Алексей Цаплин

Штурмовик. Крылья войны

© Цаплин А. Г., 2021

© ООО «Издательство «Яуза», 2021

© ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Ну я попал…

В пятницу оперативка по итогам недели затянулась до самого вечера. Довести до начальства нашу точку зрения о том, что выполнить повышенные обязательства, взятые на себя руководством цеха, без капитального ремонта оборудования оказалось невозможным. Как разговор слепого с глухим. Мои попытки предложить замену изношенного «железа», стоящего на нашем участке, на более целое и современное вызвали глухое раздражение начальника нашего цеха, которое он выразил в местных идиоматических выражениях. Нам было предложено направить свои усилия не на споры с руководством, а на аспекты улучшения эксплуатации существующего оборудования (правильнее сказать «текущего»; вот точно – изо всех дыр и трещин текущего). И что именно на нас особо возлагается ответственная задача по обеспечению обязательств цеха реальными делами. То есть если не обеспечим – отвечать будем мы.

– Всем все ясно? Тогда никого больше не задерживаю! – подвел жирную черту под обсужденными вопросами наш «любимый» руководятел.

Выйдя на ступеньки центрального административного корпуса, мы с напарником остановились. Ледяной ноябрьский ветер резанул по лицу. Мимо проходили остальные участники совещания. Наши «соседи» по промплощадке тоже остановились.

Начальник соседнего участка Палыч прикурил, прикрывая огонек зажигалки ладонью. Володя, его технолог, отвернулся от резкого порыва ветра, несущего мокрый снег, и накинул капюшон куртки.

Всегда «любил» ноябрь: темень, холод… Если дождь – то ледяной, если снег – то мокрый. Хотя, как говорят «англичанцы», нет плохой погоды – есть плохая одежда.

Палыч с наслаждением пару раз затянулся. Ему, заядлому куряке, было тяжко совещаться – оперативиться почти три часа.

– Ну что, на проходную?

На ступенях, собственно, остались только мы и наши «соседи». Плафоны на козырьке вестибюля едва пробивали сырой сумрак. В самом главном корпусе дежурный уже вырубил основное освещение. Володя качнул головой в капюшоне на дорожку, ведущую к центральной проходной, потом вопросительно глянул на нас.

– Не, вы не ждите, мы тут пока постоим. А то еще нарвешься на охрану… Потом объяснительные придется «рисовать» о курении в неположенном месте… Вы давайте, мужики; счастливо…

Соседи сочувственно покивали и двинулись в темноту дорожки к проходной. М-дя, нам с напарником можно было только посочувствовать. В основном матерщина руководства (читать – «конструктивная критика отдельных недостатков») сегодня была посвящена нашему подразделению. Наши попытки оправдаться имели прямо противоположный эффект – «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!»

Василич, начальник моего участка и по совместительству напарник в заводской упряжке, затянулся, прищурившись от дыма. Привычным жестом протянул мне пачку. Я привычно отрицательно покачал головой. Предмет моей личной гордости – уже седьмой месяц как не курю. Вот просто так взял и перестал. Ну ладно, не просто так. Матушка и моя Красотуля открыли совместный фронт борьбы с курением. Воевали со мной почти три года, пока дочка не высадила у меня в тылу десант и не заявила, что ей тоже не нравится, что запах плохой и что это вредно для здоровья. Пришлось подписывать акт о безоговорочной капитуляции.

Василич задумчиво курил в кулак… Настроение «веселое», близкое к «радостному». Черт бы побрал всех этих начальничков, выбившихся в руководство удачной женитьбой на дочках еще более высоких «топов». Вот ведь парадокс – сынки больших «боссов», как правило, народец так себе: ни рыба ни мясо. Сидят в отделах, пасьянсы на компьютерах раскладывают. А вот зятья! Эти-то по головам пройдут и всем глотку перегрызут за вожделенное начальственное кресло.

– Ну по домам, что ли? – хрипловато спросил Василич. Он еще не залечил полностью простуду, подхваченную в октябре. – Вечерники и ночники отработают без нас. На выходных я сам ребят проконтролирую по телефону. А вот в понедельник придем и будем ломать голову, что делать дальше…

Мы уже неспешно шагали по дорожке в направлении центральной проходной. Ветер сбавил обороты, и мокрый снег перестал хлестать. Он просто шмякался на асфальт под ноги. Редкие фонари образовывали островки света. Из-за этого казалось, что окружающий сумрак стал только более насыщенным. Точнее, намокшим.

– Тебя подбросить? – предложил Василич.

– Да не, я на своей «шахе». {Автомобиль ВАЗ‑2106, он же «шестерочка»; имеет еще одно прозвище – «шаха».}

– Чего это ты сегодня? Обычно ж пешком бегаешь.

– Лизку после гимнастики должны были мои родители забрать. Я с ними договорился – как знал, что наш лиходей сегодня снова задержит. Вот надо «ребенку» отвезти домой и потом еще по магазинам пробежаться. Потому я сегодня свои «колеса» взял.

Холл заводской проходной встретил ярким светом, теплом, медитирующими «ВОХРушками» и уборщицей. Неодобрительный взгляд на наши мокрые следы. В пропускных кабинках у нас профессионально небрежно проверили пропуска, и решив, что мы достойны свободы и отдыха, выпустили на улицу.

Василич буркнул на прощание:

– Ну, бывай… – И остановился под навесом главного входа проходной, чтобы еще раз закурить. Что же, портить здоровье никотином – это сознательная прерогатива взрослого мужика. Вредная мыслишка с издевкой вякнула из глубины сознания: «Ага, а сам-то давно ли бросил? Если бы не твои девушки, сейчас тоже мог травиться табачищем…»

Стоянка у завода была уже почти пустой. Остались только машины вечерников, да таких, как мы с Василичем. Идти пришлось почти через всю мокрую и темную площадь. С утра места оставались только при въезде. Там сейчас меня и дожидается моя «шестерочка».

Черт возьми!.. Картина радости бытия дополнилась свежими ощущениями холода и сырости, – я, конечно же, промок. Ботинки решили, что все равно скоро конец сезону, их функция завершена и поэтому не стоит упираться и держать снаружи грязное месиво, покрывающее асфальт площади. Ну почему мне сегодня так везет? За какие прегрешения?..

Та-а-ак! Ну-ка, тряпка, соберись! Теперь выжмись! Встряхнись! И на веревку – сушиться!

Как там нас учил тренер… Глубокий медленный вдох. Как будто пьешь воздух. Еще глубже! Резкий выдох! Еще разок.

Во. Начало отпускать… Все в норме. А кому сейчас легко?

Брелок автомобильной сигнализации нашелся в кармане куртки. «Шестерочка» приветливо пискнула пару раз и впустила на водительское кресло. Ну, конечно, не тепло, но, по крайней мере, и не так сыро и ветрено, как снаружи. Теперь бы попасть ключом в замок зажигания. Ни фига не видно… А ведь кто-то недавно разорился на крошечный карманный фонарик – светодиодный, металлический, неубиваемый (как было написано). Иди-ка сюда, дружок, – есть тут для тебя работа. С фонариком дело быстро пошло на лад. Машинка фыркнула пару раз и довольно заурчала. Ну да, ну не иномарка, ну старенькая. Так ведь возит же, много не требует. Под окошками ночует, на проходной дожидается. Все равно на новую машину денег нет и не предвидится.

Хорошо переобуться на зимнюю резину успел, а то погода скоро совсем «за минус» уйдет. Ну вот, чуток погрелись – можно отчаливать и проститься с любимым заводом на целых 52 часа.

Неспешный плавный набор скорости. Набрал 60 км/ч, положенные Правилами дорожного движения. Все равно гнать по мокрой скользкой дороге быстрее было нежелательно. Фонари освещения на трассе до жилой зоны тоже горят через один – может, экономят в ГорЭнерго, а может, от сырости контакты светильников перегорели…

Запела гарнитура мобильного. Зазвучала мелодия, которая была заведена на звонки матушки. Все же приятно, когда в этом темном, холодном и слякотном мире про тебя помнят, тебя где-то ждут и беспокоятся.

– Слушаю, да-да. Я уже еду…

– Да ты не спеши. Мы уже поужинали. Лизонька с дедом мультики смотрят.

– Хорошо. Мам, я еще тогда в магазин заскочу, а потом к вам. Купить что-нибудь вкусненького к чаю?

– У нас все есть, а на выходных мы сами и так по магазинам собираемся. Может, Лизоньку оставите у нас ночевать? А то, что вы будете ночью мотаться… Завтра вместе с Машенькой и приедете за ней.

Немножко помолчал, оценивая предложение. Пока доеду, пока дочка соберется… Опять же в магазин хотел забежать. А еще ведь придется отвечать на вопрос родителей «как дела на работе…». Поеду я лучше домой.

– Угу, хорошо. Ладушки. Мы тогда завтра приедем. Ну, до встречи.

Отбой. «Бип» гарнитуры. Любит бабушка нашу дочку, свою маленькую копию (правда-правда, могу даже для сравнения фото показать).

Значит, у меня есть еще почти час форы по времени. Можно встретить свою Красотулю после ее курсов повышения квалификации. Надо бы позвонить – предупредить. Рука привычно полезла во внутренний карман. Нет, не буду. Не люблю звонить на ходу – нервирует меня это дело да и от вождения отвлекает. Лучше позвоню от магазина. Телефон так и остался лежать во внутреннем кармане куртки.

Пробежался взглядом по зеркалам – никто не поджимает, никого сзади нет. Погода не благоприятствует вечерним поездкам. Только таксеры гоняют – денежку пытаются зарабатывать, «подметая улицы».

Снова пошел дождь со снегом – очередной заряд. Включил «дворники». Вдали слякотную хмарь пробивали лучи фар ближнего света и мигающая аварийная сигнализация. Какой-то дальнобойщик остановился на встречной обочине. Вроде никого больше не видно.

Мне осталось еще метров триста, а потом два перекрестка и поворот. Зайду в магазин… «Ребенки» не будет, и мы можем чуток расслабиться. Давно что-то мы себя не баловали. Вот и прихвачу в магазине бутылочку вина. Французского или итальянского. Не-э-э, лучше крымского. И моей Красотуле больше нравится. Вспомним прошлогодний отпуск… Наши фотографии на слайд-шоу посмотрим. Севастополь, Ялта и Алушта. В каждом городе провели по неделе. Это, наверное, был самый удачный и беззаботный отдых нашего маленького семейства.

Фура на обочине сонно мигает аварийкой. Уже совсем близко…

И вдруг резкий свет в глаза!

На встречный автомобиль, вынырнувший из-за дальнобойщика, успел отреагировать резким поворотом вправо, но было уже поздно.

Удар! Нас с «шахой» подбросило, развернуло в воздухе. Грудью вошел в баранку, потом головой – в боковое стекло. Грохот приземления. Еще разворот, «шестерочка» крутанулась на двух колесах, слегка задумалась – переворачиваться или нет – и, хрумкнув на прощание подвеской, встала ровно.

Темнота.

Черт, как же больно-то!

Как в мясорубке побывал. Правая рука вроде шевелится. Ноги! Черт, видел же краш-тесты «классики» – ноги водилы всегда в зоне поражения. Блин, придавило, что ли… Течет по роже. Нос… башку расшиб. Хорошо еще, зимнюю шапку надел, то бы совсем хана. Что же так мокро? Кровь… Ну все – кранты куртке… Только месяц покрасовался! Ну что за ЁКЛМН! …и Красотуля расстроится… Черт! Больно же! Да я же ща взвою! И не видно ни хрена… Там мужики в фуре должны быть… Подмогнут. Ну хотя бы позвонят куда надо. Если сумею встать на ноги, этому дебилу, что на встречку выскочил, башку сверну! Ему что, права в нагрузку к машине подарили?!

Уплываю… Нокдаун. Держать удар! Это еще не аут! Реальность косым кругом пошла влево. Держаться – рефери еще счет не открывал. Ща-ща… Ремень, дверь… Сейчас я попробую выползти… Боец, впереди еще два раунда! Закусить капу, поднять перчатки, держаться!

Голоса, грохот снаружи! Ну наконец-то! Чуть не сдох, пока дождался!

– Мужики! – хочу крикнуть, а изо рта свистяще вырывается – м-м-х-х-о-о…

Т-фу, – сплюнуть кровью. Надо дать им сигнал, что еще живой, а то, пока будут ждать спасателей, я три раза «коньки откину»… Правая рука вроде работает – стукнуть в крышу. О, получилось… Ну-ка, еще разок… Ничего не вижу – темень. И боль жует меня все сильнее и сильнее. Планета из левого виража решила пойти в правый. Ну что, здравствуй, сотрясение мозга!

Голоса. Слабо, на пределе слышимости.

– …живой.

– Да, блин, живой же, конечно! Еще… Пока… А если вы будете телиться, могу и перестать быть таковым!

– …фонарь…

– Нате! Вот же мой неубиваемый фонарик. Блин, да где же он тут… И вообще, на фиг он вам нужен?

Воздух… Резкий, мокрый, холодный.

– А-а-хх-а! Мгх-а-а-хх-у! – это типа у меня получилось выразить радость, что до меня добрались.

Голоса стал слышать лучше, но все равно как через стену.

– Режь ремни!

– Очки убери – стекла разбиты. – Когда я успел очки надеть?! Они же в бардачке так и остались. С моими –0,5 я их надеваю только в дальнюю дорогу. Или для пижонства – чтобы интеллигентность подчеркнуть.

Что-то белое мелькнуло перед лицом в темноте. Бинт? Что, «Скорая» уже успела?

– Шлем, осторожнее! Снимаем…

Шапку с меня стащили вверх (тарелка Земли, та, что стоит на трех слонах и трех китах, устроила килевую качку – надо потом нерадивому зверью объявить выговор). Башку мне бережно отклонили на подголовник. Что-то белое снова перед глазами. Марля, что ли? Крепкие руки грубовато подхватили и потащили вверх. За шкирку в том числе. Что? Дверь заклинило и пришлось крышу срезать? Ну все – прощай, моя верная машинка…

Ноги! Блин, да больно же! Осторожнее! А получилось что-то всхлипнуть – взрыкнуть:

– Но-о-ххх… Агрх-х-х…

Все, аут. Занавес! Если рефери все-таки и открыл счет, то я его уже не слышал. Эту схватку я продул «за явным преимуществом»…

Вш-ш-и-и-х. О, картинка вернулась! Так, видеокарта в башке накрылась только частично, и ее еще можно «вытащить» профилактикой. Или все же следует заменить на новую. Потому что снова ни фига не видно. А вот мокрую пакость, что падает с неба, ощущаю и весьма ясно. Аммиачок… Любимый запах. Я что, в родном производственном корпусе?!

Нет. Темень. Лежу на спине. Загораю. Так можно было бы сказать, если отбросить обстоятельства, что на улице ноябрь и полное отсутствие солнца. По рожице стекает то, что падало с неба в виде дождя со снегом. Похоже, что обосновался на носилках. Носилки вроде как на поверхности планеты. О, снова начались качели-карусели. Еще болят правая нога и левый бок. Левую ногу вообще не чувствую…

– Мужики, я сейчас встану, только помогите. – Снова хотел сказать, и снова не получилось. Я что, так здорово долбанулся и теперь до пенсии буду Герасима из «Муму» изображать?!

Рядом кто-то бегает, суетится, командует. Правда, все воспринимается как телевизор с приглушенным звуком, когда ты сидишь к нему спиной или боком.

Ближе к себе слышу:

– Взяли! Давай!..

Меня куда-то резко вскинули вверх.

– Принимай. Осторожнее! Опускай, ставь…

Не въехал – а где, собственно, верх у этой санитарной «газели»? Надо мной чернело мрачное ноябрьское небо и скупо цедило мне в лицо что-то мокрое и холодное. Поверхность подо мной слегка вибрировала.

Что-то хлопнуло. Кто-то над головой довольно заботливо прошумел:

– Давай, поехали, только осторожнее.

Пол подо мной рыкнул и начал качаться и подпрыгивать. Через некоторое время амплитуда качелей в башке и того чудо-транспорта, на котором меня перемещали, вошли в унисон и начали меня убаюкивать. Все. Я снова сдался. Уплываю…

Что-то звякнуло. Потом брякнуло. Где-то близко кто-то ходил и что-то делал. Сопровождая свои действия недовольным бурчанием. Глаза нехотя открылись. Несколько медленнее, чем бы мне хотелось. Так, фокусировка, наводка резкости… Да здравствует дневное освещение. Ночь, видимо, прошла в отключке. Ну и где это мы обустроились? По виду похоже на больницу. Это хорошо. Фу, ну и запашок. Хлорка-карболка. Вот почему в платных медцентрах нет этого характерного запаха? Руки… Двигаются и шевелятся. Нормально. Так, поднесем их к своим видеодетекторам. О! Целые! Правда, все почему-то поцарапанные, как будто кошку мыл, грязные и с «трауром» под ногтями. Минуточку, а где мой любимый шрам на запястье – память о неудачном ремонте форточки на кухне. Ох, – это отозвался левый бок. А вот тут не все хорошо – бочину резануло прилично. Палата изобразила повороты вправо-влево и легкое покачивание. Ага, головой приложился прилично. Правая рука подтвердила это, нащупав бинт на лбу. Продолжаем инвентаризацию. Грудь, живот… Чем это меня накрыли? Они что, зажали нормальные пододеяльники? Последний раз так кровать экипировали, когда еще служил в армии – одеяло отдельно и две жиденькие простыни. Блин, пить хочется. Во рту – как в реакторной емкости перед зачисткой – раствора уже нет, а есть грязюка и вонища.

Задница, передница… Вроде ничего не пострадало. Я, конечно, не очень ими дорожу, но за свою жизнь как-то с ними сроднился и без них будет явно хуже. Ноги… Попадос… Если левая (как оказалось, все на месте) болит как сильный ушиб, то правая точно – перелом.

– Э!.. Народ! Тут есть кто? – Во! Получилось. Вариант с Герасимом можно отложить. Но прохрипел-просипел как-то не очень внятно. Звукофоны медперсонала меня не засекли.

Исправимся. Так, прокашляться. Сглотнуть. И – попытка номер два.

– Люди! Ау! – Ага, как Красная Шапочка, которая потерялась в лесу.

На попытке номер три (бис – улучшенной) в поле моего зрения возник медработник.

Мдя-а-а.

С другой стороны… А чего такого – прикольно даже. Нет, ну ожидаешь стандартную советскую нянечку-медсестру, неопределенного возраста за 50 в бело-сером халате со шваброй под мышкой… А появляется довольно крепкий мужик, коротко стриженный (почти по-солдатски), с пшеничными усами и в забавном халате без пуговиц. Цвет халата оправдал ожидание – был серо-белым застиранным. На груди слева накладной карман. Воротника нет. Под халатом явно гимнастерка. Вот именно, гимнастерка! Не китель, не пиджак, не свитер, не камуфляж, а гимнастерка. С петлицами. С голубыми петлицами, которые находятся выше среза халата. С голубыми петлицами, над которыми господствует змеюка с чашкой.

Версия «раз» – меня закинули в ближайший военный госпиталь (странно, наша городская больница ближе). А у мужиков в честь чего-то или какой-то даты ролевуха про войну.

Версия «два» – головой я приложился так крепко, что видеокарта вылетела из пазов. И процессор тоже. И вот проецируют мне непонятно что.

– Во, уже оклемался. – Голос вошедшего бодр и деловит. К запаху карболки примешался запах табака. И вроде как перегара?.. Так! Не надо клеветы на нашу армейскую медицину! – Пить хочешь? – Окончание он чуть сглотнул и получилось «хошь?»

Не ожидая никакого подвоха, я кивнул и просипел: «Ага!»

Зря, ой зря я делаю движения головой… Резкая боль, как будто в башку шило ткнули, и поехало вращение.

Медбрат (а как мне его еще называть?) сделал несколько шагов вперед и исчез из моего поля зрения. Запрокидывать голову, чтобы посмотреть, что он там делает, мне было совсем неохота после «ага». Сверху что-то булькнуло и полилось. Потом меня бережно подняли в полувертикальное положение и поднесли ко рту кружку. На то, чтобы рассмотреть, из чего собственно пью, сил не было. Но то, что это была кружка, – ручаюсь. Медбрат-реконструктор так же аккуратно вернул меня обратно в лежачее положение. Мозг еще разок спроецировал изображение в виде скачков и пируэтов, а потом стабилизировал картинку.

– Семен Николаича позвать?

– Позвать, – я осторожно согласился. Кивать головой не стал.

Медбрат повернулся и пошел к выходу. Во! Я увидел, на чем держался халат – на завязочках, которые были расположены в рядок у него на спине.

– Товарищ (у него снова получилось «тарищ») военврач, лейт (снова он сократил) Жур-лев в себя пришел.

– Хорошо, иду.

Ого, я вроде как целый лейтенант. Кто такой «журлев»? Он тоже в себя пришел? В этом маскараде я, наверное, или командир взвода, или командир роты. Короче, вообще, офицер! Да, круто я головой приложился… Ну ладно, пока я весь этот бред потерплю, а потом только антидепрессанты, закутывание в холодные простыни, ежегодное обследование в психушке… Блин, и это в мои-то годы! Зато профком будет путевками в санатории обеспечивать в самое бархатное межсезонье. Тудыт-растудыт… Моему начальнику цеха теперь и увольнять меня не надо – просто спишут в дурку, и всё. А что, как ему хороша карта легла! Повышенный план не выполнили? Оборудование окончательно развалилось? А кто виноват – а вон тот долбанутый. Его еще в психбольницу отправили…

Ё-мое! Мои девушки меня-то уже потеряли! Позвонить не успел… Хорошо, что Лизка у моих родителей осталась. А вот моей Красотуле предстоит беспокойная ночь с поиском по моргам, по больницам и по милициям-полициям. Ну, ничего – она товарищ упорный, найдет. Далеко от места аварии отправить меня не должны были. К тому же документы у меня при себе были. Из больницы, наверное, должны домой позвонить.

Что там дальше? Карточка кредитная моя дома – деньги у семьи на жизнь есть. И мне на лечение. А дальше родной завод поможет. Может быть… Если захочет руководство…

– Ну, как мы себя чувствуем? – спросил вошедший. Халат на нем был уже более привычного вида. Правда, тоже слегка сероватый. Доктор имел вид серьезного усталого мужчины лет сорока. С усиками, как у Микояна. Обозначившиеся залысины. Круглые очечки взял напрокат у кого-то из сороковых годов. Или у Гарри Поттера. Взгляд серьезный такой, профессионально-врачебный. Хм-м, тоже в реконструкцию играет. Под халатом явно военная форма. Петлицы голубоватые. Змея с чашкой вижу, а дальше не разберу эту геометрию. То ли квадратики, то ли прямоугольники.

– Ну, бывало и лучше.

На мою попытку юморить военврач слабо усмехнулся.

– А телефон можно? Мне позвонить надо.

Мое пожелание военврач- реконструктор истолковал на свой манер.

– Вот отлежишься и будешь звонить-писать-докладывать… А, вообще-то, кому ты звонить собрался? Все и так видели, как ты шлепнулся возле полосы. Рапорт комэск еще вчера написал. Майор с начштаба обещали после ужина зайти, так что лежи – спи.

Ну что я должен отвечать такой несговорчивой галлюцинации?

– Есть спать. Разрешите выполнять?

– Спи уж. Вот не знал, что ты такой шутник.

– А это у меня в связи с травмой головы… – Меня потихоньку покачало и уволокло в сон.

Жужжание в башке. В моем головном компе при ударе еще и кулер стряхнули с оси – скрипеть начал.

У меня гости.

Маскарад продолжается. Видимо, очередная постановка к годовщине обороны Москвы или Сталинграда. По датам больше всего подходит.

Наблюдаю двух усталых мрачноватых мужиков у своего лежбища. Один сидит на табурете, другой переминается у него за спиной. Офицеры… Не-э-э, ежели играть в реставрацию по всем правилам – «командиры». Халаты накинуты поверх формы. И вид у них такой… достоверный, что ли. Видимо, матерые ролевики со стажем. И чувствуется, что эта пара «замоталась до предела». Мы с Василичем так выглядели, когда три месяца без выходных по двенадцать часов пахали. У обоих гостей глаза красные, подбородки и щеки серые. Или это свет подслеповатой лампочки их такими делает.

– Как здоровье, герой? – это доброжелательно спросил тот, что сидел на табурете. Ничего себе так товарищ. А что это у него за отворотами халата, накинутого только на плечи? О-па, два ордена – Красной Звезды и Боевого Красного Знамени. Ну что же, по меркам того времени солидный мужик.

– Нормально, – это я так, осторожно. Даже если они – галлюцинация, то с ними лучше не спорить. Это, видимо, и есть посетители, о которых сообщила галлюцинация в виде доктора. Пардон, военврача.

– Ненормально. – Вторая галлюцинация несогласна. У этого орденов не видно. Вижу только какую-то медальку со здоровенной красной звездой на серебристом фоне. – Медицина тебя в госпиталь отправить хочет.

Блин, а сейчас-то я где? Все забавнее и забавнее.

Эти командиры косят под летунов. Голубые петлички с птичками и геометрическим орнаментом, темно-синие галифе. Ну ладно, пусть будет второй вариант развития ситуевины, – меня обкололи обезболивающими, и мне снятся цветные сны. (Только какого же… «болта» так болят башка, бок и ноги?) Будем соответствовать второму варианту. Только не спорить! Так, глядишь, из дурки будут на выходные отпускать, а не постоянно к койке привязывать.

Как там, в фильмах про Войну, должен отвечать скромный герой?

– А можно мне здесь остаться?

– Нет. – Иллюзия с медалькой категорична. – Поедешь в тыл.

Вот те на! Типа тут у нас фронт.

– И вообще, если лонжероны и силовой набор техники обещали через два дня отремонтировать, то новых двигателей больше нет. Даже восстановленных. Так что ты все равно безлошадный. Вот и отправляйся лечиться. – Это выносит вердикт первое «привидение» на табуретке. Ну он же мне привиделся? Значит, «привидение».

А хорошо мужики в роль вжились, так это натурально у них получается. Реалистично. Это система Станиславского во всей красе? Интересно, что они бы ответили на вопросы: «А вы, господ… то есть товарищи, вообще-то, кто такие будете? А я сам-то кто?» Может быть, мне по сценарию можно – я же головой ударенный. Но лучше не рисковать, а то вдруг – «провинция, неправильно поймут…»

– Не горюй, на твой век войны хватит. Вон эта сволочь все прет и прет. – Это вроде как меня подбадривает стоящий товарищ. – Пошли? – этот вопрос он адресует тому, кто сидел на табурете. – Николаич ругаться будет.

– Да, он начальник суровый, – иронично подтверждает, вставая с табурета, первый. – Ребятам из твоей эскадрильи, которые тут крутились, такой пистон вставил, что они теперь медпункт третьей стороной обходят. – Ну ладно, счастливо.

Эти посетители вышли из поля моего зрения.

Появился уже знакомый медбрат с усами.

– Пить бушь? – Он слегка наклонился ко мне.

– Буду.

– Вот, нако. Поршок те положон. – Он развернул белую бумажку. Получилась полоска, сложенная галочкой. – Рот открывай.

– А…

Усач ловко всыпал мне в рот какую-то горькую гадость. У него профессионально получается. Аккуратненько меня приподнял. Перед носом появилась белая эмалированная кружка.

– Пей.

Судя по вкусу, это был холодный сладкий чай.

Так же бережно меня вернули в прежнее положение. Планету, видимо, саму уже тошнило от поворотов и качаний, которые она мне устраивала по любому поводу. Качнулась вверх-вниз и успокоилась. Как подвеска на моей «шахе».

Эх, «шестерочка»… Где же ты теперь? Бросили тебя жестокие и неблагодарные люди на произвол судьбы. Стоишь теперь на обочине разбитая. А ближе к лету местные бомжи оставят от тебя один остов… Настроение упало ниже уровня плинтуса. А что там мои поделывают? Красотуля уже должна была поднять всех на уши. А может, меня уже нашли? И типа уже лечат? Голову. Постановками в стиле ретро.

Помещение с тускловатой лампочкой начало уезжать от меня в какой-то туннель. Рота, отбой! Всем спать…

В тыл

На следующий день мою побитую и покалеченную тушку побеспокоили ни свет ни заря. Санитар с такими же военизированными помощниками переместил меня с койки на носилки. Я попытался выразить возражения по данному поводу. Вот сейчас… Сейчас, сейчас… Я сейчас все им возражу в матерных возражениях. Блин… не успел – вырубился.

Возвращению в текущую реальность обязан холодному компрессу на горящую рожицу и лобешник. А-а-а! Еще! Какой кайф! Даже голова проходить стала… Черт возьми! Это никакой, к этой бабушке, не компресс! Это мокрый снег мне сыплет в лицо. И где это я?

– …документы! – Чей-то молодой визгливый голос с командирскими интонациями.

– Что везете?

– Это наших в дивизионный санбат… Вот сопроводительные…

Поверхность подо мной качнулась, и в поле зрения возник какой-то военный в шинели и шапке, лихо натянутой на не очень умную тыковку. Конечно, неумную – нечего так орать рядом с пострадавшими гражданами. Прямо как сосед с перфоратором в девять утра в субботу. Убил бы.

Бравый проверяющий оказался доволен увиденной картиной. Вроде бы при этом речевые обертоны опустил на пару регистров до приемлемого звучания. И громкость увернул.

Пользуясь случаем, я решил осмотреть место своего возлежания. В силу возможностей-способностей чуток приподнялся и огляделся. Опаньки, а я не один тут «загораю». Рядом со мной стояли еще носилки, на которых расположился гражданин, которому было совсем хреново. Либо спит, либо в отключке. Физиономия с двухдневной щетиной. На голове ушанка. Самая такая обыкновенная солдатская ушанка. Поверх одеяла накрыт еще шинелью. Его дождь со снегом не сильно беспокоят. С другой стороны сидели два молодцеватых парня. Видимо, и у них что-то болело. Больно уж вид какой-то отрешенный и лица бледные. У одного рукав шинели был явно пустым.

Объяснений увиденная картинка у меня найти не смогла. Видимо, логику выбило из башки при ударе о дверь. Удовлетворимся предположением, что реконструкторы разыгрывают эвакуацию раненых. Ну и меня прихватили за компанию. А ребята себе, видимо, руки-ноги успели повредить, когда в войнушку игрались. Но вот сосед по носилкам либо какую-то бациллу скушал, забыв посолить, либо у него что-то с организмом разладилось. Из «хроников», видимо. Странно, а на алкаша не похож… Может, у него с «моторчиком» проблемы?

Ну что за вечные проблемы у местных с транспортом?.. Почему нельзя вызвать нормальную санитарную «газель»? Для достоверности восприятия? Офигели! Первый же нормальный «дохтур», обнаружив, каким образом реконструкторы людей возят, тут же пригласит полицию и гаишников.

Загудело-задрожало. Типа мы поехали. Один из парней поморщился, как от зубной боли. Второй что-то зло проворчал. Видимо, начало движения ему тоже особой радости не доставило. Им-то чего. Меня вообще через некоторое время вырубило…

Пару дней на новом месте я старательно пытался продавить матрас. Медбрат (уже другой, но похожий) исправно меня будил, давал порошки и тоже поил холодным чаем. Иногда просыпался от боли и видел каких-то садистов в белом, которые возились с моими ногами. Разглядеть нормально мешал яркий свет в глаза. Потом эти инквизиторы, изображающие белых ниндзя (только моргалки видны были), куда-то исчезали, и я засыпал. Один раз чай решил выйти обратно. Но мой ангел-хранитель и по совместительству медбрат был явно не из низких разрядов. Он меня ловко перехватил, подставил тазик, и рвущийся на свободу чай не смог запачкать ни постель, ни полы.

Помещение палаты (ну так это условно назовем, может, это и не палата вовсе) детально рассмотреть не удавалось. Да и не очень-то и хотелось. Стены до середины покрыты желтоватой масляной краской. С трещинами и местами облупившейся. Потолок и верхняя половина стен покрыты побелкой. Помещение небольшое. Я в нем валялся в одиночестве. За дверями и стенами кто-то ходил, что-то гремело и скрипело, раздавались приглушенные голоса. В моменты пробуждения видел, что кто-то заглядывал в двери. Но меня это не отвлекало от главного – я спал. Судьба смилостивилась за все то беспокойное время, что было перед аварией. С нашим производством особенно не поспишь. Звонки сменных мастеров полтретьего ночи – это в порядке вещей. А здесь я бессовестно дрых и хотел только спать, спать и спать.

А потом был хмурый и сырой день, когда поднялась суета. Шум и голоса что-то типа: «…давай… …бери! …скорее… …понесли… Взяли! …сюда». Каким образом я очутился на носилках, а потом в бортовом дощатом кузове, так и не понял. Рядом снова кто-то лежал и сидел. В поле видимости находились какие-то зеленые ящики вполне себе армейского типа. На свет глаза открывать решительно не хотелось – один раз хотел осмотреться – резанули слезы, снова возникли боль и головокружение. Тошнота, сидящая внизу души, как верный пес, немедленно рванула вверх. Стукнуло, звякнуло-брякнуло, и где-то впереди заурчал двигатель. А вот глушитель парни где-то пробили – слишком резкий звук. Носилки подо мной мелко завибрировали.

– Готовы? Трогай.

Началась качка.

Реконструкторы заканчивали сезон и, видимо, разбирали декорации.

Ну, может, теперь в нормальную больницу попаду… Я же вроде начал в себя приходить. И вообще, что за дела! Везут, как белье в прачечную. Они что, нормальную «Скорую» вызвать для перевозки не могли? Или это… Далее я элементарно вырубился.

…Остановились. Борт откинут. Обнаружил, что сверху одеяла кто-то заботливо накрыл шинелью. Наблюдаю зеленую стенку с окошками. Похоже на вагон, только почему-то из какой-то фанеры, небрежно покрашенной зеленой краской. Откуда-то доносятся спорящие голоса. Женские и мужские…

– …прорвались… эвакуация…

– …некуда нам… Все и так забито!

– Вот вещи, документы… Примите, нам еще…

– …везите! Там…

Что-то бумкнуло и заскрипело. В середине зеленой стенки с окошками раскрылась дверка. И вправду на вагон похоже…

– …помоги! Давай…

И какая сволочь включила паровозный гудок у травмированного человека над ухом?! На меня этот рев подействовал как удар дубинки – боль и темнота. Я снова выпал из реальности.

…Так, с возвращением. Качка, как при движении поезда на Юг. Я долгую качку переношу плохо. Поэтому мы в отпуск на самолете все время стараемся летать.

Какой-то сумрак, перед глазами коричневая клеенка (а где наш любимый дерматин?) верхней полки. Сбоку плечо упирается в мягкую сетку. Покачивает, доносится звук, похожий на стук колес. Все-таки поезд? Вагон?

Медленно, по нарастающей усиливается громкость. Как будто обычные вагонные звуки пересиливает усталый женский голос явно с врачебными интонациями.

– …лейтенант… Сквозное левой голени, слепое правого бедра…

Ощущение, что она что-то диктует, и уже не первый час.

– …осколочное головы… контузия… гематома… подозрение… перелом… Температура 38 и 8. Назначено… Дальше.

Голос медленно удаляется.

Ну и как это все понимать?

А вообще, мне плохо. Все слышали, какая у меня температура? Лучший доктор – это сон. Спать! Команда была – «Отбой!» Сознание ушло и погасило свет.

Что-то не врубаюсь… Окружающая действительность – это реально?

Это все вообще о чем?

Я где?

Потом же буду рассказывать – народ животики понадрывает.

Я как это..?

Офигеть!

Я КТО?

Госпиталь

…Снова Василич дымил в кабинете и не проветрил. Ща я ему выскажу все, что думаю по этому поводу! То, что, несмотря на все запреты, мы раньше курили на рабочем месте на пару, сразу же забывается. Особенно если сам бросаешь, а товарищ нет. А что это за специфичный больничный запашок? Пытаемся продрать глазоньки. Текущая реальность маскируется под госпитальную палату. Или не маскируется…

Приподнимаюсь на локтях. О! Прогресс! Раньше это нехитрое движение у меня не получалось. Ну и что мы наблюдаем? Больничная палата на четверых. Моя койка ближе к двери. У входа с одной стороны – какой-то шкаф, с другой стороны, в углу, отделанном белым кафелем, стоит раковина. Впереди, у окна между кроватями, располагается стол, на котором два мужика задумчиво играют в шахматы. На одном халат коричневатый, на втором – примерно такого же цвета, но уже выцветший от стирок. «Коричневый» сидит при этом на своей койке по-турецки, а «застиранный» опустил ноги на пол. Левая у него в таком приличном (во всю длину конечности) гипсе. К тумбочке, что занимает место между «ложементами», прислонены костыли. Койка, стоящая напротив, заправлена. Что, и тут тоже нет нормальных пододеяльников? В воздухе под белым светящимся плафоном витают остатки табачного дыма.

Надо ребятам сообщить о моем присутствии и готовности пойти на контакт.

– Фу, блин, накурили!

Парень в коричневом халате даже не оторвал взгляда от шахматной доски.

– Я не курю. – Чувствуется, что эта фраза у него отрепетирована длительным повторением.

Другой товарищ в линялом коричневатом халате сделал вид, что курить тут мог кто угодно, и продолжил изображать гроссмейстера.

– А я тогда так, – сообщил он «Коричневому» и что-то передвинул на доске.

Будем продолжать попытки обратить на себя внимание.

– …Партия Алехин – Капабланка в самом разгаре. (До Магнуса Карлсена и Корякина еще лет 70.) Мы ведем наш репортаж из Васюков! – Надо же подчеркнуть знание классики.

«Коричневый» парировал ход соперника.

– Гляди-ка, этот оклемался, – заодно сообщил он «Застиранному».

– А что толку? – «Застиранный», оказывается, у нас философ. – Он все равно контуженый. Сейчас поматерится, наблюет и снова отключится.

Парень в коричневом халате посмотрел в мою сторону.

– Э, летун долбанутый (это мне что ли?), у тебя возле койки тазик стоит – потренируй прицел и научись меткости.

«Застиранный халат» его ворчливо поддерживает:

– Вот где этим соколам по фашистам бить, если он даже в тазик попасть не может?

У меня даже обида появилась.

– Вы чего взъелись на больного человека? Я что, специально?

– Специально или нет, но надо уважать труд санитарок.

– Злые вы! Уйду я от вас! – Интересно этот анекдот парни уже знают?

– Это в коридор, что ли, съедешь?

– Не-а! В нирвану! – В ушах уже звучал привычный звон. Такая длинная беседа и попытка сесть привели к тому, что перед глазами снова все начало кружиться и качаться. Всё – «Отбой!»

С парнями познакомились немножко позднее. «Коричневый» оказался москвичом по имени Виктор. Артиллерист. Командир батареи. Свою пару осколков в спину получил при авианалете. Ранение у него вызывало досаду и недоумение. Как оказалось, при той бомбежке, кроме него, ранило пару ездовых и убило трех лошадей. Осколки прошли по касательной, и Витька решил, что с такими ранами не только в госпиталь, а даже в медпункт обращаться стыдно. Заставил своих бойцов промыть спину водкой и замотать индпакетами. О том что «царапины» могут воспалиться и что два мелких осколка остались в лопатке, он не знал. Когда его, потерявшего сознание, приволокли к медикам, те схватились за голову и ближайшим транспортом отправили в тыл. Противные кусочки железа смогли обнаружить только в госпитале – когда рентген сделали. А «выковыряли» их у Витьки за пару дней до моего вселения в данные апартаменты.

Паша, раненный в ногу, был пехотинцем. Родом он из-под Тихвина. Успел нормально окончить училище. То есть отучился полный курс, а не ускоренный. После выпуска получил направление под Киев, в какой-то городок. Они должны были охранять какой-то укрепленный район. При начале боевых действий их подразделению предписывалось занять оборону перед укреплениями. ДОТы, ДЗОТы, капониры у Паши мелькали в речи через раз. Об укрепрайоне он отзывался с уважением и считал, что если было бы больше боеприпасов и тверже стояли соседи, то немцы ни за какие коврижки не смогли бы их выбить с позиций. Потом были переходы, отступления, контратаки – Пашка этого черпанул полной ложкой, пожалуй, даже половником. Через некоторое время в полку кадровых командиров осталось три-четыре человека. Пашина рота сократилась до взвода. И это с учетом того, что их пару раз пополняли личным составом.

В одной и контратак Паша получил порцию металла в ногу и был отправлен сначала в санбат, а потом без задержки в госпиталь.

Мне соседи по нашей офицерской палате нравились. Нормальные парни, молодые, немного ершистые. Любители позубоскалить. При этом всегда готовы помочь. Оказалось, что нашей медсестре (милой тетушке за 50, которую так хотел увидеть раньше) помогал за мной убирать Витя. Он вообще считал, что в госпитале находится случайно, что его место на батарее и что пока он тут делает вид, что лечится, другие бьют врага. И ему потом ничего не достанется.

Молодежь; они еще не успели обзавестись семьями, и про своих подруг тоже скромно умалчивали. Видимо, их пока не было. Сестричкам, которые работали в госпитале и иногда к нам заглядывали, ребята глазки не строили. Они сразу становились очень серьезными и даже немного важными. На обходе и при осмотрах у них никогда ничего не болело и все было хорошо. Любой визит специалиста у них заканчивался вопросом: «А когда меня выпишут?» Паше мы прощали, когда он втихаря вечером курил в палате. Днем он героически ковылял на улицу и дымил в сторонке у входа.

Мне прощались молчаливость и нежелание рассказывать о себе. А также полное неумение играть в шахматы. Фигуры я не путал и, как они ходят, тоже знал. Только ни одной партии у своих соседей я не выиграл. Даже ничьей не получалось. На подкалывание ребят отвечал, что у нас больше в чести домино и нарды.

С расспросами «а кто ты и откуда» особенно никто не приставал. Считалось, что если захочет человек, то сам все расскажет, а если не хочет, то и не надо «в душу лезть» грязными сапожищами. Мы болтали о книжках, о фильмах, о том, как разворачивались боевые действия (в частности, немакам уже успели крепко влупить под Москвой и начали давить на южном фланге). Расспросы-рассказы про дом и про родных мы с Витькой тактично обходили – у Пашки уже месяц не было никаких известий от своих. Я успел позабавить ребят рассказами из студенческой и курсантской жизни. Хм-м. Разница почти в шестьдесят лет, а приколы, за исключением отдельных нюансов, примерно такие же. (Дежурный заходит, а этот пентюх «на тумбочке» уснул… Вот он от великого ума плавиковку в стеклянную пробирку и налил. Пока спохватились – два этажа насквозь прожгло. Профессор тогда ему и говорит… И будут копать от забора до обеда… А нашего старшину обворовали, – сперли всю его библиотеку – целых две книжки. Одну он даже раскрасить не успел… Ему-то хорошо бежать в спортивных штанах и парусиновых тапочках. А мы в полной выкладке, да еще и в противогазах… Он тогда под маску противогаза спичечный коробок засунул, ну чтобы хоть чем-то дышать. А на коробке был «наш ответ Керзону» – вот кулак у него на щеке и отпечатался. Ротный и говорит – кулак сам нашел щеку подлеца. Только жалко, что маленький и нарисованный…)

Еще из развлечений у нас были газеты и тарелка репродуктора, установленная в холле. Одна на весь этаж. Вечером по радио передавали музыку или что-нибудь читали. Ранбольные, как нас называли местные медработники, собирались в холле на вечерние посиделки. При этом все готовились к данному мероприятию, как моя Красотуля к походу в театр. Мои соседи одергивали пижамы, застегивали все пуговицы и обязательно причесывались. В холле слушатели сидели на кушетках или подпирали стены. Негромко переговаривались.

После у ходячих был ужин в небольшой столовой, которая расположилась между процедурной и холлом. Вечерние назначения (перевязки, уколы, порошки) и отбой.

Ну что, новая реальность, начинаем осваиваться?

О том, что я Алексей Журавлев, узнал из листа назначений, который был закреплен в ногах койки. Это повышение (в алфавитном порядке) в стае пернатых меня позабавило. Прежде был Цаплин, и тоже Лешка. Судя по информации, полученной из скромного набора личных вещей и документов, обнаруженных в прикроватной тумбочке, затонированной белой масляной краской, здесь позиционируюсь как летчик. Все остальное оставалось загадкой. Спустя пару недель, когда валяться стало уже просто противно, решил встать на ноги и, морщась от боли, похромал по палате. Но сразу без подпорок, чему позавидовал Паша. Его жутко раздражали собственные костыли и «костяная нога». Кости у него срастались медленно (как он считал). К тому же жутко чесалось. Пашка на улице даже выломал прутик и пытался его засовывать под гипс, чтобы унять зуд.

Зеркало обнаружил в умывальнике-туалете, который был расположен в конце центрального коридора. Ну что, здравствуй новая рожица?.. Так, минуточку, а рожица-то старая! То есть в зеркале обнаружил свое отражение, правда, лет так на двадцать моложе. (А может, не свое? Но очень уж похожее.) Я таким был, во время службы в армии, вернее, сразу после армии, когда в институте начал учиться. В солдатчине, несмотря на фирменные блюда нашей солдатской столовки: пюре в мундире и жареная селедка, щеки все ребята себе отъели так, что со спины становились видны. А вот у студентов вопрос «пожрать» всегда был в разряде «не было» – то денег не было, то времени не было. Потерявшие армейский жирок щеки как раз соответствовали успешному (а что? – ведь без «троек» же!) окончанию первого курса. Признаки растительности собрались проявиться над верхней губой и на подбородке, но, похоже, еще пребывают в раздумьях. На моей многострадальной головушке наши медицинские специалисты навертели тюрбан из бинтов. Выше наблюдалась верхняя крышка черепа с прической «стриженый ежик». Я даже рукой потрогал. Так, кому тут что не нравится? Всем любителям модельных стрижек – мое почтение! А у меня «умный волос начал покидать дурную голову» лет в тридцать. Химическая промышленность не способствует пышности шевелюры, хотя, впрочем, есть и исключения. Вид существа, которое рассматривало меня из зеркала, напомнил магазинного цыпленка советского периода – худой и синий (зато без вредных биодобавок). Общий вид тела, доставшегося при «переезде», примерно соответствовал моим двадцати годам. Исчезла родинка на поясе, которая меня так раздражала, зато появился небольшой участок шкурки возле правого локтя, покрытой рубцами (похоже, был когда-то приличный ожог). Ноги… Не мешало бы как следует помыть-попарить, срезать роговые мозоли… И, конечно же, подстричь ногти. Ну-ка! Маникюрный набор в студию! И поживее! Да к тому же если форма моих «хваталок» вроде бы как осталась прежней, то на ладошках появились приличные такие мозолюки. Я в своей реальности был далеко не белоручкой, но на работе все технологические операции проводили в «резинках» (я в резиновых крагах даже письма писать могу), а на фитнесе, который уже лет десять как заменил пристрастие к восточным забавам, пользуюсь перчатками. Со своим «аппаратом J‑6» и по дому «вожусь» тоже в перчатках (правда, в х/б – чтобы потом руки легче отмывались). Короче я – это не совсем я. Можно даже поразвлекаться – типа найти в двух картинках десять отличий.

В остальном текущая реальность совсем не радовала. И за что мне такое везение – фонарик не горит, свисток без дырки, а акула глухая попадется! Ребятам этот анекдот уже успел рассказать – хохотали до слез. В общем, за окошками, заклеенными полосочками бумаги крест-накрест в каждом переплете, стоял ноябрь сорок первого года.

Снежок припорошил парк на окраине Москвы, в котором расположилась бывшая детская больница, а теперь госпиталь № **57. Медперсонал смену подопечных особо не заметил и обращался с нами как с детьми. Поэтому пациенты с усами и самокруткой в зубах рассматривались не как нарушители дисциплины, а как малолетние преступники, которых следовало выпороть и поставить в угол. У нянечек и медсестер даже обращение к нам было забавное: «ранбольные». Они его придумали из нового «раненые» и привычного «больные». А чаще нас звали «сынки» или «мальчики».

– Просыпаемся! Так, сынки, градусники берите. – Это пришла наша МедФедоровна и включила круглый плафон под потолком палаты. На самом деле она Мефодьевна, а МедФедоровной ее зовет маленькая девчушка, которая иногда прибегает по вечерам. Малышка приходится ей какой-то внучатой племянницей, что ли… Видно, родители этой пигалицы где-то вкалывают по сменам. В день ее «дежурства» часть вечерней пайки нашей палаты (сахар, масло, белый хлеб) шла в фонд подрастающего поколения.

Такие же «воробьята» постоянно крутились у нас в госпитале. Они себя гордо называли «тимуровцами» и изо всех сил старались помогать. Стакан воды подать, письмо под диктовку написать, помочь санитаркам полы помыть… Самые ответственные и важные от осознания порученного дела вечером опускали на окнах светомаскировку – одеяла, которые утром поднимали на веревочках обратно в верхнее положение. Вечером, как все поужинают, наших «тимуровцев» собирали в столовой и подкармливали тем, что осталось в котлах и на раздаче. После отбоя, когда ходячие ран больные укладывались на койки и гасилось основное освещение, освободившаяся смена уходила домой. По темной дорожке среди заснеженных деревьев брели усталые мамы-нянечки и тетушки-санитарки. С ними, держась за ручку, семенили наши маленькие помощники. В возрасте чуть постарше моей Лизаветы.

…а как там мои? Блин, что-то в носу защипало.

Нюни отставить! Все проблемы решаются по мере важности и времени поступления. У нас что сейчас главное? Привести себя в порядок! Вот и будем лечиться.

На рассвете хмурого ноябрьского дня нас покинул счастливый Витька. Он все-таки добил главврача и получил разрешение на выписку. Наш артиллерист забежал в палату шумный, веселый, довольный. Серая шинель перетянута портупеей, ушанка на затылке, вещмешок в левой руке. На краю газеты, что лежала на столе, карандашом написал номер полевой почты. Крепко меня сжал, так что я охнул от боли в боку, потом обнялся с Пашкой.

– Вы мне пишите! Обязательно пишите, – потребовал он. – Только я вам отвечать буду редко, я сам писать не люблю.

Потом повернулся к вошедшей МедФедоровне, наклонился и поцеловал ее красноватые ладони.

– Спасибо вам, Мария Мефодьевна, – сказал он улыбнувшись.

– Счастливо тебе, Витя…

Витька махнул нам на прощание рукой и рванул по коридору, как будто боялся, что сейчас передумают и его снова возвратят на койку.

– Дай бог тебе вернуться… – чуть слышно сказала МедФедоровна вслед и тихонько его перекрестила… Потом промокнула глаза и приняла серьезный вид.

– Журавлев, давай на перевязку, – сказала и вышла из палаты.

Настроение у Паши испортилось на весь оставшийся день. Даже радио не пошел в холл слушать вечером. Я ему компанию составил сходить покурить. Пашка зло дымил папиросой и отстраненно смотрел в глубь заснеженного парка. Мне не хотелось его отвлекать или тормошить. Пусть успокоится, потом поговорим «за жизнь». А так я просто дышал морозным вечерним воздухом. У него особенный запах. Такой бывает только в начале зимы. В нем есть надежда на метели и морозы, на Новый год, на лыжные прогулки и на что-то такое щемящее и неуловимое из детства. Даже Пашкин дым его не портил. Да и само курево имело более приятный аромат, чем та гадость, к которой я привык в свое время.

Пашка добил второй «ствол» папиросы и кинул «отстрелянную» гильзу в мусорку. Как-то горько вздохнул и двинулся «домой», в палату. Поднимаясь по лесенке, на мою попытку помочь буркнул: «Я сам». После того как мы поднялись в палату, он уткнулся в «Красную звезду». На все вопросы отвечал односложно, не поворачиваясь. Чувствовалось, что у парня кошки на душе скребли.

Три девицы под окном… Не, не пряли поздно вечерком. Делали вечернюю обработку в процедурной. Мне и двум ребятам из солдатской палаты. На этот раз к нам еще «заглянул на огонек» (как это он его увидел через одеяла светомаскировки?) какой-то пожилой дядечка профессорского такого образа. Прямо как с картинки из древнего номера «Мурзилки» – всем известный математик, академик Иванов. О чем-то поговорил с нашими милыми тетушками (блин, больно же! Это левое полупопие, в которое так немилосердно всадили иглу). Потом уделил мне внимание.

– Нуте-с, молодой человек, как мы себя чувствуем?

– Хорошо, но хотелось бы лучше. Пока я тут своим мягким местом испытываю остроту медицинского оборудования (укоризненно посмотрел на тетеньку, которая возилась со шприцами), там ребята за меня мою норму боезапаса фашистам сверху вываливают.

– А, так это вы будете тем летчиком, который изволил удариться головой. И как же это вас, батенька, угораздило?

– Я не специально! Меня заставили!

Кажется, студенческие приколы конца девяностых вызвали у уважаемого медработника легкую оторопь.

– Как?! Кто же это заставил вас стучаться головой?

– Да те муд… в смысле мужики, которые на «мессерах» нам на хвост сели! Пид… Паск… Су… Фу-у, то есть очень нехорошие люди! Вот я и хочу им должок вернуть. А то как-то нечестно получается.

– Что именно, мой драгоценный, по вашему мнению, нечестно?

– Честно будет, когда я им в жо… то есть в расположение войск десятка два «соток» доставлю. Лучше ФАБов, но могу и осколочных. Эрэсы… (Ай, укусить себя за язык, – эрэсы пока относятся к секретному оружию.) В смысле остальной боезапас тоже им же хотелось бы «принести». И поточнее эдак, чтобы процент поражения целей был повыше.

– Ну что же, с чувством юмора у вас все в порядке. А теперь покажите-ка язык. Так. Еще. Как можно длиннее. Голова больше не болит?

– Да она и раньше не очень-то болела. Башк… То есть голова сначала кружилась, но это уже давно прошло.

– Хорошо. Тэк-с. Следим за молоточком. Только глазами. Молодец. Стисните зубы – вот так сделайте.

– У меня же все почти зажило. Может, теперь можно отпустить?

– Отпустим-отпустим, непременно отпустим… Так, хорошо… Снимите пижаму… и рубаху тоже снимайте. Вы что же это, мой милый, такой худющий? Нет аппетита?

– Нет аппетита – без аппетита все летит. В смысле, что аппетит-то как раз присутствует в полной мере, а вот с его насыщением некоторые проблемы. Я, конечно, понимаю, что нам, как ранбольным каши положены, но как же хочется щец! Да с потрошками! Или «одно свиное отбивное»! Я даже на колбасу согласен. И на яишенку. Глазунью… Вот чтобы так шкварчала на сковородке… Еще чтобы желточек не перестоял – жиденький был. А мы его чуток посолим и с черным хлебушком! С мягоньким! И горбушечкой маслице подобрать!

– Как вы, молодой человек, вкусно рассказываете! Мне даже самому захотелось. Посмотрите-ка сюда. Теперь так. Веки придержите. Дайте-ка я сам. Хорошо. А со сном проблемы были?

– Да нет, не жалуюсь. И никогда не жаловался. Хотя нет – вру. Жаловался на то, что всегда не хватало. Тут вроде как уже отоспался.

– Сны вам какие снятся? Кошмары бывают? Неприятные сновидения, например?

– Сейчас нет, а вот раньше в школе, бывало, снилось, что у доски стою и сказать ничего не могу. И вот ведь урок знаю, а начать отвечать – как будто рот зашили. И учительница сердится. А ребята уже смеяться начинают.

– Хорошо… Так-так. Головой повращайте. Теперь в разные стороны. Теперь смотрим вот сюда… Ну что же, батенька. Вот что значит молодой организм.

– Выписываете? Да?

– Какой вы скорый, молодой человек. Пока я могу отметить положительную динамику, но лечение еще надо продолжить. Тем более к вам, мой драгоценный, еще есть претензии у хирурга.

В общем, мило мы так побеседовали. Мне тот Айболит весьма понравился. Вот не удивлюсь, если выяснится потом, что у него была богатейшая практика еще до революции.

– Скажите, а кто это приходил? – поинтересовался я потом у наших медиков.

– Да ты что, не знаешь? Это же сам ***** ский! Он, вообще, из центрального военного госпиталя! Его наш начальник иногда приглашает, как своего хорошего знакомого. У нас же такого специалиста просто нет.

– Бл… в смысле «блин»… А я человеку уши заливаю со своей яичницей! Ему же через пол-Москвы теперь добираться. Вы его хоть на дорожку покормили?

– Да ты чего! Он только чай у начальника попьет, и все. Говорит – не имею права вас объедать – я состою на полном довольствии у себя в клинике.

Как и обещал «профессор» (вот не удивлюсь, что он вообще-то академик), мы встретились еще пару раз. Очень мило беседовали на разные отвлеченные темы. Он меня приветствовал словами «Мой пылкий д’Артаньян», а я его звал «товарищ военврач». Доктор отмечал положительную тенденцию и благожелательно отзывался о своих коллегах из нашего госпиталя. Каждое следующее посещение было все короче и короче. При этом уважаемый военврач выглядел все более усталым.

При нашей последней беседе я не удержался от того, чтобы предложить ему недельки две отдохнуть на природе – побегать на лыжах, отоспаться… Да и откормиться бы ему не мешало. На что он грустно усмехнулся и сообщил, что обязательно так и сделает, но после Войны. И еще сообщил по секрету, что всегда предпочитал коньки.

Нашими новыми соседями стали два танкиста. Один из-под Волоколамска, где он участвовал в боях, а другого перевели из полевого лазарета откуда-то из-под Тулы.

Димке Лихолету повезло – когда в его легкий танчик прилетела болванка, он успел выскочить из горящей машины. Его механик так и остался навсегда «в броне» возле крошечной деревушки под Волоколамском.

Второй танкач – Васька – подхватил простуду в составе маршевой колонны, когда шел к фронту. Ни остановиться, ни сдать взвод, ни просто обратиться в медпункт он не мог. Лечился народными методами – «наркомовскими», благо бойцы ему еще понемножку отливали на вторую пайку. На этом его беды не закончились. Как-то, спрыгивая с машины, Василий умудрился повредить стопу. На первой же большой остановке комбат, видя качающегося взводного с красной мордой, решил его сначала расстрелять, потом хотел сдать в трибунал. Когда разобрались, то Ваську отправили в медпункт, а к нам попал с подозрением на воспаление легких и перелом. Дохал он постоянно. Всё как положено – сухой трескучий кашель. Если не воспаление легких, то бронхит парень точно заработал. Вдобавок к костяной ноге.

Димка, держа на перевязи руку, прошитую шальным осколком, теперь составил компанию Паше в игре в шахматы. Из-за того, что у него были обожжены ноги, в качестве низа больничного одеяния ему выдали короткие (обрезанные) синие пижамные брюки. Он заявил, что теперь снова стал юным пионером, поскольку такие короткие штаны носил только в пионерском лагере, а на его улице одевать шорты было «западло». МедФедоровну и врачей на обходе приветствовал дурашливым пионерским салютом здоровой рукой. Если его куда-либо отправляли – на перевязки или на процедуры, то неизменно отвечал: «Всегда готов!»

Однажды МедФедоровна зашла в нашу палату с каким-то небольшим ящичком.

– Так, сынки, – строгим тоном произнесла она, оглядывая население нашей палаты. Обычно после такого вступления следовал разнос за нарушение правил нахождения в лечебном заведении. Особенно доставалось Пашке за курение в помещении. Но тут последовало неожиданное продолжение.

– Вам посылки прислали.

Какие еще посылки? От кого? Почему нам всем? Видимо, у моих соседей тоже возникла масса вопросов по этому поводу. Так что не я один «не догоняю ситуевину».

– Ребятишки собрали посылки для армии. Так что принимайте и угощайтесь. Не забудьте ответ написать.

