Александр Голицын, Софья Голицына

Нам не дано предугадать. Правда двух поколений в воспоминаниях матери и сына

Допущено к распространению Издательским советом Русской Православной Церкви ИС Р19-908-0290

© ООО ТД «Никея», 2020

* * *

От редакции

Оба текста воспоминаний печатаются впервые, по рукописи. Воспоминания князя А. В. Голицына переведены с английского О. А. Несмеяновой. Воспоминания княгини С. Н. Голицыной приведены с минимальными сокращениями, сделанными во избежание повторов. Сокращенные фрагменты текста обозначены угловыми скобками.

Особенности авторской лексики сохранены без изменений, за исключением ряда моментов, где неправильное словоупотребление искажает саму авторскую мысль. Тексты обоих авторов печатаются в соответствии с современными правилами орфографии и пунктуации. В некоторых случаях по усмотрению редакции сохранено старое написание заглавных букв. Там, где у автора одинаковые слова с теми же значениями встречаются в разных написаниях – со строчной и с заглавной, – оставлено то написание, которое встречается у автора в большинстве случаев.

Географические названия, а также многие имена и фамилии, названия отелей, музеев, театров, произведений искусства и пр. в воспоминаниях С. Н. Голицыной встречаются на разных языках. Для удобства читателей некоторые из них, не подлежащие переводу, приведены к единообразию или даны на русском.

Благодарим Георгия Сергеевича Голицына, правнука княгини С. Н. Голицыной, за всестороннюю бесценную помощь в предоставлении, создании и подготовке материалов книги.

Благодарим потомков А. В. Голицына за разрешение напечатать перевод его воспоминаний и фотографии из архива.

Благодарим за помощь в переводе отдельных слов и выражений с французского языка Марию Георгиевну Голицыну. Там, где, помимо перевода, есть ее примечания, они указаны в постраничных сносках как Прим. М. Г. Голицыной.

Благодарим Анну Георгиевну Голицыну за предоставленные фотографии из семейного архива и помощь в их подготовке к печати.

Княгиня Софья Николаевна Голицына

(1851–1925)

Супруга князя Владимира Михайловича Голицына, Московского губернатора, а затем Московского городского голов

Предисловие

Софья Николаевна, рожденная Делянова, происходила из видной армянской семьи. Ее отец Николай Давыдович был директором Армянского Лазаревского института в Москве (там сейчас посольство Республики Армения), а ее дядя Иван Давыдович дослужился до министра просвещения и графского титула. Портрет ее деда, Давыда Абрамовича Делянова, находится в Галерее генералов 1812 года в Эрмитаже. Ее бабушка была из богатейшей семьи армян Лазаревых. Мать Елена Абрамовна, рожденная Хвощинская, происходила из старинной дворянской фамилии, известной с XVI века. Хвощинские состояли в родстве с князьями Горчаковыми, Волконскими, Толстыми и др. Канцлер Александр Михайлович Горчаков, лицейский друг Пушкина, был старшим братом ее бабушки.

Эти воспоминания написаны уже после революции, когда не все детали, учитывая многочисленные обыски и аресты, следовало записывать. Но многие красочные подробности она рассказывала своим внукам. Один из них, писатель Сергей Михайлович Голицын, передал их нам, своим детям. Особенно четко я вспомнил один рассказ, когда, будучи в Лондоне в конце лета 2005 года, увидел памятник почтенному джентльмену на низком постаменте. Это был король Эдуард VII, правивший в 1901–1910 годы после своей матери, королевы Виктории, бывшей на троне с 1839 года.

Этот рассказ касается бала 1875 года в Колонном зале Московского дворянского собрания по случаю свадьбы Марии, дочери государя Александра II, с герцогом Эдинбургским. На свадьбу были приглашены наследники правящих домов Европы. Оркестр заиграл танцевальную музыку. Когда на балу присутствовал царь, то только он мог начинать танцы. Заиграла музыка, и прабабушка Софья Николаевна, 24-х лет, увидела, что царь направляется к ней! По окончании танца наследные принцы толпой бросились к прабабушке. Самым расторопным оказался принц Уэльский. Как он хорошо танцевал, какие милые комплименты и шутки он ей говорил, словом, весь танец ее развлекал. «Такой милый!» – вспоминала она. Следующим партнером был Вильгельм, будущий германский император. Тот, высокий, ни разу даже не взглянул на нее, не сказал ни единого слова. «Противный…» – заключила прабабушка.

Выбор государем Софьи Николаевны на танец не был случайным. Ее свекровь Луиза Трофимовна, рожденная графиня Баранова, была старшей сестрой Эдуарда, Александра и Павла Барановых, друзей детства Александра II, воспитывавшихся вместе с ним. Царь очень ценил эту дружбу и после визита к генерал-губернатору всегда посещал усадьбу на Покровке, 38, где жило семейство Михаила Федоровича Голицына, свекра Софьи Николаевны. На воротах усадьбы висел список лиц, кто сколько раз должен звонить на входе (сравним с советскими табличками на дверях коммуналок). Список звонков был таков:

3 раза – Государь Император

2 раза – члены императорской фамилии

1 раз – прочие

Софья Николаевна приглашала к себе на рисовальные вечера, описанные С. М. Голицыным в «Записках уцелевшего», молодых художников Л. О. Пастернака, Левитана, Коровина. Уроки рисования давали кн. Г. Г. Гагарин, позднее – Саврасов. Учились рисованию и знатные подруги Софьи Николаевны. Все они помогали молодым художникам находить заказы. Так, в 1886 году Коровиным был написан большой портрет самой Софьи Николаевны, проданный в 1920-х годах по предложению П. П. Кончаловского в Третьяковскую галерею. В конце 1880-х годов Софья Николаевна приняла живейшее участие в судьбе Левитана, которому грозило выселение из Москвы, – она выхлопотала отмену этого распоряжения.

Приведенная в книге акварель Софьи Николаевны изображает ее невестку Анну Сергеевну, мою бабушку, за шитьем туфель, которым та подрабатывала в начале голодных 1920-х годов.

Георгий Сергеевич Голицын

Воспоминания

1 января 1918 года.

Дети и внуки мне как-то сказали: «Почему ты не пишешь своих воспоминаний? Ты знала многих людей, много путешествовала, и, слушая твои рассказы, хотелось бы знать больше, чем то, что ты нам говоришь».

В силу этих слов я и принялась писать, не зная, что выйдет и будет ли это кому-нибудь интересно.

Из детства своего я мало что помню, думаю, что со всеми так. Помню урывками. Например, смерть Государя Николая I, все в трауре, затем дни коронации Александра II, меня повезли к бабушке в дом на Маросейке с чудным видом на Москву, была вечером иллюминация, которой любовались с балкона. Мне было 4–5 лет. Шести лет, после моей няни, которую я очень смутно помню, поступила ко мне горячо мной любимая Отилия Егоровна Пригниц из Ревеля, или, как мы ее потом звали, Отенька. Это было добрейшее, преданнейшее существо, впоследствии поступившее к нам и вынянчившее почти всех моих детей.

В тот день, когда она пришла ко мне, у меня приключилось первое детское горе. Мою канарейку съела кошка, и я горько плакала. К Отилии Егоровне я быстро привыкла, но по-немецки говорить не хотела. Ненависть продолжается и сейчас, и я плохо говорю на этом языке, и, чтобы бесить От. Ег., я всегда ей отвечала на русском, который она знала плохо, особенно в молодости. Со временем она говорила прилично, хотя с акцентом. Весной этого года мы уехали за границу.

Матери прописали какие-то воды, она была слабого здоровья. Мою маленькую сестру Машу оставили в России у бабушки, или «бабеньки», как мы звали милую, баловавшую нас старушку, мать моего отца. Смутно помню пароход, на котором мы уехали из Кронштадта в Штетин. Я была от всего в восторге, бегая по палубе, как у себя дома. От. Ег. от меня не отставала, боясь, чтобы я не попала в море. Была я большая шалунья, резвая и несносная в путешествии, особенно в вагоне! То мне было слишком жарко, то есть хотелось, то спать, и бедной Отеньке не было ни минуты покоя, ругала она меня всячески по-немецки, но внимания на это я не обращала, а только твердила: «Ach, lassen Sie mich mit Ihrer Deutschen Zunge!»[1] (вместо Sprache).

Мама́[2] меня баловала и во всю жизнь никогда не наказала! Что это было за ангельское существо – моя мать! Злобы она не знала, ко всем относилась с лаской, любовью, доверием! Она не верила в людское зло, в ненависть, вероломство. Житейская грязь ее не коснулась. А сколько она вынесла неприятностей, когда лишилась, опять-таки по доверчивости к людям, части своего капитала! Позднее безропотно она перенесла большое горе, смерть взрослой дочери. Мягкость, вера в Бога – вот ее характеристика. При этом красивая, породистая наружность. Помню, как какой-то знаменитый акварелист писал ее портрет и как красиво это вышло! Изображена она с нами, двумя дочерьми 7-ми и 4-х лет. Настоящий keepsake[3] ее красивая фигура и прелестное лицо. При этом ни тени кокетства, хотя я знаю многих ее поклонников. Она была слишком чиста душой, чтобы позволить себе кокетничать в пошлом смысле этого слова. Жили мы подолгу за границей, и там в баварском городе Вюрцбурге родилась моя сестра Ольга, на 8 лет меня моложе. Ее одну мама́ могла кормить сама, и, может, поэтому нам казалось, что любит она ее исключительно и еще больше нас, но ревности во мне это не возбуждало, я и так была счастлива.

Жили мы подолгу в Швейцарии на берегу Женевского озера. Какая была прелесть это озеро, эти горы, эти прогулки, эти цветы и все, что нас окружало! Я бегала по саду гостиницы «Hotel du Cygne» в Верне. Внизу около озера был грот, много камешков, которые я кидала в воду, любуясь кругами. Была там в гостинице старая страшная англичанка, которая меня почему-то полюбила и все звала с собой погулять. Звали ее «Miss England»[4]. Я от нее бегала. Были там и русские, и французы, и немцы, с которыми мама́ знакомилась за табльдотом[5]. Она любила заговаривать с обитателями отеля и вообще была очень общительна. Летом мы жили где-нибудь на водах для здоровья мама́. Помню Киссинген, куда приехала наша царская семья, Александр II с женой. Был с ними брат моей бабушки, кн. А. М. Горчаков, и благодаря этому близкому родству с моей матерью ее постоянно звали на вечера и обеды к Царице. И как хороша была она в своем вечернем туалете! Такая статная. Я всегда очень любила мама́ нарядной, ее красота еще больше выделялась. В это же лето меня познакомили с дочерью государя Марией Александровной, почти одних лет со мной, мы встречались на прогулках. Великая княжна приходила с фрейлиной А. Ф. Тютчевой, которую я не любила и побаивалась, притом она была ужасно некрасива, а у меня с детства отвращение к некрасивым лицам. Наоборот, на красивое лицо я могу глядеть до неприличия. В Киссингене было в это время много коронованных особ. Однажды королева Баварская подошла ко мне и при моей матери спросила меня, сколько мне лет. Я, не смутившись, бойко ей ответила: «Douz ans»[6]. Мама́ за меня сконфузилась и меня поправила, сказав: «Huit ans, Madame»[7]. Меня после подняли на смех за эту выдумку. Но должна сказать, что ложь не была в моем характере и я ее всегда преследовала в моих детях.

По мере того что я пишу, всплывают образы. Помню еще старую Императрицу Александру Федоровну, везут ее в колясочке, по аллее где-то на водах. Мама́ мне говорит, что нужно ей поклониться и присесть, когда она поравняется с нами. Вижу, колясочка все ближе и ближе, вижу очень худое, бледное лицо и, робея, вместо поклона, начинаю усердно креститься…

Что воспоследовало – не помню.

Вернувшись после зимы в Швейцарии, мы уехали в Россию, к «бабеньке» в Железники. В пути я опять была несносна, шалила, изводила всех и в довершение всего выбросила из окна вагона башмачки моих сестер! Тогда они стоили 200 р. пара. От. Ег. пришла в отчаяние, а мама́ ничего!

В Железниках был рай, свобода. Но гулять одной мне не разрешалось. Иногда, удирая из дома, я пряталась в кустах малины, смородины. Слышу голоса ищущих меня и радуюсь, что меня не найдут. А От. Ег. ругается по-немецки.

Так как мы постоянно путешествовали, то года спутались, знаю только, что с 10 лет моего возраста и до 16-ти мы безвыездно жили за границей, которая мне сильно надоела. Жили мы зимы в Верне или в Италии, одну зиму в Вюрцбурге, где родилась моя младшая сестра Катя.

Забыла упомянуть о Петербурге, куда мы иногда ездили повидать родственников Лазаревых, Деляновых, Абамелек, Горчаковых, Нирод и пр. Помню дом армянской церкви, где жила моя тетка Ан. Хр. Делянова. Я ее не любила и побаивалась. Она была замужем за братом отца, у нее был единственный сын, красавец Мими, умер он 12 лет, это горе вынесли родители твердо. Тетка много принимала, вела светский образ жизни, к мужу относилась равнодушно, и после смерти сына ничего их не соединило. Жила она подолгу за границей. Ее вечера в Петербурге славились, весь дипломатический корпус бывал у нее, бывали и разные заезжие принцы. Мужу, моему дяде, она не всегда представляла своих гостей, из чего получались курьезы вроде следующего: дядя в один из таких раутов стоял у двери гостиной и наблюдал за публикой, когда один юный дипломат пробирался к выходу. Дядя, чтоб сказать ему что-нибудь, спросил его по-французски: «Что это вы так рано уходите?» Тот ответил, что ему очень скучно и он едет домой.

На это дядя сказал ему: «Вы счастливы, что можете уехать, а я не могу». – «Почему?» – спросил дипломат. «Потому что я у себя», – ответил дядя. Представляю себе физиономию дипломата.

В том же доме над Деляновыми жила другая моя тетка с семьей – мужем и детьми. Двоюродная сестра моего отца вышла замуж за двоюродного брата кн. Абамелек, у них была большая семья: три дочери и единственный сын, недавно умерший 59 лет.

Эту тетю и ее мужа мы очень любили, отношения с семьей были проще, сердечнее, тетя Лили была красива, обожала мужа, и весь склад их жизни был простой, уютный, а не чопорный, как у тети Анны. Муж ее был недурной художник, много копировал картин очень удачно. Со второй дочерью их, кн. Гагариной, я сошлась близко, так как она жила в Москве. На том же Невском в громадных роскошных комнатах жили старики Лазаревы, родители двух теток и третьей, за границей, Нирод. Старички были типичны. Она – рожд. кн. Манук-Бей турецкого происхождения, была важная старушка. Он – милый, добродушный старик, колоссально богатый. Их семьей был выстроен Лазаревский институт, церковь (армянская), кладбище для армян и пр.

Обеды у стариков Лазаревых были для меня пыткой, как и обеды в Москве на Маросейке по воскресеньям у бабушек – Деляновой и ее сестры Арапетовой. Обеды эти, состоящие из 10 блюд, причем нельзя было смеяться или шуметь, начинались, кажется, в 5 часов и не помню, когда кончались! Заметив мое унылое лицо, бабушка позволяла мне встать между блюдами и пробежаться! После обеда шли в гостиную пить кофе. Гостиная неуютная, как и весь дом, мебель по стенкам, красного дерева. Была комната так называемая боскетная, на стенах что-то нарисовано вроде пейзажа, оббитая плющом. Дом был громадный, а может быть, он мне в детские годы казался таким. Помню большую залу с бюстами, которые мне почему-то внушали страх, и я ни за что в темноту не могла решиться пройти ее с одного конца до другого. Была девичья, которую я очень любила. Там всегда можно было видеть 5–6 девушек, сидящих за работой, вышивающих что-то тонкое в пяльцах. Бывало, заберусь я туда и без умолку болтаю с девушками, пока не окликнет меня кто-нибудь и не услышу знакомую фразу: «Tu n'es pas une femme de chambre pour rester a bavarder ауес ces filles»[8].

Мама́ почти всегда говорила с нами по-французски. Прожив долгое время в чужих краях, я легче говорила на этом языке, чем на своем родном. Уроки французского брала постоянно всюду, где мы жили, с русским было труднее. Когда мой отец жил с нами за границей, то он занимался со мной, давал мне также уроки арифметики. Эти последние были для меня пыткой. Мой отец, при всей своей доброте, был страшно горяч и вспыльчив. Шла я с трепетом на урок его, крестясь. Я никаких способностей к математике не выказывала и ненавидела ее всей душой, а тут еще эта пытка – отвечать невпопад отцу, зная, что он и приколотит при случае, что и бывало. Заливаясь слезами, уходила после его урока. Папа́ нас всех не только любил, но и баловал даже больше мамы. У него была одна особенность – никогда никого из нас не называть по имени, а «ангельчик» или «мой ангел», на «вы». И когда спросишь его, которую из нас он зовет, он указывал пальцем! Отца мы очень любили, но совсем по-разному от мама́. Мы сознавали, что он не так близок к нам, и не были с ним так дружно-откровенны, как с матерью. Он был благороден, добр, отзывчив. Одно нас смущало: что он никогда не ходил в церковь в последние годы своей жизни, но мама́ говорила, что она слышала, как он часто и горячо молился в своей комнате. Мама́ он прямо боготворил, постоянно беспокоился о ее здоровье. Какие чудные писал он ей письма за границу, какая в них светилась любовь! Большинство писем по-французски. Помню, в 1861 году, как он прочел Манифест об освобождении, нашим дворовым людям, собрав их всех в зале, сказал, что они все свободны, и как ни один из них не хотел уйти, как они плакали, говоря о его и мама́ доброте!

Моя мать постоянно хворала, и для нее мы каждое лето продолжали ездить на воды в Германию, то в Соден, то в Киссинген, Брюкенау, Эмс, Карлсбад и пр. Везде на водах та же жизнь. Раннее вставание, питье воды под звуки вальса или марша, прогулка по аллеям парка, затем вкусный кофе, отдых, безделье. Ванна, завтрак, туалеты к обеду и ранний сон. Когда мне минуло 8 или 9 лет, не помню, повезли меня в Висбаден, где мы потом жили довольно долго. В Висбадене русская церковь, и мы часто постом туда ходили, я узнала, что теперь буду говеть и исповедоваться у священника Янышева.

Это меня смутило и очень волновало. Как сейчас, помню эту первую исповедь, то чувство страха, а когда она кончилась, то радостное настроение, которое продолжалось целый день после Причастия.

Я очень полюбила отца Янышева, видела в нем чуть ли не святого. После он мне давал уроки Закона Божьего, и я с девушкой ездила к нему, так как мы жили где-то недалеко на водах, но не помню где. К несчастью, мои уроки не могли долго продолжаться, мы уехали на зиму в Верне, там меня вместе с русскими уроками Закону Божьему учила г-жа Далматова. Я к ней ходила пешком каждое утро.

В Висбадене мы были опять летом, и там заболела очень сильно воспалением легких моя младшая сестра Катя, ей было 6 недель, а мне уже 12 лет. Я не по годам была высока ростом, и тут, в гостинице Висбадена, мне сделали первое предложение, от которого мы долго хохотали. Какой-то молодой человек, бразилец, начал меня преследовать во время прогулки, старался встречать в коридоре и т. д. и в одно прекрасное утро написал мне письмо, которое горничная передала мама́, а не мне! В этом письме он предлагал мне руку и сердце, увезти в Бразилию, где у него большое состояние в фабрике панамских шляп. Долго дразнили меня этим женихом.

Осень и зиму были мы опять в Верне, и я там наслаждалась сбором винограда. Как красив этот сбор, янтарные и черные грозди винограда, праздничное настроение сборщиков, а главное, кушай себе, сколько хочешь, никто тебя не остановит.

14-ти лет была я в Париже с мама́. Ездили ненадолго навестить сестру мама́, тетю Катю Акинфову, тоже милую и красивую, на 10 лет старше мама́. Красота ее в другом роде, более величественная, черты лица крупнее, но доброта та же. Она моя крестная мать. Париж тогда никакого особенного впечатления на меня не произвел, жили мы на Rue Helder, Hotel Helder. В Лувре была я только один раз и не сумела его оценить. Я заметила позже, что дети-подростки не ценят произведения великих мастеров, с годами я упивалась прелестями живописи и скульптуры. А еще позже, почти старухой, не забуду впечатления от Сикстинской Мадонны, я готова была плакать, глядя на это небесное лицо.

Зиму 1865 года прожили мы во Флоренции. Приехали осенью через Сен-Готард[9], после лета, проведенного в Люцерне, где мы наняли свою виллу и даже купили шарабан и двух пони, на которых я ездила верхом. Звали этих лошадок Бириби и Пэнс. Раз я свалилась с одного из них, перелетела через его голову, так как дом был близок, пони меня бросил и устремился в конюшню, и я грустно добрела домой. Не любила я Швейцарию, ее грубый народ, строгость – например, нельзя было сорвать груши или яблока. Сейчас денежный штраф! Поднимались мы на Риги, красивый вид оттуда привлекал приезжих. Наняли лошадей, ослов и отправились довольно рано утром. Я то садилась на ослика, то шла пешком. Красивая дорога шла, извиваясь и при поворотах открывая дивные виды. Кажется, к вечеру дошли мы да самого высокого пункта горы, где ночевали, утром должны были встать рано, любоваться восходом солнца. И действительно, это дивная картина, много раз описанная. Но что было еще удивительнее для меня, это видеть под нами сильную грозу, а над нами чудное солнце и синее небо. Это было в тот же день позже, когда мы уже собирались уезжать. Спуск легкий, и я все время шла пешком, предпочитая это тряской езде на ослике. Теперь на Риги подъем на funiculaire[10].

В Люцерне мама́ сильно захворала, даже боялись за ее жизнь. Я была в диком отчаянии, к тому же папа́ был в России, ждали его позже. Только с Отенькой говорила я о своем горе, мои сестры били еще слишком малы! Целых три недели промучилась я, живя одной надеждой на Бога. Наконец мама́ поправилась, отец приехал, и мы собрались уезжать на зиму во Флоренцию. На пароходе по озеру доехали до станции Флюелен и там собирались сесть в дилижанс, но так как нас было довольно много, 8 человек, то места в дилижансе не хватило, и мы наняли vetturino, т. е. два наемных экипажа. Дилижанс уехал раньше нас, и вот что случилось.

На первой станции, уже в горах, разбойники напали на дилижанс, убили кондуктора, кого-то ранили, много украли вещей и скрылись. Мы благодарили Бога, второй раз нас явно спасшего от гибели. Расскажу, как спасены мы были в первый раз. Уезжая из России за границу морем (мне тогда было 10 лет), мы в Кронштадте сели на немецкий пароход вместо русского, на который не нашли билетов. Поднялась сильнейшая буря и в продолжение трех дней не утихала. Помню, как усердно я молилась, твердила «Отче наш». Помню раздирающие крики, особенно одного француза, который все твердил: «Oh, ma femme, ma pauvre femme!»[11] и т. д. Все кругом трещало, валилось, мы все были больны, охали, плакали, одна От. Ег. была бодра и помогала как могла – то поднесет таз, то даст пососать лимон. Капитан не терял головы, сознавая положение. Наконец на третий день к вечеру стало стихать, а к утру мы увидели берег и вошли в реку Одр. По обоим берегам реки стоял народ, кричал нам что-то, махал платками, шляпами. Высадились мы в Штеттине и узнали, что тот русский пароход, на который мы не нашли билетов, погиб!

Возвращаюсь к переезду через Сен-Готард. Задержались мы на станции и там ночевали, жутко было ехать, да притом к вечеру. Выехали на другой день, я шла пешком с папа́, который рассказывал о походе Суворова, любовались горами, Pont du Diable[12] и долго смотрели на бурный ручей под ним. Достигли высшей точки Сен-Готарда, там, где живут монахи и их собаки и где постоянные снега. Приняли они нас хорошо, но мы почему-то торопились ехать, чтобы засветло спуститься в итальянскую долину и ночевать в Беллинцоне. Какой это дивный спуск! Помнится, первая станция была Айзоло, затем Файдо. Быстро меняли нам лошадей, становилось совсем тепло, виноградники, чудный аромат цветов, прелестные итальянские ребятишки, красивые женщины – все чарующе действовало на нас. Переночевав в городке Беллинцоне, мы уже по железной дороге доехали до Флоренции, тут мне память изменяет, в этом ли году ездили мы в Геную и с vetturino объехали всю Специю – дивная прогулка, которую жаль проезжать по железной дороге. Останавливались в Пельи, Неройо и прочих очаровательных местах.

Флоренция, куда мы приехали на всю зиму, привлекла нас своей чисто итальянской грацией и перенесла воображение в эпоху cinquecento[13], когда развитие художества и творчества достигло своей апогеи. Что за чудо архитектуры и зодчества piazza della Signoria[14], Loggetta[15] с Персеем Бенвенуто Челлини и др.!

Устроились мы сперва в гостинице Лунгарио, а затем в частном доме у маркиза Калкании, нашли эту квартиру через одного знакомого итальянца, друга, маркиза. Квартира была хороша, в третьем этаже с чудным видом на город, реку Арно, холмы Фьезоле, Сан-Миниато и т. д. Устроились удобно, взяли отличного повара-итальянца. Семья маркиза состояла из отца, толстого, добродушного, матери – постоянно больной и двоих детей, Чекины и Гвидо. Чекина была моих лет. Тип был ее не итальянский, она была белокура и толста, a Гвидо был прямо красавец. Стройный брюнет вскоре вскружил мою 14-летнюю голову. Прогулки пешком, в экипаже, всегда вместе. Осмотр церквей, музеев, галерей тоже с ними. Cascino – излюбленная прогулка флорентийского бомонда – нас часто привлекала, благо мы жили совсем близко. Между четырьмя и шестью часами вечера в Cascino[16] стекаются все, чудные экипажи break four in hand[17] чередуются с амазонками и кавалерами верхами. Во Флоренции видела я в первый раз знаменитую, уже немолодую Ристори и пришла в восторг от ее игры. Видела я драмы «Medea», «Le Cid»[18]. Дивный итальянский язык так гармонировал с чудными стихами, интонациями артистки, никогда ее не забыть… Я училась по-итальянски у Матильды Джарре, она мне давала и французские уроки. Батюшка давал уроки Закона Божьего. Ездили мы в русскую церковь и были представлены вел. кн. Марии Николаевне, дочери Николая I. Ее чудный профиль был нам виден, когда мы, стоя позади, слушали богослужение. Познакомились мы с семьей Оболенских. Княгиня, рожд. Сумарокова, жила с большой семьей. Дочь Катя со мной подружилась, впоследствии она вышла замуж за доктора Р. Я. Боткина. Был еще сын Оболенских Сергей и дочь Зоя.

К Оболенским часто ездили младшие сыновья – вел. кн. Сергей и Юрий Максимилиановичи Лейхтенбергские. Сергей был прелестный юноша, в 1878 году он был убит во время рекогносцировки у Горного Дубняка в войне с турками. Сергей Оболенский и Юрий Лейхтенбергский за мной немного ухаживали, но я не изменяла Гвидо! У Оболенских устроился спектакль «Женитьба» Гоголя, но мы были зрителями. Сергей Максимилианович прекрасно исполнил роль невесты. После спектакля танцевали. Ездили мы и в Quarto[19], где жила вел. кн. Мария Николаевна, и в Pratolino[20], имение Демидовых, где хранятся сувениры Наполеона I – его кровать и пр. Это имение принадлежит теперь моей кузине кн. Абамелек-Лазаревой, рожд. Демидовой. В парке виллы громадная скала-статуя «L' Appenin»[21].

Прогулок кругом Флоренции много, и все удивительно живописны. Фьезоле со своим старым Аббатством, Сан Миниато, откуда чудный вид на Флоренцию и его дивный собор Duonso[22]. Съездили мы и в Рим, который я, как и Флоренцию, опишу позже, когда я приехала туда уже замужем и могла сильнее оценить всю красоту этих городов.

В Риме прожили мы недолго, вернулись во Флоренцию, где продолжали тот же образ жизни в кругу знакомых. Были еще из русских кн. Друцкой, муж разведенной гр. Нессельроде, и ее отец – старик гр. Закревский, которого Маркевич описал в своем романе «Четверть века назад». Закревский, невзирая на нашу высокую лестницу, довольно часто к нам приходил, но в один прекрасный день лестница сыграла с ним злую шутку. Граф, вернувшись домой, лег и не встал! Он в то время был московским генерал-губернатором. В день отпевания и меня взяли в церковь.

Пасха прошла очень весело. После службы в церкви мы были приглашены на разговение к вел. кн. Марии Николаевне. Было много русских, наши друзья Оболенские и Лейхтенбергские. Великая княгиня всех обходила за столом. Когда она дошла до меня, я сконфузилась, вскочила, она положила мне руку на плечо и поцеловала. Я очень была счастлива. Вскоре мы покинули Флоренцию и опять поехали на воды в Карлсбад и Мариенбад рядом. В Карлсбаде опять то же, что и в других «бадах». Был там интересный старик – поэт кн. Вяземский, который к нам ходил и стихи которого на скале над городом[23]. Написал он стихи и мама́ в альбом.

Осенью поехали в Венецию через Вену и чудный, живописный Земмеринг[24]. Приезд ночью по лагуне в Венецию, черные гондолы, каналы, все особенно действует на душу!

Зима, которую мы прожили в Венеции, захватила меня своей своеобразной поэзией и чарующей грацией. Там все гармония – дворцы, каналы, лагуны, цвет воды, гондолы, мосты, женщины, – все так и просится на холст или в стихи. Жили мы в Hotel Bellione[25], в самом углу площади Сан-Марко и против боковой стены этой единственной в мире церкви. В этой же гостинице, типа pension[26], жили почти все одни русские знакомые, за исключением нескольких англичан. Из числа знакомых семья кн. Гр. Гр. Гагарина, Бутурлина с дочерью, впоследствии гр. Салтыкова, тетя моя Соллогуб с дочерью, вышедшая позже замуж за гр. А. В. Олсуфьева. Жили мы дружно, весело. Ежедневные обеды и проведенные вместе вечера очень нас сблизили. Тетя М. Соллогуб, румынка, по рождению Розновано, была черная некрасивая женщина, говорившая несколько в нос. Она обожала свою единственную дочь Китти, старше меня на четыре года и с которой я очень скоро сблизилась. М. С. Бутурлина была тоже старше меня и почему-то очень меня полюбила, восхищалась моей фигурой, лицом, живостью характера и в своей экзальтации сравнивала меня то с женскими головками Леонардо, то с героинями романов. Я краснела от ее комплиментов и очень была довольна. Семья Гагариных состояла из отца, кн. Гр. Гр. Гагарина, художника в полном смысле слова, культурного, понимающего живопись, как редко кто. С ним я начала свое художественное образование. Он мне говорил про стили, орнамент разных эпох, показывал дефекты и так умел заинтересовать, что слушать его и ходить с ним по церквям и галереям было истинным наслаждением!

В конце зимы я уже хорошо различала великих мастеров живописи и стили разных времен.

Кн. Соф. Анд. Гагарина была светски любезная grande dame[27] из придворной среды, очень умная, но при ней, при всей ее любезности, мы, молодежь, чувствовали себя стесненными.

С детьми Гагариных я быстро сошлась, особенно со старшим сыном Гришей и дочерью Мари, которая позже вышла замуж за Раевского. Вторая, Стази, была прелестная девочка с чудными черными глазами. Младший сын, Андрей Гагарин, был отчаянный шалун. Была еще у князя дочь от его первого брака – Рита, но она к нам не подходила по характеру и держалась как-то особо. Старушка М. С. Бутурлина была умная, оригинальная, подчас замечательно остроумная, и мы все ее любили. При моей троюродной кузине Китти была гувернантка м-elle Pravline, с которой дружила наша Отенька. С этими двумя телохранителями шли мы вместе гулять и на музыку австрийскую (тогда Венеция еще не была покорена) ходили по piazz'e, не останавливаясь у кафе, это было запрещено, глядели с завистью, как ели все мороженое со сладкими пирожками или требовали granito, тоже род мороженого, но не такое крутое.

Часа два шагали мы по этой дивной площади, болтая без умолку, хохоча, за что получали «реприманд». Какие дивные воспоминания всплывают, когда я переношусь в это чудное, спокойное время, особенно теперь, при сравнении с пережитым 17-м годом!

Увидят ли мои дети и внуки царицу Адриатики, столь горячо мной любимую? Сколько раз, приезжая в Венецию, я ощущала какое-то особенное чувство, точно я вернулась в свое родное гнездо, все мне казалось своим, милым, дорогим, и если верить в переселение душ, то я когда-нибудь жила в Венеции, была там счастлива! Даже дожди, дурная погода не влияли на мое настроение, оно было всегда приподнятое, праздничное. Вместе с Гагариными устроились наши уроки музыки, рисования. Андрей, который всегда неимоверно шалил, за что получал жестокие упреки отца, до того был забавен в своих шалостях, что даже князь хохотал и тем ему прощал проделки. Уроки музыки с maestro Pessarini меня увлекали, он сам дивно играл, сочинял и был так красив!

Ездили мы иногда ночью по Canale Grande[28], нанимали лодку с певцами, которых почему-то называют pittori – «живописцы». Может быть, они действительно занимаются живописью, но нам они дивно пели национальные свои песни, такие поэтичные! Слушая их, уносились мои мысли далеко, на душе было легко, смутные желания волновали грудь, и взоры встречались…

Против меня в гондоле сидел Гр. Гр. Гагарин и упорно на меня глядел своими большими черными глазами, позже я узнала о его юношеском увлечении мной. Этому чувству, думаю, способствовал его отец, явно восхищавшийся моим типом «Leonardo» и постоянно рисовавший меня то в гондоле, то где-нибудь под портиком. Гораздо позже на петербургской выставке, устроенной в память кн. Гр. Гр. Гагарина, я себя нашла в эскизах князя и вновь воскресла во мне дорогая Венеция и чудное время моей счастливой молодости!

Наши поездки вечером, особенно при лунном свете, учащались. Старый князь был нашим bon en train[29]. Подвижный, веселый, он всех подзадоривал к какой-нибудь экскурсии, а мы, молодежь, его в этом поддерживали. Приглашались певцы, нанимались открытые гондолы, и вся наша компания, усевшись по вкусу кто с кем – я, конечно, там, где Гриша с сестрой Мари, – веселые, радостные, отчаливали шумно около мостика, где всегда собирались. Любили мы останавливаться под сводами Ponte di Rialto[30], где особенно звучали голоса и гулко разносились по воде красивые слова песни… Пели наши любимые арии «O bella Napoli»[31] или «Sorrentina»[32] и др. Я успешно занималась вторую зиму по-итальянски и могла порядочно объясняться на языке Данте. Память у меня была хорошая, я много заучивала стихов и любовалась их звучной красотой. Уроки рисования шли успешно, старый князь хвалил меня, но почему-то в то время, мне было 15 лет, я не увлекалась этим и лишь пять лет спустя, уже замужем, в Риме, я усердно копировала картины и этюды у одного знаменитого художника.

Постом мы все говели и ходили в греческую церковь. Исповедовалась я у греческого священника-монаха, который спрашивал мои грехи по-итальянски, а длинную молитву, перечисляющую все мои провинности, прочел по-гречески. На этом языке я знала одну молитву: «Отче наш», которой выучила меня знакомая гречанка, фамилии ее не помню.

В Венеции познакомились мы с итальянцами – графом Agricola с женой, очень милыми людьми. Их дом, чисто итальянский или скорее венецианский, был неуютен. Залы почти без мебели, каменный пол, большие камины, несколько стульев, резных с высокими спинками, гобелены, картины предков во весь рост – вот его убранство. О современном комфорте нечего было и думать, быть может, теперь эти palazzo[33] снабжены ванными и канализацией, но в 1866 году их не было, и нередко из окна дома выбрасывались в канал всякие нечистоты, и воздух был не из чистых. И несмотря на это, чарующее впечатление от Венеции не страдало.

Весной шли дожди, но, невзирая на это, мы выходили ежедневно, шагая под сводами Procuratie[34], любуясь магазинами, в которых преимущественно торгуют венецианскими хрустальными вещами, тонкими, изящными, мозаикой, кожаными изделиями с выбитыми золотыми рисунками, конфетами, фотографиями и т. д. Здесь всегда, в хорошую и дурную погоду, rendez-vous[35], и кофейные хорошо торгуют.

Могу сказать несколько слов о дивной церкви св. Марка, которая как-то особенно поражает православную душу. В XI веке, говорят, византийский стиль сменил романский. Но фасад с готическим орнаментом придает еще более фантастичности ее целому. Вместе с тем вся эта удивительная церковь производит впечатление вполне цельное. Мощи св. Марка покоятся там. На левой стороне алтаря я заметила славянскую икону Богоматери, но не могла прочесть какая, может быть, эта икона была пожертвована какой-нибудь русской. Стоя здесь, хотелось молиться, вспоминались наши церкви, соборы.

Чудный Palazzo Ducale[36] примыкает вплотную к храму, его архитектура слишком известна, чтобы о нем говорить. Все достопримечательности осмотрели мы с семьей Гагариных, причем старый князь зарисовывал все, что ему нравилось, в своем альбоме.

Наше пребывание в Венеции близилось к концу, и чем скорее шло время, тем грустнее становилось нам. Настал и день отъезда. Когда-то увидимся мы с нашими! Ехали Гагарины, Соллогуб, Бутурлины также в Россию, в свои имения. Мы ехали сперва в Москву, затем в подмосковное имение дяди Н. А. Хвощинского Власиха Звенигородского уезда.

Я была донельзя счастлива ехать в Россию. На таможне я пришла в восторг от русской речи, обрадовалась, увидев жандарма. Наконец мы в Москве в Мало-(Николо)арбатском переулке, дом Щепина. Дом большой, хорошая зала, но, когда я выглянула в окно и увидела грязный переулок, хмурое небо, я вспомнила перламутровое небо Венеции, площадь Св. Марка, Мост вздохов и чуть не расплакалась. В Москве остались мы недолго и уехали в имение дяди. Дом-дача, некрасивый, но уютный, радость свидания, поля, пруды, деревенское приволье заставили забыть Венецию.

Зажили отлично, весело. Утром разные уроки, затем прогулки пешком, в экипаже, рыбная ловля, собирание грибов, все веселило меня. У дяди был единственный сын Абрам, немного моложе меня. У него был гувернер, который давал и мне уроки, затем был еще русский учитель. Музыку преподавала мама́, а злосчастную математику мой отец. Лето проходило весело. Дядя Петр был хлебосольный хозяин, любил, чтобы к нему приезжали гостить, и дом их постоянно был полон, особенно молодежью. Чаще всех подолгу гащивали зятья его Львовы, Николай и Леонид, оба веселые, неженатые, они привлекали и своих друзей. Устраивались пикники и длинные прогулки. День именин дяди, 29 июня, привлекал массу народу. Из Звенигорода приезжали поздравить его власти. Дядя был предводителем дворянства.

С утра лилось шампанское. Из Москвы приезжали родственники, знакомые… Все оставались ночевать, и это было самое забавное. Ночевали всюду, как попало, даже на террасе наверху. Я, конечно, выпросила позволение ночевать там с М. Н. Львовой, сестрой тетки Хвощинской, и мы обе отлично устроились, притащив сена, но заснуть я не могла во всю ночь по двум причинам. Улеглись мы поздно, когда заря уже занималась, а кроме того, комары нас облепили.

Вставши рано, я с девушкой отправилась купаться, и сна как не бывало.

Следующий после именин день проходил так же весело. Провожая гостей, подавали опять шампанское, и проводы были самые шумные. Подавалось бесчисленное множество экипажей всех сортов.

Бряцали бубенчики, лошади ржали, прислуга суетилась, и под шум всей публики трогались один за другим коляски, пролетки, шарабаны и пр. Быстро пролетало лето. 5 сентября, ко дню именин тети Елизаветы Николаевны, повторялось почти то же. Опять гости, опять шампанское с утра, но спать на террасе не приходилось. Вспоминаю одну свою шалость, от которой долго краснела: начитавшись Майн Рида, кажется, «Des coureurs des bois»[37], мне пришла мысль пожить в лесу! И вот, когда вся наша компания устроила пикник в лесу, я тихонько от них исчезла и скрылась никем не замеченная, захватив с собой хлеба. Я шла все дальше и дальше в глубь леса, находя это очень забавным, не думая о беспокойстве матери и других. Слышала я отдаленные голоса, которые скоро прекратились. Надвигался вечер, и хотя ночи были короткие, но мне стало немного жутко и я невольно начала искать выход из леса. Никто мне не попадался, и я шла и шла. Наконец лес начал редеть, и я вышла на поляну. Я совсем не знала, где я. Встретилась баба, у которой я спросила дорогу. Проходив еще порядочно, я увидела знакомые места и бегом пустилась домой. На балконе сидело все общество, и можно себе представить, как меня встретили! Мой двоюродный брат не давал мне покоя своими насмешками, а на мама́ я не смела взглянуть… Все вышло так глупо и навсегда отняло желание бегать по лесам.

Прошло веселое лето у милых тети и дяди Хвощинских, наступила осень, и заговорили о переезде в Москву. Так как я очень отстала в русском, то мама́ торопила с отъездом, и вот мы, скрепя сердце, простясь со всей семьей, на лошадях (железная дорога еще не была готова) выехали из гостеприимной Власихи. Приехав в Москву к вечеру, мы узнали, что накануне в нашей квартире, наверху, в проходной комнате, повесился наш старый буфетчик Парфен. Это на меня произвело удручающее впечатление. Я не решалась долгое время проходить этой комнатой, мне все казалось, увижу висевшего несчастного Парфена! Никто в этой комнате не решался жить, и в ней стояли шкапы и сундуки.

В квартире этой не пришлось долго жить, так как мой отец вновь поступил на службу и мы переехали в казенную квартиру.

Но зиму мы всю прожили, и я серьезно принялась за уроки. Взяли мне учителем Закона Божьего протоиерея Ст. Ив. Зернова. О нем я до сих пор вспоминаю с любовью. Одухотворял он эти уроки живым словом, вливал в душу те истинно христианские чувства, которые так нужны людям. Чудною смертью умер этот пастырь церкви, у алтаря скончался он. Это было много лет спустя, когда я была замужем.

Начались и уроки русского языка, и английского, немецкого, французского и т. д. Самые любимые были уроки словесности и истории с С. А. Мерзляковой, дочерью поэта. Она удивительно интересно, увлекательно преподавала и имела громадное нравственное на меня влияние. Мыслей была она самых либеральных касательно любви.

Она всегда говорила, что раз человек искренно увлечется и полюбит, то преград нет, будь этот человек неизмеримо ниже сословием, положением и т. д. Любовь, и только она, должна все себе подчинить. Моей матери эти споры не особенно нравились, и она боялась влияния на меня Софьи Алексеевны. Под этим влиянием написала я свой рассказ «За рубежом», донельзя наивный и над которым немало смеялись мои внучки.

По-английски давала мне уроки веселая англичанка miss Chance. Теперь ей 90 лет, и в продолжение многих лет была она нашим souffre-douleur[38]. Мы над ней смеялись, устраивали всякие шалости, путали ее, и все нам прощалось. Она даже поощряла нас в наших проделках и первая хохотала над всем – не помню, чтобы она когда-нибудь обиделась. Летом жила она с нами в Железниках, и там нашим шаловливым выдумкам не было предела, особенно я отличалась этим. Зимой была miss Chance приходящей, проводила с нами несколько часов за уроками и гуляла с нами для практики языка. Гуляли мы во всякую погоду, и подолгу, любимой прогулкой был Кузнецкий Мост, где магазины, из которых любимый был большой магазин «Русские изделия», где почти все можно было найти, но не знаю, все ли было русское. Любила я магазин Готье, книжный, мы были там абонированы. Мама́ много занималась музыкой, она отлично играла и понимала ее. Мне дали учителя Лангера, он был строг, я его боялась и успехов не замечала. Заставлял он меня много разучивать наизусть и читать с листа, последнее я очень любила. С мама́ играла я в четыре руки, и это было для меня самое приятное.

