Кэролайн Б. Куни

Притворись моей сестрой

© Андреев А.В., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

I

После исчезновения сестры отец начал не просто самостоятельно каждое утро отвозить их в школу, но еще и все время держал за руки.

Ни разу за все сто восемьдесят учебных дней в году, начиная с детского сада и до шестого класса, детям семьи Спринг не разрешали ездить на школьном автобусе. Ни разу за это время Джоди не разрешили войти или выйти из школы без постоянного присутствия папы.

Дети вылезали из машины. Правой рукой он брал Джоди, а левой – Стивена. Они пересекали парковку, заходили в здание школы, потом в класс, и только там мистер Спринг передавал руку дочери учительнице. Потом окидывал внимательным взглядом коридор, словно похитители могли прятаться за стендом с именами победителей научной викторины. Дальше он повторял процедуру со Стивеном.

В течение многих лет Джоди считала такое поведение совершенно нормальным. Но однажды, когда Стивен учился в четвертом классе, он сказал: «Если кто-то продолжит держать меня за руку, я его укушу». И предупредил, что готов носить нож, автомат, ядерную бомбу, чтобы взорвать потенциальных похитителей, но никогда больше не позволит водить себя за руку.

Тогда четвероклассник выразил чувства, которые никто не хотел озвучивать.

– Ненавижу Джен! – кричал Стивен. – Ненавижу сестру за то, что она испортила нам жизнь! Могла бы сделать так, чтобы ее тело нашли. Тогда мы бы ее похоронили и успокоились! А вместо этого приходится каждый день волноваться! Ненавижу!

Сейчас Стивену семнадцать. Джоди помнила сцену, которую устроил брат, словно она была вчера. Мама с папой сидели, не проронив ни слова, как куклы. Еще помнила, что никто не накричал на него за те ужасные слова.

Долгие годы переживаний были для семьи как сметающий все на своем пути торнадо. Постоянные волнения отделили их друг от друга, и каждый чувствовал себя не составляющей одной семьи, а соседом по квартире.

После той истерики Стивена все долго молчали. Даже близнецы, которых нельзя было назвать самыми послушными в мире детьми и которые очень часто доставали всех своим поведением, понимали, что на этот раз лучше рот не открывать.

Потом папа вытянул в обе стороны руки, словно римский раб, которого должны распять. Каждый вечер за ужином они произносили молитву. Именно это он и хотел сделать, но, судя по напряженным рукам и глубоким морщинам вокруг рта, складывалось ощущение, что он призывает совсем к другому. Джоди сидела между ним и Стивеном и думала, что, если протянет брату руку, он ее обязательно укусит.

Но не укусил. Вместо этого мальчик расплакался. Он часто плакал когда был маленьким. После того как ему исполнилось семнадцать, в мире не существовало ничего, что могло бы заставить Стивена Спринга расплакаться. В ситуациях, когда десятилетний плакал, семнадцатилетний пускал в ход кулаки.

Они взялись за руки, и папа произнес совсем иные слова. Он сказал: «Господи, сегодня мы собираемся похоронить Джен. Мы ее любим, но теперь ее нет с нами, и мы хотим с ней попрощаться. Спасибо Тебе за то, время, которое Ты дал с ней провести. Но надо продолжать жить дальше. Спасибо Стивену за то, что он об этом напомнил».

Тогда Джоди было всего девять лет, она училась в третьем классе. Тогда девочка разжала ладони и высвободила руки, чтобы вытереть слезы. Она так никому и не призналась, что плакала не из-за того, что ей не хватало сестры, а потому что семья наконец освободится от Джен, поставят ее на полку, как прочитанную книгу, и больше не будут упоминать.

– Дай Джен ангела-хранителя, – добавил папа.

Обычно, когда мистер Спринг читал молитву, Джоди чувствовала, что он обращается непосредственно к детям, призывая их хорошо себя вести и быть благодарными за все. Но в тот раз все было иначе. Папа обращался непосредственно к Господу. Девочке казалось, если посмотреть вверх, то получится Его увидеть. Но эта мысль испугала ее еще сильнее, чем возможный укус Стивена.

– Позаботься о Джен, где бы она ни была. Помоги нам больше не вспоминать ее имя. Помоги нам быть семьей из шести человек и навсегда позабыть, что мы были семьей из семи.

Папа сжал ладонь Джоди.

Джоди – ладонь Стивена.

Это повторил каждый, и рукопожатие прошло по кругу. Судя по всему, Господь услышал молитву, потому что комок в ее горле неожиданно исчез, а близнецы заговорили о спорте. Они болтали на эту тему всегда, даже когда были совсем маленькими. Казалось, мальчики играли с бейсбольными, футбольными и теннисными мячами чуть ли не с рождения. Стивен показал всем контрольную работу по географии, за которую получил четверку с плюсом – сорок два очка из пятидесяти возможных. Семья снова объединилась. Все встало на свои места, вошло в норму: от количества стульев за обеденным столом до количества подарков под елкой. Теперь их было шесть человек. Седьмой член семьи исчез.

Мама с папой больше не звонили мистеру Моллисону, агенту ФБР, который возглавлял поиски дочери. Достаточно долго он был практически членом семьи, как дядя Пол или тетя Лауллен. На следующий год никто не вспоминал Джен в день ее рождения, никто не плакал в годовщину исчезновения.

Мистер и миссис Спринг оставались, пожалуй, самыми вдумчивыми и аккуратными родителями во всем штате Нью-Джерси, но их дети вели себя так же. И не из-за боязни, что их похитят. Они просто привыкли к порядку, к тому, что надо всегда сообщать родителям о своем местонахождении, никогда не задерживались и не опаздывали. Это были дети, знакомые с ужасом, который может произойти в этом мире.

Поэтому сейчас Джоди никак не могла осознать, что ее сестра, оказывается, жива, что с ней ничего плохого не случилось, и теперь она приедет домой. Все ужасы, которые они себе представляли, оказались лишь вымыслом.

Джен не умерла.

Ее не мучили и не пытали.

Над ней не издевались, не убили и даже не пугали!

С ней все эти годы все было в полном порядке.

Это просто удивительно! Джоди вспоминала волнения и переживания, которые они испытали за одиннадцать с половиной лет. Конечно, не все это время. После тех слов отца страх за судьбу сестры почти исчез, потому что девочка верила: папа договорился с Господом. Если они говорили, что надо перестать волноваться, как она могла не верить? Однако в подростковом возрасте страх за Джен иногда появлялся снова. Это могло произойти, например, когда она приносила из библиотеки книгу, где героиней была рыжеволосая девочка по имени Джен. Когда Стивен впервые пригласил девушку на свидание, оказалось, что ее звали Джен. Или по телевизору шел фильм или программа о похищении детей. Или, когда на почте ее взгляд падал на стенд с черно-белыми фотографиями и надписью: «Вы видели этих детей?»

Тогда она снова начинала чувствовать то, что чувствовала ранее. Начиналась паника, из-за которой не получалось думать ни о чем другом. Она ощущала злость и досаду, что в жизнь их семьи так бесцеремонно вмешались. Когда Джен исчезла, Брайан и Брендан были еще совсем малышами, их возили в двухместной коляске. Девушка помнила, что в то время все, к чему прикасались братья, становилось липким. Ее отношения с ними начались с того, что надо было обходить ребят стороной и избегать контакта. Иначе можно было оказаться измазанной сладостями. Так или иначе, с годами мало что изменилось, и она все так же стремилась держаться от них подальше. Когда сестра исчезла, Джоди ходила в детский сад, а Стивен – в первый класс. С тех времен у обоих были четкие воспоминания, они уже понимали, что произошло.

Ну, может быть, не совсем. Никто на самом деле не понимал, что же произошло в тот день в торговом центре. Неизвестно, куда исчезла Джен, кто ее взял и взял ли, а если и взял, то зачем. Тем не менее она прекрасно знала, какие последствия это имело для всей семьи.

Не верилось, что, оказывается, все эти годы девушка пребывала в добром здравии и была счастлива. Семье Спринг не надо было волноваться. Мама с папой даже слова произнести не могли от облегчения и счастья.

Джоди представила все свои кошмары, будто разложила их на кровати, как чистое белье, перед тем как убрать его на полку. Она мысленно смотрела на прошлые страдания, меньше, чем когда-либо ранее, понимая, почему и за что они свалились на ее семью.

Стивен, понятное дело, очень злился. Он не отличался большим терпением и периодически «взрывался» по тому или иному поводу. Парень заявил, что Джен должна была страдать так же, как и все остальные члены семьи.

– Ни в коем случае не говори так, когда она приедет, – предупредил папа.

Родители кричали, смеялись, обнимались и вообще находились в состоянии чрезвычайного возбуждения и эйфории. Джоди не хотела, чтобы члены ее семьи вели себя слишком шумно и эмоционально. Она считала, что пора всем наконец перестать держаться за руки, сесть за стол и прочитать молитву.

– Давайте успокоимся, не надо так сильно возбуждаться, – неоднократно предлагала она.

Но ничего не получилось. Когда мама думала, что никто на нее не обращает внимания, она немного передвигала стулья вокруг стола так, чтобы понять, куда лучше поставить седьмой стул. Он должен стоять там, когда в доме появится так долго отсутствовавшая дочь. Миссис Спринг клала руки на его спинку, танцевала вокруг что-то похожее на чечетку. Со стороны это выглядело ужасно смешно: седеющая сорокатрехлетняя женщина с растрепанными волосами отплясывает в кедах. На линолеуме кроссовки издавали скрипящий звук, а не стучали и не щелкали, как полагается.

– Нам всем будет непросто, – предупреждала она потом каждый вечер. – Джен выросла в другой семье, поэтому, вполне возможно, у нее будут другие ценности, – и тут же заливалась смехом, как ребенок. Она сама не верила в то, что говорила, и была уверена, что все будет радостно и легко. – Нам будет непросто привыкнуть друг к другу, – добавляла она главным образом для Стивена.

Тот не особо хорошо находил общий язык с людьми.

Джоди хотела стать посредником между Стивеном и Джен. Она была уверена, что легко найдет общий язык со своей вновь обретенной родственницей. Как ни крути, они сестры, их имена начинались с одной буквы. Они почти как близнецы. Брайан и Брендан обращали мало внимания на все остальное, кроме самих себя. Джоди им завидовала, потому что у каждого был самый близкий друг, который был частью его самого и с которым можно было поделиться самыми сокровенными секретами.

Именно такие отношения она собиралась построить с Дженни.

По вечерам, лежа в своих кроватях, отделенных друг от друга небольшим столом, они будут делиться друг с другом тем, чем обычно делятся сестры. Джен расскажет о своем похищении то, что никогда никому не рассказывала. Джоди, в свою очередь, поделится секретами собственной жизни, радостями и горестями, которыми она так и не нашла смелости поделиться с подругами Николь и Кэтлин. А те вообще считали, что ее комната слишком маленькая, чтобы делить ее с кем-то другим. Там было две кровати, высокий шкаф и небольшой письменный стол. Среди кассет, свитеров, заколок и обуви сложно будет найти место для вещей второго человека. Девушка неустанно перебирала и перекладывала их, пока они не начали занимать ровно половину пространства. Многое отправилось на помойку; то, чем редко пользовалась, она сложила в бумажные пакеты и унесла на чердак.

Часть карманных денег девушка потратила на специальную надушенную бумагу с английскими узорами для прокладки полок. Бумага пахла, наполняя комнату приятным ароматом. Этот запах наверняка понравится Джен.

Ее маме нравились похожие имена. Имена Джоди и Джен подходили друг к другу. Как и Брайан и Брендан. Стивен был самым старшим ребенком в семье, и мама с папой хотели родить еще ребенка, которого назвали бы Стейси вне зависимости от пола. После исчезновения девочки никто, конечно, не заводил об этом никаких разговоров. Так что в семье были Джоди и Джен, Брайан и Брендан, а также Стивен. Мог или могла быть Стейси.

Джен была почти на два года младше. Когда они были маленькими, то частенько ссорились и дрались, а Джоди искала поддержки у Стивена. На протяжении многих лет девушка думала о произошедшем. Если бы тогда в торговом центре, она, как и следовало, держала сестру за руку, то ее бы не украли. Может ли она при встрече сказать, что пропажа Джен – во многом ее вина? Стоит ли признаваться? Если Джен ответит, что сестре не стоит переживать, ведь теперь она дома и счастлива, тогда можно спокойно все рассказать. А если скажет, что ненавидит ее за это? Девушка положила расческу с надписью «Джен» на кружево, которым решила украсить полку.

В семье были кружки, майки, браслеты, бумага для письма, сумки и другие предметы с вышитыми или как угодно написанными детскими именами, потому что мама любила их покупать. К приезду дочери женщина хотела приобрести как можно больше предметов с именем «Джен». И найти такие вещи не составляло труда, потому что это имя было распространенным и популярным. Они взяли столько всего, что им в какой-то момент стало стыдно.

– Придется вынимать их по одной, – смущенно сказала мама.

За всем смехом и суетой скрывались годы волнений. Маму начало часто трясти, особенно руки, она худела. Никто не комментировал ее поведение, потому что все члены семьи ужасно волновались. Все переживали по разным поводам. Например, что они будут есть в первый вечер после ее приезда? Что скажут соседям? Как отвозить Джен в школу? Как обнимать? Какой окажется их повзрослевшая сестра? Любит ли она шутки? Или она застенчивая? Будет ли бояться членов своей предыдущей семьи? И вообще – какая она?

Джоди выдвинула ящик шкафа, в котором ее вещи занимали ровно половину пространства. Ей было приятно это делать, словно она открывала свою жизнь и принимала в нее пропавшую сестру.

«У меня есть сестра, – думала девушка. – Она не умерла, не пострадала. Ее сохранил и возвращает нам ангел-хранитель».

Джен приедет завтра.

II

Ее спальня в Коннектикуте была просторной, хорошо обставленной и залитой солнцем, в которой Дженни Джонсон жила беспечно и радостно. В комнате стояли предметы, свидетельствовавшие о ее прошлых увлечениях: на полках расположились значки и ленты, полученные за конную езду, которой она увлекалась в четвертом классе; там же лежала флейта, а на полу стоял пюпитр с нотами, оставшиеся от увлечения музыкой в шестом, и помпоны чирлидера времен седьмого класса.

Мама Дженни окинула взглядом комнату, словно осматривала интерьер средневекового замка в Европе, в котором много веков назад люди вели странное и малопонятное нам существование. Но сейчас все изменилось: странным и непонятным стало существование семьи Джонсон.

Девушка сделала движение, чтобы обнять маму, но та отступила на шаг. На самом деле она очень любила обниматься…

– Я этого не перенесу, – прошептала миссис Джонсон. Она смотрела не на дочь, а на интерьер комнаты. После отъезда Дженни это все, что у них останется.

– Мамочка, пожалуйста, не злись на меня.

Она не понимала, как жить дальше, если ее отвергает собственная мать. Дженни чувствовала себя маленькой девочкой, просившейся сесть маме на колени.

– Я – не твоя мама, – миссис Джонсон произнесла это таким мрачным тоном, словно ее вели на эшафот.

После выяснения, как девочка на самом деле оказалась в их семье, красота женщины потускнела, элегантность исчезла. Казалось, вся ее жизнь трещит по швам. Миранда Джонсон теряла уже вторую дочь. Много лет назад пропала Ханна, а теперь уходила и Дженни.

– Нет, ты— моя мама! – девушке казалось, что все ее тело, как и жизнь, выворачивают наизнанку. И почему она должна жить в семье Спринг? Почему не спорила, не визжала и не топала ногами?

Адвокаты терпеливо объяснили, что, так как Дженни фактически еще не исполнилось пятнадцать лет (оказалось, что она была на целый год младше, чем предполагали Джонсоны), девочка считается несовершеннолетней, следовательно, она обязана слушаться указаний своих родителей. Мистер и миссис Джонсон не являлись ими. Это были мистер и миссис Спринг, которые хотели, чтобы родная дочь жила с ними в их доме, расположенном в другом штате.

Каким романтичным все казалось в первую неделю после того, как все стало известно. Из глубин далекого прошлого появляется настоящая семья! Девочка узнает о том, что была похищена таким образом, что преступление осталось неизвестным даже для самих похитителей!

Но сейчас все казалось совсем не таким. Это стало сильнейшим ударом для тех, кого она называла мамой и папой. Друзья уже давно перестали обращаться к родителям «мамочка» и «папочка». Большинство говорило «отец» и «мать», но для Дженни они все еще были «мамой» и «папой». И что же она сделала с ними?

Мама, спотыкаясь, ходила по своему красивому дому, словно потерянная. Ее красавец отец, тренировавший в свободное время школьную команду, осунулся и стал молчаливым. Все это было на ее совести. Она могла поступить по-другому, могла вообще ничего не предпринимать. Могла бы позабыть множество странных вещей, которые не складывались в единую картину.

«Если бы…», – все время размышляла она. Если бы тогда в столовой не взяла в руки пакет с молоком Сары-Шарлотты. Ведь ей недаром поставили аллергию и запретили его пить! Это можно было бы воспринять как четкое указание, что не стоит даже смотреть на пакеты молока, на которых и печатали фотографии пропавших детей. Но в тот осенний день Дженни схватила его.

Если бы тогда, выпив молоко, тут же бросила пакет в мусор…

Если бы не лезла в архивы и не читала, что писали о похищении в газетах…

Если бы не рассказала обо всем Риву…

Если бы тот не сообщил Лиззи…

Хотя при всем этом семья Спринг полностью была права. По крайней мере, в моральном плане. Ведь она была их ребенком. А если так, то и жить должна с ними.

Будущее казалось таким страшным, что не хотелось о нем и думать. Завтра она сядет в машину, ее провезут через территорию двух штатов и передадут в руки другой семьи. Она окажется там, где у нее есть три брата и сестра, которую она совершенно не помнила. И под пытливым взором СМИ и заинтересованной общественности придется начать ходить в новую школу. Дженни с трудом представляла, как сможет со всем этим справиться.

А каково будет маме и папе?

На первом этаже собрались ее друзья. Сара-Шарлотта настояла на необходимости устроить прощальную вечеринку. На деле получилась не вечеринка, а полная катастрофа. Подруга утверждала, что это важное событие, и была совершенно права. Но было ли оно тем, которое надо отмечать? Вот в этом-то Дженни не была уверена.

Девушка понятия не имела, что чувствовали члены ее семьи в Нью-Джерси. Она с ужасом думала, что ее ждет впереди. Все эти люди были ей незнакомы, казалось, Дженни попала в безвыходную ситуацию, потому что теряла тех родителей, которых знала и любила.

Главное – сохранять спокойствие. Полное спокойствие.

Именно так и повторяли ей и самим себе родители.

Некоторое время семья Джонсонов была настолько спокойна, что Рив поинтересовался, не ездят ли они по ночам к гробовщику, чтобы их бальзамировали.

На душе стало теплее, когда Дженни подумала о нем. Чувство юмора было с Ривом в любых ситуациях.

«Но я теряю и его, – пронеслась в голове мысль. – Мой первый парень. Мой единственный парень. Я уже и с ним не смогу говорить».

Все это часть договоренности с семьей из Нью-Джерси. Никаких разговоров.

Хотя на дворе был очень холодный январь, сосульки на ветвях деревьев, в ее комнате было уютно и тепло, она вся была залита солнечным светом.

Девушка протянула руку. Осторожно, словно боясь обжечься о раскаленное железо, прикоснулась к плечу матери. На какой-то момент это действие заставило правду исчезнуть.

Мать с дочерью обнялись и встали, покачиваясь, крепко держа друг друга в объятиях. Чувства, охватившие их за эти последние несколько недель, переполняли – любовь, страх, надежда и злость.

«На самом деле мы не были спокойны, как думал Рив, – подумала она. – Мы пытались приспособиться к новой ситуации».

– Мама! – прошептала Дженни. – Не злись на меня.

Женщина начала медленно целовать ее лицо, словно хотела его хорошенько запомнить.

– Я не злюсь на тебя, дорогая, – отвечала она. – Как я могу? Я же тебя люблю. Ты – вся моя жизнь. Я злюсь на Ханну. За то, что она два раза нас так сильно подвела.

Ханна. Это было уравнение, состоявшее из одних неизвестных. Никто ничего не знал и не хотел знать о ее судьбе.

– И больше всего я злюсь на… – она не закончила предложения.

«…на семью Спринг», – хотела сказать миссис Джонсон. Родители не произносили этого вслух. При этом никто не позволил себе устроить истерику с криками: «Как вы можете забирать нашу девочку?! Это – наш ребенок, Дженни Джонсон, не Джен Спринг!»

«А я злюсь на них больше всех, – подумала девушка. – Они не теряли надежды. Продолжали меня искать. Сделали так, что фотография появилась на пакете молока. Меня угораздило увидеть его. И вот сейчас семья Спринг забирает меня!»

Во время переговоров никто ей не угрожал. Никто не сказал, что она попадет в тюрьму, если не захочет вернуться в старую семью. Просто, когда открылись все факты произошедшего, выяснилось, что она носит фамилию не Джонсон, а Спринг. Следовательно, Дженни обязана жить в семье, в которой родилась. Через адвоката те передали, что в этом случае не будут разыскивать Ханну и не будут выдвигать против нее никаких обвинений.

Ханна, вполне возможно, уже давно забыла тот день, когда угнала автомобиль и украла ребенка. Но все, что она тогда сделала, по сей день влияет и меняет их жизни. Фрэнк и Миранда Джонсон не переживут, если еще и настоящая дочь пойдет под суд. Они и без того с неимоверным трудом переживают все происходящее.

Где бы ни была Ханна сейчас, они не хотели, чтобы ее искали.

Значит, Дженни должна покинуть родителей, когда нужна им больше всего. Покинуть и уехать жить с совершенно незнакомыми людьми.

«Как я буду их воспринимать? – думала она. – Как незнакомцев? Что почувствую, войдя в дверь их дома? Вспомню ли всех, как только усядемся за одним столом?»

На первом этаже продолжалась бесполезная прощальная вечеринка. Она была не в честь окончания школы и отъезда в колледж. И не по поводу поездки этим летом в Европу. Это не празднование того, что родители получили повышение, и теперь семья переезжает в Калифорнию или Техас.

Это была вечеринка в честь исчезновения человека и его имени. Она сядет в машину Дженни Джонсон, а вылезет в Нью-Джерси с именем Джен Спринг, девочкой, которой не существовало двенадцать лет.

Просто какая-то ирония судьбы. В начальной и средней школе она ненавидела свои банальные имя и фамилию и постоянно стремилась их изменить. Хотела поменять фамилию на Джонстоун, получить имя, открывающее новые возможности, и забыть эти.

Что ж, все произошло так, как она хотела, судьба предоставила ей эту возможность. Такую, о которой она даже не могла мечтать. Казалось, матери, которая ее сейчас обнимала и прижимала так сильно, как могла, уже виделся могильный камень с именем и фамилией «Дженни Джонсон». А что думала другая, биологическая, мать? Что думал биологический отец, братья и сестра? Что это были за люди? Что сулила встреча с ними?

Дженни отпустила мать и подошла к окну. Она даже не знала, почему выпустила из объятий самого дорого человека на земле. Больше такого не повторится, не будет подобного накала чувств, такой интенсивной агонии любви, потому что они обе этого не вынесут. Их следующее, последнее, объятие, будет скорее формальным. Обе изобразят наигранное спокойствие, в чем очень преуспели в последнее время.

В дверь комнаты постучали. Это вряд ли была Сара-Шарлотта, потому что та руководила парадом на первом этаже. Кто еще мог бы себе позволить подняться наверх и побеспокоить Дженни и миссис Джонсон?

Она открыла дверь. Ну конечно, Рив. Он спасал во многих ситуациях, но не мог спасти в этой. Девушка натянуто улыбнулась.

«Хотя бы он будет поддерживать контакт с мамой, – подумала она. – Она будет для него все той же соседкой. А я потеряю ее навсегда. Наш дом останется домом для него, в котором он так много раз завтракал, обедал и ужинал, когда его «доставали» члены собственной семьи».

На самом деле она завидовала. Родители Рива были самыми настоящими родителями, его, как и прежде, будут звать Рив, и он не уедет из этого города.

– Народ расходится, – произнес он.

Рив всегда озвучивал факты, никогда не предлагал никаких решений или действий. Даже после того как она призналась, что ее фотография напечатана на пакете молока, он не настаивал на необходимости предпринять какие угодно действия по этому поводу. Парень дал ей возможность бесконечно говорить, хотя единственное, чего ему хотелось, целовать ее.

– Дженни! – послышался с первого этажа возглас подруги.

– Иду! – ответила девушка и удивилась, насколько радостно звучал ее голос. Она взяла Рива за руку, повернулась спиной к женщине, стоявшей в освещенной солнцем спальне, и пошла вниз.

«Получается, – думала она, – мне понравилось, что меня украли? И когда я приеду в мою биологическую семью, выяснится, что я помогла себя украсть или как минимум совершенно этому не противилась. И как могут родители продолжать меня любить, когда я сама их предала?»

III

Мистер и миссис Джонсон не чувствовали в себе сил долго ехать по автобану, платить сборы за пользование дорогами и искать точное место проживания семьи Спринг. В особенности когда в конце путешествия их ждало расставание с дочерью, поэтому было решено, что Дженни отвезет один из адвокатов.

Рив стоял, прислонившись к стене гостиной, и смотрел в окно в ожидании появления машины. Он хотел выйти и попрощаться с девушкой. Мама запретила ему появляться в доме Джонсонов до приезда адвоката, чтобы не мешать семье. Рив и так полжизни прожил, постоянно нарушая покой соседей, поэтому считал, что и на этот раз может сделать то же самое, но после долгих споров с матерью сдался.

В ту ночь он плохо спал, хотя был уверен, что все-таки лучше, чем члены семьи Джонсон. Он любил Дженни, правда сейчас у него складывалось ощущение, что она порвала связи со всем миром и с ним в том числе. Рив всегда считал ее «сумасшедшей» рыжей и в данном случае использовал это в качестве комплимента. Девушка казалась ему воздушной и светлой, как надежда и радость. Но на данный момент описание Дженни в смысле сумасшедшей приобрело иной смысл – она стала испуганной и рассеянной. Парень считал, что Джонсоны зря согласились на условия семьи Спринг, а те были не правы, когда их выдвигали: девушке пришлось пообещать больше не связываться с Джонсонами. Как можно было просить не звонить, не писать и не встречаться с людьми, которые ее вырастили?

Но семья Спринг хотела вернуть свою дочь (даже сейчас ему было очень сложно признать, что она не является дочерью Джонсонов) и желала, чтобы та резко разорвала все старые контакты и связи. Риву казалось, что его любимую приперли к стенке и поставили в ситуацию, когда курящего или пьющего человека заставляют резко и бесповоротно отказаться от зависимости. Правда, в данном случае это была зависимость от семьи, в которой она выросла. Получалось, мистер и миссис Джонсон – это не любовь Дженни, а вредная привычка, от которой та сможет избавиться за три месяца.

– Ладно, все не так плохо, как ты думаешь, – сказала миссис Шилдс сыну.

К ее отъезду его мама решила напечь разной вкусной еды. Так уж она реагировала на все серьезные изменения. Она готовила и пекла на похороны и свадьбы, чтобы приветствовать новых соседей, пожелать всего доброго друзьям, которые после выхода на пенсию переезжали во Флориду. Рив удивлялся ее поведению. Почему, когда мистер и миссис Джонсон прощаются со своей единственной дочерью, его мать приготовила запеканку из курицы с овощами? Почему, когда Дженни превращалась в Джен, она решила напечь четыре дюжины двойных шоколадных печений?

– Все очень плохо, – ответил он и протер рукавом свитера запотевшее от его дыхания окно.

– Если бы я была членом семьи Спринг, которым я, к счастью, не являюсь, – продолжила мама, – то я бы двенадцать лет ужасно переживала по поводу пропавшего ребенка. Помнишь, что было, когда Лиззи исчезла всего на одну ночь? Хотя ей тогда и было восемнадцать лет, я все равно позвонила в полицию, но…

Как с ней частенько случалось, мать Рива не довела мысль до конца. Он чувствовал, что теряет терпение, и усилием воли заставил себя стоять без движения. Нужно отнести запеканку Джонсонам, потому что мама смущалась и не хотела их отвлекать.

«А как, по ее мнению, я сам себя чувствую в этой ситуации?» – подумал Рив.

– …Если хочешь что-то позабыть, другого выхода нет. Надо думать о новом, а не о старом. Поэтому, как мне кажется, это правильное решение, чтобы быстрее свыкнуться с новой жизнью.

Риву совершенно не улыбалось, что его самого не будет в этой «новой жизни». Он хотел быть ее парнем. Рив учился в выпускном классе и уже подумал, кого собирается пригласить на выпускной бал и ужин.

Он понятия не имел, какими людьми могут оказаться эта семья Спринг. Есть ли у них чувство юмора? Как они отнесутся к звонку и просьбе отпустить девушку на выходные, чтобы она могла быть его дамой на выпускном балу?

«Хватит мечтать, – сказал он сам себе. – Любые планы расстраиваются, когда оказывается, что ты влюблен в человека, который был похищен».

К дому Джонсонов подъехал длинный автомобиль черного цвета с тонированными стеклами. Такое ощущение, что Дженни уезжает на катафалке.

«Я ничего не подарил ей на память о себе. У нее нет ни одной вещи, которая могла бы ей обо мне напоминать. И вообще, когда мне разрешат ей позвонить, как мне к ней обращаться: Джен или Дженни?»

У него неожиданно пропало желание выходить на улицу. Он с ужасом подумал о предстоящем.

– Не урони запеканку, – напутствовала мама. – Скажи Дженни, чтобы она поделилась печеньем с членами ее новой семьи. Аккуратней! И прикрой дверь, чтобы холод не попал в дом.

Иногда Рив просто не переносил поведение женщин. Какие они все-таки практичные. Как его мать могла думать о прикрытой двери, когда происходили такие ужасные события? Он повернулся, чтобы сказать, что не собирается прощаться с Дженни, держа запеканку под мышкой.

Глаза миссис Шилдс были заплаканными.

Это было как удар в живот. Он почувствовал, что и сам плачет.

«О, Боже! Только не это! Слезы и куриная запеканка…»

– Мама, пойдем вместе, – произнес он и тут же понял, как в этот критический момент ему нужна ее поддержка. Не для того чтобы донести эту чертову запеканку, а чтобы вынести ужас расставания, чтобы пережить ситуацию, в которой отец и мать теряют своего ребенка, когда человека, которого он любит, увозят неизвестно куда.

Рив и миссис Шилдс отправились на улицу и подошли к машине.

Одновременно с ними вышли Дженни, миссис и мистер Джонсон.

Рив с одобрением отметил, что все Джонсоны выглядели прекрасно. Родители, видимо, совершили над собой неимоверное усилие. На миссис Джонсон был элегантный алый костюм, золотые сережки и цепочка, волосы были тщательно завиты. Мистер Джонсон впервые за последние дни был гладко выбрит. На нем были штаны из плотной ткани, а из-под нового свитера выпирал свежий воротничок белой рубашки.

Дженни была в теплом пальто, поэтому остальной наряд не был виден. Вместе с Сарой-Шарлоттой они потратили кучу времени на выбор правильной одежды, в которой она появится в семье Спринг.

– Как думаешь, во что мне лучше одеться? – спросила его однажды Дженни.

– В одежду, – ответил он.

На самом деле девушка выглядела сногсшибательно. Ее тяжелые длинные волосы были заколоты. Риву очень нравилось, что рядом с Дженни он выглядел таким взрослым и высоким. Бо́льшую часть жизни у него была только одна цель – вырасти выше 183 сантиметров. Когда достиг этой цели, то начал работать над мускулами. Лишь после того как подкачался, можно было заняться учебой. Он вряд ли попадет в один из лучших колледжей, зато выглядел изумительно.

– Отлично выглядишь, – прошептала Дженни. Девушка подумала, что следующими, кто услышит ее смех, будут члены семьи Спринг.

Он ее обнял. Но не так, как хотел. Просто как сосед соседку. А хотел… впрочем, не надо об этом думать. Подобного сейчас точно не получится.

Все начали прощаться и сохраняли полное спокойствие. Адвокат пожал всем присутствующим руки, потом открыл для Дженни заднюю дверь. Она посмотрела на сиденье так, как большинство людей посмотрело бы на электрический стул.

– Мама, – произнесла девушка.

Та схватила ее и крепко обняла.

Обе удержались и не расплакались.

Потом миссис Джонсон сделала глубокий вдох и быстро проговорила:

– Будь нашей хорошей девочкой. Сделай так, чтобы мы гордились. Покажи им, что мы были для тебя хорошим родителями.

«Все, – подумал Рив. – Хватит, достаточно. Уезжайте».

Дженни в последний раз обняла отца. Тот ничего не сказал, лишь поцеловал свою любимую дочь. По его морщинистой щеке медленно ползла одинокая слеза. Девушка села в салон автомобиля, адвокат завел двигатель и сдал назад. Если она и махала рукой, этого не было видно из-за тонированных стекол.

Адвокат выехал на дорогу, переключился с заднего хода и повел машину вперед. В сторону Нью-Джерси.

Миссис Джонсон начала падать.

К счастью, ее успели подхватить супруг и Рив.

– Главное, чтобы Дженни этого не увидела, – прошептала миссис Джонсон.

Черный автомобиль исчез из виду. Девушка не видела.

– Я уверена, вам понравится запеканка, – постаралась поддержать ее миссис Шилдс. – Пойдемте в дом. На улице январь, не стоит долго находиться на холоде. Идем.

И все направились в дом Шилдсов.

А Рив еще долго стоял на улице. Лишь через некоторое время он заметил, что держит под мышкой сверток с шоколадным печеньем, который забыл отдать Дженни.

«Три месяца молчания, – подумал он. – Мне эти печенья точно пригодятся. Чтобы пережить это время сладкое будет просто жизненно необходимо».

IV

Стивен боялся собственных перепадов настроения, а именно приступов ярости и гнева. Если бы он был спортсменом, то смог бы бороться с этим при помощи физической активности. Но в отличие от младших братьев он не любил спорт, а от него раздражался только больше. Иногда парень записывался в какую-нибудь команду, но ему было сложно заставить себя заниматься выбранным видом спорта до конца учебного года.

Однако Стивен знал, что агрессивное настроение заметно уменьшалось, когда он доводил себя до состояния физической усталости. В предвыпускном классе он занимался плаванием. Ученики должны были пять дней в неделю утром тренироваться в спортзале и столько же раз в неделю плавать во второй половине дня. В тот год его чувства были под контролем. Но он не остался в команде пловцов, потому что редко на чем-то концентрировался.

Кроме приступов агрессии у парня были периоды беспокойства и волнения. Стивену не нравилось быть подростком. Он мечтал поскорее уехать как можно дальше из маленького по площади дома и от требовательных родителей.

