на испуг, Лейн продолжал сосредоточенно наблюдать за вереницей полупрозрачных шаров. Он насчитал сорок девять штук, потом их поток иссяк. Он отметил, что шары поднимались строго вертикально и не сносились ветром. Подождав еще минут пятнадцать, Лейн решил исследовать почву в том месте, из которого поднимались шары. Сделав глубокий вдох и подогнув колени, он спрыгнул с трубы и легко опустился футах в двенадцати от ее края меж двух рядов растений.

Секунду он не мог понять, в чем дело, хотя и сообразил, что происходит нечто странное, затем повернулся, вернее, попытался повернуться. При этом одна нога поднялась, но другая погрузилась еще глубже. Он шагнул вперед, и поднятая нога тоже исчезла в топи, присыпанной красно‑желтой пылью. Другая уже увязла слишком глубоко, чтобы ее можно было вытащить.

Погрузившись выше колен, Лейн ухватился за стволы стоящих рядом цимбрелл, но легко вырвал их с корнем — растения так и остались у него в руках. Отбросив их, он рванулся назад, в надежде вытащить ноги, и, вытянувшись, лег на зыбкую почву, надеясь, что, заняв достаточную площадь, тело избежит дальнейшего погружения и тогда можно будет добраться до трубы.

Его отчаянные усилия увенчались успехом — ноги вынырнули из топкой поверхности. Он лежал, распластавшись, как подстреленный орел, глядя сквозь прозрачное стекло шлема на скользящее по небу солнце. Оно опускалось к горизонту чуть медленнее, чем на Земле — марсианский день на сорок минут длиннее. Лейну оставалось надеяться, что вечером трясина будет подмерзать и затвердеет настолько, что можно будет выбраться из нее, если, конечно, он раньше не умрет от холода. А пока, оказавшись в подвешенном состоянии, он решил воспользоваться испытанным методом спасения из зыбучих песков.

Для этого следовало быстро перевернуться, затем вновь распластаться. Повторяя это раз за разом, можно достичь твердой полоски почвы у самой трубы. Мешок на спине поможет перевернуться, но лямки на плечах придется отстегнуть.

Проделав такой маневр, Лейн сразу же почувствовал, что ноги вновь стали погружаться. Вес тянул их вниз, но баллон с воздухом, пристегнутый на груди, и баллоны, находящиеся в мешке, да и пузырь шлема придавали плавучесть верхней части тела.

Он перевернулся на бок и устроился на крошечном островке мешка, который, конечно, ушел вниз, но зато освободились ноги — все в густом желе из грязи и пыли. Лейн видел два возможных выхода.

Он мог погружаться и дальше, надеясь, что мешок вскоре уткнется в слой вечной мерзлоты, который должен здесь быть. Но на какой глубине? Он уже погружался выше колен и не почувствовал под ногами никакого твердого дна. И… он застонал, представив, как, начали погружаться вездеходы, перевалив через трубу, как закричал в ужасе Гринберг, как замолчал передатчик, когда трясина сомкнулась над антенной. Нет, такой вариант не годился. Оставался второй — постараться выбраться на узкую полоску твердой почвы у трубы. Но это также может ничего не дать. Почва там может оказаться такой же вязкой, как и в других частях «сада» — ведь вездеходы вначале опустились именно на нее.

Вспомнив о вездеходах, Лейн подумал, что они должны были сильно повредить посадки цимбрелл возле трубы, но ничего такого не было заметно. Следовательно, что‑то должно было спасти растения или возродить их вновь. А это значит, что кто‑то может еще появиться и спасти его.

Или убить. В любом случае проблемы его будут решены.

Он рассудил, что прыгать с мешка на полоску грунта у трубы не имеет смысла. Единственный шанс — оставаться на мешке и надеяться, что тот погрузится не слишком глубоко.

Но мешок неумолимо тонул. Трясина поднялась до колен, затем погружение начало замедляться. Он молился, чтобы плавучесть мешка и баллона на груди помешала ему увязнуть с головой. И погружение действительно прекратилось: липкая грязь поднялась до уровня груди, но руки оставались свободными. Прекратив молиться, он облегченно вздохнул, хотя и не чувствовал особой радости — через четыре без малого часа воздух в баллоне кончится, и тогда он погибнет, не имея возможности достать из мешка другой баллон.

Лейн с силой оттолкнулся от мешка и взмахнул руками, надеясь, что ноги вырвутся из трясины и ему снова удастся распластаться в позе орла, а мешок, освобожденный от веса тела, всплывет на поверхность, и тогда можно будет извлечь из него баллон. Но ноги, удерживаемые вязкой грязью, поднялись недостаточно высоко, а мешок подался чуть в сторону. Этого было достаточно — когда его ноги начали погружаться вновь, они не нашли опоры. Оставалось полагаться только на плавучесть баллона с воздухом, который был у него на груди. Но она была слишком мала, чтобы удержать его на прежнем уровне — на этот раз он погрузился по грудь. Плечи тоже готовы были погрузиться, и только шлем еще оставался на поверхности.

Лейн был беспомощен.

Спустя много лет другая экспедиция или еще кто‑нибудь увидит блик, отраженный от шлема, и обнаружит его тело, увязшее, словно муха в патоке.

«Если меня найдут, — подумал он, — в моей смерти будет хоть какой‑то смысл. Она предостережет других от этой ловушки. Но раньше, наверное, кто‑то извлечет меня отсюда и спрячет».

Снова накатило отчаяние. Лейн закрыл глаза и прошептал пару строк из того, что читал прошлой ночью на базе:

Да, — подумал я, проходя долиной Смерти, –

Не убоюсь я зла — лишь бы ты была со мною…

Но от этого не полегчало. Он чувствовал себя абсолютно одиноким, покинутым всеми, даже Создателем. Но, снова открыв глаза, он увидел, что больше не одинок.

В стенке трубы слева от него появилось отверстие — круглая дыра футов четырех в диаметре. Стенка в этом месте провалилась внутрь, как если бы была пробкой, которую протолкнули в трубу, когда появилась необходимость.

Немногим позже из дыры показалась голова размером с арбуз из Джорджии, очертаниями напоминающая футбольный мяч и розовая, как детская попка. Два глаза марсианина величиной с кофейные чашки имели по два вертикальных века. Марсианин открыл один из двух своих клювов, похожих на клювы попугаев, облизнулся очень длинным трубчатым языком и выскочил из отверстия. Розоватое тело существа тоже напоминало футбольный мяч, но было раза в три больше головы.

Существо опиралось на десять веретенообразных паучьих ножек, по пять с каждой стороны. Ножки оканчивались широкими округлыми подушечками, поэтому марсианин легко бежал по топкой поверхности, лишь слегка погружаясь в нее. За ним высыпало еще особей пятьдесят.

Они подобрали маленькие растения, вырванные Лейном во время неудачных попыток вырваться из трясины, и начисто вылизали их узкими трубчатыми языками, которые высовывались, самое малое, на два фута. Лейн подумал, что общаются они тоже языками, как это делают земные насекомые при помощи своих усиков‑антенн.

В этой своей суете марсиане не уделили никакого внимания Лейну, скрытому за двумя рядами цимбрелл, лишь некоторые из них равнодушно пробежали языками по его плечу. Лейн перестал опасаться, что марсиане заклюют его своими крепкими на вид клювами, но ужаснулся при мысли, что те могут совершенно проигнорировать его.

А дело шло к тому. Погрузив тонкие корешки растений в топкую поверхность, они наперегонки бросились к отверстию в трубе.

Лейн в отчаянии закричал им вслед, хотя и знал, что даже если у них и есть органы слуха, они не услышат его сквозь герметичный шлем и разреженный воздух:

— Не оставляйте меня умирать здесь!

Но именно это они и сделали. Последний марсианин проскочил в отверстие, которое уставилось на него, как круглый черный глаз самой Смерти.

Лейн неистово забился, пытаясь вырваться из трясины и уже не думая о том, что только зря расходует свои силы.

Внезапно из отверстия выползла фигура в защитном костюме. Лейн прекратил борьбу и завопил от радости — был это марсианин или нет, но сложением он походил на Homo Sapiens. Несомненно, это было разумное существо, а значит, и любопытное.

И Лейн не был разочарован. Существо встало на две блестящие полусферы и скользящей походкой направилось к нему. Приблизившись, оно протянуло Лейну конец пластиковой веревки. Скафандр спасителя был прозрачным, и Лейн испугался, увидев тело этого существа, а зрелище двух голов под шлемом заставило его побледнеть. С испугу он чуть не отбросил веревку. Марсианин приблизился к трубе, затем, оттолкнувшись от двух полушарий, легко запрыгнул на нее и начал вытягивать Лейна из трясины. Медленно, но верно Лейн вылезал, и наконец, достигнув основания трубы, поставил ноги на блестящие полушария. Оттолкнуться от них и опуститься рядом с двухголовым было уже легко.

Марсианин снял со спины еще два полушария, протянул их Лейну, а сам опустился на два оставшихся внизу и направился через трясину к отверстию в трубе. Лейн последовал за ним. За отверстием располагалась камера; потолок ее оказался настолько низким, что Лейну пришлось наклониться. Но она явно создавалась и не для его спутника — тот тоже был вынужден пригнуть колени и головы.

Они подняли толстую крышку люка, сделанную из того же серого материала, что и труба, и закрыли ею отверстие. Затем шарообразные марсиане стали вытягивать из своих клювов серые нити и залеплять ими стык.

Двухголовый и двуногий марсианин снял с пояса фонарь и, жестом приказав Лейну следовать за ним, скользнул в туннель, уходящий вниз под углом сорок пять градусов. Вскоре они добрались до большой камеры, где уже скопилось около пятидесяти шарообразных, и остановились в ожидании. Двухголовый, словно ощутив любопытство человека, снял перчатку и поднес руку к маленьким отверстиям в стене. Сделав то же самое, Лейн почувствовал дуновение теплого воздуха.

Несомненно, это была шлюзовая камера, построенная десятиногими существами. Но такое разумное строительство само по себе еще не означало, что существа эти обладают разумом, подобным человеческому. Это мог быть коллективный разум, как у некоторых земных насекомых.

Когда камера наполнилась воздухом, был открыт следующий люк. Лейн и его спаситель покинули шлюз, нырнув в другой туннель, идущий вверх под углом сорок пять градусов. Лейн подумал, что они вновь окажутся внутри трубы, из которой пришел двуногий, и оказался прав.

Внезапно Лейн услышал, как клацнули клювы, и почувствовал удар в шлем. Он автоматически оттолкнул существо, и от толчка оно покатилось по полу клубком неистово бьющих ног. Весило оно немного, и тело было достаточно крепким, раз без ущерба выдерживало переход от плотного воздуха внутри трубы к почти безвоздушному пространству снаружи, поэтому Лейн знал, что не причинил существу особого вреда, и на всякий случай схватился за нож на поясе. Заметив это, Двуногий тронул его рукой и покачал одной из голов. Впоследствии этот пустяк обернулся неприятностью — все без исключения многоножки стали шарахаться от него.

Лейн пытался понять, как получилось, что его спасли. Вероятно, эти многоножки ухаживали за садом и, узнав каким‑то образом, что растения повреждены, выбрались на поверхность. Такое за последние три дня происходило уже в третий раз, поэтому Двуногий тоже вылез, чтобы разобраться, в чем дело.

Двуногий выключил фонарик и жестом предложил двигаться дальше. Лейн неуклюже повиновался. Стало чуть светлее, но свет был тусклый, сумеречный. Источником его были многочисленные создания, свисавшие с потолка трубы. Они достигали трех футов в длину и шести дюймов в толщину — цилиндрические, розовые и безглазые. Их щупальца сонно колыхались, поддерживая непрерывную циркуляцию воздуха в туннеле.

От двух шаровидных органов, пульсирующих по обе стороны широкого безгубого рта, исходило мерцание, холодное, как у светляков. Липкая слюна свисала из круглого рта, капая на пол и в узкий канал в заляпанном полу. По этому каналу глубиной дюймов в шесть бежала вода — первая вода, которую Лейн увидел на Марсе.

Глаза Лейна приспособились к сумраку, и он разглядел животное, лежащее в канале. По форме оно напоминало торпеду, было лишено глаз и плавников, и имело два отверстия — одним из них существо с жадностью поглощало воду, смешанную со слюной, а через другое вода, очевидно, вытекала.

Позднее Лейну стала понятна роль этих животных. Лед, покрывающий северные области Марса, с наступлением лета таял. По системе труб, берущей начало от самого полюса, вода перекачивалась в другие безводные районы Марса под действием гравитации и с помощью этих живых насосов.

То и дело мимо пробегали по своим таинственным делам многоножки. Лейн увидел, как несколько особей остановились пег существами, свисавшими с потолка. Приподнявшись на пяти задних ногах, они высунули языки и вонзили их в разинутые рты меж мерцающих шаров. Вслед за этим огненный червь — так Лейн окрестил его — дико размахивая щупальцами‑ресничками, дважды изогнулся всем своим телом, и между ртами двух существ произошел обмен пищей.

Двуногий нетерпеливо дернул Лейна за руку, и они двинулись дальше по трубе. Вскоре они добрались до секции, где с потолка свисали белые корни. Они покрывали стены, переходя внизу в сеть корешков толщиной с нитку, стелющихся по полу и плавающих в воде. То тут, то там многоножка жевал корень, спеша затем передать часть пищи огненным червям.

Еще через несколько минут пути Двуногий перешагнул через поток и пошел по другой стороне туннеля, прижимаясь к самой стенке трубы и опасливо поглядывая временами на противоположную сторону. Пытаясь определить, что так пугает ого спутника, Лейн разглядел большое отверстие в стене, явно ведущее в другой туннель, через которое взад‑вперед носились многоножки, и около дюжины их — самые крупные — прохаживались перед входом, словно часовые. Напрашивался вывод, что отверстие ведет в подземные помещения.

Отойдя от отверстия ярдов на пятьдесят, Двуногий расслабился, а пройдя еще минут десять — остановился. Его обнаженная рука коснулась стены, и секция отошла. Лейн обратил внимание на тонкие и нежные линии руки, подумав, что такой могла бы быть рука девушки. А когда Двуногий нагнулся и прополз в образовавшееся отверстие, показав при этом ягодицы и ноги приятных очертаний, Лейн стал думать о нем, как о женщине. Однако бедра Двуногого были недостаточно широки, чтобы родить ребенка, и больше напоминали мужские.

Отверстие позади закрылось. В конце туннеля был виден свет, и Двуногий не стал включать фонарик. Пол и потолок здесь казались оплавившимися от сильном жара и были не из прочного серого материала, и не из утрамбованного грунта.

Вслед за Двуногим Лейн соскользнул с трехфутовой высоты в большое помещение. На минуту он ослеп от яркого света, а когда глаза привыкли, осмотрелся, пытаясь найти источник этого света, но не обнаружил его, заметив лишь, что в помещении нет теней.

Двуногий, или Двуногая, сняла свой шлем и скафандр, повесила их в стенной шкаф, дверца которого сама открылась при се приближении, и знаком показала Лейну, что можно снять скафандр. Тот не колебался. Хотя воздух здесь мог оказаться непригодным для дыхания, у него не было выбора — воздух в баллоне кончался. Кроме того, он вспомнил о цимбрелле, растущей на поверхности. Внутри туннелей корни ее впитывали воду и абсорбировали углекислоту, выделяемую многоножками. Энергия солнечного света преобразовывала газ и воду в глюкозу и кислород, который должен был в достаточном количестве содержаться в воздухе.

Даже здесь, в подземной камере, находящейся ниже уровня трубы и в стороне от нее, толстый корень цимбреллы пронизывал потолок и опутывал стены белой паутиной. Стоя под одним из мясистых отростков, Лейн снял шлем и глотнул марсианского воздуха. Вдруг на его лоб упала капля. Отпрыгнув от неожиданности, он вытер липкую каплю пальцами, и попробовал на вкус. Жидкость была сладкой, и вначале Лейн подумал, что так дерево понижает содержание сахара в своем соке до нормы. Но процесс шел неестественно быстро — на потолке уже сформировалась следующая капля. Позднее он понял причину этого явления, странного лишь на первый взгляд: к концу дня, с понижением температуры цимбреллы удаляли лишнюю влагу в теплые туннели. Таким образом они избегали разрушения клеток жестокими морозными ночами.

Лейн осмотрелся. Комната представляла собой наполовину жилое помещение, наполовину биологическую лабораторию. Здесь были кровати, столы, кресла и несколько предметов непонятного назначения, и среди них — большой черный металлический ящик. Из этого ящика через равные интервалы времени порциями вылетали крошечные голубые шарики. Они поднимались вверх, увеличиваясь в размерах, но не лопались, достигнув потолка, и не останавливались, а пронизывали его, не видя в нем преграды.

Это были те самые голубые шары, которые вылетали из почвы в саду, но их назначение по‑прежнему было совершенно непонятно.

Да и времени как следует понаблюдать за этим явлением пока не было. Двуногая взяла из шкафа большую керамическую чашу и поставила на стол. Лейн с любопытством ждал, не понимая, что она собирается делать. И тут он заметил, что вторая голова принадлежит не ей, а совсем другому, отдельному существу. Его скользкое розовое тело четырехфутовой длины обвивалось вокруг ее торса, а крошечная уловка с плоским лицом и блестящими светло‑голубыми змеиными глазками была обращена к Лейну. Червь открыл рот, показав беззубые десны, и высунул ярко‑красный язык млекопитающего, а вовсе не рептилии.

Не обращая внимания на червя, Двуногая сняла его с себя и, сказав несколько слов на нежном, изобилующем гласными языке, мягко уложила его в чашу, где он сразу же свернулся кольцами, словно змея в корзине. Затем она взяла кувшин с красного пластикового ящика, который, по‑видимому, был нагревательным прибором, несмотря на то, что не соединялся ни с каким источником энергии. Она вылила теплую воду из кувшина в чашу, наполнив ее до половины. Под этим душем червь блаженно закрыл глаза; казалось, он беззвучно мурлычет.

Затем Двуногая сделала такое, что Лейна замутило: она склонилась над чашей, и ее вырвало туда.

Забыв о языковом барьере, Лейн шагнул к ней и спросил: «Вам плохо?». Она обнажила в улыбке зубы, похожие на человеческие, как бы успокаивая его, и отошла от чаши. Червь погрузил свою голову в массу полупереваренной пищи, и Лейн снова ощутил приступ тошноты. Он подумал, что червь регулярно питается таким вот образом, но это не уменьшило его отвращения. Разумом он понимал, что должен забыть земные мерки, что она совершенно другая и некоторые ее поступки неизбежно должны вызывать у него отвращение. Мозг готов был понять и простить, но желудок никак не мог с этим смириться.

Позже, когда она принимала душ, Лейн внимательно разглядел ее, и отвращение почти исчезло. Она была около пяти футов ростом, с изящным сложением и гибким телом. Ноги ее были женскими, и даже без нейлона и высоких каблуков выглядели возбуждающе. Другие части тела были не менее привлекательны. Правда, если бы туфли были без носков, ее ноги с четырьмя пальцами вызвали бы на Земле массу комментариев, но на длинных изящных руках было по пять пальцев. Сначала Лейну показалось, что на них совсем нет ногтей, как и на пальцах ног, но позже ему удалось разглядеть рудименты ногтей.

Она вышла из кубической кабинки, вытерлась полотенцем, затем предложила ему раздеться и тоже принять душ. Он ошеломленно уставился на нее. Она рассмеялась коротким смущенным смешком и заговорила. Слушая ее с закрытыми глазами, Лейн думал о том, что вот уже несколько лет не слышал женского голоса. Голос был необычным — чуть хрипловатым, но в то же время нежным.

Кем же она была? Не мужчиной. Она была женственной, но не во всем. Грудь ее была мужской, мускулистой, без сосков, пусть даже рудиментарных, с тонким слоем жира, из‑за которого вначале и создавалось впечатление, что под скафандром…

Это создание не принадлежало к млекопитающим. Она никогда не будет вскармливать грудью своего младенца, даже не сможет родить его живым, если эти существа вообще рожают. Ее живот был совершенно плоским, без ямочки пупка. Такой же гладкой и безволосой была и область между ног — нетронутая и невинная, как картинка из какой‑нибудь викторианской детской книжки. Взглянув на бесполое пространство между ее ног, Лейн содрогнулся — ему невольно вспомнился белый живот лягушки.

Нет. Думать об этом существе, как о «ней», было несколько преждевременным.

Его любопытство росло с каждой минутой. Как же эти существа совокупляются и размножаются?

Двуногая вновь улыбнулась своими нежными розовыми, по‑человечески очерченными губами, наморщив при этом коротенький, слегка вздернутый носик, и провела рукой по густому и ровному красно‑золотистому меху. Это были не волосы, а именно мех, и выглядел он слегка маслянистым, как у животных, обитающих в воде.

Лицо ее тоже было похоже на человеческое, но только похоже. Скулы казались слишком высокими и выделялись сильнее, чем у людей. Темно‑голубые глаза были совсем человеческими, но ведь такие же глаза и у осьминога.

Когда она отошла и направилась к другому шкафу, Лейн обратил внимание на ее бедра: очень женственные и красиво очерченные, они не колыхались при ходьбе, как бедра земных женщин.

Когда дверца шкафа открылась, Лейн увидел висящие на крюках тушки многоножек с отрезанными ногами. Она сняла одну из них, положила на стол, и, достав из шкафчика пилу и несколько ножей, принялась ее разделывать.

Когда Лейн приблизился к столу, чтобы разобраться в анатомии многоножки, Двуногая вновь указала ему на душ, и он начал раздеваться. Дойдя до ножа и кирки, он заколебался, но боясь, что она сочтет его недоверчивым, все же повесил рядом с одеждой и пояс, со всем своим оружием. Однако решив, что интереснее и важнее изучить внутренности многоножки, не стал пока снимать нижнее белье. Душ можно принять и позднее.

Несмотря на свою паучью внешность, многоножки не были ни насекомыми, ни моллюсками в земном смысле. Гладкая безволосая кожа, светлая, как у альбиноса, была кожей животного. Настоящего позвоночника не было, но от хрящевого ошейника, соединяющегося с нижней частью головы, радиально отходили узкие ребра, которые затем выгибались наружу. Кости соприкасались сзади, образуя округлую клетку. Внутри клетки находились мешки легких, чуть выступающие наружу, довольно крупное сердце и органы, похожие на печень и почки. От сердца отходили три артерии, а не две, как у млекопитающих. При беглом осмотре такое строение напомнило Лейну дорсальную аорту, которая переносит очищенную венозную кровь у некоторых земных рептилий.

И вот что было самым необычным: насколько он мог судить, многоножки не имели пищеварительной системы, если, конечно, не считать таковой мешкообразное образование, начинающееся сразу от глотки и оканчивающееся посреди тела. Кишечник и анальное отверстие, казалось, отсутствовали совсем, не было ничего, что могло бы сойти за репродуктивные органы, хотя Лейн не мог ручаться, что их не было вовсе. Вдоль всего длинного трубчатого языка, от округлого кончика до пузыря у основания, шел канал — по‑видимому, часть выделительной системы.

Лейн удивился, как многоножки выдерживают огромную разницу давлений между внутренним пространством трубы и разреженной атмосферой поверхности Марса, но тут же вспомнил не менее поразительный биологический механизм, дающий возможность китам и тюленям без вреда погружаться на глубину более километра.

Двуногая посмотрела на Лейна круглыми и очень ясными голубыми глазами, рассмеялась, затем одним ударом вскрыла прочный череп многоножки и извлекла из него мозг.

— Хауайми, — медленно произнесла она. Указала на свою голову и повторила: — Хауайми. — Затем на его голову, — Хауайми.

Подражая ей, Лейн ткнул пальцем в свою голову:

— Хауайми. Мозг.

— Мозг, — повторила она и снова рассмеялась.

Она стала показывать и называть органы многоножки и соответствующие свои части тела. Когда разбор тушки завершился, Лейн перешел к другим предметам в комнате. Пока Двуногая жарила мясо и отваривала кусочки мембран от листьев цимбреллы, добавляя из банок различные приправы, она успела объяснить ему по крайней мере четыре десятка слов, из которых он через час мог вспомнить не более двадцати.

Наконец Лейн подумал, что пришла пора познакомиться. Он указал на себя и произнес:

— Лейн.

Затем указал на нее и вопросительно взглянул.

— Марсийа, — сказала она.

— Марсия?

Она поправила, но Лейн был настолько поражен сходством названий, что потом всегда звал ее только так, хотя она не раз пыталась обучить его правильному произношению.

Марсия вымыла руки и налила полную чашу воды. Умывшись с мылом и вытершись полотенцем, Лейн подошел к столу, где его уже ждала чаша с густым супом, тарелка с жареными мозгами, и еще одна — с ребрами многоножки и толстым темным мясом, а кроме того — салат из вареных листьев, какие‑то незнакомые овощи, сваренные вкрутую яйца и маленькие кусочки хлеба.

Марсия жестом предложила ему сесть — вероятно, приличия не позволяли ей садиться за стол раньше гостя. Оставив без внимания предложенное кресло, Лейн подошел к ней, одной рукой подвинул ей кресло, а другой мягко нажал ей на плечо. Она повернула к нему голову и улыбнулась. Мех откинулся и обнажил остроконечное ухо без мочки, но Лейн лишь машинально отметил это, полностью сосредоточившись на полуотталкивающем‑полуволнующем ощущении, которое он испытал, коснувшись ее кожи, мягкой и теплой, как кожа молодой девушки. Откуда взялось желание прикоснуться к ней? «Может быть, виной тому ее нагота, — решил Лейн, садясь, — нагота, доказывающая отсутствие какой бы то ни было сексуальной привлекательности?» Ни грудей, ни сосков, ни пупка, ни половых органов — все это казалось ненормальным и очень неправильным. «Парадоксально, но самое постыдное то, что она совершенно лишена того, чего можно было бы стыдиться», — подумал он, ощутив, как краска залила его лицо без всякой на то причины.

Марсия без предупреждения налила из высокой бутылки полный стакан темного вина. Лейн попробовал. На Земле он пил и лучшие вина, но и это имело весьма тонкий вкус.

Взяв кусочек, похожий на булочку, Марсия разломила его пополам и одну часть предложила своему гостю. Держа в одной руке стакан, а в другой хлеб, склонив голову и закрыв глаза, она затянула песню. Лейн догадался — это молитва, произносимая перед едой. Было ли это прелюдией к духовному общению, так поразительно похожей на некоторые земные обычаи? Если так, то в этом не было ничем удивительного. Плоть и кровь, хлеб и вино — символика простая, логичная и вполне может быть универсальной.

Возможно, Лейн и ошибался. Она могла совершать ритуал, происхождение и смысл которого не имели ничего общего с тем, о чем он подумал. Но то, что последовало дальше, интерпретировалось однозначно.

Марсия откусила хлеб и глотнула вина, приглашая его сделать то же. Затем она взяла пустую чашу и сплюнула туда кусочки хлеба, смоченного в вине, предложив Лейну последовать ее примеру. Он повторил ее действия, почувствовав при этом, как желудок подкатил к горлу. Марсия перемешала сплюнутую ими массу пальцем и подвинула чашу к Лейну.

В этом ритуале соединялось физическое и метафизическое. Хлеб и вино были плотью и кровью божества, которому она поклонялась. Более того, вдохновляясь сейчас духом и телом, она хотела слить воедино божественное в себе и божественное в нем.

Когда я ем божественное, я вхожу. Когда ты ешь божественное, ты входишь. Когда я ем твое, я вхожу. Сейчас нас трое в одном.

Лейн был далек от того, чтобы отвергать такую позицию, и почувствовал возбуждение. Он знал, что многие христиане отказались бы разделить эту общность, сочтя, что ритуал этот не имеет в них корней и поэтому чужд им. Они могли бы даже посчитать, что, участвуя в такой трапезе, преклоняются перед чужим богом. Но такая точка зрения представлялась Лейну не только ограниченной, но и злобной, нелепой, просто смехотворной. Он был убежден, что есть только один Бог, и искренне веровал в своего единственного Создателя, который сотворил его и наделил индивидуальностью. Он верил, что Спаситель был на Земле, и если другие миры также нуждаются в спасении. Он явится к ним или уже явился.

Религия занимала важное место в жизни Лейна, и он искренне пытался возлюбить всех. Эти его убеждения создали ему среди друзей и знакомых репутацию этакого праведника. Однако, будучи по натуре сдержанным, он старался не раздражать их этим, а искренняя, сердечная теплота делала его всегда желанным гостем, несмотря на некоторую его эксцентричность.

Шесть лет назад он был агностиком, но первое же космическое путешествие преобразило его. Вдалеке от Земли он осознал, насколько незначителен и ничтожен человек, и почувствовал острую потребность в вере, которая примирила бы его с этой сложной, необъятной, внушающей благоговение Вселенной. А один из его спутников в том первом путешествии, искренне верующий человек, по возвращении на Землю отверг свои религиозные воззрения, превратившись в убежденного атеиста.

Обо всем этом вспомнил Лейн, вынув свой палец из предложенной ему чаши и обсосав его.

Затем, повинуясь жестам Марсии, он вновь погрузил палец в массу и поднес к ее губам. Закрыв глаза, она мягко взяла палец ртом. Когда Лейн попробовал вынуть палец, она остановила его, положив руку на его запястье. Не желая оскорблять ее, он какое‑то время не повторял попыток — возможно, таков был древний марсианский ритуал.

Но выражение ее лица было таким нетерпеливым и в то же время восторженным, — как у ребенка, которому дали сосок, — что Лейн невольно смутился. Через минуту, видя, что она не собирается отпускать палец, он медленно, но настойчиво потянул его и освободил. Марсия сразу открыла глаза, вздохнула и, не сказав больше ни слова, стала подавать суп.

Горячий суп был восхитительным и каким‑то бодрящим. Он напоминал суп из планктона, ставший популярным на голодающей Земле, но не имел привкуса рыбы. Коричневый хлеб походил на рисовые лепешки. Мясо многоножки было похоже на кроличье, только слаще и с резким специфическим привкусом. Попробовав салат из листьев, Лейн был вынужден быстро запить его вином, чтобы погасить пожар, разбушевавшийся во рту. Слезы выступили у него на глазах, он долго кашлял, пока Марсия что‑то встревоженно говорила. Он улыбнулся в ответ, но салат отодвинул. Вино не только остудило глотку, но и запело в жилах. Он подумал, что не должен больше пить, но успел выпить и вторую чашу до того, как вспомнил о своем решении быть умеренным.

Было уже слишком поздно. Крепкий напиток здорово ударил в голову, вызвав головокружение и веселье. События дня — недавнее спасение от смерти, реакция на известие о гибели товарищей, страх, испытанный при встрече с многоножками, и неудовлетворенное любопытство по поводу происхождения Марсии и особенностей ее анатомии — все это привело его в состояние полуапатии‑полуистерики.

С трудом поднявшись, Лейн хотел помочь Марсии убрать со стола, но та отрицательно покачала головой и сама сложила тарелки в мойку. Тогда он решил, что пришло, наконец, время принять душ и смыть с себя всю грязь, накопившуюся за два дня нелегкого путешествия, но, открыв дверцу кубической кабинки, обнаружил, что одежду некуда повесить. Но усталость и вино сломали привычные барьеры, и Лейн, уговаривая себя, что Марсия, мол, не женщина, начал раздеваться.

Марсия пристально наблюдала, и, по мере того, как он снимал одну одежку за другой, глаза ее становились все шире и шире. Под конец он побледнела и отступила назад, раскрыв рот от изумления.

— Это еще не так плохо, — проворчал он, догадываясь о причине такой реакции. — После того, что я здесь увидел, можно было ожидать и более глубокого стресса.

Марсия выставила дрожащий палец и спросила испуганным голосом:

— Ты болен? Злокачественные наросты?

Конечно, это была только игра воображения, но Лейн мог поклясться, что она использует те же речевые обороты, какие есть и в английском языке. Он промолчал, решив не иллюстрировать функции действием, закрыл дверцу куба и повернул вентиль, открывающий воду. Тепло душа, смывающего грязь и пот, и аромат мыла расслабили его настолько, что теперь он мог спокойно собраться с мыслями, систематизировать все увиденное и выработать наконец хоть какой‑то план.

Во‑первых, следовало освоить язык Марсии или обучить ее своему. Вероятно, и то и другое будет происходить одновременно. В одном он был совершенно уверен — в ее мирных намерениях по отношению к нему… по крайней мере, пока. Ритуал единения был абсолютно искренним — во всяком случае, не создалось впечатления, что в привычки Марсии входит предлагать хлеб и вино будущей жертве.

С чувством облегчения, хотя и немного утомленный, Лейн покинул кабинку и неохотно направился к своей грязной одежде. Обнаружив, что она уже вычищена, только улыбнулся. Марсия сделала суровое лицо и приказала ему лечь в кровать, сама же, взяв ведро, покинула комнату. Лейн решил последовать за ней. Увидев это, она не стала возражать, только пожала плечами.

В туннеле была кромешная тьма, и Марсия сразу включила фонарик. Луч пробежал по потолку, и Лейн обратил внимание, что огненные черви выключили свою иллюминацию. Многоножек тоже не было видно.

Луч света упал в канал — торпедообразная рыба лежала на прежнем месте и перегоняла воду. Прежде чем Марсия отвела фонарик в сторону, Лейн, положив руку ей на запястье, попытался другой вынуть рыбу из воды. Он почувствовал некоторое сопротивление, которое, впрочем, легко преодолел, и, подняв существо, увидел столбик плоти, свисающий с живота. Выступающей ногой животное присасывалось к дну канала — это позволяло ему оставаться на одном месте, несмотря на отдачу перекачиваемой воды.

Между тем Марсия довольно нетерпеливо вырвалась и быстро зашагала дальше. Приблизившись к отверстию в стене, котором раньше опасалась, она вошла внутрь, стараясь не привлекать внимания целой груды многоножек, вповалку лежавших на полу с перепутавшимися ногами. Это были большие особи с огромными клювами, прежде они стояли на страже у входа, а сейчас отсыпались после дежурства.

Лейн предположил, что и существо, которое они охраняли, тоже спит.

А как же Марсия?. Какое место она занимала среди всех этих существ? На первый взгляд она никак не вписывалась в общую картину жизни на Марсе. Она была абсолютно чужда этим существам — и они игнорировали ее так же, как и Лейна.

Они вошли в высокую камеру, объемом, самое малое, двести кубических футов. Здесь было так же тепло, как и в туннеле, а днем, должно быть, очень светло — потолок был буквально увешан огненными червями.

Луч фонарика обежал камеру, осветил толпу спящих многоножек и неожиданно замер. Сердце Лейна бешено забилось, волосы встали дыбом — перед ними лежал гигантский червь, высотой три фута и длиной около двадцати.

Лейн, не раздумывая, бросился к Марсии, пытаясь оградить ее от червя, но тотчас же уронил руки — должно быть, она знает, что делает. Она осветила свое лицо, улыбнулась, как бы говоря, что бояться нечего, затем робко и нежно коснулась его руки. Так она, наверное, выражала признательность за заботу о своей безопасности. Более того, этот жест означал, что Марсия пришла в себя после потрясения, которое испытала, увидев Лейна без одежды.

Существо спало. Большие глаза были закрыты вертикальными веками. Огромная голова, как и у маленьких многоножек, имела форму футбольного мяча. Оно было очень большим, а клювы — наоборот, слишком маленькими, похожими на бородавки. Телом оно напоминало гусеницу, но было лишено волосяного покрова и раздуто, словно наполнено газом. Десять ножек, абсолютно бесполезных для животного, были настолько коротки, что болтались по сторонам, не доставая до пола.

Марсия подошла к существу сзади, и, дождавшись своего спутника, приподняла складку кожи на его теле. Под ней лежала кучка из дюжины кожистых яиц, слепленных вместе густыми выделениями.

— Понятно, — пробормотал Лейн, — яйцекладущая матка, специализирующаяся на воспроизведении потомства. Поэтому остальные и не имеют органов размножения, или они настолько рудиментарны, что я не смог их обнаружить. Все‑таки у многоножек много общего с земными насекомыми.

Все это было интересно, но не объясняло отсутствия пищеварительной системы.

Марсия переложила яйца в ведро и направилась к выходу, но Лейн остановил ее, показывая жестами, что хочет осмотреть все вокруг. Пожав плечами, она стала показывать помещение, стараясь не наступать на многоножек, лежавших повсюду.

Они подошли к открытому коробу, сделанному из того же серого вещества, что и стены. Внутри было множество полок, на каждой лежали сотни яиц. Нечто вроде паутины обволакивало яйца, удерживая их на полке.

Рядом с коробом стоял чан с водой, на дне которого также лежало множество яиц. В ведре плавали крошечные рыбки, похожие на торпеды. Лейн был поражен. Рыбки были не представителями отдельного вида, а личинками тех же многоножек. Здесь они находились до тех пор, пока не превратятся во взрослую особь, и тогда их используют для перекачки воды с Северного Полюса.

Здесь же находился еще один короб, содержимое которого частично подтверждало эту теорию. Он был сухим, и яйца в нем лежали прямо на дне. Достав одно из них, Марсия разрезала жесткую кожистую скорлупу и вывалила содержимое на ладонь.

И вновь глаза Лейна широко раскрылись от изумления. Эмбрион имел тонкое цилиндрическое тело с присоской на одном конце, и открытым ртом с двумя свисающими отростками на другом — молодой огненный червь.

Марсия посмотрела на Лейна, словно спрашивая, все ли ему понятно, но тот только развел руки и пожал плечами. Кивнув, она подвела его к следующему ящику. Некоторые из яиц в нем были уже расколоты, и малыши, раздолбившие твердыми клювами оболочку, бродили по дну, слегка покачиваясь на десяти ножках.

Наблюдая за этой серией загадок, Лейн постепенно начал кое‑что понимать. В процессе своего развития эмбрионы проходили три фазы: реактивных рыб, огненных червей и, наконец, юных многоножек. Если яйца вскрывались на ранних фазах, эмбрион все равно вырастал во взрослую особь, но застывал на этой стадии развития.

«А как же матка?» — жестами спросил Лейн, указывая на чудовищно раздутое тело.

В ответ Марсия подняла одного из новорожденных, который сразу засучил всеми своими ножками, но другого протеста не выразил, будучи немым, как и все представители этого рода. Она перевернула малыша и указала на небольшую складку на его заду. У спящих взрослых особей это место было гладким.

Марсия сделала жевательное движение, и Лейн понимающе кивнул. Существа рождались с зачаточными половыми органами, которые полностью атрофировались в результате специальной диеты. Иначе многоножки развивались в яйцекладущих.

Но картина была еще не полной. Если есть женские особи, должны быть и мужские. Было сомнительно, что такие высокоорганизованные существа размножаются партеногенезом или самооплодотворением.

Мысли Лейна вновь перекинулись на Марсию. Она не имела наружных половых органов. Мог ли ее род быть самовоспроизводящимся? Или ее состояние тоже было вызвано диетой? Эту мысль Лейн не мог назвать приятной, но на Земле природа выкидывала и не такие штуки.

Нужно было разобраться во всем до конца. Игнорируя желание Марсии покинуть комнату, он исследовал пятерых детенышей — все были потенциальными самками.

Вдруг Марсия, до этого наблюдавшая с серьезным видом, улыбнулась, взяла его за руку и повела в дальний угол помещения. Приблизившись к очередному сооружению, Лейн почувствовал сильный запах, похожий на вонь хлорокса. На этот раз это был не короб, а полусферическая клетка без дверцы, с прутьями из твердом серого материала, изгибающимися от пола и сходящимися к вершине. Очевидно, клетка была построена вокруг существа, которое было с рождения заточено в ней и, вероятно, останется там до самой смерти.

Увидев это существо, Лейн сразу понял, почему тому не дают разгуливать на свободе. Чудовище спало, и Марсии пришлось, просунувшись сквозь прутья, несколько раз стукнуть его кулаком по голове, чтобы оно отреагировало. Тогда, разведя в стороны веки, монстр открыл огромные, хищные глаза, яркие, словно свежая артериальная кровь.

Марсия бросила существу одно из яиц. Его клюв легко раскрылся, яйцо исчезло, последовал громкий глоток. Пища пробудила чудовище к жизни. Оно вскочило на десять своих ног и, щелкая клювами, стало бросаться на прутья клетки. Марсия, хотя и находилась за пределами досягаемости, все же отступила под алчным взглядом алых глаз чудовища‑убийцы. И ее можно было понять — голова Марсии приходилась на уровне спины гиганта и могла полностью убраться в его клюв.

Лейн подошел к клетке с другой стороны, желая получше рассмотреть чудовище сзади, но даже сделав два круга, не обнаружил ничего мужского, если не считать дикой ярости, как у жеребца, запертого в сарае в период гона. Если же отвлечься от размеров, веса и красных глаз, самец выглядел так же, как и любой из стражей.

Увидев разочарование своего спутника, Марсия разыграла целую пантомиму, отдельные движения которой были так энергичны и наглядны, что Лейн невольно улыбнулся.

Для начала она продемонстрировала несколько яиц, лежавших на отдельном выступе. Они были больше виденных ранее, все в мелких красных пятнышках. По‑видимому, они содержали эмбрионы мужских особей. Затем, состроив гримасу, которая, должно быть, означала свирепость, но только позабавила Лейна, скрючив пальцы и клацая зубами, Марсия стала изображать, как страшен самец в ярости и что произойдет, если он вырвется из клетки. Тогда он уничтожит все, что попадется ему на глаза: самку, яйца, рабочих, охранников; всем оторвет головы, искалечит и съест. После этой бойни самец будет набрасываться в туннеле на каждую встреченную многоножку, пожирать реактивных рыб, срывать с потолка огненных червей, выдирать корни деревьев, убивать, убивать, убивать, жрать, рвать, драть…

«Все это очень интересно, — подумал Лейн, — но как же он…»

Марсия изобразила и это. В один прекрасный день рабочие буквально подкатывают самку через всю комнату к клетке, разворачивая ее так, чтобы зад ее находился в нескольких дюймах от прутьев и бесящегося за ними самца. И тут самец, не желающий ничего, кроме как вонзить свои клювы в ее плоть и разорвать на части, уже не может ничего с собой поделать — природа берет верх, и нервная система трансформирует его желание.

В мозгу Лейна всплыла картина разделанной многоножки, и он вспомнил о канале на внутренней поверхности языка. Вероятно, у самца два канала: один для выделения продуктов жизнедеятельности, другой — для вывода спермы.

Внезапно Марсия положила фонарик на пол и замерла, выставив руки перед собой. Луч осветил ее побледневшее лицо.

— Что случилось? — спросил Лейн, делая шаг к ней. Марсия отвернулась, все еще держа в испуге руки перед собой. — Я не причиню тебе вреда.

Он остановился, показывая, что не намерен приближаться.

Что испугало ее? В помещении все оставалось по‑прежнему, и Лейн был рядом.

Тогда Марсия показала вначале на нем, а затем на взбешенного самца. Этот жест безошибочной идентификации мог означать только одно — она поняла назначение некоторых его органов и осознала, что он — самец, как и существо в клетке.

Но что ее так напугало? Разве он такой же ужасный? Отвратительный — может быть. Ее тело, лишенное пола, вызывало у него отвращение, граничащее с тошнотой. Было бы естественно, если бы и Марсия так же реагировала на его тело, но она, кажется, уже оправилась от первоначального шока. Откуда этот необъяснимый испуг?

Клюв самца клацнул позади него, когда тот яростно бросился на прутья клетки, и это клацанье эхом отдалось в его мозгу. «Ну конечно, единственное желание самца — убивать!»

До встречи с человеком Марсия знала только одно существо мужском пола — монстра‑убийцу, заточенного в клетку, и сейчас, наверное, поставила их на одну доску.

Очень осторожно, боясь сделать резкое движение, Лейн стал успокаивать ее. «Нет, нет, нет! — качал он головой. — Я не причиню тебе вреда!»

Марсия, внимательно наблюдавшая за ним, начала понемногу успокаиваться. Кожа ее вновь приобрела нормальный розоватый оттенок, глаза потеплели, она даже улыбнулась, правда, чуть напряженно.

Когда она совсем успокоилась, Лейн поинтересовался, почему самка и самец многоножки имеют пищеварительную систему, а рабочие особи лишены ее. В ответ Марсия подошла к червю, свесившемуся с потолка. Ее рука, подставленная к рту червя, быстро наполнилась выделениями. Понюхав свою ладонь, она предложила сделать это Лейну. Тот послушался, и Марсия невольно вздрогнула, ощутив его легкое прикосновение. Вещество имело запах отрыгнутой пищи. Затем она приблизилась к другому червю, который излучал не красноватый, а зеленоватый свет. Она пощекотала пальцем язык животного, и в подставленную ладонь закапала жидкость. Понюхав ее, Лейн не ощутил никакого запаха, а, попробовав на вкус, обнаружил, что вещество очень похоже на подслащенную воду.

Огненные черви являлись пищеварительной системой рабочих многоножек. Рацион многоножек состоял, в основном, из яиц и листьев цимбреллы, богатых протеинами, и сока ее корней, содержащего глюкозу. Жесткие листья цимбрелл доставляли в туннель специальные команды сборщиков, которые отваживались выходить на поверхность в дневное время. Огненные черви переваривали листья, а также яйца и мертвых многоножек, и результат возвращали рабочим особям в виде своего рода супа. Те заглатывали суп, как и глюкозу, и он всасывался стенками глотки или вытянутого мешка, соединяющего глотку с основными кровеносными сосудами. Отработанные продукты удалялись через кожу или испускались через канал в языке.

Удовлетворив свое любопытство, Лейн кивнул и направился к выходу. Марсия с заметным облегчением последовала за ним. Вернувшись в комнату, она убрала яйца в холодильник, достала два стакана и наполнила их вином. Обмакнув палец в одном стакане, затем в другом, она коснулась им сначала своих губ, потом поднесла к губам Лейна. Он слегка коснулся кончиком языка ее пальца, как бы подтверждая, что они едины во Вселенной. Возможно, смысл этого ритуала был еще глубже, но это его значение ускользало от Лейна.

Марсия проверила, как себя чувствует червь, которого она посадила в чашу. Обнаружив, что тот съел всю пищу, она вынула его и вымыла чашу; потом, наполнив ее до половины теплой сладкой жидкостью, вновь поместила туда червя. Затем она сама улеглась на кровать, забыв накрыться, а может быть, даже не ведая, что нужно накрываться.

Лейн не мог заснуть, хотя и устал. Он ходил взад‑вперед по комнате, словно тигр по клетке, и никак не мог отвлечься ни от загадок Марсии, ни от проблемы возвращения на базу и на орбитальный корабль. Земля должна была узнать о том, что здесь произошло.

Через полчаса Марсия села и начала пристально следить за Лейном, пытаясь понять причину его бессонницы. Затем поднялась и открыла шкафчик, скрытый в стене. Внутри оказались книги.

«Что ж, может, теперь я получу ответы на кое‑какие вопросы», — подумал Лейн, подходя к шкафчику. Он выбрал наугад три книги и присел на кровать, чтобы внимательно ознакомиться с ними. Конечно текста он понять не мог, но в каждой было довольно много иллюстраций и фотографий.

Первая напоминала историю мира для детей. Просмотрев несколько страниц, Лейн взволнованно произнес:

«Боже, да в тебе не больше марсианского, чем во мне!»

Заметив изумление на его лице, Марсия поднялась с кровати, села возле Лейна и стала наблюдать, как тот листает страницы. Вдруг, увидев одну из фотографий, она закрыла лицо руками, и тело ее стали сотрясать безутешные рыдания.

Не понимая, что вызвало такую бурю эмоций, Лейн стал внимательно изучать фотографию. Она представляла собой панораму какой‑то планеты и была сделана с большой высоты. Возможно, это ее родная планета, где живет ее народ, город, где она была каким‑то образом рождена?

И он не смог сдержать слез — на него вновь нахлынуло чувство безысходного одиночества — то же чувство, которое он впервые ощутил, когда прервалась связь с товарищами, и он осознал себя единственным человеком на планете. Вероятно, это же чувствовала и Марсия.

Через некоторое время она успокоилась, улыбнулась сквозь слезы и, повинуясь порыву, поцеловала его руку и взяла два его пальца в рот.

«Возможно, это ее способ выражения дружбы, или благодарность за участие, а может быть, какая‑то тонкая игра… В любом случае, это говорит о высоком развитии ее цивилизации», — подумал Лейн и прошептал:

— Бедная Марсия! Как, должно быть, ужасно остаться наедине с таким страшным и отталкивающим существом, каким я, наверное, кажусь тебе, существом, которое, того и гляди, сожрет тебя.

Он освободил свои пальцы, но, видя упрек в ее взгляде и желая сгладить свою вину, взял ее пальцы в свой рот. Странно, но это вызвало новый приступ рыданий, правда, довольно скоро выяснилось, что это были слезы радости. Лейн взял полотенце, вытер ей глаза и дал высморкаться, после чего Марсия окончательно успокоилась и нежно улыбнулась, благодаря Ого.

Их внимание вновь переключилось на книгу. Лейн рассматривал иллюстрации, а Марсия знаками растолковывала смысл наиболее важных из них.

Детская книга начиналась с зарождения жизни на планете. Планета эта вращалась вокруг звезды, расположенной, судя по простейшей схеме, где‑то в центре Галактики. На ранних стадиях, начиная с зарождения жизни, эволюция шла тем же путем, что и на Земле. Но было нечто такое, что насторожило Лейна, особенно в рисунках примитивных форм рыб. От странице к страннице становилось ясно, что эволюция порождала биологические механизмы, все сильнее отличавшиеся от земных.

Как зачарованный, проследил Лейн переход от рыб к амфибиям, затем к рептилиям, к теплокровным, но не млекопитающим существам и далее — к сгорбленным и передвигающимся на двух конечностях созданиям, похожим на обезьян, и наконец к таким, как Марсия.

Рисунки иллюстрировали различные стороны жизни этих существ — развитие земледелия, обработку металлов и многое другое. Зачастую он даже не мог понять смысла рисунков. Одним из основных отличий от земной истории являлись относительно редкие войны — рамзесы, чингисханы, атиллы, цезари, гитлеры, казалось, отсутствовали вовсе.

Но присутствовало нечто более значимое. Технология неуклонно развивалась, несмотря на отсутствие войн, которые на Земле были движущей силой прогресса, и этот процесс, по‑видимому, шел быстрее, чем на Земле, даже принимая во внимание более раннее начало. Складывалось впечатление, что цивилизация Марсии достигла своего теперешнего уровня за относительно короткий срок. Так или иначе, сейчас она находилась, по крайней мере, на ступень выше Homo Sapiens — совершая межзвездные перелеты, ее представители должны были перемещаться в пространстве со скоростью, близкой к скорости света или даже превышающей ее.

На одной из страниц было несколько снимков Земли, сделанных, очевидно, с космического корабля с различных расстояний. Под фотографиями была изображена темная фигура — полуобезьяна‑полудракон.

— Земля означает для вас именно это? — спросил Лейн. — Опасность? Не прикасаться?

Несколько страниц были заполнены фотографиями других планет, но Земля больше не встречалась. Но и увиденного было вполне достаточно.

— Почему вы держите нас под наблюдением? — допытывался Лейн. — Ведь в техническом отношении вы настолько обогнали нас, что мы для вас — сущие дикари. Чего же вы боитесь?

Глядя на лицо Марсии, он ощутил озноб — это была та же самая гримаса, с помощью которой она изображала заключенного в клетку безмозглого и жаждущего крови самца.

— Да, вы абсолютно правы, и мы не можем упрекнуть вас — ведь если вы войдете в контакт с нами, мы похитим ваши секреты, и тогда — держись, космос! — Помедлив секунду, он продолжал: — Конечно, мы все‑таки достигли некоторого прогресса: за последние пятнадцать лет на Земле не было ни войн, ни революций — ООН разрешает спорные вопросы мирным путем. Но Россия и США продолжают вооружаться, и с тех пор, как я родился, они ни на шаг не приблизились к разоружению. Хотя… Знаешь, держу пари, ты никогда не видела ни землян во плоти, ни даже их изображений. А если и видела, то одетых — ведь в этой книге нет фотографий людей. Возможно ты и знала, что мы делимся на мужчин и женщин, но это ничего не значило для тебя, пока ты не увидела меня под душем, а сопоставив меня с самцом многоножки и осознав, что я — единственное существо в мире, составляющее твое общество… Все это ужаснуло тебя. Такое же чувство испытал бы, наверное, и я, окажись я на необитаемом острове в обществе тигра. Но как ты попала сюда, и что ты делаешь здесь совсем одна, живя в этих трубах среди настоящих марсиан? О, если бы ты могла поговорить со мной!

«Беседуя с тобой…» — на память ему вновь пришли строки, прочитанные в последнюю ночь на базе.

Марсия снова улыбнулась, и Лейн произнес:

— Хорошо, что ты преодолела свой страх. На самом деле я не такой уж плохой парень, а?

Она достала из шкафчика бумагу и ручку, и Лейн стал с интересом наблюдать, как быстро двигается ее рука, оставляя на листе что‑то вроде комикса.

Давным‑давно ее соотечественники основали базу на обратной стороне Луны, но когда ракеты с Земли начали летать в космос, пришлось уничтожить все следы пребывания на Луне и перебазироваться на Марс. Вскоре стало ясно, что земляне могут добраться и до Марса, и эта база также была ликвидирована, а новая развернута на Ганимеде.

Тем не менее, пятеро исследователей остались здесь, в примитивных домиках, чтобы продолжить изучение многоножек. Несмотря на довольно длительное наблюдение за этими существами, не было до конца ясно, за счет чего их тела выдерживают разницу давления воздуха в трубе и вне ее. Казалось, еще немного, и этот секрет будет раскрыт. Поэтому пятерым ученым разрешено было остаться даже под угрозой появления землян.

Марсия родилась на Марсе и прожила здесь уже семь лет. Говоря о своем возрасте, она изобразила движение планеты по орбите и показала семь пальцев. «Примерно четырнадцать земных лет, — прикинул Лейн, — хотя соотечественники Марсии развиваются и достигают зрелости быстрее, чем люди». Впрочем, было нелегко судить, достигла ли Марсия зрелости.

Ужас исказил ее лицо, когда она рассказывала, что произошло в их лагере в ночь перед отправкой на Ганимед. Спящие члены экспедиции стали жертвами самца многоножки, вырвавшегося из клетки.

В колониях многоножек такое случалось крайне редко, но когда это все же происходило, самец уничтожал практически всю колонию, где обитал сам. Он пожирал даже корни деревьев, отчего те погибали, и в этой части трубы накапливалась углекислота. Существовал лишь один способ, каким другая колония, предупрежденная о такой трагедии, могла умертвить взбесившегося монстра — вырастить собственном самца. Неспособная двигаться самка в таких случаях сразу же погибала, но сохранялось некоторое количество яиц, из которых можно было вырастить как самку, так и ее «супруга». Далее специально отбирались особи, которые должны были отвлекать на себя внимание самца, пока остальные спасаются бегством. При удаче появлялся шанс, что два самца уничтожат друг друга: победитель будет ослаблен настолько, что его смогут добить рядовые многоножки. Что и говорить, такой путь был рискованным, но в подобной ситуации, пожалуй, единственно возможным.

Лейн задумался о том, как все в природе продуманно — самец, единственный естественный враг многоножек, является в то же время естественным регулятором их численности. Не будь у него такого зверского характера, многоножки заполонили бы собой все жизненное пространство, израсходовали бы всю пищу и воздух. Парадоксально, но бешеный самец спасал марсиан от вымирания.

Лейн спросил, как самцу удалось, несмотря на дверь, проникнуть в комнату, где жили ученые. Марсия пояснила, что дверь обычно запиралась, только когда многоножки бодрствовали или когда все ученые спали. В тот злополучный день один из товарищей Марсии открыл дверь, отправившись за яйцами в камеру самки. Вероятно, именно тогда самец вырвался из клетки и убил ученого на месте. Затем, учинив побоище среди сонных многоножек, он выбрался в туннель и увидел свет из открытой двери комнаты…

Двое были убиты сразу, не успев даже проснуться. Еще один напал на зверя, отвлекая его внимание от Марсии, которая, почти обезумев от страха, все же не поддалась панике и не побежала сломя голову куда глаза глядят, но, мгновенно оценив ситуацию, бросилась за оружием. «Хотелось бы мне найти это оружие», — подумал Лейн. Она уже открыла дверь оружейной комнаты, когда монстр настиг ее и вцепился ей в ногу. Испытывая невыносимую боль — клюв самца глубоко проник в ее тело, порвав мускулы и кровеносные сосуды — она из последних сил нащупала оружие и направила его на чудовище. Оружие сделало свое дело — самец повалился на пол, но так и не раскрыл клюва, мертвой хваткой впившегося в ее бедро чуть выше колена.