Оказалось, что в это время существовала такая практика. Народ в тылу – пацанята, тетушки, рабочий люд, мужики, оставшиеся в деревне, – на свои кровные собирали посылки. Вышитые кисеты, теплые вещи, портсигары, сласти, курево и еще много разнообразных мелочей, которые вроде были и не очень нужны, но как-то согревали чем-то теплым и участливым. Собирали трудовые бригады, собирали пионерские отряды, деревни… Просто так, как своим. На посылке, вот как на нашей, обычно писалось: «В Красную армию. Бойцам и командирам». И еще вкладывалось письмо с напутствием. Обычно писалось что-нибудь типа «бейте врагов». Нам же в этот раз прислали пожелание выздоровления и скорейшего возвращения в строй. И как только узнали, что посылка будет направлена в госпиталь? Видимо, об этом тоже была надпись, но мы ее не увидели.

Как потом оказалось, посылок было несколько. Ребята из солдатских палат получили вязаные носки, носовые платки, мед в деревянном туеске приличного размера и холщовый мешочек с настоящими кедровыми орешками. Я еще с видом знатока сообщил парням, что оболочки орехов тоже вещь хорошая. А если сделать настой (на горячей воде, а совсем не на том, о чем вы подумали, хотя мне нравится направление ваших рассуждений), то будет очень пользительно для внутренностей.

Нашей палате достались папиросы «Казбек» и какие-то плиточки, завернутые в коричневатую бумагу. Как оказалось, это был шоколад. Попытку тут же слопать все сладенькое жестко пресек хозяйственный Пашка. Он разделил поровну пачки папирос и плитки шоколада на четверых. Мои слабые возражения, что я типа некурящий, были встречены винтообразным движением указательного пальца у виска. Меня, как особо тупого, поставили в известность, что нам просто неслыханно повезло, что курево и шоколад стали своего рода валютой и что всегда пригодится. И что все это надо завернуть, отложить в тумбочки и беречь от возможного расхищения как зеницу ока.

Попыток написать письмо в ответ нашим дарителям я даже не предпринимал. Среди личных вещей и небольшой пачки документов у меня нашлась потрепанная синяя книжечка «КУЛП» («Курс учебно-летной подготовки»). Как только в ней встретил «эксплоатация» вместо «эксплуатация», сразу решил, что объемы деловой переписки будут значительно сокращены. Хотя странно – читаешь «Красную звезду» или «Правду» – язык и орфография очень похожи на наши. Только вместо твердого знака апострофы ставят на французский манер. Плюс ко всему еще обстоятельство – чем писать. Как-то в своей реальности потребовалось чертить тушью. Это был самый черный день в моей жизни во всех отношениях (тушь вдобавок плохо отмывалась). А здесь все писали пером, которое периодически макали в чернильницы. Боюсь, что это незамысловатое действо вызовет не только смех окружающих, но и некоторое подозрение. Хотя бы в том, что я не до конца выздоровел.

Написание ответного послания в небольшое село под далеким Новосибирском взял на себя Паша. А мы помогали советами.

Ну а меня ожидала военно-врачебная комиссия. Судя по всему, списать могли «вчистую», и это не радовало. Раны на ногах затянулись. Почти. Осталась легкая хромота на левую. Перелома ребер не обнаружили изначально – просто сильный ушиб. Может, там и было что-то еще, но врачам это в глаза не бросилось, значит, внимания обращать не будут. Оставалась только голова – как говорил врач в кино «…предмет темный и изучению не подлежащий». Томограф еще не изобрели, так что можно будет попытаться обмануть строгую комиссию. Башку и ножки мне разбинтовали, швы сняли. Шрам остался на краю лба и над ухом. Голова не болела, головокружений больше не было, тошнота предательской волной «из глубины души» не поднималась. Вроде как обошлось с башкой-то? Отлежался и снова в бой? Держать удар я всегда умел. Но когда никто не видел – пытался ровненько ходить по одной дощечке половицы. Вроде даже добился успеха и мог пройти десять шагов с закрытыми глазами ровненько и без боковых кренов и рысканья по курсу.

Все равно трясся. Когда открывал дверь маленького зала, куда меня сумрачным декабрьским вечером пригласили для осмотра, даже руки дрожали.

«Мандраж прекратить! Начинаем работать» – так говорил наш тренер. Вдох – резкий выдох, еще разок. Голову запрокинуть – помассировать шейный отдел до хруста – вернулись. Плечи – покрутить, покачать, бросить – расслабить. Руки опустить, встряхнуть. Теперь сконцентрироваться – собрать внутреннее тепло под солнечным сплетением. Тихонечко, пока усталые дяденьки и тетеньки в белых халатах разбирают бумаги на столе, выдыхаем – «а-а-о-о-у-м-м!» Все собралось в верхней части живота чуть ниже солнечного сплетения. Держим внутреннюю энергию. Еще немного… Кто-то устало подал команду – «раздевайтесь». Все, можно распускать энергии по каналам. Аж мурашки по спине, животу и по рукам побежали. Класс! Ощущения как перед выходом «на ковер». «Работаем!»

…У меня получилось! Движения были точные, быстрые и четкие. Нос пальцами достал, вытянутые руки не дрожали. По «дорожке» почти пробежал. На стуле с ручкой меня раскручивали и заставили еще раз пройти по дорожке: ничего – все тип-топ! Заметил удовлетворение в глазах невропатолога и, чисто из хулиганства, сделал «колесо». А вы сами попробуйте не в спортзале, а на ограниченной площади. Тут работает и глазомер, и координация движения и силовая – мышечная функционалка. Справки от «ухо-горло-носа» и окулиста к делу приобщили. Спасибо прежнему владельцу тела: у меня теперь нос – целый, не сломанный и зрение – единица. Ноги посмотрели, ребра проверили… Проверили давление и пульс. Тонометр у них забавный – в виде U-образной трубки со ртутью. Попросили поприседать и поотжиматься. Сделано – не вопрос! Потом снова мерили давление и пульс. Как у космонавта – 120 на 80 и 65.

Стою в трех шагах перед строгими врачами. Тяну улыбку, как Гагарин. А внутри – мышонок под плинтус забился и дрожит.

– Комиссия в составе… принимает консолидированное решение… – В груди – «бух-бух», в голове «тук-тук». Улыбаемся! Держать лицо! Не дать дрожать коленкам!

ПРИЗНАТЬ ГОДНЫМ!

«…с принятием решения о продолжении летной практики комиссией при запасной учебной эскадрилье, в которую направить младшего лейтенанта Журавлева А. И. после прохождения курса лечения» – так было написано в «Заключении», полученном мной на руки.

«И-й-е-э-э-з-З!»

– Благодарю вас! Разрешите идти?

– Да, и следующего позовите.

Дверь закрыть. «Фу-у-у!» Отпустило. Ай, чуток повело влево… Ну-ка, ну-ка… снова собраться. Ребятам в коридоре тоже продемонстрировал гагаринскую улыбку и изобразил победный жест – «Рот-фронт! Но пасаран!» Кто-то даже завистливо вздохнул.

По большому счету мне просто повезло. Народу было много, врачи из комиссии уже давно работали без отдыха. Придираться и внимательно смотреть никто не стал. Ура! Можно начинать собираться. Если честно, госпиталь надоел как… ну как не-знаю-что!

Пашку тоже выписали. Мы с ним оба хромые, правда, он сильнее. Единственное, что его напрягает, то что его направляют в запасной полк, а не в родную часть на передовой. Пашка на прощание попытался научить меня играть в шахматы. Так без толку же! Эндшпиль – гамбит… Мы договорились на то, что после Войны обязательно поедем отдыхать на Юг, там встретимся и будем до одури играть на пляже.

Выписка

Утраченные элементы обмундирования нам выдали на складе. Шинель и часть вещей, как оказалось, приехали вместе со мной, остальное выдали б/у (но чистенькое и заштопанное). Паше досталась почти новая шинель, чему он порадовался. Выданные валенки были без калош, чем поставили меня в тупик – как их носить, если будет слякоть. Кто подготовил на складе все остальное и даже подшил воротничок к гимнастерке, я не знал, но попросил неулыбчивого пожилого старшину, который выдавал нам обмундирование, передать им нашу благодарность. На прощание также выдали сухой паек, а кроме того, расщедрились на шоколад и Пашкин любимый «Казбек». Положено это было по нормам довольствия или нет, не знаю. По мнению соседа, нас облагодетельствовал кто-то из местных. С Пашкой «махнулись не глядя» – плитку шоколада на пачку курева. На всякий случай каждый сохранил чуток из своих запасов – помнили, что шоколад и папиросы стали лучшей меной и лучшим подарком.

Под расписку получили денежное довольствие. У меня тут же появился вопрос, куда девать эти здоровенные простынки, которые играли роль денег. Краем глаза покосился на Пашку, который привычно все скрутил – скатал и вложил в платочек, и сделал так же.

Оказалось, что после ранения и госпиталя положен краткосрочный отпуск. Паша хмуро сообщил о боях в районе Ленинграда и про то, что ехать ему, собственно говоря, некуда. Поэтому он собирался пару дней погулять по Москве, а потом отправиться к месту назначения. Его запасной полк был под Горьким. Пока мы не спеша собирали вещи и выписывали все документы, он мимоходом поворчал по поводу того, что комплект формы у нас неполный и что он собрался посетить военторг. Еще Пашка посетовал, что вещи, которые он оставил в прежнем полку, наверняка пропали или их раздали тем, кому нужнее. В этом мире Паша был моим проводником. Свою нездешность я маскировал как стеснительность и скромность. До военторга мы решили ехать вместе на метро. Ближайшей станцией были «Сокольники».

Итак, последний завтрак в госпитале. Потом мы спустились по боковой лесенке к каптеру, переоделись и прощаться в палату поднялись уже как настоящие командиры Красной армии. Пожали руки оставшимся ребятам, синхронно обняли с двух сторон нашу МедФедоровну. У нее снова глаза были на мокром месте.

– Смотрите, сынки, больше сюда не попадайте, – медсестра погрозила нам, как непослушным мальчишкам, потом обняла каждого и поцеловала в щеку.

Паша с его основательностью подробно разузнал не только дорогу до метро, но даже где находится лучший военторг. А также где находится ближайший. Я предложил еще посетить Красную площадь и ГУМ. Но потом, подумав, мы решили отказаться от этой идеи. Время было непростое – нарвемся на патруль, потом всю душу вытянут и в караулке промаринуют.

Ну все, мы попрощались со всеми и пошли по заснеженной дорожке парка по направлению к выходу. Ё-мое, а чего ж так холодно? Мы так не договаривались! После того как прошли КПП и попрощались, мы с Пашей одновременно опустили уши на ушанках. Пусть потом кто угодно рассказывает, а я теперь знаю – уже при минус десяти в шинели холодно, черт возьми! Это вам не пуховик и не зимняя куртка. Конечно, не конец света, тепло держится кое-как. Но я-то изнеженное дитя цивилизации! Вон – даже суровому воину Пашке тоже несладко. До «Сокольников» мы шли быстрым шагом с переходом на бег.

Станция встретила теплом и асфальтовым покрытием под ногами. В мое время полы заменили плитами под гранит-мрамор. А вот желтый кафель на стенах, серые четырехгранные колонны и решетчатый потолок точно такой же. Народу маловато. Даже как-то непривычно пусто. В вагоне тоже было крайне немноголюдно. Паша был первый раз в метро, и его интересовало буквально всё. Мы даже свою станцию чуть не проехали – он изучал полировку поручней, поверхность стенок вагона и пробовал на пружинистость диванчики. Осторожненько так. Остальные пассажиры были какие-то сумрачные и сосредоточенные. Особого внимания на нас никто не обращал. При встрече с другими людьми в форме ориентировался на Пашку – если он козырял, то и я с ним заодно. Если просто кивал, то и я тоже кивал.

Военторг приветствовал пустотой, тишиной и радушием двух пожилых продавцов и солидной дамы-кассира. Они снабдили нас всем тем, что требовалось красным командирам: безопасной бритвой с несколькими пачками лезвий (я взял тоже, может пригодиться), помазком, одеколоном, зубной щеткой (с настоящей щетиной), жестяной коробочкой с видом Спасской башни (там был зубной порошок), подшивным материалом (подворотнички – это для салаг), петличками и прочей фурнитурой, дополнительными ремешками к портупее, пуговицам и много еще чем. Приобрели планшеты, куда в уголке магазина переложили документы, а то в шинель и в «сидор» лазить было неудобно. То, что обноски, выданные нам в госпитале, не соответствовали высокому званию лейтенантов РККА, было ясно и так. Купили штаны (похожие на галифе) – для меня даже нашлись синие – «летчицкие». Приобрели и тут уже в примерочной одели теплое белье. Еще обзавелись свитерами, а с Пашкиной подачи еще и теплую безрукавку приобрел. Шинели, несмотря на их поношенность, мы решили не менять – сэкономили.

И снова я смотрел на Пашку и брал его действия за основу. Летчики, как оказалось, были богаче, чем пехотные лейтенанты. И еще мне положено было денежное вознаграждение за боевые вылеты. (Ого! Я, оказывается, успел боевые вылеты сделать…) Жадничать у красных командиров, воспитанных в духе пролетарского равенства и братства, считалось плохим тоном, и я, не задумываясь, сунул бывшему соседу по палате целых (а может, «только») четыреста рублей. Мы договорились, что он мне вернет после войны в Крыму вином и арбузами. Мою попытку купить ремень со звездочкой на пряжке (как в кино видел) Паша, как опытный товарищ, не одобрил. С его слов выходило, что будет неудобно застегивать и что сильно затянутый ремень мог порваться у шпенька.

– Это же для парадно-выходного. А ты вот с таким на пузе поползай – цепляется за все, и потом из него траву и землю замучаешься выскребать!

– Да у меня такой раньше был (ну, должен был быть). Я же на пузе не ползаю!

– Оно и видно – пижон! – Пашка никогда не упускал возможности мелкой подколки.

Продавцы, у которых наша пара была почти единственной клиентурой, помогали приодеться и собраться. Советовали, отводили к зеркалу, ориентировали в выборе, подсказывали, что еще надо взять. Благодаря их заботе мы обзавелись блокнотами, тетрадками, чернилами в пузырьках из толстого стекла, карандашами и ручками-самописками. Я представил себе, что потом придется писать, каждый раз опуская перо в чернильницу, и купил еще одну ручку – про запас.

Хромовые сапоги (валенки привязали к вещмешкам) и настоящие кожаные перчатки завершили нашу экипировку.

Паша стоял перед зеркалом, время от времени поворачиваясь то одним, то другим боком.

– Во! Теперь на людей стали похожи. А то после госпиталя в гостинице появиться было стыдно.

А потом Пашка проводил меня до трамвая… Нам пришла пора расставаться.

– Может, останешься? Вместе по Москве погуляем, покажешь места, которые знаешь. Ведь ты же тут бывал, а я впервые, – еще раз напоследок пытался меня уговорить бывший сосед по палате. – И повод у нас есть поднять за содружество родов войск. А потом, через пару дней, вместе поедем. Нам же на один вокзал!

Расставаться совершенно не хотелось. Кроме того, что Пашка был просто классным парнем, для меня он еще к тому же стал проводником в этом мире. Но оставаться в Москве декабря 1941 года с ее проверками, патрулями и НКВД мне было реально страшно. Я бы засыпался на первом же вопросе, а потом доказывай, что не диверсант. Это спасибо парням в госпитале – хоть ромбы (а не «ромбики») с треугольничками (а не «треугольниками») не путал. И узнал, что у меня на петличках не квадратики, а «кубари». Паша и Витька прощали мои «косяки», списывая на контузию, а то, что могли бы подумать другие военные, было нетрудно предугадать.

– Нет, Паш, не останусь. На вокзал-то нам на один, да на разные поезда. Твой скорый в Павлике {Павлик – устоявшееся просторечное наименование его жителями города Павловский Посад} не останавливается, а мой «пригородный» до Горького не идет. Да и своих стариков я последний раз только прошлым летом видел – обязательно надо проведать.

Звон подходящего трамвая заставил нас обняться на прощание. Потом Пашка хлопнул меня по плечу.

– Ну, давай, авиация! Станешь над нами пролетать – крыльями покачай!

– Заметано! Будем жить, пехота! – И я вскочил в последнюю дверь вагона. Трамвай тронулся и, набирая ход, поехал к Земляному Валу. Я стоял и махал своему товарищу в заднее окно вагона, пока остановка и Пашкин силуэт на ней растаяли в ранних сумерках. Я еще постоял, всматриваясь в заиндевевшее окно, а потом пошел и присел рядом с кондуктором.

– До Курского сколько остановок? – спросил я у замерзшей тетушки в черном пальто и сером платке с билетными роликами и потертой дерматиновой сумкой (или же клеенчатой?) через плечо.

– Я вам подскажу, – ответила она.

Мне предстояла контрольная проверка – встреча с родными Алексея Журавлева.

Старый Курский вокзал не впечатлил. Две тумбообразные башенки при главном входе и две такие же «афишные» тумбы на концах крыльев. Здоровенная пустая площадь перед вокзалом. В принципе на ней можно было бы разместить весь московский автопарк, который на тот момент был крайне невелик. За все время поездки от госпиталя встретились всего пара грузовичков (трехтонки? полуторки?). Вот и весь трафик. До знаменитых московских пробок еще лет 60 будет.

«Атриум», который потом возведут на этой площади, мне никогда не нравился – лучше бы оставили место для таксистов и для автобусов. А вот современный Курский вокзал с его размахом и простором все-таки лучше.

Расписание поездов повергло в тихий аут. Электрички шли только до остановки «Железнодорожной». До Павловского Посада, где, согласно документам, должны были жить «мои» родители, можно доехать на поезде (класс! всегда хотел покататься на настоящем паровозе!) за два с половиной часа. Это все мне объяснила строгая кассирша, выдавшая билет. Поезд был нескоро, и я решил где-нибудь перекусить, тем более что после нашего последнего завтрака в госпитале прошло уже полдня. Где перекусывают все пассажиры? Особенно если вокзальный ресторан закрыт. Правильно, в вокзальном буфете. Вот я туда и похромал. С одной стороны, зря переобулся в сапоги – ноги мерзнуть начали, с другой стороны – правильно, калош на валенках не было – сейчас бы наследил мокрыми лапами.

Ой, старый вокзал, а я тебя знаю! Половина Курского, которая сейчас обращена к поездам дальнего следования – это и есть старый вокзал. Как домой зашел. Вот туалет, вот зал ожидания, вот буфет. Все на своих местах. Только народу раз-два и обчелся.

Закон подлости – чего больше всего боишься, то и случается. Я нарвался на патруль. Троих военных с красными повязками заметил слишком поздно, чтобы куда-нибудь свильнуть. Так, спокойно. Небольшое волнение и легкое раздражение вполне допустимы – проверки никто не любит. Во всем остальном держимся так – я элита РККА, боевой летчик (до сих пор не знаю, насколько боевой), фронтовик, а они крысы тыловые.

Мужик с посеревшим усталым лицом и красными глазами – начальник патруля. Черные петлицы с алыми кубарями и танчиками. Шинель, портупея (а пряжка со звездочкой, какую Пашка отсоветовал брать), в отличие от меня, с кобурой. И кобура была явно не пустой. О-па, а ребята-то не промах. Скользящим шагом два других «комендача» чуть продвинулись вперед и встали с левого и правого бока. Я оказался почти в коробочке. Ясно, резкие движения ближайшее время будут противопоказаны и крайне вредны для здоровья.

Козырнуть у нас получилось синхронно. Спасибо армейской подготовке – научили и форму носить, и выполнять строевые приемы. Хотя исторически летунам прощалась легкая расхлябанность.

– Старший лейтенант Семенов, комендантский патруль. Прошу предъявить ваши документы.

– Младший лейтенант Ца… Журавлев. Следую в краткосрочный отпуск после ранения и далее к месту назначения. – Блин! Плохая оговорочка. Эти ребятушки могли вполне и зацепиться. На всякий случай бросил косые взгляды влево и вправо с недовольным видом. Выражать явно свое раздражение не следует, но показать, что мне их маневры понятны и не очень нравятся, тоже не мешает. Хорошо, что все документы переложил в новенький планшет. Щелк – и достал полную пачку.

– Пожалуйста, – сказал, протягивая документы старшо́му. Геометрия на петлицах благодаря ребятам из нашей палаты потихоньку стала проясняться – уже знаю, что по три «кубаря» на петлицах – это старший лейтенант.

– Из какого вы госпиталя?

– Из **57-го, вон же справка. – Это типа я не понял, что старлей уже начал проверку. То есть на их сленге – «прокачку». Так сказать, просвечивает, как рентгеном.

– Причина госпитализации? – Старший патруля продолжает изображать робота-зануду. (Слово «робот» уже есть в обиходе?)

– Вот, – сдвинул ушанку на затылок и открыл красный рубец шрама, идущий от края лба до уха. – И еще по ногам досталось.

Тянуло, ну тянуло, ляпнуть: «…что, тоже показать?» Не стоит. Не поймут. И хамить не следует – мужики на работе и дело свое выполняют качественно.

Правый парень с «пилой» на петлицах (я даже знаю, что этот рядок треугольничков называется «пила» и у мужика звание – «старшина») не отрываясь разглядывал меня все время проверки документов. Левый просто фиксировал мои движения. Поза преувеличенно расслабленная, а сам как пружина на боевом взводе.

– Что-то у товарища летчика ремни больно новые, …и сапоги тоже – не отрывая от меня взгляд, негромко сообщил правый старшему в патруле. Правильно засек. Сапоги, портупея, перчатки, планшет «не вяжутся с легендой» – новенькие вещи в госпитале обычно не выдают. Что же, остается перед развернутым строем личного состава объявить благодарность Пашкиной жабе, которая заставила продавцов военторга выписать нам квитанции. Их потом можно учесть по прибытии в свою часть и компенсировать.

Квитанции и чеки из планшета перекочевали к старшему патруля. Он их бегло проверил и вернул.

– Держите, – старший лейтенант протянул остальные документы, оставив себе только удостоверение, которое стал внимательно рассматривать еще раз. Я убрал все в планшет и ждал развития ситуации.

Старший патруля вновь просмотрел удостоверение, закрыл книжечку и протянул мне. При этом он глядел мне в глаза. Когда же я поднял правую руку навстречу, чтобы забрать документ, старший лейтенант неуловимым движением отклонил «корочки» вверх, и моя рука повисла в воздухе. Ха, да видели мы такой прием. В моей реальности гаишники любили так «права» «возвращать» после проверки. У наших еще ловчее получалось – вообще кистью могли крутануть – вот они твои «права» – а не возьмешь – оп, их нет. В наше время после этого фокуса обычно предлагалось предъявить страховку и «техосмотр», а потом еще и огнетушитель, буксировочный трос, знак аварийной остановки, а также аптечку. У нас так «на бабки разводили», а здесь, чувствуется, так диверсантов и дезертиров ловят.

Медленно опускаю руку. Чуть добавим раздражение – а то будет как «не по-настоящему».

– Разрешите осмотреть вещмешок. – Старлей-танкист не просит разрешения, он требует.

Ну что – давай, встань «в позицию», начни «качать права». Заяви этим мужикам, на которых, может быть, три часа назад дезертир с ножом прыгнул, что это требование, по моему мнению, несколько превышает их полномочия.

Правда, танкист смягчил ситуацию.

– Пожалуйста, – добавил старлей и чуть улыбнулся. Все – норма. Рамки приличия соблюдены. Он командир – и я командир. Но обстановка и время обязывают его действовать именно так. Откуда-то всплыло: «Москва на осадном положении». А мое удостоверение, видимо, уже у него в кармане – руки старшего лейтенанта снова свободны. Вот же «фокусник» на мою голову!

Хамить, ругаться, препираться не будем – на это сколько времени уйдет! И нервишек, которые потом если и восстанавливаются, то очень долго и на хороших курортах. Мне вообще-то скорее от этих мужиков нужно отвязаться и бежать в буфет, а им диверсантов и дезертиров ловить надо, а не проверять направление звездочек на пуговицах. Три неторопливых шага в сторону и молча ставлю «сидор» на лавку зала ожидания. Петлю ремней – снять и откинуть, теперь раскрутить и распустить завязку, раскрыть верх мешка. Шаг в сторону. Смотрите – чего мне скрывать? Буханку хлеба и три банки тушенки? Видите, вот обноски из госпиталя, которые в военторге выбросить не дала моя персональная жаба (Пашкина тоже уперлась)? Вот книжка Толстого с его лучшими вещами «Аэлита» и «Гиперболоид». Я ее честно стащил в госпитале – она там валялась; а наши бедовые воины могли на самокрутки извести или на туалет. Теплые носки, запасной комплект белья, мыльно-бритвенные принадлежности, завернутые в новые байковые портянки (еще раз спасибо военторгу) – составляют весь невеликий скарб молодого лейтехи. «Все свое ношу с собой» – не помню, как это будет по-латыни.

Левый патрульный, кажется, старший сержант, бегло проверил содержание вещмешка. Старлей профессионально фиксирует выражение моего лица, правый патрульный переключился на контроль моего поведения.

Молчим…

У меня начинается легкий мандраж (а может, и не легкий, а может быть, и «паника»): Ну чего прицепились? Вот ща начнется – «…прошу пройти для личного досмотра!» Тогда я точно «спекся». Если действительно станут крутить по полной программе, то засыплюсь на элементарном незнании текущей реальности. Можно, конечно, валить на контузию, но о синих штанах придется забыть. В лучшем случае – пошлют рядовым в пехоту. А могут и в «дурке» запереть, если сразу как диверсанта не хлопнут. Что же я не так делаю? Вот чего они сейчас меня разглядывают, как барыги древнюю икону?

Перевожу взгляд на старшо́го. А-а-а, пока я наблюдал, как мои шмотки проверяют, он мое удостоверение возвращает. На этот раз без подколок.

– До свидания, счастливого пути. – Прямо как гаишник на дороге. Ну а с другой стороны – мы же на вокзале.

Козырнули.

– Спасибо. Удачи.

Ага, мужики тоже оценили – хмуро улыбнулись.

Ну что, проверка пройдена? И все? Фу-у-у, пронесло. А может, Пашка был прав, и стоило в Москве на пару дней зависнуть. Хотя… Не, ну его на фиг – сердце чуть не выпрыгнуло, и голова разболелась. Прям как пенсионер с давлением. От проверок лучше подальше – спокойнее жизнь будет. И вообще – меня буфет ждет.

Дорога домой и знакомство с самим собой

Гастрономическое разнообразие буфета (пирожки, бутерброды, сосиски, котлеты) грозило нанести непоправимый урон моему бюджету. Позабавило, что пиво стоило почти три рубля, а чай с сахаром и лимоном – почти десять. Зубоскалить и спрашивать латте, капучино или эспрессо с американо не стоит – буфетчица хотя и пыталась профессионально натянуто улыбаться, но уж как-то не очень весело. И вообще – ну и цены. Хотя в аэропортах и на вокзалах всегда все в два-три раза дороже. Ограничился чаем с пирожком на месте и двумя пирожками с бутылкой пива – в дорогу. Ну нет у них ни кока-колы, ни «Аква-минерале», а пить захочется – что делать буду?

Поезд и свою платформу искал полчаса – никаких табло, никаких объявлений. Хорошо, хоть люди добрые подсказали. Паровоз так и не увидел – состав уже стоял у перрона, когда я зашел в полупустой заиндевелый вагон. Похоже на старую электричку, только места поменьше и как-то теснее. Блин, мне в этом холодильнике два часа ехать! С ума спрыгнуть! РЖД (или как их там сейчас) совсем опупели со своей оптимизацией расходов, – никакой заботы о пассажирах! Монополисты хреновы! Нет на вас свободного рынка с человеческим лицом доброго упыря!

Минут через десять я решил, что возвращаться в госпиталь с воспалением легких – это дурной прикол и сменил сапоги на валенки. Свитер и безрукавка усилили теплозащитные свойства шинели. Что еще можно делать для согревания? – только поднять воротник и опустить уши у шапки. Хорошо еще, что в госпитале ушанку дали. А то выдали бы буденовку – и что тогда делать? Пришлось бы разоряться в военторге на новый головной убор. В качестве дальнейших мероприятий по согреванию предусматривались физические упражнения. Купленное пойло надо использовать скорее: теплое пиво – гадость, но замерзшее пиво – гадость в кубе: грызть можно, а вытряхнуть из бутылки – нельзя.

Что будем делать ближайшие два часа? Будем продолжать углубленно знакомиться с личностью меня самого – Лехи Журавлева. Документы, еще документы, письма… Три фотографии… Что, есть невеста? Нет?

Фото с картонной подложкой изображало предвоенное семейство – стоящий серьезный и основательный мужчина средних лет с усами и в пиджаке, рядом сидит на стуле приятная, чуть полноватая женщина в кофточке и беретике с девочкой на руках. Под девчушкой можно было бы подписать – шалунья, кокетка, непоседа и общая любимица. По бокам два паренька. В том, что постарше узнал свое еще более молодое изображение. На обороте надпись «Москва. Июнь. 1938 год». Предположу, что по случаю хорошего выходного дня или отпуска семейство приехало в столицу погулять. Заодно и зашли в фотоателье. Потом одну из карточек молодой курсант, видимо, забрал с собой на память о доме. Начал рассматривать второй фотоснимок (любительский), который изображал небольшую группу парней в военной форме возле какого-то дома с колоннами. Во втором ряду с левого края нашел свою улыбающуюся физиономию. На обороте: «Клуб нашего военного городка. Август 1940 г.». На третьем снимке (весьма-весьма любительском – резкость поплыла не только по краям, но и ближе к центру) рассмотрел обнявшихся ребят в большой светлой комнате с кроватями в ряд. У двоих из них были очки. Это точно не военные… Для пионерского лагеря ребята слишком взрослые. Отгадка нашлась на обороте: «Студенты-химики в общежитии «имени монаха-химика Бертольда Шварца» первый курс. Сентябрь 1938 г.». У писавшего с чувством юмора и знанием советской литературы было все в порядке. А чья это примечательная рожица? Так выходит, я еще и в химическом институте успел проучиться. И в этой реальности тоже… А как же я стал летчиком? Что-то по срокам не вяжется. В институте даже тогда учились не менее лет пяти. Наверное, Алексей Журавлев буквально воспринял лозунг «Комсомолец – на самолет!» и не стал инженером-химиком – переквалифицировался в авиаторы. Ничего, после войны станет. Может быть… Если повезет.

Документы… Летная книжка… Выписка из личного дела… Аттестат продовольственный… Комсомольский билет. Хоть что-то похожее на то, что было и у меня. Э! А почему в билете только два ордена на первой страничке? Боевое и Трудовое Знамя. А, вспомнил… Остальные будут потом, а орден Октябрьской Революции вообще только в семидесятом году. Фотка в комсомольском билете была как копия из другой реальности. Вот ведь бывает же!

Письма…

Несколько писем от «матери». Для Журавлева без кавычек. Беспокоится о здоровье, просит не рисковать (где же я слышал – «летай пониже»?), вопросы о быте, про кормежку в столовой. Потихонечку сообщает о делах дома. Глава семейства просился в армию, а потом в ополчение, но его не отпустили. Он продолжает работать на фабрике. Младший брат присылал письма из училища, что у него все в порядке. (Это хорошо, что пацан не попал в мясорубку 41-го. Если ускоренным выпуском не бросят на фронт, то, может, минуют его Крым, Харьков и Сталинград. Дай бог этому пареньку…) Ниночка учится в школе и по вечерам помогает матери в госпитале. Судя по письмам, жизнь в тылу весьма несахарная, хотя впрямую об это не говорится. Весточек от «любимой» не наблюдается. Думается, за отсутствием таковой.

Подводим итоги жизни того парня – Алексея Журавлева, с точки зрения этого парня – Алексея Цаплина.

Уроженец Московской области, города Павловский Посад.

Семья: отец (Журавлев Иван Прохорович), мать (Дарья Никитична) и младшая сестренка (Ниночка) живут там же. Младший брат (Александр) – курсант военного училища где-то в районе Ярославля.

После окончания школы поступил в московский институт на инженера-химика. (Явно не МГУ, а вот какой? Неужели тоже родная Менделеевка?) В институте начал заниматься в аэроклубе Дзержинского района. Овладел пилотированием У‑2. После окончания первого курса в 1939-м зачислен в Оренбургское летное училище. Освоил Р‑5, Р-z и И‑15. После выпуска в мае 1940 года направлен в смешанную авиадивизию. Принимал участие в боевых действиях с июля 1941 года. Сделал несколько вылетов на Р‑5 на штурмовку войск противника. (Ага, самоубийца.) Переподготовка. Три боевых вылета на Ил‑2. ** октября 1941 года при возвращении с задания атакован и подбит истребителями противника. Совершил аварийную посадку на аэродроме ****. Направлен в госпиталь. Находился на излечении в госпитале № **57. Предоставлен краткосрочный отпуск на Родину. Предписание № *** ***** от ** декабря 1941 года: прибыть в расположение 1-й учебно-тренировочной эскадрильи запасной авиационной бригады. Слава богу, это на Щелчке! Добраться от Павлика до Щелкова – пара часов. Правда, в мое время и на машине, если трасса будет без пробок. Стоп, а в этой реальности как?

Ладно, что имеем? Собственную «длиннющую» биографию молодого парня возраста двадцати лет примерно осмыслил еще в госпитале. Не понял тогда только отдельных деталей, что же произошло тем черным днем в конце октября 41-го? Я-то в ноябре на своей «шестерочке» столкнулся «в лобовую» с каким-то придурком, а этот парень получил «железок» от «мессера» и потом еще приложился головой при аварийной посадке. И высшие силы зачем-то решили меня закинуть сюда. Взамен Лехи Журавлева, который, видимо, не смог вытянуть свой последний бой…

Что в дальнейшем выдающегося должен был сотворить этот парень, я не знал. Может, только он смог бы «накрыть» что-то важное (например, залепить эрэс в какую-то «шишку» типа Манштейна или Гудериана), и это могло изменить течение событий. И вот теперь я должен сделать то, что он не сумел… «За себя и за того парня».

Но ведь я – это я; я же – не он. Я никогда не жил в Павлике. У меня не было сестренки и брата. И эти люди – не мои родители. Мне вообще надо на наш корпус новое «железо» у начальства выбить! А потом… Да мы с Василичем… Наши мужики тоже впрягутся, чай не пальцем деланы! Мы точно к Новому году объем вала подняли бы и «провал» по выпуску компенсировали! А еще я обещал Красотуле на антресолях разобраться, и зимние вещи уже можно доставать… И на «шахе» антифриз из радиатора начал подкапывать – надо будет на выходных покопаться… Отцу шарф мохеровый в универмаге присмотрел… У меня же все там… ТАМ – дела, завод, семья! Там моя Машенька уже с ума сошла. И как Лизке объяснить, куда я пропал. А что там родители… Мрак. От безнадеги выть хочется.

Прекратить! Всё! Я сказал: «Всё»! Хватит.

Пробегись взглядом по промерзшему вагону, еле-еле освещенному синеватым светом. Что, тут у всех веселый жизнерадостный вид? Они что, все сытые-пьяные, им тепло и комфортно? Вон на соседней лавочке-скамеечке тетушка и девчоночка друг к другу прижались, но все равно дрожат. Вон мужик в окошко смотрит – воротник драпового пальтишка повыше поднял. Лицо у него серовато-белое, только нос красный. В глазах, пялящихся вслепую в замерзшее окно, такая тоска, что… Лучше и не спрашивать, что у него случилось. Эти люди уже знают, что такое «похоронка». Знают, что значит «отоварить карточки» и что будет, если с этими карточками что-нибудь случится. Они уже знают, что война кончится не завтра и не следующим летом. Они знают, что такое работать по двенадцать часов без выходных и праздников.

Выходит, что я должен стать таким же, как они. Даже лучше. Чтобы через пару месяцев вылететь на фронт. И там можно хоть сдохнуть в тесной кабинке «Ила», но я просто обязан сделать то, что не смог реальный Лешка Журавлев… И совсем не обязательно, чтобы потом его или моим именем можно будет назвать улочку или кораблик. Надо просто честно воевать. Мне. И за себя, и за него.

Ну что за чертик саркастически поет в моей больной головушке: «Ага, летчик-налетчик! А ты самолетом-то управлять умеешь?» Блин, надо будет – сумею! Вон, у меня еще время в запасной учебной эскадрилье будет! А еще я на самолете в Адлер и Геленджик летал. Даже слово самолетное знаю – «рулежка». И вообще, у меня даже джойстик дома на столике стоял – я в «Ил‑2 Штурмовик» играть умею!

Сумерки за вагонным окном превратились в полноправную ночь. Часы на руке отсутствовали – и купить не догадался, да и негде было. (Ага, еще бы поплакался, что зарядка на мобильнике села.) Лампочки под потолком имелись, но светили еле-еле. В дырочку, которую проковырял в ледяном наросте на окошке, были видны только снег и темень. Ни одного огонька. И где это мы сейчас едем? Последние полчаса дороги провел в тамбуре, выглядывая на каждой остановке. Заодно и немного попрыгал, чтобы согреться.

Свою станцию угадал благодаря водонапорной башне, которая стояла у платформы. Теперь через пути – и я на вокзале. Интересно, здесь введен комендантский час? В этом случае придется ночевать в вокзальном помещении.

Ну что за невезение – снова прилетела волшебная птица обломиного: двери закрыты. И спросить не у кого. Ладушки, взваливаем «сидор» на плечо и хромаем по заданному адресу.

Редкие прохожие, спешащие по делам и по домам, темнота, снег. Улицы расчищены только в центре, прошел три квартала и совсем все: тупик – заметено. Ветер улегся, так что можно хоть нормально вперед смотреть. Легенький снежок то начинает лениво падать, то прекращает. «Скрип-скрип» – давлю валенками снег под ногами. Еще пару домов, и вроде надо будет поворачивать налево. Это знание мне от прежнего Лехи Журавлева досталось? Интересно, какое у него там, в школе, было прозвище? Топаем. Уже совсем никого не видно на улице.

Ночь, тишина, темнота – ни одного огонька вокруг. Только снег скрипит под валенками.

Я так и не понял по поводу комендантского часа в Павлике. До фронта не так уж далеко. С другой стороны – чего его здесь вводить, это же не осажденная крепость. Городок объединял несколько рабочих поселков и пяток деревенских районов. Патрулей, во всяком случае, не встретил – ни армейских, ни милицейских. Или как будет на это время правильно? энкавэдэшных?

Что-то беспокойно на душе. Может, из-за того, что редкие прохожие вообще исчезли с улицы. Вот личный пистолет в кобуре добавил бы уверенности. Однако из прежних вещей Лешки Журавлева мне досталась только шинель. «ТТ» (ведь летчикам выдавали «ТТ», а механикам – «наганы»?) так, наверное, и остался в «оружейке» ШАПа. Хорошо, что в суматохе отправки и погрузки хоть документами и деньгами снабдить не забыли.

К месту припомнил байки старшего поколения о тех «веселых» временах. Может, в архивах и старых сводках не все сохранилось, но я слышал рассказы дедушек-бабушек про такие случаи. Самый последний был, кажется, осенью 45-го. За околицей деревушки, которая впоследствии стала нашим пригородом, зарезали солдата, возвращавшегося с «трофеями» из Германии. Ему до своей калитки три двора оставалось. И толку, что тех бандитов потом все-таки нашли? Человека-то не вернуть.

Ну и что мне-то делать в возможной ситуации? (Посмотрел по сторонам, потом оглянулся. Черт побери, вполне возможной ситуации.) Зарычать? Убежать? Или сказать, что мы с ними одной крови? Прикинул и так, и эдак. И принял бесповоротное решение – бежать не буду (да и куда тут убежишь), буду отбиваться. Три банки тушенки в «сидоре» вполне могут превратить вещмешок в кистень. Помню, в девяностые «Московский комсомолец» писал, как рьяная бабулька сеткой с консервами пару гопников так отоварила, что один даже в реанимацию загремел. Правда, я не старушка, но еще надо посмотреть кто из нас сильнее: она или бравый летчик после госпиталя, весящий 62 кг. Да и зимняя одежда будет гоблинам какой-никакой защитой.

И что дальше было бы? Надо налетчиков арестовать и сдать в милицию? Ага! Так бы они и арестовались. И еще неизвестно кто, кого и куда бы сдал, – я их в милицию или они меня на кладбище. Вот если еще «повезет» нарваться на дезертиров, и у них бы при себе короткоствол будет или обрез? Тогда уже гораздо проще и неинтереснее: «пиф-паф» – и трупик лейтенантика обнаружат по весне, после того как сойдет снег.

Хм. А как бы себя повели урки? Они же не на всех военных отпускников охотились – наверное, просто выбирали одинокого прохожего, за счет которого можно поживиться. А тут как раз я весь такой красивый и с мешком. Почти как Дед Мороз. Вот они могут захотеть подарков. То есть забрать. С небольшим применением мышечных усилий.

Чего я себе мозги накручиваю! На текущий момент вообще-то должен действовать закон военного времени. Нападение на военнослужащего. В форме. С явной целью грабежа. Я ничего не упустил? Кажется, им «вышак» светил бы «как с куста», а лейтенантику в моем лице – благодарность от органов за устранение маргиналов. Или все, что читал – смотрел в кино про эти суровые времена, – полная фигня?

К сожалению, в моей реальности за такие действия военнослужащему как минимум пришлось бы долго и тоскливо разбираться с правоохранителями, а с такой справкой из госпиталя, как у меня, еще и с добрыми внимательными психиатрами. В принципе и в этой реальности, наверное, тоже. Хорошо еще, если в агенты Абвера не запишут. Короче, в случае стычки с любым исходом не видать мне ВВС РККА как своих ушей. С одной стороны, это даже хорошо – процент бомжей (или как их тогда называли?), переживших войну, был гораздо выше подобных показателей среди летного состава.

А с другой стороны? Гордиться тем, что «отмазался» от фронта? Нет уж, дудки. Выпрут из ВВС – все равно пойду воевать, пусть даже и рядовым. По специально-прикладным навыкам я любого местного солдашонка за пояс заткну. А еще имеется опыт работы в ЧОПе, где меня натаскивали отставные волчары из милиции. (Надо же было на что-то жить студенту. Правда, постоянно не высыпался, работая по ночам и в выходные.) Мне бы только откормиться и «подкачаться»… Леха Журавлев (здесь его все-таки, видимо, звали «Лешка» – для «Лехи» уж больно тщедушен) впечатление богатыря не производил. А уж после госпиталя и подавно.

Хватит об этом! Шире шаг! Меня «дома» ждут.

Дома? Будем считать, что дома

Улица Карповская. То, что сейчас называется «частный сектор» или индивидуальная застройка. Почти везде одноэтажные домики с заборчиками и палисадниками (скромненькие, очень скромненькие). Иногда встречаются забавные двухэтажные – нижний этаж кирпичный, а верх – деревянный. Ух ты! А это что за архитектурное излишество с тремя цыганскими башенками? Наверное, дом какого-нибудь купца, построенный еще до революции. Наезженная колея посередине улицы. По бокам дороги угадываются заметенные снегом канавы. Едва протоптанные-прочищенные дорожки к калиткам. Темнотища – народ соблюдает светомаскировку. Угадывается присутствие людей только по жиденьким дымкам из труб на крышах. Улица детства и юности Лехи Журавлева. Судя по всему, мне в эту калитку. Ни звонка, ни веревочки… И чего теперь делать? Кричать: «Ау! Откройте?» Ну что за проблемы на ровном месте… Ба, а калиточка-то не заперта. Военный коммунизм, на дверях ни запоров, ни замков…

Прочищенная и чуть протоптанная тропинка привела от калитки до веранды. Видимо, так и попадают в этот дом. Вдох и резкий выдох. Спокойно! Команда была – «успокоиться»! Лучше, чем нервничать – вон валенки обстучи и обмети веничком, чтобы не наследить. Стучим. И еще раз – громче…

– Кто там? – удивленный и встревоженный женский голос. Приятный. Говорит чуть нараспев. Это мать? В смысле, мать Лешки Журавлева?

– Это я, Алексей. – Блин, а ответ-то вырвался на автомате. Всегда так говорю, когда по телефону звоню родителям или по домофону. Хорошо, что хоть имена совпали.

Тишина. Потом шуршание.

– Кто там?! – Уже мужской голос. Строгий такой, почти суровый. Чуток хрипловатый. Человек в возрасте. Видимо, отец.

– Да я же это! Мне отпуск на десять суток дали!

За дверью что-то зашуршало и пару раз стукнуло. Раздался скрип, и одна створка открылась…

На пороге появился мужик, изображение которого я видел на фотографии. Освещение плохое, но заметно, что сейчас он выглядит лет на десяток старше. И порядком поседевший. На плечи накинута телогрейка, в левой руке дрын, видимо, тот, на который в это неспокойное время запирали дверь. За ним стояла женщина с керосиновой лампой в руках. И ее я тоже видел на семейной фотографии Лехи Журавлева. Сейчас вместо берета у нее на голову и плечи был накинут темный платок.

Надо предъявить рожицу для опознания. Ушанку снимаем.

– Журавлевы здесь живут? – Это я так – пошутить чуток решил.

– Алеша! – Женский вскрик с чуть пробившимися слезами полон радости. Можно было перейти в позицию «вольно» – меня признали…

Потом был скромный поздний ужин. Пригодился сахар, заныканный в столовой госпиталя, и пирожки, приобретенные в буфете. Лишня плитка шоколада, которую я у Пашки махнул на папиросы, тоже пришлась ко двору. Ниночка оказалась старше, чем была изображена на фотографии. Она вытянулась и похудела. Пышные кудряшки, которые я видел на фото, превратились в косички, затянутые черными ленточками. Сначала сестренка дичилась и не знала, как себя со мной вести. Потом понемножку оттаяла. Сухпай семье пригодится. Очень пригодится. Мои (в этом измерении реально «мои») родственники не голодали, но и досыта ели, чувствуется, не всегда. Этих людей война уже задела своим черным крылом. Они постарели, осунулись. Если можно так выразиться, посерели. Как будто из них и вообще из всего этого мира какой-то злобный тролль вытянул яркие радостные краски. Рассказывал им про госпиталь. Про фронт что я мог поведать? Понемножку то, что читал и смотрел в кино. Совершенно точно, что никто из бойцов, которые вернулись (кто на побывку, кто по инвалидности) с фронта, не станет трепать про то, что там было на самом деле. Моя скупость в рассказах (летал, стрелял, кидал бомбы, подбили, дотянул до своих) принималась как должное. Как ребята? Как Семка и Валька, мои друзья, с которыми учился в Оренбургском училище? Врать не хотелось. Сказал, что все хорошо, все нормально. Что когда меня подбили, они продолжали летать и воевать. А как там сейчас – не знаю. За пару месяцев на фронте могло произойти все, что угодно.

Ходики с медным маятником и двумя гирьками в виде еловых шишек показывали время ближе к одиннадцати. Свет тускловато горел только над столом. И еще мерцала крошечная лампадка у маленькой иконки в углу дома. Ниночку уже отправили спать. Мы негромко переговаривались, сидя за столом. Еще раз подогрели на шестке печки чайник. Иван Прохорович смотрел внимательно. Видимо, он уловил в моих ответах некоторое напряжение и недосказанность. (Ага, решил пацан батьку провести.) Дарья Никитична просто смотрела влажными глазами на меня и была не в состоянии наглядеться. Я сейчас мог бы говорить все, что угодно, хоть стихи читать, хоть песни петь, хоть изложить математическую теорию молекулярных соударений, она продолжила бы так смотреть и слушать. У нее было простое материнское счастье – сын. Вернулся сын. Живой.

Отец веско положил ладонь на стол.

– Все, потом договорим. Мать, стели Лексею впереди.

Видимо, впереди (в передней части) жили младшие обитатели дома.

Дарья Никитична поднялась, чтобы приготовить постель. Наверное, сейчас лучший момент для того, чтобы расставить все точки над «е». Осторожно накрыл батину ладонь сверху своей.

– Погодите. Мам, ты присядь, – попросил я.

Достал из планшета, который лежал на буфете, медицинское заключение и протянул его им. Отец быстро просмотрел, придирчиво оглядел красную отметину у меня на голове, нахмурился и передал матери. Она тоже начала читать… Глаза и так были у нее «на мокром месте», а теперь слезы прочертили две дорожки по щекам. Она подняла руку и провела пальцами по шраму от края лба и почти до уха.

– Я сумел обмануть комиссию, да к тому же они не очень внимательно смотрели. Мне надо, очень надо вернуться на фронт… И летать. – Изо всех сил старался говорить как можно убедительнее. При этом старался произносить слова неторопливо, тщательно и как бы поддавливая их на выходе своей внутренней энергией. Даже почувствовал, как напряглись мышцы пресса и потеплели ладони. Как учил нас на тренировках Сергеич – «работаем Манипурой и Свадхисткханой».

– Если бы все рассказал врачам, – продолжаю говорить и давить «невидимым», – то наверняка забраковали и навсегда отстранили от полетов. А может быть, и из армии выгнали. Есть одна беда, о которой никто не догадался, – я частично потерял память. Помните, деда Никифора с соседней улицы? Которого в Империалистическую контузило, – у него такое же было. Он же потом все вспомнил… (Боже мой! А это откуда всплыло?! Какой еще дед Никифор?! Это мне Лешка Журавлев, что ли, подсказывает?! Но Дарья Никитична согласно кивнула – что, «попал в десяточку»?) И еще о таких случаях я читал в книжках, – убеждаю, почти уговариваю «своих».

Мать снова кивнула, соглашаясь. Она не отрывала мокрых глаз. Отец тяжело поднялся, встал за моей спиной и положил руки на плечи.

– У меня потом тоже все вернется. Но сейчас кое-чего не помню. Из нашей и своей прошлой жизни. Если что не так – простите… И только никому не говорите. Мне на фронт надо!

– Не пущу… – шепотом сказала мать.

– Дарья! – в голосе бати прорезался металл. Потом добавил помягче: – Ему виднее. Он же всегда знал, что делает. Ты лучше вот что… давай-ка еще чайку налей…

– Мам, да ты не волнуйся, я знаю, я читал, что потом все-превсе вспомню. – Говорю и говорю, заговариваю, скорее заваливаю словами. – Да не бойся, в остальном-то все нормально. Вот даже до полетов почти допустили. Пока в учебно-тренировочной эскадрилье буду – за пару-тройку месяцев все нормализуется. Мне летать надо и на фронт вернуться необходимо. И не волнуйтесь – я везучий, со мной все будет хорошо. И потом обязательно вернусь, мне еще свой институт окончить хочется. Стану ученым-химиком.

– И придумать твои чудесные краски, про которые ты говорил, что они сами светятся и цвета меняют, – мать продолжала тихонько ронять слезинки.

– Флуоресцирующие?!

– Вот-вот. Название научное какое-то…

– Все, – сказал отец. – Завтра еще день будет. Давайте допивать и на боковую.

Пусть будут прокляты гады, которые начали Войну! Из-за которых не стало того чудесного парня, которого я вынужден был заменить (а иначе зачем это всё?). А сколько еще вот таких же ребят не стали поэтами, музыкантами, спортсменами, технарями, художниками, слесарями, врачами, учителями…

Что же, теперь я здесь и стану воевать, но не только за Лешку Журавлева. За себя. За своих родителей и родителей жены, которых несколько раз ограбили «реформаторы». За разваленную страну, за убитое производство, за гражданские войны между прежними соседями! За нациков, марширующих по улицам городов моей страны! За все то, что случилось и что не случилось!

У Брэдбери, кажется, из-за одной раздавленной бабочки изменилась реальность. Может быть, и я смогу выгнуть эту действительность в другую сторону. Я очень попробую передавить как можно больше этих самых «бабочек»!

Не смогу, так хоть постараюсь!

Домик был небольшой. Передняя половина делилась досочками, напоминающими вагонку, на три части. Комнатка Ниночки, комнатка ребят и общая комната, в которой стояли два письменных стола и стеллаж с книгами. К стене были прикреплены еще полки, на которых тоже стояли книжки (вроде как учебники). Чуть в сторонке, опираясь на один из столов, расположилась чертежная доска. К ней прислонилась деревянная рейсшина. Это, видимо, было рабочее место братьев. К потолку на тросике прикреплена модель самолета. Не очень точная, но узнаваемая. Вроде бы как «И‑15». Бипланчик такой. А вот Ниночкин стол. В слабоватом свете лампы видны сложенные аккуратной стопкой учебники, тетрадки и книжка с красивыми картинками посередине стола. На полочке над столом тоже стояли книжки, а сбоку сидела куколка.

Кровать мои надежды не оправдала. Я думал увидеть никелированное чудо техники с блестящими шарами на стойках, а оказалась обычная металлическая кровать. Дуги покрашены эмалью в светло-коричневый цвет. Напротив стояло точно такое же изделие отечественного металло-мебельного производства, только с матрасом и сложенным одеялом. Ближе к окну за изголовьями кроватей стояли этажерка и пара стульев. Под этажеркой нашелся потрепанный чемоданчик. На нижней полке устроились инструменты. На следующей – две ручки, карандаши и приличная готовальня. Сбоку лежала стопка писчей бумаги и блокнот, на обложке которого был нарисован кораблик под парусом. Еще выше – флакончик одеколона с резиновой грушей, опасная бритва (чувствуется, что новенькая, так и не побывавшая в употреблении), несколько носовых платков, которые охраняли деревянный танк и отделение солдатиков. За одной кроватью находился шкаф. За второй стоял на заднем колесе велосипед. Переднее, поднятое вверх, фиксировал массивный крюк, вбитый в стену.

Ниночка уже сладко спит. И мне тоже пора на боковую. День выдался длинным и тяжелым, так что здоровый, крепкий сон накрыл словно одеялом.

Утром поднялся вместе со всеми. Разделил с ними скромный завтрак (хлеб с «чаем»). На предложение дальше отдыхать заверил всех, что в госпитале отоспался на год вперед. Сообщил, что мне еще требуется зайти в военкомат – отметить отпускные документы и узнать дорогу в предписанный пункт назначения. Заодно выяснил (типа «вспомнил») все «злачные места» в округе (булочная, продуктовые, «толчок» и прочие). Уточнил, где дома лежат швейные принадлежности (шинель и гимнастерку все-таки надо привести в нормальный вид). Попросил напомнить, где лежат топоры и клинья. Центрального отопления здесь нет, а дрова в «своем доме» всегда нужны. Ниночка сообщила, что сегодня в госпиталь помогать после школы не пойдет и уделит мне все свободное время.

Проводив всех до калитки, я помахал рукой и приступил к нехитрым домашним делам. Иголку с нитками держать в пальцах умел, так что на ремонт и подшивку формы времени ушло немного. Не ателье, конечно, но вроде бы стало лучше. Потом взял лопату и прочистил дорожку до калитки и от калитки до веранды, а потом и до заднего двора. Разгреб площадку перед двором, выкатил колоду и чурбаки. Эх, где мой любимый «Штилек»! Здесь, чувствуется, в ходу только «Дружба‑2».

Раздайся народ – Лешка дрова рубит! Е-э-х! У-о-х! Теперь и перекурить не грех. Стопка колотых поленьев уже поднялась у колоды. Пошарил во дворе, нашел мелкий напильник и брусок. Топор и клинья в норме, но подточить – заострить не помешает. «Окончить перекур! – Есть окончить перекур!» Продолжаем… Помахал еще немного топором и принялся убирать дрова. Чурбаки были сосновые, рубились на легком морозце хорошо, так что клинья почти не потребовались.

Сбегал за водой. Порадовало, что здесь уже есть колонка (из которой по случаю мороза текла тонюсенькая струйка воды), а не простые колодцы.

Теперь надо привести себя в порядок – командиру Красной армии в военкомат следует прибыть в соответствующем виде.

Вторая половина дома играла роль зала, кухни, родительской комнаты и умывальной. Можно чуток побаловать себя – рукомойник наполнил водой из чайника, так что брился (больше для порядка, чем по необходимости) и умывался теплой водой, как буржуй. Теперь обмундирование. Спасибо двум армейским годам – как содержать в порядке форму, научили. Раз – пройтись одежной щеткой по обмундированию и шинели. Два – обувной щеткой – по сапогам (решил их одеть «для форса»). Три – все металлические детали на портупее и пуговицы – суконной тряпочкой с зубным порошком (другого-то ничего нету). Затянулся, осмотрелся – годится! Я, конечно, понимаю, что, на требовательный взгляд старшины, можно было бы и лучше. Но «в условиях, максимально приближенным к боевым», как говорилось в наше время, мой внешний вид в полной мере соответствовал содержанию.

Черт возьми, как же тяжко без часов! Придется потом разориться и купить. Дверь веранды запер, калитку закрыл. Теперь вперед, – на поиски военкомата. По идее, он должен быть где-нибудь ближе к центру.

Все-таки зря решил пофорсить – пошел в сапогах и ушанку тоже привел в уставной вид. Да и рукавицы оказались бы предпочтительнее перчаток. На дворе декабрь и весьма нежарко. Особенно ушами это почувствовал. Так что шевелиться надо скорее.

Всего через час поисков, расспросов прохожих я нашел местный военкомат. Самое противное оказалось ждать оформления документов и выдачи всяких пропусков-карточек-талонов-справок. Заодно на складе при военкомате получил продукты. «Паек» называется. Десять журналов, двадцать подписей, три согласования, два похода за визой к военкому и три визита к его замам. Бюрократы хреновы! Я в шинели даже запариться успел. Почти целый день и так невеликого отпуска у меня «съели»! Слава богу, все выдали. На всякий случай проверил состояние аттестата. Лешка Журавлев оказался нормальным парнем – почти все деньги он переводил родным и немного отчислял в Фонд обороны. Ничего менять не стал. Тех средств, которые оставлял себе молодой лейтеха, и мне должно хватить. Интересно, а что за финансы оказались в моем распоряжении при выписке из госпиталя? Это полученные в полку премиальные – наградные? А может, мне прежние сослуживцы на дорогу скинулись?

Из всей продукции отечественной полиграфии, выданной в военкомате, интуитивно понятными были только талоны на обед в столовой, чем я и воспользовался, благо идти недалеко и дорогу подсказали.

Немножко погулял по городу, попытался ориентироваться. Надо же вживаться в образ. Получилось, как у нас выражаются, «на троечку». Гулял кругами в районе центра и вокзала.

То, что в Павлике нет метро – это терпимо. И в мое время его тоже не провели. Но хоть автобусы-то могли бы запустить! Весь встреченный по дороге транспорт – несколько полуторок или трехтонок, да пара телег. Во, гляди-ка – сани проехали. Прямо как у Деда Мороза, только старые и грязные. А тут как народ передвигается? Это ж сколько снега надо ногами месить, пока до точки назначения доковыляешь?!

Дома меня встретила озабоченная и серьезная Ниночка. Оказывается, мои «родители» велели ей помочь адаптироваться в этом мире, не вдаваясь в подробности. Я смущенно улыбнулся, предложил попить чаю. Рассказал, как сходил в военкомат, и предъявил туго набитый «сидор», в котором разместился-утолкался полученный «паек». Попросил помощи в вопросах местной коммерции – задача «как отоваривать карточки» казалась мне операцией сродни получению ипотечного кредита. Предложение растопить печку (я прикинул, что в доме несколько прохладно) встретило решительный отпор.

– Ты что! Топить будем вечером – дрова беречь надо. Следующий раз только в феврале обещали привезти.

– А самим в лес сходить?

На меня посмотрели с явным сожалением. А, ну ясно – раненый-контуженый.

– И на чем из леса привезешь? А как по лесу сейчас пройдешь? Замело же все!

– М-да… Что-то не подумал… – А как тут сообразишь, если в наше время основной и главный заслон от таких самозваных дровосеков – это егеря и полиция. Бензопила есть, машина есть, значит, дрова будут в любое время года. Только не надо браконьерствовать – валежника и так на всех вполне хватит.

– Ладушки, мисс Всезнайка, – пошли, станешь меня учить, как карточки отоваривать.