Когда его сестра исчезла, ему было шесть лет. С тех пор, пожалуй, самым доминирующим чувством в семье Спринг было чувство страха. Мать ужасно переживала, когда кто-то из детей задерживался. Если Стивен обещал быть дома в 17:15, а приходил в 17:40, на маме буквально лица не было. Побледневшая, она, дрожа, расхаживала по дому из угла в угол, периодически прикасаясь холодными ладонями к телефону и отдергивая их назад. Когда миссис Спринг переживала, у нее была привычка засовывать руки в карманы джинсов. Если женщина подбегала к двери в подобном положении, значит, она была в ужасе и таким способом как бы сдерживала саму себя.

Если Стивен опаздывал, мать встречала его со смешанным чувством недовольства и облегчения, которые испытывают родители, дождавшиеся своих детей. Но суть в том, что Дженни так и не вернулась. Родители боялись и переживали по разным поводам. Они потеряли ребенка и были в ужасе, что могут потерять еще одного. Мистер и миссис Спринг боялись всего: активного движения на дорогах, брызгающего из раскаленной сковородки масла, острых предметов и глубокой воды. И это не полный список.

Они внушали детям, что, переходя через дорогу, надо сначала посмотреть в обе стороны. Также надо себя вести и в любых жизненных ситуациях – осторожно, аккуратно, взвешенно, два раза подумать и рассмотреть все возможные варианты. Казалось, страх был живым существом, поселившимся в их доме вместо потерянного ребенка. Дженни исчезла, зато страх пришел.

Стивен всей душой ненавидел такое положение вещей. Он был уверен, что сам в состоянии разобраться со своей жизнью. Они жили в Нью-Джерси, а он мечтал переселиться на другое побережье: в Калифорнию, Орегон, Юту, Монтану, Вайоминг. Куда-нибудь подальше, где родители не будут доставать его своими волнениями. Из этих мест он бы звонил им раз в неделю: «Привет, мама, все хорошо, жизнь прекрасна, у меня куча друзей, увидимся на Рождество».

Он тренировал свое тело, чтобы уметь усмирять и не демонстрировать злость. Стивен не сжимал кулаки, не скрежетал зубами, не щурил глаза, не краснел и не бледнел. Ярость циркулировала в крови, словно демон. Он никогда не ходил к психологу, хотя родители делали это часто. Ему не хотелось говорить об этом, частично из-за стыда, частично чтобы не давать отцу с матерью лишний повод для волнений. Если бы это произошло, они бы наверняка почувствовали себя ответственными за происходящее с сыном.

Но они были ни при чем. Во всем виновата только сама Джен.

Ладно. Он знал, что подобные чувства тоже неправильны. Нельзя винить потерявшегося в торговом центре трехлетнего ребенка в том, что творилось в течение двенадцати лет после его исчезновения. И понимал, что младшая сестра, которую он практически не помнил, но которая являлась причиной многих его страданий, сама наверняка много переживала. Но Стивен считал, что они должны были съехать из этого дома, оставить ужас пропажи в нем, закрыть за собой дверь.

Их дом с комнатами на разных уровнях был небольшим. Входная дверь расположилась в центре дома на среднем уровне, откуда можно было подняться в маленькую кухню. С левой стороны от входа находилась гостиная и комната, где они ели. С правой стороны были спальни: две среднего размера, одна большая – и один единственный туалет на весь дом. Внизу – гараж на два автомобиля, игровая комната с камином и комната со стиральной машиной.

Когда родители, ужасно гордые тем, что им удалось наскрести денег на первоначальный взнос, купили его, у них было двое детей: Стивен и Джоди. Тогда он идеально подходил для семьи из четырех человек. Спальня Стивена была покрашена в красный цвет, а Джоди – в солнечно желтый. Потом мистер и миссис Спринг присмотрели особняк в колониальном стиле: дом на четыре спальни с тремя ванными комнатами, с огромной кухней, специальной рабочей комнатой, в которой можно что-нибудь мастерить, и огромной, как футбольное поле, площадкой. Семья была близка к тому, чтобы сделать предложение владельцам, как мама повезла всех пятерых детей в торговый центр, чтобы купить им обувь.

Иногда Стивен ездил к тому дому, хотя дорога заканчивалась тупиком и он никого в тех местах не знал. Его семья так никогда и не переехала. Мистер и миссис Спринг хотели оставаться, где и жили, чтобы Джен могла их найти. Даже агент ФБР говорил, что новую жизнь не построить вокруг исчезнувшей и, скорее всего, давно мертвой девочки. Он неоднократно советовал: «Переезжайте. Вам нужен дом побольше».

Но мама не хотела менять телефонный номер, не хотела переезжать и жить по другому адресу. Она говорила: «А что, если…» – но так и не заканчивала предложение. Да и как она могла его закончить? Ведь Джен не возвращалась домой. Даже если бы хотела, трехлетний ребенок вряд ли в состоянии запомнить адрес и телефонный номер, иначе наверняка уже давно позвонила бы.

Иногда, находясь в своей маленькой комнате, которую он делил с близнецами, Стивен думал: «Джен, ты виновата, что у меня нет собственной комнаты». Но потом осознавал, что не имеет права винить сестру, которую, возможно, пытали и бросили мертвой в непроходимом лесу в каком-нибудь другом штате. Не мог обвинять Джен, у которой отняли жизнь, на которую та имела полное право. Он думал, что злится только потому, что вынужден жить в одной комнате с близнецами, а те были такими же дружелюбными, как две осы.

Стивену казалось, что он совершенно не понимает Брайана и Брендана. Несмотря на то что жил практически у них на голове, братья во многом оставались для него незнакомцами. Близнецы были полностью самодостаточными, представляли собой как бы закрытый от окружающих пакет. Наверное, жизнь каждого была прекрасной, но вот жить вместе с ними не доставляло никакого удовольствия.

У старшего было много друзей. Он был популярным, но никогда не раскрывал душу так, как Брайан и Брендан раскрывали свои друг перед другом. Близнецам во многих случаях не обязательно было говорить, они понимали друг друга без слов.

– Я хотела, – сказала много лет назад мать, – хотя бы раз быть с Джен на одной волне так, как близнецы между собой. Просто для одного разговора. Тогда я могла бы соединиться с дочерью умом, душой и сердцем.

Но та исчезла, и никто не знал, что произошло.

Стивен знал ребят, которые верили в медиумов и экстрасенсорное восприятие, которые утверждали, что, если сильно напрячься, можно общаться с духами, но считал, что с этим лучше не связываться. Зато подобным пыталась заниматься мать. Она страстно хотела выйти с девочкой на связь, внимательно вслушивалась в эфир, чтобы услышать ее крики и плач. Но ничего не смогла услышать.

Несмотря на это, родители были счастливыми людьми. Они обожали своих четырех детей. Вся их жизнь строилась вокруг семьи. Взрослые были заняты, как пчелки, часто смеялись. Только у них не было Джен… Потеря дочери была подводной частью айсберга их существования, горем, которое не исчезало. Иногда Стивен обращал внимание, что мама замирала, моя посуду или ставя грязные тарелки в посудомойку, взгляд становился отсутствующим, и она поворачивалась к небольшому окошку с видом на внутренний двор.

– О чем ты думаешь, мам? – спрашивал он, хотя прекрасно знал ответ. Она думала о Джен, о том, каково ей сейчас: холодно, голодно, боится ли девушка или чувствует боль.

– Будет ли сегодня дождь, – отвечала в таких случаях мать, повернувшись к нему с улыбкой, за которой старалась скрыть настоящие мысли.

Периодически Стивен подыгрывал.

– Наверное, не будет. Смотри, облаков совсем нет, – говорил он.

А иногда отказывался играть в ее игры.

– Мам, она мертва. Значит, у нее все в порядке. Ей не холодно, не голодно и не больно.

Потом, когда стал старше и выше матери, просто молча обнимал ее, ощущая при этом горечь и боль женщины.

За неделю до Рождества Стивен второпях делал себе ход-дог. В шесть тридцать у близнецов должен был начаться матч по баскетболу, ни у кого не было времени на нормальный ужин. Джоди ела равиоли прямо из консервной банки. Это показалось Стивену настолько омерзительным, что он повернулся к ней спиной и пробормотал:

– Ты ешь, как опоссум из мусорного ведра.

Держа в одной руке хот-дог, отец вбежал в спальню, чтобы снять костюм и переодеться в любимые хлопковые брюки и красный свитер (в цвете команды, за которую играли близнецы). Мать разогрела бейглы и намазывала на них плавленый сыр, бормоча, что у нее не останется времени на чистку зубов. Все хотели успеть к началу игры, в которой участвовали младшие.

В гостиной, упираясь звездой в потолок, стояла наряженная елка, под которой лежали завернутые в красочную бумагу подарки. Стивен уже перерос желание тискать и щупать упакованный сюрприз, чтобы понять, какой он. Близнецы же периодически забирались под елку, щупая собственные свертки, желая понять, что там внутри. В центре стола находилась широкая ваза, наполненная елочными украшениями. Ее было практически не видно из-за наваленных газет, почты, тетрадей с домашней работой и счетов. К дверце холодильника были прикреплены магнитиками полученные перед Рождеством открытки с поздравлениями, которые можно было почитать, разговаривая по телефону.

Стивен откусил сразу половину хот-дога и сконцентрировался на том, чтобы его прожевать и не задохнуться. И тут раздался телефонный звонок. Если бы его рот не был забит едой, он ответил бы. Мама переложила бейгл из правой руки в левую, сняла трубку и произнесла: «Алло».

У всех членов семьи Спринг были рыжие волосы и очень светлая кожа, которая плохо переносила загар. Несмотря на это, никто из них не был белым как мел. А вот лицо снявшей трубку матери стало именно таким. Стивен даже посмотрел на пол, чтобы увидеть, не появилась ли на полу лужа крови. Глаза матери широко раскрылись, а потом закрылись. Стивен вскочил, чтобы поймать женщину, которая, как ему казалось, должна потерять сознание и упасть. Он решил, что по телефону сообщили какие-то ужасные новости. Может, помер кто-то из родственников…

– Это Джен, – прошептала миссис Спринг. – Она увидела свою фотографию на пакете молока.

Это произошло месяц назад. Весь он прошел под знаком родительского счастья и его собственного ярко выраженного недовольства. Парень не испытывал никакой радости от того, что вскоре в доме появится пропавшая сестра. Это ощущение не покидало его, оставляя во рту неприятный привкус, портило настроение и делало невкусным любую еду.

«Я должен привыкнуть, – говорил он себе. – Я – старший, и должен подавать хороший пример».

Но на самом деле его мучила только одна мысль – вскоре в этом и без того тесном доме появится еще один человек.

V

Первые несколько дней прошли как в тумане. Дженни казалось, что ей нужны очки для зрения. Или транквилизаторы. Или собака-поводырь. Или справочник с информацией о том, как себя вести. Она ощущала физический ужас.

Все было крайне абсурдно. Впервые за двенадцать лет она оказалась с настоящей, биологической семьей, в доме, где росла раньше. И впервые находилась в состоянии парализующего страха. Она перестала быть дочерью Фрэнка и Миранды Джонсон – людей умных и продвинутых – и превратилась в трехлетнюю дочь Джонатана и Донны Спринг. Девушка чувствовала, что потеряла бо́льшую часть словарного запаса, которым обладала ранее, и общалась при помощи односложных слов. Ее восприятие мира стало восприятием трехлетней девочки, окруженной огромными, нависающими над ней монстрами.

«Нет, они не монстры, – уверяла она саму себя. – Это твои биологические родители, братья и сестра. Самые что ни на есть настоящие. Ты сама эту кашу заварила. Поэтому давай, Дженни, запрыгивай в бассейн. Вода нормальная, не переживай».

Тем не менее девушка, образно говоря, стояла у края бассейна, но была не в состоянии окунуть в него даже большой палец ноги. Не говоря о том, чтобы броситься в воду.

Находясь среди тех, кто был на нее похож внешне, она чувствовала себя крайне странно. За столом вокруг сидели рыжеволосые и кудрявые люди. У сестры волосы были короткими, она практически никогда не причесывалась, симпатичная и слегка похожая на маленького эльфа. Эта Джоди очень шумно спала: поворачивалась во сне, стонала и сбрасывала с себя одеяло. Она засыпала с включенной радиостанцией, транслировавшей рок-музыку.

За исключением случаев, когда Дженни оставалась на ночь у Сары-Шарлотты или Адаир, она не помнила, чтобы вообще спала с кем-то в одной комнате (а в тех случаях, когда ночевала у подруг, сна как такового было мало). Девушка чувствовала, что, даже если и привыкнуть к громкому дыханию и другим звукам, которые издавала Джоди, было сложно освоиться в доме, полном угрожающего и незнакомого.

У близнецов волосы были блестящими и рыже-золотыми. Дженни никак не могла научиться различать их. Братья не были совершенно одинаковыми, просто она постоянно путала имена. Оба начинались на букву «Б», что не делало жизнь проще. Если бы одно из имен начиналось на другую букву, все было бы значительно легче. Она постоянно называла Брайана Брендоном и наоборот. Мальчикам это, понятное дело, совсем не нравилось.

– Может, нам надеть бейджики с именами? – предложил однажды один из них.

– Тогда подскажите, как вас различать, – попросила она с натянутой улыбкой.

– Я красивее, – заявил Брендан. – У меня больше веснушек, глаза более карие и больше девчонок, – и ухмыльнулся. У него еще были более кривые зубы, которые так и просили брекетов.

«Хорошо, – подумала она, – значит Брендан – это брекеты. Так и запомню. Если у него будет открыт рот, точно не ошибусь».

Волосы старшего брата Стивена были более темными, лежали ровно, были менее кудрявыми и всегда расчесанными. Он был высоким, худым и имел невообразимо большие ступни. Глядя на них, можно было лишь дивиться тому, какими огромными могут быть ноги. Хотелось надеяться, что рано или поздно тело их догонит, а сам Стивен превратится в мужчину впечатляющего роста и гармоничных пропорций.

Парень часто недружелюбно косился на Дженни. Вполне возможно, в душе он мечтал, чтобы ее кто-нибудь убил в трехлетнем возрасте. Ему, наверное, было бы гораздо проще, если бы от сестры остался только камень на могиле вместо появления в доме совершенно незнакомого человека.

Несмотря на то что Стивен ее откровенно пугал, на него было смотреть проще, чем на Джоди, Брендана, Брайана и новых родителей. Она не чувствовала никакой внутренней связи с этими людьми. Если бы ей показали на двух любых сотрудников ближайшего супермаркета или банка и сказали, что это ее родители, она бы с большей вероятностью поверила в то, что это ее мама и папа. Девушка не чувствовала в себе сил их обнимать. Воспоминание о последнем объятии с миссис Джонсон никак не пропадало из памяти, словно запах любимых духов, и все еще ощущался последний поцелуй отца.

Поэтому она звала новых родителей мистер и миссис Спринг. Это было, конечно, крайне некорректно, но пока ничего с этим поделать не удавалось. На лице застыла полуулыбка, хотя было чувство, что сами губы онемели и потеряли чувствительность, как от новокаина в зубоврачебном кабинете.

Родители звали ее Джен. Именно такое имя ей дали при рождении. Для них это была дочь, которую они двенадцать лет ждали и искали. От этого у девушки возникало ощущение, что у нее есть невидимый близнец. Когда к ней обращались по имени Джен, казалось, что разговор идет с кем-то другим.

«Возьми себя в руки», – периодически напоминала она сама себе.

Девушка пробовала глубоко дышать, медитировать, укоряла себя, даже пыталась молиться, хотя семья, в которой она выросла, не была религиозной. Зато семья Спринг была религиозной – они каждый вечер молились перед ужином, многословно благодарили Господа и держались за руки. Что это вообще за люди? Нет, они не могли быть членами ее семьи.

Миссис Спринг была очень разговорчивой, постоянно рассказывала ей разные истории, часто смеялась, расспрашивала детей, как у них дела, проверяла домашнее задание, узнавала, как те написали контрольную или сочинение. Она суетилась весь день, как пчелка, работала днем, а по вечерам занималась детьми и их внешкольными мероприятиями. Казалось, женщина только и делала, что переходила от одного занятия к другому.

Мистер Спринг очень любил ощущать физический контакт с детьми. Он поднимал их на руки, словно они были малышами, в шутку боролся с мальчиками, бросался в них подушками, бежал наперегонки к пульту. Джен старалась держаться подальше от этих бурных проявлений активности, поближе к стене или крупным предметам мебели, чтобы ее не сбили с ног.

В новом доме и пахло совсем не так. В семье по утрам вместо апельсинового сока пили яблочный. Дженни же считала, что лучшее начало дня – именно стакан апельсинового сока. Еще ели овсяную кашу с разными вкусовыми добавками из индивидуальных пакетиков. Ей она казалась на вкус опилками для хомяков. Девушка мечтала о посыпанном корицей тосте и половинке грейпфрута. А тут даже не держали хлеба, никто не ел бутерброды!

«Да как можно жить без них?» – удивлялась она.

Ужасно хотелось домой. Однажды в машине с Ривом, когда тот искал уединенное место, чтоб провести время со своей девушкой, она почувствовала себя дурно, ибо начала понимать, в какую историю может ввязаться с новой семьей. Тогда парень остановил автомобиль, и ее вырвало на какие-то кусты. В этом доме она тоже постоянно чувствовала себя дурно, болел живот.

«Я уже не в состоянии ничего проглотить, – с тоской размышляла она. – Поэтому какая разница в том, что они не едят бутерброды?»

В доме была всего одна ванная. Сколько Дженни себя помнила, у нее всегда была личная комната. А теперь приходилось делить ее с шестью людьми! В ванной стоял таймер, который надо было включать перед тем, как залезаешь в душ. Горячая вода шла ровно три минуты, после надо было заканчивать мытье. Три минуты! Ей казалось, что за это время она не успевает полностью намокнуть.

Там нельзя было держать личных предметов гигиены за исключением зубной щетки. У каждого члена семьи было пластиковое ведерко, в котором лежал шампунь, шапочка для душа и другие необходимые вещи. Это ведерко надо было потом забирать в комнату. Перед дверью вечно стояла очередь: как только Дженни заходила, тут же начинались разговоры:

– Что ты там делаешь?

– Давай побыстрее. Мне надо наложить макияж.

– Мне через пять минут выходить.

– Джен, давай ты лучше меня в коридоре подождешь.

Ни минуты покоя! Эти люди нападали на нее, как стервятники.

Когда они не стояли в очереди в ванную, не кормили ее совершенно непонятной и непривычной едой и не рассматривали, то постоянно лезли в душу с разными вопросами.

– Не хочешь взглянуть на свои детские фотографии? – спросила однажды миссис Спринг.

С одной стороны, Дженни была бы не против. В Коннектикуте ее смущало отсутствие своих детских фото. Она сидела и взвешивала все «за» и «против», думая, что увидит себя маленькую в обществе этих людей в качестве члена их семьи. Возможно, на руках у родителей, в высоком детском стульчике, на детском сиденье в салоне автомобиля. Девушка плотно сжала губы и отрицательно помотала головой.

– Если начнешь к нам хорошо относиться, это не будет предательством по отношению к мистеру и миссис Джонсон, – заметила женщина.

Дженни расплакалась.

– Я понимаю, что ты еще морально не готова называть нас мамой и папой, – произнесла миссис Спринг и расплакалась сама. – Я понимаю, это очень важные для каждого человека слова. И осознаю, что может пройти много времени, тебе больно. Но, Джен, тут ты можешь расслабиться, веселиться, смеяться и обниматься.

«Я не Джен! – крикнула она про себя. – Я – Дженни!»

Тем не менее девушка кивнула и позволила миссис Спринг себя обнять. Все это время она стояла не шевелясь, слабо представляя себе, что когда-либо сможет позволить себе взаимные объятия. Ей не без труда удалось позволить себя обнять.

– Расслабься, Джен! – язвил Брендан. Или Брайан. – Вытри пот с лица. Ты пережила то, что тебя обняли! И заслужила медаль!

Тут пришлось рассмеяться.

– Представь, что попала в летний лагерь, – советовала Джоди. У нее были такие же большие карие глаза, как у близнецов. Она отбрасывала волосы со лба назад таким же движением головы, как миссис Джонсон. – Первые дни скучаешь по дому. Но очень скоро понимаешь, что это лучшее время твоей жизни.

«Лучшее время моей жизни?!» – с возмущением думала Дженни. Она прожила в этом доме несколько дней, но ей казалось, что потеряно уже сто лет. У нее даже мысли стали такими хаотичными, что перестали быть похожи на собственные. Это был просто какой-то бессмысленный кошмар.

Потом ее попытался обнять мистер Спринг. Он был огромным, как медведь, и его рыжая борода неприятно щекотала лицо. Дженни попыталась отстраниться. Выражение его лица стало грустным, когда он заметил это. Она ранила его чувства. Стивен и Джоди обменялись взглядами, смысл которых Дженни не поняла. Лица близнецов ничего не выражали. Девушка даже не осмелилась взглянуть на миссис Спринг. Как получается, что самый важный для ребенка человек превращается в совершенно незнакомого человека? Ей казалось, что она никогда не сможет назвать женщину «мамой».

«Будь нашей хорошей девочкой. Сделай так, чтобы мы тобой гордились. Покажи им, что мы были для тебя хорошим родителями».

– Простите меня, – выговорила она. – Я пытаюсь. Честное слово. Но это… так сложно. Меня уже два раза забирали из собственной семьи.

Дженни заставила себя не плакать. Она не хотела показывать им, как сильно испугана.

– Только Джонсоны не были твоей настоящей семьей, – вежливо заметил мистер Спринг. – Они прекрасные люди, и мы будем бесконечно им благодарны за то, что они заботились о нашей дочурке. Но сейчас ты находишься в родной семье, дорогуша.

Ей абсолютно не нравилось, что незнакомые люди называют ее «дорогушей».

– И кроме всего прочего, – произнесла Джоди, – мы не отнимали тебя у семьи Джонсон. Ты сама позвонила, сама узнала себя на фотографии на пакете молока. И сама хотела вернуться.

– Я не хотела возвращаться, – пробормотала Дженни. – Я просто хотела вам сказать, что у меня все в порядке, чтобы вы не волновались.

Теперь получалось, что волновались за нее родители в Коннектикуте. Они два раза потеряли дочь.

«Ох, мамочка! – подумала она, чувствуя, что в груди все горит. – Я и дышать здесь не могу! Я хочу домой!»

– Мы любим тебя! – произнесла миссис Спринг и провела ладонью по ее волосам, словно та была ее собственностью, словно была матерью Дженни. – И очень рады, что ты вернулась домой.

VI

– Сегодня у тебя первый школьный день, – сказала миссис Спринг. – Возможно будет непросто. О тебе много говорили.

Дженни любила понедельники, потому что ей нравилось ходить в школу. Там были друзья, Рив, учителя, которые ее хвалили. Но новая семья в пятницу и новая школа в понедельник – это уже слишком.

«Интересно, – подумала она, – каково живется детям в приемных семьях? Да еще в ситуации, когда они регулярно меняются?

Она не знала, куда спрятаться от пытливых глаз. В этой семье было слишком много любопытных, тех, кто за ней пристально следил. Она твердо решила, что не отправится в школу со слезами на глазах. Ей выдали блокнот, было радостно, что у нее есть что-нибудь, за что можно держаться. На синей обложке большими белыми буквами было написано «Джен».

Эти люди обожали свои имена. Они успели подарить кружку с надписью: «Джен», именные стаканы, ложку и десяток карандашей. Даже на наволочке подушки было вышито имя «Джен».

«Я Дженни. Дженни. Дженни».

Она перевернула блокнот надписью внутрь, чтобы ее не видеть, и заставила себя посмотреть на миссис Спринг. Та начала седеть и набирать вес. Она мало интересовалась своим внешним видом. Женщина надела юбку и блузку, которые плохо сочетались между собой. Поверх был свитер, который висел на ней, как мешок. На запястье болтались какие-то простые часы на черном ремешке. У Дженни и ее мамы была целая коллекция красивых часов, которые они подбирали под одежду, серьги и другие аксессуары.

Джоди помогла сестре подобрать одежду, чтобы первый день в школе она не сильно выделялась. Ту поразило количество одежды, которую та привезла с собой.

– У тебя, по-моему, есть все и даже больше, – сказала она, глядя на коллекцию часов и гору свитеров.

До ее приезда Джоди убрала много собственных вещей, чтобы освободить место, однако оно могло вместить лишь часть привезенного. Девочки смущенно смотрели друг на друга. Совсем недавно Дженни казалось, что у нее мало вещей и много чего нужно докупать.

– Придется часть засунуть под кровать.

– Они богатые, верно? – поинтересовалась Джоди.

Она имела в виду Джонсонов. Дженни не знала, как ответить. Если сказать: «Да, мои родители богатые», та ответит: «Они не твои родители». Если сказать: «По сравнению с семьей Рива совсем не богатые», придется объяснять, кто такой Рив.

Ох, Рив.

Теперь у нее нет бойфренда-соседа, который может подвезти в школу. Парня, который, идя по коридору, может ее обнять и показать всем, что с ней встречается. Он больше не будет улыбаться ей из другого конца столовой, не будет заходить к ним домой после школы, не будет звонить по вечерам.

«Неужели я смогу с ним поговорить только через три месяца? – с ужасом подумала она. – Просто не верится, что я согласилась с такими условиями, что не буду с ним так долго общаться».

Она не ответила на вопрос Джоди о финансовом состоянии родителей.

– Пора идти, – произнесла та.

Дженни посмотрела на свое отражение в зеркале, висевшем на внутренней стороне двери комнаты, и стало страшно от того, что ее ждет в первый день в школе. Непонятно, понравится ли она, сочтут ли ее красивой или странной, проигнорируют или будут высмеивать.

– Ты отлично выглядишь, – заверила Джоди. – Самая настоящая Спринг.

А вот этого Дженни хотелось меньше всего на свете. Она предпочитала выглядеть, как член семьи Джонсон. Но еще раз взглянув в зеркало, в котором отражалась не только она сама, но и сестра, девушка поняла, что ошибки быть не может – она действительно член семьи Спринг.

– Я буду с тобой так долго, как смогу, – успокаивала ее Джоди. – Мы с тобой в разных классах. Каждый учитель даст тебе сопровождающую, чтобы ты не чувствовала себя одинокой, так что не придется быть одной.

Та кивнула. Чтобы им не ехать в автобусе в первый день, дочерей в школу отвезла миссис Спринг. Девочки вышли из машины, и она, как настоящая мать, сказала:

– Наберись мужества, дорогая. День будет длинным, но с каждым днем будет все проще.

Джоди поцеловала мать, а Дженни побыстрее выскочила из машины навстречу дальнейшим ждавшим ее в тот день мукам.

Здание школы было стандартным и незапоминающимся. Построенное из блоков строение было покрашено краской ванильного цвета. Пол выложен плиткой в черно-серую крапинку. Флуоресцентные лампы в коридорах и классах. Внутри здание было украшено различными художественными проектами, созданными руками учеников.

Дженни попыталась слиться с толпой, не привлекая лишнего внимания, как обычно ведут себя новенькие. Однако все знали, кто она такая: с одной стороны, это оказалось ужасным, а с другой – даже чем-то романтичным. Ее судьба привлекала и одновременно отталкивала окружавших учеников, словно им казалось, что история ее похищения может оказаться заразной.

«Меня здесь точно никто не будет игнорировать».

Было ощущение, что она одновременно наблюдает за двумя совершенно разными картинками: новые и незнакомые лица и при этом люди, которых должна была бы увидеть в своей старой школе. Перед мысленным взором проходили старые учителя, соседи, одноклассники и их родители.

Она знала, что в этот день мама должна была работать волонтером в больнице. Они носили медицинскую форму неприятного розоватого цвета, а мама всегда выходила на работу во всей красе. Дженни представляла, как в затихшем доме та собирается в больницу. «А что, если она не смогла выйти на работу? Что если сидит дома в состоянии полной прострации? Ох, мама! Пусть у тебя все будет хорошо!»

В расписании оказался новый предмет – хоровое пение. Вообще остальные были теми же, что и в старой школе, за исключением одного – в Коннектикуте был предмет под названием «серебряных дел мастер». Дженни не имела никаких художественных талантов, ей не давались ни украшения тортов, ни вышивание, но она всегда хотела научиться сама делать собственные украшения. Но теперь вместо этого будет хоровое пение. Ну и замечательно.

Девушка не умела петь. У нее был довольно слабый голосовой диапазон – всего четыре ноты. Обычно у женщин он шире. В старой школе тоже был хор, и дирижер периодически кричал альтам: «А ну-ка, выше!» Эта фраза относилась, главным образом, к Дженни, которая никак не могла заставить себя сделать это. Поэтому, несмотря на любовь к музыке и желание петь, она давно перестала посещать занятия.

Она знала, что хорошей певицы из нее не получится, поэтому решила не петь вместе со всеми. Тем не менее было приятно, что ей выдали черную папку со словами и она находилась в комнате с другими учениками, все внимание которых было приковано не к ней, а к дирижеру. Им была мисс Пи, которая оказалась очень веселой. Она постоянно «подкалывала» ребят, но делала это не зло, а по-доброму, не раня их человеческих чувств. Даже Дженни, которая вообще никого не знала, смеялась. Как же это было приятно! В Коннектикуте мальчики не ходили петь в хоре из-за боязни, что их засмеют, но в этой школе в хоре было много самых разных: спортсменов, ботанов и красавцев. Наверное, им нравилась мисс Пи.

Женщина вызвала из толпы одного ученика. Тот заметно нервничал, вышел и встал перед остальными. На парне был костюм, как ей показалось, с чужого плеча. Он был очень смущен.

– Привет всем! – закричала мисс Пи.

– Мисс Пи! – ответили все ученики хором.

– Даю новую жертву! Сегодня он у вас будет дирижером!

– Ура!

– Мистер Кларк, – продолжала мисс Пи, обращаясь к дирижеру-практиканту. – Добро пожаловать в страну, выходящую за обычные рамки.

Басы приняли бойцовские позы. Дженни почувствовала, что ей легче дышится. Эти ребята напомнили ей Рива – все были здоровые красавцы. Мисс Пи улыбнулась мистеру Кларку, который стоял, скованный страхом. Но ему удалось поднять руки, чтобы начать дирижировать.

«А я не могу поднять руки, чтобы обнять человека, – подумала девушка. – Мне надо начать тренироваться. Удачи, мистер Кларк!»

На этом уроке к Дженни приставили девушку-альта по имени Крисси – высокую, худую, чем-то напоминавшую Лиззи. Несмотря на то что девушка всю жизнь недолюбливала сестру Рива, ей снова страшно захотелось домой.

– Надо отметиться в листе посещаемости, – напомнила ей Крисси и показала пальцем на вывешенные списки учеников с подзаголовками «Сопрано», «Альты», «Теноры» и «Басы».

– Меня там нет, – прошептала Дженни в ответ. – Уже проверяла, когда вошла в зал.

– Нет, ты там точно есть. Мы переписали весь раздел альтов, чтобы тебя запихнуть. Мисс Пи сказала, что твоя фамилия должна обязательно стоять в списке в алфавитном порядке.

После окончания занятия Крисси подвела ее к списку альтов.

– Смотри, – сказала она, показывая пальцем. – Вот написано: Спринг, Джен.

«Боже мой, – подумала Дженни. – Я-то смотрела под фамилией Джонсон. Не пришло в голову смотреть на букву «С»».

Мимо прошли все восемьдесят участников хора, которые торопились на занятия. Все делали вид, что не обращают внимания на жертву похищения, хотя все прекрасно знали, кто она. Дженни видела, как ей улыбается мисс Пи, и чувствовала, что мистер Кларк хочет ее о чем-то спросить.

– У нас здесь до твоего появления было общее собрание, – сообщила Крисси.

Девушка оцепенела от этой новости.

– Собрание всех учеников, – продолжала та. – Их всего семьсот. Директор рассказал нам всю твою историю, чтобы мы не приставали к тебе с вопросами. Он сказал, что у тебя и без нас достаточно проблем, посоветовал не беспокоить без нужды. Сказал, чтобы мы не лезли не в свои дела. А еще, что каждый подросток задается вопросом, кто он и почему у него те родители, которые ему достались, и ты в большей степени, чем все остальные, должна задаваться этими вопросами.

Дженни чувствовала, словно ее может стошнить прямо на Крисси. Ничего себе! Вся школа в курсе ее личных проблем! Вот как они, оказывается, относятся к приватной жизни!

– А мои… – Она запнулась, потому что было сложно произнести эти слова, но потом продолжила: – Мои брат и сестра присутствовали?

Вот. Она назвала Стивена и Джоди братом и сестрой. Вслух.

«Забыла правда про Брайана и Брендана».

– Конечно, это же было общее собрание.

– И что-нибудь говорили?

– Нет. Молчали, как рыбы. – Крисси посмотрела на Дженни. Было видно, что она надеялась услышать от нее какие угодно подробности, явно хотелось посплетничать.

«Да я бы тоже с удовольствием посплетничала, – подумала девушка. – Поговорила бы по телефону с Сарой-Шарлоттой, оказалась бы на заднем сиденье автомобиля с Ривом…» – Ей стало так грустно, что хотелось расплакаться.

Она быстро вышла из зала, чтобы с ней не заговорила миссис Пи. Все учителя музыки – заботливые и расположенные люди. Но пока общаться совсем не хотелось.

– Давай сюда свое расписание, – потребовала Крисси и взяла из ее рук блокнот до того, как Дженни успела отреагировать на просьбу. – Сейчас у тебя английский у миссис Фэнн. Мне она нравится, зато твоя сестра ее ужасно не любит. Весь прошлый год она с ней пререкались. Твои родители часто приезжали в школу, чтобы оспорить оценки, которые ей ставила учительница, а также ее преподавательский стиль.

Удивительно, конечно, что семья Спринг жила полной жизнью в то время, когда сама Дженни и не подозревала о ее существовании. Родители спорили, дети ругались. Дженни осознала, что люди, среди которых она оказалась, были совершенно реальны. Фраза «весь прошлый год» означала прошлый учебный год, события, происходившие до того, как обнаружилась фотография на пакете молока. До того, как влюбилась в Рива. Тогда, когда Дженни Джонсон была маленькой девочкой, которая ничего не знала и ни о чем не подозревала.

«Добрые старые времена», – подумала она.

Когда ее передали из рук в руки миссис Фэнн, девушка сказала:

– Спасибо, Крисси.

«Надо вести себя вежливо, – напомнила она себе. – Мне придется здесь жить. Вместе с семьей Спринг. Придется окончить эту школу. С Крисси. С мисс Пи. С миссис Фэнн. Я не смогу уехать домой, меня не переведут. Вот так-то».

– И какая она из себя? – поинтересовалась Николь.

Джоди пожала плечами.

– Красивая, – произнесла Кэтлин. – Мне нравятся ее волосы. Они такие же, как и у тебя, только гораздо длиннее.

Да, вне всякого сомнения, Джен была дочерью своего отца. Глядя на сестру в школьном коридоре, Джоди видела их сходство. Копна непослушных рыжих кудрей очень напоминала волосы на бороде отца. Они и держались похоже, и задирали вверх подбородок. Девушку поразило это до глубины души.