В эту зиму постигло нас горе. Скончалась бабушка Делянова, которую мы так любили и которая нас так баловала. Жила она с сестрой своей Е. Я. Арапетовой в большом доме на Маросейке, и обе старушки скончались в одну неделю. Бабушке было 85 лет, сестре ее приблизительно столько же. В первый раз увидела я умершую, и хоть боялась впечатления от этого, однако вид воскового и столь милого лица совсем меня не напугал. Со смертью этих двух старушек прекратилась вся жизнь этого типичного старого дома. Наследники разделили имущество; нашей семье достались два имения, большое в Тульской губернии, впоследствии проданное, и милые Железники под Калугой, о котором я буду много говорить. Умерла бабенька 5 февраля, в день моего рождения, за четыре дня перед тем умерла ее сестра. Обе не знали о состоянии здоровья друг друга: когда они спрашивали у окружающих, то было приказано отвечать, что немного лучше. Панихиды не были слышны. У сестры бабушки был целый штат прислуги, компаньонка, или dame de Compagnie, бедная дворянка Евг. Ильинишна Пятунина, очень нас, детей, баловавшая. Жила она в уютной комнатке, где всегда было очень жарко и пахло какими-то особенными духами, смесью лампадного масла, одеколона, «монашками» (род курения) – черный столбик с одного конца зажигался и дымил. Были в этой комнате всякие безделушки, которые мы любили разглядывать. Стояли они на этажерке. Привлекала нас одна филиграновая часовня, в открытые двери ее видны были две фигурки у алтаря. Как ни придешь к Евг. Ильинишне, всегда найдешь что-либо вкусное – орехи, шепталу, яблоки, смокву и пр.

Типичной фигурой являлся еще выездной лакей бабушки Каричев, плохо бритый и довольно грязный, в засаленной ливрее. Он, когда ехал с визитами с одной из старушек, всегда напоминал, куда нужно ехать, говоря: «А мы там-то или у той-то не были».

Папа́ был директором Лазаревского института. Квартира большая, жили мы в нижнем этаже, спала я с сестрой Машей и вечно с ней ссорилась и спорила. Как-то прочла я в какой-то французской книжке следующее: «La Soeur est une ennemi donnee par la Nature»[39]. Это меня поразило, и этим изречением я всегда потчевала Машу, но с годами наши отношения стали самыми дружественными и длятся и теперь, когда мы живем все три врозь. Жалею, что судьба хоть к старости нас не соединит! С сестрой Ольгой, которая моложе меня почти на 8 лет, я всегда была близка. К несчастью, Катю я меньше знала. Она была замужем за Мясоедовым и прожила с ним недолго. Умерла она после родов на второй год замужества, мое искреннее убеждение, что счастья в браке она не нашла. Это было исключительно доброе, милое, слабое по воле существо. В ней было много странного, например, сильная любовь ко всем животным без разбора, будь это собака, лошадь, кошка, птица, даже мышь.

Но вернемся назад.

В эту же зиму 67-го года я очень сблизилась с двоюродными сестрами – Соней, Вавой и Лелей Хвощинскими. У них один раз в неделю был класс танцев, преподавал балетмейстер Ермолов.

Эти уроки проходили очень весело, мы обыкновенно в этот день обедали у Хвощинских. До обеда – забиралась я к ним раньше, чтобы досыта наговориться в их комнате наверху, для чего мы запирались, чтобы наши секреты никто не подслушал. Смеху и шалостям никто не мешал. Нахохотавшись досыта, Леля и я больше других выдумывали разные шутки, к 5 часам мы шли вниз к обеду, а в 7 часов являлся Ермолов. Учили нас всяким красивым танцам, «lanciers»[40], качуче (испанский танец с кастаньетами) и др. Мазурка и качуча были мои любимые танцы и мне удавались. Из кузин я больше всех сошлась с прелестной Лелей, живой, умной, на два года моложе меня, умершей рано в Неаполе от тифа. У нее в высшей степени было то, что называется le charme[41]. Белокурая, тонкая, со слегка вздернутым носиком, смеющимися светлыми глазами, она нравилась своим веселым задором. Соня, впоследствии вышедшая замуж за Иваненко, была апатичная, добродушная натура. Она также рано умерла, оставив маленького сына, который вскоре за ней последовал, а муж ее вторично женился, на Катковой. Третья кузина, самая красивая, Вава Карнович, жива доселе, очень была несчастная в браке с Карновичем, была им покинута с многочисленной семьей, с ней я не так дружила и после ее замужества мало с ней виделась, а детей ее почти не знаю.

Моя тетка Варвара Андреевна Хвощинская была красавица в полном смысле слова, но красотой довольно грубой, русской красавицы. Дядя Николай Абрамович безумно был влюблен в свою жену и женился против воли отца, который находил, что эта партия не для него – она была дочь модистки, хотя отец был генерал. Жили Хвощинские дружно, счастливо много лет. У них было восемь дочерей, из которых почти половина умерли молодыми. Кроме старшей В. Карнович, остались еще Катя за маркизом Империале в Италии, две за Обуховыми и Перфильева. Не скажу, чтобы эти браки были из счастливых. Варвара Андреевна умерла от рака, горько оплакиваемая мужем. Дядя Николай был удивительной доброты человек, не верил в зло, характером очень напоминал мама́. Он умер 90 лет уважаемый всеми, кто его знал. В молодости он много занимался музыкой, приятно играл на скрипке и даже до последних лет своей жизни старческими пальцами старался играть на этом инструменте. Часто в его доме устраивались музыкальные вечера.

В 1867 году к весне в Москву ожидался приезд царской семьи с целью познакомить цесаревну с Москвой. Принцесса Дагмар стала Марией Федоровной. К этому приезду готовились с радостью. Мама́ решила, что и я буду на Высочайшем выходе, хотя мне исполнилось только 16 лет. Но я была по росту совсем взрослая и принялась заблаговременно думать о своем туалете.

Назначен был день въезда. Взяли и мы окно на Тверской. Настал ожидаемый день. Майское солнце заливало улицы Москвы. Движение всюду неимоверное, тьма народу, пропускаемого всюду, экипажи придворные и др. Все нарядно, все блестит, и мне становится весело от этого шума, движения.

Отлично видна улица, и вдруг среди гула толпы раскаты могучего русского: «Ура!» Это «ура» я и в юности, и позже равнодушно слышать не могла, так же как и звуки дивного нашего гимна!

Царские экипажи длинной вереницей следовали один за другим. Шесть белых коней впряжены в золоченую карету, по бокам ее с одной стороны ехал Наследник, счастливый жених миловидной будущей нашей Царицы. Она вся в белом, с улыбкой, кланялась народу, а большие, красивые, темные глаза с любовью глядели на этот народ, который полвека спустя вонзил меч в ее материнское сердце!

Не пришлось мне быть на Выходе! Заболела я корью, сильной, но без осложнений. Мама́ выезжала то на балы, то на рауты и перед отъездом заходила всегда ко мне показать свой туалет. Как хороша была она и как запечатлелось особенно одно ее платье из белой легкой материи с бархатными алыми лентами в виде отделки, а на голове венок из золотых листьев! Талия была тонкая, стройная, каких теперь не найдешь, шея, постановка головы напоминали древнюю статую.

Я очень гордилась ею, и мне было так приятно слышать комплименты на ее счет. Долго сохранила она юношеский вид, и только болезнь придавала ей ту бледность, которая никогда не прошла, даже с годами, когда она значительно окрепла. После отъезда Двора и поправившись от кори, уехали мы опять в милые Железники и зажили счастливой, беззаботной жизнью. Уроки мои прекратились, только продолжали мы занятия по-английски с неизменной miss Chance. В Железниках опять устраивались всякие увеселения, поездки, живые картины. Меня нарядили ангелом с тарлатановыми крыльями в одной из картин. Были у меня закадычные друзья – две девицы Зыбины, скоро я с ними сошлась, как сходятся девочки в 16 лет. Звали их Надей и Лизой. Старшая была моих лет, милая, тихая, некрасивая и вследствие этого немного забитая в семье. Вторая, бойкая брюнетка, была годом или двумя моложе. Она всем нравилась своей резвостью, оригинальной, немного цыганской красотой. Самое приятное для меня было ехать к Зыбиным в их Азаровское и оставаться у них на ночь. Устраивались мы, девочки, втроем в одной комнате и до рассвета не могли угомониться, болтая, хохоча, выделывая всякие шутки, обливая друг друга водой, бросая подушки и творя тому подобные шалости. Засыпали под утро, и нас не могли добудиться до завтрака. Много было ягод у Зыбиных. Забравшись в малину или клубнику, мы беспощадно ее уничтожали.

Так весело, хорошо проходило лето! В жаркие дни, встав рано, бегала я на наш пруд под горой и с наслаждением погружалась в его холодную воду. Пруд этот маленький, очень железистый, вследствие чего даже из Калуги кое-кто приезжал купаться в нем для здоровья. В это время он был чистый, не заросший, как теперь, сестры Маша и Оля также купались со мной, и вытащить нас из воды было очень трудно. Отенька купалась с нами и поминутно по-немецки кричала: «Да выходите же, наконец, нет больше терпения с вами!» и т. д. Она меня выучила плавать. Веселые, с мокрыми волосами от брызгов, возвращались мы домой к утреннему чаю. День проходил незаметно. Была у меня своя верховая лошадь – красавец Али. Ездила я бойко, препятствия для меня не существовали. Али брал и барьеры, и рвы. Любила я эту лошадь почти как человека. Знала она меня, ржаньем приветствовала, когда я входила в денник с хлебом и сахаром. Сопутствовал мне старый берейтор Тимофей, бывший крепостной, отец горничной моей матери. Смотрел он на меня чуть ли не как на свою дочь, учил верховой езде, сам он прекрасно ездил, как старый военный. В Калуге в то время в ссылке проживал знаменитый Шамиль, его я только видела один раз мельком. Как-то мы, то есть мама́ и я, поехали к его женам, понятно, из любопытства. Старшая его жена Шуанет была симпатичная, когда-то красивая в молодости, очень милая в обхождении. Не помню других жен. Одна из них умерла в Калуге и похоронена на магометанском кладбище, откуда вид дивный на долину Оки. Когда мы приехали в дом, где жил Шамиль, он встретился нам и тотчас исчез. Я успела разглядеть только белую чалму его и большую белую бороду, которую он, говорят, раньше красил в красный цвет. Жены его были в национальных костюмах, старшая Шуанет одета была побогаче. На голове вышитая золотом шапочка и длинная вуаль, вышитая шелками. Угостили нас кофе, шербетом и всякими сластями. Уехали мы от них очень довольные, что могли проникнуть к ним. У Шамиля было два сына, которые приезжали в Калугу, старший, Казы Магомет, – суровый, жестокий, и второй, Шеффи, служивший в одном из наших полков, очень добродушный, веселый малый, с которым пришлось познакомиться. Но с кем мы часто виделись, так это с Абдурахимом – зятем Шамиля. Он воспылал к нам любовью и очень часто верхом на чудной лошади приезжал к нам в Железники. Однажды он предложил мама́ сопутствовать меня верхом, и мама́ согласилась! Я была в восторге, что вместо старика Тимофея поеду с молодым, нарядным горцем. Красив Абдурахим не был. У него было типичное смуглое лицо, черты лица неправильные, но он был замечательно ловок, ездил как все черкесы, не считаясь с препятствиями, с горы спускался с головокружительной быстротой, на галопе поднимал платок, камень и т. д. Во время наших прогулок рассказывал мне всякие страшные истории про жизнь черкесов, их набеги и, показывая свой кинжал, говорил, что не одну голову он им перерезал. Становилось даже жутко, слушая его. Но в общем это был милый, наивный малый, по-русски говорил с сильным акцентом. С грустью осенью уезжала я из Железников, даже плакала, расставаясь с милыми местами, моей уютной комнаткой внизу. Теперь эта комната – моя уборная. Сестры жили наверху с От. Ег.

Опять подавались экипажи, большая четырехместная карета, запряженная шестериком, с мальчиком-форейтором верхом на одной из передних лошадей. Вторая карета – двухместный дормез – запрягалась четверней лошадей. Как грустно делалось на душе, когда заслышишь утром звон бубенчиков – значит, ямщики уже привели лошадей и скоро мы пустимся в путь… Поднималась страшная суета, лакеи, горничные перекликались, хлопали дверьми и постоянно бегали то с чемоданом, то с баулом, то с картонками в переднюю, все это нагромождалось друг на друга и затем находило место снаружи и внутри кареты. Мама́ больше всех суетилась, нервничала, вспоминая, не забыты ли ей ключи, даны ли все приказания. Отенька с сестрами помещалась в большой карете, а я с мама́ – в дормезе, если мы ехали без папа́. На обоих козлах по лакею, а сзади в кузове все горничные. Не помню, как размещалась и переезжала остальная прислуга, которой у нас было много. Приезжали с нами прощаться наши друзья Зыбины. Расставаясь с ними, мы плакали, клялись в вечной дружбе. Перед тем как сесть в карету, мама́ приказывала всем собраться в зале, молча посидеть, и затем, перекрестившись, все выходили на крыльцо, там дожидалась нас остальная прислуга Железников с пожеланиями счастливого пути, целовала ручку или в плечо. Длинен казался нам путь. На всех станциях меняли лошадей, опять ночевали в Малом Ярославце и в Москву въезжали на следующий день к 5–6 вечера.

Зима 1868 года была для меня особенно памятна. Жили мы на Знаменке, недалеко от дома моего дяди Петра Абр. Хвощинского, у которого я постоянно бывала, так как там было особенно весело и приятно. Я не знавала другого такого хлебосольного и гостеприимного дома, как дом дяди. Тетя и ее сестра М. Н. Львова были милейшие существа, баловавшие меня всячески. С двоюродным братом Абрамом я была дружна. К нему приходили его товарищи – Вл. Беринг, Шаховской, Вл. Шепинг, и с ними мне было очень весело. Шаховской начал за мной ухаживать, это меня забавляло. Под разными предлогами старался он меня видеть, писал Абраму, чтобы вызвать меня, или сам приходил к нам. Но все это не трогало моего сердца. Я полюбила другого. В один прекрасный день мне был представлен моряк Ал. Пав. Евреинов. Принятый, как и все остальные посетители Хвощинских, весьма радушно, Евреинов сделался постоянным членом в кругу молодежи. Он скоро подружился с братьями Львовыми, Николаем и Леонидом, почти одних с ним лет. Евреинов был красив. Чудные глаза, мягкие, выразительные, правильные нос и рот, небольшие бакенбарды. Роста был он среднего, широкоплечий, плотный. Сразу обратил он внимание на меня, и сразу я это почувствовала. Роман наш пошел быстрым темпом. В эту зиму мне минуло 17 лет. У тети Львовой был вечер, собралась молодежь, затеялись танцы. Евреинов пригласил меня на мазурку. И тут-то произошло то, чего я не ожидала и боялась… Он мне сделал предложение… Конфузясь, краснея, теребя неистово замшевую перчатку, сказал мне, как безумно меня любит, как надеется на взаимность и все прочее, что говорят в подобных случаях. Я была ошеломлена. Ничего ему не могла ответить. Грянула мазурка. Дирижер кричит нам что-то. Евреинов вскакивает, берет меня за талию, и мы пускаемся… в вальс вместо мазурки! Конечно, все это заметили, особенно братья Львовы, наблюдающие за своим другом. Когда мы остановились, он, взволнованный, шепотом спросил об ответе…

Я, смущенная, красная, ответила, что люблю его, но что решать свою судьбу не могу, что слишком молода и пр. Уехала я опьяненная, счастливая, уверяя себя, что все будет так, как мы оба этого желаем. Матери моей уже успели рассказать, что произошло, да и взглянув на меня, она поняла. Я была всегда очень откровенна с ней, и, войдя по возвращении домой в ее комнату с радостным лицом, я взглянула на нее и сразу поняла, что надеяться не на что. Так и вышло. Мама́ начала с того, что я слишком молода, чтобы думать о замужестве, что это не серьезно, что у Евреинова состояния нет, что у меня его мало и пр. Много пролила я слез, но она была неумолима. Я должна была обещать, что мы будем избегать встреч, на вечерах не говорить друг с другом и т. д. Отказ Евреинову написала мама́. Состояния у Евреинова не было, а мне давали 3000 р. в год, и вот я, полная надежды и любви, составила смету, как распределить эти деньги, и оказалось, по моим расчетам, что жить можно…

Когда я это принесла родителям, они меня подняли на смех и прогнали, сказав, что я ничего не понимаю в деньгах… Большой поддержкой в это время была наша милая Отенька, она сочувствовала мне, жалела. С ней мы устроили как бы случайные встречи с Евреиновым. Гуляя по Тверскому или Пречистенскому бульвару, мы могли видеться. Устраивали мне это братья Львовы, горячо мне сочувствуя. Евреинов ежедневно у них бывал и узнавал от них, где я бываю, где вечером, где гуляю. Отенька это знала и беспрекословно шла со мной туда, куда надо. Как билось мое сердце, когда, бывало, издали увижу его морскую фуражку. Незаметное пожатие, несколько слов – и шли мы дальше. Совесть твердила, что это нехорошо, но разве 17-летнее сердце часто думает о совести!

Припоминаю еще один эпизод. Был у нас большой вечер, конечно, его не было, но мои друзья Львовы, Величковский и др., видя мой печальный вид, устроили следующее. Дали знать Евреинову, что я подойду к окну, и чтобы он стал напротив нас на улице под фонарем так, чтобы мне его хорошо было видно. Когда он появился, то меня об этом предупредили, и я подошла к окну и, кивнув в его сторону, простояла так минуты две, увидела его грустное лицо и опять поняла, как его люблю.

В эту зиму за мной сильно ухаживали кн. А. Н. Урусов, знаменитый адвокат, и П. Л. Трубецкой. Мама́ желала для меня блестящей партии, а я мечтала только об Евреинове, хотя кокетничала и с другими. Лето настало, и мы опять уехали в Железники. Вдруг разнесся слух, что Евреинов в Калуге, ищет свидания со мной. Он написал почтительное письмо мама́, но ответа не получил и уехал ни с чем. Меня, конечно, никуда одну не пускали.

Жизнь в Железниках протекала обычным чередом, визиты по городу, Зыбины, Азаровское.

Вернувшись осенью в Москву, мы поселились опять на Знаменке (дом принадлежал кому-то из Голицыных). Квартира была небольшая, уютная. Дом дяди Петра посещали мы часто, зазывала меня к себе Маша Львова, и благодаря ей я со многими девицами познакомилась и подружилась. Больше всех я полюбила Ольгу Лопухину. Красивая брюнетка, она привлекала меня своим ровным, спокойным характером. Дом Лопухиных на Молчановке был типичный барский, со львами у подъезда и со своим особенным запахом в передней. Зала довольно большая, затем проходная комната с колоннами, гостиная и вечно накрытый стол с самоваром. Когда, бывало, ни приедешь к Лопухиным, чай готов и гостеприимная старушка всегда вам рада. Варвара Ал. Лопухина, рожд. Оболенская, была из очень многочисленной семьи Оболенских. Старика, ее мужа, я почти не знала, он редко появлялся, болел и сидел у себя в кабинете. Семья была большая – пять дочерей, замужем была одна из них за кн. Н. П. Трубецким, остальные четыре были: Мар. Ал. – горбатая, Лидия Ал. недурна собой, блондинка с томными глазами, Эмилия – хорошенькая, бойчее других, и мой друг Ольга с чудными черными глазами, красивым профилем. Она была старше меня и поэтому протежировала мне и даже часто журила за какой-нибудь необдуманный поступок. Евреинов был ее двоюродный брат, и мне приходилось встречаться с ним, что создавало некоторую неловкость. В третий раз сделал он мне предложение и в третий раз получил отказ, после чего уехал служить в Кинешму, и я с ним больше не встречалась! А 35 лет спустя я его увидела в последний раз, и он меня тронул своим постоянством, вскоре он умер.

У Лопухиных было три сына: Александр, Борис и Сергей. Последний тогда был почти мальчик и редко вмешивался в наши девичьи разговоры. Он был очень живой, остроумный. К Лопухиным ездило масса народу – вся Москва. День св. Варвары праздновался особенно. Приносила поздравления вся многочисленная родня, вечером прием до часа ночи. Бывали у Лопухиных домашние, очень удачные спектакли, особенно помню один, в котором играла Эмилия с Лашкевичем, слывшим отличным актером. Играли они вдвоем пьесу «Соль супружества». Очень была мила Эмилия. На этом спектакле был ее будущий муж, влюбленный в нее, но еще не женихом. Кажется, к концу этой же зимы 68-го года они повенчались в университетской церкви, и мы были на этой свадьбе.

Кроме Ольги Лопухиной подружилась я с Наташей Боде, красавицей, и с Лили Слезкиной, очень хорошенькой девушкой. Обе они пользовались большим успехом в обществе. Оригинальный дом барона Боде в Москве охотно посещался всеми московскими и петербургскими кавалерами. В эту зиму мне минуло 18 лет, и я официально появилась в свете. Помню я первый бал, мои волнения, радость. Генерал-губернатором был князь Долгоруков, мы, как и все, получили приглашение на его бал. Туалетом я занялась заблаговременно. Тогда был обычай как можно проще одевать дебютанток. Белое тарлатановое платье, какой-нибудь цветок в волосах и такой же на корсаже – вот и весь наряд. В первый раз пришлось мне быть с открытой шеей и голыми руками. Неловко было мне, не по себе. Но делать нечего, надо покориться моде и обычаю. Готовая, вошла я к мама́, причесал меня парикмахер Агапов и, кажется, к лицу. Воздушное платье сидело хорошо, мама́ осталась мной довольна, только бледна была я, плечи были белы, как мрамор. Сели в карету, лакей захлопнул дверцы, и через несколько минут мы очутились у подъезда генерал-губернаторского дома. Волнение мое усилилось. В передней сняли с нас шубы, и мы медленно поднялись по большой лестнице, устланной мягким ковром. Через каждые две ступеньки стояло по лакею в пудреных париках, в шелковых чулках и красной ливрее. Наверху лестницы стоял сам хозяин – кн. Долгоруков, любезно приветствуя своих гостей.

В зале уже танцевали и был слышен оркестр. Проходя мимо зеркала, я себе понравилась, и то чувство, что я недурна, придало мне смелости и веселости. В дверях толпилась молодежь, мои кавалеры, которые, завидя меня, стали один за другим приглашать меня на танцы, так что еще до входа в танцевальный зал у меня уже все было разобрано. Кто-то подхватил меня за талию и повлек в вальсе. Тут были все мои подруги: Вера Катенина, Наташа Козакова, Нюша Евреинова, Наташа Боде, Лили Слезкина, мои кузины Хвощинские и др. Мне было безумно весело. Когда после ужина мама́ хотела меня увезти, мои кавалеры стали перед дверью и не пускали, мама́ нужно было уступить, и тогда один за другим пожелали все провальсировать со мной. Усталая, счастливая вернулась я домой и, должно быть, долго не могла заснуть! Балов в эту зиму было много. Всюду мне было весело. У дяди П. Хвощинского были jour fixe[42], тоже очень веселые, но без танцев, был petits jeux[43], secretaire[44] и пр. На одном из этих вечеров мне представили кн. Вл. Мих. Голицына. Помню то место в гостиной около трельяжа, когда Величковский подвел мне изящного, худенького молодого человека, не думала я тогда, что этот самый юноша через два года будет моим мужем! Он в то время был увлечен красавицей Наташей Боде и отчасти Слезкиной. За мной сильно ухаживал Урусов, мне было весело, и кокетничала я с ним вовсю, зля других ухаживателей, о Евреинове редко вспоминала. Он жил в Кинешме, служил там. Было весело и у барона Боде, где мы танцевали каждый понедельник. Барон был человек старого закала, властный, немного самодур, но в общем добрый и настоящий барин. Его дом на Поварской был полон художественных предметов, картин хороших мастеров, редкой мебели, бронзы, фарфора, библиотека и пр. У барона было много вкуса и художественного чутья. Замечательно красива его домовая маленькая церковь в древнерусском стиле. Все было исполнено в ней под личным наблюдением барона. Через маленький проход из церкви попадаешь в залу. Сколько веселых и хороших часов проводила я в этой зале, в этом доме, вечера по понедельникам начинались рано, барон сумел заставить всю Москву приезжать к нему в 8 1/2 и 9 часов вечера. На лестнице уже слышится ритурнель кадрили, и толпа молодых людей, натягивая белые перчатки, торопится приглашать знакомых барышень. Тут Куракин, Величковский, Федор Урусов, Евреинов под названием «бокалка», братья Львовы, Друцкой и др. Приглашают и меня, но в моей книжке уже нет свободных танцев, и я начинаю придумывать, как бы обмануть того несчастного кавалера, с которым мне не хочется танцевать. Такой несчастный был некто Рябинин, но мама́ ему почему-то протежировала, должно быть, из доброты сердечной, так как он был очень некрасив, и если танцевал, то с какой-нибудь малоинтересной девицей. Наша coterie[45] снисходила иногда протанцевать с ним кадриль из милости, когда лучшего не было и боясь просидеть без кавалера. Из таких девиц была одна моя подруга, кн. Хованская, неуклюжая, но очень хорошая девушка. Дом их был на Арбате, давали ее родители музыкальные и другие очень скучные вечера. Нетта Хованская впоследствии сошла с ума и вскоре умерла.

Мама́ вывозила меня вместе с Верой Катениной, веселой и милой девицей, которой не с кем было ездить на балы. Жила она у родной своей тетки гр. Толстой во флигеле. Тетка ее не любила, и хотя дала ей пристанище после смерти ее матери, но совсем ею не занималась, и бедная Вера жила как-то особо, без заботы и ласки графини, для которой только существовали ее племянницы, дети другой сестры Трубецкой, Соня и Маня, и их брат Петя. Тогда Соня и Маня были еще подростками, а Вере было 18 лет. Мне было очень весело ездить на балы не одной, а с веселой подругой, делиться впечатлениями. Старый дядя Веры гр. Толстой посылал мне в день бала букет цветов, и мы обе являлись с ними на вечер, дразня любопытных, которые спрашивали, откуда у нас цветы и не объявлены ли мы невестами. Почти на каждый большой бал являлись мы с букетами, которые получали из оранжерей подмосковного имения графа «Узкое».

В то время не было той роскоши лент и цветов на балах. Во время мазурки иногда давали маленькие значки из ленточек для кавалеров и такие же для дам, они прикалывались к корсажу. Давали кавалерам ленточки привязывать дамам на кисть руки. В эту зиму на каком-то балу, не помню у кого, появились бутоньерки из живых цветов для дам. Об этом мне говорили как о необычайной роскоши. Были в эту зиму балы еще у Антышева, у предводителя дворянства кн. Мещерского. Его племянница Китишь славилась красотой. Много было красивых девиц и дам в то время: из дам – гр. Пушкина, рожд. Пушкина, впоследствии кн. Куракина, Додо Шаховская, рожд. Львова, вышедшая вторым браком за Вырубова, гр. Пушкина, рожд. Шереметева, и др. Из девиц была красива Анна Шереметева, но неподвижной красотой, как статуя. На все московское общество были написаны смешные стихи, которые я, к сожалению, не помню, прохватили всех довольно зло.

Чаще всех я бывала у Лопухиных и у Боде, хотя дружба с дочерью барона мама́ очень не нравилась. Наверху у Наташи царствовала большая свобода, даже распущенность. Собирались ее друзья, молодые люди, садились все на пол, звучали гитары, пели хором. Узнав это, мама́ меня больше к Боде не пускала, и ездили мы туда только на понедельники. Случилось как-то, что понедельник пришелся накануне Нового года. Танцевали до 11 1/2 часов. Когда перестали, то всех попросили в церковь, и начался молебен, после которого опять перешли в залу и сели ужинать, подали шампанское, все друг друга поздравили с Новым годом, а после ужина вновь пустились в пляс.

Баронесса Боде была оригинальная, странная особа. Сидя неподвижно в кресле, она гостей своих приветствовала всегда, не покидая его, но как-то все, зная ее особенности, не придавали этому значения. Баронесса никуда не ездила с Наташей, которая всегда всюду ездила с отцом или одна, так как гувернантки у нее не было. Была у нее еще сестра Маша, русская красавица, похожая на отца, но далеко не умная и не разговорчивая. Выезжала она позже с Соней Трубецкой и моей сестрой Машей.

На Масленице бывало особенно весело. Каждый день балы и вечера. В субботу дневной бал в Собрании, начинался он в 2 часа дня и кончался в 2–3 часа ночи, там кормили нас обедом и легким ужином. Было весело, красиво, но очень утомительно. При дневном свете многие красавицы теряли, были бледны, но это не мешало настроению. Последний масленичный бал в воскресенье у нашего генерал-губернатора кн. Долгорукова. Начинался он также в 2 часа дня до 12 часов ночи, когда наступал пост. После бешеного последнего котильона все в grand rond[46] разъединялись и попарно шли в другие комнаты, куда лакеи уже вносили чашки с бульоном и сандвичи. Начиналось прощанье, назначались rendez-vous в церквах на мефимоны[47]. Много разыгрывалось романов, и объявлялись предполагаемые браки.

Великий пост наступал, говели, ходили в храмы, а со второй недели начиналась та же светская жизнь, только без танцев. Всякие jours fixes, petits jeux, флирт и т. д., и так до Пасхи. К заутрене ездили в какую-нибудь домовую церковь, во Дворец или к генерал-губернатору, но туда по приглашению. После литургии, которая служилась быстро, в час-полвторого уже все сидели за вкусным ужином. У кн. Долгорукова было общество более официальное, и бывало скучновато. На другой день, т. е. в понедельник на Пасхе, был наш приемный день. Пасхальный стол стоял в зале, и многие из посещавших нас останавливались, чтобы закусить. Мама́ была очень хлебосольна, любила потчевать, и готовили у нас вкусно, плохой повар недолго заживался, много перебывало поваров. Папа́, наоборот, всегда всем был доволен.

Помню я один оригинальный вечер у стариков Сушковых. Это была милейшая чета – образованная, умная. Она – рожд. Тютчева, сестра поэта, он был брат знаменитой графини Ростопчиной – поэтессы и, говорят, очень обаятельной женщины. Салон Сушковых был один из центров, куда с удовольствием приезжали все, кто только выделялся чем-нибудь – литераторы, художники и просто образованные люди. Кроме стариков Сушковых, всех притягивало к ним присутствие умной, живой их племянницы Ек. Фед. Тютчевой, дочери поэта. Жила она давно у Сушковых, не вышла замуж и посвятила свою жизнь милым старикам. В Николин день, 6 декабря, день именин Николая Васильевича, давался вечер или раут. Приезжала поздравить старика буквально вся Москва. Их маленький особняк в Пименовском переулке не мог вместить всех, и поэтому открывали внутренние комнаты, спальни и шутили, рассказывая, что приходилось сидеть на кроватях хозяев! На одном из таких вечеров меня представили кн. Л. Т. Голицыной, самой важной даме в обществе, которую я тогда почему-то боялась! Она сказала мне несколько любезных фраз и просила мама́ меня привезти в один из ее приемных дней. В то время был обычай возить дебютанток к важным барыням, такие были тогда: кн. Л. Т. Голицына, кн. Четвертинская, гр. С. Прок. Бобринская, Шереметева, Столыпина и др.

Говоря все время о свете и его удовольствиях, я должна прибавить, что, несмотря на все увеселения, мои занятия, хотя и хромали порой, все же продолжались. Так, я брала уроки французской и русской словесности, уроки и лекции физики, уроки рисования с бездарным учителем Розановым, уроки итальянского языка, по-английски к нам приходила почти ежедневно miss Chance, с которой мы ходили гулять, так как Отенька была постоянно с моими младшими сестрами, Олей и Катей. На лекции физики ездили мы в университет, где читал проф. Любимов. Эти лекции меня очень интересовали, на них я ездила с моим отцом, он знал там многих профессоров, и всегда один из них, подсевши ко мне, объяснял физические опыты.

Чаще всех виделась я с Верой Катениной. К ней пускали меня одну, в нашей карете доезжала я в Рахмановский переулок. Дом во дворе, рядом флигель, где жила моя подруга. Сколько болтовни, смеха слышали эти скромные комнатки. Жила Вера со старой гувернанткой, иногда откуда-то приезжал ее брат Миша и из института младшая ее сестра Сафо, впоследствии Мартынова. Старшая сестра Веры была замужем за кн. Грузинским и в Москве не жила. С ней я познакомилась позже и очень подружилась, особенно тогда, когда сама была замужем. Около 12 часов приезжала за мной карета с выездным лакеем, и я возвращалась домой.

Мой отец любил общество ученых, профессоров, и у нас нередко собирались разные господа из университетских: проф. Крылов, Неверов, Бабин и пр. Сам папа́ часто ходил в Свербеевский кружок, где встречал много интересных личностей. Помню я дом Свербеевых в Николо-Песковском переулке. Помню величавую, красивую Екат. Алекс. – мать многочисленной семьи, ее добряка мужа с толстым животиком, любезного и приветливого. У него как-то вечером играл знаменитый скрипач Оль-Буль, и мама́ ему аккомпанировала, но это было исключением, так как вечера Свербеевых были скорее политико-литературные, на них меня не возили. Вообще там преобладал мужской элемент. У Свербеевых было много дочерей, из которых была замужем только одна – Вар. Дм. Арнольди, остальные остались девами. Соф. Дм. Свербеева, одна из дочерей, была умная, энергичная, вселяла даже страх своей резкостью. Сыновья были: Александр, Дмитрий и Михаил. Александр Дм. был женат на красавице гр. Менгден и с нею развелся. Он был очень милый, хороший человек. Под старость поселился он в Петербурге, был всеми почитаем и всех знал из высшего петербургского общества, всех кормил традиционными завтраками раз в неделю. Собиралось к нему множество всякого народу – и сановники, и литераторы, и из духовных лиц, и дамы почтенные, и молодежь. Всех одинаково любезно принимал он, часто не зная, сколько у него будет гостей и хватит ли на всех пирога или ростбифа. Недавно умер милый старик – тип прежнего времени. У его родителей в старину собирался исключительно славянофильский кружок, но бывали и поэты. Мой отец рассказывал, что он там встречал Лермонтова, с которым был раньше знаком, так как оба учились в Николаевском кавалерийском училище. Лермонтов был очень неприятный, заносчивый, обидчивый.

Помню в молодости моей кн. Одоевского, милого старика-меломана. Концерты в большом зале Собрания, дирижера Николая Рубинштейна – кумира публики, его холодный взгляд при виде публики, которая, невзирая на запрещение, входила в зал во время музыкального исполнения! Однажды Рубинштейн остановился, грозно постучал палочкой о пюпитр, обернулся к публике и, скрестя руки, молча, грозно на нее смотрел. Но что это был за гениальный дирижер, как сумел вдохновлять оркестр! Сидя обыкновенно рядом или поблизости от Одоевского, я жадно ловила его объяснения насчет музыки, и если что знаю по этой части, то благодаря ему. Он вселил в меня любовь к классической музыке с Бетховеном во главе. Должна признаться, что концерты в Собрании меня интересовали, помимо музыки, тем, что там собирались все мои подруги, много молодежи, и если не удавалось сесть рядом с кем-нибудь из знакомых, я вознаграждала себя антрактом в 20 минут, и, убежав от мама́, которая разговаривала со своими знакомыми, я пропадала где-нибудь с подругой на весь антракт.

После дирижерства Н. Г. Рубинштейн удалялся в комнату для артистов, вход в которую запрещен для публики. Туда-то после исполнения музыкального номера устремилась какая-то сумасшедшая дама и, не слушая предостережения, что войти к дирижеру нельзя, ворвалась в комнату, кинулась к нему и поцеловала его руку!

Ее выпроводили, и вся зала узнала о ее поступке. При выходе, после каждого концерта, толпа поклонниц всегда ждала своего кумира и восторженно его приветствовала! Как дешево в то время стоил абонемент на 10 дневных концертов, всего 15 рублей, но нужно было заблаговременно собираться, чтобы получить хорошее место. Лучшие силы музыкально-вокального мира появлялись на эстраде, лучшие скрипачи, виолончелисты и певцы. Оркестр был великолепен, консерватория в то время процветала. В Большом театре также появлялись лучшие певцы, больше итальянцы – Патти, сестры Маркези, Лукка, Вольпини и др. Позже я слышала шведку Нильсон – несравненную Маргариту, она как бы воплотила собой облик, созданный Гёте. Красивая блондинка, голос, игра – все уносило в тот мир поэзии; была она очаровательная «Офелия» и прелестная «Миньона». Патти была замечательная, веселая Розина в «Севильском цирюльнике», но голос ее и игра не трогали, хотя голос поражал вас, как феномен по гибкости и легкости.

Обеих артисток я знала, особенно Нильсон, которая нередко у нас бывала. Много вечеров провела я в обществе этой очаровательной женщины, но петь она редко соглашалась где бы то ни было; Патти, наоборот, очень любила светские вечера и пела сколько угодно. Такие вечера бывали у Араповой, жены обер-полицмейстера. Сама хозяйка пела недурно, и ее знакомство с лучшими силами итальянской оперы превращало эти вечера в дивные концерты.

У нее певали баритоны Педилла, Котоньи, Бинар, Николини, женившийся на Патти, и много других. Обладая большими средствами, Вера Александровна вышла замуж не по любви за старого, неинтересного Арапова. Овдовев несколько лет спустя, она безумно влюбилась в красавца кн. Четвертинского и вышла за него замуж, но недолго была она счастлива. Муж постоянно оставлял ее одну, пользуясь ее средствами, уезжал за границу, даже в Африку на охоту за львами и тиграми, которых будто бы сам убивал, но в этом многие сомневались. Умерла Вера Александровна загадочной смертью от несчастной любви к мужу, поняв, что он ее никогда не любил, а женился на ней из-за денег. Говорили, что она приняла медленный яд, который ее постепенно отравлял. Ей было всего 42 года. Оставила она двух дочерей от первого брака.

Но ушла я вперед в своих рассказах, так как все это происходило, когда я была замужем.

В один из понедельников поехала я с мама́ на приемный день кн. Л. Т. Голицыной на Покровку в ее собственный дом. Подъезд дома со двора. Раздевшись внизу в передней, мы поднялись по довольно высокой лестнице. Снизу швейцар позвонил наверх, где на площадке сидели два лакея, вставшие при нашем появлении и почтительно поклонившиеся нам. Я немного оробела, проходя ряд комнат до кабинета старой княгини. Первая комната была биллиардная, за ней следовала длинная узкая комната – картинная, с красивым потолком в помпейском стиле, затем голубая штофная гостиная и крайняя комната – кабинет княгини, очень красивый с множеством хороших, ценных вещей. Чудесный камин, вывезенный из Италии, кажется, Ив. Ив. Шуваловым. Княгиня сидела на кресле против двери и могла хорошо видеть входящих. Она была умна, любезна и производила впечатление настоящей grand dame. Никого из сыновей в комнате не было, и старый князь не показывался, и я совсем не помню, при каких обстоятельствах и когда я с ним познакомилась.

Зима прошла, как и предыдущие зимы, в выездах, занятиях. Лето опять в Железниках. Я много ездила верхом зимой в манеже, где встречала своих кавалеров, устраивались карусели в 10–12 пар. Моим кавалером был нестарый генерал Гартунг, муж Мар. Ал., рожд. Пушкиной, дочери поэта. Я с ним в первой паре. Он командовал, я, конечно, была очень горда возложенной на меня ролью вести карусели. Говорят, я ездила хорошо и смело. Брала препятствия и в деревне нередко перепрыгивала канавы. Генерал Гартунг печально кончил. Он был замешан в каком-то деле и покончил с собой во время суда над ним.

Зиму 1869/70 года мы жили в Армянском пер., в Лазаревском институте, куда мой отец вновь поступил директором по просьбе своего родного дяди Христофора Яким. Лазарева – попечителя института. Квартира была большая, хорошая, мама́ любила свет, а главное, любила, чтобы молодежь веселилась, и у нас устраивались jours fixes днем по понедельникам, как у кн. Голицыной, благо мы жили в одном направлении – удобнее ездить заодно к ней и к нам по пути. В конце этой зимы, уже в 70-м году, незаметно начал за мной ухаживать младший Голицын, говорю незаметно, так как я была тогда убеждена, что его сердце принадлежит другой. Я продолжала кокетничать со всеми, но ни в кого не влюблялась, мне было просто весело, и о замужестве я не помышляла. Когда, бывало, мама́ мне говорила о возможности брака, я кидалась к ней на шею, умоляя ее мне оставить свободу еще года на два или на три. Чудная пора юности моей, с какой любовью я вспоминаю тебя и с каким горячим чувством вспоминаю я мою кроткую мать, ее заботы о нас, девочках ее!

Лето 70-го года в Железниках прошло таким же порядком, как и другие лета. Катанье верхом, гулянья, Зыбины, Калуга, Азаровское, пикники, обеды и т. д. Зима в Лазаревском институте, выезды, флирт и т. д. Наступил 71-й год, столь знаменательный в моей жизни. Я безумно веселилась, как бы предчувствуя, что произойдет что-то радостное. Балов было много, у нас были вечеринки, на которые с удовольствием все приезжали, говоря, что у нас весело. Угощенье и весь тон нашего дома был простой, непринужденный, радушная хозяйка мама́ умела никого не стеснять, со всеми была ласкова, проста. Молодежь ее не боялась, а папа́ на эту молодежь внимания не обращал и рано скрывался в свой кабинет к своим книгам или занятиям по институту. Приезжали рано и расходились рано. Но зато на балы приезжали чуть ли не на другой день. Считалось mauvais ton[48] приезжать раньше 11 часов на бал. У кн. Долгорукова, нашего генерал-губернатора, бывал ежегодно громадный раут 2 января, куда приглашались все сословия, как бы для того, чтобы дать всем возможность поздравить с Новым годом хозяина Москвы. Раут – не веселая вещь: толпа, жара, говор при звуках оркестра, громадные, к концу вечера опустошенные буфеты. Я всегда удивлялась, как могут люди, приехавшие в гости к князю, набивать себе карманы грушами, яблоками, конфетами и пр., не стесняясь лакеев, которые иронически на это глядят!

Маленький бал позже был дан князем только для избранного общества и был много веселее, а третий бал, folle journee[49], был самый веселый. На этот раз денную мазурку, самую длинную, так как она с обедом, я танцевала с кн. Вл. Мих. Голицыным, и сердце тогда ничего мне не подсказало. Мне было с ним приятно, хорошо, но я не кокетничала с ним, и, может быть, поэтому я ему понравилась! Великим постом мы встречались больше всего у дяди П. Хвощинского. На улице при встрече с ним я краснела, но думать о нем как о возможной партии я не помышляла, он казался мне слишком хорошим, недосягаемым для меня!

12 апреля, в день рождения дяди Петра Хвощинского, был большой у него фамильный обед, на который был зван и Голицын.

За стол посадили нас рядом. Было очень мне весело, как и всегда в этом милом доме. На Пасхе вдруг «он» заболел! Мы это узнали, был приглашен знаменитый Захарьин, боялись осложнения в легких. Тут мое сердце ёкнуло не на шутку. Узнавали о здоровье. Захарьин посылал в чужие края, куда-то на какой-то курорт. А тем временем за мной сильно ухаживал кн. Пав. Петр. Трубецкой, которого я постоянно встречала у своей подруги Ольги Лопухиной. И вдруг, к моему удивлению, Ольга Лопухина мне сказала, что Пав. Петр. ко мне воспылал любовью и через нее желал бы узнать, может ли он сделать мне формальное предложение. С этим Ольга приехала к моей матери, которая, выслушав ее, обещала дать ответ, переговорив со мной. Но как только мама́ повела этот разговор, я наотрез объявила, что я ни за что не выйду за него, так как он слишком черен! Что у него волоса растут под глазами, что он скучен, глуп, и я не собираюсь выходить замуж! Мама́, видимо, была недовольна, она находила, что Трубецкой un partie sortable[50]. Тем временем слухи неизвестно каким образом распространились по городу, и кое-кто хотел нас уже поздравить с моей помолвкой…

Здоровье Вл. Мих. Голицына поправлялось, мы же собирались в Железники, но почему-то этой весной замешкались. 23 мая было воскресенье, мы от времени до времени ездили в подмосковное имение дяди Н. Хвощинского, прелестное Волынское, в пяти верстах от Москвы по Дорогомиловскому шоссе Калужской дороги.