Здесь Лейн не удержался и прервал рассказ, спросив, как выглядит оружие и каков принцип его действия, однако Марсия проигнорировала вопрос, сделав вид, что не понимает, хотя, конечно, просто не хотела отвечать. Лейн не стал настаивать. Разве можно было винить ее за это? Она была бы последней идиоткой, если бы наивно рассказала все первому встречному человеку. Даже почти не зная его лично, она имела представление о роде людском, к которому он принадлежал, о том, чего можно ожидать от людей. Удивительно еще, как она не оставила его погибать в трясине и потом разделила с ним хлеб и вино.

Может быть, она сделала это, посчитав, что любая компания лучше полного одиночества. Или в морально‑этическом плане она была выше большинства землян и не могла вынести мысли, что оставит в беде ближнего, даже если тот — дикарь. Но не исключено, что у нее были совсем иные цели — сделать из него пленника, например.

Тем временем Марсия продолжала свой «рассказ».

Она потеряла сознание, а когда пришла в себя, то обнаружила, что самец тоже начал шевелиться. И тут уже она его прикончила.

«Еще крупица информации, — подумал Лейн. — Убойную силу этого оружия можно регулировать».

Освободившись от клюва самца, Марсия дотащилась до аптечки и стала лечиться. Через два дня она уже смогла подняться на ноги и ходить, прихрамывая. Шрамы на ноге стали постепенно исчезать.

«Они опередили нас и в медицине, да и во всем остальном, наверное. Если верить ей, мышцы ноги были разорваны, но срослись буквально за один день».

Марсия объяснила, что восстановление тела требует большом количества энергии, а значит — усиленного питания.

К тому времени тела ее убитых товарищей начали разлагаться, и Марсия нашла в себе силы расчленить их и спустить в щель конвертора. При упоминании об этом слезы вновь выступили у нее в глазах.

Лейн хотел спросить, почему она не похоронила тела, но передумал. Возможно, это не принято в ее мире, а вероятнее всего, она просто хотела уничтожить следы пребывания группы на Марсе до того, как сюда явятся земляне.

Лейн спросил, почему сбежавший самец не спал — ведь тот, которого они наблюдали в клетке, спал, как и его сородичи. Спали и охранники самки, в полной уверенности, что та в безопасности.

Марсия пояснила, что самец засыпает, только когда устанет, независимо от времени суток, а вырвавшись из клетки, уснет лишь тогда, когда устанет убивать и пожирать. Отдохнув, животное снова начинает беситься, пока не устанет вновь.

«Да, — понял Лейн. — Это объясняет происхождение области мертвых цимбрелл на трубах. А другая колония многоножек создала на опустошенной площади новый сад, высадив молодые растения».

Но почему ни он, ни другие из его группы в течение шести дней ни разу не видели многоножек на поверхности планеты? Ведь в каждой колонии должно быть хотя бы по одной шлюзовой камере для выхода на поверхность. А таких колоний в этих трубах по меньшей мере пятнадцать. Возможно, собиратели листьев просто опасались слишком часто выбираться наружу. Осматривая растения, Лейн не заметил ни сорванных листьев, ни следов обрыва, а это значило, что они обрезались довольно давно, и лишь теперь пришло время сбора нового урожая. Если бы вездеходы не уехали, а подождали несколько дней, то увидели бы на поверхности многоножек и могли бы проследить за ними. Тогда все было бы по‑другому.

Были у Лейна и другие вопросы.

Где корабль, который должен был доставить Марсию и других исследователей на Ганимед? Находится ли он на Марсе или должен вскоре прилететь? Как связаться с базой на Ганимеде? По радио? Или как‑то иначе, неизвестным для землян способом?

«Голубые шары! — вспомнил Лейн. — Может быть, они переносят информацию?»

Но получить ответы на эти и другие вопросы он решил после того, как отдохнет, хотя бы немного. Он буквально валился с ног от усталости и, упав на кровать, тут же заснул, а когда через силу проснулся, все его мускулы ныли и во рту было сухо, как в марсианской пустыне. Поднявшись, он увидел Марсию, она возвращалась из туннеля с ведром яиц. Она вновь ходила в питомник, а это означало, что он проспал довольно долго.

Слегка пошатываясь, Лейн направился в душ. Когда через пару минут он вернулся заметно посвежевшим, завтрак уже ждал его на столе.

Марсия вновь совершила ритуал единения, после чего они поели. Горячий суп был неплох, но все‑таки не так хорош, как земной. За ним последовал салат из стеблей злаков и консервированные фрукты, которые, должно быть, обладали тонизирующим эффектом, поскольку Лейн окончательно проснулся. Пока Марсия убирала посуду, он делал зарядку, прокручивая при этом в голове различные варианты дальнейших действий.

Долг повелевал ему вернуться на базу и доложить о происшедшем. Какое донесение пошлет он на орбитальный корабль? Его сообщение немедленно передадут на Землю, и вся планета будет в шоке. Лейн принял решение взять Марсию с собой на Землю. Только вот… как она к этому отнесется? Что, если станет сопротивляться?

И тут, на середине упражнения, его осенила догадка. Какой же он идиот! Должно быть, он слишком устал, раз не понял элементарной вещи: если Марсия рассказала, что их база находится на Ганимеде, значит, она ни за что не позволит сообщить об этом на орбитальный корабль. Такой информацией она могла поделиться, только если была на сто процентов уверена в том, что ему все равно не удастся ни с кем связаться. Следовательно, ее корабль уже в пути и скоро будет на Марсе.

Что ж, если так, он захватит на Землю и корабль. А если ему суждено при этом погибнуть… такова, значит, его судьба.

Если бы Лейну недоставало решимости, он бы не попал в состав первой экспедиции на Марс. Решение было принято — он выполнит свой долг, пусть даже при этом придется перебороть свою симпатию к Марсии и даже причинить ей вред.

Он свяжет ее, упакует их скафандры и несколько небольших вещей, которые можно будет исследовать на Земле, затем заставит ее идти по трубе до самой базы землян. Там, переодевшись в скафандры, они выберутся на поверхность и отправятся к модулю. А потом с максимальной скоростью полетят к орбитальному кораблю. Эта часть плана была наиболее рискованной — пилотировать пикету одному чрезвычайно трудно. Но теоретически возможно, а значит, это будет сделано.

Лейн сжал зубы и напряг мускулы, подавляя дрожь. Мысль о том, что придется так отплатить Марсии за ее гостеприимство, была неприятна. До сих пор она была очень добра, правда, возможно, не из чистого альтруизма. Не исключено, что она с самого начала что‑то замышляла против него.

В одном из шкафчиков лежала эластичная веревка — та самая, при помощи которой Марсия вытащила его из трясины. Открыв шкафчик, Лейн достал ее.

Марсия стояла в центре комнаты и наблюдала за ним, поглаживая голову голубоглазого червя, обвившегося вокруг ее шеи. Лейн надеялся, что она не сдвинется с места, пока он не приблизится к ней. Было очевидно, что при ней нет никакого оружия, кроме ее любимца — с тех пор, как она сняла скафандр, на ней так ничего и не было.

Видя приближающегося Лейна, Марсия вопросительно посмотрелся на него, недоумевая, что он собирается делать с веревкой. Он попытался беззаботно улыбнуться, но улыбка вышла никудышной.

Более того, он почувствовал тошноту. Мгновением позже это чувство стало почти невыносимым. Марсия громко произнесла какое‑то слово и… Лейну показалось, что оно ударило его в низ живота. Ему стало совсем дурно, рот наполнился слюной и он, отбросив веревку, едва успел добраться до душа, где желудок его изверг на пол полупереваренную пищу.

Спустя минут десять желудок совершенно опустошился, и Лейну полегчало. Он попробовал добрести до постели, но ноги не слушались, и Марсии пришлось помочь ему.

Он мысленно выругался. Сблевать от чужой пищи, да еще в такой ответственный момент! Удача явно изменила ему.

Конечно, если все это было простым совпадением. Странно, ведь до этого злополучного мгновения его организм спокойно принимал эту самую пищу. Было что‑то необычное в том, как она произнесла это слово. Какая‑то непреодолимая сила… Может быть, она внедрила в его сознание реакцию на это слово? При определенных условиях гипноз может бить посильнее пистолета.

Хотя вряд ли тут дело в гипнозе. Возможно ли так легко загипнотизировать его, знавшего всего несколько слов на ее языке? Язык? Слова? Но разве они необходимы? Лейн знал кое‑что о гипнозе и понимал, что он вполне мог быть причиной такой реакции желудка, особенно, если допустить присутствие в пище какого‑нибудь наркотика.

Но так или иначе, сейчас он лежал, распластавшись на спине.

Но день прошел все‑таки не зря. Он выучил более двадцати слов, просмотрел книги и множество картинок, которые нарисовала Марсия, и сделал еще одно небольшое открытие — то, во что он спрыгнул с трубы, и в чем едва не утонул, было… супом. Субстанция, в которую были высажены молодые цимбреллы, была зооглоком — клейкой кашей из простейших растений и примитивных животных форм, питающихся этими растениями. Тепло от множества живых организмов, поглощающих воду, удерживало садовую грязь в полужидком состоянии и предохраняло нежные ростки цимбрелл от замерзания зимними морозными ночами, когда температура опускалась до минус сорока градусов по Фаренгейту. Подросшие деревца пересаживались на трубу вместо погибших, а зооглок возвращался в канал трубы, где его частично съедали, частично фильтровали реактивные рыбы, перекачивающие воду из полярных широт в экваториальные.

К концу дня Лейн вновь попробовал этот суп и даже смог пропихнуть его в желудок, а чуть позже съел и немного салата.

— Я могу ошибаться, Марсия, — сказал он, — но мне кажется, между нашими мирами возможно взаимопонимание и хорошие отношения. Погляди на нас — если бы ты была настоящей женщиной, я бы полюбил тебя. Правда, в любой момент ты можешь заставить меня почувствовать мучительную тошноту, но делаешь ты это не по злому умыслу, а из самосохранения. И сейчас ты заботишься обо мне, о своем враге. Ты даже любишь этого врага, хотя и не можешь объяснить мне это.

Конечно, Марсия не могла понять его. Однако она что‑то ответила на своем языке, и Лейну показалось, что в ее голосе прозвучала ответная симпатия, и в голову пришла мысль, что он и Марсия — послы, несущие мир своим цивилизациям. Ведь оба они — цивилизованные существа, мирные и искренне религиозные по своей сути. В конце концов, должно же быть братство всех разумных существ в масштабе всей Вселенной и…

Тяжесть в мочевом пузыре разбудила его. Открыв глаза, Лейн обнаружил, что стены и потолок пришли в движение, то удаляясь, то приближаясь. Огромным напряжением воли ему удалось сфокусировать блуждающий взгляд на руке с часами, специально предназначенными для отсчета длинных марсианских суток. Сейчас они показывали ровно полночь.

Лейн встал на ноги, осознавая, что одурманен наркотиком. Вероятно, по замыслу Марсии, он должен был еще спать. Так бы оно и было, не будь резь в мочевом пузыре такой сильной. Если удастся найти что‑нибудь нейтрализующее наркотик, он‑таки выполнит свой план. Но сначала нужно обязательно посетить туалет.

Сделав это, он подкрался к Марсии. Та неподвижно лежала на спине с широко раскрытым ртом; ее раскинутые руки свисали по бокам кровати.

Вдруг его глаза уловили какой‑то мимолетный блик, словно драгоценный камень блеснул у нее во рту. Лейн склонился над ней и, присмотревшись, в ужасе отшатнулся — меж зубов виднелась голова. Он протянул руку, чтобы вырвать существо, но так и замер в этой позе, узнав крошечные припухшие губки и голубые глазки. Это был червь. Существо не свернулось кольцами в ее рту — его тело исчезало в глотке.

Сначала Лейн решил, что она мертва, но, приглядевшись, заметил, что грудная клетка поднимается и опускается, и Марсия не испытывает затруднений с дыханием. Заставив себя приблизиться, он поднес руку к ее губам — при этом мышцы живота и шеи напряглись, а пальцы ощутили дуновение теплого воздуха. Слышалось легкое посвистывание. Марсия дышала через это существо!

— Боже! — хрипло произнес Лейн и тихонько потряс ее за плечо. Он не стал дотрагиваться до червя, боясь причинить ей вред. Лейн был так шокирован, что даже забыл о своих планах, хотя вполне мог бы воспользоваться преимуществом внезапности. Марсия открыла веки и бессмысленно вытаращила глаза.

— Попробуй осторожно удалить это, — сказал он успокаивающим тоном, указывая на червя.

Марсия задрожала. Веки ее вновь прикрылись, шея выгнулась назад, лицо исказилось. Что выражала эта гримаса — боль или что‑то иное?

— Что это такое… эта тварь? — спросил он. — Симбионт? Паразит?

Она села на кровати и протянула к Лейну руки. Он крепко сжал их, повторяя: «Что это?» Марсия стала притягивать его к себе, одновременно приближая к нему свое лицо. Из ее открытого рта высунулся червь, пытаясь своей головкой достать лица Лейна. Крошечные губки существа сложились колечком.

Лейн отдернул руки и отпрянул назад. Это было чисто рефлекторное движение, вызванное внезапным страхом. Он не хотел этого, но не смог справиться с собой. Марсия проснулась, на этот раз окончательно. Червь высунулся на всю свою длину, выскользнул из ее рта и кучкой упал к ее ногам. Прежде чем свернуться кольцами, как змея, он немного повозился, голова его при этом покоилась на бедре Марсии, а глаза уставились на Лейна.

Сомнений больше не осталось — Марсия выглядела разочарованной и расстроенной. Сердце Лейна бешено колотилось, воздуха не хватало, колени подогнулись. Он присел позади Марсии, немного отодвинувшись, чтобы червь не мог дотянуться до него, но она жестом велела ему вернуться на свою кровать и продолжать спать.

«Она ведет себя так, словно не произошло ничего особенного», — подумал Лейн. Понимая, что все равно не сможет заснуть, не получив разъяснений и не удовлетворив любопытства, он взял со столика у кровати бумагу и ручку и сделал выразительный жест. Марсия, пожав плечами, стала рисовать, а Лейн — наблюдать из‑за ее плеча.

Рассказ занял пять листов бумаги. Когда Лейн осознал смысл нарисованного, глаза его округлились.

Марсия все же была женщиной — в том смысле, что заботилась о яйцах, а иногда — о младенцах, находящихся в ее утробе. А этот червь… Он не укладывался ни в какие рамки, не подходил ни под одну из известных категорий.

Это была личинка. Это был фаллос. И в то же время — ее отпрыск, ее плоть и кровь. Но не ее гены. Она родила его, но не была его настоящей матерью. Она даже не была одной из его матерей.

Головокружение и дурнота, которые он ощутил, не были только результатом его плохого самочувствия. События развивались слишком стремительно. Мозг его лихорадочно работал, пытаясь как‑то систематизировать и осмыслить новые сведения, но никак на мог сосредоточиться — мысли перескакивали с одного на другое, ни на чем не задерживаясь.

«Нет причин удивляться, — успокаивал он себя. — В конце концов, деление животных на два пола — лишь один из способов воспроизведения, опробованный на Земле. В мире Марсии природа… Бог предпочел иной способ воспроизведения для высокоразвитых животных, и только Он ведает, сколько существует других способов во множестве миров на всей Вселенной».

И все‑таки Лейн был растерян.

«Этот червь… нет, эта личинка… нет, этот зародыш, вылупившийся из яйца его вторичной матери… Хорошо, назовем его раз и навсегда личинкой, так как потом с ней может произойти метаморфоз. Эта личинка так и будет пребывать в своей теперешней форме, пока Марсия не найдет другого взрослого зэлтау. И если при этом они оба почувствуют влечение друг к другу…»

Далее, судя по рисункам, она и ее друг, или любовник, будут лежать вместе, совсем как земные влюбленные, говорить друг другу нежные и возбуждающие слова. Как и земные мужчина и женщина, они будут ласкать и целовать друг друга, хотя на Земле вряд ли уместно назвать возлюбленного Большим Ртом. А затем к ним присоединится третий, чтобы создать необходимый, желанный, возвышенный и вечный треугольник.

Личинка, слепо повинуясь своим инстинктам, и побуждаемая ими обоими, поднимется и погрузит свой хвост в глотку одного из зэлтау. При этом в глотке открывается сфинктер, позволяя поглотить практически все тело личинки. Дотронувшись кончиком хвоста до яичника своего обладателя, личинка, как электрический угорь, произведет слабый электрический разряд, который приведет влюбленного в состояние экстаза, одновременно давая его нервной системе мощный электрохимический стимул. В ответ на это яичник сформирует яйцо, размером не больше точки от шариковой ручки, которое исчезнет в отверстии на кончике хвоста личинки и начнет свой путь по каналу к центру ее тела, подгоняемое колебанием ресничек и сокращением мускулов.

Потом личинка выскользнет изо рта одного влюбленного и заберется в рот второго, чтобы повторить процесс. Удастся ли личинке захватить яйцо, зависит от того, насколько готов яичник к выделению яйца. Если процесс протекает успешно, яйца, сформированные обоими влюбленными начинают двигаться навстречу друг другу по каналу личинки, доходя до центра ее тела, но не сливаясь сразу. Там, как в инкубаторе, уже может содержаться какое‑то количество пар яиц, причем не обязательно от тех же доноров.

В один прекрасный день, когда таких пар наберется от двадцати до сорока, таинственный химизм клеток сообщит организму личинки, что яиц набралось достаточно. В результате организм выделяет гормоны, и начинается метаморфоз. Личинка интенсивно распухает, а заботливый родитель сразу же помещает ее в теплое место и начинает обильно вскармливать отрыгнутой пищей и сахарной водой.

На глазах личинка станет короче и толще, хвост ее сократится. Широко отстоящие друг от друга в стадии личинки хрящевые кольца сблизятся, сожмутся и затвердеют, формируя позвоночник, ребра и плечи. Появятся руки и ноги, которые, вытягиваясь, приобретут человеческую форму. Пройдет месяцев шесть, и в детской кроватке будет лежать создание, очень напоминающее ребенка Homo Sapiens.

Наступление зрелости знаменуется не менее диковинными процессами: под действием гормонов происходит слияние яиц из самой первой пары, дремавших в юном организме около четырнадцати лет. Они проникают друг в друга, хроматин одного реагирует с хроматином другого, и из двух яиц рождается существо около четырех футов длиной. Затем наступает тошнота и рвота, и вскоре наружу почти безболезненно выходит генетически совершенно новое существо — червь.

Это одновременно и предмет гордости, и фаллос, способный вызвать любовный экстаз. Он может втягивать в свое тело яйца взрослых любовников, претерпевая далее метаморфоз и становясь младенцем, затем ребенком и, наконец, взрослым зэлтау.

И так далее…

Лейн, пошатываясь, направился к своей кровати, сел, склонил голову и прошептал:

— Выходит, в личинке, которую вынашивает Марсия, нет ни одного ее собственного гена. Марсия для нее всего лишь хозяйка, но если найдет любовника, то сможет привнести и свою наследственность в последующие поколения. Когда эта личинка превратится во взрослом зэлтау, она выносит настоящего ребенка Марсии.

Он в отчаянии воздел руки.

«Но как зэлтау считают свои поколения? Как прослеживают линию своих предков? Или у них это не принято вовсе? Может быть, проще считать свою вторичную мать, свою хозяйку, настоящей матерью? Ведь муки родов достаются ей. И что представляет собой генетический код, создающий эти существа? Наверное, он не слишком сильно отличается от человеческого. Для этого нет никаких причин. А кто отвечает за развитие личинки и ребенка? Его псевдомать? Или это вменяется в обязанность любовнику? А как обстоят дела с отношениями собственности и правами наследования? А…»

Он беспомощно посмотрел на Марсию. Та ответила ему спокойным взглядом, ласково поглаживая головку личинки.

Лейн, покачав головой, произнес:

— Я был неправ. Ээлтау и земляне не смогут найти общего языка. Люди будут реагировать на вас, как на отвратительных чудовищ. В людях проснутся их глубинные предрассудки, будут осквернены их вековые нравственные табу. Они не научатся ни жить с вами, ни даже считать вас отдаленным подобием людей. Ладно, допустим, что научатся. Разве ты не была шокирована, увидев меня без одежды? Не является ли такая реакция отчасти ответом на вопрос, почему вы не хотите вступать в контакт с нами?

Марсия встала, оставив личинку, подошла к Лейну и поцеловала кончики его пальцев. Он, поборов отвращение, тоже взял ее пальцы, поцеловал их и мягко сказал:

— Да… Отдельные личности могут научиться уважать друг друга… и даже полюбить. Но вместе они образуют массу, толпу.

Лейн снова лег в кровать. Дрожь, подавленная возбуждением, пришла вновь, а с ней и сонная одурь. Он больше не мог бороться со сном.

— Прекрасная, благородная беседа! — прошептал он. — Но она ничего не даст. Ээлтау не считают возможным общаться с нами. Да и неизвестно еще, стерпим ли мы их. А что случится, когда и мы научимся совершать межзвездные перелеты? Война? Нет, они не позволят нам достигнуть такого уровня развития, уничтожат задолго до этого. В конце концов, одна кобальтовая бомба…

Он вновь посмотрел на Марсию, на ее не совсем человеческое, но по‑своему прекрасное лицо, на гладкую кожу груди без сосков, на живот без пупка и лобка, на промежность… Она явилась из чуждого, недоступном воображению мира, преодолев жуткие расстояния. Но в ней совсем мало жуткого, зато много теплого, щедрого, дружеского и привлекательного.

Как будто оба они ждали поворота какого‑то таинственного ключа, и этот ключ был, наконец, повернут. И в который раз в голову Лейну пришли строки, прочитанные в последнюю ночь на базе.

— Беседуя с тобой… — громко произнес он, отвернулся от Марсии и ударил кулаком по кровати. — Великий Боже, почему не может быть иначе?!

Какое‑то время Лейн лежал, вжавшись лицом в матрас, пока не почувствовал, что усталость, обволакивающая мозг, исчезла, а тело словно вынырнуло из какого‑то резервуара. Он сел, улыбнулся Марсии и поманил ее к себе.

Когда она медленно поднялась и направилась к нему, Лейн попросил ее захватить с собой и личинку. Сначала она недоумевала, но понемногу выражение ее лица прояснилось, уступив место пониманию.

Когда Марсия приближалась, Лейну показалось даже, что она покачивает бедрами, как земная женщина, хотя он и осознавал, что это всего лишь шутки разыгравшегося воображения.

Она стояла перед ним с закрытыми глазами, позволяя целовать себя в губы. На несколько секунд он даже усомнился в правильности того, что намеревался совершить — так женственно, влюбленно, и так по‑детски доверчиво она выглядела.

«Нет, скорее, оно», — подумал Лейн.

— Во имя Земли! — воскликнул он и сдавил пальцами ее шею.

Она сразу обмякла, падая на него, и ее лицо скользнуло по его груди. Лейн подхватил ее подмышки и уложил на кровать лицом вниз. Личинка, выпавшая из рук, корчилась на полу, словно от боли.

Боясь, что Марсия снова применит свою парализующую силу и он уже будет ни на что не способен, Лейн в ярости схватил личинку и взмахнул ею, как хлыстом. Когда голова личинки ударилась об пол, раздался треск, и кровь брызнула из ее глаз и рта. Наступив пяткой ей на голову, Лейн продолжал давить, пока та не превратилась в бесформенную кровавую массу.

Не дожидаясь, пока Марсия придет в себя и вновь вызовет у него тошноту каким‑нибудь словом, он быстро подбежал к шкафчику, выхватил оттуда веревку и узкое полотенце, связал ей руки за спиной и вставил в рот кляп.

— Ну что, сука?! — Он задыхался от бешенства. — Теперь посмотрим, кто кого! Ты сама заставила меня сделать это, ты заслужила это! И твой выродок тоже заслужил смерть!

Он принялся торопливо собирать вещи, и через пятнадцать минут уже упаковал в два узла скафандры, шлемы, пищу и баллоны с воздухом. Поискав оружие, о котором упоминала Марсия, он нашел нечто похожее — рукоятка удобно лежала в его руке, диск, скорее всего, служил регулятором интенсивности поражения, а груша, насаженная на конец этого устройства, вполне могла испускать парализующее и несущее смерть излучение. Конечно, Лейн мог и ошибаться; возможно, этот предмет использовался совсем для иных целей.

Марсия очнулась. Она сидела на краю кровати с поникшими плечами и опущенной головой, слезы бежали по щекам, пропитывая полотенце, торчащее изо рта. Глаза ее округлились, когда она увидела раздавленного червя возле своих ног.

Грубо схватив Марсию за плечи, Лейн поставил ее на ноги и встряхнул. Она бросила на него взгляд, полный ужаса, и Лейн вдруг ощутил, как к горлу подступает тошнота — тошнота, вызванная отвращением к самому себе за то, что убил личинку, вовсе не желая том, за то, что Марсия так доверчиво попалась в примитивную ловушку, а он так жестоко обошелся с ней, о чем теперь жалел, и наконец за то, что несмотря ни на что страстно хотел предаться этому акту любви.

«Да, — подумал он. — Именно „предаться“. В этом слове есть что‑то преступное».

Марсия повернулась кругом, чуть не потеряв равновесие из‑за связанных рук. Лицо ее дергалось, из‑под кляпа рвались звуки.

— Заткнись! — взвыл Лейн, вновь встряхивая ее.

Марсия вырвалась и упала, едва не ударившись лицом, но он сразу же подхватил ее и поставил на ноги, отметив, что колени ее ободраны. Вид крови не смягчил его, а разъярил еще сильнее.

— Веди себя тихо, или будет хуже! — прорычал он.

Марсия бросила на него вопросительный взгляд, издала странный сдавленный звук, и вдруг голова ее откинулась назад, а лицо стало наливаться синевой. Через несколько мгновений она тяжело рухнула на пол.

Перепуганный Лейн перевернул ее — она была почти мертва. Вытащив кляп, он заглянул в ее рот и обнаружил, что Марсия проглотила язык, пытаясь убить себя. Лейн попытался извлечь язык из глотки, захватив его корень. Тот выскальзывал, как живой, не слушаясь его, но, в конце концов, усилия Лейна увенчались успехом.

Убедившись, что она приходит в себя, он вновь сунул кляп ей в рот, но, уже завязывая узел на ее затылке, остановился. А если это произойдет снова? С другой стороны, если позволить ей говорить, она произнесет слово, вызывающее мучительную тошноту. Но если оставить кляп, она вновь проглотит язык. Он может спасать ее раз за разом, но в конце концов ее попытка удастся, и она задохнется. Единственное решение проблемы — вырвать язык с корнем. Тогда она не сможет ни говорить, ни убить себя. «Некоторые, наверное, так бы и поступили, но не я», — подумал Лейн, и громко сказал:

— Я не могу убить тебя, Марсия. Так что, если хочешь расстаться с жизнью — пожалуйста, но я тебе не помощник. Вставай! Я беру твой багаж… мы отправляемся!

Марсия снова посинела и осела на пол.

— Нет, на этот раз я не буду тебя спасать! — заорал Лейн, но тут же поймал себя на том, что отчаянно пытается развязать узел.

Вдруг его осенило. «Идиот! Тупица! Нужно применить ее же оружие». И когда сознание вновь стало возвращаться к ней, Лейн выстрелил, предварительно поставив регулятор на парализующее действие. Это означало, что до ближайшего выхода к базовому лагерю — около тридцати миль по трубе — придется нести не только снаряжение, но и ее. Но он должен сделать это! Нужно только соорудить что‑то вроде упряжки, и тогда ничто его не остановит, а Земля…

В это мгновение до него донеслись подозрительные звуки, и он, оглянувшись, увидел двух зэлтау в скафандрах. Потом из туннеля показался еще один. У всех в руках было оружие с грушевидным наконечником. Лейн в панике схватился за свое оружие, левой рукой повернул регулятор, надеясь, что установил максимальную силу поражения, наставил грушу на чужаков…

* * *

Очнувшись, он обнаружил, что лежит на спине, одетый в свой скафандр, но без шлема, связанный ремнем. Тело не слушалось его, но голову можно было повернуть. Окинув взглядом комнату, Лейн увидел множество зэлтау. Тот, кто парализовал Лейна, прежде чем он сам смог использовать оружие, стоял совсем рядом. Он говорил на английском с легким акцентом:

— Успокойтесь, мистер Лейн. Вам предстоит долгое путешествие. Когда мы окажемся на нашем корабле, вам будет удобнее.

Лейн открыл рот, чтобы спросить, откуда им известно его имя, но понял, что они, должно быть, прочитали записи в вахтенном журнале на базе. Неудивительно было и то, что некоторые зэлтау владели земными языками — ведь они долгое время ловили земные радио— и телепередачи.

К капитану обратилась Марсия. Ее лицо было мокрым от слез. Переводчик обратился к Лейну:

— Марсийа просит объяснить ей, за что вы убили ее… ребенка. Она не понимает, почему вы это сделали.

— Я не могу ответить… я сам не знаю, — проговорил Лейн.

Голова его была легкой, словно воздушный шар, наполненный водородом. Комната медленно плыла перед глазами.

— Тогда я отвечу ей за вас, — сказал переводчик. — Скажу, что такова природа зверя.

— Неправда! — воскликнул Лейн. — Я не зверь! Я не хотел делать этого. Но я не мог принять ее любви и в то же время остаться человеком. Не разновидностью человека, а…

— Марсийа просит простить вас за убийство ее ребенка, но сделать так, чтобы отныне вы были неспособны делать такое. Она прощает вас, хоть и потрясена смертью ребенка, и надеется, что придет время, когда вы сможете считать ее… сестрой. Она уверена, что в вас есть что‑то хорошее.

Пока на него надевали шлем, Лейн стоял, стиснув зубы и прикусив кончик языка. Он изо всех сил старался не заговорить, потому что тогда он стал бы причитать и причитать… Он почувствовал, словно что‑то внедряется в него, разрушает его скорлупу, затем вырастает в нечто, напоминающее червя, и пожирает его. И Лейн не знал, что будет, когда оно сожрет его.

Джеймс Л. Камбиас

ОКЕАН СЛЕПЦОВ

К концу второго месяца, проведенного на станции «Хитоде», Роб Фриман довел количество способов, какими можно лишить жизни Анри Керлека, до восьмидесяти пяти. А потому Роб занимал третье место среди членов экспедиции: лидировал Джозеф Палашник, автор ста сорока трех способов, ему уступала Надя Кайл (девяносто семь). Собственно, и количество, и жестокость способов того, как извести Анри, находились в прямой зависимости от времени, проведенного каждым из авторов в компании Керлека.

Джозефу, как первому подводному пилоту, приходилось проводить вместе с Анри до тридцати часов в замкнутом пространстве еженедельно, а потому его список содержал в основном варианты быстрой жестокой расправы, подходящие для небольшой кабины. Надя делила с Анри лабораторию (в действительности это означало, что ей приходилось проводить вскрытия на кухне или на полу собственной спальни), и ее список состоял преимущественно из незаметных отравлений и изящных, но смертельных ловушек.

Роб специализировался на подводной фотосъемке и управлении беспилотниками. На протяжении всей подготовки Фриману внушали, что на Ильматар ему придется снимать экзотические формы жизни, исследовать уникальную природу далекого ледяного мира и помогать научной экспедиции в исследованиях инопланетной биологии и экологии.

Через неделю после прибытия Роб неожиданно для себя оказался в роли личного оператора Анри Керлека, его мальчика на побегушках и невольного слушателя. Список казней, составленный Робом, начинался с того, чтобы «придушить А. К. этим его дурацким ожерельем с египетским „крестом жизни“ на шее», далее следовало: перерезать кислородный шланг на скафандре Анри, запихнуть Керлека в термокамеру, бросить посреди океана без гравикомпаса или скормить энокампусу. У некоторых из обитателей станции, по обыкновению перечитывающих тайный бюллетень «Смерть А. К.», это последнее предложение вызывало особые возражения ввиду крайней жестокости по отношению к энокампусу.

Впервые желание убить Анри пришло к Робу на вечеринке, устроенной Надей и ее мужем, Пьером Адлером, в их собственной каюте, как раз когда вспомогательный носитель покинул орбиту и отправился в полугодовое странствие к Земле. На четверых гостей места едва хватало, и, чтобы не перегружать вентиляторы, пришлось оставить дверь открытой. Подавали дыни из гидропонной оранжереи, наполненные картофельной водкой домашней перегонки, из запасов Палашника. Напиток с привкусом дыни пили из сердцевины плода, а потом пропитанную водкой мякоть резали на куски.

— У меня появилась новая идея! — произнесла Надя после третьей дынной дольки. — Оставить лист бумаги возле реактора, чтобы стал радиоактивным, а потом написать на нем письмо, будто от поклонника, и подсунуть под дверь. Анри сохранит послание для коллекции и умрет от медленного облучения.

— Слишком долго, — возразил Джозеф. — Даже если Керлек станет таскать письмо в кармане, потребуются годы, чтобы его доконала радиация.

— Зато можно с удовольствием наблюдать, как Анри лысеет, — возразила Надя.

— О ком это говорят? — удивился Роб.

— Об Анри Керлеке, — прошептал человек, сидевший на тесной кровати рядом с Робом.

— Лучше облучить его гель для волос, — заметил Пьер. — Тогда доза облучения станет возрастать ежедневно, а источник облучения окажется вблизи мозга.

— Ха! Да там уже давно все отмерло!

— Заменить в дыхательной смеси аргон на хлор, — предложил кто‑то невидимый Робу, и тут же в комнате воцарилась тишина.

В дверях стоял Анри. Непрошеный гость, по обыкновению, улыбался:

— Задумали кого‑то прикончить? Надеюсь, речь идет о нашем дорогом начальнике станции. — Керлек оглянулся через плечо, чтобы убедиться: доктор Сен находится вне пределов слышимости. — А я вот придумал безотказный способ: оглушить громадным окороком или телячьей ногой, а когда приедут полицейские — угостить их орудием преступления. Они так ни о чем и не догадаются!

— Как у Роальда Даля, — пробормотала Надя. — Правда, там была замороженная нога ягненка.

Анри не слушал.

— Понимаете, в чем здесь смак? Полицейские поедают орудие убийства! Пожалуй, когда вернусь на землю, напишу на этот сюжет детективный рассказ. Ну что ж, всем спокойной ночи! — Керлек махнул рукой и направился в сторону третьего отсека.

Тем утром Роб готовил для Анри особо жестокую участь. Керлек разбудил его в пять часов утра (на три часа раньше!) и с крайне таинственным видом вызвал в комнату, где хранилось оборудование для подводного плавания.

Помещение находилось внизу первого отсека. Большая, округлая комната с костюмами для подводного плавания и дыхательным оборудованием, развешанным по стенам, со скамьями, чтобы быдо удобней надевать скафандр, и круглым бассейном посредине — здесь исследователи с Земли могли спуститься в темный океан Ильматар. В этом помещении благодаря присутствию морской воды с температурой ниже нуля, как правило, было холоднее всего.

Анри поджидал Роба внизу лестницы. Как только Роб спустился, Керлек захлопнул задвижку.

— Теперь нам удастся побеседовать с глазу на глаз. У меня к тебе важное дело.

— Что?!

— Сегодня в час ночи отправляемся понырять. Никому не говори. И никаких записей в судовом журнале.

— Как это? И почему сегодня? И с какой стати ты разбудил меня ради этого разговора в пять часов долбаного утра?

— Необходима строжайшая секретность.

— Анри, я не стану ничего предпринимать, пока ты не скажешь мне, что именно затеял. Хватит с меня этой игры в рыцарей плаща и кинжала.

— Ну тогда сам посмотри.

Анри повел собеседника к двери в третий отсек, немного приоткрыл дверь, чтобы можно было заглянуть внутрь, после чего жестом пригласил Роба следовать за ним в лабораторию, общую для Керлека и Нади Кайл.

Помещение оказалось крошечной комнаткой, вдвое меньше спальни, и было полностью захламлено природными артефактами, дисками без названий и емкостями с образцами видов. Посредине возвышался серый контейнер большого размера из пластмассы, размером с человека. Поверхность контейнера украшала маркировка кириллицей и небесно‑голубой символ АИК ООН.

Анри прикоснулся большим пальцем к замку, и дверца распахнулась, являя громоздкий подводный скафандр. Снаряжение было полностью черным, включая стекло шлема, и казалось абсолютно цельным.

— Отличный скафандр! Ну и что в нем такого секретного?

— Это — не простое снаряжение, — объявил Анри. — Я специально хлопотал, чтобы мне достали это устройство. Ни у кого больше нет ничего подобного. Это — русский костюм морского разведчика для дезактивации под водой интеллектуальных мин или звуковых ловушек. Поверхность полностью гасит эхо. Невидима для любого вида локации. Даже ласты — беззвучные.

Внутренний технарь подначил Роба спросить:

— И как же работает эта штуковина?

Анри пожал плечами:

— Это — забота специалистов. Главное — работает. Должна, по крайней мере: чтобы скафандр доставили сюда, пришлось выложить шесть миллионов евро.

— Ну, хорошо, у тебя есть самый крутой подводный скафандр на всей Ильматар. Но зачем держать его под замком? Уверен, биологи были бы в восторге, получи они возможность подобраться к местной живности, оставаясь при этом неуслышанными.

— Ба! Как только сделаю дело, пусть себе наблюдают за креветками и червяками, сколько влезет. Но сперва я хочу воспользоваться костюмом, чтобы подглядеть за ильматарцами вблизи. Только представь, Роберт! Я смогу плавать рядом с их жилищами, а может быть, даже пробраться внутрь! Окажусь к аборигенам так близко, что смогу их потрогать! Меня даже не заметят!

— А как же правила контакта?

Самой досадной частью всего проекта на Ильматар был запрет контактировать с разумными местными жителями. Комитет ООН, отвечавший за миссию, настаивал на необходимости дополнительных исследований. Роб подозревал, что ООН силится угомонить на Земле сторонников закрытия станции «Хитоде» и вывода миссии с Ильматар.

— Контакт? Какой еще контакт? Ты что, не слышал — ильматарцы меня не заметят! Я буду стоять среди них, снимать с близкого расстояния, но в таком скафандре я останусь невидимым!

— Как только доктор Сен узнает, он будет рвать и метать.

— К тому времени как начальство узнает, все уже закончится. Что может сделать со мной доктор? Отправить обратно? Да я вернусь на Землю победителем, с первым же кораблем!

— Космическим агентствам это событие тоже не особенно понравится.

— Роберт, перед отъездом с Земли я навел кое‑какие справки. Знаешь, сколько людей регулярно заходят на сайты космических агентств или подписываются на их новостные рассылки? Примерно пятьдесят миллионов, по всему миру! А сколько человек смотрели мой фильм, посвященный экспедиции на Титан? Девяносто шесть миллионов! У меня вдвое больше зрителей, а потому я вдвое влиятельней! Все агентства от меня в восторге.

Робу показалось, что статистика Анри была выдумана на ходу (как и большинство количественных показателей), но вполне возможно, что Анри Керлек, прославленный исследователь и бесстыдная проститутка от СМИ, пользовался успехом у гораздо большего числа зевак, чем весь остальной персонал, занятый в межзведной программе.

Фриман чувствовал, как его засасывает в мощный водоворот эгоизма Анри, и попробовал оказать сопротивление:

— Не хотелось бы нарваться на неприятности.

— Да не беспокойся ты! А теперь слушай. Вот что мы сделаем. Возвращаешься сюда, примерно в половине первого, и тихо собираешься. Захвати камеры и пару бесшумных крылаток. Ну и несколько беспилотников. Я сам надену скафандр здесь, а потом, в час ночи, выходим наружу. С крылатками доберемся до самого Мори‑три. Там расположено небольшое поселение.

— Это довольно далеко. Мори‑три… Кажется, отсюда до кратера — километров шестьдесят.

— Три часа туда, три — обратно, ну и, может быть, часа два — на месте. Вернемся примерно часов в девять утра, пока остальные еще будут завтракать. Может быть, нас даже не хватятся.

— А если заметят?

— Что ж, скажем, что вели съемку снаружи, в окрестностях базы. — Анри принялся закрывать футляр скафандра. — Можешь быть спокоен: никто ничего не заподозрит! Предоставь говорить мне. А теперь — ни слова! У нас еще масса дел! Я собираюсь днем выспаться, чтобы набраться сил перед ночной вылазкой. Следуй моему примеру. И никому ни слова!

* * *

Широкохвост волнуется. Следить за выступающим не получается, потому что он то и дело проверяет сверток с текстом доклада. Он — следующий, это будет его первое выступление перед Собранием Ученых Горьководья. Своего рода комиссия; Широкохвост надеется, что его работа заинтересует членов Собрания и он получит приглашение вступить в их ряды.

Гладкопанцирка 24‑я Срединная заканчивает выступление о созданиях с высот и отвечает на вопросы слушателей. Вопросы непростые, и Широкохвост боится оказаться посмешищем в глазах стольких почтенных исследователей. Когда Гладкопанцирка заканчивает, Длинноклешень 16‑я Горьководская щелкает конечностями, призывая к тишине.

— А теперь поприветствуем Широкохвоста тридцать восьмого Песчаносклонного, прибывшего к нам издалека, чтобы поведать о древних языках! Прошу вас, Широкохвост!

Широкохвост едва не роняет свиток, но вовремя подхватывает и спешит в противоположный конец помещения. Комната просто идеальна для выступлений — с покатым полом, чтобы каждый мог слышать выступления напрямую, со стенами из пемзы спокойных тонов. Отыскав конец свертка, Широкохвост начинает речь, осторожно пропуская текст между кормильных щупалец. Щупальца касаются узелков на прокручиваемой веревке. Формы узлов обозначают числа, а числа — слова. Он помнит, как старательно и плотно вязал знаки, ибо эта копия предназначена для библиотеки Горьководья. Свиток — сплошной шнур, очень дорогой и невероятно сложный в работе, совершенно не непохожий на черновик — мешанину из небрежно связанных узелков.

Стоило Широкохвосту начать, как весь его страх улетучивается. Увлеченность предметом доклада сама по себе внушает уверенность, и он чувствует, как убыстряется речь по мере того, как растет возбуждение. Во время перерыва Широкохвост слышит, как шелестят и возятся слушатели. Должно быть, добрый знак. По крайней мере, не замерли на месте.

Основной предмет доклада — описание эхографов из развалин города близ его родного кратера Непрестанного Изобилия. Широкохвост убежден: сопоставляя форму эхографов с числовыми отметками перед ними, можно восстановить словарь древних строителей.

Перед Собранием зачитывается перевод некоторых надписей из развалин.

Стоило Широкохвосту закончить, как его окатывает потоком реплик: слушатели требуют пояснений. Громадный старик, Круглоголов 19‑й Низоток, задает несколько серьезных вопросов — его репутация знатока древних городов, сведующего в повседневной жизни зодчих былого, неоспорима, и Круглоголов хочет убедиться, что провинциальный выскочка не пробирается на его территорию.

И вот уже Круглоголов и несколько его союзников нащупали слабые места в тезисах Широкохвоста. Некоторые ссылаются на труды покойного исследователя Толстощупальца 19‑й Быстровода, и Широкохвост чувствует мимолетный укол зависти: он не в состоянии позволить себе приобретение столь редких источников. Продолжают сыпаться вопросы. Широкохвост чувствует, как по мере отстаивания собственных выводов на него накатывает ярость, ценой огромных усилий ему удается совладать с собой. Даже если доклад завершится полным провалом, необходимо сохранять спокойствие.

Наконец прения завершаются, молодой ученый скручивает свиток и направляется на свое место в дальнем углу помещения. Он и дальше двигался бы не останавливаясь… Выскользнуть наружу, плыть домой, не задерживаясь… но это невежливо.

Какой‑то незнакомый Широкохвосту исследователь суетливо пробирается к кафедре и принимается возиться со спутанным свитком. Длинноклешень сидит рядом с Широкохвостом и приговаривает, украдкой постукивая по панцирю соседа:

— Отлично! Полагаю, вы описали несколько крайне важных открытий.

— Вы действительно так считаете? А я было собрался пустить свиток на ремонт сетей…

— Из‑за вопросов? Не переживайте. Любопытство — добрый знак. Если слушатели задают вопросы, то, значит, они размышляют — в этом‑то и состоит предназначение Собрания. Не вижу поводов отказать вам в членстве. Уверена, что и другие согласятся.

Широкохвоста окатывает потоком всевозможных переживаний: облегчение, волнение и неподдельное счастье. Он едва сдерживается, чтобы не заговорить вслух. Его постукивания по панцирю соседки ускоряются:

— Я вам крайне признателен. И намереваюсь пересмотреть сверток, чтобы ответить на некоторые из вопросов Круглоголова.

— Разумеется. Уверена, некоторые из наших собратьев также захотят обзавестись собственными экземплярами. Кстати, доклад начинается.

Исследователь на кафедре зачитывает свиток об открытии нового способа измерения тепла источников, но Широкохвост слишком счастлив, чтобы слушать внимательно.

* * *

В полночь Роб лежал на койке, стараясь выдумать хоть ка‑кой‑то предлог, чтобы не сопровождать Анри. Не сказаться ли больным? Жаль, что обманщик из него никудышный. Фриман старался довести себя до тошноты… может быть, напиться морской воды, чтобы вызвать понос? Но организм, как назло, пребывал в отличнейшей форме.

А может, просто отказаться? Не вставать с кровати, запереть дверь. Вряд ли Анри нажалуется доктору Сену на Фримана, который не стал участвовать в несанкционированной экспедиции. Но Керлек вполне способен донимать своими уговорами и посулами, пока Роб не отступит.

И конечно же на самом деле Фриману хотелось отправиться на вылазку. Надеть на себя разведывательный гидрокостюм, оказаться на расстоянии вытянутой руки от ильматарцев и заснять аборигенов вблизи, а не довольствоваться несколькими темными кадрами, снятыми беспилотниками издалека. Пожалуй, все остальные обитатели «Хитоде» разделяли его чувства. Запереть членов экспедиции здесь, на самом дне океана Ильматар, не позволяя приближаться к аборигенам, было все равно, что разрешить опьяненным гормонами подросткам улечься в постель голышом, строго‑настрого запретив касаться друг друга.

Роб глянул на часы. Было 00.20. Оператор встал, перекинул сумку с камерой через плечо. Все равно, черт бы подрал Анри!

По пути к бассейну Роб никого не повстречал. Станция ничем не напоминала космические транспортники с круглосуточными дежурствами. С полуночи до восьми утра все спали, лишь редким бедолагам приходилось дежурить в пультовой на случай непредвиденных ситуаций. Сегодня была вахта Дики Грейвса, и Роб подозревал, что Анри удалось каким‑то образом задурить дежурного, так что наружные гидрофоны оставят скромную прогулку незамеченной.

Оператор снял с полки беспилотник, наскоро проверил его готовность. Гибкая рыбина‑робот, около метра в длину, еще один подарок от сил Военно‑морского флота, на сей раз американских. Модель трудно было назвать незаметной, зато разработчики обеспечили ей сходство со звуковым следом макрели. Возможно, ильматарцы примут устройство за какую‑нибудь местную живность и не заметят. Между компьютером и мозгом беспилотника поддерживалась лазерная связь. Заряжен полностью — хоть сейчас отправляй. Роб приказал роботу оставаться на месте в ожидании дальнейших распоряжений и бросил устройство в воду. Для страховки подключил и второй беспилотник, который тоже отправил в бассейн.

Дальше — крылатки. Довольно незамысловатые аппараты: двигатель, аккумулятор и пара вращающихся лопастей, направленных друг на друга. Скорость регулируется нажатием большого пальца на рукоять. Крылаткам полагалось быть незаметными, но на деле оборудование обладало шпионскими качествами не больше, чем любое из приспособлений, доступных в магазине принадлежностей для дайвинга на Земле. Какой‑то японский подрядчик представил уйму этих устройств. Роб выбрал пару с заряженными аккумуляторами и повесил на крючок у края искусственного водоема — чтобы были под рукой.

Теперь — самое трудное: самостоятельно облачиться в костюм. Роб взял потрепанный, слегка попахивающий защитный комбинезон. Сперва — нижнее белье: им с Анри придется провести восемь часов за пределами станции и надеть снаряжение на мокрую кожу равносильно смерти от переохлаждения. Потом — толстый комбинезон из чесаной овечьей шерсти, похожий на детскую пижаму. Температура воды — значительно ниже нуля, влага остается в жидком состоянии лишь благодаря давлению и содержанию солей. Чем больше защитных слоев, тем лучше. Затем — внешний костюм, двойной, также с термоизоляцией. От теплой одежды, несмотря на прохладу в раздевалке, лицо раскраснелось, выступил пот. Далее — плотная шерстяная шапочка со встроенными наушниками. И шлем, круглый аквариум из пластика, больше похожий на шлем космонавта, чем ныряльщика, он пристегивался к скафандру так, что внутрь не попадала вода. Затылочная часть шлема была набита электроникой: биосканерами, микрофонами, акустическими сенсорами, здесь же имелось сложное устройство, проецирующее текст и данные на внутреннюю сторону лицевой пластины. Была еще и трубка с питьевой водой, из которой Роб отхлебнул, прежде чем приступить к следующему этапу.

Задыхаясь под тяжестью снаряжения, Роб втиснулся в массивный ПСАП с ранцем за спиной, до того, как подсоединить шланги к шлему, предусмотрительно включил оборудование и несколько раз вдохнул, чтобы проверить работу аппарата. Именно благодаря ПСАПам оказалась возможной экспедиция на Ильматар. Посредством электролиза снаряжение вырабатывало кислород прямо из морской воды, дыхательная смесь подавалась под давлением окружающей среды. С помощью миниатюрных датчиков и сложного компьютерного устройства поступало ровно столько воздуха, сколько требовалось носителю скафандра. Необходимый для дыхания газ смешивался с аргоновой смесью в замкнутом цикле: при колоссальном давлении на дне ильматарского океана пригодная для дыхания смесь могла состоять лишь из аргона и кислорода в соотношении тысяча к одному. И станция «Хитоде», и батискафы были оснащены более крупными установками того же рода, позволявшими людям выжить под шестью километрами воды и льда.

За это приходилось расплачиваться шестидневным подъемом на поверхность. Разница между давлением в триста атмосфер на океанском дне и половиной стандартной земной величины на поверхности означала не просто кессонную болезнь при быстром подъеме: человека буквально разрывало на куски. Подстерегали и другие опасности. Чтобы совладать с последствиями чудовищного давления, все члены экипажа «Хитоде» потребляли львиные дозы лекарств.

Запустив ПСАП (включившись, крошечный компьютер скафандра догадался просто подавать воздух из окружающей среды), Роб натянул на руки по три пары перчаток, пристегнул ласты, затянул балластный пояс, щелкнул наплечным фонариком, после чего уселся на корточки у бассейна и плюхнулся в воду, спиной вперед. Вода встретила не смертельным холодом, а приятной прохладой, и Фриман добавил дыхательной смеси внутри скафандра, чтобы поплавать на поверхности до появления Анри.

Оператор запрограммировал беспилотники на движение следом, в четырех метрах, после чего создал на интерфейсе шлема окно, чтобы следить за происходящим через объективы устройств. Проверил прикрепленную у предплечья камеру: работает ли? Все в пределах нормы… Сейчас 0.20, где же Анри?

Десятью минутами позже в поле зрения возникла неуклюжая фигура Керлека. В громоздком костюме‑невидимке тот походил на гигантскую черную жабу. На груди болталась пенозащита шлема, Роб заметил, как покраснел и взмок от пота его сообщник. Анри доковылял до края бассейна и с оглушительным всплеском плюхнулся в воду. Через мгновение он уже барахтался рядом с Робом.

— Боже, ну и жарища внутри этой штуковины! Просто не верится, настоящее пекло. Наконец‑то я добрался до воды. Ты ничего не забыл?

— Не‑а. Интересно, а как ты собираешься работать с камерой в эдаком облачении? Разве она не испортит эффект невидимости?

— Большую камеру я трогать не буду. Она — для тебя, будешь снимать меня с дальнего расстояния. А у меня внутри шлема — парочка камер поменьше. Одна работает в режиме моего зрения, вторая — на лицо. Можешь подключиться по интерфейсу.

Журналист и оператор установили лазерное подключение, Роб открыл в нижнем углу лицевой панели своего шлема два новых окошка. В одном он видел себя глазами Анри: бледное, поросшее щетиной лицо внутри пузыря шлема, другое демонстрировало Керлека с весьма близкого расстояния. Усыпанная градинами пота громадная зеленоватая физиономия напоминала Волшебника страны Оз, Гудвина Великого и Ужасного, после трехдневного запоя.

— А сейчас мы покинем станцию и опробуем твой локатор на моем скафандре. Ты ни за что меня не обнаружишь.

Собственно говоря, Роб сомневался в невидимости журналиста. Наверняка Анри и его спонсорам из «Сайенс‑Монд» продали или неудачную разработку, или подделку, и какой‑то русский срубил на этом парочку «лимонов» евро.

Оба землянина опускались на дно, пока не очутились под блоком № 1, всего лишь в паре метров над океанским дном.

Среди мутной взвеси песка вырисовывался бледный конус света, нисходящий из лунообразного бассейна и оканчивающийся большим черным пятном у основания.

Керлек отплыл от станции первым, налобный фонарик и защитный стробоскоп оставались включенными, и вот напарники удалились от станции на несколько сотен метров.

— Годится, — изрек он. — Можешь включать запись.

Роб зафиксировал камеру на фигуре Анри:

— Запись пошла.

Тотчас же голос журналиста стал спокойным, дружелюбным и в то же время — всеведущим голосом Анри Керлека, прославленного ведущего научно‑популярных программ:

— Сейчас, в темном океане Ильматар, я собираюсь испытать высокотехнологичный подводный скафандр‑невидимку, который позволит мне подобраться к аборигенам, оставаясь при этом незамеченным. Вот я прикрываю смотровое окошко шлема защитным слоем. Оператор попробует обнаружить меня по локатору. Поскольку ильматарцы обитают в полной темноте, они совершенно невосприимчивы к видимому для нас световому излучению, а потому защитный стробоскоп и фонарик можно не выключать.

Фриман открыл на лицевой панели окошко для отображения звуковых образов и принялся записывать. Сперва как сторонний наблюдатель: компьютер был способен выстроить нечеткую картину всего, что происходило вокруг, по одному лишь внешнему шуму и узорам интерференций. Ничто не выдавало присутствия Анри, хотя сам Роб видел лампочку фонарика, торчащую на лбу Керлека, который плавал в десяти метрах от оператора.

Фриману пришлось признать: результат неплох. Что ни говори, а глушить локацию эти русские умеют. Роб проверил включенный эхолот. Замаячил четкий рельеф океанского дна и подводных камней: жуткие, неестественные цвета, из которых зеленый обозначал мягкие, а желтый — твердые поверхности. Сам же океан в активном режиме отображался совершенной чернотой. Керлек казался черно‑зеленой тенью на черном фоне. Журналиста было почти невозможно различить даже при статическом и активном сигналах, включенных одновременно.

— Чудесно! — восхитился Анри, получив отправленные Робом изображения. — Я же говорил тебе: полная невидимость! Разумеется, эту часть потом придется отредактировать, оставим только мое локационное изображение, наложим озвучку. А теперь — вперед! Нас ждет долгое путешествие!

* * *

Собрание Горьководья просыпается. По палатам особняка Длинноклешни спешат слуги, чутко прислушиваются у входа в гостевые комнаты и сообщают тем, кто проснулся: в главном зале подано кушать.