Собравшись на вторую дневную вылазку, я выпендриваться уже не стал – оделся потеплее и захватил верный «сидор». Надо было помочь «своему» дому, – купить что-нибудь нужное. В отличие от Дяди Федора у меня наличность имелась. Осталось только узнать – это было много или мало.

В конце всего бесконечного похода по магазинам и рынкам я задавался только одним вопросом: «Когда люди здесь успевали жить?» В этой очереди постой – перестройся в другую, займи в третьей и запишись на завтра в четвертой. Господи, какое же счастье в наше время: заскочил после работы в магазин, купил все, что надо, а также что не надо – и поехал домой. Сумки-пакеты предложат на кассе. По карточке расплатился, все закинул в багажник или на заднее сиденье, и через полчаса ты уже у холодильника. А уж если совсем лень – закажите доставку по интернету. Вам сказать, что мы приобрели за четыре часа хождения по магазинам? Записывайте: хлеб (у нас он называется черный или ржаной) три «кирпича», хлеб ситный (в прежней реальности в армии как белый выдавали, а здесь такой в госпитале) два «кирпича», масло сливочное – полкило в серой бумаге, неизвестная мороженая куча чего-то под наименованием рыба – два кг, кусман красноватой массы с костями под гордым названием «Говядина» – килограмм, крупа перловая, крупа пшеничная, крупа рисовая (не путать с благородным рисом!), сероватые трубочки, почему-то именуемые макароны, крупа манная. Гречку обещали выдавать на следующей неделе. Забудьте про пакетики и упаковки, – все насыпали при нас в ловко сворачиваемые кулечки из серовато-коричневой бумаги. Спички! Это же оказалось реальной ценностью, и Ниночка обрадовалась, что дали целую упаковку – десять коробков. Из приправ нашлись только черный перец и лаврушка. Сахар выдали здоровыми белыми кусками. Больше всего меня выбил из колеи развесной чай. Чай он только по внешнему виду немного напоминал. Запах отсутствовал напрочь. Мы посовещались и решили воздержаться от покупки. Тем более что, по словам Ниночки, дома чай наличествовал. Грузинский. Про кофе лучше не спрашивать, так же как и про какао. Может быть, вам еще рахат-лукум подать? Подозреваю, что для Ниночки это слово соответствует волшебнику из восточной сказки.

Сам бы подсолнечное масло и керосин не купил. Ниночка догадалась взять из дома два бутылька. На одном даже сохранилась этикетка с подсолнечником. Иначе могли налить только в карманы.

Соль йодированная? Еще и мелкого помола? Может быть, вы желаете в пачке или коробочке? Соль была только крупная и с сероватым оттенком. Не более 300 граммов в одни руки. Со слов Ниночки я понял, что нам повезло, что мы вообще застали соль в продаже.

Ни овощей, ни фруктов… Даже сухофруктов и то не было. Конфеты купить сумели – леденцы и тянучки. Больше сладкого ничего не продавалось. Я критически осмотрел свою «сестру». А ведь она после школы еще в госпитале помогает. Да, с эдаким питанием в детском и подростковом возрасте к 60 годам ей гарантирован такой букет заболеваний, что медицинская энциклопедия не вместит. И я решительно повернул к ближайшей еще не закрытой аптеке.

Покупка аскорбинки, баночки витаминов и гематогена (ого, уже есть в продаже! правда, упаковка чудная) были восприняты благосклонно. Бутылочка рыбьего жира вызвала решительный протест.

– Зачем эту гадость покупать? – подрастающее поколение с подозрением уставилось на меня.

– Затем, что моя любимая сестренка будет каждый день (и даже в выходной) выпивать по столовой ложке этой «гадости». А когда бутылочка закончится, она сама придет и купит еще или попросит маму взять в госпитале.

– Фу! – все отвращение к рыбьему жиру и негодование по поводу произвола старших было вложено в это восклицание.

– Слухай сюды, мелочь! Это не «фу», а твои зубы, глаза, волосы и кожа! И сейчас за то, чтобы они были здесь, люди платят своими жизнями.

– Это как? – В глазах ребенка непонимание.

– Это так! – Начинаем ликбез для детей среднего школьного возраста. – Вопрос на оценку «отлично»: состав рыбьего жира. Вопрос на оценку «хорошо»: где добывают рыбий жир. Вопрос на оценку «три»: кто, где и зачем разработал биологически активную добавку под названием «Рыбий жир».

– Ну и?..

– Если не знаешь – так и скажи: «не знаю»!

– Ну не знаю, нам еще не рассказывали…

– Молодец, «двойка»! – Надо же чуть поддеть для профилактики. – Мелкий троллинг, стимулирует мозговую деятельность.

– Твое «фу – гадость» начали разрабатывать еще в царской России, а закончили в Советском Союзе ведущие специалисты в области биологии, медицины и питания. Он содержит одни из самых полезных аминокислот и витаминов. Особенно важно содержание витамина Д, – это защита от многих болезней, в том числе от рахита и от «куриной слепоты». В основном эти полезные вещества содержатся в морских рыбах, в частности в печени трески. Разрабатывался он для людей, занятых на тяжелых работах, например для моряков-подводников, для полярников и летчиков. Потом оказалось, что его применение благотворно для сварщиков, монтажников-высотников, водолазов. И для детей! Ясно?

– Ясно.

– Теперь ко второй части. Где живет треска?

– В море.

– Это правильный ответ, но не полный. «Четверка». Ответ на «пятерку» – «В Северном море». А что сейчас происходит в тех краях?

– Зима? Море замерзло?

– Сейчас на море идет война, и при этом более жестокая и страшная, чем на суше.

– Почему более страшная?

– Потому что если тебя ранили, то ты упадешь на землю, если подбили танк, то ты выпрыгнешь из него. Даже если подобьют самолет и сможешь покинуть его с парашютом, все равно приземлишься на твердую поверхность. А что будешь делать, если это происходит на море? Человек, попавший в ледяную воду, погибает от переохлаждения через десять минут. Повреждение корабля или самолета – это смертный приговор экипажу, если вовремя не помогут. Вот в таких условиях сейчас и добывают рыбий жир. А еще его вместе со снарядами, танками и самолетами нам за золото поставляют союзники. Через Иран, Чукотку и Кольский полуостров. И сейчас через пургу и метели по ледяному морю в полярной ночи идут караваны в Мурманск. Грузовые корабли охраняют крейсеры и эсминцы. Наши и английские. А фашисты атакуют их на подводных лодках и бомбят с самолетов. Выходит, девушка, своим «фу» ты играешь на руку врагам.

Ниночку мои рассказы явно проняли. Последняя фраза ее совсем возмутила.

– А для того чтобы ты сама всегда употребляла рыбий жир, я научу, как это надо делать. Будет вкусно.

Еще в аптеке нашлись душистое мыло – земляничное (редкость ужасная) и брусок хозяйственного (просто редкость).

Ниночка была довольна нашими приобретениями – у нас получилось отоварить карточки, выданные в военкомате, и купить редкие вещи. Повезло, что был рабочий день и людей в магазинах и на улице было мало. Вскоре сумерки сменились полноправной темнотой. Потянулся с работы народ. В продуктовых и булочной образовались длинные «хвосты». Мы решили, что по магазинам и на рынок я еще завтра схожу, поэтому отправились домой.

Дорогу лучше коротать разговором. Тем более заметил, что Ниночке со мной интересно. Конечно же: старший брат, военный в форме, фронтовик, летчик, командир. Сестренка уже давно перестала дичиться и серьезничать.

– А летать не страшно?

– А тебе дышать не страшно?

– Ну ты сравнил!

– Вот представь себе, «сравнил»! Это же небо! Это свобода, это простор. Это все совсем по-другому. Не смогу объяснить… Ладно, вот после войны на Юг полетишь отдыхать – сама посмотришь. Еще понравится путешествовать таким способом.

– Как это «на Юг»… Летать на самолете?

– Ну вот родителям дадут путевку в санаторий или дом отдыха, купите билеты «туда – обратно», сядете в пассажирский самолет и полетите.

– В самолете?

– Это будет как в автобусе – все сядут в кресла, самолет полетит, а вы будете вниз на землю смотреть или по сторонам – на облака. А потом самолет приземлится, вы из него выйдете – а там уже Юг и море или горы. А можно и горы, и море.

– А я помню, как мы на автобусе ездили. Когда к тебе в Москву приезжали. А потом в парк ходили и на выставку. Там такая свинья была здоровая-прездоровая! И у нее еще поросятки были. А еще разрешали на трактор залезать. И мороженое вкусное было! Потом в зоопарк ходили. Там были слон и жираф, и еще обезьянки смешные такие… А из самолета все хорошо видно?

– Как с самой высокой башни или как с заводской трубы. Только еще выше. Дома становятся маленькие как коробочки, дороги как ниточки, а реки и озера как ручейки и лужицы.

– А людей сверху видно?

– Если высоко летишь, то не видно. А если низко, то можно разглядеть. Маленькие такие, как букашки.

– Ты про Юг рассказываешь, а сам там был?

– Нет, мне друг рассказывал (ага, Лехой Цаплиным зовут, – он обязательно раз в год если не в Турцию или Египет, то хоть на наши «Юга», но обязательно старается свозить своих девушек). Говорил, что там солнышко жарит так, что без панамки по улице ходить нельзя – солнечный удар будет. На Юге полно арбузов, дынь, персиков и винограда – хоть объешься! А море большое-большое, как озеро, только берегов не видно. И еще в нем вода теплая и соленая.

Ниночка почему-то насупилась.

– Что я маленькая совсем, что ли? Я про море читала и картинки видела. А про то, что жарко и про соленую воду, в школе учили. А она что, и вправду соленая? Как рассол, да?

– Какие твои годы – еще успеешь съездить, сама попробуешь.

Блин, дуралей. Вот кого уже несколько раз подлавливали на том, что он считает себя умнее всех. Правда, в другой реальности… Надо было сделать поправку. Ведь Ниночка старше моей Лизаветы.

Девочка стала серьезной и мрачной.

– А мы победим?

Вопрос в точечку. Не будет Победы – не будет и курортов. Кроме того, сейчас везде, где было море, шла война. Следующий официальный курортный сезон, если не ошибаюсь, откроется в 1950-м.

– И не сомневайся! – Ответ должен быть резким и четким. Ни тени колебания. Я обязан не просто ответить, а вбить железобетонную, стальную уверенность. Пусть это будет тем стерженьком, на котором станет держаться ее стойкость. – Только это произойдет не завтра и не через месяц… И, может быть, не через год. Сейчас этим гадам крепко надавали под Москвой. Но это пока только начало. В боксе это называют «нокдаун». Потом будут еще бои… Нам надо обратно свою землю возвращать. А затем и по Европе следует пройтись – заразу вычистить.

Кажется, мне удалось ее убедить.

– А самолет горы может перелететь?

– Конечно же может. Уже сейчас летают через горы. И через море. Ну ты же про Чкалова, Байдукова, Белякова, Громова знаешь? Они вообще через полюс перелетели.

– Самолет высоко летает?

– Высоко – выше облаков. Вот знаешь, когда на земле идет дождь и все обложено тучами, за ними и за облаками всегда светит солнце. И если здесь тучи серые или даже черные, то сверху они всегда белые, как будто серебристые.

– А еще выше можно?

– Конечно! Ты же слышала: «Все выше, и выше, и выше!..» Сейчас разрабатывают новые самолеты. Они будут летать в стратосфере и еще выше!

– Еще выше? – Легкое недоверие и удивление в голосе.

– Еще выше. Не пройдет и двадцати лет после Войны, люди будут летать в космосе на околоземной орбите. Потом даже на Луну слетают. Несколько раз, пока не надоест.

– На Луне надоест?!

– А что там делать? Днем плюс сто пятьдесят градусов, ночью минус сто пятьдесят. Воды нет. Воздуха нет. Находиться на Луне можно только в специальной защитной одежде – «скафандр» называется. Сила притяжения одна шестая от земной. Бриллианты и золото по поверхности не раскиданы. Безжизненный скалистый и пыльный кусок породы. Как пустыня, только еще хуже. Потом, может быть, построят на поверхности несколько баз или научных станций, ну типа как сейчас у нас в Арктике – «Северный полюс» для ученых.

– Ты откуда знаешь?

– Книжки читать надо!

– А я и так читаю.

– Для твоего возраста пока твои книжки – нормально. А потом надо будет читать научную и популярную литературу. И на лекции к умным людям ходить.

– Хорошо. – В голосе «сестренки» промелькнула хитринка. – А вот мы уже и пришли!

И точно, за разговором скоротали дорогу до дома.

Дома затопили печку (уже можно), поставили воду под ужин и начали возиться по хозяйству. На окошки спустили одеяла – светомаскировка. Так вот в чем дело! А то вчера мне показалось, что все кругом вымерло – это же население режим светомаскировки соблюдает.

Про себя отметил, что с Ниночкой я общаюсь как со своей Лизаветой. Не мешало бы учитывать поправочку. У Нины Ивановны другая жизнь – где-то сложнее, а где-то проще.

Э-хе-хе-эх, а как там мои…

Ну-ка! Прекратить! Вон пойди – топориком помаши – дровишек наруби!

Все-таки верно решили в свое время: лучший способ лечения – это трудотерапия. Развалил парочку чурбаков – вон уже мысли «на покушать» переключились. Для закрепления эффекта еще немного дров наколол.

С Ниночкой стали готовить ужин – вновь приобретенные макароны и тушенка из госпитального сухого пайка и продуктов, полученных в военкомате. Эх, лучку бы пожарить… Но ввиду отсутствия… придется перебиться. Завтра надо будет на рынок сбегать. Судя по всему, цены еще не должны были взлететь. Только все равно – выше, чем в магазинах. А моя кредитная карточка слишком далеко и вообще в другом времени… там же, где и банкоматы.

Ниночка пристроилась неподалеку делать уроки и следить за тем, как кашеварю. Она мне давала советы по управлению сложнейшим агрегатом под названием «печь русская», а я подсказывал ей, как лучше сделать географию, историю и литературу. Совсем ее покорил, когда предложил решить задачку по математике не тем способом, который давали в классе, а системой уравнений. Молодец, «сестренка»! Не только быстро поняла, как была выполнена задача, но и освоила принцип вычисления. И следующую задачку на пробу сделала сама. Помнится, Лизка в такой ситуации «отбивалась руками и ногами» – нам так не объясняли и я так решать не буду, не говоря о том, чтобы еще что-то сделать в дополнение к заданному.

За окном уже вовсю хозяйничала ночь, когда вернулись «родители». Ходики показывали почти девять вечера. Мы их встретили протопленным домом и готовым ужином. Радио, даже в виде тарелки, как изображали «в кино про Войну», в доме не наблюдалось. Информационный голод грозил перерасти в информационное истощение. Телика – нет, интернета – нет. Слава богу, принесли «Правду». Но ее содержание порадовало мало. Пока все собирались к столу, пробежал газету по диагонали: информации ноль целых хрен десятых. Что и где творится… Где проходит линия фронта… Что вообще делается в мире… Блин, как тут народ ориентировался?

Иван Прохорович степенно, даже, можно сказать, важно, достал из буфета бутылочку. Три маленькие рюмочки. Пожалуй, сейчас это будет немного не в тему. Мы потом выпьем – за Победу, за Сталина и за тех, кто не вернулся. А сейчас решительным жестом опротестовываю предложение.

– Мне нельзя. И после «болячки», – провел по шраму на голове, – будет плохо. Еще неизвестно, как отзовется.

В глазах «отца» одобрение. Он спокойно отодвинул рюмочку в сторону.

Ну вот, все сели за стол. Дарья Никитична аккуратно разложила «макароны почти по-флотски» по тарелкам. Мне больше всех. Затем – хозяину, и примерно половину моей порции – Ниночке и в свою тарелку. Непорядок! Вот чего я себе не могу позволить, так это объедать людей. Да мне же кусок в горло не полезет! Мягким скрадывающим движением (кисть снизу по локтю в направлении кисти «матери», рука скользит по руке – оп, а ложка уже у меня) забрал «шанцевый» инструмент. Решительно и быстро уравнял свою порцию с дамами.

– Мне много пока нельзя. Реабилитационный период. – А что, вполне приемлемое объяснение. Еще и с научными словами. Выкрутился?

Ага, хренушки! Если я и смог обмануть, то только Ниночку. Прохорыч отнесся с одобрением, у «матушки» еле заметные слезинки и какое-то умиление.

Ну ладно, поехали.

«Родители» выпили «за здоровье», и бутылочка вернулась на место в буфет.

Вот, оказывается, как тут удовлетворяют информационный голод – устное народное творчество типа «сарафанное радио». За столом, пока степенно и неторопливо ужинали, «родители» рассказывали и комментировали события дня на фабрике и в госпитале. Основной поток информации тек из госпиталя, который до Войны был школой, расположенной с другой стороны железной дороги. Кроме наличия радиоточки, там еще проходили лечение, а также восстановление бойцы и командиры непосредственно с передовой. Они становились поставщиками свежих новостей с места событий. Фрицам уже вмазали по сусалам. В настроении у народа начал присутствовать сдержанный оптимизм. Раненые, поступающие с фронта, говорят, что наши пошли вперед. Если что-то правильно помню, то Ленинград уже в блокаде и там начался голодный ужас. По остальным направлениям фронт удалось стабилизировать, а Ростов-на-Дону даже с боем вернуть обратно. Одессу уже оставили, за Крым и Севастополь будут сражаться до июля 1942 года.

Еще обсуждалось, что в январе по карточкам станут мясо давать, что в госпиталь завезли новые лекарства, которые доставили союзники. (Это еще не антибиотики – рановато будет. Аспирин или анальгин? Может быть, очень нужный в те времена, когда резины на «изделия № 2» не хватало, сульфапиридин, он же сульфидин?) Хорошие врачи, как всегда, редкость, а вот «коновалов» и «мясников» более чем достаточно. Верочка, наша соседка, сегодня упала в обморок, когда хирург ампутировал ногу при гангрене. Старшая медсестра лютует и доводит молодых девчонок, которые только после школы и ускоренных курсов пришли в госпиталь, до слез. Учить молодежь требуется «на ходу», причем вот таким же специалистам, как «матушка», которые сами стали сестрами и нянечками полгода назад. «Батя» неспешно рассказывал о том, что нагрузка на оборудование выросла, а запчастей не присылают, и откуда прислать, если заводы в эвакуации или в оккупации. Что толковые слесари и единственный токарь ушли по призыву и добровольцами на фронт. Пришедшие на замену три пацана и пара тетушек не справляются. Да и где им справиться, если для того, чтобы выбить палец редуктора, надо уметь махать кувалдой, а они ее едва поднять могут. Что скоро на фабрике он останется единственным специалистом, который знает, что такое передняя режущая кромка и посадки на подшипниках основного вала станка. Что, как только сойдет снег, ему придется перетряхнуть фабричную свалку, чтобы отыскать хоть что-нибудь годное для ремонта.

Ниночка скромно отчиталась, что «в школе все хорошо» и что «уроки сделала». Сообщила, что Лешка (то есть я) помог и показал новый способ решения по математике. Рассказала, как мы ходили по магазинам.

Все порадовались, что не надо будет завтра (и еще целую неделю) вечером стоять в очереди и отоваривать карточки. «Мать» удивилась душистому мылу и похвалила за покупку обычного. На воскресенье (чуть было не сказал на «выходные» – здесь выходных нет) наметили банно-прачечный день.

Потом начали накрывать стол для чая, а я выбрал момент порадовать Ниночку.

– Пионерская дружина, стройся! Равняйсь, смирно!

Родители остались у стола и смотрели на нас с улыбкой.

А неплохо в эти времена муштровали пионеров, – вон как быстро среагировала, вытянулась как оловянный солдатик.

– За оказание помощи Красной армии в приобретении продуктового и вещевого довольствия юный пионер Журавлева награждается ценным подарком. На, владей!

Я вручил Ниночке запасную ручку-самописку. У меня была твердая уверенность, что она ей пригодится. Вообще, как здесь народ пишет, макая перо в чернильницу! Мне лично терпения хватило на один абзац. Подарок пришелся «ко двору».

– Ух ты! У нас в классе почти ни у кого таких ручек нет, только у Ани и Наташки!

– Понравилось? – У меня уже готов подвох.

– Ага, – у бесхитростного ребенка улыбка от уха до уха. Она еще не знает, какую каверзу я приготовил.

– А раз так, то следует продолжение. Будем учиться употреблять «фу-гадость».

Личико у Ниночки сразу поскучнело. Снова этот вредный брат с его рыбьим жиром!

– Чай готов, – позвали нас «родители».

– Мы сейчас. Смотри и повторяй. Берем кусочек черного хлеба. Взяла? Теперь посолили. Готово? Рыбий жир – в ложку. И не строй такую рожицу, а то «фу-гадость» от этого протухнет и станет «фу-фу-фу-гадостью». Откусываем половинку хлебушка, немножко жуем, ложку – в рот, а теперь скорее вторую половинку хлебушка. Ну как?

Старший брат – добрый фокусник! Раз, и противное мероприятие стало вкуснятиной! Ниночке, кажется, понравилось!

– Ну что – лучше?

– Лучше!

Смех в этой ситуации никто бы не понял. До рекламы «Сникерса» с такими же словами еще лет 70.

– Еще раз? – Во! Получилось. Ребенок с готовностью протянул ложку.

– Отставить. Проверка пройдена. Дальше будешь пить сама. По секрету подскажу, что после рыбьего жира лучше всего – вкусный горячий сладкий чай. Чем мы и займемся…

Всегда любил простые радости жизни – вечером попить чайку в домашнем кругу. Еще бы музыку какую-нибудь популярную для фона завести… Жаль, что до FM-радио и прочего еще «ой как долго». Чай в зеленоватой жестяной баночке с узором – грузинский. А ничего так. Конечно, не кенийский и не цейлонский, но вполне приемлемо. По вкусу напоминает качественный краснодарский, он с такой же сладковатой ноткой. Для сахара я увидел знакомый предмет – щипчики. Я подобные у бабушки как-то нашел. Еще на стол выставили варенье, ванильные сухарики и наши свежекупленные конфеты. Пир, знай, горой!

Ниночку отправили спать. Я с «родителями» еще немного посидел. «Мать» придирчиво оглядела шрам, поспрашивала, как я себя чувствую. Заставила повертеть головой, почти так же, как мой знакомый Айболит. Видимо, все было в норме. Немного обсудили, что творится на фронте. Аккуратно «подрезал» их уверенность, что теперь, после того как наши надавили, скоро и войне конец. Чуть приоткрыл, что мне известно про те события. Сказал, дескать, как летчику, положено знать немножко больше, чем простому пехотинцу. Потом перевел разговор на прозу жизни.

– Подскажите, а где можно часы купить? А то уже привык и без них – как без рук.

– В Москве, а где же еще… – «Отец» солиден и немногословен. Реально, знаю мужика второй день, а он уже внушает серьезное такое уважение. Похоже, что на работе его за глаза зовут «Прохорыч».

– Ты на рынке поспрашивай, может быть, у кого-нибудь и найдутся. – «Матушка» проявляет здоровый прагматизм.

Верно же – сейчас здесь как в девяностые – «стихийный» рынок и натуральный обмен. Оставшейся «наличности» должно хватить до запасного полка. А вот «часы наручные мужские скромные» сколько здесь стоят? Даже согласен на механику – торжественно обещаю каждый вечер заводить. А может, вам предложить еще кварцевые или цифровые? «Сейка», «Цинтезен», «Ориент»! – подходи – подешевело: было рубль – стало два. Ладно, согласен на «Кассио». Как тут народ без часов обходится?

– Посмотри, – одобрил предложение о посещении толкучки «батя». – А если чего, – забирай мои.

– Ни. За. Что! – Ответ должен стать категоричным, чтобы не было возможности провести обходной маневр. Ведь начнут уговаривать – сдамся: и характер мягкий – покладистый, почти как у полосатого слона, и часы нужны. Приводим убедительную аргументацию: – Я здесь как-нибудь перекантуюсь (благо в отпуске – спешить никуда не надо), а потом у нас на любой технике часы будут. А тебе по статусу положено. – Что я леплю?! Какой еще «статус» от недоучившегося студента. Вот ведь действительно «язык мой – враг мой!» – И потом тебе на работе часы постоянно нужны. – Тему надо закруглять. Как там говорил Тихонов в роли Штирлица? «Запоминается последняя фраза»? – Рыночек у нас по дороге к вокзалу так и остался?

– Да. Ты там еще, может быть, из продуктов что-нибудь посмотришь? Мы деньги утром оставим.

– Не стоит. – Получилось это произвести тоном Ротшильда? – У меня еще немного отпускных осталось. А то, думаю, сейчас у вас с деньгами негусто…

– Да нет, что ты, у нас хорошо. – «Матушка» меня успокаивает. Как будто я не вижу, как «хорошо». Вся одежда и обувь явно нуждается в обновлении. И на морозец лучше одеваться потеплее. В холодильнике небось шаром покати… Черт! Какой еще холодильник! Они в домах появились только в шестидесятых… – Во! Ну что я говорил – у них даже холодильника нет!

– Отцу на фабрике надбавку сделали и ставку увеличили, да еще с твоего аттестата деньги получаем. – Меня все равно пытаются уверить в обратном. Почти как в мое время: у кого в карманах ветер гуляет – «все хорошо», «ничего не надо», «сами справимся», «скоро зарплата (аванс, стипендия, пенсия – нужное подчеркнуть)». А у кого в кармане «лимон» на мелкие расходы – те вечно плачут, денег нет.

– А тебе в госпитале сколько платят?

– Мне, как медсестре, – 180, да еще за дежурства добавляют. Так что почти 240 выходит. Сейчас подучусь у девочек и в операционную перейду. Там будут платить еще больше.

Ни фига я не понимаю в местной математике! Это много или мало? Попробую вычислить. Стакан горячего (не очень) чая на вокзале 10 рублей, хлеб по карточке 85 копеек, буханка в хлебном магазине 10 рублей, пирожок 30 рублей. Да еще какие-то странные карточки. Это что? Как в девяностые? Одни и те же вещи и продукты могут стоить копейки, а могут и в сотни раз дороже. Так что оставшаяся у меня сумма может быть со свистом растранжирена за один поход на рынок, а если ее растянуть, то будет эквивалентна прожиточному минимуму на полгода. 240 рублей это как? В пирожках – маловато будет.

Ну все, время за полночь, а «моим» еще завтра на работу.

Как живется в тылу

На следующий день выяснилось, что я его почти весь проведу в одиночестве. Ниночка после школы пойдет с одноклассницами в госпиталь. Ребята в большинстве, как оказалось, тоже не балду гоняли – они шли помогать на фабрику, в мастерские и в депо. Не знаю, кто это придумал, но сделано было «по уму» – ребятня отзанималась до обеда в школе, потом их кормили и распускали. Только они не бежали шалопайничать домой. Старшие шли отрабатывать четыре часа как полноправные трудяги. Кроме того, их кормили по месту работы и платили небольшую зарплату. Ребята еще постарше часто совсем уходили из школы для того, чтобы работать наравне со взрослыми. Ниночка сообщила, что почти все старшие классы в городе слились из двух-трех в один. А где и совсем закрылись.

На домашние работы потратил часа четыре. Помахал лопатой и топором, принес воды. Блин, как-то тяжко без информационного общения. Хоть телик или радио бубнили бы для фона.

Провел ревизию текущего места обитания. Не знаю, как там на самом деле жил народ в Спарте, но условия, в которых жили здесь, можно назвать спартанскими. Моя Лизавета, которая модным нарядам предпочитала спортивную форму (правда, брендовую и дорогую), в разделе «одеться – покрасоваться» дала бы Ниночке сто очков вперед. Ну не наигралась моя супруга в куклы, вот теперь на дочке и отрывается. Да и бабушки старались «ребенку» баловать красивыми шмоточками. Игрушки, в которые Лизка почти не играла, постепенно растекались не только по нашей квартирке, но и по бабушкам-дедушкам. У Ниночки же обнаружились сидящий на углу кровати плюшевый коричневый мишка и стоящая на подоконнике кукла средних размеров. И еще маленькая куколка на полке с книжками. Потом еще нашел небольшую мягкую собачку. Арсенал игрушек дополнил потертый резиновый мячик (в оригинале синий с белой полосой по экватору). Кусочек бельевой веревки, по-видимому, выполнял обязанности прыгалок.

У парней было еще скучнее. Штаны балахонистого такого типа – две пары, рубашки с коротким рукавом – три штуки, рубашки с длинным рукавом – две штуки. Бело-голубая футболка с эмблемой «Д» – «Динамо» лежала чуть в стороне и была бережно завернута в оберточную бумагу. Хозяин, видимо, дорожил спортивной формой и берег ее. Наверное, кто-то из ребят всерьез играл за команду. Странно, почему «Динамо»? В семье про какие-либо связи с милицией я не слышал.

Гардероб дополняла пара свитеров – серый с красными ромбиками на груди и коричневый самовязаный. Нашлось одно теплое пальто. Мягкая серая кепка, зимняя шапка (пыжик?)… У них что, имелись единственный головной убор и одно пальто на двоих?

Внизу этажерки обнаружился нехитрый набор слесарных инструментов. Кроме чемоданчика, под другой кроватью стоял деревянный ящичек с секциями, в которых аккуратно лежали болты, гайки, гровера, гвозди и шпильки. Плюс еще немного различных деталей. Конечно, до разнообразия головок с трещотками и отверток всякого вида еще далеко, однако заметно, что инструменты не просто так валялись в чемоданчике и ящичке. Еще раз повод выразить уважение «бате» – не только у самого руки выросли «откуда надо», да и своих парней, Лешку и Сашку, к делу приучил. То, что ребята знали, «почем железо на гайках», было видно по состоянию инструмента и по тому, как аккуратно он разложен.

Теперь – за дело! Ведро, вода, тряпка. Можно было бы еще мыла развести… Но тут мыло в дефиците – надо экономить. Что такое помыть полы в домике с парой комнаток – полчаса с перекуром. Раз-два и готово.

А теперь – на рынок.

Обратил внимание, что «отец» не курит. Это хорошо. Значит, две пачки «прихомяченного» «Казбека» пойдут в фонд обеспечения тылов Красной армии. А точнее, я нацелился использовать папиросы для приобретения часов.

Гордое название «рынок» носили два параллельных рядка лабазиков с зелеными (а в настоящий момент запорошенными) крышами. Продавцов оказалось человек десять. Покупателей немного побольше. Батюшки, а хлеб-то тут аж 50 рублей стоит! Нашелся рис. Еще кое-чего приобрел из продуктов. Банку тушенки, которую выдали в госпитале, здесь купил за 150 рублей. Улет! Биржевые котировки фьючерсов на местном маркете такие, что сюда за продуктами может заходить только Рокфеллер. Бутылку водки предложили за 200 рублей, и то сказали, что делают скидку как военному. Отшутился, что мне еще нет двадцати одного года, и отказался. А в чем прикол, тут не поняли. Здесь что, даже пионеры могут водку покупать?

Первую пачку «Казбека» я с доплатой сменял на сало. У степенного дедка с седой бородкой купил березовый туесок с медом. Потом приобрел два пуховых белых платка (один побольше, другой поменьше) и теплую (тоже вязаную) серую безрукавку. Замерзающей мастерице, которая продала свое творение – нормальная прибавка, а я приобрел хорошие подарки на скорый Новый год.

Финалом коммерческих действий стало приобретение наручных часов.

Дедок, который торговал всякой ерундой типа шнурков, веревочек и мелкого инструмента по дереву – по металлу, показал мне на другого такого же продавца. Мужичок тужился, пыжился и заломил несусветные 400 рублей. Он что, головной водянкой в детстве переболел? Две зарплаты медсестры! Все – говорим «до свидания». Только чертик, который сидит внутри, дернул начать торговаться. Больше ради прикола. За такую цену и в голову не пришло бы покупать хоть что-то.

– Папаша! Креста на тебе нет! – начал я торговлю…

Через минут десять ругани, препирательств и обзывательств мне было предложено оглядеть предмет торга: «Да ты чего городишь-то! Вот посмотри!» Я «бросил косяка» на предложенные часы. Нормальные такие, мужские наручные на кожаном ремешке. Не сильно здоровые, так что товарища Сухова изобразить у меня не получится. Одно плохо – секунды отсчитывались на маленьком циферблатике сбоку. Девятка им была полностью закрыта. Кому-то, может, и хорошо, а мне больше нравится, когда секундная стрелка здоровая и крепится по центру.

Потом торговались еще. Нескольких зрителей процесса добывания часов (а чего – вот вам стендап-шоу) рассмешил, предложив дедку показать зубы, и притворно удивился, обнаружив, что они у него обычные человеческие, а не как у акулы – в три ряда.

– Какой еще такой акулы?..

– Как у акулы капитализма! На плакате видел?

Мужичок уже откровенно злится. Мне тоже начало надоедать – надвигались сумерки и народец стал оставлять торговые места на крошечном рыночке. И холодно же, так его растак!

– Ну что? Сдаешься или буду дальше покупать? – А чего такого? До «Маши и Медведя» еще лет семьдесят. Никто в плагиате не обвинит.

– На, вымогатель, бери! Только дешевле, чем за двести пятьдесят не отдам. Это же настоящая «кировка»!

– Это мы еще посмотрим!

Предложенные часы были действительно произведены на Кировском заводе, о чем свидетельствовала надпись на циферблате. Они уже заведены и весело тикали. Секундная стрелка бойко бегала в маленьком кружке. Еще немного поприпирались, и часы перекочевали на мою левую руку, а 220 рублей и пачка «Казбека» – честно замученному мной гражданину.

Теперь в этом мире появилась четвертая координата – время.

С заслуженной победой можно возвращаться «домой».

Еще парочку дней я расслаблялся. Нехитрые работы по хозяйству: дровишек наколоть, воды принести, к ужину что-нибудь сварганить. Заслужил благодарность от нескольких соседских тетушек («Ой, Леша, вернулся? А когда? А как там…»), которым помог принести воду или почистить дорожки перед домом. Благодарность выражалась пресноватыми блинчиками, двумя пирожками («ты и для Ниночки захвати тоже»), маленькой стеклянной баночкой с чудеснейшим вареньем из черной смородины (ты только потом баночку-то верни). Не очень многословно, так – крупными мазками описывал, что творилось на фронте (не сгущая страсти, выдал информацию по мотивам художественных и документальных произведений). Да, тяжко, да, трудно, но кто и когда говорил, что будет легко? Что-что-что про могучий удар и про войну на чужой территории? Ну вы же взрослые граждане, мне ли, сопляку, вам объяснять основы пропаганды… Это ж специально было – для фашистов, чтобы три раза подумали, прежде чем лезть к нам. Ничего, вот еще соберемся с силами, подтянем резервы и даванем так, что от них только пух и перья полетят!

«А моего…, а может, встречал…, а не знаешь…» – наверное, это и были основные вопросы, а уж все остальное с ведрами и снегом – это так, для затравки.

Иногда выбирался побродить-похромать по Павлику. Ближе к вокзалу, как оказалось, формируется какая-то воинская часть. Видел пару «точек», где стояли зенитки, целящиеся в серые облака, возле которых прохаживались и подпрыгивали, размахивая руками, чтобы согреться, героические защитники неба Подмосковья. Они, по рассказам, недавно даже какую-то крылатую бяку сумели «приземлить». Один раз патруль видел. Книжный магазин, оказалось, закрыт. Библиотеку не нашел, хотя Ниночка говорила, что рядом со школой. Кино в клубе не показывали, да и сам клуб стоял закрытым.

То, что не встречал парней моего возраста – понятно: кто на фронте, кто в училищах, кто в эвакуации, а кто на фабриках-заводах. А вот куда делись все девчонки? Нет! Даже и в мыслях не было! Вы что, я же серьезный семейный человек, у вашего покорного слуги любимая жена и дочка… Обратил внимание, что встречались либо откровенная малышня, либо народ в годах. Иногда в очередях или просто на улице видел кого-нибудь «бальзаковского возраста», но в основном – старше. Может, это было из-за мешковатой и невзрачной теплой одежды и полного отсутствия косметики?

А может, из-за самой седой старухи Зимы? Здесь весь мир был как бы обесцвеченным, черно-серо-белым. Яркие теплые куртки? Горнолыжные костюмы, которые стали так популярны в последнее время у молоденьких мам, гуляющих с ребятишками в ярких комбинезончиках? Разноцветные автомобили? Реклама на растяжках и стенах? Киоски со всякой всячиной? Окрашенная штукатурка и сайдинг на домах? Разноцветные пластиковые и керамические панели? Да не было ничего и близко! Блин, как тут у народа от серого депресняка «крыши не срывало»?! Света нет (ну, понятно – светомаскировка), телевидения нет (аналогично ясно – обождите лет двадцать), кино отсутствует, театров-балетов-опер тоже нет. Радио только из репродукторов на улицах (в основном новости ни о чем) и из «тарелок» в домах и учреждениях. До частного сектора этот вид услуг вообще не добрался.

Еще обратил внимание, что нет никого, кто просто так гуляет. Нет мамаш и бабушек с колясками. Даже ребятня не бегала и не игралась, а все малыши куда-то сосредоточенно топали, не отвлекаясь даже на то, чтобы кинуть друг в друга снежком. Может быть, потому, что для озорства слишком холодно?

Тяжко людям без развлечений. Потому народ их ищет и находит. Вот и нашли меня. Не зря я углядел хитринку в Ниночкиных глазках, – сдала как стеклотару! Разболтала, видно, подружкам на переменке. И как-то раз, когда я на дворе воевал с одним упорным сучковатым пеньком (не хочет колоться, зараза), возле моей персоны нарисовались пионерские активисты во главе с моей любимой сестренкой – три девчушки и пацаненок.

– Мы по поручению пионерского отряда пятого «А». Просим вас выступить у нас после уроков на классном собрании.

Блеск! Нашли комика на почасовой оплате!

– Вы же летчик? И на фронте были?

Ага, четыре раза!.. Открыл рот – закрыл. Снова пытаюсь что-нибудь вякнуть, в смысле решительного отказа. Тоже мне, Цицерона нашли. Или, скорее, Петросяна. Но уклонюсь – Ниночку подставлю, подрыв авторитета в раннем возрасте может обернуться комплексом неполноценности в старшие годы. Ну, кто меня тогда за язык тянул, когда сестренке про Луну и прочее рассказывал?

Одернул гимнастерку, подошел к соседней колоде, на которой в ушанке лежала «кировка» (я что, дурной с часами на руке дрова рубить?), взял их в свою мужественную лапу и с серьезным видом поглядел на делегацию. У нас ТАК депутаты и адвокаты смотрят на время и на посетителей. Ну надо же чужие психологические приемчики брать на вооружение.

– Когда, где и в какое время состоится сбор отряда?

– Завтра полвторого, в кабинете математики.

– Хорошо, 2 декабря в тринадцать пятнадцать предлагаю представителю пятого «А» встретить меня при входе в школу и проводить в кабинет номер?..

– Номер 25.

– …кабинет номер 25.

Теперь – ушанку – на башку. Кисть – продолжение руки – ровной лопаточкой под срез головного убора. Вот ведь вдолбили в армии строевую, а сейчас пригодилось.

– До свидания, товарищи!

И где этих-то муштруют? Конечно, вразнобой и с запозданием, но вся честна́я компания ответила мне пионерским салютом. Конечно, повод усмехнуться, но нельзя же принижать их достоинство. Поэтому я постарался сохранить строгое и серьезное выражение своей физиономии.

Красная двухэтажная школа № 2, бывшая до революции женской гимназией, расположилась почти в самом центре – на улице Кирова, на краю парка. Кругом были одноэтажные домики и только небольшое двухэтажное зданьице магазинного вида на противоположной стороне улицы. Если повезет вернуться в свое время – придется привыкать к современной застройке. Так вот было тогда, когда почти полгода провел в деревне – сперва на армейских сборах, затем – на каникулах, а весь сентябрь и начало октября – «на картошке». Потом не мог смотреть на дома выше пятиэтажки – казалось, что они сейчас соберутся падать.

О том, что ответственным представителем пятого «А» будет Ниночка, я даже и не сомневался. Еще бы. Разве зря она вчера вечером помогала мне гладить форму и начищать все, что должно блестеть. Забудьте про утюги «Тефаль»! С угольным «монстром» сам без сестренки и матери точно бы не справился! «Ну зачем мне, право, орден, я согласен на медаль!» – а у меня и медали не наблюдается. И значков тоже никаких нет. Даже комсомольского. Может быть, у Лешки Журавлева они и присутствовали, но мне в госпитале досталась «чистая» гимнастерка. Хорошо, хоть голубые петлицы с золотыми галунами какая-то заботливая душа пришила. Так что на текущий момент моими главными украшениями были алые кубари младшего лейтенанта и шеврон на рукаве. Кроме чистой подшивы и чистой души. Ах да, забыл! Синие штаны! Ни у кого, кроме летчиков, таких нет.

Шинель можно оставить в школьном гардеробе. Вот там вон, вместе с учительскими пальто, повесьте, пожалуйста… Надо же, в гардеробе служит пожилая тетушка. Довольно важная и ответственная. И, наверное, очень строгая, – потому что надо время от времени твердой рукой наводить порядок в этой оруще-все-теряющей-вечно-опаздывающей орде. Теперь надо перепоясаться, одернуть гимнастерку и согнать ее в складку на пояснице. Лестница с коричневыми деревянными перилами. Внутренний коридор с окнами на школьный двор и парк, который раскинулся за ним. Перед дверью кабинета номер 25 улыбаюсь своему важному и ответственному сопровождающему и подмигиваю. Ниночка довольна. Пытается быть значительной и серьезной, но у нее это не очень хорошо получается.

Тук-тук-тук в дверь. Ручку на себя. Так, публика на местах, львы на тумбах, укротитель на арене! Начинаем!

– Разрешите войти? Здравствуйте!

– Здрасте, – разноголосо и не очень стройно, зато большинством мнений разрешил класс.

– Проходите, пожалуйста, – это сказали приятная дама в кофте и с круглыми очками в металлической оправе (классная?) и невысокая девушка в коричневом пиджачке с красным галстуком (вожатая?). – Вот сюда можно, – мне показали на стул рядом с учительским столом.

– Спасибо, я постою. – Нехорошо сидеть, когда учительница стоит. Вот же нога, – заныла некстати, предательница.

– Сегодня на отрядном сборе у нас гость – старший брат Нины – военный летчик Алексей Журавлев.

Пока меня представляли, я оглядел помещение класса. Нормальное такое помещение. Не очень уж маленькое и тесное, как казалось снаружи. Здоровенные окна. Освещение давали четыре плафона под потолком. На мой вкус, несколько темновато. Можно было бы и прибавить люксов. На окошках, кроме штор, еще навешены черные полотна светомаскировки, так что самих окон не видно. Над доской плакат со словами «Учиться, учиться и еще раз учиться. В. И. Ленин».

На стене напротив окна висели рисованные портреты великих математиков. Всегда хотел поинтересоваться таким моментом. Ну как выглядел Декарт или Эйлер, можно было вычислить по их прижизненным изображениям. А как выглядели Архимед или Омар Хайям? Тем не менее изображение одного гражданина в тоге (или в хитоне?), а другого в чалме и халате тоже присутствовали. На стене напротив доски на подставках находились наглядные пособия по геометрии – кубы, цилиндры, пирамиды, конусы. Еще стены украшали подсказки в виде плакатов с различными математическими формулами.

Пока я оглядывался, процесс представления подошел к концу. Строгую математичку и по совместительству классную звали Галина Петровна, а вожатую – Таня.

А мне предстояло выполнить довольно специфическое задание – провести беседу с не очень сытыми и уже уставшими после уроков ребятами. Которым к тому же надо было спешить: кому домой – сидеть с малышами, кому помогать родителям.

– Ребята, я постараюсь не отнимать у вас много времени. Что вам рассказать о себе – не знаю совсем. Я не герой и не выдающийся летчик. Наш полк не крошит врагов направо и налево и не укладывает их пачками в штабеля. Да, летаем, да, штурмуем и бомбим. Да, наши полеты не нравятся фашистам, поэтому они в ответ стреляют по нам из всего, из чего могут. Конечно, кроме рогаток (о, шутка удалась – заулыбались). Бывает, что дырок в крыльях наделают или двигатель испортят, паразиты эдакие, – механикам потом всю ночь чинить приходится (ага – тоже понравилось). А в остальном работа летчика – это такая же обычная тяжелая работа, как и у пехотинцев и у танкистов. Как сказал один полководец, «Военная наука не содержит ничего такого, что бы было недоступно человеческому разуму. Но воевать тяжело». На фронте пока трудно, и не все получается, как хотелось бы. Так и у вас не у всех одни «пятерки»; правда, ведь Галина Петровна? (Учительница красноречиво развела руками.) Не хватает у нас пока сил, не хватает техники. Не хватает специфических военных знаний, которые, к сожалению, можно получить только в бою. Нам не хватает опыта.

Я пытался своими словами рассказать про фронт, про наших бойцов и командиров, про то, что на войне ошибки стоят очень дорого… Но что я им мог рассказать, если Войну видел только в кино и читал в мемуарах и воспоминаниях… Однако, выходит, правильные книжки я читал – вроде бы получается у меня общаться с ребятами, вот и в глазенках интерес виден. И педагогини тоже внимательно слушают. Самое главное – поменьше пафоса и нравоучений.

Отвечал на расспросы ребят. Опять же – только в пределах своих прежних знаний.

Немножко рассказал про самолеты и про полеты. От более настойчивых и неудобных вопросов уклонялся ответом, что пока вот эту тему не стоит обсуждать. Намекнул, что мне, как Мальчишу-Кибальчишу, надо хранить Военную тайну. А Тайна, на то она и есть Тайна, чтобы ее не рассказывать всем подряд.

Засек, что уже полчасика прошло. Вот спасибо тому вредному дедку, который меня часиками снабдил. Закругляемся?

– Можно последний вопрос? Что тяжелее всего на Войне?

«В бой идут одни старики» снимут лет через тридцать. Нет, надо все же ответить. Черт, как же неприятно, но надо. Им надо!

– Тяжелее всего ждать «на земле», когда вернутся твои товарищи из боя. Еще тяжелее этого – считать, сколько машин возвращается… и кого-то недосчитаться. Посмотрите на своего соседа по парте. А теперь представьте, что его больше нет. И никогда не будет… Потому что он погиб… Попробуйте взять в руки карандаш или ручку и написать об этом письмо его матери. Сможете?

Жестко. Даже жестоко. У ребят личики как-то вытянулись и застыли.

– …И когда рядом рухнет израненный друг,

И над первой потерей ты взвоешь скорбя,

И когда как без кожи останешься вдруг,

Оттого что убили его, – не тебя…

Это один из наших написал. (Не стану им уточнять кто и когда.)

Почувствовали. Проняло даже вон того хулиганистого парнишку на «камчатке».

Ну что же, товарищи пионеры, я был предельно честен. Военных тайн не раскрыл. Лозунгами и передовицами газет вас не кормил.

Да! В той жизни я не встречал штурмовики, возвращающиеся из боя. Я встречал аварийные группы после ЧП на производстве. И ходил сам «в резине» в зону аварии, чтобы определить масштаб беды. И на месте руководил – координировал работы. Где-то и сам гайки крутил, болгаркой металл кромсал и «железки» носил. Вам приходилось вытаскивать человека из завала искореженной установки? Еще живого? С этим парнем, который умирал у нас на руках, пару недель назад вместе сидели возле автомата с кофе, установленного в холле спортзала, и ждали своих маленьких гимнасток с тренировки. Таких случаев за время моей карьеры от работяги до линейного технолога было всего только два. Но мне хватило для того, чтобы к сорока годам на висках появилась седина.

– И в завершение, товарищи пионеры, посмотрите лозунг над доской. Видите, что написал товарищ Ленин? Он это писал для вас. Именно для вас. Война, страшная, жестокая, кровавая, но она все равно пройдет. А потом надо будет восстанавливать страну. Нашу страну и другие страны, которые сейчас захватили фашисты. Надо будет осваивать Арктику и Сибирь, надо будет строить дома, дороги, энергомосты и газопроводы. И везде потребуются ваши руки и светлые головы. Без работы никто не останется, это точно! Всегда будут нужны те, кто будет лечить и учить, те, кто будет строить и перевозить. В большой цене будут и ученые, и художники, и токари, и инженеры. Поэтому сейчас учитесь. Учитесь, как бы трудно вам ни было!

Шоу не состоялось. Скорее получился разговор «по душам».

Надо уже заходить на глиссаду – это я отпускник-бездельник, а у большинства этих малят дел «выше крыши».

Я выразительно посмотрел на часы и вопросительно на Галину Петровну.

– Да, пора заканчивать, – согласилась она. – Большое спасибо, что пришли и так все хорошо рассказали.

– Ну что вы, я же ничего и не говорил. Да и многое не положено рассказывать.

Встать лицом к классу. Смирно. При отсутствии головного убора рука к голове не прикладывается. Как изображал офицера белой армии в «Адъютанте его превосходительства» Юрий Соломин – короткий уставной вежливый поклон.

– До свидания. – Улыбнуться ребятам на прощание.

– До свидания, – снова нестройно, но дружно. И даже дружелюбно.

Нале-ВО! На выход Шагом Марш!

С классной и пионервожатой мы распрощались в дверях, причем с Таней – крепким пожатием.

Ниночку дождался у школы снаружи, и мы отправились домой.

Через пару минут «сестренка» серьезно так поинтересовалась:

– Все взрослые зануды?

Ну вот что ей ответить? При этом грубить совсем не обязательно. Она-то, наверное, рассчитывала на другой рассказ.

– Не все. Зато все взрослые не знают, как и о чем говорить с такой бандой малолеток. Я старался быть честным и толковал о том, что, по моему мнению, правильно. И мне показалось, что твоим ребятам вроде понравилось.

– Ну да, конечно… – протянула Ниночка несколько в сторону.

– Только… – продолжил я за нее.

– Только я думала, что ты расскажешь про самолеты, про бои, про небо, про то, как будет потом, после войны. И про Луну.

– Понимаешь, такой разговор, если его вести сразу со всем классом, теряет свой вкус и смысл. Он становится как статья в научно-популярном или специализированном техническом журнале. Интересно? Да интересно, но только для специалистов. Ладно, как бывший пионер, даю торжественное «пионерское» обещание, что потом еще как-нибудь встретимся (может быть, летом) с твоими друзьями, сядем вечером, и я буду рассказывать обо всем, что знаю. Договорились?

– Договорились!

– Тогда скорее домой побежали, а то у меня в сапогах ноги начали замерзать.

Последний ужин. Утром мне следовало отбывать по месту предписания – в запасную учебную эскадрилью.

Небогатый стол, неяркий свет лампочки. У моей «родни» настроение ушло за отметку ноль в минусовую сторону. Я изо всех сил их подбадриваю, шучу, анекдоты пытаюсь рассказывать. Что-то только получается плохо. Все равно «родственники» улыбаются как будто через силу.

– Какой же ты взрослый стал… – Дарья Никитична смотрит на меня ласково и с оттенком гордости.

Господи! Дай ей дождаться всех с Войны. Дай ей здоровья, долгих лет и много внучат… Пусть у нее будет крепкий дом и спокойная жизнь…

Иван Прохорович кивнул, соглашаясь с супругой.

– Рассуждаешь и говоришь как-то по-другому… основательно так. Взгляд у тебя вроде бы поменялся. И инструменты, смотрю, по-иному в руках держишь. Многому, вижу, научился. Большим начальником стал?

Ага. В той жизни. Восемьдесят моих работяг и мастеров и еще человек двадцать из вспомогательных служб. При этом всегда считал, что самый лучший и доходчивый способ руководства был – «делай как я». Опять же имелись для обучения книжки хорошие в любом количестве, фильмы и интернет в полном распоряжении. При этом родителями (моими родителями, из моей реальности) заложено, что нет грязной, «женской» или нестатусной работы, а есть руки, не от плеч растущие. И что к любому делу надо старание, голову и душу прикладывать.

– Начальник маленький. Начальничек, если можно так сказать. Я – пилот, а у меня в подчинении команда, которая обслуживает мою машину. Техник, моторист и оружейник. Я им помогаю иногда, если есть возможность. (Хм… А откуда это все взял? Читал, наверное, где-то.) Ребята со мной своими знаниями и навыками делятся.

– Вот… точно… говорить стал по-другому. Как-то у тебя гладко получается. Как будто лектор с партийных курсов. И вроде как знаешь больше, но не рассказываешь.

– Это все только видимость. Мне еще многому учиться надо.

Ниночка тоже внимательно рассматривает мою бравую личность, оценивающе склонив головку к плечику.

– А еще раньше ты никогда со мной не говорил и ничего интересного не рассказывал. Все вы только вместе с Сашкой бегали.

– Так ведь ты же тогда маленькой была. И вредной! – Этого я, конечно же, не знал. Но предположить-то можно?

Ха – попал!

– А вы меня никогда с собой не брали.

– А ты ябедничала!

– И кататься не возили!

– А ты на велосипеде ездить не умела.

– А ты меня мог бы и на раме с собой брать, как тогда, когда шапку привязал, чтобы сидеть мягко было.

Надо успеть признавать поражение, а то молодежь меня заболтает. Поднимаю руки в жесте – «сдаюсь». О… вот – получилось. Теперь положено протянуть мизинчик, согнутый колечком – «мирись-мирись-мирись и больше не дерись…» Иван Прохорович и Дарья Никитична подарили нам добрые улыбки.

– Даю обещание: буду непременно что-нибудь интересное рассказывать. Ты только спрашивай. В письмах. Обязательно пиши. А я буду отвечать.

Вот в общем-то и все…

А еще дал обещание приехать на Новый год, благо тут не очень далеко. Конечно, если отпустят.

Когда мы уже все легли, я слышал через перегородку, как шмыгает носиком Ниночка. И еще тише – через дверь, – как всхлипывает Дарья Никитична.

Учебная эскадрилья

Рано утром мы стояли на перекрестке Свердлова и Володарского (неподалеку от вокзала). Иван Прохорович договорился на фабрике, и меня в Щелчок забросит машина, которая направляется в Москву. Правда, водила сделает небольшой незапланированный крюк, но ведь «ПЛАТОНА» и «ГЛОНАССа» пока нет, так что совершить маленькую (километров в пятнадцать) петлю не возбраняется. «Сидор» немножко похудел, но все настойчивые попытки сунуть что-нибудь «в дорогу» решительно отверг. Я скоро буду на полном довольствии, а вот как «сладко» живется в тылу, уже увидел. Вещей мне никаких с собой брать тоже не надо. Все, что требуется – выдадут. А не выдадут, так обойдусь.

Прощаемся.

Странно, я этих людей даже толком узнать не успел. Родные они мне только чисто формально. А надо же… Что-то на душе муторно и уезжать не хочется. С Ниночкой мы даже друзьями стали. Буду стараться выполнять обещание писать и играть для нее роль энциклопедии. Здесь осталась работать только школьная библиотека, а книг в продаже я не видел. (Как тогда народ обходился?)

С «батей» серьезно и крепко пожали руки. Потом, не разжимая пожатия, обнялись.

– Лексей! Ты, это, давай, – не подкачай! Мне прежде за тебя краснеть приходилось, только когда ты в школе по малолетству дурил. Так что теперь хочу тобой исключительно гордиться, – не посрами нашу фамилию. – Взгляд в глаза. Серьезный. Хотя чую, у него кошечки тоже на душе скребут. Мейн-куны как минимум, а может, и манулы.

– Ты побереги себя. – Это Дарья Никитична обнимает и целует меня. И моя щека становится немножко мокрой от ее слез.

– Он постарается! – попытался изобразить Никулина. Не очень получилось, да и фильм выйдет лет на двадцать позднее. Теперь я ее осторожно обнял и прошептал на ухо:

– Ждите меня. Что бы ни случилось, что бы вам ни написали или ни сказали. Я обязательно вернусь – у меня дома еще дел невпроворот!

А теперь и Ниночку надо подбодрить.

– Ну что, мелкая? Обнимашки?

Пришлось присесть, чтобы ее обнять.

– Мокроту отставить! Задание тебе – следить за своим здоровьем, пить рыбий жир и обязательно хорошо учиться. Я еще буду в письмах писать и рассказывать, как у меня дела. А потом, после Войны, отведу тебя в спортивную секцию. Есть такой красивый вид спорта, который только для девчонок. Называется «художественная гимнастика». Станешь заниматься?

– Угу.

– Приеду – проверю, как ты выполняешь школьные задания.

Ну всё – вон и водила уже нетерпеливо поглядывает. Кроме того, всем надо спешить по делам – кому в школу, кому в госпиталь, кому на фабрику.

Отошел на несколько шагов, помахал снятой ушанкой и скорее забрался в фанерную кабину изделия советского автопрома. Трехтонка? ЗИС? Шильдик рассмотреть не успел. А урчит-то как! Весь народ по дороге перебудим. Ну и ладно, и так людям уже пора вставать, а то будильники здесь – редкость.

Поехали.

Водитель десантировал меня в самом центре Щелкова – сразу за мостом у церкви. Странного такого вида – нехарактерен у нас готический стиль. Шофер сказал, что он не знает, куда мне дальше идти, но при этом пожелал доброй дороги. Кургузый грузовичок, застеленный сверху сероватым брезентом, пофыркал, поурчал и укатил, выпустив на прощание клубы сизого дыма. Ладно, «язык до Киева доведет». Вещмешок – «на плечо», «шагом марш». При этом помним, что «длинный язык может и до Колымы довести». А мне туда не хочется. Ничего, поплутал пару часиков. Сначала пошел не в ту сторону. Нагуляв аппетит, добрался до Хомутова {Воспоминания Андреева Ивана Ивановича, 810-й ШАП}. А потом уперся в КПП воинской части.

Боец, которого разглядел на дорожке за воротами, меня позабавил своим внешним видом. Буденовка, застегнутая так, что только глаза из-под козырька можно было разглядеть, бараний тулуп в пол, рукавицы размером с двенадцатиунцовые боксерские перчатки и трехлинейка со штыком. Сероватый овчинный тулуп был подпоясан брезентовым ремнем, на котором крепились целых два подсумка с запасными обоймами. Из-под тулупа торчат только носки валенок. Гроза диверсантов из «Бранденбурга». Хотя, с другой стороны, его главные задачи: «не допустить проникновения…» и «подать сигнал…» А с этим можно справиться и в тулупе. В ватнике или шинели двигаться, а также вести огонь, конечно, сподручнее. А вот насчет «постоять» при той же десяточке минусов – сильно сомневаюсь. Думаю, что «вратарю» тепло. Это в отличие от меня. Пенициллин вроде бы находится в стадии опытных разработок, так что воспаление легких будет совсем некстати.

Рядом с воротами, которые служили для проезда транспорта (как автомобильного, так и гужевого, о чем свидетельствовало несколько «яблок» на дороге, ведущей к военным), находился пропускной пункт.

На его оштукатуренной стенке не обнаружилось ни одного окошечка. Зато присутствовала табличка, из которой явствовало (по номеру в/ч), что первая учебно-тренировочная эскадрилья первой запасной авиационной бригады расположена именно здесь, что я попал по адресу. Справедливо решив, что сегодня слишком холодно для того, чтобы брать эту неприступную крепость при помощи верного тумена Сабудай-багатура и его таранов, решил просто постучаться в железную дверь с закрытой форточкой. Потом оповестил о своем приходе сильнее и настойчивее. Нет контакта. Уснули они там, что ли? Я уже собрался избрать тактику проникновения в стиле Вини-Пуха (в дверь – ногой) и почти развернулся для решительной атаки при поддержке тыловых возможностей, когда что-то заскрежетало. Открылась щель форточки и недовольный товарищ с егерскими усами и рядом треугольничков на петлицах поинтересовался целью моего визита.