Наверное, Джен была такой же красивой и заметной в трехлетнем возрасте. Возможно, она была недовольна тем, что ей, как среднему из троих детей, уделяли меньше внимания, и поэтому была готова принять от незнакомой женщины мороженое в подарок и согласиться прокатиться с ней в автомобиле.

– Расскажи, какая она, – попросила Кэтлин.

Раньше Джоди думала, что получит удовольствие от рассказов о своей сестре. Но все оказалось иначе. Жизнь в одной комнате с Джен была совсем не такой. Та оказалась совершенно незнакомой, хотела, чтобы ее звали Дженни, а не Джен и вообще никак не собиралась идти членам семьи навстречу. Они прожили вместе три дня, и Джоди от нее очень устала.

Джен не ела то, что ей давали. Не смотрела в глаза, не смеялась и не рассказывала никаких историй. Она просто находилась с ними в одном пространстве. Николь и Кэтлин были вне себя от восторга, потому что в семью их лучшей подруги вернулась похищенная сестра. Они надеялись, что им расскажут жуткую историю похищения и захватывающие подробности. Пока никто не знал никаких подробностей, даже самых обыденных.

– Ну, она рассказала чего-нибудь интересное? Что на самом деле произошло? – допытывались подруги.

Джоди покачала головой, в горле стоял ком.

«На самом деле, – думала она, – я сильно обижена. Я люблю свою семью. Мне кажется, что все мы – просто чудо. У меня красивый папа, которому нравится обниматься и шутить. У него классная борода. Папа обожает всех нас, всегда готов ехать поболеть за команду, в которой играют близнецы, топать ногами и снимать видео, которое потом никто не будет смотреть. Моя мама сильно устает, потому что слишком много работает, но ей это нравится. Она обожает своего мужа и детей. В перерыве между таймами матча продает хот-доги, потому что они с папой являются членами родительского комитета поддержки спорта. Мама ходит с нами на церковные службы, любит покупать мне одежду, потому что до недавнего времени я была единственной дочерью в семье. После работы очень устает, но все равно каждый вечер готовит нам настоящий домашний ужин. Ей нравится перед едой, взявшись за руки, произносить слова молитвы, ведь говорить ее за столом, на котором стоит доставленная курьером пицца, как-то не хочется… Я обожаю наш город. Я люблю нашу школу. Я без ума от моих друзей».

Джоди так хотелось показать свою жизнь сестре. Ей казалось, что той должно понравиться все происходящее вокруг. Джен должна быть в восторге от того, что является членом такой прекрасной и потрясающей семьи. Она думала, что после воссоединения та как минимум захлопает в ладоши, если не пустится в пляс. Или запоет. Но вместо этого Джен прижималась спиной к стенам и выставляла локти, когда ее хотели обнять.

Кроме того, Джоди в душе завидовала массе вещей, которые привезла с собой сестра. Было ощущение, что у этой девчонки есть все. Не просто одни часы, один шарфик, один жакет, одно ожерелье, а масса всего этого. Джонсоны оказались небедными людьми. У Джоди было чувство, что к ней в спальню переехало несколько отделов магазина одежды и аксессуаров.

– Все так плохо? – спросила Кэтлин.

– Она каждую ночь ложится в кровать, словно хочет от нас спрятаться.

– Что вы с ней делаете? – поинтересовалась Николь.

– Да ничего мы с ней не делаем! Мы все хотим, чтобы она стала частью семьи. И все стараемся, а вот она не старается.

Джоди была совершенно не рада, что ее мечты о сестре не сбываются. В еще большей степени она была недовольна, что не сбываются мечты родителей. Джен их просто не подпускала к себе.

– Она наверняка боится, – заметила Николь. – Я бы сама была дико испуганной, если бы потеряла отца и мать.

– Но она-то не потеряла их, – твердым голосом ответила Джоди. – Она, наоборот, вернула себе обоих родителей.

Тут Николь одновременно приподняла брови, плечи и руки.

– Ну, может, ей хочется быть с другими, – предположила она.

Кэтлин стукнула Николь тетрадкой по математике.

– Веди себя тактично, – произнесла она и, стараясь утешить подругу, добавила: – Твоя сестра со временем привыкнет.

– Со временем?! – с возмущением воскликнула та. – Мы ее двенадцать лет ждали! Еще столько же ждать, чтобы она привыкла?!

– Перестань, – примирительно произнесла Кэтлин. – Ведь она с вами всего четвертый день, верно?

Джоди кивнула.

– Я думаю, она привыкнет в течение года, – высказала предположение Николь.

«Ничего себе! Ждать целый год, пока Дженни превратится с Джен? Как мы это выдержим?»

– А когда ФБР приедет? – поинтересовалась подруга.

Джоди уже утомили вопросы.

– Может, на следующей неделе. А может, и никогда. Мои родители не разрешают им общаться с сестрой, пока она не приживется. Но пока это происходит такими темпами, что Ханна быстрее умрет от старости, чем ее начнут искать.

– Очень хочется поподробнее узнать о ней, – заметила Николь, потирая ладони в предвкушении.

Джоди почти позабыла о похитительнице, мысли о которой отошли на второй план после общения с пропавшей. Члены семьи Спринг не видели ни одной фотографии Ханны, которая увела их девочку из торгового центра. Той самой Ханны, которая своими действиями изменила их жизнь.

На самом деле посторонние люди иногда удивлялись порядкам, которые были заведены у них. Взрослые никогда не нанимали кого-либо, чтобы присмотреть за детьми из тех соображений, что посторонний человек не будет знать, что делать при появлении похитителей. Поэтому помогали дядя Пол или тетя Лауллен, или мама с папой никуда не уезжали и оставались дома. Даже сейчас, когда Джоди и Стивен выросли, миссис Спринг жаловалась, что у нее на все не хватает ни рук, ни времени.

VII

В Нью-Джерси жили совсем иначе, чем в ее настоящей семье. Тут никто никогда не ходил в музеи, не посещал антикварные салоны, не ходил в театр, не имел абонемент в консерваторию. Никто не сидел тихо за столом, читая газету. Более того, никто никогда не сидел тихо. В доме всегда был шум, который создавали дети или пришедшие в гости друзья семьи.

Во вторую субботу пребывания в новой семье к близнецам пришла куча друзей. Дженни думала, что миссис Спринг сойдет с ума от хаоса и неразберихи, но та только посмеялась и отправила толпу вниз в гостиную. Эти ребята периодически появлялись, требовали еды и питья, бросаясь во всех мячики, и, глядя на идущий за окном дождь, кричали с требованием, чтобы он поскорее превратился в снег и занятия в школе в понедельник отменили. К Стивену тоже пришли друзья: Марк и Дрю. Они были достаточно симпатичными, чтобы Дженни могла в кого-нибудь влюбиться, если бы голова не была занята совсем другими мыслями. Все устроились на полу в гостиной и играли на приставке Super Nintendo, которую подключили к телевизору в комнате.

Громко играла навязчивая игровая мелодия. Стивен, Марк и Дрю играли весь день, периодически валясь на пол с криками: «Я погиб, погиб!», когда персонажа игры убивали. Толпа, приехавшая к близнецам, ела в основном сладости: печенье с кусочками шоколада и лимонные вафли. Стивен с приятелями ели начос, заправку для которых делали сами из сыра, латука, томатов и оливок, и разогревали в микроволновой печи.

К Джоди пришла подруга Николь. Та решила поучаствовать в конкурсе на самый странный материал для платья, победитель которого должен был получить пятьсот долларов. Девушка попыталась сделать платье из деталей Lego своего младшего брата, но ничего хорошего не получилось. Тогда Николь нашла мамино мини-платье 1960-х годов и решила пришить к нему несколько маленьких моделей машинок. Дженни в жизни не видела ничего подобного.

Мистер Спринг периодически спускался в гараж, где менял масло или делал что-то еще с машинами. Миссис Спринг говорила по телефону, просматривая при этом женские журналы, решая кроссворды и записывая в записную книжку новые адреса друзей с рождественских поздравлений, перед тем как их выбросить.

На черно-белом экране телевизора на кухне был включен канал CNN, рассказывавший о политике, землетрясениях и федеральном финансировании арт-проектов. В квартире царили хаос и неразбериха.

Дженни сидела за кухонным столом с разложенными на нем тетрадями и учебниками – в планах было сделать домашнее задание. Девушка забилась в угол, в котором все видела и слышала, но никому не мешала. Было ощущение, что она попала в зоопарк. Но самое печальное, что после появления Николь главным экспонатом стала она сама. Подруга Джоди очень хотела узнать подробности похищения.

– А ты уже была в том торговом центре? – спросила она. – Ну, в том самом? В котором… сама знаешь.

Та покачала головой и сделала вид, что делает записи в тетради.

– Джен, я тебе уже нитку в иголку вдела, – не унималась Николь. – Начни пришивать этот ряд машинок на платье. За столом достаточно места, чтобы мы втроем работали. Я без вашей помощи не справляюсь.

Дженни никогда в жизни не держала в руках иголку с ниткой. В принципе, она представляла, что может зашить что-то порвавшееся. Ей просто не верилось, что первым заданием по этому предмету будет пришивание модели машинки к платью.

Это оказалось достаточно сложно. Надо было накрутить нитку вокруг оси колеса и через открытое окно. Чтобы машинка хорошо держалась, необходимо крепко пришить, по крайней мере, в двух местах. Дженни сконцентрировалась. Сначала она пришила машинку синего цвета, потом выбрала миниатюру «Скорой помощи» и добавила красный кабриолет.

– Примерь, – приказала Джоди, протягивая платье подруге.

Та надевала наряд уже три раза, но послушно снова напялила его на себя. Когда машинок было мало, оно смотрелось глупо, но, когда их стало больше, платье выглядело потрясающе.

– Мне нравится! – рассмеялась Дженни. – Похоже на доспехи. Ты прямо средневековый рыцарь на автобане.

– А когда тебя похитили, 195-й автобан уже построили? – спросила девушка. – Ведь тебя же вроде по нему увезли?

Несмотря на то что миссис Спринг была увлечена телефонными разговорами, кроссвордами, мелодией Nintendo, каналом CNN и адресной книжкой, она услышала этот вопрос.

– Николь, – предостерегающе сказала она.

– Да я просто спрашиваю.

– А ты просто платье примеряй. И если возникнет желание задать неуместный вопрос, то съешь печенье.

И тут начался новый акт пьесы или, если угодно, совершенно другое представление. Мистер Спринг выгнал из гостиной Стивена, Марка и Дрю, потому что хотел посмотреть спорт. Потом на минивэне приехал кто-то из друзей семьи и забрал всю команду приятелей близнецов. Миссис Спринг перестала говорить по телефону и начала готовить соус для спагетти. Она поджарила лук, фарш и кусочки сосисок. После свалила все это в две огромные банки с покупным соусом и, не обращая внимания на негодующие вопли близнецов, добавила туда замороженной брокколи.

– Перемешай, – приказала миссис Спринг. Дженни поднялась со стула, протянула руку (благо кухня была маленькой) и начала деревянной ложкой медленно размешивать содержимое сначала в одной, а потом в другой банке.

«Привыкну ли я когда-нибудь к этому сумасшедшему дому? – думала девушка. – К их стилю жизни? К этому бесконечному шуму?»

И тут Дженни Джонсон с ужасом поняла, что уже привыкла. И ей все это даже нравилось.

К членам семьи она все еще относилась с опаской и не испытывала особого желания участвовать в их жизни, но, по крайней мере, они уже казались не инопланетянами, а милыми людьми, которые толкались и варили спагетти чуть ли не тазами. Эти люди вполне могли бы вызывать у нее симпатию. Интересно, что бы подумала ее мама, если бы узнала, что дочери в этой семье весело?

– Николь, тебе надо было вышить платье пластиковыми лошадьми, – сказал Брендан. – Помнишь, как у тебя было двенадцать тысяч пони из набора?

– Перестань, – ответила она. – У меня было всего-то шесть штук.

Все рассмеялись. Миссис Спринг вышла и сделала громче звук на телевизоре, чтобы на фоне смеха на кухне можно было расслышать новости.

– Я раньше каталась на лошадях, – сообщила Дженни. Было ужасное ощущение, что, участвуя в разговоре этих людей, она вступает на опасную территорию и словно совершает прыжок с парашютом.

– На настоящих лошадях? – изумилась Джоди.

Сестра кивнула.

– Я три года брала уроки верховой езды, участвовала во многих соревнованиях, чтобы видеть, как ездят другие и развивать собственное мастерство. За это дают ленточку или маленький приз. У меня накопилась масса этих ленточек, но наездницей я была плохой. Третья лошадь, на которой я ездила, оказалась очень строптивой, так что интерес к верховой езде пропал.

Видимо, она сказала что-то не то. Все пялились на нее во все глаза.

– Ты же вроде говорила, что гимнастикой занималась и на флейте играла, – заметил Стивен.

Вид у него был рассерженный. Дженни не понимала, чем могла его задеть.

– Все девочки играли на флейте, – ответила девушка. – В шестом классе. А мальчики на барабанах или трубе.

– Как твои родители могли себе это позволить? – спросил Брендан.

– У нее богатые родители, – заметил Брайан.

– Они не ее родители, – сказал Стивен. – Перестаньте их так называть.

– Нет, они были моими родителями! Других не было.

– Здесь твои родители! – резко возразил брат, настойчиво тыкая пальцем на кухонный стол, словно вонзая в него нож. – Они здесь!

– Я не знала, что здесь кто-то есть, – пробубнила Дженни.

– Конечно, знала! – с гневом возразил Стивен. – Ты должна была знать! Ты должна была сказать этим замечательным, идеальным Джонсонам: «Слушайте, меня на самом деле зовут Джен Спринг, отвезите меня, пожалуйста, домой».

Он задел девушку за живое. Действительно, почему она тогда не спорила? Почему не сказала свое настоящее имя? Но если бы сказала, послушали бы ее Джонсоны?

– Я уже не помню, что тогда говорила. Это было очень давно.

Ей мучительно хотелось, чтобы в комнату вошли мистер или миссис Спринг и чтобы рядом не было навострившей ушки на макушке Николь.

– Тебе было три года. Ты уже могла говорить вполне нормальными предложениями. И уже тогда могла спорить и отстаивать свое мнение. Ты должна была понимать, кто ты. – Стивен четко выговаривал слова.

– Я все это понимаю, – спокойно произнесла она. – Как ты считаешь, я сама не задумывалась над тем, почему тогда не спорила с Ханной? Я не кричала и не пыталась убежать, просто поехала с ней в автомобиле, потому что это было весело. Ты считаешь, что мне самой легко со всем этим жить?

Брендан единственный раз в своей жизни решил выступить миротворцем и всех примирить.

– Джен, ты в этом не виновата, – сказал он. – Во всем виноваты эти ужасные люди. Эти Джонсоны. Ты, наверное, много раз говорила им, кто ты. Может, они тебе с три короба наврали. Может, они тебя пытали, просто ты ничего не помнишь.

Тут Дженни не выдержала и вскочила со стула – модели машинок попадали на пол. Наполненный колой стакан Джоди упал, залив содержимым только что сшитое платье Николь.

– Заткнись! – закричала она. – Они совсем не ужасные люди! Они не знали, что произошло! Если бы они знали, то повели бы себя по-другому! Они замечательные люди! Я их люблю! Они – мои родители.

VIII

Кабинет английского языка в этой школе отличался по форме от того, что был в школе в Коннектикуте. Свет из окна падал по-другому. А тест… тест был обычным тестом по английскому языку. Одна страничка с тридцатью короткими вопросами.

Вчера вечером Дженни делала домашнюю работу и готовилась к тесту. Более того, делала это так тщательно, как еще никогда в жизни. В противном случае пришлось бы принимать участие в жизни семьи Спринг.

И сегодня уже в самом начале возникла проблема, которую девушка совсем не ожидала.

Фамилия, имя: ____________

Это был ее одиннадцатый день пребывания в Нью-Джерси и шестой в школе. И первый тест.

«Так кто же его пишет? – думала она. – Кто должен его сдать? На этот вопрос есть только один ответ…»

Фамилия, имя: ____________

Семья Спринг может утверждать, что Дженни Джонсон и Джен Спринг – это одна и та же девочка. Но сама обладательница имени придерживалась иного мнения. Это были две совершенно разные личности, существование и жизненный опыт которых не пересекались за последние двенадцать лет.

Она с силой сдавила пальцами карандаш и нацарапала букву «Д».

«В любом случае все начинается на «Д». Это единственное, в чем я совершенно уверена. Только в одной заглавной букве».

Девушка закрыла глаза. Желтые грани карандаша давили на мягкие подушечки пальцев. Она посмотрела на лист перед собой, быстро ответила на все тридцать вопросов, выполнив тест быстрее остальных. После этого Дженни посмотрела на внимательно наблюдавшую за ней миссис Фэнн и почувствовала, что все глаза смотрят на нее и внутрь нее, словно одноклассница была предметом общественной собственности, имея право знать все ответы.

Ответ был только один: Дженни и семья, которую она любила, договорились, каким этот ответ будет. Причин было много, одной из важнейших – то, что не надо заставлять страдать маму и папу, не надо больше заставлять их думать о том, что сделала Ханна. Она теперь не могла быть Дженни Джонсон. И сегодня необходимо это признать. Аккуратным и красивым почерком девушка вывела: «Джен Спринг».

Один за другим ученики сдавали работы. Пятно солнечного света сдвинулось дальше от карандаша. Миссис Фэнн встала и уже готовилась произнести слова: «Сдавайте задания». Девушка жирно зачеркнула «Джен Спринг» и написала «Дженни Джонсон».

Игры баскетбольных команд учеников средних классов не собирают толпы зрителей. В зале было еще девять родителей игроков и шесть родителей чирлидеров. Несколько маленьких детей лазали по трибунам, некоторые ныли от тоски, умоляя отвести их домой. Одна из матерей принесла коробку печенья, которое раскидывала, словно фрисби, детям, которых надо отвлечь. Большая часть падала под трибуны, где их подбирали двое орущих сорванцов.

Десятиклассница Дженни уже забыла, насколько смешны игры шести- и семиклассников. Два раза зрители начинали кричать, когда кто-то из игроков терял ориентацию и пытался забросить мяч в корзину собственной команды. Оба раза тренеры криками и жестами смогли остановить ребят и направить их в нужном направлении. Одним из этих «забывшихся» игроков оказывался Брайан. Брендан играл отлично и был на площадке бо́льшую часть игры. Брайан же играл из рук вон плохо и основное время сидел на скамейке. Члены семьи Спринг смотрели на него с сожалением. Близнецы раньше во всем имели одинаковые способности и добивались сравнимых результатов.

Брендан заработал своей команде двадцать одно очко. Он радостно хлопал по спине остальных, громко смеялся, но при этом старался вести себя так, будто ему все равно и успех его особо не трогает.

Брайан был на площадке последние полторы минуты игры. Ноги у него заплетались, словно ему физически мешали чувства смущения, зависти и разочарования.

«Я – близнец, – подумала Дженни. – Джен и Дженни. Иногда становлюсь плохим близнецом и сама с трудом понимаю, за какую команду играю».

Во время перерыва она взяла у миссис Спринг три монеты, чтобы купить воды из стоящего в коридоре автомата. За напитками они пошли втроем вместе с Джоди и Стивеном, которые дали возможность сестре первой купить себе газировки. Джоди выбрала Sprite и вынув банку из лотка, спросила:

– Как проходит твой день, Джен?

«Будь хорошим близнецом», – напомнила себе та и ответила: – Нормально.

Стивен закинул свои монеты в автомат и ударил кулаком по кнопке.

– А как твой? – быстро спросила Дженни.

– Отлично. Получила девяносто два очка по японскому.

Девушка с изумлением уставилась на сестру.

– По японскому?

– Да, всего одиннадцать человек учат японский уже третий год. Все остальные бросили. Это очень сложный язык. Мы же презираем тех, кто учит простые языки, например французский или испанский.

– Ты учишь японский? – повторила Дженни. Ее поразило это известие. Такого от Джоди она совсем не ожидала.

– Если бы ты иногда смотрела, какую домашнюю работу она делает, когда вы находитесь в одной комнате, могла бы это заметить, – холодно произнес Стивен.

«Ненавижу тебя, – подумала Дженни, взяла свою запотевшую банку колы и отправилась назад в зал. – Ты совсем не понимаешь, как мне все это сложно дается».

Но хороший близнец внутри подумал: «Ему тоже непросто».

Девушка залезла на трибуну и снова села рядом с миссис Спринг. Братец не говорил ей гадостей в присутствии матери.

«Мы оба стараемся не ранить чувства наших матерей».

В ее сумочке были фотографии. Она могла бы открыть ее и посмотреть на до боли знакомые фото своих родителей из Коннектикута. Но и она не хотела обидеть мистера и миссис Спринг.

«А как же чувства моих мамы и папы?»

Поэтому она не открыла сумочку, а прикоснулась сквозь тонкую кожу до стопки фотографий и долго держала на ней палец.

«Разве нормальный и приличный человек может менять одну семью на другую, словно пару обуви, из которой вырос? – размышляла Дженни. – Это ужасно, что я сделала подобное в возрасте трех лет. И ужасно, когда я сделала это сейчас, в пятнадцать. Наверное, из таких людей, как я, вырастают массовые убийцы. Снайперы, которые расстреливают людей, стоя на балконе. Те, кто какой-нибудь гадостью отравляет водопровод… Все в этой семье, за исключением Стивена, – нормальные и приятные люди, но единственное, чего я хочу, – это сделать им больно. Почему так происходит? Это отголоски нытья трехлетнего ребенка, который бросил их двенадцать лет назад, или обдуманное поведение, борьба за то, что я считаю правильным?»

«Я должна с ними поговорить, – думала она. – Но не имею права. А мне так хочется…»

Джоди переживала за близнецов. По выражениям их лиц она видела, что ребята не знают, как себя вести в ситуации, когда показали такие разные способности в баскетболе. Как им быть? Начать спорить друг с другом? Разделиться и перестать быть единым целым? Или просто проигнорировать происходящее? Может, Брайану стоит уйти из команды и впервые в жизни оставить Брендана победителем? Джоди уже имела опыт жизни в одной комнате с человеком, который не хочет находиться с ней в одном пространстве, поэтому не завидовала близнецам.

«А смогут ли они в будущем разойтись, перестать быть одним целым? – думала Джоди. – Может, мне стоит поговорить на эту тему с Дженни, чтобы при обсуждении проблем близнецов попытаться решить проблемы, стоящие между двумя сестрами?»

Она нервничала и боялась завести разговор с девушкой, которая все воспринимала в штыки. Тем более только что Стивен не улучшил, а ухудшил ситуацию во время беседы о японском языке.

– Брайан наверняка чувствует себя просто ужасно, – сказала Джоди сестре.

– И я бы на его месте чувствовала омерзительно, – согласилась Дженни.

Сестры смотрели, как младший брат бездарно играл на площадке, в то время как торжествующий Брендан последние тридцать секунд матча сидел на скамейке. Тренер был уверен, что команда выиграет, поэтому мог себе позволить под самый конец вывести на площадку самых слабых участников. Например, таких, как близнец самого лучшего игрока.

– Ты играешь в баскетбол, Джен? – спросил отец.

– Нет. Я не очень люблю игры в зале. Но папа тренировал футбольную команду. Он обожает футбол. Мы ходили на все игры его команды.

Задавший вопрос мужчина потерял желание поддерживать разговор.

«Да что с ней такое? – подумала Джоди. – Почему она ведет себя так подло и жестоко?»

После окончания игры девушка направилась в сторону машины, позабыв, что надо подождать, пока близнецы примут душ и переоденутся. Джоди подумала, что ее сестра, наверное, вообще позабыла, что у нее есть братья-близнецы.

– Что ты собираешься с ней делать, пап? – спросила она отца.

Дженни стояла в дальнем конце коридора, повернувшись к ним спиной, в ожидании остальных, но не поворачивалась, чтобы посмотреть, где все.

– Мы должны признать, что на это уйдет много времени, – ответил отец.

– Не форсируй события, – посоветовала мама. Она посмотрела на дочь с такой нежностью и болью одновременно, что Джоди захотелось избить Дженни, чтобы заставить ее обнять родителей.

Мистер Спринг пошел в сторону Дженни. Как только он подошел близко, Джоди поразилась, насколько они похожи: одинаковые волосы, наклон головы, поза. Было совершенно очевидно, что Джен – дочь своего отца. Понимала ли это она сама? Видела сходство? Заметили бы это сходство ее родители из Коннектикута, если бы увидели их вместе?

Джоди смотрела, как они разговаривают, и надеялась, что Джен ведет себя вежливо и говорит что-то приятное.

«Отнесись к отцу по-доброму», – думала она, наблюдая за этой картиной.

Члены баскетбольной команды выскочили из раздевалки так быстро, словно провели в душе не более секунды. Как только Брендан подошел к Джоди, она поняла, что тот вообще не принимал душ. При этом осознавала, что в семье сестры никто наверняка не позволит себе не помыться после спорта.

Команда близнецов выиграла, Брендан блистал на площадке, поэтому это событие надо было отметить.

– Пицца? – прокричал тренер. – Все идут? Тогда встречаемся там!

Дети прокричали «Да!», родители – «Может быть».

Брендан-победитель в толпе членов команды подпрыгивал на месте от возбуждения и кричал. Он не думал о своей семье в целом и о Дженни в частности.

Брайан же стоял в стороне от всех.

– Ну что, – спросил он сестру, – тебе понравилась игра?

Та улыбнулась.

– Хотелось бы, чтобы ты в ней более активно участвовал, – ответила девушка, и все родственники расслабились.

– Да, игра у меня не шла, – признался Брайан. – Правильно, что тренер редко выпускал меня на площадку.

– Ну, может, у него есть любимчики, – предположила Джоди, давая Брайану возможность выйти из ситуации так, чтобы не ранить свое самолюбие.

– Дело не в этом, – ответил он и с тоской посмотрел на брата. – Я действительно плохо играю.

Дженни положила руку на его плечо, чтобы поддержать. Это было первое инициированное ей самой прикосновение к кому-либо из новых родственников. Родители были правы – не надо форсировать события. Они должны были дать девушке столько времени на адаптацию, сколько ей было нужно.

Двенадцать лет – это все-таки не один день. Было бы глупо предполагать, что влияние Джонсонов исчезнет в течение месяца.

– Ты какую пиццу любишь, Джен? – спросила мама. – Мы обычно берем две супербольшие, и чтобы начинки на каждом кусочке были разными. Чаще всего берем половинку просто с сыром, половинку с пепперони, половинку с гамбургером, а последнюю – микс всякой всячины. Но ты можешь выбрать ту, которая тебе больше нравится.

– Мы не едим пиццу, – ответила девушка. – Мама не доверяет фастфуду.

«С каким удовольствием я бы тебя саму сейчас засунула в печь для выпекания пиццы, чтобы немного спесь сбить», – подумала Джоди.

Дженни и сама знала, что бы сказала бы настоящая мать, если бы сейчас все увидела. «Неужели я воспитала тебя так, чтобы ты поступала подобным образом? Я верю в хорошие манеры! Я считаю, что с людьми надо быть вежливым! Надо думать, перед тем как говоришь. Что с тобой? Думаешь, что я горжусь тобой и твоим поведением? Совершенно нет. Так что давай исправляйся».

Прошлой зимой, когда Дженни узнала собственную историю, она решила никому ни о чем не рассказывать. Решила, что будет оставаться Дженни Джонсон. Но долго жить во лжи не получилось – она обо всем рассказала. Поэтому сейчас придется забыть о Дженни Джонсон, чтобы душой и сердцем стать Джен Спринг.

Но подобное существование тоже было ложью. Каждая клеточка тела противилась этому. Каждый раз, когда она делала что-нибудь хорошее, например шла навстречу Брайану, после этого делала два шага назад, заявляя, что ее настоящая семья живет не в Нью-Джерси, что эта семья более правильно питается и что ее настоящим отцом является человек в Коннектикуте.

Но семья Спринг не виновата в том, что случилось. Ее увезла Ханна.

День наконец-то подошел к концу, и в доме выключили свет. Дженни накрылась с головой одеялом в комнате с совершенно незнакомым человеком, уткнулась лицом в подушку, которая и пахла не так, как пахнет домашняя, и была не такой мягкой, после чего горько и беззвучно расплакалась.

Когда она проснулась, ее лицо было мокрым от слез. На часах – половина двенадцатого ночи. Дженни накинула на себя халат и вышла в коридор.

Мистер и миссис Спринг сидели на кухне и пили что-то горячее из кружек.

– Привет, дорогуша, – сказал мистер Спринг.

Девушка попыталась улыбнуться, но не смогла.

– Вы разрешите мне поговорить с мамой? – спросила она и снова горько расплакалась.

– Ох, дорогая, – ответила миссис Спринг, – ты же здесь не в тюрьме. Я понимаю, что у тебя в жизни происходят большие изменения, и вижу, что тебе от этого страшно. Конечно, можешь позвонить миссис Джонсон.

Дженни набрала домашний номер. В трубке раздался недовольный голос мамы, которая к тому времени, наверное, уже легла в кровать.

– Мам? Мамочка? – произнесла девушка и снова расплакалась.

– Дорогая, – произнесла женщина, едва сдерживая слезы.

– Мама! – повторила Дженни. Больше ничего не удалось произнести. Она знала, что не может сказать, что хочет вернуться домой, по крайней мере, вслух при мистере и миссис Спринг. Ей искренне не хотелось ранить чувства старых-новых родителей.

Но мама всегда все понимала без слов.

– Тебе тяжело, дорогая. И нам с папой очень трудно. Я рада, что ты позвонила. Так приятно слышать твой голос.

– Да я ничего не сказала, – ответила девушка. – Только слово «мама».

– Это мое любимое.

Дженни была в ситуации, когда не могла особо говорить, мать это поняла и сама заговорила. Она рассказала, как у нее прошел день, как она ходила на свою обычную волонтерскую работу и как ей не без труда удалось пережить этот день. Рассказала, что заходил Рив, чтобы взять кусок пирога, как они странно себя при этом чувствовали, что парень хотел позвонить Дженни, но не стал нарушать уговор, согласно которому девушка должна была сама научиться плавать, после того как ее бросили в воду.

– Что значит эта фраза? – спросила она. Показалось, что выражение передает следующий смысл: толпа людей стоит и смотрит, как кто-то тонет.

– У тебя теперь новая семья, – объяснила мама. – И я знаю, что тебе приходится привыкать к массе новых для тебя вещей.

Дженни могла бы долго рассказывать, к чему ей приходится привыкать, но не стала этого делать в присутствии мистера и миссис Спринг.

– Это непростой труд, дорогая. Не только для тебя, но и для нас. Я не могу приехать за тобой и забрать. Папа не должен похищать тебя, чтобы потом уехать жить в Мексику. Твоя работа – узнать новую семью, хорошо учиться и понять, как тебе быть Джен Спринг.

– Но я этого не хочу, – выдавила Дженни. Она представила, как ее похищают, и на душе стало тревожно. Сделают ли они это, если попросить? Или оставят ее здесь, в компании совершенно незнакомых людей?

Но потом поняла, что родители не будут похищать ее, не приедут. И они не являются ее биологическими родителями. Они полностью отдали ее другой семье.

– Я люблю тебя, мама, – произнесла она.

Не смогла удержаться, хотя понимала, что ранит этими словами чувства мистера и миссис Спринг. Может, она сможет добиться каких-нибудь послаблений? Может, она сможет проводить какие-то выходные в Коннектикуте, наподобие того как дети разведенных родителей проводят время с отцом и матерью по очереди?

– Джен, – произнес мистер Спринг, – я могу поговорить с миссис Джонсон?

Ей не очень хотелось передавать трубку. А вдруг тот скажет матери, что больше не позволит никаких контактов?

– Дженни, мы не враги, – уверил ее мужчина таким грустным голосом, что девушка сразу вспомнила… своего отца.

И отдала трубку.

Он заговорил сдержанным тоном: сказал, что у Дженни все хорошо, но ни для кого не было секретом то, что привыкать к новой жизни та будет небыстро, что ранее все договорились об отсутствии всяческих контактов, до того как девушка полностью не ассимилируется в семье, но этот план, видимо, нереален.

– Мне кажется, ей нужно каждый день с вами общаться, и потом постепенно можем уменьшать частоту ваших разговоров, – предложил мистер Спринг.

Дженни ликовала. Теперь у нее будет возможность выходить с родителями на связь. Когда ей будет совсем невмоготу, можно позвонить в Коннектикут и услышать дорогие сердцу голоса.

Мистер Спринг вернул ей трубку.

– Дорогая, – услышала она голос матери, – это замечательные новости. Мне кажется, что он чудесный отец. Он и его жена любят тебя, так что можно считать их членами нашей общей команды. Они готовы пойти на компромисс. Поэтому и ты иди им навстречу. Хорошо?

– Хорошо.

Потом она коротко поговорила с папой. Все, что она узнала, была новость о грядущей сдаче налоговых деклараций и у него будет очень много работы.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

– И я тебя люблю, папа.

Дженни совершенно позабыла, что с ней в одной комнате находится еще один отец. Когда она с нежностью повесила трубку, то заметила, что ее папа из Нью-Джерси сжимает свою кружку так крепко, что еще чуть-чуть и сломает. Она даже не знала, что сказать, но чувствовала, что на душе стало гораздо лучше, появились силы встретить то, что готовит завтрашний день. Она даже смогла улыбнуться людям, с которыми была связана кровными узами.

– Спокойной ночи, – сказала она, и добавила: – Спасибо.

Отец постарался улыбнуться, но попытка оказалась безуспешной.

– Спокойной ночи, – выдавила из себя мать, изобразив на лице что-то среднее между улыбкой и выражением, когда человек готов заплакать.

«Они – хорошие люди, – подумала Дженни. – Они – мои родители. Они играют в моей команде. Если очень постараться, получится их полюбить».

В смятении она вошла в темную спальню, легла в кровать и накрылась одеялом, но долго не могла уснуть. Зато потом ей приснился кошмар, что в ее сердце недостаточно любви. Ведь ту, что она может дать этим родителям, придется отнять от той, которую она чувствует к своей семье в Коннектикуте.

IX

Школьный день закончился.

Дженни пришла в библиотеку. Здесь был другой библиотекарь, не старый-добрый мистер Ямпольский, как в настоящей школе. Этот больше похож на тюремщика, присматривающего за книгами, а не на веселого мистера хранителя, который всегда рад был поделиться знаниями.

Ей были нужны книги. Джоди спала с включенным светом, поэтому девушка при желании могла читать всю ночь и таким образом избежать кошмарных снов. Последнее время ей снилось, что она падает: висит на скале, которая начинает рушиться и летит в бездонную пропасть – беспросветно темную, скользкую и жуткую. Она просыпалась вся в поту в крохотной комнате всего в полутора метрах от сестры, которая не была в восторге от нее.

«Веди себя вежливо и прилично», – напоминала себе Дженни ежедневно каждый раз, когда ей приходилось быть в обществе членов своей семьи. Далеко не всегда это получалось. В большинстве случаев все шло наперекосяк.