Широкохвост смакует удовольствие оттого, что его будят к готовому завтраку. Доведись ему ожидать в собственном жилище, пока ученики не приготовят пищу, — всем пришлось бы умереть от голода. Мимолетная мысль: как там они без него? У троих достаточно знаний, они могут и самостоятельно присмотреть за подкачкой и всходами. Но Широкохвост переживает: как поведут себя ученики, случись беда? Если сломается подкачка или из яйца пойдет выводок? И представляет, как, вернувшись домой, застает там разруху и запустение.

Но здесь, в жилище Длинноклешни, так тепло и уютно! Настоящий особняк. Кратер Горьководья не такой обширный, как Непрестанное Изобилие или другие кратеры в городе, но Длинноклешень правит целым потоком. Ее владения простираются на десять мер в любую сторону. При доме — слуги и наемные работники. Даже ученикам — и то лень лишний раз шевельнуть клешней.

Широкохвост боится опоздать к завтраку. Запасы из кладовой Длинноклешни обильны, как и все чудеса богатого Горьководья. Переползая в главный зал, гость в который раз поражается густой растительности на стенах и полу. У него самого не хватило бы проводной прокачки, чтобы поддерживать столько жизни. А может быть, у зажиточной Длинноклешни просто вдоволь отбросов, вот и хватает на пышную растительность в доме? Или же хозяйка настолько богата, что может подкачать излишки кратерной воды прямо в дом? Как бы то ни было, но Широкохвосту с его стылым имуществом и правами на чуть теплое течение о подобном и мечтать не приходится.

— Приближаясь к главному залу, Широкохвост чувствует роскошь предстоящего пира. Судя по шуму, с полдюжины членов Собрания уже там, и о кухне Длинноклешни сам за себя говорит тот факт, что до Широкохвоста доносится лишь чавканье.

Гость устраивается между Гладкопанциркой и тихоней, чье имя не вспомнишь. Пробежавшись щупальцами по разложенной перед ним пище, чувствует новый прилив уважения к Длинноклешни, смешанный с завистью. Печенье из давленого кислолиста, целые яйца бахромчатки, свежие, нежные стекляшники и какие‑то незнакомые Широкохвосту крохотные придонные создания, аккуратно нанизанные на шипы, но еще шевелящиеся.

Широкохвост не припомнит, когда в последний раз ему доводилось принимать участие в подобном пиршестве — с тех самых пор, когда он унаследовал имущество на Северном Склоне и устроил тризну в честь старины Плоскотела. Когда гость тянется к третьему стекляшнику, Длинноклешень щелкает клешнями в дальнем конце зала, требуя внимания:

— Предлагаю Собранию небольшую прогулку, — говорит хозяйка. — Примерно в десяти мерах вниз по течению за моими приграничными камнями находится небольшой кратер, слишком теплый и горький, чтобы утруждать себя подкачкой. Я запретила своим рабочим протягивать там сети и припоминаю, как доводилось заставать там за кормежкой любопытных созданий. Предлагаю плыть туда и ознакомиться с образцами.

— Могу ли я предложить использовать для измерения температуры тех вод метод Остроуса? — предлагает Гладкопанцирка.

— Превосходная идея! — восклицает Длинноклешень.

Остроус говорит что‑то неразборчивое о забытом оборудовании, но остальным удается уговорить коллегу. Гости доедают угощение (Широкохвост замечает, как некоторые члены Собрания набивают яствами сумки, и хватается за последнее яйцо бахромчатки, чтобы не остаться обделенным), после чего все направляются к границам владений Длинноклешни.

За межевыми камнями ученые инстинктивно сбиваются в тесную кучку. Разговоры стихают, все больше внимательного вслушивания и звуковых сигналов. Длинноклешень заверяет присутствующих, что она отгоняет от своего кратера и разбойников, и мародеров, но и сама, идя позади, несколько раз подает звуковые сигналы — на всякий случай. Впрочем, слышатся только крики каких‑то диких детей, да и те быстро убегают, едва заметив приближение взрослых.

* * *

По пути к поселению близ кратера Анри и Роб оставались немногословны. Внимание каждого было сосредоточено на навигационных панелях с внутренних сторон шлемов. Ориентирование на Ильматар казалось обманчиво простым: выбираешь курс по инерционному компасу, направляешь крылатку в нужном направлении — и вперед. Но Фриман время от времени ловил себя на мысли: как же непросто ориентироваться без электроники! Звезды скрывала километровая толща льда над головой, а приличного магнитного поля у Ильматар не было. Едва получается отличить верх от низа — если только поисковые огни не гасли, дно не пропадало из виду и вас не окутывало облаком песчаной взвеси, а вот держаться на заданной глубине удавалось исключительно благодаря наблюдениям за экраном эхолота и датчиком давления. Без навигационного оборудования человек на Ильматар был бы слеп, глух и совершено потерян.

К 05.00 исследователи приблизились к намеченному месту.

— Только пассивный режим эхолокации, — велел Керлек, — и необходимо сохранять тишину. Ты можешь снимать со ста метров?

— Потом придется усиливать и чистить изображение… но в общем — да.

— Вот и хорошо. Займешь позицию вон там. — Анри указал куда‑то в темноту.

— Где именно?

— Возле той громадной кучи камней по направлению… сейчас… сто градусов, примерно в полусотне метров.

— Хорошо.

— Стой там и не шуми. Я направляюсь вперед, к кратеру. Отдай мне второй беспилотник.

— Договорились. Что собираешься делать?

— Зайду прямо в поселение.

Покачивая головой, Фриман отыскал себе относительно удобное укрытие в камнях. Дожидаясь, пока осядет взвесь, оператор заметил, что перед ним — не природная гряда: обработанные камни, остатки какого‑то сооружения… Кое‑где на поверхности даже вырезаны узоры и письмена. Фриман старался заснять как можно больше. Попробуй не снимать — остальные ксенологи на «Хитоде» потом семь шкур спустят.

Керлек продвигался вперед в мутном облаке. Если он будет баламутить придонный ил, то большая камера окажется бесполезной, а потому Роб рассчитывал лишь на беспилотники. Один следовал за Анри на расстоянии десяти метров, второй снимал журналиста сверху. Связь по лазеру была несколько шумновата под водой, в основном — из‑за частиц, но подробности и не нужны. Все сохранится на камерах беспилотников, а потому Фриман довольствовался тем, чтобы просто охватить окулярами аппаратов как можно больший радиус. Поскольку оператор сидел удобно и мог орудовать руками, то вместо голосовых команд и особенно раздражающего визуального управления он пользовался виртуальным джойстиком.

— Гляди! — неожиданно воскликнул Керлек.

— Что? Где?

Изображение на передней камере Керлека приблизилось, показались восемь ильматарцев, плывущих строем, метрах в десяти над дном. Все — взрослые, в поясах с какими‑то приспособлениями. Двое — при копьях. С тех пор как беспилотники принесли первые изображения аборигенов, их описывали как гигантских омаров, но, глядя на строй инопланетян, проплывающих над головой, Роб не мог согласиться с таким описанием. Большеголовые, плоскохвостые местные жители напоминали скорее белуг в доспехах. Длина тел взрослых особей колебалась от трех до четырех метров. Каждый имел с дюжину конечностей, аккуратно согнутых под панцирем; позади — ноги, спереди — четыре подии, передняя пара заканчивалась большими, точно у гигантского богомола, клешнями. Кроме того, аборигены имели острые жвала и длинные осязательные щупальца. Сама голова представляла собой громадный, гладкий купол, блестящий, точно угольное ведерко на шее, откуда и взялось научное наименование ильматарцев: Salletocephalus structor. Введенные в режим ожидания датчики Керлека перехватывали щелчки и потрескивания, создаваемые локацией аборигенов, изредка перемежаемые пронзительной клавесинной нотой.

Оба человека наблюдали, как над головой Керлека проплывает отряд ильматарцев.

— Как думаешь, чем заняты местные? — спросил Роб, едва группа инопланетян скрылась.

— Не знаю. Скорее всего отряд охотников. Отправлюсь за ними следом.

Фриман собрался было поспорить, но не стал: с Анри это занятие безнадежное.

— Не уплывай далеко.

Анри оттолкнулся от дна и отправился следом за ильматарцами. Людям было непросто угнаться за аборигенами, даже в ластах. Через пару минут Керлек уже вспотел, тяжело пыхтя.

Местные жители опускались к небольшому образованию возле кратера, обозначенному на компьютере Роба как Мори 3‑б. Через камеры беспилотников Фриман наблюдал за тем, как Керлек приближается к аборигенам. Сперва журналист двигался с неуклюжим изяществом, но после пренебрег всяческой маскировкой и принялся попросту расхаживать среди местных. Роб ожидал ответной реакции ильматарцев, но казалось, те заняты исключительно собственными делами.

* * *

Не хватает одного камня. Широкохвост помнит: всего лишь в пяти клешнях, по другую сторону потока, — большой кусок ракушечника, спаянный воедино грязью и минеральными солями кратерных вод. Но теперь ракушечника нет. Неужели его подвела память? Снова подает сигнал. А, камень на месте — там, где ему и полагается быть. Странно… Широкохвост продолжает собирать камни.

— Слышите? Широкохвост! — Это Длинноклешень.

Внезапно, откуда ни возьмись, местная исследовательница появляется перед Широкохвостом, ее голос звучит взволнованно:

— Я здесь. Что случилось?

— Ничего, — заверяет Длинноклешень, — моя вина.

— Постойте. Расскажите.

— Довольно странно. Помню, как вы карабкаетесь на камни, а дальше — тишина. Помню, отправляю сигнал, а в ответ — ничего.

— И я помню сходное ощущение: кажется, будто камень пропадает, а после — появляется вновь.

Подходит Гладкопанцирка:

— Что случилось? — Получив разъяснения, спрашивает: — Нет ли здесь отражающего слоя? Подобный эффект возможен при наложении горячей воды на холодную.

— Я не чувствую никаких изменений в температуре воды, — сообщает Длинноклешень. — Здесь достаточно сильное течение, жидкости смешиваются.

— Давайте послушаем, — предлагает Широкохвост.

Все трое беззвучно стоят, сомкнув хвосты, головами — к Широкохвосту, тот расслабляется, и звуки и интерференция создают в сознании молодого ученого цельную картину. Вот — кратер, шумный, шипящий. Кто‑то лезет по склону вверх — должно быть, Остроус со своими кувшинами, полными теплочувствительных растений. В полумере переговариваются Круглоголов и тот, тихий… вернее, говорит Круглоголов, а слушатель время от времени лишь вежливо прищелкивает клешнями. Еще двое, выше по течению, растягивают сети.

Но есть что‑то еще. Нечто движется поблизости. Ему не удается как следует расслышать, но «это» перекрывает прочие звуки и меняет рисунок интерференции. Широкохвост тянется к Гладкопанцирке и постукивает ее по ноге:

— Передо мной — странное водное явление, оно медленно передвигается справа налево.

Ученая отворачивается и прислушивается. Широкохвост отстукивает точно такое же сообщение по панцирю Длинноклешни.

— А, кажется, теперь я слышу, о чем вы, — замечает та. — Похоже на большой ком очень мягкой грязи или губки.

— Верно, — соглашается Широкохвост, — но только оно движется. Сейчас я проверю. — Он напрягает локационную мышцу и что есть сил посылает сигнал — звук настолько мощный, что способен обездвижить несколько крошечных плывунов вокруг головы.

Остальные участники Собрания по всему кратеру прекращают свои занятия.

Широкохвосту слышно все, что впереди: тихий ил, острое эхо камней, сбитый, беспорядочный рисунок кустиков растительности. А прямо посредине, в нескольких клешнях впереди — лакуна в воде. Большая, едва ли не со взрослого, и направленная вверх, точно приграничная веха.

* * *

Анри обуяло лихорадочное вдохновение. Он с ходу выдумывал пояснения для слушателей. Время от времени Керлек переходил с голоса телезвезды на скрежещущий хохот. Робу тоже было довольно интересно наблюдать в камеры, как Анри подбирается к ильматарцам на расстояние вытянутой руки.

— Мы видим, как группа местных жителей занимается собирательством возле одного из придонных кратеров моря. Некоторые ловят самодельными сетями рыбу, а трое, что ближе всех ко мне, по‑видимому, соскребают со скал водоросли.

— Анри, ты снова пользуешься земными названиями! Это — не рыба и не водоросли!

— Сейчас это неважно. Потом, если придется, вставлю нужные слова. Аудитории будет проще понять меня, если я стану использовать понятные образы. Замечательно, правда? Если захочу, то можно похлопать местных по спине!

— Помни, никакого контакта!

— Да‑да. — И снова — интонации ведущего. — Мы так и не постигли подлинной сути социальной организации ильматарцев. Известно, что аборигены живут общинами, включающими до ста особей, совместно производя пищу, предметы искусства и защищаясь. Урожай, собранный нашими знакомыми, будет поделен между всеми жителями поселения.

— Анри, нельзя же вот так, на ходу врать! Найдутся зрители, которые захотят пройтись по новым ссылкам об обществе ильматарцев. Нам неизвестно, как местные жители распределяют ресурсы!

— Значит, ничто не указывает на ложность информации. Роберт, людям неинтересно знать, что инопланетяне похожи на нас. Им подавай мудрых ангелов и благородных дикарей. К тому же я уверен в собственной правоте. Ильматарцы ведут себя в точности так же, как первобытные люди. Помни, что по образованию я — археолог. — И вновь: — В суровых ледяных водах выжить нелегко. Чтобы избежать голода, ильматарцам приходится пользоваться любым источником пищи. Я подберусь к этим особям поближе, чтобы мы смогли наблюдать за их работой.

— Не подходи слишком близко! Вдруг они почувствуют твой запах или еще что‑нибудь…

— Буду осторожен. Как изображение?

— Ну, вода довольно мутная. У меня есть беспилотник, он снимает тебя сверху, но подробности передает только шлемовая камера.

— Значит, придется согнуться, чтобы получилось изображение почетче. Как теперь?

— Уже лучше. Великолепный сюжет. — Фриман проследил за картиной, передаваемой беспилотником. — Э‑э… Анри, а почему они все повернули головы в твою сторону?

* * *

— Нужно поймать эту штуку, — заявляет Длинноклешень, — не помню, чтобы мне приходилось читать о чем‑нибудь подобном.

— Но как изловить то, что едва различимо? — спрашивает Широкохвост.

— Окружить! — предлагает Гладкопанцирка и взывает к остальным: — Скорей сюда! Встаньте в круг!

С недоуменным щелканьем остальные члены Собрания Горьководья окружают ее, исключение составляет лишь Остроус: он слишком занят тем, чтобы поместить в кратер крошечные колонии индикаторов температуры.

— Передавайте постоянные сигналы, — велит Длинноклешень, — изо всех сил! У кого сеть?

— Вот! — отвечает Зубоклык.

— Отлично. Вы можете различить это создание? Накройте его сетью!

Существо неуклюже плывет против течения, взбивая вокруг себя тучи осадков и создавая своими хвостами нечеткий, но вполне различимый хлюп. Под руководством Длинноклешни Собрание окружает существо, подобно эскорту. Сверху Зубоклык накрывает создание сетью. После недолгой борьбы, во время которой существо пытается вырваться наружу, ученые собираются вокруг добычи.

— Предлагаю отнести это создание в мою лабораторию, — говорит Длинноклешень. — Уверена, что нам всем было бы интересно как следует изучить это замечательное существо.

Добыча еще сопротивляется, но сети и канаты достаточно прочны. Что бы это ни было, оно слишком тяжело, и ученые не в силах плыть с ним, а потому добычу приходится нести по дну. Длинноклешень уплывает вперед, чтобы прислать слуг с носилками. Все постоянно обмениваются сигналами, опасаясь новых беззвучных существ, затаившихся поблизости.

* * *

— Роберт! Спаси меня, ради бога!

Канат лазерной связи полон помех и сбоев, созданных интерференцией сетей, ильматарцев и донных осадков. Видеоизображение Анри распалось на несколько неподвижных кадров: паника, ужас и отчаяние.

— Не волнуйся! — отозвался оператор, хотя и не представлял себе, как быть.

Как можно вызволить Керлека, не обнаружив себя и не нарушив к чертовой матери все правила контакта? И даже если показаться аборигенам на глаза — как Фриману одолеть полдюжины взрослых ильматарцев?

— Ah, bon Dieu! — Похоже, Анри принялся молиться на французском.

Роб выключил радио, чтобы спокойно поразмыслить, к тому же подслушивание казалось бестактным.

Оператор попробовал перечислить возможные варианты действий. Позвать на помощь? До станции — слишком далеко, субмарине потребуется час на дорогу, а то и больше. Броситься на выручку? Фриману не очень хотелось так поступать, и не только в силу противоречия такого поступка контактным нормативам. Но и трусом себя считать не хотелось. Ладно, отложим на потом.

Создать отвлекающий маневр? А вот это может сработать. Запустить гидрофон, создать невероятный шум, а может быть, даже воспользоваться беспилотниками, чтобы отвлечь аборигенов. Ильматарцы отправятся на разведку и оставят Анри в покое, а может быть, в ужасе разбегутся. В любом случае такое стоит снимать.

Он направил беспилотники на максимальной скорости, подыскивая в фонотеке компьютера подходящую музыку. «Полет Валькирии»? Вопли Тарзана? «О Фортуна»? Времени на умствования не оставалось, оператор выбрал из списка произведений первое попавшееся и запустил Билли Холидея на такой громкости, на какую хватало мощности динамиков. Оставив устройство по управлению камерой возле крылатки Анри, он сам, на втором таком аппарате, направился в сторону аборигенов, поймавших Керлека.

* * *

Услышав странный звук, Широкохвост предупреждает остальных. Шум исходит от пары незнакомых созданий, неизвестных ученому. Они быстро приближаются с левой стороны. Звуки не похожи ни на что, о чем можно вспомнить: смесь низких тонов, присвистываний, стука и жужжания. Есть какой‑то ритм, и Широкохвост уверен: это — не просто звуки, а некий звериный клич.

Плывущие держатся позади, над головами, но вдруг — поразительно! — вместе разворачиваются, делают еще один круг, точно дрессированные звери.

— Эти создания принадлежат Длинноклешни? — спрашивает Широкохвост у спутников.

— Вряд ли, — отвечает Гладкопанцирка, — не помню их в доме.

— Есть у кого‑нибудь сеть?

— Не жадничай, — увещевает Круглоголов, — У нас и так — ценный образец. Не стоит рисковать, бросаясь в погоню за остальными.

Широкохвост начинает было протестовать, но тут же понимает: Круглоголов прав. Эта штука конечно же важней. И все‑таки…

— Предлагаю вернуться на их поиски после сна.

— Согласен.

Плывущие по‑прежнему несутся на них сверху, они шумят, пока не показываются слуги Длинноклешни, чтобы помочь унести образец.

* * *

Отправляя беспилотники, Роб надеялся, что ильматарцы в ужасе разбегутся, но те не удостоили аппараты ни малейшим вниманием — несмотря на максимальную громкость динамиков. То ли слишком тупые, то ли достаточно умные, чтобы сосредоточиться на одном деле.

Запустив крылатку, Фриман приблизился к группе аборигенов. Хватит деликатничать. Примерно в пятидесяти метрах горели лампочки на скафандре Анри, тот дергался и извивался в объятиях несущих его ильматарцев. Роб замедлил ход и остановился приблизительно в десяти метрах от инопланетян. Два больших прожектора крылатки четко освещали местных жителей.

Хватит таинственности и осторожничанья! Фриман включил гидрофон на скафандре.

— Эй!

В правой руке он на всякий случай держал нож ныряльщика.

* * *

Широкохвост рад, что отделался от странного создания. Он чувствует усталость и приближение голода. Хочется вернуться в дом Длинноклешни и закусить пастой из тонконитника и обработанными на жару яйцами.

Потом раздается новый шум. Визг, сопровождаемый бульканьем водного потока. Примерно в трех мерах слева что‑то плывет. Издает звучный клич. Пленное существо еще сильней пытается вырваться.

Широкохвост посылает сигнал в сторону нового создания. Оно весьма странное. С жестким прямым телом, как у щелеполза, но сзади — пучок соединенных вместе отростков, покрытых мягкой кожей. Создание издает крик и машет парой конечностей.

Широкохвост движется навстречу, стараясь понять, с чем пришлось столкнуться. Может быть, это — два существа? И что оно делает? Отстаивает территорию? Он держит свои клешни согнутыми, чтобы не испугать.

— Осторожней, Широкохвост! — предупреждает Длинноклешень.

— Не волнуйтесь. — Ближе молодой ученый не подходит, но, видимо, некий барьер уже пройден.

Существо опять издает клич, а потом бросается на него. Широкохвост не хочет, чтобы другие ученые Горьководья наблюдали, как он отступает, а потому расставляет ноги и оплетает ими свое тело, готовый схватиться с неведомым чудищем.

Но создание, вместо того чтобы ударить, сворачивает и скрывается в беззвучной дали. Настороженно подождав, не вернется ли странное существо, Широкохвост поворачивается к остальным коллегам, и все вместе они продолжают путь к жилищу Длинноклешни.

Все единодушны: эта прогулка оказалась самой странной изо всех. Кажется, Длинноклешень довольна.

* * *

Роб останавливает крылатку и дожидается беспилотников. Больше ему ничего не придумать. Ильматарцев не испугать, а нападение на местных жителей недопустимо. Что бы ни случилось с Анри, Фриману не хочется стать первым землянином, из‑за которого пострадал инопланетянин.

Подключение к Анри по‑прежнему работает. Выражение лица журналиста на видео — довольно спокойное, почти просветленное.

— Как ты, Анри? — спрашивает Фриман. — Я перепробовал все средства. Мне никак не вытащить тебя. Их слишком много.

— Все в порядке, Роберт, — с поразительным оптимизмом отвечает Керлек, — вряд ли они собираются мне навредить. А иначе, к чему утруждать себя тем, чтобы поймать меня живьем? Слушай, по‑моему, они сообразили, что я — разумное существо, как и они сами. Это — наш первый контакт с ильматарцами, а я стану послом человечества!

— Ты уверен? — В первый раз в жизни Фриман надеялся на правоту журналиста.

— Абсолютно! Не обрывай подключение. Видео сохранит историю для потомков!

Роб отправил беспилотник следом, чтобы тот работал в качестве реле, пока ильматарцы несут Анри к большому, словно наугад собранному строению возле кратера Мори 3‑б. Перед тем как аборигены скрываются в стенах, Керлеку удается улыбнуться перед камерой.

* * *

Длинноклешень приближается к странному созданию, распростертому на полу лаборатории. Остальные выстраиваются вокруг, чтобы наблюдать и помогать. У Широкохвоста — свежий свиток, он записывает происходящее. Длинноклешень начинает:

— Покровы — толстые, но податливые, обладают почти идеальным звукопоглощением. Едва различимы при самом громком сигнале. Четыре конечности. Передняя пара скорее всего предназначена для питания, в то время как задние конечности функционируют, по‑видимому, и в качестве опорно‑двигательного аппарата, и как своего рода двойной хвост для плавания. Круглоголов, известны ли вам еще какие‑либо записи о подобных существах?

— Я совершенно не припоминаю прочитанного о подобных созданиях. По‑видимому, перед нами — совершенно уникальный вид.

— Пожалуйста, Широкохвост, продолжайте делать заметки. Мой первый разрез приходится на нижнюю сторону. Вскрытие покровов вызывает множество пузырьков. Покровы отделяются достаточно легко, совершенно отсутствует соединительная ткань. Внизу, кажется, второй слой покровов. Внутренности существа поразительно теплые.

— Бедняжка, — замечает Кривоклык, — как жалко мучить это создание!

— Нам всем его жалко, я в этом уверена, — замечает Длинноклешень. — Разрезаю вторую оболочку. Крайне жесткая и волокнистая. Снова слышу пузырьки. Поразительное тепло — примерно как у воды, прокачанной от кратера на милю.

— Как оно только выжило в таком жаре? — поражается Кривоклык.

— Вы чувствуете вкус крови, Длинноклешень? — вмешивается Остроус.

— Нет, никакой крови я не ощущаю. В воде есть некий странный привкус, но полагаю, он исходит от тканей и пространства между ними. Теперь я отделяю нижний слой. Поразительно! Там — еще одни покровы! У них совсем иная структура — скорее не волокнистая, а как у плоти. Очень тепло. Чувствую дрожь и спазматические подергивания.

— Помнит ли кто‑нибудь о подобных звуках прежде? — спрашивает Гладкопанцирка. — Звучит не похоже ни на одно из прежде знакомых мне созданий.

— Помню другое подобное создание, со сходными звуками, — замечает Широкохвост.

— Разрезаю следующий слой. Ага, мы вышли к сосудам! Кровь имеет весьма странный вкус. Подойдите, потрогайте, какая горячая. И только почувствуйте! Какие‑то жесткие конструкции внутри туловища!

— Оно не шевелится, — заметил Круглоголов.

— Что же, давайте осмотрим голову. Помогите мне потянуть вот здесь. Только потянуть. Вот так. Благодарю, Кривоклык. Сколько пузырей! Интересно, для чего эта конструкция?

* * *

Возвращение оказалось ужасным. Роб безостановочно прокручивал в голове сцену гибели Анри. На станцию он вернулся несколькими часами спустя, изможденный и почти выживший из ума. В качестве небольшой милости от судьбы Фриман был избавлен от необходимости рассказывать о случившемся: достаточно было просмотреть запись.

Разумеется, не обошлось без последствий. Но поскольку следующий грузовоз ждали не раньше чем через двадцать месяцев, все происходило как в замедленной съемке. Роб понимал, что придется вернуться на Землю, и догадывался, что ему уже никогда не представится возможность странствовать меж звезд. Он больше не отправлялся на подводные прогулки, предпочитая Заниматься ремонтом беюпилотников и техническими работами на пару с Сергеем, и все время оставался внутри «Хитоде».

Никто не смел бросить ему обвинения — по крайней мере, в лицо. Под конец встречи доктор Сен посмотрел на Фримана сквозь стекла крошечных, в стиле Ганди, очков и заметил:

— Считаю, что оба вы поступили крайне безответственно, отправившись на прогулку таким образом. Но полагаю, вы уже все осознали.

Кроме того, Сен удалил из локальной сети «Смерть А. К.», но наверняка кто‑то сохранил копию для себя. На следующий день безымянный «доброжелатель» разместил файл в компьютере Роба, последним способом в перечне значилось: «Чтоб его поймали ильматарцы и порезали на куски».

Робу шутка показалась ничуть не смешной.

Филип К. Дик

ВКУС УАБА

Погрузка заканчивалась. Оптус стоял с мрачным лицом, скрестив руки на груди. Капитан Франко, широко ухмыляясь, лениво спустился по трапу.

— В чем дело? — спросил он. — Разве вам не заплатили за все?

Оптус молча побрел было прочь, но капитан наступил на край его одежды.

— Минутку! Я, кажется, с вами разговариваю.

— А? — Оптус с достоинством повернулся. — Я возвращаюсь в деревню. — Он посмотрел на загружаемых в космический корабль зверей и птиц. — Нужно готовить новую охоту.

Франко закурил сигарету.

— Что вам стоит? Сходить в лес, и всего‑то хлопот. А нам предстоит долгий полет…

Оптус, не говоря ни слова, удалился. Франко подошел к первому помощнику.

— Как дела? — Он взглянул на часы. — Мы заключили недурную сделку.

— Я очень занят, капитан, — помощник кинул на него неприязненный взгляд и поднялся на корабль. Франко собрался последовать за ним, как вдруг увидел это.

— Господи!

По тропе шел Петерсон с раскрасневшимся лицом и вел на поводке нечто.

— Что это?!

— Уаб, — смущенно ответил Петерсон. — Купил у аборигена за пятьдесят центов. Говорят, очень необычное животное. Очень уважаемое.

У уаба подкосились лапы, и он тяжело сел на землю. Его глаза были прикрыты, у вздымающихся боков кружились мухи, и он отгонял их хвостом.

— Уважаемое? Вот это? — Франко ткнул уаба ногой. — Это же свинья! Огромная грязная свинья!

— Да, сэр, свинья. Местные называют ее уабом.

— Здоровая, тварь. Весит добрых четыре сотни фунтов.

Франко ухватил рукой клок шерсти и дернул. Уаб открыл маленькие влажные глаза, его рот страдальчески скривился, по щекам покатились крупные слезы.

— Может быть, он годится в пищу, — нервно предположил Петерсон.

— Что ж, скоро узнаем, — сказал Франко.

* * *

После взлета капитан велел привести уаба, чтобы рассмотреть его поближе.

Уаб вздыхал и постанывал, плетясь по коридорам.

— Ну иди же! — раздраженно прикрикнул Джонс, таща его за веревку. Уаб потерся боком о гладкую хромированную стенку и ввалился в комнату.

— Боже всемогущий! — воскликнул Френч. — Что это?!

— Петерсон говорит — уаб, — сказал Джонс.

— Больной какой‑то…

Уаб страдальчески закатил глаза и обвел людей печальным взором.

— По‑моему, он хочет пить, — пробормотал Петерсон и вышел. Френч покачал головой.

— Не удивительно, что мы взлетели с таким трудом… Петерсон вернулся с водой, и уаб жадно стал лакать. В дверях появился капитан Франко.

— Ну‑с, посмотрим… — он приблизился и сделал недовольную гримасу. — Значит, за пятьдесят центов?

— Да, сэр, — ответил Петерсон. — Ест все, что угодно. Я кормил его зерном и картофельным пюре, и молоком, и объедками со стола. Обожает лопать. А как поест, так сразу заваливается спать.

— Ясно… — сказал капитан Франко. — Теперь относительно его вкусовых качеств. Мне кажется, нет нужды откармливать дальше. На мой взгляд, он уже достаточно жирный. Где кок? Пусть придет сюда. Я хочу выяснить…

Уаб прекратил лакать и посмотрел на капитана.

— В самом деле, капитан. Я предлагаю сменить тему разговора.

В комнате воцарилась тишина.

— Что это? — проговорил капитан. — Что это?

— Уаб, сэр, — произнес Петерсон.

Все посмотрели на уаба.

— Что он сказал? Что он сказал?

— Он предложил поговорить на другую тему.

Франко обошел необычное создание вокруг, внимательно разглядывая его со всех сторон.

— Не сидит ли там внутри абориген? — задумчиво произнес он. — Пожалуй, нам следует его вскрыть.

— О! — всхлипнул уаб. — Неужели у вас на уме одни только вскрытия да убийства?!

Франко яростно сжал кулаки:

— Выходи оттуда! Кто бы ты ни был — выходи!

Уаб махнул хвостом и неожиданно икнул.

— Прошу прощения, — пробормотал он.

— Не думаю, что внутри кто‑то есть, — тихо сказал Джонс. Люди переглянулись.

В помещение вошел кок.

— Звали, капитан… Что это за тварь?

— Это уаб, — сказал Френч. — Он предназначен в пищу. Надо прикинуть…

— По‑моему, назрела необходимость объясниться, — перебил уаб. — Вероятно, нам следует поговорить, капитан. Я вижу, что мы с вами расходимся во взглядах на некоторые основополагающие вопросы.

Капитан долго не отвечал. Уаб благодушно ждал, облизываясь.

— Прошу ко мне в каюту, — наконец промолвил капитан. Он повернулся и вышел из комнаты; уаб поднялся и прошлепал за ним. Члены экипажа ошалело смотрели им вслед.

— Интересно, чем это кончится, — сказал кок. — Ну ладно, я буду на камбузе. Дайте мне знать.

— Разумеется, — отозвался Джонс. — Разумеется.

* * *

Уаб со вздохом уселся в углу.

— Вы должны простить меня. Боюсь, что я излишне склонен к комфорту. С таким большим телом…

Капитан нетерпеливо кивнул, сел за стол и сложил руки на груди.

— Хорошо, — сказал он. — Давайте начнем. Итак, вы — уаб, не так ли?

Уаб повел плечами.

— Наверное. По крайней мере так нас называют аборигены.

— И вы говорите по‑английски? Вы и прежде общались с землянами?

— Нет.

— Тогда каким образом…

— …я говорю по‑английски? Нельзя сказать, что я отдаю себе в этом отчет. Я изучил ваш мозг…

— Мой мозг?

— Его содержимое, особенно семантический склад, если позволите так выразиться…

— Понимаю, — пробормотал капитан. — Телепатия. Конечно.

— Наш народ очень древний. Очень древний и очень тяжеловесный. Нам трудно передвигаться. Вы, очевидно, понимаете, что существа столь медлительные и неповоротливые полностью находятся во власти более проворных и решительных. У нас нет никаких средств защиты. Слишком неуклюжие для бега, слишком пассивные для драки, слишком добродушные, чтобы охотиться на других…

— Что вы едите?

— Растения. Овощи. Мы очень терпимы, очень благожелательны. Живем и даем жить другим… Именно поэтому я в самой категорической форме возражал против того, чтобы меня использовали в пищу. Я видел в вашей голове образ — часть моего тела в холодильнике, немножко в кастрюле, кусочек для вашей любимой кошки…

— Итак, вы читаете мысли? — сказал капитан. — Любопытно. Что еще вы способны делать?

— Всякие пустяки, — рассеянно ответил уаб, оглядывая каюту. — А у вас здесь мило. Я вижу, вы любите чистоту. Я уважаю опрятность, как черту характера. Некоторые марсианские птицы весьма опрятны. Выбрасывают мусор из гнезда и убирают…

— Да‑да, — капитан кивнул. — Однако вернемся к теме.

— Совершенно верно. Вы упоминали, что собираетесь меня съесть. На вкус, я слыхал, мы очень хороши. Немного жирноваты, однако мясо нежное. Но как установить прочную связь между нашими народами, если мы опустимся до таких варварских отношений? Съесть меня? Я бы предпочел обсуждать с вами серьезные вопросы, философию, искусство…

Капитан встал.

— Философия… Вам было бы небезынтересно узнать, что у нас возникли трудности с продуктами. Неожиданная порча…

— Знаю. Но разве не скорее в духе вашей демократии, если мы станем по очереди тянуть соломинки? Или что‑нибудь в этом роде? В конце концов демократия призвана защищать меньшинство. Исходя из предположения, что каждый обладает правом голоса…

Капитан подошел к двери.

— Ну, все! — сказал он и отворил дверь. Потом открыл рот. И так и застыл с широко раскрытым ртом, сжимая пальцами ручку двери.

Уаб протиснулся в дверь мимо капитана и вперевалку побрел по коридору, углубившись в размышления.

* * *

В комнате стояла тишина.

— Как видите, — говорил уаб, — многие элементы легенд и мифов являются для нас общими. Иштар, Одиссей…

Петерсон молча сидел на стуле и глядел в пол.

— Продолжай, — попросил он. — Пожалуйста, продолжай.

— Я нахожу в вашем Одиссее типаж, общий для многих народов. В моем понимании Одиссей как таковой символизирует идею разлуки с семьей и отчизной. Процесс индивидуализации, обособления.

— Но Одиссей возвращается домой. — Петерсон взглянул в иллюминатор на бесчисленные звезды. — В конце концов он возвращается домой.

— Это долг всех разумных существ. Период разлуки есть период временный, краткое путешествие духа. Странник возвращается на родину…

Распахнулась дверь. Уаб замолчал и повернул голову.

В комнату ступил капитан Франко, за ним другие.

— С тобой все в порядке? — спросил Френч.

— Со мной? — удивленно переспросил Петерсон. Франко достал пистолет.

— Иди сюда, — велел он Петерсону. — Встань и иди сюда.

Наступила тишина.

— Идите, — сказал уаб. — Это не имеет значения.

Петерсон поднялся.

— Я приказываю.

Петерсон подошел к двери, и Френч схватил его за руку.

— Что происходит? Что с вами? — Петерсон со злостью вырвался. Франко приблизился к уабу. Тот лежал в углу, прижавшись к стене, и глядел на капитана.

— Поразительно, — сказал уаб. — Вы просто одержимы идеей меня съесть. Не могу понять, почему.

— Вставай! — велел Франко.

— Как хотите, — уаб, покряхтывая, поднялся. — Имейте терпение. Мне трудно.

Его бока судорожно вздымались, язык высунулся.

— Стреляй, — сказал Френч.

— Ради бога! — воскликнул Петерсон. К нему резко повернулся Джонс, в глазах которого светился страх.

— Ты не видел капитана — застыл как статуя, с раскрытым ртом. Если б мы его не нашли, он бы так и стоял!

— Вы боитесь, да? — промолвил уаб. — Разве я сделал вам что‑нибудь плохое? Мне претит идея насилия. Я всего лишь пытался защитить себя. Не думаете ли вы, что я с радостью помчусь навстречу своей смерти? Я разумное существо. Мне хотелось посмотреть ваш корабль, познакомиться с вами. Я предложил аборигену…

Пистолет дернулся.

— Видите, — сказал Франко. — Так я и думал.

Уаб присел, тяжело переводя дыхание.

— Здесь жарко. Полагаю, мы находимся недалеко от двигателей. Атомная энергия. Вы многого достигли — в техническом отношении. Очевидно, уровень развития науки не соответствует вашим моральным, этическим…

Франко повернулся к членам экипажа, молча сгрудившимся сзади.

— Я это сделаю. Можете убедиться.

Френч кивнул.

— Целься в голову. Она все равно не годится в пищу. Не стреляй в грудь. Если разлетится грудная клетка, придется потом выковыривать кости.

— Послушайте, — облизав пересохшие губы, выдавил Петерсон. — Ну чем он вам помешал? Я спрашиваю вас!.. В конце концов он принадлежит мне. Вы не имеете права его убивать.

Франко поднял пистолет.

— Я ухожу, — пробормотал Джонс. Его лицо побелело и покрылось испариной. — Не могу смотреть на это.

— Я тоже, — произнес Френч. Они вывалились за дверь. Петерсон остановился на пороге.

— Мы говорили с ним о мифах. Он никому не причинит зла…

Петерсон ушел.

Франко надвигался на уаба. Тот медленно поднял голову, сглотнул.

— Очень глупо, — проговорил он. — Мне жаль, что вы решились… Вы можете смотреть мне в глаза? Вы способны на это?

— Я могу смотреть тебе в глаза, — сказал капитан. — У нас на ферме были боровы, грязные жирные боровы… Да, я способен на это.

Глядя в сияющие влажные глаза уаба, он нажал на курок.

* * *

Вкус был превосходный.

Они удрученно сидели за столом, едва прикоснувшись к пище. Единственным, кто, казалось, получает удовольствие, был капитан Франко.

— Добавки? — предложил он, обводя членов экипажа взглядом. — Может быть, немного вина?

— Спасибо, — произнес Френч. — Пожалуй, я вернусь в штурманскую.

— Я тоже, — Джонс встал, с грохотом отодвинул стул. — Увидимся позже.

Капитан проводил их взглядом. Еще несколько человек извинились и вышли из‑за стола.

— Что это они? — спросил капитан у Петерсона. Тот смотрел в свою тарелку — на картошку, на зеленый горошек, на толстый кусок нежного теплого мяса.

Он открыл рот, но не издал не звука.

Капитан опустил руку ему на плечо.

— Теперь это всего лишь органическое соединение, — Франко с наслаждением пожевал. — Лично я люблю поесть. Это одно из немногих простых удовольствий, доступных живым существам. Еда, отдых, размышления, приятная беседа.

Петерсон кивнул. Еще двое вышли из‑за стола. Капитан глотнул воды и вздохнул.

— Что ж, должен признать, обед восхитительный. Дошедшие до меня слухи оказались верны — насчет вкуса уаба. Превосходно.

Он промокнул губы платком и откинулся на спинку стула.

Петерсон мрачно смотрел вниз.

Капитан наклонился вперед.

— Ну ладно, ладно. Взбодрись! Давай лучше побеседуем.

Он улыбнулся.

— Когда нас прервали, я говорил о роли Одиссея в мифах…

Петерсон резко поднял голову.

— Так вот, — продолжал капитан. — Одиссей, как я его понимаю…

Джин Вульф

ПЕСНЬ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ

Вот семь лет миновало с падения Трои,

А мы плыли под знойными звездами юга,

С берегами прощаясь любимой Италии…

Вергилий

Я обнаружил, что маленькое приспособление может запоминать мои слова, а потом, благодаря механизму, устройство которого я не понимаю, повторять их. Недавно я установил, сколько оно может запомнить. Я говорил много часов подряд, и оно все запомнило слово в слово. Сейчас я стер все это, используя специальную кнопку, и начал сначала.

Я хочу оставить информацию о том, что со мной приключилось. Поэтому всякий, кто когда‑либо придет сюда и обнаружит меня мертвого, все равно поймет все. Я чувствую, что кто‑то обязательно придет, хотя и сам не знаю, зачем.

Я хочу, чтобы он знал…

Я не помню, как меня зовут. Люди, среди которых я нахожусь и которые до сих пор были добры ко мне, называют меня Подрезанное Горло. Это из‑за того, что у меня от уха до уха тянется через все горло красная полоса.

Каждый день у меня будет пронумерован.

Это ДЕНЬ ПЕРВЫЙ!

Те люди выше меня. Мужчинам я едва достаю до плеча. Они говорят, что нашли меня на снегу спустя час после прохода Больших Саней, но что такое Большие Сани, я не смог узнать. Сначала я думал, что это какое‑то явление природы, как, например, снежная буря, но они говорили, что видели такое впервые в жизни и спрятались от страха.

Они принесли меня в свой лагерь. Когда я немного поправился, то понял, что немного, совсем мало, понимаю их речь.

Они одевались в меха, дома их были из натянутых на молодые деревца звериных шкур, присыпанных потом снегом. На дворе все сильнее завывает ветер, наметая вокруг домов огромные кучи снега. Я лежу на меховой подстилке, тусклый свет льется с потолка, испускаемый подвешенными на кожаных ремнях фосфоресцирующими грибами.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Меня разбудила женщина, которая принесла каменную миску с чем‑то вроде супа, что одновременно играло роль лекарства. Я спросил об этом, и она ответила, что это приготовлено из молодых побегов какого‑то дерева. «Суп» был жидкий и довольно остро приправлен, на мой вкус, но проглотив его, я сразу же почувствовал себя лучше. Я встал и вышел наружу. Женщина, идущая за мной, показала небольшой закрытый закуток в ста метрах от лагеря, где мужчины справляли нужду.

Когда я вернулся, мужчин в лагере уже не было. Они отправились на охоту, как объяснила мне женщина. Я сказал, что тоже хотел бы пойти, так как не желаю быть нахлебником и могу добыть больше мяса, чем съем. Женщины засмеялись, услышав это, и сказали, что я еще слишком молод и мал, чтобы охотиться с мужчинами. Говорили они это очень деликатно и мягко, стараясь не причинить мне боль и обиду. Просто они констатировали факт, и от этого, уже через несколько мгновений, я почувствовал, будто нахожусь на каком‑то приеме, хотя какого‑либо другого приема, кроме последней ночи, я не могу вспомнить. Дул ветер, сыпал снег, было очень холодно. Они любезно смеялись также над моим комбинезоном, который так отличался от их меховых одежд.

Потом они сказали, что идут собирать еду, и я ответил, что помогу им. Это опять очень развеселило их, и они запели что‑то вроде песни, в которой говорилось, что я буду отыскивать разные съедобные растения и еще задолго до полудня не смогу разогнуть спину. Однако, когда они вдоволь навеселились, Красная Клиу, которая, как мне кажется, была матерью вождя и потому самой важной в племени, вошла в хижину и через мгновение вышла, держа в руках оружие.

Она сказала, что я должен буду охранять их от нападения каких‑то зверей. Каких — я не понял.

Это оружие у меня до сих пор. Оно состоит из деревянной рамы, трех плоских пружинистых кусочков кости, а может быть рога, и ременной тетивы. Этим оружием нужно было метать камни или куски льда, но специальным снарядом была выгнутая особым образом, утолщенная с двух сторон палка из тяжелой древесины, кое‑где утыканная кусочками кости и обломками скалы.

Мы прошли около трех километров, все время бредя по снегу, который кое‑где достигал колен. Мы шли один за другим, сменяя протаптывающего дорогу.

Женщины с помощью кожаных ремешком обмотали ступни шкурками, а у меня были теплые влагонепроницаемые ботинки из черной кожи.

Несколько раз мы проходили возле деревьев, поскольку Красная Клиу старалась при возможности выбирать дорогу, менее засыпанную снегом.

Могу ли я утверждать, что деревья оказались для меня полной неожиданностью?

До того, как я их увидел, ничто не было в состоянии удивить меня, поскольку я никак не мог прийти в себя и постоянно ловил себя на мысли, что думаю о своем прошлом и о том, как оказался среди этих людей. Хотя я ничего не могу вспомнить, но мне кажется, что где‑то в подсознании у меня находится закодированное туманное понятие, касающееся того, что я пользовался когда‑то какими‑то предметами и знал некоторые вещи, которые невозможно было бы узнать в этом мире.

Я не знаю, как должны выглядеть деревья, и мне трудно описать, что мне понравилось в них. Они были зеленые или бронзово‑зеленые и обычно имели ствол, хотя встречались и такие, которые имели двойные или даже тройные стволы, соединившиеся вверху в один. Вверху же находились ветви, простые, кривые и гнутые в зависимости от вида. Иногда — чем толще ветвь, тем дальше она простирается — они связываются снова, чтобы опять разделиться и выпустить новые зеленые побеги. Некоторые деревья покрыты здесь растущими поодиночке и группами листьями, но на некоторых их не было совсем. Все деревья гибкие, гнущиеся под весом снега, а потом, когда сбрасывается непосильная тяжесть, они вдруг распрямляются и застывают сразу, без малейшей дрожи.

Наконец, мы добрались до цели своего путешествия — к ровному, наклоненному на юг склону с разбросанными большими камнями. Снег здесь достигал едва ли нескольких сантиметров глубины.

Женщины рассеялись по склону, разгребая снег и срывая небольшие, свободно растущие растения, для которых эти сложные условия существования были вполне естественны. Вначале я старался им помочь, но не имел понятия, какие растения годятся в пищу, и, кроме того, у меня не было сумки. Женщины все время смеялись надо мной, и в конце концов, я бросил это дело и занялся упражнениями в стрельбе.

Это было очень интересное оружие, не требовавшее особого умения я успел в этом убедиться, — так как хорошо натянутая тетива и пружинистые зажимы метали палку не только в цель, находящуюся на линии полета, но и далеко в стороне.

Красная Клиу показала мне, как нужно класть камень на тетиву, и я стал тренироваться. Потом я вспомнил, что, кроме этого грозного оружия, у меня в кармане лежит складной нож — вместе с зажигалкой и некоторыми другими вещами, — поэтому я выстругал из дерева палку. Мне было жалко красивых, украшенных резьбой снарядов, лежащих в моем колчане.

Ничего интересного не происходило до того момента, когда солнце не оказалось почти за нашими спинами. Тогда и раздались первые отчаянные крики, доносившиеся из‑за деревьев у подножия склона. Женщины мгновенно прервали сбор и замерли, словно пни. Они не отрывали взоров от той стороны, откуда доносились крики. Случилось так, что мое оружие было заряжено и готово к пробному выстрелу. Я тоже замер, выставив этот самострел перед собой.

Крики все усиливались и, наконец, из‑за деревьев появилась какая‑то фигура.

Сперва я подумал, что это девушка.

Потом, когда фигура побежала в нашу сторону, пользуясь как задними, так и передними конечностями, я понял, что это зверь. Когда же я услышал совсем невдалеке высокий жуткий вой и увидел длинную шею с острой, вытянутой вперед мордой, то подумал, что это птица. Женщины стояли, как вкопанные, до того момента, когда необычное существо заметило их и бросилось бежать опять к лесу.

Лишь тогда они ожили и, крича, бросились бежать следом, бросая камни. Я очень удивился тем, как они быстро бегут. Красная Клиу закричала, чтобы я стрелял, и, мгновение поколебавшись, так как фигура очень напоминала мне человеческую, я выстрелил. К сожалению, снаряд был выструган мною и оказался очень легким. Беглец, пораженный в область поясницы, споткнулся, но не упал. Как можно быстрее я вытащил из колчана тяжелый круглый снаряд и побежал за остальными.

Я сказал, побежал, хотя, по правде говоря, я запрыгал большими прыжками. Я, конечно, хотел бежать, но каждый мой шаг превращался в прыжок пятиметровой длины и за время, не превышающее нескольких ударов сердца, я преодолел четырехсотметровую дистанцию. Одновременно я заметил одну странную вещь: как женщины, так и преследуемая ими жертва бежали, не проваливаясь в снег даже там, где толщина покрова была больше полуметра.

Оказавшись достаточно близко, я приостановился возле большого камня и выстрелил тяжелым снарядом. Я целился в голову, но плохо рассчитал траекторию и палка попала в колени, ломая обе ноги.

Теперь я уже не сомневался, что это женщина. Едва ее тело коснулось снега, как перед ней уже выросла Красная Клиу, а через мгновение и все остальные.

Я видел, как, умирая, она повернула к солнцу лицо, прекрасное и дивное, хотя и несколько странное, после чего ее глаза потеряли блеск и закатились, показывая белки.

Красная Клиу перерезала этому существу шейную артерию, и вместе с кровью из него вытекла жизнь.

— Кто это? — спросил я.

— Лана Денизе. Она еще молода.

Одна из женщин, Блестящая Ада, коснулась ног убитой.

— Мужчины наверняка ничего хорошего не принесут, а у нее мясо такое нежное, что сразу же сходит с костей.

— Вы хотите съесть ее?

— После того, как ты выберешь себе какую‑нибудь часть, — ответила она и удивилась моему удивлению.

— Да, — подтвердила Красная Клиу, — ее убил Подрезанное Горло.

— Мы охотники! — закричала одна из женщин.

Красная Клиу дотронулась до подбородка.

Этот жест, как я начал уже понимать, означал «да». В этот момент с того направления, откуда несколькими минутами ранее выбежала Денизе, раздался мощный рык. На краю леса стояла женщина, такая высокая и такого мощного телосложения, что ее можно было легко посчитать великаншей. Она что‑то пронзительно кричала.

Женщины тотчас ответили, размахивая руками. Великанша нервно забегала по опушке, не переставая кричать голосом более резким и сильным, чем мне когда‑либо приходилось слышать даже у мужчин.

У нее были необычайно буйные, достигавшие пояса волосы, похожие на льняную паклю, и квадратное, сильное лицо, достаточно аристократическое и грубое одновременно, словно его обладательница была предводительницей каких‑то разбойников.

Я попытался разузнать у женщин, кто она, но они создавали столько шума, что я не мог перекричать их, поэтому занялся поисками большой кривой ветки на тот случай, если великанша надумает приблизиться к нам.

Но она не покидала опушки леса. Спустя какое‑то время, после непрестанных криков, она повернулась и исчезла среди деревьев, позволив женщинам восторжествовать и отнести добычу в лагерь. На обратном пути я все же добился от Красной Клиу ответа на интересовавший меня вопрос.

— Кетинха, — ответила она.

— Но кто она?

— Просто Кетинха. Нам повезло, что с ней не было ее мужа.

— Где они живут?

— В лесу возле малого водопада. Знаешь, где это?

Я признался, что нет, и спросил, большое ли у них племя.

— Это не племя, — рассмеялась Красная Клиу. — Здесь у нас очень мало мяса. Тебе все же нужно было посмотреть на Кетина. У них был сын, но он куда‑то ушел отсюда.

Мне сделалось плохо от мысли, что я должен есть мясо девушки, хотя она мало напоминала человека. Однако, когда вернулись мужчины — так уж получилось, что они пришли с пустыми руками, — оказалось, что, отказавшись принять свою долю еды, я тем самым вызвал бы к себе общественное недовольство. Мне не оставалось ничего другого, как взять большой кусок мяса и сжевать его с самой приятной миной, какую я только мог скорчить.

В конце концов, я был страшно голоден, а мясо было таким мягким как и предполагала Блестящая Ада, — что прямо таяло во рту, может быть, потому, что эти люди не употребляли соли и каких‑либо других приправ. На завтрак, кроме Ланы, был подан зверек, пойманный охотниками, мясо у которого было твердое, но с более приятным вкусом, а также какая‑то трава и корни, которые собрали женщины.

Когда мы сидели возле огня, я заметил, что мужчины как‑то странно присматриваются ко мне, но только спустя какое‑то время понял, в чем дело.

У меня начала отрастать щетина, а у моих спасителей, не считая редкого пушка над верхней губой, вообще не было никаких волос на теле. Когда я понял, что к чему, то извинился и тут отправился в «туалет».

Среди предметов, что я нашел в карманах, была бритва, которой я и воспользовался.

Когда мое лицо стало достаточно гладким, я вернулся к огню.

Некоторые из присутствующих были удивлены изменениями в моем внешнем виде, но очевидно, быстро пришли к мысли, что то, что они видели раньше, было просто игрой теней на моем лице. Во всяком случае, я надеялся на это.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Не знаю, должен ли я сначала рассказать о самом главном, или просто перечислять события в таком порядке, в каком они происходили.

Я подумал и решил, что надо начать с того, что, на мой взгляд, является наиважнейшим. Попытался и попал в ловушку бесконечных объяснений, перемежающихся информацией о случаях, которые имели со мной место.

Сегодня я пошел с мужчинами на охоту.

Красная Клиу рассказала им, как быстро я бегаю и без особого напряжения натягиваю тетиву оружия, поэтому они отнеслись ко мне сначала настороженно, даже враждебно. Однако, через некоторое время успокоились.

Способ, каким они охотились, не требовал большого умения. Половину дня или даже больше мы продирались через лес, не встречая на пути ничего хорошего, кроме маленьких зверушек, одну из которых они принесли вчера с охоты. Зверьки имели пушистый хвост и были похожи своей ловкостью на обезьян. Их было здесь несколько видов, по крайней мере, я так считал, судя по внешности и поведению. Мужчины стреляли в них при малейшей возможности, используя толстые палки. Убитых зверьков зарывали в снег, чтобы забрать на обратном пути, а место отмечали сплетенными ветками.

Через четыре‑пять часов такого хождения по лесу мы вышли на тропу, которая была проложена человеком большого роста, двигавшегося крупными шагами. Я вспомнил, что Красная Клиу говорила о Кетине, муже Кетинхи, и у меня возникло нехорошее предчувствие. Мне не хотелось повстречать кого‑нибудь из них в этом засыпанном снегом лесу. Мужчины, однако, имели на этот счет другое мнение, поскольку сразу же затянули какую‑то песню и двинулись по тропе. После нескольких попыток, когда бегом, а когда шагом, то быстрее, то медленнее, мне все же удалось совладать с новой для меня способностью. Из‑за моего маленького роста, мне это было сделать легче, чем им.

Вождь племени, сын Красной Клиу, которого звали Длинным Ножом, заметив, что я испытываю затруднения, сказал, что обычно они бегут значительно легче, но сегодня снег исключительно неприятный.

— Потому что он глубже, чем обычно? — спросил я.

— Нет, — ответил вождь, — бывает еще глубже. Но если он полежит несколько дней и не выпадет новый, то поверхность снежного поля становится похожей на замерзшее озеро. Тогда мы охотимся по нему намного легче. Иногда, если выпадает слишком много снега, ходить вообще нельзя. Мы сидим в лагере и ждем, пока он смерзнется.

Ветер набрал силу и стал наметать новые сугробы. Я спросил, не помешает ли это нашему пути.

— Нет, — последовал ответ. — Снег сегодня не такой рассыпчатый. Хуже с ветром. Будет плохо стрелять.

— Значит, с обезьянками конец?

— Мы выследили нашвонка! — засмеялся он. — Хорошо, что он такой большой. Мы подойдем близко и будем стрелять по ветру. Тогда не промажем.

Ветер был таким холодным, что с каждым вздохом мне казалось, будто легкие замерзают.

Я бежал рядом с Длинным Ножом еще два‑три километра, другие отстали.

Потом он спросил:

— В своих краях ты никогда не бегал по снегу?

Я ответил, что не помню, откуда я.

— Кто‑то напустил на тебя чары. Ты должен пользоваться этим.

— Почему?

— Тебя нельзя убить. Когда погибает заколдованный зверь, чары ищут нового хозяина и переносятся на убийцу.

— Но я не зверь!

Он засмеялся, не сбиваясь с ритма бега.

— Все звери так говорят. Нашвонк тоже.

— Он не может нас услышать? Вы так громко поете…

— Мы хотим, чтобы он услышал нас. Он боится нас и будет убегать. Когда мы догоним его, он будет слишком усталым, чтобы хорошо защищаться. Он очень большой, чтобы бегать по снегу.