– Милейший, соблаговолите передать его сиятельству, что прибыл корнет Журавлев-третий и готов засвидетельствовать свое почтение, а также воспользоваться оказанной высокой честью – быть зачисленным в Его Императорского Высочества отдельный гвардейский гусарский эскадрон! Да пошевеливайся! Аллюр три креста!

Эх, ведь не поймут – провинция…

Поэтому просто предъявил удостоверение и предписание.

Изделия полиграфии, удостоверяющие что я – это младший лейтенант Журавлев А. И. и прибыл не ради своего интереса, а согласно воле пославшего меня провидения, нареканий не вызвали. После выполнения этих ритуальных жестов и обмена приветствиями мою замерзающую тушку пропустили в границы летного царства. Темноватый коридор от помещения «дежурки» отделяло стеклянное окно с «кормушкой». Внутри за столом обнаружился еще один сидящий воин, охранявший покой авиаторов и их техники.

– Синицын! – рявкнул старшо́й.

– Я! – с табуретки подлетел боец. Если бы секунду назад не видел, как этот герой успел задремать (пока начальство повернулось к нему спиной), то мог подумать, что в сиденье табурета установили пружину.

– Проводишь товарища младшего лейтенанта до канцелярии, – сказал старший сержант, проводящий меня по коридорчику. При этом он дал понять, что «отъезд зафиксирован» и весьма недвусмысленно погрозил виновному кулаком. Выпустив меня с другой стороны проходной, он от двери окликнул «вратаря», продолжавшего топтаться у ворот.

– Тяпушкин! Всё – снимайся с усиления. Сдашь тулуп и оружие и пулей сюда ко мне.

Тяпушкин приложил серьезные старания, для того чтобы высвободить свой «кричальник». В результате героического напряжения буденовка слезла бойцу на «клюв». Рот освободился, но при этом островерхий головной убор закрыл ему нос и глаза.

– Есть сниматься с усиления, – ответил боец и приступил к выполнению поставленной задачи. При манипуляциях с буденовкой съехал ремень винтовки. При попытке вернуть трехлинейку на место и начать движение в сторону «караулки» этот воин умудрился запутаться в полах тулупа и поскользнуться. С неотвратимостью снежного обвала боец рухнул на утоптанную дорожку. Карамультук, пролетев в опасной близости с моим фасадом, грохнулась на дорогу. Чтобы это тело вернуть в вертикальное положение, теперь потребуется мощь всего наряда, – вон он на спине барахтается, как жук-бронзовка, перевернуться никак не может… А я не Жаботинский, чтобы такие тяжести поднимать. Поэтому ограничился только тем, что обратился к старшему сержанту:

– Будьте добры поторопить Синицына. – Затем добавил: – И вызывайте подъемный кран. – Потом, вспомнив о необходимости вежливости, присовокупил: – Пожалуйста.

Старший сержант, как паровоз в кино, с шипением выпустил пар, добавив тройку непечатных слов. Облако повисло в морозном воздухе. От «ласковых» выражений продолжал дрожать легкий звон. Еще десять секунд мы постояли, посмотрели на мизансцену и друг на друга, после чего обоих «пробило на ха-ха».

– Синицын! – крикнул переборовший смех помдеж в темноту КПП. – Давай живее!

Аккуратно обойдя ворочавшегося на дороге Тяпушкина, мы проследовали по направлению к нескольким двухэтажным домикам. Возле одного из них, получив заверение, что канцелярия находится именно здесь, на втором этаже, я отпустил сопровождающего и пошел оформляться. В «военные авиаторы», так сказать. Не имея при этом ни одной минуты налета.

Вы слышали, как заунывно поет Бутусов: «Я пытался уйти от любви…»? Через неделю в «учебке» мне приперлось в душу желание также начать ныть: «Я хотел научиться летать…» Запасной игрок и запасная авиаэскадрилья учебной бригады. Какие близкие названия и какие далекие смыслы. Перечислю наши учебные пособия: кусок бронекапсулы «Ила» с кабиной (или как меня все бросятся поправлять – «кокпитом»), доска школьная черная, с набором огрызков белых мелков и вечно сухой тряпкой (а что поделаешь – Сахара…), двенадцать столов и тридцать шесть стульев. Еще три здоровых шкафа со стеклянными дверцами, предназначенные для хранения макулатуры типа уставов и наставлений по применению. К моему счастью, там нашлось то, что мне было нужно, – описания отдельных частей и агрегатов «горбатого».

Что там говорил Серега Скворцов?

– Дров на сегодня достаточно. Изучайте матчасть.

Вот это про нас. Только, в отличие от Кузнечика, дрова были самыми настоящими. До двух потрепанных бипланчиков (вроде как «У‑2», боюсь ошибиться) нас допускать никому и в голову не пришло. То ли бензина не было, то ли желания у руководства. После довольно «средненького» завтрака (что-то между теми помоями, которыми кормили в «моей» армии и студенческой столовке) на выбор была или строевая, или заготовка дров для казармы, столовой и учебного корпуса. Наряд на дроворубные работы, конечно, выполнялся по графику. Но все считали своим долгом втиснуться вне очереди.

Строевая подготовка заключалась в том, что пилоты-лейтехи (ну типа будущие командиры эскадрилий и звеньев) строили пилотов-сержантов (вроде бы как своих будущих подчиненных) и вместе с ними изображали комик-пародию на роту почетного караула. Нет, плац перед занятиями, конечно же, расчищался фанерными лопатами и проходился обгрызенными метлами. Силами курсантов, которым выпала великая честь осваивать навыки строевой подготовки. На некоторых участках особо рьяным товарищам (лишь бы только маршировать поменьше) даже удалось докопаться до твердой массы, напоминающей асфальт, но в основном везде был утоптанный снег, по которому надо было печатать строевой шаг в валенках. Унты вещь классная, но их, во‑первых, не всем выдали, во‑вторых, стоило поберечь для полетов (ну, в конце концов, будут же они?). При нормальном таком минусе по утрам (кстати, кто там пел про жуткие морозы зимой 41-го? – зима как зима) в сапогах ноги скукоживались через час. Так что оставались только валенки. Вы не пытались тянуть носочек в валенках? И не надо – не выйдет. Попробуйте сохранить строевую выправку в шинели, надетой поверх ватника. Ясно, почему занятия по строевой подготовке у нас не очень приветствовали?

У всех ребят мероприятия со строевой вызывали бешеный «восторг». Мы вообще на это безумное балетное действо болт бы забили и законтрили, но окошки кабинета начальника и канцелярии выходили именно на плац. После особо бурного забоя на строевую, выразившегося в том, что первая половина наших орлов пошла греться (и немножко дремать) в учебные классы, а вторая половина переводила табачное довольствие в дым, нам вставили хороший фитиль и пообещали скорое назначение в пехотные подразделения, которые остро нуждались в младшем комсоставе.

Я всегда с величайшим уважением относился к творчеству Никулина и Олега Попова, но самому изображать клоуна не очень нравится. И не мне одному. Поэтому за пилу системы «Дружба‑2» (почти полированную и вечно затупленную) и пару топоров с разбитыми от постоянного употребления топорищами (а на преждевременное списание бумаги уйдет столько, что из нее самой впору рукоять сделать) у нас шло негласное состязание, призом в котором было освобождение от строевой. Заниматься системой отопления (в разделе заготовки топлива) рвались на равных и лейтенантики, и сержантики.

Преподавание матчасти было поставлено хуже всего. Конечно, допускаю, что полусонный капитан, который бубнил конспект, «в поле», то есть в ПАРМе и полковых реммастерских слыл крутейшим спецаком, ну а как лектор претендовал на явно неудовлетворительную оценку. Приходилось чуть ли не спички себе в глаза вставлять, чтобы не задремать на его занятиях. Самое обидное – ведь понимаю, что потом это все будет нужно и придется с великим трудом добывать литературу и знания, но перебороть себя не мог.

Иногда нам даже показывали кино – учебные фильмы, – о том, как надо пилотировать и как надо стрелять – бомбить. Все лучше, чем нудная зубрежка – продиктованный конспект требовалось знать наизусть.

Большое спасибо, что из учебного корпуса нас не гоняли. Двери дежурящему наряду в голову не приходило закрывать. Если после обеда пришел посидеть в «симуляторе» – никто и слова не скажет, только подушку с собой принеси (не для того чтобы спать!) – пилотское кресло под парашют рассчитано.

Поскольку от настоящего летчика у меня были только штаны и петлицы, я старательно пытался зазубривать руководства и «описухи» техники. Других книжек все равно обнаружить не удалось, даже «Краткого курса ВКП(б)». Ну не строевой же устав учить! Сведения по технике и по оборудованию «Ила» были важнее.

Как оказалось, мне посчастливилось прибыть одним из первых. Потом по два-три пилота приезжали из полков на переподготовку, кто-то, как и я, – из госпиталей, несколько ребят из училищ. Кому из нас повезло, – удалось успеть до знаменитого приказа Тимошенко и стать лейтенантами или младшими лейтенантами, кому не повезло – выпустились сержантами. Сержантикам было взавидку и в обиду командирское звание лейтенантов. Хотя разница в геометрии присутствовала (кубари и треугольнички), в служебном положении большого расхождения не чувствовалось. Все жили в казарменном корпусе с двухэтажными нарами. Форма была одинаковая. Ну почти одинаковая. Такого заметного различия, как в наше время, не наблюдалось. Пожалуй что у лейтенантов гимнастерки лучшей выделки и бриджи были синие. Вот ведь кин-дза-дза какая! Все дело в цветовой дифференциации штанов. Да, еще в столовой поставили офицерские (то есть «командирские») столы и сержантские. По идее, должны быть и разные нормы довольствия, только различия не обнаружил: что там пшенка – что там пшенка. С другой стороны, за время отпуска и в госпитале убедился, что сейчас всем весьма не сахарно. Да и тот же самый сахар не везде есть. После нашего возмущения по поводу ранжирования сержанты – лейтенанты и обращения к командованию появились «курсантские столы».

Тем, кто прибыл на неделю-другую позднее, пришлось догонять учебную программу. К счастью, в «самолетном» разделе мы продвинулись недалеко, а на уставы можно было и не обращать внимания. На фронте строевым не передвигаются – больше бегом или ползком.

В свободное время выбирались в город. Парни отчаянно пытались найти бухла. И находили по ломовым ценам. Я изображал из себя трезвенника и язвенника, то есть контуженика: выпью – с катушек слечу. Поэтому если и ходил, то только за компанию. То, что я «непьюш-ш-ший», позволило сохранить часики, с таким трудом добытые на «толчке». А вот многие орлы остались без своих «сокровищ»: портсигаров, перочинных ножей, часов, компасов, кисетов. В принципе они им были и не очень-то и нужны. Один сокол умудрился пропить сапоги, вписанные в карточку довольствия, и получил тут же «по ушам». Еле вымолил потом, чтобы его оставили в «учебке», а не отправлять в пехоту. Старшина у нас был не «зверь», но въедливый и придирчивый. Так что пропажа сапог зафиксировалась мгновенно и организационные выводы последовали незамедлительно.

Еще товарищи пилоты были твердо уверены в своей мужской неотразимости. Не учитывали только местной специфики. Район Щелково – Монино и фронт – это две большие разницы, как говорят в Одессе, Париже, Ростове и так далее (остановка – по требованию). Молоденьких девушек я не обнаружил даже в Павлике. Дамам постарше было не до глупостей. Завораживать женщин летной формой в Монине или Щелкове можно было с таким же успехом, как продавать холодильники эскимосам или самовары в Туле. Поездка в Москву была сопряжена со знакомством с комендантским патрулем. В этом случае становилось уже не до выпивки и не до женского пола.

На занятиях оценил ручку-самописку. Перо оказалось достаточно тонким и хорошо скользило по шершавой желтоватой бумаге тетрадок. Правда, приходилось из-за неважного качества этой продукции бумажной промышленности постоянно чистить кончик пера. Примерно раз за страницу, а то клякс бы наставил словно первоклашка. Писать, перерисовывать схемы пришлось в достатке, почти как в институте. Наши наставники осторожно советовали нам сохранять конспекты и записи. Методичек не хватало, и новые наставления по боевому применению были не во всех ШАПах. А старые разработки… Нам как-то выдали одно такое произведение на руки. Методичка представляла собой листок примерно как А4, с напечатанным текстом. Без схем. Содержание было посвящено обобщению боевого опыта по применению штурмовой авиации. Судя по тексту данного трактата, его изобрела юная девочка-машинистка из штаба саперного полка. Найденные материалы и сделанные выводы были получены на основании нескольких свиданий с техниками или оружейниками бомбардировочного полка, который летал на «сушках» или на «СБ». Редактирование текста осуществлял замполит кавалерийского корпуса. Даже наш Боровичок с бубнящими интонациями, который пытался преподавать матчасть, выразился о недостатках применимости данной методички по прямому назначению («…а для туалета бумага слишком жесткая. Впрочем, если помять хорошенько…»).

Два мужика со «шпалами» майоров (один со «Звездой», другой со «Знаменем»), которые читали теорию применения, даже и не скрывали, что дают нам фронтовые наработки, еще не прошедшие согласования в высших инстанциях.

– …Перед атакой занять высоту 800–900 метров. Атака выполняется с пикирования под углом 30–40 градусов в строю пеленга или клина. Допускается держать угол атаки до 50. Увеличивать больше не советую – на выводе может не выдержать крепление крыльев. Данный способ применялся в 66-м штурмовом полку. Результатом стало повышение процента попаданий и количества пораженных объектов, а также «неполное служебное соответствие» командиру полка, за нарушение предписанных способов ведения атаки с бреющего полета.

Комсомольское поручение

На очередных политзанятиях старший политрук, который их вел, упрекнул нас в отсутствии комсомольской инициативы и малой заинтересованности в военно-политической обстановке. После этого с подачи Женьки при поддержке Андрея, которые у нас были самыми старшими по званию – целые лейтенанты, родилась инициатива выпустить «комсомольский листок». Я в своей реальности помню «боевые листки», которые нам выдавали, так сказать, «на оформление». Даже такие иногда заполнял (помогал редколлегии), чтобы откосить от наряда на кухню. Подозреваю, что «комсомольский» из этой же оперы. На это «обременение» вызвался сам, узнав, что в качестве поощрения будет освобождение от строевой. В напарники мне вызвалась сразу половина учебной эскадрильи, но выбрали коренастого старшего сержанта. Он успел на своей «сушке» «поймать» осколок, который потом вынимали у него из стопы. После госпиталя тоже попал на переобучение. Строевая сержанту, как и мне, доставляла повышенное «удовольствие».

Утром, когда мы под завистливые вздохи остального курсантского состава отправились в учебный корпус выполнять комсомольское поручение, парень сразу признался, что ни в рисовании, ни в каллиграфии, ни в журналистике не силен, поэтому, с моего согласия, он устроился с книжечкой описания устройства двигателя АМ‑38 на стуле между шкафами. Ну а мне выпало творить шедевр. Где-то с минуту тупо пялился на пустой лист. Чего же писать-рисовать? Если по тем сведениям, которые остались в памяти, то основной принцип был такой: пиши-рисуй что хочешь, лишь бы про армию и без голых женщин. Согласованный с напарником принцип стал таким – все, что угодно, лишь бы про авиацию и без непотребностей.

Из всех пишущих принадлежностей у меня были самописка, пара простых карандашей и еще разноцветный: с одной стороны – синий, а с другой – красный. Раздумья по поводу «поискать цветные карандаши хотя бы в канцелярии» старший сержант не одобрил. В качестве аргументации привел древнее изречение: «подальше от начальства – поближе к кухне».

Итак, мы начинаем. Номер самодеятельности называется «Живопись».

Вверху лаконичными буквами чертежного шрифта вывел обозначение сего творчества: «Комсомольский листок». Чуть ниже добавил уточнение «за декабрь 1941 года». Ох, пусть меня простит Саша Шумнов, что без его разрешения воспользовался стихами. Впрочем, я бы его спросил, но как? К тому же за пиратство в сфере авторских прав пока еще никому в голову не пришло наказывать штрафами. Это лет через шестьдесят будет.

В центре листка изобразил бомбер, который раскинув крылья, летел среди ночных облаков. Чуть выше – месяц, наполовину закрытый пухленькой тучкой, и разбросанные вразнобой звездочки. Ближе к нижнему краю листка поместил поверхность планеты со смутными очертаниями городка и леса с полянками.

За стеною туч среди пустоты

Тени самолетов спят.

Хочешь посмотреть, кто выдумал сны

Тех, кто не вернулся назад?

Дикая луна зовет снова в бой,

Снизу города плывут.

Я теперь не с вами, я призрак немой,

Тороплюсь – меня уже ждут.

Это я написал в верхнем левом углу. Последняя строчка почти наехала на плоскость нарисованной машины.

Лети,

Возьми в руки крылья птиц.

Смотри,

Земля, как ветер, танцует

Со мной,

Стирая черты зарниц,

Где темная ночь нам день нарисует.

Эти строчки в стиле «под Маяковского» разместились в верхнем правом углу.

Сержант заложил страницу в своем талмуде пальцем и подошел ко мне. Оценивающе посмотрел, покачал головой.

– Самолет хорошо нарисовал, – одобрил он. – «СБ» напоминает. А еще больше на «ДБ‑3» похож. А вот стихи какие-то странные.

– Ладно, я допишу, а потом, если что, поправим или переделаем. Что там наши?

Он оглянулся, а затем подошел к окну.

– Маршируют. Сегодня хоть потеплело. А то совсем был дубарь.

– А сколько сейчас на улице? – по привычке спросил. Само вырвалось. Дайте бритву – язык себе укоротить.

– Ща. – Он потыкал в стекло. – Четырнадцать наших и один из местных – стоит, проверяет.

Сержант, оказывается, пальцем народ на плацу пересчитывал.

Ты же, как и я, – безмолвная тень,

Прячешься среди небес.

Открывай глаза – пришел новый день,

И взлетай, не зная завес.

Отправляясь в небо, не забудь о земле,

Здесь остались те, кому ждать

Звенья самолетов, скользящих во мгле,

И не спать, им не спать.

– Нормальные стихи. И про самолеты, но… Вроде и неплохо, но как-то мрачно, – высказал свое мнение напарник. – Сам, что ли, сочиняешь? Молоток!

– Да куда мне. Это у нас в госпитале один парень был из «ночников». А так мрачно – потому, что написано на гибель его друзей, которые не вернулись из боевого вылета.

И тут мне неожиданно стало очень горько и стыдно. Соврал легко, и писалось без нажима. А вот когда все собралось вместе… Что-то мне нехорошо стало. Даже почувствовал, как начали пылать щеки. И в горле появился горький комок. Как мне потом смотреть в глаза этому старшему сержанту и всем остальным ребятам, если рассказать про то, что будет на Донбассе. И признаться, что я только немножко переделал слова песни, написанной на гибель Гиви и Моторолы?

Просто представил, что стою перед ними и рассказываю.

Сначала не поверят. А что потом ответят?

– Эх вы…

– Да как же вы…

– Вы чего **** торговали…

А дальше выразились бы обо мне и о нас весьма непечатно. Боюсь, что потом руки никто не подал и в столовке на лавку, а в классе за стол рядом бы не сел.

Если молчание продлится еще немного, то порванный листок отправится в мусорку. Но парень спас положение.

– Так вот же свободное место. Ты здесь так и напиши: «памяти комсомольцев-пилотов ночного бомбардировочного…» Он с какого полка был? Ну что ж не узнал-то…

Готовый «комсомольский листок», который я потом раскрасил синим и серым (только звезды на бомбере сделал красными и еще заглавные буквы обвел), получил одобрение ребят, ввалившихся в класс после строевой. Стихи понравились, но оценка была неоднозначной. Прозвучало и «декаданс какой-то», и «интеллигентщина». Затем все дружно сошлись на мнении «ну не переделывать же, – потом в январе другой выпустим» и мне простили кривизну рук и образа мышления.

Новички

Однажды в перерыве между занятиями мы выбрались подымить у учебного корпуса. Внутри было, конечно, теплее. Но уж больно тесно. И не покуришь – дежурный командир из местных обычно начинал возмущаться и грозиться, что сдаст нас на расправу начальству. Подошел какой-то отряд, по численности ближе к взводу. К зенитчикам, наверное, а может, в БАО. Ну что там за дятел ими командовал? Пацанов нарядили в ботинки с обмотками вместо валенок. Ушанок на всех не хватило – кому-то даже буденовки выдали. Рукавиц нет, уши на шапках и буденовках опустить не разрешили. Еще немного тут постоят и в эскимо превратятся.

– Журавлев, – окликнул возникший из-за спины комэск. – Ведите их в столовую.

– Есть отвести в столовую! – это громко, по уставу ответил. – Как что, так сразу я. Как самый маленький гном или самый младший лейтенант… – это проворчал так, тихонечко и только своим, чтобы майор не слышал. Не, ну, правда – вон ребята тоже стоят, ничем не обремененные, кроме курева. Или у нас для курящих – перекур, а для некурящих – продолжение работ и занятий? И где, спрашивается, справедливость?

Недовольный жизнью и указаниями командования, я подошел к замерзающему строю. Ребят, что ли, только-только призвали? Уж больно вид неказистый, и «сидоры» тощенькие за плечами. И сами такие же худые. Как из голодного края. Мы тоже особой статью не блистали с «пшенной» диетой, но с этими пацанятами был уже перебор.

Опаньки! Все бойцы в строю в шинелях с красными треугольничками на голубом фоне петлиц.

– Воины, обманите и скажите, что вы подразделение пешей кавалерии, – обратился я к ребятам, которые совершали слабые попытки подвигаться, чтобы хоть как-нибудь согреться.

– Мы летчики. Мы пилоты… – вразнобой ответили из строя несколько замерзающих голосов.

– Улет, – прокомментировал я ситуацию. Парней надо спасать, а то завтра половина будет с ангиной, а вторая половина с пневмонией.

– Тогда полетели. Приготовиться к бегу! Бегом – МАРШ!

Хреново бежать в ботинках по утоптанному снегу, который скользкий как лед (почти так же, как в валенках). Но ребята резво двигались, даже пытались некоторое время держать подобие строя. Сначала еле-еле, а потом уже во всю прыть побежали к корпусу столовки. Я старался в своих валенках не отставать от этих лосей.

Метров через 800 у входа в нашу харчевню «Трех пескарей» остановил сержантов.

– На месте! Стой! Собрались. Выровнять строй! Справа по одному в столовую бегом марш!

– А ну, СТОЙ! – Михеич, начальник пищеблока, был явно раздражен моим самоуправством – как это не по времени и без разрешения его сиятельства завожу людей в святая святых! Нарушены все мыслимые и немыслимые порядки! Он сейчас караул вызовет! И до Комбригады дойдет! Лично в Куйбышев для этого съездит!

– Михеич, будь человеком! Пацанов и так на морозе продержали. Они же завтра с температурой полягут. Не хочешь кормить, так хоть дай согреться молодежи!

– Журавлев, вот тебе что, больше всех…

– А мне комэск приказал!

– А наряду потом убирать за ними все, что эти ироды натопчут!

– Ребята свои «ботфорты» отряхнут. Пусти людей погреться – не будь держимордой! И наряд поторопи. Твои бойцы уже наверняка все приготовили, вот и покорми сначала этих орлят, а потом всех остальных.

– Ладно, – Михеич смилостивился и махнул рукой. – Справа по одному… Давай. Снег отряхивайте, навуходоносоры!

В тепле столовки парни немного отогрелись и начали негромко жужжать.

Три раза громко хлопнул в ладоши, призывая народ к вниманию.

– Орлы! Я младший лейтенант Журавлев. По поручению командира учебно-тренировочной эскадрильи доставил вас до столовой. С большой долей вероятности – ваш будущий сослуживец. Сейчас наряд подсуетится и найдет, что вам пожевать. Далее начинается служба – обучение по боевому применению. Почему вы все сержанты, не спрашиваю, – значит, выпускали из училища после знаменитого приказа. Вопрос только один – вы оканчивали в училище годовой или полугодовой курс?

– Полгода.

– Год.

– Девять месяцев…

– Ясненько. Значит, к тому же у нас сборная солянка из нескольких училищ. Что за машина «Ил‑2», знаете?

– Нет…

– Не знаем…

– Волшебненько. На чем учились?

– На И‑15 и на «Чайке».

– И‑16

– Р‑5 и Р-Z.

– Су‑2.

– На СБ!

Ответы радости не добавили. Но, собственно, это и ожидалось.

– Так, у нас половина соколов к тому же еще и истребители… Хотя все равно же вас «по земле работать» учили?

– Сержант Якименко, – поднялся паренек рядом со мной. – Училы навить бильше, ниж по конусу стриляти. – Я отметил у паренька заметный малорусский говорок.

– А попадать учили? – Как тогда выражались? Подколка – друг пилота?

– А попадати, кажуть, навчать у ескадрильи и на фронте.

– Зачет, сержант. Принимается. Значит, будем учиться вместе. Стоп, а чего удивляетесь? Думаете, что «Ил» все знают? Эта машина только начала перед Войной в войска поступать. В курсе, что самолет хороший, не исключено, что после «ишачка» или «чайки» на нее можно будет легко переучиться и летать уже через неделю. Вот только сейчас у нас из «техники» – две «кофемолки», мимо которых мы пробегали. Ну вот, собственно, и все.

Теперь к делу. Товарищи летчики (умышленно не назвал сержантами, чтобы не обижать тех, кто и так обижен), вот оставляю карандаш и пару листов бумаги. Задача – составить список потребности в теплом обмундировании. С размерами. К буденовцам это тоже относится: менингит – веселый парень. В Подмосковье более-менее тепло станет только в апреле. Надеюсь, что к этому времени мы все уже будем на фронте.

Список потом передайте старшине «учебки». Начнем вас одевать. Карандаш не забудьте вернуть. Он мне дорог, как память о Сакко и Ванцетти. Грейтесь.

Никакое доброе дело не проходит бесследно и безболезненно. После обеда выяснилось, что сержантиков «повесили» на вашего покорного слугу. Блеск! Просто всю жизнь мечтал! Что я им мог рассказать и чему научить – не представляю. Койки заправлять и маршировать они и так умеют. Система гетеродинной настройки станций пеленгации (моя первая ВУС) появится лет через пятьдесят. До ядреного оружия, правда, три с половиной года. Только до второй ВУС – хим-дым («и прочая») защитной, все равно годиков сорок пройдет.

Но во всем надо искать способ не просто выкрутиться, но и извлечь для себя максимальную пользу. Вон, Ди Каприо в «Поймай меня, если сможешь» кем только не был – даже адвокатом и врачом. А мне-то надо всего лишь изображать инструктора. Ха! Да нам это дело – на пару замахов! А предложенный им способ легкого мошенничества вдохновил мою персону на подвиги.

Первым делом добрался до командира «учебки» и получил в свое распоряжение один из «русс-фанер» с условием, что ничего ломать не будем и если что-то свернем – сами и починим. Потом утащили из красного уголка пару лавок и поставили их вдоль бортов самолетика, отданного нам на растерзание. После обеда организовали с сержантиками обучение. По три сокола становились на каждую лавочку, а один забирался в заднюю кабину. Я для себя оккупировал переднюю и оттуда вел контроль действий.

Естественно, что эти пацаны знали учебный самолетик, в отличие от одного технолога химического производства. Они же меня обрадовали, в смысле, что угадал – это был «У‑2». Я с грозным видом всезнающего экзаменатора вопрошал:

– Порядок запуска!

Сидящий в кабине парнишка начинал суетливо перебирать тумблеры и краники, озвучивая свои действия. Если я не успевал запомнить, то не менее важным голосом добавлял:

– Помедленнее и почетче! Извольте вырабатывать командирский стиль речи!

В середине доклада экзаменуемого я его прерывал и тыкал в любого из стоящих на скамеечке.

– Что у нас упустил товарищ пилот?

Подсказки тут же сыпались как из рога изобилия – оказывается, надо еще так и так сделать, а вот это действие – было совершенно лишним и относилось к предполетному осмотру. Я уже даже приноровился сам замечать огрехи ребят – как только парни на скамеечках начинали подпрыгивать и рваться подсказать, то это был верный признак того, что пилот в кабине допустил «косяк». Мне оставалось только мотать на ус. По большому счету, моя «шестерочка» (которая изделие ВАЗа) была устроена сложнее. И, пожалуй, умнее. Особенно меня добило, что хвостовым рулем надо было управлять ножными педалями, а не поворотом твистера, как на джойстике. Неудобно же! Ногу вперед, ручку газа на себя (уменьшить обороты), штурвал (это гордое название принадлежало палке посредине кабины) в сторону поворота.

Кто из нас в большей степени учился, а кто учил, оставим за скобками. У ребят в основном большинство вылетов было именно на «У‑2». На боевых машинах у них налета всего по пять-десять часов.

Еще я попался на своих восточных штучках. Ведь специально же не хотел светить навыки. Да и было бы что. Просто принципы того, что стояло на вооружении большинства «бойцов» в 1941-м, несколько отличались от навыков, которым обучали почти в любой нормальной «боевой» секции в 1991-м. Памятуя заповеди нашего тренера и замка в армии {«замок» – заместитель командира взвода}, я ежедневно посвящал полчасика-часок занятиям. Из них половину занимал бег. Ну и что, что неуклюже и медленно. В этом деле главное процесс, а не результат. (К тому же «я инвалид – ножка болит».) Вернее, результат будет, но гораздо позднее. Несколько сержантиков решили бегать со мной. Другие посчитали, что Андрюха Ковалев с его тяжелыми железками – это более достойный образец для подражания. А большинство искренне считали, что десяток приседаний и наклонов с последующим бегом по дорожке вокруг казарменного корпуса – это более чем достаточно и что лучше не спеша покурить и подумать о высоких материях.

К боевым искусствам у меня давняя любовь.

Когда братан вернулся «с Афгана» и взглянул на заморенную тушку выпускника десятого класса, то заявил, что ТАМ такие не выживают. К этому моменту он со своими друзьями-ветеранами организовал молодежный военно-спортивный клуб под крылом горкома комсомола. В общем, забрал к себе, сообщив, что спрос с меня будет строже, чем с остальных, потому что своими соплями и криворукостью стану лично его позорить. За два года до армии тренировками удалось слепить из меня приемлемую заготовку. О чем было сообщено с напутственным похлопыванием по плечу, когда я, заваливший вступительные экзамены в институт, в числе двадцати других призывников нашего городка садился в автобус.

В армии задачи были совсем иные. Связь – княжеские войска. Но желание помахать руками-ногами наши отцы-командиры хоть и не приветствовали, но и не запрещали. Во всяком случае, категорически. «Клуб» любителей, или как сейчас бы сказали «Бойцовский клуб», возник до моего появления в части. Антон, Руслан, Борька, несмотря на то что по местным понятиями я был «салагой», отнеслись по-товарищески и приняли в свой круг. Так затем, отслужив сроки и проводив парней «на дембель», и мы, придирчиво рассматривая молодняк, принимали ребятишек в свои ряды. Информационный голод заставил вырывать друг у друга «Советский воин» с произведением «Кандидат в коммандос». Ну, конечно же, все хотели походить на главного героя. А потом еще в роте появился «видак». И нашими любимыми спорами была неэффективность высоких ударов Ван-Дамма (но эффектных, черт возьми) против холодного карате Дольфа Лунгрена, объем бицепсов Шварценеггера и Сильвестра Сталлоне, скорость удара Брюса Ли и головокружительные трюки Джеки Чана. Естественно, с личной проверкой.

После армии поступил в институт.

Как сейчас вижу наш спортивный зал КСК (культурно-спортивного комплекса), куда в начале октября первокурсники пришли на первый урок физкультуры. Тускловатый октябрьский свет проникает через верхние немытые окна и наглядно показывает, что пыли в воздухе тоже хватает. Не слишком презентабельный преподаватель с аккуратной бородкой, одетый в растянутую серую футболку и спортивные штаны с «пузырями» на коленях, запустил нас бегом по залу. Потом обычная гимнастика – ноги на ширине плеч, начинаем наклоны: раз, два, три, четыре…

А потом неожиданно… «Прошу принять такое вот необычное положение. Это для вас будет немножко непривычно, но я потом ко всем подойду и покажу. Передняя нога вперед, стопу поставить под 45 градусов, а колено разверните прямо… Задняя стопа немножко согнута и стоит на мыске. Коленочка «смотрит» почти в пол. Присядьте – почувствуйте, что ваши ноги стали пружинками. Вес тела на 70 процентов на передней ноге и на 30 – на задней. Так, хорошо, пониже, пониже. И вы, девушка, тоже… Пробуйте сделать движение носком, как будто толкаете стопой свое тело вперед. Нет-нет. У вас, юноша, слишком узкая стойка. Поэтому и качаетесь в стороны. Надо встать пошире. Так, а теперь примите вторую позицию. «Сядьте» на заднюю ногу. Перенесите на нее почти весь вес тела. Передняя нога ослаблена и вытянута. Задняя опорная нога должна держать вас. Молодые люди! Ровнее корпус, тогда перестанете падать. Так, хорошо… А теперь переносим тело вперед в первую позицию. Отлично, плечи постарайтесь держать на месте. Руки пока надо держать на поясе. Выполняем покачивания вперед и назад. Каждый в своем темпе. Я буду подходить и вас поправлять. Плечики оставляем на месте, голова не поднимается. Весь верхний пояс не двигается – держим на одном уровне. Вот правильно делает девушка, только пританцовывать не надо – повороты бедрами в движении мы будем учить на следующих занятиях. Если кому-то интересно, то это упражнение называется «маятник». Оно очень полезно для студентов, ведущих сидячий образ жизни, так как разрабатывает поясничный отдел позвоночника и мышцы таза».

Я выполнял упражнение и потихоньку шизел. Южнокитайский стиль ушу в чистейшем виде! Основа дальнейшего «куста действий».

О! А во что обут этот странный человек? Как, в китайские тапочки? У нас же такие не продаются! У нас только кеды, чешки и кроссовки! А такую обувь я видел на «видаке» в китайских фильмах! Офигеть!

Урок закончился. Ребята построились последний раз. Прозвучали слова: «На этом занятие закончено, до свидания» – и все потянулись к выходу из зала, а я еще стоял в легком замешательстве. Эт че ща было?

Преподаватель физкультуры с веселым прищуром посмотрел на меня и, приставив сжатый кулак к раскрытой ладони, выполнил «поклон наставника». И я «на автомате» выполнил «поклон ученика». Так состоялось знакомство с руководителем кружка ушу нашего института.

Сергеич стал для нас не просто наставником, а Учителем. Под его руководством мы пытались освоить основы эзотерики, учились управлять потоками «ци»… это после постановки и отработки ударов на мешках. Как разработать Аджна-чакру? Медитацией и действием. Простым таким действием – по бокену в каждую руку (упражнение «стрекоза») и повязку на глаза. «Чувствуй! Чувствуй противника! Не отражай – заплывай за него! Уход под атаку! Не двигаться назад! Чувствуй, когда можешь атаковать сам!» На удивление лучше всего это удавалось нашим девушкам. Например, Ирочка на старших курсах принципиально учила только два-три билета. Помню после электротехники с расчетом головоломных «звезд»-«треугольников» на наш завистливый вопрос «…да, но как?» она ответила, помахивая зачеткой с «пятеркой», что именно этот вопрос они и учила, а билет на столе «нашла».

– Вы же тоже должны так уметь! – как само собой разумеющееся ответила она.

Ребят из военно-спортивного клуба не забыл, и они меня тоже не забыли. Правда, тренироваться с ними приходилось только по выходным и на каникулах, когда приезжал из Москвы. Наши парни с хорошей подготовкой быстро попадали на заметку армейским «купцам» и служить им доставалось в соответствующих подразделениях (вот только меня зрение подвело). Возвращаясь домой (кто на побывку, кто насовсем), они привозили знания и навыки, которыми обогатились в своих частях. На наших сборах и последующих посиделках у костра под армейские песни выяснилось, что специфические знания с военной кафедры хим. института – вещь тоже интересная и востребованная. Так что даже я мог кое-чему научить своих товарищей.

По окончании московского вуза поступил на завод поближе к дому. Я распрощался с институтским кружком ушу, оставив ребятам свою «снарягу», и продолжил тренировки со старыми друзьями в военно-спортивном клубе. Несколько реже, чем мне бы хотелось.

После свадьбы Красотуля снисходительно смотрела на мои занятия, но выражала свой негатив в том разрезе, что выходные она хотела бы проводить со мной. Целиком, а не половинку.

А когда на свет появилась дочка, то ребята сняли у меня с рук «спарринговки» и подарили перчатки для фитнеса, намекая, что пора остепениться. Остепенился я, правда, через год, когда от завода предоставили квартиру, ремонт которой съел все финансы и все свободное время. Войдя в зал после большого перерыва, почувствовал себя как-то неуютно. Как будто я стал лишним, ненужным. В принципе правильно – все проходит. Вот, наверное, и подошло время обняться с братанами, пожать всем руки и посвятить выходные лыжным (пешим) прогулкам с любимой супругой и дочкой. Это не говоря о других делах по дому.

Резюме по данному вопросу: суперменом стать не удалось (хотя хотелось), но для личного здоровья пригодится. Ну и при случае – постоять за себя.

На мою беду, какой-то глазастик разглядел «танец Журавля и Змеи». Скука – великая вещь: теликов нет, интернета – нет, даже книжек нет (Толстого с «Аэлитой» и «Гиперболоидом» я оставил Ниночке). А тут живой клоун за сараем что-то выкаблучивает. Интересно же! Пацанов попросил «не звенеть» в ответ на обещание показать что-нибудь и научить.

Научить – это было потом.

Сначала до них с трудом дошло, что движения имеют какое-то отношение к боевым вещам, а не к экзотическим танцам народов Востока. Потом прошли два спарринга и несколько показательных боев.

У ребят со спортом было все в порядке. Просто еще раз повторю, основные принципы станут известны всему миру в конце шестидесятых, а у нас запоздают еще на двадцать лет. Главный недочет был в том, что пацаны отрабатывали отдельные приемы. И в большинстве случаев приемы спортивные. Как в борьбе, так и в боксе. То, что было за рамками, и то, что из одного действия проистекает возможный веер других, они просто не ожидали. Кроме того, хороший боец, как отметил еще Джек Лондон, вскармливается на мясе, а не на пшенке.

Самбер. Нормально. Хорошая стойка. Борьба за захват. Все по правилам. А как вам левая стоечка с левым локтем вперед и подбирающей правой рукой? Неожиданно? Прямой удар с подскоком и левый «йоко» в «солнышко» парень воспринял как попытку подсечки, и мне пришлось удерживать и замедлять удар, но он сам налетел и весьма неприятно. «Мая» в подбородок напарник тоже пропустил – виновата низкая борцовская стойка. Слава богу, только зубами щелкнул – обошлось без членовредительства. Потом он радостно «поймал» меня «на бедро». Но проворонил, что перед его рывком я успел подпрыгнуть. У него получилось тянуть на бросок, а надо за счет подбивки тазом и движения носков ног подбивать вверх и, ломая траекторию броска, приземлять. В итоге у него вышло красивейшее действие, в ходе которого я перелетел через его бедро. Иппон. Но мы же не на татами. Поэтому я продолжил начатое движение, используя инерцию его приема. При этом прихватил его за шею. После успешного броска ему пришлось кувыркаться вместе со мной. Маленькая разница в том, что я был готов к продолжению (и собственно, и инициировал его), а он – нет. Оп – его голова зажата между моих ног. Стопами успел сделать взаимный замок. В дзюдо запрещено. А так – пожалуйста. Его руку вытянул на изворот и на излом. До него почти тут же дошло, что дело швах, и он похлопал по ноге.

– Ух ты! А как это? А если бы…?

Боксер. Нормальный советский правша. Видимо, даже первый разряд. Но, скорее всего, второй. Прощупал дистанцию. Прилично поставленная двоечка: прямой и свинг. Ап – а я вот уже прилип к тебе. Клинч. Что будешь делать? Вырываться? Тогда лови. Хорошо, что возиться на улицу вышли в ушанках. Все-таки какая-никакая имитация шлема. Головой справа восходящий в голову противника. Удар несильный, но равновесие потеряно. А теперь передняя подножка – с этого начинают обучение в секциях. Сел на попку? Это здесь «лежачего не бьют». У нас-то я привык к тому, что добивать надо обязательно – за спиной должно быть чисто. «Маваши» в голову противника, стоящего на коленях, – в четвертинку силы – только обозначить. А дальше я его окончательно ставлю в тупик своими действиями – вместе с его захваченной ногой прокручиваюсь сам на 180 градусов с понижением центра тяжести и приземляюсь ему на живот. Формально я в опасности – верхняя половина противника у меня за спиной. Реально он не может сделать вдох, не говоря о том, чтобы как-нибудь атаковать. А вот его ножку я уже поймал и тяну вверх. О-о-о, как все запущено! Даже «канарейку» не пришлось делать. Наклончики по утрам на зарядке надо парню тренировать – связочки растягивать. Это вообще-то и для здоровья полезно. А я еще хотел болевой на колено или свернуть стопу… Уже и не требуется.

Поднялись в стойку. Он в классическую динамовскую, а я в левую с опущенной рукой типа Мохаммеда Али. Неожиданно? И так же неожиданной оказалась нижняя вертушка – «змея бьет хвостом», которую успел выполнить в начале его атаки. В идеале высекаются две ноги. Мне удалось подсечь опорную. Упал на коленки? Тогда мы – к тебе на спину, и горлышко в захват с опорой на вторую руку и его затылок. Туше.

Конечно, вполне даю себе отчет, что нормально подготовленный боец, которого кормили не пшенкой, как наш контингент, гонял бы меня как котенка тапком. Хотя, если правильно помню, даже самбо преподавалось в основном только в «структурах» и в «органах». Секций бокса было: раз-два и обчелся. С искусством Дзигоро Кано встреча еще только предстоит. Пацанятам до Войны можно было бы еще познакомиться с вольной или классической борьбой. Военно-прикладные направления у нас никогда не жаловали и норовили закрыть для всеобщего обучения.

Организовал потом для ребят, которые меня «вычислили», небольшую показуху.

Болевые в стойках, айкидошки на противоходах, разрывы захватов с контратаками. Ударная техника ладонями и пальцами (я что, профессиональный боец, что ли, – чтобы уродовать кулаки?). Ударная техника ногами. Атака уязвимых точек. Захваты в высоких прыжках. Захваты за мышцы. Нестандартные уходы с линии атаки. Техника окончания боя (добивание). Парням понравилось. Оказывается, у них уже давно шло негласное соревнование: что лучше – бокс или борьба. А тут появилось что-то необычное и совсем не спортивное, а военно-прикладное.

Пришлось еще раз брать с них обещание – чтоб никто и никому!

Так у меня начались занятия по вечерам, а у ребят – дополнительная физическая нагрузка. Подкатили к командиру – обозвали это мероприятие как «боевое самбо» и под ворчание старшины (…порвете, где потом достать можно будет…) получили разрешение.

Все равно развитие физкультурой лучше, чем мрачные размышления о текущей реальности. А то по вечерам ко мне стала заползать зеленющая тоска и грызла, напоминая о Красотуле, Лизке, о родителях, о работе… Так бы и «хлопнул» чего-нибудь крепкого, да нечего. И не следует.

Новый, 1942 год

На Новый год меня со скрипом, но все-таки отпустили. На целых четыре дня!

Добирался на попутках почти что сутки. За проезд расплачивался «Казбеком», предварительно купленным в лавке военторга нашего городка и заныканным про запас. Причем прятал от своих же – стрелков последнее время расплодилось… как в Шервудском лесу!

С Михеичем устроили бартер – контрабандный самогон плюс хорошее отношение обменял на тушенку, масло, сахар и небольшой кулечек риса. Картошки не было, моркови, лука и всего прочего тоже не наблюдалось. Столовский старшина знал, что с продуктами в тылу легкая напряженка, потому немножко (полчасика) поупирался и согласился, что ехать домой без продуктов – это не просто объедать своих родных, но и еще наносить урон обороноспособности страны путем ослабления тружеников тыла. Потом открыл секрет, что склад затем все равно расщедрится на новогодние праздники, а то пока ничего, кроме пшена, не выдают.

Из «моего» семейства меня встретила только сестренка, у которой начались каникулы. Все остальные были на работе. Несмотря на вечер тридцатого числа, Новым годом и не пахло. Совсем. То, что не было благоухания апельсинов-мандаринов и разных салатов, понять вполне возможно, но где же елка? Это непорядок! Надо решительно изживать зажравшуюся повседневность из нашего быта! У людей должен быть праздник, хотя бы один в году! Тем более в таком.

Первым делом с Ниночкой, которая аккуратно отложила томик Пушкина (задали внеклассное чтение на каникулы), отправились на рыночек и по магазинам. Вернее, почти сбегали. Ладно, признаю – это был не бег, но довольно быстрое перемещение шагом (в основном из-за моей неповоротливости). Водка, печенье, конфеты в разных обертках… Удалось даже приобрести немного колбасы. Сыр, творог и прочие буржуйские деликатесы отсутствовали как класс. Ну и ладно, ну и не очень-то и хотелось. Зато в булочной купили мятных пряников. Надо же, их, оказывается, уже производят! Только желающих было много, а пряников – мало. Поэтому в кульке из сероватой бумаги, который нам торжественно, как кубок нашей сборной по хоккею, вручила дородная тетушка в синем халате, натянутом поверх пальто, находилось всего двенадцать единиц означенной продукции.

Господи! Как же утомителен процесс добывания съестного и праздничного. В очереди постой, у кассы подожди, потом подожди, пока тебе отпустят «пробитое»… На рынке сходи за жизнь побеседуй, на явный развод не попадись… А еще дурацкая возня с карточками. Вот эти – только на крупу (хотя можно еще купить макароны), а вот на эти разрешается даже конфеты приобрести, несмотря на то что указан сахар. С карточками разбиралась Ниночка, как самый опытный коммерсант. Тем более что основные покупки делались из моего скромного денежного довольствия и суммы, оставленной нам «на праздничный стол».

Вот честно! Вот зарок даю! Следующий раз, когда с Красотулей и Лизкой будем к праздникам готовиться и «на стол» покупать, я даже не пискну! И скучную физиономию строить не буду! И брови домиком тоже не стану делать и вздыхать с надрывом, транспортируя пакеты и сумки от машины до холодильника!

Ко времени нашего триумфального возвращения с покупками (ага, из всех денег у меня остались две бумажки – одна с красноармейцем, а вторая с летчиком) вернулись старшие члены семейства.

Иван Прохорович одобрил мое решение по еловому вопросу. Но предложил заменить топор ножовкой и принять механика цеха в лесорубную артель в качестве подсобника. После ужина (как же вкусна картошечка, если недельку-другую пшенкой питаться!) мы отправились за добычей. Топать до места, где можно было бы браконьерствовать, пришлось около часа. По пути неспешно беседовали. Сашка прислал письмо. У него все хорошо, учится воевать. Правда, пока сумел научиться только носить форму и заправлять койки. Еще ходить в ногу и «стоять на тумбочке». Но уже рвется на фронт.

– …пусть лучше пока учится. А ты что скажешь?

– Конечно. Тут и другого мнения быть не может. Чтобы хорошо воевать, надо много чего знать и уметь, а чтобы хорошо воевать и потом домой вернуться – знать и уметь надо еще больше.

– Вот и я о том же…

Нравилось мне раньше ходить пешком на дальние расстояния. Но сейчас не в жилу. За месяц с лишним все мои «повреждения» вроде как затянулись, но все равно побаливало. Особенно когда в валенках по снегу долго шагаешь. На обратном пути я уже даже прихрамывать начал. На плече ехала добытая елочка. Красавица была высотой примерно с метр и не со слишком пышной кроной. Но устраивать конкурс красоты для елочек в ночном зимнем лесу не было никакого желания.

– …сам хотел пойти воевать, а меня не отпускают.

Надо, точно надо провести «политзанятие» по текущему вопросу. Только аккуратнее, чтобы не задеть и не обидеть. С уважением опять же требуется.

– А в какие войска пошел бы? В артиллерию или на флот?

– Да хоть в пехоту!

– Вот тут я в корне не согласен. Классного специалиста – механика цеха – направлять в пехоту, это все равно что из золота болт делать. И дорого, и держать не будет – слишком металл мягкий. Так что пехота в этом случае – это разбазаривание ценных кадров. Не пойдет.

– Ну не в пехоту, так еще куда-нибудь…

– Можно было бы в службу обеспечения танкового или артиллерийского полка. Еще можно было бы к нам, в авиационные механики. Можно на флот. Только и здесь существует загвоздочка.

– Это какая еще?

– Тебе же служить в армии не приходилось?

– Как же не приходилось? – Даже некоторая обида появилась в голосе. – Я же по комсомольской путевке в ЧОНе полгода взводным был!

{ЧОН – Части особого назначения – «коммунистические дружины», «военно-партийные отряды», создававшиеся при заводских партийных ячейках, районных, городских, уездных и губернских комитетах партии на основании постановления ЦК РКП(б) от 17 апреля 1919 года для оказания помощи органам Советской власти по борьбе с контрреволюцией, несения караульной службы у особо важных объектов и других задач. Изначально ЧОНы формировались из членов и кандидатов в члены партии, с августа 1919 года – также из лучших комсомольцев и беспартийных.}

– Это я помню. (На самом деле услышал в первый раз. А «батя»-то у нас крут!) Только согласись, взводный в ЧОНе и зампотылу или зампотех в РККА – это разный коленкор. Тебе по знаниям и возрасту положено средние и высшие командирские должности занимать, а звания и «шпал» у тебя нет. И для того чтобы руководить тыловым обеспечением или военной «механичкой», нужны командные войсковые навыки. Красноармейцем призвать не имеет смысла, а звание капитана или майора просто так никто не присвоит. И кроме того, кем тебя на фабрике заменят? Сам же говорил – одни пацаны да бабы остались.

– Это да… Только вон, – мужики уходят и уже воюют, а я что же, хуже их буду?

– Не хуже, но тебе здесь быть положено. И еще неизвестно, кому и где легче. И еще посуди – вот уйдешь, а дом на ком останется? Ни гвоздь забить, ни дров наколоть. Как без тебя управляться-то будут?

– Как все управляются, так и они будут.

– Ага, посмотрел я на то, как они «управляются», пока тут в отпуске был. Одно бревно час пилят и одно полено расколоть не могут. Вокруг дома снег откинуть и то сил нет. Нет, так не дело.

Нехороший это разговор, не новогодний, и убедить не очень-то получилось. Надо бы его как-нибудь закруглить и закончить. Я поспрашивал про работу, про замену ремней на приводах станков… Вроде бы Иван Прохорович и переключился, но чувствовалось, что он все равно думает о своем.

К моему бескрайнему удивлению, в доме уже присутствовали елочные украшения, которые до этого хранились на чердаке. (Виду не подавать! Не исключено, что на этот самый чердак их убирал Лешка Журавлев.) Даже нашлась красная стеклянная звезда на макушку. Было несколько блестящих шариков, завернутых в вату и газеты. Остальные игрушки представляли собой фигурки из прессованного картона с раскраской и позолотой. Были даже елочные бусы – трубочки из разноцветного стекла, нанизанные на нитку. А вот «дождика» и электрогирлянды не нашел. А вроде бы уже должны были выпускать. Или снова тороплюсь?

Елочку поставили в самый дальний угол от печки, в ведро с влажным песком. Устойчивость конструкции придавала деревянная крестовина, которая, как видно, выполняла эту роль не в первый раз. Бо́льшую часть конфет и пряники снабдили петельками из ниточек и отправили на елочку. Ниночка из бумаги нарезала белые снежинки. Единственный недостаток – они были восьмилучевыми. Ладно, потом просвещу ребенка по отдельным моментам кристаллографии воды.

Что самое важное на Новый год? То, что в рюмках и в бокалах. Салат «оливье по-советски» при текущем гастрономическом «изобилии» повторить крайне затруднительно. Икры нет даже «заморской» – баклажанной. Хорошо, что старшим в госпитале и на фабрике к Новому году выдали «паек». Хотя для жизни-то – нормально, а для праздника хотелось бы чего-нибудь еще.

Вино заменило мое фирменное изделие – разведенное яблочное варенье с добавлением водки. Плюс чуть-чуть сахара и немножко лимонной кислоты из довоенных запасов. Получилось ничуть не хуже пойла, которое продавали в девяностые. Подобное же изделие в усовершенствованном виде изобразило газировку (разведенное клубничное и малиновое варенье без добавления этанола) и шампанское (варенье – старые запасы Дарьи Никитичны – из крыжовника плюс из красной смородины). Основное в процессе фабрикации: отстоять и отфильтровать. А потом самое простое – смешать сухие ингредиенты – соду и лимонную кислоту в равных долях. Ну, в «примерно равных» – лабораторных весов же нет. (Запасы хозяйки «подрезал» – надо будет потом достать – компенсировать, а то как люди станут пироги и хлеб печь?) Бокалы нашлись. Сначала попробовали «газировку». (Ой! Почти как до Войны в гастрономе продавали!) Заодно и потренировался – сколько надо раствора из варенья, сколько «сухой смеси» и сколько воды.

Торжественный момент. Пять минут до часа «Ч». Все кулинарное «богатство» разместилось на столе. Раствор имени журнала «Химия для любознательных» (для среднего школьного возраста) уже в бокалах. Речь главы государства, может быть, и звучала, только услышать ее не представлялось возможным, – телевизоры отсутствовали как класс, радио не наблюдалось, не было даже радиоточки в виде «тарелки». Поэтому товарища Сталина заменил Иван Прохорович. В своей речи он коротко коснулся текущего внешнего и внутреннего положения в стране и сразу перешел к поздравительной части.

– С Новым годом, дорогие мои! И пусть все будет хорошо!

А ничего так бурдамага получилась. Впрочем, нормально распробовать не вышло – все хорошее быстро кончается, – закончилось и самодельное «шампанское».

Мы сидели за праздничным столом, беседовали о делах и событиях последних дней. Меня расспрашивали про запасную эскадрилью. Ниночка похвалилась, что закончила четверть без «троек». Еще рассказали, что на каникулах она и еще некоторые девчонки из класса будут дежурить в госпитале. Рассказали последние новости – наши продолжают откидывать нациков на запад. Намечаются постоянные поставки оружия и техники англичан и америкосов. На захваченных немцами территориях стали появляться партизаны. Через пару недель, как обещают, похолодает еще сильнее. Картошечка в подполе сохранилась, но надобно перебрать. А завтра в честь Нового года на праздничный завтрак будет солянка на сале с колбасными включениями. У тети Зины, что живет через пару домов, коза принесла потомство и что надо будет договориться насчет покупки козьего молока. Самодельное вино – забавный выход из ситуации, когда нечего на стол поставить… И, конечно же, да, научу, как делать такую же «шипучку, как раньше в гастрономе продавали».

Самое интересное на Новый год – это посмотреть, а что же Дед Мороз положил под елочку. Моим подаркам порадовались. В доме, конечно, не ледник, но и не тропики. Теплые вещи всегда пригодятся, особенно зимой. Ниночке еще подарили самодельные коньки с веревочками. Их можно даже к валенкам привязать. А можно и к ботинкам привинтить. (Если ботинки есть…) А мне подарили шарф из серой верблюжьей кусачей шерсти и плоский странный предмет с длинными зубчиками. И чего смешного, если последний раз пользовался расческой лет десять назад, а потом была стрижка «под Котовского»? Еще подарком (явно от Ниночки) стал белый носовой платочек с вышитым в углу самолетиком.

Хорошо. Мне было хорошо. Боже мой, как же мало надо человеку…

Тишина. Тихота.

Волшебная новогодняя ночь. Ворочался-ворочался… Все – никак не могу заснуть… Точно не могу. Не думай о своих, не вспоминай! Табу! Так ведь с катушек слетишь. Вон сходи водички попей – должно отпустить. Вылез тихонечко из-под одеяла (натоплено, тепло, можно ничего сверху не накидывать). Осторожно изображаю индейца на тропе войны – не разбудить бы народ. Чуть-чуть приоткрыл дверь в другую половину… тише! Белое в полумраке… Шорох, тихое бормотание… Дарья Никитична на коленях перед маленькой иконкой в углу дома… Горит лампадка, слов молитвы почти невозможно разобрать: «…Господи… …твоя… …огради… …защити…».

Еще тише прикрываю дверь.

«Опиум для народа…». Что же, на основе опиатов делают десятую часть лекарств. Особенно обезболивающих. Сытые, довольные, счастливые если и молятся, то только для порядка, а не для души. Это в принципе и правильно. Не стоит отвлекать Господа, когда у тебя и так все есть. Пусть Он уделит внимание тем, у кого чего-то нет.

Накинул шинель на плечи, сунул ноги в валенки и пошел в другую дверь – на террасу. Ой-х-о! А не май месяц все-таки! Парочку часов назад вроде как январь начался! Вот ведь холодрыга. Походил по террасе, стараясь издавать как можно меньше звуков. Пить уже не хотелось совсем.

Ночь.

Или как моя Лизка говорила – «ночер»…

Почему, прижавшись лбом к ледяному стеклу, я смотрю в ночное небо, затянутое плотной пеленой темных облаков?

«Господи, иже еси на небеси…»

«Дозволь совершить то, что предназначено, и потом верни в мой Мир, в мою прежнюю жизнь».

Ведь желание, загаданное на Новый год, частенько сбывается? Может быть, и мне повезет…

Первая ступенька лестницы в небо

Вот моя деревня… Точнее будет: «вот моя учебка». За пару недель и вправду превратилась в «мою». Доложился по команде и направился в жилое расположение. Вещмешок после поездки стал как вымя у тощей коровы из бедного семейства. Парни сегодня чего-то бездельничают и слоняются по «спалке». Вот ведь «герои неба»! Нет бы в учебном корпусе торчали. Меня при заходе на посадку в спальном отделении атаковали два лейтенанта – Андрей Ковалев и Женька Белоголовцев. У меня с ними вроде установились приятельские отношения. В начальный период обучения, пока еще не «пригнали» сержантиков, у нас койки стояли рядом. Самым старшим по званию был Сашка Симагин – «страшный» лейтенант, который успел повоевать на «сушке». На почве утренних пробежек завязались приятельские отношения с Серегой Колосовым, который, как и я, был младшим лейтенантом. Только служить и воевать ему довелось в истребительном полку. Второй «кубик» Серега не получил, так как был сбит, ранен и направлен в госпиталь. После госпиталя в запасном полку согласился на первого же «купца», лишь бы попасть обратно на фронт. Вот и сменил свою специальность.

– Привез?

– Чего я должен был привезти? Вроде никто ничего не заказывал.

– «Это» не заказывают – сам же соображать должен!

– Махорка в Павлике точно такая же – по две синеньких за стакан, «огненную воду» Великий Маниту запретил проносить в расположение и спаивать подрастающее поколение, а женщины в «сидоре» не поместятся.

– Вот и отпускай такого… Никакого прибытка от тебя нет.

– Ладно, что у нас было, пока меня не было?

– Построение, праздничный обед (даже по двести налили). В полночь Калинин зачитал обращение по радио – мы в учебном корпусе слушали. Еще сводку за последние две недели.

– А еще?

– А еще поле расчищали тракторами! А мы лопатами по краям помогали.

– Опаньки, а это уже интересно.

– Конечно. Сегодня механики начали «ушечки» к полетам готовить. Еще говорят, скоро сюда приедет костяк будущего полка – командиры и штаб.

– Ну вроде как начинается реальное дело, а то что-то мы больно строевой увлекаемся.

– Будет и на нашей улице праздник – скоро начинаем летать!

А потом я полетел. Вот так взял и полетел…

Рассказываю… Как узнал, что сейчас в кабину и на взлет… Короче, мордочку изо всех сил старался держать спокойной и серьезно-сосредоточенной. А то бы получалась рожица, как у того товарища, который жутко хочет по-маленькому в центре площади.

Событие великой даты первого полета прошло как-то очень обыденно. Скорее-скорее – целый день возили сержантиков на двух самолетиках по очереди. А когда уже начали намечаться легкие сумерки, досталось и нам чуток побаловаться.