По воскресеньям к Хвощинским ездило много молодежи. На этот раз я помню только, что были Голицын и его друг Платон Серг. Оболенский. После веселого обеда мои двоюродные сестры – Соня, Вава и Леля Хвощинские, я и наши кавалеры пошли гулять по аллеям парка. Незаметно Голицын очутился радом со мной и незаметно для меня и других начал отставать от всей компании. Вдруг взволнованным голосом он мне сказал: «Меня Захарьин посылает за границу, отъезд мой зависит от вас. Ехать мне или нет?» Я оторопела, не понимая.

Он опять спросил: «Ехать мне или остаться?» Я чуть слышно сказала: «Останьтесь». Тут он мне начал говорить о своей любви ко мне, а я… я не верила своему счастью и ему это сказала.

Вернувшись к дому, я подошла к мама́ и шепнула ей, что очень прошу ее скорее ехать домой, что мне нужно сообщить ей нечто важное. Я села в коляску с папа́, мама́ ехала с сестрами отдельно в ландо. Голицын и Оболенский уехали до нас. Я рассказала папа́ все, как было. Я была, как в чаду. Приехав домой, пошла я к мама́, и мы долго и много говорили о моем счастье. Помню, что я тут благодарила мама́ за то, что три года перед тем не позволила она мне выйти замуж за Евреинова. На другой день приехали к нам с формальным предложением родители жениха, старый князь и княгиня. Помню, с каким волнением, крестясь, вышла я к ним. Как ласково расцеловала меня княгиня. Наконец после всех вошел и он, мой жених.

Что он сказал, как поцеловал мне руку, что мы говорили друг другу, как глядели мы глупо-счастливо – все это изгладилось из памяти, оставив только одно лучезарное воспоминание, которое не изгладится и после почти 50 лет супружеской жизни.

На другой день, т. е. 25 мая, была помолвка. Нас благословили образом, присутствовали только самые близкие родственники – моя тетя Ек. Абр. Акинфова, Хвощинские, М. Н. Львова. Дядя Николай Хвощинский сказал моему жениху следующую фразу: «Я вдвойне счастлив тем, что это событие произошло у меня в Волынском».

В этот день мы в первый раз крепко поцеловались.

Наступила для меня та пора безумного, безоблачного счастья. Мы оба были как в чаду, не сознавая, до чего мы счастливы, до чего любим друг друга. Я гордилась своим женихом, находя, что лучше, красивее его никого нет. Ему было почти 24 года. Мне 20 лет. Он был изящен, тонок, умен и любил меня! Как хороша была жизнь, наша молодость! Как быстро все миновало! Пошли визиты, хлопоты о приданом, возили нас к фотографу. Старушка Нарышкина и ее сестра Козлова привезли мне какие-то подарки из туалетных принадлежностей, между прочим, прелестный чепчик с розовыми бантами. В то время была мода для молодых дам носить капоты с чепчиком, и должна сказать, что это было очень красиво и шло к хорошеньким личикам. Каждый день мой милый жених привозил мне подарки: прелестный браслет, кольцо и др., много цветов, конфет.

В начале июня мы уехали в Железники. Грустно было расставание, но Володя обещал вскоре приехать. В Калуге известие о моей помолвке было радостно принято моими друзьями Зыбиными. Обе сестры много расспрашивали меня о всем случившемся, и я с радостью рассказывала и вспоминала те счастливые дни – 23, 24 и 25 мая. Из Калуги постоянно приезжали наши знакомые с поздравлениями, и опять я все рассказывала, как произошло это событие моей помолвки. Наконец, кажется, в конце июня, приехал он, мой жених, и тут среди чудной природы наступила та дивная пора сближения с ним, те разговоры, ласки, которые никогда не забудутся и не вернутся. От визитов и приемов мы отказались, и, когда завидим подъезжающий экипаж, мы быстро скрывались в парке, ищи себе, где хочешь! Но к некоторым знакомым, из более почетных, престарелых, мама́ нас все-таки повезла. Такие были: старушки Тиличеевы, с их сестрой Нелединской-Мелецкой, Яковлевы, Зыбины. Последние, как друзья, особенно приветствовали нас, женихов. Всем «он» понравился.

Прожили мы в Железниках до начала июля, когда было решено ехать в Петровское знакомиться с семьей жениха. На лошадях доехали мы до станции Иваново на Курской ж. д., а там сели на поезд в Москву. В Петровское ехала я с тревогой в сердце, боялась знакомства с женой старшего брата, кн. Александрой Никитишной Голицыной, рожд. Трубецкой. Подъезжая к величественному дому Петровского, сердце у меня сильно забилось, когда я увидела на крыльце всю семью Голицыных, встречавшую нас! Но как тепло и радостно встретила меня эта семья! В один миг улетел мой страх и сомненья, и я сразу полюбила их, мою красавицу, будущую belle soeur[51] и трех братьев Голицыных. Тут же был мой будущий beau frere[52] – элегантный флигель-адъютант Мих. Мих., или Миш. – Миш., как его называли, остроумный шутник и царедворец, милейший Иван Мих. – самый учтивый и воспитанный человек Петербурга. И добрейший, но молчаливый Александр Мих., которого я почему-то долго боялась. С Линой я быстро сошлась, но впоследствии в ней разочаровалась. Она была слабохарактерная, пустая, светская женщина, разоряющая мужа своего туалетами, но вместе с тем добрая и жалкая. Жила она почти постоянно за границей. С упоением водил меня мой жених по любимым местам в Петровском. На следующий день нашего приезда, 8 июля, мы с ним ушли далеко по лесу и совсем забыли, что идет обедня. Вернувшись, мы были встречены негодующими возгласами наших матерей, что пропустили обедню. Старик гувернер Володи ежедневно приносил мне чудные розы, которых было очень много и которые я всегда так любила. Жили мы, мама́ и я, наверху, комнаты большие, все удобства, всюду цветы, старинная мебель. Рядом со мной жила моя будущая кузина Юля Баранова, немного старше меня. Вечером, когда вся семья расходилась по своим комнатам, Юля и я, сидя вместе, без умолку болтали, и мама́ тщетно старалась нас разогнать.

9 июля был день рождения старого князя. Мы пошли к обедне. К завтраку съехались разные звенигородские власти, так как Михаил Федорович был раньше их предводителем дворянства. Было скучновато занимать этих господ, но мы быстро исчезли.

10-го был день рождения Володи, но на этот раз без гостей, и было очень приятно и весело. Мама́, к моему ужасу, заставила меня играть на фортепьяно, и я наизусть сыграла фантазию на мотив оперы «Puritani»[53] в аранжементе Тальберга. Я очень конфузилась, но довольно удачно вышла из затруднения. В голубой гостиной петровского дома был низенький диванчик, который мы, женихи, облюбовали. Сколько хороших разговоров, сколько откровенностей слышал он! Я рассказала жениху всю свою жизнь, все увлечения, все флирты. Он мне также много рассказывал. Мы жили душа в душу, поверяя все помыслы о будущем, строя хорошие планы, часть которых осуществилась. С грустью покинула я красивое Петровское после 10-дневного в нем пребывания. Я встретила такое внимание, ласку со стороны всей семьи, из коих, увы, теперь никого нет в живых! Вернулись мы в Москву, заказали часть приданого и уехали в Железники. Там прожили до конца августа тихо и спокойно, все более привыкая друг к другу. Да, блаженная пора жениховства, ни с чем не сравнимая! Безоблачное тихое счастье, которого не коснулись житейские волнения, невзгоды, всегда вспоминаю тебя с особым чувством любви и благодарности.

Итак, в 20-х числах августа мы вновь двинулись через Москву в Петровское ко дню именин брата моего мужа, кн. Александра Мих.

Назначили день нашей свадьбы в сентябре 19-го числа. В Петровском моя милая будущая belle-mere[54] показала нам наши комнаты после свадьбы, наверху, в той же большой комнате, в которой мы жили, приехав с мама́ в первый раз, будет наша спальня. Рядом маленькая столовая, дальше boudoir, рядом туалетная Володи и еще дальше его кабинет.

30 августа начали с обедни, затем завтраком с какими-то приезжими. Но нас, женихов, избавили от скуки занимать гостей, и мы либо убегали в парк, либо сидели на своем любимом диванчике в голубой гостиной. Этот диван и другой в Железниках впоследствии прозвали жениховскими, так как много пар женихов на них сиживали и много хороших речей они слышали.

В Москве начались серьезные хлопоты ко дню свадьбы. Были заказаны у Альберта корнеты, разосланы приглашения, приданое почти готово. С особым чувством примеряла я подвенечное атласное платье.

17 сентября, в день моих именин, меня задарили чудными подарками. От жениха я получила жемчужное ожерелье, от его матери брошь и серьги, жемчуг и бриллианты, от его отца – соболя, от Александра Мих. – прелестные столовые часы и от всех родственников много подарков.

Ко дню свадьбы, 19-го, в воскресенье, приехали меня благословить брат отца, Ив. Дав. Делянов, а благословить жениха приехали его дядя, гр. Ник. Троф. Баранов, и жена его старшего брата, кн. Алекс. Никитишна Голицына, самая элегантная дама Петербурга.

Моя посаженая мать была моя любимая тетя Акинфова.

Ночь перед свадьбой я, конечно, плохо спала и долго говорила с мама́, грусть которой перед разлукой со мной меня очень удручала. Позже, когда у меня самой были дети, я поняла эту грусть и любовь матери.

Настало утро 19 сентября. Я пошла к обедне, хотелось горячо молиться и благодарить Бога за посланное мне счастье.

В 2 часа назначено венчанье в церкви дома кн. Никол. Иван. Трубецкого в Знаменском переулке. С утра шел мелкий осенний дождь, небо серое, солнце было только в моей душе. Началось одеванье невесты, кроме моих сестер присутствовали мои кузины и несколько подруг. Во время одеванья белья и до платья мама́ заставила меня все время читать молитву: «О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь». Парикмахер Агапов меня причесал, вуаль под его наблюдением прикалывали девицы. Мама́ благословила меня в своей комнате вместе с папа́, затем, уже готовая, я вышла в гостиную и села к столу, на котором была икона и хлеб-соль посаженых, в ожидании шафера с букетом и известием, что жених в церкви. Когда он явился, я подошла под благословение посаженых отца и матери. На душе было спокойно и радостно. В карету села с посажеными и мальчиком с образом. Это был мой троюродный брат гр. Соллогуб.

Дождь шел не переставая.

Твердой поступью взошла я на лестницу, вошла в церковь и тотчас увидела моего жениха, с которым едва заметно поздоровалась. Ничего не помню, как шло венчанье, как меня поздравляли, как я опять очутилась в карете и как взошла на лестницу голицынского дома. Наверху ждали меня beau-pere[55] и belle-mere с иконой и хлебом-солью. Муж мой и я преклонили колена… Внесли шампанское, шум, возгласы, тосты – все слилось. Следовал обед, после которого мы должны были уехать в Петровское.

После обеда в спальне мама́ Голицыной я переодевалась в дорожный костюм. Лошади были поданы четыре серых в яблоках с бубенчиками и ленточками. Опять поцелуи, пожелания. Наконец мы одни в темноте кареты, радостные, счастливые, а дождь, как нарочно, все хлещет в окна. Через три часа пути достигли мы Петровского, остановились у ворот церкви. В храме ждал нас священник, был молебен, и краткое, очень хорошее слово сказал он нам в виде приветствия.

Из церкви проехали мы к большому дому. На подъезде ждала нас вся прислуга, из коей в живых сейчас только экономка Ек. Матвеевна, преданнейшее существо. Весь дом осветили, мы прошлись по всем большим комнатам внизу и направились к своим наверх. Там уютно были устроены наша спальня, гостиная, кабинет и пр. В гостиной ожидал нас самовар. К чаю пригласили мы управляющего – Ив. Алекс. Беляева. На другой день погода прояснилась, и мы могли выйти прогуляться.

Прошли две недели нашего «медового месяца» в тиши Петровского, за это время посещали нас наши матери, мои сестры с Отенькой, шафера привозили нам конфеты и фруктов. Жили мы душа в душу, полны любви. Погода портилась, в Москву не хотелось ехать, и мы решили, посоветовавшись с родителями, ехать на зиму за границу, в Италию. Мысль ехать вдвоем в дивную страну привела нас в восторг.

Не помню, в какой день был назначен наш отъезд. До Петербурга мама́ нас провожала, ее грусть при мысли о разлуке со мной все усиливалась, а я со свойственным молодости эгоизмом не хотела этого заметить и была по-прежнему весела, беззаботна.

В Петербурге пробыли мы несколько томительных дней, объезжая родственников с обеих сторон. Обеды, ужины, завтраки то у тех, то у других нам очень надоедали. Наконец мы вырвались из столицы и очутились на Варшавском вокзале. Бедная моя мама́ очень плакала, прощаясь с нами. Ко мне была приставлена горничная Секлетея, несносная особа отвратительного характера, которая мною командовала и грубила, зато наш «курьер» Михайла был отличный малый и большой оригинал. Он говорил на нескольких языках, декламировал итальянские стихи. Заранее готовил он нам всюду помещение, телеграфируя в отели. Путешествовали мы, как короли или принцы крови. На вокзале дожидался нас экипаж из гостиницы, и мы не знали забот и хлопот, сопряженных с путешествием. Все казалось нам прекрасным, забавным. Побывали мы в красивой, веселой Вене, накупили там много нужных и ненужных вещей, все казалось так дешево. Через несколько дней уехали мы в Венецию. Этот дивный город был мне всегда симпатичен, а теперь я его еще больше полюбила, он казался еще поэтичнее, еще красивее. Гондола нас привезла к Hotel Danieli на Riva dei Schikouni[56]. Ночь была чудная, лунная, вышли мы на балкон и остановились очарованные. Описать Венецию невозможно, нужно там жить, и чем больше живешь, тем больше чувствуешь ее обаяние. Прожили мы там лишь три дня и уехали на зиму в Рим, где уже было готово нам помещение на via Gregoriana[57] Hotel Moharo.

Древний город захватил нас каким-то непонятным, сильным чувством благоговения, уже издали, из окна вагона увидев чудный купол св. Петра, мы почувствовали всю громаду этой единственной в мире церкви и всю ее прелесть. В Риме прожили мы всю зиму, общество было приятное, внизу в той же гостинице жили родственники, милые Новицкие, она – рожд. Адлерберг. Затем мы часто виделись с четой Трубецких, она – рожд. Оболенская, старая моя знакомая. Не стану перечислять всех русских знакомых, итальянцев мы не знали. Жизнь текла приятно-однообразная. Утро посвящалось музеям, галереям и церквам. К своему стыду, сознаюсь, что эти посещения нас утомляли и мы их тогда не оценили. Должно быть, влюбленные никогда не умеют ценить сокровища искусств, слишком они поглощены собой, но мы все-таки аккуратно все смотрели.

Взяла я себе учителя итальянского языка, который раньше изучала во Флоренции и в Москве. Маэстро Спарано говорил, как римлянин, и, слушая его, казалось, слушаешь музыку. Ходила я также в atelier[58] знаменитых братьев Corrodi и взяла у одного из них – пейзажиста – несколько уроков. С мужем читали Amper а Rome[59]. Вечера и обеды с Новицкими, завтракали часто с Трубецкими в каком-нибудь cafe. Несмотря на всю прелесть Рима, нас тянуло домой, и в половине февраля мы двинулись в путь. Остановились опять в Венеции и Вене. Благополучно приехали в родную Москву, где нас тепло и радостно встретили родители, и нам было легко на душе от их ласки. В доме приготовили нам помещение на самом верху в громадной комнате, разделенной пополам. Наш приезд отпраздновали большим раутом на всю Москву. После Пасхи предполагали нас поселить в Петровском в маленьком доме. Апрель был теплый, и мы радовались пожить вдвоем в деревне, притом же я была в ожидании ребенка, и спокойствие было мне предписано. В 20-х числах апреля мы на лошадях уехали в Петровское. В мае приехали родители, ходили мы всегда обедать в большой дом и там проводили вечер. Усталость ли быстрого пути из-за границы или моя живость в ходьбе, движениях вызвало преждевременное появление на свет моей старшей малютки Елены, которая родилась 17 мая вместо июня. Тем не менее радость была велика, девочка была прехорошенькая, мы подолгу любовались ею, строили насчет нее планы, но, увы, через год в том же Петровском Господь призвал ее к себе.

Зимой 1873 года 26 января от воспаления в легких скончался мой добрейший beau-pere Михаил Федорович. Горе моей belle-mere было велико, и мы с мужем решили ее не покидать и жить с ней, несмотря на ее желание поселить нас отдельно. Лето проводить вместе в Петровском, так как муж мой уже начал служить и ездить ему в деревню по субботам было удобно.

Моя дочь умерла 2 августа, на ее похороны я не могла ехать, так как три недели спустя, 20 августа, у нас родился сын Михаил. Радость его появления заглушила временно тяжелую утрату. Все заботы и попечения были о нем. Родился он худенький, длинный, с большим носом, который затем исчез, когда появились румяные толстые щечки. Взяли кормилицу, и Миша наш быстро поправлялся. Крестила его мама́ Голицына с сыном Александром. Когда скончалась наша девочка, то я не желала больше видеть няни, ухаживающей за ней, и вот к новорожденному Мише согласилась поступить наша незабвенная Отенька. Она, не бывши никогда в нянях, принялась за это дело, как самая опытная из них. Завела немецкую аккуратность и чистоту. Я могла уехать куда угодно – знала, что все будет исполнено, может быть, даже лучше, чем при мне. К году Миша уже ходил, был великолепный мальчик с колоссальным аппетитом.

В октябре 18-го числа родился наш второй сын Николай. Он был длинный, худенький, с большими глазами. Глядя на наших милых мальчиков, мы еще сильнее привязывались друг к другу. Жили такой полной, хорошей жизнью, душа в душу. В то время папа́ поступил на службу в Думу, я возилась с детьми, выезжала, так как очень любила общество. Брала уроки живописи два раза в неделю с моим лучшим другом кн. Гагариной у художника Саврасова. Эти уроки были для нас обеих поводом к сближению, которое прекратилось со смертью княгини не так давно.

В следующем году в декабре 18-го числа родилась у нас долгожданная дочь София. Как куколка была она мила! Белокурые волосики, большие синие глаза, кругленькая, с перевязками на ручках и ножках, она всех близких привела в восторг. Как горячо благодарила я Бога за это новое счастье!

В это время папа́ служил в Дворцовом ведомстве. Ожидался приезд Царя Александра II с молодой новобрачной четой Эдинбургских. Единственная дочь Государя вышла замуж за сына королевы английской Виктории. После венчания в Петербурге последовал приезд и в Москву. Мы готовились к этому событию, шились туалеты, много было разговору, кто куда попадет. Предполагались обеды, бал и пр. С нашим Двором приезжали Наследник Германский с супругой, английский принц Уэльский с супругой и много других высочайших гостей. Назначен был большой обед в Кремлевском дворце, на который я не надеялась попасть, как вдруг получила приглашение. Я была наверху блаженства и, кажется, никогда не забуду этого обеда. Когда мы вошли в залу, моим очарованным глазам представилась сказочная картина! Убранство столов, зала было изумительное. На царском столе красовались лучшие художественные предметы из серебра и золота – хранящиеся в Оружейной палате братины, кубки, фигуры, вазы и другие старинные вещи, русские и иностранные. Свет, обилие цветов, хрусталь – все сливалось в одно гармоничное целое. Когда все собрались, двери распахнулись и вошел ОН, наш Царь, ведя под руку принцессу Александру Валийскую. За ними попарно шествовали другие, не помню, кто с кем. Распорядители показали нам на наши места.

Моим кавалером был родственник папа́ гр. Адлерберг, сын министра Двора. Весело и оживленно прошел обед. После обеда перешли в другой зал и начался cercle[60], т. е. обход нас и представление высочайшим особам. Меня представили принцессе Валийской и Германской Виктории, дочери королевы Англии.

Разговор с ней коснулся художества, она рисует и хотела заняться живописью в Кремле, снимая виды на Замоскворечье. Разговора с английской принцессой я не помню. Познакомилась я с их мужьями. Принц Уэльский был веселый, милый, типа bon vivant[61]. Германский принц Фридрих Вильгельм – замечательно красивый, сдержанный, скорее угрюмый. Высокого роста, с окладистой бородой, облик древнего рыцаря. С ним разговор не клеился. А с Валийским можно было и пошутить, и посмеяться.

Вдруг, взглянув в сторону нашего Царя, я почувствовала его пристальный взгляд и, к удивлению моему, услышала следующие слова: «Позвольте вам представиться!» Я наклонила голову, глубоко присела, когда рука его пожимала мою, и он продолжал: «Скажите Луизе Трофимовне, что завтра в 3 часа я буду у ней с моими молодыми, хочу их ей представить». Не помню, что он говорил еще, сердце мое сильно билось, я была очень счастлива. Вскоре начался разъезд, и мы вернулись домой. Я тотчас исполнила данное поручение.

На другой день, как сказал Государь, ровно в 3 часа дня раздались три звонка снизу, и Царь с дочерью и зятем всходили по нашей лестнице. Maman одна встретила их. Мы ждали в ее кабинете, где был готов чай, который я разливала. Было нас четверо, maman, Александр Михайлович, папа́ и я. Пробыли высочайшие гости у нас больше часу. Государь между прочим спросил меня, курю ли я, и подал мне открытый портсигар. Жалею я, что не взяла на память его папироску!

В этот же день вечером был бал в Собрании, на который мы поехали и на котором мне было очень весело. Началось с полонеза. Государь шел с женой предводителя дворянства. Все шли попарно при звуках чудного полонеза из «Жизни за Царя». Как торжественно и красиво было это шествие! Богатство мундиров, дамские туалеты, бриллианты, веселое настроение – все способствовало общему ликованию. Ко мне подошел герцог Албанский, прося пройтись с ним в полонезе. Он заговорил по-английски и был очень доволен, что я могла с ним разговаривать на его языке. Началась высочайшая кадриль в carre. Меня на эту кадриль пригласил весельчак принц Валийский. С ним было очень свободно и весело.

На другой день, кажется, все уехали, и Москва опустела.

Без хронологического порядка пишу, как говорится, как попало, по мере того как пишу, всплывают образы давно отошедших интересных людей. Вспоминаю, например, уютную гостиную-кабинет бабушки Луизы Трофимовны, куда нередко вечером приезжали умные люди провести часа 2–3 в приятной беседе. В числе их на первом месте назову Юрия Федоровича Самарина, блестящий ум которого знала вся Москва. Приезжал Дмитриев, бывший профессором Московского университета, но в то время уже покинувший кафедру. Затем часто бывали супруги Черкасские, князь несколько резкий, авторитетный, жена его скромная, симпатичная, уже немолодая. Бывала вечером и старая кн. Четвертинская, мать милейшей кн. Н. Б. Трубецкой. Четвертинской было уже под 90 лет, говорила она глухим басовым голосом, одевалась не по летам молодо, ездила на балы с открытой шеей, закрывая легким газом свои старые кости и кожу. Здоровья была она изумительного и однажды на вопрос моей belle-mere, болела ли она когда-нибудь, она пробасила: «…quatorze fois pour accoucher»[62]. Бывала у нас также умница Ек. Фед. Тютчева, ее споры и разговоры с Самариным я жалею, что не записывала тогда. Это был блестящий фейерверк остроумия, но касались они часто и серьезных вопросов политики, религии и т. д.

В 1876 году, 13 декабря, родился наш третий сын Александр, так же благополучно, как и другие дети. Желала я девочку и была разочарована его появлением на свет. Кормить его также не удалось, и я с этим должна была примириться и впредь. Заботы увеличились. Кроме От. Ег. при детях была ее помощница Татьяна, хорошая девушка, дочь петровского слесаря, и кормилица Саша, красивая брюнетка. Когда она появлялась на улице, на нее невольно обращали внимание. Кроме красоты, наряд на ней мог привлечь внимание: высокий кокошник из золотой парчи, малиновый сарафан, пышная кисейная рубашка, масса бус и бархатная душегрейка – все это было красиво и к лицу.

Наша жизнь протекала в безмятежном счастии, сплоченная взаимной любовью и заботами о детях. Лето неизменно проводили мы в Петровском. До 15 августа жили мы в так называемом маленьком доме, а с 15-го, когда наступали темные ночи и плохая погода, мы перекочевывали наверх большого дома, где занимали всю южную его часть. Утро проходило в разных занятиях. Я тогда много читала вслух моей belle-mere, сидя на ее балкончике, а она вязала, а малыши с Отенькой играли у избушки, которую подарили Мише, когда ему минуло три года. Избушка эта и теперь существует, и в ней уже играют внуки – дети Саши.

Летом в Петровское приезжали гости, соседи и дальние из Москвы и других мест. Часто бывал Сер. Мих. Сухотин, милый старик, большой болтун. Был однажды архиерей Леонид, блестящего ума архипастырь.

Была у меня своя верховая лошадь, на которой я много ездила. К несчастью, папа́ не любил верховую езду, и я ездила одна в сопровождении берейтора. Ездила я за 10 верст во Власиху, в имение к дяде Петру Хвощинскому, где всегда было оживленно и весело.

По субботам приезжал папа́ и оставался до понедельника. Мы вдвоем много гуляли и наслаждались дивной природой. Осенью мы возвращались рано, чему я была очень довольна, так как тяготилась разлукой с папа́. Детки росли и нас радовали каждый по-своему. Общими любимцами в то время были Миша и Соня. Миша уже тогда выглядел «солидным» мужчиной, невозмутимо спокойный, он оживлялся при виде еды. Соня была прелестна, жива, болтлива, ее прозвали мы «солнечным лучом». Входя в комнату, она, казалось, все озаряла своей улыбкой и блеском прелестных глаз. Никс был хорошенький, худенький и спокойный мальчик, порой довольно капризный. Саша был красив и очень вспыльчив. Детей мы решили не баловать, и моя belle-mere этого придерживалась. Любила она их очень, любила с ними играть, но и журила за провинности. Называли они ее grand-maman[63], так же и мою maman, но одна была старая grand-maman, а другая молодая grand-maman, бывши много моложе моей belle-mere. Жили мои родители недалеко от нас, что для меня было большим счастьем. Мои отношения к матери становились все ближе и теснее, я думаю, этому причина дети, которые больше сближают мать с дочерью, и понятнее материнская любовь, когда есть свои дети.

В апреле 1877 года в Москву приехали Государь с супругою объявить о войне с Турцией. Никогда не забыть того радостного патриотического подъема, который охватил все слои общества, когда Царь в Георгиевской зале Кремля произнес речь о неизбежности этой войны, какое громовое «ура» услышали эти стены, как взволнованы были и сияли наши лица! Да, не забыть этого момента! Мы, дамы, буквально плакали. Государь сам ехал на войну. С ним уезжал и его флигель-адъютант, мой милейший деверь Мих. Мих. Затем жизнь вошла в свою обычную колею. Я принялась с моей belle-mere щипать корпию для раненых, делать бинты, вязать перчатки и пр. Отвозила я это в госпиталь, где папа́ был назначен попечителем.

В декабре накануне Нового года родилась наша вторая дочь Вера, здоровенькая, крупная девочка с шапкой черных волос. Мы были очень счастливы ее рождением. Крестили ее моя мать и заочно старый гр. Адлерберг. Хотели мы ее назвать Маргаритой, но священник отказался дать это имя, уверяя, что оно не православное, а есть только книга этого имени. Назвали Верой, чтобы праздновать одновременно с Соней 17 сентября.

Волновала нас всех война с Турцией. С каким интересом следили мы за успехами наших войск и с каким горем и ужасом читали о наших неудачах! Наконец в 78-м году кончилась эта бойня постыдным Санстефанским миром. В июне 7-го числа 79-го года родился наш сын Владимир в Москве, а три недели спустя я со всеми детьми переехала в Петровское, на все лето опять оставив папа́ там на службе. Родился наш Вовик крупным, упитанным мальчиком. Нрава был он тихого, вообще сыновья наши были смирнее девочек, кроме Саши, который был и вспыльчив, и шаловлив. Лицом был он красивее других, впоследствии Никс очень похорошел. Миша красив не был, но был удивительно симпатичен, добродушен, и этим всем нравился.

К 10–11 годам взяли мы мальчикам гувернера-швейцарца m-r Golay, который был раньше воспитателем моего двоюродного брата Хвощинского. Прожил он у нас недолго, заболел и уехал. Немного позже взяли мы другого швейцарца, м-r Sangy. Мальчики его очень любили. Много перебывало у нас и гувернанток, но дольше всех жила у нас miss Macdonald. Жила 15 лет и уехала, когда Соня и Вера были совсем взрослые. Миша 14 лет поступил в 4-й класс гимназии Поливанова, на следующий год туда же поступил Никс. Учились оба хорошо, девочки занимались дома. Уроки Закона Божьего преподавал протоиерей Андрей Гр. Полотебнов. Любила я присутствовать на этих уроках, учил он интересно, развивал в детях душевные качества и этим напоминал мне незабвенного отца Зернова.

Вернусь к 81-му году, году скорби для России. 1 марта был убит взрывом бомбы наш Царь Освободитель! Узнали мы это лишь 2-го утром. На меня возложено было приготовить и сообщить эту весть моей belle-mere. Помню, с каким трепетом я спускалась по лестнице к ней в ее кабинет, где она пила утренний кофе. Должно быть, мое лицо выдало меня, так как она спросила, что случилось. Не помню, в каких выражениях я ей сообщила роковую весть, тут же пришли мой деверь Александр Михайлович и папа́. Она долго и как-то беспомощно плакала, приговаривая: «Mon pauvre, cher Empereur!»[64]. Подробности этого злодеяния еще не были известны, знали только, что смерть последовала не тотчас, что Царственный Мученик страдал несколько часов. Грустные, тяжелые дни тянулись для всех, многие уехали в Петербург на похороны Царя. Много надежд возлагали на молодого Царя, о политике не буду писать в этих воспоминаниях.

Заботы о детях, их ученье, успехи волновали и утешали нас. Часть лета проводили мы изредка в Бучалках, уезжали туда только на два месяца, и то это казалось вечностью для моей belle-mere, которая с грустью расставалась с любимыми внуками, особенно с Мишей. Дети да и я любили эти перемены. Бучалки нравились мне своей уютной простотой, своей сельской жизнью. Да и интереса там было больше: крупное хозяйство, леса, простор. И детям была здорова такая перемена после роскошного Петровского, где они ничего не знали о настоящей деревне с ее нуждами, нищетой и деятельной жизнью сельского хозяина.

В августе возвращались мы в Петровское, где оставались до конца сентября. Я любила возвращаться в Москву, чтобы не расставаться с папа́.

В 1883 году была коронация Александра III, к которой я с радостью готовилась. Заказала я себе придворный шлейф, для отделки которого взяла несколько уроков плетения кружева на коклюшках и сплела себе серебряных кружев на сарафан. Шлейф был бледно-голубой, кругом отделан черно-бурой лисицей, сарафан белый, атласный, отделан серебряным кружевом, на голове голубой кокошник, отделанный жемчугом и моими лучшими брошками. Бабушка Луиза Трофимовна была назначена статс-дамой и была в зеленом шлейфе, отделанном вышивками из золота. Это форма для всех статс-дам: фрейлинские шлейфы ярко-красного бархата с золотой вышивкой.

Эти шлейфы очень красивы и стоят больших денег. Эффект их в массе поразительный.

В мае приехал весь Двор, остановились в Петровском дворце. Кажется, 10-го был Высочайший въезд. Оживление города было необычайное, приехало множество иностранных принцев, все государства прислали своих представителей. Каких только не видно было костюмов на улицах, в магазинах и т. д. Тут были и французские мундиры, и английские riflemen[65], и турки, и черногорцы, и греки, и персы, и Бухара. День въезда был солнечный. По Тверской шпалерой стояли войска, за ними народ. Вдруг раздался выстрел из пушки, загудели колокола, народ снял шапки, перекрестился, Царь выезжал из Петровского дворца. Не долго пришлось ждать. Издали разнеслось могучее «ура», и Царь на белой лошади показался еще издали. В золоченой карете сидела Императрица и, улыбаясь, кивала направо и налево. Карета была запряжена шестью белыми лошадьми. Кто за кем ехал, не помню, была огромная нарядная свита Государя верхами, было несколько карет с белыми лошадьми.

Гулко разносилось «ура» по улицам, всем было радостно на душе, надежда на хорошее будущее наполняла сердца. Папа́ тогда был вице-губернатором и был назначен в день коронации стоять в соборе у царских врат и расстилать какой-то ковер под ноги Царю и Царице, как вдруг он занемог, и кто-то другой его заменил для этой интересной церемонии! Мне было ужасно досадно.

15 мая я встала очень рано, облеклась в свой великолепный костюм и с бабушкой поехала во дворец. Нас, городских дам, поставили в Александровскую залу, а бабушка, как высший придворный чин, была в так называемом «зале кавалергардов», где были только придворные дамы, фрейлины и т. д. Двери внутренних апартаментов открылись, и начался Высочайший выход. Сперва шли камер-лакеи, затем камер-юнкеры, камергеры, церемониймейстеры с палочками и высшие чины Двора, всякие обер-камергеры, обер-церемониймейстеры. Затем выступал сам Царь, ведя под руку Царицу. Как она была мила в своем великолепном платье! За ними шли все великие князья и княгини, все в чудных мундирах и платьях.

Как сказочно представляется мне все это великолепие после стольких лет и какой контраст к нашей настоящей ужасной жизни с ее трудными условиями, грязью, отсутствием комфорта, культуры!

Когда Царь с Царицей появились на так называемом Красном крыльце и поклонились по древнему обычаю народу, раздалось «ура» по всей площади, колокола звонили, палили пушки, слышен был наш дивный гимн. Не забыть этих минут никогда. Мы, городские дамы, стояли на балконе дворца и все были взволнованы чудным зрелищем. У многих из нас блестели слезы… Незабвенный день!

Когда кончился обряд коронования, из Успенского собора величественно вышел Царь, под балдахином, в короне, горящей алмазами, со скипетром в руке, в царской мантии! Он был изумительно хорош. Царица следовала под другим балдахином, тоже в мантии и короне. Но как мелка казалась она в сравнении с ним. Из одного собора в другой переходили они, прикладываясь к мощам, шли по красному сукну, толпа их тесно окружала, оглушая криками «ура». Звон большого колокола на Иване Великом заглушал ликование народа, а синее майское небо и яркое солнце дополняли картину. Мы, дамы, после завтрака в различных комнатах дворца опять высыпали на Красное крыльцо и видели всю эту картину, и радостно бились наши русские сердца!

Обед Царей происходил в Грановитой палате. Сидели они рядом, Царь с Царицей, и высшие чины Двора подавали им блюда, наливали вино. Не раньше 3 часов кончился весь церемониал этого утомительного дня. На следующий день был куртаг[66]. Вечером поехали мы во дворец опять в русских платьях. Красиво, тысячью огнями горели роскошные залы. Электричества тогда еще не было. Начался полонез при звуках польского из «Жизни за Царя». Опять в том же порядке, как при выходе, вышли из своих апартаментов Царь с Царицей, все великие князья, все иностранные принцы и представители различных Дворов и попарно шествовали по залам, кланяясь нам, стоящим на их пути. Красивы были различные мундиры, бухарские халаты, персидский принц с бриллиантами повсюду.

Я вышла на террасу любоваться Москвой. Была чудная теплая ночь.

Иллюминация была поразительна. На фоне неба виднелся купол храма Спасителя, окаймленный огнями, фейерверки блистали повсюду, посылая снопы света во все направления…

Был бал у кн. Долгорукова и в Собрании. Нас постоянно посещали разные высочайшие особы, великие князья, которых бабушка всегда приветливо и ласково принимала. После всех торжеств уехали мы в Петровское, где мирно и тихо прошло лето. Папа́, как вице-губернатор, не мог часто приезжать. Забыла еще упомянуть о baisesmain[67], это произошло в один из дней после коронования. В Андреевском зале Императрице представлялись все дамы, начиная с высших чинов. Царица, стоя, давала целовать свою руку. Церемониймейстеры нас поставили каждую по рангу, так мне пришлось идти и нести шлейф жены губернатора. Не доходя до Царицы, нужно было опустить этот шлейф и уже издали сделать три реверанса. Третий совсем близко от трона. Царица протягивала свою руку знакомым дамам, она не давала целовать, а наклонялась и говорила несколько слов. Помню то чувство робости при этой церемонии. Я боялась не вовремя выпустить шлейф губернаторши, споткнуться, приседая, и многих других ужасов, но все сошло благополучно.

Уединение Петровского благотворно подействовало на нас, хотя папа́ по службе только приезжал отдыхать по субботам и оставался до понедельника утром. В его отсутствие я, конечно, бывала больше с детьми, играя и занимаясь с ними у избушки. Соседей было тогда мало, наезжали Голицыны из Никольского, Хвощинские из Власихи. В Архангельском Юсуповых еще никого не было. На следующий год они водворились в этом чудном имении и постоянно туда приезжали.

Наш Миша начал с зимы серьезно учиться, ему минуло 10 лет. Он был милый, добродушный, не капризный, Никс был плакса, за что нередко сидел взаперти, пока не перестанет хныкать. Не помню, чтобы Соня когда капризничала, она удивляла всех своим милым, приветливым нравом. Улыбка ее была обворожительна, она вся смеялась, глаза также смеялись, и долго сохранила она эти милые смеющиеся глаза – до смерти своего первенца, тогда выражение их изменилось.

В 1884 году ничего особенного не было. Летом приехал в Москву только что женившийся на Елизавете Феодоровне из Гессенского Дома вел. кн. Сергей Александрович. Наш генерал- губернатор, кн. Долгоруков, по этому случаю дал обед, на который мы были приглашены. Великая княгиня поразила всех своей красотой, манерой держаться просто и с достоинством. Она была со всеми любезна, приветлива, не могу того же сказать о Сергее Алекс. Природная ли робость или гордость, но он держался высокомерно и не любезно. Когда же я его больше узнала, то убедилась, что это не надменность, а страшная застенчивость, часто ему вредившая.

Из Москвы молодая чета переехала на все лето в Ильинское.

В Петровское они быстро пожаловали, Сергей Алекс. хотел представить свою жену бабушке Луизе Трофимовне. Приехали они вдвоем, без свиты, гуляли по аллеям, пили чай. Познакомились со всеми нашими детьми. Вел. княгиня особенно любовалась Вовиком, его кудрями. Посадила его к себе на колени и заставила считать пуговицы корсажа. В продолжение лета приезжали они к нам часто. Обыкновенно около 4 часов въезжала во двор вереница экипажей – они и свита, – и буфетчик знал, что нужно готовить самовар. Осенью устроил управляющий Петровского ловлю рыбы с острогой, и мы пригласили на это зрелище ильинских соседей. Была темная тихая августовская ночь. Спустились мы с ними к реке и, в полном молчании усевшись в большую плоскодонную лодку, отчалили от берега, не гребя. На одном конце лодки было укреплено нечто вроде сетки с горящими ветками и углем. Этот костер освещал дно реки. Рыба спала на дне головой против течения. Вооружившись острогой, управляющий Иван Алексеевич ловким движением опустил ее в воду и вытащил первую рыбу. Он ловчее всех ловил, и к концу нашей прогулки у него в корзине было порядочно рыб всяких сортов и величины. Эта ловля очень понравилась вел. князьям. Вернулись мы около 1 часа ночи и, придя домой, нашли вкусный ужин, но бабушка уже легла спать. Это удовольствие повторялось несколько раз. Летом следующего года, т. е. в 85-м году, жители Ильинского устроили домашний спектакль. Поставили хорошенькую комедию «Шалость» и мне дали главную роль молодой девушки Лики. Говорят, я играла недурно. Играли вел. кн. Сергей и Павел Александровичи, Константин Константинович, его адъютанты, Зеленый и барон Шиллинг, наша соседка по имению княжна Голицына и я. Репетиции начались 1 сентября, спектакль состоялся 16-го. Мне пришлось и писать декорации, Неаполь с Везувием. Мне помогала великая княгиня, что очень нас сблизило. Вообще, и репетиции то в Ильинском, то у нас, чуть не каждый день, очень сблизили всю нашу труппу. Я очень подружилась с Константином Константиновичем. Эта дружба продолжалась до его кончины. Он нас обоих искренно полюбил, относился к нам как человек, а не как великий князь, чего я не могу сказать про Сергея Алекс., у которого титул великого князя затмевал простые чувства и отношения. Павел Александрович был в полном смысле ничтожество. Ни образования, ни чуткости в нем не найти. Великая княгиня была всегда одинакова, приветлива, мила. В ней было много немецкой Schverencrei[68]. Но с этим практичный ум, мягкость в обращении, шарм и женственность.

Их свиту составляли: гоф-мейстерина – умная и приятная, уже седая, баронесса Пилар, фрейлина – хорошенькая кокетка княжна Лобанова. Граф Стенбок заведывал Двором, затем Степанов и Балясный – адъютанты, позже Джунковский, Гадон и кн. Юсупов. Летом виделись мы очень часто, устраивались пикники, прогулки и т. д.

В дни именин Сергея Алекс. и Елизаветы Феодоровны устраивались танцевальные вечера, выписывались кавалеры из Петербурга и Москвы. У кн. Юсупова был бал в русских простых костюмах, т. е. просто оделись бабами и мужиками, все должно было быть ситцевое. Костюмы эти некоторым очень шли, но не мужчинам, которые выглядели далеко не элегантными. Чудные залы великолепного дома в Архангельском, полагаю, были очень удивлены видеть наши скромные костюмы – там, где в былые годы носили фижмы и пудреные парики. Но тем не менее мы очень веселились и плясали от всей души.

Зима проходила довольно однообразно. Случалось ездить и в Петербург, повидать родственников и себя показать. Я не любила холодную столицу и всегда с радостью возвращалась домой.

Дети росли, были милы, старшие хорошо учились, готовили мы их в 4-й класс гимназии Поливанова. В 1886 году опять весной ожидался царский приезд и опять пошли приготовления. Царь с супругой хотел посетить своего брата Сергея Алекс. в Ильинском. У генерал-губернатора был блестящий раут. Вдруг мы узнали, что вся царская семья желает посетить нас в Петровском. В то время бабушка была очень больна и не могла ехать принять их, так что пришлось мне ехать за хозяйку. Известили нас, что приедут около 12 часов дня. Мы накануне отправились в Петровское, дабы успеть все приготовить. В полдвенадцатого показались царские экипажи. Приехали Цари без свиты. Он, она, два сына, Николай и Георгий Александровичи, и наши соседи – Сергей Алекс. с женой. Не успели они войти в дом, как попросили показать парк и знаменитую «зеленую гору» в конце большой аллеи. Понравился им там вид на речку Истру, беседка, в которой бывали Александр II с супругой и детьми, о чем свидетельствует доска с их именами. Вернувшись в дом, мы предложили им gouter[69], затем они расписались в книге посетителей и уехали. Вздохнула я свободно, что все обошлось хорошо.

Вспомнив об ильинском спектакле, мне хочется рассказать и о другом спектакле в нашем доме на Покровке зимой 1875/76 года. Я в нем принимала участие тоже в роли молодой девушки в пьесе «Старое старится, молодой растет». Спектакль был с благотворительной целью в пользу общества неизлечимо больных женщин, которое основала бабушка Луиза Трофимовна и которого она была председательницей. Шли три пьесы. Вторая была одноактная шутка-водевиль «Купленный выстрел» и французская пьеса, не помню названия. Теперь почти все актеры – покойники. Ставила спектакль знаменитая актриса Малого театра Екатерина Николаевна Васильева. Мы, актеры, ее страшно боялись, ни один жест или неверная интонация от нее не ускользали, и часто заставляла она нас повторять по 10 раз одну и ту же фразу. Спектакль удался на славу, сбор достиг 5000 руб., что тогда казалось громадной суммой, платили по 100 рублей за первый ряд.