— Кетин тоже очень большой?

По выражению лица Длинного Ножа я понял, что лучше бы мне не упоминать этого имени.

— У Кетина очень легкий шаг, — наконец, ответил вождь.

Он увеличил темп и сразу обогнал меня метров на десять.

Это было настолько детское поведение, что стыдно вспомнить. Я тоже прибавил и оказалось, как, впрочем, я и ожидал, что я могу бежать гораздо быстрее его. Я догнал Длинного Ножа и какое‑то время мы бежали плечом к плечу. Затем я опередил его большими прыжками и легко оставил позади. Чтобы подчеркнуть свое превосходство, я, не снижая темпа, бежал так чуть ли не десять минут.

Лес становился все гуще и вскоре я вынужден был петлять между стволами и перепрыгивать через поваленные деревья.

Внезапно, прорвавшись через особенно густые заросли, я оказался на открытом пространстве. Ветер тем временем сменился снежной бурей, но несмотря на пургу, я увидел перед собой терявшийся вдали широкий, полузасыпанный снегом след. Он шел по склону небольшого возвышения, словно невероятная сила толкала впереди себя какую‑то многотонную тяжесть.

Я мгновенно вспомнил о нашвонке, по следу которого недавно шел, и, двинувшись вперед, решил немного исследовать столь таинственное явление. Обозрев его вершину, то увидел нечто, сразу же заставившее меня отбросить всякую мысль о дальнейшем изучении следов. Посреди широко утрамбованного тракта, в массивном кресле из черного дерева сидел человек, более громадный, чем можно было представить даже в самых фантастических допусках. Его лицо было повернуто в мою сторону, словно он ожидал увидеть именно меня, хотя что‑то в его грубых чертах говорило о том, что не так скоро.

— Ты один из них? — спросил он, легко кивнув головой, показывая, что имеет в виду членов племени, чья песня, приглушенная расстоянием и падавшим снегом, как раз донеслась до моего слуха.

— Нет, — покачал я головой. — Я их гость.

— Но ты охотишься с ними. — Великан улыбнулся, встал и довольно неуклюже обошел кресло, чтобы остановиться за его спинкой. Он был крепко скроен, массивен и очень высок, но тем не менее, ноги его казались непропорционально короткими.

— Я не охочусь на тебя, — сказал я.

— Весьма мудро с твоей стороны.

— Почему? Я тебя не боюсь!

Это была ложь. Думаю, так она и прозвучала.

— Тогда почему ты здесь?

— Я не охочусь на людей. Я думал, что они ловят какого‑то зверя.

Это была очевидная ложь, ведь я видел его следы, однако, о человеке подумал лишь тогда, когда начал с ним говорить.

— Ты нашвонк?

— Меня зовут убийцей людей! Вот так‑то! Видишь?

Он, как пушинку, поднял кресло и направился в мою сторону. Концы ножек были заострены и имели более темный цвет, чем остальные части. Они походили на металлические.

Нашвонк пальцем, имевшем толщину моего предплечья, постучал о перекладину, стягивающую спинку кресла.

— Сухожилия, которыми оно связано, я вытащил из человеческих ног. А твоих приятелей я перебил уже около двух дюжин. Сейчас они хотят достать меня на глубоком снегу, по которому передвигаются, как мухи, но здесь, на пути Больших Саней, снег превратился в лед, и сомневаюсь, чтобы они оказались быстрее меня, даже наверняка не будут быстрее. Я убью их всех, а потом тебя. Кто их вождь? Длинный Нож? Спроси его, что приключилось с его отцом.

— Он уже здесь, — сказал я. — Можешь сам спросить его об этом.

Несколькими мощными движениями Длинный Нож оказался рядом со мной.

— Я вижу, ты нашел его. — Он тяжело дышал. — Я так и думал, что он будет ждать нас именно здесь. Иногда он утрамбовывает снег, чтобы облегчить себе дорогу, но мы и так поймаем его.

— Раз вам не удалось это раньше, почему ты считаешь, что сейчас будет по‑другому?

Нашвонк уставился на Длинного Ножа косыми глазами и молчал. Потом, ни на секунду не выпуская из рук свое кресло, медленно двинулся по дороге. Мы с Длинным Ножом, все время держась на краю глубокого снега, последовали за ним. Песня охотников становилась все слышнее.

— Не бойся, мы убьем его, — сказал вождь. — Сегодня будет много мяса. Мы уже убивали таких.

— Их много здесь?

— Не знаю. Нас это не интересует. Главное, что у них много мяса.

Ветер дул прямо в лицо, ослепляя снегом. Длинный Нож пошел быстрее и выбежал на утрамбованную дорогу метрах в пятидесяти впереди нашвонка.

Оружие было приготовлено к выстрелу и я понял, что он хочет использовать силу ветра и попасть великану в голову.

Однако, нашвонк мгновенно пригнулся и, заслонившись креслом, бросился на врага.

Выстрел пропал бы даром, поэтому Длинный Нож рванулся назад, в глубокий снег. В это время подошли остальные охотники.

— А ты что? — закричал Длинный Нож, уставившись на меня. — Разве ты не будешь есть мясо?

Я сказал, что, наверное, не буду.

— Все равно поможешь нам. Иди на другую сторону. Мы окружим его и выстрелим все одновременно.

Выполняя приказание, я подошел к нашвонку слишком близко. Огромный, словно столетнее дерево, великан двинулся с креслом в мою сторону так быстро, что я едва успел избежать острой ножки. Он взмахнул креслом и ножка прошла мимо моей головы в паре сантиметров.

Длинный Нож выстрелил, попав великану в руку, но палка не причинила ему видимого вреда. Нашвонк побежал за мной.

Его короткие ноги были длиннее меня всего, поэтому на утрамбованном снегу он мог развить большую скорость. Однако, я, к своему удивлению, превосходил его не только в ловкости, что было очевидно с первого взгляда, но и в скорости. Я понял, что могу убежать от него, если только не поскользнусь и не упаду. Не нужно напрягать фантазию, чтобы догадаться, что произойдет со мной в этом случае.

Вслед за нами побежали и остальные.

Через несколько минут нашвонк был окружен.

Удар заостренной палки рассек ему лоб, но из‑за густых бровей кровь не заливала глаза. Кроме этого, насколько я мог сориентироваться, никакого вреда ему не причинили. Через какое‑то время стало ясно, что следует изменить тактику. Те палки, которые после выстрелов падали на утрамбованный Большими Санями снег и находились вдалеке от великана, можно было еще раз пустить в дело, однако, очень многие из них, пролетая мимо цели, попадали в сугробы и терялись в снегу. По мере того, как метательные палки иссякали, а усталость великана усиливалась, круг становился все уже и уже.

Охотники, уже не имевшие, чем стрелять, повесили оружие через плечо и вытащили из‑за пояса широкие ножи с кожаными рукоятками. Когда нашвонк повернулся к ним спиной, они подбежали к нему и стали резать сухожилия на его ногах.

Один из нападавших немного замешкался и огромное кресло ударило его по голове.

Охотник пролетел несколько метров, а когда упал на землю, нашвонк был уже рядом, замахиваясь креслом и намереваясь пригвоздить его к земле. Несчастный попробовал откатиться в сторону и почти ускользнул от разъяренного гиганта, когда одна из ножек кресла вонзилась ему в бедро, пробила насквозь и вошла глубоко в снег. Нашвонк вновь поднял кресле, намереваясь сделать второй, завершающий удар, но в этот момент Длинный Нож одним прыжком взлетел великану на плечи и вонзил нож в горло.

Струей вылетела кровь, пульсируя в такт биению большого сердца. Великан выронил кресло и протянул к Длинному Ножу ручищи, но тот, изловчившись, ударил его ножом по пальцам. Одновременно с этим другие охотники перерезали на ногах великана сухожилия, и великан, словно огромное дерево, рухнул на землю, заставив ее содрогнуться. Когда мы вытащили из его объятий едва дышавшего Длинного Ножа, гигант был уже мертв.

Часть охотников занялась раненым товарищем, а другая взялась свежевать тело.

Огромную голову с диким выражением глаз, руки, ступни и внутренности оставили на снегу, сердце и печень забрали, предварительно заморозив. Они были предназначены для вождя.

По его приказу почти половина охотников пошла к лесу, чтобы приготовить сани для транспортировки мяса. Они вернулись относительно быстро, даже разделка туловища еще не была закончена, таща за собой сани, изготовленные из небольших стволов деревьев. Концы двух длинных стволов были загнуты кверху и служили полозьями. Из‑под меховой одежды Длинный Нож вытащил треугольное полотнище, сделанное из множества сшитых между собой, тщательно выделанных шкурок каких‑то зверьков. Гладко отесанная жердь служила мачтой, а две другие были реями.

Я сказал вождю, что думал, придется тащить такую гору мяса на самодельных санях.

— Мы будем тащить только на самых тяжелых участках, — ответил он. — Парус сделает за нас все остальное. Ветер сильный, прямо в спину. Мы поедем по следу Больших Саней и немного вбок, когда приблизимся к лагерю.

— Если бы ветер был другой, мы бы не шли в эту сторону, — объяснил мне другой мужчина. — Хороший охотник всегда охотится под ветер или поперек его, потому что тогда можно вернуться, даже если добудешь много мяса. Кроме того, зверь не чувствует запаха приближающегося охотника.

— Да, — кивнул Длинный Нож. — Но если мы попадаем на след нашвонка, то идем туда, куда идет он.

Когда сани были загружены, мы уложили раненого на кучу замерзшего мяса, потом взгромоздились сами, кто где смог найти место. Длинный Нож стоял сзади на санях, крепко упершись унтами в то, что осталось от ног нашвонка, и управлял парусом и длинным румпелем.

Впервые мне пришла в голову мысль спросить, как выглядели Большие Сани.

Я и спросил прижавшегося ко мне охотника.

— Ты не знаешь? — удивился он. — Но ты же пришел от них.

— Ты в этом уверен?

— Ты одет так, как они, а нашли тебя вскоре после того, как Большие Сани прошли возле нашего лагеря.

— Я ничего не помню. Они оставили такой широкий след… Эти Сани длинные?

— Очень.

— На них были люди?

— Мужчины и женщины, одетые, как ты. Те Сани не были такими плоскими, как наши. На них был большой шалаш, а на шалаше множество маленьких. На Санях не было паруса и никто их не тянул, когда они трогались в путь. Словно равнина наклонилась специально для них и они запросто поехали под гору.

— Понятно, — кивнул я, хотя совершенно ничего не понимал. Несмотря на это, я задал следующий вопрос: — А с какой скоростью они двигались?

Мой сосед пожал плечами.

— Не быстрее охотника. Мы долго шли за ними, но Сидевшие в них не позвали нас забраться наверх и мы вернулись назад. Тогда мы и нашли тебя.

Вечером возле огня я продолжал думать о Больших Санях и убийстве нашвонка. Я думал, что члены племени уже считали меня своим, ведь все‑таки я умел прыгать и бегать лучше кого‑либо из них, сам убил Лану Денизе и перерезал одно из сухожилий нашвонка, когда тот готовился задушить вождя. Однако, когда все уже спали, Длинный Нож пришел ко мне и сказал, что для меня будет лучше, если я покину лагерь.

Я возразил, что не думаю, будто они готовы так поступить.

— Ты знаешь Кровавую Ногу, того, кого ранил нашвонк?

— Да, но я считал, что его зовут Огненный Петух.

— Когда его раны заживут, он будет назван Кривая Нога. Хорошо было бы, если бы его убили и съели?

— Не знаю, не могу сказать.

— Это было бы нехорошо. Люди с Больших Саней считают иначе, но согласно нашим извечным законам, есть можно любое мясо, за исключением человеческого. Однако, если Кривая Нога не выздоровеет до следующей полосы голода, его наверняка убьют. Голод — наивысшее право! Кто его не преодолеет, тот гибнет. Если нарушается какой‑то другой закон, можно наказать болезнью или отстранить от охоты. Иногда вину можно простить, иногда прощение можно купить, но…

— Понятно, — перебил его я.

— Ты не человек. На лице у тебя растут волосы и ты вынужден удалять их. Я видел, как ты это делал, не отрицай! Думаю, у тебя с Кетином одна кровь.

— Я никогда не видел его.

— Ты ничего не помнишь, почему же должен помнить свое происхождение? Он тоже умеет далеко прыгать, хотя он такой большой, а ты маленький. И у него тоже есть волосы на лице.

— Что же мне делать?

— Уходи рано утром. Часть мяса нашвонка принадлежит тебе. Я отдаю ее тебе. Можешь также взять сани, которые мы смастерили. Они тебе пригодятся.

— Я мог бы взять парус?

— Нет, — покачал головой Длинный Нож. — Он слишком ценен.

— Я отдам за него свою порцию мяса.

— Тогда тебе не понадобятся сани, чтобы везти мясо, — рассмеялся Длинный Нож.

— Мясо я сам добуду. Значит, ты даешь мне парус, а я тебе свою долю мяса нашвонка.

— Согласен. — Он сунул руку за пазуху и вытащил сложенный парус. — Его нужно только привязать ремнями, как это делал я.

Когда он отошел, я засомневался, сколько в его словах было правды. Я даже было решил спать с ножом в руке, но тут же подумал, что сейчас у племени навалом мяса и непосредственная опасность мне не угрожает.

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

Рано утром я нашел на краю лагеря обещанные сани. Я пришел к шалашу Длинного Ножа, где он и Красная Клиу готовили ранний завтрак, и отдал ему оружие, которое дала мне его мать в первый день моего пребывания у них.

Я надеялся, что они великодушно оставят его мне, однако этого не произошло, но меня все же пригласили на завтрак.

Потом я проведал лежащего в своей хижине Кривую Ногу и пожелал ему скорейшего выздоровления. Во время нашего разговора я не выпускал из рук нож, так как допускал, что все сказанное Длинным Ножом было правдой. Мне бы пригодилось оружие раненого, но он не мог отдать его.

Когда мы попрощались, дел у меня больше не нашлось. Я вернулся к саням, привязал парус и натянул шкот. Ветер немного ослабел, но все так же дул с запада, и это означало, что без хлопот я смогу добраться до следа, оставленного Большими Санями. Хотя после этого мне придется тащить их за собой.

С таким маленьким грузом сани отлично двигались даже по мягкому снегу и только два раза я толкал их, когда дорога становилась уж очень крутой.

Скольжение по следу оказалось очень интересным делом, и когда я освоился с управлением парусом, то смог хорошенько разогнать сани. Меня начала беспокоить мысль об еде, но не было смысла задерживаться. Даже если бы мне и удалось выследить снежных обезьянок, убить их все равно было нечем. Моим шансом было как можно быстрее догнать Большие Сани, поскольку добыть пищу другим путем невозможно.

Из того, что мне удалось узнать, вытекало, что Большие Сани опередили меня на каких‑то шестьдесят часов. Однако, двигались они медленно и большую часть дня проводили в каком‑то племени. Так было, например, с племенем Длинного Ножа. Поэтому я был уверен, что если мне удастся сохранить скорость, то я смогу догнать их уже сегодня или наверняка завтра.

Достигнув дороги, я вытащил сани на вершину холма, который послужил мне наблюдательным пунктом во время первой встречи с нашвонком. С немалым удовольствием заняв место в санях, я помчался вниз.

Оказалось, что это так же приятно, как и скольжение под парусом. Несмотря на встречный ветер, мне удалось, двигаясь галсами по всей ширине дороги, взобраться на следующий холм без всяких усилий и значительно быстрее, чем если бы я толкал сани впереди себя.

Через час мне пришла в голову мысль, что, сбросив часть бревен, составляющих основание для перевозки массивной туши нашвонка, я смогу значительно уменьшить массу моего транспорта. Я тут же отвязал их, получив таким образом дополнительные ремни для лучшего крепления паруса, и стянул мачту с выгнутыми кверху полозьями.

Скорость, конечно же, сразу возросла.

Когда, спустя какое‑то время, к моей великой радости ветер изменил направление на северный, я летел с такой скоростью, что уже с вершины каждого холма, на который взлетали мои сани, начал внимательно осматриваться в поисках своей цели.

Начало темнеть, однако, я продолжал мчаться вперед. Похолодало и я стал замерзать, однако, это не заставило меня прервать путь даже после захода солнца. В моем распоряжении был свет двух, а после только одной луны.

Однако, когда и эта закатилась за горизонт, я перестал видеть дорогу и мог легко повернуть не в ту сторону, не подозревая об этом, и потерять таким образом все, что наверстал за сегодня. Около полуночи я остановился и оттащил сани на полкилометра в сторону. Оказавшись возле небольшой рощи, я вырыл яму в снегу и заполз в нее.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Когда я проснулся рано утром, оставалось совсем немного, чтобы я навеки не открыл глаза — ноги так замерзли, что я не чувствовал их и вынужден был долго растирать снегом, пока к ним не вернулась жизнь. Лицо я массировал еще дольше. Могу сказать, что жив я остался только благодаря удивительным свойствам моего комбинезона. Кроме того, я лег спать очень поздно и до рассвета прошло не так уж много времени. Теперь я знаю, что нужно иметь огонь, какое‑нибудь убежище и нельзя ложиться прямо на снег.

Когда я вернул чувствительность полуотмороженным конечностям, то начал задумываться над тем, где раздобыть немного еды, хотя — странное дело — я совсем не чувствовал голода. Возможно, от Больших Саней меня отделяло лишь несколько километров. Однако, если это было не так, то без пищи я скоро ослабну настолько, что не увижу даже следующего утра. Поэтому я разжег костер и, вспомнив, как женщины собирали съедобные растения, взялся за поиски.

Вначале я искал среди деревьев, но ничего не нашел. Потом вспомнил, что женщины выбирали открытый, наклоненный к югу склон.

Я обнаружил похожее место и вскоре нашел несколько кустиков, которые, как мне показалось, ел в лагере Длинного Ножа. С охапкой веток и корней я вернулся к огню.

Красная Клиу и другие женщины готовили еду, опуская раскаленные камни в кожаный мешок с водой. У меня не было такого мешка, но после некоторых попыток я убедился, что могу обойтись и без него, выдолбив в замерзшей земле лунку. Завтрак, который я приготовил себе, был невкусный, но сытный. Конечно, мне хотелось мяса, но выбирать не приходилось.

Я закончил есть и уже приготовился двинуться в путь, когда услышал голоса, доносившиеся с того места, где я собирал растения.

Осторожно выглянув из‑за кустов, я увидел на склоне больше дюжины человек — мужчин, женщин и детей. Одни изучали мои следы, другие искали еду. Меня поразил их низкий рост и крепкое телосложение, а также то, что бегавшие между взрослыми дети были разного возраста. Красная Клиу объясняла мне, что дети рождаются только в одно время года, когда есть возможность добывать для них еду, пока они не достигнут поры взросления, и только после этого рождается новое поколение.

Северный ветер подул в полную силу, пора было трогаться в дорогу, но незаметно воспользоваться санями, спрятанными в зарослях поблизости от этого места, не представлялось возможным. В какой‑то момент равномерно дувший ветер сменился случайными порывами, делавшими из падающего снега подвижные, напоминавшие призраки колонны. Я подумал, как красиво выглядели бы они в солнечных лучах.

Однако, хмурое утро становилось еще темнее, поэтому я страстно надеялся проскользнуть незамеченным под покровом темноты к саням.

Однако, я слишком долго выжидал. Когда я уже почти решился, вся группа людей внезапно неподвижно застыла, повернувшись в мою сторону, затем четверо мужчин, помахивая тяжелыми палками с короткими острыми зубьями на конце, двинулись к моему укрытию. Я убежден, что вполне мог бы убежать от них, но тогда пришлось бы бросить сани. Низкие, плотные мужчины двигались довольно быстро и не было никаких шансов на то, чтобы успеть поднять парус и отъехать, тем более, что снег был сыпучий, а ветер все время менялся. Самым лучшим выходом из создавшегося положения было показать им свои мирные намерения.

Я вышел из‑за кустов и вытянул вперед пустые руки, приготовившись, однако, мгновенно убежать, если они попытаются напасть на меня.

Это подействовало. Все четверо остановились метрах в пяти передо мной и, хотя продолжали держать наготове свои страшные палки, казались скорее удивленными, нежели воинственными.

Вид их был отталкивающий. У них были круглые, словно очерченные циркулем, маленькие глазки, спрятанные под нависшими надбровьями, маленькие, такие курносые носы, что ноздри казались колечками.

— Я ваш друг, — сказал я. — Я не хочу воевать с вами.

— Мы тоже, — ответил самый старший и самый высокий из них, с седыми волосами.

— Позвольте мне уехать.

— Нет. Мы хотим, чтобы ты научил нас своей мудрости.

Он подошел ко мне, подав рукояткой вперед свое оружие. Я взял его, пытаясь понять, что означает этот жест и, видя, что он продолжает стоять с протянутой рукой, отдал его обратно.

— Ты научишь нас своей мудрости?

Внезапно я понял, что ветер стих. Снег падал все гуще.

— Сейчас не время трогаться в путь, — произнес вождь.

Я подумал, уж не читают ли они мои мысли.

— Похоже, что так.

— Тогда пойдем к нашим шалашам. Мы дадим тебе еды, ты сможешь отдохнуть. Когда снег перестанет падать, ты двинешься в путь.

Я немного поколебался, но весьма яркими были впечатления жуткого холода, который я пережил во время ночлега под открытым небом.

Я кивнул, соглашаясь, тут же все четверо заулыбались и явно успокоились. Когда они улыбались, лица у них становились не такими отталкивающими.

Минуту спустя, когда под падавшим снегом мы подошли к ожидавшим на склоне женщинам и детям, все окружили меня, удивляясь моей необычной одежде.

Одеты они были гораздо хуже, чем люди Длинного Ножа. Они ходили босиком по снегу, руки у многих были оголены до локтя.

Все без исключения дети бегали обнаженными, но тела их были покрыты пушистыми волосиками, которые, по мере роста, превращались в густую плотную шерсть.

Самый старший и высокий в племени отзывался на имя Искатель Гнезд. Он был почти на полголовы ниже меня, однако, бугры мышц выдавали недюжинную силу.

Искатель Гнезд и еще один мужчина возглавляли колонну, в середине шли женщины, дети и я, замыкали шествие еще двое мужчин.

Так мы дошли до их стойбища, где я сейчас и нахожусь.

Я немного волнуюсь о санях, тем более, что не снял парус, но мне кажется, вряд ли у кого возникнет желание бродить в метель, которая разыгралась снаружи. Кроме того, снег уже, должно быть, давно засыпал сани. Шалаш построен из веток, и мне кажется, что лучше уж жить в вигваме, обтянутом шкурой. Ветки опираются на решетки, состоящие из двух деревьев и привязанной к ним семиметровой жерди.

Дыра в стене служит дверью, а дым от горящего в центре небольшого костра выходит наружу через отверстие, пробитое в покрывавшем весь шалаш снегу.

Пахнет дымом и крепким запахом потных человеческих тел.

Эти люди называют себя памигака. Когда мы вошли внутрь, женщины быстро разожгли костер и угостили меня блюдом, приготовленным из корней и листьев. Это был десерт. Потом я получил самого крупного зверька, который, судя по мордочке, был землеройным существом. Второго по величине получил Искатель Гнезд, а три других достались мужчинам. Остаток же разобрали их любимые женщины и дети.

Я заметил, что самая старая, покрытая лохмотьями женщина вообще ничего не получила. Ее звали Утреннее Кровавое Лицо, и она была, судя по всему, представительницей самой нижней ступеньки этого общества, чем‑то вроде парии.

Со зверьков сняли шкуры, отдали, женщинам, а затем стали жарить тушки на огне. Никогда я не ел ничего более вкусного, поэтому съел почти все, что до сих пор казалось мне несъедобным, оставив только лапки и внутренности. Темнота, царившая снаружи, и еда, выглядевшая ужином, говорили о том, что уже ночь, хотя в действительности было около полудня. Необычно густой снег закрывал солнечный свет.

— А сейчас ты будешь учить нас мудрости, — сказал Искатель Гнезд.

Я сказал им, что вряд ли у меня есть что‑то, что может им пригодиться.

Искатель важно кивнул головой.

— Да, покорность — первый признак мудрости.

— Скорее всего, это я хотел бы узнать кое‑что от вас. Вы видели Большие Сани?

Они закивали. Я заметил, что этот вопрос взволновал их.

— Давно они уехали?

— Они были здесь, потом день их не было, а потом появился ты. По одежде и лицу мы догадались, что ты с Больших Саней. Так же, как и они, ты похож на виггиков, только ты не такой жестокий.

— Кто такие виггики?

— Это охотники, которые быстро бегают и поют. Это они поймали зверьков. — Внезапно Искатель широко улыбнулся. — Они охотятся для нас, а когда пробуют охотиться на нас, мы показываем, что с нами лучше не связываться.

— Не понимаю, как это они охотятся для вас?

— У них есть такой обычай: когда они убивают маленького зверька, то зарывают его в снег, чтобы забрать потом, когда будут возвращаться с охоты. Однако, того, самого лучшего, который достался тебе, мы убили сами, вытаскивая маленького Цумманжа из теплого домика под землей.

— Я, кажется, знаю этих виггиков. Позавчера они убили нашвонка.

— О, это новость! Мы сами…

Со стороны входного отверстия раздался отчаянный крик. Пария, сидевшая там, наощупь двигалась к середине.

Все вскочили на ноги, хватая друг друга в возбуждении, когда раздался новый голос, глубокий и басовитый, как гудение колокола или мощной виолончели.

— Привет, оборванцы! Это еще кого вы нашли на склоне?

У входа в шалаш стоял человек, размерами схожий с нашвонком, и заглядывал внутрь. У него был узкий подбородок, тонкие губы, острые скулы и большие зеленые глаза, такие красивые, что не шли к мужскому лицу. От этого человека, несмотря на рост и явные признаки пола, веяло чем‑то женственным или даже женоподобным. Большой, но довольно нежной рукой он держал вытесанную из ребра какого‑то огромного животного палку, заканчивающуюся грозно выглядевшими колючками.

Мужчины и несколько подростков двинулись к нему, в то время как женщины сгрудились возле Утреннего Кровавого Лица, плечи которой были обезображены свежей кровавой раной, нанесенной ударом дубины великана.

Я присоединился к мужчинам, поскольку располагал складным ножом.

Искатель Гнезд поднял свое кривое оружие.

— Возьми меня, — крикнул он. — Вытащи меня отсюда, Миммунка, но помни, что умирая, я вгоню тебе это в живот по самую рукоятку.

Смешок Миммунка напоминал шум, который издает небольшой водопад.

— Я не хочу тебя, старик. Твое мясо твердое, как корни, которые ты так любишь. Дай мне какого‑нибудь маленького мягкого птенчика, который тебе не нужен, и я пойду себе.

— Чтобы вернуться утром?

— Нет, клянусь! Утром я поменяю охотничий район. Я ухожу на равнину над рекой. Болота замерзли, и я могу теперь хорошо охотиться. Помнишь, как я взял у тебя того маленького крикуна? Это было, когда луны сошлись на небе. Сколько дней прошло, прежде чем ты увидел меня? Не менее двадцати, если не больше.

— Мы все время следили за тобой в лесу.

— Да, где‑то там я был, но не заметил вас. Да что об этом! Ты посмотри на тех, кто стоит за тобой! Разве они все нужны тебе?

— Наш закон гласит, что все соплеменники важны.

— Ха‑ха! Еще одно из тех новшеств, которые вы переняли у людей Больших Саней?

— Нет, закон всегда был таким.

— Чему же вы еще научились от них? Одна болтовня, и только!

— Ты тоже мог бы переговорить с ними, как это сделали мы.

— О, да! — важно кивнул Миммунка. — Думаю, я мог бы многому их научить.

Казалось, он забыл, что явился сюда за очередной жертвой, но я заметил, что он медленно пододвигается к Искателю Гнезд.

— Ничему ты не сможешь их научить! Твоя жизнь заключается только в убийстве!

— Что ты об этом знаешь? Дай мне ту, в которую попала моя дубина.

Женщины зашептались и, когда я повернулся к ним, они уже вытолкнули вперед Утреннее Кровавое Лицо.

— А это кто? — внезапно закричал Миммунка.

Он глядел прямо на меня.

Искатель Гнезд промолчал. В тот момент, когда великан отвел от него взгляд, он шагнул вперед и нацелился своим оружием в руку пришельца. Миммунка отшатнулся, но вождь, восстановив равновесие после первого сильного замаха, не сплоховал. Он снова напал, на этот раз целясь в голову гиганта.

То, что произошло потом, было так быстро, что я потерял ориентировку. Через мгновение Искатель Гнезд лежал на снегу у входа в шалаш, а Миммунка исчез.

Мужчины племени бросились за ним в погоню, выкрикивая угрозы и оскорбления.

Когда я подбежал к Искателю Гнезд, две женщины помогли ему встать и подвели к огню.

Я поинтересовался, словно идиот, как он себя чувствует.

— Вполне хорошо, если не считать, что Миммунка все‑таки здорово поцарапал меня. Бывало и хуже.

Женщины сняли с него грязную кожаную рубашку, и я увидел, что его грудь покрыта множеством шрамов.

— Молодые побежали за великаном. Он не поубивает их?

— Наверняка нет, — покачал головой Искатель Гнезд. — Он будет бежать, если только им не удастся окружить его. Если бы это был Кетин или виггики, тогда другое дело. Тогда бы я вернул их.

В хижину ворвался какой‑то юноша и с порога закричал:

— Почему вы не сказали мне о погоне? Я обязательно последовал бы…

Искатель Гнезд громко засмеялся.

— И очень хорошо сделали, что не позвали тебя, Белое Яблоко! Даже Миммунка стал бы опасен, если бы ему захотелось отведать твоего мягкого мяса.

— Однако, я должен был идти со всеми!

— Пойдешь через год!

Один за другим возвращались молодые мужчины племени с яростными, разочарованными лицами.

Когда они расселись возле костра и раны вождя были перевязаны, я спросил, чему они научили людей с Больших Саней.

— Всему, что знали, — ответил Искатель Гнезд. Он лежал на спине возле огня, но свое старое, сморщенное годами лицо повернул ко мне. — Мы пели им песни, утверждающие наши законы, которые учили, как воевать и где находить еду, как строить шалаши и что дает дружба с другими племенами. Но ты ведь являешься одним из них, почему же тогда они тебе ничего не рассказали?

Я подумал, что лучше не признаваться, что потерял память.

— Я хотел бы еще раз услышать это от вас, — сказал я.

— Да, самая спокойная вода в середине! Такова мудрость. Мы учили их, а они учили нас.

— Ты мог бы повторить что‑нибудь из того, чему они учили вас?

— Пускай это сделает кто‑нибудь другой. Я все помню, но когда теряю много крови, то чувствую себя очень старым. Пусть говорит молодежь.

Некоторое время царила тишина. Наконец, слегка заикаясь от волнения, отозвался Белое Яблоко.

— Мир изменится, — сказал он. — Снег растает и никогда уже не вернется. Дети, которые родятся, не будут даже знать, что это такое, и станут удивляться, когда мы будем рассказывать им об этом.

— Когда это произойдет?

Белое Яблоко беспомощно пожал плечами.

— Наверное, скоро. Но что означает «скоро» для людей с Больших Саней? Кто это может знать?

— Быть может, это произойдет не при твоей жизни, — отозвался вождь, — а может быть, еще перед моей смертью.

— Вот именно, — кивнул юноша. — Люди с Больших Саней приносили большой камень. Когда я касался его, то чувствовал, что он живой, словно в нем горел огонь. Тогда и была раскрыта завеса дней и мы увидели мир таким, каким он станет, когда исчезнет снег. Солнце ярко светило и везде были растения, много растений. Между ними ходили люди нашего племени, а вместе с ними Денизес, его жена и дети.

— И что мы должны будем делать? — напомнил Искатель Гнезд.

— Нельзя будет есть некоторые виды растений, — произнес Белое Яблоко и улыбнулся. — Именно этого я и не понял. Ведь можно есть все, что отыщешь, нельзя есть только то, чего нет. Как можно есть то, чего нет?

— То, что встречается очень редко, не может быть съедено. Таков будет новый закон. Некоторые птицы, например… — Искатель Гнезд замолчал.

Поглядев в сторону уже заполненного темнотой входа, я заметил, что снег замел следы недавней стычки. Даже кровь, до этого ярко выделявшаяся на белом снегу, исчезла под свежим пушистым слоем.

— Некоторые птицы будут устраивать гнезда на свисающих до земли ветках, объяснил Белое Яблоко. — Когда станет тепло, они будут нести яйца. Их тоже нельзя будет есть.

Искатель Гнезд лежал с закрытыми глазами.

Белое Яблоко наклонился ко мне и закончил шепотом:

— Он когда‑то нашел очень много таких гнезд и сейчас переживает из‑за этого. Но когда это можно будет делать? Можно ли повернуть закон вспять?

Я покачал головой.

— Я думал, — неожиданно отозвался Искатель Гнезд, — что умру, защищая женщин и детей, а не возле костра.

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

Я прослушал то, что записал вчера, и пришел к выводу, что не должен так резко обрывать свой рассказ. Это не было преднамеренно, просто после бегства Миммунка больше ничего интересного не произошло.

Снег валил беспрестанно. Искатель Гнезд лежал возле костра и похрапывал во сне. Остаток вечера я провел в разговорах с членами племени, прислушивался к их разговорам между собой.

Когда я проснулся рано утром, Искатель Гнезд был уже мертв. Кажется, это событие ошеломило только меня, потому что соплеменники знали о приближавшейся смерти вождя по тем словам, которые тот говорил накануне вечером.

Разговоры шли только о поминках.

Я спросил о специально приготовленной для этого еде, но мне объяснили, что единственным блюдом на поминках будет лишь сам Искатель Гнезд. После этого я уже молчал, но, кажется, Белое Яблоко заметил выражение моего лица, потому что отозвал меня в сторону и заверил, что сам Искатель Гнезд часто принимал участие в таком обряде и что его дух только тогда обретет полный покой, когда тело вернется в племя, которому принадлежит. Жаль, вспомнил он, что нет матери Искателя Гнезд, ведь во время поминок она имела право на сердце и глаза своего умершего сына.

Во время нашего разговора женщины уже начали разделывать тело. Я не хотел более оставаться здесь ни на мгновение.

Как можно быстрее я покинул лагерь и направился в сторону зарослей, где были спрятаны мои сани.

Снег еще немного порошил, я ощущал на лице слабые порывы ветерка.

Вскоре я убедился, как разумно снимать парус на ночь и держать его под одеждой. Оставленный мной на мачте, он замерз так, что расправить его было невозможно. Я разжег костер и только после этого, расправив парус, смог натянуть шкоты. Сани нужно было еще дотащить до дороги. Там на утрамбованном снегу я мог воспользоваться даже таким слабым ветерком, вот только ехал бы медленнее.

Тут я обнаружил, что и медленное скольжение имеет свои приятные стороны. Даже поставив парус прямо по ветру, я мог свободно двигаться в санях, не опасаясь внезапного поворота. Преодоление каждого подъема я воспринимал, как большой успех, который я мог еще больше развить на спусках.

В такие минуты парус хлопал по рее, мгновенно опять наполнялся ветром и, как мне казалось, с удвоенной силой тащил меня вперед.

Солнце уже прошло полдороги по небу, когда я заметил Лучистую Сим.

Она бежала впереди меня, сначала такая далекая, что казалась маленьким бронзово‑красным пятнышком на белом фоне снега.

При таком ветре прошло много времени, прежде чем мне удалось поравняться с ней. Помню, какие‑то полчаса я думал, что это мужчина, не только потому, что это казалось наиболее правдоподобным — одинокий путешественник может быть только мужчиной, — но также судя по высокому росту, скорости, с которой она двигалась и которую могла поддерживать, кажется, до бесконечности.

При виде ее я испытал какой‑то непонятный страх. Она держалась южной стороны дороги, и если бы я ехал по северной, то в тот момент, когда обгонял эту женщину, нас разделяло бы не более ста метров. Она могла представлять для меня опасность. Но если бы я проехал мимо нее без задержки, то потерял бы возможность получить информацию. С другой стороны, если бы я остановился, то потерял бы превосходство, которое давала мне скорость саней.

Когда расстояние между нами уменьшилось и я мог наблюдать за ее движениями, то пришел к выводу, что это должна быть женщина, хотя она бежала обычным длинным шагом хорошо тренированного мужчины‑легкоатлета. Я также отметил, что у нее не было никакого оружия, кроме обычной палки, ненамного длиннее тех, которые применяли виггики для своих метателей, с той лишь разницей, что у нее она была совсем простой по форме.

Я направил сани к ней. Она, должно быть, услышала скрип полозьев по замерзшему снегу, так как, не снижая темпа бега, повернула голову в мою сторону. Может, она и удивилась, но ее лицо не относилось к тем, по которым можно было читать чувства. Даже сейчас, после десяти часов, проведенных вместе, я не умею читать его выражение. Тогда же, когда я впервые увидел ее, то разглядел только темные глаза и высокие, выдающиеся скулы.

Нас все еще разделяло большое расстояние, поэтому мы могли общаться друг с другом только при помощи крика. Помогая себе жестами, я спросил ее, не хочет ли она сесть в сани. Она коснулась рукой подбородка, что означало согласие, после чего, не ожидая, пока я приторможу или остановлюсь, несколькими прыжками преодолела разделявшее нас расстояние и без усилий впрыгнула в сани, усевшись на решетки, служившие платформой для транспортировки тела нашвонка.

— Ты хорошо бегаешь, — вместо приветствия сказал я.

— То, что у тебя, лучше. Если бы не ты, мне бы пришлось вскоре остановиться. Ты не можешь ехать быстрее?

— Нет, ветер слабый. Хотя, постой, сейчас мы начнем двигаться немного быстрее. Видишь, парус уже наполняется ветром.

В действительности я начал опасаться, как бы дополнительная тяжесть ее тела не повлияла на скорость нашего передвижения.

— Куда ты едешь?

Я сказал ей, что пытаюсь догнать Большие Сани.

— Они не подождали тебя? Почему? Ведь ты один из них.

— Если они и ждут, то я ничего об этом не знаю. А куда бежишь ты?

Она неожиданно улыбнулась, обнажив красивые белые зубы.

— Я тоже хочу догнать Большие Сани.

Вначале мне показалось, что это нечто вроде лести, означавшей, что она пойдет со мной повсюду — куда я, туда и она. Видимо, она догадалась об этом по выражению моего лица, поскольку тут же пояснила:

— Ты мне не веришь, но это правда. Ловец Рыб мертв и поэтому Сани — единственное место, где мне хотелось бы находиться.

Я спросил, кто такой этот Ловец Рыб.

— Один из наших. Кто‑то ударил его палкой в лицо. Он очень терпел, когда прибыли Большие Сани. Мы перенесли его тело на них. Его было так жаль…

Она замолчала, и я не очень был уверен в том, правильно ли будет продолжать расспрашивать ее дальше.

Мы доехали до длинного подъема и я воспользовался паузой, чтобы спрыгнуть с саней и немного подтолкнуть их.

— Ты очень сильный для своего возраста, — заметила она.

Мы перевалили вершину и покатили вниз.

Я усмехнулся и ответил, что всю работу за меня делает ветер.

— Нет, ты сильный. Сани поехали быстрее, как только ты начал толкать их. Ведь перед вершиной парус совсем не был наполнен ветром.

— Мне кажется, когда‑то я был тяжелее.

В знак непонимания она поднесла два пальца к глазу. Я не знал, как объяснить ей это и, наконец, немного нескладно начал:

— Я думаю, что в другом мире я был больше, а значит, тяжелее, чем здесь.

— Да, я знаю, что существуют другие миры, хотя сама никогда не видела их. Никто мне не верил, пока не появились Большие Сани. Я убеждена, что они из другого мира. Существует множество миров, лучших и худших, чем наш. Из которого пришел ты?

— Не знаю.

— Мне знакомо это чувство, — кивнула она.

— Ты хочешь догнать Большие Сани, потому что сама из другого мира?

— Я уже сказала тебе.

Она сидела, повернувшись ко мне. Ее одежда была с широким воротником, который она подняла так, что мех укрывал ее короткие, медные волосы, словно капор.

— Это единственное место, где я хотела бы быть. Думаешь, мне позволят?

— Не знаю.

— Конечно, могут отказать. Но может быть, если я буду идти за ними достаточно долго, они сжалятся надо мной и позволят уехать с ними.

— Ты говорила, что вы отдали им Ловца Рыб. Как он умер?

— Его не убили, если ты это имеешь в виду. Знаешь, мне кажется, ты не из них. Наверное, так оно и есть.

Я почувствовал себя так, словно что‑то тяжелое свалилось мне на голову. Это чувство не прошло даже сейчас, хотя прошло уже около десяти часов.

— Ты одеваешься так же, как и они, — продолжала она, — но у тебя другое лицо. С таким же успехом ты можешь быть одним из наших, надевшим их одежду.

— Чем отличается мое лицо?

— Выражением. Губы слишком широкие и зубы, пожалуй, великоваты. Но может, я ошибаюсь? Может, все дело в выражении… Откуда у тебя эта одежда?

— Не знаю.

— Забрал у одного из них?

— Не знаю. Когда меня нашли виггики, она была на мне. Я понятия не имею, откуда взялась эта одежда и откуда я сам.

— А что ты будешь делать, если мы догоним Большие Сани, а они скажут, что ты убил одного из них?

Я сказал, что никогда не задумывался над этим и, чтобы сменить тему, спросил, как умер Ловец Рыб.

— Люди с Больших Саней его вылечили. Вначале они ничего не хотели делать, потому что не они ударили его, но потом сказали, что помогут ему, так как их присутствие дало мне надежду. Если бы они отказались помочь, то тем самым нанесли бы мне большую обиду. Они занялись им не потому, что он умирал, а потому, что плакал и дергал меня за волосы. Это показалось мне странным, даже сейчас кажется. Вот скажи, разве не странны их поступки? Они забрали его, а когда вернули, он чувствовал себя хорошо и уже через час начал ходить без посторонней помощи. Он быстро набирал силу, а когда я еще раз ударила его, он умер. — Она показала на свою палку. — Теперь я хочу быть с ними. Я знаю, что буду выполнять самую грязную работу, хотя я самая старшая дочь своего отца. Но все же самая плохая работа лучше там, чем где‑либо. Если понадобится, я буду потрошить для них дичь и съедать внутренности. Ты тоже чувствуешь что‑то подобное?

— Я только чувствую, что должен быть там, что Большие Сани являются моим домом или, может, частью его…

— Ты счастливый. Я тоже хотела бы так говорить о себе.

— Могу я узнать, как тебя зовут?

— Лучистая Сим, — улыбнулась она. — Тебе нравится это имя?

Я дотронулся до подбородка.

— Отец хотел назвать меня Семь Снегов, потому что у нас так обычно называют девочек, но я родилась тогда, когда он был в лодке. Когда он вернулся, мать уже встала с постели и увидела напоминающую ясную звездочку Сим, прыгающую с бревна на бревно. Не дожидаясь отца, она дала мне ее имя.

Мы остановились передохнуть, когда солнце уже почти касалось горизонта. Суда по свежести следов, от Больших Саней нас отделяло несколько километров. На дороге не было почти никаких заносов, а снег был так утрамбован, что даже при слабом ветре, какой дул сегодня, можно было скользить с приличной скоростью. Думаю, если бы ветер был хоть чуть‑чуть сильнее или если бы сани не были перегружены Сим, я бы уже сегодня закончил свой путь.

Мне хотелось продолжать путь, но, вспомнив предыдущую ночь, я остановился с тяжелым сердцем, чтобы мы могли до захода солнца сделать какое‑нибудь укрытие.

Сим знала это дело несравненно лучше меня. Я хотел было сделать привал на открытом месте поближе к дороге, однако, она посоветовала направиться к маленькому оврагу, находившемуся от дороги в нескольких сотнях метров.

Здесь протекла ручей и был сушняк для костра, а также несколько довольно толстых веток, из которых можно было сделать защиту от ветра.

Я сказал, что у меня нет с собой еды, однако, она лишь рассмеялась и приказала выдолбить прорубь во льду. Сим тут же спустила в воду свою палку и через несколько минут, разломав ниже по течению лед, я вытащил несколько десятков снулых рыбешек. Мы съели сытный ужин, немного поговорили о том о сем и постепенно задремали.

Сейчас Сим уже спит. Ветер набирает силу и, если Большие Сани задержатся ночью хотя бы на несколько часов, то наверняка у меня будут шансы догнать их перед завтрашним полуднем. Если это не удастся, нас ожидает очередной день погони.

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

Как обычно, я прослушал все, что рассказал вчера, и даже удивился, сколько событий произошло за один день. После записи я заснул.

Наше убежище имело стенки только с трех сторон, вместо четвертой мы разожгли костер.

Я разрешил Сим спать рядом с огнем, но не из‑за того, что руководствовался какими‑то глупыми предрассудками насчет «женской слабости», а так как был уверен, что мех ее одежды, хотя и красивый, но все же не такой теплый, как мой комбинезон.

Где‑то среди ночи я проснулся и увидел, что костер почти погас. Сим дрожала во сне от холода, а я никак не мог найти приготовленные дрова для костра. Скорее всего, она уже побросала все запасы в огонь.

Мне стало стыдно, поэтому, осторожно переступив через нее, я отправился за дровами.

На небе светили обе луны. Их блеск отражался от восхитительно белого снега, на фоне которого узкие полоски чистой ото льда воды выглядели небрежно разбросанными обрывками черной тесьмы. Возле убежища мы собрали вечером все, что могло гореть, поэтому я отошел подальше, метров на двести вниз по ручью, и вскоре вернулся к шалашу с охапкой веток. В первый момент я подумал, что галлюцинирую. Двойные лунные тени — как я сначала подумал, от деревьев, — казалось, были сгруппированы около нашего угасшего костра.

Одна из теней внезапно наклонилась и что‑то подняла с земли. Когда тень повернулась, свет обеих лун упал на лицо Сим. Ее голова безвольно свешивалась вниз, щеки были белее снега.

Я бросил свой груз, за исключением длинного, толстого сука, и с криком ринулся на пришельцев. Это было глупо, в чем я убедился уже через мгновение. Незнакомцев было четверо, каждый, по крайней мере, трехметрового роста. Несмотря на это, я все же смог нанести удар. Когда один из них загородил дорогу к державшему на руках Сим, я коротко взмахнул и ударил палкой по чему‑то издавшему металлический звон. В то же мгновение я почувствовал, что меня словно окатило жидким огнем. Я рухнул на спину, и то, что я ударил, склонилось надо мной. Я хочу сказать, что оно имело лицо, пришедшее из каких‑то кошмарных снов. Но похоже, я был тогда уже в бреду и сейчас говорю это лишь потому, что боюсь заснуть и опять увидеть его.

Я пролежал на снегу несколько часов.

Боль сосредоточилась в правой стороне грудной клетки как раз над тем местом, где начинаются ребра. Однако, я знал, что ничего страшного не произошло, это было что‑то вроде удара кнута или укуса шмеля. Поэтому я больше беспокоился, чтобы не замерзнуть, нежели о том, что они сделали со мной.

Наконец, когда боль немного утихла, я смог заставить руки двигаться и, расстегнув комбинезон, дотронулся до источника боли.

Когда я вынул руку, она была вся в крови.

Вскоре я смог встать, собрать разбросанные ветки и разжечь костер. Я бы много отдал за какую‑нибудь жестянку, чтобы собрать снег и натопить воды для промывки ран, но ничего не было под рукой. Поэтому я вынужден был промыть рану ледяной водой из ручья и тотчас же вернулся к огню, так как холод был пронизывающий. Я разорвал парус на полосы и этим примитивным жгутом остановил кровь.

Затем я, как мог, перевязал рану и закрыл дыру в комбинезоне остатками паруса, чтобы не дать холодному ветру продувать одежду насквозь. То, что ранило меня, осталось в теле, так как на спине не было выходного отверстия.

Возникла дилемма. Я до сих пор не знаю, правильно ли разрешил ее. Должен ли я преследовать похитителей Сим или продолжать погоню за Большими Санями, чтобы затем воспользоваться помощью экипажа, членом которого, как мне кажется, я раньше был?

Я решил сам преследовать похитителей, хотя — еще раз говорю — до сих пор не уверен, что это было правильное решение.

Однако, если бы я пошел за Большими Санями, то мог бы догнать их слишком поздно. Это немаловажный факт. Без паруса даже по дороге я двигался бы наверняка не быстрее, чем по следу существ, напавших на нас.

Кроме того, я опасался — и прекрасно знал об этом опасении — того, что мог бы узнать, догнав Большие Сани. Если бы пропал один из членов экипажа, они бы наверняка заметили это и изменили курс Саней или отправили бы спасательную экспедицию. Из того, что мне было известно, вытекало, что ничего такого не делалось. Точно так же могло оказаться, что я был оставлен за бортом за какой‑то проступок или, как говорила Сим, присвоил себе эту одежду, а вместе с ней и личность, которая мне не принадлежала и на которую я не имел никаких прав.

Собственно, больше мне добавить нечего.

Я шел по их следам на север через все более холмистую местность, а поскольку был очень ослаблен ранением, то сомневаюсь, что смог преодолеть более десятка километров. В некоторых местах я натыкался на свежие человеческие следы, но никого вокруг не видел.

У меня не было еды, но я взял с собой оружие Сим — магическую палку, выглядевшую куском простой жерди около полуметра длиной и сантиметров в десять диаметром. Рукоятка была ярко‑медного цвета, как и в том оружии, которое давали мне виггики, и не имела ременной петли для закрепления на кисти. Другой конец палки был черный, на нем было с десяток колючек, почти белых. Я еще не применял ее в деле. Вообще что‑то говорило мне, что надо относиться к этому оружию очень осторожно.

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

Не знаю, сколько прошло времени.

Здесь нет ни дня, ни ночи. Но что бы то ни было, я должен все‑таки остановиться и немного отдохнуть. Расскажу о том, что произошло, поскольку, вероятнее всего, я буду скоро мертв и не успею закончить очередную запись.

Вчера я прервал преследование после полудня. Я приготовил убежище в зарослях и разжег костерок, который потух, когда я еще не успел заснуть. Я был слишком слаб, чтобы делать что‑либо, поэтому приготовился к тому, что ночью ко мне явится смерть.

Когда утром я все же проснулся, то первое, что увидел, была снежная обезьянка, приглядывавшаяся ко мне из зарослей в каких‑то двадцати метрах. Я метнул в нее палку, ощутив при этом, как боль когтями впилась в бок. Мне несказанно повезло, поскольку удалось‑таки попасть в зверька. Она подскочила и перелезла немного дальше по ветке.

Через несколько секунд я заметил, что она с трудом удерживает равновесие на дереве.

И тут она упала на землю. Она попыталась бежать, но не смогла и рухнула в снег. Когда я подошел к ней, она была еще жива. Она умоляюще смотрела на меня маленькими глазками, потом взгляд затуманился, движения замедлились, губы раскрылись, обнажая мелкие зубки.

Так уж случилось, что зверек упал, а магическая палка — нет. Она заклинилась в развилке ветвей в шести‑семи метрах надо мной, и мне пришлось бросить в нее с дюжину снежков, прежде чем я ее сбил.

Закусив мясом обезьянки, я разодрал оставшийся кусок паруса на узкие, длинные ленты и сплел из них веревку, конец которой просунул в петлю на рукоятке палки. Я надеялся, что это поможет мне избежать риска потерять такое оружие, хотя и не знал, насколько эффективно мое изобретение.

Обезьянка оказалась такой худой, что не было смысла оставлять что‑либо на обед. Я все съел, после чего двинулся на поиски следов похитителей. Ночью ветер дул не очень сильно, так что больших хлопот с их обнаружением не было. Следы были отлично видны, как и накануне днем.

Помню, что заставляя себя двигаться вперед, я говорил, что чувствую себя значительно лучше, чем вчера, поэтому смогу пройти большее расстояние, но это было неправдой. Я был даже слабее. Я не прошел и километра, когда понял, что очень устал и если не остановлюсь, то потом, оказавшись среди голых скал, открытых дыханию ледяного ветра, не смогу найти сил, чтобы двигаться дальше.

Я начал было подыскивать что‑нибудь, что могло послужить убежищем, когда заметил, что следы существ, которых преследовал, исчезают в присмотренной мною места — широкой щели в скалистом откосе. Я подумал, что незнакомцы провели здесь ночь, но когда заглянул в темноту, наполнявшую пространство между каменными стенами, то не увидел нигде никаких следов, говоривших о том, что здесь кто‑то отдыхал.

Щель, которая, как я считал, не могла иметь более двух метров в глубину, на деле переходила в понижавшийся к югу коридор в скале.

Через двадцать шагов исчез всякий свет.

Я вытащил из кармана зажигалку, но тут же сунул обратно, опасаясь, что меня заметят.

В секундном блеске огня я все же успел увидеть высокий коридор метров двадцати в ширину, с потолка которого свисали сталактиты, а на полу валялось множество камней и стояли лужи воды.

Я долго шел вперед, но ничего не изменилось, за исключением, разве что, температуры воздуха, которая повысилась.

Я даже расстегнул воротник комбинезона.

Изменения, отсутствие постоянного, всеобъемлющего холода и дневного света привели к тому, что что‑то случилось с моей психикой.

Я был полностью дезориентирован, но одновременно мне почему‑то казалось, будто я неуклонно приближаюсь к Большим Саням. Создавалось впечатление, что, вторгнувшись в мир темноты, я каким‑то образом вернулся к жизни, которую вел до тех пор, пока виггики не нашли меня в снежном сугробе. Трудно описать это чувство. Мне казалось, что только здесь я, наконец, понял свои возможности — что смогу сделать, а перед чем буду бессилен. Теперь я был уверен, что рана в груди, хотя и ставшая болезненнее, чем прежде, не убьет меня, хотя эта уверенность противоречила всему тому, что подсказывал здравый смысл.

Одновременно еще сильнее, чем прежде, я стал побаиваться существ, что похитили Сим, зато гораздо меньше начал думать о смерти, которая перестала быть для меня тем, чем была раньше, наверху, то есть олицетворением всяческого зла.

Итак, я шел вперед в абсолютной темноте, касаясь рукой стены и осторожно пробуя землю ногой, прежде чем решиться на следующий шаг. Это было очень мучительно, поэтому спустя какое‑то время я решил воспользоваться магической палкой в качестве тросточки слепца. После стольких часов, проведенных в полной темноте, я не был уверен, что свет, появившийся впереди, не является галлюцинацией, как те цветные пятна, что появляются, если нажать на закрытые веками глазные яблоки.

Однако, с каждый шагом становилось все светлее и, наконец, я увидел источник света. Но пока это произошло, во все еще густом мраке я встретил вампиров.

Во всяком случае, так я их назвал.

Это были нетопыри с человеческими лицами и голыми безволосыми телами. Размах их крыльев достигал метра, а может, и больше.

Первое нападение началось, когда я еще даже не успел рассмотреть их поподробнее.

В мгновение ока их фигуры заслонили видневшийся далеко впереди источник света.

Я защищался от них палкой. Они кричали от боли высокими пронзительными голосами, и я слышал, как, смертельно раненые, они ударяются о стены и падают на пол. Я ничего не видел и топтался на месте, рискуя быть укушенным. К счастью, мои сапоги оказались не по зубам тем, кто валялся на полу. Но им все же удалось разорвать внешний слой моего комбинезона.

Через каких‑то сто метров стало настолько светло, что я смог хорошо рассмотреть нападавших.

Их лица были человеческими до такой степени, что не было проблемы с различием пола. Волосы были длинными и развевались в полете. У них была необычайно смуглая кожа. Пальцы были соединены тонкой, почти невидимой пленкой, плечи составляли скелет для кожистых крыльев.

Тела их были абсолютно голые, ноги, вопреки моим предположениям, очень длинные. Очевидно, у них не было проблем с передвижением по полу пещеры. Благодаря необычайно подвижным хватательным ступням, похожим на человеческие руки или птичьи лапы, они могли свободно держаться на гладкой поверхности свисавших с потолка сталактитов.