Андрей Ковалев, с которым вроде бы как нашли точки взаимного понимания и приятствования, вылез из кабины, снял с помощью техника парашют и протянул мне.

– Ну как? – перекрикивая двигатель, работающий на холостых, спросил я его.

– При заходе на посадку порывы у земли учти. Слабые, но мешают. А в остальном – даже неинтересно, если б не соскучился.

Инструктор тоже сменился. Они чередовались через два-три вылета, чтобы не замерзнуть.

Двигатель даже не глушили – так что осталось только пристегнуться у пояса и постучать по борту – типа готов. Незнакомый (а может, и знакомый? – в шлеме с очками и комбезе не разберешь) – мужик покивал головой и махнул рукой – типа выруливай. Скрипа под лыжами не слышно – слишком сильно трещит движок этой кофемолки. По звуку – как будто стая пьяных рокеров носятся на мотоциклах без глушителей.

Ну что? Третий звонок? Прощай, вокзай, трамвал отправляется. Чуток поработал (прибавил – убавил) левой рукой газком. Двигатель реагирует нормально: рыкнул и снова ушел в тарахтение на холостом. Теперь прибавляем до 20. Тронулись. Проверить педальки – помахали хвостиком – слушается меня этот птеродактиль, надо же! Вырулил, поставил газ в ноль. На старте. Готов. Страшно, аж дух захватило. Заиндевелый товарищ в тулупе, стоявший у взлетной полосы, махнул белым флажком. Это что? Типа разрешил? Прибавлю потихонечку газ. Плавненько так газ веду вперед. Сам не очень хорошо вижу, что находится впереди, смотреть можно только сбоку. Блин, ну неудобно же! Ладно, у меня это чудо техники уже хвост подняло… Раз-два-три, и оно само полетело. Честное слово! Я даже ручку только потом чуток на себя взял. Та-а-ак, прибрать газ, переведем аппарат в горизонт. Приборы… Чего? Всего сто двадцать километров в час?! Либо трубка Пито накрылась, либо одно из двух. Офигеть-подпрыгнуть! У меня «шестерочка» так вот по трассе бегала на пятой передаче! И еще быстрее могла. Да у нас «золотая молодежь» по МКАДу носится на скоростях за двести!

Команды улетать не было, поэтому даю наклончик РУСом и педалькой. Виражик получился почти блинчиком – осторожненький такой, размазанный. О, пора еще один делать. Мужик в кабине показывает, что нужно следующий поворотик выполнить. Ну и еще один. Что, уже всё? Ох, теперь самое вкусное – посадка. Захожу… Минуточку, а как же посадочное «Т», о котором столько слышал и читал? Так и знал… Везде норовят объе… «Объехать» то есть. Или «обмануть». Ладно, потом разберемся. Газ прибрать… Вообще, зачем такой машинке пилот нужен? Эта умница и сама лучше меня знает, как и что делать надо. Вот уже легонечко подходим, снизились… Еще ниже. Скорость даже прибавлять не нужно – так и садимся на холостом ходу. 90–80… Высота… Ручку чуток на себя… выравниваю… Оп-ля! Встряхнуло, и мы уже катимся на лыжах. А как тут тормозить? Однозначно эта швейная машинка умнее меня – «дельтаплан» сам сбросил скорость (или инструктор тормозил, матеря мою безрукость). Мужик в кабине стал сердито тыкать влево. Ну, правильно, требуется освободить взлетку. Отползли в сторонку и прокатились еще чуток в этом же направлении. Крест руками? Что чего? А, типа всё? И верно, всё. Глуши мотор – сливай воду. Сумерки стали гуще. Так скоро и совсем стемнеет. Видимо, инструктор решил не рисковать и завершил на сегодня «покатушки».

Ну, в принципе понравилось. А вообще-то – не распробовал. Надо бы еще парочку-другую разиков слетать. И непросто «коробочку» выписать, а поработать рулями, чтобы машину почувствовать.

– Норма. – Это сообщил парням, что нас дожидались. Типа я такой крутой и мне подобное дело вроде забавы. Инструктор заглушил аппарат и тоже выбрался со своего места. Сообщил нам, что замерз как бобик, что топливо закончилось и что это был последний вылет. Остальные станут кататься завтра.

Вот так и прошел первый полет. А что так «за восторги», «за ощущения полета»? Радостная приподнятость? Ни фига не было! Было только желание не обделаться перед всеми (а если и обделаться, то нежидко). Еще рожица горела от ветра. На улице явно меньше чем минус десять. Радость была – что не выставил себя полным… и вроде бы как удачно прокатился. Только как это у меня получилось? Даже, если честно, не очень-то и старался. Не успел сообразить, что надо стараться. Лешка Журавлев помог своими вбитыми до автоматизма навыками? Не знаю…

Снятый парашют закинул за спину, и мы побрели к корпусам. Я в принципе не против прогуляться (особенно теперь – унять дрожь в коленках), но могли бы и машину прислать, а то почти километр топать…

Парни негромко переговаривались о том о сем, а я просто шел и балдел. Немного покалывало-побаливало в ногах, где остались отметки от ранений, и чесался шрам, надавленный шлемаком и очками. Почему-то начало подниматься настроение. Ни с чего – просто так. А потом дошло – все это было очень похоже на прежнюю реальность. Вот точно так же мы покидали рабочий корпус и шли к проходной. Как будто сейчас вечер пятницы и впереди было целых два дня отдыха. Мужики строили планы на выходные, договаривались об общих делах…

Ну что же. Все правильно. Все хорошо. Сегодня мы свой пшенный паек вполне оправдали.

Прибыло наше будущее начальство. Майор Храмов и компания. По сарафанному радио во всех красках гуляло описание, как командиры учебно-тренировочной эскадрильи обломали комполка, решившего забрать себе сразу всех лейтенантиков и оставить в ЗАПе сержантов. Отдали только шестерых. Остальные – сержанты и старшие сержанты. Из них некоторые даже успели сделать несколько вылетов уже в военное время. Но в основном парни были необстрелянные, или, как у нас тут говорят, «неоперившиеся».

Потом пригнали пару потрепанных «Илов». Затем еще один. В люки цепляли по четыре П‑40 (бомба практическая, цементная, 40 килограммов). Началась отработка боевого применения.

Попадал ли я? Ну… Ну не попадал. Так ведь, почитай, все мазали. Зато по фанеркам и шалашам (это вроде как мишени изображали), установленным в зоне, из бортового оружия бил точнее, чем бомбил. Ненамного, но точнее.

«Ил».

«Горбатый».

Вы можете говорить что угодно, но машина красивая. Лично мне даже очень понравилась, чисто эстетически. Может, что-то и можно было сделать с эргономикой и прочим (увеличить обзор по бокам и назад, кресло, панель приборов). Думается, и еще что-нибудь можно было подвергнуть тюнингу, но меня «Ильюша» и так впечатлил. В отличие от «У‑2», который и так сам летел, машина требовала пилота. Возможно, даже средненького пилота (у меня-то уровень ближе к нулевому), но этот утюг надо было двигать. Реально так ворочать рулями и работать газом. У меня лично без «козлов» садиться так и не получалось. И к посадочному знаку «Т», нанесенному черными полотнами, «притереть» машину у меня не выходило. К счастью, на общем фоне личная криворукость не выделялась.

Самое страшное мучение – полет строем. То налезаю на своего ведущего, то отстаю. И только приноровлюсь – поворот, и все нужно начинать сначала. А еще надо следить за вторым ведомым. На эту роль давали совсем «зеленого» сержанта, недавно окончившего училище. Радиосвязи нет, сигналы – только жестами и покачиванием крыльями. А, наверное, это к лучшему, – когда идет бой, редко что-то связное получится сказать или крикнуть. Это из опыта виртуального пилота знаю. Хотя по здравому рассуждению… Короче, пользуемся тем, что есть.

Ура капитану Смоллетту! Гип-гип ура!

То есть имелся в виду наш будущий командир полка майор Храмов. Ура майору Храмову! (Это ассоциации такие – перед приездом нашего будущего командира в кино на «Остров сокровищ» ходили.)

Мужик крупный, а точнее, здоровый, с наметившейся тонзурой и залысинами. И не просто наметившимся, но даже вполне заметным брюшком. Глаза внимательные, оценивающие. Где-то уже успел повоевать, причем явно до 22 июня, о чем говорит «звездочка» на самой настоящей летчицкой гимнастерке с «курицей». Левую руку старается не беспокоить и частенько прижимает к боку. Несмотря на легкий морозец, пижонит в настоящем довоенном кожаном реглане. Начальник нашей разношерстной компании сегодня представил майора на построении. Ну вот и свиделись.

По слухам, наш будущий комполка сейчас сидел в канцелярии и раскладывал пасьянс из личных дел. Пасьянс не сходился, да и не мог сойтись – Храмову требовалось набрать в полк двадцать пилотов по новому штатному расписанию. Предложено было тридцать три. Из них следовало оставить в учебной эскадрилье хотя бы человек пять из тех, у кого есть опыт боевых полетов. Оставшимся придется ждать новых «курсантов», а потом другого «купца», который ехал следом. Наши сержантики курсировали разнообразными галсами в районе канцелярии и пытались обратить на себя внимание нашего будущего командира.

Всеобщее мельтешение меня не забирало, впрочем, как и Андрюху, с которым сидели на подоконнике в конце коридора и, болтая ногами, обсуждали, что лучше фильм или книжка про Остров сокровищ. Я, конечно, больше ратовал за первоисточник:

– Старик, ну сам посуди, ну что это за гнусный пасквиль на гордую английскую аристократию – джентльмен, связавшийся с пиратами! В книжке и в жизни такого и близко нет!

– Знаешь, с моей точки зрения, все эти джентльмены – чемберлены и пираты из одного теста сделаны!

– Позвольте вам решительно возразить, сэр! (Подделывая голос под капитана из одноименного мультика.) – Во, улыбается. Похоже, у меня получилось растормошить приятеля, пребывающего в мрачном настроении. Скорее всего, это из-за того, что он все на фронт рвался, а его все не брали – отсюда, наверное, и повышенная нервозность. – Конечно же, во времена Кромвеля ряды гордой британской аристократии подверглись серьезному опустошению и многие ныне здравствующие английские и шотландские лорды в действительности ведут свой род от конюхов и дворецких… Кто такой Кромвель, помнишь?

– Кто-кто?..

– Кромвель, это тот, который Оливер, который «пивной король».

– Ну, не помню…

– Стыдно, как стыдно красному командиру – летучему лейтенанту – не знать школьный курс истории.

– Стыдно «козлить», как некоторые вчера на поле. {«Козлить» – авиационный термин. Подпрыгивая, терять контакт одного или нескольких колес с поверхностью земли. Происходит из-за неопытности или небрежности пилота, неверно осуществившего расчет захода на посадку.} Особенно должно быть стыдно перед сержантами! Что там потом плел в оправдание? Что небольшие отклонения в технике пилотирования не сказываются на точности бомбометания? Так и бомбить ты тоже не умеешь.

– Ну надо же было что-нибудь конструктивное слепить. А то бы засмеяли. Ну ладно, я про кино… И зачем переделали Дика в девушку? Подозреваю, что у них просто не нашлось нормального парнишки на эту роль. А того, который нашелся, утащили конкуренты на «Детей капитана Гранта».

– Парень, девушка – какая разница? Зато кино интересное и играла она здорово. И спела неплохо.

– Песенка просто чудо! Я на подвиг тебя провожала… Пушкин и Лермонтов нервно курят в сторонке. А Маяковский уже бежит в аптеку за валерьянкой. (Снова получилось – Андрей улыбнулся.)

– Да ты сам и смотрел, и смеялся, и даже хлопал в конце.

– Это из чувства коллективизма. Лично мне больше песенка пиратов понравилась – и попробовал изобразить киношного Сильвера:

Приятели, смелей разворачивай парус!

Йо-хо-хо веселись как черт.

Одни убиты пулями, других убила старость,

Йо-хо-хо все равно за борт!

Ну как? Получилось? Похоже?

А Андрюха, вместо оценки моих вокальных способностей, спрыгнул с подоконника, одернул гимнастерку и встал «смирно».

– Неплохо. Значит, споемся, – раздалось за спиной.

Приходится повторять Андрюхины действия и делать разворот кругом.

– Тарищ… – на петлицах командира, зашедшего к нам «с хвоста», две шпалы. Так вот ты какой – майор Храмов. Покупатель наших душ и тел.

– Вольно! Представьтесь.

– Лейтенант Ковалев!

– Младший лейтенант Журавлев!

– Ваши дела видел. Со мной полетите?

– Конечно! Так точно!

– Хорошо, можете идти. Хотя постойте. Папиросами не богаты?

Я с курением подвязал еще в прошлой реальности, а Андрей со своей спортсменистостью изредка покуривал, но сейчас с собой у него ничего не было. Вот незадача, уже заработали маленький минус – не смогли угодить будущему начальнику. Мы неловко потоптались и признались в полном фиаско по данному вопросу.

– Свободны.

Настоящий начальник. Даже не счел нужным скрывать свое разочарование будущими подчиненными. В принципе он прав – любая поставленная задача должна быть выполнена быстро, точно и с проявлением разумной инициативы. А тут… Все. Погубили, ой погубили свое карьерное продвижение… Хотя… Мы в этот момент были уже на первом этаже.

– Эй, сержант, у тебя какое курево?

– «Беломор», товарищ лейтенант. – Весь вид парнишки выразил страдание. Вот так – в кои-то веки разживешься нормальными папиросами, и тут же появляются старшие товарищи по службе и раскулачивают. А вы решили, что дедовщину придумали в Советской армии?

– На фронт хочешь? Дуй на второй этаж. Там майор такой плотный у канцелярии без «табачного довольствия» мучается. Угостишь, он, может, тебя с собой заберет.

– Есть.

Сержантик довольно похоже изобразил голубого лягушонка в шлеме, который умудрялся носиться с грохотом Бра-бра-браммм и без мотоцикла. {Журавлев имеет в виду мультипликационный клип Crazy Frog.} То есть вот он был – и вот его не стало. {Слова из композиции группы «Король и шут» – «Разбежавшись, прыгну со скалы».}

– Вот, дурак… – Адрюхе вернулось мрачное настроение.

– Ты чего это?

– На фронт рвется.

– Не понял… Так ведь и ты туда же стремишься.

– Я-то – ясное дело.

– А он чем хуже?

– Тем, что ничего не умеет и ни фига не знает, – и лезет.

– Ты тоже не корифей неба.

– И ты тоже. Я на фронт хочу вернуться потому, что у меня к этим ***** свой счет имеется. Из-за этого мне и надо скорее.

– Расскажешь или как?..

Говори, Андрюша, говори… Душевная боль – это как гной в ране – ее выдавить из себя надо, потом вычистить, иначе легче не станет, а то начнется патология. Так и рассудка лишиться недолго.

– Да что там… говорить-то…

Помалкиваю, не надо к человеку лезть. Абсцесс нужно вскрывать осторожно, чтобы потом заражение не вызвать ненароком… Ты только говори, дружище, говори.

– Мы это… первый раз отступали мы тогда… вот… Ну и свою площадку когда под Витебском оставляли, людей и что из имущества было с аэродрома на машины погрузили. Ну чтобы это… чтобы ехать… – Плохо Андрею. Ой как погано! Бледный стал. Дышать тяжело начал, словно ему грудь что-то свинцовое сдавило. Вот и в сторону глядит, как будто видит снова то, что тогда случилось.

– На тракте слились с общим потоком. Там беженцы были. Много… и мы это… еле-еле на своих транспортах толкались. Им уйти с дороги некуда – канавы мешали. Вот… И по полю, по пашне далеко не пройдешь… Пыльно было. А они кто на чем… Вещи, чемоданы там, узлы всякие. На подводы нагрузили, а детей сверху сажали. Кто-то на велосипеде чемоданы катил. Жара. Женщины в легких платьях, детишки в панамках и платочках. Белых… Наши клаксонами гудеть стали, а что толку – отойти все равно некуда, да и гражданским тоже идти надо…

А потом эти… эти… Зашли, сволочи, грамотно… осторожно, как будто у нас на каждой машине по пулемету стояло… Сначала сирены врубили, потом удар нанесли. *****! Дальше обочин ни один фугас не положили – все точно по дороге. А там… ведь видно же им было! Там почти одни гражданские! Там же в форме-то, почитай, никого не было, разве что шоферы. Даже защититься нечем… только из своего «ТТ» по ним садил… А они возвращались и с бреющего – бортовым оружием… По дороге. И по тем, кто бежал… А там потом машины… автобус наш… А Костик – звеньевой мой, – на коленях сидит, свою Светочку с дочкой обнимает и качает их так… как спать укладывает… а там все залито было… у него потом вся гимнастерка в крови была, как будто он в ней купался… Он только иногда голову поднимал и кричал, словно выл… Транспортs почти все пожгли и разбили. Автобус… фу-о-о-о, – Ковалев, издав протяжный звук, похожий на вздох или стон, потер грудь под левым карманом гимнастерки, как старик, у которого прихватило сердце… – Его «прямым» накрыло… там наши девчонки из канцелярии и столовой ехали… И мой Галчонок…

Голос у Андрея все глуше и тише. Еле шевелит побледневшими губами… Слез нет. Смотрит уже не в сторону. Смотрит себе под ноги. Все это он не один раз пропустил через свою душу. Снова теперь видит воронку и обломки штабного автобуса на пыльной дороге. И разбитые телеги… И разбросанных, как рваные окровавленные тряпичные куклы, людей… И кровь, перемешанную с дорожной пылью. Снова чувствует смрад и гарь, стоящие над разбитой колонной.

– Я ее мертвой не видел. Там и хоронить некого и нечего было… Мы потом на поле закапывали тех, кто на машинах остался. И гражданских тоже… Которых… Страшно или гадливо не было. Ничего не чувствовал, как неживой стал тогда. И гражданских убитых много лежало. Были те, кого взрывами… Их тоже хоронили. Что осталось и что смогли собрать в пыли. Не помню… Помню, что копал, что носил… Свою гимнастерку, бриджи… все потом выбросил – все в крови было. Дети… Из них почти никто не выжил. Много ли малышу надо… Что можно – подбирали… Потом колонна еще подошла… Пехота нам помогла… А что было затем – не помню. Шли мы куда-то. Все шли и шли… «Комэск раз» документы наших на дороге собрал. Раздал всем через неделю. Кому можно было… Ммффоо… – Выдохнув со стоном и закрыв глаза, Андрей еще раз прижал ладонь к левому карману. Сделал трущее движение. – Мне отдал ее паспорт… и комсомольский билет. Кого-то в госпиталь отправили. Костик с ума сошел. Хотели его отвезти, а он убежал… А потом получили машины и на другую «поляну» перелетели…

– А дальше…

– Дальше на своих «эр-зетах» штурмовали эту сволочь. Мстили. Ребята осатанели просто. Об осторожности и осмотрительности никто и не думал. Только ударить сильнее хотелось, убивать их, крошить. Прилетали всего лишь для того, чтобы боезапас взять. За пару недель полк почти полностью «сточился» – остался штаб и техники. Ты про Гастелло слышал? У нас несколько ребят вот так же… На моих глазах… Герка из второй лучше всех ударил – прямо в центр колонны.

– Хреновая машина «Р-Z»…

– Для разведки – еще ничего, а так точно хреновая. Горит как факел. Ни брони, ни пушек. Вон – как «У‑2». Тоже фанерный. Только движок малость мощнее. У нас что ни день, так вместо двух-трех экипажей в столовой стакан водки с хлебушком стоит. Останется у нас машин десять-двенадцать, нам в пополнение кого-нибудь пришлют. На чем только не летали: и на «И‑15», и на «бисе», и на «чайках» штурмовали. Все равно через месяц кончились и пилоты, и машины. Нас направили на переобучение, а полк на переформирование. Там из довоенного состава только комиссар второй эскадрильи и старший техник остались.

– Ты поэтому…

– Поэтому. Не знаешь, что ли? Такие сержантики, если вот только вылупились, живут три-четыре вылета. Они же ничего не умеют, сами порой бьются… А те, кто еще до войны научились, те нормально выживают. Могут целую неделю или даже две протянуть.

Мы уже на мороз вышли. Правильно, от такого разговора остыть надо. А то как-то мне нехорошо стало. Вот и голова снова закружилась.

– Ты, Андрюх… Ты это… Ты же мужик-то крутой, вот и давай!..

– А я и даю – вот поэтому на фронт хочу. А пацанам там не место – им еще надо хотя бы научиться летать.

– Так ты их и учи. Вот получишь эскадрилью и будешь учить, а я чем могу тоже помогу.

– Ну, во‑первых, кто это меня на эскадрилью поставит… А во‑вторых, это тебя еще за компанию с ними учить надо.

– Помнишь, что писал товарищ Ленин? Учиться, учиться и учиться! Вот я и буду настойчиво овладевать знаниями под твоим чутким руководством. А по поводу комэска смотри – Симагин старлей, но его с нами не берут. Ребята говорят, его дело на другой стол переложили.

– Ну и словечко «старлей»…

– Хорошо, «старший лейтенант». Остался из лейтенантов только ты и Белоголовцев, все остальные младшие. В полку теперь две эскадрильи по девять машин, то есть по три звена и плюс пара – управление. Так что тебя точно на эскадрилью поставят.

– Поживем – увидим. Пошли греться!

Грохот и рев двигателей. Наши «птеродактили» ползают по полю. Некоторые с другого края площадки подскакивают и уходят в небо. Потом возвращаются и, попрыгав по полосе, присоединяются к своей братии, рулящей по дорожкам.

Я уже пропел дифирамбы «Илу»? Тогда снова продолжаю. Вот есть в машине что-то такое эдакое. Вот посмотрел на нее и сразу почувствовал. В «горбатом» есть силища, надежность какая-то. Красивая машина. Движок бы на него помощнее. ШКАСы на УБС поменять, ШВАКи уже давно надо заменить на ВЯ. Если последние еще до ума довести. И, конечно, «ох» и «ах», стрелка – воздушного защитника, нет. Там много было причин, почему Илюшин убрал заднюю огневую точку. Даже подозреваю, что на его месте поступил бы аналогичным образом. Все дело не только в защите, а в оптимизации конструкции. Машины со стрелками когда появились? В конце 42-го. А до этого что, Ильюшин с командой в носу ковырялись? Так думаю, что у них рабочий день был не менее чем по двенадцать часов. А то и более. То, что планы ведения военных действий пошли псу под хвост, было ясно уже в июне 41-го. Серьезно считаете, что задачу на дооснащение «Ила» задней огневой точкой поставили только в середине 42-го? Правда?

Как легко можно написать – все кругом дураки, надо было сразу с задним стрелком делать. Ага! Ну, конечно! И получить хорошую полноценную машину только к марту 1943 года. А потом еще разработать методику применения и наставления по эксплуатации. При этом не слетав ни на одно задание. Написать за пару дней и по электронной почте разослать по всем полкам. Делов-то… Ах да. Еще надо же заверить простой электронной подписью. Ничего – в моей реальности бо́льшая часть документооборота так и делалась. Вот и получались распоряжения, приказы, указания и предписания, не превышающие цены бумаги, на которой напечатаны.

Для знатоков техники у меня есть предложение – подойдите к своему автомобилю и внесите какие-нибудь изменения, улучшающие его качества. Турбинку наддува к движку приделайте, колеса смените на больший диаметр или с подвеской поколдуйте. А может, сумеете эргономику кресел улучшить? И ответьте на вопрос: «…вы тут самые умные? Это вам кто-нибудь сказал или вы сами решили?» (Гедеван из «Кин-дза-дзы»). Не, ну серьезно так считаете? Хотя бы близко понимаете, о чем идет речь, когда советуете авиаконструктору? Может быть, нейрохирургу порекомендуете или балетмейстеру Мариинки?

Вот военно-инженерная задачка на эту тему. Какую марку пулемета и почему требовалось поставить на «Ил‑2» для заднего стрелка в 1941 году? «Максим» – жутко тяжелый, маленький калибр, ленточное заряжание, расчет два бойца – уже не катит. Доработка-переделка? Это потащит ухудшение и так невысоких качеств и увеличение времени ввода в эксплуатацию. Тем более это станет повторением пройденного. Была уже такая конструкция, воздушный «Максим» даже в 1936 году на самолеты устанавливали. «Дегтярев»? Маленький калибр, ненадежное дисковое питание, неудобная перезарядка в условиях ограниченного пространства. Да, еще, очередь – не более чем в пять патронов, иначе ствол перегреется. Перед Войной поступил на вооружение ДШК. Супер. Машина – зверь. Реально суровое такое оружие. Только хорош для того, чтобы ставить на танки или БТР. Ну можно с пикапчика из этой жути «работать», как в наше время всякие душманы из «Аль-Каиды» поступают. А вот для рук и для самолета – дело затруднительное. Уж больно тяжела машинка. И боезапас совсем не пушинка. Про ленточное заряжание тоже можно упомянуть. Как и на «Максиме», ленты на тот момент были тканевые. Металлические – звенные поставили уже в дальнейшем. Промежуточный итог – «земное» оружие дать заднему стрелку нельзя. Даже ППШ с его 200 метрами огневой дистанцией (а для самолета это сокращалось до ста). Потом в войсках есть только один ППД на роту. Машинка похожая, да не та. ППШ едва-едва на поток ставить начали. Это с 1942-го их выпускать стали миллионами. Боец с винтовкой, пусть даже с СВТ, а не трехлинейкой со штыком, и гранатами будет серьезной защитой. Асы Геринга от вида такого противника со смеху не смогут удержать прицел. Хотя авиационные гранаты кто-то пробовал применять. На парашютиках такие. Эффект наблюдался в районе нуля.

Что там у нас на 41-й год было из авиационного? ШВАК, ШКАС и УБС. Последний ставили иногда на «ишачки» и на «МиГи». ВЯ – в стадии заводских доработок, попробовали и сняли из-за частых отказов. ШВАК – чудо-машина. 20-мм пушка при попадании давала приличное поражение. Три попадания – минус истребитель у противника. Пятью попаданиями можно было «завалить» бомбер. Недостаток – перегрев и ненадежность. И, конечно, масса. Эта железяка весила вполне прилично. ШКАС – наверное, был самым лучшим авиационным пулеметом всех времен и народов. (Ну ладно вам, могу же позволить себе художественный прием под названием «гипербола»?) Неприхотливый, надежный и жутко скорострельный. Если почитать наших ветеранов, то отыскивались эпизоды, как ШКАСы, будто пилой отрезали плоскости у машин противника (конечно, если бить почти в упор). Недостаток – калибр мелковат уже для 41-го года. И скорострельность слишком высока. Вот ведь дела – при установке по курсу машины скорострельность – «плюс», а при защите – «минус». Большая скорострельность – большой расход боезапаса. Большой расход боезапаса – большой вес. Четыре ШКАСа на «ишачке» или на «чайке» – терпимо. Если удастся подобраться поближе, метров так на сто – на сто пятьдесят, что четыре ШКАСа сделают из цели решето. А если открыть огонь с трехсот метров – пустой номер. Энергетика пуль слишком мала из-за калибра 7,62, значит, чем больше расстояние, тем выше разброс и поражающая мощность. Надеюсь, никто не забыл, что кинетическая энергия – это эМ на Вэ в квадрате, деленное на два. Стрелку даем одиночный ШКАС. Научим его бить короткими очередями – беречь боезапас. И…? И стрелка смело можно приравнивать к штрафнику или к смертнику. Эффективная дистанция ШКАСа двести-триста метров, Вf‑109 может спокойно открывать огонь с четырехсот. То есть в большинстве случаев «мессер» в состоянии безнаказанно расстреливать «Ил» со стрелком, как и «Ил» без стрелка, с безопасного расстояния. Что осталось? Оружие, предложенное Березиным. За этим пулеметом затем в итоге и закрепилась пальма первенства. Но подчеркнем, что «затем». Задача «раз» – где взять УБС в необходимых количествах, если они выпускались только для «МиГов» (иногда и для «И‑16») и ограниченными сериями. Задача «два» – повышение надежности. Отказов хватало с избытком. Задача «три» – переделка под стрелка. То есть в УБТ. Вот эти три задачи и сумели решить только к середине 42-го года. Что? Долго? Конечно, для тех, кто уворачивался от трасс «мессеров» – это бесконечно долго. Для постановки на конвейер и начала массового выпуска – рекордные сроки.

Вот я все как попугай – вес, высокий вес… Казалось бы – ну бери на пару эрэсов, или ФАБов (АО) меньше и – шуруй. Если бы все было так просто! На свою машину сверху на крышу нагрузите что-нибудь потяжелее и прокатитесь. Что? Понравилось? Правда, сразу стало неприятно вести автомобиль, – того и гляди, опрокинется в повороте? С самолетом еще веселее. Одно дело – единственный рыбак в лодке. Нормальная вещь. А теперь поставим в это плавательное средство стол и на него сверху посадим еще одного рыбака. Большой будет улов? Уж если ветер или волна, так можно сразу самому за борт прыгать. В самолете баланс весов и устойчивость подчиняются тем же законам физики. Понятно, чем занимался Ильюшин полтора года? Нет? Тогда берите всю вычислительную технику (а у конструкторов того времени – только логарифмические линейки) и рассчитайте вес второго рыбака, который будет ловить со стола, причем – обязательно сидя, а не лежа.

Для любителей размышлений приведу еще пример из «детской экономики». Ради радости познания окружающей реальности предложите директору какого-нибудь завода повысить ежемесячный выпуск продукции на двадцать процентов. Крайне рекомендую в этот момент находиться как можно ближе к двери – будет шанс уйти целым. Потом высуньте голову из-за створки и попросите это же сделать при переезде предприятия в соседнюю область. Тут же прячьтесь за дверь и убегайте. Знаете, чем вызовете ярость директора? Тем, что любое производство работает с напряжением, близким к 90 процентам от максимальной мощности. Иначе станет нерентабельным, то есть затраты на производство не окупятся отпускной ценой продукции. А если поднять цену, то такой же товар приобретут у других и вам просто придется закрыться. При напряжении производства более чем на 95 % от максимальной загрузки начнется выход оборудования из строя, несчастные случаи, текучка кадров. Завод, как ракетный двигатель, работает всегда на высших оборотах. А если превысить максимум – движок, как и завод, «накроется медным тазом».

Ильюшин увеличил выпуск продукции – «Ил‑2», в несколько раз, эвакуировал производство за Волгу и на Урал и при этом вел опытно-конструкторские работы. «Ил‑10», появившийся в конце 1944 года, не случайно имел десятку в своем серийном номере. Были «4» (дальний бомбардировщик, – работы начались еще до Войны), «6» (торпедоносец). И «8» (штурмовик), не пошедший в серию, хотя и поставленный уже на конвейер. И еще порядка двадцати модификаций и модернизаций. Что? Поубавилось желания примерить на себя ильюшинской генеральский китель? Люди не работали на износ – в военное время работали «насмерть». Просто никто и никогда не вел статистику, чего стоил вырывающий жилы труд в тылу и сколько народу умерло после Войны, не дожив до пятидесяти лет.

Вот такие дела.

А пока машины, которые пригоняли ребята из Куйбышева и Воронежа, были без задней огневой точки.

На фронт

Конец марта. Мы улетаем. Завтра. На Войну.

Сегодня ребята достали свои заначки. У кого полбутылки, у кого – треть фляжки. После отбоя нам разрешили уйти в учебный корпус. Дежурный покосился, потом махнул рукой и сделал вид, что нарушители дисциплины стали призраками бестелесными и невидимыми. Сегодня мы все равны: и те, кто увидел «Ил» только здесь, и те, кто успел сделать несколько боевых вылетов. Лейтенанты, старшие сержанты, сержанты… Вот старшины у нас нет. То есть по званию «старшины». Я в учебном центре немного сблизился с Андреем, да, пожалуй, и все. Даже с ребятами, с которыми бегал по утрам, боксировал и боролся по вечерам, старался не сходиться «по душам». Что такое терять «своих», уже и так знаю по прежней реальности. Не хочу я снова чувствовать эту жгучую боль в груди, когда как будто из тебя кусок выдирают. Сколько из этих двадцати парней доживут до мая? Один? Два? А если я останусь в этом крошечном числе, то на долгий ли срок? «Моторчик» такое сможет осилить? Сумею ли подняться после ночи, когда погибшие друзья придут ко мне во сне? У нас-то лет через двадцать пять не стало половины тех, кто побывал «на передке» и выжил. Припоминаю я эту «вспышку сердечно-сосудистых заболеваний». Помню своего «железного» деда, который один раз при мне плакал во сне. Его не стало через двадцать восемь лет после Войны…

Почему на своих будущих однополчан смотрю как со стороны, я ведь стал почти таким же, как они. Почему в душе живет странная каменная уверенность, что со мной ничего не случится? Даже и не знаю, что сказать. Вот думаю, что если и собьют, то просто выпаду из этой реальности. И может, смогу вернуться к себе.

К себе…

Сколько я здесь? Не успел оглянуться, а уже почти пять месяцев прошло.

Письма иногда посылаю. «Родителям» и «брату». Как будто пишу своим. Как тогда, когда сам был в армии. А девчонкам (Лизочке и Машеньке) я писал только эсэмэски, когда они без меня отдыхали на Юге…

На столе в учебном классе стоят только кружки. «На закусить» никто даже хлеба не догадался взять. Эх, молодежь!

– Ну как, всем хватило? Разбирайте.

– Тихо, не шумите, еще есть.

– Кому не досталось?

– Мне давай!

– И нас забыли!

– Ну что? Готовы?

– Давай говори!

– Ну, чего я-то?

– Ты, наверное, будешь командиром или заместителем первой эскадрильи, вот тебе и карты в руки.

– Вон Андрей, он тоже лейтенант.

– А я после тебя по алфавиту.

– Ну ладно.

Белоголовцев встал и окинул взглядом нашу компанию. Кабинет учебного корпуса освещала только самодельная светилка из гильзы от ШВАК, поэтому лица ребят, сидящих дальше от стола, тонули в темноте.

– Ну что, товарищи, вот мы и закончили наше обучение. Впереди нас ждет фронт. Там и покажем, как хорошо или как плохо мы усвоили уроки. Где будем воевать, знает пока только Храмов. Ну что же… Давайте выпьем за то, чтобы после Победы вот так же собрались где-нибудь и выпили за нас, за наш будущий полк и за наши боевые дела. Выпьем за то, чтобы не было стыдно смотреть людям в глаза, за то, чтобы вычистили эту погань с нашей земли. За Победу, братцы!

– За Победу!

Грохнули сдвинутые кружки.

Мы выпили еще за погоду на маршруте, за то, чтобы количество взлетов равнялось количеству посадок. А потом все – топливо кончилось, надо было закругляться. Ну а что вы хотели? Мы и так нарушили все, что можно нарушать, принеся спиртное в расположение, не говоря уже о злостном злоупотреблении. Так что теперь ребята изо всех сил начали портить воздух табачищем. Впрочем, не стоит пенять – у самого ручки дернулись к коробке, когда парни выложили папиросы на стол. Но слово есть слово. В конце концов: давал его себе, – вот и перед самим собой и надо «держать марку».

Кто принес гитару, я не видел. А также не знал того сержанта, который заиграл, и его напарника, который начал негромко, но душевно напевать:

В далекий край товарищ улетает,

Родные ветры вслед за ним летят…

А потом было несколько песен, которые я смутно помнил, но тоже со всеми пытался подтягивать.

– А «Черного ворона» сможешь?

– Да она же белоказачья!

– Сам ты!.. Ее даже Чапаев в кино пел!

– Давай! Подхватывайте, хлопцы!

Потом еще пели про сотню юных бойцов и про то, как уходили комсомольцы на Гражданскую войну.

Потом уже из озорства спели:

Любо, братцы, любо

Любо братцы, жить!

– Ребята, а вот эту песню знаете?

Ой, то не вечер, то не вечер,

Мне малым мало спалось…

Мне малым мало спалось,

Ой, да во сне привиделось…

Оказалось, еще некоторые знали и поддержали мои скромные музыкальные потуги.

Кончается март. Апрель должен «дать небо», а то из-за низкой облачности половину программы пришлось заменить на «шагистику» и конспектирование «наставления по ремонту и эксплуатации». Я-то себя считал криворуким, а в общей куче оказался даже ближе к хорошим пилотам. Может, сказался автомобильный опыт и навыки компьютерного летчика. А возможно, знания и навыки прежнего Алексея Журавлева…

Подготовку «учебка» дала на уровне ниже среднего. У меня получилось в районе четырех часов на «Ил‑2» и трех часов на «У‑2», у Андрея и того меньше. Сержантикам дали полетать побольше, у них получалось в среднем по 10 часов на «Иле».

Ах-ах-ах, какие гады-сволочи! Необученных мальчишек бросили на убой!

По-о-озво-о-ольте! Мне отсюда вообще-то лучше видно!

Да! Мы были необученными мальчишками.

Да! Мальчишками по восемнадцать-двадцать лет! Из моих сослуживцев женатых не было. Кроме Андрея, но тут другая песня… И я подозреваю (да что там – уверен), что две трети даже и не целовались. Это они, что ли, виноваты, что кто-то там очередной раз решил, что триста миллиардов долларов (тугриков, рупий, марок, фунтов, франков, ракушек Каури) меньше, чем четыреста? Это им нужны были чужие ресурсы, рабы и площади (жизненные пространства)? Идеологию и религию можете смело откидывать (разрешаю) – это не очень красивая ширма для откровенной мрази. А эти пацаны не лезли завоевывать чужие страны – им и в своей державе забот хватало.

Да! Нам не дали времени нормально обучиться. Когда Генеральный штаб поштучно выделяет штурмовики на фронт, такую роскошь, как держать на переучивании целый полк, позволить себе никто не мог. Нас сковывало даже не отсутствие топлива и боеприпасов, нас сковывала в основном погода. Январь, февраль, март не самые лучшие месяцы для полетов.

Да! Мы знали, что идем «на убой». Но мы пытались заткнуть дыры фронтов и дать хоть неделю, хоть пару летных часов для тех, кто шел вслед за нами. Я не ошивался в канцелярии и не знаю, были ли рапорты с просьбой оставить в учебной эскадрильи или хотя бы задержать отправку на фронт. Зато видел, как в «спалке», в учебных классах наши инструкторы писали рапорты с требованием отправить их в боевые части.

Нас не надо жалеть,

Ведь и мы никого не жалели!

Чем можно отплатить этим парням? Памятью. Помните о них. Не дайте оболгать их. Не верьте «чернухе», которую льют на них. Не стоит сооружать помпезные монументы и стелы. Достаточно простого обелиска и Памяти, которую потом надо передать своим детям и внукам. Как сказано о братских могилах:

Не говори здесь громких слов,

Послушай лучше тишину…

Мы не дожили до Победы,

Но мы прославили страну.

И еще. Война не убивала сразу, она доставала свои жертвы через годы. От Войны люди потом умирали долго. Просто все это было размазано по временно́й шкале и выглядело как обычные заболевания. Инсульты, инфаркты, «психа»… Последствия Войны маскировались под алкоголизм и «повернутое» сознание, а также еще были «старые раны».

Прикройте глаза. Представьте небольшой самодельный учебный класс и несколько сдвинутых столов, на которых в свете одинокой коптилки сгрудились пустые кружки. Почувствуйте холод воздуха и папиросный дым. Вот они – сидят и стоят… Молодые ребята в потрепанной форме, поют или молчат под аккомпанемент единственной гитары. Одни положили руки друг другу на плечи (о геях тогда и слыхать не слыхивали). Кто-то подпирает стенку. Вон те сидят вдвоем на одном стуле. От них не пахнет парфюмом, скорее псиной и машинным маслом. Они не читали Шекспира в подлиннике и не знают таблицы логарифмов. У них не очень чистые руки с вечным «трауром» под ногтями и заусенцами. У них из расстегнутых воротников гимнастерок с двухдневной подшивой видны неуставные свитера. И сами гимнастерки уже порядком замызганы. Выправка у моих сокурсников совсем не как в Роте Почетного Караула. Ни у одного нет награды. У Андрея и Женьки есть только нагрудный значок (голубой ромбик с самолетиком, у которого плоскости продублированы орлиными крыльями) {описывается нагрудный знак окончания военно-летного училища (школы)}, красно-золотистые шевроны и «курица» на левом рукаве. А большинство из нас – сержанты в обычной форме красноармейцев. Они не были ангелами, вот уж точно не были. Похожи ли на таких же ребят – сверстников из моего времени? Внешне – да, как близнецы. Правда, у наших-то современников прически разнообразнее, и некоторые сережки зачем-то себе в разные части тела вставляют. И порой проступает туповатая безбашенность, которую даже фототехника не может притушить. Кто не согласен – проведите экскурсию по социальным сетям. Еще эта дурацкая мода: разрисовывать себя наколками, как якудза или уголовники. Но было в парнях из марта 42-го что-то неуловимо отличающееся. Стержень, что ли, внутренний, какой-то фундамент, основа. Спокойное достоинство уверенных в себе людей, которые отлично осознают свое место в этой жизни. В отличие от них, мы теперешние – как листья на ветру: ни надежности, ни ответственности, ни привязанностей…

Да, были люди в наше время

Не то, что нынешнее племя…

Ну вот и все. Кончается март. Может, где-то и шумят лавины, но нам здесь не слышно. {Прямое указание на творчество Визбора.} В морозном воздухе уже по запахам чувствуется приближение весны, но под ногами еще хрустит наст. Не торопясь в последний раз, покидаем учебный корпус и идем в расположение. Надо закончить сборы (хотя что там собирать-то) и немного поспать перед дорогой. По пути треплемся. Так, ни о чем. Как-то невзначай разговор перешел на будущее. И вот хоть бы один усомнился, что мы победим. Основной вопрос был: «этой осенью или будущей весной»? Расстраивать парней, что впереди еще три с лишним года, мне не хотелось. А их пока, видите ли, занимает такое дело – дадут ли им по Берлину погулять после Победы или над столицей Третьего рейха придется пройтись только на боевых вылетах.

– Далась вам Лужица. По мне, так лучше Войну закончить в Праге или Вене. – Ну не могу помолчать, как нормальные люди. Хоть язык на полдюйма укороти!

– Какая еще Лужица?

Что бы я теперь упустил момент поумничать? Да никогда!

– Кто у вас в школе историю преподавал?

– Марь Васильна, – на автомате выдал опешивший сержантик.

– Вот тебе слушать надо было ее, а не ворон считать! Область, где в центре находилась славянская крепость Бранибор, которую германцы звали «Бранденбург», называлась Лужа, или Лужица. Почти до конца девятого века была заселена нашими, то есть западными славянами. На месте Берлина вообще располагалась рыбацкая деревушка под названием Барлин. Вроде как «запруда», или «плотина» по-древнеславянски. А этот район до сих пор сами немцы называют Лужской областью.

– Да ты что?

– Шутишь небось?

– Чё придумываешь-то…

– Ша, старики! Я за базар отвечаю! В смысле – «правду говорю». Вот когда это безобразие, именуемое Войной, закончится, то вместе пойдем в Ленинскую библиотеку в Москве и посмотрим старые документы.

– Не, ну надо же! Деревня! Вот бы не подумал…

– А я так точно потом по этой «деревне» пройдусь. Найду стеночку повыше и напишу что-нибудь вроде: «Так вам, гадам, и надо!»

– Да говорю же, – не пустят. Там от пехоты, кавалерии и танкистов тесно будет, как в вокзальном буфете. (В. Высоцкий – Вцепились они в высоту как в свое…)

– Так-то оно верно, но уж очень хочется пройтись и хоть одним глазком взглянуть бы…

– А кто тебе мешает? Посмотришь еще. Мы еще все вместе по Берлину погуляем.

– Не, ребята, точно говорю – по мне, так Прага будет лучше. А что там по тому Берлину гулять-то? Одни развалины да мины на каждом шагу. Патрули кругом. И еще немцы голодные просят хлеба. Ну сфотографируемся у Бранденбургских ворот. Можно и на обломках рейхсканцелярии еще фото сделать. В Праге лучше будет. Один Карлов мост чего стоит! И народ там почти что наш. И по секрету скажу: пиво-о-о! Самое классное пиво из всех существующих.

– А ты заливаешь, как будто все видел и все знаешь!

Ну вот кто тянул меня за язык – теперь выворачивайся.

– А чего видеть, и так дело понятное. Сам посуди – немаки народ упертый? Просто так руки вверх поднимать не станут? Значит, жахнем по Берлину из всего, из чего только можно будет – чтобы своих людей в атаки на укрепленный город не бросать. Если долго бомбить и обстреливать, во что здания превратятся? В развалины. «Пожрать» там что можно отыскать? Кирпичное крошево? Только то, что в запасах сохранится, то в живот и попадет. Потому немцы голодными будут. А фашисты, перед тем как их всех словно вшей изведут, гадостей напоследок наделают – мины везде поставят.

– А про пиво откуда знаешь?

– Ярослава Гашека читать в школе надо было. «Похождения бравого солдата Швейка», слышал?

– Ладно, тихо вы! Народ уже спит. Завтра хоть целый день трепитесь.

Не знаю, кто куда, а я спать!

Вы заметили, что во всем тексте повествования написано «Война». С большой буквы. Так всегда говорили старики, которых я еще успел застать. Никогда не слышал от них официального: «Великая Отечественная война». Только так – «Война». Как будто все другие войны по сравнению с этим ужасом были мелочью. У тех, кто застал Войну, вообще, жизнь делилась на «до» и «после». Видимо, много изменилось в нашей стране и в мире, что «Война» прочно засела в памяти людей.

Насколько же «много изменилось» у нас в стране? Это можно понять, проведя небольшое сравнение газет и журналов до 1941 года и, скажем, после 1955-го. Вроде бы ясно, что основные различия – это дела людей. Ставятся другие задачи, воплощаются в жизнь другие планы… Однако если пристально смотреть, то видно, как чаще стали упоминаться совсем другие города и районы страны. Прежние последний раз фигурировали как оставленные или освобожденные. Где-то на просторах интернета столкнулся с цифрами количества и процентного состава населения до и после Войны. И слегка обомлел. На период 2015 года области Белоруссии, Украины и Европейской России не восстановили численность своего населения до уровня предвоенных лет. Не говоря уже о приросте. Если наложить две кальки западных районов в 1940 и в 1960 годах друг на друга, то можно решить, что речь идет вообще о разных государствах. Это как накладывали друг на друга фото недавнего страшного цунами в Индонезии и Таиланде: вот тут были города и поселки, жили люди, а теперь пусто. Весь прирост современного населения Союза дали восточные районы страны.

Большинство довоенных центров промышленности и аграрного комплекса навсегда затормозились в развитии и стали заштатными населенными пунктами. Разорвались, а потом так и не восстановились в полной мере экономические и транспортные связи. Промышленность в этих районах не развивалась, а только затухала, пытаясь восстановить темпы довоенного роста.

Конечно, большинство городов и множество деревень были восстановлены. Но они живут, как деревья с подрубленными корнями. Набрать прежнюю силу и пойти «в рост» они не смогли.

Давайте представим: а что стало, если бы сложились две составляющие – средства, которые были направлены на восстановление, плюс те средства, которые выдали бы эти регионы, не затронь их Войной? Это могло стать хорошей базой для мощного рывка страны. Если без этой составляющей к шестидесятому году СССР был одним из мощнейших государств на планете, то какая получилась бы картина, не случись Войны? Очевидно, что Советский Союз являлся бы лидером по очень многим направлениям. И мог стать наглядным примером для жителей планеты в вопросе своего устройства и направления развития. Это не говоря уже о «социалке», уровень которой к 40-м у нас был выше, чем во многих других странах. Также обращу внимание, что города СССР по своему виду, удобству для проживания и прочим качествам ничуть не уступали большинству зарубежных.

Может быть, это и есть глубинные причины Второй мировой, а вовсе не попытка экспорта революции, как стараются мне втолковать? Ведь существовал же пример 1914 года. Теперь в открытую говорится, что основной причиной Первой мировой войны было нежелание финансово-промышленных руководителей и их марионеток во главе правительств Франции и Британской империи уступать свое лидерство стремительно развивающейся Германии. Даже подсчитали, что если бы тренды экономического и политического подъема сохранились, то Великобритания могла благополучно закончить свое существование через пятьдесят лет и стала бы европейским захолустьем.

А что стало бы с остальными странами планеты, если бы СССР мощным рывком ушел вперед? А что решили бы граждане этих государств, увидев, что порядки, установленные у них, ведут к обогащению отдельных и без того богатых личностей, хотя при этом работали не разгибаясь все? А если сотрудничать с Советским Союзом вдруг оказалось бы крайне выгодным? Как для американцев в 30-е годы, которые весьма быстро стали переводить предприятия, разоряющиеся в Соединенных Штатах, в Советскую Россию, начихав на всякую идеологию?

Может быть, именно это обстоятельство кто-то, проведя аналитические исследования и придя в «восторг» от такой перспективы, и положил в основу Войны?

Что? «Ничего личного – это просто бизнес?»

Да? На крови миллионов моих соотечественников? Моих родственников?

Перелетала каждая эскадрилья самостоятельно. Нашу вторую, как и ожидалось, вел Андрей. Мне была доверена высокая честь отвечать за третье звено. Вторым рулил Серега Колосов. Благодаря Ковалеву долетели без происшествий. Садились по одной машине и заруливали на окраину поля. Первая эскадрилья, которую вел Белоголовцев, села за час перед нами. Впрочем, вылетали они тоже на час раньше.

Потом прибыл Храмов и его заместитель.

Наш 5** полк расквартировался на окраине поля. Правильнее сказать, – луга, потому что земля непаханая. Место было обжитое. Здесь базировались остатки полка, в который вливалось пополнение. Из прежнего состава остались два «горбатых» и четыре пилота.

Свои машины мы помогли техникам и ребятам из БАО оттащить в лесок и замаскировали. Листвы не было – закрывали еловыми ветками и снегом. Как просто написать «замаскировали»… «Ил» видели? Нет? В парке «Патриот» и на Поклонной горе есть экземпляры. В Монине точно имеется. Наберите веточек лапника для того, чтобы завалить ими штурмовик и припорошить его снежком. Часть разрешается накрыть брезентухой. Ну как, понравилось? То есть в процессе проведения маскировки аппетиты все себе заработали волчьи.

Жить предстояло в землянках. Правильнее сказать, в полуземлянках-полупалатках. Обед, собрания и общие разборы полетов проходили в столовой – заглубленном (наполовину зарытом в землю) сооружении с навесом, собранном из нескольких палаток и брезентовых самолетных чехлов. Пара подобных построек меньшего размера – вот вам КП, штаб-канцелярия. И самая маленькая – узел связи.

Видимо, немцам было явно лихо – не до разведывательных полетов, потому что не заметить с высоты наш муравейник мог только слепой.

Боевых заданий еще не было. По указанию руководства летали звеньями. Бойцы из БАО километрах в пяти оборудовали полигон. Мы упражнялись в стрельбе по щитам и по бочкам из-под топлива. Иногда даже попадали.

В моем звене оказались два сержантика: Санька Якименко и Гриша Сотник. Ребята неплохие и, в отличие от одного криворукого товарища, даже умели пилотировать. Так что авторитет звеньевого поддерживали только кубари.

Я уже успел сообщить, что подо мной снова бегает «шестерочка»? Точнее, «Ил‑2» образца 1941 года (с не очень надежными 20-мм пушками ШВАК) с бортовым номером ноль шесть. Семерка досталась Андрею Ковалеву. Помнится, у моего прежнего непосредственного начальника-напарника был «Солярис». {Легковой автомобиль «Hyundai_Solaris» производитель – Южная Корея (Республика Корея).}

Но считаю, что «Ил» лучше. Мне он больше по вкусу.

Сравним? Двигатель мощнее? – Мощнее. Скорость выше? – Выше. Управляемость? Конечно, проигрывает истребителю или «У‑2» на вираже, зато явно выигрывает у «Соляриса». Если кто-то хочет поспорить – пусть выпишет боевой разворот с последующей нисходящей бочкой на «Солярисе» эдак на 800–900 метрах высоты. Вот пока это не увижу – буду считать, что «Ил» лучше. А кроме того – боезапас! Боже! Как же хотелось иногда, чтобы на вазовской «шестерочке» стоял хотя бы одиночный ШКАС! Может быть, если бы на автомобилях устанавливалось бортовое оружие, у нас наконец все стали вести себя на дорогах приличнее! А на «Иле» – два ШКАСа, две ШВАКи, на подвеску можно разместить 8 эрэсов‑82 и четыре сотки в люки. Мощщща! Кто не спрятался – я не виноват!

Представляю свой экипаж. Оказывается, весь народ, закрепленный за машиной, вместе образовывал боевую единицу, которая называлась «экипаж». Я-то по наивности думал, что это как в фильме – пилоты, бортмеханик и стюардессы.

Механик и старший над всеми «черными душами» – техник-лейтенант Салихов Муса. Он же Миша. {Салих – благородный, добродетельный, благочестивый. Муса – «Взятый из воды» (аналог – Моисей). Прямолинейный, иногда вспыльчивый, отличный работник и человек, способный повести за собой. Прототипом одного из основных героев стал мастер бригады слесарей.}

Мишка! Родом из Казани. Последний курс Политеха сменил на ШМАСу, которую окончил с отличием. Далее – профильное училище, кубари лейтенанта-техника и полк. До Войны успел почти год отслужить в истребительном полку. Во время очередной эвакуации в сентябре 41-го был легко ранен. Полк ястребков почти весь «сточился» и машин для обслуживания не осталось. Мишку, оставшегося без работы и без экипажа, несмотря на его протесты, увезли лечиться. После госпиталя он был направлен в штурмовой полк.

Отец – врач, мать – учительница. Два младших брата. А сколько двоюродных братьев и сестер – Муса и сам сбивается при подсчете. Попытки заставить его играть на скрипке отразил с полным успехом на третьем году обучения в музыкальной школе. Мишка решил, что для развития его личности больше подходит секция легкой атлетики и лыжи. В кружке ОСОАВИАХИМа «заболел» машинами и прочими железками. Поэтому и поступал в политехнический, а не в медицинский (вопреки настойчивым советам матери). Отец же предоставил ему полную свободу действий.

О том, что случай свел с не просто талантом, а талантищем, я узнал позднее. У парня были не только золотые руки, но и светлая голова. Прирожденный инженер-изобретатель. Его место было в авиационном КБ, а не во фронтовом полку. Но все мои последующие попытки повлиять на его карьерный рост отметались словами «после Войны». Вот вбил себе в голову, что «настоящ мужчин (джигит)» должен быть воином, а не сидеть в тылу, и хоть ты тресни – его не переубедишь. Все мои аргументы он либо играючи обходил с небрежностью высокого интеллекта, либо упирался как баран. А мог войти в роль царственного эмира на троне. Весь такой важный-преважный, спина прямая, взор орлиный смотрит вдаль выше голов. Молчит, не отвечает – на все только надменно поводит одной бровью (тонкой черной и длинной – иной красавице впору). Парень мог идеально выставлять поршни в АМ‑38 и читать нам Низами.

Вы когда-нибудь слышали Низами? Ни в коем случае не слушайте! Это священное действо должен совершать молодой парень поздним вечером при восходе луны. Мишка как-то раз устроил «показательное выступление». Нам на завтрашний день «давали небо» после дождей. Вечером на закате все очистилось от сырой хмари, и появился розово-желтый полумесяц с первыми звездочками. На настоящего восточного поэта это не могло не произвести впечатления, и Муса дал сольный концерт. Читал стихи. А один раз даже на арабском. Отбой мы «прохлопали», потому что слушали его с открытыми ртами. Вот говорят – талантливый человек талантлив во всем. Это про Мишку. Драмтеатр может обкусывать ногти – такого чтеца и актера искать надо долго и упорно. Мы едва лишь выдыхали: «…еще… …а еще…».

Это только в его исполнении рассказов Чехова я понял, почему этого грустного писателя до революции числили сатириком. …А как он читал Есенина!

А уж если Муса начинал шутить и дурачиться, можно было животы от смеха надорвать. У нас эту тему исполнял Галустян – в репризах про Равшана и Джамшута. Ну вот для примера сценка в его исполнении.

Предстартовый осмотр машины. Я глажу ладошкой по плоскости – проверяю, как заделали дырочки, Муса сзади стоит с журналом приема техники.

– Командира, Муса говрить можона?

– Хорош дурачиться, говори по-нормальному.

– Норамалино говори хорош. Разрешенье пиши – на склад Муса ходить, сырой кожа получай.

– И за чем тебе сыромятные ремни? …Смотри – на тросике слабина. Подтянуть не мешает вечером.

– Камча делать буду – Игорек пороть немножко буду.

– И чем у нас провинился сержант Петров? …А что, если эту латку сверху лаком залить?

– Совсем плохой нукер. Ему говорят – мотора масл вечер фильтруй – утро заливай, он умный лицо делать.

– То есть?

– Моя говорить – он умный лицо делать, а руки ничего не делать.

– И чем же сержант Петров оправдывает свое преступное бездействие?

– Совсем нехороший моториста говорит, фильтровал уже. Масл такой же остался. Тряпк грязный – масл черный.

– Телесные наказания в ВВС РККА не предусмотрены уставом. Для фильтрации пусть у старшины возьмет списанный валенок.

– Вай, командира умный! Вай, командира все знай! Только хорошо самолета – земля сажать не умей. Муса снова стойка ночь выпрямляй.

– Г-м. Ладно, виноват, дурак – исправлюсь. Но вы с Игорьком точно от голенища старого валенка кусок отрежьте, верх растеребите и фильтруйте. Будет медленно, зато масло чище.

– Хорошо, мы попробуем. Но Игорек все равно последнее время какой-то особенно сонный, еле ползает.

– Миш, ну ты же тоже кубари носишь, вот и яви свои командирские полномочия. Хочешь – влепи ему пару нарядов, а хочешь – дай сутки отоспаться.

– У тебя, – а сам изображает Чеширского кота, – убедительнее получается. Ты – командир звена, вот и распоряжайся.

Вот он единственный недостаток Мишки – не любит приказывать и руководить. И норовит все сделать сам. Когда при этом успевал поесть и поспать – даже не представляю.

После того как мы получше притерлись друг к другу, Мишка по моей просьбе и приблизительному наброску смастерил нож. Вещь! Я его потом постоянно с собой таскал. Если что случалось, он и стропорез заменял, и долото, и шило, и штык. Еще Мишка на лезвие орнамент нанес. И вот точно – завитушки посредине – это арабская вязь. Интересно, что же это такое он написал?

Техник-старший сержант Горшнев Анатолий. Толик – оружейник. Аккуратист. Где этот чистюля на фронте находил одеколон, даже близко придумать не могу. Но употреблял его строго по прямому назначению – освежиться после бритья. Всегда чисто и идеально подшит.

Для тех, кто откосил от армии, и для уважаемых девушек делаю лирическое отступление. А то я уже несколько раз использовал термины «подшить», «подшиваться», «подшива» и не расшифровал его. Для гигиенических целей на внутренней части воротника гимнастерки или кителя вровень со сгибом ворота пришивался покупной лоскуток простроченной белой хлопчатой материи – подворотничок. В условиях реальной службы подворотнички приходили в полную негодность спустя пару недель употребления, а военторга, где их можно приобрести, поблизости не наблюдалось. В радиусе километров десяти или ста. Тогда брался любой, желательно хлопчатобумажный, кусочек белой материи и пришивался. Обычно разумный старшина списывал простыню и отдавал на растерзание. В противном случае недобросовестные товарищи могли остаться без постельного белья – изводили свои простыни, – с последующим удержанием суммы из денежного довольствия. Самым высшим шиком было подшиться парашютным шелком – и классно выглядело, и шею не натирало, и дольше не пачкалось. Вот только пойди и найди его – списанный парашют.