Вопрос телефонных звонков оказался не самым простым. Семье Спринг частые звонки в другой штат были не по карману. Настоящие родители Дженни дали ей номер кредитной карты, которой она могла оплачивать звонки. Девушка могла в любой момент снять на кухне телефонную трубку, ввести номер карты и сделать звонок. Трудность была в том, что нельзя было поговорить так, чтобы никто не слышал. В условиях жизни семьи Спринг это было просто невозможно. Второй телефон стоял в спальне взрослых, куда Дженни заходить не осмеливалась. Она практически никогда не была одна. Родители возвращались с работы к вечеру, а до этого девушка находилась под присмотром Стивена или Джоди, которые повсюду ее сопровождали и держали за закрытыми дверьми. Если они считали, что Дженни кто-то украдет, она хотела бы знать, кто, по их мнению, может это сделать.

У Джоди были периодические вспышки гнева, которые появлялись так же быстро, как и исчезали. Дженни ей завидовала, считая хорошей чертой характера умение выпустить пар и выплеснуть гнев, чтобы потом его позабыть.

Устав от любовных романов и детективов, она нашла в библиотеке полку с брошюрами о разных колледжах и взяла их домой, чтобы ознакомиться подробнее. Раньше у нее никогда не возникало желания уехать из дома на учебу. Девушка с опаской относилась к огромным зданиям студенческих общежитий, в которых обитало так много незнакомых студентов. Но сейчас она начала мечтать о колледже, потому что там не было родителей, не надо будет разрываться между преданностью любивших ее родителей в Коннектикуте и родителей в Нью-Джерси, в наличие которых ей до сих пор было сложно поверить. В колледже не было ни братьев, ни сестер. Если тебе не нравился студент, с которым ты делишь комнату, всегда можно переехать.

Но дни шли один за другим, и постепенно то, что казалось совершенно инородным, превратилось в будничное.

Миссис Спринг была дамой, которая всегда была недовольна своей прической, поэтому постоянно меняла парикмахеров.

– Парикмахеры ее ненавидят, – объяснила Джоди. – Она оставляет минимальные чаевые, а потом переходит к другой парикмахерше, чтобы та сделала точно такую же стрижку. Мама никогда не ходит второй раз к одному и тому же парикмахеру.

– Вариантов у меня становится все меньше и меньше, – призналась женщина. – Скоро, чтобы подстричься, придется выезжать в другой штат.

– А когда вы в последний раз стриглись? – поинтересовалась Дженни.

Мама из Коннектикута была суперэлегантной, у нее были идеальные прически, волосинка лежала к волосинке. А вот волосы миссис Спринг были в таком плачевном состоянии, что Дженни ее даже пожалела.

– Недель восемь назад, – ответила та. – Или десять. Или двадцать.

– Двадцать?! – усмехнулась Дженни. – Это же четыре или пять месяцев.

Ее мать ходила к парикмахеру каждые шесть недель.

– Это дает мне возможность понять способности парикмахера решать катастрофические ситуации.

Парикмахерская, где они были, называлась «Ножницы» – на стене здания, в котором она располагалась, висели огромные, покрашенные серебрянкой деревянные ножницы, ярко блестевшие на солнце. Салон ничем не отличался от всех остальных, в которых бывала Дженни. Все тот же сладковатый воздух с запахом духов и шампуня. Точно такой же ряд женщин с мокрыми волосами и без косметики на лице, все так же с предвкушением собственной будущей красы смотрящие в собственные отражения в огромных зеркалах. Даже парикмахеры были довольно стандартными: две худые девушки, одна плотная дама, с крашенными в невообразимо белый цвет волосами, пахнувшая сигаретным дымом после перекура, а также один молодой человек по имени Майкл.

Пока они ждали, девушка полистала Cosmopolitan. В отличие от кабинетов врачей, где выбор журналов ограничивался National Geographic или чем-нибудь про спорт, в парикмахерской лежали женские. Вместе с сестрой они внимательно изучили фотографию девушки на обложке, дивясь тому, как модель умудрились засунуть в узкое и странное платье золотого цвета.

– Трое? Всем подровнять? – скучающим тоном спросила дородная женщина-парикмахер. – У меня записаны два человека, но могу и третьего запихнуть.

«Может, мне подстричься? – подумала девушка, потрогав копну своих волос. – Так я буду больше похожа на Джен и меньше на Дженни».

– Давайте, – произнесла она. – Подстригите меня, как… – она чувствовала, что ей приходится силой заставлять себя договорить фразу, – как мою сестру.

– Нет! – громко запротестовала Джоди, вскочив с места и встав между ней и парикмахером, словно последняя была вооружена и опасна. – Тебе такая стрижка не пойдет, на тебе она будет смотреться просто ужасно! Тем более у тебя такие замечательные волосы! – девушка переключила свое внимание на женщину. – Ни в коем случае, даже волоска на ее голове не трогайте, – потом снова повернулась к сестре. – Я стригусь коротко, потому что у меня не такие густые и хорошие волосы. А тебе свои надо демонстрировать, как модели декольте.

И они рассмеялись.

Как настоящие сестры.

Миссис Спринг и Джоди увели в соседнюю комнату, чтобы помыть им головы. Дженни осталась рассматривать журнал.

«Все идет своим чередом, – подумала она. – Все говорили, что это вопрос времени. Только времени и ничего больше. Пройдут дни, и я превращусь в Джен Спринг».

Она посмотрела на часы. Удивительно, как неумолимое движение стрелок вокруг своей оси на циферблате в состоянии изменить ее семью, имя и мысли.

«Я могу помочь этому процессу, – подумала она. – Могу свернуть на эту дорогу и стать членом семьи Спринг. А могу этого и не делать».

– Ты не умеешь играть? – спросила Джоди с таким удивлением, словно Дженни заявила, что не умеет говорить по-английски. – Я научу. Тебе обязательно понравится. Мы все на эту игру подсели.

С этими словами девушка передала ей джойстик. Дженни играла во многие видеоигры, но вот в Super Mario еще ни разу. Вместе со Стивеном и Джоди она сидела на диване напротив телевизора.

Постепенно она научилась управлять Марио так, чтобы персонаж высоко прыгал, летал и плавал. Девушка попыталась выйти на те уровни, на которых играли Стивен и Джоди, но пока это оказалось нереально, потому что у тех было гораздо больше опыта. Когда джойстик был в руках Стивена, тот сидел совершенно без движения. Двигались только его пальцы, а глаза были прикованы к экрану. Когда играла Джоди, она вела себя совершенно по-другому: сидела на краешке дивана, движения ее тела выше пояса напоминали движения балерины – ноги оставались совершенно неподвижными, а руки летали. Когда Марио катился по горке вниз, Джоди пригибалась, делала корпусом движения влево и вправо, заставляя игрового персонажа перепрыгивать через потоки кипящей лавы. Наблюдать за ней во время игры оказалось настоящим наслаждением. Сестра была совершенно естественна в игре и во сне, во время которого размахивала руками и корчила рожи.

Через некоторое время Джоди дошла до уровня «Ванильного зала», где Марио должен был прятаться под навесами, чтобы избежать ударов синих врагов, похожих на кляксы. Когда она практически прошла этот уровень, синие враги начали лететь на нее со всех сторон.

– О, нет! – воскликнула та, пытаясь убежать от противников. – Меня убьют! Это безнадежно! Нет, ну смотри, что происходит!

Конечно, персонажа убили, заиграла электронная музыка заставки. Джоди рассмеялась.

– Было похоже на вопли пилота времен Второй мировой войны: «О, нет! Меня сбили!»

– Сколько жизней у тебя осталось? – поинтересовался Стивен.

– Всего одна.

– Ха! А у меня две!

Дженни внимательно следила за игрой брата и сестры, пытаясь запомнить, как они проходят препятствия. В голове звучала мелодия Nintendo, которая «прилипала» так же, как мелодия из какой-нибудь ТV-викторины.

– Давайте чего-нибудь съедим, – предложил Стивен.

Но девушка была настолько захвачена игрой, что ей не хотелось ставить паузу.

Джоди рассмеялась.

– Слышно, как у тебя в животе урчит, – сказала она. – Надо точно сделать паузу и перекусить. Затягивает, да? Хочется играть и не останавливаться.

– А потом осознаешь, что проиграл весь день, – заметил Стивен.

– Только не говори маме с папой, что мы играли два часа, – предупредила сестра, направляясь вслед за братом на кухню. – И ни в коем случае не упоминай, что тебя пятьдесят раз убили. Они считают, что именно смерть в игре делает нас бесчувственными извращенцами. Из-за этого могут даже Nintendo отнять.

Стивен и Джоди обсудил варианты того, что съесть. И в конце концов решили поставить тарелку с печеньем под нагреватель, чтобы кусочки шоколада в нем расплавились.

«Здорово придумали, – подумала Дженни, поднялась с места и пошла за ними на кухню, – папе бы такая идея понравилась».

Папа.

На улице словно потемнело. Ей было весело, и она позабыла про родителей.

Девушка получала удовольствие от того, что находилась в доме со своим братом и сестрой. За все это время она ни разу не вспомнила о маме и папе.

«Они уходят в прошлое, забываются и вскоре превратятся в тени, в людей, о существовании которых я вспоминаю только тогда, когда мне грустно или плохо».

Нет!

Я этого не хочу!

Я сказала, что попробую, но я не желаю, чтобы все этим закончилось!

– Печенье готово! – прокричал Стивен.

– Я не буду, – ответила Дженни. Она почувствовала, что напрягается, словно готовясь к войне.

– Нет, будешь, – произнесла Джоди, возвращаясь в гостиную. – Я уже тебе молоко налила.

– У меня аллергия на молоко, – ответила девушка. – Я тебе это много раз говорила.

«Успокойся, – думала она. – Не нарывайся. Не устраивай скандала».

– Да? – сказала Джоди. – Ну, может, еще раз расскажешь? Мы, члены семьи Спринг, плохо запоминаем. Расскажи нам, как прекрасно тебе жилось у Джонсонов. О том, что ты никогда не ела пиццу, что занималась конным спортом и тебе нужны еще одни, тридцатые, часы.

Дженни зашла на кухню. Если поругаться, это как-то компенсирует тот факт, что она временно позабыла о родителях в Коннектикуте. Девушка уже не понимала, сторону какой из двух семей надо занять. Она колебалась, раскачиваясь, словно повешенный на ветке дерева. Потом открыла дверцу холодильника, чтобы посмотреть, что там есть.

– Не устраивает наш выбор? – ехидно заметила Джоди. – Хотела бы оказаться на кухне, где выбор немного получше? Ведь только в Коннектикуте люди делают все правильно.

– Да! – резко ответила Дженни.

Стивен поднял тарелку с печеньями между их разгоряченными лицами, и обе девушки почувствовали запах горячего шоколада.

– Заканчивайте. Папа сказал, чтобы мы не ругались и жили дружно.

– Она даже не пытается идти нам навстречу, – ответила Джоди.

– Почему? Пару часов все было совершенно нормально. Но может, больше она просто не в состоянии.

Дженни фыркнула.

– Не отказывайся, – уговаривал Стивен, поднеся тарелку ближе к ее носу. – Съешь. Приготовлено по секретному рецепту твоего старшего брата.

«Если бы я выросла в этой семье, наверное, я бы его любила. Он был бы моим старшим братом, к которому я бы обращалась за советом в тяжелой ситуации. Наверняка я бы считала его классным парнем, и все мои подружки мечтали бы пойти с ним на свидание».

Она прислонилась к огромному белому холодильнику, в душе мечтая, чтобы в этот момент вместо него был Рив, мама или папа. Кто угодно, только не те, что находятся в этом доме.

Сестра подняла стул и бросила его.

Дженни отскочила, хотя стул в нее никак не мог попасть.

– Я тебя ненавижу! – заорала Джоди, сверкая разъяренными глазами. Она выхватила тарелку из рук брата и бросила ее в стену. Кусочки шоколадного печенья разлетелись по всей кухне. – Ты из наших рук даже печенье не соизволишь взять! Ты принесла этой семье только горе и страдания! С тех пор как тебе было три года! – Джоди заплакала. – А я-то думала, что с тобой будет весело. Я всегда хотела, чтобы у меня была сестра. Нас даже назвали похожими именами, чтобы мы были парой: Джен и Джоди. – Она вытерла слезы и снова принялась орать: – Я думала, мы с тобой будем обмениваться одеждой, смеяться и рассказывать друг другу истории! Но тебе больше нравится лежать в темноте, как бездушное полено, или читать книжку! Ты не желаешь со мной общаться! И подписываешь контрольные работы и тесты другими именем и фамилией, только и делаешь, что звонишь этим другим людям!

Джоди была права, Дженни понимала, но не хотела в этом признаться вслух.

– Они совсем не «другие люди»! Они – мои родители!

Стивен встал между ними, чтобы прекратить перебранку.

– Ты, Дженни, своим поведением нашу маму как ножом режешь! Ты даже не пытаешься стать частью семьи! – кричала Джоди. – Я тебя ненавижу! Ты мерзкая, избалованная…

Тут она замолчала, потому что в комнату вошли мистер и миссис Спринг. Супруги с недоумением уставились на перевернутый стул и рассыпанное по кухне печенье.

«Я сама виновата, – подумала Дженни. – Хотела скандала, вот и получила».

Миссис Спринг положила одну ладонь на ее плечо, а вторую – на плечо сестры. Она не стала выяснять из-за чего произошла ссора, или выбирать одну из сторон. Не стала принимать поспешных решений или выводов, которые взрослые часто принимают в подобных ситуациях. И не сказала, что родители собираются делать ни по этому, ни по любому другому поводу.

Лишь спустя некоторое время Дженни поняла, что миссис Спринг сама не знала, что делать дальше.

Собственно говоря, никто не знал.

X

Рив Шилдс однажды доезжал до Нью-Джерси.

Сейчас ему казалось, что это было во времена, когда он был практически ребенком. Тогда ему было семнадцать лет, он был без ума от Дженни и думал только о том, чтобы оказаться с ней наедине в своем автомобиле. В ее присутствии он в гораздо большей степени ощущал физическую, а не ментальную сторону существования. Он думал об их телах, и эти мысли были настолько опьяняющими, что его собственное тело во многом переставало функционировать. С Дженни ему становилось сложно дышать, глотать и даже вести автомобиль.

Всю сознательную жизнь они были рядом, были соседями. По идее, невозможно было влюбиться в соседку, которую так хорошо знаешь. Подобный сценарий казался слишком обыденным. Но он влюбился: в ее стройную фигуру, в ее женственные формы, в ее шелковистые, сверкающие и пушистые волосы.

Недавно Рив получил письмо из колледжа с положительным ответом на его просьбу зачислить его на первый курс. Парень совершенно не ожидал такого поворота событий. Он и не смел надеяться, что в Америке есть колледж, готовый его принять. Последние годы в школе он валял дурака и пялился на девчонок. С таким подходом к учебе на хорошие оценки сложно рассчитывать. В выпускном классе Рив взялся за ум, но тем не менее оценки в аттестате были крайне посредственными. Несмотря на это, он держал в руках конверт с письмом: на нем был логотип, его фамилия, имя и адреса – его собственный и колледжа. Эти кусочки бумаги были дороже всего на свете. Ему было приятно думать, что данные хранятся в компьютере в колледже, в котором согласились принять его на обучение.

Рив хотел рассказать об этой новости всему миру, но, главным образом, Дженни.

Теперь в окнах ее дома редко горел свет. Было такое ощущение, что мистер и миссис Джонсон сидели в темноте, смотрели на тени и думали свои темные, грустные мысли. Дочь была их светом в окошке…

Рив не мог взять в толк, почему Дженни должна была постоянно находиться в Нью-Джерси. Почему нельзя было позволить ей проводить в Коннектикуте часть выходных? Но по этому поводу у семьи в Нью-Джерси было совершенно твердое мнение:

«Она – наша дочь. Вы не знали, что ее у нас украли, но именно это и произошло. Вы с ней пожили, и хватит. Возвращайте ее нам. И не вмешивайтесь в наши дела».

Даже Риву сказали, чтобы он держался подальше.

«Она должна привыкнуть и освоиться», – твердили все.

И только после этого парню, возможно, разрешат с ней связаться. Возможно. Но это совершенно не факт.

Два раза он получал письма, написанные в школе во время занятий на листках, вырванных из тетрадей. Отправляла их некая Крисси, с которой Дженни пела в хоре. Все это было не совсем правильно. Вокруг нее и без того слишком много секретов, и своими действиями она только создавала новые. Риву казалось, что девушка может не выдержать и сломаться под их тяжестью.

Периодически он видел, как мистер и миссис Джонсон уезжали и приезжали с работы, привозили продукты из магазина и отправлялись по делам. Он с ними здоровался, они спрашивали о его успехах в школе. Но никто ни разу не упомянул в беседе о Дженни.

Рив спросил маму, почему так происходит.

– Они просто не хотят расстраиваться лишний раз, – ответила женщина. – И плакать. Если начнут, будет сложно остановиться.

– А с тобой миссис Джонсон делилась чем-нибудь?

Девочки говорят гораздо больше мальчиков. Это он знал по опыту общения с Дженни, которая болтала часами. Она не просто собирала факты по поводу своего похищения, от которого у самого Рива голова шла кругом, а пыталась все анализировать. Почему девочки так любят говорить? Почему так много?

Рив предпочитал физическое действие. Каждый раз, когда они были близки к тому, чтобы перейти от поцелуев к следующей стадии отношений, Дженни хотела разговаривать. Иногда ему казалось, что все это сознательно придумано, чтобы отвлечь его от его цели. Но ничто не могло сделать этого…

И вот сейчас ему исполнилось восемнадцать лет, его приняли в колледж. Теперь у него будет другая автостраховка, он может голосовать, пойти в армию… А в одну из суббот в марте получится поехать в Нью-Джерси, даже не спросив разрешения родителей.

Он хотел похвастаться перед девушкой полученным письмом. Увидеть, как она за него порадуется. Услышать, как воскликнет от удивления. Хотел, чтобы она его обняла, сказала, какой он молодец, и какое прекрасное будущее его ждет. А потом хотел сесть с ней в автомобиль и поехать туда, где их никто не увидит.

Если уж говорить о фантазиях, то вот их у него было достаточно.

Джоди и Кэтлин долго болтали по телефону:

– А ты представь, что Джен – студентка по обмену. Понимаешь? Ну, например, из Нигерии или Монголии. У нее совершенно другие привычки и обычаи. Она даже не разговаривает по-английски. И, понятное дело, скучает по дому.

Девушка разбиралась в человеческой психологии и считала себя лучшей подругой Джоди, которой хотелось, чтобы лучшей подругой была ее собственная сестра.

– Попробую. На самом деле я больше злюсь не на нее, а на себя.

«В принципе, идея неплохая, – подумала она. – Представлю, что живу со студенткой по обмену. Я буду дипломатом, послом в иностранной стране под названием «Джен».

– Не надо было заводиться и кричать, – призналась девушка. – Надо было сдержать чувства.

– Это точно, – согласилась Кэтлин. – Ты вела себя как полная дура и перечеркнула все, что вы до этого добились.

«Лучшие подруги и сестры не называют тебя «полной дурой». Они тебя всегда поддерживают».

Джоди начала сомневаться, а есть ли у нее вообще лучшая подруга и сестра. Девушка закончила разговор и пребывала в полной депрессии, желание разговаривать пропало. Она решила не заходить в комнату, потому что там сидела Джен, и отправилась в игровую. Когда она услышала раздавшийся в кухне телефонный звонок, то решила не отвечать.

Трубку сняла сестра.

– Мама! – воскликнула она. Счастью не было предела – мама еще ни разу не звонила ей. До этого она сама звонила в Коннектикут.

Однако та не сообщила ничего приятного.

– Дорогая, мы с Фрэнком долго говорили по телефону с мистером и миссис Спринг.

Она сказала не «мы с твоим отцом», а «мы с Фрэнком». На душе сразу стало тревожно.

– Дженни, я должна тебе сообщить очень неприятное известие. Пожалуйста, прости за то, что мне приходится все это тебе говорить. Ты сейчас находишься в доме своих отца и матери. Мне они кажутся совершенно замечательными людьми. И они, как ни крути, твои настоящие родители. Они рассказали, что ты не прикладываешь усилий, чтобы снова стать частью их семьи. Совсем не стараешься, дорогая. Пожалуйста, я очень тебя прошу, солнышко, попробуй.

«Дорогая», «солнышко» – мама использовала какие угодно слова, но ни разу не назвала ее «дочерью».

– Мне очень трудно, – выговорила Дженни, у которой на глаза навернулись слезы.

– И мне тоже очень трудно, – услышала она в ответ.

Все-таки ни одна мать не в состоянии без слез отдать своего ребенка.

– Папа тоже так думает?

Она услышала всхлипывания в трубке, а потом голос отца.

– Да, дорогая, мы хотим, чтобы ты постаралась, – произнес он. – Мы тебя воспитали доброй, любящей и хорошей девочкой. Твоя мама верит, что надо помогать людям, она считает, что в этом смысл жизни каждого человека. Мы пытались привить тебе эти ценности. Настало время помочь твоим собственным матери и отцу, трем братьям и сестре.

– А что, если вас я люблю сильнее? Что, если хочу вернуться домой?

– Ох, дорогая, – вздохнул отец. – В массе всех неправильных вещей надо рано или поздно начинать делать что-то правильно. И для тебя сейчас правильно находиться со своей семьей.

Они советовали ей написать что-то типа пожеланий самой себе, говорили, что ей всегда нравилось вести дневники и записи. Ей надо самой принять решение стать членом семьи Спринг.

«Просто шантаж какой-то. На чьей они стороне?» – с горечью думала она.

На этот раз девушка была даже рада попрощаться с мамой и папой. Дженни пришла в пустующую на тот момент спальню и достала свою синюю папку. Сколько разных воспоминаний было с ней связано! Внутри лежал расплющенный пакет из-под молока, с которого все и началось. Если бы она тогда не взяла его у Сары-Шарлотты, она бы не сидела там, где сидит сейчас. Тогда все точно были бы счастливее, чем сейчас. Даже миссис Спринг, потому что у нее дома не находилась бы враждебно настроенная дочь.

«Тем не менее мои родители придерживаются другого мнения», – подумала она, после чего открыла папку на новой чистой странице в синюю линейку и отчеркнутыми красным полями. Это стандартный формат тетради, который используется во всех штатах от Нью-Джерси до Калифорнии. Девушка задумалась и постепенно написала свои не новогодние, а семейные обещания.

• Я буду называть мистера и миссис Спринг папой и мамой.

• Когда член семьи Спринг произнесет: «Джен», я не буду озираться по сторонам, словно не понимаю, к кому обращаются.

• Я перестану мечтать о том, что я все еще Дженни Джонсон.

• Я постараюсь найти свое место в семье и не выпячиваться.

• Я не буду прятаться в школьном женском туалете, чтобы поплакать.

На этом она решила, что на первое время обещаний достаточно. Надо попытаться целые сутки не нарушать их.

Но фантазии – это одно, а дело – совсем другое.

Да, это был тот самый дом, к которому они подъезжали, когда пытались разгадать секрет пакета. До этого Дженни была уверена, что все это лишь фантазия, родившаяся в ее подсознании. Но тогда они увидели двух вышедших из школьного автобуса рыжеволосых близнецов и поняли, что все это чистая правда.

Рив припарковал автомобиль на обочине.

Ему исполнилось восемнадцать, и он превратился в настоящего мужчину с крепкими и сильными руками и ногами. Парень тренировался с гантелями и любил бегать, потому что это все-таки был одиночный вид спорта. Занятия спортом не прошли даром. Он чувствовал себя уверенно, потому что тело было сильным и выносливым. Он подумал, что, наверное, Дженни должна чувствовать себя слабой и ранимой, ведь в этой жизни были люди гораздо физически сильнее.

Но на какое-то мгновение он перестал чувствовать себя сильным. Собравшись с мыслями, Рив подошел к крыльцу и позвонил в звонок. Нажать кнопку оказалось сложнее, чем пробежать несколько километров. Дверь открылась. На пороге стоял ее старший брат Стивен. Он был на год младше Рива, худым, высоким мальчиком, который еще не перестал расти.

Раньше Риву ужасно не нравилось подобное описание: «Ты все еще растешь». Частенько эти слова ему приходилось слышать в Рождество, когда в доме появлялись родственники. «О, бог ты мой, ты все еще растешь!»

«Нет, – с радостью думал он, – уже вырос».

– Привет, – произнес он, протягивая руку. – Ты, наверное, Стивен. Я – Рив Шилдс. Парень Дженни.

Слегка удивленный, Стивен впустил незнакомца в дом. Рив понятия не имел, что может сейчас произойти, потому что родители были дома. Парень представился мистеру и миссис Спринг.

– Так ты, значит, тот молодой человек, который привозил ее сюда прошлой осенью, – произнес мистер Спринг. – Присаживайся. Перекусишь?

Рив практически всегда был голоден, поэтому его приятно удивил вопрос мистера Спринга и порадовало отношение. До этого он представлял себе этих мужчину и женщину в качестве врагов. Ростом отец был немного ниже Рива, что последнего немного успокоило. Но гораздо шире в плечах и на большое количество килограммов тяжелее. Борода сильно напоминала волосы Дженни, которые были приклеены к щекам и подбородку. Вот только Рив совершенно не мог представить, чтобы ему захотелось иметь на лице такую поросль.

Он только начинал бриться, и ему очень нравилось, стоя перед зеркалом, пользоваться станком. Еще он бы не отказался от близости с Дженни, но с этим все было гораздо сложнее, чем с покупкой станка для бритья.

– А Джейн дома? – спросил Рив.

– Джен, – поправил его мистер Спринг. – Да, дома.

– О, да!

Рив резко повернулся на знакомый голос и, хотя он знал, что будет рад ее видеть, просто поразился насколько.

При виде Дженни Джонсон ему захотелось хохотать и бросаться вещами. Именно так он реагировал на все хорошие новости. Родители несколько лет пытались отучить его от этой привычки. Парню захотелось схватить ее, поднять на руки, подбросить в воздух и поймать.

Что он и сделал.

XI

Рив попросил разрешения отца Дженни забрать дочь до вечера. Джоди знала, что папе не очень хочется соглашаться, но при этом у него не было никаких причин отказать.

– Тебе назад четыре часа ехать, верно? – спросил его мистер Спринг.

– Да, сэр, – ответил парень.

Джоди знала, что обращение «сэр» точно придется отцу по душе. Рив выглядел организованным и ответственным, с короткой стрижкой, как солдат.

– Это во сколько тебе надо будет отсюда выехать, чтобы вернуться домой в разумный и приемлемый для всех час?

Парень ухмыльнулся.

«Симпатичный, – подумала Джоди. – Теперь понятно, почему она не смотрит на других ребят в школе. Ей очень повезло».

Рив ответил:

– Родители начинают напрягаться, если в субботу я не возвращаюсь домой к часу ночи.

– Значит, вы должны быть здесь не позднее восьми часов.

– Спасибо, – произнес он и выдохнул.

Джоди ужасно удивилась. Если бы папа сказал: «Нет, я не разрешаю», Рив не стал бы возражать. Дженни танцевала кругами вокруг парня, положив на него руки, как балерина на станок. Ее пальцы скользили по его груди, спине и рукам. Девушка так изменилась, что Джоди едва ее узнавала.

«Вот такая сестра мне нужна. Счастливая, смеющаяся и радостная Джен. Пока мы ее такой не видели. Эту сторону себя она нам пока не показывала».

Сможет ли приезд Рива растопить лед неприязни? Вернется ли она домой счастливой, смеющейся и довольной? Или, наоборот, загрустит, будет молчаливой и мрачной? Какой была сестра в обществе ее родителей?

«Родителей». Джоди мысленно отметила это слово. Она обратила внимание, что не назвала их «мистером и миссис Джонсон».

Сквозь щель между занавесками девушка наблюдала, как Рив и Джен дошли до его автомобиля. Парень выглядел высоким и мужественным. По сравнению с ним сестра казалась маленькой, зато энергии в ней было больше, чем за все эти недели, которые она провела в семье Спринг.

«Джен влюблена, – подумала Джоди, которой раньше нравились некоторые мальчики, но она никогда не считала свои чувства настоящей любовью. Девушка ждала свою любовь, каждый день в школе надеялась, что встретит того самого парня, мечтала об этой встрече перед каждым крупным мероприятием, и каждый вечер после его окончания горевала, что пока так и не встретила свою любовь.

– Да, она влюбилась, – повторила ее мысль мама, выглядывая через ту же самую щелочку между шторами.

Папа обнял ее и крепко прижал.

– Я тоже влюблен, – произнес он, целуя ее в губы. Глаза обоих были мокрыми от слез.

Автомобиль Рива уехал.

– Она прекрасна! – прошептала мама.

Папа кивнул.

– По крайней мере, сейчас она показала нам, кем может быть. Какой смех. Какая энергия. Искренность.

– Но нам ничего этого не достается, – заметил Стивен. – Это все она для них бережет.

Дженни не забыла, что влюблена в Рива. Просто возникло слишком много проблем, которые занимали ее голову. Слишком много дел. Слишком много незнакомцев.

Как ей было приятно увидеть его в гостиной. Какой он был уверенный и спокойный. Каким темным казалась кожа его лица по сравнению с белолицыми и веснушчатыми членами ее семьи. Увидев парня, она позабыла обо всем. Хотелось кричать, но сил хватило лишь на шепот:

– Рив…

«Он приехал. Он ехал пять часов, пробился через нью-йоркский трафик, оплатил сборы за пользование платными дорогами, заправился бензином и игнорировал указания трех пар родителей: двух ее и собственных. Все ради того, чтобы меня увидеть», – думала девушка.

Было ощущение, что все окружающие исчезли и остался только Рив. Его сильное и мускулистое тело, худое лицо, широкая улыбка – все это она любила, но прошлой зимой отправила на второстепенное место в своей жизни. Тогда на первом был пакет из-под молока. Как получилось, что сплющенная картонная упаковка была в силах изменять жизнь двух семей?

– Рив! – воскликнула она наконец и рассмеялась.

Она была не в состоянии усидеть на пассажирском кресле автомобиля и практически пересела к нему на колени и покрывала поцелуями его лицо. Парень завел мотор и отъехал от дома. Разумеется, ехал он не очень аккуратно, потому что сконцентрироваться на дороге не особо получалось. Он подстригся: теперь у него короткая стрижка, длинные волосы исчезли. Короткие волосы приятно покалывали ладонь, когда она проводила ею по его голове.

– Как семья? – спросил он.

– Да мы на самом деле не особо-то семья, – ответила Дженни. – Или, по крайней мере, нельзя сказать, что я ее часть. Надо брать уроки жизни в семье.

Рив не улыбнулся.

– А я слышал, что тебе нужны не уроки, а побольше практики.

– Что? – возмутилась она. Неужели родители прислали Рива, чтобы напомнил ей, как надо себя вести? – Не смей, Рив Шилдс! Ты даже не представляешь, что мне здесь пришлось пережить.

– Прости. Но я все знаю. Мне кажется, тебе надо было…

– Может, и надо было! Но я этого не сделала. В моем случае нет уже готовых и четких решений, поэтому я выплывала, как могла.

Все это было правдой. Это знала и она сама, и Джоди, и Стивен. Тем не менее девушка покраснела. Рив положил ладонь на ее руку.

– Пожалуйста, не называй меня больше Рив Шилдс, а то мне кажется, что я мамой ругаюсь.

Дженни совершенно точно не хотела быть похожей на чью-либо мать. Она крепче сдавила его ладонь и рассматривала кольцо на его пальце. Их сделали все ученики выпускного класса. В ее отсутствие парню исполнилось восемнадцать, а она даже не прислала ему поздравительной открытки. Рив наверняка отправлял документы в разные колледжи, а она даже не спросила, в какие. Дженни была по горло занята собственной жизнью и думала только о себе. Потрясающий эгоизм, такой же большой, как расстояние от Нью-Джерси до Коннектикута.

– Дженни, – заговорил он, – я хотел узнать, сколько тебе на самом деле лет.

– Давай считать, что столько же, сколько в Коннектикуте, хотя это не совсем правильно.

Он рассмеялся.

– Мне исполнилось восемнадцать. Получается, ты на целый год младше, чем я думал. Так что ты еще маленькая девочка. Малышка Дженни Джонсон.

– Да? Но я легко могу тебя побить, гигант.

– Да? Точно так же, как в свое время обыграла меня в теннис?

Ребята снова рассмеялись. У девушки были слабые руки, ей сложно было поднять ракетку, не говоря о том, чтобы отбить мяч так, чтобы он перелетел через сетку.

Рив посмотрел на нее сквозь ресницы, слегка прищурившись. Когда у него были длинные волосы, каждый взгляд искоса или исподлобья из-под челки и длинных ресниц казался ей таким обворожительным и волнующим. С короткими волосами он стал другим, но длинные ресницы остались изумительно прекрасными.

– Помнишь те уроки тенниса? – спросил он.

– Как я могу их забыть?

– Ты знаешь, в чем бы еще я не отказался дать тебе урок?

Девушка тут же поняла намек.

– А на ком ты в мое отсутствие тренировался?

Парень улыбнулся. Казалось, что его улыбке нет конца и края.

– Рив, какой же я была эгоисткой с тех пор, как сюда приехала!

– Я так и знал, – сказал он, откидываясь на спинку кресла. – Был уверен, что ты захочешь вместо этого разговаривать.

– И тем не менее я была большой эгоисткой.

– Ну а я люблю тебя такой, какая ты есть. И хочу узнать тебя поближе. Гораздо, гораздо ближе.

Дженни истосковалась по любви.

«Как странно, ведь у меня целые две семьи, которые меня так сильно любят… Все-таки, а что же такое любовь?» – подумала она и спросила:

– Рив, а что такое любовь?

– Ей не нужны слова, – твердо ответил он.

Домой они вернулись раньше оговоренного времени, что очень удивило Джоди. Как и то, что Рив остался у них дома до восьми часов, то есть до самого выезда в сторону Коннектикута. Парень сказал, что хочет поближе познакомиться с членами ее семьи. По идее, это мог быть самый неловкий вечер за весь год, но все оказалось совсем иначе. Они прекрасно провели время. Рив оказался очень классным, Джоди была от него без ума. И ей очень понравилась девушка, сидевшая рядом с ним.

Рив был человеком, с которым близнецы с большой радостью отправились бы в поход. Человеком, с которым папа с удовольствием занимался бы двумя автомобилями, и человеком, которому мама с радостью готовила бы еду. Он оказался парнем, которого сама Джоди хотела бы иметь в качестве своего бойфренда. И даже сумел понравиться Стивену. Они оказались очень разными не только с точки зрения внешнего вида, но и в смысле жизненного опыта и уверенности в себе. Рив – младший в большой семье, и в смысле его воспитания родители расслабились, не были излишне строгими и позволяли сыну многое. Стивен же, наоборот, был старшим ребенком в большой семье, в которой люди до конца так и не смогли расслабиться и держали сына, так сказать, на коротком поводке. Джоди обратила внимание, что Стивен казался слишком неопытным и «зеленым» для своего возраста, слишком привязанным к дому и родителям. Она искренне надеялась, что брат не замечает, насколько сильно отличается от гостя, иначе начнет злиться на всех и на самого себя.