<…>

Малый театр нас также часто привлекал. В то время там пожинали лавры Садовский, Самарин, Шумский, Ленский, а из женского персонала Ек. Ник. Васильева, Гликерия Николаевна Федотова, Мария Николаевна Ермолова, Никулина, Рыкалова и др. Как хороша была Федотова в драме Островского «Гроза»! Как величественна и пластична была Ермолова в «Иоанне д'Арк»[70]. Ек. Ник. Васильева играла «grandes dames» и была неподражаема. Рыкалова и Акимова играли комичных старух. Комические мужские роли исполняли Живокини, Никифиров, Музиль. <…>

Долго болела бабушка. После воспаления в легких у нее сделалась изнурительная лихорадка или старческая чахотка. Проболела она почти полтора года, и весной 11 мая ее не стало. До этого родилась у нас еще прелестная девочка – Мария, 7 апреля. Это была последняя радость умирающей, но присутствовать при родах она уже не могла. Ежедневно к ней носили девочку. 11-го внезапно, но тихо, почти без агонии она скончалась. Я еще не совсем окрепла после родов и поэтому не присутствовала при ее кончине. Меня разбудили позже, так как умерла она рано утром. На панихиды съезжалась вся Москва, старушку любили и почитали. Похоронили ее в Донском рядом с горячо любимым мужем. Все мы и наши дети почувствовали большую пустоту после ее смерти, она умела быть молодой с молодежью, понимала детей, не импонировала, была тактична во всяких случаях жизни. Я знаю, что она меня любила, и я ей платила тем же, была с ней искренна, советовалась с ней во всем, слушалась ее умных советов.

В ту же пору назначили папа́ губернатором. Пришлось повременить с переездом в Петровское, отправили туда детей с гувернером, гувернанткой и Отенькой. Я занялась устройством казенного дома. Помню последнюю ночь в нашем Покровском доме, где так счастливо протекли 16 лет супружеской жизни. Как тяжело было его покидать на новую жизнь, и я невольно разрыдалась. Не помню, какого числа мы переехали. Поселив папа́ на новой квартире, я уехала к детям в Петровское. Все там напомнило милую, ушедшую от нас бабушку. Ее комнаты, балкончик, на котором она так любила сидеть и слушать мое чтение по утрам. Вскоре эти комнаты занял мой деверь Александр Михайлович, оставив на прежних местах в спальне кровать матери, ее туалетный стол, а в ее кабинете ее письменный стол, кресло у окна. Исчез только балкончик, который не был в стиле дома.

Лето прошло однообразно, приезжали по-прежнему ильинские соседи, но я из-за траура нигде не бывала, и перебрались мы рано в город ввиду службы папа́. В Москве зажили мы той же семейной счастливой жизнью, у папа́ масса дела, но зато после обеда время было посвящено детям и нашим беседам, впечатлениям. Зимой схватили наши дети коклюш. Я ужасно боялась этой болезни для нашей прелестной крошки, как вдруг, уже ближе к весне, девочка начала кашлять, и я сказала Отеньке: «Вы увидите, если она схватит коклюш, то его не вынесет». К несчастью, мое предчувствие не обмануло меня, и 2 мая нашего ангела не стало. Она скончалась от менингита после больших страданий. Ее крик был ужасен и долго звучал в ушах. Я упрекала себя в том, что слишком ее любила, мне тогда казалось, что я не перенесу этого горя. Была она прелестна и в гробу, окруженном цветами. Отвезли мы ее в Донской, около родных могил опустили ее гробик. Долго, долго не могла я забыть эту прелестную девочку, которая промелькнула в нашей жизни, как метеор. Три года спустя наша Ели родилась, и, если не заменила Мусю, все же мы были счастливы ее появлением и благодарили Бога, что он нас утешил.

Старшие дети росли, учились, радовали нас сыновья успехами по гимназии. Ни разу не застряли они в том же классе, ни разу не было переэкзаменовки. На лето брали репетитора. Был у нас молодой Окнов, затем Гарсков, прекрасный преподаватель и друг мальчиков. Особенно полюбил его Никс. Летом в Петровском ставились детьми спектакли, играли они «Завтрак у предводителя», сцены из «Горя от ума», «Гамлета», «Скупой рыцарь». В этой роли Никс был очень хорош. Летом часто наезжал мой старший деверь Иван Михайлович. Я его очень любила. Его веселый нрав, разговорчивость, открытый характер были мне ближе, чем замкнутость Александра Михайловича, которого я очень ценила как достойнейшего человека, но с которым откровенна не была. С 1885 года в Петровском поселился третий брат папа́ – милейший Михаил Михайлович. Приехал он с женой и дочерью. Жена его Матильда Николаевна, бывшая танцовщица, была тогда очень болезненная женщина, чахоточная, несколько раздражительная. Дочери их Наде было тогда 18 лет. Характера была она неровного, часто спорила с больной матерью, отца же обожала. Скончалась Матильда Николаевна в 1888 году в Петровском зимой, в январе. Михаил Михайлович вернулся жить в Петровское в маленький дом, куда он перевез и свою петербургскую мебель, и обстановку. С нами внизу в губернаторском доме жил Александр Михайлович. Лето в Петровском проходило все так же однообразно: наезды ильинских соседей, Голицыных из Никольского и кн. Юсуповой из Архангельского. Изредка ездила я к Хвощинским во Власиху. В Ильинском дни именин Сергея Алекс. и Елизаветы Феодоровны праздновались по-прежнему. Утром съезд к обедне, затем завтрак, после которого нас отпускали по домам, взяв с нас слово, что мы вернемся вечером. А вечером танцы или petite jeux[71] и возвращение домой с рассветом.

26 июня в Петровском с давних лет была и есть ярмарка, длившаяся 24 часа. 25-го вечером подторжье, а 26-го торжественные обеды, угощенье на дворе крестьянских ребят, подарки прислуге, завтрак с причтом и приезд высочайших посетителей. Чаепитие, обзор ярмарки, великие князья с адъютантами закупали материи, тут же дарили друг другу ситцевые рубахи и платья, чашки с подписями «Дарю в день Ангела», пряники, орехи, подсолнухи. В 6 часов все это уезжало, и торговцы спешили свернуть свой товар и палатки, чтобы 5 июля вновь торговать в Ильинском, где повторялось то же самое. В одно из тех лет в Никольском Голицыны закатили бал на славу. Чудный небольшой их дом перенес нас в эпоху Наполеона. Этот дом чистейшего стиля ампир славился своей изящной отделкой. Небольшая бальная зала золотая, т. е. фон стен золотой, по ним изумительно красивые рисунки grisaille[72] в стиле ампир, все комнаты разрисованы в том же стиле, вся мебель той же эпохи, и получается впечатление чего-то цельного и удивительно выдержанного и изящного. Семья Голицыных состояла из матери-вдовы, рожд. Сумароковой, четырех дочерей и сына-идиота. Одна из дочерей вышла замуж за М. В. Родзянко, который был последним председателем Государственной Думы. Другая дочь была за С. Д. Свербеевым, он погиб в Цусимском бою, младшая тоже овдовела, была замужем за Хитрово, а старшая осталась девицей. Никольское не так живописно и величественно, как Петровское, но много уютнее. Чудные леса его окружают, в которых не раз заблудилась я верхом. Я тогда много ездила на своей красивой кобыле Заря золотистого цвета, и моим кавалером бывал Никс. В один прекрасный июньский день отправились мы вдвоем на другой берег реки Истры, заехали довольно далеко, вечерело, и я предложила, чтобы сократить путь, переехать реку напрямик вброд. Поехала я вперед, крикнув Никсу следовать за мной, так как я боялась омутов и неровностей речки. Отъехав немного, моя лошадь вместе со мной провалилась куда-то, и мы исчезли под водой. Я не растерялась, вытащила правую ногу из луки, освободила левую из стремени и, не помню как, руками попала в песок, что и спасло меня. Встав на песке, я оглянулась на Никса, который, бледный, не знал, как мне помочь. А лошадь тем временем уже выплыла на другую сторону. По мели я к ней дошла, Никс к нам подъехал, помог мне взобраться на седло, и мы благополучно вернулись домой. Конечно, меня бранили, что я, не зная броду, сунулась в воду. Я вполне осознавала опасность и многое передумала в эти страшные минуты. Никсу в то время было 14 лет. Он поступил в гимназию Поливанова в 4-й класс. Учился он хорошо, как и Миша. В конце августа, 29-го, мы всегда праздновали день рождения Миши. Утром обедня, после завтрака раздача пряников, орехов и подсолнухов крестьянским ребятам на дворе перед домом, вечером самодельные иллюминации. Освещался фонтан среди двора разноцветными бумажными фонариками, и все дорожки кругом, пускались ракеты, бенгальские огни. Двор наполнялся публикой, крестьянами, заводили хороводы, слышались песни. В бытность великих князей они всегда в этот день приезжали к нам вечером, пили чай и в 10-м часу уезжали. Затеяли дети издавать свой журнал, назвали его «Ералаш». Появлялся он раз в месяц, писались в нем всякие рассказы своего сочинения, семейная хроника, был почтовый ящик, куда можно было писать вопросы. Рисунки к журналу исполняла я, большею частью сюжеты на злобу дня, карикатуры и т. д. Прожил журнал всего два года, все дети писали свои статьи, и кроме них и кузина Надя Голицына, ее отец и др. 1 сентября мальчики переезжали с гувернером в Москву для учебы, пустел большой дом, и меня тянуло в город к папа́ и к ним. В конце сентября и я переезжала с девочками и гувернанткой.

В Москве жили мы по-прежнему довольно открыто, бывали вечера, обеды. Нередко заезжал к нам великий князь Сергей Алекс. Когда проездом приезжал в Москву великий князь Константин Константинович, он всегда бывал у нас, и с этих пор установились наши хорошие, дружеские отношения. Помню один обед у нас с ним и поэтом Фетом <нразб.>. Сколько интересных и приятных разговоров, сколько юмору проявляли оба собеседника. Фет написал мне в этот вечер четверостишие, обещал прислать какое-то золотое перо. Вот оно:

Когда надежды упорхнули,

Я сомневаюся и в том,

В железный век наш – угожу ли

И золотым я вам пером.

Милейший был старик Фет, добрый, веселый. С великим князем Константином Константиновичем отношения сразу становились простыми, сердечными[73]. Образованный, умный, приветливый, он легко покорял сердца. Где бы он ни служил, всюду его любили и ценили его благородную душу, я не знаю человека, который бы плохо о нем отзывался. С нами он общался как с друзьями.

Почти пять лет оставался папа́ губернатором. Много было хорошего, но много и тяжелого в его службе. С Сергеем Алекс. он не ладил, и эта неприязнь чувствовалась во все время его губернаторства, после ухода престарелого князя Долгорукова. В один прекрасный день, зимой, кажется, в декабре, папа́ объявил мне, что он больше не губернатор, что его уволили, назначив без его ведома губернатором в Полтаву. Это известие меня ошеломило, не хотелось верить, что могли, не спросясь его, назначить в отдаленную губернию. Пошли всякие толки, чьих рук это дело, говорили, министра Дурново, а иные утверждали, что самого Сергея Алекс. И вот среди зимы пришлось нам перебираться в наш покровский дом. В одну неделю его протопили, и к Рождеству мы уже там поселились. Не успели мы туда переехать, как дети заболели корью. Крошка Ели тоже схватила эту болезнь, и в довольно тяжелой форме. После выздоровления всей компании мы дали два вечера с танцами, больше для племянницы Нади. Было очень весело молодежи. Ввиду дальнего расстояния нашего дома от центра города, мы решили для детей переехать на другую квартиру и наняли в следующем году большой особняк Полякова на Большой Никитской. Дом был трехэтажный, поместительный, и прожили мы в нем девять счастливых лет.

Три года было нашей маленькой Ели, когда в Петровском родилась 31 августа наша последняя девочка – Татьяна. 30 августа, в день именин дяди Александра Михайловича и нашего Саши, была обедня. Из Москвы приехали к нам Екатерина Петровна Ермолова с племянницей Марией Николаевной и молодой Николай Гагарин, большой друг Никса. Вечером играли дети сцены из «Гамлета» и «Горя от ума». Были и ильинские соседи. После спектакля был чай и легкий ужин, разъехались в первом часу. Как только все улеглись и в доме все стихло, я попросила папа́ скорее послать в Ильинское за акушеркой, и в 5 часов утра благополучно родилась прелестная, крупная наша дочь Таня. Гости немало были удивлены, проснувшись на другой день, узнать, что явился на свет новый член семьи.

17 сентября окрестили малютку. Крестной матерью была великая княгиня Елизавета Феодоровна, а крестным отцом милейший мой деверь Иван Михайлович. В этот день погода была летняя, 20 градусов в тени. Обряд крещения происходил в зале в 3 часа дня. Наехало много народу, все соседи, Юсупова, Голицыны, не считая всей великокняжеской свиты. Не думала я тогда, что через 27 лет моей дочери Тани не станет и что она скончается на чужбине.

Росли наши младшие дочки всем на радость, были дружны между собою. Ели как старшая оберегала сестру и страстно ее любила. Таня прямо ее обожала и проявляла эту любовь во всем. Давали ли им конфекты, Таня старалась, чтобы конфектка покрупнее доставалась Ели и т. д. При них была русская няня, к которой обе девочки очень привязались. Когда минуло Ели 6 лет, а Тане 3 года, обе сразу заболели брюшным тифом. В ту же осень 2 октября мы получили известие о кончине моего старшего деверя Ивана Михайловича в Гатчине. Так как девочкам было значительно лучше, я в тот же день выехала с Александром Михайловичем в Петербург и оттуда в Гатчину. Скончался дядя внезапно, раньше он болел, ездил для лечения сердца в Наугейм, но пользы не вынес оттуда. Когда с ним сделалось плохо и видя приближение конца, его камердинер Алексей кинулся к Императрице Марии Феодоровне, прося ее прийти, что она исполнила. Войдя в комнату Ивана Михайловича, она заперла за собой дверь, и при ней он умер, и она закрыла ему глаза. Для меня его смерть была особо чувствительна. Он был мне истинным другом, которому я поверяла все. Императрица и многие из великих князей присутствовали на панихидах. На третий день мы с гробом выехали из Гатчины для погребения в Москве. Траурный вагон и все, касающееся похорон, было от Двора. В Москве нас встретил папа́, девочки поправились. До Донского я шла пешком с Николаевского вокзала. Похоронили дядю Ивана в фамильном склепе. Во время моего пребывания в Гатчине Императрица Мария Феодоровна пожелала меня видеть и прислала за мной скорохода. Я последовала за ним по нескончаемым коридорам и вошла наконец в крошечную переднюю. Затем меня ввели в такую же крошечную гостиную или кабинет, в котором она меня ждала. Поцеловав, она усадила меня рядом с собой на диване и много говорила, как дорог был ей покойный дядя, что все ее друзья уходят один за другим – он, Владимир Шереметев, Черевин. На мой вопрос, почему она живет в таких маленьких комнатах, Императрица улыбнулась и ответила мне, что эти комнаты – любимые ее покойного мужа. Осмотрели мы также весь Гатчинский дворец с князем Барятинским, который нам объяснил, где кто жил: Император Павел, его жена и пр.

По уходе из губернаторов папа́ отдыхал, но начали поговаривать о его кандидатуре в городские головы.

<…>

Опять возвращаюсь несколько назад. Когда нашей Соне минуло 18 лет и ее начала я вывозить, мы хотели ее чем-нибудь позабавить и предложили ей выбрать между балом и спектаклем в ее честь. Соня предпочла спектакль. Собрали подходящую для этой цели молодежь, начались репетиции, пригласили артиста Малого театра Правдина режиссером, и в январе состоялись у нас два спектакля, один за другим, так как зала наша не могла вместить всех знакомых и пришлось их разделить. На обоих спектаклях были великие князья Сергей Алекс. и Елизавета Феодоровна. Дали две пьесы: трехактную «Веселый месяц май» и «Наука или женщина?» в одном действии. Публика осталась очень довольна, да и молодежь от души веселилась. В первой пьесе «Веселый месяц май» играли: Соня, моя сестра тетя Маша Акимова, Сухотин, Пален, Линочка Трубецкая, Лопухин и др. В «Науке» – Софья Дмитриевна Самарина, Никс, Григорий Трубецкой, Жедринский, Н. А. Егорова. Успех был блестящий. После спектакля ужин для актеров. В эту зиму мы много приглашали для Сони, и редкий вечер оставались одни. Запросто собиралась к нам молодежь: Гагарины – Николай с Линой, Сережа Щербатов, Ольга Унковская, <нразб. – Ред.> Лопухин, Пален и много других. Забыла упомянуть о семье графа Шереметева. Дети их брали уроки танцев и звали наших, так что во всю бытность Шереметевых в Москве их дом слыл самым оживленным в Москве, это было в конце 80-х годов и начале 90-х. В это время старый граф был Московским предводителем. Танц-класс начинался рано, и вечер кончался рано, около 11. Угощение у Шереметевых было самое простое, и мне это очень нравилось. Подавался чай с баранками, калачами, и больше ничего. Веселья было много. Кроме нашей шестерки – Миши, Никса, Сони, Саши, Веры и Вовика – были три мальчика Волконские, Гагарины, маленькая дочь графини Шереметевой, прелестно танцующая мазурку с моим, тогда пятилетним, Вовиком. Так что когда выступала эта парочка, все большие приходили на них любоваться. Вовик был прелестный кудрявый мальчик. Часто вся эта компания приезжала к нам на Покровку, и наш громадный дом оглашался их голосами то наверху, то внизу, когда играли в «Казаки и разбойники». Не думала я тогда, что мы породнимся с этой милой семьей и что внучка С. Д. Шереметева будет нашей внучкой. Но это впереди.

Наша милая дочь Соня много выезжала в ту зиму после спектакля и пользовалась успехом. Она много и с увлечением танцевала, многие за ней ухаживали, но никто ей серьезно не нравился. Как вдруг на следующую зиму появился в Москве блестящий кавалергард Константин Николаевич Львов и заметно стал за ней ухаживать, появляясь всюду, где была она – на катке, на вечерах и балах. Пока она мне ничего не говорила, я молчала, не подозревая серьезности этого флирта. Но однажды, кажется в конце февраля, Соня мне объявила, что Львов сделал ей предложение и ждет ответа. На мой вопрос, какой же ответ она ему дала, Соня сказала, что отказала ему, чувствуя, что недостаточно его любит. Я ей ответила, что она вольна в своем решении, но что папа́ и я ничего не имеем против Львова. Так прошло еще около месяца, а Соня все не решала своей судьбы. Графиня Уварова устроила в своем доме маленький благотворительный базар и пригласила Соню быть одной из продавщиц. В помощники к ней графиня назначила Львова, и это дало толчок к новому объяснению и к началу взаимности молодых людей. Предполагался грандиозный базар, устраиваемый великой княгиней в залах Собрания в пользу голодающих, и мне поручено было устроить свой стол. По примеру прежних базаров я взяла на себя художественный павильон, просила всех знакомых художников помочь мне, жертвуя свои произведения. Собирались у нас постоянно и днем, и вечером, и вот в один прекрасный день, когда дом был полон народу – дамы, художники, молодежь, – мне доложили, что Львов желает меня видеть. Вышла к нему – и испугалась выражению его лица, до того оно было другое. Грустный, почти плачущий, стоял он передо мной. Объяснил он мне, как любит он Соню и как она жестока с ним и пр. и пр.

Ответила я ему почти то же, что говорила Соне: что мы ничего против него не имеем, что все зависит от нее. Тогда просил он с ней говорить наедине. Я ее позвала и оставила их вдвоем. Не прошло и получаса, как слышу, они меня зовут. Войдя в комнату и увидав взволнованное, счастливое лицо Львова, я поняла, что Соня моя решила свою судьбу и что она невеста. Папа́ не было дома. Когда он вернулся, всем в доме объявлена была наша радость, и не обошлось без забавного анекдота. Наш старый швейцар Степан на вопрос Сережи Щербатова: «Правда ли, что княжна невеста?» – ответил: «А вы что же, прозевали?» На другой день я наших женихов повезла на базар, и вся Москва узнала о радостном событии в нашей семье. 30 апреля состоялось венчание в университетской церкви. Затем прием у нас, присутствовали великий князь с супругой. У Марии Михайловны Львовой состоялся обед, после которого молодые уехали в имение Марии Михайловны в Подольскую губернию, и тут я поняла, как тяжело было расставание и как опустел наш дом. Я вернулась с вокзала, вошла в комнату моей Сони… и разрыдалась. Зимой в феврале родился наш первый внук Николай. Я была при Соне, которая терпеливо вынесла страдания в продолжение, помнится, 7–8 часов. Какая была радость при появлении первенца! Крестными были папа́ и бабушка Мария Михайловна.

В 1896 году была коронация Николая II. Папа́ решил на ней не присутствовать, я с Верой осталась в Москве, а папа́ с Соней и ее маленьким Никой переехал в Петровское в маленький дом. Верх нашего помещения на Никитской мы отдали Голландскому посольству внаймы за 9000 рублей, что тогда составляло порядочную сумму. Мисс Макдональд и мальчики переехали в наш дом на Покровке к управляющему, а я с Верой поселилась внизу нашей квартиры на Никитской. Опять пошли приготовления к коронации и хлопоты по туалетной части. На этот раз я купила себе у Сапожникова темно-красного штофа, затканного золотом на манер старинной материи, шлейф был отделан соболем, на голове золотой кокошник старинного фасона и кружевная вуаль. В день коронации Вера получила фрейлинский шифр, узнав об этом уже во дворце, и в качестве фрейлины она отправилась с придворными в Успенский собор, где могла видеть весь чин коронования. Мы же, все городские дамы, после Высочайшего выхода отправились на террасу дворца, из которой видны соборы и площадь, и ждали, когда кончится церемония в Успенском. Длилась она долго, нам предложили закусить, что я и несколько знакомых дам исполнили. У одной из свитских фрейлин по указанию моего деверя Ивана Михайловича мы нашли сервированный стол и с большим аппетитом съели все, что нам подали. Подкрепившись таким манером, мы опять вернулись на свои места на террасе. Вскоре звон колоколов на Иване Великом, пушечная пальба, гимн возвестили нам, что коронование кончилось и что царская чета появится, чтобы идти по соборам. Погода была чудная. И как тогда, в 1883 году, под балдахином шествовал Царь. Но какой жалкий, непредставительный. А, наоборот, Царица казалась огромного роста, величественна. За ней шла Царица-мать, и должна я сознаться, что все симпатии были на ее стороне. После кончины в Ливадии ее супруга Александра III любовь народа была не к Александре Феодоровне, а все благоговели к ней.

Года за полтора до коронации было объявлено жениховство и будущий брак Николая II. На это бракосочетание мы согласились отправить с Екатериной Петровной Ермоловой нашу Соню, которая за полтора года перед тем получила фрейлинский шифр и была в восторге, что едет в Петербург на бракосочетание Царя. Ей также посчастливилось попасть на эту церемонию в церковь дворца, так как благодаря дяде Ивану Михайловичу ее назначили дежурной фрейлиной, и она все венчание прекрасно видела.

Возвращаюсь я ко дню коронации в Москве. Почти все было так же, как в 1883 году. Те же обеды, куртаг в Кремле, балы. Омрачились эти светлые майские дни небывалым, тяжелым происшествием, о котором много было толков. Плохо организованный народный праздник на Ходынском поле, тысячи жертв вызвали бурю негодования, а появление Царя на балу у французского посла Монтебелло усилило чувство неприязни к высшим властям.

В 1897 году внезапно скончался мой отец в своем имении Железники под Калугой. Получив горестную телеграмму, я немедленно выехала в Калугу с дядей Иваном Давыдовичем Деляновым, который случайно жил у нас в Москве по поводу большого съезда докторов. В Железниках мама́ не было, она за день до этого уехала в имение к моей сестре Ольге Булыгиной.

В этом же году родился у Сони второй сын Владимир. Молодая мать живо поправлялась, мальчики росли и крепли. Ника был и лицом, и характером похож на мать. Девяти лет жестокая скарлатина похитила этого прелестного мальчика. Соня смиренно вынесла этот удар и сказала мне, что она благодарит Бога, который в продолжение 9 лет дал ей возможность любить и наслаждаться этим ребенком. Через полтора года после Владимира у Сони родилась дочь Мария. Жили Львовы в Подольской губернии в новоприобретенном имении Глебово. К родам моей Сони собралась я ехать. Заехала я около 5 июля, взяла с собой только горничную. Радовалась побывать в дивном крае на юге России и не ошиблась в своих ожиданиях. Сперва Киев, который поразил меня своей красотой, гармонией природы с произведениями человека, красотой духовной и столь близкой православной душе. Киев был так часто описан, что я ничего не скажу о нем, разве только о том личном нравственном чувстве, которое охватило меня при виде панорамы из окон вагона, после станции Бровары. Поезд медленно подвигался по мосту, и чудный Днепр, столько раз описанный поэтами, омывал живописные берега древнего города. Чувство радости и благоговения испытала я при виде красивого силуэта на фоне неба церкви Андрея Первозванного и купола св. Софии. Пробыла я в Киеве два дня и бегло успела все видеть, что было замечательного. Ночью на третий день выехала я дальше до станции (название не помню), где должна была остановиться, чтобы ехать сперва к Марии Михайловне Львовой, затем к Соне за 40 верст до Чернятина. На этой станции дожидалась меня роскошная коляска с черкесом в виде лакея, шарабан для моей горничной и повозка для багажа. Утро было дивное. По случаю раннего прихода поезда Мария Михайловна меня не встретила, а встретили меня целый штат прислуги, лакеи в ливреях, экономка, горничные в черных платьях с белыми чепцами и торжественно повели меня в мои апартаменты в башню. Там нашла я готовую ванну, предложен был чай или кофе, и я могла вымыться и насытиться. Дом в Чернятине чудный, в готическом стиле, парк громадный, расположен на английский манер с купами разных деревьев на газоне. Везде прекрасные дорожки. Насладившись ванной и позавтракав, я пошла бродить по парку, но далеко не хотела идти, как вдруг увидела хозяйку, которая меня искала. Прекрасно провела я весь день, а на следующий, простясь с Марией Михайловной, укатила в Глебов, куда приехала к вечеру. Нашла я Соню бодрой и радостной. Акушерка уже жила у нее. Внуки были милы, и все в этом милом уголке дышало счастьем. Глебово не так величественно, как Чернятино, более простое и для жизни приятнее. Дом в английском стиле «Cottage» уютен, удобен. Церковь пристроена к дому. Дом выстроен князем Путятиным, женатым на англичанке, чем и объясняется его своеобразный стиль. Внизу красивые большие комнаты, столовая с аркой, отделяющая гостиную, просторный кабинет и большая комната для гостей, затем еще гостиная и коридор, ведущий к церкви. 17 июня Соня благополучно родила свою первую девочку – Маню, столь желанную. Все обошлось благополучно. Крестная была я с Владимиром Николаевичем Львовым. Купель я утром всю убрала розами, стояли чудные теплые дни. Зять мой возил меня по окрестностям, были в Новой Ушице, уездном жидовском городишке, красиво расположенном в 10 верстах от Глебова. Ездила я на добывание фосфоритов, входила в штольни, прорытые в горах. Фосфорит идет на удобрение и вывозится за границу, в России он почти не употребляется. Соня и девочка вели себя примерно в смысле здоровья, и я должна была вскоре покинуть их. В Киеве пробыла я опять недолго, торопясь домой.

Вернусь несколько назад. Весной 1898 года я решила ехать с Верой за границу, чтобы отвлечь ее от нежелательного романа. В марте семья Гагариных ехала в Баден-Баден, где у князя Виктора Николаевича была вилла. Его жена пригласила Веру ехать с ней и ее дочерьми. С радостью ухватилась я за эту мысль, устроив так, чтобы через некоторое время приехать за ней. У Веры развилось довольно сильное малокровие. В апреле выехала и я с Марией Николаевной Ермоловой, которая должна была для закупки модных платьев и разных туалетных принадлежностей побывать в Париже. Из любви к такого рода деятельности Мария Николаевна была во главе профессиональной школы кройки и шитья. И вот мы вдвоем отправились в чужие края. Не без грусти оставила я папа́ и крошку Ели.

Вена, как и прежде, очаровала меня своей элегантностью и жизнерадостностью. Остановились мы опять в Grand Hotel на Ринге и в один прекрасные день были обрадованы приездом Веры. Цветущая, красивая, вошла она в комнату. Один месяц пребывания в Баден-Бадене и лечение преобразили мою бледную и слабую дочку. Вскоре покинули мы Вену и через чудный путь на Земмеринг поехали в Венецию. И снова пахнуло на меня тем радостным чувством при въезде в этот волшебный город. Остановились мы в Holel Britania на Canale Grande. Как дома, чувствовала я себя в Венеции, до того все было мне знакомо. Вечером перед сном отворила я окно и любовалась на канал, как вдруг чудные звуки итальянской народной песни долетели до меня. И от восторга и от толпящихся воспоминаний я расплакалась.

Пробыли мы недолго в Венеции и поехали во Флоренцию. Там поглотил наше время осмотр галерей и всех дивных памятников искусства: Bargello[74], Duomo[75], Piazza della Signoria и пр. Опять, как и прежде, остановилась я перед картиной Тициана «Портрет неизвестного с серыми глазами» в Палаццо Питти. Во Флоренции начинались аграрные беспорядки, и нам посоветовали уехать. Поезд умчал нас в Милан, где тоже не было спокойно и где мы пробыли только несколько часов. Хотелось мне проникнуть в знаменитый собор, и я подошла к охране из солдат, окружавших церковь, прося разрешения войти. На это солдат очень учтиво ответил мне, что я могу войти, но вряд ли смогу выйти. Этот ответ расхолодил мое желание. Опять пришлось сесть в вагон и ехать дальше на итальянские озера в Комо. Весь путь от Милана до Комо охранялся солдатами, и было много разговору о том, что была в Милане стрельба и было ранено и убито до 600 человек. Вскоре эти волнения прекратились благодаря энергии правительства.

В Комо мы наслаждались природой, много гуляли, ходили в Виллу Сербеллоне – одну из прелестнейших местностей в горах между двух озер Лекко и Комо. Встретили мы там чету Самариных, которые предложили нам обедать с ними не за табльдот. Было приятно встретить своих, русских. Из Комо поехали мы на озеро Маджоре, остановились в местечке Палланца, осмотрели окрестности. Всюду красиво, благоустроено, рай земной, и мы все наслаждались, как дети. Париж был наш конечный путь, а там нужно было думать о возвращении в Россию. Остановились мы в скромном отеле на Rue de L'arcade[76]. Названия гостиницы не помню. Посещали театры, а я несколько раз была в Лувре, любовалась Джокондой и богатой коллекцией французских художников с моей любимицей Vigee-Le Brun[77]. Показали мы Вере все, для нее доступное, но в театр мало ее возили. Были в Comedie[78], там давали остроумную пьесу Pailleron «Le monde ou l'on s'ennuie»[79]. Играли артисты выше всякой похвалы. Видели «Cyrano de Bergerac»[80] с Coquelin[81] в главной роли. Мария Николаевна и я были званы на вечер к М. Н. Самариной. Интересен был вечер тем, что он исключительно состоял из художников, русских и иностранцев, певиц, певцов и какого-то поэта-декадента, который с пафосом говорил свои малопонятные стихи. Проведя неделю в Париже и разорившись на туалеты и всякие пустячки в виде подарков своим, мы с Верой укатили в Мюнхен и Баден-Баден, простившись с Марией Николаевной, которая осталась в Париже для закупки моделей для своей школы-мастерской.

В Мюнхене я сходила с ума от всего виденного в области искусств. Была я у Ленбаха и Каульбаха. Что это за колоссы! Особенно старик Ленбах. Его портреты живут. Сколько силы, сколько правды, и веет чем-то старинным, напоминает манеру древних мастеров. Каульбах изумительно мягок, элегантен, чарует вас с первого взгляда, но нет той рельефности и силы, как у Ленбаха. Мастерские у обоих великолепные, с массой красивых старинных вещей в виде бронзы, фарфора, мебели и пр. Забыла сказать, что в Париже я попала в две интересные мастерские – художника B. Constant[82] и скульптора Антокольского. У Constant я видела много хороших портретов, но ни один не мог сравниться с Ленбахом. Мастерская Антокольского меня не привела в восторг, я всегда довольно холодно относилась к мрамору. Благодаря Александру Николаевичу Львову, брату моего зятя, я видела все замечательное в Мюнхене: галерею Шака, Пинакотеку и Глиптотеку – всюду масса картин, рисунков древних и новых немецких мастеров, начиная с Дюрера, Гольбейна и Лукаса Кранаха и кончая новейшими Defregger[83], Mentzel[84] и др. В прелестном Баден-Бадене мы были радушно приняты милейшими Гагариными в их роскошной вилле Меншикова. Пробыли у них два дня, осмотрели окрестности, Курзал и продолжали свой путь в Россию. Велика была радость свидания с папа́ и детьми, особенно маленькими, которых я нашла выросшими, здоровыми. Лето провели мы опять в Петровском и в тех же условиях. Вся семья в сборе, тот же образ жизни, прогулки, катанье, соседи и пр. Папа́ продолжал свою службу как городской голова и приезжал к нам только на воскресенье.

В 1899 году женился наш старший сын Миша при следующих обстоятельствах. Когда я вернулась из Глебова после появления на свет внучки Мани, я поехала в Бучалки, где была вся семья, и на станции Клекотки выехал меня встретить Миша. Он был уже предводителем Епифанского уезда. Расспрашивая его о том о сем касательно его службы, я издалека спросила его, не намерен ли он жениться. На этот вопрос он ответил утвердительно. Тогда я спросила с некоторой боязнью, не учительница ли одной из епифанских школ? Миша на это сказал, что нет и что ему нравится Анночка Лопухина. Можно себе представить, как я была счастлива этому ответу. Анночка, дочь двоюродной сестры папа́, прелестная девушка, но которую я тогда знала мало. Ходили слухи, что она почти невеста Льва Бобринского. Миша и это опровергнул. Радостная приехала я в Бучалки, и мы с папа́ торопили Мишу ехать скорее в Хилково, имение Лопухиных, сделать предложение и вернуться к нам женихом. 9 июля мы получили известие, что он жених и что с Анночкой и ее матерью они едут к нам. Дорогой наш Миша – жених! С какой радостью встретили мы невесту, которую я знала почти ребенком! Благословили мы их. Анночка всех покорила своим милым, скромным обращением, своей лаской, а главное, своей любовью к Мише, которая светилась в ее милых светлых глазах. Вскоре Лопухины уехали, и мы решили, что свадьба будет 19 сентября. В Москву по этому случаю перехали мы довольно рано. В университетской церкви 19-го состоялось бракосочетание наших дорогих детей. Было много приглашенных, великие князья, масса родни. После венца приехали к нам, было подано шампанское, шоколад, конфекты, фрукты и проводы молодых в Бучалки, где они поселились в большом доме. Летом 26 июля родилась у них дочь Лина. Захотелось молодым иметь свое гнездо, и был куплен довольно большой дом, который привезли издалека и поставили на выбранном месте, где он стоит и сейчас. Через полтора года зимой родился у них сын Владимир. Я приехала в Бучалки с Вовиком на крестины. Был мороз довольно сильный. 15 верст со станции Клекотки пришлось ехать ночью, и, только подъезжая к Бучалкам, стало светать. Первый луч света упал на бучалкинскую церковь на горе и осветил ее оранжево-розовым светом. Засуетились все в доме, нас встречая. Всех нашли мы здоровыми. Миша мой сиял счастьем. Линочка была милая, очень живая девочка. Окрестив с Вовиком внука, мы через несколько дней пустились в обратный путь.

Вслед за свадьбой Миши женился и наш дорогой Никс. В наш дом на Никитской много ездило молодежи, и нередко маменьки и тетушки просили разрешения привозить своих дочерей или племянниц. Наша старая знакомая Екатерина Петровна Ермолова познакомила нашу молодежь с девочками Свербеевыми и просила, чтобы мы их, полусирот, приласкали. Маша, старшая, была красивая брюнетка с несколько резкими чертами правильного лица. Вторая сестра Елена была уже замужем за Мамонтовым и была также очень красива. Третья Люба была миловидная грациозная блондинка и обладала тем шармом, который покоряет сердца мужчин. Мой Никс быстро увлечен был черными глазами Маши и, несмотря на наш протест, решил жениться. Я, главным образом, боялась наследственности в семье Свербеевых чахотки, от которой умерла их мать. Никса послали мы проветриться за границу. Вернувшись в апреле на Красную горку, он женился. Свадьба их была в церкви архива Министерства иностранных дел. Затем прием у нас. В это время был в Москве Государь с семьей, и поэтому великие князья у нас не были на свадьбе, а быть может, я забыла. Десять месяцев спустя родилась у Никса и Маши красавица дочка Елена, а 8 лет спустя этот ангел нас покинул, но это впереди. Я присутствовала при первых родах Маши, страдала она долго – с вечера и всю ночь, в 5 часов родилась девочка. Я в избытке счастья в 6 часов пошла в церковь Большого Вознесения и горячо молилась. Девочка росла и крепла, и была прелестна. Через три года родился у них сын Кирилл. Я была вызвана к ним телеграммой в Петербург. Поспела я вовремя, так как роды шли медленно. Крестить приехал папа́ и Елена Дмитриевна. Так один за другим женились и выходили замуж наши дети. Саша женился на Любе Глебовой, красивой и милой девушке. После свадьбы поехали они в Петровское, которое впоследствии стало им столь дорогим. Люба устроила там мастерскую кустарных вышивок, которая со временем разрослась и приносила доход в пользу крестьянок. Саша устроил амбулаторию, накупил лекарств и лечил крестьян даром. И сейчас, в наше жуткое время, вспоминают о нем с благодарностью. Вера, после многих волнений, вышла замуж за графа Льва Бобринского. Он, почти женихом, был сослан в Архангельск вследствие студенческих беспорядков, в которых он почти никакого участия не принимал. Сперва тюрьма, затем высылка. И проститься с ним нашей Вере не дали. Через несколько месяцев после наших хлопот позволили ему жить в Тульской губернии в имении Бобринских в Богородицке. 25 июня состоялась их свадьба у нас в Бучалках. Очень красива была Вера в своем подвенечном платье. Съехалось много гостей: все Бобринские, бабушка Делянова, Раевские, Мария Николаевна Ермолова, Олсуфьевы и др. Пешком отправились мы в церковь, которая при въезде, обедали на террасе и дома из-за дождя. Шумно и весело прошел день. Вечером на лошадях уехали молодые к себе в Богородицк. В 1903 году родилась у них первая их дочь Алька. Вера жила у нас в Николопесковском переулке, дом Голицына, бывший когда-то Свербеевых. В этом доме в старину собирались славянофилы – Хомяков, Аксаков, Юрий Самарин, Киреевские, Лермонтов и др. Мой отец мне часто говорил об этих интересных вечерах, о жгучих вопросах, которые поднимались в связи с событиями, освобождением крестьян реформами Александра II и др. Бобринские переехали сперва в Орел, где Лев поступил в Черниговский полк. Ему пока был воспрещен въезд в Москву и Петербург. Затем переехала вся семья в Варшаву, так как Лев перешел в Уланский полк. Там у них родилась дочь София, которую я ездила крестить. Любовалась я прелестным городом, ездила в Лазенки и даже попала на великолепный благотворительный базар во дворце генерал-губернатора Черткова. Польки поразили меня своей грацией, манерой одеваться, но какая-то фальшь чувствуется в их обращении и манерах. Мужчины в высшей степени воспитанны, корректны и образованны.

У Миши и Анночки до этого родилась дочь София в Епифани, где Миша был предводителем дворянства. В то время видную роль в земстве играл Рафаил Алексеевич Писарев и склонил нашего Мишу в либеральную сторону, от чего и я, и мой деверь Александр Михайлович страдали, видя, как наш дорогой Миша отклоняется от монархизма, но идти против этого не было возможности. В ту пору многие либеральничали и довели нас до нынешнего ужасного времени, когда все разорены и не видишь просвета в будущем. Александр Михайлович и я крепко держались за самодержавие, сколько было споров с папа́ и сыновьями, доводивших нас до тяжелых разговоров, так как обе стороны держались своих мнений и не уступали. Семьи наши все увеличивались появлением на свет внуков. У Саши и Любы родилась первая дочь Ольга, за ней через полтора года вторая дочь Марина, а еще через два года – Наталья, затем Александр и маленький Юрок. Каждое появление на свет внука или внучки радовало нас. В то время будущность детей не пугала ни нас, ни родителей. Жили мы, ни в чем не нуждаясь, благодарили Бога за все его милости и не подозревали, какая надвигается гроза на нашу дорогую Родину.

Князь Александр Владимирович Голицын

(1876–1951)

Третий сын Московского губернатора, а позже Московского городского головы князя Владимира Михайловича Голицына и княгини Софьи Николаевны Голицыной

Предисловие

Князь Александр Владимирович Голицын окончил в 1900 году медицинский факультет Московского университета. Он жил большей частью в Петровском со своим дядей Александром Михайловичем. Александр Владимирович основал приемный пункт больных в Петровском, куда к нему ходили крестьяне окрестных деревень. Он служил также земским врачом больницы г. Звенигорода, куда каждый день ездил за 20 верст на пролетке. Когда в 1960 году его племянник Сергей Михайлович попал в Звенигородскую больницу, там еще была санитарка, помнившая Александра Владимировича и хорошо о нем отзывавшаяся.

В январе 1918 года Александр Владимирович с женой, рожденной Глебовой, и детьми (2 сына и 2 дочери) уехал в Сибирь. По окончании Гражданской войны, после арестов, разлуки и многочисленных приключений семья несколько лет жила в Харбине. В 1924 году они переехали в США, сначала в Сиэтл, а затем осели в Лос-Анджелесе. Прекрасный врач, Александр Владимирович и там быстро приобрел репутацию и обширную практику. Его услугами пользовались знаменитые композиторы Игорь Стравинский и Сергей Рахманинов. С Рахманиновым он был до самого конца и выписал официальное заключение о его смерти в 1943 году.

Его старшая дочь Марина, родившаяся в 1905 году, жила в Сан-Франциско. Вторая дочь Наталья, отличавшаяся редкой красотой и успешно начинавшая как актриса в Голливуде, оставила эту карьеру по выходе замуж за князя Василия Александровича Романова. Его родителями были великий князь Александр Михайлович, внук Императора Николая I, и великая княжна Ксения Александровна, младшая сестра Николая II. У Натальи Александровны и Василия Александровича в 1940 году родилась дочь Марина, живущая сейчас в Колорадо. У нее четверо детей, полностью американцев.

Сын Александр Александрович (1908–2005), архитектор по образованию, нашел себя в Голливуде сначала как декоратор, потом как художник-постановщик, а в конце – и как режиссер. Последняя его режиссерская работа – фильм «Аэропорт» (по известному роману А. Хэйли) – показывалась по российскому телевидению в 1995 году. Александр Александрович трижды получал «Оскара», высшую награду американского кино. Первые две премии он получил в 1940-х годах как художник- постановщик за фильмы «Призрак оперы» и «Спартак». Третьего «Оскара» он получил в конце 1960-х годов за постановку фильма «Убить пересмешника».

Всего Александр Александрович номинировался на «Оскара» 15 раз, однако, будучи председателем жюри в течение 12 лет, он регулярно отказывался от премии, утверждая, что присуждать ее нужно молодым, а «с него и трех хватит».

После смерти Александра Александровича все ведущие американские СМИ напечатали большие статьи о его выдающейся роли в становлении американского кино.

Младший сын Георгий был талантливым режиссером в Голливуде, но ранняя смерть в 47 лет в 1964 году помешала ему добиться большого признания. У Георгия два сына: Иоанн (Джон) – священник Американской Автокефальной Православной Церкви и Георгий (Джордж) – преподаватель математики в колледже под Сан-Франциско.

Как видим, лучшие качества, унаследованные от князя Владимира Михайловича: увлеченность своим делом, упорство в труде и работоспособность, наследуемая поколениями общая культура, благожелательное отношение к людям – помогали и помогают проявлять себя с лучших сторон и вдали от родины.