Дополнительная информация для любителей военных историй: многих диверсантов вылавливали как раз по «подшиве». В РККА, как, впрочем, потом и в СА, подворотнички, продаваемые в военторге, носили в основном новобранцы. Потому что продукция, которую в массовом порядке выпускала отечественная легкая промышленность без доработки (ушить – надставить – подогнать), носить было невозможно. Это касалось и дамских платьев, и мужских костюмов и, конечно же, такого неотъемлемого атрибута воинской формы, как подворотничок. Поэтому ученики старших классов (в которых было введено обязательное ношение форменной одежды), учащиеся ремесленных училищ и прочие, в том числе новобранцы и курсанты училищ РККА, знали, как пришивается «подшива» и как должен выглядеть подворотничок. То, как был подшит военный, служило его визитной карточкой. Толщина материала, высота выступа над воротом, направление и частота стежков (иногда вышитый элементарный узор) степень проглаживания – это как открытая книга для такого же военного. Естественно, «подшива» по всей длине ворота должна была лежать идеально ровно. Диверсанты на этом «сыпались на раз». А что вы сказали бы, увидев бравого капитана-орденоносца с подворотничком как у новобранца? А какие ассоциации вызвал бы у вас свеженький лейтенантик с барской «подшивой», как у старшины-сверхсрочника?

Еще подсказка для любителей киноляпов: как заправлялась за ремень гимнастерка и как немецкий китель – это большая разница (или «две большие разницы» – для любителей афоризмов). Замечу, что ни Борис Полевой, ни Казакевич, ни Симонов, описывая своих героев, этой детали не упускали. Если гимнастерку заправить таким же образом, как это делали немцы на своей форме, то на гимнастерке образуется «павлиний (или петушиный) хвост» – множество складок, которые смешно топорщились сзади. А уж если тебя несколько месяцев гонял фельдфебель, а не старшина, то и заправляться будешь в соответствии с прижившимся навыком. Еще одна деталька – зимой и летом гимнастерка заправлялась по-разному. Когда жарко, сзади делался небольшой горбик или мешочек – иначе потом ткань прилипала к спине. Зимой форма носилась «в облипочку».

Возвращаемся.

Ну как, вы оценили нашего Толика? Нет? Не дошло? Тогда еще раз: апрельский (майский) прифронтовой аэродром в виде бывшего колхозного выгона. До военторга и прочих благ армейской цивилизации – километров сто. Все живут в землянках и палатках. Холодная вода бывает, если ее кто-нибудь привезет. «Пожарка», например. Горячей воды нет априори. Утюгов нет, столы и прочие ровные поверхности – в дефиците. В избытке только грязь всех видов сортов и оттенков.

Снова не оценили? Тогда ставлю задачу – поменяйте колесо на личном автомобиле (самостоятельно, своими ручками, а не с помощью работников шиномонтажа), а потом подшейте края нескольких белых хлопчатобумажных салфеток для праздничного стола. При этом воды (помыть руки), утюга (разгладить ткань), швейной машинки (да что там – иголки с нитками!) и всего прочего не предусмотрено. Как и самой ткани.

Оценили? Во! И я о том же. У Толика всегда был вид, будто он только вернулся со строевого смотра. Вероятно, поэтому отказов оружия на «шестерочке» не было. Совсем (ну, почти совсем). Пушки и пулеметы переставали работать только после полного расходования боекомплекта.

Представляю дальше – наш Игорек. Точнее – моторист техник-сержант Петров. Мечтатель и молчун. Из Горького. Это в пику гражданам из Калифорнии. После школы пошел на завод и затем на курсы мотористов. Отработал немного на производстве. Потом с началом Войны был направлен в ШМАС в соответствии со специальностью. О чем мечтал этот невысокий белобрысый парнишка, я не знаю. Может, о своей невесте (а чего – натуральный блондин, голубоглазый и ресницы как у девчонки), а может, о Гренаде или Плутонии. Он вообще-то малый неразговорчивый, а расспрашивать, когда человек не хочет разводить тары-бары, это все равно, что в унавоженных сапожищах на белую скатерть влезть. Еще отмечу, дело он свое знал и качественно выполнял. Ну а то, что из сальника винта масло сочилось – так это дефект всей моторной техники в Союзе. В полевых условиях прокладку можно было заменить берестой и спрессованным мхом (а что вы улыбаетесь? на час или полтора хватало). Недаром даже спустя полвека ходила шутка, что если на нашенской машине переставал травить сальник, то, значит, кончилось масло. Да, еще замечу что на моей «шестерке» на лобовом стекле налет был меньше, чем на «семерке» Андрея. Все равно тот же самый Муса между мечтательной задумчивостью и ленивой сонливостью разницы не наблюдал, и иногда шумел на бедного Игорька по поводу и без оного.

Еще для обслуживания наших пепелатцев «по вызову» прибегали «радиолюбители» – специалисты по связи. По прозвищу «Резистор» и «Триод». Почему-то их здесь звали радистами, хотя они обслуживали все виды связи, в том числе и телефонную, и почти полностью – электрику полка. За несколько визитов шумы, шипение, щелчки и прочее они устранили «на ноль». Как? Так я же писал выше – радиолюбители. В отличие от пацанят, которые познакомились с подобной техникой только в армии, а до этого ничего сложнее керосиновой лампы в руках не держали, наши «спецы» в свои пятнадцать-шестнадцать лет слушали папанинцев и челюскинцев, общались с «Северным полюсом». Сам Кренкиль не погнушался бы пожать им руки, назови они свои позывные. Экранирование и «заведение «массы» на корпус» сотворили чудо, о котором остальные могли лишь мечтать, – «чистую» связь. Передатчики стояли на машинах звеньевых и комэска. У остальных – только приемники.

С позывными была целая история. Из штаба нас стандартно с изменением раз в пару недель приходило наименование, то «орлы», то «соколы», то еще что-нибудь в этом роде. Хорошо, что хоть «петухами» не окрестили! А после штатного позывного шел номер машины. Если вызов – «орел ноль шесть» еще переносимо, что надо было отвечать на обращение «Шестерка»? Пришлось давить авторитетом и кулаком в печень (не сильно – только обозначить) – чтобы сменить «шестерку» на «шаху» или на «Грача». Игральные карты в полку были не сильно распространены (больше в почете домино), и что шестерка пик – это «шаха» почти никто не знал. Зато позывной «Грач» прижился. Как и «грач шесть».

Комполка сам же сказал, что следует разработать личные позывные. На том, чтобы в слове была буква «р», он тоже заострил внимание. Ну а чего такого, – в моем мире наши штурмовики были «Грачами». Так что я только поддерживаю традицию. Вернее, начинаю. Санька и Гришка стали «Грач десять» и «Грач двенадцать». А в том, что их начали называть «грачатами» – чур, я не виноват!

Что еще добавить? Скажу, что встретили нас технари настороженно и недоверчиво. Ну что – это стало вполне оправданно: вид у нашей команды был далеко не бравый и не очень воинственный. Вот точно – «грачата». Едва лишь оперившиеся (и не утратившие пуха). Вот как студенты-курсанты военной кафедры, которых только-только привезли на сборы в матерую воинскую часть. Потом, через некоторое время, Муса поведал еще одну причину – я у него был третьим пилотом, а у некоторых экипажей сменилось по пять летунов.

Перед боями

Попытка в столовой развести звенья пилотов – командиры за своими столами, сержанты за своими, – встретила наше стойкое неодобрение. После консультации с командованием и командирского рыка майора Храмова стали ставить общий стол для каждой эскадрильи и еще один для штаба и всех остальных. Опостылевшая в учебно-тренировочном центре пшенка сменилась картошкой, макаронами и гречкой. Появились в достатке рыба, свинина и говядина. Баловали нас печенкой. Кроме того, в рационе появились масло, яйца; иногда даже сыр и колбаса. Не помню, какой номер усиленного пилотского пайка нам выдавался, но по сравнению со всеми остальными мы просто жировали. Наши тощие сержантики начали понемножку округляться. Даже возникла необходимость замены штанов и гимнастерок в связи с увеличением линейных и угловых размеров их тушек. По утрам на входе в столовую нас встречал крайне доброжелательный военврач второго ранга Бородулин с кем-нибудь из своих очаровательных ассистенток и ласково предлагал – угадайте, что? – правильно, – столовую ложку рыбьего жира.

По прибытии в ШАП познакомился с начальником особого отдела полка. В течение недели после нашего нашествия, растормошившего сонную грусть «поляны» и опушки лесочка, он по одному приглашал нас к себе на беседу «по душам». Причем в моем случае просто сели за стол, поговорили «за жизню». Даже чаем угостил. Кипяток в одном месте у меня никогда не застаивался, потому не удержался и похвастал, что умею печатать на машинке. Правда, клавиатура у этого железного агрегата была «убийственная». Чтобы «пробить» знак, требовалось реально так стучать кистью. К своему стыду, стараясь показать, какой я молодец и как быстро могу набирать текст, наляпал опечаток почти в каждой строчке. А еще похвалился, что знаю самбо и изобразил прямо за столом болевой на кисть.

Вербовать меня к себе в секретные сотрудники особист не спешил. И также, к бескрайнему удивлению, он не стал просить за кем-то присматривать или докладывать о настроении моих летунов. Вообще не дал никаких указаний или поручений. Просто, так сказать, «прощупал» и, видимо, решил оставить выводы о моей пригодности для своих целей на будущее. То ли у него такой стиль работы, то ли моя личность не представила интереса в плане осведомления компетентных органов. А как же в кино видел и в книжках читал – обязательно особист должен начать вербовать себе «стукачей», иначе какой же он «кровавый гэбист», то есть «кровавый энкавэдэшник». Возможно, этим станет заниматься местный вершитель человеческих душ в звании полкового комиссара. Замполит по-нашему.

Особист оказался товарищем довольно интересным. Здоровенный светлый (слегка рыжеватый) кучерявый детина в чине лейтенанта госбезопасности. И с алой капитанской шпалой в голубых петлицах. На вид очень к себе располагающий, такой весь простой и доступный. Пожалуй что добродушный. Обладатель веселого и заразительного смеха и светло-серых глаз. Всегда при встрече сам протягивал широченную как лопата ладонь для пожатия, которое оказалось настолько крепким, что если не знать его привычку, то можно было и кисти лишиться. Всякие отчеты, письма и циркуляры были его проклятием. Такой вид работ он терпеть не мог, но при этом, например, старался тщательно, вплоть до формы запятых, вычитывать любую «бумаженцию». Даже на командование «наезжал», требуя неукоснительно выполнять инструкцию № ** от **.**.1942 или соблюдать порядок проверки личного состава полка. «А глаза при этом добрые-добрые…» Вот ни одного раза не добрые, даже когда улыбался или оглушительно хохотал по какому-нибудь поводу. Все равно его взгляд оставался холодным и беспристрастным, как объектив прибора оптического контроля. Даже больше. Глаза казались водянистыми, замороженными, что ли. Иногда таких персонажей в «ужастничках» изображали – типа вроде человек, на самом деле… зависело от фантазии создателей фильма.

Не задавайте детских вопросов, как он узнал о моих «восточных забавах». Сие было частью его службы. …И так это незаметно-ненавязчиво, типа как бы мимоходом: «…откуда?..» И что мне оставалось плести? Я выдал (выдумал), что один из сотрудников милиции, с которым познакомился в Чкалове (по-старому в Оренбурге), служил ранее «в погранцах» на Дальнем Востоке. Типа по вечерам при «Динамо» иногда тренировал нас в секции «СамБо» и называл это «джиу-джицу». Особист сделал вид, что мне поверил, а я сделал вид, что поверил в то, что он поверил.

Кстати, о занятиях, – вот и встретил классного самбера-полутяжа. Скажем так – при нормальном раскладе, чтобы завалить этого монстра, потребовались бы двое таких, как я. Если не трое. Нет, конечно, множество нестандартных действий и продолжений у него вызвали неподдельный интерес и желание ими овладеть, но его заинтриговали в первую очередь знания, а не мои скромные навыки. В виде особого расположения нам разрешалось принимать участие в занятиях с его парнями из комендантского взвода. Наверное, это за то, что помогал ему печатать всякие второстепенные бумажки. Все, что имело гриф и важность, он набивал сам двумя пальцами или писал от руки.

Андрей иногда присоединялся к нам, но считал, что «ТТ» в таких вопросах более надежная вещь. Если «подшибут» за «ленточкой», то, как ты там не «махайся», это все равно не спасет от пехотной роты, которую направят на прочесывание места падения. А если ловить кого-нибудь до «ленточки», то на это есть особист с его комендантским взводом.

Ковалев больше упирал на то, что «мышцу качать надо». С Андреем на этой почве мы нашли общий язык еще в учебной эскадрилье. Я уже это событие успел где-то отметить раньше в своем повествовании. А всего-то – немножко напрячь мозги и вспомнить фитнес-центр, в который ходил в нашем квартале, с его тренажерами и плакатами. От меня потребовалось воспользоваться карандашом и воспроизвести рисунками (набросками), как должны выглядеть тренажеры.

– Блин, где ты такое видел? Класс, это же надо придумать – так все по уму! Вот тут только трицепсом и можно работать, а на этом допустимо и двуглавой помочь! Классная штуковина – ножные мышцы разрабатывать. И грузы нужно постоянно наращивать.

– Старик, не забывай, я же в самой столице нашей Родины студентом был. (У меня получился вальяжный сибаритский тон? Нет? А я так старался…) У меня там среди медиков полно друзей было – вот и объяснили, какая мышца где находится, а также как ее надо разрабатывать по науке. А тренажеры я видел потом в Чкаловском авиаучилище – недаром наше училище было самым-самым-самым из самых-самых.

– Которое ты позоришь своими «козлами» и неумением держать строй, – вернул на землю мое зарвавшееся самомнение вредный комэск.

К вопросу создания тренажеров и приспособлений были подключены «черные души», и кое-что из самого элементарного (например: скамеечки) появились уже через неделю после нашего прилета. От меня требовали новых идей и новых рисунков. Ну а с другой стороны, что еще делать после ужина в свободные полчаса-час. Развлечения отсутствовали «как класс». Книжек почти не было, а доминушек существовал только один комплект. Днем вообще не до глупостей было – зубрили карту, возились с техникой, учились летать звеньями и группами. И даже получалось. Иногда. Полеты давали только рано утром, пока наша «полоса» еще была крепенькой. А часам к десяти все раскисало и даже пустой «Ил» в такой грязи мог встать на нос.

Вынужденные посиделки из-за раскисшего поля можно превращать в ликбез по тактике применения техники. Или хотя бы обсудить, как дальше станем работать.

– Вот, комэск, смотри: если по наставлению, то наша атака на колонну будет выглядеть вот так – модельки самолетиков, сделанные из прутиков, в моих руках изобразили скольжение вниз. – Вот тут сброс и вывод.

– Ну нам же это так и долбили пару месяцев.

– Давай менять – а то фигня получается.

– Это ты с чего так решил?

– Твое звено идет – сброс. Второе следует по тому же месту. И уже неясно видит цель – все будет в пыли и в дыму, а мое звено вообще станет бросать куда бог пошлет. Тем более что бомбовых прицелов у нас нет. Потом при выходе из атаки первое звено пропустят (пока не очухаются), по второму прицелятся, а по последним машинам отработают как на учениях.

– Ну… А что ты предлагаешь?

– Смотри – заход на цель общий, далее первое звено чуть отворачивает влево, второе звено продолжает идти прямо, а третье звено отворачивает чуть вправо. Атакуем как казачья лава – фронтом.

– А вести кто будет?

– Так ведь звеньевые у тебя не пальцем деланы! Что ты нас обижаешь?

– Мазанете…

– Не очень страшно. «Шкатулочку» все равно можно накрыть только прямым попаданием. Или не более чем метрах в десяти от нее надо ФАБ положить. А все остальное, если попадет в «веер разлета», получит либо осколочное, либо термобарическое поражение.

– Какое-какое?

– Ну, высокой температурой и ударной волной.

– Так бы и сразу говорил, ученый!

– Ученым стать еще не успел, но у меня еще все впереди. Теперь смотри, как мы по наставлению выходим.

– А что такого – как предписано – вверх и по направлению движения. Потом отошли и повторная атака по возможности.

– Во – а последнее звено для МЗА как на заказ в прицелы влезет.

– Да ты никак зассал?

– Иди ты! Не о страхе речь веду, а о целесообразности. Не «фига» в прицел самому лезть и «грачат» подставлять. (Дожили, уже начал «погоняло» для своих ребят применять!)

– Так если «лавой» станем идти, то у них угловые наводки у всех разные будут!

– А машины на выходе начнут створиться, и пара или звено попадут в эллипс рассеивания. Оно нам нужно?

– Так, предложения?

– Выходить надо в разные стороны.

– Ну ладно, давай завтра отработаем на применении.

Обсудили, опробовали на учебном вылете. Если сказать, что получилось коряво – так это сделать нам незаслуженный комплимент. Ковалев после посадки, стянув мокрый шлемак, в непечатных выражениях высказал всем, что думает о нашей технике пилотирования, а затем мне и Сереге Колосову – что он считает по поводу этой идеи, обо мне в частности и о наших способностях ведущих в общем. Потом мы занимались строевой подготовкой с прутиками, изображавшими самолеты, под руководством комэска. Жук ведь Андрей – идея ему понравилась, но виду не подает.

– Третье звено! Куда вы поперли?! Второе – короче шаг! Замри! – Андрей прошелся вдоль изломанной линии нашего построения. – Это что, «лава», что ли? Это бык поссал! Первое звено – вы что торопитесь, как вшивый в баню! Второе – куда вас черти понесли? Посмотрите, как оторвались, так вас на перетак с подвыподвертом! Вы же мимо колонны пройдете! Третье – если так будете атаковать – на разрывах бомб первого вас «смахнет» к ядреной бабушке. Кругом – на исходные позиции шагом… Отставить! Бегом – МАРШ! Теперь заново! Построились тремя последовательными клиньями в колону! Начали! Первое пошло! Третье – не отставайте!

Вот таким марлезонским балетом мы развлекались до начала реального дела.

Стрелой взметнулась к облакам

Зеленая ракета.

А значит, нам, штурмовикам,

Опять работать где-то.

{Николай Анисимов}

В конце апреля поле просохло и стало можно трудиться «по самому прямому назначению» {Николай Анисимов}. Правда, теперь грунт раскисал по утрам, но это уже были терпимые неприятности. После ужина Храмов собрал штаб и комэсков. По возвращении Андрей упорно отмалчивался, но на нем, как на неоновой рекламе, можно было читать: «Завтра в бой!»

Ну что – с Богом!

Утро дало чистое небо с мелкой кучевкой и слабым юго-западным ветерком.

На постановку задачи Ковалев убежал прямо из столовой, толком не закончив завтрак. Я шумнул на своих ведомых, и мы продолжили «прием пищи». «Лопни, но держи фасон!» – хорошо это исполнить с одесским акцентом, но трудно сделать: нервишки-то играют {Одна из песен Леонида Утесова}. Вкуснющие макароны с сыром я в себя буквально заталкивал – аппетит отсутствовал напрочь. Смотрю и нашим парням тоже вдруг все стало невкусным.

– Эй, «грачи»! Команду «жрать!» никто не отменял. Наращивайте мышечную массу для повышения эффективности силового воздействия на органы управления самолетом. Кто не доест – тому за шиворот (любимая присказка моей бабушки).

Вот что значит дисциплина – давятся, но едят. Как и я сам.

Комэск возвращался не спеша. Фу-у-у «вторая» получила отсрочку. Первыми «пойдут в дело» парни Белоголовцева. Но и нам прохлаждаться не стоит. «Черные души» уже начали крепить на машину реальную «начинку»: по четыре сотки в люки и по четыре РС‑82 под каждую плоскость. Толик уже возится на крыле со ШВАКом. Муса стал серьезным и перестал хохмить. Осмотр. Замечаний нет, какие тут еще замечания… Парни и так «вылизали» «шестерочку». Где там была моя самописка? Ставим Мишке свою закорючку в журнале приемки машины.

Интересно, как этот ритуал будем соблюдать, когда начнется нормальная работа – боевой конвейер? По секрету от милых дам сообщаю еще одну пикантную подробность. В ритуал входит пописать за хвостом машины. Не очень далеко – не дальше метра. Так это степенно, по-мужски, с чувством… А что делать, если не хочется? Вот я как-то раз не захотел и решил отвильнуть, а Толик и Мишка просмотрели. И что вы думаете? Весь вылет наперекосяк. Заело перезарядку правой ШВАКи, движок перепрыгнул на обороты за 2200, начал завывать, как голодный волчара на луну, бедную «шестерочку» стало трясти как в лихорадке, при посадке так повело влево, что чуть законцовкой полосу не пропахал… Мы же потом всю машину облазили. В целом найдены были вполне приемлемые и логичные причины – тросик привода пушки разлохматился и соскочил со шкива. Грязь со взлетки налипла на шассик и не дала покрышке полностью уйти в гондолу, а при посадке законтрила вышедшее колесо насмерть. В механизме переключения шага винта лопнуло какое-то зубчатое колесико, похожее на часовое. То есть события получили разумные объяснения, кроме одного – какого лешего все это сразу произошло в день, когда я не выполнил ритуал прощания с накопленным потенциалом… После этого памятного полета начал идти на любые жертвы – пить по две-три порции чая и еще стакан воды сверху, но ритуал соблюдал без напоминаний.

Еще из наших обычаев было условие, что кто-нибудь из «черных духов» обязательно должен своей промасленной (или не очень) ладошкой хлопнуть машину по законцовке перед стартом. Еще у меня была примета – если не пожать руки технарям, то обязательно коснуться каждого из них, а они должны дотронуться до меня. У Андрея перед вылетом экипаж вообще вставал в кружок, сдвигали вместе головы, клали друг дружке руки на плечи и так стояли секунд десять в молчании.

Ну а теперь, собственно говоря, – религиозная пропаганда. Вот организм втиснулся в кокпит и попа, поерзав, заняла место на парашюте. Ремни поясной, плечевые… «Молитва» по кабине и по приборам. А теперь настоящая…

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный, помилуй мя!» Или «О́тче наш, И́же еси́ на небесе́х! Да святи́тся имя Твое́, да прии́дет Ца́рствие Твое́, да бу́дет во́ля Твоя, я́ко на небеси́ и на земли́…» А иногда я молился своими словами. Наш священник (в моей реальности) говорил, что важны не фразы, с которыми обращаешься к Господу, важно, что ты чувствуешь в душе. О чем молился? Я просил помощи и защиты. И что, если мне в последний (именно последний, а не «крайний») раз не суждено вернуться, то чтобы это было не по дури или случайности, а по моему четкому и осознанному выбору и чтобы в момент гибели я был карающей десницей Его.

И кому что не нравится? Атеистов на войне нет. Кто-то у нас талисманы мастерил или придумывал, кто-то не брился или, наоборот, из последних сил скоблил подбородок. Кто-то гонял от своей машины всех, кто имел отношение к прекрасному полу. Кто надеялся на Аллаха, кто призывал на защиту молитву от грозы {Воспоминания Мусы Гареева}… Воевать-то оно с Богом в душе сподручнее.

Теперь для тех, кто поморщился и назвал аз многорешного «язычником»: ну да, верно, – я не прилежный христианин и молитвы знаю «с пятого на десятое». Может, где-то гордыня вылезает у вашего покорного слуги, когда не надо, а где-то и еще что-то лишнее. Грешен и в этой реальности, и в прошлой. И в храм не всегда ходил… Что же поделаешь – все как есть. Пусть же меня оправдает одно – когда уже даже на себя нет надежды, я надеюсь на Бога. По крайней мере – стараюсь так поступать.

Первый вылет мы не мудрили и «работали» «по наставлениям». Что делали, куда летали и попали ли вообще куда-то – хоть убейте, не помню. Зафиксировалось, что, как положено, было три захода. На первом сбросили ФАБы. На втором заходе вдоль колонны прошлись эрэсами и на третьем отработали бортовым оружием. Как вернулись, как садились, прикрывал ли нас кто-нибудь или атаковали «мессера» – ну напрочь не могу вспомнить. Сознание вернулось только при посадке. А вот какую шутку отмочил после того, как «шестерочку» вместе с моей персоной в кабине утащили на руках и поставили в капонир, хорошо помню.

С крыла я почти свалился, а не соскочил.

На Мишкин вопрос: «…Ну как машина?», прохрипел: «Норма…».

И выдал…

– А вот вы, товарищи «черные души», нашу «шестерочку» обихаживаете, а не знаете, что в «Иле» самое главное?

Ребята слегка «подвисли» от такого вопроса.

– Как, что главное?

– Бомбы, что ли?

– Крылья?

– Двигатель?

– Самое главное в «Иле» – не обосраться! – Я протянул мужикам снятый парашют. – Во, смотрите: сухой и чистый! {Фраза из рекламного ролика детских подгузников «Памперс».}

Мои технари «поймали «ха-ха» минуты на две, а потом еще слезы вытирали. Ну чего это они? Я же на полном серьезе сказал. Может, вид у меня был такой очумелый?

Из первого вылета привез технарям несколько дырочек, но, в общем, машина оказалась целой. Нашу девятку «Илов» тоже не очень сильно потрепали. А у Белоголовцева осталось восемь машин – одного из сержантиков потеряли над целью. Что произошло, никто не видел. Просто, когда «комэск раз» собрал своих «соколят», одного не оказалось в строю.

Вот такие дела. Вот так мы и начали воевать.

Становлюсь штурмовиком

«Видеть» я более-менее начал на третьем вылете. Ведомые изо всех сил пытались оторваться от созерцания моего хвоста и приборной панели, но, по признанию ребят, это сверхзадание превышало их скромные способности.

За свой хвост скажу следующее – я всегда считал, что «Ил» – красивая машина и хвостовое оперение удачно и гармонично выполнено. А еще какая интересная расцветка у машины… Изначально окраска была оливковой, затем его покрыли известкой (маньяки!) в белый цвет, потом известка облупилась и частично смылась. Получилось что-то вроде распятновки, словно у маскхалата. Брюшко машины было ярко-голубым, как ленточки в роддоме для представителей сильного пола. Вот кто и где решил, что ядовито-голубой цвет – это самое «то» для брюха машины? Лично я бы сделал его светло-серым с темными и еще более светлыми полосами. Принять голубую окраску нежного брюшка вверенной в мое криворукое управление чудесной «шестерочки» мне сексуальное воспитание не позволяет. А маскировка в такой цвет должны иметь приставку «анти».

Про приборы. Что у парней было на приборной панели интересного и что там они рассматривали в полете – не в курсе. Знаю, например, что Серега закрепляет фотографию любимой девушки. А мои бойцы? – Нет, не в курсе. Говорят, что контролируют показания приборов. Тоже мне, общественные контролеры – любители «зайцев»! Курс и скорость вообще Андрей задает. Высоту и положение в строю я фиксирую. Кренометром, «горизонтом» и прочим лучше пользоваться в слепом полете, а если небушко чистое – веди себе машину по реальному горизонту или по ведущему. Запас топлива – все равно на Андрее или на мне, время тоже… Половина приборов служат для взлета и для посадки, и чего о них ломать глаза в полете – не понимаю. Вообще, половину нашего пути можно идти на автопилоте (изобрели его уже?). Но, в конце концов, парням виднее – это они настоящие летчики, а не некий гражданин, – любитель авиасимуляторов. Вот честно признаюсь, при стандартном построении (три клина в колонну) я смотрел только за Серегой Колосовым.

Нас прикрывали ребята из *** истребительного полка на «мигарях». Мн-да. Не, что и говорить, «МиГ» – неплохая машина, только не для наших условий. Тыщщах на шести и выше – это вообще король воздуха. Ну ладно – прынц (с местечковым таким акцентом). Потому как у короля должен быть меч (или секира), а не шпажонка. «Мигарек» с его одним «Березиным» и парой ШКАСов даже на шпажку не тянул. Так – кинжальчик. Не-не-не, упаси меня боже лезть к авиаконструкторам с советами. Но что было, то было – вооружение явно слабое.

Второй фатальный просчет – ястребков «привязали» охранять наши набеги. Причем сделали это по-дурному, то есть прямым указанием следовать за нами с превышением на три сотни и нашей же скоростью. Звеньями-тройками. Все. Аут. Парней превратили в летающие мишени.

Для людей, далеких от местных авиационных реалий, постараюсь разложить по полочкам. «Илы» с загрузкой могли выдавать примерно 290–300 км/ч. Ребята-истребители похерили приказ (с мертвых все равно спросу нет) и ходили за ними зигзагами. Иногда ястребки выписывали петли над нами. Так они держали среднюю скорость примерно 400–450 км/ч, а путевая соответствовала нашей. «Мессера» приходили на 540–560 км/ч. Прикрывавшим нас истребителям не было времени на увеличение мощности двигателя, перестроение в боевой порядок и для набора высоты. На все эти защитные действия требовалось минуты три, а «мессера» от момента обнаружения до атаки проносились секунд за тридцать-сорок. Все, что могли сделать наши защитники – дать заградительную очередь, чтобы заставить противника отвернуть. Или подставить под удар себя. Что они и делали. А если не успевали обнаружить атаку? Тогда лучше и не говорить…

Когда удавалось, то парни навязывали немцам «собачью свалку» и оттягивали «мессера» от нас. За несколько минут боя «МиГи» успевали набрать обороты двигателя, но при этом в виражах теряли скорость и высоту. Что поделать – до пяти тысяч «МиГ» – это «утюг», и явно не «Тефаль», которая «думает о нас», а угольный монстр, как у меня «дома». Законов физики и аэродинамики об отношениях массы к площади крыла и массы к мощности двигателя невозможно отменить ни королевским указом, ни приказом Совета Народных Комиссаров. Набрать скорость ястребкам было можно падая к земле, чтобы потом на разгоне горочкой подниматься и атаковать. С учетом того, что мы ползли обычно в 300–350 метрах от земли, у наших ребят такой возможности не было. От атаки только и оставалось уходить в вираж, при этом снова терялась скорость. «Мессера» быстрее набирали потерянную в виражах скорость, отрывались от ребят и шли «на высоту». Если при этом за штурвалом сидел «сорвиголова» с немецким акцентом, то он снова лез в драку. В «собачьей свалке», когда через пару минут каждый уже становился сам за себя, у наших ребят хотя бы был шанс если не сбить, то хоть отогнать от своего, защитить заградительной трассой. И дать «горбатым» работать «по земле».

Если же мы имели дело с «экспертами», тогда… Плохо было тогда. Совсем плохо.

Это случилось на моем, кажется, пятом вылете. В первых числах мая.

Люблю я майскую зелень. За ее необычный нежный цвет и за особую прелесть новизны. Может, за эту поэтическую расслабленность нас так жестоко и наказали.

Взлет. Коробочка над полем. Сбор. Стандартная колонна по три звена клином. Через минут пять-десять мы «строили коробочку» уже над полем «мигарей». Посмотрели, как они начали разбег, пуская пушистые хвосты пыли. Все – Андрей повел нас к «ленточке». Погода – класс, чудесный майский день. Редкая кучевка была в районе тысячи.

Атаку прозевали все. Ястребки, которые двумя звеньями изображали овчарок у отары, только успели дернуться под ударом. Мы даже и этого сделать не смогли. За себя скажу, что только сумел задвинуть колпак фонаря.

Как потом восстановили картину, поняли, что «мессера» атаковали двумя парами под прикрытием облаков, как бандиты из-за угла. Одна пара ударила по «мигарям», вторая прошлась по центру нашего построения. Обстреляли, но не сбили ни одной машины – они такой цели себе и не ставили. На полном ходу полого ушли вверх и повисли километрах в трех возле нас. Оба ведомых Колосова качнули по три раза крыльями – «есть незначительные повреждения». Один из «мигарей» начал оставлять за собой серый хвост, но старался держаться в строю и кружил вместе со своими. Три «МиГа», которые не пострадали при атаке, попытались карабкаться к «мессерам». Снова все «прощелкали» начало повторной атаки – «мессера» в лобовой с превышения прошлись короткими очередями по храброй тройке и ринулись на основной строй. И снова одна пара атаковала истребители, а вторая ударила по звену Андрея. Ковалев с его ребятами ушли от атаки вниз и почти коснулись мелькавших под нами деревьев. У истребителей снова зацепили машину. Один из «МиГов» попытался крутиться, а потом начал осторожненьким блинчиком разворачиваться назад. Его прикрывал другой ястребок. Тот, что подбили раньше. Третий уцелевший рванулся вдогонку за вражеской четверкой, которая, не снижая темпа на разгоне, снова пологим разворотом заняла место в паре километрах в стороне и выше.

Вот ведь гады! Расчетливые и спокойные палачи с садистскими наклонностями. Им даже в голову не приходило сбить нас с курса, защитить свою наземку или вообще как-то помешать. Они прилетели только с одной целью – убивать.

Ленточку прошли словно под конвоем. Несколько «плевков» зениток и несколько заградительных очередей – не в счет. Это нам не страшно. Тройка «МиГов» развернулась и попыталась усилить последний истребитель, оставшийся возле нашего строя. Черт, возьми! В этой тройке тоже одну машину зацепили. Он пытался держать «клин», но потом покачал крыльями и отвалил в сторону наших позиций. Вы думаете, что «мессера» принялись за нас? Ничуть не бывало. Они повисели слева сбоку, а затем плавным поворотом со снижением пошли за подранками. Я не видел, как были сбиты два первых «МиГа», вот третий они расстреляли при нас, как в тире. Сначала на него скользнула одна пара. Обстреляла и без виража плавно начала подъем. Вторая пара, не торопясь, зашла на беспомощную машину сзади и чуть снизу. Ведущий дал короткую очередь, немного отвернул и пошел рядом с загоревшимся «МиГом», как будто любуясь творением своих рук. «Мигарек» продолжал прямолинейное движение, все больше увеличивая угол атаки. Потом воткнулся в землю и взорвался. «Мессера» на какое-то время оставили нас в покое.

Колонна противника уже заканчивала движение и начала рассредоточение, когда появилась наша эскадрилья. От ФАБов освободились на первом заходе – по ходу движения колонны. Отошли на полтора километра, развернулись и еще разок атаковали эрэсами и бортовым оружием. Потом собрались, прижались к земле и рванули домой.

Андрей спешил – нас ждал теплый прием в районе линии фронта. Разминуться не удалось. Четыре знакомые хищные тени метнулись к нам на подходе к линии фронта. На этот раз они действовали как дворник метлой. Быстрый размашистый проход, подъем на высоту, доворот со скольжением на штурмовую группу и снова трассеры летят в наши машины. Оставшаяся тройка «МиГов» бросалась каждый раз наперерез, почти в лобовую атаку, но безуспешно. «Мессера» сделали несколько таких махов и снова «повисли» «на восьми часах» с превышением метров в семьсот. За «семеркой» Андрея вился черный смолистый шнур дыма. Один из его сержантиков уже не мог держать строй и все больше выкатывался влево. Ведомый Колосова пошел на аварийную посадку. По моей «шестерочке» несколько раз хлестали очереди MG. К счастью, тяжелых повреждений не было – только дырки в крыльях.

Андрей уже не просто звал на помощь, он орал изо всех сил.

– Я Грач-семь, Я – Грач-семь. Атакован! Прошу помощи! Прошу помощи! Я – Грач-семь! Атакован! У нас потери!

И мне с Колосовым:

– Следи – слева сзади подходят! Отверни! Вираж влево! Отверни!..

Хорошо вертеться на «Ишачке», тяжко на «МиГе». Поворот на «Иле» – как пианино по лестнице таскать: и тяжело, и неудобно, и ноги отдавишь!

На этот раз врезали сильнее – вон в плоскости какая дырища появилась! «Грачат» не зацепили – били по мне.

*****! Сожрали отколовшегося ведомого у Андрея. Пусть парню небо будет домом…

Черт! Ведомый Сереги начал крутить нисходящую бочку… …второй оборот, третий… Все – вспышка! Боже! Как все быстро, глупо и нелепо. Вот и нет больше пацана. Мы толком познакомиться не успели, и не помню, как звали этого парня…

– Держать строй! Ближе! Прижмитесь!

– …горку! Давай горку! Вверх-вниз – сбивайте им прицелы!

Когда же это кончится!

– Я Сокол-пять. Вижу вас. Продержитесь минутку – мы на подходе!

– Скорее! ****! Скорее, ради бога!

– Держись, старик!

Вон атакуют сверху наши – зеленые машины со звездами. «ЛаГГи», наверное. Удар – вираж – пошли в набор высоты.

«Мессера» бой не приняли – описали плавную петлю и дунули на форсаже и с понижением в свою сторону. Наши кинулись за ними.

– Эти ***** наших ребят сбили – ***** их! Лупи, Сокол-пять! *****! – орали Серега и Андрей им вслед.

Нам бы теперь только сесть…

Боже, какая усталость, как вагон щебенки зимней ночью разгружал… Из кабины выкорячивался как столетний дед. Умыться бы – жарко… Тошнота… Осмотр машины… Безрадостная картина – дыры на плоскостях. Левый элерон болтается на кольцах. Один из тросиков перебит. За «горбом» зияет здоровенная дырища. Чем это так приложило? Даже от 20 миллиметров пушки должно быть меньше. Это ж дырка, как от зенитки. Поворотник изорван в лоскуты и лохмотья. Половины левого стабилизатора и руля высоты нет. Мамочки, как же это я смог сесть?

Муса явно недоволен. Что-то хотел сказать, но передумал. Еще раз полез под брюхо.

– Ладно, командир, иди, а мы будем решать, что делать. Я тут с ребятами еще покумекаю, что можно починить, хотя проще новую машину в стационарных реммастерских забрать. На пару дней – ты безлошадный. И на всю эскадрилью осталось шесть машин. Твою и двадцать третью, может быть, еще удастся в порядок привести. Ладно, иди, вон за тобой от КП машина пылит.

Что еще говорить? Если Мишка сказал, значит, так оно и будет.

– На, – протянул мокрый от пота шлем своему механику. Он осторожно положил шлемак на парашют. Судя по всему, ему уже было не до моей унылой личности. Мишка, бурча себе что-то под нос, оглядывал дырки в разбитой машине и прикидывал объемы работ. Решал, что и как ремонтировать, менять, исправлять.

Ладно, главное, что двигатель цел. И я тоже. Основная деталь «Горбатого». Жалко, что не самой удачной конструкции.

Андрюха добежал быстрее, чем полуторка от КП. Рванул от своей «семерки» так, что даже шлемак забыл снять.

– Жив… – запыхался комэск. Говорил же ему, давай со мной по утрам бегать – так нет же. Ковалеву тяжелые железки больше нравятся тягать.

– Ну да. Вот только на «шестерочку» посмотри – вон как уделали.

– Как тебя трепали! А уже думал – все, собьют. Он как даст, как даст! От тебя только какие-то щепки и ошметки летели!

– Повезло, что «мессера» боезапас пушек расстреляли. Он у них 120 патронов на ствол. После линии фронта нас только из пулеметов клевали. Бронекапсула выдержала. А стекло слева треснуло. Зараза! Ладно, будем жить. {Фраза из к/ф «В бой идут одни «старики». Ковалев его, естественно, не мог видеть.}

– Пацанов жалко. И ястребков – честно нас прикрыли.

– У тебя там имеется «горючее» заныканное. Давай как-нибудь на днях доедем до парней. Проставимся за прикрытие и ребят помянем. Блин, когда их с этих ******* «МиГов» на нормальные машины пересадят.

Подлетела полуторка. Дежурный медик понял, что для него работ здесь нет, и успокоился. Мы запрыгнули в кузов, и машина развернулась в сторону КП. По дороге подобрали Саньку и остальных ребят. Настроение совсем поганое, ближе к похоронному. Потрепали нас на этот раз знатно. Из шести севших машин на повторный вылет представлялось возможным собрать только звено и не раньше, чем через шесть часов. Ребята сказали, что «маленькие» потеряли три машины. Я лично видел, как падал один.

Хочется только непрерывно вздыхать. Как больной корове. Хреново, когда тебя мочалят как тряпочку, а сам не можешь двинуть как следует в ответ. Это на авиасимуляторе можно – лихо развернулся, как лупанул навстречу из всех стволов! Ага, ща! Усе будет как на блюдечке! Пока с разбитыми элеронами развернешься, пока на пересечение траекторий выйдешь, да еще с учетом, что «мессер» идет с превышением… Он просто чуть качнет крылышками и отвалит в сторону. А ты пока весь круг опишешь, секунд тридцать пройдет. Вот уже и отстал от своих. С этой потерянной минуты – ты мишень. «Маленьким» надо группу довести. Они одиночку прикрывать не станут. Лучше одного потерять, чем всех. «Мессера» на тебя пару оставят, а остальные пойдут дальше группу клевать. У «мессера» превосходство в скорости почти двести километров. Будут развлекаться, как в тире. Сгрызут за милую душу.

Нас – мало, их – много.

Подмоги не будет, зови – не зови.

Надеяться можно, пожалуй, на Бога,

Да правильный угол наклона брони.

(Алексей Матов. «Мы держим ущелье…»)

То есть молись, чтобы бронекапсула выдержала и движок не сдал. А то потом, если что, уже и «на надежность строп» {В. Высоцкий «Их восемь, нас двое»} надеяться не стоит. Со ста метров здесь не прыгают. «ПЛ» – не те парашюты.

Кисло. Маневрировать можно только вверх-вниз или по курсу влево-вправо.

Нужен стрелок. Охрененно нужен задний стрелок. Всего-то осталось полгода подождать, и будут приходить «Илы» с задней огневой точкой. Ага, еще бы суметь выжить в эти самые полгода…

Докладываемся. Двое – безвозвратные. Один севший, вероятно, подлежит ремонту и восстановлению. Через три часа, не раньше, возможно будет поднять звено. Более-менее целые машины у Колосова и у моих «грачат». Вот как раз звено набрали… У Андрея пробили масляный радиатор. Как у него двигатель дотянул – не понимаю. На «шестерочке» надо проверять силовые наборы крыльев и корпуса – могут быть повреждения каркаса машины, которые нельзя определить беглым осмотром.

Кампф-группа экспертов запишет на свой счет шесть побед.

Поразила какая-то деловитая жестокость этих ****. Они пришли, как вампиры за кровью, и отвалили, получив свою долю.

Ладно, красавчики, еще встретимся! Я вам припомню пацанов, оставшихся в небе…

О физиологии

Солнечное утро. Зелень. А запахи!.. Черемуха, что ли, цвести начала – это значит, скоро холода вдарят. Войска на наши услуги пока срочных заявок не присылали. Следовательно, будем работать по наводке авиаразведки. Это хорошо – можно хоть позавтракать не спеша и не обжигаясь чаем. Я с утра успел пробежаться до часового, охранявшего наши «Илы», замаскированные на опушке, и вернуться обратно. Еще и руками-ногами покрутить – размяться немножко.

Ковалев раздраженно и хмуро нас собрал, построил и повел на КП на постановку задачи. Что-то он последнее время всегда какой-то недовольный и злобный по утрам. Не высыпается, что ли? Пользуясь привилегиями звеньевого, я оставил наше шествие, отдаленно напоминающее строй, и пошел рядом с комэском.

– Андрей, чего такой смурной?

У командира настроение и без моих вопросов с утра было на уровне дутика. Еще и злится по какому-то поводу.

– Что у нас плохого? За что фитиль на этот раз успел получить? Мы вроде вчера гудели по-тихому.

– Да ну, ерунда, отстань.

– Во – симптомчик. Говоришь «ерунда» и даешь команду своему звеньевому на увеличение дистанции. Колись, что не так.

– Ну чего пристал? Вон в строй вернись. Какой пример подаешь?

– Да у тебя как утро, так хреновое настроение. У меня уже дурные мысли закрадываются. Связанные с повышенным перевозбуждением твоего молодого организма, лишенного женского общения.

– Вот что за фигню несешь? Любишь ты умничать.

– Ты давай на меня стрелки не переводи, за тебя разговор ведем.

– У меня все нормально.

– Четыре раза как нормально. И курение по утрам обернется больными легкими в пожилом возрасте.

Чего-то Андрюхе несладко. Реально какая-то ерунда творится, а он скрытничает. Может, и впрямь с местными красавицами его познакомить? Санбат, говорят, в трех километрах восточнее, правда сам там еще ни разу не был. А то у комэска в организме действительно что-то разладилось?

Все же я его достал, пока топали до КП.

– Только никому!

– Заметано – могила! Если что, помогу чем смогу.

– У меня это… руки дрожат… Ну, что ты лыбишься! Не от «шила». Как задачу получаю – руки трястись начинают. Мне по карте показывают маршруты, ориентиры и объекты, а у меня руки ходуном ходят. Вот Храмов уже косо стал посматривать. А когда он на меня смотрит, у меня еще сильнее руки начинают трястись. К своей «семерке» подхожу – все в норму приходит. Технари ничего и не замечают. Взлетаем, идем до цели… Даже когда работаем по цели, все в порядке. Вон вчера нас «мессера» щипали как хотели. Когда обратно пришли, я весь мокрый был, даже из сапог воду выливал. А с руками все в порядке. Но как на КП задачу ставят, так снова руки дрожать начинают. Что за фигня?! Я же не трус. Мне же не страшно. Не, ну конечно, есть немного, но не так чтобы рукам дрожать…

– Спортом тебе надо заниматься, Кукушкина! {Знаменитая фраза из к/ф «Приключения Электроника».} Или спиртом…

– Да иди ты!

– Ладно, расслабься. Да спокойно же, тебе говорю. Чего набычился? Во. Теперь по делу. Я же про спорт не для прикола сказал. Если бы у тебя нормальный тренер был и ты не свои дурацкие железки тягал, то знающие люди могли бы рассказать про физиологию и реакции организма. В спорте это называется «предстартовый мандраж». У тебя просто идет адреналиновый выброс. При опасности или при повышенной нагрузке это защитная функция организма. Ты начинаешь резко вырабатывать адреналин. Вещество такое, вроде как форсаж для движка. Двигатель у твоей «семерки» на форсаже дрожит? Вот и тебя трясти начинает. А так как ты парень здоровый, адреналина вырабатываешь столько, что на всю эскадрилью хватит. А достается тебе одному. Тебя и начинает колбасить.

– «Колбасить». Придумаешь тоже…

– Теперь о мерах противодействия. Ты руки упирай в стол или локтями бока поджимай. Карандаш в пальцах перебирай и крути. Когда Матвеич разрешит – закуривай – локоть в стол упри – будет незаметно. А еще у мехов пружинку какую-нибудь попроси – левой клешней пальцами сжимай-разжимай. И руки займешь, и кисть укреплять будешь.

– Ну, попробую, – у Андрея нервозности уже вроде нет. Появилась неопределенность.

– Да верное дело говорю. С возрастом пройдет. Годам к семидесяти. Вот как стоять перестанет, так и дрожь прекратится.

– Иди ты! Балабол.

– Балабол не балабол, а «цель накрыта». Вон ты уже улыбаться начал.

Сегодня на постановке задачи Андрей, разглядывая разложенную карту, по которой водил карандашом майор Храмов, упер локоть в стол и положил на руку подбородок. Вид у него при этом стал не нервный, как обычно, а сонный. Левую руку Ковалев засунул в карман, а локоть прижал к ребрам. Ну если еще слегка погасить его возбужденный взгляд, то видок был бы как у молодого бригадира, который всю ночь гулял с девками по деревне, а с утра председатель колхоза ему фронт работ объясняет.

– Ковалев, повтори. – Храмов чем-то недоволен.

– Взлетаем в шесть сорок по зеленой ракете. Идем тремя звеньями. В квадрате восемь «Вэ» встать в коробочку – осмотреться. Далее, курс 243, высота 400. – Андрей отвечает бойко. – На ленточке…

– Достаточно. А то я уже решил, что ты засыпать начал. Вечерние посиделки заканчивайте. Отбой в двадцать два для всех.

– Есть отбой в двадцать два для всех.

– Далее…

А далее… Далее мы не спеша пошли к своим машинам. Ковалев решил захватить мое звено для обработки переднего края. Где-то там немцы наметились сделать небольшой «сюрпризик» – эдакую бяку в виде танковой атаки на нашем участке. Что-то в истории не помню наступления на этом фронте летом 42-го. Может быть, фрицы решили устроить проверку сил? Может быть, был еще какой-нибудь у них резон. Но нам приказ – найти и нанести максимальный урон противнику.

Запуск. Шестерка «Илов», рыча моторами, выползает на старт. Впереди Андрюхино звено, следом – наше. Санька и Гришка внимательно смотрят за моей рукой. Начали. Поехали. Медленно опускаю вытянутую ладонь вперед, – прибавить обороты, начать движение. Андрей со своими орлами уже начал разбег. Занимаем положение на старте. Ну, дежурный, не спи! Нам же спешить надо – парней догонять. Фиксирую отмашку белого флажка. Начинаем разбег… Быстрее, быстрее. Есть отрыв. Плавнее… не торопись, а то успеешь – уже «прыгнул» сразу на 20 метров, а теперь надо снижать угол подъема. Вот 5–7 градусов – это хорошо, больше и не стоит. И подальше, подальше от нашего поля. Не нужно лишний раз «светить» его. Неизвестно, чьи глазки за нами сейчас следят.

Сделали петлю над лесочком. А где там наши? А, вот и они. Пристраиваемся потихонечку за нашими. Идем с превышением 200 после Андрюхиного звена. На ленточку нам этак курс на 250. Ковалев – опытный штурман, знает лучше меня, куда вести нашу стайку. Пока не достигли ленточки, можно привести построение машин в порядок, а то и по земле строем ходить не умеем, и летаем не строем, а кучей. Ко мне это тоже относится, сам не лучше. Но сейчас тройки шли достаточно ровно, даже красиво. Ага, вот и ленточка.

Не тут ли недавно наблюдалось что-то такое неприятно тяжелое, которое долбануло по нам в прошлых вылетах? Я, помнится, все удивлялся, за каким чудом это они вместо пулеметов и МЗА какого-то «крупняка» на этот участок притащили. Во – легки на помине, решили по нам лупануть. Несколько клякс образовалось по ходу нашего движения. Андрей делает противозенитный маневр – змейку влево. Мое звено, соответственно, выполняет змейку вправо. Зачем подставляться? Это не наши манеры. Не люблю я на фанеру и краску ремонтников разорять.

Где, черт возьми, эти «шкатулочки». Что же до меня, то я полностью доверился комэску. У него чутье, как у спаниеля. Вираж налево, – идем вдоль ленточки. Да черт побери, сколько можно по нам стрелять?! Неприятно же, и потом у «черных душ» и так работы до фига, они у нас и так не спят по ночам. Ну вот – что я говорил, – в правой плоскости появилось несколько отверстий, не предусмотренных конструкцией.

Разворот еще, еще. Так. Снова в поиске. Рискует Андрюха, ой рискует.

Где же эти чертовы «шкатулки»? Судя по тому, что они обеспокоили наше руководство, речь идет о десяточке «кабанчиков», а то и побольше. А что такое 10 танков на переднем крае?.. Не позавидуешь нашей пехоте, когда эти жабы на них попрут. Ищем, ищем, ищем! Хоть землю носом рой – найди!

Во, вспомнил, – как там говорил Маэстро: «Спрятаны под стога»? Ну-ка, попробуем эту коду на свой манер сыграть.

– Я – Грач-шесть. Звено за мной. Выше на 500.

Посмотрел на всякий случай по сторонам – нет ли никого. Так, гостей у нас пока что не наблюдается. Это хорошо, это ж праздник прям какой-то. А то, что постреливают снизу, мы как-нибудь переживем… Переживем, блин, говорю же – «переживем». Черная клякса с яркой вспышкой внутри возникла чуть ниже на двух часах, по ходу – тряхнуло прилично. Неприятно, но все равно переживем. А теперь проверим эти стожки – полого скользнули вниз… Вот они, ща мы вас «пощупуваем». Пока только бортовым оружием.

– Тра-та-да-да-да-да… – выдали рэп ШКАСы и ШВАКи.

Выходим плавненько, на всякий случай, с разворотом влево… Мало чем можно похвастаться. Стога как стога. Один даже задымился. Я ж говорил, что танки таким способом только у нас в кино прячут. Ищем дальше.

Андрей со своим звеном выписывает петли над соседним леском. Поднимаемся с ним, пристроились. Андрюха сумрачно показал мне кулак. Ну да, полез куда не приказывали. Но мы вообще-то на свободной охоте, нам только квадраты «нарезали» – и ищи как хочешь.

Опаньки, а это что такое? Вот спасибочки за подсказку. То-то комэску этот лесочек так приглянулся. Посудите сами – грунтовая рокада. Танковых следов, конечно же, нет, – фрицы в лохах никогда не числились. Они отпечатки своих гусениц замаскировали, а вот цвет дороги возле лесочка темнее. А дальше – светлее. Если бы дождик поморосил или же солнышко припекло пожарче – цвет выровнялся, и мы ни фига бы не заметили. Ну и где эти «грибы-ягоды» в лесу искать? У меня под крыльями просто зеленый массив без ориентиров.

– …рач-семь! Приготовиться к атаке! – Треск, шипение, а потом снова голос в наушниках: – Всем приготовиться к атаке одиночными ФАБами!

Андрюхино звено нацелилось для нанесения удара, машины открыли створки бомболюков, начали пологое снижение. Ковалев решил прочесать этот перелесок.

Так, ребята расходятся в стороны. Что ж мы, повторим то, что они делают.

– Я Грач-шесть! Увеличить интервал и дистанцию! Приготовиться к атаке ФАБами. Бросать по одной! Ясно? По одной и с интервалом в секунду!

Взгляд по сторонам – ведомые уже даже створки люков открыли. Порядок!

– Я Грач-шесть! Атака одиночными! Все сразу не вывалить! Интервал сброса – секунда! Бросать по моей команде!

Пологое снижение. Ой-уй-эй-ай! Это нас тряхануло на разрывах первого звена. А мы сейчас продолжим!

– Начинаем! Раз! Два! Три! Четыре! Есть! Звено, боевой вправо начали! Раз-з-з!

Сегодня гансам будет явно не до атаки нашего «передка» – они станут штаны отстирывать. Может, завтра очухаются, а сегодня точно не полезут. Вообще-то, по моему мнению, это непорядок, если они потом еще смогут воевать. Значит, как можно скорее этот вопрос надо решать кардинально. Как вижу, Андрей пришел к такому же мнению. Разворот. «Шкатулочки» из бортового оружия мы вряд ли накроем, но кто сказал, что танковый отряд – это только танки? Это еще и люди, и лошади, и машины, и, конечно же, самое вкусное, это бензин. Андрюха уже успел прославиться как большой обожатель бензовозов, может, ему и сегодня повезет. Любой танк перед выходом на боевые позиции надо еще обслужить, заправить и боезапас загрузить. А иначе он и вправду – «шкатулочка» с… со своим содержимым. Вот сейчас мы нашим налетом и помешаем фрицам подготовиться к бою. А потом еще вернемся, уже всей эскадрильей.

Еще один разворот… Что там за *** все время по нам с боков стреляет. Черт бы вас побрал с вашими зенитками. Клякса, еще одна, трассы двадцаток и серые комочки разрывов пытаются прикрыть лесок. Задеть нас не могут – бьют выше, но, зараза, мешают – нерв дергают.

Первое звено уже отработало по лесочку из своих стволов, теперь наша очередь.

– Я Грач-шесть! Атака бортовым оружием!

Что-то лесочек завшивел фрицами. Мы будем вместо гребешка. Огонь! Секунды разрыва, чтобы не сжечь бортовое оружие, и снова большие пальцы вдавили гашетки на штурвале. Дра-та-та-та-та!!! А теперь в сторону, в сторону. Ну вас, противные, я с вами не вожусь, вы меня обидеть норовите – всё стреляете и стреляете.

Андрей со звеном уже снова заходит на цель. Отстаем от них. 300… 500… Вот, вот она – наша дистанция.

– Я Грач-шесть! Бортовое оружие к бою! И-раз, и-два, и-три! Атака!!!

Что это такое там шевелится внизу?! Ничего не вижу, но все, что дергается на земле, подлежит обстрелу. Атака!

– Дра-да-да-да-да-да! – работает бортовое оружие. Краем глаза вижу, как бьют пушки и ШКАСы моих ведомых.

Выходим. Крутить в сторону, в сторону!

Все-таки слабо мы их зацепили… Толк от нашего налета чисто пропагандистский, так сказать, шумовой. Можно было бы сделать получше? Наверное, можно было бы, если точно знать, что они в этом леске. А то сказали – в квадрате Б8, а он ведь три на три километра!

Ёкарный бабай, кто там все время по мне лупит?! Черт, по «шестерочке» как плетью стегануло близким разрывом. Не попали бы по движку эти крысы! И возвращаться будет муторно, и технарям потом до утра возиться – ремонтировать!

Зигзагами «отбежали» на пару километров западнее. Над лесочком поднялось несколько жирных черных дымов. Видимо, все-таки мы куда-то попали, – болото и деревья так гореть не смогут.

Третья часть марлезонского балета! То есть Андрей решил еще и третий раз пройтись по лесочку. Согласен. Может, еще что-нибудь зацепим. Вот только у меня вместо команды какое-то шипение получилось… И ручонки дрожать начали. Э-э-э, мил друг, а не струсил ли ты? Ну и струсил, ну и признаю… А чего они по мне, такому хорошему и симпатичному (ну это мелкое приукрашательство), стреляют и все хотят попасть?! Мне же больно потом станет! И «шестерочку» отберут (в ремонт), на чем я тогда кататься буду? Глубокий вдох! – Выдох!!! Перчатки поднять! «Камаете – хаджиме»! К бою – гонг!

– Я Грач-шесть! Атака! Ориентиры – дымы! Бей их!

Снова закрыть радиатор… Вот лопух, я его и не открывал! Так ведь и «вскипятить» двигатель можно! Начали! РАЗ-З-З!

Разрыв слева и ниже. Почти по курсу у Санька. Как он там? Вроде живой. Согнулся, белая рожица в очках… Не отрываясь смотрит вперед. Меня еще раз тряхануло. Удар по корпусу!.. ****! **** жабы! С-с-с-у-у… Самки собаки! Потом посмотрю, что с машиной… Атака! Огонь! Мои трассы летят в основание дымных столбов, поднимающихся над лесочком. Что-то сверкнуло рядом, «шестерочку» еще разок тряхануло…

Сквозь шипение и треск в наушниках пробивается голос Андрея.

– «Грачи», выходим на 45. Прижмитесь!

Да была бы моя воля, я с «шестерочкой» вообще бы окопался и закопался. И из окопа бы высовывался только для того, чтобы осмотреться. Улепетываем! Нас провожают бурными аплодисментами в виде трассеров двадцаток и тридцать седьмых. А в качестве криков «браво!» и «бис!» несколько разрывов чего-то покрупнее.

– Сбор! «Грачам» – сбор! – Комэск собирает нашу потрепанную стайку.

Собрались… Пристроились за звеном Андрея. Курс 98. Открыть скорее заслонку радиатора! И фонарь сдвину на всякий случай. Блин, что-то туго идет… Теперь можно осмотреть машинку. Снова кучу дырок Мусе привезу… РУСом подергал вверх-вниз и влево-вправо. Вроде слушается штурвала техника. Правда, что-то тупит. За мной сероватый хвостик образовался. Вот гады, все-таки задели. По приборам беспокойство вызывает только температура двигателя. Что же это пробили? Охлаждение или топливо? И то и другое – невесело. Может, придется «падать на аварийную». Ребята вроде целы. А вот за левым ведомым Андрея тоже хвост, но уже черный. И дистанцию парень начал увеличивать. Плохо… Зацепили «грачонка», сволочи. Слава богу, хоть до ленточки всего ничего осталось. Вон она уже перед нами… Раз! Мелькнули под крыльями линии траншей, нейтралка, наши окопы. Держись, еще держись!