– Мистер Спринг, – произнес вдруг Рив несколько неуверенным тоном.

– Что?

– Я вот что хотел спросить. Я не говорил на эту тему с Джонсонами и с моими родителями. Но… – Парень бросил взгляд на Дженни, посмотрел на потолок и потом на мистера Спринга.

«Он хочет с ней убежать», – решила Джоди, готовая рассмеяться и захлопать в ладоши.

Уверенность и спокойствие Рива исчезли, словно их и не было. Следующие несколько предложений он проговорил с трудом и запинаясь. Вид у него был такой, как у сорокалетнего человека, который впервые сел на велосипед.

– Я учусь в выпускном классе, и второго июня у меня будет выпускной бал. Я хотел бы пригласить Дженни на этот бал и поэтому прошу вашего разрешения. Мне надо будет приехать и забрать ее. Но дело в том, что ей придется заночевать, а может, и провести там две ночи. Я знаю, где ей можно остановиться, если не хотите, чтобы она жила это время у мистера и миссис Джонсон, хотя они прекрасные люди. То есть она может заночевать у нас, мои родители будут совершенно не против…

– Конечно, – усмехаясь, ответил мистер Спринг.

Рив еще до конца не понял ответа.

– То есть она может пойти со мной на выпускной?

Мужчина кивнул.

– Да, может. Ей это очень понравится.

– Правда? – воскликнула Дженни. – Я могу пойти? Вы разрешаете? Разрешаете пойти на выпускной?

– Да, – ответил папа.

Джоди захлопала в ладоши.

– Значит, можно поехать в магазин? Ура! Я всегда мечтала, как буду покупать платье для выпускного!

Все радостно закивали.

– Правда, мама? Мы можем поехать с тобой и Дженни за платьем?

Дженни расплакалась.

– Не плачь! – произнес Рив, сделав страшное лицо. – Ненавижу, когда плачут, – подмигнул он миссис Спринг, словно они были приятелями.

– Да она не от горя, – уточнила Джоди. – От счастья.

Девушка утвердительно кивнула в ответ сестре и улыбнулась ей так, будто та выиграла тысячу долларов.

– Покупки для выпускного бала. Это будет здорово.

– Так вот в чем все дело, – произнес Рив, – в платьях!

– А ты думал, что в любви? – спросил его мистер Спринг.

Нежные взгляды, которыми обменялись Джейн и Рив, без сомнения, продемонстрировали, что именно так они и думали.

Джоди попыталась представить себе, как мама разговаривает с Дженни по поводу безопасной близости (хотя, скорее всего, темой беседы было бы ее отсутствие). Кто знает, может, для этого слишком поздно, а может, и нет. Джоди надеялась, что сегодня вечером сестра будет с ней откровеннее, хотя по этому поводу и были сомнения. Но по крайней мере, сейчас они ощущали себя сестрами.

При расставании Рив и Дженни обменялись почти целомудренным поцелуем.

– Вау, – вырвалось у Стивена.

Они наблюдали, как их сестра провожала взглядом своего парня. Самым большим подарком от Рива было то, что, когда Дженни к ним повернулась, она все еще улыбалась.

Рив с нетерпением ждал возможности рассказать мистеру и миссис Джонсон о том, как Дженни прекрасно выглядит, как хорошо они провели время, как спокойно воспринял мистер Спринг вопрос о выпускном бале, и о том, какими замечательными людьми оказались члены ее семьи.

Он, как и раньше, ввалился в дом Джонсонов рано утром в воскресенье. Миссис Джонсон предложила ему тост по-французски, и парень, конечно же, согласился, потому что только сумасшедшие отказываются от еды, которую предлагает миссис Джонсон.

– Дженни прекрасно выглядит. И мы чудесно провели с ней день!

Он пересказал все, чем ребята занимались, кроме самых личных моментов, которые касались лично ее и его.

Рив даже не подозревал, что, выйдя из дома Джонсонов и обдумывая планы на выпускной и другие встречи с Дженни, он оставил ее маму в слезах. Но на этот раз это были слезы радости.

XII

Как же проще ей стало соблюдать все правила! Вполне возможно, потому, что она сама их сформулировала и записала. Получилось что-то подобное заветам из Библии.

Но больше всего ей помог приезд Рива. Воспоминание об их встрече не выходили из головы, сделав ее сильнее, словно она обладала секретным оружием. Стоило лишь произнести, словно заклинание, его имя, как она ощущала ту же радость, которую испытывала в его присутствии. Она могла спокойно смотреть на все то, что окружает ее в школе (от чего раньше брала тоска), и заметить интересных и не представляющих опасность людей. Она снова могла расслабиться.

До этого ей многое не нравилось в семье Спринг. Это объяснялось тем, что она сама была настроена против них. Когда злилась, то винила во всем их, а не себя. Ту субботу, когда он приехал, Дженни так и назвала – «день Рива».

Она все еще не могла заставить себя называть миссис Спринг мамой, но должна была признать, что та все-таки молодец. Ей было легче представить, что она называет папой мистера Спринга, с которым действительно было весело. Он хотел, чтобы его дети выросли физически активными, и настаивал, чтобы они вместе катались на роликовых коньках. Мужчина считал, что под лежачий камень вода не течет и заставлял всех двигаться.

Брайан и Брендан тоже хорошие ребята. Ну, может, не слишком умные и сильно зацикленные на самих себе. Раньше Дженни никогда не встречала людей, настолько погруженных в собственные взаимоотношения. Было интересно смотреть, как они взаимодействуют, но не было желания самой иметь подобные отношения с другим человеком. Стивен, как оказалось, не просто мрачноватый парень, подверженный перепадам настроения, а острый на язык и умеющий быстро реагировать.

С Джоди было сложнее. Возможно, потому, что именно с ней приходилось проводить много времени. При этом девушка понимала, что их отношения являются гораздо более важными, чем с любым из братьев. Дженни периодически осознавала, что они – сестры, ощущала связь, которая начинала ей казаться все более ценной.

– На следующей неделе в школе танцы, – сообщила Джоди. – Давай сходим, повеселимся?

Дженни любила танцевать. Ей было легче расслабиться телом, чем головой. Девушке нравились школьные дискотеки, которые проводили в спортзале или столовой, нравилось, когда диджей максимально врубал басы, до тех пор пока ей не начинало казаться, что звук отдается в сердце, животе и груди.

– Но ведь нужно, чтобы тебя кто-нибудь из мальчиков пригласил на дискотеку. Или?.. – спросила она.

На лице Стивена появилось выражение ужаса.

Дженни рассмеялась:

– Все они одинаковые. У Рива была точно такая же реакция, когда разговор заходил о девчонках. Он падал на пол, делал вид, что бьется в конвульсиях, словно умирает от яда.

– Ну и когда это было? – поинтересовалась Джоди. – Наверняка давно.

– Когда мы учились в средней школе.

– А ты была влюблена в него уже тогда?

– Да ты что, – сестра закатила глаза. – Когда я была в средней школе и кто-то упоминал мальчиков, казалось, что их надо держать в зоопарке в клетках.

– Да? Тогда тебе точно надо сходить на нашу дискотеку, – заявила Джоди. – И снова почувствуешь себя в средней школе.

Школьный автобус резко затормозил и остановился. Они и забыли, что сидят в автобусе втроем на сиденье, предназначенном для двоих. Стивен с сожалением вспомнил, что никто не предложил подвезти его домой после школы и приходится тащиться на автобусе. Джоди вспомнила о том, какой тяжелый у нее рюкзак, а Дженни начала гадать, придет ли ей сегодня открытка от Рива. В последнее время она получала от него по одной открытке в день. Удивительно, насколько приятно это было.

«Может, стоит отправить открытку папе с мамой?» – подумала она, но засомневалась, что у производителей есть открытки с текстом, отражающим ее сложную семейную ситуацию.

Дженни первой вышла из автобуса. По внешнему виду Хайвью авеню было заметно приближение весны. На ветках набухали красноватые почки. На газонах появились нарциссы. В южную часть Нью-Джерси весна приходила раньше, чем в Коннектикут. Это гораздо более романтическое время года по сравнению с зимой. Стивен ткнул Джоди локтем в бок и показал пальцем на их дом.

Перед ним стояло несколько автомобилей: отца, матери, один, который наверняка принадлежал мистеру Моллисону, и еще пара других. Джоди предположила, что владельцами были полицейские. Брат с сестрой медленно вышли из автобуса и пошли вслед за Дженни.

«Что сейчас произойдет? – думали они. – Как она справится с ситуацией?»

На тротуаре около дома валяли дурака и в шутку дрались Брайан и Брендан, выбежавшие из другого школьного автобуса, подъехавшего чуть ранее.

– Вы же вроде должны быть на тренировке, – резким тоном заметила Джоди.

– Ее отменили. К тому же у нас нет никакого желания пропустить шоу.

– Какое? – спросила Дженни.

– Мистер Моллисон приехал, – ответил Брендан и ударил кулаком воздух, словно боксер на ринге.

У него был новый автомобиль. Возможно, за период времени, пока они не виделись, мужчина успел сменить несколько машин. Какое-то время этот человек был почти что членом семьи. А вот, кстати, и он сам, смотрит на них в окно и машет рукой. Джоди не помахала ему в ответ.

– А кто это? – спросила Дженни.

«Я хочу быть твоей сестрой, – подумала девушка, – а не человеком, объясняющим, кто такой мистер Моллисон. И совершенно точно не тем, кто скажет, что он собирается делать».

XIII

Одна общая стена гостиной и столовой дома семьи Спринг была длинной и не имела окон. Вдоль нее в конце комнаты рядом с обеденным столом был диван. На стене над ним висело множество фотографий детей. На одной была изображена Дженни, и это фото разместили на пакете молока. На ней была смеющаяся девочка с ярко-рыжими волосами, завязанными в косички. На девочке было летнее платье из белого материала в черный горошек.

Дженни захотелось убежать куда глаза глядят, но в коридоре столпились члены семьи Спринг. На стульях в гостиной сидели полицейские. Девушке казалось, что она не понимает обращенных к ней слов, а собственный словарный запас стал настолько маленьким, что у нее не было возможности ответить. Голова кружилась, и казалось, она отвалится от плеч, как вылетает голова Барби, если туловище куклы сильно сдавить.

– Присаживайся, – сказал ей самый высокий и тучный полицейский. Он протянул в ее сторону руки открытыми ладонями вверх, наверное, чтобы показать, что не держит в них никакого оружия.

Дженни ужасно захотелось к маме, вырастившей ее. Но девушка находилась в Нью-Джерси, и по комнате ходила совершенно другая мать, которая постаралась обнадеживающе прикоснуться к дочери. Та увернулась от ее рук, но не могла отстраниться достаточно далеко, потому что пространство было небольшое.

Казалось, что весь мир сузился до размеров комнаты. Как в такой ситуации сохранить верность маме и папе из Коннектикута? Она ведь должна выполнять «семейные обещания». Что нужно полиции, и зачем они устроили допрос? Дженни не хотела знать о прошлом ничего нового, кроме того, что уже знала.

– Тебе совершенно нечего бояться, – сказал один из полицейских. – Мы просто хотим поговорить. От этого никто не пострадает.

– А мои родители знают об этом? Они это одобрили?

– Мы говорили с ними, – ответил полицейский, и стало понятно, что он про Джонсонов. – Они нормально отнеслись к информации об этой встрече.

«Да? С тех пор как вся эта каша заварилась, с моими родителями не происходит ничего нормального». Как можно верить человеку, который ей так откровенно врет?

– Я думаю, будет лучше, если вы выйдете в другую комнату, – вежливо сказал полицейский членам семьи. – Это непростой для всех разговор, и мне кажется, что он пройдет проще и легче без вашего присутствия.

– Я – ее отец, – ответил мистер Спринг. – И никуда не собираюсь выходить.

Дженни внимательно посмотрела на этого крупного и рыжебородого человека, который казался ей то отцом, то полным незнакомцем. Ее папа из Коннектикута в этой ситуации тоже остался бы в комнате.

– Хорошо, – разрешил полицейский.

Девушка положила руку на подлокотник дивана и села. За спиной оказалась одна из небольших и бесполезных подушечек, единственный смысл которых – сделать сидение на диване менее удобным. Дженни вынула из-под себя одну – маленькую из бархатного материала. Девушка держала ее на уровне груди, словно это был щит.

– Меня зовут мистер Моллисон, – представился полицейский. У нее было чувство, словно он уже несколько раз произносил свою фамилию. – Я – агент ФБР и занимался твоими поисками двенадцать лет назад. Это мистер Фабриоли из полиции штата, а это мистер Сайчек из полиции твоего города. Все мы сейчас расследуем совершенно другие дела и пришли, чтобы помочь с расследованием дела Джен Спринг.

«Я не Джен Спринг! Я перестала ей быть двенадцать лет назад!»

Джоди было ужасно жалко свою сестру.

Пальцы той теребили подушку, словно она их не контролировала, глаза бегали по комнате, пытаясь найти какое-нибудь безопасное место. Она стала совершенно по-другому говорить. С каждым предложением казалось, что она все больше превращается в ребенка, отматывая назад время, будто в конце разговора расскажет версию событий трехлетней девочки.

Мама Джоди пыталась сдержать слезы, которые не имели никакого отношения к похищению. Она плакала, потому что не могла обнять свою дочь, чтобы ее успокоить. Было ощущение, что Дженни вот-вот забьется под стол или диван.

Мистер Моллисон еще что-то говорил в течение пары минут, а потом пересел на диван рядом с девушкой. Он положил руку ей на плечо, чтобы та расслабилась и почувствовала себя в безопасности. Дженни разговаривала только с ним, никого из семьи Спринг не было рядом.

– Послушай, – произнес полицейский спокойным и размеренным тоном, словно никуда не торопился и у него был целый день в запасе. – Мы не хотим говорить о том, что, по нашему мнению, могло произойти, а только о том, что ты сама помнишь.

– Я ничего не помню, – быстро ответила девушка.

Мистер Моллисон кивнул, подумал, а потом произнес:

– Наверняка ты очень испугалась, когда взяла в руки в школьной столовой пакет молока и увидела на нем свою фотографию.

Дженни с еще большей силой вцепилась в подушку.

– Ты что-нибудь сказала тогда ребятам, с которыми сидела за столом? – спросил после небольшой паузы мистер Моллисон.

– Что узнаю лицо, – ответила девушка. – Вслух. Прямо сразу.

– И что они ответили?

– Что я просто хочу найти повод прогулять контрольную по математике.

Джоди не смогла сдержать смех. Дженни немного расслабила пальцы, вцепившиеся в подушку.

– Нет, стоп, – поправила себя она. – Тогда у меня не было контрольной по математике. Это у Питера и Адаир была контрольная. Я должна была после обеда зачитать свое сочинение вслух перед классом. Вот видите, уже перепутала факты. У меня проблема с ними. На мои слова сложно положиться. Понимаете?

– Ничего страшного, – ответил мистер Моллисон, улыбаясь. – Иногда можно что-то и перепутать. Он кивал не только большой головой, но и всем торсом. Получалось, что вместе с ним и Дженни раскачивалась взад-вперед. – Возможно, ты тогда поняла, что опубликовавшие эту фотографию на пакете молока были тоже немного не в себе и слегка запутались.

– Да, – кивнула девушка. – Потому что мои родители были моими родителями. И они хорошие. Они были со мной всю сознательную жизнь. Я провела все детство рядом с ними. И они просто не могут быть плохими, потому что только такие люди похищают других. – Ее подбородок задергался, словно она вот-вот заплачет. – А мои родители были не такими. Поэтому я подумала, что на пакете напечатана не моя фотография.

– Но тем не менее, – произнес мистер Моллисон, – ты взяла его домой, верно?

Дженни снова с силой вцепилась пальцами в подушку.

– Да, на всякий случай.

Джоди прекрасно помнила тот день, когда родители приняли решение напечатать фотографию на молочных пакетах. Сколько тогда было споров!

Дядя Пол был категорически против, говорил, что от этого все снова начнут переживать старую травму. Ребенок погиб, много лет назад все согласились, что именно это и произошло. Зачем ворошить прошлое? Зачем этот бесполезный и безнадежный жест?

Тетя Лауллен говорила:

– Это просто смешно. Никто не узнает по фотографии трехлетней девочки ту, которая, если выжила, уже давно подросток.

Она положила рядом фотографии Стивена и Джоди, когда им было три года, чтобы показать, насколько сильно изменились дети, причем так, что сейчас их по этим изображениям практически невозможно было узнать.

Соседи, жившие рядом с ними на момент исчезновения ребенка, тоже были против. Они утверждали, что начнут звонить всякие сумасшедшие, от которых не будет никакого толка, лишь расстройство. Как и соседи, которые переехали в их район после исчезновения. Они говорили, что могут появиться ужасные подробности, от которых жить легче никому не станет.

Но мама с папой настояли. Они хотели в последний раз попробовать. И, как оказалось, не ошиблись. Девочку на фотографии узнал тот самый единственный в мире человек, который и был изображен на фото.

Джен узнала саму себя.

Джоди представила себе эту сцену так реалистично, будто сама в тот момент находилась в школьном кафетерии. Она видела, как сестра разворачивает бутерброд и берет в руки пакет с молоком. В тот момент Дженни Джонсон перестала быть счастливой девочкой, больше всего в жизни желавшей иметь парня и водительские права. Тогда она ужасно испугалась, а через некоторое время узнала всю правду.

Миссис Спринг повезла своих пятерых детей в торговый центр, что не так просто. У взрослого всего две руки, и в одной из них надо нести покупки. Двое карапузов-близнецов неуверенно ковыляли на кривых ножках. Чтобы их не потерять, миссис Спринг надела каждому на грудь красную упряжь с поводками, которые женщина намотала на запястье правой руки – в ней же была сумочка. Шестилетний Стивен держал за руку пятилетнюю Джоди. Трехлетняя Джен цеплялась за левую руку мамы.

В обувном магазине та отпустила руку малышки.

Девочка очень завидовала вниманию, с которым мама относилась к другим детям. Все были в паре. Все, за исключением средней по возрасту дочери. Джен оказалась там, где ей очень нравилось, и хотелось, чтобы ей купили не только красивые туфельки, но и кожаную сумочку. Надев ее через плечо, она начала бегать по магазину, требовать, чтобы мать эту сумку купила, и громко реветь, когда ей отказали в просьбе.

Миссис Спринг было тяжело справиться с близнецами. Они отказывались не поджимать под себя пальцы, когда мерили обувь. Вместе с продавщицей женщина склонилась над ногами мальчиков, пытаясь через кожу ботинок прощупать, где их большие пальцы. Близнецы валяли дурака, падали, не хотели вставать и слушать мать. Им нравилась эта игра, они падали на одетые в памперсы попы и хохотали до упаду.

Стивен и Джоди обнимали коробки со своей новой обувью. Когда ты маленький, новая пара имеет огромное значение. Девочке понравились не только сами ботинки, но и коробка, в которой они лежали. Она периодически открывала крышку, заглядывала внутрь, разглядывала чудесные новые ботиночки и думала о том, что сделает с самой коробкой, когда вернется домой. Старший брат переминался с ноги на ногу и бубнил:

– Мама… Мама. Я хочу сейчас надеть новые ботинки.

– Тише! – шикнула миссис Спринг, продолжая разбираться с ногами близнецов.

Только стоя в очереди в кассу, они поняли, что Джен куда-то исчезла. Мама была вне себя, принялась кричать на Стивена и Джоди, обвиняя их в том, что они не уследили за сестрой. Держа близнецов на «привязи» в одной руке, а в другой Стивена, за которого держалась Джоди, они вышли из магазина, надеясь, что девочка ждет их у входа. Они походили по торговому центру в ожидании, что пропавшая сестра разглядывает витрины магазина игрушек или смотрит, как делают надписи на майках.

Но Джен так и не нашлась.

Ее больше не видели.

Девочка исчезла.

И спустя двенадцать лет произошло то, чего никто даже не мог представить.

Оказалось, у проживающей в Коннектикуте супружеской пары Джейвенсенов была дочь по имени Ханна. Когда та подросла, она присоединилась к секте «Харе Кришна». Это была религиозная группа, промывавшая мозги молодым и одиноким идеалистам вроде Ханны. Члены секты беспрекословно слушались своих гуру и повиновались во всем: сидели там, где им прикажут, ели то, что давали, женились и выходили замуж за тех, кого гуру считали их идеальными партнерами. Зарабатывали они, продавая все что угодно: от цветов до собственных тел. Ставший членом секты уже не мог из нее выйти. Разрешение на это не давали, как и на посещение родительского дома – их надо было презирать за то, что те испортили детей образованием. Истину и правду знал только главный гуру. Все, что говорили остальные – школа, семья и государство – было ложью.

Ханна вступила в секту в восемнадцать лет. Ей настолько промыли мозги, что она говорила только тогда, когда к ней обращались, и полностью потеряла способность мыслить самостоятельно. Потом руководство секты перевело ее в Калифорнию. Семья наняла частного детектива для поисков.

Когда уговорами не удалось убедить ее вернуться домой, супруги выкрали дочь; потом заплатили врачам, чтобы те с ней поработали. Но ничего не получилось. Ханна хотела вернуться назад, поэтому пришлось разрешить ей уехать.

Прошло много лет.

Девушке нашли супруга, она вышла замуж в массовой церемонии, во время которой женили и выдавали замуж сотню пар. Родители понимали, что у них нет никакой надежды: они все еще писали письма, но не получали от дочери ответа; звонили, но Ханна никогда не подходила к телефону.

А потом совершенно неожиданно и без предупреждения приехала домой. Просто после всех этих лет позвонила в дверь. И была не одна. Вместе с ней приехала дочка – милая маленькая рыжеволосая девочка.

– Это моя дочь Дженни, – сказала Ханна. – Я хочу, чтобы она выросла в вашем, а не в моем мире. Я не в состоянии изменить свою жизнь, но могу избавить от нее малышку.

После этого Ханна уехала в неизвестном направлении. Она не могла жить без того, что давало ей сообщество.

Супруги понимали, что в их доме могут появиться представители секты и увезти их невинную внучку. Джейвенсены не только переехали в другой город, но и сменили свою довольно редкую фамилию на обычную и часто встречающуюся. Так Фрэнк и Миранда Джейвенсен, чья дочь ушла в секту, превратились во Фрэнка и Миранду Джонсон с дочкой, которая вскоре пошла в детский сад. Им не хотелось, чтобы маленькая Дженни вспоминала Ханну, по ней скучала или искала, потому что это привело бы ее в секту. Поэтому они научили девочку называть себя «мамой» и «папой».

Но на самом деле у Ханны не было дочери. Фрэнк и Миранда приняли эту ложь и не стали проверять.

Но что же произошло в тот день в торговом центре?

Женщина, судя по всему, решила убежать из секты, уехала из Калифорнии, украла деньги на поездку и по пути воровала или угоняла машины. Доехав до Нью-Джерси, она была уже близка к цели путешествия. До дома оставалось всего несколько часов дороги. Что с ней произошло? Может, начала паниковать? Чувствовала ли она себя настолько одинокой, была ли в настолько плохом состоянии, что захотелось взять с собой в поездку кого угодно, даже трехлетнюю девочку? Может, она хотела получить за девочку выкуп, но потом испугалась последствий своих действий? Или это было задание от гуру – похитить ребенка? Сама она планировала похищение, или так надоумили сделать сектанты?

Зачем Ханна выдала девочку за свою дочь? Отдала ли ее своим родителям, потому что боялась сесть в тюрьму или из опасений, что станет с малышкой, если вернуться с ней к сектантам? Или у нее с головой было настолько плохо, что женщина сама не понимала, что делает? Или Ханна, которую родители один раз выкрали из секты, считала, что подобное поведение является совершенно нормальным?

Было невозможно получить ответы на эти вопросы без допроса ее самой.

По крайней мере, с некоторой степенью определенности можно было ответить только на один вопрос – почему супруги Джонсон не слышали из сообщений СМИ о пропаже трехлетней Джен Спринг и не поняли, что девочка находится у них. В ту неделю, когда исчезла малышка, они сами меняли место жительства, убегая от возможных попыток сектантов их найти. Поэтому у них не было времени на ТV, радио и газеты. Все сенсации проходят, сменяя одна другую, и вскоре СМИ перестали сообщать об исчезновении девочки в совершенно другом штате. К тому времени когда их жизнь вошла в нормальную колею (если, конечно, смену фамилии и неожиданное появление дочери или внучки можно назвать нормальными явлениями), никто уже не сообщал о Джен Спринг.

А почему вместо имени «Джен» появилось «Дженни»? Здесь можно только догадываться. Возможно, Ханна не расслышала девочку, когда та сказала свое имя. Потом воспоминания девочки о первых трех годах жизни постепенно исчезли. Она перестала быть Джен Спринг и превратилась в Дженни Джонсон, дочь Миранды и Фрэнка Джонсонов.

Но однажды девочка случайно увидела фотографию на пакете молока, что-то вспомнила, после чего ее жизнь, как и окружавших ее людей, изменилась.

Джоди взяла руку мамы. Миссис Спринг подпрыгнула от этого прикосновения. Она заплакала, потому что больше не могла слышать то, как мистер Моллисон допрашивает ее дочь, задавая при этом, по ее мнению, совершенно неправильные вопросы.

– Ханна тебя заставила? – всхлипывая, спросила она.

Тут и Джоди начала плакать, хотя до этого обещала, что этого никогда не будет.

– Нет, – ответила Дженни дрогнувшим голосом. – Мне кажется, я сама этого хотела. Мне казалось, что это очень весело.

– Я рада. Я думала, что тебя убили, разорвали на части и оставили умирать в каком-нибудь болоте, – сказала мама полным любви голосом. – Я думала, на тебя напали страшные люди. Но все было не так. И я этому искренне рада.

Дженни почувствовала, что после этих слов нужно встать и обнять свою настоящую мать. Тогда и все члены семьи Спринг обнялись бы. Это был бы шаг прощения и примирения. Но девушка продолжала держать перед собой подушку, словно щит, и отвернулась.

XIV

Сидящий на диване мистер Моллисон расслабился и откинулся на мягкие подушки, словно всегда жил в этом доме. Он вытянул ноги и заговорил легко и непринужденно.

«Он пытается меня заболтать, сделать так, чтобы и я расслабилась», – подумала Дженни.

Она внутренне собралась и напряглась, хотя кого пыталась защитить и чему противилась, не до конца понимала.

– Суть в том, что практически никого, – говорил мистер Моллисон, – не выкрадывают совершенно незнакомые люди. Несмотря на то что говорят по ТВ, в год лишь около пятидесяти детей похищают совершенно незнакомые им люди. К тому же обычно их быстро отпускают, – мужчина подвинул стоящие на журнальном столике свечки в хрустальных подсвечниках и аккуратно поправил стопку лежавших журналов. – Эти дети, должен вам сказать, оказываются дома буквально в течение нескольких часов. Чаще всего полицию вызывают только после того, как ребенок вернулся и рассказал родителям о том, что произошло. Кроме того, большинство не малыши, а подростки.

Девушке было совершенно неинтересно все это выслушивать. Она хотела, чтобы мистер Моллисон говорил конкретно и по делу, а не расплывался мыслью по древу. А после ушел, чтобы никогда его больше не видеть. Но все вокруг внимательно его слушали.

– Так кто же тогда эти похищенные дети? – спросил Стивен.

– Сперва надо точно определить, что значит слово «похищенные», – ответил мистер Моллисон. – В эту категорию попадают те, кто с опозданием приходит домой. Они или неправильно понимают, во сколько родители сказали вернуться, или уходят куда-то по своим делам. Можно причислить и тех, кто потерялся. Допустим, семья живет около реки, и пропавший ребенок может оказаться утонувшим. Сюда же относятся дети, убежавшие из дома, которые осознанно уходят из дома и не хотят возвращаться. Это касается и детей разведенных родителей. Ребенок живет с одним из них по закону. Второй родитель, вполне вероятно, знает, где он находится и, возможно, даже говорил с ним по телефону. Так что «пропавший» – это очень широкое понятие, далеко не всегда оно означает, что ребенка похитили.

– Так значит, вы не знали, что меня похитили? – спросила Дженни.

– Никто ничего не знал. Ты была трехлетней девочкой в белом платье в черный горошек, которую не могли найти. Твоя семья обыскала весь торговый центр, давали голосовые объявления, помогала и местная охрана. Некоторое время никто не паниковал, – рассказывал мистер Моллисон, – все считали, что ты просто потерялась. Потом приехала полиция с собаками, которые стали искать тебя по запаху. Волонтеры начали прочесывать расположенные поблизости леса и поля, искали в канавах и открывали багажники брошенных автомобилей.

– Вскрывали багажники брошенных автомобилей? – поежилась девушка. А что, если бы ее тело действительно нашли в салоне ржавого автомобиля, в изъеденном мышами ковролине?

– В общей сложности вскрыли шесть машин, – сказал отец сдавленным голосом и странно усмехнулся. – Шесть штук, – повторил он.

Дженни поняла, что в этот момент он мысленным взором видит все шесть. Миссис Спринг, стараясь отогнать страшные воспоминания, обняла своего мужа.

«Значит, мой труп искали среди мусора и крыс в канавах, – подумала девушка. – Мой труп».

И впервые в жизни поняла, что пережили тогда ее родители.

«Встань, – говорила она самой себе. – Поднимись и обними их. Это твои мать и отец. Ты – их ребенок, которого боялись обнаружить в одной из шести брошенных машин. Подойди к ним!»

Но она не встала. Вместо этого просто смотрела на свои руки, изучая форму ногтей. У родителей в Коннектикуте они были совершенно другой формы. По совершенно понятным причинам.

– Когда полиция начала опрашивать людей в торговом центре, – продолжал рассказ мистер Моллисон, – одна официантка вспомнила молодую женщину с длинными светлыми волосами и маленькую рыжеволосую девочку, которые смеялись, после чего вместе ушли. Держась за руки.

– Так вы все знали! – воскликнула Дженни. – Вы знали, что меня забрала Ханна! Зачем вы тогда искали в брошенных автомобилях?

– А откуда мы могли знать, зачем эта молодая женщина тебя похитила? – отвечал мистер Моллисон. – Может, для того, чтобы тебя убить? Может, она поняла, что задумала что-то глупое, и вытолкнула тебя на ходу из автомобиля? В любом случае, после того как официантка опознала тебя по фотографии, дело о пропавшем ребенке превратилось в похищение ребенка неизвестным. Ни один из полицейских, занимавшихся твоим делом тогда и до сегодняшнего дня, не сталкивался с подобным преступлением. Статистически, девяносто пять процентов полицейских никогда не сталкивается с похищением ребенка неизвестными лицами. Не верьте тому, что говорят по телевизору. Я вас уверяю, подобные случаи встречаются крайне редко.

– А вот с нами такое случилось, – заметила Джоди.

Все долго молчали.

Дженни могла различить дыхание отца и матери, которая делала короткие и резкие вздохи. Стивен дышал размеренно, как машина, Джоди задерживала дыхание.

– Действительно, случилось, – согласился мистер Моллисон. Один из полицейских передал по кругу коробку пончиков. Очень скоро самые вкусные закончились. Близнецы начали жаловаться, что им не достались пончики в шоколадной глазури и им не нравятся с кремовой начинкой. Миссис Спринг принесла свежесваренный кофе, графин молока, кружки и стаканы. Члены семьи любили молоко, и за день легко могли выпить больше трех литров. Дженни дали в руки стакан, но она поставила его на стол.

– Прости, – произнесла миссис Спринг. – Все время забываю, что у тебя аллергия.

Она налила дочери стакан яблочного сока. Девушка понимала, что это очень плохая замена любимому напитку, но все-таки взяла его.

– Если тебе нельзя пить молоко, как получилось, что пакет оказался у тебя? – спросил один из близнецов.

– У меня был бутерброд с арахисовым маслом, – ответила она. – Такой запивается только молоком.

Все неосознанно одобрительно закивали.

– Сара-Шарлотта флиртовала с Питом. Она смотрела на парня, а пакетик просто стоял на столе. У меня был сок, но мне очень хотелось молока, поэтому я взяла его. И когда вернула на стол…

Перед глазами все закружилось. Она вспомнила… но в душе запротестовала: «Нет! У тебя есть мама и папа! У тебя было счастливое детство, тебя не похищали!»

Девушка стала вспоминать факты, которые складывались один за другим, словно прялась зловещая пряжа. Дженни не хотела знать правду, она хотела думать только о Риве…

…Сара-Шарлотта не возражала. Они внимательно изучили номер журнала, посвященный платьям для выпускных балов. Подруга была уверена, что Дженни пойдет на выпускной бал с Ривом.

– Но он меня не пригласил.

– Мальчики не в состоянии думать дальше следующего приема пищи, – сказала Сара-Шарлотта. – Тебе с твоими рыжим волосами нельзя надеть просто любой наряд. Давай выберем…

«А теперь он меня пригласил, – подумала Дженни. – И мне надо выбрать платье. Но что произошло в моей жизни с тех пор?»

Она посмотрела через открытую дверь в сторону кухни. Ручки ящичков были в виде бело-синих тюльпанов из фарфора. Рядом с телефонным аппаратом стояла стопка потрепанных каталогов. На узком подоконнике в горшках росли фиалки. Занавеска в красный горошек с оторочкой по низу была подвязана красной лентой. На стене висел детский рисунок в рамке с изображением непропорционально большого дома и высовывающихся из окон палочек-человечков. Под рисунком нетвердым почерком был написан адрес: «114, Хайвью авеню».

– Мы так никуда и не переехали, – сказал отец, последив за взглядом дочери. – Мы должны были находиться по этому адресу на случай, если бы ты однажды смогла с нами связаться.

Дженни выпустила из рук недоеденный пончик. Миссис Спринг положила свою ладонь на ладонь девушки. Та перевернула руку и сцепила пальцы с ее пальцами.

«Это мои родители, – подумала она. – Я знаю это. Я знаю, какую цену им пришлось заплатить за все. И не жалею, что увидела фотографию на пакете молока. Я рада, что они больше не волнуются. Я рада, что они теперь не должны думать о брошенных автомобилях и о том, что может лежать в багажниках. Но как все это отразится на моих маме и папе? Что произойдет с ними?»

– Вы уже знаете о Ханне, – произнесла она. – Как и большую часть подробностей произошедшего. Так зачем вы сюда приехали?

– Мы должны найти ее, – произнес мистер Моллисон беспечным тоном, словно эта маленькая деталь не имела большого значения. Словно поиски женщины были мелким и незначительным эпизодом.

– Нет, вот это уже лишнее, – ответила Дженни. – Все мы согласились ее не трогать. Мы друг другу это обещали. Через Лиззи. Ханна ни в чем не виновата, а если и виновата, то мои родители ни в чем не виноваты, а даже если в чем-то и виноваты, это уже не имеет значения. Мы договорились!

– Лиззи была неправа, – спокойно ответил мистер Моллисон. – Она не очень хорошо знакома с уголовным правом и допустила ошибку.