Георгий Сергеевич Голицын

Воспоминания

Вступление

Мой дорогой мальчик, ты родился в Москве одиннадцать лет назад и провел первые годы своей жизни в дорогом для всех нас Петровском, в нашем милом старом доме. В это время свирепствовала война, потом пришла революция со всеми ее ужасами, а затем Гражданская война с террором, голодом и страданиями. В 1917 году тебе было всего 18 месяцев. Ты, конечно, не понимал, что недостаток еды – меньше сахара, более грубый хлеб и жидкое молоко – был символом величайшей катастрофы в современной истории, изменившей судьбу твоей страны, твоих родителей и твою собственную судьбу. Возможно, ты ощущал отсутствие простора при беготне по маленьким, плохо отапливаемым и бедно обставленным комнатам вместо просторных залов и обширных садов нашего дома-дворца. Возможно, ты замечал, что комнаты, к которым ты только начал привыкать, часто меняются, а улицы, по которым ты гулял со своей няней, сегодня не те, что вчера. Наверное, ты помнишь, как твои игрушки и одежда упаковывались, а тебя самого втискивали в тесное, грязное купе третьего класса или даже в товарный вагон. И каким ты чувствовал себя несчастным из-за невозможности свободно двигаться. Ты, наверное, помнишь, как тебе приходилось утолять голод черствым хлебом и консервированным молоком, которое ты ненавидел.

Когда ты вырос настолько, что начал думать и запоминать, ты оказался в большом пыльном городе с необычно выглядевшими желтолицыми людьми; к тому времени воспоминания о прошлых событиях изгладились из твоей памяти, тебе казалось, что ты со своими родителями всегда жил в этом наполовину русском, наполовину китайском городе – Харбине. Но когда ты стал понимать разговоры взрослых, видел изображения старого и красивого дома, где, как тебе сообщали, ты прожил первый год своей жизни, и портреты незнакомых людей, которые, как тебе говорили, были твои дедушка и бабушка, ты стал задавать вопросы и интересоваться нашей жизнью до того, как мы оказались в Китае.

Я начал эти записки не только чтобы удовлетворить твою любознательность. Для того, чтобы познать себя, что очень важно, необходимо знать свои корни, людей, которые оказали на нас влияние в детстве, места, в которых мы родились и где прожили первые годы нашей жизни. Твои старшие брат и сестра оставили Россию в годы, которые они уже помнили. У тебя не было этого преимущества, и я попробую рассказать тебе о нашей прежней жизни, наших родителях и предках. Позже, когда это заинтересует тебя, я расскажу тебе, что мы пережили, оставив Москву, до того, как приехали в эту страну, которую ты по праву считаешь своей.

Лос-Анджелес, 1927

Петровское

Если правда, что место, где человек родился и провел большую часть своей жизни, накладывает глубокий отпечаток на его личность, характер, вкусы и даже ум, то наша семья может служить тому примером.

На нас, так же как и на старшее поколение этой ветви Голицыных, оказало глубокое влияние то место, где мы прожили лучшие годы своей жизни. Я говорю о милом старом поместье Петровском, расположенном в сорока верстах на запад от Москвы. Как мы все любили его! И не только за красоту окрестностей и дома, но и за то неуловимое, чем дышали стены, книги, картины, зеленые лужайки, рощи, за то, что позволяло чувствовать себя нравственно лучше, заставляло ум работать быстрее и давало возможность погружаться в атмосферу давно прошедших времен.

Как я любил, возвращаясь из поездки в Москву или откуда-нибудь еще, приближаться к дому вдоль высокого берега живописной Москвы-реки, в санях, запряженных тройкой, и видеть внезапно возникающий красивый белый дом, окруженный парком. Как было приятно после морозной езды войти в дом, такой уютный и теплый (несмотря на огромные размеры его комнат), нагретый большими каминами, наполненный старинной, удобной мебелью и ярко освещенный свечами и керосиновыми лампами. Электричество не было проведено, чтобы не затронуть атмосферы восемнадцатого века. Даже теперь, закрыв глаза, я могу видеть длинную анфиладу комнат, бесценные картины на стенах, ощущать приятный запах старых книг, слышать потрескивание старой мебели и дубовых полов, тиканье часов, тонкое, почти неуловимое позвякивание хрустальных подвесок на люстрах.

Дом был построен в конце восемнадцатого столетия моим прадедом – князем Федором Голицыным[85]. Наполеоновские войска прошли через Петровское и стояли там на их пути в Москву. К счастью, они не причинили большого вреда – был отбит нос у бюста кн. Федора и порезан саблей один из фамильных портретов. Во время нашествия кн. Федора с семьей не было в Петровском. Они бежали в другое имение на Волге.

Князь Федор описывает свои странствия и чувства в эту знаменательную эпоху в дневнике, который позже он издал в виде прелестнейшей книги. Он рассказывает, как Петровское было спасено благодаря французскому эмигранту, жившему по соседству и отправившемуся к принцу Евгению Богарне – пасынку Наполеона, и как принц согласился пощадить имение, и как был счастлив кн. Федор, когда, вернувшись после отступления французов, он нашел все в полном порядке. Очень трогательно читать о его чувствах и слезах, когда при приближении к Петровскому он увидел свое творение – дворец со всеми окружающими его службами, стоящий нетронутым во всей его красоте, и как радовались его крепостные, встречая своего старого хозяина.

На основании одной из колонн фронтона есть надпись, сделанная каким-то острым инструментом самим кн. Федором: «В напоминание обитателям Петровского. В 1812 году здесь был неприятель. Кн. Ф.».

Эту надпись свято хранили последующие поколения Голицыных, я надеюсь, что она до сих пор существует, хотя большевистское нашествие по своей опустошительности не может идти ни в какое сравнение с нашествием Наполеона.

Кн. Федор был одним из наиболее культурных людей своего времени. Он много путешествовал, за границей встречал таких людей, как Вольтер. С последним у него была ссора на религиозной почве, и князю пришлось спешно покинуть Ферней, знаменитую обитель хозяина. Он много читал и еще больше писал. Наша библиотека была полна его старыми французскими книгами, дневниками и письмами, написанными им и к нему. В прошлом моим любимым занятием было рыться во всем этом и погружаться в атмосферу и дух восемнадцатого столетия. Его тонкий художественный вкус проявился в коллекции картин и гравюр, в меблировке и архитектуре дома.

В истории России был выдающийся человек, оказавший большое влияние на кн. Федора, – это был брат его матери Иван Шувалов, премьер-министр Императрицы Елизаветы, основатель Московского университета и Академии наук в Петербурге. Это он привил племяннику вкус к искусству и наукам, что выделяло кн. Федора из его окружения и заставляло сторониться блестящего, но фривольного двора Екатерины Великой. Он мог бы сделать при дворе блестящую карьеру. В юности он был камергером Императрицы, и она звала его «le gentil cavalier»[86]. Но он предпочел более спокойную и интеллектуальную жизнь в Москве и Петровском, которое с помощью лучших архитекторов того времени он воссоздал заново.

Кн. Федор умер в 1827 году, сто лет назад, но его светлый дух воплотился в его доме, его книгах, в бесчисленных портретах и бюстах, а также в семейных традициях и все еще был жив в Петровском спустя девяносто лет после его смерти.

Я не помню его сына – моего деда[87], который умер до моего рождения, но я хорошо помню мою бабушку, княгиню Луизу. Она до кончиков пальцев была настоящим типом grande dame[88] Она получила все высочайшие отличия, которые могла иметь женщина в России: титул статс-дамы Императрицы и множество орденов и украшений, усыпанных алмазами. Их, к величайшему нашему удовольствию, бабушка надевала в торжественных случаях с зеленым бархатным придворным платьем. Она правила московским высшим светом твердой, но благожелательной рукой.

Как мы, дети, любили смотреть, спрятавшись за занавесками, на приток и отток гостей в ее приемные дни в Москве! Генералы в блестящей форме, роскошно одетые молодые и старые дамы, честолюбивые молодые люди в надежде на благосклонное слово всевластной дамы, так важное для их продвижения, дебютантки сезона, краснеющие и трепещущие в ожидании суждения старой княгини и выходящие после разговора с ней сияющими и очарованными любезным и приветливым обращением. Часто по дороге из Петербурга на юг, делая остановку в Москве, кто-нибудь из великих князей заезжал с визитом, отдавая должное той, которая была другом трех Императоров и состояла в переписке со многими коронованными особами в Европе.

Единственными, кто не проявлял достаточно благоговения и уважения к старой даме, были мы, ее внуки. Мы просто любили ее, а она любила и обожала нас. Когда в последние годы жизни она не могла подниматься по лестнице, каждый из нас по очереди, для того чтобы составить ей компанию, должен был с ней обедать. Это было большим удовольствием – быть в ее обществе, есть то, чем она старалась нас угостить, и слушать ее рассказы о детстве, таком далеком от нашего времени. Я помню ее рассказы о Наполеоне и Александре Первом, оба они скончались, когда ей было между 10 и 20 годами. Александра она встречала часто, когда жила со своей матерью в Зимнем дворце.

Самым большим и радостным событием для нас был переезд в начале мая из пыльного, шумного города в наше любимое Петровское. С раннего утра все было упаковано и готово к отъезду. Вначале подавалось ландо бабушки – огромная четырехместная карета, запряженная четырьмя или шестью лошадьми (число лошадей зависело от погоды и состояния дороги), с чернобородым кучером Ефимом, державшим вожжи, и сидящим рядом с ним высоким лакеем Иваном, облаченным в голубую с серебром ливрею (цвета Голицыных). Бабушка в сером пальто и серой шляпке выходила из своих комнат в переднюю, где семья и слуги ожидали ее. Она делала знак, и все присаживались на короткое время, затем самый младший из семьи вставал первым. Сотворив крестное знамение, бабушка прощалась поочередно со всеми, кто оставался, давая руку для поцелуя. Затем с помощью двух лакеев она поднималась в карету, ее старая горничная садилась слева от нее, держа на коленях бабушкину любимую собачку. Переднее сиденье занимали один или двое из нас, детей. За каретой следовала пара троек с остальными членами семьи. Мой отец и старшие мальчики обычно оставались в городе дольше. Процессия медленно трогалась, начиная сорокаверстный путь к месту назначения. Бабушка громко вскрикивала от страха на каждой рытвине, над чем мы смеялись.

Гораздо быстрее и проще было добраться до Петровского по железной дороге. Станция была в девяти верстах от него, но для бабушки сама идея ехать в железнодорожном вагоне и общаться неизвестно с кем была немыслима.

В людях ее поколения была странная смесь снобизма и гордости с настоящей добротой по отношению к несчастьям и страданиям других, если они сталкивались с ними. Один Бог ведает, скольким людям помогла бабушка в течение своей жизни и как много основала она благотворительных учреждений, принимая активное участие в их работе.

Наконец после трех- или четырехчасовой поездки с короткими остановками, чтобы подкрепиться в карете захваченными с собой едой и питьем и дать детям и собакам возможность немного побегать, процессия въезжала в просторный двор Петровского. Вся прислуга стояла у подножия лестницы во главе с экономкой, знаменитой Екатериной Матвеевной. Я расскажу о ней позже, она этого заслуживает.

Мой арест

Был прекрасный ясный день, какие бывают в феврале в холодных северных странах, таких как Сибирь: чистый, живительный воздух без малейшего ветерка, яркий солнечный свет и ослепительный, голубовато-белый снег, режущий глаза. Маленький городок Тюмень, где мы жили уже два месяца после нашего бегства из Москвы, был тихим и почти безлюдным. Большая рыночная площадь, такая оживленная всего несколько месяцев назад, с ее огромными лабазами с зерном, лавками с рыбой и дичью, была мертвенно пуста: никто не привозил продукты из деревни из страха реквизиции. Редкие прохожие – горожане и крестьяне – проходили по улицам робко, стараясь не привлекать внимания. Только дезертиры с фронта, солдаты и матросы из отрядов Красной армии, терроризировавшие город уже около двух недель, гордо маршировали, орали революционные песни, заходили в редкие открытые лавки, забирали бесплатно все, что хотели, сквернословили и проклинали буржуазию.

Я как раз кончил работу и обедал со своей семьей и семьей моего двоюродного брата в его доме. За обедом было несколько друзей, среди них кн. Львов, первый премьер-министр после отречения государя. Дети были веселы и счастливы, как всегда, но мы были и молчаливы и мрачны, занятые своими мыслями. Кончилась безопасность, которой мы наслаждались в течение двух месяцев после напряженных и опасных дней большевистского режима в Москве. По всей Сибири отряды Красной армии устанавливали большевистский режим, или, проще говоря, грабили и разоряли все, что могли, арестовывали и расстреливали тех, кто не был с ними согласен. Некоторые из наших друзей в городе были в тюрьме, другие исчезли, почти у всех были отняты деньги, драгоценности и мебель. Что делать и куда идти? Вот те вопросы, которые мы не могли решить, так как практически вся Сибирь была в одних руках. Мы остались, надеясь, что Провидение, которое до сих пор хранило нас, будет милосердно к нам до конца. Ходили слухи, что отряды скоро покинут город, а местные большевистские власти не так опасны.

У меня было еще несколько вызовов на дом. Возвратившись после них домой, я спокойно сидел в моем рабочем кабинете, когда вбежала моя старшая дочь, крича: «Дядя Николай[89] и Львов арестованы! Красные явились, как только ты ушел, и увели их на железнодорожную станцию!»

Я побежал к их дому и нашел всю семью в слезах и отчаянии, весь дом перевернут вверх дном, сундуки и шкафы распахнуты после обыска.

Мы разговаривали, и я пытался решить, что же делать дальше, когда внезапно громкий стук прервал нас. Дверь открылась, и вошел солдат, крича:

– Товарищ Голицын здесь?

– Я доктор Голицын. Что вы хотите?

– Мы хотим вас арестовать. Следуйте за мной!

Мы вышли, сели в сани, запряженные лошадью, и поехали к моему дому. Пока мы ехали, я спросил моего сопровождающего, какова причина моего ареста. Он ответил:

– Потому что ты – князь, буржуй и контрреволюционер, мы все знаем о тебе и твоей банде, вы затеваете что-то. – И потом внезапно добавил: – Ты не доктор, а переодетый офицер Корниловской армии.

Это заставило меня улыбнуться.

– Хорошо, – сказал я, – это легко проверить. Если вы умеете читать, а я надеюсь, что это так, вы установите мою личность, посмотрев документы, если нет, то вы можете расспросить городских врачей обо мне.

– Все доктора – контрреволюционеры, – воскликнул он, – а что касается документов, вы могли их подделать!

Поскольку дальнейший спор был бесполезен, я прекратил разговор. Приехав домой, я нашел его полным солдат, сидевших в грязных тулупах, не снимая меховых шапок, куривших, сквернословивших и занятых изучением моих бумаг и книг. Тот, кто не испытал этого на себе, вряд ли может представить, как унизительно видеть, что твои интимные письма читаются с хохотом и комментариями невежественными, глупыми людьми.

– А вы говорите, что вы не офицер! А это что такое? – воскликнул арестовавший меня солдат, показывая мне старинный акварельный портрет моего деда в военной форме, одну из немногих семейных реликвий, которые я захватил с собой.

Семейное сходство заставило их думать, что это был мой портрет! Было не трудно разубедить их, указав на дату (1830 год) на рисунке под подписью и на особенности офицерской формы первой половины XIX столетия. К счастью, это мучение продолжалось недолго, они спешили и, захватив некоторые не представлявшие важности бумаги, велели мне следовать за ними. Было нелегко расстаться с семьей и, не обнаружив своих чувств перед этими скотами, ободрить детей, которые были сильно расстроены и испуганы. Моя жена поддержала меня в этом, утешая их, как только могла.

С эскортом из 10 человек меня доставили на железнодорожную станцию. Штаб отряда Красной армии располагался в железнодорожных вагонах. Это было место, которого так боялись жители города, куда многих приводили, а затем бросали в тюрьму, где некоторых расстреливали, место, откуда исходили аресты, реквизиции и все жестокие и глупые декреты и распоряжения, кончавшиеся обычно фразой: «При неисполнении виновные будут расстреляны».

Я был приведен в старый, грязный вагон с кучами сваленных на полу реквизированных ружей и револьверов. Стоял густой табачный дым. Входили и выходили люди, вооруженные до зубов, несколько арестованных сидели на скамье. Среди них я узнал молодого офицера, арестованного этим утром и который, как я узнал позже, невольно послужил причиной нашего ареста. У него оказалось письмо, в котором упоминался кн. Львов и был указан его адрес.

В центре вагона был стол, за которым, изучая мои бумаги, сидел командир или «комиссар» банды. Это был мальчишка лет двадцати, латыш по национальности, с длинными кудрявыми волосами, голубыми глазами и розовыми щеками, в его внешности было что-то детское или даже женственное. Он был известен как самый жестокий член банды, находящий удовольствие в мучении и убийствах своих жертв. Он выделялся среди своих сообщников холодным революционным фанатизмом и был бледной копией свирепых и жестоких фанатиков Французской революции, таких как Робеспьер и Сен-Жюст, но без их ума и ораторского дара. Подчиненные боялись и ненавидели комиссара. Как я слышал позже, один из них убил его.

Он знаком велел мне приблизиться и начал спрашивать, угрожая пристрелить, если я не скажу правды. Было нетрудно говорить правду, я был виноват только в том, что принадлежал к аристократии и покинул Москву в поисках более безопасного и удобного места, так как с продуктами в Москве было трудно. У меня не было ни малейшего представления о другом обвинении, которое было представлено нам позже. Комиссар только спросил, был ли я в сношениях с генералами Корниловым и Алексеевым, и, когда я отрицал это совершенно искренне, он саркастически улыбнулся и сказал:

– У нас есть некоторые доказательства, что вы связаны с ними, когда мы будем в этом уверены, вы знаете, что вас ожидает?

– К стенке их всех теперь же! – вскричал один из солдат. – Достаточно того, что они оскорбляют нашу Красную армию в своих письмах.

Он намекал на неотправленное письмо, найденное в бумагах моего кузена, в котором он отзывался об отрядах Красной армии весьма критично.

– У нас будет время сделать это позже, – ответил начальник, – сейчас мы должны выяснить все о них и их планах. Вы останетесь здесь, – добавил он, указывая мне на место рядом с другими заключенными. – Кстати, вы сказали, что вы доктор. У нас здесь есть для вас пациенты. Покажете свое искусство. Кучеров, проводи его к больному.

Я отправился в сопровождении вооруженных солдат. Мне пришлось осмотреть трех пациентов в соседнем вагоне. Это был самый необычный профессиональный визит, какой когда-либо у меня был, мой ум был поглощен событиями дня, а вооруженные люди с подозрительностью наблюдали за моими действиями. Один из них практиковал в качестве санитара и должен был быть моим судьей и обвинителем, сделай я что-нибудь, что он сочтет неправильным. Два случая были хирургическими, а третий – пневмония. Привычное дело успокоило мои нервы, и, когда я вскрыл абсцесс, извлек осколок из раны и облегчил боль пациента с пневмонией горячими компрессами и дозой морфина, я понял, что я хозяин ситуации. Общественное мнение изменилось, и эти невежественные люди смотрели на меня с сочувствием, а не кидали больше злобных и недоверчивых взглядов. Позже, во время моего пребывания в поезде, я подружился с некоторыми из них, и у меня с ними были интересные разговоры.

Когда я вернулся к своему месту, была поздняя ночь. Одинокая свеча освещала часть вагона. Двое часовых сидели у дверей, сторожа меня и других заключенных. Я спросил молодого офицера, сидевшего рядом со мной, не знает ли он, где находятся Львов и Лопухин. Он ответил, что они в соседнем вагоне, и он слышал, что их сразу расстреляют. Уставший до смерти, я лег на короткой низкой скамейке и вскоре заснул. Первый день моего заключения кончился.

Когда я проснулся следующим утром, мне принесли завтрак из станционного буфета и даже разрешили подышать свежим воздухом. Я стоял на платформе со стражниками за спиной, когда, к величайшей радости, увидел жену, искавшую меня. Она была еще счастливее, увидев меня живым, так как да нее дошли слухи, что мы были расстреляны ночью.

Мой страж, молодой глупый парень, к счастью, не имел ни малейшего представления о службе военных часовых и не возражал против нашего с женой разговора, даже и по-французски. И только появление адъютанта комиссара прервало нашу беседу. У жены было время сказать мне, что Львов и Лопухин живы и у нее была возможность поговорить с ними. План нашего освобождения был следующий: если попытки прямого соглашения с комиссаром или отрядом не удадутся, чего, по-видимому, и следует ожидать, то будут посланы письма и телеграммы к нашим друзьям в Москву, которые свяжутся с большевиками, бывшими сослуживцами кн. Львова и занимающими сейчас высокое положение, а те убедят Ленина дать приказ о нашем освобождении. Или, если это не удастся, постараются убедить его дать распоряжение переправить нас в Москву, где шансов на безопасность и освобождение гораздо больше.

Пять долгих дней мы оставались на станции. Я проводил время в разговорах с моими товарищами по заключению, с пациентами и часовыми. Так как вагон, где я содержался под стражей, служил одновременно помещением суда при штабе комиссара, у меня была возможность наблюдать множество примеров большевистского правления и юрисдикции. Некоторые были комичны, но большинство трагично. Я приходил в отчаяние при мысли о судьбе России в руках этих правителей.

Состоятельные горожане доставлялись сюда, и их вынуждали платить свою долю контрибуции, которая была наложена на Тюмень и составляла 10 млн золотых рублей. Ее должны были заплатить всего несколько сотен купцов, такая сумма разоряла большинство из них. Тех, кто не мог платить, бросали в тюрьму. Комиссаром был издан декрет, по которому горожанам не разрешалось иметь золотые деньги или предметы весом более определенного количества граммов, и каждый вечер красногвардейцы сдавали золото и драгоценности, найденные во время реквизиций, казначею, но наиболее ценные предметы оставались в их карманах. Позднее один из стражников показывал мне драгоценности, которые он украл таким образом. Люди хвастались своими подвигами, со смехом описывая сцены грабежей. Знаменитый ленинский лозунг «Грабь награбленное» гремел по всей России.

Иногда люди протестовали. Например, в доме одного пожилого человека было найдено значительное количество позолоченных серебряных предметов, представлявших художественную ценность, в основном это были подарки его дочери – хорошо известной певице. Поскольку серебряные изделия не упоминались в декрете, у него был повод для протеста. После продолжительных переговоров ему разрешили взять обратно половину (по весу), вторая половина осталась во владении Красной армии.

Несколько раз у меня была возможность наблюдать, как совершается юрисдикция и «народный суд», как это называлось. Председательствовал комиссар в присутствии нескольких своих людей, которые молчаливо соглашались с большинством решений. Имели право говорить только свидетели и истцы пролетарского происхождения, и только их жалобы и утверждения принимались во внимание. Большинство случаев представляли собой жалобы слуг и работников маленьких фабрик и ремесленных мастерских на своих хозяев. Большие фабрики были уже в руках самих рабочих. Большей частью жалобы были на низкую плату и продолжительность рабочего дня. Решение всегда было одним и тем же: плата должна быть повышена в 2–3 раза, а рабочий день не должен превышать 8 часов. В результате большинство мастерских закрывалось, и никто не мог позволить себе слуг, и пропорционально увеличивалось число безработных. Иногда разбирались уголовные дела, и об одном, в котором мне пришлось сыграть роль, я расскажу.

Крупная, вульгарно выглядевшая беременная женщина вошла в вагон в сопровождении мужа, отставного офицера. Она пожаловалась, что муж избил ее, и она чувствует, что ребенок, которого она носит, погиб. Комиссар злобно посмотрел на мужа:

– Как вам не стыдно бить женщину? Почему вы это сделали?

– Я сделал это потому, что она пила водку, – ответил он.

– При социалистическом строе мужчина и женщина равны, и никто не вправе оскорблять женщину! – воскликнул комиссар. – Вы будете наказаны за это. А поскольку, – добавил он, – вы убили ее ребенка, вы будете расстреляны.

Лицо несчастного стало мертвенно-бледным.

– Но ребенок же еще не родился!

– Это все равно, – сказал комиссар и посмотрел на своих помощников, те кивнули.

Видя отчаяние несчастного и думая о его ужасной судьбе, я счел нужным вмешаться:

– Товарищ комиссар, могу ли я сказать?

Он подозрительно обернулся ко мне и спросил, что я хочу.

– Поскольку это случай членовредительства, – сказал я, – было бы необходимо мнение медицинского эксперта. Возможно, что вы считаете это лишним, но я уверен, что, если бы я или другой врач могли осмотреть женщину, чтобы установить, насколько серьезно она пострадала и действительно ли мертв ребенок, это помогло бы вам вынести справедливый приговор.

Некоторое время продолжалось молчание, а один из сподвижников что-то шептал на ухо комиссару.

– Я думаю, это будет правильно, – сказал он наконец, – идите и осмотрите женщину.

Мне нетрудно было определить, что женщина лгала, ребенок был жив. Комиссар поверил моему свидетельству, начал отчитывать женщину, которая, очевидно, хотела избавиться от мужа, и отослал обоих прочь. Выходя из вагона, бедный муж бросил мне благодарный взгляд.

«Ему посчастливилось, – подумал я, – когда-то посчастливится мне, и кто поможет освободиться мне и моим друзьям?»

Этот случай и успешное лечение нескольких пациентов укрепили мое положение. Мне была разрешена большая свобода, я мог один передвигаться по поезду, чтобы навещать своих пациентов или прогуливаться по платформе, но я не имел доступа в вагон, где находились под стражей кн. Львов и мой кузен. Я не мог бежать, так как это бы означало арест моей жены. Большим утешением для меня были приходы ее и детей. В течение дня, когда комиссара и его сопровождающих не было на месте, она приходила в мой вагон и оставалась со мной около получаса.

Как я уже упоминал, я подружился с некоторыми из моих стражей и пациентов. Я пытался понять их чувства и стремления и почему они стали большевиками. Большая часть из них были солдатами или матросами, дезертировавшими с фронта, и им нравилась эта жизнь, полная приключений, и легкая добыча денег путем ограбления людей, или, как они это называли, «конфискации имущества и денег у тех, кто нечестно их нажил». Они были полны ненависти к тем, кто благодаря своему образованию или состоянию стоял на другой ступени общественной лестницы. Но часть из них была типичными идеалистами, доктринерами, безоглядно верящими в новые идеи, внушаемые им пропагандистами и памфлетами, искренне верящими в незамедлительное осуществление их идеалов.

Юноша, чью рану я вылечил, вытащив осколок, был человеком такого типа. Крестьянский мальчик лет двадцати двух, чей ум был перегружен всеми социалистическими памфлетами, которые он читал. Когда мы беседовали на разные темы, он был обычным добрым и умным крестьянским мальчиком, который слушал меня с интересом и делал умные замечания. Но когда мы говорили о политике, он совершенно менялся, с горящими глазами и неистовым выражением лица он говорил о немедленном установлении социализма во всем мире, цитируя длинные фразы из памфлетов марксистской доктрины о борьбе классов, диктатуре пролетариата и т. д., и настаивал на истреблении всех, не сочувствующих этим идеям. Он рассказывал с гордостью, как он участвовал в расстреле морских офицеров в Кронштадте и что он был одним из убийц генерала Духонина, последнего главнокомандующего Русской армией.

– Сожалел ли ты когда-нибудь об этом и жалел ли ты свои жертвы? – спросил я.

– Нет, никогда, потому что эти люди были врагами пролетариата. И вы знаете, – добавлял он, улыбаясь, – если окажется, что вы тоже один из них и в заговоре против нас, я буду первым, кто разрядит свой револьвер в вашу голову.

– Тебе придется разряжать его слишком часто, если ты будешь стрелять в каждого, кто не согласен с вашими идеями!

– Не так часто, как вам кажется, всего миллион раз или около того… Большинство с нами.

Однажды он сказал мне конфиденциально: «Вы знаете, мы собираемся отправить вас, Лопухина и Львова в Кронштадт, мы хотим, чтобы суд был там, и, если вас оправдают, вы останетесь там и будете работать с нами. О, это такой прекрасный город!»

Перспектива отправиться в Кронштадт и остаться там среди этих людей заставила мое сердце сжаться. Кронштадт был городом, где началось большевистское восстание и где тысячи офицеров и горожан нашли свою смерть. Город управлялся бандой моряков, первыми установивших режим террора. Если чудом нам удастся оправдаться от выдвинутых против нас обвинений и нам придется жить там, что станет с нашими семьями? Естественно, что и речи не могло быть о том, чтобы перевезти их в это ужасное место.

Среди людей, с которыми мне случалось разговаривать чаще, был один из моих стражей – Орлов, человек лет тридцати, тоже интересный и довольно симпатичный тип доктринера. Однажды поздней ночью, когда я лежал на своем жестком ложе, он подошел ко мне и стал разговаривать; он говорил о своем доме, семье, ужасах воины и своих идеалах.

– Видите ли, – прошептал он мне, – я не большевик, я анархист. Я не люблю большевиков и методы внедрения их режима. Но ничего нельзя сделать, приходится работать с ними, пока наши идеи не восторжествуют. И скоро это время наступит, вы увидите. – И он добавил многозначительно: – Через год или два все люди будут братьями, вся собственность будет справедливо разделена, не будет тюрем и смертельных приговоров!

Мне бы хотелось встретиться с этим наивным и восторженным поклонником Бакунина и Толстого и спросить его, что он думает теперь, после шести лет большевистского правления!

Это были лучшие представители отряда. Большинство же остальных были невежественные люди, многие с уголовным прошлым. Хуже всех был сам комиссар и один из его окружения, бывший немецкий пленный. После заключения Брест-Литовского договора немецкие пленные свободно передвигались по стране, и некоторые из них примыкали к отрядам Красной армии. Этот немец был офицером, и я никогда не забуду, с каким презрением он смотрел на своих русских сотоварищей даже тогда, когда руководил ими при составлении и осуществлении самых жестоких планов.

Все эти люди с радостью прикончили бы нас, поскольку видели в нас врагов так называемого пролетариата, но два обстоятельства спасали нас от немедленной расправы: первое – наша предполагаемая связь с Добровольческой армией Корнилова на юге, которую комиссар и его люди хотели расследовать и которая, если бы ее удалось доказать, привела бы к смерти не только нас, но и других; и второе – слишком известна была фигура кн. Львова, чье убийство без суда произвело бы плохое впечатление даже на большевиков. Нас строго охраняли не потому, что мы могли бежать (что было исключено, так как нас поставили в известность, что в случае побега вместо нас будут арестованы члены наших семей, не взирая на возраст и пол), а от солдат самой банды, и наши часовые были выбраны среди самых надежных ее членов.

Однажды ночью три пьяных солдата ворвались в мой вагон, потрясая своими ружьями и крича страже: «Где эти проклятые князья? Мы хотим покончить с ними!» У часового едва хватило времени, чтобы запереть изнутри дверь купе, где я находился. После долгих переговоров через закрытую дверь и угроз именем комиссара ему удалось отослать их прочь. Нечто похожее случилось с нами в Екатеринбурге, о чем я расскажу ниже.

К счастью, я не присутствовал ни при одном расстреле, но слышал о них во всех подробностях от самих расстреливавших, хваставшихся, со сколькими «буржуями» и преступниками они покончили, и я был свидетелем последних мучительных минут жизни приговоренных к смерти.

Жить в атмосфере убийств, разбоя и ненависти и не знать, что станет с тобой завтра, – это любого может свести с ума, если будет продолжаться долго. Меня спасала моя врачебная работа и свидания с женой, какими бы ни были они короткими.

На шестой день заключения один из часовых сказал мне, что наш поезд отправится завтра. У меня было достаточно времени, чтобы увидеться с женой, которая, как всегда, в полдень пришла на станцию. Было тяжело расставаться, совершенно не представляя, когда и где мы встретимся снова. Она собиралась последовать за мною, как только узнает, где я буду находиться. Мы оба надеялись, что местом нашей встречи будет Москва.

Поезд тронулся в пять часов вечера. Небо и снег и все вокруг было окрашено последними лучами солнца в розовый цвет. Медленно мы миновали пригороды Тюмени, где оставляли тех, кто думал о нас, молился Богу за нас, и поехали по бесконечным равнинам Западной Сибири навстречу нашей неясной и опасной судьбе.

Одиночная камера

Следующим вечером мы прибыли в Екатеринбург, столицу Урала. Екатеринбург населен преимущественно рабочими близлежащих железо- и сталелитейных заводов этой богатой рудами страны. Это был административный и пропагандистский центр большевиков в Западной Сибири и Восточной России. Часы тянулись медленно, наступила ночь, а наш поезд все стоял на запасных путях большой безлюдной станции.

Когда следующим утром я посмотрел в окно, то увидел на платформе отдельные группы рабочих, переговаривающихся, сильно жестикулируя, и указывающих на наш поезд. Немного позже одна из этих групп подошла к нашему вагону, и с дюжину людей вошло внутрь.

Они стояли в проходе и смотрели на меня так, как будто я был невиданным зверем. Часовые с ружьями стояли между мной и ними.

– Как вы посмели войти сюда? – спросил один из часовых.

– Спокойно, парень, – ответил один из рабочих. – Мы хозяева здесь. Это тебе не Сибирь, где вы можете делать все, что хотите. Мы пришли, чтобы посмотреть, как они выглядят, эти князья. Скажи-ка, – обратился он ко мне, – ты князь Голицын, царский министр?

– Я князь Голицын, но не тот, о котором ты говоришь. Ему около семидесяти лет, и, может быть, его уже нет в живых.

Рабочий был сильно разочарован.

– Нам сказали, что ваш отряд поймал трех министров и несколько князей, а оказалось, что только одного министра, Львова, и двух князей. Ладно, товарищи, пойдем, – сказал он, обращаясь к своим спутникам, – подумаем, что нам с ними делать.

Эти последние слова были не очень обнадеживающими. Я спросил часового, что они означали.

– Да ничего особенного, – ответил он. – Я слышал, комиссар говорил, что рабочие хотят оставить вас здесь и самим судить вас, но комиссар отказался и повезет вас дальше.

– А почему мы так долго стоим?

– А потому, что они не дают нам паровоз, – ответил он, улыбаясь. – Но мы возьмем силой.

Так как это было время обеда, я попросил одного из часовых отвести нас в буфет, как это бывало в Тюмени.

– Я не знаю, – сказал он с сомнением, – комиссар и его люди ушли в город. Но, думаю, он не будет возражать.

Сопровождаемые нашим стражем, который тактично оставил ружье и захватил только пистолет, мой товарищ, молодой офицер и я пересекли станцию и вошли в ресторан. Платформа и зал были почти пусты, и никто не обратил на нас никакого внимания. Мы уже кончали обедать, когда внезапно вбежал второй часовой и зашептал в ухо своему товарищу, но достаточно громко, чтобы я мог слышать:

– Веди заключенных скорее назад. Там рабочие, которые требуют выдать их и сейчас же расстрелять. Идите за мной!

Он повел нас другой, более длинной дорогой, чтобы избежать платформы, где около сотни людей собрались у вагона комиссара, соседнего с нашим. Мы вошли в наш вагон с противоположной стороны, скрытой от глаз толпы. Часовые заперли нас в маленьком купе и задернули занавески на окнах. Вооруженные люди отряда заняли посты внутри и снаружи вагона.

– Не бойтесь, – сказал анархист Орлов, – мы вас не выдадим, если они попробуют захватить вас, мы будем стрелять.

Крики снаружи были слышны сквозь закрытые окна: «Почему вы не покончите с этими князьями? Если вы не можете избавиться от них, мы это сделаем!», «Долой буржуазию! Да здравствует пролетариат!».

Один из помощников комиссара что-то прокричал в ответ, но я не мог разобрать слов, они потонули в криках толпы.

Сидя в маленьком, тесном купе, я был готов к смерти. Странное чувство безразличия и покорности судьбе овладело мною. Но всегда вид другого человека, страдающего сильнее, успокаивает твою собственную боль. Так и теперь мой молодой товарищ по несчастью так нервничал, что это придало мне уверенности. Попытка поддержать его и найти доводы в пользу того, что все кончится благополучно, успокоила мои нервы.

Крики снаружи становились тише, некоторое время был слышен громкий, властный голос, и все стихло. Мы были переведены на наше прежнее место, но нам не разрешалось выходить на платформу. Несколько часовых охраняли вагон снаружи.

Странно, но я чувствовал себя в безопасности в руках этих бандитов, которые во второй раз спасли нам жизнь, может быть, только для того, чтобы убить нас позже. Но во время напряженных моментов не думаешь много о будущем, преобладают интересы настоящего. Главная цель была – выиграть время, а там большевики будут изгнаны народом, Добровольческой армией, союзниками. Мы все верили в то время, что переворот скоро произойдет.

Следующим утром, когда я перевязывал рану юного идеалиста, он сказал, улыбаясь:

– Вы едва избежали этого! Если бы не появился вовремя комиссар города, толпа добралась бы до вас и до остальных. Я сильно сомневаюсь, чтобы наши ребята стали сражаться за вас.

Несколько часов спустя он вошел в наш вагон и с грустью в глазах сказал:

– Жалко, но нам придется расстаться с вами, шли переговоры о вас между Уральским Советом рабочих и солдатских депутатов и нашим комиссаром, и было решено, что, так как вы были арестованы в Сибири, ваше дело будет рассматриваться местным Революционным трибуналом. Не теми людьми, которых вы видели вчера, – добавил он, утешая меня, – а трибуналом. Это была уступка, которую мы были вынуждены сделать, а то бы они нас не пропустили дальше.

Эта неожиданная и огорчительная новость была ударом для меня. Больше не было надежды достичь Москвы или даже Петрограда, где у нас было много друзей и где большевистские чиновники были более культурны и организованы и вынудили бы наш отряд передать нас им.

Для местных большевиков мы были одиозными «буржуями», князьями, министрами, врагами пролетариата, людьми, которые должны быть уничтожены. У нас не было здесь друзей, и единственным утешением была близость наших семей, так как между Екатеринбургом и Тюменью всего около четырехсот верст. Но что они одни, без друзей могут сделать для нас в этом большом городе шахтеров, железнодорожных рабочих и евреев? Даже во времена правительства Керенского Екатеринбург был известен как большевистский центр. Слухи о чрезвычайных и жестоких методах, применявшихся в Екатеринбурге, доходили до нас в Тюмени.

Будущее наше было безрадостным, я сидел один на моей лавке в мрачном состоянии духа, когда в вагон вошел комиссар в сопровождении хорошо одетого человека, явно еврея.

Комиссар указал на меня и что-то прошептал вновь пришедшему. Затем, повернувшись ко мне, сказал:

– Собирайтесь и будьте готовы через пятнадцать минут. Вы остаетесь в Екатеринбурге.

Я попросил разрешения телеграфировать жене и получил его. Несколько минут спустя, стоя на платформе в сопровождении двух часовых, я увидел кн. Львова и моего кузена, идущих в мою сторону тоже в сопровождении солдат. Это был счастливый момент, мы поздоровались, пожав друг другу руки. Чувство одиночества ушло, но, к сожалению, ненадолго. Мы были окружены стражей, а на некотором расстоянии стояла молчаливая толпа, с любопытством рассматривающая нас. Вскоре подошли четыре человека, взяли нас у наших стражников и увели со станции. Все четверо были одеты в короткие кожаные куртки с кожаными фуражками, у каждого на поясе был револьвер. Это была одежда гражданской милиции или агентов ЧК, такая знакомая, так ненавидимая по всей России. Я бы не сказал, что их поведение, взгляды, которые они бросали на нас, и несколько слов, с которыми они обратились к нам, были очень ободряющими. Нас подвели к грузовику, мы вскарабкались и уселись в центре кузова на свои сумки, а наши новые стражи заняли места вдоль бортов.

Грузовик медленно ехал по улицам этого незнакомого города. Наступал вечер. Небо было покрыто сплошными серыми тучами, все выглядело мрачным и темным. После долгой езды в полном молчании мы остановились у калитки в высокой белой стене с большой надписью: «Тюрьма Екатеринбурга». Когда мы вошли во двор с сумками в руках, сопровождаемые теми же людьми, калитка захлопнулась с характерным звуком, таким знакомым всем, у кого есть опыт тюрьмы. Так как это был мой первый опыт, то звук произвел на меня впечатление, он символизировал полную изоляцию от мира, от моей семьи и друзей. С другой стороны, он означал определенную безопасность за этими толстыми белыми стенами от враждебности толпы или внезапного прихода комиссара.

Нас провели в небольшую канцелярию. Один из стражников, главный, как нам казалось, и другой, пожилой человек в офицерской форме, осмотрели наши вещи и оставили нас одних. Мы разговаривали, когда офицер вернулся.

– Будьте осторожны и не разговаривайте громко, – сказал он шепотом, – стены здесь имеют уши.

И когда один из нас спросил, кто он, он ответил, что он инспектор тюрьмы и служил здесь при старом режиме пятнадцать лет. Он был один из тех бесчисленных обычных людей, добросовестно служивших царю, а теперь вынужденных служить большевикам, оставаться с «этими негодяями», как он называл своих нынешних хозяев, ненавидя их всем сердцем, но своей службой поддерживая их режим. Недостаток мужества и необходимость добывать средства к существованию для себя и семьи удерживали его от бегства, но он сочувствовал тем, кто в это время начинал бороться против большевиков. Я не могу осуждать его, но глубоко сочувствую этому типу людей, потому что позднее сам (к счастью, недолго) работал при большевиках. Я знаю, что это значит – служить тому, кого ты презираешь и ненавидишь всей душой.

Вошел человек в кожаной куртке и приказал инспектору проводить кн. Львова и моего кузена в их камеру.

«Неужели нас разделят?» – подумал я. Один в маленькой конторе я оставался достаточно долго, чтобы просмотреть регистры старой тюрьмы со списками фамилий уголовников и причин их осуждения. Это были в основном воры и убийцы, но некоторые были политическими преступниками. Последние-то с помощью первых и стали теперь нашими правителями, а мы заняли их места в тюрьме.

Инспектор возвратился и велел мне следовать за ним. Он привел меня в обширную темную камеру, едва освещенную одной керосиновой лампой, с четырьмя низкими железными койками вдоль стен.

– Вам придется пробыть здесь некоторое время одному, у нас нет сейчас свободных одиночек, так что нам пришлось перевести отсюда людей. Я не думаю, что камера покажется вам очень уютной, но надеюсь, что ваше пребывание здесь не будет долгим.

Конечно, я не нашел уютной эту большую мрачную комнату с голыми стенами и зарешеченными окнами, расположенными так высоко, что их нельзя было достать даже вытянутой рукой; грязный некрашеный пол, кровати из деревянных планок с тонким волосяным матрасом, маленький стол и тусклая керосиновая лампа, подвешенная высоко на стене и оставляющая большую часть комнаты в темноте.

Инспектор оставил меня одного и запер дверь. Я долго лежал на койке. Первый раз за время моего ареста я остался один, и это одиночество в большой темной комнате угнетало меня. Мрачные мысли, такие же мрачные, как сама комната, посетили меня. В поезде от печальных раздумий меня отвлекали разговоры с моими товарищами и стражниками или наблюдения за тем, что происходит вокруг (не очень приятное отвлечение, большей частью). А потом моя семья, короткие разговоры с женой были такой поддержкой для меня. Здесь же нечем было отвлечься от мрачных мыслей.

Как долго я останусь здесь? Почему я был отделен от моих друзей и помещен в одиночную камеру? Что стараются найти против нас наши обвинители? Будет ли суд? И наконец, главный вопрос: когда я увижу жену и детей? Увижусь ли я с ними на этом свете?

Так я лежал, а время текло медленно. Царила полная тишина, нарушаемая только размеренными шагами часового по коридору, иногда подходившего к моей двери, чтобы заглянуть в маленькую дырочку, явно интересуясь тем, что я делаю так поздно. Керосин в лампе кончился, и мне ничего другого не оставалось, как вытянуться на низкой жесткой койке и постараться уснуть. Но уснуть мне удалось не скоро.