Если бы не торчавшие между губами, грозно выглядевшие острые зубы, можно было бы считать их маленькие личики с большими темно‑голубыми глазами даже симпатичными. Я нашел неглубокую расщелину, втиснулся в нее и стал отдыхать, наблюдая, как эти таинственные существа ловят в быстрой воде слепых белых рыб. Делали они это оригинально: стоя на одной ноге в воде, они выжидали, пока подплывет рыбка, потом производили молниеносное движение второй ногой, — и вот уже добыча трепещет в воздухе. С помощью магической палки Сим я мог бы наловить много этих рыбешек, но, во‑первых, они были очень маленькими, а во‑вторых, не было огня, чтобы запечь их.

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

Наконец я смог заснуть. Через какое‑то время я проснулся и решил позаботиться об еде, иначе начну с каждым днем слабеть и умру от голода, так и не выручив Лучистую Сим из беды. Минут через десять я увидел перед собой лежавший посреди пещеры город, увидел как бы с высоты птичьего или, сообразуясь с обстановкой, вампирьего полета.

Наверное, я находился на том же уровне, что и верхушки самых высоких башен города. Он выглядел кошмарным даже с такого расстояния, поскольку дома не имели ни стен, ни крыш, а состояли из металлических остовов, точно его строители считали, будто достаточно просто ставить один этаж над другим, а стены и потолок не нужны — пещера сама заменит их.

В результате это производило впечатление чего‑то страшного, тем более, что часть строений разрушилась, кое‑где были видны остатки едва державшихся металлических скелетов конструкций.

Справившись с ошеломлением, я медленно побрел к городу, надеясь, что там удастся раздобыть какое‑нибудь топливо, разжечь костер и поджарить рыбки. Стало настолько светло, что я решил сойти с дороги, опасаясь быть замеченным.

Дно пещеры, по которому я шел, было усыпано гладкими, обкатанными водой камнями. Местами по полу были разбросаны оторвавшиеся от потолка каменные глыбы. Я старался держаться в их тени, но, по мере приближения к городу, лившийся из домов желтоватый и не очень яркий свет делался все более резким. Я начал чувствовать себя обнаженным, словно с ажурных башен за мной следили бесчисленные глаза, от которых невозможно укрыться.

Преодолев два‑три километра, я подошел ближе и смог увидеть, что эти кошмарные строения заполнены стоявшими без движения машинами. Неизвестно почему, но я надеялся на окраинах города наткнуться на более маленькие дома и сейчас обнаружил, что надежды мои напрасны. Башни вырастали прямо из скалистой поверхности.

Однако, когда я подошел поближе, оказалось, что часть пещеры, в которой я находился, заполнена всякими обломками. Все это было погребено в глинистое дно. Разрушительное действие времени затронуло также небольшие строения, примыкающие к подножию огромных башен. От них остались только остовы фундаментов и небольшие озерца воды, стоявшей там, где когда‑то были подвалы. Стен тоже не было, хотя они могли не существовать изначально.

Миновав миниатюрные озерца воды, я оказался у подножия первой башни. Свет стал безжалостно ярким и, как мне казалось, я шел вперед лишь потому, что меня вел какой‑то фатализм.

Я должен помочь Сим, должен найти еду.

Сим могла быть там, где и еда, а так как здесь никогда не темнело, любое время одинаково годилось для вылазки.

Я допускаю, что, несмотря ни на что, меня никто не заметил. У входа в город не было охраны, а если и была, то их тела должны были рассыпаться в прах, по крайней мере, тысячу лет назад. Меня окружали широкие улицы, а также ровные, вздымающиеся вверх скелеты домов.

Улицы казались чересчур открытыми, обнаженными и плохо сохранившимися.

Самый первый уровень ближайшего строения поднимался передо мной почти на метр над улицей. Я вошел внутрь.

Нет смысла рассказывать о том, что я увидел, так как всех подробностей я все равно не помню. Назначение решительного большинства нагроможденных в доме машин понять я не смог… Однако, любому было бы ясно, что все они очень старые. У некоторых были стеклянные окошечки, но в них не горел ни один огонек. Часть собранных здесь машин напоминала формой людей, часть — каких‑то странных животных с необычными, гнувшимися в разных местах телами.

Собственно, я не собирался рассказывать о моем приключении с одной из напоминавших людей машиной, но, может быть, это окажется достаточно важным в конечном итоге.

Кроме всего прочего, хотя я и поступил опрометчиво, это не повлекло за собой никаких неприятностей.

Я вышел из дома, пересек улицу, желая попасть в странное здание напротив. Машина стояла в затемненной нише одного из боковых коридоров. Если все остальные машины были уже полностью выведены из строя, то эта, стоявшая в укрытии, могла еще кое‑как функционировать.

В первый момент я подумал, что это человек, и направился в ту сторону. Вблизи сходство исчезло и стали различимы многочисленные детали. У нее были длинные руки, заканчивающиеся крюками и гофрированными клещами, но было глаз — то, что я вначале принял за них, оказалось просто двумя огоньками, — а вместо ног были два колеса. То, что она стояла вертикально, и обратило мое внимание. Среди куч мертвого металла она выглядела, как живое существо.

Как только я приблизился к ней, она заговорила.

Не думаю, что когда‑нибудь забуду эту минуту. Это было так, словно внезапно заговорил камень. Но все же впервые после похищения Сим я был не один. Голос ее был резким, но дружелюбным, и хотя она пользовалась тем же языком, что и я, некоторые выражения произносила очень странно. Я был так изумлен, что сперва не мог даже понять, о чем она говорит. Через какое‑то время она повторила:

— Жду приказаний.

Только после этого мне удалось выдавить из себя:

— У меня нет для тебя никаких приказаний.

Она ничего не ответила. Хотя моим первым побуждением было бежать отсюда без оглядки, а вторым спрятаться где‑нибудь, в целом я не был так уж шокирован тем, что могу разговаривать с машиной, хотя такой, как Длинный Нож — чтобы далеко не ходить за примером — наверняка был бы сильно испуган этим и вообще бы не понял, что происходит.

Через некоторое время, когда машина продолжала хранить молчание и ниоткуда не доносилось никаких подозрительных звуков, я набрался храбрости и задал мучивший меня вопрос:

— Давно ты здесь стоишь?

— У меня нет механизма, регистрирующего время.

— Но ты знаешь, что время движется?

— Знаю, и другие имеют такой механизм.

— Где можно найти еду?

— В тележке.

Один из вампиров, привлеченный, видимо, нашими голосами, влетел в дом и стал кружить над стоящими без движения механизмами.

Я испугался, что их может появиться больше, но несмотря на это, все же задал резонный вопрос:

— Где это?

— Там.

Одна из рук‑клешней медленно поднялась, указывая направление. Думаю, с того времени, как она двигалась в последний раз, прошли сотни, если не тысячи лет. Достигнув горизонтального положения, рука медленно задрожала, словно какой‑то ее механизм еще не проснулся, но потом дрожь исчезла, и она опустилась обратно так плавно, словно была сделана только вчера.

Направление, которое она показала, было противоположным тому, откуда я пришел. Я не мог бы найти то место — существовало ли оно вообще? — поэтому спросил, не могла бы она проводить меня.

— Да, — услышал я в ответ.

Схватив своими мощными ручищами, она перенесла меня на верх того, что я считал головой. Там оказалось что‑то вроде седла, окруженного небольшим ограждением, что обеспечивало возможность сидеть, не падая вниз.

Если бы не петля, я наверняка потерял бы магическую палку Сим. В тот момент, когда я потянул ее за «веревку», машина сделала свой первый шаг — за сколько лет?

Вампир благоразумно покинул помещение, вереща от страха. Вначале мы свернули в левый коридор, потом, пройдя с километр, повернули направо. Я уже успел потерять ориентировку, так как путь наш лежал вглубь этого огромного строения.

Наконец, мы остановились в месте, которое, по крайней мере для меня, ничем не отличалось от любого другого. Я не успел ничего спросить, как меня плавно опустили на пол рядом с каким‑то таинственным предметом, в котором я не обнаружил ни колес, ни чего‑либо другого, служащего для передвижения. С одного бока этого устройства была дверца без ручки. Я осторожно прикоснулся к гладкому металлу, потом попытался открыть, ковыряя пальцем в узкой щели, однако, все мои попытки окончились ничем.

— Он должен впустить тебя, — сказала сзади машина.

Внезапно мне показалось, что этот таинственный, напоминавший колоссальный сундук механизм распознал во мне чужака и сейчас закричит об этом, но ничего не произошло. Машина протянула над моей головой свою стальную руку и схватила дверцу за край. Что‑то треснуло и дверца открылась.

— Ты сломала ее, — сказал я.

— Она и так была сломана, — раздалось в ответ.

— Почему?

— Она должна была впустить тебя.

Я вошел внутрь. «Тележка», может, и была когда‑то набита продуктами, но значительное большинство их сгнило так давно, что не осталось ни следа, ни запаха, и даже покрывавшая пол серая пыль больше напоминала труху, чем остатки пищи. Спустя минут двадцать напряженных поисков я обнаружил металлическую коробочку, полную белых твердых кубиков, не тронутых временем. Я лизнул один — он имел приятный кисловатый привкус, и я почему‑то сразу же догадался, что они предназначены для растворения в воде. Положив коробочку в карман, я вышел наружу и попросил машину, терпеливо ждавшую меня у входа, отнести меня на старое место.

Я оставил машину в нише, а сам вернулся к расщелине, в которой провел предыдущую ночь. Высыпав из коробки кубики, я набрал в нее воды из реки и бросил один кубик. Получился очень вкусный и сытный напиток, не напоминавший ничего, что я пробовал до сих пор.

Когда все было выпито, ощущение голода исчезло. Я тщательно протер коробку и положил обратно оставшиеся кубики.

Чувствуя себя немного непривычно на дне пещеры, я поднялся повыше и устроился на ночлег.

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

Вместе с тремя машинами мы вышли наружу.

Я попросил одну, чтобы мы остановились на ночлег в таком месте, где можно было бы укрыться от ветра. Мы находились уже километрах в трех от входа в пещеру.

Завтра с утра мы двинемся на поиски Больших Саней.

Рана на бока поджила, хотя ни на минуту не давала забыть о себе, а время от времени отзывалась сильной болью.

Сегодня утром, проснувшись, я сошел на дно пещеры и двинулся к городу с решительным намерением отыскать Лучистую Сим.

Я прошел мимо здания, где нашел первую живую машину, названную мною «колесником», и через два квартала чуть не столкнулся нос к носу с одним из тех существ, которые похитили Сим. Оглядываясь назад, это происшествие может показаться смешным, так как я изо всех сил старался сохранить максимальную осторожность. Однако, в то мгновение мне было не до смеха.

Он вышел из‑за угла прямо на меня.

Помня об его оружии, которое три дня назад ранило меня, я не бросился бежать — не знаю, что бы случилось, если бы яд так поступил, а только сделал шаг назад для лучшего замаха магической палкой и бросил ее, но попал в левое металлическое плечо. Он ринулся на меня, но я успел поднырнуть под его вытянутые руки, подтянуть к себе палку и, пока он разворачивался, повторить удар. Я метил в лицо, но снова попал в защищенное место. Однако, на этот раз я не потерял палку и, ударив в третий, попал в щеку. Этого вполне хватило. Потекла тонкая струйка крови. Его левый глаз перестал двигаться. Он упал на колени — в таком положении он был чуть выше меня, — и я смотрел, как умирает та его часть, которая еще не забыла, что когда‑то принадлежала человеку.

Думаю, больше половины его мозга было искусственной, поскольку прошло много времени, прежде чем жизнь покинула его тело.

Еще несколько минут спустя после смерти тела руки существа вытягивались ко мне и даже пытались подтянуть тело. Однако, он не мог держаться на ногах, и это спасло меня. Видимо, его вестибулярный аппарат был еще человеческим и когда отключился, пораженный мгновенно действующим ядом, существо не могло встать на ноги.

Какое‑то время я выжидал, пока умрет его механическая часть, но она была очень крепко привязана к жизни или тому, что двигало им.

Уворачиваясь от могучих рук, я ударил его по голове, но звук, похожий на гром большого гонга, прокатившийся по пустынным улицам многократным эхом, заставил меня прекратить это занятие. Оставив его, все еще дергающегося и конвульсивно ползущего в одном, ему известном направлении, я двинулся дальше. В комбинезоне стало жарко и я было подумал снять его и понести в руках, но это сковало бы движения, а бросить его было невозможно. В нем все же было обогревательное устройство, а также зажигалка, бритва, нож и еще кое‑какие вещи, назначение которых я не мог вспомнить. Поэтому я решил расстегнуть верх и завязать рукава на поясе. В результате получилась одежда, не только не стеснявшая моих движений, но и отлично подходившая к температуре в пещере.

Не думаю, что когда‑либо смогу забыть путешествие через город. Улицы были необычайно широкие — я старался держаться под стенами домов, но все же иногда, сокращая путь, приходилось переходить улицы, кое‑где поднимавшиеся вверх и расходившиеся прямыми стрелами во все стороны. Архитекторам города, видимо, удалось найти абсолютно надежную систему освещения, так как все было залито ярким светом.

Через несколько километров я заметил изменения. Вначале было не очень заметно, в чем они заключались. Я старался вспомнить вид улиц, по которым шел до сих пор и, хотя с этим не было проблем — особенно с местом моего сражения с таинственным существом, механическая часть которого упрямо не хотела умирать, — все же прошло достаточно времени, прежде чем я понял, в чем дело. Каменный тротуар был здесь более темным. Я наклонился и коснулся его. На пальцах осталась влага.

Беря в расчет микроклимат, царивший в пещере, такое казалось совершенно невозможным.

Скалистый выступ, на котором я провел последнюю ночь, был совершенно сухим, как и пол пещеры между ее стенами и границами города. Я был уверен, что там, где я сражался с человеком‑машиной, тротуар тоже был сухой. Дотронувшись до стены дома, я подумал о подземной разновидности дождя, но на стене не оказалось ни капли влаги. Через несколько сот метров улица уже выглядела облитой водой.

Именно тогда я и увидел цветок Клиу.

Он лежал на противоположной стороне улицы в углу, образованном отщербленным фундаментом дома, четко оттенявшийся на темной серости тротуара и более светлого металлического скелета дома.

Сначала я подумал, что это какая‑то ловушка, но все было тихо. Я простоял на месте около пяти минут, внимательно оглядываясь.

Это был просто красный цветок Клиу со стеблем в несколько сантиметров и парой листьев.

Подняв его с земли, я убедился, что цветок не настоящий. Он был сделан из тоненьких, выкрашенных красным каменных лепестков, вытесанных, скорее всего, из легкодоступных сталактитов.

Листья были сделаны из того же материала, только более тонкие и выкрашенные зеленой краской. Стеблем служила естественно созданная природой каменная трубка. Посреди сталактитовых лепестков блестел благородный камень.

Внимательно посмотрев вокруг, я заметил множество красных, желтых, белых и голубых цветков, лежавших то тут, то там, словно внезапный порыв ветра разбросал их по улице, что было совершенно нереально, так как они не выдержали бы ни малейшего толчка.

Я заметил, что чем дальше продвигался по улице, тем чаще они попадались. Внезапно, повинуясь какому‑то импульсу, я зашел в дом и, пройдя длинным темным коридором вдоль шеренг неподвижных машин, вышел на соседнюю улицу.

Она была совершенно сухой и на ней не валялось ни одного цветка.

После короткого отдыха — боль снова отозвалась в боку — я вернулся на улицу с цветами. Возможно — и это было вполне правдоподобно, кто‑то знал о моем присутствии в городе. Если это так, то не стоит надеяться, что мне удастся обмануть соглядатаев, все время метаясь по улицам. С другой стороны, нельзя исключать вероятность, что цветы не имеют ко мне никакого отношения. Они могли лежать здесь сотни, если не тысячи лет, и таинственная влага никоим образом не была связана с ними. Если это так, в конце улицы могло находиться что‑то интересное. Возможно, во мне опять проснулся фатализм, но несмотря на это, я без колебаний двинулся вперед, сначала держась поближе к скелетам домов, потом перешел на середину улицы, поскольку цветы лежали по обеим ее сторонам толстым слоем и было очень трудно идти по нему.

Вскоре я снова увидел живое существо.

Одно из высоких, двигающихся каким‑то подпрыгивающим шагом существ, которые похитили Сим, выбежало на улицу в нескольких сотнях метров передо мной. На середине улицы оно поставило что‑то напоминавшее высокую палку с гибкими усами на конце и тут же исчезло в тени дома, из которого появилось.

Я приготовил оружие Сим и для уверенности проверил, не запуталась ли где веревка. Я взмахнул им пару раз и, в любую секунду ожидая нападения, осторожно пошел вперед.

Ничего не произошло. Я был уверен, что за мной все время наблюдают, однако, пока хозяева ничего не предпринимали.

Когда я подошел к рогатой палке, то увидел, что она не из дерева, как я вначале считал, а из какого‑то черного, матового металла, покрытого замысловатой резьбой.

Узор состоял из переплетающихся геометрических линий с изображением человеческих лиц.

Вблизи гибкие усы были немного похожи на выгнутые антенны какого‑то огромного насекомого.

Они казались абсолютно гладкими, но, когда я присмотрелся к ним повнимательнее, оказалось, что они покрыты такими мелкими буквами, что их попросту невозможно было прочесть.

Совершенно непроизвольно я дотронулся до этих безобидных усов и почувствовал, что схватил змею. Мои глаза говорили, что ничего не произошло, что палка осталась палкой, металлической палкой с торчащими вверх глазами антенн, однако, пальцы чувствовали живое существо, холодное и напрягшееся, готовое к броску. Я едва не отбросил его со страху и теперь думаю, что, сделав это, был бы убит на месте. Однако, поскольку, кроме впечатления об этой палке, как о живом существе, я понял, что оно послушно мне так же, как послушны конечности, я не выпустил ее из руки и, поскольку оно было легким, вскинул на плечо.

Улица внезапно ожила. Существа, которые забрали с собой Сим — как я позже узнал, их звали мин, — выбегали из окрестных домов и даже выпрыгивали с нижних этажей, с треском и шумом давя разбросанные на тротуаре цветы. Я приготовился бежать, однако, они пали передо мной ниц.

Видя, какой оборот принимает дело, я задержался, надеясь, что кто‑то из них заговорит. Когда ничего такого не произошло, уверенный, что мне ничего не угрожает, я наклонился и дотронулся до одного. Они тут же встали на колени, делая какие‑то жесты широко разведенными в стороны руками.

Я недоуменно пожал плечами и принялся выжидать. Через некоторое время они поднялись на ноги. Некоторые подошли ко мне и, осторожно взяв под руки, провели по покрытой цветами улицы до того места, куда сбегались все улицы города. Там находилось гигантское сооружение со стенами, балконами и башенками, одним словом, так не похожее на остальные дома в городе, что даже трудно представить. До полного завершения не хватало многого. Валявшийся вокруг материал выглядел украденным из ажурных башен.

Мы вошли внутрь через отверстие, напоминавшее низкое, широкое окно. До сих пор я не был уверен, могут ли сопровождавшие меня существа говорить, однако, теперь услышал шум приглушенных голосов.

Хотя я не мог уловить смысл доносившихся до меня слов, мне показалось, что я узнал язык, на котором говорили виггики и другие племена, с которыми я уже сталкивался. Я обратился к одному из моих необычайных спутников и спросил, куда меня ведут.

— Перед троном место суда.

— Для очищения, — добавил другой.

— Почему именно туда?

— Потому что ты целый и полный, ты совершенен.

— А вы нет?

Они остановились и посмотрели на меня.

Только сейчас я разглядел, что лица их были не только ужасными, но и могли в какой‑то степени выражать чувства.

Что‑то вроде отчаяния выражалось на их металлопластиковых лицах.

— Мы такие, как ты видишь! — ответил один из них.

— Простите, — сказал я, — но мне кажется, что в своем обличии вы весьма совершенны.

— А в твоем?

По выражению моего лица он прочел, что я не понял, о чем идет речь, поэтому повторил:

— Если бы мы принадлежали к твоему роду, как бы ты нас тогда оценил?

— Но вы же не принадлежите к нему, — возразил я. — Так ведь?

Но я уже догадался, кто они такие, поскольку больше не касался этой темы.

Мы двинулись дальше.

— Ты мужчина, — сказал один из них, не то утверждая, не то спрашивая.

Я кивнул.

— Зачем ты здесь?

— Вы похитили Лучистую Сим. Она была моей спутницей.

— Она не человек.

— А мне показалось наоборот.

— Ты ошибался.

Во время этого разговора мы шли по длинному коридору со множеством поворотов. Вначале мы проходили мимо окон, но вскоре оказались в глубине здания, поэтому единственным источником света являлись вмонтированные в стены светильники, такие же, как я видел на улицах.

— Теперь их будет двое, — услышал я за спиной.

В этот момент мы вошли в огромное, погруженное в полумрак помещение, пол которого был устлан алым атласом. На тянувшемся вдоль стен возвышении стояли кресла, пустые, за исключением одного напротив входа. В этом кресле сидел человек, державший в руке такую же рогатую палку, как и у меня. Сим была прикована цепью к его креслу. Когда он встал и сделал несколько шагов ко мне, я увидел, что это карлик, к тому же очень толстый.

Существа, сопровождавшие меня, пали ниц.

Опершись о свой жезл, он внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Ты ранен?

— Да.

— Почему вы не помогли ему? — закричал он сопровождавшим меня существам. — Он ранен! Вы что, не знаете, что он может от этого умереть?

— Но ведь он ходит, — поднял голову один из полулюдей. — Если за ним будет хороший уход, он выживет.

— Умрет… — заворчал карлик.

Сим бросила на меня отчаянный взгляд. Видимо, они действительно не считали ее за человека, поскольку цепь, удерживавшая ее возле кресла, туго сжимала ей шею.

— Возьмите его, — приказал карлик, — позаботьтесь о нем и сообщите мне, умрет он или выживет.

Я сказал, что если должен куда‑то идти, то мне нужно взять с собой Сим.

Вначале он не соглашался, и я уже было подумал, что карлик не уступит, когда он внезапно повернулся и дотронулся до ошейника Сим.

Цепь распалась, Сим подбежала ко мне, обняла и прижалась к моей груди. Я спросил, что они ей делали.

— Ничего, — ответила она, — но они отобрали мою одежду. Нужно найти ее, иначе я замерзну. Ты ранен? Чем?

— Не знаю. Это произошло во время твоего похищения.

— Идем! — приказал один из полулюдей. — Мы позаботимся о тебе. Ты выздоровеешь.

Я поинтересовался, что они намерены делать.

— Мы починим твое тело. Некоторые его части повреждены. Одно легкое ни на что не годится. Мы дадим тебе новое, лучше и прочнее.

— И когда вы замените все это, я буду выглядеть так же, как вы? Почему же тогда вы радовались и уважали мою целостность и полноту?

Странное лицо искривилось в каком‑то подобии ухмылки.

— Ты думаешь, именно таким образом мы стали теми, чем являемся сейчас? Ничего подобного!

— Я слушала, как они разговаривали, — вмешалась Сим. — Раньше их было очень мало, поэтому они поделили свои тела и заменили недостающие части металлом.

— Интересная мысль. Но это тоже неверно.

— Вы ничего не знаете! — крикнул карлик. Он с ногами уселся в кресло. — Вы напоминаете мне детей, которые пришли в театр за минуту до окончания спектакля. Вы видите людей, слышите музыку, являетесь свидетелями событий, которые не понимаете, и совершенно не представляете себе, является представление комедией или трагедией, и кто эти люди — публика или, быть может, актеры?

Когда он заговорил, все существа, за исключением того, что разговаривало с ним перед этим, пали ниц на пол. Наш собеседник кивнул нам и мы двинулись за ним. Я поинтересовался, почему все оказывают такие почести карлику.

— Он человек! — ответило существо. — До твоего прихода мы считали, что он последний.

— В таком случае, вы должны поинтересоваться, откуда я пришел. Может, там еще много таких, как я, мужчин, женщин и детей, живущих где‑то далеко от вас.

— Это правда?

— Нет, — вынужден был признать я и сразу же почувствовал себя очень глупо.

— Почему же тогда это должно интересовать нас? Откуда ты пришел, если не от других людей?

— Не знаю. Не помню. Несколько дней назад виггики нашли меня без памяти на снегу. Я знаю только это.

Получеловек удивленно поглядел на меня.

— Я ничего не помню, — продолжал я. — Однако, что‑то осталось во мне. Я знаю названия многих предметов, которых никогда даже не видел, начинаю вдруг о чем‑то думать, что‑то ищу, а потом сознаю, что никогда ничем таким не обладал, что какие‑то «полки», «шкафчики» или «ящички», которые непонятно как появились в моей памяти, вообще не существуют. Иногда я думаю о других людях, но они тоже не существуют.

— Так ты не знаешь, откуда произошел? — спросил получеловек. — Могу объяснить тебе это. Где‑то далеко отсюда среди гор лежит долина. Там ты родился среди людей, которые помнили прошлые годы и то могущество, коим обладал человек. Там ты воспитывался, но однажды другие куда‑то исчезли, и в какой‑то момент ты понял, что остался один. Можно представить, что ты был единственный ребенок в той колонии, и когда постепенно начали умирать взрослые, ты уже знал, что, когда уйдет последний из них, останешься один среди зверей, копающихся в земле в поисках кореньев или жадно пьющих теплую кровь. Когда же настал этот день, разум отказался повиноваться тебе и вышел из‑под контроля. И ты пошел как можно дальше от погасшего очага. Вскоре тебя нашли виггики и сейчас ты счастлив, поскольку не улавливаешь разницы между собой и животными. Но мы вылечим тебя, ты снова станешь собой.

— Я знаю, что вы не виггики, не памигаки и не соплеменники Сим. Однако…

— Они стоят не больше, чем пыль на твоих сапогах. Посмотри на существо, которое стоит рядом с тобой. Если бы я захотел убить ее, то мог бы сделать это просто так, ради удовольствия.

— Возможно, — согласился я. — Конечно, мог бы. Но учти, у меня есть кое‑что, принадлежащее ей.

С этими словами я распутал петлю и отдал Сим магическую палку.

— Я говорил о моральном праве, а не о реальных возможностях!

Мы свернули в узкий темный коридор и спустились по ступенькам.

— Если бы ты или Владыка захотели уничтожить ее, в этом не было бы ничего плохого. Ты знаешь, как пользоваться палкой, которую несешь? Малейшее прикосновение в рогам — и смерть.

— Если ты надеешься таким образом убить Сим, тебя ждет сильное разочарование.

* * *

— Это вообще не похоже на место, где лечат, — заметила Сим.

Я вынужден был согласиться с этим.

Светильники едва тлели и были подвешены так далеко друг от друга, что я видел лишь серые пятна на лице Сим и фосфоресцирующий блеск существа, которое вело нас.

— Есть разные способы лечения, — ответил наш проводник. Физические, мысленные, духовные…

Внезапно он сделал шаг назад, я услышал скрип открывающейся, потом внезапно захлопнувшейся двери.

В этот момент с вспыхнул яркий свет. Судя по размерам и форме, помещение, в котором нас заперли, находилось непосредственно под тронным залом карлика. Единственное различие заключалось в том, что здесь не было возвышения, не было полированных кресел и пол ничем не отличался от улиц города.

Раздался приглушенный стук, словно кто‑то щелкнул дверной задвижкой. Сим прижалась ко мне.

— Они послали кого‑то убить нас, — прошептала она.

Одна из трех дверей, находившихся на противоположной стороне, широко распахнулась.

Мужчина, который вошел в зал, может, был не такой большой, как нашвонк, но все же был вынужден низко наклониться, чтобы не удариться головой о косяк. У него была спутанная желтая борода и всклокоченные волосы, торчавшие во все стороны, создавая впечатление, что голова настолько велика, что едва держится на плечах, хотя они были вдвое шире моих.

Но не это прежде всего привлекло мое внимание. Глаза его были огромны и желты, как куски золота. Потом я обратил внимание на его движения. Сим очень хорошенькая и все ее движения грациозны, но рядом с ним она выглядит гротескной.

Я понял, кто это, еще до того, как она произнесла его имя.

— Кетин! — Сим подняла оружие и отступила, заняв позицию для нанесения удара, упираясь спиной в стену.

— Да, я — Кетин! — ответил бородач.

Голос его напоминал рокот дальней бури. Он схватился за ручку закрытой двери, находившейся рядом с той, через которую он вошел, и дернул несколько раз.

Мускулы, которые напряглись у него на спине, напомнили мне выглаженные ветром скалы.

Конечно же, я боялся, но в определенном смысле не испытывал страха. Просто сильнее, чем до сих пор, я ощущал свою физическую слабость и знал, что Кетин был бы для меня смертельно опасным противником, одновременно чувствуя, что Сим ошибалась, говоря: «Кто‑то пришел убить нас».

— Бесполезно, приятель, — сказал я. — Я уверен, что мы хорошо заперты.

— И я так думаю, — сказал Кетин и повернулся ко мне. — Ты знаешь это место?

— Нет, но кое‑что понимаю.

Это удивило его. Я заметил, как по его лицу промелькнула тень сомнения.

— Кто ты? — спросил он и сам же ответил: — Это ты ищешь Большие Сани.

— Я преследую их.

— Я узнал о тебе перед тем, как меня поймали. Мой приятель — он был у меня вот так, под рукой, пока я не убил его, предварительно пощекотав, чтобы узнать, что нового слышно на свете — признался мне, что видел тебя однажды ночью в лагере своих подданных. Я могу убить тебя так же, как убил его, если ты сразу расскажешь мне, как выбраться отсюда. Иначе я буду долго играть с тобой, пока не надоест.

— Ты не можешь убить меня, Кетин.

Он улыбнулся и направился к нам.

— Подожди минутку и выслушай меня. Нас заперли здесь именно для того, чтобы убить тебя. Конечно, в честном, открытом бою я никогда бы не смог этого сделать, но палка, что ты видишь у меня, имеет опасное свойство, которого даже я не понимаю. Если ты нападешь на меня, я буду вынужден обороняться. Я убью тебя и должен буду ощутить гордость, начать думать о таких, как ты или Сим, как о чем‑то худшем, низшем, чем я.

— Да, у тебя было бы право гордиться, если бы тебе удалось убить меня, — кивнул Кетин.

— Но не больше, чем я горжусь сейчас тем, что не буду драться с тобой. Мне кажется, я знаю, как убежать отсюда. Посмотри наверх. Потолок в полумраке, но я думаю, у тебя более зоркие глаза. Что ты там видишь?

— Балку, поддерживающую потолок.

— Там должна быть дверь, которая открывается вниз.

— Не вижу. — Кетин немного передвинулся с задранной вверх головой. — Где она?

— Почему ты думаешь, что там должна быть дверь? — спросила Сим. Она тоже смотрела вверх.

— Должна быть. Помещение находится непосредственно под тронным залом. Тот, кто придумал все это, должен обеспечить себе какой‑нибудь простой и быстрый способ сбрасывать сюда своих врагов. А здесь их уже поджидал Кетин. В конце концов, это как раз свойственно дворцу, построенному, скорее всего, без всяких планов, из материалов, собранных в полуразвалившихся башнях.

— Но почему же тогда нас не сбросили сюда?

— Этого я пока не знаю. Механизм открывания двери наверняка вмонтирован в подлокотники кресла карлика. Все это создано по его приказанию, но мы‑то оказались здесь, скорее всего, не по его воле. Он ведь отлично знал, что этим жезлом я могу прикончить Кетина. Кстати, карлик был очень жесток к тебе?

— Иногда, — пожала плечами Сим. — Но не так, как я думала, и не так, как это делал Ловец Рыб…

— Вон! — внезапно загремел Кетин, взметнув вверх руку.

Он подошел ко мне и, хотя я увидел, что он даже больше, чем мне показалось сначала, страха во мне не было.

— Я вижу, — сказал он.

Изловчившись, он подпрыгнул, повиснув на поддерживающей потолок балке.

— А я и не заметила ее, — призналась Сим, — хотя каждый должен ее заметить, расположенную почти в самом центре потолка.

— Да, она должна находиться именно там. Карлику нужно избавляться от людей, стоящих прямо перед его троном. Он ведь отлично знал, что такие, как ты, Кетин или виггики в закрытых помещениях всегда жмутся к стенам. Вспомни, как устраиваются погони, как двигаются люди различных племен по дороге, проложенной Большими Санями. Они держатся края, стараются все видеть и вместе с тем быть невидимыми. Они хотят обязательно иметь возле себя стенку, о которую можно опереться во время нападения.

— Однако, ты всегда выходишь на середину! — возразила Сим. — Это меня очень беспокоит. Поведением ты походишь на карлика Мантра, а не на нас. Все время, что он держал меня возле себя, я не раз замечала, что он никогда не становится у стены.

Вверху раздался треск, дверь раскрылась и Кетин, несмотря на свои внушительные размеры, молниеносно пролез в отверстие.

Тут же раздался чей‑то вопль.

— Мы не сможем взобраться туда, — сказала Сим и поглядела на льющийся из раскрытой двери свет. — Сомневаюсь, что Кетин вернется за нами.

Если бы не рана в боку, не было бы никаких проблем. Однако, сейчас, хотя я старался изо всех сил, мне едва удалось ухватиться за край руками, затем раскачаться и перебросить одну ногу, но втянуть все тело я никак не мог. Я чувствовал, что рана начала кровоточить. Постепенно нарастала боль.

В этот момент появился Кетин и, схватив меня за пояс комбинезона, одним махом втащил к себе.

Помещение было пустым, только на полу хаотичными, конвульсивными движениями пытались ползать четыре каких‑то крабоподобных существа. Приглядевшись внимательнее, я понял, что это остатки двух минов, разорванных Кетином пополам. В их механических телах все еще сохранялась жизнь.

Великан метался по залу, словно надеялся отыскать кого‑то, спрятавшегося за креслами. Когда мне удалось набрать воздуха в легкие, я сказал ему, что помню дорогу, по которой нас привели в помещение, расположенное внизу, поэтому намерен сейчас отправиться туда, чтобы вывести Сим.

— Не нужно, — махнул рукой Кетин и скрылся в двери в полу.

Через мгновение он снова показался из люка с зажатой под мышкой Сим.

Она выглядела сильно испуганной, но все равно сжимала свою палку и мой рогатый жезл.

— Теперь можем идти, — сообщил Кетин.

— Нам нужна одежда, — возразила Сим. — Мы должны отыскать ее.

— Без одежды она будет неважно чувствовать себя наверху, обратился я к Кетину. — Она может замерзнуть.

— Я тоже, — ухмыльнулся великан.

Только сейчас я обратил внимание, что гигант был почти обнажен.

Я, правда, не знал, во что он был одет, но, насколько помнил, на его жене были какие‑то засаленные меха.

Свернув в первый от края коридор, но не пройдя и двадцати метров, мы выдержали первую атаку.

Какой‑то предмет, очевидно, такой же, что ранил меня, пролетел между моей головой и Кетином и с треском вонзился в стену. Не обращая на него никакого внимания, великан хотел идти дальше, но я удержал его, предупредив, что он может быть убит.

— Я никого здесь не боюсь! — гордо произнес Кетин.

— Отлично, — поддержал его я, — но я боюсь за себя и Сим. В конце концов, они убьют нас, если тебя не станет. К тому же, какая им разница, боимся мы или нет? Возвращаемся!

— Но как же наша одежда? — запротестовала Сим. — Мы не можем выйти наружу. Это будет верная смерть!

— За стенами этого дворца целый город. Там тепло и мы наверняка сможем найти что‑нибудь из одежды.

Мне удалось убедить их, и мы опять оказались в тронном зале.

На этот раз мы двинулись по коридору, по которому меня недавно привели сюда.

В какой‑то момент я стал опасаться, что ошибся в направлении, но вскоре почувствовал на лице свежий ветерок, и вот мы уже стояли среди гордо возвышавшихся скелетов башен.

Мины не преследовали нас.

Несколько часов мы шли вдоль шеренги неподвижных механизмов.

Я уже устал задавать себе вопрос: где же строители этого города?

Где‑то же должны быть комфортабельные жилища, комнаты для еды, для сна и развлечений. Мы же видели только ряды металлических чудовищ.

Наконец, я понял, что этот «город» — буду называть это место так, как уже привык — был ничем иным, как огромным складским комплексом, спрятанным под землей с целью защитить ценных роботов от влияния погоды.

Строители, кем бы они ни были, жили на поверхности и погибли много лет назад.

Приспособление, к которому привел меня колесник, должно было обеспечивать продуктами строивших город рабочих… нет, вернее, хозяев, поскольку рабочими были их машины.

Я осмыслил все это вблизи того места, где встретил Колесника.

Сказав Кетину и Сим, чтобы они следовали за мной, я пошел туда.

Колесник стоял так же, как я оставил его.

Может, он и узнал меня, поскольку его голова повернулась в нашу сторону и через мгновение мне показалось, что в его слепых глазах, направленных на меня и бывших только горящими огоньками, я увидел что‑то вроде радости от новой встречи, но, ясное дело, это было только иллюзией.

Когда я спросил, сделает ли он то, о чем я попрошу, он дотронулся своей огромной металлической лапой до подбородка.

Я попросил его поискать в городе другие действующие машины.

Он отыскал две.

У одной не было ни рук, ни ног — только длинное гибкое тело и трехметровые челюсти.

Она двигалась, как змея, и я назвал ее Драконом.

У другой было шесть ног, при ходьбе она поочередно передвигала сразу по три.

Еще у нее было четыре руки — две побольше, а две совсем маленькие.

Я назвал ее Жуком.

Все вместе мы вернулись во дворец карлика.

Я надеялся застать там готовых к бою минов, но мои надежды не оправдались.

Объяснив машинам, что такое одежда, я приказал им найти теплые вещи Сим и Кетина, начав разрушать дворец до тех пор, пока они не отыщутся.

Я думал, что машины будут действовать независимо, однако, они начали сотрудничать, словно каким‑то невероятным образом могли общаться друг с другом.

Дракон стаскивал своей огромной пастью вниз части постройки. Колесник отволакивал их в сторону, а Жук уносил куски камня и металла, увеличивая или уменьшая длину своих рук в зависимости от потребности.

В воздухе носилась пыль, которую я впервые увидел с момента моего пребывания в пещере. Вместе с ней воздух наполнился каким‑то странным кислым запахом.

Когда четверть постройки уже лежала в руинах, появились мины.

Некоторые были вооружены, но не стреляли ни по машинам, ни по нам.

Какое‑то время они просто стояли и смотрели, как разрушается их обиталище, наконец, один из них не выдержал — это был тот, что провожал меня и Сим в помещение под тронным залом — и подошел к нам.

Когда расстояние между нами сократилось до пяти метров, он остановился и, положив на землю напоминающее вилы оружие, произнес:

— Останови их, человек.

Я ответил, чтобы он сам остановил их, если сможет.

— Нет, этого мы не можем. Мы уже говорили им, но они не слышат нас. Если же мы попытаемся помешать им, они ответят огнем. Почему ты не остановишь их? Что тебе нужно?

— Наша одежда, — ответила за меня Сим. — Как только вы отдадите ее нам, мы сможем уйти наверх, в наш мир, а вы останетесь в этом склепе, который является вашим миром.

— Ты получишь их одежду, человек. Прикажи машинам остановиться.

Сим взглянула на меня, но я промолчал.

— Сделай это! Они сейчас же должны остановиться! — повысил голос получеловек‑полумашина.

— А когда мы оставим в покое ваши развалины, вы снова попытаетесь убить нас?

— Зачем нам вас убивать, если вы и так уйдете? Кроме того, вы всегда успеете опять запустить их. Я оставлю свое оружие в знак наших мирных намерений, остальные положат свое на пол.

Я приказал Кетину уничтожить оружие, что тот и сделал, сломав его резким движением рук.

— Я отправляюсь за вашей одеждой, — сказал мин, — а потом вы остановите машины.

Он ушел, не дожидаясь моего ответа.

Вскоре он вернулся.

Он бежал, как машина, но в его блестящих, лишенных выражения глазах я прочитал, что этими, идеально ровно отмерявшими расстояние ногами управляет человек.

Он опять остановился в пяти метрах от меня и бросил на пол кучу мехов, словно они жгли ему руки.

Сим и Кетин тотчас начали одеваться.

— Теперь твой черед. Останови машины, — потребовал мин.

Я покачал головой.

— Но ты же обещал!

Я объяснил ему, что ничего подобного не говорил.

Тогда он указал на Сим.

— Она так сказала! Я отдал вашу одежду, остановите машины и возвращайтесь к себе наверх!

— Она не человек, а зверь! — рассмеялся я. — Ее слова ничто для нее самой, а для меня тем более.

Он повернулся и вместе с остальными исчез в глубине дворца.

— Ты обманул их?

Я кивнул головой.

— Не думаю, что Мантра позволит тебе это, — сказала она.

Она оказалась права.

Не прошло и трех минут, как я увидел карлика, шедшего через руины, поддерживаемого тремя минами.

Колесник двинулся прямо к нему.

Я подумал, что Мантра испугается, но он что‑то крикнул, чего я не расслышал в шуме, создаваемом Драконом и Жуком, и Колесник тут же остановился, бросив на землю тяжелый камень, который держал в лапах.

Карлик опять крикнул и остановился Жук, а голова Дракона бессильно повисла.

Я не представлял, как пользоваться своим оружием, но все же вышел ему навстречу.

— Остались только мы двое! — крикнул он, увидев меня. — Ты не должен разрушать этот дом!

— Не нужно было пытаться убить меня в нем.

— Ты имеешь в виду безмозглого великана? Это все мой советник, а не я. Кроме того, ты легко мог справиться с ним, и мы считали, что ты так и поступишь. Поэтому ни о каком убийстве не может быть и речи.

— То, что случилось, случилось.

— Не произошло ничего такого, чего нельзя было бы исправить. Отошли своих зверей назад. Пускай отправляются наверх. Мои слуги и эти машины легко восстановят разрушенную часть и, может, тогда… — Его голос сорвался.

На толстом, косоглазом лице трудно было различить чувства, отражавшие его мысли.

Это могла быть и надежда, и отчаяние.

— Тогда? — переспросил я. — Что тогда должно произойти?

— Может, когда‑нибудь мои слуги найдут, наконец, для меня — а значит, и для тебя — настоящую женщину. Для этого я и посылаю их наверх. Но звери становятся все более похожими на нас, поэтому слуги ошибаются, чего могли бы и не делать, имея возможность сравнивать мозговое излучение этих существ с моим.

— Мне кажется, ты не только это хотел сказать, — ответил я.

Не знаю, откуда пришла эта уверенность, но это было правдой.

Его толстое, широкое лицо стало жестоким.

— Я убью тебя, если ты будешь насмехаться надо мной, — взвизгнул он.

— Я уже давно вообще не смеюсь.

— Когда‑нибудь люди вернутся в этот мир и найдут нас. Но перед этим мы уничтожим всех зверей, как уже было когда‑то, и построим новые, достигающие звезд города.

— Понятно, — кивнул я. — Но позволь нам уйти отсюда. Улыбнувшись, я добавил: — Мы предоставляем тебе право самому участвовать в этом.

Не знаю, что ударило ему в голову, во всяком случае, я был поражен тем, что он все‑таки решился напасть. Может быть, он не верил в исполнение своих мечтаний, но мне кажется, сильное влияние на его решение оказало то, что я, сняв верхнюю часть комбинезона, завязал рукава на поясе.

Очевидно, он решил, что я, как представитель людей с Больших Саней, представитель тех, кого он так ждал, хочу оставить его здесь одного, что мы отказываемся от него, не желая претворять в жизнь его мечты.

Какова бы ни была причина, резким движением он ткнул рогатый жезл в меня. Я непроизвольно заслонился своим оружием, чувствуя, как оно оживает в руке.

Я снова ощутил, что держу в руке тонкое, мускулистое тело какого‑то существа.

Оно обвилось вокруг жезла карлика, и они стали вместе расти, бодаясь при этом вытянутыми рогами.

Я уже говорил, что жезл был холодным, теперь он стал еще холоднее, гораздо холоднее льда, однако, я понял, что дело не в температуре, а в чем‑то другом: оттенок энергии, эффект которого можно различить по пронзительному холоду.

Жезл карлика, возможно, потому что был длиннее — начал загибаться назад.

Я посмотрел в лицо Мантры и увидел, что оно кривится, словно от боли. Он обеими руками сжимал свое оружие, пот капал с его толстого подбородка, но жезл все сильнее гнулся в его сторону.

Одновременно я ощущал, что сил у меня остается все меньше.

Казалось, моя жизненная энергия быстрым потоком перетекает через руки в рогатый жезл.

Вскоре антенны оружия были возле лица карлика.

Внезапно рогатая голова моего жезла отклонилась назад и тут же изо всей силы ударила карлика. Тонкие антенны пробили его тело насквозь.

Когда он умирал, я почувствовал огромное удовлетворение и секундный прилив какой‑то энергии.

Тем не менее, я едва держался на ногах от слабости.

Я не обсуждал поединок с Сим и Кетином, но вечером, когда мы остановились на ночлег, они первые заговорили о поединке.

Оказалось, они видели другие, совсем не то, что я.

Оба утверждали, что он попросту направил свой жезл на меня, а я свой — на него, и через мгновение он упал мертвый.

Не знаю, что и подумать об этом, хотя даже во время сражения мне казалось, что оно ведется вне окружающего нас мира.

Мы покинули город сразу же после гибели карлика.

Мин, которого карлик считал своим советником, пришел ко мне и спросил, намерены ли мы уничтожить дворец полностью.

У меня не было сил выдавить из себя хотя бы слово, поэтому ему ответила Сим, что таких намерений нет.

— Собственно, это уже не имеет особого значения, — пожал плечами мин. — Из того, что осталось, мы соорудим мавзолей для Мантры.

Кетин хотел как можно скорее выйти на поверхность и пристал ко мне, чтобы я показал дорогу.

Однако, первым делом я решил заняться машинами.

Когда, наконец, мы двинулись в путь, они последовали за нами.

Я протащился с полкилометра, и силы окончательно покинули мое ослабевшее тело.

Колесник взял меня в огромные лапы и посадил наверх, как тогда, когда я попросил его проводить меня к тележке с едой.

Здесь разместились бы и Кетин с Сим, но они были очень напуганы и не могли решиться на столь смелый поступок.

За короткое время мы подошли к границе города.

В какой‑то момент дома и освещавшие их огни остались за нашей спиной и мы очутились на дне пещеры.

Машины громко ревели, взбираясь на кучи обломков.

Кетин и Сим карабкались следом, едва поспевая за нами.

Стальные спины машин срезали с потолка густой лес сталактитов и наше продвижение сопровождалось многократным эхо от грохота и треска ломавшихся кристаллов.

Внезапно стало очень холодно и с первым порывом свежего воздуха я почувствовал характерный запах снега.

Пришлось натянуть комбинезон.

Мы миновали еще поворот и увидели отверстие, а за ним белое пространство.

Я опасался, что мы выйдем наружу ночью, но, к счастью, время было около полудня.

Сим и Кетин стремились как можно скорее уйти от пещеры, но я убедил их, что нужно немного задержаться, чтобы дать время машинам завалить вход.

Спустя несколько минут отверстие исчезло, заваленной тоннами камня и обломков скал. Зная энергию и умение минов, я был уверен, что рано или поздно им все же удастся выбраться наружу, но какое‑то время они не смогут беспокоить нас.

Когда все было закончено, солнце оставило за собой три четверти отмеренного дневного пути.

Я сказал Сим и Кетину, что намерен и дальше преследовать Большие Сани.

Я старался объяснить им, что это мое собственное решение, касающееся только меня одного, что они совершенно не обязаны сопровождать меня.

Сим тут же ответила, что последует за мной, куда бы я ни пошел. Кетин же заявил, что у него другие планы, но он останется с нами до тех пор, пока ему не удастся раздобыть для нас какой‑нибудь еды.

Я показал белые питательные кубики, которые нашел в пещере, но он, кажется, не понял, для чего они служат.

Это все, что произошло за сегодня.

Это самый длинный день, о которых я до сих пор рассказывал.

Не буду прослушивать сказанное, поскольку опасаюсь, что исчерпается энергия моего устройства.

Сегодня мне удалось, наконец, понять, для чего оно служит — не только для запоминания моих слов и их повторения.

Я знаю, что вы, на Больших Санях, слышите меня сейчас!

Когда становится тихо и не слышно ничего, кроме треска сгоревших поленьев, ровного дыхания Сим и тяжелых вздохов Кетина, мне кажется, что я слышу вас.

Я не знаю, почему вы не хотите говорить со мной, но отлично знаю, что вы существуете!

ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ

Это был плохой день, хотя, может, и не совсем.

Начался он с того, что ночью мне приснилось, будто Сим опять похитили. Может быть, потому что я спал на морозе?

Во сне мины опять пришли и их снарядик попал мне в то же самое место, что и в первый раз, однако, боль была еще сильнее.

Я лежал на снегу и думал, что все начинается сначала и теперь Большие Сани еще больше удалятся от меня.

Но это был только сон.

Утром перестал двигаться Жук. Скорее всего, его убил холод.

Колесник сказал, что его можно спасти, если накормить какой‑то энергией, но что это такое — я не понял.

Я впервые увидел, как плачет Сим.

Колесник объяснил ей, что Жук не умер, что его можно поправить, что он опять сможет двигаться, как только проснется, но она ему не поверила. Откровенно говоря, она была права, потому что кто появится здесь с инструментами, чтобы исправить его?

Дальше мы продолжали путь с Колесником и Драконом.

Я ехал на Колеснике, но его металлическая поверхность была такая холодная, что пришлось остановиться и насобирать веток, чтобы подложить их под зад.

Через несколько часов мы вышли на след Больших Саней.

Он был припорошен снегом, но все еще хорошо виден.

Машины пошли быстрее, чем когда мы были вынуждены форсировать снежную целину.

Кетин покинул нас, заявив, что уходит на охоту и если мы будем идти по следу, то он легко отыщет нас.

Он вернулся только вечером, притащив тело молодой женщины неизвестного мне племени.

Она выше нас, со смуглой кожей и, должно быть, была очень красива, пока Кетин не свернул ей шею.

Кетин не захотел ее есть, говоря, что она предназначена для нас, а поскольку мы с Сим уже поужинали, тело привязали к спине Дракона.

Кетин объявил, что покинет нас завтра утром.

На этом я заканчиваю, добавив, что порванный вампирами комбинезон доставляет мне большие неудобства. Холод, проникающий в дыры, охлаждает все тело.

Я обмотал рваные места остатками паруса с саней Рваного Ножа, но это не очень‑то помогло. Может, поэтому рана в боку болит еще сильнее.

ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ

Собственно, рассказывать не о чем.

Весь день двигались по дороге.

След Саней не очень свежий.

Кетин ушел еще с утра.

Я очень устал, но заставил себя пройти несколько сот метров, чтобы согреться.

Около полудня я услышал песнь виггиков.

Наверняка, это какое‑то другое племя, но песнь та же самая.

Она напомнила мне об охоте на нашвонка, и я решил проверить, смогу ли бежать по снегу, не проваливаясь.

Не смог, так как не набрал нужную скорость.

Может, когда‑нибудь это и удастся.

Вечером Колесник наломал веток для костра. Сим взяла мой нож и отрезала кусок бедра женщины, которую добыл для нас Кетин, но я только выпил немного воды с растворенным в ней кубиком из пещеры.

Сим была в восторге от моего ножа — как легко он режет замороженное мясо!

Она думает, что я, наверное, расстроен, и старается развеселить меня, но я просто очень устал.

ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ

На протяжении нескольких часов мы потеряли и Колесника, и Дракона.

Первым остановился Колесник, а через несколько минут Дракон.

Уже некому было сказать нам, что можно сделать.

Мы перепробовали все, что делали раньше для Жука, но все напрасно.

Колесник был хорошим товарищем и нам будет очень его не хватать.

Мы вырезали лучшие куски мяса со спины убитой Кетином женщины и двинулись дальше пешком.

Это мясо для Сим, поскольку никакие силы не смогут заставить меня проглотить хоть кусок.

В сумерках, когда мы решали, идти дальше или остановиться, к нам вышел памигак.

Вначале я не узнал его, а потом оказалось, что это Белое Яблоко.

Он болтал, как сумасшедший, и я было подумал, он радуется, что наконец‑то ему удалось найти людей, так как несколько последних ночей он провел совершенно один, что было крайне неприятно.

Он говорил, что слышал о нас.

Оказывается, нас видела масса народа, но они боялись подойти поближе.

Идут слухи, что с нами жуткие чудовища.

Я спросил Белое Яблоко, видел ли он их.

Памигак рассмеялся и сказал, что нет, потом начал хвалиться, что не верит в такие байки.

Он должен был пройти мимо засыпанных снегом Колесника и Дракона, даже не подозревая, что там, в сугробах.

Сомневаюсь, что он мог бы представить себе что‑то такое, если бы увидел их в движении.

Я спросил, что ему нужно так далеко от племени.

Он ответил, что хочет кое о чем расспросить людей с Больших Саней.

Сейчас оба уже заснули.

Белое Яблоко тихонько храпит, но я все равно услышу, если кто‑то появится за пределами круга, освещенного нашим костром.

Все время я держу под рукой рогатый жезл.

Я слышу и ваше дыхание, хотя вы далеко на Больших Санях.

Я начинаю подозревать, почему вы молчите.

Может, это какое‑то испытание?

Может, если я выдержу его, вы тогда отзоветесь?

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

Не знаю, почему отсчет дней должен иметь для меня какое‑то особенное значение, но это именно так.

Меня преследуют жуткие сны.

Я убил одного из минов магической палкой Сим и они объявили меня своим королем.

Я убивал этого мина раз за разом, яд с колючек смешивался с его кровью, однако, он упрямо не хотел умирать, повторяя, что хочет стать моим рабом и выполнять все мои приказы.

Меня охватило какое‑то странное возбуждение и одновременно стыд из‑за того, что я убил кого‑то лишь потому, что он захотел стать моим товарищем.

Одновременно я желал, чтобы он умер как можно быстрее и никто бы не узнал, что я виновник его смерти.

Проснулся я весь в поту и на сильном морозе было неприятно ощущать, как на спине образовывается тоненькая корочка льда.

Больше заснуть не удалось.

Когда рассвело, я отправился на поиски следов существа, которое шумело ночью.

Метрах в пятнадцати от костра я наткнулся на следы.

Они принадлежали человеку, который по неизвестной причине делал шаги разной длины.

Сегодня мы прошли немного.

Я был очень слаб.

Хорошо, если километров десять, но боюсь, что гораздо меньше.

Ваш след становится все более неразличимым, значит, вы двигаетесь гораздо быстрее нас.

Вечером я сказал Сим и Белому Яблоку, чтобы дальше они шли без меня, однако, они и слышать об этом не хотят.

Вчера Белое Яблоко съел почти весь запас мяса, но сегодня собрал много съедобных растений, и я добавил их в ужин, состоящий из бульона из кубика.

* * *

Ты думаешь, что я сплю, но это не так. Я слышу все, что ты говоришь.

Я знаю, что ты говоришь в черное ухо и оно потом повторяет твои слова.

Сейчас ты спишь, и я скажу тебе кое‑что. Когда ты проснешься и не найдешь меня, то может, прослушаешь мои слова или ухо само заговорит с тобой моим голосом.

Я люблю тебя, но не могу любить, как мужа, поэтому должна уйти. Если бы твое сердце билось в груди Ловца Рыбы, мы могли бы счастливо жить на берегу реки.

Я знаю, ты хочешь догнать Большие Сани. Когда‑то ты пригласил меня с собой — помнишь ли ты еще это? — но мне казалось, что мне это больше нужно, чем тебе. Тогда мне казалось, что погоня займет не больше, чем один‑два дня.

Теперь я знаю, что наши шансы невелики, так как след становится все более незаметным. Вскоре мы достигнем совершенно чужих земель, а когда след за нами исчезнет, я не смогу вернуться к озерам и рекам, которые знаю.

Поэтому я ухожу. Если бы я была уверена, что ты пойдешь со мной, то выжидала бы до твоего выздоровления, но я знаю, что это невозможно. Я люблю тебя и не могу больше оставаться. Я бы очень хотела, чтобы мы могли всегда быть вместе.

ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ

Сим ушла. Сперва я подумал, что ее опять украли, но на снегу не было других следов, кроме ее собственных. Мы шли по ним примерно с полкилометра, потом обнаружили, что их пересек след человека, который все время крутился возле нашего лагеря.