Андрей все-таки молоток! Он изначально так построил отход от цели, чтобы мы прошли над этой поляной. Подбитый «Ил», не выпуская шасси, начал снижение. Ниже… Вот он приподнял нос… Все – есть касание, сел пацан, значит, будет жить! Мы выписали коробочку над местом его посадки. Сержантик вылез из кабины и с крыла помахал нам шлемом. Нормально. Все большие неприятности у него позади. Вот только на ужин может опоздать. Хотя думаю, что Ковалев позаботится, чтобы ему наряд пайку оставил.

А я попробую доковылять до своего поля – всегда стараюсь соблюдать порядок приема пищи личным составом. Это в смысле, что на обед опаздывать не хочется. Вроде как и «хвостик» за машиной стал меньше и светлее. Вот только «шестерочка» на штурвал откликается вяло – плохой симптомчик.

Ну что вы думаете? Мы такие все красивые подвалили к своему полю и собираемся успеть на обед. Пока с ходу садилось первое звено, я увел своих на второй круг. Башкой кручу, но, к счастью, охотничков не наблюдалось. Последний доворот, встали на глиссаду – и нате вам – приехали. На все мои действия (щелчки тумблерами, нажимания на тумблеры, удары кулаком по панели) эффект только один – горят две красные лампочки. И закрылки встали несимметрично и не полностью, машину тянуть влево стало. Вот ведь не было печали! РУС – на себя, РУД – вперед до упора. На всякий случай повращал правой рукой аварийным выпуском шассиков. Ручка – прямо под бомбовым автоматом над топливным агрегатом. Ноль эффекта.

– Якименко, Гришка, – садитесь без меня. Я – на круг.

Обед откладывается. Эдак все же остынет! Вот ведь «повезло» сегодня! И комполка, если эфир слушает (а он всегда на КП «тарелку» включает, когда группы на задании), взгреет за нарушения регламента связи.

Ща-ща-ща. Исправлюсь.

– Я Грач-шесть. Подбит. Не вышло шасси. Буду садиться аварийно. Прошу обеспечить аварийную посадку.

– Грач-шесть. Я – Гнездо. Уходи на круг. «Повиси» минут десять – с полосы все уберем. Сможешь?

– Я Грач-шесть. А что? Таки есть варианты?

Это кто-то из «стариков» меня «вел». Неужели сегодня Белоголовцев заступил дежурным? А я и не посмотрел в графике. Знаю, что никому из нашей эскадрильи сегодня не дежурить и дальше не стал смотреть. Десять минут, говорите? Ладно, попробую… Но не обещаю.

Убрать закрылки… Ага, сейчас, – два раза они убрались. Дернулись немного и заклинились. «Шестерочку» теперь вправо кренить стало. Надо будет скоростью при посадке играть, а то, может, и полосы не хватить. Еще недоставало штопор при посадке поймать и грохнуться на смех всему полку перед столовой. Машину болтает из стороны в сторону, как наволочку на веревке. На всякий случай, еще разок пощелкал тумблерами шасси. Ага, думал, в сказку попал? Не, ты попал круче!

– Грач-шесть. Я – Гнездо. Посадку разрешаю. Ни пуха!

– Есть. То есть «к черту». Ловите меня!

Ремни подтянуть. Поерзать на парашюте. Ну все – РУД – в ноль. Нос – опустить.

Ручей, перелесочек, полянка, еще перелесок, мелькают под крылом. На меня стремительно надвигается зелень поля с растоптанной полосой посредине. Ниже… как же хочется дать газу и поднять машину… Садимся… РУС – на себя. Бабах!!! Рывок – чуть в приборную панель рожицей не влетел. Меня швыряет и волочет по кривой. Последний рывок – машину развернуло почти на 180 градусов. Все – сели. Фу, ну и кто тут так зверски напылил?! Не продохнешь же!

Вырубить магнето – зажигание! Скорее отцепить ремни. «Шестерочка» может рассердиться на такое обращение и вспыхнуть от обиды. Правда, в отличие от Красотули, тушить придется не цветами и «Рафаэлками», а водой из нашей единственной полуживой «пожарки». Вы хотели противопожарной пены? Ага! Так у нас ее просто залейся! Издеваться изволите? Это вам не центральный московский аэродром. Скажите спасибо, если в цистерне хотя бы половина объема водой заполнена. Набирать приходилось за пару километров на соседней речонке.

Прыг – скорее на крыло. Хорошо еще, что машина плюхнулась ровно. Шмяк – носом в пыльную траву. Сначала по-пластунски, потом на карачках я пополз от лежащего на брюхе «Ила». С трудом поднялся и по инерции еще отбежал и остановился. Вроде как пронесло… Ничего не полыхнуло, хотя и дымит. А может, это просто пыль не осела? Ноги подкосились. Хотел сесть. Но если у тебя на попе висит парашют, то ровно сесть можно только после длительной предварительной подготовки, которой я не обладал. В итоге брякнулся на спину, а ноги подбросил вверх этот «нехороший» парашют, которой подбил мои дрожащие ходули под коленками. Короче, мы все сели. А точнее, «упали».

Когда Андрей подлетел на подножке «пожарки» и соскочил возле моего барахтающегося тела, то у него тряслись не только руки. Он весь вибрировал, сотрясался и сгибался, держась за живот, – от хохота.

– …а ты бряк – и ноги кверху. Прям как Чарли Чаплин! Ой, ха-ха-ха! Ой, не могу!

Это у него нервное. Говорю же – адреналин.

День рождения

Сегодня подъем получился неторопливым. Пожалуй, даже ленивым. А кто виноват? – виновата погода. Небо уже вечером хмурилось, и ночью зарядил дождик. До всепогодной авиации еще лет эдак тридцать, так что сегодня уже никто никуда не торопится. И в какое место бедным авиаторам податься, каким делом заняться?.. На зарядку – не хочется (размяться можно и между двухэтажными нарами, установленными в нашей звеньевой полуземлянке-полупалатке). Из «дому» вылезать не хочется – пока бегали сполоснуть мордочки, даже замерзнуть успели. На нашем участке фронта временное затишье. Поэтому никто не звонит и не орет: «Давай штурмовиков! Насрать на погоду – немцы же летают! Я на вас, ****, в штаб фронта буду жаловаться!»

Благодать. Серо-зеленая мокрая благодать. Вот еще бы из соседнего болота парочку кикимор посимпатичнее… Так, стоп! Фэнтези – это не мой жанр. Да и не водятся, видно, тут кикиморы. Сколько здесь стоим – ни одного случая контакта с нечистью не зафиксировано. А караул бдит – будь здоров. Причем боятся не нарушителей и диверсантов, а нашего милого особиста с его бравыми ребятами. Всего-то было достаточно подловить нескольких сонь и любителей хлопать ушами, а потом занять дополнительными работами на благо ВПП и кухни, как бдительность на охраняемых объектах резко возросла.

Дождь, мелкий дождь. Ничего, потом трава и листва веселее попрут. Один недостаток – холодно везде и сыро. А скоро так и мокро станет. Вместо полетов – занятия по штурманскому делу и по теории боевого применения. Комиссар полка тоже внес свои «пять копеек», съев целый час описаниями текущей обстановки, перспективами открытия второго фронта и значением партийного-комсомольского воспитания личного состава. Зато после обеда нам царственно подарили почти четыре часа свободного времени. Кто спать завалился, кто решил постирушку устроить, кто письма писать стал, а наше звено дружно двинулось в сторону стоянки.

Вот ведь чертов дождик. Нудный, разносящий везде сырость. Нет бы сразу пройти и все вылить, так ведь будет цедить по капле вечер и ночь. И завтра тоже такой же день обещают. Пока добрались до наших «ангаров»-навесов с обваловкой, сапоги намокли. Еще немного, и потекут. Мехи возились с техникой. Под плоскостями уже повесили переноски, хотя вообще-то светло было. У них под навесами относительно сухо.

Ну, где там мой Муса? Мы же его чествовать пришли.

– Мишка! Поздравляем!

Муса оторвался от притирки поршней, которую выполнял с Игорьком, и с удивлением уставился на нашу компанию. Во дает «черная душа»! Не понял он, что ли?

– Ну, просыпайся уже!

– С каким еще праздником?

– Вай, слюшай, дарагой, нэ харашо гостэй обьижать! – Гриша в образе. Изображает настоящего правоверного мусульманина. Или кавказца. – Где дастархан? Где казан-плов-батман? Смотрю левый глаз – йеок. Смотрю правый глаз – йеок. Нэ харашо. Это же мы пришли! Поздравлять тебя будем! Плов варить у тебя будем!

– Вы чего, ребята?

– Ну, он не знает…

– Да он просто смеется над нами!

– Не-а! Он решил плов зажать!

Миша все никак не может понять. Стоит, руки ветошью вытирает, на нас так это подозрительно смотрит. Опасается на розыгрыш попасться.

– Ну, ты чего, Мишка! Сегодня же по календарю у кого-то день рождения! Эх ты! Забыл, что ли?

– А и правда! Точно из головы вылетело! Да мы тут что-то совсем завозились…

– Ну ты, старик, даешь!

– Пошли! Праздничного салюта, салата, гору подарков и торт со свечками не обещаю, а вот на рис, лук, морковь и несколько банок «второго фронта» столовую мы разорили. Из-за дождей и завтра вылетов не будет. С подарками – не обессудь, а вот животы порадовать – так это мы за всегда готовые!

– Эй, мехи! У вас там где-то был котелок здоровый! Тащите сюда! Ща на всех плов варганить станем!

Санька Якименко с видом Прометея достал здоровенный шмат сала с нежнейшей прожилочкой. Где же он только раздобыл?

– На! Специально берег! М-н-а-а-х! С чесночком! Аж слюнки бегут!

– Орлы! Фляги с наркомовскими и с неучтенкой давай в одну емкость! Миш, ну командуй своим. Чё они как столбики стоят?!

Нам что, праздник нужен? Не, нам нужен повод! Гуляй, рванина! Сегодня живой, сытый-пьяный, а завтра, может, и не очень.

– Соль и лаврушка у кого? Шо? А ты же при мне все в карман положил!

– Мишка! Команда была «отомри!» – Ну вот – ожил. Улыбаться начал.

– Под костерок ямку копайте. А то патруль увидит и припрется. Мало того, что «на хвост упадут», так потом еще и дежурному нажалуются.

– У кого ситный? Доставай, резать будем. Санька, не жми сало! Все равно уже видели.

– «Черные души»! Где вода? Долго вас ждать будем?

– Ну вон же лопата стоит, давай скорее. А то пока костер раскочегарим, пока плов поставим, вся выпивка выдохнется.

Совместными усилиями было организовано подобие стола. В небольшом котелке начал побулькивать плов. Ладно, не плов (чтобы не обижать Мишу – настоящего знатока и ценителя), а его жалкое подобие. Ну и что. В условиях, максимально приближенных к боевым, и так годится. Хлеб порезали, на каждый кусочек сверху положили чудеснейшего сала. Ах! Вот оно счастье – есть же оно в миру!

– Звеньевой! Давай скажи!

Поднимаюсь. Солидно так. Что бы такого дельного, нужного изречь?

– Проверка пред стартом: у всех есть боезапас в стаканах? У всех? Готовы? Ну, что говорить? Первая – за собравший нас повод! Мишка, ты у нас и так длинный вымахал, так что за уши тебя тянуть не станем. А пожелаем твоей светлой личности успехов во всех делах и начинаниях! С днем рождения! От винта! Поехали!

Вуах! Хорошо пошла! Обожгло все нутро и остановилось где-то в самом брюшке. Пу-у-ух! Из живота аж мурашки по телу побежали. Ух! Где ситнечек с Санькиным сальцем? Закусить… У-у-м-м-м! Сашка – благодетель! Молоток! Не соврал – точно с чесночком!

– Кашевар! Следи за пловом!

– Вы по сторонам поглядывайте, а то любителей халявы развелось…

А пока можно и так за жизнь поболтать.

– Миш, как там родители себя чувствуют, что пишут?

– Дома, нормально…

– …хомутики на пневматику…

– …а потом в разворот, у меня аж дух захватило. Думал, еще чуть круче – и в штопор сорвусь.

– Мужики, у меня зажигалка что-то барахлить начала. Посмотрите?

– …как пошли вдоль колонны чесать!..

– Вон у соседей видели – вот это инструменты, а мы словно нищие побираемся…

Благодать! Классно! Вот только слегка сыровато. Дождик мелкий такой, противный. То начнется, то перестанет. Дым костерка не поднимается, а стелется и уползает в промокший березняк. Парни из брезента соорудили навес от дождя, только он не очень-то спасает. Сырость проникает везде. Всем уже надоела, кроме комаров, которые от этого дождичка не мокнут, а лишь злее становятся. Бр-р-р. Так и замерзнуть можно.

– Толик, разливай! Только по маленькой. Чтобы еще под плов хватило. У всех заряжено? Как сказал один мой знакомый генерал: «Между первой и второй пуля пролететь не должна»!

– Что за генерал?

«Особенности национальной охоты» выйдут еще очень нескоро. Могу же я своего современника назвать своим знакомым? Тем более его вся страна знает. Вот он-то меня точно так не назовет.

– А, – махнул рукой, – ты его не знаешь, он не из здешних будет. Булдаков, генерал-майор. Крутой мужик и выпить не дурак.

Вообще-то со стороны странно как-то получилось – простой лейтеха (даже не простой, а младший), а с генералом на дружеской ноге. Хлестаков какой-то. Впрочем, ребятам это неинтересно, не задают вопросов. Ну, значит, прокатило. Мало ли на свете генералов? (Да мало ли на свете Педров?) Может, какой-то и был моим близким знакомцем.

– Что там с нашим варевом?

– Ну что, парни? Готовы? Тогда – жахнули!

После того как уговорили полкотелка и половину «боезапаса», меня потянуло на развитие творческой мысли.

– Миш, ну вот скажи как на духу: ты «шестерочку» латать не утомился еще?

– Да вроде нет пока. Это же наша работа. Хотя следовало бы машину поберечь – запчасти и материалы подвозят все хуже и хуже. А чего это тебя так заинтересовало?

– Был бы у меня сзади стрелок – ремонтов могло стать меньше.

– Это верно. Только ты больше дырок от зениток привозишь.

– От «мессеров» гадостей тоже хватает. Хотя… В этом случае не дырки, полный швах – «Ил» просто сбивают. Так что точно дырок не будет. После того как машину «смахнут», ремонтировать станет нечего.

– А если посадить за кабиной пилота – стрелка с пулеметом?

– Без брони? Ага – смертника. Все, что прилетит сзади – все его: все пули и осколки. Ты бы рискнул так слетать?

– Не знаю…

– И не надо знать – тебя дома ждут. И желательно целого и невредимого. К тому же развесовка нарушится: стрелок с пулеметом – это уже лишние сто килограммов.

– Но идея интересная, может быть, попробуем…

– На боевой машине упражняться в изобретательстве тебе никто не разрешит, а вот если кого-нибудь покалечат, то можно будет подумать при ремонте о воплощении задумки в дело.

– Допустим, я с разбитой машины ШКАС сниму…

– Не пойдет: ШКАС для «мессера» – это только пугать. Надо бы с «мигаря» БС раздобыть.

– Кто же тебе его отдаст-то?

– Вот то-то и оно, что не дадут, и если в ведомости на ремонт сами заявим, то нас пошлют куда подальше.

– И чего же делать?

– Ха! Если б я знал, что делать, то тебя своими фантазиями бы не донимал, а ставил бы задачу на внесение изменения.

– А с защитой стрелка как быть?

– Понимаешь, есть у меня еще одна задумочка. Если по уму сделать, то можно будет и человека защитить, и центровку не испоганить.

К тому времени как ребята прибрали «неучтенку» и добили весь плов, на нескольких листах у нас появились наметки будущей огневой точки. Ребята спели про «стальные руки-крылья и вместо сердца пламенный мотор» и про то, что «стальная птица» пролетит везде, не в пример пехоте и «угрюмому танку».

Мы с Мишкой решили, что если будет свободное время, то почему бы и не поэкспериментировать, и стали собираться на ужин. Вот именно, «пошли на ужин». Плохо вы нас знаете, если считаете, что после посиделок с пловом хоть кто-то решил, что еще раз побаловать свое брюшко совсем не обязательно. Диета в то время была такая – лопай, пока не отобрали, потому как на одного сытого приходилось сто голодных. И если сегодня есть чем заправиться, то завтра, может быть, придется довольствоваться сухарями и пшенкой (и то за роскошь будут). Так что, несмотря на моросящий дождь, мы выдвинулись в сторону столовки на максимальной скорости, почти на форсаже.

Самоделка и Самоделкины

После этого дня мы с ребятами еще несколько раз обсуждали проект. Отказались от сиденья для второго номера – ограничились брезентовым ремнем, растянутым между бортами. Придумали место и способ крепления пулемета. Правда, выдержит ли силовой каркас отдачу БС, у меня были сомнения. Остекление задней точки тоже решили не делать – больно громоздко получалось. У последующих «Илов» переплеты стекол места стрелка опиралось на продолжение бронекапсулы, а у нас оно как бы повисло. Так от любой тряски могло бы салазки заклинить, не говоря уже о попадании. Рисовали, зачеркивали, стирали и снова рисо- вали.

Примерно через пару недель «шестерочка» очередной раз попала под раздачу и была направлена в ремонт. Ковалев своей властью на сутки освободил меня от полетов и отправил в распоряжение комиссара полка. Пастырю наших комсомольско-партийных душ было не до безлошадника. Я помог ребятам из первой выпустить боевой листок – нарисовал нечто похожее на самолетик и подбросил рифму «могучим ударом – врагу по хлебалам». Вот чего они смеяться стали? Храмов был не в настроении и после того как он рявкнул: «Почему посторонние на КП?», – я счел за благо сходить навестить свой экипаж и посмотреть, чем они занимаются.

Зашел на ремонтную площадку.

Удивился.

Впечатлился.

– Мишка! Тебе же Храмов башку за это отвернет!

– Не отвернет. Он уже видел.

– И че сказал?

– Ничего не сказал, только рукой махнул.

За кабиной почти отремонтированной «шестерки» появилась самодельная огневая точка.

– Дай-ка осмотрю.

Хомут, сделанный из разбитой бронекапсулы, опоясывал фюзеляж. На месте стрелка он зажимал опору под ШКАС. (Вот ведь говорил, что этой пукалкой только от ворон отбиваться, БС нужен!) Три внутренние опоры закреплены на каркас. Подвижность и вынос обеспечивала металлическая дуга. Еще одна вилка фиксировала патронный короб. Для упора в плечо появился полукруглый приклад с компенсирующей пружиной. Толик постарался.

– А целиться как будешь? По трассе?

– Зачем по трассе. У меня прицел есть.

– Ну-ка, удиви.

– Вылезай. – Мишка дождался меня внизу. – Вот, смотри. Для дальней дистанции – вот такой. Для короткой – вот этот.

Прицел представлял собой прозрачную окружность, закрепленную в металлический круг с тремя лапками-держалками и двумя регулировочными винтами. На триплексе Муса штихелем, изготовленным по моему совету из надфиля, нанес разметочные круги и риски. Повезло мне с мехом и оружейником – и руки откуда надо выросли, и головы светлые.

– Вечером «шестерочку» на козлы поставим и будем пристреливать ШКАС.

– Меня дождись. Не начинайте. Дальний прицел сбереги, но не ставь. Все равно при болтанке больше чем на 500 эффективной стрельбы не будет. А вот этот – просто чудо! Мишка, тебе в КБ надо идти!

– Это потом, когда Войну закончим.

Стоит ли говорить, что после ужина у «шестерочки» было все звено. И еще половина эскадрильи приперлась. Толик любовно ветошью наводил блеск на ШКАС. Прицел он уже установил.

– Ну что, готовы? – Опаньки. Матвеич, оказывается, тоже пришел. Ну если комполка здесь, значит, негласное одобрение, стало быть, уже получено. – Журавлев, командуй.

Толика в «кабине» сменил Муса.

– Миша! Только помни – резко нажал-отпустил. Иначе он целую трассу сразу выплюнет! Прицелился? Готов? Огонь!

– Та-да-да!!! – выдал пулемет. Трассы ушли влево вверх. Дымок от ШКАСА потянулся в мою сторону. Нравится мне запах сгоревшего пороха. Есть в нем что-то такое… Эдакое. Вкусненькое.

Мишка начал возиться с наводкой. К нему в помощь с левой стороны по лесенке забрался Толик и стал тоже что-то крутить, склонившись над пулеметом.

– Готово!

– Давай еще разок. Огонь!

– Та-да-да-да!!! – На этот раз трассы попали в щит, но все равно левее.

Парни еще что-то повертели-подвигали.

– Миш, ну как?

– Погоди, командир… Толик, – вот тут подтяни. Блин, ключ упал. Сейчас достану, – Муса скрылся в фюзеляже. – Та-а-ак. Готово! – доложил он через минуту.

– Внимание. Огонь!

– Та-да-да!!! – резануло по ушам.

– Ура! Есть! – трасса разбила центр щита.

– Мишка! ШКАС вверх! Я побежал к мишени!

Андрюха – комэск и ребята тоже прибежали смотреть. Две пули – в 8 и 9. Две 4 и 5. Муса, оказывается, снайпер! С трехсот метров и так точно! Молодчик! Парням тоже понравилось.

Вернулись к «шестерочке». Мишку высадили. Забрался Андрюха – тоже попробовать. Дал пару очередей. Слез довольный, как слон из Московского зоопарка, которого выпустили погулять в джунгли.

– Даже удобнее, чем из «максима». Пулемет жестко упирается, как врастает. Отдача вполне терпимая. Крепится легко. Шевелится вправо-влево и вверх-вниз мягко, без нажимов и без рывков. Мне понравилось.

– Одно плохо – у стрелка защиты никакой нет. Как голый сидит на своем ремне!

Ну а теперь мой выход. Это ведь я же нарисовал ребятам. Я же знаю как надо! Ну или думаю, что знаю.

– Стрелку нужен бронежилет или кираса.

– Это что еще такое?

– Это вот такая штука, нарисовать надо – во, вот так. Как у драгунов или кирасиров раньше была. Защита спины обязательна. Чтобы рикошетом от бронекапсулы не влепило. На башку – вот эдакий стальной шлемак нужен. Гляньте – нарисовал. Вместо очков – вот такое забрало из триплекса. Взять можно с разбитой машины.

– Не выдержит…

– Снаряд, может, и не выдержит. А пулеметную пулю или осколок с дальней дистанции удержит. А если кирасу по уму сделать, то все, что в него попадет, рикошетом станет уходить.

– Так стрелка же побьет.

– Побьет – будет синяк, потом пройдет. А вот если все оставить, как сейчас, – из стрелка фарш сделают.

– Дело. – Матвеичу предложение понравилось. – Журавлев, Салихов, даю двое суток на изготовление кирасы и шлема. Об окончании работ доложить мне или Чернову.

– Есть!

– Есть.

– Ковалев, поищи трех кандидатов в стрелки. Пилотов брать запрещаю. Поговори с БАО. Ясно?

– Так точно.

– Технику-лейтенанту Салихову и его команде объявляю благодарность. Если дело себя оправдает, пошлю документы на награждение.

– Товарищ майор, – Мишка сдал меня как стеклотару. – Журавлев тоже с нами. Это он придумывал и рисовал.

– Посмотрим. На сегодня работы закончить – всем отбой.

Наша компания еще немного покрутилась у «шестерки». Мишка с оружейником закрыли пулемет брезентом. Машину оставили на козлах.

– Мишка, чур, моя десяточка следующая на переделку! – Саньке понравилась и идея, и реализа- ция.

– Ни фига! По старшинству! – Андрюхе тоже по душе доработка. – Завтра с моей «семеркой» колдовать будете. Лешка, на днях со мной пойдешь искать стрелков. А сейчас командир прав – пора спать.

О зайцах в авиации

На следующий день утренний подъем убедил меня в том, что погода отличная (мелкая кучевка), что нам светит солнышко и работа до темноты. Хорошо хоть до подъема не подняли на вылет.

– Так, сони, никого на нарах не забыли? Все готовы? Приготовиться к бегу, бегом – марш!

Так уж завелось и как-то прижилось под одобрительное хмыканье командования, что наше звено с «черными душами» утречком совершало пробежку и легонькую зарядочку. Помогало включиться и освежиться. А ведь в оставленной реальности зарядку последний раз делал только в армии (ну и еще на сборах), а потом отлынивал под предлогом, что на работу опоздаю. А тут и сам подтянулся, и ребят приохотил. Вроде как даже уже ворчать перестали.

Умыться, побриться (кому есть что брить), почистить зубы (и испытать тоску по самому завалящему «Блендамеду» или «Колгейту» – ничего от порошка зубы белее будут). Пока ребята толкаются-строятся, пройтись по сапожкам щеточкой. Может, глянец и не наведу, так хоть пылищу смахну.

Андрей деловито отправил подчиненных в столовку, а сам поспешил к отцам-командирам.

Когда ввалились шумной веселой толпой и стали рассаживаться на лавках, девушки-раздатчицы (официантки) принесли бачки с гречкой. Мы с Серегой привычно скинулись на пальцах – ему выпало распределять кашу, а мне – раздавать масло и «куриные фрукты». Это название появилось после того, как начальник столовой повесил плакатик: «Пальцами и яйцами в соль не лазить!» Наши жеребцы здоровые похохотали, но потом задали резонный вопрос, а как правильно говорить. И одна из наших девушек, покраснев, предложила озвученный выше вариант.

Андрей торопливо подошел и плюхнулся на свое законное место во главе стола. Небрежно махнул рукой – в смысле, разрешаю приступить к приему пищи. На наш немой вопрос утвердительно кивнул: да, без работы мы сегодня не останемся.

Блин, ведь знал же, что так и будет. Так что же это у меня резко пропал аппетит. Держать фасон! Улыбайся, шути – не показывай вида. На тебя же девочки с раздачи смотрят и твои «грачата». Я поднял руку с тикалками: мол, когда. Андрей показал два пальца. Через пару часов, то есть полдевятого. Нормально. Можно немножко расслабиться.

Указанья, постановка,

Цели, метки, обстановка…

Пытаюсь справиться с гречкой… Почему-то вспомнил Ниночку и ее не очень сытых и веселых одноклассников. Желание «заправляться» пропало совершенно. «Куриные фрукты» со словами «дополнительный паек» откатил своим бойцам, одним глотком допил чай и пошел к поднимающемуся из-за стола комэску. Серега Колосов тоже оставил свое место, дожевывая на ходу, присоединился к нам. Разговоры о работе в столовке не ведутся. Поэтому отошли в сторонку. Пусть пока сержантики подымят и девушкам глазки построят.

– Колонны. На удалении до 30 километров от фронта. Перегруппировка какая-то. «Пешки» с «маленькими» сейчас уйдут на доразведку. Работать будем по их наводке. Обещают прикрытие. Даю десять минут на перекур, потом всем на стоянку. Идем всей эскадрильей. Я – снова на КП. До моего возвращения Колосов – за старшего. Всё.

Идем некоторым подобием строя к своим машинам.

Знаю я эту перегруппировку. Сначала Харьков, потом отступление до Сталинграда.

Ну чего, – беги, ори, звони, к Сталину не забудь на прием записаться.

Ага… Ща… Сначала попаду в добрые руки нашего начмеда («…а, так это последствия старой контузии…»), а потом передадут заботливым санитарам в «дурку». И не видеть мне больше ВВС РККА как своих ушей. На фронт, может, еще отправят – рядовым, как пушечное мясцо. Даже если просто подлечат и выпустят на все четыре стороны, все равно плохо дело. Это сейчас я элита армии с содержанием почти как у наркома, а стану бомжом – калекой без пенсии. Да и не затем меня, видимо, судьбина сюда закинула. Я же должен «за себя и за того парня». «Делать надо то, что должно, и пусть будет то, что будет» – что изменилось за две тысячи лет? Вот и давай летун – лети. Над ленточкой не забудь крыльями покачать: может, под тобой будут бывшие соседи по госпитальной палате.

Мехи уже сняли «шестерочку» с козел и готовят к вылету. Не стоит им мешать. Пока с Колосовым уточняем по карте – где у нас и что плохого в округе. Это на случай, если ему или мне придется вести группу. ЗИС подвез боезапас, разгрузился – сержантики помогли для скорости, и покатил за следующей порцией. Вон с КП быстрым шагом спешит Андрей.

– Эскадрилья, ко мне! Так, на сегодня ставится следующая задача…

– …триста. За километр до цели покачаю крыльями. Перестраиваемся в пеленг. Начинаем подъем до 800. Потом с горки первая атака ФАБами. Расходимся бабочкой. Я со своими влево, Колосов – вправо. Журавлев еще левее нас возьмешь. Тебе будет нужна скорость на резкий вираж. Поэтому поднимешься перед атакой на 1000.

А ведь какие танцевальные па из моих предложений. Еще недавно выходили после атаки всей группой в одном направлении. Последние машины – как на блюдечке для зенитчиков. Только успевай снимать.

– Второй заход пулеметно-пушечным огнем вдоль колонны. Идем с Серегой друг другу навстречу ножницами. Следите – по нам не лупаните. Журавлеву – пройти за Колосовым и причесать их еще разок. Все ясно? По самолетам!

Бегом, бегом. Ракету дадут минут через пятнадцать. Надо «шестерочку» посмотреть – погладить. Конечно, у Мишки, как всегда, все в ажуре, но если ушами прохлопаешь, грохнешься и костей не соберешь!

Так, четыре сотки уже на месте. Створки люка закрыты. Стойки чистые, подтеканий нет. Радиатор – норма. Брюхо под капотом без грязных и масляных пятен – голубенькое. Мишка своим орлам фитиль вставил, все вымыли-протерли.

Чай еще не дошел до нужной емкости в организме. Пописать за хвостом нечем. Ну все, ритуал не соблюден – жди какой-нибудь бяки. Настроение почему-то начало портиться. Может, попрыгать и все провалится? Предлагали же девочки в столовой еще один чай взять… Элерон… Закрылок… норма.

– Миш, глянь – вот тут дырку неровно заделали. Топорщится все.

– Потом исправим, командир.

– Потом, потом… – проворчал больше для порядка.

Теперь к килю. Пока иду – по обшивке ладошкой постукиваю «бом-бом-бом». Звук везде одинаковый. Порядок. Хвостик. Руль…

– Миш, туговато или мне кажется.

– Туговато. Троса меняли, они еще не приработались. Вечером снимем – промаслим.

На коленки. Дутик. Норма, но надо для порядка поворчать.

– Толик, из дутика траву убери! Миш, втык там своим сделай.

Теперь бегом к носу. Время поджимает. Вон ребята уже в машины полезли.

– Толик, Мишка, парашют давайте. Миш, где журнал? Закорючку поставлю.

«Щелк-щелк», – сказали замки подвески. Пилотку за ремень – шлемак на башку. Стекла бы не забыть протереть потом. Бегом! Ускориться! Прыг – на крыло! Шевелись, а то соскользнешь. Здрасте, любимая кабина! Правая нога через борт, теперь – левая. Что-то день не мой – вот и ножка заныла. Надо сегодня башкой вертеть изо всех сил. Толик справа, а Муса слева уже помогают мне пристегнуться. Два моих ангела-хранителя в черном.

Эх, стрелка бы на нашу «переделку-рацуху»… Так и не успели ни кирасу смастерить, ни шлем, ни стрелков сходить поискать.

Как обычно – вылет срочный,

Знать, прижали наших – точно…

Приборы, подвижность управления. Лево – право. Нормально. Щелк, щелк, щелк – включить, включить, включить. Проверить. Контроль. Проверить. Мишка часы с утра, конечно, выставил. А я по своей «кировке» проконтролирую. Я с утра на КП забежал – тикалки по штабному хронометру поставил. Проверка. Норма.

Так, левой рукой открыть кран пневматики запуска… Магнето… Вибратор…

Чих-чих-чих-чих-чих.

Блин! Ну что это еще за дела?!

Еще разок!

Чих-чих-… Бб-р-р-р-оу!!! Ух ты ж моя красавица! Завелась, родимая! Газком чуток вперед-назад. Норма, газ «идет» за ручкой без провалов. Мехи должны были прогреть машину.

Толик с правой стороны хлопнул ладошкой по законцовке. Снял пилотку, засовывает за ремень. А где Мишка? Куда делся? Обиделся, что ли? Да так, что на старт провожать не будет? Чего это он? Я же вроде ничего такого не сказал…

Вр-р-р-р! – Движок в норме. Андрюха со своими начал выползать на старт. Потом Серега Колосов, затем я и мои «грачата».

Время. Начинаю потихоньку выползать на поле. Что-то странно машину покачивает. Толик, что ли, решил прокатиться – хвост мне прижать перед стартом? Так ведь вроде после того, как траву скосили, дополнительно прижимать хвост не требуется.

Оглядываюсь.

ЙЁ-о-о-о!!!

Это еще что?!

Блин!!!

Это кто тут?! Что за рожа в очках за спиной!? Он еще большой палец вверх показывает!

Мишка!!! Убью гада!!! Когда он успел? Засранец! Мне что, остановиться?! Задание на срыв! Мать-мать-мать… В бабушку!!

Ракета!!!

Если вернемся – убью! Зарежу его же изделием! Башку его дурную отвинчу и скажу, что так и было! Смертник хренов! Если по нам сзади попадут – ему кранты! А если «мессеры»… *****! *****!!! Если уцелеет, то задушу заразу! Порву, как Тузик грелку! Утоплю, как Герасим Муму!!! Я на него рапорт напишу! Я на него особиста натравлю! *****! Он у меня еще попляшет! Вот только сядем! В глаз точно засвечу! И плевать, что у него два кубаря, а у меня только один! Я – командир экипажа и командир звена!

Все! Отставить! Мы на взлете. Колосов с ребятами уже оторвался, теперь и наша очередь. Отмашка дежурного по полю. Влево – Санька готов (руку поднял). Вправо – Гришка тоже поднял руку. Поехали! Я опускаю свою руку – начинаем разбег.

Газ на 40 %. Прибавили. Педалью не даю улизнуть «шестерке» в сторону (говорил же «туговато»). 60 % – скорость уже 30–40–50… – прибавить плавненько. 70–90 скорость растет. Еще. Хвост поднялся, машина стала бежать ровно. Полный газ до упора! Парни по бокам идут как на параде. 120–130–140… можно было бы отрываться, кабы «шестерочка» без боевой загрузки взлетала. Еще чуток… Теперь РУС – «на себя», нежненько… Отрыв!

Прибрать обороты. Шаг винта… Шасси. «Тук-бук» под парашютом. Зажглись красные лампочки. Теперь слегонца надо надвинуть фонарь. Щелочку оставим.

Как там мои «грачата»? Норма. Держат строй.

Чуток прибавить газку, – надо Серегино звено догнать.

Как там этот чертов «заяц»? Ни связи, ни хрена! Даже о сигналах не договорились!

Значит, будем учиться по ходу пьесы.

Стук-стук – это кулаком в левое окошко. Теперь педаль – и поехали влево. Стук-стук в правое – доворот вправо.

Оглядываюсь и вижу вопрошающее лицо Мишки. Тыкаю пальцем в него. Он не понял. Еще раз. Снова не уразумел. Тыкаю вновь в него и стучу. Во, дошло. Он два раза бумкнул в левое окошко, и я чуть подал влево. Потом он закивал и стукнул два раза в правое окошко. Я подал вправо. Муса опять закивал и поднял большой палец вверх.

Я снова постучал – теперь четыре раза стук-стук и стук-стук. Ткнул в его сторону и изобразил Илью Муромца на картине «Три богатыря». Он еще раз закивал в ответ в знак того, что понимание достигнуто. Теперь я поднял большой палец вверх. А потом погрозил этой несознательной личности указательным. Ткнул в него и изобразил, что отрезаю голову.

Он еще и лыбится, зараза! Сядем – точно убью!

Ребят догнал, когда они выписывали над аэродромом «маленьких» коробочку. Нашу девятку очередной раз будет прикрывать шестерка «мигарей». Если снова «мессера» появятся, то нам кисло станет. Мои «грачата» держатся по бокам. Повороты проходим аккуратно – «блинчиком», строй не теряем. Еще поворот. Как там у меня пассажир? Вроде нормально – башкой вертит. Как бы он там с непривычки… У нас не аэробус – пакетики не выдают. Леденцы тоже не предусмотрены. Все, Андрюха взял курс на «ленточку». Пристраиваемся за Серегой Колосовым – пошли потихоньку. Маленькие прицепились. По-моему (уже отмечал), это слегка бестолково, – какой смысл «висеть» за нами с превышением метров на 200. Если что случится – у них ни скорости, ни маневра. Ладно, со своим уставом в чужой монастырь не лезут.

Идем. Идем потихонечку. Триста метров.

Ленточка! На линии фронта – затишье. Линии окопов. Что-то дымится на нейтралке. Видны трассера с нашей и с вражеской сторон. Больше для порядка.

О, нас поприветствовали! Несколько клякс разрывов появились слева и парочка справа. Машину чуть тряхануло (как на лежачем полицейском). Откуда это тут такое тяжелое «безобразие»? Что за фигню супостаты на этот раз так сурово решили прикрывать? Обычные окопы вообще зенитками не защищались, опорные точки оборонялись двадцатками или 37-мм. А это по нам вдарили чем-то покрупнее. Конечно, не ахт-ахт, но это уже и не МЗА. Прошлый раз гансы так прикрывали свои танки.

Мазилы! На воронах потренируйтесь!

Ладушки.

Проскочили, углубляемся.

Блин, а как там «заяц» поживает? Не задело его чем-нибудь? Оглядываюсь. Стук-стук-стук-стук – отстучал ему «телеграмму». Нормально, рукой машет. А затем изображает богатыря в дозоре. Значит, и вправду нормально.

Теперь следим за мужиками. Еще немножко, и начинаем работать. Секундная стрелка как приклеилась к черному циферблату – еле-еле ползет. Под плоскостями бежит зелень деревьев. Не низковато ли идем? Нет – нормально, законные 300. Ну скоро там уже? У меня желание поерзать всегда возникает – типа удобнее устроиться. Пять, десять секунд… Пятнадцать… Ну сколько же можно. Фу, слава богу, Андрюха покачал крыльями и пошел в набор высоты. Поднял руку к фонарю – глянул по сторонам. Парни на меня смотрят. Теперь плавно опускаю руку вперед под 45 градусов. На нашем сленге это значит увеличить скорость и высоту. Начали. Ра-а-з-з-з! РУД вперед – газ на полную, нос задрать, угол 15.

Андрей уже плавно и со снижением повел своих немного налево. Колосов с компанией пошли направо. Мы лезем выше. Еще чуток…

Тыщщаа! Шторки радиатора закрыть. Проверить фонарь – зазор в палец остался. Плавненько вниз, газ прибрать… Шаг винта… «Грачата» держатся за мой хвостик. Контроль высоты. Ниже пятисот бросать ФАБ-сотки нельзя – своими же ударными волнами собьет на фиг.

Ох-эх-ух! – Это Андрюхино звено отбомбилось, а мы прошли через ударные волны на подходе. Норма. Курс – на боевом. Створки бомболюка уже открыты. Не вижу ни черта – только дым, трассы и пыль навстречу, прицелиться точнее нет уже времени. Сброс «все сразу»… Ой как я же не завидую тем, кто внизу! От моих четырех соток будет перекрытие ударных волн, а еще ребята свои восемьсот добавят. Там в радиусе пятисот метров даже муравьи не выживут. Если осколками не посечет, так баротравма все равно обеспечена. Эх, эрэсов нет… Пройтись бы потом вдоль колонны…

Есть! Центр дороги вообще снесло ко всем чертям. Если там что-то живое и осталось – так это только трава, да и то скошенная.

Андрюха уже оттанцевал налево, Серега уходит направо. РУД – вперед. Мы пристраиваемся за Андрюхиными парнями с превышением за счет разгона на горке.

Блин! А пассажир-то мой как себя чувствует? Ща, чуток, еще чуточек… Выровнялись. Оглянулся. Нет, ну вы посмотрите на этого кренделя! Он из ШКАСа своего намылился пострелять – вон прицеливается. Стук-стук-стук! Оглядывается – я ему кулак показал и головой отрицательно машу. Еще боезапас будет тратить! У него и так там только 500 патронов. Если придется отстреливаться, то на три-четыре очереди.

Андрей впереди начал блинчиком разворачиваться, чтобы пройти вдоль колонны. Проходим над ними, – нам пока рановато. Наша задача – зачистка.

Комэску самое вкусненькое достается – хвост колонны – обозники и слабое прикрытие МЗА с пулеметами. Вот же гады, еще и стрелять пытаются! Ща им комэск объяснит политику партии на переходном этапе!

Опаньки, смотреть через плечо и вниз неудобно, но засек, что после прохода звена Андрея появилась пара ярких вспышек. Он что, снова бензовозы подловил? Вот ведь крут мужик! Теперь нам можно повернуться. Качнул крылышками – «внимание» своим «грачатам». Качнул левым крылом – поворот будет влево. {«Качнуть крылом(—льями) авиационный сленг. В реальности машина выполняет кратковременный крен в указанную сторону с последующим возвращением в плоскость исходного движения. Подача команд кренами была широко распространена до массового применения радиостанций. И не менее часто затем применялась при режиме радиомолчания.} «Двадцать-раз – двадцать-два – двадцать-три». «Поворот начали – РА-А-З-З-З!» Резче, виражом с понижением – вышли на колонну. Небольшую горочку, – теперь носик вниз и поехали! Здра-ааась-те! Вам привет от тети Моти! Обе гашетки нажал большими пальцами: бьют и ШКАСы, и ШВАКи. Кто так головенку приподнял – ну-ка, – мордой в землю! Зубами грызите «жизненное пространство на Востоке»! Учитесь толерантности! Еще педальками чуточек влево-вправо, чтобы мои «леечки» всех полили, никого бы не оставили обиженными. Все равно за пылищей и дымом прицелиться толком не могу – огонь на ощупь. Через центр (на этом месте снял пальцы с кнопок) с правым доворотиком – и на голову колонны.

Ну-у-у, я так не играю. Впереди одни «шкатулочки». Черт, мои двадцатки их броню не возьмут!

Выводить начал почти у самой земли, чуть подорожники не скосил. Полезли вверх и вправо. Небольшие горочки и виляния по курсу. Ну вас, противные! Что все по мне попасть желаете! Вам что, больше пострелять не по кому? Я мишенью быть не нанимался!

Фу-у-у. РУД – вперед! И газу, газу, газу! Шторки радиатора надо скорее открывать, а то температура уже пошла в сторону зашкала.

Андрей собирает команду. Надо скорее. Газку добавить еще. Оглядеть плоскости – ну, пара дырочек слева и три справа – это так, «ни о чем». Пассажир пускай потом на земле свой билет отрабатывает. Вот стучит еще! Большой палец показывает! Типа понравилось ему, видите ли!

«Маленькие» над нами прекратили гоняться друг за дружкой, пристраиваются. Это в тему, что они со своими пукалками не полезли штурмовать, как раньше было. Хорошо, что еще пару недель назад устроили с ястребками «конференцию – инвентаризацию неучтенного горючего» у нас в столовке. Майор у ребят бравый. Говорят, что свое первое «Знамя» за Испанию получил. Раздавили – закусили и дело обсудили. Вот на пальцах объяснили, что почем, и они перестали геройствовать. Теперь «мигари» во время атаки поднимаются над нами на пару тыщь и небо стерегут от «мессеров».

Домой!

Домой!!!

Головой влево-вправо, – как там поживают мои ведомые? Не заснули? Санька доволен – чуток балует (по курсу вверх-вниз). Гриша – вот ведь флегматик, – идет как по ниточке.

Ленточка!

Андрей нас провел километров на двадцать левее, чем мы заходили. По нам постреляли немного с земли. Пусть тратят боеприпасы попусту, – другим меньше достанется. А штурмовая группа уже довернула и потянулась в сторону поля «маленьких». Как комэск определяется по координатам – ума не приложу. Не, ну на тысяче и выше, да по ориентирам я и сам даже без карты смогу пройти, а вот на трехстах-двухстах… Только зелень под крыльями мелькает – поля-лесочки, речки-ручеечки. Ориентиры проносятся как в ускоренной съемке. А он еще и счисление ведет и штурманскую проводку.

Коробочку выписываем над аэродромом «маленьких». Покачали крыльями – «спасибо за прикрытие». Парням сегодня зафиксируют боевой вылет. Это пока драконовских приказов нет, а то без контакта с противником у них бы был «пустой» вылет. Учебно-тренировочный, так сказать.

«Маленькие» приступили к снижению по глиссаде и посадке. Сначала одно звено. Второе строит коробочку и прикрывает. Пилотирую чуть в стороне от поля – это правильно, нечего лишний раз свой аэродром рассекречивать. Мы уже отошли восточнее.

Пора и нам на свое местечко возвращаться. Первым приземлилось Андрюхино звено. Серега приготовился. Наше звено ушло чуток в сторонку и приподнялись до «полтыш-шы». Никого, красота… Видимость – миллион на миллион, если не считать кучевку на востоке.

Отставить расслабон! Так и «охотничков» можно накаркать. Стук-стук-стук-стук – это я кулаком в стенку. Показываю Мишке – следи, мол.

Все, сегодня бог миловал, садимся. Глиссада. Шаг винта. Газ – в ноль. Скорость начала падать. Закрылки… Еще выпустить. Еще… Скорость надо чуток поднять. РУД – вперед. Движок взрыкнул и прибавил тон. Ниже, еще… теперь можно прибрать газ. А нет, маловато, надо чуть прибавить. Шасси… Тук-тук – хорошо. Зелененькие лампочки. Ниже, еще… красиво идем, и парни строго держатся. Выравниваю машину. Теперь нос чуток поднять. Черт, как же неудобно, весь обзор закрыт… Хочу на «Кобру» пересесть – на ней садиться легче (интересно, их уже начали поставлять по ленд-лизу или еще полгода надо будет ждать?). Касание. Блин, вот черт криворукий – снова «скозлил»… А еще командир звена называется. Ладно, сели – ну и хорошо. Теперь на остатках скорости покатили к капонирам. Ближе… никого поблизости нет? Можно, – левую педаль вперед. Машина начала выписывать петлю и разворачиваться хвостом к лесочку. Пискнули последний раз тормоза. Теперь продуть систему и прожечь свечки. Газ! Раз-два-три… РУД – в ноль. Магнето… Вырубаемся… Фу-у-у. Уж ты моя умница, «шестерочка»!

Все, мы дома.

А теперь займемся нашим «зайцем». Я, правда, за время вылета слегка остыл, но сейчас себя раскочегарю. Вот только представлю Мишку, превращенного в фарш зенитками или «мессерами»… Во! – аж красная пелена на глаза поднялась.

Ну все! Хана настала «косому»! Сейчас к нему в гости придет толстый полярный лис!

– Вылезай! Пассажир хренов! Ща я тебя прямо у машины придушу! Ты что творишь?! Ты что, звено без техника оставить решил?

Муса довольный, как школьник с мороженым, выглядывает из своей огневой точки.

– Не надо кричать, командира! Ворона пугаешь – ворона вся взлетела – аэродрому немец видеть будет!

Не, вы посмотрите! Он мне снова Равшана с Джамшутом изображает! Ну вы только на него посмотрите! При этом улыбка до ушей. Еще и доволен, как первоклассник с пятеркой по математике!

– А ну вылезай к чертовой матери!

– Командира – это не шайтан-мама! Я к нему не пойду – злой очень! Я с другой стороны слезать буду.

– Ну… – от возмущения и злости всего лишь шипение получается, как у пробитой шины, – вот только парашют сниму, я тебе ща таких навешаю! – Толь! Помоги с замками! – У меня аж руки трясутся. Не могу сам расстегнуть.

– Ага! – А сам не подходит. – Только при условии!

– Шо?! И ты, Брут?! Вы че, оборзели все?! Да я вас под трибунал! Какие еще, к чертовой бабушке, условия! Совсем рехнулись «черные души»!

– В следующий вылет я с вами полечу!

– Толик! Не доводи до греха!

– Мы на комсомольском собрании звена так решили.

– Да,******* *******!!! Вы что там, свихнулись все ******! Коллективный саботаж устроили!

Мишка уже спрыгнул, и технари помогли ему снять парашют. Он осторожно подкрался с другой стороны.

– Командир!

– Убью заразу!

– Леша, только без рук!

– Тогда бить буду ногами! Тебе что, жить надоело?! – праведный гнев еще кипит в моем котелке, но усталость после вылета уже накатывает. Сейчас, если бы мы не устроили разборки, совсем мог вырубиться, то есть закемарить на полчасика (гиперкомпенсация повышенной нагрузки). – Я на вашу банду рапорт напишу!

– Да остынь же ты! Вот смотри, – протягивает мне листок.

«…на основании личных заявлений и протокола комсомольского собрания третьего звена второй эскадрильи от ** мая 1942 г. разрешаю совершить боевой вылет на самолете «Ил‑2» бортовой номер ноль-шесть в составе экипажа младшего лейтенанта Журавлева А. И. в качестве стрелка Салихову М. Ф., Горшневу А. В. и Петрову И. Н. с целью проведения испытаний разработанной ими задней огневой точки. Подпись – майор Храмов Ф. М. **.05.1942»

– Паразиты! Вы когда до «бати» успели добежать?

– Мы сразу после испытаний к нему обратились. А комсомольское собрание провели, пока «шестерочку» ремонтировали и огневую точку оборудовали.

– Мишка! Я тебя на запчасти разберу!

– Нэ нада, командира! Ты разберешь – Мусы не станет. Кто потом будет Мусу собирать? Ты же где лежит ключа – гайка крутить – не знаешь! Кто сможет потом самолету ремонтировать? Толик только пушка чистить – бомба вешать умеет.

– Сегодня-то вылет прошел спокойно, как по нотам в музыкальной школе. Но, погляди, все равно несколько дырок привезли! А если такая дырка в тебе будет?

– Так ведь не попали же!

– Убью к черту!

– Немцам, значит, меня убивать нельзя, а тебе – можно! Ну и где же логика? – Мишка уже перестал изображать Равшана и начал говорить нормальным голосом.

– Тебя прихлопнут, я что делать буду?

– То же, что и всегда – ругаться, что «мехи-техи» бездельники и не могут пневматику нормально затянуть и что вечно сальник втулки не держит масло.

– Хотя бы предупредили! «Черные души»! Темнилы!

– Ага, так бы ты и разрешил!

– И сейчас не разрешу!

– Вот же резолюция комполка.

– А где амуниция? Ты от осколков и пуль резолюцией прикрываться будешь? Не заметил, что по нам там не из рогаток стреляют и не горохом из трубочки пуляются!

– Смастерим. Ребята на кирасу уже заготовки сделали. Шлема пока нет. Мы у БАО каску возьмем.

– Парни, вы что творите? Понимаете хоть, что может быть? Мишка, ты же видел, что было! И это так, цветочки. Нас фрицы на этот раз просто проворонили. А если они подготовятся? Или еще «мессера» прицепятся?

– Командир, вот по совести скажи. Посмотри, у нас у каждого по два – по три пилота уже сменилось! После Войны домой придем – как людям в глаза смотреть будет. Чем докажем, что не возле кухни все время просидели. А потом, мы уже полгода воюем, а ни у кого даже медали нет.

– Вы на них посмотрите – герои, блин, выискались! За орденами решили полетать! У меня тоже, между прочим, на груди ничего нет.

– А кто будет за нашу «доработку» отвечать? Сам же любишь говорить: «Кто придумал, тот и «водит»! – Это Толик свои пять копеек вставил.

– И вообще, Леш, вы с Андреем стрелков нашли? Вот и ищите, а пока мы с тобой полетаем.

Как понимаете, я снова сдался. Что поделаешь – «слон редкий полосатый, характер мягкий, отзывчивый». Меня сейчас отходняк после вылета колотит, а тут эти два прохиндея песни поют про героические будни! Вон еще и Васятка тоже крутится неподалеку, вместо того чтобы Санькину машину готовить.

– Так, «черные души»! Слухай сюды мою команду! «Шестерочку» – обслужить. ФАБы – не вешать. Следующий вылет пока еще не запланирован. Мы на КП – писать рапорты. Кирасу и шлем – доделать. Без них даже близко к машине не пущу! Всё – исполнять!

О политико-воспитательной работе

– Журка, задержись, – остановил меня как-то Ковалев после ужина. Вот и прозвище успел заработать. В той реальности в школе было погоняло «Цапель», в армии окрестили «Цап-Царап», сократив затем до «Цап». А здесь как-то раз сказали: «Журка», так и приклеилось.

Чем это мы успели провиниться перед начальством? Засек, что звено «наркомовские» во фляжки слило? Имеем право. Лучше накопить и потом посидеть душевно с техниками, когда будет «небо закрыто».

Ребята немного пофлиртовали со столовскими барышнями и потянулись к нашим палаткам-полуземлянкам.

Я дождался Андрюху, и мы отвалили в сторонку.

– Будешь? – комэск протянул пачку «Беломора». Знает же, что не курю, но предложить – святое дело. А не так, что вроде вот я, как барин, тут дымить буду, а ты – нюхай и облизывайся.

– Меня сегодня комиссар полка за одно место поймал – не ведется у нас в эскадрилье партийно-политическая работа. Поставил Женьку Белоголовцева в пример. У них в первой и боевые листки выпускают, и собрания проводят.

– Так и мы тоже можем.

– Ну вот и займись. Короче, назначаю тебя комсоргом эскадрильи.

Классное предложение, от которого невозможно отказаться. Не! Я типа не согласный! Я еще побрыкаюсь.

– А вот фиг тебе. Не имеешь права – назначить, а точнее, избрать, может только общее собрание первичной организации. Устав вроде бы еще помню.

– Ну в кого ты такой умный… Завтра после ужина соберешь первичку комсомольцев эскадрильи и назначишь, а точнее, изберешь себя.

Нет, ну вы посмотрите на этого жучилу! Да не хочу я потом за ребятами бегать с билетами, взносами, поручениями, протоколами собраний! Оно мне на… в смысле, на сапог не упало! Попытаюсь открутиться.

– С чего это ты решил, что ребята согласятся именно меня выбрать?

– Да кто еще сам захочет со всем этим возиться?

– Ну, может, кого-нибудь другого, а? Мне-то за что?

– Займись! Пусть у тебя будет общественная нагрузка. А то как умничать и всякую лабуду травить – так ты завсегда первый.

– Из технарей кого-нибудь можно поставить. Опять же у Сереги авторитета больше.

– Колосов будет вторым ведущим, а у техсостава и так работы невпроворот.

– Так давай я буду третьим ведущим, а на комсорга кого-нибудь из «грачат» поставим.

– Ты садиться без «козлов» научись, «третий ведущий». Комиссар сказал, чтобы из комсостава был – для солидности.

– Блин, ну за что мне это?!

– Слушай, ты вообще дурак или прикидываешься? Тебе же карьеру предлагают по партийной линии. Заметь, это не я тебя выбрал, а комиссар полка.

– Ага, а говорил-то он тебе, наверное.

Ха! Поймал я комэска. Вон он как долго затягивается, но виду не показывает, что я его раскусил.

– Меня Храмов не отдал, сказал, что и так эскадрилью тяну. Это он тебя «под танк кинул».

– А ты и рад стараться, а еще боевой товарищ называется! Собрат по оружию!

Ковалев вообще-то тоже любит посмеяться и пошутить, но сегодня не тот случай. Подкол он не принял. Делает вид, что не накурился. Стоит, копается в пачке «Беломора» – снова папиросу выбирает и вытягивает. Уже целую минуту. Один «ствол» из пяти. На меня не смотрит – вроде как теперь очень занят процессом деформации мундштука и зажигания спичек. А они и вправду что-то плохо загораются. Во, затянулся наконец.

Андрей повернулся и оглядел мою бравую личность с «пузырями» на коленках внимательно и пристрастно.

– Потому тебя и буду рекомендовать. Чтобы не я, а ты пошел по партийной линии. Это хорошая линия. Ведет далеко и в правильном направлении.

– А сам чего отказываешься от такой заманчивой перспективы.

– У меня пока еще не все счета на фронте оплачены. И вообще, это что еще за препирательства со старшим по званию. Сказано – будешь комсоргом, значит будешь! А чтобы ты не очень ерепенился, скажу по секрету, что надумал заявление в партию писать. Если заявление утвердят и, как обещали, кандидатский стаж засчитают от времени начала боевых действий, то через месяц опять придется искать нового комсорга.

Вот вам – пожалуйста – наглядное применение административного ресурса.

В принципе все и так понятно, но надо расставить все точечки над «е».

– Андрей, ты меня что, убрать с фронта хочешь?

Вот ведь баран упертый. Непрошибаемо. Это вам не какой-нибудь юрист-адвокат с юлением и компромиссами. Ковалев – настоящий штурмовик. На цель идет не сворачивая, и разговор таким же образом ведет.

– Да, хочу. И если получится, то будешь затем в штабе дивизии вести работу по комсомольской, а потом и по партийной линии.

Здра-а-асьте! Как обухом по башке…

– Что за дела?! С ума сошел? Я тебе чем не угодил?

Затянулся, выдохнул в сторону дымное облачко. Полюбовался на него, затем мне в глаза посмотрел.

– Вот именно, что угодил. А в штабе угодишь еще больше. Ты башковитый, много чего знаешь и язык правильно подвешен. Тебя доучить – будешь хорошим начальником на каком-нибудь заводе или стройке, а может, в науку пойдешь. Даже если учителем в школе станешь, то много пользы потом людям принесешь. Заметил, что молодежь хвостиком ходит только за тобой? И вообще, ты уже свое и так получил, так что дай другим повоевать. А здесь тебя могут «смахнуть» – и все.

– Всех могут сбить. И тебя тоже.

– Могут. И меня могут. Месяц еще не прошел, а у нас из двадцати четырех ребят, которые были в учебной эскадрилье, осталось восемнадцать. А ведь еще нормальных боев не было. Сам понимаешь – здесь сейчас прогулка по сравнению с тем, что может быть. Хочешь знать, что будет дальше?

О как! Ну-ка, комэск, удиви меня! Ты-то откуда мог получить эту информацию?

– Большие сражения будут этим летом. Сейчас идут затравка и перегруппировка. Так сказать, разведка боем. Долбанут не по центру, они под Москвой уже по зубам получили. Наверное, основной удар будет на Южном фронте. Скорее всего, наш полк тоже туда и перебросят. Мы с тобой уже видели, как «стачиваются» эскадрильи и отряды. Будет то же самое.

Что, рассказать ему про Сталинград и Харьков? Про Харьков и так скоро узнаем – вроде как сейчас все произойдет. Про Сталинград и про Кавказ? Рассказать, что скоро падет Севастополь? Не поверит же. И потом, что это может изменить?

– Ясно, командир. Будет тебе комсорг. Не переживай. Только я стану летающим комсоргом. Мне тоже есть за что посчитаться. А сейчас пошли к ребятам, дело уже к отбою близко.

Мастера и мастерство

Как сделать кирасу? Все просто – берем стальной лист и идем на завод или в ближайшую мехмастерскую. Можно принести чертежи или эскизы. Поговорить с мужиками, потом постоять у них за спиной и потыкать пальчиком: «Вот тут – хорошо, а здесь надо по-другому…» А нам что делать, если нет ни стали, ни завода, ни инструментов?

Тоже мне вопрос – на производстве у нас всегда ничего нет, кроме телефона, из которого несутся вопли начальства: «Почему еще не выполнили? До каких пор… Да я вас!!!»