Лиззи? Ошибалась? Это что-то невиданное, такого никогда не было. Девушке она никогда особенно не нравилась, как и собственному брату. Его старшая сестра была самовлюбленной карьеристкой, человеком, который готов растолкать острыми локтями всех, чтобы быть первой. Дженни думала о том, что надо как можно быстрее позвонить Риву и сообщить, что хоть раз в жизни Лиззи совершила ошибку. Эта приятная новость должна его порадовать.

– В этой ситуации я – жертва, – сказала Дженни. – Похитили меня. И я отказываюсь выдвигать обвинения против Ханны. Я знаю, что она поступила неправильно, но эта женщина является единственной дочерью моих родителей. Вы должны оставить ее в покое. Повторяю, мы об этом давно договорились, – девушка посмотрела на мистера и миссис Спринг и добавила: – Верно?

Лица родителей помрачнели. Это были не горечь и боль прошедших двенадцати лет, это были переживания из-за того, что происходило сейчас. Они предчувствовали боль, которую им могут нанести, и ждали развязки.

– Буква закона по этому поводу предписывает нам совершенно другое, – мягко возразил мистер Моллисон.

Все эти мягкие выражения уже давно ей надоели.

– Не делайте больно моим родителям, – попросила она и поняла, что в данном случае имеет в виду не только воспитавших ее людей в Коннектикуте, но и тех, кто сидел с ней в одной комнате. Речь шла о взрослых, которые считали себя ее родителями.

– Никто не причинит им зла, – ответил мистер Моллисон. – Они не совершали никаких преступлений. Более того, мы очень благодарны мистеру и миссис Джонсон за то, что они вырастили тебя, а также за то, что с ними ты была счастлива и в безопасности.

– Так зачем же вы сюда приехали?

– Было совершено преступление, вызвали полицию, и теперь все это дело находится не в вашей юрисдикции, – объяснил он. – Мы можем считать, что никакого преступления не произошло, но закон говорит, что оно было. Его совершила Ханна, и за это ее должны судить. Тут не играет никакой роли то, что Джонсоны и Спринги договорились о чем-либо. Закон такие преступления не прощает. Мы найдем Ханну Джейвенсен, привезем в Нью-Джерси и будем судить за похищение.

XV

– Два года назад Ханну Джейвенсен арестовали в Нью-Йорке, – неторопливо продолжал мистер Моллисон. – Тогда взяли ее отпечатки пальцев и сделали фотографию.

«Два года назад? – удивилась Джоди. – Именно тогда мы решали, надо ли размещать фото сестры на молочных пакетах, спорили, есть ли смысл снова поднимать эту историю».

«Два года назад! – подумал Стивен. – Ханна была совсем рядом. Она сама могла увидеть фотографию на пакете молока. Интересно, вспомнила ли тогда о том, что сделала? Осознала ли последствия своих действий?»

«Два года назад! – подумала Дженни. – Тогда я была счастлива. Тогда у меня были идеальные родители, идеальная спальня, прекрасные друзья и жила я по адресу…»

Она слегка преувеличивала. Жизнь редко кажется идеальной. Впрочем, тогда ее жизнь действительно была близка к идеалу. Девушка жила в достатке и была окружена любовью.

«Была… – подумала она. – Мои родители оградили меня от бед. Я жила словно в заколдованном замке… Ну а теперь меня окружает вторая семья и никогда не выпускает меня из поля зрения. Можно считать, что я нахожусь под домашним арестом».

Она попыталась представить себе Ханну в Нью-Йорке, который находился практически на одинаковом расстоянии от Коннектикута и той части Нью-Джерси, где жила семья Спринг. Интересно, она вообще когда-нибудь задумывалась о том, что натворила? Или, может, это преследовало ее всегда? Может, именно чувство вины привело ее из Калифорнии на атлантическое побережье? Дженни часто бывала в Нью-Йорке с родителями. Они ходили в музеи, на концерты и в рестораны. Ей нравился этот город. Она любила его бурную и насыщенную жизнь, адреналин и ощущение хаоса. По улицам девочка всегда ходила между отцом и матерью, была ими окружена, как стеной.

А что было бы, если бы случайно во время прогулок по городу они повстречались с Ханной? Сложно узнать подростка, в которого превращается трехлетний ребенок спустя двенадцать лет после похищения. Можно ли спустя столько лет узнать человека, которому к тому времени уже за тридцать? А что, если бы, выходя втроем из ресторана, мы увидели на тротуаре одинокую Ханну? Или она увидела бы нас и наблюдала, как все мы счастливы? Зачем Ханна украла ребенка? Чтобы маленькая Дженни была счастливой? Или чтобы в корне разрушить счастье другой семьи? Может, это действие было ее местью всему миру, в котором она не чувствовала себя счастливой и которому хотела отомстить?

Интересно, когда два года назад ее арестовали, пыталась ли она дозвониться до своих родителей и только тогда поняла, что фамилии Джейвенсен больше нет в телефонном справочнике? Миранда и Фрэнк исчезли точно так же, как Джен Спринг. Значит, после ареста Ханна не могла рассчитывать на помощь родителей. От этой мысли девушке стало больно.

– А как Ханна выглядела? – поинтересовалась Джоди.

– На чердаке я нашла ее фотографии, – ответила Дженни, подумав: «Какая же все-таки удивительная самодисциплина должна быть у людей, которые убрали все фотографии дочери на чердак. Видимо, Фрэнк и Миранда ощущали свою вину за то, что им не удалось воспитать Ханну так, как им хотелось. И какой плохой дочерью она была, сколько боли принесла родителям, чтобы те захотели полностью вычеркнуть ее из своей жизни».

– У нее были длинные светлые волосы. Я всегда хотела, чтобы мои лежали так, как ее, – ответила Дженни.

– Она была красивой?

Девушка задумалась.

– Ее красота была какой-то побитой. Моя подруга называет такой тип девушек «подержанной тряпичной куклой». – Она тут же пожалела о сказанном, потому что собственные слова показались ей предательством Миранды и Фрэнка Джонсонов.

– Подержанная тряпичная кукла? – переспросила Джоди. – Метко сказано. Я прекрасно понимаю, о чем идет речь. С такими девочками никто не дружит. Они всегда где-то на заднем плане. Вид у них обреченный.

– Обреченный, – прошептала Дженни и повернулась к миссис Спринг. – А вы как думаете? Вы считаете, что человек может быть обреченным? То есть ему предназначено быть хорошим или плохим? Ханна была обречена?

– Нет, – твердо произнесла женщина. – В этой жизни человек сам принимает ответственные решения. Ханна была слабым по характеру подростком, который попал в тяжелую ситуацию. Она могла бы повести себя совсем не так, как вела себя в реальности. И очень многое от этого сложилось бы совсем иначе.

Тон ее голоса был материнским, Дженни стало легче на душе, хотя в этот момент она все равно хотела, чтобы рядом была другая мама.

– Она была религиозной? – спросила Джоди. – Она молилась и читала Библию, чтобы узнать ответы на вопросы, которые ее волновали?

Дженни отрицательно покачала головой.

– Папа говорил, что наша семья не была религиозной, поэтому вряд ли она интересовалась религией. Он говорил, что в другую эпоху Ханна могла бы стать монахиней, могла бы провести жизнь, медитируя и читая молитвы. Но у нас в семье никто ничего не знал о Библии, молитвах и монахинях.

Члены семьи Спринг переглянулись. Все они были религиозными и уж точно знали молитвы, понимали, кто такие монахини, и читали Библию. Дженни понимала, что на территории религии надо вести себя аккуратно. Вместе с ними она каждое воскресенье ходила на службу и лично про себя считала, что это довольно странный способ времяпрепровождения.

– Тем не менее Ханна понимала, что надо быть религиозной, – возбужденно произнес Стивен. – Она это понимала, верно? Она просто не смогла найти свою церковь.

– Да, но нашла-то она не церковь, а секту, – заметила Дженни. – Или секта ее нашла, я уж и не знаю. Им нужны такие слабые люди, они кормятся за их счет, как говорит папа, словно орлы мышами. Впиваются когтями и не отпускают.

– Слабая, говоришь? – возразила Джоди. – Мне она кажется сильной. Посмотри, что она сделала с нашей семьей.

– Я думаю, она не очень понимала, что делает. Единственное, что она понимала, так это то, что держит кого-то за руку.

«Зачем я ее защищаю? – подумала Дженни. – Она нам жизнь испортила, а я ее выгораживаю».

– Ханна не хотела играть в куклы и кататься на велосипеде, – сказала девушка. – Когда она была подростком, ее не волновали мальчики, загар и музыка по радио. Она думала о добре, о благе для всего народа. Думала, насколько моральными являются ее поступки. Размышляла, что правильно, а что – нет.

– Видимо, ее, в конечном счете, привлекала темная сторона, – заметил Стивен.

– Вот не надо сейчас, – с укором произнесла миссис Спринг.

– Ее волновали несправедливости этой жизни. Почему у ее семьи были деньги, была любовь, красивый дом, здоровье, уверенность, ум, а у других – нет. Моя мама работала волонтером и возвращалась домой счастливой с ощущением того, что помогла людям. Но Ханна только и говорила о тех, у кого нет денег, здоровья, хорошего дома, любящей семьи и красивой одежды.

– И она во многом права, – сказала Джоди. – Все задают себе этот вопрос. Вот проезжаешь, например, мимо какого-нибудь шикарного особняка и думаешь: «Ну, почему я в нем не живу?» Сидишь в классе рядом с каким-нибудь гением и размышляешь: «Почему я не такая умная?» Или хочешь, чтобы тебя взяли на роль в школьном спектакле, а тут в качестве претендентки на роль появляется такая красавица, что задаешься вопросом: «Почему ты не такая красивая?»

– Ты – очень красивая, моя дорогая, – уверила ее мать.

«Ничего себе! – подумала Дженни. – Мы тут обсуждаем философию жизни Ханны, и мать начинает убеждать свою дочь, что та красивая».

– Ханна только об этом и думала.

– Только об этом? – спросил Стивен.

– Я тоже этого не могу понять, – продолжила девушка. – Думаю, была надежда, что хоть когда-нибудь она «сорвется»: развеселится, начнет танцевать, дурачиться или по телефону болтать.

Дженни не понимала Ханну. Папа однажды говорил, что дочь была стопроцентным ребенком эпохи 1960-х. Интересно, что это были за годы? Ей самой казалось, что молодежь в те годы слушала музыку на фестивале «Вудсток», девушки носили мини-юбки, и все участвовали в маршах протеста против войны.

– А какой смысл в сектах? – спросил Брендан.

– Главным образом их формируют, чтобы деньги зарабатывать, – ответил мистер Спринг. – Человек объявляет себя гуру или учителем, придумывает философию, находит доверчивых детишек из богатых семей, которые не знают, чем заняться, и которым нужно, чтобы ими кто-то руководил. Те отдают ему все, что имели, а он их потом отправляет на улицы попрошайничать, чтобы они ему еще денег приносили.

Дженни не считала, что это самый разумный способ заработка, но и ее отец в Коннектикуте объяснял ей суть секты практически такими же словами.

– Нет настолько доверчивых людей, чтобы не согласиться на подобное, – засомневался Стивен.

– Такое может случиться. Например, со студентом первого курса, – предположила Дженни. – Человек скучает по дому, боится, стесняется, ни с кем не подружился, учеба дается сложно, а звонить домой и жаловаться не хочется. Ему нужна поддержка и помощь, но так, чтобы самому не надо было просить об этом. Вот тут-то и возникает секта. Так, по крайней мере, считают мои родители. Я тоже, если честно, не очень понимаю, почему Ханне все это не надоело и почему она не бросила секту. Видимо, если один раз попал, назад выхода нет. Секта тобой владеет и полностью затуманивает мозги.

– Кстати, в разных сектах есть своя униформа, – добавил мистер Спринг. – В одной из сект одеваются в желтые робы и бреют головы.

– Я совершенно точно знаю, что на Ханне не было этого наряда, – сказала Дженни. – И если она и брила голову, то очень задолго до того, как меня похитила. Потому что я помню эти длинные светлые волосы.

Девушка так много раз пыталась вспомнить тот далекий день, что и сама до конца не была уверена в том, является ли это настоящими воспоминаниями или картинками, которые она давно видела по телевизору: например, блестящие металлические салфетницы и зеленый прилавок. Стивен внимательно наблюдал за меняющимися эмоциями на лице сестры. Ему казалось, что он наблюдает сцену похищения, видя, как сжимаются ее скулы и дрожат веки. Брата испугала способность сестры так глубоко уходить в далекое прошлое и совершенно забывать о сидящих рядом людях.

– А за что Ханну арестовали в Нью-Йорке? – спросил он мистера Моллисона.

– За проституцию, – неохотно ответил тот после небольшой паузы.

Дженни представила, как Ханна стоит ночью на грязном тротуаре на перекрестке, разговаривает с незнакомым мужчиной, потом заходит с ним в темный переулок… Нет, это слишком ужасно, она не могла больше об этом думать. Это же дочь ее родителей, маленькая Ханна.

– И как долго она пробыла в тюрьме? – спросила Джоди.

– Одну ночь.

Значит, в течение одной ночи было известно, где находится Ханна. Но это было два года назад.

– Нью-Йорк – большой город, – заметил мистер Молллисон. – И два года назад – это большой срок. Сейчас она может быть где угодно: в Майами, Лос-Анджелесе, том же Нью-Йорке, может жить в небольшой коммуне где-нибудь в сельской местности в Нью-Гэмпшире или Монтане, может находиться в Сан-Диего или бог знает где еще.

– А почему ее тогда не арестовали за похищение? – спросил Брендан.

– Мы не знали, что она была к нему причастна, пока Дженни не узнала себя по фотографии на пакете молока. Где сейчас Ханна – никому не известно.

«Боже мой», – с ужасом подумала девушка.

– А мои родители знают обо всем этом?

Он посмотрел на нее с чувством сострадания.

– Да.

В этот момент она ненавидела полицейского всеми фибрами души.

– Зачем вы сказали?! – закричала она. – Зачем им было надо об этом сообщать?

– Джен, мистер Моллисон не виноват в том, что Ханна до такого докатилась, – тихо произнесла миссис Спринг. – Не надо повышать на него голос.

Самое неприятное из всего, что происходило, было то, что миссис Спринг указывала ей, как себя вести. Дженни чувствовала, что от злости у нее кровь закипает. Хотелось ударить по столу кулаком, сломать что-нибудь и ругаться. Если бы была возможность, она бы оставила свое самообладание и напала на них, как дикое животное.

– Мне надо позвонить маме с папой, – произнесла она сквозь стиснутые зубы.

– Нет, Дженни, – твердо сказал мистер Спринг.

Она просто не поверила своим ушам. Что он вообще себе позволяет?!

– Ну, что ты им скажешь? – спросил ее мистер Спринг. – Что?

Он не злился. Он отнесся к ней не как незнакомец, ожидавший другой реакции, а как отец, который ожидал от своего ребенка большего.

– Или ты предполагаешь, что мистер Моллисон врет? Что на самом деле Ханна – чудесный человек, который сейчас занимается серфингом где-то на калифорнийском побережье?

До этого супруги Спринг ни разу не повышали на нее голос. Она поразилась, насколько ей стало больно от этих слов, а еще тому, насколько мистер Спринг был прав.

– Тебе, возможно, кажется, что ты единственная, кто здесь страдает. Так вот что я тебе скажу, милая моя, мистер и миссис Джонсон страдают в десять раз больше тебя. Их настоящая дочь Ханна является преступником, проституткой, и это только то, что известно. Когда ты жила у них, им было проще не вспоминать об этом, а сейчас ты у них не живешь, и приходится смотреть правде в глаза.

Вулкан ярости в ее душе потух, из глаз потекли слезы. Мама, папа… Если бы она была сейчас с ними дома, им наверняка было бы легче, было бы не так больно. Дженни снова была бы их дочерью, и они могли бы забыть о Ханне.

Неужели счастье ее детства было построено на таком кошмаре? Прекрасная жизнь, которую она вела со своими родителями, крушилась и ломалась, словно спичечный коробок в ладони гиганта.

И этим гигантом была слабая и безвольная Ханна.

«Любой человек в состоянии уничтожить твой мир, – подумала она. – Даже Ханна».

Мистер Спринг протянул руку дочери. Он не загораживал ей дорогу к телефону, а хотел поддержать и приободрить. В свою очередь девушке хотелось крепко его обнять, так хотелось отцовской любви, любви человека, которому было не все равно то, как она себя ведет и где живет.

Она жаждала его объятий.

Дженни позволила ему себя обнять и почувствовала себя его дочерью.

XVI

О суде девушка знала только по телевизионным программам. Там «процессы» упаковывали в час судебного разбирательства, которое в реальности могло длиться несколько месяцев. В каждом эпизоде фигурировали любопытные свидетели, адвокаты, которые за словом в карман не лезли, и была как минимум одна любовная интрига.

Но каким на самом деле будет реальный суд? Происходить он будет в каком-нибудь неприглядном судебном зале где-нибудь в Нью-Джерси. Несколько полицейских введут в помещение «подержанную тряпичную куклу», на которой будут наручники и арестантская роба.

В зале суда будут присутствовать ее родители из Коннектикута и смотреть на двух своих дочерей: одну, которую осудят, и вторую, которая уже не живет в их доме. Как они перенесут этот суд, внимание СМИ, выступления психологов, которые будут обсуждать, где и почему «оступились» супруги Джонсон?

Там будут и ее биологические родители, потому что просто не допустят того, чтобы Дженни появилась в зале суда одна. К ней будут обращаться «Джен Спринг», придется говорить правду, правду и только правду. Клясться на Библии. Отвечать на вопросы адвоката, которая, вполне возможно, будет выглядеть, как Лиззи Шилдс: худая женщина, амбициозная и слишком занятая, чтобы выкроить время для обеда.

«Я сама с ней пошла. Я не противилась и не сопротивлялась. Я не возражала. Мне все нравилось», – так ответит Дженни на суде.

Маме и папе придется жить в состоянии осады. Девушка не представляла, как мама сможет вообще выходить из дома, не говоря уже о том, чтобы ездить в Нью-Джерси. Родителям придется давать показания против собственной дочери. И в том числе по их собственным показаниям ее осудят и посадят в тюрьму. Джен Спринг не будет говорить, что Ханна ее похитила, потому что девочке тогда было три года и она плохо помнит те далекие события. Но Фрэнк и Миранда Джонсон хорошо помнят все, что тогда произошло.

Ее родители оказались в сложной ситуации. Одно дело – понимать, что Ханна находится в безопасности (в лапах сектантов, но все же в безопасности). Другое – способствовать тому, что дочь окажется за решеткой вместе с тем преступным сбродом, который сидит в тюрьмах.

Дженни даже не задумывалась до этого, что полиция может начать поиски Ханны, особенно в ситуации, когда с ее стороны нет никаких претензий. В данном случае она была жертвой. Ее семья уже достаточно страдала. Разве этого не хватит для того, чтобы обе семьи не выдвигали никаких обвинений?

Оказывается, недостаточно. Они были бессильны изменить эту ситуацию.

Дженни мечтала, чтобы ее оставили в покое, но она жила в реальном мире, в котором происходили реальные события. В нем существовала домашняя работа, обеды и ужины, смена постельного белья, проблемы нахождения и покупки бального платья. Кругом были одни проблемы, от которых некуда было деться. К тому же она жила в доме семьи Спринг, где и на пять минут не получалось остаться в одиночестве.

Девушка мучилась, делая домашний тест по истории. В этот момент зазвонил телефон. Она была на кухне и сидела ближе всех к телефону, поэтому сняла трубку, что в доме семьи Спринг сама делала крайне редко.

– Привет. Сара-Шарлотта, – услышала она в трубке.

Джен не разговаривала со своей лучшей подругой с тех пор, как уехала из Коннектикута.

– Привет, – ответила она, чувствуя себя загнанной в угол и не в состоянии избежать длинного разговора. На самом деле у Дженни не было ни сил, ни желания вести эту беседу.

– Я по тебе скучаю, – возбужденно произнесла Сара-Шарлотта. – Рив рассказал о выпускном бале. Ты вернешься! Мы снова будем вместе. И я буду на этом выпускном! Ты ни за что не догадаешься, с кем!

И она замолчала в ожидании, что подруга попытается отгадать. Дженни в тот момент не была в состоянии вспомнить ни одного имени из всех парней в школе, в которой когда-то училась.

– С кем? – спросила она через некоторое время.

– С Девоном! – воскликнула Сара-Шарлотта. – Ты представляешь, он меня пригласил!

Девушка не могла вспомнить, кто такой Девон. Она вообще ничего путного не могла вспомнить. И не была уверена в том, что готова размышлять на эти крайне далекие от нее темы.

– Слушай, это здорово, – произнесла она. – Расскажи мне о нем.

И Сара-Шарлотта с радостью защебетала. Дженни запрыгнула на разделочный стол на кухне и села, свесив ноги, раскручивая, как лассо, телефонный провод.

За кухонным столом близнецы закончили делать домашнюю работу и разложили на столе поле для игры в «Монополию».

– Подвинься, Джоди, – сказал Брендан. Та состроила недовольное выражение лица и подвинула тетрадь для занятий японским ровно на три сантиметра. Обычно в этом время она полностью отключалась от окружающего мира. Девушка говорила, что это необходимо, потому что изучение данного языка требует полной и глубочайшей концентрации. Дженни сделала из этого свои выводы и решила, что будет, как и раньше, продолжать изучать французский.

– Я сегодня не пошла в школу, чтобы подумать о том, какое платье надену на выпускной бал, – говорила Сара-Шарлотта. Она довольно часто так поступала. Когда анонсы каких-нибудь программ по телевизору казались ей достаточно интересными, она позволяла себе остаться дома под предлогом болезни. Подруга мечтала родиться в семье с каким-нибудь скандальным или темным прошлым, чтобы благодаря этому ее пригласили на федеральное ток-шоу, где можно было бы блеснуть. Но она родилась в обычной семье, для которой самой серьезной проблемой было то, что, когда они ехали за продуктами в магазин, скидочные купоны забывали дома.

Дженни не удивилась, что через некоторое время Сара-Шарлотта оставила тему выбора бального платья и начала говорить о ток-шоу.

– Слушай, а ты можешь попасть на телевидение. Только подумай! – тараторила она. – Допустим, туда пригласят людей, которых похитили, но они сами об этом не знали.

Девушка не разделяла оптимизма подруги по этому поводу. Она с трудом заставляла себя думать о том, что с ней произошло много лет назад, и у нее не было никакого желания обсуждать это перед гигантской аудиторией, смотрящей ток-шоу.

И зачем вообще люди стремились попасть туда? В этих программах задавали идиотские вопросы, на которые участникам приходилось отвечать, надо было раскрывать душу и сердце, вслух говорить вещи, которые ранили их близких. Несмотря на то что задаваемые вопросы были очень неприятными, приходилось отвечать.

«Частично моя проблема в том, что я не хочу отвечать ни на какие вопросы. Не хочу говорить с полицией, не хочу говорить с Сарой-Шарлоттой. Я хочу вернуться домой, снова стать нормальным человеком, которым была. Хочу спрятать прошлое так, чтобы не помнить о нем, не видеть и не слышать».

– Представь себе аудиторию, которая может тебя увидеть, – говорила Сара-Шарлотта. – Твой рассказ будет просто бомба. Ты станешь знаменитой.

Раньше Дженни очень хотела стать знаменитой. Но не сейчас. Она уже и так была знаменитой в новой школе. Девушка постоянно чувствовала, что ее внимательно рассматривают. Каждый раз, когда в столовой или в библиотеке к ней кто-то подсаживался, она задавала себе вопрос – почему. Хотели ли эти люди узнать ее историю подробнее или как-то участвовать в ее личной драме?

Брендан раздал деньги для игры.

«Все это – игра, – думала она. – Мы всего лишь фишки на этом игровом поле, после окончания нас смахнут назад в коробку».

Сара-Шарлотта умела хорошо имитировать тон Опры Уинфри[1]. Она играла в свое собственное ток-шоу, как девочки помладше играют в куклы.

«Боже мой, у меня нет никакого желания с ней разговаривать. Я не хочу слышать ее голос, не хочу тратить на все это свое время».

– Послушай, Сара-Шарлотта, – произнесла она, – мне очень жаль, но я сейчас не одна, и вокруг меня много людей.

Подруга замолчала, и Дженни быстро продолжила:

– Джоди надо срочно позвонить. Пора заканчивать.

Сестра приподняла бровь.

– Было очень приятно с тобой поговорить. Передавай привет Девону, – она понятия не имела, кто этот парень. – Я тебе обязательно сообщу, какого цвета у меня будет бальное платье. Давай, пока.

Джоди закончила писать вертикальный столбик иероглифов.

– И что это было? – спросила она.

Дженни пожала плечами.

– Что-то она меня достала.

Сестра с громким хлопком водрузила тетрадь по японскому поверх стопки учебников. Таким образом она всегда давала себе и окружающим понять, что закончила домашнюю работу.

– Кэтлин и Николь меня тоже периодически достают, – сообщила она.

Дженни понимала, что сестра имеет в виду. Она была практически уверена, что эти «доставания» были связаны с ее прошлым, но не хотела уточнять. Зачем нарываться на очередную проблему?

– Иногда и сама не понимаешь, почему дружишь с человеком, – заметила девушка.

Откровенность сестры была приятна Джоди.

– У вас будет парное свидание на выпускном балу? – спросила она, придвинувшись ближе. – И кто такой этот Девон?

Дженни рассмеялась и почувствовала радость от того, что еще не потеряла эту способность.

– Понятия не имею. Сара-Шарлотта сказала, что я ни за что не догадаюсь, с кем она пойдет на выпускной бал, и была совершенно права.

На кухню вошел мистер Спринг.

– Эй! По-моему, вы здесь слишком долго сидите без движения. Совсем расслабились!

– Да никто здесь особо не расслабился, пап, – ответил Брендан, покупая отель. – Просто каждый занимается своим делом.

– Слушайте, первый по-настоящему теплый вечер весны, а вы сидите взаперти, по телефону болтаете и играете в настольные игры! Вышли бы мяч покидали, или поехали на роликах покатаемся… А ну-ка всем встать!

– Нет, это без меня, – произнесла миссис Спринг.

– И мы не хотим, – отказались близнецы.

– Я поеду, – ответила Дженни.

Братья выронили из рук игровые деньги. Миссис Спринг пролила кофе из кружки. Из гостиной вышел Стивен и внимательно посмотрел на сестру.

– Мне кажется, надо попросить эту Сару-Шарлотту звонить почаще, – произнесла Джоди.

Все засмеялись. И Дженни вместе с ними.

– Да ладно вам! Просто хочется немного подвигаться.

В результате на улицу пошли все. Как можно было отказаться, если сестра впервые изъявила желание поучаствовать в коллективном семейном мероприятии?

В последнее время девушка стала лучше кататься, хотя чтобы остановиться, ей приходилось за кого-нибудь схватиться. В трех улицах от их дома была горка. Подниматься было еще ничего, но вот съезжать…

– Я возьму тебя за руку, – пообещал мистер Спринг.

Дженни кивнула. Она еще не совсем уверенно держалась и не могла угнаться за остальными. Близнецы исчезли так быстро, будто их и не было. Любой вид спорта вызывал у них дух соревнования. Стивен лениво обогнал сестру, вернулся, два раза объехал вокруг и все равно добрался до угла быстрее.

– Без показухи никак, – заметила она.

– Может наперегонки? – съязвил он.

– Нет уж, но можешь меня немного потащить.

Она ухватилась за его ремень. Теперь нужно было только не упасть и держать равновесие, Стивен ее довезет. Было приятно ехать так, без усилий. Ветер ворошил волосы, и казалось, что это она сама так быстро едет.

«Вот, наверное, почему Ханна пошла в секту, – подумала она. – Ей хотелось, чтобы по жизни ее вез кто-то другой. И я тоже хочу. Слишком много ответственности, надо принимать массу сложных решений».

XVII

Завтра 10 мая. В этот день у нее день рождения. Ей исполнится шестнадцать лет.

Дженни лежала в кровати, слушая, как Джоди переворачивается, бормочет и даже скрипит, как несмазанный замок. Сейчас ей было приятно присутствие человека.

То, что ей исполнится шестнадцать, казалось очень важным. Но никто из членов семьи Спринг не собирался ее поздравлять, потому что они просто об этом дне рождении не знали. Фрэнк и Миранда Джонсон сами выбрали дату. Ханна вернулась в секту 10 мая, и ее родители выбрали этот день в качестве дня рождения Дженни.

Она лежала и вспоминала разные дни рождения: игры, вечеринки, развлечения и подарки. Например, праздник в честь девяти лет. В этот день они с родителями, Сарой-Шарлоттой и Адаир поехали в Нью-Йорк. До этого подруги не бывали в этом городе, и девочка показала им Статую свободы и лифты в башнях-близнецах, словно они были ее собственными.

Когда исполнилось двенадцать, отец вывез ее вместе с лучшими друзьями (в шестом классе у всех много лучших друзей) на природу в Кейп-Код. В кемпинге, где они остановились, было миниатюрное поле для гольфа с пиратами и замками, а вокруг расположились песчаные дюны. Вода была слишком холодной, чтобы плавать. Ночью тоже было холодно, поэтому они залезли в спальные мешки по два человека и проболтали до утра.

Когда ей исполнилось четырнадцать лет, родители отвезли ее в Disney World. Дженни понравилась каждая минута, проведенная в парке развлечений, даже те, которые они провели в очередях.

Ее пятнадцатилетие было последним днем рождения до того, когда началась вся эта история с пакетом из-под молока. В этот день они вместе с мамой были в Вашингтоне и осмотрели все достопримечательности, начиная от Смитсоновского института до мемориала погибшим во время войны во Вьетнаме. Тогда девушка решила, что однажды будет жить в большом городе. В маленьких ничего не происходило. На дни рождения в семье Джонсонов не дарили подарки, только на Рождество. Дни рождения предназначались для поездок.

На ее дни рождения они заказывали торты. На десять лет родители заказали огромный тематический торт с Барби. У Дженни и Сары-Шарлотты были в общей сложности все платья, которые выпускали для этих кукол. В тот день рождения торт был украшен изображением Барби, катающейся на коньках по глазури. Мама привезла его в школу, и ели всем классом. По кусочку досталось даже Барби и Кену.

Она надеялась, что мама с папой позвонят, но, скорее всего, этого не должно было произойти. Ее родители прекрасно знали, что сами выбрали день рождения дочери. Рив в последнее время ежедневно отправлял ей открытки. Но до недавнего времени девочек не особо интересовали мальчики, приглашать их на свои дни рождения считалось плохим тоном, потому что они могут напакостить.

«А у тебя день рождения 28 февраля, – подумала она о Риве. – Ты родился за восемь минут до начала високосного года. Но в этом году я не отправляла тебе поздравительной открытки. Я была слишком погружена в мелкие проблемы, связанные с жизнью в этой семье».

Пробило час ночи, потом два. Ей не спалось, она лежала в кровати, грустила и предавалась воспоминаниям.

И думала, что может встать, пройти на квадратную кухню… снять телефонную трубку. Мама, скорее всего, тоже не спит.

«Во всем виновата Ханна, – думала Дженни. – Интересно, где ты сейчас? Ты подлая, мерзкая женщина. Я очень надеюсь, что ты сейчас страдаешь. Надеюсь, что жизнь у тебя ужасная. Потому что ты сама обошлась со всеми нами отвратительно. Я надеюсь, что тебя никогда не найдут. Надеюсь, что ФБР и полиция всего мира никогда не смогут тебя найти. Ты не должна заставлять страдать маму с папой. Ты это понимаешь, где бы ты сейчас не находилась?! С них достаточно! Спрячься и не высовывайся!»

Пробило три часа ночи.

А потом и четыре.

Занимаясь домашними делами, миссис Спринг часто напевала церковные гимны. Дженни была плохо с ними знакома, потому что выросла в нерелигиозной семье. Впрочем, некоторые узнала от матери, которая пела «Галаадский бальзам» и «За красоту земли». Но чаще всего это был известный христианский гимн «О, благодать». Там есть слова: «Был мёртв, и чудом стал живой, был слеп, и вижу свет».

В четыре часа утра Дженни почувствовала, что словно прозрела.

Она немного поплакала, но гораздо меньше, чем сама ожидала. Впервые за долгое время девушка почувствовала уверенность, но при этом понимала, что ее уверенность может оказаться очень жестокой по отношению к другим людям.

«Когда ты делаешь что-то правильно, то все должно быть правильно. Никто не должен обижаться. Я буду права, но неизбежно пораню чувства людей».

Дженни не очень хорошо понимала, что такое благодать, но чувствовала, что именно она ей нужна.

Когда наконец, проспав всего три часа, девушка встала и вышла на кухню, там была только миссис Спринг.

– Доброе утро, Джен, – сказала она с широкой улыбкой.

– Доброе утро.

Миссис Спринг кипятила воду для овсяной каши быстрого приготовления и уже расставила на столе тарелки. Один за другим она надрывала пакетики с разными вкусами и высыпала их содержимое в тарелки.

«А мама дома готовит французские тосты, – подумала Дженни. – Она всегда по субботам делает французские тосты. Поэтому Риву так нравилось у нас завтракать. Его собственная мать много лет назад заявила, что не собирается никому готовить завтрак. Все, кто утром хочет есть, знают, где стоят хлопья».

Дженни перемешала содержимое своей тарелки, которое загустело и выглядело совсем непривлекательно, еще раз подумала над решением, которое приняла в четыре часа утра и которое было правильным… но при этом очень болезненным для членов семьи Спринг.

«Мне уже шестнадцать, хотя вы можете считать, что это не так. Я – Дженни Джонсон, хотя на свидетельстве о рождении написано «Джен Спринг». Я – дочь Миранды и Фрэнка Джонсонов, хотя эта милая женщина является моей биологической матерью».

Весь мир стал ровным, как аккуратно заправленная кровать. Без складок и ямочек.

«Я выступаю в роли Ханны, – подумала она. – Я разломаю их».

– Мам, – произнесла девушка.

Миссис Спринг улыбнулась, потому что Дженни очень редко называла ее именно так.

– Что, дорогая?

Сердце Дженни бешено колотилось. Голова гудела. Казалось, что одежда висит на ней, как мешок. Язык распух.

– Мам, я хочу вернуться домой. Навсегда. Мне сегодня исполняется шестнадцать лет. Даже если вы не считаете сегодняшний день моим днем рождения, я его воспринимаю именно так. Я сделала все, что могла. Стивен и Джоди правы, видимо, я мало старалась. Прости. Честное слово. Вы мне все больше нравитесь. Но я очень нужна отцу и матери. Я люблю своих родителей, но это не вы. Мне пора домой.

Дженни до конца жизни не забудет выражение лица миссис Спринг в ту минуту, когда отняла у женщины весь свет и всю надежду. Ее лицо вытянулось, щеки опустились вниз. Она медленно закрыла глаза.

«Это – моя мать, – подумала Дженни. – И вот как я с ней поступила».

Руки матери задрожали. Она с трудом нашла стул и тяжело села на него, словно упала в бездну. Эти слова родной дочери причинили ей физическую боль.