Да, забыл сказать! Сим забрала с собой свою магическую палку.

Прощай, Сим!

Мне снова приснилось, что я убил Мантру.

До сих пор я думал, что моя слабость вызвана раной и холодом, но теперь мне кажется, что это не так. Мне не хватает сил, что отнял у меня рогатый жезл.

Мантра пользовался своим с детства и поэтому остался карликом. Я, конечно, уже не стану маленьким, но пожалуй, мне больше не удастся распрямить плечи и выпятить грудь.

Уже поздно, далеко за полночь. Мы проговорили весь вечер, стоя планы на будущее.

Белое Яблоко уже спал, а я все еще что‑то шептал вам в черное ухо, когда внезапно в кругу света оказался Кривая Нога. На удивление, появление его щуплой фигуры принесло огромную радость, словно я лишь вчера покинул лагерь виггиков. Я почувствовал себя так, словно вернулся домой, или, точнее, часть дома пришла ко мне, хотя я никогда не был достаточно близок с Кривой Ногой.

Когда я вспоминаю прошлое, мне кажется, что дорогими для меня были только Красная Клиу и ее сын Длинный Нож. На Кривую Ногу я обратил внимание только тогда, когда его едва не убил нашвонк.

Сейчас он с нами. Он говорит, что преследует Большие Сани уже с неделю. Когда он увидел нас, то сначала стеснялся присоединиться, но теперь преодолел стыд. Он ходит вокруг костра две ночи.

Он видел, как уходила Сим, но не посмел задержать ее. Он говорит, что она плакала. Надеюсь, он не врет.

У Кривой Ноги есть сани. Он знал, что я уехал на санях, поэтому построил себе такие же, чтобы догнать меня. Они больше тех, что я купил у Длинного Ножа за мясо нашвонка, и у них хороший парус.

Мы должны начать двигаться быстрее.

Завтра рано утром мы начнем наш путь, и никто не сомневается в том, что мы догоним Большие Сани в течение четырех‑пяти последующих дней.

ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

Этот день, пожалуй, был самым счастливым днем в моей жизни. Мы выехали еще до рассвета и ехали быстро. Вскакивать и подталкивать сани приходилось не чаще, чем один раз в час. Поскольку дорога завалена большими сугробами, ехать пришлось не по обледеневшей ровной поверхности, а по снежным волнам.

Кривая Нога сидел на руле, натягивая парус, и пел Песнь Преследования, отдавая порой приказы Белому Яблоку, чтобы тот подтолкнул сани. На вид памигак маленький и толстый, но в его теле дремлет огромное количество энергии. Я лежу на носу саней и довольствуюсь приятной ролью пассажира. Иногда приходят мысли, что мне так не хватает Колесника, но через мгновение я вынуждаю себя признаться, что такое скольжение гораздо приятнее, чем езда у него на голове. Вокруг тишина, прерываемая только скрипом полозьев. Мы все время ускоряемся или притормаживаем, и я обычно загадываю, как ведомые твердой рукой Кривой Ноги сани будут преодолевать очередной сугроб.

Должен сказать, что наши сани довольно комфортабельны. На них установлена небольшая кожаная палатка, которая со всех сторон обсыпана снегом, и теперь, когда внутри горит огонь, в ней довольно тепло.

Перед тем, как закончить рассказ, я должен добавить еще кое‑что. Целый день я колебался, рассказать или нет, что я сделал со своим рогатых жезлом? И вот, наконец, пришел к единственному решению рассказать правду. Я специально оставил его где‑то там, в снегу. У Кривой Ноги есть оружие и мой жезл уже не пригодится. Это была последняя вещь, которую я вынес из пещеры, за исключением металлической коробки с белыми кубиками. Теперь их осталось только три.

ДЕНЬ СЕМНАДЦАТЫЙ

Он самый теплый из всех, до сих пор прошедших. Кривая Нога и Белое Яблоко твердят, что такого они еще не видели.

К полудню снег начал таять, но когда мы стали уже опасаться, что дальше сани не пойдут, температура упала и спустя какое‑то время образовалась прочная корочка льда, по которой мы могли развить большую скорость.

Вечером пришлось разделить белые кубики, хотя Кривая Нога и Белое Яблоко вначале противились этому.

Но после нам повезло. Белое Яблоко насобирал растений, а Кривая Нога подбил снежную обезьянку, поэтому в итоге мы устроили роскошный пир.

НЕМНОГО ПОЗЖЕ:

Не могу спать, поэтому выбрался наружу. Было очень светло. Когда я увидел ослепительно сверкающий снег, то даже удивился, что так светло от двух лун, и оказался прав. На небе было что‑то, напоминающее серебристое облако, раскинувшееся от горизонта до горизонта, которое своим блеском затмило все звезды.

ДЕНЬ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

Когда мы проснулись рано утром, температура воздуха поднялась на несколько градусов выше нуля и росла весь день.

Сначала мы тащили сани за собой, но в конце концов, решили их бросить. Я посоветовал Кривой Ноге взять с собой парус, что тот и сделал. Двигались мы медленнее, чем на санях, и, казалось, должны были расстроиться от сознания этого факта, но в целом было не так. Поскольку сани не могли двигаться по растаявшему снегу, тем более этого не могли и Большие Сани, которые значительно тяжелее наших, и тащить их за собой не было никакой возможности.

Поэтому, несмотря на то, что мы шли пешком, Большие Сани уже не удалялись от нас.

Идти по раскисшей земле становилось все тяжелее. Похоже, больше всего достается сейчас Кривой Ноге. Пот заливает ему глаза, он хрипло дышит, приволакивая искалеченную ногу. Он начал рассказывать мне, что с тех пор, как стал калекой, не мог смотреть прямо в глаза своим соплеменникам. Ему вечно казалось, что за его спиной их лица приобретают звериный оскал, только и жаждущий его крови.

Он не мог больше оставаться среди них. Больная нога еще не зажила до конца, но он уже мог достаточно быстро ходить и даже немного бегать.

Сегодня весь день мы шли туда, откуда доносился шум воды. Мои спутники говорят, что уже бывало время, когда снег таял, но это никогда не приходило так внезапно.

Весь день меня преследовала мысль о таинственном серебристом облаке. Я был очарован этой загадкой, так как ничего подобного мне еще не приходилось видеть.

Где‑то под вечер на обрывистом берегу клокотавшей талыми водами реки мы обнаружили развалины. Мало что сохранилось от двух некогда, наверное, высоких башен, но помещения первого этажа одной из них еще кое‑как держались. Когда‑то все это было погребено под снегом, но теперь явилось на свет божий. Что это такое — «свет божий»? Это слово только что само пришло мне на ум. Я не знаю, что оно означает.

Я еле уговорил спутников подойти к развалинам. Еще одна загадка этого мира.

Мы побродили немного по огромным пустым залам с грудами векового мусора на полу, но ничего интересного не нашли. Стал накрапывать дождь и мы решили спрятаться, а заодно и переночевать в одной из комнат, где еще сохранился потолок.

Правда, местами в нем сияли огромные дыры, но это даже к лучшему, поскольку мы отнюдь не собирались задохнуться от дыма костра. Практически все, что мы могли собрать в качестве топлива, было мокрым.

Постелив на полу кожаную палатку, мы молча уселись возле дымного костра, погруженные каждый в свои мысли. Внезапно — свет еще вовсю лился из большого пролома в потолке — я увидел на противоположной стене какие‑то блеклые пятна. Подойдя, я провел ладонью по стене, с удивлением обнаруживая под вековым слоем кое‑где заизвестовавшейся пыли какое‑то мозаичное панно. От неожиданности я растерялся, но уже через мгновение, подхватив с пола кучу листьев, насыпавшихся через дыру в потолке, ожесточенно тер стену, пытаясь рассмотреть, что же там изображено. Посыпавшиеся куски мозаики заставили меня продолжать работу более осторожно.

Через несколько десятков минут, закончив и вытерев стену мокрыми листьями, собранными снаружи, я смог различить кое‑какие фрагменты некогда, наверное, довольно красочных картин.

На одной из них был изображен человек, похожий на меня, стоящий в обнимку с крылатым существом. Нет, это был не вампир из пещеры, а такой же человек, как и я.

На другой мозаике эти же люди смотрели в окно, сидя за громоздким, странным столом, на котором светились разнообразные лампочки. Я сразу подумал, что это лампочки — что означает это слово? — хотя на мозаике это были просто кусочки разноцветного стекла. Из окна открывался вид на черную поверхность, по которой кое‑где были разбросаны белые точки. И наконец, на третьей, хуже всего сохранившейся, можно было различить на том же черном фоне серебристый круг и на некотором удалении от него два маленьких кружка. Ничего больше разобрать мне не удалось. Стало темно.

Мои спутники улеглись спать, словно ничего не произошло, я же никак не мог уснуть, мой разум, потревоженный увиденным, отказывался уходить на покой.

Я вышел наружу и стал смотреть на небо. Серебристое облако продолжало заливать каким‑то нереальным светом пытавшуюся уснуть землю. Внезапно мне пришло в голову, что над ночной стороной планеты рассеяно облако металлической пыли, представлявшееся мне сейчас серебристым облаком. Это ложное солнце было отражением настоящего, лучи которого падали на частички пыли, а потом на землю, заставляя таять снега.

ДЕНЬ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

Весь день мы с трудом продвигались вперед. Я совсем выбился из сил. Больше ничего интересного не произошло.

Вечером я показал Кривой Ноге и Белому Яблоку серебристое облако и постарался объяснить, что это такое. Они были напуганы и изумлены, но не думаю, что хоть что‑то из этого поняли.

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ

Я остался один. Я попытался было утром идти с ними, но уже через несколько часов понял, что не в силах выдерживать такой темп. Я сказал им, чтобы дальше они шли без меня. Белое Яблоко хотел понести меня, но я оказался слишком тяжелым для него. Вместе с Кривой Ногой они сделали из двух жердей и паруса что‑то вроде носилок, но через несколько десятков метров оказалось, что покалеченная нога Кривой Ноги не выдерживает длительных нагрузок.

Тогда они решили остаться со мной, пока я не выздоровею.

Единственное, что мне оставалось, имитировать страх перед ними, ведь виггики убивают своих больных. Конечно, они могли это сделать безо всяких проблем. У меня совершенно не было сил обороняться, и они хорошо знали это.

Я прикинулся, что очень боюсь этого, и им ничего не оставалось делать, как покинуть меня.

Я чувствую себя очень одиноким, но что делать! Не хочу, чтобы из‑за меня они потеряли возможность догнать Большие Сани.

Я ведь не так глуп, чтобы поверить, что когда‑нибудь выздоровею. Может быть, если им удастся догнать Большие Сани, они расскажут экипажу обо мне. Так, по крайней мере, я надеюсь. Сейчас, когда сам я уже наверняка не доберусь туда, это было бы самое прекрасное, чего можно ожидать.

Я убедился, что могу идти не более пяти минут, а потом вынужден долго отдыхать. Иногда я ложусь навзничь и долго наблюдаю отраженное фальшивое солнце.

Озаренный необычным светом мир выглядит очень странно и наполнен звуками, издаваемыми тающим снегом. Маленькие ночные животные, о существовании которых я даже не подозревал, нерешительно крутятся на раскисшем снегу.

Одно несколько минут назад пробежало возле меня. У него большие глаза и почти человеческое лицо. Оно напомнило мне небольшого медвежонка, хотя, если подумать, я не знаю, как, собственно, выглядят настоящие медвежата.

След от Больших Саней идет прямо на запад. Кажется, он не имеет конца.

Внезапно я увидел какое‑то движение на востоке, там, откуда пришел. Сначала я подумал, что это какие‑то сани, но они ведь не могут двигаться по раскисшей земле!

Что бы это ни было, оно двигалось очень быстро и было очень большое для саней.

Может, тепло оживило Колесника?

Нет, это было больше его. Оно напоминало движущуюся гору, а наверху я заметил человеческие фигуры.

Этого мне достаточно. Я знаю, кто вы.

Эта маленькая планетка имеет форму шара и вы объехали ее вокруг, заставляя меня прекращать свой рассказ маленькому устройству. Теперь я смогу встретиться с вами лицом к лицу. Кто вон тот высокий человек? Мне кажется, или он в самом деле имеет… крылья?

Кресс Ненси

ЦВЕТЫ ТЮРЬМЫ АУЛИТ

Пер. ‑ А.Кабалкин

Моя сестра неподвижно лежит на кровати напротив меня. Она лежит на спине, со сведенными пальцами и вытянутыми, как ветви дерева элиндель, ногами. Ее нахальный носик, который гораздо симпатичнее моего, указывает в никуда. Кожа светится, как распустившийся цветок. Но это не свидетельство здоровья, наоборот: она мертва.

Я вылезаю из кровати и стою, покачиваясь от утренней слабости. Один земной лекарь говорил, что у меня пониженное кровяное давление; земляне горазды провозглашать всякие бессмыслицы ‑ скажем, объявляют воздух чересчур влажным. Воздух это воздух, а я это я.

То есть убийца.

Я опускаюсь на колени перед стеклянным гробом, в котором покоится сестра. Во рту у меня отвратительный утренний привкус, хотя вечером я не пила ничего, кроме воды. Меня подмывает зевнуть, но удается сжать зубы; в ушах раздается звон, и самый отвратительный привкус, какой я когда‑либо ощущала, каким‑то образом покидает мой рот. По крайней мере, я не обошлась с Ано непочтительно. Она была моей единственной родней и ближайшим другом, пока я не заменила ее иллюзией.

‑ Потерпи, Ано, ‑ говорю я. ‑ Осталось не так уж много. Потом ты обретешь свободу. И я тоже.

Ано, разумеется, помалкивает. Что тут скажешь? Она не хуже меня знает срок своих похорон, когда будет наконец освобождена из плена стекла и химикатов, сковывающих ее мертвое тело, и воссоединится с предками. Некоторые, чьи родственники тоже находились в искупительной неподвижности, утверждают, что тела жалуются и упрекают, особенно во сне, и это превращает дом в ад. Ано такого себе не позволяет. Ее труп совершенно меня не беспокоит. Я сама с успехом превращаю свою жизнь в ад.

Я заканчиваю утренние молитвы, поднимаюсь и ковыляю в туалет.

В полдень ко мне во двор въезжает на земном велосипеде курьер. У велосипеда примечательная наклонная конструкция и любопытные обводы. Видимо, он специально предназначен для нашего рынка. Сам курьер не так симпатичен, как его велосипед: угрюмый парень, наверняка и года не проработавший на государственной службе. Когда я улыбаюсь, он отворачивается. Понятно, что ему здесь не нравится. Что ж, если он не научится выполнять свои курьерские обязанности жизнерадостно, то долго не продержится.

‑ Письмо для Ули Пеку Бенгарин.

‑ Ули Пек Бенгарин ‑ это я.

Он хмуро сует мне письмо и поспешно уезжает. Я не принимаю его дурное расположение на свой счет. Парень, как и мои соседи, не может знать, кто я такая, иначе все пошло бы насмарку. Я должна слыть реальной, пока не заслужу право стать таковой на самом деле.

Письмо имеет деловую форму и снабжено стандартной правительственной печатью. Оно могло бы быть из налогового ведомства, из муниципалитета, из Отдела процессий и ритуалов. Но, конечно, эти ведомства не имеют к письму никакого отношения: они не станут мне писать, пока я снова не обрету реальность. Запечатанное письмо отправлено службой Реальности и Искупления. Мне предлагается работа.

Весьма своевременное предложение ‑ я уже около полутора недель сижу дома, лишившись последнего места: вожусь с цветочными клумбами, начищаю до блеска посуду и пытаюсь воплотить на холсте последнюю синхронию ‑ когда были одновременно видны все шесть лун. Но живописец из меня неважный. Пора на работу.

Я собираю сумку, целую стеклянный гроб сестры и запираю дом. Потом я сажусь на свой велосипед ‑ у него, увы, не такая оригинальная форма, как у велосипеда курьера, ‑ и кручу педали. Пыльная дорога ведет в город.

Фраблит Пек Бриммидин нервничает. Мне уже интересно: обычно он совершенно спокоен; он вообще не из тех, кто заменяет реальность иллюзией. Прежнюю работу он поручил мне совершенно хладнокровно. Но сейчас он не в состоянии усидеть на месте: снует взад‑вперед по своему маленькому кабинетику, замусоренному бумагами, какими‑то аляповатыми скульптурами и тарелками с недоеденной снедью. Я оставляю без внимания объедки и его нервозность. Пек Бриммидин мне симпатичен, к тому же я ему бесконечно признательна. Это он, будучи работником отдела Реальности и Искупления, предоставил мне шанс снова стать реальной. Двое других судей голосовали за смерть навечно, без шанса на помилование. Вообще‑то мне не положено знать свое уголовное дело в таких подробностях, но я все равно знаю. Пек Бриммидин ‑ коренастый мужчина средних лет; глаза у него серые, сочувствующие.

‑ Пек Бенгарин, ‑ произносит он наконец и прерывает свою беготню по кабинету.

‑ Готова служить, ‑ тихо откликаюсь я, боясь взвинтить его еще больше и испытывая сосущее ощущение в животе. Я уже не жду ничего хорошего.

‑ Пек Бенгарин! ‑ Он выдерживает паузу. ‑ Ты осведомительница.

‑ Готова служить нашей совместной реальности, ‑ повторяю я в сильном недоумении. Конечно, я осведомительница, как же иначе? Я являюсь таковой уже два года и восемьдесят два дня. Я убила собственную сестру и буду оставаться осведомительницей, пока не кончится искупительный срок. Тогда я снова стану полностью реальной, а Ано будет освобождена от оков смерти и присоединится к нашим предкам. Пек Бриммидин отлично это знает. Это он поручал мне все предыдущие дела, от первого, по поводу изготовления фальшивых денег, до последнего, о краже младенцев. Я отличная осведомительница, и Пеку Бриммидину это известно, как никому другому. В чем же дело?

Внезапно Пек Бриммидин вскидывает голову, но не смотрит мне в глаза.

‑ Отдел Реальности и Искупления предлагает тебе поработать осведомительницей в тюрьме Аулит.

Вот оно что! Я замираю. В тюрьме Аулит содержат преступников. Не обыкновенных воров или мошенников, нет, тюрьма Аулит ‑ место заключения нереальных, тех, кто решил, что не является частью коллективной реальности, а значит, способен совершить насильственные действия в отношении конкретнейшей реальности других: искалечить, изнасиловать, убить.

Вроде меня.

У меня возникает дрожь в левой руке, но я пытаюсь ее унять, чтобы не показать обиды. Я думала, что Пек Бриммидин обо мне лучшего мнения. Конечно, частичного искупления не существует: либо ты реальна, либо нет; но мне хотелось верить, что Пек Бриммидин отдает должное моим усилиям по возвращению реальности, длящимся уже два года и восемьдесят два дня. Я очень старалась.

Видимо, я не сумела полностью скрыть свое огорчение, потому что он поспешно говорит:

‑ Прости, что я поручаю это именно тебе, Пек. С радостью предложил бы тебе что‑нибудь получше. Но в Рафкит Сарлое назвали именно тебя.

Раз меня ценят в столице, это меняет ситуацию. Я воспряла духом.

‑ К запросу прилагается пояснение. Мне велено сообщить тебе, что выполнение данного информаторского поручения влечет за собой дополнительную компенсацию. В случае успеха твое дело будет считаться закрытым, и тебя немедленно восстановят в реальности.

Немедленное восстановление в реальности! Я снова стану полноправной гражданкой Мира и больше не должна буду стыдиться. Мне возвратят право жить, как все, ходить с гордо поднятой головой. Ано будет похоронена: с нее смоют химикаты, чтобы ее тело могло возвратиться в Мир, а благородный дух ‑ вознестись к предкам. Ано тоже будет возвращена в реальность.

‑ Я согласна, ‑ говорю я Пек Бриммидину и снова прибегаю к официальной формуле: ‑ Готова служить нашей совместной реальности.

‑ Подожди соглашаться, Пек Бенгарин. Дело в том, что… ‑ Пек Бриммидин опять суетится. ‑ Подозреваемый ‑ землянин.

На землян мне еще не доводилось доносить. В тюрьме Аулит содержатся, разумеется, и чужаки, признанные судом нереальными: земляне, фоллеры, маленькие уродцы хухубы. Проблема состоит в том, что даже спустя тридцать лет с тех пор, как в Мир стали прибывать чужие корабли, продолжаются споры, являются ли реальными иноземцы как таковые. В телесном смысле они существуют (в этом никто не сомневается), но их мышление настолько беспорядочно, что все они почти полностью подходят под определение существ, не способных признать совместную общественную реальность, а следовательно, таких же нереальных, как бедные пустоголовые детишки.

Обычно мы в нашем Мире предоставляем инопланетян самим себе, ограничиваясь торговыми операциями. Самые интересные товары, вроде тех же велосипедов, предлагают именно земляне; в обмен они просят нечто совершенно бросовое ‑ очевиднейшие сведения. Но наделен ли кто‑либо из чужаков душой, способной признавать и чтить совместную с душами других реальность? В университетах, а также на базарах и в питейных заведениях продолжаются споры на эту тему. Лично я считаю, что иноземцы могут быть реальны. Не хочется быть шовинисткой.

‑ Я готова доносить на землянина, ‑ говорю я Пек Бриммидину.

Он трясет в знак удовольствия рукой.

‑ Отлично, отлично! Ты поступишь в тюрьму Аулит еще до того, как туда будет доставлен подозреваемый. Просьба использовать первоначальное прикрытие.

Я киваю, хотя Пек Бриммидин знает, как это для меня болезненно. Первоначальное прикрытие ‑ чистая правда: я убила свою сестру Ано Пек Бенгарин два года восемьдесят два дня назад, была признана судом нереальной и осуждена на вечную смерть, без шанса на воссоединение с предками. Неправдой было продолжение моей легенды: будто я бежала и пряталась от полиции.

‑ Тебя только что арестовали, ‑ продолжает Пек Бриммидин, ‑ и приговорили к отбыванию первой части смерти в Аулите. Мы распространим соответствующую информацию.

Я снова киваю, но на него не смотрю. Первая часть смерти ‑ Аулит, вторая, со временем ‑ химические путы, вроде тех, что держат Ано. И отсутствие шансов на свободу ‑ навсегда! А если бы это оказалось правдой? Я бы сошла с ума. Многие не выдерживают и лишаются рассудка.

‑ Подозреваемого зовут Кэррил Уолтерс. Он земной лекарь. При проведении эксперимента по изучению мозга реальных людей он убил ребенка из Мира. Приговорен к вечной смерти. Но существует подозрение, что у Кэррила Уолтерса были сообщники. Возможно, где‑то в Мире существует группа людей, утративших связь с реальностью и готовая в научных целях умерщвлять детей.

Кабинет начинает расплываться вместе со всей своей начинкой, включая уродливые скульптуры и Пек Бриммидина. Но я быстро прихожу в себя. Я осведомительница и, говорят, неплохая. Я способна выполнить это задание. Я искупаю свою вину и освобождаю Ано. Я осведомительница.

‑ Готова служить, ‑ произношу я.

Пек Бриммидин подбадривает меня улыбкой.

‑ Хорошо. ‑ Его доверие ‑ это доза совместной реальности: двое подтверждают схожесть своих представлений, не прибегая ко лжи и насилию. Мне требовалась подобная "инъекция". Видимо, теперь мне долго придется обходиться без чужого участия.

Как это люди обрекают себя на вечную смерть, питаясь только индивидуальными, одинокими иллюзиями?

Уверен, тюрьма Аулит набита безумцами.

Путь до Аулита на велосипеде занимает два утомительных дня. На очередном ухабе из велосипеда выпадает болт, и я волоку машину в ближайшую деревню. Хозяйка мастерской неплохо знает свое дело, но характер имеет гадкий: она из тех, кто усматривает в совместной реальности только дурное.

‑ Хотя бы неземной велосипед, ‑ ворчит она.

‑ Хотя бы, ‑ отзываюсь я, но она не способна уловить сарказм.

‑ Трусливые бездушные преступники, неуклонно загоняющие нас в ярмо! Не надо было их сюда пускать! А ведь правительство должно защищать нас от всякой нереальной мрази. Стыд, да и только!.. У тебя нестандартный болт.

‑ Неужели?

‑ Да. Ремонт будет дороже.

Я киваю. За распахнутыми дверями мастерской две девочки играют в густой траве.

‑ Надо поубивать всех иноземцев, ‑ говорит хозяйка. ‑ Лучше избавиться от них, пока они нас не развратили.

Я невразумительно мычу. Осведомителям не положено навлекать на себя подозрение участием в политических спорах. Трава колеблется над головой играющих детей. У одной из девочек красивый шейный мех ‑ длинный и бурый, у другой ‑ голая шея.

‑ Новый болт прослужит долго. Ты откуда?

‑ Из Рафкит Сарлое. ‑ Осведомители никогда не называют свое селение.

Она возмущенно передергивает плечами.

‑ Я в столицу ни ногой. Слишком много инопланетян. Им ничего не стоит разрушить наше участие в совместной реальности. Три и восемь, пожалуйста.

Мне хочется напомнить ей, что никто, кроме нас самих, не может разрушить наше участие в совместной реальности. Но я молчу. Она берет деньги и злобно смотрит на меня. На весь мир.

‑ Ты не веришь моим словам о землянах. А я знаю, что говорю!

Я качу прочь по усыпанной цветами местности. В небе виднеется лишь одна луна Кап, встающая на горизонте. Несмотря на Солнце, Луна сияет чистым белым светом, как кожа Ано.

У землян, по рассказам, всего одна луна. Видимо, на их планете совместная реальность худосочнее, беднее, холоднее.

Уж не завидуют ли они нам?

Тюрьма Аулит выстроена на равнине, на удалении от Южного побережья. Мне известно, что на других наших островах есть свои тюрьмы, как и свои правительства, но нереальные чужаки содержатся только здесь. Как и худшие из моих соплеменников. Правители иноземцев протестуют, но мы не обращаем внимания. Нереальные есть нереальные, и оставлять их на воле слишком опасно. Кроме того, правители чужаков находятся далеко, на других планетах.

Аулит ‑ это огромный уродливый монолит из выгоревшего красного камня: сплошь углы и ни одной округлости. Чиновник службы Реальности и Искупления встречает меня и передает двоим тюремным надзирателям. Мы входим в решетчатые ворота; мой велосипед прикован цепью к велосипедам надзирателей, а я ‑ к своему велосипеду. Меня ведут по просторному пыльному двору, подводят к каменной стене. Надзиратели, естественно, со мной не разговаривают, ведь я нереальна.

В квадратной камере к моим услугам туалет, койка, стол, табурет. В двери нет окна.

‑ Когда заключенным разрешено собираться вместе? ‑ спрашиваю я, но надзиратель игнорирует меня, нереальную.

Я сажусь на табурет и жду. Без часов трудно отсчитывать время, но мне кажется, что проходит не меньше двух часов. Потом слышится шум, дверь моей камеры уходит в потолок. Тросы и блоки размещены вверху и из камеры недоступны.

В коридоре полно иллюзорного народу обоих полов. У некоторых желтый шейный мех и ввалившиеся глаза, и ходят они с трудом, отягощенные преклонным возрастом. Молодежь, наоборот, суетится и галдит с опасной смесью злости и отчаяния. Помимо соплеменников я вижу инопланетян.

Я видала их и раньше, но никогда ‑ в таком количестве. Фоллеры одного с нами роста, но очень смуглые, словно обожженные своей далекой звездой. Они отращивают на шее очень длинный мех и красят его в причудливые цвета впрочем, это только на воле, не в тюрьме. У землян шейного меха нет вообще, зато у них волосатые головы. Рост придает землянам устрашающий вид. Двигаются они медленно. Ано, проучившаяся год в университете до того, как я ее убила, говорила, что у себя на планете земляне ощущают себя более легкими, чем мы здесь. Я ее не поняла, но Ано была умницей и говорила, видимо, правду. Еще она заметила, что в древности мы, фоллеры и земляне состояли в родстве, но в это совсем уж трудно поверить. Тут Ано, скорее всего, ошибалась.

Назвать нашими родичами хухубов не додумывалась даже она. Это мелкие, трусливые, уродливые и одновременно опасные четвероногие, усыпанные бородавками и мерзко пахнущие. Я облегченно перевела дух, обнаружив, что их в Аулите немного и держатся они отдельно от остальных.

Все мы бредем в просторное помещение с грубыми столами и табуретами; в углу устроена поилка для хухубов. Еда уже выставлена на столы. Хлопья, лепешки, плоды дерева элиндель ‑ пресно, но питательно. Что меня поражает, так это полное отсутствие охраны. Видимо, заключенным разрешается вытворять все, что им заблагорассудится, с едой, со столовой, друг с другом. Почему бы и нет? Ведь в реальности нас не существует.

Мне срочно требуется защита.

Я выбираю компанию: две женщины и трое мужчин. Они сидят спиной к стене; остальные заключенные почтительно оставили вокруг них свободное пространство. Судя по всему, лидер у них ‑ старшая из женщин. Я сажусь напротив нее и смотрю прямо в глаза. Ее левая щека изуродована шрамом, теряющимся среди меха на шее.

‑ Меня зовут Ули Пек Бенгарин, ‑ говорю я спокойно и тихо, так, чтобы меня не услышал никто, кроме этой компании. Осуждена за убийство родной сестры. Я могу вам пригодиться.

Женщина не отвечает, ее глаза взирают невозмутимо, но я завладела ее вниманием. Остальные смотрят на меня исподлобья.

‑ Я знаю осведомителя среди надзирателей. Он знает, что я про него знаю. Он приносит мне с воли все, что я прошу, под обещание не разглашать его имя.

Ее взгляд по‑прежнему равнодушен. Тем не менее я понимаю, что она мне верит. Ее убедила сама скандальность моего сообщения. Надзиратель, раз изменивший реальности осведомительством, то есть нарушением совместной реальности, обязательно начинает извлекать из этого материальную выгоду. При нарушении реальности ставки возрастают. По этой же причине ей легко поверить, что я способна изменить соглашению с надзирателем, заключенному прежде.

‑ Что он тебе приносит? ‑ небрежно спрашивает она. Голос у нее скрипучий и низкий.

‑ Письма, сладости, пел. ‑ Опьяняющие средства в тюрьме запрещены.

‑ Оружие?

‑ Возможно, ‑ говорю я.

‑ Почему бы мне не выколотить из тебя имя надзирателя и не договориться с ним самой?

‑ Не получится. Он мой кузен. ‑ Это рискованнейшая часть легенды, придуманной для меня службой Реальности и Искупления.

Женщина пристально смотрит на меня. Затем кивает.

‑ Ладно, садись.

Она не спрашивает, чего я хочу в обмен за блага, которые она получит через моего вымышленного кузена. Она знает это, не спрашивая. Я сажусь рядом. Если кто‑то отныне может представлять для меня угрозу в тюрьме Аулит, то лишь она.

Теперь мне предстоит подружиться с землянином.

Это оказывается труднее, чем я ожидала. Земляне держатся сами по себе, мы тоже. Они так же беспощадны друг к другу, как все безумные обреченные души в Аулите; здесь вообще царит ужас, как в детских страшилках. Не прошло и десяти дней, как орава землян избила фоллера. Женщина Мира пырнула ножом соплеменницу, и та истекла на каменном полу кровью и скончалась. Это был единственный случай, когда появились вооруженные до зубов надзиратели, а с ними жрец. Он прикатил гроб, наполненный химикатами, погрузил в них тело, чтобы оно не разложилось, избавив заключенную от отбывания наказания ‑ вечной смерти.

Ночью, оставшись в камере одна, я вижу сны, в которых Фраблит Пек Бриммидин отменяет мою временную реальность. Труп с ножевыми ранениями превращается в Ано, а женщина, нанесшая эти ранения, становится мною. После этих снов я просыпаюсь от собственных криков, вся в слезах. То слезы ужаса, а не горя. Моя жизнь и жизнь Ано подвешены на тонкой ниточке: все зависит от преступника‑землянина, с которым я еще не познакомилась.

Впрочем, я уже знаю, кто это. Я подкрадываюсь к землянам, стоящим кучками, и подслушиваю. Их языком я, разумеется, не владею, но Пек Бриммидин научил меня узнавать слова "Кэррил Уолтерс". Кэррил Уолтерс старый землянин с седыми, ровно подстриженными волосами, смуглой морщинистой кожей, запавшими глазами. Но десять его пальцев ‑ как они умудряются не путаться в таком количестве пальцев? ‑ длинные и быстрые.

Мне достаточно одного дня, чтобы понять: соплеменники обходят Кэррила Уолтерса стороной, окружая его таким же благоговейным почтением, каким окружены мои защитники. На выяснение причин такого отношения уходит немало времени. Кэррил Уолтерс не защищает и не карает. Не думаю, что у него есть тайные совместные реальности с охраной. Я остаюсь в неведении до тех пор, пока женщина Мира не погибает от ножа.

Это происходит во дворе, холодным днем, пока я гляжу тоскливым взглядом в ясное небо над головой. Раненая вскрикивает. Убийца вырывает нож из ее живота, и следом за лезвием из тела бьет фонтан крови. Несколько секунд и грунт вокруг пропитывается кровью. Все, кроме меня, отворачиваются. Зато Кэррил Уолтерс приближается своей старческой походкой, опускается рядом с телом на колени и безуспешно пытается спасти жизнь уже мертвой женщины.

Разумеется, ведь он лекарь! Земляне не досаждают ему, потому что знают: в следующий раз его помощь может понадобиться им.

Как я глупа, что сразу этого не поняла! От меня как от осведомительницы ждут прыти. Я вижу только один путь.

Несколько дней я выжидаю, потом сажусь в тюремном дворе на землю, подпираю спиной стену и приказываю себе почти не дышать. По прошествии нескольких минут я резко вскакиваю. Меня сразу начинает мутить, и я усугубляю свое недомогание, задерживая дыхание. Потом я что есть силы врезаюсь в каменную стену и сползаю по ней. Я сильно ударилась лбом и рукой. Один из людей моей покровительницы что‑то кричит.

Минута ‑ и рядом оказывается сама Пек Факар. Я слышу ее голос и все остальные голоса сквозь пелену тошноты и боли.

‑ Врезалась головой в стену. Сам видел.

‑…говорила мне, что у нее бывают такие приступы…

‑…разбила башку…

Я ловлю ртом воздух, борясь с тошнотой.

‑ Лекарь, землянин…

‑ Землянин? ‑ Я слышу в голосе Пек Факар подозрение и лепечу:

‑ Болезнь… один землянин говорил мне… с детства… без чужой помощи я… ‑ Меня рвет прямо ей на ботинки ‑ весьма полезная случайность.

‑ Приведите землянина, ‑ скрипит Пек Факар. ‑ И возьмите полотенце!

И вот ко мне наклоняется Кэррил Уолтерс. Я цепляюсь за его руку, пытаюсь улыбнуться и теряю сознание.

Когда я прихожу в себя, выясняется, что я лежу на полу в столовой, а землянин сидит рядом, скрестив ноги. Несколько моих соплеменников с хмурым видом жмутся к дальней стене.

‑ Сколько пальцев ты видишь? ‑ спрашивает Кэррил Уолтерс.

‑ Четыре. Разве их у тебя не пять?

Он разгибает пятый палец и говорит:

‑ Тебе лучше.

‑ Нет, не лучше, ‑ возражаю я. Он обращается ко мне на детском, упрощенном языке, да еще с причудливым акцентом, но понять его можно. ‑ У меня болезнь. Так сказала другая целительница‑землянка.

‑ Кто?

‑ Ее звали Анна Пек Ракова.

‑ Какая болезнь?

‑ Не помню. Что‑то с головой. От болезни у меня припадки.

‑ Какие припадки? Ты падаешь на пол?

‑ Нет. Да… Иногда так, иногда по‑другому. ‑ Я смотрю ему прямо в глаза. У него странные глаза: меньше моих, невероятной голубизны. ‑ Пек Ракова сказала, что при таком припадке я могу умереть, если мне не помогут.

Он не реагирует на мою ложь. Или реагирует, но я не понимаю его. Раньше мне не приходилось доносить на землян. Его вопрос звучит чудовищно, даже для узника тюрьмы Аулит:

‑ Что ты сделала?

Я отвожу глаза.

‑ Я убила родную сестру. ‑ Если он потребует подробностей, я закричу. Голова раскалывается от боли.

‑ Извини, ‑ бормочет он.

За что он просит прощения? За то, что задал неуместный вопрос или что я убила Ано? Пек Ракова была другая: она имела хоть какое‑то понятие о приличиях.

‑ Та землянка, целительница, говорила, что за мной должен наблюдать лекарь, который знает, что делать при новом припадке. Ты это знаешь, Пек Уолтерс?

‑ Да.

‑ Ты будешь за мной наблюдать?

‑ Буду. ‑ Он уже и так внимательно за мной наблюдает. Я трогаю свою голову: она обмотана тряпкой. Боль становится нестерпимой. Я отнимаю от головы руку, липкую от крови.

‑ А что взамен? ‑ спрашиваю я.

‑ Как ты платишь Пек Факар за защиту?

А он смышленее, чем мне казалось!

‑ С тобой я этим поделиться не смогу.

‑ Тогда расскажешь мне о Мире.

Я киваю: обычная просьба землянина. Как я уже говорила, они просят очевидных сведений. Я перестаю видеть столовую. Свет меркнет.

Пек Факар все это не нравится. Но я как раз передала ей оружие, принесенное "кузеном". В камере под койкой я оставляю записки для тюремной администрации. Пока заключенные во дворе, ‑ а мы торчим там каждый день, независимо от погоды, ‑ под койкой появляется то, о чем я прошу. Пек Факар требовала любое оружие, но я не ожидала, что это будет оружие землян. Теперь в тюрьме есть человек с пистолетом. Понятно: всем наплевать, что мы, нереальные, сотворим друг с другом ‑ хоть перебьем. Больше стрелять все равно не в кого: вокруг только те, кто и так умер.

‑ Без Пек Уолтерса я откину копыта, ‑ внушаю я хмурой Пек Факар. ‑ Он владеет особым земным методом, останавливающим припадок.

Она грозно смотрит на меня. Но как бы она ни сердилась, никто, даже те, кто потерян для реальности, не в силах отрицать, что у инопланетян есть свои тайные знания. Да и раны у меня самые настоящие: кровь, повязка на голове, заплывший левый глаз, содранная кожа на левой щеке, синяя рука. Она поглаживает земное оружие ‑ скучную стальную машинку.

‑ Ладно, можешь держать землянина при себе, если он согласится. Только зачем ему соглашаться?

Я со значением улыбаюсь. Пек Факар никогда не клюет на лесть, потому что любовь к лести ‑ признак слабости. Но она понимает мою улыбку ‑ или воображает, что понимает. Я пригрозила землянину, что она его не пощадит, и теперь вся тюрьма знает, что ее власть распространяется не только на соплеменников, но и на чужаков. Она по‑прежнему хмурится, но уже не столь зловеще.

Потом начинаются мои беседы с землянином.

Разговаривать с Кэррилом Пек Уолтерсом, значит, поминутно испытывать замешательство и отчаяние. Он сидит напротив меня в столовой или в тюремном дворе и прилюдно скребет у себя в голове. Когда у него хорошее настроение, он издает ртом отвратительные свистящие звуки. Он затрагивает темы, которые могут обсуждать только очень близкие люди: состояние его кожи (она усеяна странными бурыми шишками) и легких (забитых мокротой). Он ужасный невежа: не знает, что приличная беседа начинается с обсуждения цветов. Говорить с ним ‑ все равно что беседовать с ребенком, способным, правда, ни с того ни с сего перейти к обсуждению конструкции велосипеда или постулатов права.

‑ Вы считаете, что личность значит очень мало, а группа ‑ все, заявляет он.

Мы сидим во дворе, под каменной стеной, чуть в стороне от остальных заключенных. Некоторые из них посматривают на нас исподтишка, другие таращатся в открытую. Я сержусь. Я вообще часто сержусь на Пек Уолтерса. Все развивается не так, как я рассчитывала.

‑ Что за чушь! Личность имеет в Мире огромное значение! Мы по‑настоящему заботимся друг о друге, и никто не остается за пределами нашей общей реальности.

‑ Точно! ‑ соглашается Пек Уолтерс, только что научившийся от меня этому слову. ‑ Вы так заботитесь о других, что никто не может остаться наедине со своими мыслями и чувствами. Один ‑ это плохо. Действовать в одиночку ‑ плохо. Реальность ‑ только совместная.

‑ Конечно! ‑ подтверждаю я. Неужели он настолько глуп? ‑ Реальность всегда общая. Существует ли звезда, чей свет доступен лишь одному глазу?

Он улыбается и произносит что‑то на своем языке. Заметив, что я не понимаю, он повторяет то же самое:

‑ В лесу падает дерево. Рухнул ли дуб, если этого никто не видел?

‑ Неужели на твоей планете люди верят, что они… ‑ Я не могу подыскать слов.

‑ Люди верят, что они реальны всегда ‑ и по одиночке, и вместе. Даже тогда, когда другие объявляют их мертвыми. Даже когда они совершают преступление.

‑ Но ведь они нереальны! Как же иначе? Ведь они нарушили совместную реальность! Если я тебя не признаю, если для меня не существует реальности твоей души, если я отправляю тебя к предкам без твоего согласия, то это доказывает, что я не понимаю реальности, а следовательно, не замечаю ее! Так могут поступать только нереальные!

‑ Младенец не видит совместной реальности. Младенец нереален?

‑ Конечно. До достижения возраста познания дети нереальны.

‑ Значит, убивая ребенка, я не совершаю преступления, потому что не нарушаю реальность?

‑ Неверно! Убить ребенка значит лишить его возможности перейти в реальность еще до того, как он сможет присоединиться к своим предкам. А также лишить этой возможности его детей, предком которых он мог бы стать. Никто в Мире не убивает детей, даже загубленные души в Аулите. Ты хочешь сказать, что у вас на земле люди убивают детей?

Я не понимаю его взгляда.

‑ Да.

Наступил мой шанс, хотя не в том виде, как мне хотелось бы. Что ж, я должна исполнить свой долг.

‑ Я слыхала, что земляне убивают людей, изучая жизнь. Чтобы знать то, что знала Пек Ракова о моем мозге. Это правда?

‑ И да, и нет.

‑ Как это "и да, и нет"? Дети используются для научных экспериментов?

‑ Да.

‑ Что за эксперименты?

‑ Правильнее спросить, что за дети? Умирающие. Еще не родившиеся. Родившиеся… не такими, как другие. Без мозга, с неправильным мозгом.

Я пытаюсь все это осмыслить. Умирающие дети… Видимо, он имеет в виду не совсем мертвых, а в состоянии перехода к своим предкам. Что ж, это не так уж дурно, но при условии, если телам позволят отпустить душу. Дети без мозга или с неправильным мозгом… Тоже допустимо. Таких нереальных бедняжек все равно пришлось бы уничтожить… Я не развиваю эту тему, сейчас меня интересует другое.

‑ А реальных, живых детей вы для науки не используете?

Он бросает на меня взгляд, который я не могу распознать. Выражения земных лиц по‑прежнему загадочны.

‑ Используем. Но в таких экспериментах, которые для детей не вредны.

‑ В каких именно? ‑ настаиваю я. Мы пристально смотрим друг на друга. Внезапно меня посещает подозрение, не догадывается ли старый землянин, что я осведомительница, выпытывающая сведения; может, он как раз поэтому и проглотил мою невразумительную версию насчет припадков? Это не так уж плохо. С нереальными всегда можно сторговаться ‑ главное, дать понять, что намечается торговля. Только я не уверена, что Пек Уолтерс это понимает.

‑ В экспериментах по изучению работы мозга, ‑ отвечает он. ‑ Например, памяти. Совместной памяти тоже.

‑ Памяти? Но память не "работает". Она просто существует.

‑ Нет, работает. С помощью особых протеинов. ‑ Он употребляет земное слово и поясняет: ‑ Это такие крохотные кусочки пищи.

Полная бессмыслица! Какая связь между памятью и пищей? Никто не ест память и не получает ее с пищей. Но я соглашаюсь пользоваться этим словом, чтобы продвинуться дальше.

‑ Как работает память в Мире ‑ с помощью тех же "про‑теинов", как память на Земле?

‑ Да и нет. Некоторые такие же или почти такие, некоторые особенные. Он пристально смотрит на меня.

‑ Откуда ты знаешь, что память жителей Мира работает так или иначе? Разве земляне проводили свои эксперименты в Мире?

‑ Да.

‑ На детях Мира?

‑ Да.

Я замечаю на противоположной стороне двора стайку хухубов. Зловонные существа сбились в кучу то ли для игры, то ли для непонятного ритуала.

‑ А сам ты участвовал в этих научных экспериментах, Пек Уолтерс?

Он не отвечает, только улыбается. Я бы поклялась, что улыбка печальная.

‑ Почему ты убила свою сестру, Пек Бенгарин? ‑ спрашивает он, в свою очередь.

Это слишком большая неожиданность. Я должна была вот‑вот узнать главное. Меня разбирает злость. Об этом меня не спрашивала даже Пек Факар. Я сердито смотрю на него, и он говорит:

‑ Знаю, об этом не полагается спрашивать. Но я многое тебе рассказываю, и твой ответ важен…

‑ Ты задаешь непристойные вопросы. Жители Мира не проявляют друг к другу такой жестокости.

‑ Даже проклятые из тюрьмы Аулит? ‑ Не зная одного из употребленных им слов, я догадываюсь, что он разгадал во мне осведомительницу. Он знает, что я вытягиваю из него информацию. Что ж, тем лучше. Просто мне нужна передышка, чтобы зайти с другого конца. Чтобы выиграть время, я повторяю свои последние слова:

‑ Жители Мира не так жестоки.

‑ Тогда ты…

Внезапно до нас доносятся выстрелы. Мы слышим крики. Я поднимаю глаза. Ака Пек Факар стоит посреди тюремного двора, сжимая оружие землян, и стреляет из него в хухубов. Инопланетяне падают один за другим. Они переходят на вторую стадию своей вечной смерти.

Я встаю и тяну Пек Уолтерса за руку.

‑ Скорее! Мы должны немедленно убраться. Охрана пустит газ.

‑ Зачем?

‑ Чтобы поместить тела в химический раствор. ‑ Неужели землянин воображает, что тюремное начальство позволит нереальным хотя бы немного разложиться? Я думала, что наши разговоры открыли Пек Уолтерсу глаза.

Он медленно, неуверенно поднимается. Пек Факар с улыбкой шествует к двери, по‑прежнему сжимая пистолет.

‑ Говоришь, жители Мира не жестоки? ‑ слышу я голос Пек Уолтерса.

Позади нас валяются бездыханные хухубы, окутанные вонючим дымом.

Когда нас снова выгоняют в столовую, а потом в тюремный двор, трупы хухубов уже убраны. Пек Уолтерс кашляет. Теперь он ходит еще медленнее; по пути к нашему излюбленному местечку у дальней стены он спотыкается и хватается за меня, чтобы не упасть.

‑ Ты болен, Пек?

‑ Точно, ‑ отвечает он.

‑ Но ты ведь лекарь. Вылечи свой кашель.

Он улыбается и облегченно приваливается к стене.

‑ Врачу ‑ исцелись сам!

‑ Что?

‑ Ничего. Значит, ты осведомительница. Надеешься выведать у меня про научные эксперименты на детях Мира?

Я делаю глубокий вдох. Мимо нас проходит вооруженная Пек Факар. Ее всегда сопровождают двое прихлебателей ‑ на случай, если кто‑нибудь из заключенных попытается отнять у нее оружие. Я не верю, что такие попытки возможны, но мало ли на что способны нереальные! Пек Уолтерс провожает ее взглядом и перестает улыбаться. Вчера Пек Факар застрелила еще одного заключенного, уже не инопланетянина. У меня под койкой лежит записка запрос на пополнение арсенала.

‑ Это ты решил, что я осведомительница, ‑ говорю я. ‑ Ничего подобного сказано не было.

‑ Точно, ‑ соглашается Пек Уолтерс и разражается кашлем. Обессиленно закрыв глаза, он произносит: ‑ У меня нет антибиотиков.

Новое земное слово. Я аккуратно воспроизвожу его:

‑ Ан‑ти‑био‑тики?

‑ Лечебные протеины.

Опять кусочки пищи? Я уже освоилась с ними.

‑ Расскажи мне, как вы применяете протеины в своих научных экспериментах.

‑ Я все расскажу об экспериментах, но сначала ответь на мои вопросы.

Он станет спрашивать про сестру, просто чтобы удовлетворить свою грубую, жестокую натуру. Я чувствую, как каменеет лицо.

‑ Объясни, почему красть детей не так плохо? Почему за это не приговаривают к вечной нереальности?

Я облегченно моргаю. Ведь это так очевидно!

‑ Кража ребенка не наносит ущерба его реальности. Просто он растет в другом месте, у других людей. Но все настоящие жители Мира обладают общей реальностью, к тому же после перехода ребенок так и так воссоединится со своими кровными предками. Конечно, воровать детей нехорошо, но это не тяжкое преступление.

‑ А делать фальшивые монеты?

‑ То же самое. Настоящие или фальшивые ‑ они принадлежат всем.

Он опять кашляет, в этот раз гораздо сильнее. Я жду. Наконец он произносит:

‑ Значит, когда я краду твой велосипед, я не очень сильно нарушаю совместную реальность, потому что велосипед остается у жителей Мира.

‑ Конечно.

‑ Но я все равно нарушаю своей кражей совместную реальность, пусть немного?

‑ Да. ‑ Помолчав, я добавляю: ‑ Потому что велосипед все‑таки МОЙ. Ты все же поколебал реальность, так как не обсудил свое решение со мной. ‑ Я вглядываюсь в него. Откуда такие детские вопросы? Ведь на самом деле он далеко не глуп.

‑ Для осведомительницы ты слишком доверчива, Пек Бенгарин, ‑ говорит он.

От негодования у меня перекрывает дыхание. Наоборот, я прекрасная осведомительница! Разве я не сумела привязать этого землянина к себе с помощью нашей с ним общей реальности, чтобы спровоцировать обмен информацией? Я уже собираюсь потребовать у него должок, но он выпаливает:

‑ Так почему ты убила сестру?

Мимо бредут двое прихлебателей Пек Факар. Вооруженные. Из противоположного угла двора за ними следит фоллер, и мне виден, несмотря на расстояние, страх на его чужеземной физиономии. Я отвечаю как можно спокойнее:

‑ Я поддалась иллюзии. Решила, что Ано спит с моим возлюбленным. Она была моложе, умнее, симпатичнее меня. Сама я, как видишь, не очень привлекательна. Я не разделила реальность ни с ним, ни с ней, и иллюзия набрала силу. В конце концов, она взорвалась у меня в голове, и я… сделала это. ‑ Я тяжело дышу и почти не различаю людей Пек Факар.

‑ Ты хорошо помнишь убийство Ано?

Я удивленно поднимаю глаза:

‑ Как можно это забыть?

‑ Нельзя. Мешают протеины, из которых состоит память. В твоем мозгу засела память. Там сидят сильные протеины. Мы проводили эксперименты на детях Мира, чтобы изучить структуру этих протеинов, узнать, где они помещаются, как работают. Но вместо этого узнали совсем другое.

‑ Что ‑ другое? ‑ спрашиваю я, но Пек Уолтерс только качает головой. Потом у него начинается новый приступ кашля. У меня возникает подозрение, что кашель ‑ всего лишь повод, чтобы нарушить нашу сделку. В конце концов, он нереален.

Люди Пек Факар вошли в тюремное здание. Фоллер облегченно сползает по стене. В него никто не стрелял. Пока что он избавлен от знакомства со второй стадией своей вечной смерти.

Но рядом со мной Пек Уолтерс харкает кровью.

Он умирает. Я уверена в этом, хотя лекари Мира к нему не приближаются. Он в любом случае мертв. Даже земляне, его соплеменники, не подходят к нему. Они боязливо озираются, поэтому я начинаю опасаться, что его болезнь заразна. Раз так, у него остаюсь только я. Я веду его обратно в камеру, а там задаюсь вопросом, почему бы не остаться с ним. Все равно никто не ходит по камерам с проверкой. Если даже выяснится, что я осталась в чужой камере, подобное никого не заинтересует. Возможно, это мой последний шанс вытянуть из него необходимую информацию, прежде чем Пек Уолтерса положат в гроб или Пек Факар прикажет мне больше к нему не приближаться.

Его тело стало горячим. Всю ночь он ворочается на койке и что‑то лепечет на своем языке. В моменты просветления он смотрит на меня, словно узнает. Я пользуюсь этим и задаю вопросы. Но понять его все труднее.

‑ Пек Уолтерс! Где проводятся эти эксперименты? В каком месте?

‑ Воспоминания, воспоминания… ‑ Дальше следует лепет на чужом мне языке. Я улавливаю ритм поэзии.

‑ Пек Уолтерс! Где проводятся эксперименты с памятью?

‑ В Рафкит Сарлое, ‑ бормочет он. Полная бессмыслица! Рафкит Сарлое столица: там работает правительство, и никто не живет. Центр невелик: здесь ежедневно собираются служащие, которые вечером разъезжаются по своим деревням. Рафкит Сарлое ‑ это сплошная общая реальность.

Он кашляет, выплевывает сгусток крови, закатывает глаза. Я заставляю его отхлебнуть воды.

‑ Пек Уолтерс, ‑ твержу я, ‑ где проводятся эксперименты с памятью?

‑ В Рафкит Сарлое. В Облаке. В тюрьме Аулит.

Так тянется без конца. А рано поутру Пек Уолтерс умирает.

Перед самым концом наступает просветление. Он глядит на меня. Его старческое, морщинистое лицо совсем осунулось в преддверии перехода. Меня снова беспокоит его взгляд: в нем печаль и доброта; трудно представить, чтобы так смотрело нереальное существо. Мне тяжело разделять его страдания. Он обращается ко мне так тихо, что я вынуждена наклониться, чтобы расслышать:

‑ Больной рассудок говорит сам с собой. Ты не убивала свою сестру.

‑ Тише, молчи, не мучай себя…

‑ Найди Брифжиса. Малдон Пек Брифжис в Рафкит Хаддон. ‑ Он снова погружается в горячечное забытье.

Вскоре после его смерти в камеру входят вооруженные надзиратели. Они катят перед собой гроб с химикатами. Их сопровождает жрец. Я хочу крикнуть: "Подождите, он был хорошим человеком, он не заслуживает вечной смерти!". Но я, конечно, молчу. Удивительно, как меня вообще посетили такие мысли. Надзиратель выводит меня в коридор. Дверь захлопывается.

В тот же день меня отсылают из тюрьмы Аулит.

‑ Расскажи еще раз. Все! ‑ приказывает Пек Бриммидин.

Пек Бриммидин остался прежним: коренаст, суетлив, слегка сгорблен. Его запущенный кабинет тоже не изменился: объедки, бумаги, статуэтки. Я жадно поедаю глазами это уродство. Раньше я не понимала, насколько изголодалась в тюрьме по естественной искривленности. Я не спускаю глаз со скульптур, наверное, чтобы как можно дольше не отвечать.

‑ Пек Уолтерс обещал все мне рассказать про эксперименты, проводимые на детях Мира. Это делается во имя науки. Но он успел поведать лишь то, что эксперименты связаны с "протеинами памяти" ‑ крохотными кусочками пищи, из которых в мозгу строится память. Еще он сказал, что эти эксперименты проводятся в Рафкит Сарлое и тюрьме Аулит.

‑ Это все, Пек Бенгарин?

‑ Все.

Пек Бриммидин кивает. Он пыжится, желая казаться зловещим, чтобы я с испугу выложила самые мельчайшие подробности. Но Фраблиту Пеку Бриммидину меня не запугать. Я успела прозреть.

Пек Бриммидин не изменился ‑ в отличие от меня. Я сама задаю ему вопрос.

‑ Я сообщила тебе все, что сумела вытянуть из землянина. Достаточно ли этого, чтобы освободить меня и Ано?

Он запускает руку в свой шейный мех.

‑ Прости, но я не могу на это ответить, Пек. Сперва надо посовещаться с начальством. Обещаю прислать тебе ответ сразу же.

‑ Благодарю, ‑ говорю я и опускаю глаза. "Ты слишком доверчива для осведомительницы, Пек Бенгарин".