Утром меня ожидало еще одно разочарование. Моя комната была полутемной. Большие окна смотрели в стену, и был виден только маленький кусочек неба. Стражник принес мне чай, больше похожий на воду, и кусочек черного хлеба. Он сказал мне, что, если у меня есть деньги, он может купить мне что-нибудь поесть. «Потому что я не думаю, что наша пища вам понравится». К концу дня я понял, что он прав. Мои трапезы состояли из чая и черного хлеба за завтраком и ужином и очень жидкого супа и тоненького кусочка мяса или картошки за обедом. Так что на следующий день я дал ему некоторое количество денег из той маленькой суммы, что у меня была, и он стал приносить мне белый хлеб, молоко и иногда яйца. Это было все, что я мог себе позволить, потому что мясо было очень дорого, а я не знал, сколько времени я пробуду в тюрьме и на сколько хватит моих денег. Стражник тоже служил при царском режиме и, как большинство тюремных надзирателей, был равнодушен к страданиям заключенных. Привыкший иметь дело с ворами и людьми более низкого ранга, он не знал, как вести себя со мной. Были дни, когда он был груб, но иногда он открыто выражал недовольство большевиками, критикуя их методы. Я разговаривал с ним, главным образом, во время прогулок во дворе. Лучший способ подружиться с простыми людьми – с интересом расспрашивать их в деталях об их семьях и местах, где они родились. Я так и делал. Постепенно мы стали друзьями. Я думаю о нем с благодарностью за те короткие разговоры, которые немного отвлекали меня в моем одиночестве.

Однажды, разговаривая о современном режиме в тюрьме, я спросил, много ли вынесено смертных приговоров и как они приводятся в исполнение. Он не знал о количестве, но сказал, что многие, главным образом офицеры, уводились из камер и затем исчезали. Потом большую часть из них находили расстрелянными.

– Делается так, чтобы вы не знали, будете ли вы расстреляны, переведены в другую тюрьму или даже освобождены. Агенты ЧК обычно приходят в камеру ночью и приказывают заключенному собрать вещи и следовать за ними, ну, например, к станции, чтобы отправить в Москву или Пермь. А несколько дней спустя они извещают его родственников, если те приходят осведомиться о нем, что они нашли его тело где-нибудь вблизи города и похоронили. Это очень просто, и я нахожу, что это лучше, чем было раньше, когда человек, приговоренный к смерти, должен ожидать экзекуции в страхе.

Дни проходили, и я понял, что скорой перемены ожидать не следует, возможно, мое одиночество продлится еще долго и я должен выработать режим, который поддерживал бы мое тело и ум в норме. Вопрос о пище был решен, мне ее хватало, чтобы поддерживать существование; оставался вопрос режима. Первые дни моего заточения я лежал в сквернейшем расположении духа, но скоро понял, что не должен приходить в отчаяние, что это ослабляет мое тело и ум, я должен с этим бороться. У меня с собой было немного книг: Библия и несколько исторических и философских работ. Большой поддержкой для меня были работы Вильяма Джеймса. Я читал в установленном порядке не более одного часа подряд с перерывами в 10 минут и более длительными (1 час) после еды. Во время перерывов я ходил по камере от окон к двери и обратно, делая, как я рассчитал, около пяти верст в день.

Во второй половине дня надзиратель выводил меня во двор на прогулку. Вначале эти прогулки угнетали меня. Представь квадратный двор около одного акра, окруженный высокими стенами, по которым ходит стража. Видно только небо, а так как это была зима, то нет ни травы, ни цветов. Земля покрыта снегом. Белые стены, белая земля, серое небо – и больше ничего! Но с приближением весны небо стало голубым, солнце светило чаще, снег начал таять, и прогулки стали более приятными. Кроме того, это было единственное время, когда я мог разговаривать с человеческим существом – моим надзирателем, которому в камеру разрешалось заходить только на короткое время. Ну а свежий воздух всем приятен, даже если он заключен в высокие каменные стены тюрьмы.

У меня был ящичек сигар, подарок друга, и вначале я выкуривал две сигары в день, потом, вынужденный экономить, я выкуривал одну, очень медленно, зажигая ее несколько раз в день. Я не любил сигареты, и когда последняя сигара кончилась, я отказался от удовольствия курить. Сигары были слишком дороги, чтобы их покупать.

Недели через две после моего заключения надзиратель вошел со свертком и вскрытым письмом для меня. «Это от вашей жены», – сказал он. В большом волнении я прочитал, что она в Екатеринбурге и что она и дети здоровы. Как радостно было получить это известие и знать, что она здесь и пытается добиться свидания со мной! В свертке была еда: печенье, булочки, масло и ветчина. На всех коробках были следы того, что они тщательно обследованы. Такие свертки затем приносили два раза в неделю, обычно с короткой запиской от жены, и их появление наполняло меня радостью.

Однажды я был вызван в канцелярию. За столом сидел человек, который, как я узнал позже, был комиссаром юстиции Уральского округа. Он пригласил меня сесть и начал задавать вопросы относительно моего прошлого, о причинах, заставивших меня покинуть Москву и переехать в Сибирь, о моих отношениях с Львовым и, наконец, спросил меня, знаю ли я некоего господина Л. и что я могу ему рассказать о корниловской Добровольческой армии. Этот вопрос поразил меня и дал пищу для размышлений. Господин Л. приходил к кн. Львову в Тюмени за две или три недели до нашего ареста и говорил об антибольшевистском движении на юге, которое возглавляли генералы Корнилов и Алексеев. Он уехал в тот же день, и мы ожидали подробностей об этом движении. Как мы потом узнали, наши обвинители знали об этом разговоре из дневника, который вела моя тетка, он был найден во время обыска в доме моего кузена.

Так вот этот знаменитый заговор, в котором мы принимали участие и о котором в поезде говорил комиссар! Если бы был настоящий суд, мы были бы легко оправданы, поскольку можно было бы доказать, что кн. Львов не делал в то время никаких попыток войти в сношения с лидерами движения на юге.

После допроса комиссар отослал меня обратно в камеру. Я пробыл там около получаса, когда надзиратель вызвал меня опять в канцелярию. «Чего еще они хотят от меня?» – думал я, нехотя идя за ним. К моему удивлению и радости, я увидел в канцелярии жену, разговаривающую с комиссаром. Я не видел ее три недели и нашел очень изменившейся, она выглядела усталой и обеспокоенной. Мы сели по разные концы стола, комиссар – между нами. Он следил за нашим разговором с большим вниманием. Не думаю, чтобы мы сказали что-нибудь, что было бы ему интересно, мы говорили главным образом о детях. Нам не разрешили подойти друг к другу, и когда через 10 минут комиссар позвонил, появился мой надзиратель и отвел меня в камеру, я почувствовал себя более одиноким, чем раньше.

Эти свидания с женой, которые позже бывали каждую неделю, всегда действовали на меня угнетающе. За лихорадочным ожиданием и радостью следовала пустая беседа в присутствии человека, который прислушивался с интересом к каждому слову и, не спуская с нас глаз, пытался что-то выудить из нашего разговора, и наконец горечь прощания, все это очень выводило меня из равновесия. Но я не мог жить без этих свиданий и считал часы, когда вновь увижу жену.

Мое одиночество длилось около месяца. В течение этих долгих часов в камере, шагая взад и вперед, как пойманный дикий зверь, или лежа в постели долгими бессонными ночами, я думал о многих вещах, на которых в сутолоке и спешке жизни у меня не было времени задержаться мысленно. Одиночество имеет свои преимущества. Оно заставляет переосмыслить свое прошлое, дает возможность лучше узнать себя, определить свое отношение к Богу, к миру, к другим людям. За воспоминаниями и картинами светлого, счастливого прошлого, встававшими передо мной, следовали размышления о причинах свершившихся перемен, приведших меня в одиночную камеру екатеринбургской тюрьмы.

Воспоминания

Я уехал из Москвы в начале декабря 1917 года, всего месяц спустя после того, как большевики разбили войска, пытавшиеся защитить слабое и беспомощное правительство Керенского. Я уехал, так как был уверен, что буду арестован за то, что возглавлял антибольшевистскую деятельность в моем уезде недалеко от Москвы, к тому же жизнь в Москве была слишком трудной и дорогой, с продовольствием было тяжело, и, лишенный моего состояния, я был не в силах содержать большую семью. Я решил уехать в Сибирь, где условия жизни были легче и где, как большинство из нас полагало, большевики никогда не укрепятся.

А что теперь? Я был в тюрьме и, конечно, в гораздо более скверном положении, чем в Москве. Большевистский режим по всей Сибири, нехватка продовольствия, а я не могу зарабатывать на жизнь и содержать семью.

Ах, эти последние дни в Москве! Я их никогда не забуду. Бои на улицах, дома и церкви в руинах, жизнь в неотапливаемых домах, без воды, электричества, почти без еды и денег.

И этот горький, вынужденный отъезд из моего любимого дома близ Москвы, где прошла лучшая часть моей жизни, где я отдал столько энергии общественной деятельности и поддержанию имения.

Когда я думаю о моей жизни до 1914 года, она кажется мне счастливым и прекрасным сном. Даже в тюремной камере передо мной возникают картины прошлого, и сердце переполняет благодарность Богу, давшему мне так много. Счастливым меня делало не только состояние. Деньги давали мне независимость, но главным для меня было то, что я жил в атмосфере высокой культуры и нравственности, мудрых и крепких традиций, которые были присущи старым аристократическим семьям Москвы. На меня оказала влияние жизнь в прекрасной Москве – центре высокой культуры, с ее красивым расположением, бесчисленными сокровищами искусства, которые так способствуют развитию интеллектуальных и художественных способностей. И мой старый дом – Петровское, усадьба, построенная в XVIII веке, полная предметов искусства и расположенная среди живописнейших мест Московской губернии. Все это делало мою жизнь такой счастливой! Все это, кроме моей семьи, ушло с революцией, а теперь в тюрьме я был оторван и от нее.

Революция не была неожиданной для нас, мы знали, что она неизбежна, что старое гнилое бюрократическое правительство было слишком неповоротливо и не способно удовлетворить растущие нужды нации, но мы не думали, что она произойдет во время войны и в такой форме. Мы слишком идеализировали русских людей. Как мы ошибались!

В начале революции я жил большей частью в Петровском и играл активную роль в работе новых местных организаций. И таким образом у меня была возможность наблюдать, как революционный дух проникал в сознание крестьян и как крайние идеи овладевали даже самыми рассудительными из них и делали борьбу с ними бесполезной.

Теперь в одиночестве, когда я вспоминал все подробности первого периода революции, мои мысли переносили меня в более раннее время, в предреволюционные и предвоенные годы, в волнующую эпоху 1905 года и к первым годам правления последнего государя. Картины прошлого возникали передо мной и разбудили новые воспоминания.

Я увидел себя в последнем десятилетии прошлого века, студентом Московского университета. Мой отец был в то время московским головою, после того как был в течение нескольких лет губернатором. Его дом был центром, где можно было встретить интересных людей различных слоев общества и профессий: великих князей, представителей старых аристократических семей, выдающихся предпринимателей и купцов города, политиков, профессоров и людей искусства. Мой отец принадлежал к той части аристократии, которая не искала состояния, высоких должностей при Императорском дворе или на военной службе. Эта ветвь древнего голицынского рода, тесно связанного с русской историей, была известна своей любовью к сельской жизни и общественной работой в провинции. (Именно этот слой русского дворянства давал России ее лучших писателей и политиков, таких как Пушкин, Толстой, Гоголь, Тургенев, Хомяков, Самарин, Черкасский, Столыпин и др.). От моих предков я унаследовал эту любовь. После окончания университета, в 1901 году, и шестилетней работы в московских и иностранных больницах я поселился в нашем старом имении, расположенном примерно в 40 верстах от Москвы. Здесь я открыл небольшую больницу для крестьян и начал активную работу в местном совете – земстве.

Земство, или местное самоуправление, вплоть до 1905 года было для русских школой парламентаризма. Это было единственное место, где представители оппозиции правительству могли более или менее свободно выражать свое мнение и где могли работать люди, не делавшие карьеры на государственной службе и предпочитавшие жить в своем имении. Наше имение было так близко от Москвы, что я мог наслаждаться преимуществами сельской жизни и совмещать их с возможностью часто бывать в городе, видеть друзей, бывать на собраниях и пользоваться всем, что может предоставить такой культурный центр, каким была Москва.

Я начал свою работу в Петровском в 1906 году, год спустя после первой революционной вспышки в России. Жизнь была много сложнее, чем раньше, она еще не вошла в свое нормальное русло. Торжествующее правительство преследовало своих врагов, революционеры отвечали убийствами представителей государственной власти и ограблением банков, почт и железнодорожных станций. Образованные слои общества – дворянство и интеллигенция – были разделены на множество партий, которые яростно сражались друг с другом в Думе, муниципальных и провинциальных выборных учреждениях. Пресса, которая получила относительную свободу, атаковала правительство со всей доступной ей мощью. Только очень немногие разделяли и защищали политику правительства. Ультрамонархические организации, такие как «Черная сотня», часто прибегали к жестокостям, погромам, даже убийствам. Совсем не безопасно было жить в деревне, где бандиты, следуя примеру революционеров, нападали и грабили жителей. Я помню панику, которая возникала в уезде после каждого дерзкого и успешного ограбления. Вооруженным людям в масках почти всегда удавалось скрыться, так как в провинции полиции было мало и обычно она появлялась на месте преступления слишком поздно.

Класс, который представлял собой большинство населения России, – крестьянство, казался в наименьшей степени задетым революционными настроениями и индифферентным к политике. Но это было бы поверхностным суждением. На самом деле революция 1905 года оказала большее влияние на все население России. Она разбила крестьянскую слепую веру в царя и его правительство. Она разбудила в крестьянстве дух критицизма и дала толчок к самоорганизации. Крестьяне стали принимать активное участие в земстве и кооперативах. Если бы правительство только могло предвидеть тот путь, по которому будет развиваться революция, и пойти на большие уступки, быть более искренним в своей политике и экономических реформах, то революции 1917 года могло бы не быть.

Основным вопросом была аграрная проблема. Один из аспектов этой проблемы заключался в том, что хотя большая часть используемых земель – 65 % – находилась в руках крестьянства, оставалось значительное количество во владении государства и помещиков, что возбуждало недовольство в умах крестьян, считавших себя обделенными землей после реформы 1861 года (освобождение крестьян от крепостной зависимости). Другой стороной аграрной проблемы было то, что в большинстве губерний Центральной и Северной России земли принадлежали не отдельным крестьянам, а общинам. Владелец никогда не мог быть уверенным, что не будет передела земли и что его надел не будет взят у него, невзирая на те улучшения, что он сделал. Эта политика убивала в крестьянстве предприимчивость и чувство хозяина.

Единственным государственным человеком, понимавшим вред общинного владения землей, был премьер-министр Столыпин, один из наиболее талантливых государственных мужей, которых когда-либо имела Россия. Его целью было разрушить существующую систему землепользования и создать такую, которая поощряла бы индивидуальное землевладение и увеличение крестьянских наделов, гарантируя им ссуды на покупку земли у больших поместий. Он частично преуспел в уменьшении высокого процента земель, принадлежащих большим поместьям, и, если бы не разразилась война, в течение ближайших 10–20 лет все земли перешли бы в руки крестьян. Процесс пошел бы быстрее, если бы Столыпин согласился с программой Конституционно-демократической партии (кадеты), предлагавшей принудительную продажу земли. Это была та же самая программа экспроприации земли, разделения ее между крестьянами, которую так успешно использовали коммунисты. Но коммунисты хотели оставить земли в деревенских общинах. Они не намеревались поощрять частную собственность и образование новой «буржуазии». Крестьяне же желали владеть землей единолично.

Лозунг, который коммунисты бросили в массы во время войны, – «Мир, мир любой ценой!» – тоже был успешным. Люди устали от трех лет войны. Энтузиазм первых лет иссяк, жизнь становилась более трудной, такие большие города, как Петербург, не снабжались всем необходимым, а когда началась революция, крестьяне стали массами покидать окопы и отправляться по домам, боясь, что им может не достаться их доли земли.

В феврале 1916 года я был послан Союзом земств (под эгидой Красного Креста) на фронт, чтобы инспектировать санитарные условия и методы эвакуации и транспортировки раненых. У меня была возможность посетить оба фронта – Западный во Франции и Восточный в Галиции. Я был поражен разницей состояния духа. Положение на Восточном фронте было лучше, Эрзерум пал, Кавказская армия триумфально продвигалась в Малую Азию, и начиналось наступление в Галиции. Все надеялись на скорое окончание войны. Другой была ситуация во Франции. Это было трудное время для французских войск, противостоявших ожесточенным атакам под Верденом и тем не менее сохранивших бодрое состояние духа.

В течение четырех месяцев я был на разных фронтах, а также провел некоторое время в Лондоне и Париже. У меня была прекрасная возможность изучать госпитали, санатории и общественные учреждения, были долгие и детальные разговоры с коллегами по профессии и с политиками, и все это произвело на меня глубокое впечатление.

В Москву я вернулся в июне во время большого наступления в Галиции. Госпитали были переполнены ранеными. Будучи очень занят в своем госпитале близ Москвы, я не имел времени, чтобы поехать в город или на фронт. Когда русское наступление было остановлено врагом и началась позиционная война, мне пришлось поехать на фронт с лекциями обо всем том, что я видел за границей: новые методы обработки и санитарии, улучшения транспортировки и т. д. Впечатление, которое я вынес из разговоров с солдатами и офицерами, сложилось у меня много хуже того, что было в начале года, и совершенно другое, чем то, что я получил во Франции. Перемена в состоянии духа была очень характерна для русской или даже вообще славянской расы. Я видел, с одной стороны, пренебрежение опасностью, с другой – отсутствие уверенности в себе, быстрое впадение в отчаяние после незначительного поражения или задержки наступления, слишком много критицизма по отношению к Ставке, правительству и даже к союзникам. То же наблюдалось и в Москве, но надо признаться, что правительство давало поводы для самой суровой критики. В конце 1916 года автократический режим потерял поддержку даже в тех слоях общества, которые всегда были на его стороне, и революция началась.

Первые дни марта 1917 года я провел в Москве, бродил по улицам, слушал демагогические речи, со жгучим интересом читал пугающие новости, доходившие из Петрограда. Новости об отречении государя и вслед за этим его брата, великого князя Михаила, были восприняты в том круге, к которому я принадлежал, с величайшим изумлением. Поскольку Николай Второй потерял всякую популярность даже среди самих монархистов, то его отречение, и тем более великого князя, означало конец монархии в России. Это была форма правления, которая в глазах умных и честных людей была единственной приемлемой формой правления в России в это трудное время. Будущее казалось совершенно неопределенным, «Великая Бескровная Революция» воспринималась с улыбкой недоверия. Энтузиазм и ликование были видны только среди рабочих и молодых людей, принадлежащих к интеллигенции, но они составляли меньшинство населения. Каковы были чувства крестьян? Это интересовало меня больше всего, и после нескольких дней в бурлящей революционной Москве я возвратился домой в Петровское.

Последующие дни я был занят разговорами с обитателями соседних деревень. Многие просили меня объяснить значение происходящих грандиозных событий. И я должен был ездить из одной деревни в другую, организуя митинги и пытаясь объяснить ясно и беспристрастно цели революционеров, смысл создания Временного правительства и будущий созыв Учредительного собрания, в функции которого входило решить, какова должна быть форма правления Россией. Замечания и вопросы моих слушателей показали мне, что крестьянство было смущено падением монархии, но в большей своей части не симпатизировало республиканской форме правления. Имена современных прогрессивных лидеров, стоявших теперь во главе правительства, таких как кн. Львов, Милюков, Родзянко, были среди них популярны. Меньшинство, в основном рабочие из Москвы, многого ожидало от Керенского – единственного социалиста в правительстве, и говорило о республике. Вопрос о земле, хотя и не очень существенный здесь, вблизи Москвы, где большинство жителей предпочитало работать на фабриках, зарабатывая этим больше денег, чем на земле, вызывал тем не менее большой интерес, и мне приходилось объяснять аграрную политику прогрессивных партий, расходящихся в этом вопросе с социалистами. В общем, мои ранние впечатления от поведения крестьян были благоприятными.

Я надеялся, что разумные элементы нашей страны, которые были в большинстве, удержат движение в определенных рамках, и дальнейший ход событий не примет бурного развития.

Поэтому я дал согласие баллотироваться в председатели Исполнительного комитета, который должен был быть выбран всем населением уезда. Я считал своим долгом работать вместе с людьми в это трудное время и попытаться сохранить порядок и нормальное положение вещей. Большинство тех, кого я уважал и чьи идеи я разделял, – кн. Львов, Милюков и другие – были членами Центрального правительства, и я делал все возможное, чтобы поддержать их в местном самоуправлении.

В начале апреля я был выбран председателем или комиссаром Звенигородского уезда. На фронте было спокойно, и я оставил свой госпиталь на двух интернов и переехал в маленький город в 25 верстах от дома. Так как это была ранняя весна, снег таял и дороги были скверными. Мне пришлось жить в Звенигороде большую часть времени, наезжая иногда домой или в Москву для консультации с более опытными людьми.

Исполнительный комитет состоял из шестнадцати человек: половина из них крестьяне, четверо принадлежали к рабочему классу. Я был единственный представитель землевладельцев, и потому мое положение было несколько щекотливым. Имея поддержку разумного большинства, состоявшего в основном из крестьян, я благополучно справлялся почти со всеми трудными вопросами. Рабочие во главе с доктором-социалистом образовали крайнюю левую оппозицию. Задачи комитета были обширны: реорганизовать административные учреждения старого правительства, такие как полиция, школьная инспекция, комиссия по мобилизации и пенсионный департамент. Война еще шла, и наиболее трудной была организация помощи продовольствием и семенами и их распределение через кооперативные лавки. Все должно было быть реорганизовано на более демократических принципах, но, так как новые правители, включая и меня самого, имели мало опыта в администрировании, многие из бывших чиновников, служивших при старом правительстве, вернулись на свои прежние места, но под другими названиями и под строгим контролем Комитета.

Все шло более или менее гладко, когда началась организация Советов и распространение большевистских идей и методов работы.

Делегаты Советов (Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов) вначале не имели большого влияния, но постепенно, следуя примеру Петрограда и других больших городов, они начали вмешиваться в функции администрации и пропагандировать среди населения идеи большевиков. Комитет боролся с ними как только мог, но комитетская оппозиция стала определенно большевистской, а единственным возможным в то время способом борьбы было убеждение, никакие более жесткие меры борьбы не могли быть применены, а потому результаты были нулевыми.

Большевизм постепенно завоевывал позиции среди крестьянства, которое не хотело ждать, пока закон о земле будет принят Учредительным собранием. Они начинали захватывать земли своих соседей. Я посылал членов Комитета расследовать эти случаи и пытаться убедить крестьян быть терпеливыми, но это не имело успеха. У меня возникли трудности и в моем поместье. Были совершенно открыто сделаны порубки в парке и скошена трава на лугах, но это не казалось существенным, пока отношения с большинством соседей продолжали оставаться хорошими. Нашлось всего несколько таких, которые подбивали остальных занять мои земли и дом и арестовать меня. Их пропаганда не была успешной, и, когда я в августе вышел из Комитета, я мог, не опасаясь ничего, жить в Петровском.

Я оставил Комитет, потому что правительство Керенского стало определенно социалистическим и совершенно беспомощным. Оно действовало под влиянием и контролем Петроградского Совета рабочих и солдат, издавало глупые, невыполнимые декреты, ничего не делало, чтобы пресечь большевистскую пропаганду в деревне и на фронте, и, наконец, отвергло единственный путь, который мог спасти Россию, – диктатуру, возглавляемую популярным героем – генералом Корниловым. В моем уезде, как и везде, радикальные социалистические и анархистские элементы взяли верх в административных органах и ускорили конец – триумфальное вторжение большевизма и анархию. Наиболее никчемные жители деревни – дезертиры, хулиганы, неграмотные, бездельники и мальчишки – подняли головы и взяли власть в комитетах. Наиболее благоразумные не ходили на общинные выборы. Никогда я не видел такой бесстыдной пародии на выборы, как в Учредительное собрание в октябре, когда небольшая кучка рабочих-большевиков, разделенных на вооруженные отряды, принуждала по всем уездам неграмотных крестьян отдавать свои голоса за большевистских кандидатов.

Какое грустное это было время, октябрь 1917 года! И как будто нарочно, осень была красива как никогда, золотая осень, вдохновлявшая наших величайших поэтов и художников. От этого было труднее оставить дом, но я должен был уходить. Мои друзья, местные крестьяне, часто навещали меня и предупреждали, что радикальные элементы собираются схватить меня. Такое же предупреждение исходило и из уездного города, поэтому я решил уехать в Москву.

Было неясно, что делать со всеми художественными сокровищами, старинными книгами и рукописями, находившимися в доме, собранными еще Шуваловым. Его племянник, мой прадед, унаследовал коллекцию и пополнил ее. Я знал, что коллекция погибнет, а возможно, погибнет и дом. В некоторых уездах крестьяне поджигали дома со всем, что там было, как будто для того, чтобы быть уверенными, что помещик не вернется. Иногда они делили между собой мебель и разрезали на куски большие картины и ковры, чтобы каждый имел свою долю.

Я вспоминаю, как один большевик сказал мне, что все дома, построенные до 1861 года, и вся мебель, купленная до этой даты, должны быть отданы людям, потому что это было накоплено за счет крепостных, работа которых не оплачивалась. Это был аргумент, заставивший меня улыбнуться, но ввиду последующих событий мне приходилось принимать его во внимание. Мысль о старых Пальма Веккио, Каналетто, Виже-Лебрен и других картинах, разделенных на куски, чтобы украшать стены крестьянских изб, была ужасна! Поэтому я решил упаковать наиболее ценные вещи и послать их в дом моего отца в Москве, где их можно было спрятать в подвале. Вслед за тем, как уехали некоторые из моих преданных друзей-крестьян и персонал моего госпиталя, принадлежащего теперь земству, покинул Петровское и я с моей семьей. Когда я кинул последний взгляд на дорогой старый дом, где столько поколений Голицыных жили так счастливо, у меня было печальное предчувствие, что я уезжаю на долгое время, если не навсегда.

Седьмое ноября – день начала большевистской революции, день, когда я начал свои странствия по стране, которые привели меня в тюрьму.

Мы приехали в Москву, как раз когда начались бои на улицах. Слышались выстрелы красных, постепенно окружавших Москву, которую защищали несколько сотен офицеров и мальчиков из военной школы (кадетов). Защитники располагались в Кремле и окружающих центральных частях города. Дом моего тестя, где мы остановились, был расположен в центре, рядом с военной школой (кадетским корпусом), и вначале мы думали, что так безопаснее. Но когда бои достигли центра, это место стало целью большевистских атак. Поход в ближайшую лавку или аптеку превратился в опасное приключение, потому что снаряды разрывались в воздухе и пули свистели, пролетая по улицам. Ночью грохотанье пушек и стрекот пулеметов будили и пугали детей и взрослых. Красное небо, освещенное горящими домами, усиливало страх.

Не было воды, отопления и электричества. Дом освещался несколькими свечами. Добывать провизию было трудно. Вначале с некоторыми предосторожностями можно было выйти на улицу, но позже это стало невозможным. Мы были отрезаны от друзей и всего мира опасностью на улицах и оборванными телефонными проводами.

В это время я должен был навещать маленькую дочь сестры, заболевшую скарлатиной. Они жили на расстоянии версты, и мне приходилось пробираться вдоль домов под защитой их стен. Наиболее рискованно было пересекать улицы, что приходилась делать с максимально возможной скоростью. Нельзя было предугадать направление огня. Несколько дней спустя мне пришлось отказаться от этих вылазок, так как бои шли на улицах, которые я должен был пересекать. Так продолжалось четыре дня. Когда я проснулся на пятое утро, меня поразила тишина в городе. Я понял, что между воюющими сторонами заключено соглашение. Мы с женой вышли из дома с едой и лекарствами для больного ребенка. Печальная картина! Разрушенные и сожженные дома, разбитые окна, везде следы пуль, закрытые магазины, бледные и обеспокоенные люди, вылезающие из подвалов. Мертвая тишина во всем городе не успокаивала, это была кладбищенская тишина.

Моя маленькая пациентка умерла накануне ночью, задохнувшись от абсцесса на гландах. Бедная невинная жертва революции, которая, возможно, была бы спасена, приди медицинская помощь всего на день раньше.

Какое напряженное, тяжелое это было время! Большевики грубыми, беззастенчивыми методами захватывали управление, банки и всю торговлю. Продовольствие исчезало с рынков, дома и земли по декрету отбирались у их владельцев, вскрывались сейфы, и ценности забирались комиссарами, банковские счета и депозиты находились под контролем с приказом не выдавать никому более ста рублей в неделю и т. д. Было невозможно далее оставаться в этом аду.

Начались аресты среди «буржуазии». Люди тысячами спешили покинуть город, большинство ехало на юг в надежде, что казаки Дона и Кавказа не будут затронуты большевизмом. Все пытались купить билеты, продавая за бесценок мебель, пытались с помощью различных уловок забрать свои деньги из банка. Поезда, набитые до предела, везли тысячи людей на юг, уезжали бывшие состоятельные люди, аристократы, лидеры антибольшевистских и прогрессивных партий, офицеры, студенты – все те, кто не мог или не хотел оставаться с новыми правителями. Эта эмиграция продолжалась месяца два и составила ядро Корниловской и Деникинской армии и правительства.

Некоторые из моих друзей и я стали думать об отъезде в Сибирь. У нас была информация от людей, недавно прибывших оттуда, что большевики никогда не возьмут власть в тех краях и что жизнь там легкая и дешевая.

Поэтому кн. Львов, мой кузен Николай Лопухин и я наняли спальный вагон Северной железной дороги и уехали из Москвы в начале декабря 1917 года.

Путешествие длилось пять дней и прошло без осложнений, если не считать того, что на каждой станции вагон осаждали толпы солдат, дезертировавших с фронта. Нам приходилось запирать двери и задергивать занавески. Две мои кузины, одетые в свою форму сестер милосердия, и два проводника стояли в дверях и объясняли возбужденной толпе, что вагон занят инфицированными больными и сумасшедшими с фронта. Это всегда помогало, и, к великому счастью, никто не выразил желания это проверить.

В конце концов, мы остановились в Тюмени – первом сибирском городе по этой дороге. Тюмень была вполне сносным городом с населением примерно 60 тысяч жителей, главным образом купцов, торговавших с Центральной Россией, экспортируя товары, которыми так богата эта часть Сибири, – меха, лес и рыбу. Каким необычным теперь казалось пойти на рынок и покупать по сравнительно низким ценам любые продукты без всякой специальной продуктовой карточки. Городом и уездом правил недавно сформированный Совет, состоявший в основном из интеллигенции. Робкие и нерешительные, они не пытались вводить новые большевистские методы из боязни противодействия большинства населения. Жизнь была спокойной и мирной после напряженных дней в Москве.

К несчастью, это положение вещей не продолжалось долго. Около конца января 1918 года в город вошел отряд Красной армии. Его появление сопровождалось арестами членов оппозиции в Совете. Были проведены новые выборы под контролем вооруженных солдат, после чего преимущественное большинство в Совете заняли большевики. Декретами предписывалась немедленная выплата контрибуции в несколько миллионов рублей, дома конфисковывались в пользу новых правителей и их чиновников, товары и продукты, привозимые из деревни, реквизировались на рынках, сбережения в банках контролировались и ограничивались, из домашних сейфов конфисковывались золотые монеты и драгоценности, свободная пресса и митинги запрещались и т. д. Короче, все то, что было сделано в Москве, было сделано и в Тюмени, только в более грубой и дикой форме.

Мы жили более или менее в безопасности: кн. Львову пришлось жить под чужим именем, а я убрал титул из всех своих документов и был известен в городе как доктор Голицын из Москвы. Чистая случайность – арест молодого офицера с письмом от кн. Львова в кармане – помогла установить наши личности, и последовал арест.

Вновь и вновь я перебирал все обстоятельства, приведшие меня в одиночную камеру, а из нее, возможно, и к смерти. Я временами хотел, если смерть неизбежна, пусть придет скорее. Жизнь без свободы была невыносима. Не только в тюрьме, но и по всей России, ставшей одной большой тюрьмой, где свобода слова, веры и действия была под запретом, где бесчестные люди, стоящие во главе государства, играли на самых низких инстинктах необразованных масс, люди, предавшие свою страну и своих союзников и подписавшие позорную Брест-Литовскую сделку, люди, для которых все самое святое в жизни – честь, патриотизм и религия – не существовало, жизнь в таких условиях была бы невыносима. Вера в Бога и надежда, что это положение вещей не может длиться долго и начнется всеобщее восстание против тирании, как это уже началось на юге, поддерживали меня в этом горестном состоянии духа.

Городская тюрьма

Прошли три недели без всякого изменения в моей судьбе. Дни казались такими долгими и монотонными, что визит тюремного врача или инспектора, новая книга, присланная женой, или появление узника в одной из соседних камер (об этом обычно сообщал мой надзиратель) казались важными событиями. В течение этого времени у меня было только два свидания с женой, и я с большим нетерпением ожидал следующего.

Однажды во второй половине дня, возвратясь с прогулки, я увидал, что дверь камеры кн. Львова и моего кузена была открыта. Их камера была в конце того же коридора, что и моя, что позволяло им постучать в мою дверь и выкрикнуть приветствия по пути на прогулку. Когда я спросил надзирателя, что значит открытая дверь, он ответил, что оба они сейчас в конторе на допросе.

Час или два спустя дверь моей камеры широко распахнулась надзирателем, и с сумкой в руке быстро вошел мой кузен, за ним кн. Львов. Моему одиночеству пришел конец. Следствие кончилось, и нам разрешили быть вместе. Какая это была перемена в моей жизни! Одиночество имеет свои преимущества, но если оно длится слишком долго, то угнетающе действует на нервы и ум, заставляет думать слишком много и предаваться фантазиям. Больше не будет бесконечных однообразных дней, бессонных ночей и одиноких прогулок в обнесенном стенами дворе.

В тот день мы проговорили до поздней ночи обо всем, что пережили после ареста, о вопросах, которые нам задавали во время следствия, о нашей предполагаемой вине и придумывали планы на будущее. Это было такое облегчение и поддержка – быть снова с друзьями! Они были так не похожи друг на друга, но такие милые: мой кузен, веселый и порывистый, и старый князь, обаятельный, привлекающий своим спокойствием и самообладанием. Дни проходили в дискуссиях о нашем деле и воспоминаниях о прошлом. Львов часто вспоминал о своей работе председателя Союза земств и премьер-министра. К тому же много времени занимало приготовление пищи, которую присылала моя жена или сестра кузена. Мы просили присылать продукты сырыми и приготовляли их сами на керосиновой лампе, сняв ее с крюка на стене. Мы получили разрешение на более долгие прогулки, а так как наступала весна, то очень радовались им, даже в таком мрачном месте.

Часть дня была занята чтением и писанием писем, которые приходилось посылать официально через комиссара тюрьмы. Время проходило гораздо быстрее, и, если бы не неопределенность будущего и не беспокойство за семьи, я бы сказал, что это было довольно приятное время.

По воскресеньям нам разрешалось ходить в церковь, которая была в том же здании. Большевики еще не упразднили все церкви и часовни в тюрьмах, больницах и школах, как это было сделано двумя годами позже. Нас отводили в церковь под эскортом двух надзирателей, и мы должны были стоять отдельно от других заключенных. Большинство из них были молодые люди – офицеры и студенты, некоторые были старше – достойно выглядевшие люди с длинными бородами и хорошо одетые, вероятно, принадлежавшие к «буржуазии» или чиновничеству. Как много из них погибло несколькими месяцами позже!

Это была впечатляющая картина – все эти люди, молящиеся с горячей верой и с глазами, полными слез. Заключение и потерю свободы всегда трудно переносить, но насколько это труднее для пожилых и более культурных людей, чья единственная вина – принадлежность к определенному классу или выполнение своих обязанностей в качестве государственных служащих своей страны.

Я помню свой разговор на эту тему с матросом из отряда Красной армии, который сказал мне: «Мы достаточно страдали при царе в ссылках и тюрьмах как политические заключенные. Теперь ваша очередь». Я сказал ему, что это нельзя сравнивать. Политические конспираторы в большинстве своем были молодыми людьми, они знали, что они делают, как они рискуют, и были готовы пострадать за свои идеалы. Это было отчасти справедливо и для уголовников: большинству из них было нечего терять. Что же до нас, то мы ничего не замышляли (по крайней мере, тогда) и мирно жили со своими семьями. Мы были лишены свободы и наших очагов только потому, что мы принадлежали к «буржуазии». Таково было обвинение, предъявляемое большинству из нас в тюрьме. Гражданская война еще не началась, и нас нельзя было рассматривать как пленных, мы были только потенциальными врагами. Именно эта неумная и жестокая политика большевиков способствовала началу Гражданской войны и успеху их противников.

Несколько дней спустя после нашего воссоединения нас посетил адвокат, присланный нашими друзьями в Москве. Это был социалист, симпатизирующий коммунистической партии, и тем не менее ему не разрешили говорить с нами наедине, разговор должен был происходить в присутствии комиссаров. Нам следовало быть осторожными, консультируясь с ним, но, поскольку нам нечего было особенно скрывать, мы говорили ему практически то же, что и на следствии. Позже мы слышали, что он еще несколько дней оставался в городе, стараясь убедить власти, что нас следует выпустить, а потом возвратился в Москву, чтобы ходатайствовать по нашему делу в Центральном Совете. Возможно, благодаря его вмешательству дело имело счастливый конец. Однажды утром камеру открыли, и в нее вошли три милиционера (агенты ЧК), вооруженные револьверами. Они приказали нам собрать вещи и приготовиться к переезду в другую тюрьму. Их сопровождал старый инспектор, выглядевший смущенным и грустным. Слова моего надзирателя: «Они приходят, велят собрать вещи, чтобы перевести вас в другое место, а потом расстреливают» – пришли мне на ум. Единственно, что утешало – дневное время, надзиратель говорил, что расстрелы чаще происходят ночью. Но могут быть исключения! Я не сказал о своих подозрениях моим товарищам, возможно, что они думали о том же.

Мы были выведены из тюрьмы и посажены в разные экипажи, каждый с одним часовым. Было ясное солнечное утро. Потоки талой воды бежали вдоль улиц, заполненных людьми, радующимися первым теплым весенним дням. Меня везла маленькая старая лошадка, двигавшаяся медленно, так что я несколько отстал от своих друзей. Совершенно случайно недалеко от тюрьмы я увидел мою кузину Евгению, которая пришла с ежедневной передачей. Моя жена несколько дней назад поехала в Тюмень навестить детей, и ее функции по снабжению нас едой и книгами и по переговорам с комиссарами в ее отсутствие взяла на себя моя кузина – сестра Лопухина.

Я крикнул, чтобы она следовала за нами, что вызвало чрезвычайно грубую ремарку моего стражника. Евгения наняла другого извозчика и поехала за нами на некотором расстоянии. Это была удачная встреча, так как, если нас переведут в другую тюрьму или на станцию, чтобы перевезти куда-то, она будет знать, где мы. Но если нас ждет судьба, которой я опасался… бедная девочка, ее ждет ужасное испытание. Мы ехали молча. Я приготовился к смерти и думал о своей семье. Когда мы проезжали мимо церкви, я снял шляпу и осенил себя крестным знамением. Часовой посмотрел на меня с презрением и нарушил молчание:

– Как вы можете, образованный человек, верить в такие детские сказки?

– Но я полагаю, что именно потому, что я образованный человек, я верю в Бога, – ответил я.

После часа езды через город мы остановились у двухэтажного кирпичного дома с решетками на окнах.

С чувством огромного облегчения я прочел надпись на двери «Городская тюрьма». Это была пристройка к другой тюрьме, специально предназначенной большевиками для более важных заключенных. Первая была полна, и в ней не было достаточного количества одиночных камер.

Тюрьма была расположена у подножия небольшого холма, окруженного садами. Воздух был чистым, но больше всего нас обрадовало то, что наша камера, хоть и гораздо меньше, чем прежняя, была на втором этаже, с двумя большими окнами по фасаду. Она была полна солнца и с видом на часть города и покрытые лесом Уральские горы. После двух месяцев заключения в большой мрачной камере с окнами, упирающимися в стену, без единого луча солнца, эта маленькая комната с четырьмя низкими кроватями, столом и двумя деревянными стульями казалась нам такой светлой и уютной. Эта тюрьма, в отличие от других, совсем не была переполнена. Около 15 человек, заключенных в маленькие камеры, встречались на часовых прогулках во дворе.

Мы постарались устроиться в нашей камере поудобнее, насколько это было возможно, проводили время в разговорах, чтении, стряпне на керосиновой лампе и содержании комнаты в порядке. Позже, когда весна вступила в свои права, нам разрешили бывать на воздухе дольше и даже вместе с другими заключенными работать в маленьком огороде, сажая овощи и думая о грустной возможности собирать и есть наш урожай осенью. Наверное, это редчайший случай, когда человек, сажая, молил Бога о том, чтобы не ему воспользоваться урожаем.

Жизнь в тюрьме была вполне сносной, если бы не неопределенность нашей судьбы и не присутствие стражи. В предыдущей тюрьме мы были под охраной людей, воспитанных старым режимом и более или менее симпатизировавших нам. Здесь все были новыми. Инспектор – простой рабочий, коммунист и человек грубый – сделал вначале нашу жизнь трудной, но после долгих разговоров, в основном с кн. Львовым, частично попал под его влияние и под конец нашего пребывания изменил свое отношение к нам и сделал некоторые уступки, дав нам больше свободы, разрешил ходить по тюрьме и дольше оставаться во дворе. Мы охранялись солдатами, менявшимися здесь очень часто, они были очень юными и крикливыми мальчишками. Весь день они шумели в коридоре и пели богохульные или революционные песни.

Заключенными были офицеры и студенты, священник, несколько должностных лиц старого режима, даже один политический эмигрант из Америки. Этот человек был осужден раньше на 10 лет, из ссылки в Сибири бежал в Канаду, во время революции вернулся обратно, чтобы работать с большевиками. Он занял высокий пост, но вскоре разочаровался в новом режиме, был арестован и посажен в тюрьму как контрреволюционер.

Однажды ночью мы услышали шум внизу, нам сказали, что привезли важных заключенных. На следующее утро меня как врача попросили навестить пациента в одной из соседних камер. Там я увидел высокого полного человека с длинными седыми волосами, облаченного в монашескую рясу и дрожащего от лихорадки, у него был сильный бронхит, и я прописал лекарство. Это был архиепископ Гермоген из Тобольска, арестованный несколько дней назад и доставленный в нашу тюрьму в ужасных условиях, в отвратительную погоду.

Архиепископ Гермоген был хорошо известной фигурой в России, но я не встречал его раньше и был рад помочь ему в этой печальной ситуации. Он играл крупную роль в 1905 году как лидер контрреволюционного антисемитского движения в приволжских уездах, где он был епископом. Его имя было одиозным у социалистов и евреев, которых он неустанно обличал в своих пламенных речах. Позже с такой же энергией он начал бороться против Распутина и из обвинителя превратился в обвиняемого. Под нажимом Распутина его послали в один из монастырей в Польше, что принесло ему популярность даже в прогрессивных кругах. В 1917 году, в начале революции, он был назначен архиепископом Тобольска, города, где несколькими месяцами позже были казнены государь и его семья[90]. Будучи страстным патриотом и забыв все то зло, которое принесла ему борьба с Распутиным, Гермоген делал все, что могло помочь несчастному монарху. Это было просто чудо, что он так долго оставался на своем месте при большевиках.

Его защищала популярность. У меня была возможность навестить его несколько раз в качестве врача и хорошо познакомиться с этим интересным человеком. Он был взят из нашей тюрьмы под предлогом возвращения в Тобольск, но на борту парохода был замучен и выброшен в реку.