– Нет, – прошептала миссис Спринг.

«Что же я делаю с женщиной, которая этого совершенно не заслуживает? – подумала Дженни. – Почему мир так к ней жесток? Нет, стоп, это не мир, а я сама».

Девушка уже была готова извиниться, сказать, что не это имела в виду, что попробует еще, постарается выдержать. Но не смогла произнести этих слов. Сердце не позволило.

«А может, у меня просто нет сердца?»

– Ты же знаешь слова гимна «О, благодать»? – продолжила девушка. – «Был мёртв, и чудом стал живой, был слеп, и вижу свет». Сейчас я понимаю, где моя настоящая семья. Это люди, которые меня вырастили. Люди, которым я сейчас нужна больше всего на свете… Школа заканчивается через шесть недель. После этого я хочу вернуться домой.

XVIII

Стивен и Джоди были поражены решимостью сестры.

– Мне казалось, у нас все так хорошо шло, – прошептала Джоди. – Наверное, я во всем виновата. Я была слишком настойчивой и требовала слишком многого.

Девушка вспомнила собственные мечты о том, как здорово иметь сестру. Они были больше похожи на сцены из фильмов на кассетах, которые семья иногда брала напрокат. И не имели никакого отношения к реальности, это скорее голливудская сказка. В кино сестры вместе смеялись, играли, менялись одеждой, рассказывали друг другу до поздней ночи истории и были лучшими подругами.

«У нее уже есть лучшая подруга, – размышляла Джоди. – Ее зовут Сара-Шарлотта. Я никогда в жизни не слышала имени более помпезного и фальшивого. У нее есть парень по имени Рив. Но это даже не имя. Просто слог».

– Я ее ненавижу, – произнесла она вслух.

Дженни отправили к дяде Полу, чтобы вся семья могла спокойно поговорить о том, что им делать дальше. Все сидели за столом, взявшись за руки. Но в этот раз они не собирались читать молитву, чтобы поблагодарить Господа за ужин, а хотели помолиться за ребенка, который исчезнет из их семьи во второй раз.

Джоди расположилась между близнецами, которых совершенно не волновало происходившее с Джен, потому что они, как обычно, были полностью погружены в самих себя.

Подумав, девушка решила, что, если захотеть, в этом мире можно возненавидеть кого угодно. Вот она уже ненавидела сестру. Она могла легко представить, что возненавидит Брендана и Брайана за то, что те нисколько не расстраиваются из-за того, что испытывает семья. Джоди, вне всякого сомнения, уже ненавидела мистера и миссис Джонсон. Она и в глаза не видела Сару-Шарлотту, но была готова возненавидеть и ее. С Ривом немножко сложнее – он был слишком симпатичный.

– Я отказываюсь следующие шесть недель спать с ней в одной комнате, – произнесла девушка. – Не могу гарантировать, что не встану ночью и не зарежу ее. Пусть спит на диване в гостиной.

– Давайте уже завтра отправим ее в Коннектикут, – предложил Стивен. – Шесть недель учебы большой роли не играют.

– Пусть она вообще пешком идет, – добавила Джоди. – Джен не стоит того, чтобы ее подвозить.

– Это твоя сестра, – напомнил ей папа грустным голосом. – И наша дочь. Мы будем вежливыми и обходительными до последней минуты, пока она находится в нашем доме. Сколько на это потребуется самодисциплины и выдержки – это уже другое дело. Когда Джен во второй раз исчезнет из этой семьи, я не хочу, чтобы наши воспоминания были неприятными и плохими.

Вместо того чтобы зачерпнуть пудинг ложкой, которую он держал в правой руке, мужчина начал ее сгибать, причем до такой степени, что она приняла форму круга. Близнецы были в восторге.

– Вау, пап! – воскликнул Брайан. – А можешь с моей тоже самое сделать?

Отец согнул ложку Брайана. Потом поднял ее для всеобщего обозрения.

– Вот что я хотел бы сделать с шеей Ханны.

Все немного истерично рассмеялись.

– А что бы ты действительно сделал с ней, если бы нашел? – спросила Джоди.

– Избил бы до полусмерти, – мрачно ответил мистер Спринг. – Хотя, думаю, если ее и найдут, она будет сумасшедшей среднего возраста, которую можно только пожалеть.

– Мне она больше представляется в подростковом возрасте, – заметила Джоди. – Я вижу ее блондинкой, этакой подержанной тряпичной куклой. Я бы привязала ее к рельсам и посмотрела, как поезд разрежет ее на куски.

Все снова рассмеялись.

– Ну это просто какая-то клиника, – заметила миссис Спринг. – Давайте заканчивать такие разговоры.

– Почему? – спросил Стивен. – По-моему, отличная идея. Вы посмотрите, что она с нашей семьей сделала. Почему мы не имеем право разрезать ее на кусочки? В Средние века была же казнь четвертованием.

– Четвертованием? – переспросил Брендан. – А что это такое?

Стивен нарисовал на салфетке черточками схематическое изображение человечка, отклонился назад, дотянулся до ящика и вынул из него ножницы. Потом аккуратно разрезал салфетку на четыре части.

– Человека разрубали на четыре части, – объяснил он не без некоторого злорадства.

– Круто! А в Америке тоже так делали?

– В Америке не было Средних веков. Они были только в Европе, – объяснила Джоди. – Тогда люди сюда еще не доплыли.

– Я думаю, что четвертовали живых людей, – продолжал Стивен. – Представьте, как старую Ханну привязали за запястья и лодыжки, взяли старую, ржавую пилу…

– Да, – размечтался отец. – Могу себе представить, и это мне нравится.

– Джонатан, – миссис Спринг укоризненно посмотрела на супруга.

– Хорошо, хорошо, я позволю полиции меня остановить, – сказал тот. – Но в любом случае я буду последним человеком, который наградит ее пинком.

– А от мистера Моллисона есть какие-нибудь новости? – спросила Джоди. – Как там у них идут поиски?

– Никаких новостей, – вздохнула мама. – Ее вряд ли найдут. Многие секты уже давно распались, а в большинстве от престарелых членов избавляются, выбрасывают их на улицу. Ханна, скорее всего, исчезла без следа.

– А почему тогда полиция подняла столько шума? Зачем приезжали и допрашивали Джен и снова открыли дело? – интересовалась Джоди. – И вообще я считаю, в том, что она уезжает, виновата полиция.

Девушка думала, что проще всего свалить вину на других людей. В особенности на тех, кто ближе всего к ней.

– Может, ради рекламы, – предположила миссис Спринг. – Или просто из любопытства. А может, действительно обязаны так поступить по закону. Лично мне кажется, этот случай их заинтриговал, поэтому они захотели включиться. Правда, никаких серьезных действий на фронте поисков Ханны ждать, по-моему, не стоит. Лишь очередной провал на семейном фронте. А полиции совершенно все равно. Все это очень печально.

– Я больше не хочу говорить о Ханне, – сказал папа. – Ни сейчас, ни в будущем, никогда.

Брайан усмехнулся.

– Похоже на окончательное решение, – сказал он и принялся есть гнутой ложкой. Брендан передал свою отцу, чтобы ее согнули. И мистер Спринг с превеликим удовольствием это сделал.

«Папа думает о Джен, – размышляла Джоди. – А близнецы только о ложках. Они уже не замечают сестру, словно ее и нет».

– Так Джен останется у нас до конца учебного года? – поинтересовалась она.

По щекам мамы покатились слезы. Девушка ненавидела, когда мама плачет. Капли словно сами собой текли из ее глаз, из бездонной пучины печали. От этого вида дочери захотелось ездить по телу сестры взад-вперед на тяжелом джипе с огромными колесами.

– Мам? Как ты думаешь, Ханна понимала, что она делает?

Та молчала.

– Джонсоны и сама Дженни хотят верить, что Ханна была просто милой девушкой с заблудшей душой. Девушкой, стремившейся к духовности, но попавшей под влияние злых людей. И так получилось, что ей хотелось взять за руку первого попавшегося на глаза человека, которым оказалась трехлетняя Джен. Если честно, я так не думаю.

Женщина пожала плечами и достала фотографию маленькой Джен. Ту самую, которую публиковали в газетах и потом напечатали на пакетах молока.

– Боже мой, я уже второй раз в жизни ее теряю. Второй раз.

– Мне кажется, – заявила Джоди, – Ханна прекрасно знала, что делает. Знала, что похищает ребенка. Если бы она была настоящей сумасшедшей, то вряд ли делала бы вид, что Джен – ее собственная дочь. И не стала бы говорить Джонсонам, что девочка – их внучка. Думаю, Ханна боялась преследования и со стороны секты, и со стороны полиции. И убежала, чтобы создать проблемы для своих собственных родителей.

– Это уже не важно – ответила мама. – Сейчас мы потеряем Джен, и единственным положительным моментом является лишь то, что не надо будет больше переживать или бояться, – миссис Спринг нервно усмехнулась. – Единственное, о чем я буду думать, это что я ей не нужна, она меня не любит и хочет стать взрослой в чужом доме.

Джоди, Стивен и папа молча смотрели на ее страдания.

– Ты прав, Стивен, – произнес наконец папа. – Если мы станем притворяться и лицемерить, то нам самим будет хуже. Единственная причина, по которой она здесь может задержаться – закончить учебный год здесь, но, в принципе, можно это сделать и в прежней школе.

Джоди была в состоянии ярости, словно рвущийся с поводка питбуль.

– Ты – просто самая настоящая дрянь, – тихо, но отчетливо произнесла она, лежа в темноте в своей кровати. Ей было наплевать на указания мамы и папы, как себя вести. Родителям не приходилось раздеваться в одной комнате с Джен и засыпать, слыша дыхание этой поганки.

– Я знаю, – ответила Дженни. – Я была плохой дочерью и плохой сестрой. Я просто хочу домой. Не будем ворошить прошлое, что произошло, того не вернуть. Я больше не собираюсь притворяться.

– Да при чем тут это! – воскликнула Джоди. – Ты же на самом деле моя сестра! И ты – самая настоящая дочь мамы и папы. Это же факт!

Девушка долго молчала. Джоди надеялась, что от стыда у нее случится остановка сердца.

– Я уже не знаю, что в моральном смысле правильно, – ответила наконец Дженни. – Невозможно сделать единственно правильный выбор. Я выбрала то, что чувствую. Я хочу домой.

Джоди без движения, словно труп, лежала на спине, вытянув руки по швам и уставившись в потолок.

– Мы оказались для тебя недостаточно хорошей семьей, верно?

– Вы – хорошая семья. Вы – очень хорошая семья. Вот только я не такая хорошая, как вы.

– Только подумай, что ты делаешь с матерью! Представь, что у нее в душе творится! Ты во второй раз ее бросаешь, потому что где-то в другом месте тебе веселее – Джоди вцепилась в раму кровати, чтобы не вскочить и не схватить сестру за горло. – Ты просто испорченная! Ты была испорченной и избалованной в трехлетнем возрасте, а теперь стала испорченным и избалованным подростком! Ты хочешь уехать, потому что у Джонсонов дом лучше и удобнее. Там у тебя будет своя ванная комната. Вот в чем все дело! Ты устала ждать в очереди, чтобы помыться в душе!

Дженни долго молчала.

– Я надеюсь, это не так, – ответила она дрожащим голосом. – Надеюсь, я все-таки чуть лучше той, за которую ты меня принимаешь.

Ее голос звучал, как у обиженной трехлетней девочки, которая хочет, чтобы ее взяли за ручку. Джоди вскочила, одним прыжком перепрыгнула узкую ковровую дорожку, лежавшую между их кроватями, и легла рядом с сестрой поверх ее одеяла.

– А мне казалось, у нас все идет так хорошо, – сказала она. – Казалось, что мы становимся счастливыми.

Их тела разделяло лишь одно тонкое одеяло. Но это только видимость – между ними была стена.

– Ты притворялась? – спросила Джоди.

Дженни лежала, не двигаясь, и молчала.

– Я вот что тебе скажу, – произнесла Джоди неожиданно осипшим голосом. – Мы точно не притворялись. Мы были действительно счастливы твоему возвращению.

XIX

Девушка сидела на своей кровати по-турецки и смотрела на то, как сестра вынимала вещи с полок, свободное место на которых Джоди так по-детски оптимистично и доверчиво еще не так давно готовила.

Дженни уже набила три чемодана, но оказалось, что туда влезают далеко не все вещи, и принялась складывать стопкой аккуратно сложенные свитера в бумажные пакеты для продуктов.

– После твоего отъезда наша жизнь точно не будет такой правильной и аккуратной, как твои вещи, – сообщила Джоди. – Думаешь, мы будем тихонько лежать, как свернутые свитера, разобранные по цветам? Ты вообще считаешь, все это честно? Ты думаешь, что была к нам добра?

Дженни не хотела смотреть сестре в глаза, поэтому повернулась к окну. Был теплый и очень ветреный день. Ярко светило солнце, на небе не было ни облачка. Не погода, а просто подарок. Такое ощущение, что окружающий мир говорил: «Посмотри кругом! Все в этом мире так, как было раньше. Везде любовь, все идеально, все так хорошо. Возвращайся скорее домой. Мы тебя ждем!»

Когда девушка позвонила родителям в Коннектикут с сообщением, что получила разрешение к ним вернуться, мама с папой говорили приблизительно то же, что Джоди: «Надо быть честным. Ты должна приложить силы, чтобы прижиться в своей биологической семье. Все надо сделать правильно…»

А потом мама замолчала и после паузы прошептала:

– К черту все это. Возвращайся домой.

Чтобы Дженни ни выбрала, она могла быть честной и справедливой только по отношению к одной семье из двух.

Девушка размышляла, каково живется детям разведенных родителей, в случае если им самим приходится выбирать, с кем оставаться. Жить с мамой или с папой? Масса детей была вынуждена принимать подобное решение. С каким родителем остаться? Кого из двух людей наказать?

«Никто не заслуживает плохого к себе отношения, – думала она. – Пожалуй, только если Ханна».

– Я сделала все, что могла. Лучше уже не получится, – объяснила она сестре.

– Да? Мне так не кажется. Во всяком случае, для нас это явно не лучший вариант.

«С этим не поспоришь», – подумала Дженни и промолчала.

Она поставила чемоданы, картонные коробки и бумажные пакеты вдоль стены около двери комнаты. Утром мистер Спринг попрощался с ней перед тем, как отвести близнецов на матч по баскетболу. Он выглядел сильно постаревшим. Он ее обнял, она заплакала, а мужчина сдержался.

– Мы любим тебя, дорогая, – с грустью сказал мистер Спринг. – Береги себя.

Вот такими были слова отца, дочь которого хотела другого папу.

Близнецы безразлично помахали руками. Своим появлением она нисколько не изменила их существование, точно так же, как их жизнь никак не отразилась на ее собственной.

В Коннектикут ее должна была отвести миссис Спринг. Дженни не придется выбрать бальное платье с ней и Джоди. Она больше не увидит ни одной игры, в которой участвуют близнецы, не сыграет в Nintendo с сестрой и старшим братом. Она закончит этот учебный год в школе с Адаир, Питом, Катриной и Сарой-Шарлоттой. Преподавать английский ей будет мистер Брайлоу, а Рив возить из школы и в школу на своем автомобиле.

Мысленным взором Дженни уже видела огромные синие указатели с белым буквами, из которых складываются слова: «Добро пожаловать в Новую Англию и Коннектикут».

Когда она окажется за пределами Нью-Джерси, круг замкнется. Эта кошмарная история останется в прошлом.

Девушка не могла заставить себя посмотреть на свою биологическую мать, которая продолжит находиться в этом кошмаре.

Стивен молча ставил вещи Дженни в багажник автомобиля. Ее, если честно, слегка удивило, что он ее не убил. Брат бы с удовольствием это сделал.

– Ты заслуживаешь того, чтобы тебя стерли с лица земли, – сказал он однажды.

Но сейчас аккуратно расставлял ее вещи так, чтобы ничего не упало, не перевернулось и не разлетелось по багажнику. Словно все это имело какое-то значение. Ирония судьбы заключалась в том, что мать должна была отвести Джонсонам свою дочь, как двенадцать лет ранее это сделала Ханна. Самой миссис Спринг придется сдать с рук на руки свою дочь женщине, которая с того момента станет ее матерью.

«Она любит меня настолько сильно, что готова за меня все отдать, – подумала Дженни Джонсон. – Но вот я люблю ее недостаточно сильно, чтобы это сделать».

Джоди, Стивен, миссис Спринг и Дженни стояли у автомобиля. Никто ни к кому не прикасался. Стивен протянул сестре руку, и она не сразу поняла, что это было предложением ее пожать.

«Он же мой брат. Разве братья и сестры так прощаются? Стивен был мне братом, а вот я не была сестрой».

Девушка пожала протянутую руку.

– Передай своей матери «спасибо» за приглашение провести у вас уик-энд, – сказал он.

Дженни даже не могла представить, сколько усилий ему стоило назвать миссис Джонсон ее матерью.

– Брендан с Брайаном не приедут, а мы с Джоди – обязательно. Так что увидимся через месяц.

«Настоящий джентльмен», – подумала она.

– Не переживай, мы не отравим бутерброды, – произнес Стивен, после чего потерял самообладание. – Этим Джонсоны занимаются, Ханна, которая угоняет автомобили и уводит чужих детей. И Дженни, которой наплевать на то, что она семьи разрушает и…

– Перестань, Стивен, – остановила его миссис Спринг.

Тот замолчал.

«Переживает по поводу своей матери, – подумала девушка. – Он очень сильно ее любит. Я не так сильно».

Джоди прикоснулась к плечу Дженни, и это все, на что старшая сестра была тогда способна. Дженни поняла это по ее выражению лица, прикусила губу и отступила на шаг назад. Самой ей хотелось бы обнять Джоди, сказать, что она – прекрасный и замечательный человек, но вместо этого девушка натянуто улыбнулась и села на переднее пассажирское сиденье. Миссис Спринг расположилась на водительском месте, и автомобиль задним ходом начал выезжать на дорогу с площадки у дома. Дженни помахала брату и сестре рукой. Ни Джоди, ни Стивен ей не ответили.

Машина направилась в Коннектикут. Красный дом семьи Спринг исчез из виду. Они съехали с Хайвью авеню и помчались по автобану на север.

Они обменялись парой фраз по поводу опасно подрезавшей их машины, отметив, что у водителя плохой глазомер или он просто имеет мало опыта. Мать и дочь не обсуждали то, зачем едут в Коннектикут. На севере штата Нью-Джерси миссис Спринг съехала на заправку, чтобы купить кофе. Они вышли из машины. Дженни взяла пепси. Миссис Спринг расплачивалась очень медленно, когда она брала сдачу, на ее глазах выступили слезы.

«Наверное, из-за понимания того, что это последнее, что она может сделать для собственной дочери», – подумала Дженни.

– Я хотела сказать, что мне очень жаль, – произнесла девушка, когда они, стараясь не расплакаться, возвращались к автомобилю. – Я не знаю, зачем пошла с Ханной, но мне правда очень жаль, что я так поступила. Ханна не заставляла меня идти с собой. Я точно это знаю. Джоди и Стивен совершенно правы. Вы можете во всем винить меня.

Казалось, женщина не замечает ни выхлопных газов у дороги, ни шума проносящихся по автобану машин. Она подняла голову, посмотрела на синее небо, которое было таким же синим, как и тогда, когда они отъезжали от дома час назад, после несколько раз моргнула.

– Нет, дорогая, – ответила она. – Ты ни в чем не виновата. Это моя ошибка. Не думай о себе так плохо.

– Ваша ошибка?

– Ты была средним ребенком. У нас были близнецы младше тебя, Джоди и Стивен, которые старше. Ты оказалась посредине. И те и другие были по парам, несмотря даже на то, что Стивен и Джоди были в некотором роде антагонистами. Близнецы тогда были совсем маленькими, много кричали и капризничали. А ты была без пары, – миссис Спринг стояла, пытаясь вспомнить, где запарковала автомобиль. – У меня не хватало на тебя времени. Я была слишком сильно занята малышами…Ты тогда убежала из обувного магазина. Всего в три года ты уже была самостоятельной… Прости меня, дорогая. Это моя ошибка.

Дженни расплакалась.

– Нет! С той минуты, как я увидела свое лицо на пакете молока, я точно знала, что сама виновата, а не мои родители. Это я была плохой дочерью.

– Джен, тебе тогда было всего три года. Такие маленькие дети не могут быть плохими. В этой ситуации можно винить только Ханну, но ее здесь нет. Так что какой смысл сейчас рассуждать о том, кто виноват.

Они дошли до машины и поставили напитки на капот, чтобы открыть двери. Миссис Спринг провела пальцами по лицу Дженни. Та раскрыла объятия и обняла свою мать так крепко, насколько хватило сил. Их щеки соприкоснулись, и слезы смешались.

– Прощай, дорогая, – произнесла чуть слышно ее мать. Последние три произнесенные ею слова казались скорее не словами, а шепотом ветра и звуком дыхания: – Я тебя люблю.

XX

Стивен помог Джоди разобрать и вытащить из ее комнаты вторую кровать. Девушка хотела как можно быстрее избавиться от места, где спала ее сестра. Стивен открыл люк на чердак и по частям поднял все наверх.

– Она оставила все вещи с именем «Джен», – сказала Джоди.

– Что?

– Кружку, рюкзак, брелок и другие предметы с ее именем, которые родители купили к ее возращению.

– Что ты хочешь с ними сделать: разбить или тоже на чердак? – спросил Стивен.

Чувство злости и обиды Джоди прошли. Единственное, о чем она тогда думала, так это о маме, которая везет Дженни Джонсон, после чего одна вернется домой. Как она выдержит эту трудную поездку? Хватит ли у нее сил на всю эту поездку? Почему они не попросили адвоката или Рива вернуть сестру в Коннектикут? Но так хотела сама мама.

– Я должна поехать, – категорически отрезала миссис Спринг, не давая при этом никаких объяснений. – Я отвезу Дженни.

– Дженни? – с удивлением переспросила Джоди.

– Именно так ее и зовут. Она перестала быть Джен, когда ей было три с половиной года.

Джоди посмотрела на кучу вещей с надписью: «Джен».

– Давай отдадим все это в Армию Спасения, – предложила она. – Бессмысленно создавать на чердаке коллекцию ее вещей, наподобие того как Джонсоны хранят у себя то, что осталось от Ханны. В этом есть что-то нездоровое.

– Во всем виновата Ханна, – произнес Стивен. В его глазах блеснула ненависть.

Брат с сестрой думали о страданиях, страхе и переживаниях, которые пришлось пережить их родителям. В течение многих лет мама и папа каждую минуту, каждый час, в особенности ночью, думали о том, что стало с их дочерью. Жива ли она или мертва? Находится в безопасности или мучается и страдает?

Они вспоминали состояние возбуждения и частые бессонницы, которые были у матери в декабре и январе, после того как семья узнала о возращении дочери. Вспоминали, как папа мечтал, что снова сможет обнять ее. Думали о Дженни Джонсон – совершенно другой и не имеющей к ним отношения девушке, у которой есть собственные родители.

– Я этого Ханне никогда не прощу, – сказала Джоди, которую охватило древнее, практически племенное чувство мести. Оно казалась ей сладким, радостным и желанным.

Брат задумался, сощурив глаза.

– Я ей хочу отомстить, – продолжила она. – Полиция ее не ищет. У них и без того забот полно. Каждый день в стране случаются убийства и ограбления. Кто будет искать виноватого и расследовать похищение двенадцатилетней давности, жертва которого уже давно дома и счастлива?

Эти соображения было сложно оспорить. Полиция сделала вид, что занимается расследованием, хотя появилась в доме семьи Спринг больше из любопытства, после чего занялась другими более важными делами.

– ФБР не будет предпринимать никаких действий, пока местная полиция не обнаружит подозреваемую, – размышляла девушка вслух. – Но мы сами можем попытаться найти Ханну. Два года назад она была в Нью-Йорке. Мне кажется, она и сейчас там. И я думаю, мы в состоянии ее найти.

– Послушай, в Нью-Йорке живут миллионы людей, – заметил Стивен. – Как ты это себе представляешь? Какие у нас шансы?

– Ну, ведь Ханна Джейвенсен как-то умудрилась найти трехлетнего члена нашей семьи? Если ей это удалось, то почему бы и нам не попытаться?

Добраться из Нью-Джерси до Нью-Йорка было очень просто – доехать на автобусе, который шел до расположенного около порта автовокзала, или электричке, которая ехала до Пенсильванского вокзала. Оба этих места являлись магнитом, притягивавшим одинокие и потерянные души.

Но родители неустанно следили за своими детьми. Как получить их разрешение и под каким предлогом? А как они смогут обмануть родителей и без их разрешения уехать в Нью-Йорк? Еще ни разу старшим детям не позволяли уехать в Нью-Йорк без сопровождения взрослых. Стивену однажды запретили отправиться туда с классом для посещения музея искусств Метрополитен, ибо мама боялась, что в египетском зале за колонами будет прятаться похититель.

– Дядя Пол и тетя Лауллен уговорили маму с папой взять короткий отпуск, – медленно произнес Стивен. – Они на две недели уедут в Вильямсбург. Близнецы будут жить в доме МакКенов.

– А мы – у дяди Пола и тети Лауллен, – напомнила ему Джоди.

– С ними уж как-нибудь разберемся и уболтаем, – отмахнулся брат и погрузился в мечты о том, как окажется в Нью-Йорке без сопровождения взрослых. Впервые в жизни, как нормальный семнадцатилетний парень. Все его знакомые и друзья уже давно ездили туда совершенно свободно.

– Так с чего начнем? – спросила Джоди. Она имела в виду поиски Ханны, а не то, как они улизнут от дяди Пола и тети Лауллен.

– Что мы о ней знаем? – по-деловому заговорил Стивен. – То, что она привыкла жить в коллективе, слушать и выполнять приказы. Она привыкла к тому, что ей создают определенные условия жизни, например, обеспечивают едой. Мы знаем…

– Ее можно найти около благотворительной кухни для нищих! – воскликнула Джоди. – Она же не умеет зарабатывать! Ее или содержит секта, или она побирается и ворует. Сколько таких бесплатных мест существует в Нью-Йорке?

– Не очень много, скорее всего.

– Как узнать, где они находятся?

Они задумались.

– Дженни прочитала о своем похищении в The New York Times, – сказала Джоди. – Мы тоже можем найти информацию в газетах. Составим список всех кухонь.

– Папа нас убьет, – заметил Стивен. – Бесплатные кухни точно расположены не в самых хороших районах.

– Но он же об этом не узнает. Мы будем в безопасности, потому что поедем вместе. Сейчас май, день длинный. Надо приехать в город пораньше, чтобы быть там во время завтрака, обеда и ужина.

– И вернуться домой до наступления темноты, – уточнил брат. – Мы не сможем придумать убедительный предлог, чтобы нам разрешили отсутствовать до темноты.

– Думаю, что с этим проблем не будет. Бесплатные кухни вряд ли раздают еду допоздна.

– Почему ты в этом так уверена?

– Готова поспорить с тобой на доллар, что нищие и бездомные не едят так поздно, как богатые.

У них была фотография Ханны, которую ФБР потребовало от Джонсонов. Когда его снимали, она была миловидным подростком с прямыми светлыми и блестящими волосами. Ребята покажут фото тем, кто питается на бесплатных кухнях.

Своим уже практически взрослым умом Стивен понимал, что шансы найти ее не очень велики. Скажем, один из миллиона. Но агрессивный характер Стивена-подростка, тот, который он сохранял всю свою жизнь, хотя пытался бороться, подсказывал, что теперь у него, по крайней мере, есть занятие и цель. Необходимо найти Ханну и отомстить ей. Или, по крайней мере, попытаться это сделать.

Они не могли отомстить, сделав больно Дженни. Она была их сестрой, действительно не прикидывалась и не обманывала. Ребята были рады тому, что девушка нашлась.

И не могли причинить боль Джонсонам, потому что сестра к ним вернулась.

Но могли причинить боль Ханне и четвертовать ее. Связать ее покрепче. Отомстить.

– Да, – произнес Стивен. – Давай сделаем это.

XXI

Урок игры в теннис был самым глупым и смешным днем в памяти Дженни. Она отбивала мячи. Рив целовал ее. Поцелуи были быстрыми и нежными, словно прикосновение шелка, словно обещание. Их отношения возобновились с того же момента, на котором остановились, когда ребята расстались. Словно и не было никаких кошмаров наяву, второй семьи, Ханны и школы в Нью-Джерси.

Но дома все стало совсем по-другому. Они не смогли начать там же, где их отношения прервались. Мечтая о Коннектикуте, скучая, она даже не могла представить, что, вернувшись, застанет столько изменений.

Красота и элегантность матери потускнели. Было видно, что у нее болит душа.

Седые волосы отца поредели, а смелость исчезла.

Родители постарели душой и телом. Они изменились. Они стали бояться. Жизнь слишком часто готовила им неприятные сюрпризы. Слишком часто была к ним жестока.

Когда Дженни говорила себе, что нужна своим родителям, она даже не представляла, насколько сильно. Спустя месяц девушке должно было исполниться шестнадцать лет, и, по сути, она все еще была ребенком. Ей хотелось, чтобы ее обнимали, лелеяли и о ней заботились. Вместо этого ей самой пришлось обнимать, лелеять и заботиться.

Но с другой стороны, она еще никогда так сильно не любила своих родителей.

«Не бойтесь, – думала она. – Все будет хорошо. Я сделаю так, что все будет хорошо. Какими бы ни были мои родители: богатыми или бедными, здоровыми или больными, более хорошими или более плохими. Это родители, которых я выбрала. Если бы я выбрала Нью-Джерси…»

Но нет. Так уж получилось, что она не прикладывала слишком много сил, не утруждалась в той семье.

– Помните, как мы ездили на пикники на пляж? – спросила она.

У них было одно любимое место. Идти до него от парковки довольно долго сквозь высокую траву. Само место располагалось на вершине гряды отполированных ветром и солнцем огромных валунов. Они брали с собой корзинку с вкуснейшей едой и сидели, наблюдая, как внизу купаются люди, а на горизонте идут лодки и корабли.

Родители улыбнулись ей и приятным воспоминаниям. Но улыбки были немного испуганными – они боялись, что Дженни снова исчезнет и кошмары вернутся.

– А помнишь торт в виде футбольного поля, который я сделала? – спросила мама.

Украшение тортов оказалось единственным увлечением, в котором она преуспела. Но, если Дженни все правильно запомнила, этот торт ели не на пикнике, а во время матча футбольной команды колледжа.

Память уже неоднократно ее подводила, поэтому девушка зачастую не верила собственным воспоминаниям. Приносили ли они на пикники корзинку с вкуснейшей едой или брали с собой бутерброды с арахисовым маслом? И все же где именно они съели тот торт, сделанный в форме футбольного поля?

Впрочем, подробности и точные детали не имели большого значения. Ценными были гревшие ее воспоминания, а они, в свою очередь, объяснялись тем, что она чувствовала себя окруженной любовью со стороны членов своей семьи.

– Мам, а давай сегодня испечем и украсим торт?

Глаза миссис Джонсон засияли радостью.

– Я не украшала торты с тех пор, как… – Голос, который раньше был таким уверенным, затих.

– С тех пор как я уехала, – закончила фразу Дженни. – Но я вернулась. Чем будем украшать? Что у нас есть? Марципан? Глазурь? Мармелад?

Мама беспомощно посмотрела вокруг, словно не понимая, о чем идет речь.

– Мне кажется, ты хранишь все необходимое в шкафу рядом с консервами, – сказала девушка и оказалась совершенно права.

Она вынула из шкафа пакет звездочек из мармелада и торжественно помахала им. Дженни убедила мать надеть фартук и найти рецепт бисквитного теста. Убедила отца вынуть мерный стаканчик и включить в розетку миксер. Интересно, где же раньше она слышала такой убедительный тон голоса, которым сейчас сама говорила? Где видела человека, с любовью склонившегося над кухонным столом? У кого наблюдала тот самый наклон головы и тот самый любящий и мотивирующий тон голоса?

У миссис Спринг. У своей биологической матери.

Ей пришлось отвернуться от Джонсонов, чтобы те не увидели, как побледнело ее лицо, и не заметили, как она неожиданно ощутила холодок, пробежавший по телу от ладоней до спины между лопатками.

«Нет, – подумала она. – Не получится быть и той и другой. Не выйдет быть Дженни Джонсон и Джен Спринг. Ты выбрала Дженни. Вот и будь ею. Будь самой лучшей Дженни, насколько это возможно, не оглядывайся назад и ни в чем не сомневайся».

«Дорогая Дженни», – начала письмо мать Стивена. Ее слезы падали на бумагу, оставляя пятна и бугорки, которые девушка неизбежно увидит.

Брат надеялся, что, читая это письмо, Дженни тоже расплачется.

Но он не знал, волнует ли сестру то, насколько правильно или неправильно поступила Ханна. Он и сам не знал, что было правильным или неправильным в сложившейся ситуации. Но точно знал одно – маме было больно. У нее нестерпимо болела душа.

– Миссис Джонсон больше Ханне так и не написала.

– О чем это мы сейчас говорим? – спросил папа. Он буквально становился в бойцовую стойку каждый раз, когда слышал фамилию Джонсон. Казалось, его борода начинала топорщиться, как встает шесть на спине кошки.

– О том, что было после того, как Ханна оставила у них ребенка, – ответил Стивен. – Они переехали, изменили фамилию, чтобы сектанты их не нашли, и больше никогда не связывалась с дочерью. Никогда не писали ей поздравления с днем рождения и Рождеством. Вообще больше никогда не писали.

– Не думаю, что для Ханны это что-то значило. Она не обращала на это внимание, – сказала мама.

– Ну и ты не пиши Дженни, – ответил Стивен.

– Не могу, не получается. Я не представляю себе, как Фрэнк и Миранда могли вычеркнуть дочь из своей памяти.

И продолжила письмо, в котором рассказывала то, о чем Дженни вряд ли хочет знать: об успехах близнецов в баскетбольной команде и о том, что Стивен получил на лето работу.

Парень думал о поездке в Нью-Йорк.

«Мы найдем эту Ханну. И она за все заплатит».

А Дженни лежала в своей спальне и с удивлением осознавала, что ей не хватает присутствия Джоди, не хватает ее дыхания, переворачивания с боку на бок и звуков, которые она издает во сне. Сестра была требовательной и шумной не только когда бодрствовала, но и когда спала.

Она бы поняла, какие трудности испытывает Дженни, пытаясь вернуться в свою старую жизнь. И поддержала бы ее. С ней можно все нормально обсудить, хотя сестра, верная своему характеру, будет вредничать и язвить. Она выскажет все, что думает, а потом обнимет и обязательно скажет: «Мы тебя любим».

Дженни положила нераскрытый конверт с письмом от миссис Спринг на трюмо. Почерк, которым был написан обратный адрес, оказался неожиданно похожим на ее собственный. Потом снова взяла его, вскрыла и вынула письмо.

«Дорогая Дженни!