Почему я утаила от Фраблита Пека Бриммидина остальное? Про Малдона Пека Брифжиса, Рафкит Хаддон, про то, что, по его словам, не убивала сестру? Потому что это слишком смахивает на бред, плод горячечного воображения. Потому что Малдон Пек Брифжис может оказаться достойным уроженцем Мира, не заслужившим, чтобы какой‑то инопланетянин, тем более нереальный, накликал на него беду. Потому что слова Пек Уолтерса были обращены ко мне одной со смертного одра.

А еще потому, что неожиданно для самой себя я стала доверять Кэррилу Пек Уолтерсу.

‑ Ты свободна, ‑ говорит Пек Бриммидин, и я качу на велосипеде домой по пыльной дороге.

Я заключаю сделку с телом Ано. Ее прекрасные коричневые волосы колышутся в химическом растворе, заполнившем гроб. В детстве мне отчаянно хотелось иметь такие волосы. Однажды я обрезала ей волосы, когда он спала. Часто я заплетала ей косы, украшала их цветами. Она была так хороша! Однажды в детстве у нее на пальцах появилось сразу восемь колечек, свидетельствующих о предложении руки. Отцы наперебой предлагали ей в женихи своих сыновей.

У меня никогда не было колец.

Так убила ли я ее?

Моя сделка с трупом гласит: если отдел Реальности и Искупления освободит меня и Ано за мою работу в тюрьме Аулит, я ни о чем не стану допытываться. Ано воссоединится с нашими предками, а я возвращусь к полной реальности. Вопрос, убила ли я сестру, утратит актуальность, ибо мы обе пребудем в совместной реальности, как будто убийства не было. Но если отдел Реальности и Искупления оставит меня нереальной, я попытаюсь отыскать Малдона Пек Брифжиса.

Впрочем ‑ молчание! Не исключено, что за мной наблюдают.

Я целую гроб Ано. Я жажду возвратиться к общей реальности, к ежедневному теплу, к радости сопереживания, к живым и мертвым Мира. Не хочу быть осведомительницей!

Не хочу ни на кого доносить, в том числе на себя.

Новость приходит спустя три дня. Я сижу теплым днем на своей каменной скамеечке и наблюдаю за соседскими коровами, которые тянутся к цветочным клумбам, хотя те и обнесены изгородями. Соседка посадила новые, неведомые мне цветы с замечательными, странными на вид бутонами ‑ может быть, это растения с Земли? Хотя не очень похоже. Пока я находилась в тюрьме Аулит, еще больше народу решило, что земляне нереальны. Я слышу ропот недовольства, осуждение в адрес тех, кто делает покупки у иноземцев.

Письмо из отдела Реальности и Искупления доставляет сам Фраблит Пек Бриммидин, преодолевший неблизкий путь на древнем велосипеде. Он снял форму, чтобы не смущать меня. Я смотрю, как он приближается с мокрым от непривычного напряжения шейным мехом, потом вижу в его серых глазах смущение. Мне уже понятно, какой ответ он привез мне в запечатанном конверте.

Многое из того, что я вижу теперь, раньше оставалось незамеченным. "Ты слишком доверчива для осведомителя, Пек Бенгарин".

‑ Благодарю, Пек Бриммидин, ‑ говорю я. ‑ Не желаешь ли воды? Или пел?

‑ Нет, спасибо, Пек, ‑ отвечает он, избегая смотреть мне в глаза. Он приветственно машет соседке, которая несет воду из колодца, и зачем‑то крутит ручку велосипеда. ‑ У меня еще столько дел…

‑ Счастливого пути, ‑ напутствую я его и возвращаюсь в дом. Стоя перед Ано, я взламываю печать на конверте. Прочитав письмо, я долго смотрю на сестру. Она так красива, так добра, так любима!

Потом я приступаю к уборке. Я тщательно скребу дом, потом поднимаюсь по лестнице и мою чердак, разбрызгиваю густую мыльную пену по всем щелям, оттираю от грязи все, что попадается под руки. Несмотря на все старания, я не нахожу ничего, что могло бы исполнять роль подслушивающего устройства. Ничего инопланетного, ничего нереального.

В небе светит только Бата, остальные луны еще не поднялись. Небо ясное и звездное, воздух прохладный. Я закатываю велосипед в дом и пытаюсь припомнить, все ли сделала.

Гроб Ано изготовлен из сверхпрочного стекла, и я трижды со всей силы луплю по нему садовой лопатой. Только после третьего удара стекло трескается. На кровать льется прозрачный химический раствор с легким запахом горечи.

Я подхожу к кровати в сапогах и щедро обдаю Ано водой, чтобы смыть химию. Я выставила рядком несколько емкостей, от кухонных мисок до самого большого таза из ванной, и опорожняю их одну за другой. Ано терпеливо улыбается.

Я поднимаю ее с мокрой кровати.

В кухне я кладу безжизненное, податливое тело на пол и снимаю с него одежду, пропитанную едким раствором. Вытерев тело, я обвертываю его одеялом и, посмотрев на сестру в последний раз, плотно закутываю. Укрепив тюк и лопату на багажнике велосипеда, я снимаю сапоги и открываю дверь.

В ночи благоухают иноземные цветы, которые высадила соседка. Ано кажется невесомой. У меня ощущение, что я могу крутить педали часами. Я так и поступаю.

Я хороню ее на болотистом участке в стороне от пустынной дороги и заваливаю камнями. Влажная грязь ускорит разложение, а могилу легко замаскировать тростником и ветками тоглифа. Покончив с похоронами, я переодеваюсь в чистую одежду, которую захватила с собой, а грязную зарываю в землю. Несколько часов езды ‑ и я смогу заночевать в придорожном постоялом дворе. При необходимости я буду довольствоваться ночлегом в поле.

Назревает жемчужное утро, украшенное тремя лунами. На всем протяжении пути меня окружают цветы: сначала дикие, потом садовые. Несмотря на усталость, я напеваю себе под нос, обращаясь к изящным бутонам, к небу, к дороге, залитой лунным светом. Ано реальна и свободна.

Покойся с миром, милая сестра. Счастливой встречи с заждавшимися предками!

Спустя два дня я добираюсь до Рафкит Хаддона.

Это старый город, спускающийся по горному склону к морю. Богатые дома стоят на берегу или карабкаются на гору. Все они похожи на больших птиц, белых и спокойных. Берег и склон разделены морем домиков, базаров, правительственных зданий, гостиниц, пивных, трущоб и парков, где высятся прекрасные старые деревья и древние храмы. Мастерские и склады теснятся в северной части города, в районе порта.

У меня большой опыт по части поисков. Начинаю с отдела Ритуалов и Процессий. Послушница, ждущая посвящения в сан, молода и жаждет помочь.

‑ Я Айма Пек Гораналит, служанка семьи Менанлин. Мне поручено навести справки о ритуальной деятельности гражданина по имени Малдон Пек Брифжис. Вы мне поможете?

‑ Разумеется! ‑ Она сияет. Наведение справок о ритуальной деятельности никогда не фиксируется: когда известная семья собирается сделать гражданину честь, позволив ему почтить ее предков, требуется конфиденциальность. Для избранника это престижно и выгодно. Я остановилась на семье Менанлинов после часа подслушивания разговоров в людной пивной. Семья отличается древностью, многочисленностью и спокойным нравом.

‑ Сейчас посмотрим… ‑ Она просматривает книги. ‑ Брифжис, Брифжис… Фамилия распространенная… Как, вы сказали, его зовут?

‑ Малдон.

‑ Вот, нашла! В прошлом году он уплатил за два музыкальных прославления своих предков, внес пожертвование в жреческий дом Рафкит Хаддона… Потом на нем остановила свой выбор семья Шулалаит, пожелавшая восславить своих предков.

Она чем‑то напугана. Я киваю.

‑ Это нам известно. Там больше ничего нет?

‑ По‑моему, нет… Погодите! В прошлом году он уплатил за благотворительное прославление предков бедняка Лама Пек Фланое, снабжающего его клу. Прославление было пышным: музыка, три жреца.

‑ Великодушно, ‑ замечаю я.

‑ Очень! Три жреца! ‑ Ее молодые глаза сияют. ‑ Разве не чудесно, что в нашей реальности столько добрых людей?

‑ Чудесно, ‑ подтверждаю я.

Торговца клу найти нетрудно ‑ достаточно поспрашивать на базарах. Летом топливо раскупается медленнее, и молодые родственники за прилавком рады случайной собеседнице. Лам Пек Фланое живет в бедном квартале, позади больших домов с окнами на море. Здесь обитают слуги и торговцы, обслуживающие богачей. Четыре стакана пела в трех пивных ‑ и я узнаю, что Малдон Пек Брифжис гостит в данный момент у некоей богатой вдовы. Я узнаю адрес вдовы и профессию Пек Брифжиса ‑ лекарь.

Лекарь! "Больной рассудок говорит сам с собой. Ты не убивала свою сестру".

После четырех стаканов пела меня качает. На сегодня довольно. Я нахожу гостиницу похуже, где не задают вопросов, и заваливаюсь спать. Меня не беспокоят сны.

День в обличье уличной торговки ‑ и я определяю, который из мужчин зовется Пек Брифжисом. Потом у меня уходит три дня на наблюдение за ним. Он бывает в разных местах, общается с разными людьми; все его собеседники ‑ вполне обычный народ. На четвертый день я нахожу возможность завязать разговор, но это оказывается лишним.

‑ Пек, ‑ обращается ко мне некто, когда я слоняюсь перед банями на улице Элиндель, прикинувшись торговкой сладкими лепешками. Лепешки я украла перед рассветом из пекарни. Я сразу понимаю, что обратившийся ко мне мужчина ‑ телохранитель, к тому же незлой. Это ясно по его походке, взгляду, прикосновению. Он очень красив, ну и что? Красивым мужчинам не до меня. Их интересовала Ано.

‑ Прошу тебя, пойдем со мной, ‑ говорит телохранитель, и я повинуюсь. Он ведет меня на задний двор бань, предлагает войти в незаметную дверь. Мы оказываемся в маленькой комнате, предназначенной, судя по всему, для неких гигиенических процедур. Обстановка комнаты исчерпывается двумя каменными столиками. Мой провожатый ловко, но учтиво обыскивает меня, даже заглядывает в рот, но оружия, разумеется, нет и там. Удовлетворившись, он показывает мое место и распахивает другую дверь.

Я вижу Малдона Пек Брифжиса в дорогом купальном халате чужеземного шитья. Он входит в комнату. Он моложе Кэррила Уолтерса. Могучий мужчина в расцвете сил с проницательным взглядом темно‑пурпурных глаз, источающих золотое сияние.

‑ Зачем ты следовала за мной целых три дня? ‑ спрашивает он без предисловий.

‑ Так мне посоветовали, ‑ отвечаю я. Мне нечего терять, и я честно разделяю с ним реальность, хотя все еще не уверена, принесет ли это хоть какую‑нибудь пользу.

‑ Кто?

‑ Кэррил Пек Уолтерс.

Его глаза темнеют еще больше.

‑ Пек Уолтерс мертв.

‑ Да, ‑ подтверждаю я. Он перешел на вторую стадию смерти.

‑ Где это произошло? ‑ проверяет меня он.

‑ В тюрьме Аулит. Последние его слова были повелением найти тебя. Чтобы… кое о чем тебя спросить.

‑ Что же ты хочешь узнать?

‑ Не то, что хотела сначала. ‑ Я уже понимаю, что готова выложить ему все. Пока я не увидела его вблизи, у меня оставались сомнения. Я больше не могу разделять реальность с Миром. Мой грех ‑ освобождение Ано до того, как на это согласится Отдел, ‑ не подлежит искуплению. К тому же мой патрон Пек Бриммидин ‑ всего‑навсего безгласный посланник. Нет, еще меньше ‑ инструмент, вроде садовой лопаты или велосипеда. Он не разделяет реальность с теми, кто им помыкает, хотя воображает, что разделяет.

Раньше я тоже так думала.

‑ Мне надо знать, убила ли я свою сестру, ‑ говорю я. ‑ Пек Уолтерс сообщил, что я ее не убивала. Он сказал: "Больной рассудок говорит сам с собой" ‑ и посоветовал обратиться к тебе: я убила сестру?

Пек Брифжис присаживается на каменный столик.

‑ Не знаю, ‑ отвечает он, топорща шейный мех. ‑ Может, убила, а может, нет.

‑ Как же мне разобраться?

‑ Никак.

‑ Никогда?

‑ Никогда. Мне очень жаль.

Мне становится дурно. Очнувшись, я обнаруживаю, что лежу на полу. Пек Брифжис щупает мне пульс. Я пытаюсь сесть.

‑ Нет, подожди, ‑ говорит он. ‑ Минутку. Ты сегодня ела?

‑ Да.

‑ Все равно подожди. Мне надо подумать.

Он действительно погружается в размышления: пурпурные глаза становятся незрячими. Наконец он произносит:

‑ Ты осведомительница. Поэтому тебя и освободили из тюрьмы Аулит после смерти Пек Уолтерса. Ты доносишь правительству.

Я не отвечаю. Все это уже неважно.

‑ Но ты перестала заниматься доносительством. Из‑за того, что услышала от Пек Уолтерса. Потому что он сказал тебе, что опыты с ши‑зо‑фре‑нией могут… Нет, это невозможно.

Он тоже употребил незнакомое слово. Оно похоже на земное. Я опять пытаюсь встать, чтобы уйти. Здесь мне не на что надеяться. Лекарь не в силах мне помочь.

Он толкает меня в плечо, и я падаю на пол.

‑ Когда умерла твоя сестра? ‑ быстро спрашивает он. Его взгляд опять изменился: он излучает яркий золотой свет. ‑ Прошу, Пек, ответь. Это имеет колоссальную важность для нас обоих.

‑ Два года и сто пятьдесят два дня назад.

‑ В каком городе?

‑ В деревне. В нашей деревне, Гофкит Ило.

‑ Так, ‑ бормочет он, ‑ так… Расскажи мне все, что помнишь. Все!

Теперь уже я отталкиваю его и сажусь. Кровь отливает от головы, но злость побеждает дурноту.

‑ Ничего не скажу! За кого вы себя принимаете? За предков? Сначала говорите, что я убила Ано, потом ‑ что не убила, потом, что не знаете. Вы разрушаете мою веру в искупление, которая сохранялась у меня, пока я была осведомителем, потом говорите, что другой надежды нет, потом, что есть, и снова нет… Как вы сами‑то живете? Как можете разрушить совместную реальность, ничего не предлагая взамен?

Я уже кричу, телохранитель поглядывает на дверь, но мне все равно: я надрываюсь от крика.

‑ Вы проводите эксперименты над детьми, уничтожаете их реальность, как уничтожили мою! Ты убийца! ‑ Впрочем, этого я уже не кричу. Возможно, я вообще не кричала. В плечо вонзается игла, и комната ускользает с такой же легкостью, как канула в могилу моя Ано.

Я чувствую, что лежу на кровати ‑ мягкой, шелковой. На стене богатые украшения. В комнате очень тепло. Мой голый живот щекочет ароматный ветерок. Голый?.. Я рывком сажусь и вижу на себе прозрачную юбку, узкий лифчик, кокетливую вуаль продажной женщины.

Стоило мне шелохнуться ‑ и вот уже ко мне торопится Пек Брифжис.

‑ Эта комната изолирована. Кричать бессмысленно. Тебе понятно?

Я киваю. У стены стоит телохранитель. Я убираю с лица кокетливую вуаль.

‑ Прости за этот маскарад, ‑ говорит Пек Брифжис. ‑ Мы были вынуждены тебя переодеть, чтобы люди, заметив, как телохранитель несет в дом напившуюся до бесчувствия женщину, не задавали вопросов.

Я догадываюсь, что попала в жилище богатой вдовы на морском берегу.

Ксати, игла не походила на наши: острая, стремительная…

Эксперименты над мозгом. "Шизо‑френия".

‑ Ты работаешь с землянами, ‑ догадываюсь я.

‑ Нет, ‑ возражает он, ‑ это не так.

‑ Но Пек Уолтерс… Впрочем, какая разница? Как ты со мной поступишь?

‑ Хочу предложить обмен, ‑ отвечает он.

‑ Какой обмен?

‑ Информация в обмен на свободу.

И он еще утверждает, что не работает с землянами!

‑ Какой мне прок от свободы? ‑ говорю я, не ожидая от него понимания. Мне свободы не видать.

‑ Не такую свободу, другую, ‑ говорит он. ‑ Я не просто выпущу тебя из этой комнаты. Я позволю тебе воссоединиться с предками и с Ано.

Я таращу на него глаза.

‑ Ты готов к такому нарушению общей реальности? Ради меня?

Взгляд его пурпурных глаз снова обретает глубину. Ненадолго они кажутся похожими на синие глаза Пек Уолтерса.

‑ Прошу тебя, пойми. Вероятность того, что ты не убивала Ано, очень велика. В твоей деревне проводились эксперименты. Думаю, в этом и заключается истинная совместная реальность.

Я не отвечаю, и он утрачивает часть своей уверенности.

‑ Во всяком случае, я склоняюсь к такому мнению. Ты согласна на обмен?

‑ Может быть, ‑ отвечаю я. Сделает ли он то, что обещает? Не уверена. Но другие пути для меня закрыты. Я не могу прятаться от правительства много лет, до самой смерти. В конце концов, они найдут меня и отправят в Аулит. А когда я умру, меня запихают в гроб с химикатами, препятствующими разложению…

И я никогда больше не увижу Ано.

Лекарь внимательно наблюдает за мной. Я снова вижу в его глазах взгляд Пек Уолтерса: печаль и сострадание.

‑ Предположим, я даю согласие, ‑ говорю я и снова жду, чтобы он заговорил о смерти Ано. Но вместо этого он произносит:

‑ Хочу тебе кое‑что показать.

Он делает знак телохранителю. Тот выходит, но скоро возвращается. Он ведет за руку ребенка ‑ маленькую девочку, чистенькую и приодетую. От одного взгляда на нее у меня встает дыбом шейный мех. У девочки безразличные, невидящие глаза, она что‑то бормочет себе под нос. Я молю предков о снисхождении. Девочка нереальна: она не в состоянии осознавать совместную реальность, хотя уже достигла возраста познания. Она не человек и подлежит уничтожению.

‑ Это Ори, ‑ говорит Пек Брифжис. Девочка внезапно начинает смеяться диким, безумным смехом и смотрит куда‑то вдаль…

‑ Зачем это? ‑ спрашиваю я и слышу в собственном голосе хрип.

‑ Ори родилась реальной. Такой она стала из‑за научных экспериментов над ее мозгом, проводимых правительством.

‑ Правительством? Ложь!

‑ Ты так считаешь? Неужели ты по‑прежнему доверяешь своему правительству?

‑ Нет, но… ‑ Я должна бороться за свободу Ано. Я уже согласилась с их условиями. Да, я обманула Пек Бриммидина. Одно дело ‑ все эти преступления против совместной реальности, даже уничтожение тела реального индивидуума, как я поступила в отношении Ано (или я так не поступала?). Но уничтожить рассудок, инструмент для постижения совместной реальности… Нет, Пек Брифжис определенно лжет.

‑ Пек, расскажи мне о той ночи, когда умерла Ано, ‑ говорит он.

‑ А ты мне ‑ об ЭТОМ.

‑ Хорошо. ‑ Он садится на стул рядом с моей роскошной кроватью. Безумная слоняется по комнате, все время бормоча. Она не в силах стоять смирно.

‑ Ори Малфсит родилась в маленькой деревушке далеко на севере…

‑ В какой деревушке? ‑ перебиваю я его. Мне необходимо поймать его на незнании подробностей. Но он тут же поясняет.

‑ Гофкит Рамлое. Ее родители были реальными, простыми людьми уважаемая семья. В возрасте шести лет Ори играла в лесу в компании сверстников и вдруг пропала. Другие дети утверждали, что слышали в болоте какое‑то чавканье. Родители решили, что девочку унес дикий килфрейт ‑ там, на севере, они еще встречаются, ‑ и устроили процессию в честь воссоединения Ори с предками.

Но в действительности Ори постигла иная судьба. Ее похитили двое, нереальные заключенные, которым, как и тебе, посулили искупление и восстановление в реальности. Ори и еще восемь детей со всего Мира были доставлены в Рафкит Сарлое. Там их передали землянам под видом сирот, которых можно использовать в экспериментальных целях. Предполагалось, что эксперименты никак не навредят детям.

Я оглядываюсь на Ори, рвущую в клочки скатерть на столе под аккомпанемент монотонного бормотания. Перехватив ее бессмысленный взгляд, я отвожу глаза.

‑ Дальнейшее нелегко понять, ‑ предупреждает Пек Брифжис. ‑ Слушай внимательно, Пек. Земляне действительно не причинили детям вреда. Они приставили к их головам элек‑тро‑ды… Ты не знаешь, что это такое. В общем, они сумели разобраться, какие участки нашего мозга работают так же, как мозг землян, а какие ‑ иначе. Они взяли много всяких анализов, применили много приборов и лекарств. Все это было безвредно для детей, живших в научном городке землян под присмотром сиделок из Мира. Сначала дети скучали по дому, но потом успокоились и повеселели. Они снова стали счастливыми ‑ ведь они были еще очень малы.

Я смотрю на Ори. Нереальные, не разделяющие совместную реальность, подлежат изоляции, ибо представляют опасность. Тот, чей мир не имеет точек соприкосновения с чужим миром, способен нарушить мир других с такой же легкостью, как срезать цветы. В таких условиях можно веселиться, но познать счастье нельзя.

Пек Брифжис проводит рукой по шейному меху.

‑ Земляне передали свои знания лекарям Мира. То был обычный обмен, только на сей раз информацию получали мы, а они ‑ физическую реальность: детей и сиделок. Мир передал им детей только на условии постоянного присутствия наших лекарей.

Он глядит на меня, и я говорю: "Да" ‑ лишь бы не молчать.

‑ Ты представляешь себе, Пек, каково это ‑ понять, что вся твоя жизнь прожита в соответствии с ложными верованиями?

‑ Нет! ‑ отвечаю я настолько громко, что даже Ори переводит на меня свой нереальный, сумасшедший взгляд. Она улыбается. Не знаю, зачем мне понадобилось кричать. Слова Пек Брифжиса не имеют ко мне отношения. Ни малейшего!

‑ Ну, а Пек Уолтерс понял. Оказалось, что эксперименты, в которых он участвовал, безвредные для испытуемых и полезные для выяснения природы мышления, проводились с другой целью. Корни шизофрении, вывод из строя долей мозга…

Он пускается в пространные объяснения, совершенно мне не понятные. Слишком много земных слов, странность на странности… Теперь Пек Брифжис обращается не ко мне, а к самому себе, его мучает неведомая мне боль.

Внезапно его пурпурные глаза впиваются в мои.

‑ А все это означает, Пек, что несколько лекарей ‑ наших лекарей, из Мира ‑ нашли способ манипулирования людьми. Теперь они умеют вкладывать нам в мозги воспоминания о событиях, которых не было.

‑ Невозможно!

‑ Увы, возможно. С помощью земных приборов мозг приводят в состояние крайнего возбуждения и навязывают ему ложные воспоминания. Делают так, что воспоминания и чувства прокручиваются в мозгу снова и снова, закрепляются. Знаешь, как мельничное колесо черпает воду? В итоге вся вода перемешивается… Лучше так: разные участки мозга посылают друг другу сигналы, сигналы переплетаются, и ненастоящие воспоминания обретают силу. На Земле этим приемом хорошо овладели, только там он находится под строжайшим контролем.

"Больной рассудок говорит сам с собой…"

‑ Но…

‑ Возражать бесполезно, Пек. Такова реальность. Это произошло. Произошло с Ори. Ученые нашего Мира заставили ее мозг помнить события, не имевшие места. Начали с мелочей ‑ получилось. Потом, когда задача была укрупнена, случился сбой, и девочка осталась такой, какой ты ее видишь. С тех пор прошло пять лет. Ученые ушли далеко вперед. Теперь они ставят эксперименты на взрослых, не подлежащих возврату в совместную реальность.

‑ Воспоминания нельзя сажать, как цветы, и выпалывать, как сорняки!

‑ А они сумели. Научились.

‑ Но зачем?!

‑ Потому что ученые Мира, сделавшие это, ‑ а их было совсем немного, увидели иную реальность.

‑ Я все еще не…

‑ Они увидели, что земляне способны на все. Они умеют делать разные машины, летают к далеким звездам, лечат болезни, контролируют стихию. Многие жители Мира боятся землян, а также фоллеров и хухубов. Ведь их реальность сильнее нашей.

‑ Совместная реальность одна, ‑ возражаю я. ‑ Просто земляне знают о ней больше, чем мы.

‑ Возможно. Но знания землян приводят нас в замешательство. Они вызывают страх и ревность.

Ревность! Ано сказала мне в кухне, при свете двух лун ‑ Баты и Кап: "Я и этой ночью пойду на свидание с ним! Тебе меня не остановить. Ты просто ревнивица, ревнивая сморщенная уродина, тебя отвергает даже твой возлюбленный, вот ты и не хочешь, чтобы у меня были…" Прилив крови к голове, кухонный нож ‑ и кровь, ее кровь…

‑ Пек? ‑ окликает меня лекарь. ‑ Пек!

‑ Я тебя слышу. Лекари завидуют и от зависти вредят своим соплеменникам, уроженцам Мира, чтобы отомстить землянам? Не вижу смысла.

‑ Лекарями двигала горечь. Они знали, что творят. Но им нужно было научиться вызывать контролируемую шизо‑френию. Им хотелось вызвать у нас гнев против землян. Разгневавшись, мы позабыли бы их хорошие товары и восстали против инопланетян. Это привело бы к войне. Но лекари ошиблись. В нашем Мире войн не было уже тысячу лет. Ты должна понять главное: лекари воображали, что творят добро. Им казалось, что они породят гнев и тем спасут Мир.

Но это еще не все. Пользуясь помощью правительства, они старались не делать жителей Мира нереальными навечно. Всем взрослым, побуждаемым к убийству, предлагалось искупление в обмен на осведомительские услуги. И дети не оставались без заботы.

Ори завершает уничтожение скатерти, отвратительно скалится. Ее глаза пусты. Какими нереальными воспоминаниями забита ее головка?

‑ Добро? ‑ с горечью произношу я. ‑ Внушить мне уверенность, будто я убила родную сестру, ‑ это добро?

‑ Воссоединившись с предками, ты узнаешь, что не убивала ее. Способ воссоединения доступен: завершение искупительного доносительства.

Но я не довела свое искупление до конца. Я украла Ано и похоронила ее без согласия Отдела. Малдон Брифжис не знает этого. Страдая от боли и гнева, я говорю:

‑ А как же ты сам, Пек Брифжис? Ты помогаешь лекарям‑преступникам, чтобы они могли и дальше лишать детей реальности, как Ори…

‑ Я им не помогаю. Я считал, что ты догадливее, Пек. Я работаю против них. То же самое делал Кэррил Уолтерс, потому он и умер в тюрьме Аулит.

‑ Против них?

‑ Кэррил Уолтерс был моим осведомителем. И моим другом.

Мы молчим. Пек Брифжис смотрит в огонь, я ‑ на Ори с ее жуткими гримасами.

‑ Уведи ее, ‑ приказывает Пек Брифжис телохранителю. ‑ Мы не можем допустить к тебе слуг, ‑ объясняет он мне.

Телохранитель уводит гримасничающего ребенка.

‑ Пек Брифжис! Я убила свою сестру?

Он поднимает голову.

‑ Однозначного ответа не существует. Не исключено, что ты стала одним из объектов эксперимента, проводившегося в твоей деревне. В этом случае тебя усыпили в доме, а когда ты очнулась, сестра уже была мертва. Над твоим сознанием поработали.

‑ Ты действительно убьешь меня, дашь разложиться, позволишь воссоединиться с предками? ‑ Еще ни разу я не обращалась к нему таким тихим голосом.

Пек Брифжис выпрямляется.

‑ Я сделаю это.

‑ А если я откажусь? Если попрошу, чтобы меня вернули домой?

‑ В этом случае тебя опять арестуют, опять пообещают помилование ‑ в обмен на информацию о тех, кто работает против них.

‑ Не арестуют, если я обращусь в ту правительственную службу, которая искренне стремится прекратить эксперименты. Ты ведь не станешь утверждать, что в это замешано все правительство целиком?

‑ А ты знаешь, какие отделы и кто конкретно желает войны с землянами, а кто нет? Мы ‑ и то этого не знаем…

Фраблит Пек Бриммидин невиновен, думаю я. Ну и что? Пек Бриммидин невиновен, но бессилен. Мне больно думать, что это одно и то же.

Пек Брифжис смотрит на меня.

‑ Так вот чего ты хочешь, Ули Пек Бенгарин? Чтобы я выпустил тебя из этого дома, не зная, что ты предпримешь, на кого станешь доносить? Чтобы поставил под угрозу все наше дело ради того, чтобы ты убедилась в его правоте?

‑ Ты также можешь убить меня и отправить к предкам. Таким образом ты сохранишь веру в реальность, которую считаешь истинной. Убить меня простейший выход. Но при условии, что я дам на это согласие. В противном случае ты поступишь даже вопреки той реальности, с которой предпочитаешь соглашаться.

На меня взирает сильный мужчина с красивыми пурпурными глазами. Лекарь, способный на убийство. Патриот, бросивший вызов собственному правительству ради предотвращения жестокой войны. Грешник, делающий все для того, чтобы уменьшить свой грех и сохранить шанс воссоединения с предками. Верующий в совместную реальность, который пытается изменить ее, сохранив веру.

Я молчу. Молчание затягивается. Наконец, его нарушает сам Пек Брифжис.

‑ Напрасно Кэррил Уолтерс направил тебя ко мне.

‑ Что сделано, то сделано. Я выбираю возвращение в родную деревню. Как ты поступишь: отпустишь меня, оставишь в плену, убьешь без моего согласия?

‑ Будь ты проклята! ‑ отвечает он. Я узнаю слово, которое употреблял Кэррил Уолтерс, говоря о нереальных душах тюрьмы Аулит.

‑ Точно, ‑ откликаюсь я. ‑ Выбор за тобой, Пек. На какой реальности ты остановишься?

Ночь душная, и мне не спится. Я лежу в палатке посреди широкой голой равнины и прислушиваюсь к ночным звукам. Из палатки, превращенной в пивнушку, доносится грубый смех: шахтеры засиделись за полночь. Из палатки справа слышен храп. В другой, чуть дальше, в разгаре любовная возня. Я слышу томное женское хихиканье.

Вот уже полгода я работаю шахтером. Побывав в северной деревушке Рофкит Рамлое, откуда родом Ори, я продолжила путь на север. Здесь, на экваторе, где Мир добывает олово, алмазы, ягоды пел и соль, жизнь проще и беспорядочней. Документов здесь не спрашивают. Многие шахтеры молоды и по разным причинам уклоняются от правительственной службы. Видимо, они считают эти причины важными. Власть правительственных Отделов уступает власти горнорудных и аграрных компаний. Здесь нет ни курьеров на земных велосипедах, ни земной науки, ни самих землян.

Храмы стоят, в них идет служба, вокруг них ходят процессии, воздающие хвалу предкам. Но этому уделяется меньше внимания, чем в городах. Кто обращает внимание на воздух? Вот и с верой то же самое.

Женщина снова хихикает, и я узнаю ее голос. Ави Пек Крафмал, беглянка с другого острова, красотка. Без особых амбиций. Иногда она напоминает мне Ано.

В Гофкит Рамлое я задавала много вопросов. Пек Брифжис сказал, что бедняжку звали Ори Малфсит. Достойная семья. Увы, я расспрашивала многих, но никто не мог ее вспомнить. Откуда бы ни была родом Ори, каким бы путем ни претерпела превращение в нереальный, пустой сосуд, ее жизненный путь начался не в Гофкит Рамлое.

Знал ли Малдон Брифжис, отпуская меня, что я это выясню? Наверное, знал. И все равно отпустил меня.

Иногда, в самые глухие ночные часы, я жалею, что пренебрегла предложением Пек Брифжиса отправить меня к предкам.

Днем я нагружаю тележки породой, добытой шахтерами, и толкаю их наравне с остальными. Шахтеры болтают, бранятся, клянут землян, хотя мало кто их видел. После работы они сидят в своем лагере, пьют пел, поднимая грязными руками тяжелые кружки, и хохочут над непристойными шутками. Все они разделяют общую реальность, которая сплачивает их, придает им силу, делает счастливыми.

У меня тоже есть силы. Мне хватает сил, чтобы толкать тележки вместе с другими женщинами, многие из которых так же невзрачны, как я, и не гнушаются моим обществом. Мне хватило сил, чтобы разбить гроб Ано и похоронить ее, хотя за это мне полагается вечная смерть. Хватило сил, памятуя слова Кэррила Уолтерса об опытах на мозге, разыскать Малдона Брифжиса, а потом убедить Пек Брифжиса, погрязшего в противоречиях, отпустить меня на все четыре стороны.

Но хватит ли мне сил, чтобы пройти этим путем до конца? Смогу ли я принять реальности Фраблита Бриммидина, Кэррила Уолтерса, Ано, Малдона Брифжиса, Ори и попытаться найти для всего этого место в собственной душе? Хватит ли у меня сил жить дальше, не имея надежды узнать, убила ли я родную сестру? А сил во всем сомневаться и жить с сомнением в душе, прорываясь сквозь миллионы отдельных реальностей Мира и отыскивая истину в каждой?

Неужели кто‑то способен избрать подобную жизнь? Жизнь в неуверенности, в сомнениях, в одиночестве, наедине с собственным рассудком, в изолированной реальности, которую не с кем разделить?

Хотелось бы мне вернуться в то время, когда была жива Ано! Или хотя бы когда я была осведомительницей. В то время, когда я разделяла реальность с Миром и знала, что стою на твердой почве. Когда знала, что думать, и потому обходилась без мыслей.

В то время, когда я еще не обрела ‑ вопреки собственной воле ‑ своей теперешней, устрашающей реальности.

Джастин Стэнчфилд

В РЕКЕ[20]

Вытащенная на холодный воздух, Дженна Ри закричала — насыщенная кислородом вода вырвалась из ее легких вместе с пронзительным, нечеловеческим воплем. Она замолотила руками и ногами, но странные бледные создания держали ее очень крепко. Они привязали Дженну к твердой доске и повлекли прочь от прямоугольного люка, ведущего к теплу и безопасности корабля внизу. В горле образовался комок паники.

— Не сопротивляйтесь. Дышите медленно, глубоко, доктор Ри, — произнесло одно из существ. Второе, с лицом, обрамленным бурыми волосами, оттолкнуло первое в сторону.

— Дженна? Это я, Вал. Тебе нужно дышать.

— Она вас не понимает, — заметило первое. — А теперь отойдите, доктор Ястренко. Пожалуйста. Нам нужно работать.

Резкие, щелкающие звуки ничего не значили для нее. Только гул в ушах казался реальным. Ей хотелось взмолиться о пощаде, но датчик запаха больше не функционировал. Пятно ослепительно‑белого света сузилось до размеров булавочной головки, остальное поле зрения заняла тьма.

— Валиум, скорее! Готовьте реанимацию!

Что‑то ужалило ее в горло, но Дженне было уже все равно. Она смутно ощутила, как ей насильно разжали челюсти и протолкнули в горло нечто холодное, металлическое.

«Отпустили бы меня умереть домой, — подумала она, когда свет померк. — Почему они не отпускают меня домой?»

Она снова плыла в Реке, в мягком голубом сиянии. Снаружи, за обросшими мхом стенами, за разбросанными по корпусу иллюминаторами, ярко горели беспрестанно движущиеся звезды — мир вращался вокруг своей оси. В принципе она знала, что Река — это такая конструкция, машина, созданная для путешествия по пустоте космического пространства, бесконечный поток, текущий от звезды к звезде, но расстояния казались немыслимыми. Никто здесь не видел Старого Дома. Никто не проживет столько, чтобы увидеть его снова. Дженна ощутила на языке горечь тоски — вкус меди и тухлой рыбы.

Далеко внизу, там, где вода становится густой от криля и свежей соли, вяло кружила возле обогревательно‑вентиляционного клапана семья. Дженна попыталась нырнуть, но не смогла пошевелиться. Одно существо из Речного Народа заметило ее и оторвалось от группы. Она узнала Ищущую — по крапчатому зеленому пучку, струящемуся за удлиненным черепом. Медленно, чуть подрагивая элегантными щупальцами в ритме печали, огромное создание поднялось в верхние, прохладные слои воды.

— Сестра, — выдохнула Дженна на языке уважения. — Кажется, я больна. Я не могу больше плыть вниз, навстречу тебе.

— Чужая сестра… — Ищущая поприветствовала ее простым поглаживанием по лицу хватательной рукой. Дженна вкусила сожаление, пропитавшее слова старого пилота, но также и радость. — Тебе пора возвращаться домой.

— Но я дома.

— Нет, малышка. Ты должна отправиться в свой исконный дом, над водой.

— Над водой лишь смерть. — Дженна повторила старую детскую поговорку, которую услышала еще личинкой. Только… была ли она личинкой? Мысли трепетали пучком запятнанных, перепутанных, грязных лоскутов. А Ищущая вновь погладила ее по щеке.

— Прощай, Чужая сестра. Да будут щедры твои воды.

— Нет!

Дженна попыталась ринуться вслед за массивным созданием вниз, но не смогла. Слой сладкой воды уже стал тоньше. И холоднее, вздрогнула она. Слабый шелест где‑то поблизости привлек ее внимание, и Дженна с усилием подняла веки. Свет был болезненно резок, но уголком глаза она заметила движение. Существо с бородатым лицом и бежевым полотнищем в руке приблизилось и нависло над ней. Человек накрыл Дженну одеялом и осторожно подоткнул его.

— Добро пожаловать домой, соня. Ты даже не представляешь, как я рад тебя видеть.

К удивлению Дженны, она поняла мужчину, хотя сами слова почти не имели смысла. Она неохотно втянула воздух и ощутила слабый химический привкус.

— Кто ты? — прохрипела Дженна.

— Меня зовут, — медленно произнес он, — Валерий Ястренко. Я твой муж.

Жизнь покатилась по новой будничной колее. Ленивые утренние часы сменялись болезненными, разочаровывающими сеансами физиотерапии. Дженна ненавидела упражнения и покровительственный тон врачей: лучше уж быть раздавленной личинкой, оставленной на милость быстрой смерти. Но ни одно из унижений, которые она претерпевала во время этих сеансов, и сравниться не могло с адскими часами, ожидающими Дженну после полуденного перерыва.

— Добрый день, доктор Ри, — поздоровалась сухопарая женщина с блеклыми безжизненными волосами. Прическа придавала ей болезненный вид, словно сама плоть готова была соскользнуть с костей. — Ну, как мы сегодня?

— Почему вы называете меня «доктор»? — спросила Дженна. Грубые невыразительные слова теперь давались ей легче. — Я врач?

— Нет. Вы учитель.

— И чему я учу?

Бледная женщина улыбнулась. Расстроившись, Дженна повторила вопрос:

— Чему я учу, доктор Эмили Марксер?

— О, сегодня вы вспомнили мое имя. Отлично. — Она похлопала Дженну по руке. — Вы профессор абстрактной математики. Вы добровольно вызвались участвовать в программе Глубокого Погружения, потому что чувствовали, что, возможно, способны разобраться в системе счисления тедризов.

— Вы неправильно произносите имя Речного Народа. — Дженна ощутила превосходство над этой бледнокожей. Она подозревала, что, вернись она в Реку, сумела бы объясниться даже без датчика запахов. А Марксер и остальным этого определенно не дано. — Говорите медленнее. Тэйд триссы.

— Тэд триззы, — буркнула Марксер, раздосадованная тем, что ее перебили. — Так вам удалось разгадать систему счисления тэд триззов?

— Валерий Ястренко… — Дженна с трудом, запинаясь, жевала трудную фразу. — Он говорит, это важно, что я помню, как тэйды считают.

— Да. Очень важно. — Дзинькнул звонок, Марксер поднялась и пересекла маленькую каюту. Несмотря на низкую гравитацию, женщина плыла, как раненый угорь. Секунду спустя она вернулась с запечатанной кружкой в руке. Дженна уловила слабый запах плещущейся внутри горьковато‑сладкой жидкости. Чая, вспомнила она. Доктор Марксер медленно, словно нерешительно, отпила немного. — Пока мы не поймем их математики, мы не сумеем разобраться в их технологии. Вот почему мы пришли сюда, на край Солнечной системы. Нам необходимо узнать, как они аккумулируют энергию нулевых колебаний.[21]

Дженна нахмурилась, смутно припоминая термин и пытаясь вставить его в контекст.

— Они называют это Невидимым Потоком. Марксер застыла, не донеся чашку до губ.

— Вы узнали, как они добывают ЭНК?

— Да.

Дженна попыталась оформить мысли, но без своего датчика, без тысяч тонких оттенков вкуса и запаха она не могла описать то, что понимала инстинктивно. Женщина попыталась снова — без толку. Холодный пот выступил на ее лбу, она почувствовала дурноту. Стены комнаты надвинулись на нее, свет тошнотворно замигал. Ощущение кружения усилилось, и Дженна ухватилась за край стола. Ее трясло, она не справлялась с руками и ногами, глаза закатились. Свет померк, и она выпала из удерживающих тело объятий кресла. Волна мрака накрыла Дженну, но она еще успела услышать вопль Марксер:

— Проклятие! У нее очередной припадок.

— Почему вы оставили меня? — бросила мольбу в глубины Дженна, но ее слова унес прочь водоворот. Далеко внизу, освещенная мерцанием обогревательного клапана, отдыхала семья. Некоторые подняли вытянутые лица, нюхая воду, возможно уловив след Дженны, но не делая попыток подняться. Слезы побежали по лицу женщины и исчезли в пучине, слившись с течением. Наконец Ищущая оторвалась от обшивки и двинулась вверх по длинной спирали. Одно из ее щупалец ткнулось во влагу под глазами Дженны и поднесло соленую каплю к широкому безгубому рту.

— Иди домой, Чужая Сестра, — мягко сказала она. — Иди домой.

— Дженна?

Она заставила себя разлепить веки, несмотря на буквально раскалывающийся череп. Свет в маленькой комнате был слишком ярок, ослепительные точки плясали в радужных облаках. Валерий Ястренко отвел от глаз жены растрепанную прядь.

— Перестань пугать меня, — сказал он. — Я уже слишком стар для этих твоих «американских горок».

Она поняла меньше половины, но тон мужчины заполнил пробелы. Дженна все яснее и яснее понимала, что ключ к этой невыразительной, зачастую бессмысленной тарабарщине зависит от слушателя не меньше, чем от говорящего. Она попыталась растянуть губы в такой же, как у мужчины, улыбке, но напряжение мускулов только усугубило страдания.

— Я была больна?

— Больна? — Ястренко тряхнул лохматой головой. — Ты была мертва почти полторы минуты. Пришлось применять дефибриллятор.

— Я вернулась в Реку. Мне не хотелось уходить. Я хочу обратно, к моей семье. — И, глядя в его глубоко посаженные серые глаза, она добавила: — Пожалуйста.

Мужчина отвел взгляд; в выражении его лица Дженна не разобралась. Секундой позже он тяжело, медленно вздохнул.

— Дженна, ты помнишь, что они сделали с тобой? Я имею в виду хирургов, перед тем как ты отправилась к тэйд триссам? — Он споткнулся на слове, словно вкус его обжигал губы. — Они имплантировали в твою лимбическую систему[22] пучок чужеродной нервной ткани, и еще один — в corpus callosum.[23] Эти пучки и позволили тебе вступить в контакт.

Дженна рассеянно высвободила руку из‑под изолирующего одеяла и, тронув пальцами висок, нащупала над левым ухом тонкий рубец — волосы вокруг него были короткими и кололись.

— Датчик запахов?

— Да. — Мужчина бережно отвел ее руку от шрама. — Ольфакторный[24] узел был подсоединен к точкам связи. Это позволило тебе жить среди них. Позволило общаться, возможно, даже думать, как они. Но это также явилось причиной, по которой нам пришлось вывести тебя из программы раньше, чем ожидалось. Чужая ткань начала отторгаться, и это повлияло на твой мозг. Доктор Марксер и я решили, что необходимо удалить ее, прежде чем повреждения станут необратимыми.

Дженна осознала сказанное невероятно отчетливо — такой ясности она не испытывала с того момента, как ее извлекли из Реки, — и отшатнулась, потрясенная предложением мужчины.

— Если вы сделаете это, — выдавила она, — я никогда не смогу вернуться.

— Нет. Не сможешь. — Ястренко хотел прикоснуться к щеке женщины, но она оттолкнула его руку — и, к собственному удивлению, увидела в уголках его глаз слезы. — Дженна, я не хочу снова потерять тебя. Я хочу, чтобы вернулась ты прежняя.

— Маловероятно, — бесстрастно ответила Дженна, — ее больше нет.

Она осталась одна.

В семье она никогда не ощущала подобного отсутствия контакта. Даже когда они плавали не вместе, течения приносили следы родных. Расстояния значения не имели, каждая пророненная мысль становилась известна всем. Только после того, как ее оторвали от бесконечной нити Реки, она по‑настоящему поняла, что потеряла. Даже чувства казались усеченными, насыщенность бытия обескровилась в этом сухом, стерильном мире. Медленно, борясь с головокружением, Дженна отстегнула удерживающие ее ремни.

Комната, к счастью, была пуста. Невесомая, Дженна воспарила к тому, что сперва показалось ей входом в смежную комнату, но вместо проема она, к своему разочарованию, обнаружила, что это лишь отражение. Женщина прикоснулась к зеркалу и нахмурилась.

— Кто ты?

Пальцы пробежали по стеклу, повторяя абрис лица. Среди тэйдов внешность почти не имела значения. Там все было просто. Здесь же каждый не только претендовал на свое отличие от других, но и, казалось, наслаждался им. Внезапно она ощутила душераздирающую необходимость увидеть звезды. Дженна толкнула скользящую дверь и выплыла в коридор.

Обитые мягкой материей стены образовывали туннели, разветвляющиеся коридоры, словно без всякой системы сворачивающие под всевозможными углами. Легкий сквозняк подсказал Дженне, где тут путь наружу; вращение корабля обеспечивало умеренную гравитацию. За неимением течения, которое повлекло бы ее, Дженне пришлось передвигаться, цепляясь за тянущиеся вдоль стен поручни.

Грудь начала болеть, дыхание стало неровным и быстрым, когда она ускорила движение. Один раз она наткнулась на группу людей, но ничего не сказала, а лишь торопливо миновала их, игнорируя удивленные гримасы и возгласы. Впереди ждал еще один коридор. Дженна добралась до развилки, но не смогла решить, куда повернуть. В висках стучало, и женщина в изнеможении закрыла глаза.

— Почему вы оставили меня? — прошептала она, зная, что ответа не будет.

Былые грезы уже поблекли, постоянное, обвивающее прикосновение Реки превратилось в смутное воспоминание о воспоминании, в которое вторглись другие картинки, старые проблески иной жизни, жизни, которую она столь тщательно похоронила. Дженну затрясло, она съежилась, сжалась в тугой шар, обхватив руками колени, но дрожь лишь усилилась, и женщина прикусила губу, надеясь, что боль отгонит прилив памяти.

— Нет, нет, нет… — Остановить поток не получалось. Прежняя жизнь распускалась вокруг Дженны, вычленяя по кусочкам ту, кем она была до того, как хирурги сделали свою работу. Она всхлипнула и затряслась в страшных, корежащих тело конвульсиях, перекрывающих дыхание. — Нет! Пожалуйста, нет!

Крадущаяся тьма сомкнулась над ней, сбивая с толку, дезориентируя. Дженну стошнило. Содержимое желудка выплеснулось наружу, кислая желчь обожгла ноздри и горло. Вдруг возникшие из ниоткуда руки стиснули ее плечи. Женщина попыталась вырваться, но силы покинули ее. Откуда‑то издалека, словно она сидела на дне пересохшего колодца, донеслись голоса:

— Готовьте ее к операции. Имплантаты отслаиваются.

Пустота поглотила ее, пустота и накатывающая, точно упрямый прилив, тупая боль. Дженна попробовала пошевелиться, но голову и плечи удерживало что‑то жесткое, неудобно врезающееся в тело.

— Не пытайся сесть, — раздался мужской голос с сильным акцентом.

Дженна с трудом открыла глаза. В полутемной комнате было холодно и сухо. Над Дженной стоял человек, в глубоко посаженных глазах которого гнездилась тревога. Несмотря на боль, женщина улыбнулась.

— Привет, Вал.

— Привет, Джен. — Мужчина облегченно ухмыльнулся сквозь бороду. До сего момента Дженна и не замечала, как коряво он говорит или какими чудесными могут быть эти домашние черты. Он поднес к губам жены бутылку с водой и позволил ей сделать маленький глоток из жесткой соломинки. — Не ворочайся, ладно? Тебя удерживают специальные фиксаторы, пока не пройдет наркоз.

— Так я и думала. — Она снова закрыла глаза и расслабила напряженные мышцы лица. Пульсация в висках чуть‑чуть замедлилась. — Имплантаты удалены?

— Да.

— Все?

— Хирурги уверены, что извлекли всю чужеродную ткань. Если, конечно, доверять машине.

Дженна хихикнула. Как ни странно для ученого, Валерий Ястренко отличался почти патологической подозрительностью к роботомедицине. Во многих смыслах он оставался старомодным человеком, привязанным к Земле и гордящимся этим. Частично в этом и заключался его шарм. Частично потому она и влюбилась в него.

— Я так счастлив, что ты вернулась. — Мужская рука скользнула между ее ладоней, разведя их. — Как ты себя чувствуешь?

— Опустошенной, — ответила Дженна. — Досуха. Ты и представить себе не можешь, что это такое — быть связанной с ними. — Она помедлила. Несмотря на усиливающуюся боль, она должна была узнать ответ на терзающий ее вопрос. — У меня получилось разгадать их математику?

Тишина наполнила комнату, долгая тишина, нарушаемая лишь мягким хлюпаньем ухаживающей за пациенткой аппаратуры. Дженна открыла глаза и сфокусировала взгляд на лице Ястренко.

— Что случилось?

— Может, поговорим об этом позже?

— Нет. Сейчас.

— Дженна. — Ястренко вздохнул. — Ты перестала передавать информацию месяцы назад. Если ты и открыла, как истолковать их математику, то не позаботилась сообщить это нам.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Запах его бороды напомнил женщине старого пса, которого она так любила в детстве. Снова нахлынули воспоминания, они низвергались каскадом, множась и цепляясь одно за другое, словно человеческая сторона ее личности мстила за то, что какое‑то время была подавлена. Дженна отчаянно пыталась думать о времени, проведенном с чужаками, но все пропало — словно скрылось за выросшей в памяти стеной. Руки и ноги вдруг стали горячими и как будто липкими — несомненно, автоматы ввели пациентке успокоительное, борясь с ее нарастающим расстройством. Не в состоянии больше бодрствовать, она позволила снова увлечь себя в водные сны.

Когда Дженна проснулась, фиксаторы исчезли, ничто не удерживало ее, кроме одеяла и спальной сетки. Рядом кто‑то храпел. Дженна отважилась повернуть голову. В углу маленькой комнаты парил завернутый в плед Ястренко, похожий на младенца‑переростка. Она улыбнулась, но веселье быстро рассеялось, и рой последних мыслей вырвался из лекарственного тумана. Время, проведенное ею среди тэйд триссов, потрачено впустую. Она почувствовала себя пребывающей одновременно в двух измерениях — а ведь это невозможно. С холодной уверенностью Дженна поняла, что утрачивает воспоминания о Реке.

Неудивительно, если и странные дрейфующие существа не помнят ее.

И опять рутина, и дни, разбитые на периоды терапии и отдыха. Она подчинялась распорядку без особого энтузиазма. Как ни убеждай себя, потерянные месяцы молили о возмещении, и Дженна обнаружила, что ее все сильней и сильней влечет в крохотную обсерваторию на брюхе корабля.

Ей все еще хотелось увидеть звезды.

Воздух в тесной каюте был холоден, узкое окно обрамляли завитки инея, дыхание и влага превращались здесь в бесплотные, вечно меняющиеся узоры. Дженна поскребла ногтем хрустальную гравировку. Что‑то в этом соприкосновении льда и немигающих звезд взывало к ней, словно ключ, который она искала, лежал прямо перед ней на самом видном месте, только и дожидаясь, когда его заметят. Отражение в толстом стекле насмехалось над ней, словно вторая Дженна Ри парила по ту сторону окна.

— Свет, выключиться, — тихо произнесла женщина.

Освещение потускнело, осталась лишь слабая голубая полоска, отмечающая выход. Теперь звезды казались бриллиантами, яркими драгоценностями, рассыпанными в маслянистой луже. С этой точки далеко за пределами орбиты Плутона Солнце выглядело просто одной крапинкой из миллиарда таких же. Пятнадцать лет прошло с тех пор, как корабль тэйд триссов впервые объявился в пространстве на краю Солнечной системы, подавая жалобный, неменяющийся сигнал, из‑за которого человечество и предприняло эту экспедицию. Жизнь Дженны поглотило загадочное послание, эта попытка установить контакт. Много воды утекло за полтора десятка лет, много чего произошло. Ее брак с Валерием. Частичная расшифровка языка тэйд триссов. Решение построить этот корабль и долгий, длиной в четыре года подъем к огромному судну чужаков. Дженна наклонила голову, изогнув, насколько получилось, шею, пытаясь разглядеть то, что находится за пределами их корпуса, внизу. Расплывчатая цилиндрическая тень заслоняла Южный Крест — тень наполненного водой межзвездного корабля больше шести километров длиной. В сравнении с ним их собственный корабль казался рачком на боку кита.

— Почему вы привели нас сюда? — прошептала женщина. Неяркий прямоугольник, один из тысячи иллюминаторов, испещряющих бок инопланетного судна, привлек ее внимание. На секунду Дженне показалось, что нечто проплыло мимо — удлиненный череп, гладкие щупальца — привидение, смутный фантом. Тэйд триссы так отличаются от людей. Как она вообще могла помыслить о том, чтобы понимать их? Дженна прислонилась лбом к холодному стеклу в отчаянной попытке разглядеть больше, но фигура продолжала двигаться. Двигаться.

Звезды вращались. Ледяные кристаллы на стекле таяли, узоры менялись, не было ничего постоянного. Дженну повело, она прижала руку к потолку, пытаясь остановить головокружение, и тут на нее обрушилась лавина информации. Стена рухнула. Все было так просто. Ошеломленная, она оттолкнулась от темного окна и ринулась назад, в освещенные коридоры. В голове пчелиным роем жужжало новое понимание, данных было столько, что она боялась, как бы они не ускользнули прежде, чем она успеет поделиться ими с кем‑нибудь. На Ястренко женщина наткнулась перед лазаретом и с разбегу влетела в его объятия.

— Вал! — победоносно воскликнула она. — Я нашла ключ!

— Ключ? — Он нахмурился, затем кивнул и коротко улыбнулся — морщинки в уголках глаз мужчины углубились. — Это хорошо, Дженна. Очень хорошо.

— Что‑то ты не слишком обрадовался. — Дженна отпрянула, равнодушие мужа поумерило ее пыл. — Ты что, не понял? Я наконец нашла способ совместить наши математические системы. Я разгадала код.

— Прекрасно. — Он поцеловал женщину, но как‑то отстранение, будто нехотя. — Я счастлив.

— Какого черта, что с тобой? Я думала, ты запрыгаешь от восторга! Мы ведь наконец начнем разбираться в их технологии!

— Да… — Ястренко приоткрыл рот, чтобы сказать еще что‑то, но промолчал. Бережно, крепко держа Дженну за плечи своими большими руками, он отстранил ее так, чтобы смотреть жене прямо в глаза. — Дженна, немногим более двух часов назад тэйд триссы прислали сообщение. Просят, чтобы мы отстыковались и отошли на безопасное расстояние. Они намерены отбыть через три дня.

— Нет. — Дженна смотрела на мужа, не веря. — Нельзя позволить им уйти. Только не сейчас. Ради бога, Вал, нам нужно что‑то сделать.