Во время наших вечерних прогулок мы встретились с новым узником. Высокий господин в военной форме с характерной внешностью стоял, прислонившись к стене, в позе, выражавшей глубокую скорбь и отчаяние. Когда мы приблизились, то узнали в нем маршала Императорского двора генерал-адъютанта Императора кн. Василия Долгорукова, одного из виднейших представителей петербургского высшего света, человека, который добровольно последовал за своим государем в ссылку и тюрьму, а позднее принял и смерть. Мы узнали от него, что государь и часть его семьи были привезены в Екатеринбург и содержатся под арестом где-то в городе. Кн. Долгоруков был очень обеспокоен их судьбой, и мы, как могли, утешали его.

Какое странное совпадение, что здесь, в этом отдаленном провинциальном городе, находились в заключении одновременно последний самодержец России и кн. Львов, бывший в качестве Председателя Временного правительства его преемником в управлении Россией. В маленькой тюрьме были собраны люди, принадлежавшие к таким различным партиям: кн. Львов – лидер прогрессистов, архиепископ Гермоген – человек, вдохновлявший банды контрреволюционной «Черной сотни», кн. Долгоруков – ультраконсервативный и до конца преданный самодержавию и господин N – политический эмигрант, пробольшевистски настроенный социалист, который теперь так же, как и мы, всей душой ненавидел новый режим.

Приближалась Пасха, наиболее чтимый праздник в России, когда церкви переполнены радостными людьми, одетыми в нарядные, лучшие платья, приветствующими друг друга фразой: «Христос воскрес!» Семьи и друзья встречаются после полночной службы дома за праздничным ужином с вкусным пасхальным угощением, и на следующий день вся деловая жизнь останавливается, улицы полны людьми, наслаждающимися теплой весенней погодой после бесконечной зимы и радостно приветствующими друг друга той же фразой: «Христос воскрес!» Дети играют на лужайках в особую игру с выкрашенными в красный цвет яйцами, церковные колокола радостно звонят целый день, и цветы, живые и искусственные, везде в домах, церквах, лавках и даже на одежде людей.

Грустно в такое время быть в тюрьме. Наши друзья прислали нам специальные пасхальные блюда, куличи, ветчину и крашеные яйца. Инспектор принес все это нам, но, к нашему величайшему неудовольствию, вонзил свой грязный нож в прекрасный кулич, чтобы быть уверенным, что в нем не спрятано письмо. Он думал, что наши друзья так наивны. У нас был гораздо более безопасный метод для переписки, чтобы узнавать новости о наших семьях, нашем деле, советах адвоката и обо всем том, о чем мы не хотели говорить в присутствии комиссара во время свиданий с моей женой или кузиной. Способ был следующий: нам разрешали передавать книги и возвращать их после того, как их проверяли, чтобы быть уверенными, что они не содержат писем. Если мы хотели сообщить что-нибудь, мы карандашом едва заметными точками подчеркивали нужные буквы алфавита, а на первой странице ставили номер той страницы, на которой находилось послание. Наши корреспонденты делали то же самое.

В пасхальную ночь, поскольку в тюрьме не было церкви, заключенным было разрешено остаться в верхнем холле, окна которого выходили на соседнюю церковь. Так что мы могли видеть крестный ход, слышать колокола и немного – пение. После мы пригласили старого одинокого архиепископа к нам в камеру, где на столе был приготовлен холодный ужин со всеми пасхальными блюдами. Перед ужином он прочитал нам молитвы пасхальной полночной (всенощной?) службы, и позже я мог шутить, что удостоился на Пасху епископальной службы специально для моих друзей, и мы старались быть веселыми, но мысль о наших семьях, одних, без нас в эту торжественную ночь, делала нас грустными. Моя семья все еще была разделена на три части: жена с младшей дочерью в том же городе, что и я, а остальные дети – в Тюмени.

Жена сделала мне на Пасху сюрприз, привела двенадцатилетнюю дочь Наташу. Первый раз увидев меня в тюрьме, она заплакала, и было непросто утешить, убедить ее, что тюрьма не такое уж скверное место. Несколько дней спустя я получил короткое испуганное письмо жены, в котором говорилось, что Наташа очень больна, доктор полагает, что это дифтерия, и что она пытается всеми возможными путями добиться, чтобы мне было разрешено навестить ребенка. Здесь я должен отдать должное комиссару: он дал это разрешение, и на следующий день, после бессонной ночи, полной страхов и дурных предчувствий, я был отвезен одним из надзирателей в больницу, где лежала дочь. Я хотел остаться наедине с женой и ребенком и предупредил надзирателя, что, так как дифтерия очень заразна и опасна, а у него есть дети, он не должен входить в палату. Таким образом я имел удовольствие остаться на некоторое время наедине с женой и дочерью и убедился, что случай у Наташи легкий и что ее правильно лечат.

Примерно в это же время – в конце апреля – началось заметное облегчение нашего режима, мы получили большую свободу передвижения внутри тюрьмы, и даже надзиратели стали менее грубыми. Я не знаю, чем это было вызвано, то ли большевики не могли найти доказательства против нас, то ли мы были обязаны этим влиянию людей в Москве, знавших кн. Львова, то ли действиям моей жены и наших здешних друзей, то ли чему-то другому. Благодаря влиянию кн. Львова и его способности очаровывать каждого, кто соприкасался с ним, страшный начальник тюрьмы стал вполне дружелюбным, позволял оставаться во дворе столько, сколько нам хотелось, оставлял наши камеры незапертыми и давал нам другие небольшие поблажки. Он был необразованным человеком, как и большинство большевистских чиновников, и у него не было опыта управления таким большим хозяйством, во главе которого он стоял. Он часто советовался с кн. Львовым по вопросам домоводства, и к концу нашего заключения кн. Львов стал de facto управителем и поваром тюрьмы с остальными заключенными в роли помощников.

Население тюрьмы постепенно росло. Среди вновь прибывших были двое личных слуг императорской семьи, один из них мальчик лет пятнадцати – товарищ игр наследника престола. Оба они позже были расстреляны, в тот же день, что и их несчастный господин. Некоторые из новичков оставались в тюрьме всего несколько дней, а затем исчезали. Были ли они освобождены или расстреляны, никто не знал. Более вероятным кажется последнее.

Однажды теплым летним днем, примерно в конце мая, я работал в тюремном дворе с другими заключенными. Вид окружающих холмов, покрытых лесами, со свежей зеленью, темно-голубое небо и жаркое солнце, поющие птицы и веселые голоса детей, играющих на улице за тюремными стенами, – все это делало невозможным оставаться в душной камере, и мы придумывали самые разнообразные предлоги, чтобы оставаться снаружи так долго, как только возможно. В такие дни особенно чувствуешь тяготы заключения и всей душой стремишься к свободе, любви и действию. Ко мне подошел надзиратель и пригласил в контору. По пути туда я пытался угадать, что бы это значило. Я не ждал жену, так как она только что уехала из города навестить детей в Тюмени, и, как она сказала позже, без малейшей надежды на мое скорое освобождение.

Комиссар юстиции, русский, который вел наше дело, встретил меня в конторе и пригласил сесть. Он начал меня допрашивать, задавая практически те же вопросы, что задавали нам раньше, и после часовой беседы дал мне с улыбкой подписать бумагу. В ней говорилось, что до суда мне разрешалось жить в Тюмени под надзором местного Совета, но без права выезда из города. Я сразу не понял, что говорится в бумаге, это было так неожиданно! Я подписал и потом спросил о моих двух друзьях и когда, по его мнению, начнется суд. На первый вопрос он не ответил, а относительно суда сказал, что он состоится не позже конца июня.

Я пошел в камеру, чтобы упаковать вещи. Мне не разрешили ни поговорить с моими друзьями, ни даже пожать им руки. Они были еще заключенными, я – свободным человеком. Укладываясь, я сумел написать им коротенькую записку и положить ее под книгу. Радость от освобождения была испорчена мыслями об остающихся друзьях, но я надеялся, что и они скоро последуют за мной.

Калитка тюрьмы была широко распахнута передо мной и захлопнулась с лязгом после того, как я миновал ее. Как по-другому звучало это для меня теперь! Я ехал той же дорогой, по которой проехал два месяца назад, убежденный, что она ведет меня к смерти. Я до конца еще не осознал того, что рядом со мной нет стражника, что я могу двигаться, куда захочу, и делать то, что желаю, и что меньше чем через 24 часа я буду с моими любимыми.

Поезд в Тюмень отправлялся ночью. Прежде чем он отъехал, у меня было время увидеть кузину Евгению и нашего адвоката. Он тоже был полон надежды, что мои друзья будут скоро освобождены на тех же условиях. От него я услышал интересные новости о мятеже чехословаков против большевиков в некоторых местах вдоль Сибирской железной дороги, о тревоге, возникшей среди большевистских правителей, и о расстрелах, которые могут последовать, если большевики будут эвакуировать город.

«Вы вовремя оказались вне тюрьмы, – сказал он, – и я надеюсь, и остальные тоже успеют, никто не может сказать, что случится в ближайшие дни».

Он полагал, что счастливым поворотом наше дело обязано неуверенности большевиков в завтрашнем дне. И что наиболее дальновидные из них полагают, что в случае изменений в правительстве кн. Львов, если он будет освобожден, несомненно, сыграет важную роль, и они рассчитывают на его благодарность. Возможно, что некоторое влияние на большевистских лидеров в Москве оказал и наш адвокат-социалист. Позже я подумал и о другой причине; комиссар юстиции, который оказался русским и, вероятно, хорошим человеком (какими являются большинство русских, даже если они большевики), ради наших семей спас нас от той судьбы, которая ждала нас, останься мы в тюрьме.

Комиссары, которые устроили страшную резню в Екатеринбурге в июне и июле, все были иностранного происхождения – в основном латыши и евреи. Весной 1918 года большевики были более умеренны и не истребляли «буржуазию», как они делали это несколькими месяцами позже, когда разразилась Гражданская война и угрожала их существованию и когда вслед за покушениями на некоторых из их лидеров происходило уничтожение тысяч ни в чем не повинных людей. Останься мы в тюрьме еще на месяц, мы были бы убиты, как и большинство наших сотоварищей.

Поздно ночью я отправился на железнодорожную станцию, ту самую, где несколькими месяцами раньше я провел несколько тревожных часов. Я постарался пройти к вагону незаметно, чтобы не быть узнанным железнодорожниками, стоявшими там, так как среди них могли быть люди, видевшие меня раньше и требовавшие нашего немедленного расстрела. Это была излишняя предосторожность, вряд ли кто-нибудь мог узнать меня с черной бородой, которую я отрастил во время заключения.

В то время еще не требовалось специального разрешения, чтобы получить железнодорожные билеты. Я получил один и вскоре сидел в плацкартном вагоне. Я почувствовал большое облегчение, когда поезд тронулся, весь день я не мог быть уверенным, что какой-нибудь другой комиссар, недовольный моим освобождением, не отдаст приказа о моем аресте. Есть русская пословица «Пуганая ворона куста боится», поэтому вид милиционера или большевистского чиновника заставлял меня чувствовать себя неуютно. Поезд тащился, останавливаясь на каждой станции, путешествие казалось бесконечным, тем более что я не мог заснуть. Я сидел на скамье и с интересом прислушивался к ведущимся шепотом разговорам соседей об антибольшевистском движении, начавшемся в ряде мест.

На следующий день, когда мы подъезжали к Тюмени, я с чувством тревоги услышал, что там было восстание и город находится на военном положении. Я не телеграфировал жене, так как мне хотелось появиться в городе неожиданно. Когда мы наконец приехали, оказалось, что на станции был патруль и документы пассажиров проверялись. К счастью, я встретил в поезде человека, знакомого с начальником станции, и вместо того, чтобы идти через главный выход, где стоял патруль, он провел меня через контору на улицу. Я ехал домой, и этот короткий путь показался мне бесконечно длинным.

Я не буду описывать радость и счастье, которые мы испытывали при этом неожиданном воссоединении. Есть моменты в жизни, мгновенья величайшего счастья (и большого горя), которые не могут быть перенесены на бумагу, но остаются глубоко запечатленными в сердце на всю жизнь.

Побег

Какое это великолепное ощущение – после четырех месяцев заключения жить обычной человеческой жизнью: гулять, встречаться с друзьями, разговаривать, читать беспрепятственно, жить без надзирателей, следующих и следящих за тобой, комиссаров, слушающих твои разговоры и читающих твои письма, и никаких запертых дверей или окон с решетками. Как приятно просыпаться, и чувствовать мягкую теплую постель, и видеть знакомую обстановку удобной комнаты вместо голых серых стен, слышать радостные голоса детей вместо топота и криков стражи и знать, что можешь идти куда хочешь и делать что хочешь.

Эти чувства свободы и счастья так овладели мной, что в течение первых дней я не думал о трудности моего положения, но скоро пришлось. Тюменью правили большевики. Совет состоял из крайних радикалов и возглавлялся комиссаром наихудшего типа. Шли аресты, обыски и конфискации, многие известные горожане были в тюрьме или оставили город, прячась в окрестных деревнях. Вероятно, было указание из Екатеринбурга относительно меня, и я был под негласным наблюдением, но поскольку большевики были поглощены своими собственными делами, которые шли далеко не блестяще из-за участившихся вспышек восстаний в уездах южнее и восточнее Тюмени, они не много внимания уделяли мне. Я старался не привлекать внимания: не возобновил практику, я даже не жил дома, а нанимал комнату по соседству так, чтобы меня успели предупредить, если нагрянет милиция. В течение того короткого времени, что я оставался в Тюмени, по городу шли обыски, большевики искали оружие и запасы провизии. Поскольку наши правители не любили беспокоить себя ночью, обыски проходили днем, и мне было бы легко уйти бродить по улицам, если бы эта процедура началась в моем доме.

Другая опасность грозила мне из Екатеринбурга: приказ арестовать меня или доставить туда, поскольку суд мог начаться в любое время, и положить конец моей свободе. Мысль быть заключенным в тюрьму снова сводила меня с ума. Выходом был побег из Тюмени. Но что будет с моей семьей и друзьями, которые были все еще в тюрьме? Их положение ухудшится с моим побегом. Таковы были мои мысли после первых радостных дней свободы.

Около 10 дней спустя после моего возвращения я совершенно случайно был приглашен богатым татарским купцом к его больному брату в деревню. Татары составляют значительную часть населения района. Большинство из них были очень зажиточными и все настроены определенно антибольшевистски. Татары – потомки прежнего татарского или монгольского населения Западной Сибири, они большей частью занимаются торговлей мехами и кожей, это честные люди, на которых можно положиться.

Деревня, в которую меня везли, была расположена на тракте на Тобольск, в 25 верстах от Тюмени, и была населена только татарами. Мой хозяин предложил мне снять для моей семьи на лето дом в деревне. Это предложение подошло мне чрезвычайно. Оно разрешало одну из моих проблем: моя семья будет в безопасности жить в спокойной татарской деревушке, вдали ото всех большевистских беспорядков, и это давало мне большую свободу для действий. Итак, я выбрал два больших и удобных дома для моей семьи и моего кузена.

Несколько дней спустя, проснувшись утром, я получил приятный, хотя и не совсем неожиданный сюрприз: возвратились оба моих друга на тех же условиях, что и я.

Ничто больше не удерживало нас в городе, где правящая партия становилась с каждым днем все более нервной и агрессивной, поскольку вести о чехословацком мятеже достигли города. Шепотом передавались подробности падения Омска, где было сформировано новое правительство Сибири. Люди тайно ликовали, поздравляя друг друга с радостными новостями. Большевики стали отправлять на запад награбленное у населения добро, аресты распространились шире. Было бы глупо оставаться хоть днем дольше. Наутро после приезда Львова мы покинули город пешком разными дорогами, с единственной телегой, груженной нашим багажом. Наши друзья, оставшиеся в городе и получавшие сведения о деятельности местных властей, обещали держать нас в курсе дел, происходящих в городе.

Какими приятными были эти светлые солнечные дни, мирно проведенные в татарской деревне среди этих честных людей на прекрасных берегах реки Туры. Но мир и счастье не длятся долго, наше продолжалось всего четыре дня.

На пятый день нашего пребывания там друзья прислали мальчика, сообщившего, что нас разыскивают в городе. Так как стало ясно, что мы скрылись, поиски в близлежащих деревнях были неизбежны. Поэтому нам посоветовали скрыться в какой-нибудь отдаленной деревне или даже в лесах. Новости с востока были хорошими: чехословаки и вновь созданная Сибирская армия одерживали победы, и Ишим, город в 200 верстах от Тюмени, был уже в их руках. Все надеялись, что через неделю-две антибольшевистские силы дойдут и до нас, так что нам не придется долго скрываться.

После небольшого обсуждения мы трое (три мушкетера, как называл нас кузен) оставили свои семьи, правда, с некоторыми колебаниями, но с уверенностью, что наше отсутствие продлится самое большее несколько дней. Даже если бы местонахождение наших семей было открыто, большевики не причинили бы никакого вреда детям и женщинам. Кроме того, мы доверяли нашим друзьям-татарам, которые обещали позаботиться об их безопасности.

Мы прошли без багажа 10 верст до следующей деревни. У нас не было определенного плана, мы только решили держать путь на восток, навстречу наступающей Сибирской армии. Проведя ночь в деревне, мы наняли телегу с лошадью, которая медленно везла нас вдоль реки в направлении Тобольска. На следующий день мы доехали до села Покровского, известного как родина Распутина. Нам повезло, что мы не оказались там раньше. Прошлой ночью деревню прочесывал отряд красных, приплывший на моторной лодке из Тюмени. Искали нас и других «буржуев», бежавших из города. Для нас было разумнее оставить дорогу вдоль реки к Тобольску и направиться восточнее, через менее населенные места в глубине района. Мы пересекли широкий быстрый Тобол и въехали в другую татарскую деревню, где встретили наших друзей из Тюмени, господина К. с женой и братом. Господин К., один из наиболее известных и богатых жителей этой части Сибири, был владельцем больших мукомольных заводов, импортером китайского чая и депутатом Думы от кадетской партии. Он и его семья были наиболее культурными людьми в Тюмени, и мы ценили дружеские отношения с ними во время нашего пребывания в этом городе. Лишенный теперь своего состояния, он, так же как и мы, разыскивался большевиками.

Г-н К. настаивал на том, чтобы немедленно покинуть эту часть Сибири, так как в любой момент мы могли наткнуться на небольшой отряд красных. Он намеревался пройти к Ишиму не прямым путем, а сделав большую петлю к северу, чтобы избежать линии фронта. Это могло удлинить путешествие до 500 верст вместо трех сотен. План был принят нами не без колебаний, так как он уводил нас очень далеко от семей, но выбора не было. В тот же день мы наняли три тройки и начали наше длинное путешествие. Путешествие по Сибири с ее немощеными дорогами, пересекающими леса и болота, даже и на телегах, специально для этого приспособленных, не легкое дело. Представь большую корзину, устланную сеном и водруженную на две жерди, соединенные с осями, эти упругие жерди заменяют рессоры и действительно смягчают (правда, в очень малой степени) неровности дороги. Кучер сидит в передней части корзины и правит тремя лошадьми, которые движутся, если дороги хорошие, со скоростью от 13 до 16 верст в час. По хорошей гладкой дороге ехать так – большое удовольствие, удобно лежишь на сене, наслаждаясь теплой погодой, красивыми видами, скоростью, с которой передвигаются лошади, и позвякиванием маленького колокольчика, привязанного под дугой. Но если дорога, как это часто бывает, скверная и неровная, то такое мучение чувствовать спиной и ногами малейшую рытвину. Тебя стукает и подкидывает во всех направлениях и приходится придерживаться руками, чтобы смягчать удары.

Мы ехали по степям, покрытым красивыми дикими лилиями и ирисами, по лесным дорогам, на которых перекрещивались корни деревьев, делая их невыносимыми, и по болотам, где дороги были вымощены положенными крест-накрест бревнами и ветками, чтобы путники не погрузились в грязь. Такие места нам приходилось проезжать медленно, чтобы не сломать повозки, а также и спины, хотя последнее соображение не много значило для наших возниц. Другой неприятностью, от которой мы сильно страдали при этой медленной езде по болотам, были комары. Никогда в моей жизни не видел я такого количества этих ужасных созданий! Они покрывали спины наших бедных лошадей, образуя такой плотный рыжеватый слой, что шкура не была видна. Они кружились над нашими головами, проникая в нос и рот и кусая все участки тела, не прикрытые одеждой. Несмотря на жару, мы были вынуждены закутать шеи полотенцами и держать руки в карманах или размахивать ветками над головой, чтобы отгонять их.

После дневного перехода в восемьдесят или девяносто верст с одной остановкой на обед вечером мы подъехали к деревне и выбрали для остановки дом, выглядевший наиболее зажиточным, сменили лошадей и переночевали. Так как у нас был выбор места для ночевки, то мы обычно выбирали деревню татарскую или со старыми поселенцами, и те, и другие были антибольшевистски настроены, и на них можно было положиться. Что касается новых поселенцев, то земли у них было меньше и жили они в худших условиях, больше склонялись к большевизму и могли доставить нам трудности.

В этой части Сибири большинство было старыми поселенцами, и жили они очень зажиточно. Мы всегда могли достать молоко, яйца и хлеб, иногда мясо и также свободную комнату для ночевки. В комнату вносились охапки сена, расстилались на полу и покрывались простынями. Это были наши постели, и они были бы очень удобными, особенно после долгого и изнурительного путешествия, если бы не жара и комары, а иногда и другие насекомые, очень мешавшие нашему отдыху. Утром, пока воздух был прохладным, мы отправлялись в путь, так чтобы провести самое жаркое время дня в другой деревне, расположенной в сорока-пятидесяти верстах.

Однажды в маленькой деревушке на тракте между Ишимом и Тобольском после обеда и отдыха для людей и лошадей к нам подошел старый крестьянин и спросил, куда мы направляемся. Мы сказали, что в сторону Ишима.

– Будьте осторожны, если не хотите, чтобы вас поймали большевики.

– Какие большевики? Что ты хочешь сказать?

– Мы только что получили приказ, принесенный из соседней деревни, приготовить восемьдесят телег для отряда красных, направляющихся этой дорогой от Ишима. Люди говорят, что их там разбили, и теперь часть из них направляется в Тобольск. Если вы поедете этой дорогой, вы точно встретите их через час или два.

Мы поблагодарили старика и решили спрятаться в лесу, пока отряд не пройдет.

Из нашего укрытия мы могли видеть часть дороги и с нетерпением ждали, чтобы красные проехали, тогда мы смогли бы двигаться дальше. Часы проходили, начался дождь, а нам приходилось тихо сидеть под деревом. Мириады комаров атаковали нас, а мы не могли отделаться от них. Нельзя было и думать разжечь костер, чтобы не привлечь к себе внимание. Темнело, и наши возницы потеряли терпение. Мы решили поехать, думая, что старик дал нам неправильную информацию. Даже если мы встретим отряд, тишина ночи поможет нам услышать их приближение заранее, и темнота спрячет нас в лесу. Но как раз, когда мы выбрались на тракт, мы услышали шум телег, цоканье лошадиных копыт и лай собак в деревне. Мы едва успели повернуть наши тройки и спрятать их ярдах в пятидесяти от дороги, как появились телеги отряда. Сами мы спрятались в кустах у дороги и наблюдали за ними, медленно едущими одна за другой с молчаливыми, угрюмыми людьми, сидевшими по два, по три в каждой телеге с винтовками в руках. Когда все восемьдесят телег проехали и вдали затих шум, поднимаемый ими, и улеглась пыль, мы вышли из своего укрытия и с чувством большого облегчения двинулись в направлении, противоположном тому, куда направлялись красные. Что бы ожидало нас, не предупреди нас старик вовремя? В любом случае встреча с побежденным жестоким врагом привела бы к тому, что у нас отняли бы все наши деньги и пожитки, если не жизнь.

Остаток путешествия прошел без приключений. На шестой день мы оказались на плодородных, засеянных пшеницей землях, окружавших Ишим. В Ишим мы въехали тем же вечером. Это было первое место, которое мы видели освобожденным от ига большевиков. Как приятно было видеть солдат и офицеров Словацкой армии с красными и белыми полосками на фуражках и добровольцев недавно сформированной Сибирской армии с зелеными и белыми знаками отличия! Казалось таким необычным после девяти месяцев жизни при большевиках читать плакаты на стенах, призывающие каждого присоединиться к антибольшевистскому движению или принять участие в земских и муниципальных выборах. Какая разница в том, что мы видели на улицах здесь и к чему привыкли в Тюмени! Это напомнило мне о чувстве свободы, испытанном мной в первые дни освобождения из тюрьмы. Мне казалось, что это чувство пробуждения от кошмара испытывалось всеми.

В тот же вечер мы сели в поезд и после ночи отдыха в спальном вагоне прибыли в Омск. Мы остановились в доме г-на К., во дворе его огромного мукомольного завода. Хотя Омск на четыре сотни верст к востоку от Ишима и, значит, дальше от Тюмени, мы решили остаться здесь до падения Тюмени, что, как нам сказали, не ожидалось вскоре. В Омске была Ставка штаба Добровольческой армии и недавно созданное Сибирское правительство. Здесь мы могли располагать последними новостями.

Дни проходили в разговорах и обменах мнениями, в основном людьми, которых кн. Львов и Лопухин знали по работе в Союзе земств во время войны. Многие из них не приняли участия в образовании нового правительства. Я бы сказал, что впечатление новой администрации было не очень обнадеживающим, большинство членов нового правительства не были опытными в этой работе, а пользовались популярностью в Сибири за свою прежнюю деятельность в муниципалитетах и кооперативных организациях. Они принадлежали к слою интеллигенции, и большинство из них были временными социалистами (меньшевиками), настроенными, несомненно, антибольшевистски и движимыми тем же энтузиазмом, который охватил все население. На чисто добровольной основе была создана армия, и дух ее был очень высок в то время. Каждый день мы бывали в Ставке армии, чтобы получать новости с фронта, но обычно получали разочарование от медленного продвижения к Тюмени.

Наконец через несколько недель мы получили радостные новости, что Ялуторовск, маленький городок в 80 верстах от Тюмени, взят и падение Тюмени ожидается в ближайшие дни. В тот же день мы распрощались с гостеприимными К-ми, с которыми делили опасности и трудности путешествия к Омску. И наше неразлучное трио отправилось на поезде к Ялуторовску.

О, этот маленький, пыльный городишко, где мы десять дней жили в сенном сарае, предпочитая его жарким, душным комнатам! Я никогда не забуду его. Какие полные тревожного ожидания дни провели мы там, прислушиваясь к грохотанию пушек на линии фронта, получая иногда обнадеживающие, а иногда скверные новости и думая с беспокойством о наших семьях по другую сторону линии сражения, среди стрельбы и сумятицы Гражданской войны! К счастью, для меня нашлась работа в маленьком бедном городском госпитале, я помогал местным врачам оперировать раненых, прибывающих с фронта. К концу дня мы купались в холодном быстром Тоболе. Это единственное, что спасало нас от изнурительной дневной жары, и то на время.

Когда радостная весть о том, что красные разбиты и эвакуируют Тюмень, достигла нас, мы наняли лошадь с телегой и ехали всю ночь за Русско-чешским отрядом, состоявшим примерно из тысячи человек. Не доезжая нескольких верст до Тюмени, мы свернули с дороги, а на рассвете нашли наши семьи вполне благополучными в той же татарской деревне, где мы оставили их шесть недель тому назад.

После нашего отъезда у них тоже было очень тревожно, явившиеся большевики искали нас, дом был обыскан сверху донизу. Позже линия фронта проходила в версте от их домов, бой развернулся в конце деревни, и они не решались выходить из дома.

Худшее кончилось, мы были вместе. Большевики были отброшены, и началась новая стадия революции. Какие радостные чувства переполняли нас тогда! Город был декорирован флагами, люди радовались и поздравляли друг друга с концом большевистской тирании, улицы были запружены людьми, приветствовавшими победителей, все выглядело, как во время Пасхи. Больше всего были счастливы горожане, освобожденные Добровольческой армией из тюрьмы, где едва избежали смерти, так как был отдан приказ расстрелять всех «буржуев», находившихся в тюрьме, но он не был выполнен из-за быстрого продвижения армии и решительных действий местных добровольцев. Красные так торопились, что предпочли ретироваться, а не стрелять. Как мы позже узнали, екатеринбургским узникам так не повезло. Расстрелы там начались раньше, во время эвакуации города, и многие известные горожане (некоторых мы знали по тюрьме) погибли при наступлении Сибирской армии, которая должна была освободить их.

После первых дней ликования началась работа по организации управления городом и областью. Я не принимал участия в этом, будучи слишком занят своими профессиональными обязанностями. Я записался добровольцем и был назначен хирургом в военный госпиталь в Тюмени. Раненые прибывали с фронта в большом количестве, и у меня было много дела, помимо моей практики. Несколько недель спустя я с некоторыми другими врачами организовал курсы для сестер. Все это отнимало большую часть моего времени, и у меня не оставалось его для гражданской работы. Да она и не очень привлекала меня, так как я не был согласен с тем, как действовала новая администрация, состоявшая в основном из социалистов, которым не хватало сильной воли и решительности в действиях. Единственной причиной, почему мы поддерживали городские власти, были их антибольшевистские тенденции и решение бороться с большевиками до конца. В это время армия очень успешно пополнялась на добровольной основе, и только офицеры были обязаны вновь возвратиться на службу, в основном в качестве солдат, и были полки, целиком состоявшие из таких офицеров.

Новости с фронта были хорошими, армия подходила к Екатеринбургу, и он пал в первые дни августа. С наступлением армии и освобождением городов до нас доходили новые доказательства жестокости большевиков. В Тюмени во время эвакуации был убит ряд видных горожан. Ужаснее всего было убийство после долгих пыток двух мальчиков четырнадцати и пятнадцати лет, племянников нашего друга г-на К. Это была месть красных г-ну К. и его брату, наиболее видным горожанам. Позднее в реке недалеко от Тюмени были найдены изувеченные тела архиепископа Гермогена и некоторых других людей, принесенные течением. До нас дошли новости о массовой резне зажиточных горожан в Камышлове, городе на запад от Тюмени, а после падения Екатеринбурга – ужасные новости о расстреле всей императорской семьи. Это было очень жестоко. Так как тела их не были найдены, то люди не верили в это, и росли слухи, что Император и его семья живы и где-то спрятаны верными слугами.

Когда я жил в Тюмени, у меня была возможность встречаться с приближенными императорской семьи, бывшими с ними в Тобольске, но которым не было разрешено присоединиться к ним в Екатеринбурге. Одним из них был г-н Жилярд, швейцарский учитель наследника трона. (Он – автор хорошо известных мемуаров об императорской семье.) В ту зиму он давал моим дочерям уроки французского, и у меня была хорошая возможность познакомиться с этим обаятельным и интересным человеком. Другим учителем великого князя был англичанин Гиббс. Он раньше уехал из Тюмени в Омск, и позже я встречал его в Китае. Две дамы, приближенные Императрицы, благополучно жили в это время в Тюмени. У обеих была масса интересных фотографий и воспоминаний о несчастной семье, которая с таким достоинством и покорностью судьбе переносила лишения и моральные мученья своего плена.

Несколько позже я встретил Волкова, одного из придворных слуг, чей рассказ о том, как он избежал смерти, казался чудом. Из пермской тюрьмы, где он был в заключении, его вели вместе с другими арестованными на расстрел (среди заключенных были две фрейлины Императрицы). Волков побежал, когда началась экзекуция, и скрылся в близлежащем лесу. Пули счастливо миновали его, а преследователи не нашли Волкова, спрятавшегося в густых кустах. Шесть недель он странствовал по лесу, питаясь ягодами, пока не набрел на аванпост Сибирской армии.

Слабое, полусоциалистическое правительство Сибири не могло продержаться долго. Было совершенно очевидно, что в такое время в стране должно быть сильное правительство во главе с волевым и энергичным человеком. Таким человеком был адмирал Колчак, ставший популярным в России во время войны, когда он командовал Черноморским флотом. До этого он был известен как мужественный полярный исследователь. Его назначение диктатором было воспринято с энтузиазмом армией и большинством населения городов, за исключением рабочих. Крестьяне, как всегда, были индифферентными к переменам.

О нем и его правлении и причинах его неудачи много написано. Мне нет необходимости говорить об этом подробно. Коротко – это не он был причиной катастрофы, выбор Колчака в качестве диктатора был правильным, но обстоятельства были против него и его правления. Я бы сказал, что он появился на сцене слишком рано: большевизм с его насилием и тиранией не затронул еще в достаточной мере большинство населения, особенно крестьян Сибири и России, и поэтому антибольшевистские идеи еще не укрепились среди них. Для того, чтобы необразованные люди получили иммунитет к большевизму, они должны сначала пострадать от него. В эти первые несколько месяцев крестьяне еще не ощутили тирании большевизма, как это было в городах. У правительства еще не было достаточно времени, чтобы наложить руки на всю страну и выжать из нее все деньги, и продукты, и людей, которые ему нужны, как это было позже. Занятая подавлением и ограблением городов, правящая партия оставила пока деревню в покое. Крестьяне в это время не платили налогов, не было мобилизации, так что крестьяне даже временно выиграли при этой системе. Естественно, что ни Сибирское правительство, ни (позже) Колчак не могли продолжать этой политики и должны были создавать финансовую базу путем налогообложения. Позже, когда наступление армии расширило фронт и одних добровольцев стало недостаточно, Колчак издал указ о мобилизации. Эти две совершенно неизбежных меры принесли больше вреда, чем любая большевистская пропаганда среди невежественных людей, которые могли сравнивать только два периода – при большевиках, когда их оставили в покое, и настоящий режим, когда они должны были платить налоги и служить в войсках. Они были настолько невежественны и близоруки, что могли считать возможным длительное существование государства за счет конфискации имущества состоятельных горожан. Мятежи начались в сельских районах, и в то время, как в некоторых они были подавлены, в других продержались до конца правления Колчака и сыграли важную роль в ускорении его падения. Рабочие в городах тоже были недовольны, поскольку лишились некоторых привилегий в контроле за фабриками и были вынуждены снабжать армию и население товарами первой необходимости.

Кроме того, некоторые мелкие ошибки правительства и штаба армии усилили общее недовольство и ускорили падение системы, которую поддерживало только небольшое число состоятельных и образованных людей в городах.

Колчак не был настоящим государственным деятелем. Человек высшей степени честный и мужественный, с сильной волей и ярким умом, он пользовался авторитетом в силу своих личных качеств, но у него не было опыта государственной деятельности, и он не умел подбирать нужных людей.

Я встретился с Колчаком, когда он по приезде в Тюмень инспектировал госпитали. И так же, как на большинство людей, сталкивавшихся с ним, он произвел на меня большое впечатление отражавшейся на его лице Наполеона духовной силой, волей, также манерой говорить и держаться. У меня не было возможности узнать его лично, но короткий разговор с ним о госпиталях и его беседы с ранеными оставили у меня впечатление, что это человек, к которому нельзя было испытывать ничего, кроме страха и покорности. У него не было способности очаровывать, как у большинства действительно великих людей. Позже те, кто его хорошо знал, говорили, что мое впечатление не было верным. Во всяком случае, он был выдающейся фигурой, героем, который умер так же мужественно, как и жил.

Зима 1918 /19 года была счастливой. Все, казалось, идет прекрасно. Армия продвигалась вперед к Волге, и новости из южной русской Добровольческой армии, возглавляемой генералом Деникиным, были хорошими. Недовольство большинства населения еще не приняло определенной формы. Время от времени мы получали известия о сопротивлении крестьян, не желающих платить налоги или идти по мобилизации в армию, но никто не обращал тогда на это особого внимания. Все слишком надеялись в то время на сокрушительное падение большевизма, и беженцы предвкушали удовольствие скорого возвращения домой в Россию.

Кн. Львов уехал из Тюмени вскоре после образования нового правительства, которое просило его поехать за границу и попытаться привлечь внимание и помощь к новому государству. Он отправлялся в Париж через Соединенные Штаты и имел там беседу с президентом Вильсоном. Его миссия не увенчалась успехом. Сначала союзники были заинтересованы в новом государстве, которое, возможно, могло восстановить Восточный фронт против Германии, но позже, после перемирия, они утеряли всякий интерес и начали отводить те немногие войска, которые у них были в Сибири.

Лопухин также уехал из Тюмени в Омск, где у него была работа в правительстве. Я остался в Тюмени и вел мирную жизнь, занятый работой в госпитале, раненые периодически прибывали с фронта, а позже зимой нам пришлось бороться с эпидемиями гриппа и возвратной лихорадки. Новости с фронта не были больше ободряющими. Наступление на Волгу было остановлено, и до нас дошли слухи о серьезных восстаниях в тылу, в Восточной и Южной Сибири. Наконец в мае пришли печальные известия о поражении на фронте и о начале того долгого отступления, которое кончилось годом спустя в Маньчжурии и Владивостоке. Причиной этого поражения было предательство нескольких вновь сформированных полков, которые отказались воевать и открыли часть фронта врагу. Армии пришлось отступать к Уральским горам, и вышел приказ об эвакуации Екатеринбурга и, позднее, Тюмени.

Я отослал свою семью на восток, не имея определенной цели. Они должны были найти в Омске моего кузена и решить вместе с ним, лучше ли остаться там или двигаться дальше на восток. Мне пришлось остаться на несколько дней, так как я был занят эвакуацией госпиталя. Было очень жаль разрушать то, чему было отдано столько энергии, но приказ был ничего не оставлять врагу. Госпиталю был дан специальный поезд из тридцати товарных вагонов, четырехколесных, без рессор обычного в России типа, так хорошо знакомого всем беженцам, которые жили и путешествовали в таких вагонах месяцами. Насколько это возможно, вагоны были приспособлены для раненых: матрасы из соломы были положены на неширокие деревянные полки, на которых раненых трясло и толкало во все стороны, как только поезд трогался. Для раненых с телесными повреждениями было мучением так ехать. Поезда шли медленно, длинной вереницей, один за другим, останавливаясь на станциях на часы и даже дни. Эти остановки были облегчением после тряской езды и давали пассажирам возможность дойти до близлежащих деревень, иногда лежащих за несколько верст от железнодорожной станции, для того, чтобы купить свежей еды вместо надоевшей консервированной пищи.

Любопытной чертой этого способа путешествия был метод, каким люди переписывались друг с другом. Использовать телеграф было невозможно, так как корреспонденты постоянно меняли места обитания. Вместо этого стена станционного здания была покрыта приклеенными или прибитыми кусочками бумаги с типичными надписями, сделанными большими буквами: «Иван Макаров, ты найдешь нас в Томске», подпись и адрес, или: «Петр Смирнов, мы решили уехать из Иркутска, мы оставили наш адрес на почте» и т. д. Это была информация, которую оставляли семьи своим отцам, мужьям и сыновьям, служившим в армии, и которые отступали со своими подразделениями вслед за беженцами. Я сильно сомневаюсь, что один из этих Иванов или Петров нашел свою семью благодаря этому методу сообщения.

Поскольку стояло лето и враги были далеко сзади, эвакуация была довольно приятной и проходила более или менее с сохранением порядка. Как она отличалась от второго отступления пять месяцев спустя после падения Омска!

Местом назначения нашего госпиталя был Красноярск. Проезжая через Омск, я встретил кузена, сообщившего мне, что моя семья проехала дальше в Канск, маленький город верст на сто восточнее Красноярска. Три недели путешествия в товарном вагоне, и мы прибыли в Красноярск, покрыв более двух тысяч верст от Тюмени, немногим более ста верст в день. Город был переполнен военными частями и беженцами, и было нелегко найти подходящее помещение для госпиталя, но в конце концов мы нашли его в здании школы. Пока шли необходимые приготовления, я поехал навестить семью в Канске.

Я не вернулся в госпиталь после этой поездки. Рутинная хирургия не очень интересовала меня, особенно в то время, когда нужно было решать более важные проблемы по организации госпиталей и санитарии, так как в армии возникла угроза больших эпидемий. Поэтому я согласился работать с кузеном Лопухиным и другими в Красном Кресте и Союзе земств в Омске в качестве председателя медицинского департамента.

Несколько дней спустя я уехал из Канска. Мог ли я предполагать, уезжая от семьи в надежде перевезти их в Омск через 2–3 месяца, когда ситуация на фронте улучшится, что я расстаюсь с ней на долгое-долгое время и встречусь с женой и детьми в чужой стране только через четырнадцать месяцев страданий и приключений?

Через Сибирь на санях

Омск, столица Западной Сибири, была резиденцией Верховного правителя (официальный титул Колчака), и в нем размещалась ставка Главного штаба армии. Это город с населением около ста тысяч, но в сентябре 1919 года оно выросло больше чем в два раза. Это был кипящий котел страстей, амбиций, интриг, проектов, радостей и горя людей, собравшихся изо всех уголков России и Сибири и даже из других стран. Линия фронта проходила в четырехстах верстах к западу. Наступление армии было остановлено. Недалекие и легкомысленные люди были настроены оптимистически, но те, кто видел глубже, не обманывались временным успехом армии, у них не было иллюзий относительно реального положения. Восстания среди крестьян вдоль Сибирской железной дороги учащались, грозя прервать единственный путь сообщения между Омском и Восточной Сибирью. Новые деньги обесценивались, и цены росли. Фронт не был стабилен, у командиров не хватало авторитета и точного плана кампании. Немногочисленные отряды союзников и чехословацкие войска не принимали участия в боях, последние стояли в тылу в крупных городах, чтобы поддерживать порядок и предотвращать своим присутствием восстания. Долгий период бездействия постепенно деморализовал их, и чехословацкие отряды справедливо обвиняли в безобразиях, чинимых их солдатами, что усиливало недовольство населения. Ходили слухи, что Колчак ведет переговоры с японским правительством и что они были прерваны только из-за отказа Колчака дать Японии территориальные концессии в обмен на военную помощь. Многие осуждали его за этот отказ, продиктованный чисто патриотическими причинами, они предпочитали, чтобы несколько восточных областей Сибири были под японским правлением, чем вся Сибирь и даже Россия остались бы под большевистской тиранией. Я лично полагал, что вмешательство японских войск принесет больше вреда, чем пользы. Это придало бы продвижению большевиков вперед определенный патриотический импульс, и даже если бы на некоторое время удалось их разбить, это не означало бы конца большевизма. Как я уже говорил раньше, значительная часть России и Сибири еще не ощутила на себе всех прелестей большевизма, а для того, чтобы желать избавиться от него, надо испытать жизнь и страдания под его правлением. Но в эти напряженные дни в Омске главной целью было разбить красных, и иностранная интервенция и иностранное правление казались предпочтительнее мучений большевистской тирании. Более осторожные среди нас, не ожидавшие перемен к «лучшему» в создавшейся ситуации, оставляли Омск, отправляясь в Иркутск или на Дальний Восток. Но большинство оставалось до конца, надеясь, что внезапная перемена на фронте или успешное наступление Южной армии Деникина помогут сбросить большевиков.

Моя семья находилась в безопасном месте примерно в 1600 верстах от Омска, и я был уверен, что я легко доеду до них и в случае необходимости переправлю дальше на восток. Я считал своим долгом делать свое дело до конца. Моя ответственность становилась все тяжелее и тяжелее из-за нового врага, с которым приходилось бороться, – сыпного тифа, этого неизбежного спутника войны, скученности и бедности. Вначале это способствовало большевикам, но потом ударило и по ним. Благодаря твердой дисциплине с этим врагом легко справлялись во время Отечественной войны, но, когда военная дисциплина ослабла, а с медикаментами стало туго, задача усложнилась. Красный Крест взвалил ношу на свои плечи и делал все, что мог, приспосабливая поезда, организуя госпитали и общественные бани на железнодорожных станциях, добывая материалы и аппаратуру для дезинфекции. Все эти меры помогали до известной степени, но эпидемия постепенно разрасталась и перекинулась на гражданское население.

В начале ноября 1919 года, после нового поражения наших войск, был отдан приказ об эвакуации Омска. Это было концом правления Колчака. Где кончится отступление? Где будет линия фронта и где разместится правительство? На эти вопросы никто не мог ответить. Одной из возможностей был Иркутск, но он был почти на 3000 верст к востоку, и казалось маловероятным суметь поддерживать в армии дисциплину при таком длинном отступлении, в особенности потому, что путь пролегал по районам, охваченным восстаниями.