Я пишу тебе и надеюсь, что мои письма не будут тебе неприятны и не покажутся назойливыми. Мы по тебе скучаем, но уважаем и принимаем твое решение.

Малыши продолжают играть в баскетбол. В их команде появилась еще одна пара близнецов!

Стивен получил свою первую работу. По воскресеньям он будет работать кассиром в магазине. Он очень рад и гордится тем, что будет зарабатывать.

Джоди и Николь покрасили волосы и стали блондинками. Я была очень недовольна, но папа только рассмеялся.

Отец хочет, чтобы мы начали поиски нового дома. Теперь, когда мы знаем, где ты находишься, то можем наконец этим заняться. Надо будет смотреть и выбирать. Мне хотелось бы, чтобы там была спальня и для тебя. Ты в любой момент можешь нас навестить.

Всегда.

Пожалуйста, напиши мне, как у тебя идут дела.

С любовью,

твоя мама из Нью-Джерси».

«О, мама!», – подумала Дженни. В том месте, где должно быть сердце, полыхал огонь. Она расплакалась, и слезы упали на страницу, которая уже была отмечена слезами ее биологической матери.

Ханна, что же ты с нами сделала?

Больше не появляйся в нашей жизни!

XXII

В тот день Нью-Йорк был прекрасен. Солнце ярко светило, небо было безоблачным, а тысячи окон домов и небоскребов сияли, как бриллианты. Улицы были чистыми, на Пенсильванском вокзале – ни соринки. Если поблизости и были бездомные, то все они поднялись с тротуаров и слились с людской толпой. В эту пятницу начинался длинный уик-энд Дня поминовения, и, судя по толпам людей, половина населения Америки решила провести эти дни на Манхэттене.

На перекрестках толпились туристы из Японии, Европы и Лонг-Айленда. Взрослые держали своих маленьких детей за руки. Группа школьников в одинаковых футболках стояла около пешеходного перехода, выстроившись в колонну по двое за учительницей. Вокруг носились курьеры на велосипедах, ехали конные полицейские, по тротуарам летали дети на роликовых коньках. Промоутеры со всех сторон совали в лица рекламные буклеты. Послышалась иностранная речь, но быстро затихла, словно кто-то поменял коротковолновую радиостанцию. Голубей было столько, что с лихвой хватило бы на все города мира. Офисные работники вышли на обед, улыбались хорошей погоде и радовались тому, что являются частью «Большого Яблока[2]».

Джоди представляла Нью-Йорк совсем другим. Она думала, что отребья человечества будут копаться в мусорных бачках, туалет на вокзале будет таким грязным, что ее стошнит. Девушка предполагала, что, как только они выйдут из здания вокзала, на них начнут нападать банды грязных малолетних преступников. В ее представлении в Нью-Йорке их ждали только страх и мучения.

На улицах улыбались, дружелюбно глядя, даже полицейские – молодые парни и девушки, которые напоминали тренеров по баскетболу и хоккею на траве. Они стояли по двое или по трое, внося разнообразие в толпу своей униформой. У тротуара останавливались желтые такси. Их бесконечные ряды мчались по улицам, словно рассыпавшиеся шарики.

Пытаясь собраться с мыслями, Стивен и Джоди пару минут стояли на улице у выхода с вокзала, пораженные огромным количеством народа.

– Как думаешь, сколько людей мы отсюда видим? – спросил Стивен.

Джоди пожала плечами:

– Несколько сотен?

– И это только на одном пересечении двух улиц, – хмыкнул брат. – А сколько таких пересечений в Нью-Йорке?

– Давай обойдем вокзал, чтобы лучше сориентироваться, – предложила Джоди.

«Интересно, как это нам поможет сориентироваться?» – подумала она про себя.

В ее сумочке лежал список всех бесплатных кухонь для нуждающихся, но если у Ханны были деньги, она наверняка ела где-нибудь в других местах. От вокзала было видно много недорогих мест, в которых можно было поесть. Из кармана джинсов торчала сложенная карта Манхэттена. Девушка не хотела вынимать ее и выглядеть, как турист.

Они обошли вокруг вокзала. На противоположной стороне от него стояло самое большое и самое красивое здание почты, которое Джоди видела в своей жизни. У него было множество входов, к которым вела огромная лестница с красивыми колонами. В ширину оно занимало целый блок между двумя улицами. На ступенях сидели сотни людей, ели мороженое, кивали в такт музыке, которую слушали в наушниках, и грелись на солнце, словно массивные ступеньки были крыльцом их собственных домов. Было жарко, все были одеты по-летнему.

«Здесь тысячи людей, – подумала девушка. – И из этих тысяч мы должны найти одну. Насколько это вообще возможно?»

Но тут же добавила: «Не переживай и не расстраивайся. Это то же самое, что и главная контрольная за триместр. Сначала одно предложение, потом другое. Самое длинное путешествие начинается с одного шага, как кто-то правильно сказал».

Стивен же убеждал себя, что его ничто не испугает. Он поставил себе задачу и собирался ее выполнить. Парень попытался не смотреть на толпу в целом, а рассматривать отдельных людей. Все показались очень похожими, практически одинаковыми, словно смотришь на плывущий косяк рыб. Он подумал, что в Нью-Йорке люди не смотрят друг другу в глаза, и попробовал сделать обратное. Но никто не обращал на него внимания и не смотрел в ответ.

Постепенно из толпы Стивен начал выделять отдельных персонажей. Вот идет женщина неопределенной национальности, толкая перед собой продуктовую тележку со скарбом, поверх которого лежал пластиковый стул с кривыми ножками и большой пакет с бутылками, которые можно было сдать и получить за это деньги. Около одного из мусорных баков она потянулась к пустой бутылке, лежавшей между ног чернокожего, спящего на тротуаре, слегка прикрывшегося куском металлической сетки для заборов, словно одеялом. Он громко храпел, и его храп сливался с ритмами музыки, вырывавшимися из бум-боксов, которые некоторые несли на плечах. Мимо Стивена прошла высокая эффектная женщина на огромных каблуках. И тут его внимание переключилось на другого персонажа, стоявшего рядом в ожидании сигнала для перехода улицы. Это был грязный и небритый мужчина. Из его беззубого рта свисали желтые слюнявые нити то ли еды, то ли какой-то ужасной болезни. Стивен приободрился. Значит, все-таки в Нью-Йорке не все так прекрасно и замечательно. На улицах были совершенно очевидные бомжи и, вполне вероятно, среди них могла быть и Ханна.

Они шли к своей первой обозначенной в списке кухне для неимущих. По дороге им пришлось пробиваться сквозь толпу на тротуаре, на котором не было места из-за того, что по нему везли длинные металлические вешалки на колесах, где в прозрачном пластике висели десятки бальных платьев и каких-то бесформенных ярких одежд. Люди, толкавшие эти вешалки, казалось, куда-то очень торопились и активно расталкивали туристов. Стивен ума не мог приложить, куда эти люди торопились с подобным гардеробом.

Чтобы выбраться из толпы, можно было свернуть на боковую улицу. Но никто этого не делал. Стивен моментально понял, почему жители Нью-Йорка обходили ее стороной. На этой улице не было видно движущихся людских масс, но в определенном смысле толпы были. Или, скорее, более правильным словом для описания было бы слово «банды». Прислонившись к расписанным граффити стенам, там стояли группы агрессивного вида молодых людей. Одна собралась около брошенной машины, с которой в данный момент снимала колеса. На этой улице были только одни мужчины в рваных майках. Чтобы продемонстрировать свою склонность к насилию, на них были серьги в виде разных видов оружия: миниатюрных ножей и пистолетов.

Стивен почувствовал, что все его тело напряглось.

«Ошибка, – думал он. – Это точно ошибка».

Это была совершенно другая территория, где велись боевые действия или продавали наркотики. Точно определить парень не мог. Он был не в состоянии считать сигналы, при помощи которых члены разных групп общались между собой. Чем они занимались? Кто знает, может, каким-нибудь самым безобидным делом типа покупок. Как ему лучше себя вести: вызывающе смотреть в глаза или сделать вид, что их не замечает? Схватить Джоди за руку и бегом вернуться туда, где ходят толпы нормальных людей, или спокойно двигаться дальше, словно он каждый день ходит по этому переулку? А что ждет дальше? Допустим, на следующем перекрестке. Что-то еще менее привлекательное и более опасное? Сестра, судя по всему, не обращала на этих парней никакого внимания и шла впереди в своих красивых новых джинсах и розовой майке. Парни начали ухмыляться. Один за другим они отходили от стен, к которым ранее прислонялись. Они были похожи на стервятников или стаю диких собак.

В этот самый момент Джоди вынула из кармана джинсов карту и, прищурившись, принялась вглядываться вдаль, стараясь прочитать названия улиц на висевших вдалеке указателях.

– Спрячь, – прошипел брат.

Парни ухмыльнулись. Стивен попытался сделать безразличное выражение лица. Он страшно злился на самого себя за то, что испугался. У него не было опыта общения с уличными персонажами. Если он сам не до конца понимал, стоит ли ему бояться, то точно осознавал, что Джоди лучше держаться от таких людей подальше.

– Первая кухня должна быть где-то совсем рядом, – сказала она и рванулась вперед.

Стивен быстрым шагом направился за ней, зная, что ребята над ним смеются. Он покраснел и старался не смотреть им в глаза. Но ничего не произошло, никто не причинил им вреда.

И чего он боялся? Интересно, как много в Нью-Йорке действительно опасного, а что является показухой? Представляли ли те парни реальную угрозу или просто изображали из себя крутых, чтобы поддержать легенду и репутацию города? Стивен подумал, что Рив точно должен уметь разбираться в таких вопросах и поступил бы правильно в подобной ситуации.

Он не стал оборачиваться. Джоди оказалась совершенно права. Первая кухня для бездомных была расположена буквально в двух улицах от того места, где они повстречали неприятных уличных персонажей. Время обеда еще не настало, но кухня уже работала. Люди заходили в здание.

Джоди была довольна. Именно то, что она наблюдала сейчас, девушка предполагала увидеть прямо на Пенсильванском вокзале. А именно – нищих и обездоленных. На бесплатной кухне кормились совсем не те, кто потерял работу в результате экономического кризиса и кому надо помочь продержаться в течение нескольких недель до нового места работы и возможности себя обеспечивать. Сюда приходили люди, которым всегда была и будет нужна помощь. Можно даже сказать, те, кому уже ничем не помочь.

Ребята перешли через дорогу и направились к дверям здания, в котором располагалась кухня для бездомных. И тут Джоди стало страшно.

«Вот тут все по-настоящему, – подумала она. – Эти люди по-настоящему голодны. Они явно не приехали сюда на поезде из Нью-Джерси. У них действительно нет ванны, туалета и душа. И мы сейчас войдем внутрь, будем на них пялиться и показывать фотографию Ханны. Мы по сравнению с ними богатые туристы из Нью-Джерси».

Солнце пекло нещадно. В нос ударил запах мочи. Джоди представила, как эти люди живут на тротуаре. Как давно привыкли к этим отвратительным ароматам? Как они могут постоянно пить? Потом девушка попыталась представить уютный дом ее родителей в Коннектикуте, в котором Ханна могла бы жить, но предпочла находиться совершенно в другом месте.

У Джоди не хватило бы смелости войти, но Стивен зашел внутрь спокойно и без колебаний, и сестра последовала за ним. Они встали в очередь. Все вели себя смирно, и очередь медленно двигалась вперед. При этом Джоди ощущала здесь, как и во всем городе, мощную и хаотичную энергию. Ей казалось, что ее толкают, хотя никто к ней не прикасался, казалось, ее внимательно рассматривают, хотя никто даже не смотрел в ее сторону. Она боялась каждого находившегося в этом зале. Эти люди жили жизнью, которую она никогда не смогла бы понять. Скорее всего, ни один из находившихся там не окончил среднюю школу, не волновался по поводу оценок, собственной популярности в классе и количества друзей.

Никто не объяснял, почему он или она здесь находится, не называл своего имени. На раздаче женщина разливала суп половником так, будто орудовала лопатой. Она была невысокого роста, плотного телосложения и покрыта сотнями бородавок. Джоди с содроганием взяла протянутую ей тарелку и внимательно посмотрела на содержимое. Это было какое-то густое варево, но из чего именно, понять было невозможно.

– По крайней мере, у половины мы можем ничего не спрашивать, – тихо прошептал Стивен на ухо сестре.

– Почему?

– Вряд ли иностранцам что-то известно.

Она на секунду задумалась и потом кивнула.

Стивен и Джоди сели за стол, за которым сидело восемь человек. Какое наслаждение, когда у тебя перед глазами всего восемь, а не сотни. Их стол превратился как бы в некоторого рода общность, коммуну. Девушка помешала ложкой суп и неожиданно почувствовала себя как-то комфортно.

Брат вынул фотографию Ханны.

– Мы ищем эту женщину, – сказал он, показывая фото сидевшим с ними за столом. В душе он удивился, что разговаривает с этими людьми на английском языке. Они так сильно отличались от него самого, что ему казалось, будто логичнее было бы обратиться к ним на каком-нибудь другом языке или диалекте. – Она была в Нью-Йорке два года назад. Вы ее не видели?

Соседи по столу посмотрели на него, сощурившись и не моргая. Через некоторое время один из них подозрительным тоном спросил:

– Зачем она вам нужна?

Эти люди были на стороне Ханны! Стивен даже не подозревал, что подобное вообще было возможно. Если он сейчас скажет: «Эта женщина украла ребенка. Мы хотим ее найти и отомстить», то они точно горой встанут за нее. Нужно было соврать. И тогда он сказал:

– Она – моя сестра.

«Странно, что я нашел именно такое объяснение, – подумал он. – Хотя по-своему можно сказать, что она сестра Дженни, а Дженни – моя настоящая сестра».

Люди жадно запихивали в голодные рты ложки с похлебкой. Сидевшая слева от Джоди женщина сказала:

– Симпатичная девчонка. Если бы такая хотела вернуться домой, она бы это сделала. Красивая… может, лучше не знать, чем она сейчас занимается.

Тон ее голоса был грустным и добрым.

– Это старое фото, – сказал Стивен. – Сейчас ей уже за тридцать. Я не думаю, что она уже такая красивая.

– Тут быстро перестают быть красивыми, – согласилась женщина и улыбнулась, блеснув ртом, полным золотых зубов, на одном из которых была серебряная звезда. – Она наркоманка, – не без чувства удовлетворения добавила она. – Как я. Как думаешь, сколько мне лет?

Джоди подумала, что сто. Ну, может, девяносто, но очень сильно потрепанные жизнью девяносто лет.

– Тридцать шесть, – произнесла женщина.

Челюсть Джоди отвисла, а глаза широко раскрылись. Девушка так долго пялилась на женщину, что это можно было бы расценить нарушением неприкосновенности личности. Она почувствовала, что от ее взгляда собеседница становится менее дружелюбной и более агрессивной, но ничего не могла с собой поделать.

«Ей действительно тридцать шесть лет?! Этой старухе? Интересно, как тогда может выглядеть Ханна?» – думала она.

Джоди погрузилась в свои мысли, а Стивен собрал волю в кулак и начал обходить столы, показывая фотографию и спрашивая, не видел ли кто-нибудь его сестру, которая сейчас гораздо старше, чем на фото, и, скорее всего, уже не такая красивая.

Люди смотрели на фотографию, но лишь немногие говорили: «Нет», большинство вообще никак не реагировали. Лишь ждали, пока он отойдет.

Когда брат вернулся к их столу, испуганная Джоди сидела, выпрямив спину. Ее окружали совершенно другие люди. Девушка поднялась, и они двинулись к выходу, стараясь не выделяться и делать то, что остальные. Ребята не съели ни капли и вылили содержимое в мусорные ведра. Один из работников столовой с укоризной посмотрел на Стивена, выбрасывающего еду, в которой нуждались другие. Но не произнес ни слова. Судя по всему, главным правилом этикета в этих местах было следующее – держи язык за зубами.

Они немного оробели перед выходом из здания. Все, что находилось внутри, уже было понятно и казалось вполне безопасным, но вот что ждало на улице, на которой стояли агрессивные молодые люди, было не совсем ясным.

Они оказались снаружи, но ничего плохого не произошло. Джоди и Стивен вернулись на Восьмую авеню, а потом дошли до Седьмой. В этих местах мужчины были одеты не в рваные футболки, а в приличные костюмы с галстуками. Никаких сережек в виде черепа. Напряженной энергии на этих улицах чувствовалось намного меньше, а ощущение безопасности было в два раза сильнее.

Джоди успокоилась и стала внимательно изучать карту, чтобы понять, как добраться до следующей кухни. Стивен вглядывался в лица прохожих, а потом начал их считать, пытаясь хотя бы приблизительно понять, сколько здесь людей. Это оказалось нереальным. Просто невозможно было себе представить, как много людей вышли на улицу в этот солнечный и жаркий день.

И в этой толпе они искали всего одного человека.

Всего лишь одного.

Стивен почувствовал, что закипает от злости. На какое-то мгновение он почувствовал себя одним из агрессивно настроенных безработных молодых людей, облокотившихся на витрины магазинов.

– Ханна снова нас победила. Она всегда выигрывает. Так уж получается, поэтому все бесполезно. Бесполезно было думать о том, что мы в состоянии ее победить, а приезжать в город и пытаться это сделать, было смешно.

Каким же ребенком он был, считая себя Стивеном Храбрым и Стивеном Сильным, мечтая, что найдет эту Злую Похитительницу Ханну. Он был еще молодым и зеленым. Именно это он ненавидел в себе больше всего.

Ребята подошли к другой бесплатной кухне, которая располагалась в церкви святого с именем, которое Стивен не знал, как произнести. Бомжи, которые ели здесь, были чуть поприличней, не выглядели такими развалинами, как на первой кухне, но выглядели еще более мрачными. Никто из них не знал девушку на фотографии.

Здание следующей кухни было таким страшным и обшарпанным, что они не смогли заставить себя в него войти. Когда добрались до четвертой, помещение было закрыто до ужина. Вокруг слонялись люди, которым некуда было идти. Никто даже не соизволил взглянуть на фото. Подавляющее большинство даже не посмотрело на Стивена. Было такое ощущение, что они находились в прострации. Может, от жары, может, от наркотиков. Или просто от ударов и бед, из которых состояла их жизнь.

Джоди и Стивен пошли куда глаза глядят. И оказались около публичной библиотеки, здание которой узнали по каменным статуям львов, стоящих у входа. На широких и высоких ступеньках отдыхали сотни людей. Брат с сестрой купили мороженое, уселись повыше и принялись рассматривать город.

С места, на котором они сидели, Джоди было сложно оценить архитектурные изящества города. Ей казалось, что за весь день мимо них прошел миллион жителей города, в котором проживает еще много миллионов. Оттого, что поиски оказались безрезультатными, хотелось плакать. Мороженое не лезло в горло и таяло в руке, а у нее даже не было салфетки, поэтому пришлось облизывать пальцы и ладонь.

Стивену казалось, что Сорок первая улица заполнена не женщинами, которые потенциально могут оказаться Ханной, а хорошо одетыми успешными бизнесменами, которые знали, куда идут, что делают. Эти люди рассмеялись бы, если бы узнали, какие грандиозные планы строил в голове Стивен, сидя в электричке по пути в Нью-Йорк сегодня утром.

«Пора с этим заканчивать», – думал он с тоской.

Но все же… Наперекор всему и несмотря ни на что, девочка, проживавшая в Коннектикуте, взяла в руки пакет молока, которое вообще не пила, увидела старую фотографию, по которой ее никто бы никогда не узнал, кроме ее самой. Наперекор всему. Так смогут ли они подобным образом найти Ханну?

Он подумал о молодых актерах и актрисах, приезжавших в этот город после успешных выступлений в школьных постановках и в колледжах, чтобы сделать карьеру. Этих молодых людей наверняка ошеломляет и пугает окружающее, а также минимальные шансы добиться тут успеха. Какие возможности есть у этих людей? Тот, кто сдастся и вернется домой, никогда не осуществит мечту. А те, кто останется и будет пробиваться, могут.

Была пятница, поэтому в офисах заканчивали работу раньше обычного, люди высыпали из небоскребов толпами, словно здания переворачивала невидимая рука и вытряхивала из них миллионы людей. Жившие в пригородах стремились быстрее добраться до вокзалов. Подкрепившись мороженым, они, сверяясь по ламинированной карте, двинулись к следующей кухне для неимущих. У Стивена было чувство, что массы людей вдохнули в себя весь кислород, оставив город задыхаться. Толпы шли по ширине всего тротуара, отпихивая парня в строительные ограждения. Нет, на самом деле этого не происходило. Никто к нему не прикасался. Люди были похожи, как он и подумал вначале, на косяки рыб, оплывавших его. И он, как всегда, плыл в противоположную от остальных сторону.

Посещение следующей кухни было безрезультатным, и они не смогли найти приют для бездомных, который должен быть расположен поблизости. Стивену было уже совершенно все равно, насколько опасным или безопасным был район, в котором они находились. Ему было совершенно все равно, какой цвет кожи был у людей, в какую одежду они были одеты и какими ужасными болезнями болели. Единственное, о чем он мечтал, – это как можно быстрее вернуться домой и сделать так, чтобы никто не узнал о том, что он провел этот день как полный идиот.

– Проверь расписание электричек, – сказал он Джоди. – Когда следующая?

Но сестры не было рядом.

Он обернулся и посмотрел назад, пытаясь увидеть ее в толпе потных людей.

Ее не было видно.

Сердце замерло, как двенадцать лет назад у его матери, когда она поняла, что потеряла дочь.

Чтобы больше никогда ее не увидеть.

XXIII

Стивен бросился разыскивать Джоди. Сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Что он скажет маме и папе? Как он мог допустить, чтобы эта трагедия снова повторилась?

Где она?

Я должен ее найти.

Жители Нью-Йорка сплелись в ужасную, непроницаемую и вечную сеть, сквозь которую он не мог прорваться и за которой ничего не видел. Ему казалось, что Джоди будет издалека видно по рыжим волосам, но тут неожиданно оказалось, что в мире очень много рыжеволосых людей, а также высоких или полных, из-за которых ничего не разглядеть.

Джоди!

Ему казалось, что он сходит с ума и теряет чувство ориентации. Стивен добежал до одного угла, перешел на другую сторону улицы и потом снова вернулся на ту же сторону.

Он вспомнил кошмары, которые пережила его семья и на которых он вырос: багажники шести брошенных автомашин, крутящийся барный стул в кафе, на котором его сестру видели сидящей до того, как она пропала. Все это всплыло в его памяти и парализовало страхом его ум.

«Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, – думал он. – Только не Джоди! Я не хочу, чтобы с ней все это повторилось снова!»

Парень почувствовал, что его руку кто-то схватил и замахал свободной рукой, готовый закричать: «Не до вас мне сейчас! Я занят!», как увидел, что это женщина-полицейский. Вполне приятная на вид, но тщательно взвешивающая и оценивающая вероятность создания Стивеном проблем.

– Что-то не так? – вежливо спросила она.

– Моя сестра, – выдавил он. Вдаваться в детали и объяснять подробнее было бы бессмысленно. – Я потерял сестру.

Полицейская кивнула, но не отпускала его руку.

– А сколько ей лет? У нее такие же рыжие волосы, как и у тебя? – услышал Стивен другой голос. Он обернулся и увидел смотрящего на него с улыбкой полицейского-латиноамериканца. Мужчина показал пальцем на другую сторону улицы, где на углу стояла Джоди и, активно жестикулируя, объясняла что-то другому полицейскому.

Ужас и страх сменились чувством унижения и стыда. Стивен покраснел. Стоящие рядом с ним полицейские рассмеялись. Парень подозревал, что мысленно его называют туристом, деревенщиной и болваном.

– «Зеленый» для пешеходов, – произнесла женщина и легонько подтолкнула его вперед с тротуара на мостовую.

Он был настолько смущен, что в тот момент был бы совершенно не против, чтобы его задавил грузовик. Но этого не произошло, он подбежал к Джоди и тут же начал рвать и метать по поводу того, что его глупая и бесполезная сестра его потеряла, что и стало причиной и объяснением его неадекватного поведения. Это она во всем виновата. Во время тирады Стивен старался стоять спиной к полицейским, которые указали ему на сестру.

Мужчина, с которым разговаривала Джоди, был чернокожим мощного телосложения. Казалось, этот человек был сделан из совершенно другого теста, будто его кожа более плотная, чем у любого белого, да и все тело выглядело более твердым и состоящим из одних мускулов. Сестра обсуждала с ним бесплатные кухни для неимущих. В руках она держала свой список, и говорили они о кухнях, расположенных достаточно далеко, добраться до которых можно было только на метро. Судя по всему, полицейский не был в восторге от плана Джоди.

– Нет, это не тот район, куда вам стоит соваться, – твердо сказал он. – Глупая затея. Ваши родители знают, чем вы тут занимаетесь?

– Конечно, знают, – соврал Стивен.

Но полицейский был в состоянии отличить правду от лжи.

– Нет, точно не знают, – ответил он с ухмылкой. – Садитесь-ка вы на поезд, ребята, и езжайте домой.

– Вы не понимаете, – возражала Джоди. – Мою сестру похищали.

Совершенно неожиданно для Стивена сестра очень хорошо подготовилась к этому разговору. Она достала расплющенный пакет из-под молока и показала его полицейскому. Брат был совершенно не в курсе, что такой пакет у нее был, не говоря о том, что девушка его с собой прихватила.

Полицейский посмотрел на сделанную в трехлетнем возрасте фотографию Джен Спринг. Стивен сразу понял, что тот никогда ранее это фото не видел, что из всего вранья, которое он слышал в своей жизни, самым большим были слова мистера Моллисона, что вся полиция Нью-Йорка ищет похитительницу. Нью-Йоркская полиция даже и не слышала о деле Джен Спринг.

– Вы ищите Дженни? – спросил мужчина.

– Нет. Она в безопасности. Она… со своими другими родителями, если так можно выразиться. Мы ищем того, кто ее похитил, – Джоди достала и показала полицейскому фотографию Ханны. – Вы видели эту фотографию? Нью-Йоркская полиция ищет эту женщину.

Когда Стивену казалось, что большее чувство унижения он уже не в состоянии испытывать, то почувствовал себя еще более униженным. Сестра была похожа на Нэнси Дрю[3].

Полицейский потер ладонью подбородок.

– Хм, – произнес он, и по его поведению было сложно понять реакцию на слова Джоди. – И вы двое объезжаете кухни для бездомных, чтобы эту женщину найти?

Мужчина посмотрел на Стивена так, словно ожидал от человека его возраста большего здравомыслия и более адекватной оценки ситуации. Тот покраснел.

– А выпьем-ка колы, – произнес полицейский, дал доллар уличному продавцу и открыл банку. У Стивена было не так много денег, поэтому он купил им одну банку на двоих.

Присутствие полицейского приободрило Джоди. Она начала рассказывать долгую историю о Дженни и Ханне. Стивену показалось, что полицейскому придется вызвать своего сменщика, чтобы дослушать до конца. Сам он почувствовал себя отгороженным от людской массы, словно стеклянной стеной. Все происходившее на тротуаре и вокруг них превратилось в развертывающееся перед глазами шоу.

Полицейский показался Стивену довольно молодым, но при этом достаточно уставшим для того, чтобы выглядеть старым. Он хотел спросить, сколько мужчине лет, но никак не мог придумать, как сделать это вежливо. Тот задавал вопросы и слушал ответы, не меняя выражения лица. Даже опытный полицейский, работавший на Манхэттене, далеко не часто слышал такую странную историю, которую рассказывала Джоди.

– Я все равно считаю, что самое лучшее – это поезд домой, – произнес он после того, как Джоди договорила.

Стивен вспомнил, как Джоди ненавидела, когда те, кто имеет больше полномочий и власти, начинают с ней сюсюкать.

– Нет, мы пока не можем уехать, – заявила девушка. – Нам надо найти Ханну. Я хочу, чтобы Ханна Джейвенсен заплатила за то, что сделала. Я знаю, что она сейчас в этом городе. Если мы вернемся домой, то никогда не сможем окончательно оставить эту историю в прошлом. А вдруг Ханна сейчас где-то совсем рядом? Может, на соседней улице? Или где-нибудь в приюте совсем поблизости? Я хочу ее найти!

Полицейский бросил пустую банку из-под колы в урну. Он не был похож на человека, который может промахнуться, и действительно не промахнулся.

– Так вы ищите Ханну или нет? – упорствовала Джоди. – Что-то у меня нет ощущения, что вы этим занимаетесь.

Лицо собеседника было непроницаемым. Стивен не имел ни малейшего понятия, что тот думает. Мимо них, как морские волны, проходили хорошо одетые бизнесмены, катились на роликах дети, шаркали нищие, проносились курьеры на велосипедах, шли туристы, слушавшие аудиопутеводители. И, словно в море, за каждой волной появлялась новая.

Стивен подумал о своих родителях, находившихся в историческом Вильямсбурге – городке с милыми домиками в колониальном стиле и выложенными кирпичом тротуарами и дорожками. Здесь тротуары были совсем другими.

– Смотрите, вот Ханна, – неожиданно произнес полицейский, показывая куда-то пальцем.

У Стивена отвисла челюсть.

Джоди резко повернулась.

Около водостока стояло существо, на плечи которого было накинуто грязное одеяло. Оно искало в водостоке окурки сигарет, которые можно докурить. Несмотря на жару, на существе были зеленоватые штаны, два засаленных пиджака и рваное пальто. Одной рукой оно держалось за ручку ржавой тележки из магазина, у которой не хватало колеса. Внутри лежали пластиковые и бумажные пакеты и мешок-переноска для мяча для игры в боулинг. Оттуда торчала большая розовая кукла без рук.

Существо распрямилось. На голове была бейсболка со сломанным и разорванным козырьком, закрывавшем бо́льшую часть лица. Пальцы были скрючены, как когти стервятника. Стивен не был уверен, женщина это или мужчина. Этот человек не имел никакого сходства с изображенной на фотографии Ханной.

Джоди не моргая уставилась на существо, словно двухлетний ребенок, прижавший нос к стеклу окна автомобиля. Неужели это действительно была дочь Миранды и Фрэнка Джонсон?

– Арестуйте ее! – воскликнула девушка.

Стивен потряс головой. Что-то здесь было не так.

– Вы не знаете, кто это, – произнес он. – Мы рассказали про Ханну, о которой вы раньше никогда не слышали. И вы никогда до этого не видели ее фотографию.

Полицейский улыбнулся, не показывая при этом зубов. Парень почувствовал, что мужчина обладает глубоким пониманием, которым была наделена его бабушка.

– Я не знаю, кто это, – согласился он и положил руку ему на плечо. Стивену показалось, что эта рука гораздо тяжелее руки любого другого человека. – Но я знаю кое-что другое. Когда человек становится старым, не может зарабатывать, его выбрасывают из секты. Когда-то это была симпатичная девочка, окончившая школу в 1969-м году. И где сейчас парень, учившийся на втором курсе колледжа в 1972-м? Все они стали бомжами. Поэтому вот вам Ханна, хотя отсюда даже не разобрать, мужчина это или женщина. Это Ханна, даже если у нее другой цвет кожи. Когда-нибудь мы, быть может, случайно найдем ее. А можем даже и не узнать, что с ней столкнулись. Нет смысла искать ее, чтобы наказать. Жизнь и без вас давно это сделала.

Тут появилась женщина-напарник и постучала указательным пальцем по прикрепленной к поясу рации.

– Пойдем, – сказала она, кивая в ту сторону, куда он должен двигаться.

Джоди проигнорировала ее появление.

– Как вы думаете, мистер и миссис Джонсон знают об этом?

– А это еще кто такие?

– Это ее родители, люди, которые ее вырастили.

– Это те, которые живут в Коннектикуте? Да. Они знают, что случилось с Ханной. Как вы думаете, почему они живут в маленьком городке в Коннектикуте, подальше от этих мест? Потому что знают. Какой смысл жить в Нью-Йорке, когда ее здесь случайно можно увидеть?

«Значит, знают», – подумал Стивен. До этого он никогда не испытывал и капли сочувствия к этой проживающей в Коннектикуте паре, но тут ему стало их жалко.

– Дженни к ним вернулась, – произнес он. Хотелось расплакаться, но это было бы самым непростительным, что можно сделать.

– Ну и отлично, – сказал полицейский. – Всем от этого только лучше. Все счастливы, хотя не окончательно и не до конца.

Джоди обняла мужчину и прижалась к нему. Сестра была девушкой, поэтому не было ничего постыдного в ее слезах.

– Спасибо, что пришли, – произнесла она, словно благодарила пришедшего к ней на день рождения, которого ей будет очень не хватать.

Женщина-полицейский закатила глаза.

– Тебя даже на минуту нельзя оставить, – сказала она напарнику.

Чернокожий полицейский улыбнулся. Грустно, немного натянуто, но по-доброму.

– Не думайте о Ханне, – посоветовал он. – О ней уже нет смысла беспокоиться. Ее бесполезно наказывать. Послушайте, у вас есть любящая семья, и у Дженни есть любящая ее семья. Что вам еще надо?

Когда они вышли на платформу, электричка уже подъехала. Они сели в вагон. Поезд тронулся, и через некоторое время Нью-Йорк исчез из виду. Некоторые платформы поезд проезжал без остановки.

– Я рад, что мы это сделали, – признался Стивен.

– Я тоже.

– Мы нашли Ханну.

Она удивленно на него посмотрела.

– Мы узнали то, что было нужно, – пояснил он. – Можно считать, что нашли, и больше не обязаны о ней думать.

Поезд ехал на юг. Постепенно они подъезжали ближе к дому. На своей остановке Стивен был уже совершенно другим человеком. Можно сказать, он отличался от старого Стивена, как Дженни отличалась от Джен. Враждебность и агрессия исчезли, парень чувствовал себя спокойным и умиротворенным. Он думал, что этим летом обязательно навестит сестру. Познакомится с семьей Джонсонов. Пообщается с Ривом.

Джоди смотрела на забитый автобан. Люди возвращались домой на длинные выходные. Их встретят тысячи домов. Как много незнакомых людей со своими незнакомыми нам горестями. Но с другой стороны – и радостями. Она напишет Дженни письмо. Как сестра сестре. Может, девушка их когда-нибудь навестит. А может, вместе с ней приедет и Рив. Джоди будет рада их видеть. Может, они снимут с чердака кровать Дженни, чтобы та знала: если захочет, в их доме для нее всегда найдется место. Стивен был совершенно прав – они нашли Ханну. Насколько это было возможно.

И полицейский сказал самую правильную вещь.

«У нас есть семья, которая нас любит, – думала Джоди Спринг. – У Дженни есть семья, которая любит ее. Что нам еще надо?»

Примечания

1

Опра Уинфри – американская телеведущая, актриса, продюсер, общественный деятель, ведущая популярнейшего ток-шоу «Шоу Опры Уинфри» (прим. ред.).

2

Самое популярное прозвище города Нью-Йорк (прим. ред.).

3

Нэнси Дрю – литературный и киноперсонаж, девушка-детектив (прим. пер.).

Content

Кэролайн Б. Куни
Притворись моей сестрой

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

XXIII

Примечания