— Знаю. — Голос его упал, и Дженне даже показалось, что он сейчас расплачется. — Вот почему Эмили имплантировали ольфакторный датчик.

— Марксер? — Желудок Дженны перевернулся, когда она подумала о бледной, напрочь лишенной чувства юмора женщине‑психологе, занявшей ее место в Реке. — Ты же не серьезно? Если кто‑то и должен отправиться вниз, так это я!

Ястренко, не мигая, глядел на нее. На один жуткий миг у Дженны создалось впечатление, что он хотел, чтобы именно она, а не Марксер подверглась опасной операции. Она отскочила, убежденная, что в зрачках мужчины мелькнуло предательство. Вина. Стыд. Подтверждение. Дженна не отрывала от него взгляда, слишком ошеломленная, чтобы говорить, ведь то, что осталось от ее когда‑то незыблемого мира, в мгновение ока превратилось в ничто. Ну и дура же она, раз не заметила этого раньше. Пока она, не подавая о себе вестей, находилась в странном мире тэйд триссов, ее муж влюбился в другую женщину.

Гравитация выросла, и все незакрепленные вещи скопились грудой в дальнем углу крошечной каюты — корабль тэйд триссов постепенно увеличивал скорость вращения. Оцепеневшая от дневных событий Дженна сидела, набросив на плечи одеяло, у своего рабочего пульта. Ее знобило. Ей отчаянно хотелось моргнуть и обнаружить, что роман мужа всего лишь иллюзия, очередной побочный продукт ее погружения. Она знала Эмили Марксер не один год, но никогда не думала о ней как о сопернице. Эта женщина казалась стерильной, практически бесполой, бледной карикатурой на холодную особь из Лиги плюща.[25] Чем эта вобла могла привлечь такого естественного, пылкого мужчину, как Валерий Ястренко? Дженна поплотнее завернулась в одеяло. И чем она сама оттолкнула мужа? Лига плюща — и

— Прекрати, — прошептала женщина, коря себя. — Я не виновата.

Она рассердилась — и обрадовалась гневу. Вдруг раздался треск, словно сломалась сухая ветка. Дженна опустила взгляд и с удивлением увидела в своих пальцах расколовшийся пополам тонкий пластиковый стилус.

Женщина разжала кулак — обломки лениво полетели в дальний угол — и уставилась на планшет, мерно мерцающий на ее столе. На маленьком экране горели написанные от руки символы и уравнения, некоторые знакомые, другие грубо приближенные к «вкусо‑запахо‑касательным» схемам тэйдов. Она даже не осознавала, что машинально рисует, пока не узнала свой стремительный, почти неряшливый почерк. У нее все еще не было доказательств, но Дженна знала, что длинная цепочка цифр сойдется. Она вздохнула.

— Возможно, ублюдку стоило обмануть меня месяцы назад. Тогда бы мы все могли отправиться домой.

За ее спиной кто‑то кашлянул. Дженна медленно обернулась и увидела ждущего снаружи в коридоре Ястренко. Рука его лежала на дверном косяке.

— Я пришел, только чтобы забрать свои вещи, — сказал он.

Она молча кивнула. Ястренко проскользнул мимо жены, нашел дорожную сумку и принялся торопливо запихивать в нее одежду и прочие пожитки. Дженна сидела за столом и наблюдала. Ястренко вытащил последнюю пару носков из своего ящика, затем крепко затянул раздувшийся баул ремнем.

— Прости, Дженна, — начал он, но Дженна не дала ему продолжить:

— Не надо. Мне не нужны твои извинения или твои треклятые оправдания. Может быть, когда‑нибудь, но не сейчас.

Он отвел глаза, стыдясь встретить ее взгляд. Ястренко с набитой сумкой в руке уже повернулся, чтобы уйти, но остановился, заметив символы на экране электронного блокнота.

— Это твои теоремы? Дженна кивнула.

— Похоже на описание гармонических вибраций.

— Да. — Несмотря на злость, чувство открытия все же рвалось на волю. — Во всем, что касается тэйд триссов, нет абсолюта. Неудивительно, что мы не могли понять, что они пытаются сказать нам. Нам требуются конкретные цифры. А им даже понятие это недоступно. Фактически в их лексиконе есть только два числа.

— Но это невозможно. — Ястренко нахмурился.

Дженна развернула планшет, тайно наслаждаясь замешательством мужчины, и провела пальцем по разбросанным на экране знакам, вычерчивая кривую.

— Для нашего образа мыслей — да. Но не для их. Для них вся Вселенная — это бесконечная нить. У тэйд триссов существуют лишь две цифры: единица и не‑единица. Один плюс один у них не два. Сложи один и один — и получишь большую единицу.

— Большую? — В голосе Ястренко прозвучало сомнение, но он наклонился ближе, изучая уравнения. — И это позволяет им манипулировать пространством‑временем?

— По‑видимому. — Дженна пожала плечами. — Я не физик. Ястренко выпрямился, не отрывая взгляда от планшета, и удивленно покачал головой.

— Нам потребуются годы, чтобы вникнуть в это. — Внезапно возбуждение в его глазах угасло, сменившись виной. — Дженна, я люблю тебя.

— Странный же ты выбрал способ показать это.

Он подхватил сумку и шагнул к выходу, но повернулся, еще не покинув тесной каюты.

— Да, вот еще что. Экипаж хочет, чтобы ты присутствовала в кабине, когда Эмили спустится вниз. — Голос мужчины дрогнул, споткнувшись об имя той, другой. — Им нужно, чтобы ты контролировала ее передачи.

— Я там буду, — бесстрастно ответила Дженна. Она дождалась, когда муж уйдет, затем бросилась на кровать и плакала, пока не заснула.

Рубка скорее походила на торговый зал биржи, чем на пункт управления звездолетом. Дженна присела к небольшому пульту, к которому ее проводил один из инженеров‑экологов, с твердым намерением держаться как можно незаметнее. Чтобы занять себя, женщина провела третью диагностическую проверку оборудования, связывающего Марксер с кораблем. По экрану побежали цифры, за ними вспыхнула надпись «Все системы работают нормально». Удовлетворенная, Дженна откинулась на мягкую спинку кресла и стала ждать. Вскоре молодой человек с густой рыжей бородой, сидящий на другом конце круглого помещения, громко произнес:

— Капитан, тэйдриссы только что прислали сообщение.

Дженна поморщилась — его жуткое произношение покоробило ее. Худая седовласая женщина с короткой стрижкой торопливо пересекла комнату и присоединилась к юноше.

— Что они говорят? — спросила Паула Сполар, капитан, пилот первой категории. И все в рубке умолкли, прислушиваясь к переводу, читаемому бородачом.

— «Делаем предупреждение. Скоро расстыковка. Мы решили уйти во время следующего дневного цикла».

Дженна нахмурилась. Как бы ей ни хотелось не привлекать к себе внимания, она тоже направилась к пульту связи.

— Они использовали повелительное или сослагательное наклонение? — уточнила она.

— Точно не знаю, — беспомощно пробормотал мужчина. — Как тут различишь?

— Извините. Я забыла, что большинство людей не провели шесть месяцев, живя среди тэйд триссов. — Дженна улыбнулась, чтобы юнец расслабился. — Могу я послушать запись?

— Конечно. — Техник отодвинулся, открыв Дженне свой рабочий экран. На мониторе группками плясали разноцветные пики в сопровождении омывающих их низких, жалобных нот. Дженна закрыла глаза и прислушалась. Слабая трель в конце последней глагольной линии сказала ей все, что женщина хотела узнать. Даже без датчика запахов сообщение было ясным.

— Ну? — Капитан Сполар выжидающе смотрела на нее.

— Они собираются включить реакторы, — сказала Дженна. — Часов через шесть. Они хотят, чтобы мы отошли на приличное расстояние, прежде чем они запустят двигатели.

— Мы не можем позволить им уйти! — раздосадовано воскликнул офицер связи. — Мы только‑только поняли, как с ними говорить.

— Не думаю, что в этом случае у нас есть выбор, — тихо сказала Дженна и подняла взгляд на капитана. — Тэйд триссам требуется много времени, чтобы достичь консенсуса, но как только они приняли решение, изменить его невозможно.

Сполар с задумчивым видом почесала свой длинный тонкий нос, словно взвешивая немногочисленные варианты. Секунду спустя она нажала сенсорную кнопку, укрепленную на ее левом запястье.

— Воздушный шлюз? Возобновить погружение. — Она словно разговаривала с призраками; вживленный в челюсть приемник повторял сообщение. — Отправляйте доктора Марксер вниз, но предупредите ее, что если она в течение трех часов не убедит чужаков передумать, пусть возвращается без вопросов. — И добавила, обращаясь к Дженне: — Вам лучше сесть за свой пульт. Марксер отправится в любую минуту.

— Хорошо.

Дженна пересекла рубку и опустилась в свое кресло. Канал все еще функционировал, хотя биостатистические параметры Марксер изменились кардинально. Несмотря ни на что, Дженна поймала себя на сочувствии Эмили Марксер. К ней вернулись воспоминания о собственном погружении: жуткое ощущение того, что ты тонешь, когда жидкость наполняет твои легкие, и шквал незнакомых чувств, который обрушивается на тебя, когда датчик запахов начинает собирать и порождать информацию. Дженна внимательно следила за цифрами на мониторе. Ей была предоставлена роскошная возможность готовиться к визиту к тэйдам несколько месяцев, и то Дженне потребовались не один и не два дня, чтобы приспособиться к водной среде. Глупо надеяться, что Марксер добьется того же в считаные часы.

Внезапно значки вспыхнули красным. Бородатый техник на другом конце рубки воскликнул:

— Она внутри!

Дженна поспешно разделила экран. Левую сторону монитора заполнило голубоватое свечение воды, видеосигнал стал четче. Женщина увидела, как Марксер плавно опускается ногами вперед, оставляя за собой след из крохотных пузырьков. Навстречу ей поднялись из глубины три огромных существа. Длинные щупальца первого тэйд трисса обвились вокруг лодыжек Марксер, остальные создания немедленно присоединились к замысловатому танцу. Цифры на другой половине экрана тревожно изменились: пульс Марксер участился, уровень адреналина опасно подскочил.

— Не сопротивляйся, — прошептала Дженна, словно женщина на мониторе могла услышать предупреждение.

На главном экране рубки светилась та же картинка. Отчаянно трепыхающаяся Марксер почти потерялась в клубке извивающихся щупалец тэйд триссов, увлекающих ее глубже в Реку.

— Они напали на нее! — выкрикнул кто‑то.

— Нет, — повысила голос Дженна. — Это ритуал приветствия.

Она снова взглянула на данные состояния здоровья Марксер и ужаснулась, увидев, насколько ухудшились цифры. Внезапно пики зазубренных кривых стали сглаживаться. Дженна резко крутанулась в кресле.

— Капитан, Марксер потеряла сознание.

Изображение на экране стремительно уменьшалось — Марксер в объятиях баюкающих ее щупальцев продолжала погружаться.

— Выводите ее оттуда, — приказала в пространство Сполар. — Посылайте водолазов.

— Капитан, — Дженна поднялась, — тэйды могут воспринять это как угрозу. Сейчас они считают доктора Марксер гостем. Если мы попытаемся вернуть ее силой, они вполне могут кинуться защищать ее.

— И все же рискнем, — ответила Сполар. — Надо извлечь ее оттуда прежде, чем чужаки запустят двигатели. Посылайте водолазов.

На экране появились две гладкие черные фигуры в гидрокостюмах, с лицами, скрытыми водолазными масками. Насыщенная кислородом вода Реки была пригодна для дыхания, но спасатели предпочли традиционное снаряжение. Пара быстро и слаженно поплыла в пучину. Затаив дыхание, Дженна напряженно наблюдала, ожидая продолжения.

С ошеломительной скоростью двое тэйд триссов развернулись и бросились на водолазов. Все в рубке дружно охнули — на экране закружились обрывки трубок и лоскуты неопрена вперемешку с тонкими ручейками крови. Не прошло и секунды, как голые, покрытые синяками водолазы отступили. Тэйд триссы вернулись к Марксер и увлекли ее за пределы досягаемости камеры. Комок в горле Дженны затвердел. Она глубоко вздохнула и шагнула к Сполар.

— Передайте шлюзу, что я иду.

— Что вы собираетесь сделать?! — рявкнула капитан.

— Я собираюсь спуститься. — Дженна изо всех сил пыталась не показать страха. — После этого все будет зависеть от тэйд триссов.

Когда она добралась до воздушного шлюза, водолазов уже отправили в изолятор. От задраенного люка тянулась цепочка кровавых следов. Здесь было жарко, но Дженну пробрала дрожь. У пульта ждал один‑единственный техник: та самая женщина, которая много месяцев назад контролировала погружение Дженны.

— Привет, доктор, — кивнула она. — Капитан Сполар просила вас связаться с ней.

— Спасибо. — Дженна включила интерком. На экране вспыхнуло искаженное линзами камер лицо Сполар.

— Доктор Ри, к вашему сведению, чужаки разорвали контакт. Не знаю, техническая ли это проблема или умышленный ответ на произошедшее. Вы по‑прежнему намерены отправиться туда?

Дженна заколебалась. Она вдруг поняла, что меньше всего ей хочется возвращаться на инопланетный корабль. Раньше, оснащенная симбиотическими имплантатами и ольфакторным датчиком, она могла говорить с тэйд триссами на их собственном текучем, сказочном языке. Она стала одной из них — настолько, что едва не потеряла себя. Но теперь, без средств связи, женщина понятия не имела, как сделать так, чтобы ее поняли. Хуже того, Дженна боялась, не придется ли ей пожертвовать своим рассудком, закружившись снова в мире тэйдов. Ее тянуло развернуться и убежать, но вместо этого она твердо взглянула в крохотные линзы.

— Если не я, то кто?

Женщина начала раздеваться. Выпущенные из рук, комбинезон и ботинки поплыли к дальней стене. Гравитация заметно выросла — скорость вращения увеличилась, тэйд триссы готовились к отправлению. За спиной Дженны с тяжким вздохом открылась дверь в коридор.

— Какого черта, что ты задумала?

В проеме стоял Ястренко, глаза его были красны. Он шагнул к ней, но Дженна отступила, скрестив руки, пряча грудь. Хотя муж сотни раз видел ее голой, кожа стоящей перед ним в нижнем белье Дженны отчего‑то покрылась мурашками.

— Марксер без сознания. Не знаю, в обмороке она или у нее судорога. В любом случае ее надо вытащить оттуда до того, как тэйды запустят двигатели.

— Значит, играешь в героя, да? — Полные щеки Ястренко побагровели. — Решила таким способом отомстить мне?

— Что? — Дженна разинула рот. — Дело не в тебе. Если уж на то пошло, то и не в Марксер тоже.

— Неужто? — Ястренко фыркнул. — Тогда почему бы не положиться на спасательные команды? Нет, ты швыряешь всем в лицо — вот, раненая героиня спасает соперницу.

— У меня нет времени на споры. — Злость вытеснила страх на задний план. Дженна рывком стянула бюстгальтер, избавилась от трусиков и бросила оператору: — Открывай шлюз.

Внешняя дверь с шипением затворилась. Игнорируя тяжелый взгляд Ястренко, Дженна сосредоточилась на том, что ей предстоит. Меж тем давление воздуха в тесном отсеке ощутимо выросло. Женщина зажала нос и дунула, прочищая заложенные уши, затем шагнула к люку в полу и ухватилась за перила над ним. Крышка медленно скользнула в сторону. Колеблющаяся в люке вода походила на туго натянутую мембрану.

— Дженна, — голос Ястренко стал умоляющим, — не делай этого. Я не хочу снова потерять тебя.

Она встретилась с ним взглядом, но ничего не сказала. Не давая себе передумать, Дженна ступила в воду и оттолкнулась от поручней.

Река была теплой и густой, как околоплодные воды, и, как околоплодные воды, уютно окутала ее. Женщина отдалась течению, но легкие разрывала жажда воздуха. Когда эта жажда стала невыносимой, Дженна, борясь с инстинктами, вдохнула. Жидкость хлынула в горло, заполнила дыхательные пути, забулькала в носу. Она уже успела забыть, как неприятен переход. Справившись с незваной паникой, женщина вытолкнула из себя воду и вдохнула еще раз. Ощущение пустоты в груди пропало, кислород снова проник в кровь. Женщина рыгнула — это вышел, оставив дрянной привкус во рту, газ из желудка — и вдохнула снова. Терпкая, похожая на сироп вода омыла язык, дразня старыми, полузабытыми ароматами. Соль. Медь. Намек на лимон и уксус. Мед, моча, ржа. Повсюду вокруг дрейфовали тэйд триссы, порождая смесь неуловимых ощущений. Дженна попыталась распробовать этот коктейль, но не смогла. Без датчика запахов, который перевел бы слабые химические следы, она была глуха. Продолжая медленно опускаться, Дженна взглянула вниз, на мягко светящееся ядро.

Пара темных фигур поднималась из глубины навстречу ей. Дженна замерла. Все инстинкты кричали: «Беги!», и женщине стоило огромных усилий не повернуть обратно к шлюзу, который уже превратился в маленький белый прямоугольник над головой. Тэйд триссы по природе своей мирное племя, но, спровоцированные, способны атаковать. Дженна понимала, что сейчас жизненно важно оставаться спокойной. Подгребая кончиками пальцев, она приняла вертикальное положение в сильном течении, дожидаясь пары тэйдов, юных гермафродитов, еще не достигших половой зрелости. Дженна попыталась вспомнить их имена, но тщетно.

Ближайший тэйд погладил ее по лицу скользким холодным щупальцем. Пара часовых изучала гостью черными фасеточными глазами, поблескивающими всего в метре от ее собственных. Один из тэйдов открыл широкий рот и пропел короткую переливчатую трель. Рот Дженны наполнился неодолимым вкусом чего‑то, напомнившего женщине анчоусы.

— Прости, — ответила Дженна простой графической формой, которой тэйд триссы пользовались при радиопереговорах. — Я не понимаю тебя.

Тэйд повторил фразу, затем медленно отплыл. Дженна осторожно подняла правую руку. Часовые не шелохнулись, и она, продолжая эксперимент, вскинула обе руки над головой. И снова пара ничего не сделала. Дженна сочла это подтверждением того, что она прошла их проверку.

— Спасибо, — сказала она и не узнала собственный голос. Женщина наклонила корпус, готовясь плыть вниз, на поиски Марксер.

Острая боль обожгла пятку. Дженна охнула и кувыркнулась в потоке. Вокруг левой ноги колыхалось коричневое облако. Щупальце, нанесшее удар, последовало за ней, готовое хлестнуть снова. Куда уж яснее. Ей не разрешают погружаться дальше.

— Пожалуйста. Мне нужно найти друга. — Дженна попыталась не обращать внимания на иронию фразы. — Она больна. Мне надо забрать ее домой. — Она показала на голубоватое свечение вокруг вентиляционного клапана, снова нагнулась, на этот раз решительнее, чем раньше, и поплыла вниз.

Вода вокруг нее взорвалась. На тело обрушились хлесткие, вышибающие из груди дыхание удары, щупальца, недавно целовавшие ее лицо, теперь превратились в беспощадные кнуты. Лишенная возможности уклониться от бешеной атаки, Дженна свернулась клубком и только морщилась, когда часовые бичевали ее незащищенную кожу. Новый запах заструился в воде — запах ее собственной крови. Она почувствовала, что падает, кувыркаясь, увлекаемая течением в глубокие, густые воды Реки.

— Пожалуйста, остановитесь! — выкрикнула она, сама не понимая, говорит ли на родном языке или на языке тэйдов. Это не имело значения. Часовые, казалось, не могли — или не хотели — слушать. Странная отрешенность охватила женщину, осознавшую, что сейчас она умрет. — Стойте.

Слово пророкотало в окружающем пространстве, влилось с шипением в воду вместе с волной уксусной кислоты, такой едкой, что она обожгла раны на спине и ногах Дженны. Внезапно буря метущихся щупалец прекратилась. Прохладные водовороты огладили Дженну — часовые отпрянули от нее. Оглушенная женщина открыла глаза. Третий тэйд трисс, самка, размерами вдвое превосходящая молодых часовых, плыла на одном уровне с ней, следя за гостьей непроницаемыми темными глазами. Несмотря на боль, Дженна улыбнулась.

— Ищущая?

Зондирующие руки старой тэйд потянулись к Дженне и бережно погладили ее по спине. Кровь и рубцы, казалось, тревожили ее. Ищущая приблизилась к Дженне и заговорила — медленно, точно обращаясь к только что выклюнувшемуся из икринки мальку.

— Чужая сестра, — пророкотала она. — Почему ты вернулась?

— Мой друг болен, — повторила Дженна, надеясь, что применила правильную интонацию. — Пожалуйста. Можно ее увидеть?

Ищущая промолчала. Сердце Дженны упало. Она сообразила, что без вживленных хирургами приспособлений ее слова — всего лишь бессмысленный лепет для народа, среди которого она жила когда‑то. Женщина глубоко вдохнула, впустив в легкие новую порцию густой солоноватой воды, но, прежде чем она успела сказать еще что‑то, Ищущая открыла жаберные щели и выпустила горькую желтоватую струю. Далеко внизу тэйд триссы уловили запах ясной команды, и один тут же поднялся, почтительно остановившись возле Ищущей. Ошеломленная Дженна увидела в гнезде щупалец доктора Марксер. Древняя самка коснулась лба Дженны, затем точно так же дотронулась до Марксер.

— Твоя сестра? — издала она трель.

Дженна посмотрела на неподвижную женщину. Лицо Марк‑сер окаменело, руки и ноги подергивались — судороги продолжали сотрясать ее нервную систему. Затем она перевела взгляд на Ищущую и приложила руку ко лбу.

— Да, — подтвердила Дженна. — Моя сестра.

Ищущая всплеснула хватательными руками в знак понимания.

— Сестра идет домой.

И огромная тэйд трисс издала новый приказ, зеленовато‑золотой, так что тэйд под ней незамедлительно ринулся наверх, неся Марксер к шлюзу. Они остались одни, и Ищущая снова дотронулась до лба Дженны.

— Моя сестра остается? — Тэйд подыскивала простые слова, но чувства ее были ясны Дженне даже без датчика запахов. — Идет теперь с Рекой?

Дженна едва не сказала «да». Мысль о путешествии среди звезд с тэйд триссами на миг показалась ей жутко соблазнительной. Когда‑то она была счастлива здесь, довольствуясь их бесконечными снами‑грезами. Но, с грустью поняла она, то время ушло. Ее жизнь, пусть и претерпевшая крушение, течет в другом месте. Женщина почтительно подплыла к Ищущей и прикоснулась к ее заостренной морде.

— Я иду домой, — сказала она.

Время как будто замерло. Дженна не дышала, боясь, что снова может соскользнуть в хитросплетения тэйдов, поглотившие ее когда‑то. А Ищущая медленно вытащила из‑под туловища какое‑то маленькое устройство и протянула женщине. Дженна нерешительно потянулась к странному предмету. Гладкая серая керамика закручивалась и изгибалась нескончаемой петлей, словно моллюска‑наутилуса вывернули и превратили во что‑то опасное и чужое. Приборчик вибрировал, вода вокруг него потеплела. Дженна вгляделась в темные глаза Ищущей.

— Это один из твоих двигателей.

— Ты пришла за этим, да?

— Да, — тихо ответила Дженна.

Массивная тэйд втиснула устройство в руки человека.

— Добра тебе, сестра.

Хватательные руки Ищущей в последний раз приласкали женщину, а потом тэйд исчезла в водовороте. Дженна же направилась наверх. Тэйды у шлюза расступились широким кольцом, пропуская ее. Женщина задержалась под люком, огляделась напоследок и ринулась в освещенный прямоугольник. Сильные руки схватили ее и помогли взобраться на палубу. Дженна рухнула на колени, выкашливая из дыхательных путей воду. А Ястренко, как будто раздосадованный чем‑то, закутал ее плечи одеялом.

— Слава богу, ты вернулась, — сказал он. — Ты в порядке? Дженна утерла лицо краем одеяла и обвела взглядом тесное помещение. Марксер лежала на носилках, в окружении медиков, с вставленным в горло дыхательным аппаратом. Вроде бы ей уже стало лучше. Приборчик, подаренный Дженне Ищущей, все еще пульсировал. Извлеченный из воды, он казался тяжелее, более насыщенным энергией, почти живым. Женщина осторожно передала устройство техникам. Ястренко шагнул к жене, но ее нахмурившиеся брови остановили его. Дженна не готова была простить его. Пока не готова. После всего, что произошло, она сомневалась, что все это имеет значение.

— В порядке ли я? — Она, пошатываясь, поднялась и спокойно отрезала: — Нет. Но буду.

Дж. Б. Файф

ПРОДЕШЕВИЛИ

Бесплодная планета совершенно разочаровала Райлата. Она единственная подавала какие‑то надежды — на все прочие рассчитывать вообще не стоило.

— Уныло, как у нас на Олиттре, — подумал он в сторону Акайро. — Ничего не растёт, кроме мха и ползучей мелочи. Чего ещё ждать при таком освещении!

Все четыре его глазных стебелька шевелились, разглядывая пологие холмы на телеэкране. С орбиты признаки жизни вообще не угадывались, и приземлились они только потому, что Акайро заметил радиацию. Радиация обычно связана с населением, а население обычно связано хоть с какой‑нибудь формой агрикультуры.

— А вдруг там жизнь? — с надеждой подумал тогда Акайро, возбуждённо приподнимая своё синеватое треугольное тело на восьми парах ходильных конечностей.

Однако теперь, рассмотрев планету вблизи, он утратил свой энтузиазм.

— Ты её осмотри, — подумал он Райлату, — а я есть хочу. Не глядя больше на экран, он достал из хранилища большой ломоть синтепищи и пластиковую тубу жидкости. Ломоть он держал двумя маленькими пищевыми конечностями, вторая пара управлялась с тубой.

— Ну как ты можешь столько есть этой гадости? — подумал Райлат с раздражением. — Нам же пора выходить. Вот стошнит тебя в скафандре!..

— Энергию надо пополнять, — невозмутимо отвечал Акайро. Райлат представил ему красное пламя.

— Ты скоро в ширину будешь такой, как в длину, — добавил он сердито.

Развить эту мысль он не успел: Акайро вдруг бросил пищу на пластиковый стол и вразвалку побежал к приборной доске. Он отвечал за приборы и всегда смотрел на них хотя бы одним глазом.

— Что‑то есть? — спросил Райлат.

— Приближается источник радиации. Может, это корабль? Он заработал настройкой и выдал Райлату координаты для телеэкрана. Догадка подтвердилась: это был корабль. Конечно, не с Олиттры — обводы совсем другие и шёл он слишком низко над поверхностью.

— Всего один, — объявил Акайро. — Пригласим на посадку?

— Пожалуй, — согласился Райлат.

Он подполз к пилотскому сиденью и заработал рычагами. В верхние слои атмосферы полетела серия световых импульсов, разворачиваясь там в стандартное приветствие Галактического Кода.

Чужой корабль рванулся прочь от поверхности с внушительным ускорением. Потом, опознав мирный сигнал, повернул и на малой скорости направился к олиттранцам. Райлат одобрительно шевельнул конечностями.

— Раз они могут так маневрировать, значит, у них развитая цивилизация. Может, они знают необитаемые планеты, где можно достать растения для наших злосчастных земель?

Акайро не ответил, занятый переводом ответных сигналов. Он анализировал спектр излучения, определяя зрительный диапазон гостей: не все существа в известной Вселенной видят одно и то же в одних и тех же лучах.

— Пошли им наши звёздные координаты, — велел он Райлату. — Они передают, что прилетели со звезды в Секторе… Четырнадцать, кажется. Да, вот она в каталоге: Солнце, спектральный класс 6, девять больших планет, из них три заселяет одна доминирующая раса, входящая в Конфигурацию Четырнадцатого Сектора, уровень — «цивилизованная».

— А что им надо здесь, в Двенадцатом?

— Не будем невежливы, — упрекнул Акайро. — Возможно, они то же самое думают про нас.

Райлат промыслил ему скверный вкус, но без злости: он сам понимал, что упрёк справедлив.

— Я приглашаю их познакомиться, — объявил он. — Разворачивай палатку, в корабль пока звать не будем — мало ли какие у них скафандры!

Соляриане приземлились так, что Райлат опять одобрительно шевельнул ножками. Открылся люк. Палатку поставили в плохо освещённой песчаной низине: Райлат не знал, насколько хорошо гости видят при таком свете и зажёг над ней переносную световую трубку.

Два незнакомца энергично передвигались по неровной почве. У них было по четыре крупных, далеко отстоящих друг от друга конечности, но передвижение обеспечивалось всего двумя. Их скафандры Райлат посчитал превосходно сделанными, но нефункционально кокетливыми: рабочих органов на виду не было, а скрывающие их панели — это неизбежный лишний вес.

— Смотри, как легко бегут, — заметил он. — Сразу видно — они с большой тяжёлой планеты.

Когда соляриане приблизились, Райлат знаками пригласил их в палатку. Акайро уже запустил тепловой конвертор — как побочный продукт, он выдавал атмосферу, привычную для олиттранцев, так что они открыли головные отсеки скафандров.

Более крупный солярианин, пользуясь знаками Галактического Кода, выразил одобрение устройству палатки. Его скафандр заканчивался сверху шарообразной конструкцией, частично пропускавшей свет, и сквозь неё Райлат разглядел часть существа, которую посчитал лицом.

На ней было несколько рудиментарных органов, но ничего похожего на пищевые конечности. «Как же он питается?» — подивился Райлат. Единственная пара глаз сидела в углублениях и, судя по всему, не могла даже выдвигаться.

«Ну и раса, — восхитился Райлде, — так далеко уйти с такой анатомией! Оборудование у них, мягко говоря, на хуже нашего. Видимо, их выручает редкостное развитие интеллекта…»

— О чём он спрашивает? — подумал ему Акайро, глядя, как товарищ обменивается кодовыми знаками с солярианином.

— Удивился, как быстро мы развернули палатку, и спросил, что такое тепловой конвертор.

— Наверное, у них таких нет.

— Не похоже. Как только я объяснил принцип получения любого вещества в качестве побочного продукта, они сразу потеряли к нему интерес.

— А как они себя обозначают?

Райлат проделал передней конечностью серию жестов, солярианин ответил тем же.

— Этот, с оранжевой шерстью наверху, называет себя «Мастер оболочек» или, пожалуй, точнее — «Ткач»[26]. А второй, насколько я понял, зовётся «Сильная верхняя конечность»[27].

Райлат снова занялся разговором с оранжевошерстым солярианином. Его менее крупный товарищ тем временем обходил палатку. Он заинтересовался системой поддержки купола за счёт внутреннего давления и неуклюжими жестами дал понять Акайро своё одобрение простой, но эффективной конструкции дверного шлюза. На конвертор он больше не обращал внимания: видимо, понял его устройство после первого же объяснения.

В разговоре выяснилось, что соляриане тоже дышат кислородом, но им требуется гораздо более плотная атмосфера, чем хозяевам. Занимались они, насколько понял Райлат, в основном, торговлей. Когда он сказал Ткачу, что экспедиция у них чисто исследовательская, тот предложил всё же обменяться сувенирами.

— Может, они знают такие планеты, какие нам нужны? — подумал Райлату Акайро.

— Неразумно проявлять чрезмерное любопытство. Если мы дадим понять, насколько это для нас важно, они могут запросить за информацию немыслимую цену.

— Это же неэтично! — возмутился Акайро.

Райлат промыслил ему глупую свежевылупившуюся личинку и добавил, что Акайро всегда был склонен чересчур доверяться пришельцам.

— Сначала полезно как следует узнать друг друга, — поучал он, — а потом уж беспокоиться об этике. Кстати, Ткач приглашает нас на корабль. Надо познакомиться с ними поближе.

Из палатки выбирались по одному — громоздким солярианам это удавалось не без труда. Зато на пути к кораблю они вежливо придерживали шаг, стараясь не отрываться от олиттранцев.

Оборудование солярианского корабля производило столь же приятное впечатление, как и скафандры его владельцев. В помещении, куда пригласили гостей, всё говорило о высокой технической культуре. Райлата поразила роскошь планировки: пилотские отсеки располагались отдельно от жилых.

— Да, — подумал он, — они же торговцы, значит, могут позволить себе не экономить корабельный объём!

— Что он говорит? — спросил Акайро, следя за быстродвижущимися конечностями Ткача.

— Приглашает посмотреть образцы груза. Боюсь, он всё ещё думает, что мы собираемся с ними торговать.

Отказываться было бы невежливо, и они пошли вслед за рыжешёрстым в соседнее помещение. Тот начал демонстрировать товары.

Олиттранцы отметили, что соляриане предлагали в основном точные приборы и устройства, тогда как в отсеках, где они хранили приобретённое, было очень много минералов.

С непонятной гордостью Ткач показал им крупные друзы белого углерода и небольшие порции нескольких тяжёлых элементов. Те, что излучали свободную энергию, были упакованы в тяжёлые контейнеры.

Райлат не удивился. Он и сам однажды серьёзно попортил своё прочное покрытие, оставив возле палатки слишком много урана — побочного продукта тепловой конверсии. А соляриане без скафандров выглядели очень тонкокожими. Прямо сквозь оболочку Ткача просматривались разветвления его кровеносной системы.

— Тут для нас нет ничего интересного, — подумал Райлат.

— Верно, — согласился Акайро. — Инструменты у них прекрасной работы, но и наши хорошо нам служат. А уж минералов‑то можно наделать сколько угодно!

— Ну, этого я им не скажу, — решил Райлат.

— А что?

— Ну… по‑моему, это невежливо.

И он передал Ткачу, что им пора возвращаться — проверить механизмы корабля и пополнить запасы в скафандрах.

Проходя через жилой отсек, Райлат повёл одним глазом на плоский кусок пластика, на котором меньший солярианин расставлял пищу и жидкости. Мимоходом он отметил, что пища состоит из чего‑то явно синтетического и чего‑то, очень похожего на овощи. На одной из круглых подставок лежали белые необработанные стебельки с зелёными листьями.

Райлат вдруг сообразил, что это могут бЫть сырые, недавно выросшие овощи, он резко перевёл на дих второй глаз.

Недавно выросшие!

Это открытие его потрясло. Прежде, чем он успел овладеть собой, глазные отростки вытянулись наполовину и ходильные ноги почти сложились, так что Райлат прижался к полу.

Акайро, конечно, заметил эту реакцию — пережиток древних времён, когда лучшей защитой для их предков было припасть к земле и положиться на крепость своего мощного панциря.

— В чём дело? — спросил он встревоженно.

— Посмотри на их пищу!

Акайро глянул — теперь у него уже дёрнулись глаза.

— Свежие растения! Скорее спроси, где они их взяли!

Райлат с трудом овладел собой. Рыжешёрстый Ткач уже повернул голову к замешкавшимся олиттранцам. Оба его глаза синхронно двигались, настраиваясь то на одного, то на другого. Он явно заинтересовался.

— Перестань пялиться! — приказал Райлат. — И пошли! Он заметил нашу реакцию.

— Ради потомства! — настаивал Акайро. — Спроси, где он их взял! СПРОСИ!

— Позже! — сурово подумал ему Райлат, решительно направляясь к выходу.

Акайро раздражённо подпрыгивал на ходу, целых три его глаза были устремлены назад — на растения.

— Не будь дураком! — . упорствовал он. — Ты что, не понимаешь, что это для нас значит? У нас мор сгубил все растения, планета на грани голода, а ты тут сцены разыгрываешь!

— Твой сарказм не ко времени, — отбивался Райлат. — Я не хуже тебя знаю, зачем нас послали, зато больше твоего слышал о торговых цивилизациях. И я знаю, что делаю!

— Ты уверен?

— Абсолютно! Сейчас же прекрати изображать слабоумного и следуй за мной.

Акайро промыслил бездонное болото липкой грязи — но про себя — и поплёлся к выходу.

Меньший солярианин надел скафандр и вежливо проводил их через шлюз. Райлат пообещал скоро вернуться.

После обычной проверки приборов и краткого отдыха Акайро зарядил визиплейер записью Галактического Кода и углубился в работу. При следующем посещении солярианского корабля он уже мог хотя бы догадываться о ходе разговора.

Сам он вступать в беседу ещё не решался, но понял приветствие и первые знаки Ткача.

В этот день они узнали, что соляриане залетели к белой звезде только в надежде на торговлю, и её необитаемые планеты огорчили их не меньше, чем олиттранцев.

— А мы прилетели просто осмотреть планеты, — семафорил Райлат. — Мы — исследовательская экспедиция.

— Нам, торговцам, — ответил Ткач, — часто приходится быть и исследователями.

— Это интересно, — поддерживал беседу Райлат. — Не расскажете ли, как действует торговая экспедиция? Акайро всё это раздражало.

— Ну что ты простачка разыгрываешь? — нетерпеливо думал он Райлату.

Тот кратко промыслил ему глазные стебли, завязанные узлом, и продолжал невозмутимо жестикулировать. Солярианин объяснял, что совсем не обязательно выменивать товар более дорогой, чем отдаёшь.

— Иногда, — толковал он, — сама доставка груза в другую планетную систему многократно повышает его стоимость: там он может оказаться редким или особенно нужным.

— По‑моему, это смахивает на мошенничество, — подумал Акайро, но на него не обратили внимания.

— Я в таких вещах, конечно, не разбираюсь, — убеждал солярианина Райлат.

Ткач с сомнением уставил на него свои голубые невыдвигающиеся глаза, потом повернулся к своему компаньону. Соляриане обменялись серией низкочастотных вибраций — это был, очевидно, их способ коммуникации. Потом Ткач снова повернул свою оранжевую голову к Райлату. — Я думаю, нам всё‑таки следует обменяться какими‑нибудь пустяками на счастье или для забавы. Приятно будет сохранить сувениры на память о нашем знакомстве.

Райлат изъявил согласие. Последовал ряд безуспешных попыток предложить что‑нибудь, представляющее интерес для собеседника.

Соляриане вежливо отказались от олиттранских инструментов, без которых Райлат мог бы обойтись. Они сказали, что инструменты хороши, но их собственные подходят им лучше. Райлат тоже не проявил интереса к безделушкам, собранным солярианами на десятке разных планет.

— У нас есть хорошие карты Одиннадцатого сектора, — предложил он в свою очередь.

Ткач выразил благодарность, но сказал, что в Одиннадцатый они не собираются. В конце концов он предложил снова сходить в грузовой отсек.

— Спроси про растения! — приставал Акайро.

— Ну как я могу? — ответил ему Райлат. — Нам нечего предложить за такую информацию! Не могут же они дать её даром…

— Ну, если ты не желаешь спрашивать, я останусь тут и буду смотреть: может, этот мелкий вынесет ещё растения.

— Твоё дело, — ответил Райлат и ушёл вслед за Ткачом. Они отправились по металлическому коридору в тот же самый склад, где Райлат уже бывал. И на этот раз он не нашёл ничего интересного и со всей возможной вежливостью дал это понять солярианину.

Тут он почувствовал, что Акайро требует его возвращения, и в первый же удобный момент выразил желание вернуться.

— Они их сами выращивают! — возбуждённо подумал ему Акайро, едва Райлат ступил на порот.

— Как это? Объясни! — потребовал Райлат, заметив при этом, что соляриане тоже воспользовались возможностью приватно обменяться информацией.

— РАСТЕНИЯ! — спешил Акайро. — У них тут на корабле резервуары, и они выращивают растения в воде с химикатами, а облучение искусственное! Я видел!

— Как?

— Стоял тут со скучающим видом, пока Сильная Конечность не предложил поводить меня по кораблю.

— И ты ему показал, что нам необходимо?! — Райлат промыслил плоский пузырь чистой пластмассы. — Конечно, показал, то‑то они сейчас и зашевелили ртами! Ну, Акайро!

Тут Ткач обернулся к Райлату и спросил, не показать ли ему заодно гидропонные баки. Райлат согласился без излишней поспешности. Он только надеялся, что солярианин не сумеет правильно истолковать подёргивание его глазных стебельков…

Все вместе прошли в гидропонную, и там у Райлата чуть не отказали ноги.

Вдоль всех переборок и по центру стояли большие прозрачные сосуды, полные живых растений на разных стадиях развития. Почти все они были зелёные, но разве это было важно?!

Всего на мгновение он позволил себе представить вымершие поля Олиттры заново заселёнными этой мощной растительностью. Проблема питания будет решена, если ему удастся раздобыть семена или черенки! Как же он устал от синтепищи…

— Очень красиво, — сигналил он между тем солярианину. — Это мне напоминает густую растительность моей родной планеты.

— Райлат! — в ужасе думал ему Акайро. — Как ты можешь так лгать?! Это же неэтично!

— Это не ложь! Сейчас ЛЮБОЕ растение напоминает мне об Олиттре. И потом, он же не знает, что наши растения были пурпурными!

Но когда Райлат увидел, что сигналит Ткач, нервы у него сдали окончательно — он попросил повторить последнюю фразу.

— Я сказал, что мы с удовольствием подарим вам часть растений. Они очень питательны.

— Мы редко их едим, — ответил Райлат, — но они могут приятно украсить наш простой корабль.

Соляриане обменялись такими взглядами, что Райлат подумал: уж нет ли у них специфической формы телепатии? Потом Ткач потянулся к ближайшему бачку с густой зеленью.

— Может быть… — начал Райлат, но увидел направленные на него глаза Ткача и передумал, — Нет, ничего. Это не важно…

Ходильные ноги Акайро отказали окончательно. Он лежал на палубе, не замечая удивлённых взглядов соляриан, и представлял мощнейшее извержение вулкана.

Сила его мысли была такова, что Райлат отчётливо увидел себя в центре огненного столба.

— Я как раз хотел спросить, — просигналил он Ткачу, — не могли бы вы уступить нам весь бачок, у вас ведь их много? Выращивание незнакомых растений скрасило бы нам скуку долгих полётов…

Ткач ответил, что сделает это с удовольствием. Он даже настоял на том, чтобы дополнить подарок набором химикалий и специальным светильником. Светильник рассмотрели все вместе, и Райлат убедился, что сможет на своём корабле подвести к нему энергию. Олиттранцам дали с собой даже запас воды.

Оба солярианина надели скафандры, чтобы помочь перенести бачок, укрытый в надёжном контейнере. Собственно, они его и донесли — Райлату пришлось лишь изредка поддерживать драгоценный груз. Акайро на нетвёрдых ногах следовал за ними глаза его всё ещё были наполовину втянуты.

Соляриане помогли занести контейнер в олиттранский корабль, но зайти отказались.

— Может быть, им тут неловко — они такие грузные и в таких громоздких скафандрах, — посочувствовал Райлат.

Он снова выразил новым знакомым благодарность, а потом ещё раз спросил, не присмотрели ли и они что‑нибудь интересное для себя.

— Ничего, ничего! — замахал конечностями Ткач. — А вы скоро стартуете?

— Райлат! — взмолился Акайро. — Скажи им‑ ДА, скажи — НЕМЕДЛЕННО! Если у них будет время подумать, они наверняка собразят, ЧТО отдали!

— Спокойно! Я сам только и жду, когда мы будем в глубоком космосе.

Райлат ответил солярианину, что они действительно собираются стартовать в ближайшее время. Ткач выразил искреннее сожаление.

— Скажите всё‑таки, что мы можем для вас сделать, — настаивал Райлат, опасаясь, как бы что‑нибудь в последний момент не заставило его расстаться с добычей.

— Мы решили тут задержаться, осмотреть планету и поискать кое‑какие минералы, — сообщил Ткач.

— Интересное хобби, — неуверенно поддержал Райлат. Судя по взглядам, которыми обменялись соляриане, они были так же удивлены его оценкой, как он — их вкусами. Ну кому, в самом деле, надо искать дикие минералы? Их же можно наконвертировать, когда захочешь и сколько угодно.

— Мы собирались отдохнуть на поверхности планеты, — снова заговорил Ткач, — корабельная теснота утомляет…

— А! — догадался, наконец, Райлат. — Если вам может пригодиться наша палатка, то забирайте её, пожалуйста!

Это предложение Ткач охотно принял, но спросил, как же они вернут палатку олиттранцам.

— Ничего страшного, — заверил его Райлат. — Мы можем её забрать, когда прилетим сюда в следующий раз.

— Райлат! — взмолился Акайро. — ПОДАРИ ему! Неужели ты хочешь сюда возвращаться?!

— Собственно, — продолжал Райлат, — у нас ведь есть ещё одна палатка, так что эту мы вам просто оставим. Я вам сейчас дам набор инструкций по входному шлюзу и тепловому конвертору. Надо полагать, чертежи будут вам понятны.

После вручения инструкций и продолжительного обмена любезностями соляриане, наконец, откланялись.

Акайро без промедления установил бесценный бак в грузовом отделении. Как только соляриане укрылись за стенами своего корабля, Райлат дал старт.

Он уходил от планеты по спирали, прокладывая курс между Одиннадцатым и Двенадцатым Секторами.

— А когда я сказал, что вернусь за палаткой, — поддразнил он Акайро, — ты так и поверил, что я рискну ещё раз с ними встретиться? После того, как мы их обобрали!

Акайро не отозвался. Райлат взглянул на него и увидел, что тот уставился на приборы во все четыре глаза.

— Что там? — спросил он обеспокоенно.

— Источник радиации, движущийся по спиральной траектории. Не иначе — соляриане ушли с планеты!

— Какая скорость? — запросил Райлат, прикидывая, можно ли ещё добавить ускорение.

— Как у нас… или чуть больше.

У Райлата втянулись глаза. Он лихорадочно рассчитывал, какой добавочной мощностью может распорядиться.

— Догоняют? — спросил он со страхом.

— Нет, — спокойно подумал ему Акайро. — Уходят в противоположном направлении.

— Что?!

— Именно это. И явно — на максимальной скорости.

Райлат слез с пилотского кресла и подсел к приборной панели.

— Я не понимаю, — подумал он. — Они же говорили, что хотят задержаться. И мы ничего такого им не оставили, чтобы так спешить.

— Может, шлюзовой механизм?

— Да нет… у них на корабле шлюз лучше нашего. А конвертор их не интересовал. Не станут же они с ним играть в трансмутацию элементов!

— С тепловым конвертором?! Они наверняка знают более удобные способы.

— Не сомневаюсь. Так что же такое у них на совести. Теряясь в догадках, Райлат вернулся к пилотскому креслу и навёл экран на солярианский корабль.

— Восхищаясь их безумством, — предостерёг Акайро, — не будем забывать о собственной скорости.

— Да… но всё‑таки это — поразительно… Райлат не сводил глаз с чужого корабля, пока тот не ушёл за пределы экрана.

— Как уносят ноги! — потрясение думал он. — Всякий бы сказал, что это они нас, а не мы их обобрали!

Терри Биссон

МЯСО В КОСМОСЕ

(диалог)

— Они состоят из мяса.

— Из мяса?

— Да из мяса. Они состоят из мяса.

— Из мяса?

— Вне всяких сомнений. Мы взяли нескольких с разных частей планеты и досконально исследовали на борту. Они — полностью мясо.

— Но это невозможно! А как же радиосигналы? Послания к звездам?

— Они используют радиоволны для связи, но сигналы поступают не от них. Сигналы идут от машин.

— Так кто сделал эти машины? С кем мы хотим вступить в контакт?

— Они сделали машины. Это я и пытаюсь тебе объяснить. Мясо сделало машины.

— Это просто смешно! Ну как мясо может изготовить машину? Ты что, хочешь, чтобы я поверил в разумное мясо?

— Я не хочу, я говорю тебе. Эти создания — единственная разумная раса в нашем секторе, и они состоят из мяса.

— Может быть, это что‑то вроде орфолий? Ну, разум, основанный на углероде и проходящий через стадию мяса.

— Нет. Они родились мясом, мясом и умрут. Мы изучали их на протяжении нескольких периодов их жизни, и это не заняло слишком много времени. Кстати, у тебя есть идеи по поводу продолжительности жизни мяса?

— Пощади меня! Послушай, может быть, они только частично из мяса? Как веддилии, например. Голова из мяса, но с электронно‑плазменным мозгом внутри.

— Нет. Мы тоже так сначала думали, но я же уже сказал, мы исследовали их полностью. Они — мясо, и только мясо.

— Без мозга?

— О, мозг есть. Но он тоже из мяса.

— Так… чем же они думают?

— Ты что, не понимаешь? Мозгом. То есть мясом.

— Думающее мясо! Ты хочешь, чтобы я поверил в думающее мясо?!

— Да, думающее мясо! Сознательное мясо! Мечтающее мясо. Любящее мясо. В этом все и дело. Начинаешь представлять себе картину?

— Господи! Да ты всерьез! Хорошо, они состоят из мяса…

— Наконец‑то. Да. И они добиваются контакта с нами вот уже почти сто своих лет.

— Так что же на уме у этого мяса?

— Прежде всего, оно хочет поговорить с нами. Затем, как я предполагаю, исследовать Вселенную, наладить связь с другими разумными существами, обмениваться идеями и информацией. Все как обычно.

— И нам придется общаться с мясом?

— Об этом стоит подумать. Вот, примерно, что они высылают по радио: «Здравствуйте. Есть здесь кто‑нибудь? Кто‑нибудь дома?» Что‑то вроде этого.

— Похоже, они, действительно, говорят. Они что, используют слова, мысли, концепции?

— О да. Не считая того, что делают это с помощью мяса.

— Ты же говорил мне про радио?

— Да. Но что, по‑твоему, звучит по их радио? Мясные звуки. Знаешь, когда делаешь отбивную или кидаешь мясо на сковородку, оно издает определенные звуки. Так вот, они говорят подобными звуками, шлепаясь кусками мяса друг об друга. Они могут даже петь, пропуская через мясо струю воздуха.

— Боже! Поющее мясо… Это уже слишком. Впрочем, что ты посоветуешь делать?

— Официально или неофициально?

— По‑всякому.

— Официально: нас вызывают на связь дружелюбно настроенные существа. Нам следует ответить без страха, предубеждения или пристрастия, как в случае с любой другой разумной расой в этом квадранте. Неофициально: я бы посоветовал уничтожить записи и обо всем забыть.

— Я надеялся, что ты это скажешь.

— Может, это излишне суровая мера, однако во всем нужен предел. Действительно ли мы хотим иметь контакт с мясом?

— Согласен на все сто процентов. Ну что мы можем им сказать? «Привет, мясо. Как дела?» Сколько планет у них сейчас задействовано?

— Только одна. Они могут летать и на другие в специальных мясных контейнерах, но к жизни на них не приспособлены. К тому же, будучи мясом, они могут перемещаться только в пространстве С, что ограничивает их скорость до скорости света и делает саму вероятность контакта с кем‑либо довольно незначительной. Бесконечно малой, фактически.

— Так что? Просто притворимся, что никого нет дома?

— Вот именно.

— А как насчет тех, что были взяты на борт, тех, которых исследовали? Ты уверен, что они ничего не запомнят?

— Иначе их сочтут чокнутыми. Но мы проникли в их головы и так размягчили их мясные мозги, что теперь кажемся им просто сном.

— Сон для мяса! Как это символично, что нам пришлось стать мясным сном.

— Итак, помечаем: сектор свободен.

— Хорошо. Согласен официально и неофициально. Вопрос закрыт. Еще кто‑нибудь? Что‑нибудь интересное в той части Галактики?

— Да. Скопление довольно пугливого, но совсем неисследованного разума, основанного на водороде. Находится на звезде девятой категории в зоне G445. Было в контакте два галактических обращения назад. Ищет связи опять.

— Вечно они возвращаются.

— Почему бы и нет? Ты только представь, как невыносима, как неописуемо холодна Вселенная, если думаешь, что ты в ней совершенно один…

Перевод: С. Копытцев

Примечания

1

Морская уточка принадлежит к семейству ракообразных.

2

Непереводимое испанское ругательство.

3

Михраб — молитвенная ниша в мечети, обращенная к Мекке.

4

Фикх — исламское право, зд.: закон.

5

Акида — вероучительные аспекты исламской религии.

6

Аль‑Ашари, Абуль‑Хасан Али (873/874, Басра, — 935 или 934, Багдад) — арабский богослов, в основе его учения утверждение о божественном предопределении и о вечности Корана.

7

Земной рай (по наименованию утопии в романе Дж. Хилтона «Потерянный горизонт»).

8

Шиизм — второе (после суннизма) по числу сторонников направление в исламе.

9

Лазурная (араб.)

10

Дарбука — арабский барабан.

11

Каджуны — потомки французских переселенцев, которые вначале основали колонию Акадия в восточной Канаде, а затем под давлением местного правительства вынуждены были бежать в Луизиану.

12

Хабиб Филипп — американский миллиардер, этнический араб из Ливана, был личным другом Рейгана и его спецпредставителем на Ближнем Востоке.

13

Ак‑Коюнлу (тюрк, «белобаранные») — объединение кочевых племен тюрков‑огузов, а также название династии, стоявшей во главе этого объединения. В начале XVI в. разгромлен другим тюркским кочевым племенем кызылбашами (тюрк, «красноголовые») под предводительством Исмаила I Сефевида.

14

Ситар — индийский струнный музыкальный инструмент.

15

Али Мехмет (Мухаммед) (1769–1849) — правитель Египта, вел завоевательные войны (в Аравии, Восточном Судане, Морее), а также войны с турецким султаном.

16

Роми (фр.) — название христианина у мусульман.

17

Ну конечно (нем.).

18

О храбрецы! (фр.)

19

Благородный Восьмистадийный Путь — в буддизме название дхаммы (дхармы), или способа жизни, ведущего к освобождению от страданий.

20

"In the River", by Justin Stanchfield. Copyright © 2006 by Interzone. First published in Interzone, August 2006. Reprinted by permission of the author.

21

Суммарная энергия нулевых колебаний (или энергия основного состояния системы) конечного объема физического вакуума или конденсированной среды огромна, однако с точки зрения квантовой механики ее невозможно практически использовать, поскольку нет квантовомеханических способов отнять всю или часть энергии у нулевого колебания.

22

Комплекс структур среднего, промежуточного и конечного мозга, участвующих в организации висцеральных, мотивационных и эмоциональных реакций организма.

23

Corpus callosum (лат.) — «мозолистое тело», нервный узел, обеспечивающий обмен информацией правого и левого полушарий головного мозга.

24

Обонятельный.

25

Лига плюща — интеллектуальная элита, выпускники старейших университетов Новой Англии.

26

Тейлор.

27

Армстронг.

Content

Встреча на Прайле

Пол Андерсон РУКА ПОМОЩИ

Уильям Тенн ИОНИЙСКИЙ ЦИКЛ

I

II

III

IV

Филип Жозе Фармер ЧУЖОЕ ПРИНУЖДЕНИЕ

Шоу Боб ВСТРЕЧА НА ПРАЙЛЕ

Кэтрин Маклин НЕОБЫКНОВЕННОЕ ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Октавия Батлер АМНИСТИЯ

Брайан Ламли МОЙ ПЯТНИЦА

Джордж Р. Р. Мартин КОРОЛИ-ПУСТЫННИКИ

Кэролайн Дж. Черри КОЗЕЛ ОТПУЩЕНИЯ

I

II

III

IV

Гарри Тертлдав БЛЕФ

Майкл Ф. Флинн ЛАДОНИ БОГА

Филип Хосе Фармер ОТВОРИ, СЕСТРА МОЯ

Джеймс Л. Камбиас ОКЕАН СЛЕПЦОВ

Филип К. Дик ВКУС УАБА

Джин Вульф ПЕСНЬ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ

Это ДЕНЬ ПЕРВЫЙ!

ДЕНЬ ВТОРОЙ

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

ДЕНЬ ШЕСТОЙ

ДЕНЬ СЕДЬМОЙ

ДЕНЬ ВОСЬМОЙ

ДЕНЬ ДЕВЯТЫЙ

ДЕНЬ ДЕСЯТЫЙ

ДЕНЬ ОДИННАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ДВЕНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ТРИНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ШЕСТНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ СЕМНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ВОСЕМНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ

ДЕНЬ ДВАДЦАТЫЙ

Кресс Ненси ЦВЕТЫ ТЮРЬМЫ АУЛИТ

Джастин Стэнчфилд В РЕКЕ

Дж. Б. Файф ПРОДЕШЕВИЛИ

Терри Биссон МЯСО В КОСМОСЕ

Примечания