Эвакуация Омска была поспешной и беспорядочной. Было трудно изыскать железнодорожные вагоны для всех, кто хотел бежать, и для всего того груза, который нужно было спасти от рук врага. За несколько дней до падения Омска мы с большим трудом достали состав для нашего госпиталя. Нагрузили его больными и ранеными солдатами, персоналом госпиталя, необходимыми припасами и оборудованием. Наш поезд тронулся накануне падения Омска, и, как я узнал позже, он был захвачен врагом несколько дней спустя на станции, где ждал своей очереди, чтобы ехать дальше.

Боясь как раз этого и зная по опыту, что значит передвигаться, да во время отступления, по единственной железнодорожной линии, когда длинные очереди поездов, скапливающихся на станциях, могут быть захвачены наступающим врагом, я предпочел ехать пока в санях, взяв с собой часть персонала и часть драгоценных медикаментов и хирургических инструментов. Если бы поезд с основной частью оборудования благополучно прошел, я не сильно отстал бы и легко нашел бы его, если же он был бы захвачен, у меня было достаточно оборудования, чтобы начать работу где-то на новом фронте.

Я сформировал небольшой обоз из двадцати саней с большим количеством лошадей и тридцатью людьми. Сани были нагружены тюками с оборудованием и пищей, а сверху мы устроили места для себя. 27 ноября мы начали наше путешествие. Большевистские авангарды были в нескольких верстах от города. Было видно, как они быстро продвигаются по равнине. Громкий взрыв около полудня означал, что красивый старинный мост через Иртыш взорван отступающими войсками. Часом позже пулеметы врагов начали стрелять по городу и отступающим отрядам.

Нельзя было терять ни минуты. Мы погоняли лошадей так быстро, как могли, и выехали из города с максимально возможной скоростью. Дорога была хорошей, покрыта толстым слоем снега, но мы не могли двигаться быстро по двум причинам: надо было беречь лошадей, так как маловероятным казалось, что мы сможем сменить их на свежих, и потому, что мы были не одни на дороге. Часть нашей армии отступала этой же дорогой, и часто, когда что-то случалось с передними санями, нам терпеливо приходилось ждать долгое время. Каждый, кто путешествовал таким способом, знает, как трудно и изнурительно для лошадей обходить остановившиеся сани по глубокому снегу на обочине дороги.

Итак, мы продвигались медленно, делая 4–5 верст в час, утешая себя мысленно, что враг вряд ли едет быстрее, к тому же, вероятно, слишком занят в Омске, чтобы предпринять немедленное преследование. К счастью, было не холодно, и мы с удовольствием дышали свежим воздухом и любовались великолепным зимним закатом, который обычно не замечали в суетливой жизни города. Успокаивала и мысль, что с каждым шагом лошадей я ближе к семье и дальше от врага. Я старался не думать о катастрофе, о крушении наших надежд на победу над большевизмом и освобождение России. Я смутно надеялся, что что-нибудь еще может произойти, чтобы спасти ситуацию, иностранная интервенция, новый приток энергии в разбитой армии, смена главнокомандующего – одним словом, чудо. В такую эпоху становишься фаталистом и начинаешь надеяться, что удары судьбы не всегда будут безжалостны. Противоречащие друг другу события следовали друг за другом с такой быстротой, что было невозможно определить их причины и их значение. Большинство из них казались совершенно произвольными и случайными. Это уже для историков разбираться во взаимоотношениях разных событий, следовавших одно за другим быстро, как в фильме. Мы, принимавшие участие в этих перипетиях битвы против большевизма, не можем ясно видеть их причины в прошлом или их значение для будущего.

Это было впечатляющее зрелище – армия из тридцати или сорока тысяч человек, в основном офицеров или образованных людей (мобилизованные солдаты дезертировали в начале отступления), марширующих медленно в молчании через глубокие снега Сибирской равнины. Некоторые ехали в санях, другие шли, чтобы согреться, так как у большинства не было полушубков. Это напоминало мне отступление Наполеоновской армии из России в 1812 году.

Этой ночью мы доехали до большой деревни и после долгих поисков нашли маленький крестьянский дом, где могли переночевать. После того как позаботились о лошадях, в которых было наше спасение, мы смогли наконец поужинать, вытянуться на полу, близко друг к другу, и отдохнуть несколько часов. Мы были километрах в 25–30 от Омска, глядя в том направлении, мы видели в небе красное зарево. Это горели склады, которые отступавшая армия была вынуждена поджечь.

Следующим утром, когда мы вновь начали наше путешествие, погода была гораздо холоднее. Дул северо-восточный ветер, взметая тучи снега, который покрывал нас и наших лошадей с ног до головы. Мы ехали еще медленнее, так как лошадям приходилось бороться с ветром. Наши шубы не спасали нас от холода, и каждый, после того как правил лошадьми, на час или два принужден был соскакивать с саней и идти некоторое время рядом, чтобы согреться. Наконец, после десятичасовой езды на морозе и ветру, мы приехали в деревню, предвкушая удовольствие от хорошего ужина и отдыха в теплом уютном доме. Нас ждало большое разочарование. Мы прибыли слишком поздно. Все дома в деревне были заняты военными, приехавшими раньше, так что было невозможно даже войти в дом: полы, лавки, даже столы были заняты спящими людьми, а воздух был такой, что находиться внутри дольше одной минуты было невозможно. Вероятно, среди них были люди, инфицированные тифом, и опасность заразиться была велика. После долгих поисков мы нашли наконец пустой амбар и решили остаться в нем для ночевки. Температура внутри была такая же, как и снаружи, около 20 градусов ниже нуля, но мы были защищены от ветра, который было трудно выносить. Мы сели на пол вокруг большого самовара, дававшего некоторое количество тепла и горячую воду для чая. Пытались довольно безуспешно заснуть на нескольких связках соломы, которые нашли.

Следующий день был еще хуже. Температура опустилась до -30 градусов. Дул сильный ветер, нас поглотил настоящий снежный буран, сделавший дорогу еще труднее. Мы проехали только около 20 верст до следующей деревни, и, как обычно, она оказалась переполненной, так что мы решили проехать еще 12 верст до следующей. На половине дороги обессиленные от тяжелого пути лошади просто остановились. Ничего не оставалось, как стоять и ждать. Мы были в лесу и нашли укрытие под деревьями, развели большой костер, распрягли лошадей, задали им корму, а сами сели вокруг костра, растопили снег в самоваре, выпили чаю и поужинали. Большинство моих людей привыкли к такой жизни и спали вблизи костра. После двух бессонных ночей у меня болела голова, и, закрыв слипающиеся глаза, я думал о прошлом и грезил о моем старом доме. Как хорошо я помнил то чувство уюта и защищенности от ветра и бушевавшей снаружи непогоды, когда, сидя у большого камина с милой старой книгой на коленях, я с жалостью думал о тех, кто должен быть в непогоду вне дома! А теперь я сам был тем, кого жалел когда-то: одинокий, наполовину замерзший и несчастный в этой сибирской глуши. Думал я и о старом бедном дорогом доме, который тоже стоит сейчас одинокий, голый и запущенный, с разбитыми окнами, ветром, свободно гуляющим по его просторным комнатам, и снегом, покрывающим то, что осталось от его богатого убранства.

Этой ночью мы решили, что продолжать путешествие тем же путем невозможно. На следующее утро, посмотрев на карту, мы двинулись прямо на север, чтобы найти другую дорогу, дальше от основного тракта и железной дороги, вдоль которых отступала армия. Опасность заключалась не в том, что мы могли не найти укрытия на ночь, хуже было остаться без сена и корма для лошадей, так как все скупалось у крестьян для армии.

После дня, в течение которого мы двигались на север, мы поняли, что поступили правильно, изменив направление. Мы добрались до большой деревни, от которой могли ехать на восток параллельно железнодорожному пути по дороге, по которой двигалось мало отрядов отступающей армии. Дорога шла по лесам и болотам, и использовать ее летом было бы невозможно. Крестьяне были безразличны к политике, а так как мы щедро платили, то нас встречали приветливо и мы могли получить все, что хотели. После недели езды нам пришлось сделать дневку, чтобы дать отдых лошадям, мы использовали этот день для того, чтобы попариться в русской бане.

Это долгая процедура, и приготовления должны делаться заранее. Баня в русской деревне – отдельное маленькое строение из двух комнат. В первой раздеваются, вторая – это сама баня с большой кирпичной печью, занимающей большою часть комнаты. Печь раскаляют докрасна, котлы, которые представляют собой ее часть, полны кипящей воды, а комната полна пара и дыма. Температура так высока, что ее с трудом выдерживаешь и приходится часто обливаться холодной водой. После долгого пребывания в этой адской жаре некоторые выбегали во двор, красные и покрытые потом, и иногда, прежде чем возвратиться назад, растирались снегом. Я не отважился проделать этот эксперимент. Физиологическая реакция, следующая за внезапным изменением температуры на 100 градусов, слишком резкая. После мытья в этой парной бане я вышел наружу, облаченный в шубу, но, несмотря на это, почувствовал реакцию на сильный мороз моих расслабленных жарой мышц и кровеносных сосудов. Но каким удовольствием было утолить жажду полудюжиной стаканов чая и чувствовать себя таким чистым после длительного путешествия.

На следующий день мы продолжали ехать по этой северной дороге, и хоть эта часть была менее населена, мы каждый день находили еду и ночлег для нас и лошадей. Мы покрывали около сорока верст в день от деревни до деревни, и путешествие большей частью было монотонным и без всяких приключений. Эта часть Сибири представляет собой обширную равнину с разбросанными по ней небольшими березовыми рощами и поросшими кустарником болотами, не служившими для нас препятствием, так как зимой они замерзают. Монотонность дороги иногда оживляло появление животных и птиц: лисиц, зайцев, горностаев, куропаток, которые внезапно выскакивали из кустов, испуганные нашим появлением. Погода была холодная, но безветренная, и мы могли легко переносить восемь или девять часов при тридцатиградусном морозе. Нам не было ничего известно о продвижении армии большевиков, не знали мы и того, где была наша армия и где была линия фронта. Немногие отряды, встреченные нами, тоже не были ни о чем осведомлены. В конце концов после двухнедельной езды по этой пустынной дороге мы решили двинуться к югу в направлении железнодорожной линии и присоединиться к армии в Новониколаевске[91]. Там были госпитали, и мы предполагали, что вдоль Оби будет организовано сопротивление. Новониколаевска мы достигли 17 декабря после трехнедельного пути из Омска. Мы проехали около пятисот верст.

Нас ждал сюрприз. Город был эвакуирован, армия деморализована, и никакое сопротивление не могло быть организовано. Некоторые группы лидеров считали сопротивление бесполезным, другая группа, возглавляемая генералом Каппелем, отступала на восток, адмирал Колчак был бессилен, и полный беспорядок царил среди военных и гражданских властей. Поезд с нашими ранеными и госпитальным оборудованием, посланным из Омска, был захвачен врагом, а местное отделение Союза земств также занималось эвакуацией своего госпиталя. Они предложили нам место в своем поезде. Предложение было соблазнительным. После двадцати дней езды по морозу оказаться в теплушке казалось для нас роскошью, но у меня было слишком много горького опыта, чтобы доверять порядку или, вернее, беспорядку, который царит на железных дорогах во время отступления. Как часто я видел эти длинные цепочки составов, беспомощно стоявших на станциях с замерзшими двигателями, ожидающих своей очереди, людей, спешно покидающих поезда, пытающихся безуспешно найти лошадей в соседних деревнях и бросающих свое добро, когда враг подходил ближе.

Так как враг был далеко позади нас, у меня еще было время. Я решил ехать на поезде, но так, чтобы наши лошади всегда были под рукой. Часть персонала поехала на поезде, а другая группа из более выносливых людей осталась с лошадьми и поехала на санях вдоль железной дороги, выясняя на станциях, проехал ли наш поезд. В случае трудностей люди с санями не были бы далеко от нас, и мы бы смогли продолжать путь более безопасным способом. Другой проблемой передвижения по железной дороге было то, что ею ведали чехословаки и потому использовали лучшие паровозы и вагоны для своей отступающей армии и не разрешали русским и полякам опережать их собственные подразделения. Следующая очередь была для поляков, и позже всех пропускали поезда, занятые русскими. А поскольку это были в основном госпитали и составы с гражданскими беженцами, то военные власти, ведавшие движением, не обращали на них особого внимания. Русские отряды отступали в основном на санях и пешком.

В результате наш поезд оставил Новониколаевск только за день или два до захвата города красными. Все то время, что мы выиграли у врага, пробираясь на санях снегами, мы потеряли за те семь дней, что наслаждались теплом и сравнительным комфортом нашей теплушки в поезде, который безнадежно застрял на станции. На следующий день после 70-верстного ночного перегона мы увидели печальную картину составов, стоящих на станции и ожидающих своей очереди. Мы вышли из поезда, нашли своих людей и лошадей, которые поджидали нас у станции, и продолжили наше путешествие через леса по равнинам Сибири. Я никогда не смогу простить себе своей близорукости, заставившей меня потерять столько времени, так как это стало причиной моих будущих несчастий.

Следующая часть путешествия была много хуже первой. Нам пришлось ехать в тылу у отступающей армии вдоль железной дороги, не имея возможности выбирать другой путь, это была единственная дорога через бесконечный сибирский лес – тайгу. Было опасно съехать с главной дороги – могли поймать отряды восставших крестьян, можно было потеряться в диких лесах. И так мы ехали длинной цепью вдоль железной дороги, иногда по самим рельсам, в постоянной опасности быть раздавленными поездом, и каждую ночь, так же как и раньше, у нас были трудности с ночлегом. Часто мы ночевали в разных домах, уже занятых солдатами, и были счастливы, если находили среди них место вытянуться на полу. Мы очень уставали, но мороз был слишком сильным, чтобы ночевать на свежем воздухе, и нас больше не пугала спертость воздуха в этих маленьких, переполненных избах, да и об опасности тифа мы особенно не думали. Сон и тепло – это было все, в чем мы нуждались после 10-часовой езды по плохой дороге и холоду.

Однажды мы остановились на целый день в маленьком городке, называвшемся Мариинск, чтобы дать отдых себе и лошадям. Походив по улицам и наблюдая, что происходит, я понял, что надежды на активное сопротивление этой части армии нет. Армии больше не существовало, это было скопище людей без дисциплины, только немногие из них решили сопротивляться до конца и отправиться на восток, чтобы присоединиться к Транссибирской армии, возглавляемой Семеновым. Солдаты и казаки грабили население деревень, и офицеры были бессильны остановить их. Наихудшие сцены, которые я когда-либо видел, я наблюдал этой ночью в Мариинске, когда толпа солдат захватила винокуренный завод и разделила между собой все найденное вино. Следующим утром, когда мы выезжали из города, мы видели банды пьяных солдат, орущих и стреляющих, и тела замерзших до смерти, лежащие на улицах.

Пять дней прошли в этом горестном пути через тайгу с отступающей недисциплинированной армией. 1 января 1920 года мы приехали в Ачинск, маленький город около ста верст от Красноярска, где я ожидал вскоре встретиться с семьей. Лошади были так измучены длинным путем по гористой местности, начавшейся после Мариинска, что мы были вынуждены остановиться в городе на день. Мы проехали 1600 верст от Омска, и, если бы не это глупое промедление в Новониколаевске, я был бы уже с семьей на пути на восток.

Комендант города предупредил нас, чтобы мы не задерживались надолго, так как красные уже недалеко и весьма вероятно, что большие банды партизан перережут дорогу на Красноярск. Но мы не могли ехать из-за состояния наших лошадей и решили провести часть ночи здесь и двинуться до рассвета. Это была тревожная ночь. Выстрелы слышались совсем близко к городу, среди ночи раздался сильный взрыв боеприпасов, а потом дошло известие о том, что красные вступили в город. Мы не спали совсем и перед рассветом начали запрягать лошадей, хотя они и не годились для длинного пути. Наконец все было готово, и мы собирались уже двинуться, как вдруг затрещали пулеметы, как раз в том направлении, куда мы должны были направиться. С отчаянием мы поняли, что выехать из города невозможно, ночью он был окружен красными. Они стреляли вдоль дороги на Красноярск так, чтобы никого не выпустить. В неверном утреннем свете мы увидели солдат с ненавистной красной звездой на шапках, триумфально входивших в город. Моей первой мыслью было бежать верхом по какой-нибудь другой дороге, но вскоре я понял глупость этого плана: если бы я не замерз в этой незнакомой дикой местности, меня, несомненно, захватили бы красные или партизаны. Я подумал обо всем, что я вынес, начиная с Тюмени: мое заключение, первое бегство из Омска, летнее отступление с госпиталем, шестинедельное путешествие по холоду, полное лишений, предпринятое, чтобы уйти от большевиков, что же теперь – опять попасть к ним в заключение или даже хуже?! А моя семья, оторванная от меня и, возможно, продвигающаяся сейчас к Дальнему Востоку, – когда я увижусь с ней снова?

Времени думать не было, мы должны были действовать быстро: сожгли все компрометирующие документы, спрятали несколько наших ружей в снег и разделили между собой деньги. Затем мы водрузили большой флаг с Красным Крестом на крыльце, распрягли лошадей, распаковали некоторое госпитальное оборудование, чтобы было ясно, что мы – мирная организация Красного Креста.

Как раз когда мы кончили эти приготовления, во двор вошел патруль и приказал идти к новому военному коменданту, чтобы зарегистрироваться. Нам было приказано оставаться в городе, лошадей и телеги у нас отобрали. Когда я сам пошел отметиться у коменданта и сказал ему мою фамилию, тот презрительно посмотрел на меня и спросил:

– Князь Голицын?

– Нет, доктор Голицын, – ответил я и показал ему некоторые из моих документов без титула, думая о трудностях, которые теперь будет доставлять мне моя фамилия.

Комендант отослал меня к чиновнику, заведовавшему медицинской частью, чтобы получить у него распоряжения. Чиновник сказал мне, что у него достаточно докторов в городе и что он отошлет меня в Омск. Это для меня было ужасно – отправиться назад и потерять надежду встретиться с семьей, и я попросил отправить меня на восток в Красноярск, сказав ему, что как хирург я бы предпочел быть ближе к фронту, где у меня будет больше возможностей заниматься хирургией.

– Я думаю, – сказал он, – что война кончена. Армия Колчака больше не существует. Нам предстоит бороться только с одним оставшимся врагом – тифом.

После небольшой дискуссии он согласился послать меня в Красноярск.

Я оставался в Ачинске несколько дней, ожидая отправки поезда, так как железнодорожный путь чинился. Город был переполнен пленными, которых сотнями доставляли из окрестных деревень или ловили на дорогах, ведущих на восток. Большинство было ограблено дочиста, даже их полушубки были отобраны, так что мы могли считать себя счастливыми, что были захвачены в городе и наши личные вещи были нетронуты.

Все пленные были разделены на две группы: офицеры регистрировались, первое время были на свободе и только обязаны были ежедневно являться в контору коменданта, немногие, более высокого ранга, были в заключении. Второй группе, простым солдатам, было приказано немедленно покинуть город и отправляться по домам. Это казалось очень мудрым и гуманным решением, но на деле было так же жестоко, как смертный приговор. Им не разрешалось ехать на поезде, так как железная дорога была в ужасном состоянии и обслуживала только Красную армию. Тысячи солдат шли по дорогам в холод и метель, прося подаяние, и погибали от холода, истощения и тифа. Только немногие из них дошли до дома. Офицеров тоже не радовала свобода. Вскоре их собрали в лагеря и дотошно расспрашивали о прошлом. Большинство из них были брошены в тюрьму, некоторые были расстреляны, другие посланы на работу в шахты, были такие, что вступали в Красную армию как солдаты и попали под строгое наблюдение.

Первое впечатление от большевиков, когда они взяли город, было такое, что они полностью переменились. «Вы увидите, – сказал мне радостно один из беженцев, довольно видный чиновник колчаковского правительства, – большевики стали совсем другими, чем в 1918 году. У них теперь нет смертных приговоров, правления с помощью террора. Их отношение к пленным очень гуманное. Они даже не отменили Сибирские деньги».

Но скоро наступило разочарование. Начались жестокие меры по отношению к военным и гражданским заключенным, а колчаковские деньги были изъяты из обращения, оставив население без копейки. Позже у меня было время понять совершенно ясно, что большевики 1920 года отличались от большевиков 1918-го только тем, что их методы правления и террора стали более организованными и систематическими. Когда они входили в захваченный город, они разумно не использовали свои методы некоторое время, являя акты своего милосердия по отношению к побежденной армии, но постепенно с появлением агентов ЧК они начинали свои обычные преследования.

В конце концов после 10 дней ожидания я получил разрешение ехать в Красноярск и отправился на станцию, которая была в трех верстах от города. Какое ужасное зрелище представляла собой эта маленькая станция! За день до падения города там среди составов, переполненных беженцами, взорвался вагон с динамитом. Сотни людей были разорваны на куски, и тела мужчин, женщин и детей до сих пор лежали на путях вперемешку с разбитыми вагонами и обломками станционных зданий.

Я нашел место в товарном вагоне, занятом военными, и после медленного, без всяких происшествий, переезда в течение трех долгих зимних дней прибыл в Красноярск. На дороге вдоль железнодорожных путей были видны следы отступавшей армии! Перевернутые сани, лафеты пушек со сломанными колесами, ящики от снарядов, павшие лошади, а временами и трупы людей. Иногда мы видели солдат колчаковской армии, медленно тянувшихся на запад, этих пленных, так «великодушно» отпущенных красными, которые умрут от холода и истощения на своем бесконечном пути через равнины Сибири.

Когда мы приехали, я хотел нанять сани, чтобы доехать до дома, где остановилась моя семья. Извозчик запросил пятьсот рублей за расстояние около версты, что я нашел умеренной платой. Когда я сел и погрузил багаж, извозчик обернулся ко мне и сказал:

– Я вижу, вы нездешний, какими деньгами вы будете мне платить?

– У меня Сибирские (Колчаковские) деньги, – ответил я.

– Сибирские… – повторил он с иронией. – Вы разве не читали это? – И он указал мне на кусок бумаги, прикрепленный к двери станции, на которой было что-то напечатано.

Я подошел и прочитал декрет, подписанный накануне, аннулировавший Колчаковские деньги даже без возможности обменять их на новые советские. Извозчик отказался подвезти меня, и я был вынужден оставить вещи на станции и идти пешком к дому, где жила моя семья. Я шел быстро, мне не терпелось узнать, что же с ними: уехали ли они из города, когда уехали, куда и все ли у них благополучно?

Наконец я дошел до дома и вскоре от людей, живших там, узнал, что моя семья уехала две недели тому назад, надеясь, что я присоединюсь к ним по дороге. Они собирались пробираться во Владивосток. Моей первой реакцией на это известие было большое разочарование, но позже, сидя на лавке перед домом, я обдумал ситуацию и решил, что их отъезд облегчит мое бегство. Было бы огромной радостью встретить их здесь, но потом как бы мы все бежали из этого ада? Начинался новый период моей жизни, возможно, более рискованный и опасный. В четвертый раз я должен был бежать от большевиков. Я надеялся, что он будет и последним. Все мои усилия должны были быть направлены к этой единственной цели.

Эпилог

О шести месяцах, которые доктор Голицын провел у большевиков, сохранились только отрывочные сведения. Он редко говорил об этом периоде своей жизни. Известно, что он работал хирургом в госпитале Красной армии в Иркутске. Он подхватил тиф, и за ним ухаживала Анна Павловна, которая не поехала с остальной семьей в Маньчжурию. Доктор Голицын не имел никаких сведений о семье, ни она о нем. Он никогда не оставлял мысли бежать в Харбин, где они договорились встретиться. Каким-то образом ему удалось достать фальшивые документы на имя Серебрякова.

Отправлялся специальный поезд во Владивосток, заполненный германскими военнопленными и русскими невоенными инвалидами. Доктор Голицын решил, что это его единственный шанс бежать. Он был так изможден и истощен тифом и усталостью, что было нетрудно убедить агентов ЧК, проверявших пассажиров, что «Серебряков» находится в последней стадии туберкулеза. Но все-таки они потребовали медицинского освидетельствования «Серебрякова». К счастью, врач был незнакомым, да и осмотра тоже не было. Доктор Голицын, потрепанный, грязный, кашляющий и дышащий с трудом, вполне сошел за туберкулезного. Доктор подписал проездные документы «Серебрякова», и власти разрешили ехать во Владивосток на специальном поезде. Двухнедельная поездка была кошмаром. Поезд ехал медленно, останавливаясь на каждой станции. Солдаты и агенты ЧК постоянно проверяли документы. Случайная встреча с солдатом, который мог быть его пациентом в иркутском военном госпитале, или с кем-нибудь, кто мог узнать его, значила бы немедленный расстрел.

Наконец поезд вошел в Забайкальский округ, бывший под правлением атамана Семенова. Оттуда было сравнительно легко добраться до Харбина, где он нашел свою семью.

Любовь Голицына, ее дети и слуги (маленькая Лиза, Катя Шнырева и Маня – нянька) прибыли в Харбин в марте 1920 года. Их путешествие было мучительным. Из Омска в Красноярск они двигались с отрядом Белой армии на специальном поезде, везшем снаряжение. Всякое гражданское передвижение по железной дороге было прекращено, и возможностью уехать они обязаны вмешательству капитана K. A. Ялудского, получившего разрешение захватить несчастную княгиню Голицыну с детьми и слугами. Они ненадолго встретились с доктором Голицыным в конце 1919 года близ Красноярска, но он должен был вернуться в свой госпиталь, договорившись о встрече 24 декабря. 28 декабря ситуация стала критической, и, не ожидая больше, Любовь Владимировна решила спасать семью. Они были под протекцией чешского коменданта Черевинки, которого семья знала еще по Тюмени. Чешский отряд эвакуировался, и семья Голицыных вместе с другими беженцами уехала с ним. У них было трудное путешествие до Иркутска. Во время этого перегона Наташа заболела тифом. Ее матери удалось изолировать ее от других детей, и с помощью подруги, ехавшей в другой части поезда, они выходили Наташу.

В Харбине Ухтомские, старые друзья из Москвы, приютили Голицыных. Любовь Голицына начала работать, помогая другим беженцам и всем, кто нуждался в помощи. Там были тысячи и тысячи несчастных, больных и голодных людей, двинувшихся этой зимой в Харбин, остатки Сибирской армии, крестьяне, сдвинутые с мест Гражданской войной, беженцы со всех городов России, осиротевшие дети, все те несчастные души, захваченные водоворотом революции и Гражданской войны, которые как-то выжили и очутились в Северной Маньчжурии.

Вскоре после своего появления в середине лета 1920 года доктор Голицын начал медицинскую практику в Харбине. Он был квалифицированным врачом и имел незапятнанную репутацию (он никогда не назначал плату за лечение).

В 1924 году Голицын был приглашен Красным Крестом в Америку, чтобы организовать иммиграцию русских беженцев. Он собирался возвратиться к семье и возобновить практику в Харбине, но Соединенные Штаты ему очень понравились, и он вызвал семью к себе в Сиэтл.

В 1927 году семья переехала в Лос-Анджелес, где он начал врачебную практику. Среди его известных пациентов были Сергей Рахманинов и Игорь Стравинский. Доктор Голицын и его жена принимали активное участие в жизни большой русской общины в Южной Калифорнии. Он скончался в Лос-Анджелесе в 1951 году, Любовь Владимировна – в 1948 году.

Георгий Сергеевич Голицын

Приложение Князь М. Ф. Голицын (дед А. В.Голицына)

Князь Михаил Федорович Голицын родился 9 июля 1800 года в Москве. Он был пятым сыном князя Федора Николаевича. Михаил Федорович получил домашнее воспитание. В апреле 1819 года он поступил на службу в лейб-гвардии конный полк и за 17 лет дослужился до чина полковника. В 1832 году он женился на фрейлине Луизе Трофимовне, графине Барановой, с которой они имели 5 сыновей, и младшим был князь Владимир Михайлович, будущий губернатор и городской голова. Их дом на Покровке был одним из центров московской светской жизни, где их не раз посещал Император и члены царствующей фамилии.

Был в жизни Михаила Федоровича один эпизод, о котором его сын Владимир Михайлович узнал лишь после революции из так называемого «Алфавита Боровкова», составленного чиновником А. В. Боровковым под названием:

АЛФАВИТ

Членам бывших злоумышленных тайных обществ и лицам, прикосновенным к делу, произведенному высочайше утвержденною 17-го декабря 1825-го года Следственною Комиссией, составлен 1827-го года (приведен в книге: Декабристы. Биографический справочник. М. В. Ничкина (ред.). М.: Наука, 1988).

Интересен весь текст Алфавита, относящийся к нему: «Голицын, князь Михайла Федоров. Поручик Конной гвардии. При допросе он показал, что в октябре или ноябре 1825 года Одоевский между прочими разговорами, склонив речь к положению России, заговорил о существовании какого-то общества людей, желающих распространение либеральных идей достигнуть до ослабления деспотического правления. Не подозревая ничего, слова сии оставил без внимания. Одоевский на вопрос Комиссии отозвался, что Голицын на вышеозначенные слова его отвечал, что это глупость. 13 членов, равно опрошенные, удостоверили, что он не принадлежал к обществу и не знал о намерениях оного.

Из сведений, доставленных командующим гвардейским корпусом, видно, что Голицын, будучи одержим долговременною болезнию, присягал поутру 14 декабря на своей квартире и ни в чем не был замечен. 23 декабря был арестован и содержался при полку. По докладу Комиссии 2-го июня высочайше повелено освободить без всякого взыскания как оказавшегося непричастным к злоумышленным обществам».

Тем не менее со слов Сергея Михайловича, внука князя Владимира Михайловича, когда тот узнал этот факт о своем отце в 1925 году, заявил, что теперь ему понятно, почему карьера его отца Михаила Федоровича не удалась и он не достиг высших государственных должностей. В отставке Михаил Федорович был выбран уездным предводителем дворянства сначала в Богородском (1842–1845 гг.), потом в Звенигородском уездах (1848–1854 гг.) Московской губернии.

30 августа 1859 года Император Александр II подписал Указ Правительствующему Сенату о назначении «состоящего в должности Шталмейстера Двора Нашего князя Михаила Голицына Главным Директором» Голицынской больницы. В этой должности Михаил Федорович проработал до самой смерти 26 января 1873 года. Эта больница является одним из самых достопримечательных мест в Москве.

Больница была открыта 22 июля 1802 года по завещанию и на средства князя Дмитрия Михайловича Голицына (1721–1793), российского посла в Вене с 1761 года (в его честь названа улица в Вене – Galitzin Strasse). Исполнителем его воли был его двоюродный брат князь Александр Михайлович Голицын (1723–1807), вице-канцлер, потом сенатор. Он вложил в строительство и устройство больницы и свои большие деньги. Проект здания (теперь Ленинский проспект, 10) был разработан М. Ф. Казаковым под присмотром В. И. Баженова. Князь Александр Михайлович был первым Главным директором больницы, а после его смерти директором до 1859 года был его племянник, князь Сергей Михайлович. Затем в течение одного года почетным Главным директором был племянник последнего, князь Михаил Александрович. Все эти князья – представители четвертой линии Голицыных.

Главным директором Михаил Федорович начинал при Михаиле Александровиче, но тот, будучи послом в Мадриде, лишь раз побывал в больнице и вскоре умер, и все реальные заботы были на плечах Михаила Федоровича. Это были трудные годы. В 1861 году, по указу 19 февраля, было отменено крепостное право и имения, кормившие больницу по завещанию Дмитрия Михайловича, лишились существенной части своих доходов. Ценой долговременных усилий, ряда комбинаций с оставшейся землей и лесами, организацией пожертвований, упорядочением внутренней жизни больницы Михаилу Федоровичу удалось не только выправить финансовое положение больницы, но и расширить число коек и открыть «родильную и колыбельную палаты» (подробности в книге: Сто лет Голицынской больницы в Москве. Изд. кн. С. М. Голицына, 1902).

В течение 13 лет дело больницы было главным для Михаила Федоровича. На этом посту он получил чин тайного советника и был награжден орденами св. Анны I степени и св. равноапостольного Владимира II степени.

По смерти Михаила Федоровича семья покойного устроила в больнице палату под названием «Михайловская» для оперативного лечения женских болезней. Эта палата содержалась на средства семьи до 1918 года.

Надо отметить, что и вся больница «основана и существует иждивением рода князей Голицыных», как сказано на памятной медали, выпущенной к ее столетию в 1902 году.

В советское время эта больница получила название Первой градской и является одним из самых крупных лечебных учреждений Москвы. В октябре 1991 года был вновь открыт храм святого благоверного царевича Димитрия, являющийся центральной частью Главного корпуса больницы. При храме образовалось сестричество с целью ухода за тяжелобольными. Почетным председателем Попечительского совета этого сестричества являлся Святейший Патриарх Алексий II, а председателем (1992–2002) – правнук Владимира Михайловича, академик Георгий Сергеевич Голицын.

Георгий Сергеевич Голицын

О редакции «Встреча»

Встреча. Пожалуй, не найти среди русских слов другого, столь же теплого и исполненного смыслами и аллюзиями. Созданного для самых разных уровней человеческого бытия: культурного, духовного, психологического – и несправедливо пренебрегаемого, однако очень важного, повседневного и бытового. Человек встречается с другим, с самим собой, с Богом. Мы встречаемся со своим прошлым, чтобы почувствовать радость настоящего и выстроить наше будущее, заново обретаем себя, своих старых друзей и родных.

«Встреча» – молодая, но четко определившая свой тематический и жанровый вектор редакция. И выбранное нами направление, безусловно, является одним из наиболее знаковых и интересных для всей мыслящей и читающей части российского общества.

Мы публикуем яркие истории людских судеб, переплетенных с судьбами нашей страны, «встроенных» в ткань жизни трудных эпох, зачастую враждебных самому человеку. Нам интересны «проклятые вопросы», осмысление важнейших основ человеческого бытия, происходящих событий, своего служения. И конечно, сами жизни героев, их дела – как свидетельство о правде, человечности и любви.

Мемуары и биографии, исторические романы и художественная проза, рождающая в красоте языка, увлекательном сюжете и мастерских психологизмах философские вопросы бытия личности в контексте исторических испытаний.

Встреча очень часто совершается через книгу, и не только с ее автором, с его мыслями и миросозерцанием. В книге можно встретить глубину самого себя – то, что прежде не сознавалось. Можно на ее страницах обрести живую связь со своей семьей, своим родом и с историей своего народа.

И это та встреча, которой, мы надеемся, будет рад наш дорогой вдумчивый читатель.

О серии

Уходящая и ушедшая Россия. Судьбы людей, переплетенные с судьбами страны, беды и радости, суровые испытания и светлые дни, отношения, вера, творчество, любовь, ежедневный подвиг…

Отчего все это волнует нас, отчего так сильна ностальгия? Отчего, когда мы вспоминаем не только мирные и радостные, но и страшные времена, нас так завораживают судьбы старших поколений?

Надеемся, что, обратившись к нашим текстам, каждый из вас, дорогой читатель, найдет свои личные и оттого особенно ценные ответы на эти вопросы.

Выдающиеся люди, эпохи и события – в уникальных книгах серии «Семейный архив». Изданные давно и не издававшиеся никогда семейные хроники, мемуары и воспоминания об ушедшей и уходящей России.

Примечания

1

«Ах, оставьте меня с вашим немецким языком!» Здесь употреблено слово «zunge», обозначающее язык как часть тела (нем.). (Прим. ред.)

2

Дворянские дети называли родителей на французский манер: «папа́ и мама́», не склоняя по падежам, ударение на последнем слоге. (Прим. ред.)

3

Альбом (кипсек – роскошно изданная подарочная книга с гравюрами начала XIX в.) (англ.).

4

Мисс Англия (англ.).

5

Тип меню с набором блюд по определенной цене, аналог комплексных обедов. (Прим. ред.)

6

Двенадцать лет (фр.).

7

Восемь лет, Мадам (фр.).

8

«Ты не горничная, чтобы сидеть и болтать с этими девушками» (фр.).

9

Перевал через Альпы. (Прим. ред.)

10

Фуникулер (фр.).

11

«О, моя жена, моя бедная жена!» (фр.).

12

Чертов мост (фр.).

13

Чинквеченто – XVI в. (ит.).

14

Площадь Синьории (ит.).

15

Лоджия Ланци (ит.).

16

Вероятно, имеется в виду парк Delle Cascine. (Прим. ред.)

17

Четверкой (англ.).

18

Драмы Пьера Корнеля «Медея», «Сид» (фр.).

19

Кварто – район Флоренции. (Прим. ред.)

20

Пратолино – район Флоренции. (Прим. ред.)

21

Статуя «Аллегория Аппенин», работы Джамболоньи, он же Жан де Булонь. (Прим. М. Г. Голицыной)

22

Вероятно, имеется в виду Duomo – главный собор города. (Прим. ред.)

23

Стихотворение П. Вяземского «Петр I в Карлсбаде» начертано на мраморной плите у подножия памятника Петру I, расположенному на скале. (Прим. ред.)

24

Горный курорт в Австрии. (Прим. ред.)

25

Вероятно, имеется в виду отель Baglioni. (Прим. ред.)

26

Пансион (фр.).

27

Гранд-дама (фр.).

28

Гранд-канал (ит.).

29

Имеется в виду «хороший заводила» (en train – в форме, в хорошем настроении) (фр.).

30

Мост Риальто (ит.).

31

«О, прекрасный Неаполь!» (ит.).

32

Вероятно, имеется в виду неаполитанская песня «Вернись в Сорренто» (ит.). (Прим. ред.)

33

Дворцы (ит.).

34

Прокуратура (ит.).

35

Назначают встречи, свидания (фр.).

36

Дворец дожей (ит.).

37

Вероятно, речь идет о произведении «Les enfants des bois» – «Дети леса», в русском переводе «Юные охотники». Оно больше известно как часть трилогии «В дебрях Южной Африки». (Пер. и прим. М. Г. Голицыной)

38

Мальчик для битья или козел отпущения (фр.).

39

«Сестра – это враг, данный самой Природой» (фр.).

40

Танец лансье, вариант французской кадрили (фр.).

41

Шарм, обаяние (фр.).

42

Журфикс, званый вечер в определенный день недели (фр.).

43

Забавы, маленькие игры (фр.).

44

«Игра в секретари» (фр.) – предшественница «почты» или «фантов», описана в книге С. М. Голицына «Записки уцелевшего». (Пер. и прим. М. Г. Голицыной)

45

Кружок, компания (фр.).

46

Гранд-ронд – элемент танца котильон (фр.).

47

Вечерняя великопостная служба (от древнееврейского мемифон – «с нами Бог»). (Прим. ред.)

48

Моветон, дурной тон, невоспитанность (фр.).

49

«Безумный день» (фр.). Возможно, по названию пьесы Бомарше «Безумный день, или Женитьба Фигаро». (Пер. и прим. М. Г. Голицыной)

50

Подходящая пара, «с ним можно выйти в свет» (фр.).

51

Золовка, сестра мужа (фр.).

52

Деверь, брат мужа (фр.).

53

Опера В. Беллини «Пуритане» (ит.).

54

Свекровь, мать мужа (фр.).

55

Свекор, отец мужа (фр.).

56

Имеется в виду Riva degli schiavoni (ит.). Рива-дельи-Скьявони – набережная Скьявони. (Прим. ред.)

57

Улица Грегориана (ит.).

58

Ателье, студия (фр.).

59

По всей видимости, речь идет о книге по истории Рима Жан-Жака Ампера, сына знаменитого физика Андре Анри Ампера, известного историка и путешественника XIX века. (Прим. М. Г. Голицыной)

60

Круг (фр.).

61

Бонвиван, весельчак (фр.).

62

«…только четырнадцать раз, когда рожала» (фр.).

63

Бабушка (фр.).

64

«Мой бедный, дорогой император!» (фр.).

65

Стрелки (англ.).

66

Приемный день в царском дворце. (Прим. ред.)

67

Целование ручки (фр.).

68

Тяжеловесность (нем.).

69

Легкая закуска (фр.).

70

Иоанна – в русских Святцах соответствует французскому имени Жанна. (Прим. ред.)

71

Фанты (фр.).

72

Гризайль – вид монохромной живописи, при котором изображение создается градацией цветового фона. (Прим. ред.)

73

В 1899 г. Константин Константинович посвятил Софье Николаевне стихотворение об усадьбе Петровское:

Княгине С. Н. Голицыной

Родного севера картина:

Полей зеленых предо мной

Необозримая равнина

И церковь Божья над рекой.

Кругом, что ни обнимут взоры,

Жилья далеко не видать;

Луга, овраги, лес да горы,

Простор, раздолье – благодать!

Как веют на сердце целебно

И этот мир, и тишина!

И песнью радостно-хвалебной

Опять душа моя полна.

В стихотворении упоминается «церковь Божья над рекой». Эта церковь 1680-х гг. Успения Пресвятой Богородицы с приделами Петра и Павла и Николая Чудотворца, по мнению некоторых искусствоведов, первый в Подмосковье каменный «восьмерик на четверике». Церковь была видна из окон сталинской дачи в Калчуге, где Сталин жил в 20-30-х гг. Однажды Сталин выразил неудовольствие видом из окна и то ли сам приказал взорвать церковь, то ли его подчиненные, но в 1938 г. церкви не стало.

В 2010-х гг. на этом месте по инициативе потомков Софьи Николаевны начался процесс восстановления церкви, но дворец стоит бесхозным и неуклонно разрушается. А портреты из собрания дворца висят на стенах первых трех залов Третьяковской галереи. (Прим. Г. С. Голицына.)

74

Барджелло – старинное общественное здание во Флоренции, с XIX в. – музей скульптуры (ит.). (Прим. ред.)

75

Дуомо – имеется в виду Санта-Мария-дель-Фьоре – кафедральный собор во Флоренции (ит.). (Прим. ред.)

76

Улица Аркады (фр.).

77

Мари-Элизабет-Луиза Виже-Лебрен (1755–1842) – знаменитая французская художница-портретист. (Прим. ред.)

78

Имеется в виду театр Комеди Франсез – старейший в Европе, находится в Париже. (Прим. ред.)

79

«Общество поощрения скуки» – наиболее известная пьеса французского драматурга Эдуарда Пайерона. (Прим. ред.)

80

«Сирано де Бержерак» – пьеса Эдмона Ростана. (Прим. ред.)

81

Бенуа-Констан Коклен – французский актер XIX в. (Прим. ред.)

82

Жан-Жозеф Бенжамин-Констан – французский художник XIX в. (Прим. ред.)

83

Франц фон Дефреггер – австрийский художник жанровой и исторической живописи конца XIX – начала XX в. (Прим. ред.)

84

Адольф фон Менцель – немецкий художник XIX в., один из основателей и лидеров романтического историзма. (Прим. ред.)

85

В Петровском был мраморный бюст кн. Федора. Семейное предание гласит, что нос у бюста был отбит французским солдатом. (Прим. Г. С. Голицына)

86

«Милый кавалер» (фр.).

87

О князе Михаиле Федоровиче Голицыне см. приложение в конце книги. (Прим. ред.)

88

Гранд-дама (фр.).

89

Мой кузен Лопухин.

90

Царь с семьей был расстрелян в Екатеринбурге, в июле 1918 г., куда они были привезены в мае из Тобольска, где пробыли с августа 1917 г. (Прим. ред.)

91

Ныне Новосибирск.

Content

Александр Голицын, Софья Голицына
Нам не дано предугадать. Правда двух поколений в воспоминаниях матери и сына

От редакции

Княгиня Софья Николаевна Голицына (1851–1925)

Предисловие

Воспоминания

Князь Александр Владимирович Голицын (1876–1951)

Предисловие

Воспоминания

Вступление

Петровское

Мой арест

Одиночная камера

Воспоминания

Городская тюрьма

Побег

Через Сибирь на санях

Эпилог

Приложение Князь М. Ф. Голицын (дед А. В.Голицына)

О редакции «Встреча»

О серии

Примечания