На кирасу использовали бронепластины с машин, которые не подлежали ремонту. Наши технари под руководством зампотеха в свободное время брали что-нибудь ездящее (ЗИС или полуторку) и проводили рейды по окрестностям – искали упавшие самолеты и другую разбитую технику. «Обдирали» как могли. Как нашу, так и фрицевскую. Отечественная сталь АБ была лучше – тоньше и пулю качественнее держала. Вот и привезли несколько плит. Вся беда в том, что они или вообще не имели кривизны, либо радиус кривизны был слишком маленьким. Попробовали киянками придать нужную форму – извели несколько единиц инструмента и успокоились. Стали стучать молотками – одна плита лопнула, – вот что ты будешь делать! С грехом пополам удалось соорудить нечто вроде яйца из двух частей. На заклепках сделали шлейки под ремни – соединить половинки. При необходимости надо было только нажать на замок (сняли со списанных привязных ремней), и цыпленок «вылуплялся». Иначе стрелок не смог бы покинуть свою точку аварийно. А если бы все-таки выпрыгнул, то его вес с кирасой мог негативно повлиять на скорость спуска, доведя ее до неприемлемого значения.

Несколько армейских касок, которые нам хотели презентовать, ребята внимательно осмотрели, покрутили и забраковали. Не то. Затылок и шея открытые, забрало нигде не закрепишь, сталь каски пробивалась бронебойной пулей ШКАСа. В итоге шлем склепали из оголовника бронеспинки и трех пластинок, которым придали более-менее цилиндрическую поверхность. Забрало сделали из плекса разбитого остекления. {«Плекс» – сленговое наименование многослойного органического стекла с вклеенными пленками. Служило для остекления кабин авиационной техники. Защищало летный персонал от пуль и осколков. Более мощный боеприпас такую прозрачную броню все-таки пробивал.}

Буду хвастать – тут была моя творческая мысль. Сначала здоровый котелок наполнили песком и в него поставили котелок поменьше – с маслом. К счастью, ребята следили за костерком и нагретое масло не вспыхнуло. В масле нагревалась пластинка из плекса. Когда она размягчилась, то ей «по месту» придали требуемую кривизну. Вот только она от таких операций пожелтела и помутнела. Пришлось потом ее полировать суконкой и зубным порошком. Все равно она так и осталась желтоватой и мутноватой. Ну а чего – в моей реальности специальные желтые очки для водителей продают. В принципе после того, как изнутри кирасы сплели сетку из ремней, изделие можно было считать завершенным.

Первым испытателем, конечно же, стал Муса.

Одели, застегнули ремни, Мишка опустил забрало. Постоял, походил. Потом даже подпрыгнул, повращал руками. Присел – встал с трудом.

– Разоблачайте, – пробубнил он из-под бронестекла.

Щелкнули замки, и мы сняли с него половинки кирасы. От шлема он освободился сам. Огласил свой вердикт.

– Идея хорошая. Реализация – «на тройку». Требуется вырезы под руки больше сделать – иначе кираса мешать станет при стрельбе. Под панцирь надо будет ватник поддевать – ремни сильно давят на плечи. Внизу забрала на уровне носа и рта необходимо дырочки просверлить – иначе дышать трудно. А так в принципе интересно. Я ожидал, что будет хуже.

Потом еще раз попробовали. После доработок попытались поместить стрелка в огневую точку – и оторвали брезентовую ленту, на которой он должен был по нашей идее сидеть в полете. Не выдержало крепление. Кроме этого, пришлось заднюю часть «скорлупы» подрезать для того, чтобы парашют не мешал, а спереди выполнить полукруглые вырезы под ноги.

Шлем пришлось дырявить и переоборудовать, чтобы «связь» в него «затокарить». Боковой обзор стрелка всеми был принят как недостаточный, поэтому переделали забрало и расширили прорези по бокам. Кобуру личного оружия стрелку пришлось переместить с пояса на левое бедро. Судя по тому, как заинтересованно это рассматривали все остальные, такой способ ношения личного оружия («ТТ» у пилотов и «наганы» у техников) скоро «уйдет в массы».

У ватника отчекрыжили рукава, в боках и на спине вырезали дыры, в которые вшили антикомариные сетки от палаток. На голову под шлем стали поддевать ушанку с отрезанным козырьком и ушами. В принципе стало вполне приемлемо. Наш здоровяк Андрюха умудрялся даже в таком снаряжении бегать. Правда, недолго и вид у его был при этом как после бани.

Испытания в тире показали, что пистолетную пулю как «ТТ», так и от «нагана» наше изобретение, надетое на бревно, выдерживает с 50 метров. Осталось последнее слово за реальными испытаниями.

И за стрелком.

Отобрали десять кандидатов. Все хотят быть героями. Особенно рвались в бой наши технари. И ребята из БАО вместе с комендачами.

Бугаев из комендантского взвода пришлось огорчить – ну кто виноват, что они такие здоровые вымахали? Из аэродромщиков стрелки оказались на букву «х» и не подумайте, что «хорошие». Наши техники тоже мазали по мишеням. Но самый цирк начался, когда заместитель командира полка – Чернов посмотрел на все эти стрелялки, похмыкал и приказал ШКАС поставить в кузов ЗИСа.

Вечерком машина покаталась вдоль мишеней, давая всем желающим поупражняться в стрельбе в движении. Со стрельбища мы приехали озадаченные и задумчивые. Угадайте, кто попал в яблочко? Правильно – никто! Попробуй-ка попади, когда под тобой прыгает дощатая поверхность кузова и мишень постоянно смещается. В лучшем случае – молоко, а большинство и по щитам-то не смогли попасть.

– Вторая эскадрилья! После ужина собраться у столовой. – Ковалев помог – надавил авторитетом, а то организовать наше бравое воинство весьма проблематично. Особенно после ужина, когда выдали по сто наркомовских за боевые вылеты.

– Только летному составу или всем?

– Всем. Сбегайте за технараями – позовите, мы их пока подождем.

Комэск не стал откладывать дело в долгий ящик и устроил комсомольское собрание через день после нашего разговора. Кухонный наряд освободил столовую и зажег пару «летучих мышей» (генератор уже остановили на ночь). Избрали президиум во главе с председателем – за Андрюху все проголосовали единогласно. Секретарем назначили (пардон, избрали) Толика Горшнева – у него практически писарский почерк. Я злорадно потирал ручки – получайте, интриганы, за ваши «комсомольские» обращения к командованию. В дальнейшем я всю бумажную работу нацелился на того же Толика навалить.

– На повестке дня сегодня организационные вопросы. Сначала – создание первичной комсомольской ячейки в эскадрилье, во‑вторых, выборы актива и руководства, и, в‑третьих, кто сейчас тут «смолить» собрался – своей властью арестую на трое суток, а потом продам в рабство кухонному наряду. Курево живо все убрали, кому сказал!

Кто заявлял, что Андрей Ковалев у нас не политик? Я?! Что-то не припомню. Если где-то ляпнул – беру слова обратно. Он повел дело со всей крутостью прожженного выпускника ВПШ. Культмассовый сектор, спортивный сектор (должность физрука Андрей согласился взять на себя), учебно-просветительский сектор… это как-то назначили спокойно и вяло. Никто особенно не реагировал, и все старались как можно скорее «свильнуть» с этого мероприятия.

«Кто желает? Никто, тогда назначим Егорова. Кто «за»? «Против»? Кто воздержался? Горшнев, запиши – большинством голосов избран комсомолец Егоров». «Учебно-просветительским сектором будет у нас руководить… Мишка, согласен? Хорошо! Учебно-просветительским сектором будет у нас руководить техник-лейтенант Салихов! Кто «за»? «Против»? Кто воздержался? Толик, пиши – единогласно избран комсомолец Салихов».

Зачем Андрей устроил это представление – не понимаю. И так бы меня избрали. Могу только предположить, что он таким способом решил гарантированно отодвинуть «лестное» назначение от себя. Подозреваю, что в своей прежней эскадрилье именно он и был комсоргом. А может, служил комиссаром эскадрильи. Чувствуется хватка волкодава. Или это он тренируется с перспективой на будущие партсобрания? Вы просто «оцените красоту игры»!

Когда у наших любителей табачного довольствия уже «уши зачесались» (еще бы: после столовой покурить не дали, а тут еще почти час маринуют), был поставлен вопрос о комсорге.

– Командование предлагает на должность комсорга второй эскадрильи младшего лейтенанта Журавлева. Кто «против?»

Вот ведь Макиавелли доморощенный! Где он только этим приемчикам научился?! Попробуй возразить – тут же противопоставишь себя и мнению отцов командиров, и мнению всего собрания. Это притом, что ребятам уже давно хочется заняться чем-нибудь более интересным. Их задницы к лавкам прижимает авторитет Андрея и память о том, что без комсомольской характеристики в этой реальности могут возникнуть серьезные проблемы в жизни. А эту самую характеристику будет писать (диктовать) комсорг.

– Единогласно. Горшнев, запиши в протокол: «Единогласно». Ну, комсорг, тебе слово. – Вот ведь змей! Мордочку серьезную такую, деловую-важную состроил. Хвостом (в смысле энергетическим) чувствую, что сейчас про себя улыбается во все свои 32 зуба.

Ладно, сделаем! Чур, я потом не виноват!

– Товарищи, позвольте поблагодарить собрание за доверие и за оказанную честь. Обязуюсь выполнять обязанности комсорга со всей… (почему вертится на языке – «строгостью советского закона»? Если я такое ляпну, то могу и перепугать парней. Все и так знают, что у меня почти дружеские отношения с особистом. Вот наконец подобрал слово!) …ответственностью. Собрания и заседания актива будут проводиться по расписанию с учетом боевой работы. На следующей неделе учебно-просветительский сектор подготовит доклад на тему: «Есть ли жизнь на Марсе».

Сказать, что у Мишки был ошеломленный взгляд, это было бы неполной и неточной информацией. Он просто «выпал в осадок» от такого заявления. Андрей поперхнулся и чуть не захохотал на всю столовку – я ему еще в «учебке» рассказал анекдот, который заканчивался словами «…и там тоже нет». Один-один.

– Все, на сегодня собрание окончено. Все свободны. Летному составу напоминаю, что отбой в двадцать два ноль-ноль. И никому никуда не шататься. Подъем будет в пять.

Потом подумал и добавил:

– Звеньевые и механики звеньев, прошу задержаться.

Мы обсудили нашу переделку и что вышло с защитой стрелка. Наметили, что следующей по очереди пойдет машина Ковалева, с чем я был не согласен. Мы же «замыкающие», и основные атаки с задней полусферы придутся на мое звено. Вот с чем все согласились, так это с тем, что «тир на колесах» стоит продолжать и если не смогли найти стрелков – так будем растить их в собственном коллективе.

Фронтовые испытания

С утра по передку на ленточке работала первая эскадрилья. Наша очередь – после обеда. Заявки по телефону присылали войска. Женька Белоголовцев уже два раза сводил тройку, а затем и четверку «Илов». Поскольку мы болтались (изучали район боевых действий и составляли оперативную сводку – отговорки для Храмова и Чернова) на КП, то слышали, как «комэск-Раз» докладывал о своей деятельности. Они успели заткнуть полевую батарею в десяти километрах от линии фронта, разворотить пару ДОТов, накрыть несколько расчетов МЗА. Еще на рокаде погоняли десяток машин и телег, так что гансы, наверное, остались без обеда и без подвоза боеприпасов. Эффект от работы по окопам переднего края, как и сам Женька говорил, практически нулевой. «Вероятно, повреждены» несколько пулеметных гнезд, но это совсем не то, для чего надо гонять «Илы».

Прикрытия как такового не было. Сегодня «мигари» патрулировали линию фронта и ходили зигзагами на четырех-пяти километрах. То есть защита присутствовала, но не плотная. Так сказать, «зонтик». Замечу, что всегда не одобрял это изобретение японского (а может, китайского или корейского) народа. От дождя можно защитить только голову и плечи, а ноги и попа все равно останутся сырыми. Почему мне кажется, что у нашего «зонтика» такие же свойства?

В принципе пока все ясно – пока мы обрабатываем «передок», активность противника будет стремиться к нулю. Значит, можно перегруппироваться и дать расслабиться своим войскам. Заодно и нам стоит поучиться работать по прямому назначению. Потому одно дело – полигон, а совсем другой коленкор – это наносить удар по реальным врагам, которые очень негативно относятся к таким упражнениям и всячески им препятствуют. Одно обстоятельство мне крайне не нравится. Белоголовцев отработал без прямого воздушного противодействия. То есть «мессера» были задействованы где-то еще. Значит, вероятность того, что вермахт сейчас с матюками и воплями требует прикрытия, приближается к 90 %. И до 95 % возрастает вероятность, что люфтваффе это прикрытие обеспечит. А уж то, что «охотнички» нам постараются испортить настроение, так это уже железно.

Нервозность передалась и нашим сержантикам. Поэтому в столовке они больше ложками по тарелкам возили, чем ели.

Андрей решил устранить непорядок:

– Вторая, внимание. Через пятнадцать минут после обеда занятия по радиоделу. А потом вам уделит внимание комиссар полка. Кому что не ясно? Живо заправляться!

Парни недовольно зажужжали. Кто-то намылился подремать, у кого-то тоже были планы, а придется торчать в учебном классе (все та же наша столовка) и стараться не клевать носом. Это хорошо. Переключились. Уже никто не косится на доску с расписанием вылетов.

– А кому не нравится, отправлю в помощь к комендачам на тренировку. – Это было добавлено для весомости угрозы.

– Журавлев, а ты бери еще компот-то. – А это уже мне. Что-то как-то кисло сразу стало. Я-то знаю этот прикол. В переводе на нормальный язык – мое звено пойдет первым. С одной стороны, может, это и неплохо – фрицы еще чухнуться не успели и с «мессерами» мы не встретимся. А с другой стороны… Да ладно, не впервой, выкрутимся. До ленточки и обратно я и сам «сбегать» смогу, моей штурманской подготовки на это хватит. Черт, вот забыл, какими ракетами сегодня наши будут свой передний край обозначать.

Наношу в планшете метки,

Там в квадрате, словно в клетке,

Задыхается пехота

В этих чертовых лесах.

Андрей перед вылетом просветил насчет обозначений – вдоль своих окопов две красные ракеты под ноль и 180 градусов (в разные стороны). На противника – одна зеленая на 90 градусов. Иду звеном. Со мной неизменные Сотник и Якименко. Сегодня в люке – восемь АО‑25. Эрэсов снова нет – что-то странное. Их вроде как уже должны были начать клепать как горячие пирожки, а в полк все не привозят и не привозят.

Сегодня первый вылет с экипированным стрелком. Этой чести удостоился Толик. Он умудрился на последнем прогоне отметить все четыре щита, мимо которых его провозили на полуторке. Не «десятки», конечно, но все-таки попал.

Когда на нашего оружейника одели кирасу и шлем, Санька исполнил сольный номер. Голоском маленькой девчонки он заверещал на всю стоянку:

– Сматлите, сматлите! Дядя – лыцаль! – и едва успел увернуться от чурочки, которую в него бросил Муса.

– Якименко, бегом марш к своей машине! После вылета проверю журнал твоего техника, и если там будет хоть одна помарочка, ты его заново весь перепишешь! – проявил я свои командирские полномочия.

Для того чтобы Толик мог нормально забраться на свое место, пришлось его обеспечивать персональным трапом. Это гордое название относится к лесенке, сбитой из нескольких жердин и прислоненной к борту «шестерочки». Толик мастился на своей «жердочке», а у меня было такое ощущение, что еще немного – и он пихать мою драгоценную персону в спину начнет.

– Ну что, пассажир, готов к взлету? – это я его по СПУ вызываю. Не отвечает, продолжает возиться в своей «кабине». Ему активно помогают Мишка и Игорек. Вид у них такой, словно они пианино в камин стараются затолкать.

Ну наконец-то вроде как уселся. Стучу по борту – не очень приличным жестом показываю – мол, подсоединись к «связи»! Мишка первый сообразил. Нырнул в кабинку и достал штекера. Соединил. В наушниках что-то щелкнуло, хрустнуло и появился слабый монотонный гул.

– Готов?

Щелк. «Шип-хрип… – тов…» – Связь на уровне лучших стандартов 4G. Ладно, хоть не перестукиваться, как революционерам в царской тюрьме.

РУД вперед-назад. Нормально двигатель «ходит за газом». Ну что, все пассажиры на местах, угольком, песком и водой наш паровоз заправлен, дзынь-дзынь-дзынь! Состав отправляется. Начинаем рулежку. Гриша и Санька как-то сразу посерьезнели, пожалуй, даже побледнели. Очки надвинуты, фонари откинуты… Мы уже вышли на старт. Приготовиться… Посмотреть по сторонам – парни подняли руки вверх – то есть готовы. Я тоже поднял правую руку вверх – левая на «газе». Ну, стартер, не томи уже – нам пора, нас там ждут. Все – отмашка белым флажком – нам старт. Плавно опускаю прямую руку вперед – поехали. Прибавили оборотов, еще… Тронулись. Еще прибавим – начали разбег. Сегодня нам будет полегче – АО работать проще, чем ФАБами. Вроде.

Есть отрыв. Не спать! Резко на себя рвать штурвал не следует – пока еще нет нужной скорости. Проходим над березками, стоящими на краю поля, почти срубая их вершины.

Ребята рядом. Норма. Набираем сто, потом двести. Выше и не стоит, до места и так поползем.

– Я – Грач-шесть, ложимся на сто девяносто пять. Внимание, делаем! Разззз!

Молодцы, парни, почти синхронно получилось. Сотник на повороте ушел ниже, Санька выше. Встали на курс. Выравниваем клин. Что у нас там по карте? Развилка, дорожка, лесочек и болотце. Ага, мы вот здесь и идем правильно. «Эх, где же мой любимый «навигатор»… Отдайте. Я за ним сам сбегаю, только скажите куда»! Пора отрывать брюхо от земли, АО на бреющем не положишь – осколками посечет. Нам над ленточкой на «месте работы» надо быть хотя бы на семистах. Не расслабляться! Пятой точкой чую – пора ждать гостей.

– Всем – внимание! Усилить осмотрительность!

Перещелкнулся на СПУ:

– Толик, следи за хвостом!

Пока идем нормально, слегка покачивает и потряхивает на термиках – не без этого. Путевая – 300, вертикальная – плюс пять. Тихонечко поднялись уже на 500. Ориентироваться стало легче. Небушко чистое, несколько башенковидных облаков с сероватым низом на северо-западе. Это хорошо, может, через пару часов и дождик придет. Может статься, все успокоятся и остынут, и необходимость в наших услугах отпадет. С трудом разглядел пару троек на высоте. «Мигари» прикрывают наш передок и нас заодно. Если бы не знал, что они тут, ни за что не увидел.

На ленточке что-то лениво чадит сероватым дымом. Грохота стрельбы все равно не услышим – у нас двигатели ревут, как стаи диких голодных мотоциклов.

– Клумба, я – Грач-шесть, дайте цветы! – Вот что за юморист придумывал кодировку. Ну, серьезнее же надо быть! И среди немцев, особенно среди «слухачей», полно народу, который вполне понимает наши приколы.

Прилетели, выручаем,

С огоньком нас здесь встречают.

Вновь земля не отвечает,

Ну, пехота, не молчи!

Есть ракеты! Сначала одна, потом другая, красные, пущенные в противоположные стороны, обозначили наш передний край. Зеленая, ушедшая вперед почти перпендикулярно линии окопов, дала направление на противника.

– Я – Грач-шесть, приготовиться к атаке. – Это значит – закрыть заслонку радиатора, надвинуть фонарь, скинуть защитные колпачки с кнопок оружия. Сегодня мы работаем только по переднему краю. То есть выбираемые цели – перекрытия окопов (блиндажи, ДЗОТы), выступы в сторону нашего переднего края – там могут быть пулеметные гнезда, окопчики и круглые ровики за второй линией окопов – там возможно складывать боеприпасы или размещать минометные батареи. Изломы на второй линии окопов или «дворики» за ней – признаки расположения противотанковых арт-систем. Вот точно – «с огоньком нас здесь встречают» – понеслись навстречу трассы зенитных пулеметов и МЗА. Не очень густо, но и не пусто. Неприятно, нервирует это как-то. Ажно до чесотки. И свернуть не могу – уже нацелился на выступающий бугор между первой линией окопов. Еще ближе… Это либо ДЗОТ, либо блиндаж. Ща, будет вам гостинчик из четырех АО по 25.

Бам!

Тук! Дзук!

Черт, все-таки зацепили! Не отворачивать! Еще малость… еще… На-а-а-а!

– Левый вираж! Влево! – Кажется, что ору во всю мочь. Может, и ору, но себя не слышу. Несколько «Жэ» вдавило мою задницу в парашют. Парни тоже атаковали выбранные цели и теперь тянутся за мной. Отходим на высоту и за свой передний край. Оттянемся к нашим на километров пяток и еще разок зайдем «на огонек»! «Бугор» я, кажется, хорошо зацепил.

– …ара! Пара на семь часов! …на нас! – перекрикивает треск и гул в наушниках голос Толика.

Блин!

– «Грачи», внимание! Мы под атакой! Из боя не выходим – правый разворот – идем на цель! – Это своим.

– Толя! Мы на боевом – отбивай! Бей короткими!!!

– Купол! Купол, я – Грач-шесть! Мы под атакой пары «худых»! Если пойдут вверх – примите!

Ну все! Я скомандовал – теперь только стиснуть зубы и идти на цель.

За второй линией засек кругловатые капониры – видимо, минометы. Вот туда и положу следующую серию АО‑25.

Взгляд влево-вправо. Ребят в кокпитах рассмотреть не могу из-за бронепереплетов, но машины идут ровно. Держимся!

– Я – Грач-шесть – Атака!!!

Страсть! Трассы навстречу, трассеры со спины… И «мессера» издали, и «Эрликоны» почти в упор бьют по моей «шестерочке». Вот гады, решили свалить ведущего. Ничего – теперь у меня защита появилась! Дра-та-та-та! Дра-да-да-да-да! – Это Толик отвечает.

– Хр-р-р, шру-ру-хххру …отвалили! Уходят вверх на четыре…ч-х-р-шш! – У Толика в голосе через треск помех слышу ликование! Есть! Теперь моя очередь. Держать направление! Педальками – хвостиком выравниваюсь. Держать! Держать!!! Есть! Вниз ушла четверка АО‑25. Что там были за ямки – капонирчики – окопчики – не знаю, но бомбы их накрыли.

– «Грачи»! Прижаться ниже – идем прямо! – Чуть не рубя винтом верхушки деревьев перелеска, уходим в ближний тыл к фрицам.

МЗА сразу ослабла. Сколько пробоин получил? Посмотрел: немного – значит, терпимо. Парни рядом. В «десятке» появилась дырка на фюзеляже прямо за звездой. У Сотника машина визуально с моей стороны цела.

Поднимаемся, размениваем набранную в атаке скорость на высоту. Сейчас развернемся и проведем обратный размен.

Где там «охотники»? Ага, вон они в сторонке – тоже разворачиваются. Это они пока по носу не получили. Это они пока только удивились и решили отстать, чтобы своим зениткам не мешать. Это они пока задаются вопросом: «а чё такое было»? Сейчас попробуют пощипать нас основательнее. «Мигарики», родненькие! На помощь!

– Разворачиваемся в пеленг! Сотник – первый, я – второй, Санька – третий! Начали… Рааз-з-з-з!

Гриша почти поставил в развороте свой борт на крыло. Теряет скорость и высоту. Выравнивается… Моя очередь – О-о-о-оопп! Выравниваюсь. Теперь Санькина очередь…

– «Грачи»! Атака бортовым! Бей!

По бугоркам, по окопам, по всему, что может быть целью – «Огонь!»

Меня вынесло на что-то многоствольное, которое пытается развернуться в нашем направлении. А вот фигу вам! Дра-та-та-та-та-та!!! Серые фигурки брызнули во все стороны, как тараканы на кухне, когда ночью свет включишь. Дворик МЗА точно накрыл, там – кому-то не повезло!

– Прижаться! Выходим на наших! Держаться!

Стук по корпусу – снова меня задели! Держись, «шестерочка», улепетываем! Работай педалями – хвост из стороны в сторону – сбивай прицел! Бумц! Тук-дук! Вот ведь гады, снова зацепили. Скольжение на крыло, теперь на другое… Парни тоже качаются и крутятся, как пьяные баркасы с пьяными рыбаками.

– Шру-ру-хрр …на «десятку»! С семи часов!! – Сквозь треск и хруст помех прорезался голос Толика. «Охотнички» решили наброситься на самого крайнего в нашем строе – на Якименко.

– Сашка! Сашка, слышишь? «Худые» идут на тебя! Уходи под меня! Я прикрою! Толик, отбивай!

РУС чуть «на себя», дать педаль – довернуть, чтобы увеличить сектор огня Толику. Санька слишком плавно начал уходить с линии атаки. Черт! Не может он сделать резкий вираж – нам не хватает высоты, а даже пустой «Ил» – это вам не «чайка»! Ведущий «мессер» открыл огонь. Красно-малиновые трассы потянулись как дымные щупальца к «десятке» Якименко. Ух ты! Это что такое сейчас было? Что за фейерверк? А – так это же рикошеты! У Саньки в районе капсулы кабины появились вспышки, из которых в разные стороны под различными углами отлетали красно-малиновые трассера.

– Бру-ру-ру-ру-ра! Бру-ру-ра! – проворчал пулемет Толика у меня за спиной.

Эй! Мы вообще-то «уже в домике» – салить нельзя! Только когда эти жабы играли по правилам? Вот ведь выродки змеиные!

– Купол! Купол, мать вашу в глотку! Вы там уснули, падлы?! Прикройте, винт вам в задницу! Нас же ща сожрут с потрохами! – Я уже не ругался, а стонал, бросая машину из стороны в сторону. Гриша и подбитый Санька тянулись в глубину нашего тыла. «Шестерочка» исполняла роль сумасшедшей овчарки, отгонявшей волков от своей крошечной отары.

Отвалили… «А-а-а-ххрр!» С хрипом воздух врывается в мои легкие и с сипом выходит. По роже течет пот, трясутся руки. Щиплет старая ссадина на башке.

– Купол! Родненькие! Где же вы? Да в лоб вашу мамашу…! Они снова на нас заходят! Отобьете – пол-литра поставлю!

– Дру-ду-ду-ду-ду! – бьет за спиной пулемет Толика.

Трассы вокруг меня. Дробь по корпусу и по левой плоскости. Бамззз! Куда это влепили? Машина потяжелела в управлении и начала клевать носом. ****!

– Дра-ра-ра-ра-ра! – огрызается моя защита.

– Шш-хра! …РРАА! А! Гра-а! – в восторге заорал по СПУ Толик.

«Мессера» резко отскочили в сторону и вверх! Толик – молоток! Вмазал одному – вон дымить начал! Ага, не нравится!

«Охотники» отворачивают от нас все дальше и с набором высоты уходят в сторону ленточки. Отстали…

Еле держу валящуюся машину. Триммер крутить… Нет, не могу… Вот сейчас, руки перестанут дрожать, еще раз попробую.

Что?! Снова на нас? Ну все – кранты… Тройка зеленоватых машин стремительным полукругом приближается к нашему потрепанному звену.

«Господи! Верую в тебя!» Это «мигари» наконец-то соизволили вмешаться в наши разборки.

Промелькнув над нашими фонарями, тройка рванула за удирающими «мессерами».

– Хр-р-р шшра …тебе! Горишь, ***! – Услышал я в наушниках чей-то довольный голос!

В районе линии фронта в небо поднимался черный столб дыма, отмечая место падения незадачливого «охотника», который сам стал жертвой. И тройка наших ястребков косой петлей начала карабкаться на высоту.

– Эй, «Грач»! Живой, что ли? С тебя литр! – Я твоего «мессера» завалил! – заявляет этот нахал. Истребитель – ну чего с него возьмешь? Все они обормоты и хвастуны!

– Это ж с какого рожна литр-то? – Им только волю дай, они вообще на шею залезут и ножки свесят!

– Ты ж нас так материл, что с тебя отдача!

– А вы какого этого самого у себя наверху прохлаждались? И вообще «охотника» мой стрелок подбил! Иначе фиг бы вы его поймали.

– Ой, держитээ-э меэ-нээ дво-эээ! На «горбатом» стрелок появился? Что, с «наганом» на хвосте сидел?

– Вот приедешь за своей пол-литрой – покажем! Только с собой тоже горючего прихвати!

– А мы-то зачем?

– На пробу! Будем решать, у кого вкуснее!

Вмешалась «Земля» и пообещала крупные неприятности нам обоим за засорение эфира и за поощрение алкоголизма.

Бак пробит, хвост горит,

И машина летит,

На честном слове

И на одном крыле.

Утесов уже успел перепеть британских бомберов? Или это случится в 44-м? Хвост не горел. Следа за мной не наблюдалось, так что ни топливная, ни масляная, ни охлаждающая системы не пострадали. А вот управляемость машины на уровне баржи. Так что «шестерочка» и вправду «ковыляла» «на честном слове» и далее по тексту.

Поляна! Где наша поляна? Я уже землю и небо не различаю… Где же наше поле? Мне сейчас искать его не в жилу – точно гробанусь.

– Гнездо, я – Грач-шесть. Дайте место! Я – Грач-шесть, подбиты, прошу обеспечить посадку!

Вот дьявол косорылый! Красная ракета поднялась над полем за левым перелеском. Надо поворачивать. Вот ща как плюхнусь!

Но жива машина – дышит,

Словно держит кто-то свыше…

– «Грачи»! Засекайте! Доворот… Выравниваемся. Сажусь последним.

Ребята не могут даже покачать крыльями, что поняли меня. А, не – вон Сотник качнул. У Санька «десяточка», наверно, тоже побита. Виляет по курсу и по высоте.

Прибрал газ и взял ручку на себя – отпустил звено вперед. Готовимся к посадке. Может, на брюхо сесть? А как же Толик? При таком приземлении ему не поздоровится. Кресла с привязными ремнями стрелку не установили. Закрылки выпустить. Нормально. Машина чуть просела, но крениться сильнее не стала. Еще выпустить – держимся. Можно отдать РУС. Начала расти скорость. Высота падает. Шасси… О как! Вышли. А я-то не верил… Зелененькие лампочки подтверждают выпуск шассиков. «Шестерочку» тряхануло и потащило вниз. Держать! Держать нос! Мы уже над нашим полем… Девочки же из столовой смотрят! Не падать! Если шмякнусь, потом орлы из БАО своими подначками жизни не дадут.

ГРБРАХ! Как рояль уронили! Это типа мы сели. Подскочили и еще раз грохнулись. Мишка мне все выскажет потом, один на один. Покатились… Хорошо, что парни убрали свои машины с полосы. Точно срубил бы их – «шестерочка» вообще перестала слушаться. Катится, как ей хочется. Хорошо, что еще по направлению к капонирам. Тормоза! О, есть – оттормаживается машинка и пытается встать на нос.

Таким макаром мы докатились до стоянки. Потом просто вырубил зажигание и стал ждать, когда подадут парадный трап и оркестр. А точнее – себя из кабины выковырнуть сил не нашлось. Все, поступила команда: «успокоиться!»… Если от самолета все удаляются на своих двоих, то, значит, посадка удалась. Замки плечевых ремней, поясной… Фонарь не могу никак открыть. Заело его, что ли? Не, просто сил нет. Ну-ка еще раз взялись… Раз! Еще – раз! Свежий ветер ворвался в кабину. Боже! Как же хорошо просто дышать!

А как там Толик? Что ни говори, парень – реальный герой! Если бы не он, то мне светило свести тесное знакомство с жирным (упитанным) полярным лисом. Держусь за фонарь и перегибаюсь в его сторону. Мама дорогая! У «шестерочки» верхнюю часть киля снесло. На чем еще антенна держится? Руль поворота – в клочья, сквозь которые весело просвечивает скелет конструкции. Из пробитого фюзеляжа просятся наружу какие-то обломки и обрывки. Чую, сегодня у меня вылетов уже не будет. И завтра, похоже, тоже не предвидится.

Толик сидит такой важный, как принц на троне (дали поприсутствовать, пока король отлучился). Головой крутит – значит, живой. Что он забрало-то не поднимает? Дышать же тяжело.

Ребята бегут с лесенкой. Пока они взгромоздились на крыло и стали доставать стрелка, я вывалился с другого бока из кабины на противоположную плоскость, а потом спрыгнул на землю. Я вас здесь подожду. Пока на парашюте посижу. Во, Толик в своей сбруе начал спускаться по лесенке. Я с кряхтением поднялся на ноги и, обойдя машину с хвоста, похромал к ним навстречу.

Это была «картина маслом»… Нашего оружейника ребята поддерживали с двух сторон – передвигался он неохотно. На кирасе красовались здоровенная косая вмятина и пара глубоких борозд по бокам. Его спасло только то, что он вцепился в свой ШКАС при стрельбе, иначе сейчас был бы без рук. Ремни, стягивающие половинки кирасы, были порваны, и «яйцо» сидело на стрелке «наперекосяк». Муса начал торопливо расстегивать ремни, и они вместе с Игорьком и подбежавшими ребятами сняли с Толика кирасу и шлемак. Когда с него стали снимать телогрейку, оружейник охнул и решил упасть в обморок. Ничего, вон полуторка с Бородулиным летит от КП. Ща в чувства приведут. Подшлемник у Толика был мокрым насквозь. Как и гимнастерка. Мне тоже помогли снять парашют. Мой шлемак и перчатки с крагами были не менее мокрыми, как и спина. Да что там, весь комбез можно было выжимать.

О-па… Комполка тоже прибежал. Расталкивает народ… Надо докладывать…

– Товарищ майор, разрешите доложить…

– Давай рассказывай. – А сам смотрит, как Толика в чувства приводят. Тот уже сидит, башкой вертит – косо улыбается. Снова кривится, пытается встать.

– Согласно поставленной задаче провели обработку переднего края противника. Два прохода – бомбами, третий на отходе – прошли бортовым оружием. Поражены огневые точки противника. Выведено из строя две единицы ПВО. Вероятно, пораженные – блиндаж и ДЗОТ. Над целью наблюдалось зенитное и воздушное противодействие со стороны противника. Вели бой с парой «охотников». Сержант Горшнев подбил один из «мессеров». Потом в бой вступило наше прикрытие. Над нашей территорией отогнали от нас истребители противника и добили подранка.

Повреждены огнем истребителей и зениток противника машины номер шесть, десять, двенадцать. Потерь в личном составе на время подачи рапорта не выявлено. Докладывал командир звена младший лейтенант Журавлев.

– Хорошо, молодец, – буркнул майор, наблюдая мизансцену, как Бородулин осматривает Толика, а тот пытается показать, что у него все хорошо. – Вам объявляется замечание.

– Есть замечание, – отвечаю по уставу и козыряю. Э! Я не понял, это мне за какие грехи? Что за дела! Нас там чуть в блин не раскатали, а тут еще и замечание «подвесили»!

– Меньше будешь орать и материться в эфире! – ответил на мой невысказанный вопрос Храмов. – Прям как дети малые! Сказано же было – обращение по позывным, все разговоры по кодам, а вы чего?! Мне из дивизии звонили – сказали, что полковник некоторые твои выражения даже себе в блокнотик записал. Особенно про «винт в задницу».

– Это всех касается! – повысил голос комполка. – Распустились, так вас сяк и наперекосяк! Ковалев! Почему у тебя люди как вахлаки ходят!

– Так товарищ майор…

– Что «товарищ майор»? Поднимай остальных – обработаете передок у немцев. Пока погоду дают. Два квадрата – два звена. Пехота уже забодала заявками. Вылет по готовности.

– Есть вылет по готовности! – Андрей козырнул и побежал собираться «на работу».

– Машины убрать! Бородулин, что там у нас?

– Подозрение на сильный ушиб грудной клетки. Пока у меня полежит.

– Тарищ майор, все ж нормально! – Это Толик попытался протестовать.

Зря это он. В такие моменты командование лучше не сердить.

– Сержант! Так тебя, раз так и за пятак! Вам что, военврач второго ранга уже не указ?! Прекратить пререкания! А после того как тебя из лазарета выпустят, будешь у меня неделю строевой заниматься – отрабатывать порядок обращения к старшему по званию! Салихов! Это ведь твой подчиненный? Слышал? Я слов на ветер не бросаю! Да уберите же эту рухлядь с глаз долой! Если нужно в ремонт – возьмите «ЗИС» и оттаскивайте! Кому что неясно?! Живо выполнять!

– А тебя, «герой неба», журавель матерящийся, со звеном жду на КП. С рапортами о вылете!

Чего это на него нашло? Кусачие мухи должны появиться в сентябре, а пока вроде как июнь. Мы же честно все отработали. Или что?.. По своим, что ли, вдарили? Да нет… Вроде бы по фрицам. Те голубчики у счетверенной зенитки точно в серых мундирах были. Да и зенитных автоматов у нас таких вроде пока нет.

Ковыляем на КП. Снова левая нога разболелась – начал прихрамывать. Притом что в ноябре попало по обеим ногам, но саднит и ноет только левая. Может, там что-то наши медики просмотрели?

Потихоньку доходит. «Батя» не злится. Это он так снимает нервное напряжение. Так сказать, «пар выпускает». Ладно, переживем. Куда, блин горелый, я засунул пилотку? Еще и за нарушение формы одежды сейчас пистон получу. А, так вот она – за ремнем.

– «Грачи», команда «заправиться». А то «Батя» прав – как черт знает что ходим. – Это я Саньке и Грише Сотнику, которые бредут со мной. – Шлемаки технарям стоило отдать. Пока имеется время – пошли, хотя бы умоемся и комбезы снимем. Веселей, ребята. Все живы, значит – все в порядке.

По итогам войсковых испытаний решено, что наша идея с самодельной огневой точкой принимается и намечена переделка остальных машин полка таким же образом. Толика военврач Бородулин не зря на неделю отправил в лазарет. Вечером после нашего путешествия на передний край и обратно ему стало весьма лихо. Чтобы облегчить нашему оружейнику жизнь, мы притащили всего, что нашли мягкого (телогрейку, потрепанный матрас, одеяла (две штуки) и все свои шинели) и соорудили что-то среднее между ложементом и наклонной медицинской койкой из моего времени. Я такую в сериале про доктора Хауса видел. Толик полулежал на своем «троне» и время от времени страдальчески потирал здоровенный синячище во весь грудак. При этом он иногда кашлял, морщился и отдувался, чем немало беспокоил всех вокруг, кроме профессионально деловитого Бородулина. Кормить его пока разрешили картошкой пюре, размятой с бульоном, и размоченным в молоке белым хлебом. Наш оружейник изображал героя, которому «все нипочем», но чувствовалось, что делал это через силу. По мнению нашего медика, «гидроторакса не наблюдается и пальпация переломов не выявила», хотя не мешало бы отправить Толика на рентген. Что сказал наш «Айболит», мы не до конца поняли, но решили, что, конечно, Горшневу «прилетело нехило», но могло бы быть и гораздо хуже. В конце концов, жив остался и даже сравнительно цел.

Не будь самодельной кирасы, я остался бы без оружейника (и без стрелка в момент боя). Последнее обстоятельство могло крайне негативно отразиться на результате боя – на месте сбитого «охотника» оказалась бы «шестерочка», в кабине которой остался бы один тип, который мне знаком по отражению в зеркале. Кроме всего прочего, можно констатировать, что именно Толик, не дав «охотникам» расстрелять нас как в тире, сохранил здоровье и прочие важные особенности организма всему звену.

Как я дежурил

Пока «шестерочку» пытались «подшаманить» в ремонтных мастерских, мне нашлось дело. На разводе после завтрака (Храмов всегда соблюдал порядок, если не случалось ничего срочного, то есть на моей памяти это построение было четвертым за пару прошедших месяцев) меня осчастливили известием, что сегодня буду «дежурным по аэродрому». То есть помощником руководителя полетов. Мне выдали ракетницу, навьючили противогазную сумку с ракетами, торжественно вручили красный и белый флажки и приказали пулей лететь на КП за метеосводкой. Это что? Наказание свыше за выступление на пионерском сборе?

По идее, мне положена была наша полуживая полуторка, которая заводилась исключительно кривым стартером и не с первого раза. Посмотрев на запуск этого аппарата в работу и оценив возможность оперативного решения вопросов при его помощи, я предложил пожилому усатому знатоку вверенной в его распоряжение боевой техники держать ее на холостых оборотах и не выключать. В ответ водила сообщил, что у него расход 20 литров на сто километров и предложил разжиться двумя ведрами и неофициально снабжать его топливом с «Илов». На мое глубокомысленное замечание о разности октанового числа для различного вида топлива он ласково похлопал по пыльному капоту и сообщил, что, мол, его «старушка» съест все и не подавится. Что, если прогреется, вообще на керосине может ехать. А также поставил в известность, что у него еще ничего, а вот наш «Захар Иванович» пожрать гораздо больший любитель – у последнего уходит 30 литров на сотню. {«Захар Иванович», или «трехтонка», – грузовой автомобиль «ЗИС‑5».} Пришлось согласиться с неприкрытым шантажом. За полчаса, пока «Илы» готовили к старту, смотались до капониров и залили полуторку «под завязку». Мишка назвал нас нехорошими словами, сказал, что мы варвары и так гробить машину нельзя. Но бензин выделил.

Усатый водила покопался под капотом своего чуда техники, и полуторка, перестав стрелять глушителем, стала вполне довольно урчать мотором. Что-то мне подсказывало, что эта операция была проведена не в первый раз и не в десятый.

Когда мы прикатили на старт, дежурный телефонист сунул мне трубку, из которой уже на повышенных тонах сообщали, что пора давать зеленую ракету и что я, враг народа, задерживаю вылет первой эскадрильи. Белоголовцев со своим звеном лихо вырулил на старт, а я догадался дать отмашку флажком. Потом и второму звену. Шестерка «Илов» ушла на задание.

Затем я сообразил, что не знаю сегодняшнего расписания полетов и помчался на КП, где перерисовал его с доски себе на листочек в планшет. Возвращался обратно на старт я уже пешком – полуторку бессовестно отобрали. Кому-то куда-то потребовалось съездить. Но меня уверили, что через полчаса машину вернут на место. На попытку возразить было предложено командовать у себя дома и выдвинуться на старт на максимальной скорости. Буквально это звучало так:

– Журавлев, ты еще здесь? На старт бегом – МАРШ!

Через пару часов я в расписание уже не заглядывал. Все указания руководитель полетов давал на старт по полевому телефону. Следом за первой эскадрильей на вылет ушел Серега Колосов, забрав с собой моего Гришу Сотника для усиления.

В ожидании их возвращения я прогулялся до «колдуна» и обратно. Ветерок был слабый, и конус еле ворочался. А может быть, это от многослойной пыли, которой он был покрыт? Вернувшись, застал двух солдашат из моего наряда, дремлющими в «щели», вырытой на опушке. Это перебор наглости. Надо пресекать на корню. Я им устрою шутку юмора! Наряд был направлен на осмотр поверхности ВПП и снабжен шанцевым инструментом для устранения неровностей: бугры – срезать, ямы – засыпать. На попытку обращения к моему здравому смыслу («а на фига это надо?»), наряду было сообщено, что сигнальные полотнища, вероятно, также пребывают в ненадлежащем состоянии и потребуют проверки, штопки, стирки и просушки. Телефонисту пообещал, что ввиду возможности вражеского авианалета он займется оборудованием второй (запасной) «щели», если еще раз будет замечен в расслабленной позе с закрытыми глазами.

Блин, где же ребята… Время уже на подходе. Вот что называется – «маюсь на старте». И уйти никуда нельзя – наряд, и заняться тоже нечем – только дожидаться выполнения своей прямой обязанности: махать флажками – пускать ракеты. И ждать возвращения шестерки и четверки, ушедших на задание. Вообще-то дело довольно важное. Из-за небрежности такого же помощника дежурного погиб Грицевец и навсегда легло пятно на его сослуживца – Петра Хару. {16 сентября 1939 года из-за небрежности службы управления полетами произошла катострофа на аэродроме Болбасово под Оршей. Пострадали опытные летчики-истребители, прошедшие бои в Испании и на Халхин-Голе. Один из них – первый в истории СССР дважды Герой Советского Союза, командир Оршанской 58-й авиационной бригады майор Сергей Иванович Грицевец. Второй – кавалер двух орденов Красного Знамени, командир 21-го истребительного авиаполка этой же бригады майор Петр Иванович Хара. Случившаяся катастрофа унесла жизнь Сергея Грицевца. Петр Хара тогда уцелел (несмотря на полученные тяжелые травмы), но на долгие годы был «вычеркнут из списка живых». И сегодня вы нигде не найдете его фотографию, в интернете (в лучшем случае) наткнетесь лишь на крайне скудную, путаную-перепутаную биографию. А ведь этот мужественный человек, сбитый с ног тяжелейшим грузом обвинений в гибели Грицевца, сумеет подняться, пройти все сначала и вновь стать командиром истребительного полка, который прославится при освобождении Беларуси, получив почетное наименование «Минский», и будет геройски сражаться с фашистскими асами в небе Варшавы и Берлина. В мае 1945 года подполковник П. И. Хара своей рукой распишется на стене поверженного Рейхстага, распишется и от имени Сергея Грицевца. Но, поставив эту победную точку, он вновь уйдет, вернее, его «уйдут» в прижизненное небытие.}

Вернулись.

Белоголовцев посадил своих самостоятельно – мои услуги не потребовались. Колосову указал красной ракетой направление. Слава богу, вернулись все. Машины растащили по капонирам заправлять и пополнять боезапас. Ребята, весело балагуря, пошли в сторону КП на доклад.

Подкатила «моя» полуторка. Не успел водила ее заглушить и открыть капот, чтобы начать колдовать с двигателем, как по телефону сообщили, что его с «пожаркой» отправляют за водой. Так я снова остался без приписанного транспорта. Интересно, а куда этот жук усатый девает неучтенное топливо? Понятно, в наше время продавать можно или себе в личную машину залить, но тут? Хотя… Если у тебя есть что-то в избытке, а у остальных это в недостатке, то избыток можно конвертировать себе в пользу. Надо будет потом поразвлекаться – узнать, на что этот жучила тратит бензин.

Даю по звону с КП зеленую ракету! На старт выруливает шестерка «Илов» из третьей эскадрильи. Ее создали неделю назад из «стариков» полка и «желторотиков», присланных из Куйбышева вместе с шестью новыми машинами. Новые «Илы» с 23-миллиметровыми ВЯ тут же себе забрали «старики», так что молодежь летала на потрепанных штурмовиках первых серий.

Первыми стартуют парни поопытнее. Обидно – даже не знаю, куда они уходят. Дай бог, чтобы задание было легким и ребята бы вернулись быстро. Правда, когда это у нас было легко? Рев трех движков на разбеге… Отрыв, вираж… Заметно, что в первом звене – «старики». Видно по почерку. Вон как они идут – как по линеечке. Теперь пошла вторая тройка. Рывок – отрыв… Идут прямо, плавно набирают высоту и скорость. Первое звено резким виражом за счет преимущества в высоте и скорости вышло вперед. Образовался классический строй двух клиньев со смещением по горизонтали и вертикали. Удачи вам, ребята!

Время ближе к двенадцати. На обед нас никто не отпустит – надо позвонить, пускай полуторка хоть в этом вопросе поможет – привезет «бачки» из столовой – покормить наш наряд, проголодавшийся на свежем воздухе.

Десять минут как ребята улетели… Надо сделать запись в журнале о времени старта. Чуть прихрамывая (снова что-то разболелась ножулина), ковыляю к нашему столику под навесом. Как будем заполнять эту бухгалтерию, когда начнется настоящая работа? Может, кого-нибудь из салажат на данную почетную должность поставят – был же Кузнечик «вечным» дежурным по аэродрому. Потолкал телефониста, который упорно делал вид, что бодрствует, – запросил новую метеосводку. Выяснилось, что на десяток градусов сменился ветер и появилась облачность балла на два. Ближе к вечеру обещают дождь и, может быть, даже грозу. Верится с трудом – ни облачка не наблюдаю. Колдун пытается слабо трепыхаться, а не висит, как сдувшийся шарик.

Пятнадцать минут как улетели парни… Критически осмотрел свой наряд. Отправил одного бойца за полуторкой. По дороге он еще должен был забежать в столовую – выяснить насчет нашего обеда. Другого воина отправил на КП за красной ракетой – а то я одну уже израсходовал…

Двадцать минут… Что-то нехорошо на душе. Вроде бы обычный вылет. Стандартная расплывчатая задача типа как «нанести штурмовой удар по переднему краю противника», «нанести бомбовый удар по скоплению войск»… А «скопление» – это сколько? Пять гансов, которые вылезли из окопов на солнышке погреться – это «скопление»? А пара самоходок на окраине лесочка это «скопление бронетехники противника»? Хорошо, что в последний раз пехота направление удара зеленой ракетой показала. И хорошо, что мы эту ракету разглядели.

Двадцать пять минут как ушли два звена… Где эти чертовы архаровцы, которых я послал по делам? Они уже «взлетку» ровняли, а сейчас я их ее подметать заставлю. Пообедать бы не мешало… …А в этом березнячке, что через поле, определенно потом подберезовики должны будут расти. Плохо, что скоро начнется Большая Работа и наш расслабон здесь закончится.

Тридцать минут… Если долго и внимательно смотреть на минутную стрелку «кировки», то можно увидеть, как она движется… Боец, который был отправлен на КП, возвратился и заявил, что его послали… В смысле вернули обратно с предложением мне самому прогуляться. Потому как за ракету надо расписываться старшему наряда. Бюрократы хреновы! Что им, ракеты жалко? Все равно спишут потом.

Тридцать пять минут… Нашел себе занятие – строгаю палочку. Сначала просто заострил. Затем попытался вырезать фигурку. Больше всего мое произведение походило на кривого снеговика. А я вроде как матрешку (которая самая маленькая) пытался изобразить… Хороший мне нож Мишка сделал, но для тонкой резьбы по деревяшке он слегка великоват. Вечером надо не забыть – наточить.

Сорок минут после старта… Так, скоро ребята должны возвращаться. Надо быстрее шлепать к навесу со столом и телефонистом, может, что-то с КП передадут. Что это гудит? На «Илы» не похоже… А, это ж полуторка! Надо же, а я уже и не ждал, что ее вернут. Обед, что ли, привезли? Нет? Какое разочарование… Усатый водила с тремя красноармейцами из БАО, оказывается, был направлен за дровами для кухни и по дороге заехал меня предупредить. Моего воина, посланного за ним и за обедом, он не видел. Кажется, некий раздолбай в сапогах упорно напрашивается на неприятности. Подметанием ВПП этот «герой» не отделается.

Зажужжал зуммер трубофона. Телефонист протягивает «говорилку-слушалку».

– Быстро на КП. Третья возвращается, ребят потрепали…

Блинда Мейз! И Филиас Фог! А я тут развлекаюсь себе, обзывая аппарат разными неприличностями… Чуть не забыл, что по сегодняшней кодировке надо дать две красные ракеты – сигнал доблестным пожарным и Бородулину, что сейчас они будут очень нужны. Боец из наряда оказался понятливым товарищем и без моего напоминания вытащил из-под стола переносную сирену. Отбежал немного в поле, упер штырь в землю и начал крутить ручку. Раздавшийся вой придал мне скорости. Еще со времен производственной практики в институте терпеть не могу этот звук. Уже на уровне рефлекса вбилось, что, когда завывает сирена, надо бежать, хватать, нести, спасать, эвакуировать, выставлять оцепление и так далее по плану действий в аварийной ситуации.

Где же машины из третьей эскадрильи? Ушли шестеро – звено «старички» (два лейтенанта из прежнего состава полка и один «желторотик») и звено «молодых» (у этих только звеньевой из «стариков»). По моей «кировке» прошло сорок три минуты после их старта. «Пожарка» (у нас она не красная, а грязно-облезше-зеленая), полуторка, в кабине которой наблюдаю кого-то в белом, приехали и встали у КП. А «моя» полуторка занимается лесозаготовками. Очень своевременно. С другой стороны, есть все хотят, значит – давай дрова. Еще какая-то легковушка (то ли «эмка», то ли «КИМка»), которая обычно болталась при штабе, тоже здесь. Чуть в стороне стоит «ЗИС». То есть без полуторки – налицо весь наш автопарк, кроме заправщиков. Можно еще для полноты комплекта пригнать несколько подвод из БАО. Тогда был бы вообще весь наш транспорт.

«Батя» покрылся красными пятнами. Не отрываясь, с ненавистью смотрит на тарелку громкоговорителя. Чернов сжимает и разжимает кулаки, постоянно оглядывается на небо над полем.

Тарелка задушенно хрипит, выдавая в эфир голоса парней…

– Коля, держись… Еще немножко… Нос выше! Подними нос!!!

– Поляна! Садимся с хода! Поляна! Дайте направление!

Храмов, не глядя на меня, махнул рукой. Я отбежал в сторонку и пустил вертикально вверх красную ракету. Вчера я сам так же садился…

На пределе слуха различил многотональный гул – штурмовики возвращались обратно. Нарастает. Все уже смотрят в сторону, откуда должны появиться «Илы». Идут низко – разглядеть их можно будет только после того, как они вынырнут из-за кромки деревьев. Рычание нескольких машин, идущих на посадку.

Заглушая их гул, раздался хриплый, срывающийся крик из громкоговорителя:

– Коля, выше! Коля!!!..

Мы не услышали взрыва. Его заглушили машины, выскочившие из-за деревьев. На посадку сразу пошла пара. Один «горбатый» ушел «на круг». Еще один, качаясь из стороны в сторону, начал садиться на брюхо слегка в отдалении от основной ВПП. Над леском, со стороны которого пришли «Илы», начал подниматься черный столб дыма. Все, этому парню уже никто не сможет помочь. Моя задача – помочь тому, кто садится на живот. Рывок – я на подножке у «пожарки».

– Гони, – ору водиле, показывая направление рукой. Хорошо, что тот не стал спрашивать и рассуждать – рванул, описывая дугу, примерно к тому месту, где должен плюхнуться подбитый «Ил». Рискованно. Стал заходить на посадку последний штурмовик. Ничего – не заденет, а нам скорее надо – если что… (тьфу-тьфу-тьфу через левое плечо) пацан сгорит заживо. Во – и санитарка за нами увязалась. Вдобавок в нашу сторону от КП рванула легковушка.

Момент касания я проглядел – был сильно озабочен тем, чтобы не слететь с подножки. Вообще-то за такую езду наш инженер по ТБ (из моей реальности) не только оторвал бы все штрафные талоны, а вообще выгнал бы меня с завода. Штурмовик плюхнулся и начал скользить по полю. В отличие от остальных машин, у «Ила» шасси не полностью уходят в гондолы и немного выступают. За счет этого и того, что бронекапсула держит удар, «Ил» садился на живот вполне комфортно. Еще, слава богу, у нас поснимали ПБП‑1б, а то ребята при аварийной посадке головы бы порасшибали». {ПБП‑1б – Пикирующий бомбардировочный прицел – коллиматорный прицел, устанавливался на штурмовиках и легких бомбардировщиках. В ходе боевых действий выяснилась его полная непригодность для всего круга задач. Ни бомбить, ни вести огонь из бортового оружия было невозможно. Фанаты виртуальных авиасимуляторов добыли несколько образцов ПБП‑1б. Единодушное мнение: «уежище». Вести огонь и бомбометание можно, а вот попадать – увы, нет. Вот вам еще одна причина, по которой 10 тысяч самолетов могут быть хуже, чем 2 тысячи. Расшифровка ПБП‑1б военных лет: прибор, бьющий пилота – один раз (больно). С сентября 1941 года начали массово снимать, с мая 1942-го повсеместно заменяли прицелом ВВ‑1 (Визир Васильева), который был нанесением разметочной сетки на лоб фонаря. И этот архаизм оказался лучше.} Целились все по сетке, нанесенной на передний триплекс.

Штурмовик закончил ползти и остановился, задрав нос с разбитым винтом. Хвост и задняя часть фюзеляжа лежали, обломившись сразу за бронекапсулой.

– Жми давай! – ору водиле. Пожарный расчет в брезентухе приготовился выпрыгивать из кабины, как только подъедем.

«Пожарка» чуть ли не в «Ил» въехала. Фу-у… В кабине кто-то ворочается, пытается открыть фонарь. Обламывая ногти, вцепился в щелочку и тоже стал дергать фонарь. Вот зараза – еле ползет. Расчет дал струю воды в двигатель. На всякий случай. Заодно и меня облили. Ладно, не сахарный, не растаю. Помогаю парню отстегнуть верхние ремни. Не могу узнать, кто это из ребят – у пилота половина лица в крови. Вторая половина – серо-белая с сумасшедшими глазами и дергающимся ртом. Ребята из пожарного расчета помогли мне вытащить летчика из кабины. Потом начали все заливать водой. Бр-р-р! Холодной, между прочим! Мне теперь не мешало бы переодеться, потому что окатили меня за компанию весьма знатно.

Последний «Ил» коснулся земли, подпрыгнул и снова ударил по взлетке колесами. Фу-у-у-у. Приземлился – катится к дальнему краю с капонирами.

Помогаю снять подвеску парашюта. Потом меня отжали в сторону ребята в белых хламидах. Они подхватили пилота и утащили в свою полуторку, которая тут же рванула в сторону медпункта.

Разбитый «Ил» по частям волоком оттащил со взлетки под деревья подоспевший «ЗИС». Своих орлов отрядил на маскировку – засыпать обломки машины на краю леса срезанными ветками. Сам вместе с «ЗИСом» вернулся на КП. Мне еще надо сделать запись в журнале летных происшествий и написать рапорт о произошедшем. «ЗИС» забрал Чернова и нескольких техников и покатил в сторону леса, над которым уже вовсю клубился черный дым.

Есть что-то расхотелось. Глотнул воды из бачка на КП и отправился под свой навес на поле. Бойцам, которые вернулись после того, как закидали ветками разбитый «Ил», велел сбегать на обед в столовую. Потом надо будет организовать отправку поврежденного штурмовика в полковые ремонтные мастерские. Дежурный телефонист всем своим видом пытался намекнуть, что он тоже хотел бы подкрепиться. Пришлось пойти ему навстречу. Только предупредил, что на все про все у него двадцать минут и что курить он будет не возле столовой, а в щели возле телефона. Проинформировал, что, согласно уставу РККА, предусмотрены только два вида передвижения для личного состава – строевой шаг и бег, и что если он выбирает метров пятьсот до столовой «рубить строевым», то я, как старший наряда, не вижу возражений. Также сообщил, что если он не уложится в отведенный срок, то я беру на себя обязательство обеспечить ему интересное и занятное времяпрепровождение в полном объеме до смены наряда. Красноармеец убежал обедать, а я остался «на телефоне».

Сижу. Глазею на поле и на небо. Хоть и отжал гимнастерку и бриджи, а все равно холодно. Когда наряд вернется, надо сбегать в свою землянку-палатку – переодеться. А то погода весьма нежаркая, и ни фига не высохнет.

Посмотрел на зеленую кучу на противоположном краю поля. Как из двух половинок можно будет собрать целую машину – не представляю. Хотя… Были же в моей реальности умельцы – из битых автомобилей в полуподпольных автосервисах собирали «тачки». У них там отрезать передок от одной машины и приварить к заднице другого аппарата – рядовое событие. И ничего – ездили же. Тем временем засекаю появление легкой кучевки на северо-западе. В метеосводке предупреждали же, вот и доползло до нас. Хочу дождя и нелетной погоды. И почему я раньше так не любил дождь? Сейчас я его просто обожаю. Для меня теперь дождь сродни появлению старосты курса, который сообщает, что последних занятий не будет, или звонку начальника, который ставит нас в известность, что сегодня в честь праздника можно отпустить людей на два часа раньше. Кроме того, никто уже никуда не полетит и не надо будет снова ждать. Особенно не хочу, чтобы кто-то летел после возвращения третьей эскадрильи с вылета. Я вот ясно вижу, как закину флажки и сумку с ракетницей под навес, надену плащ-палатку и пойду бродить по полю. А потом и просто нас снимут с наряда и отправят по своим подразделениям.

Чернов с ребятами не возвращается. Что они там хотят делать? Помогать там некому, чинить и забирать – нечего. По лесу до места падения еще добраться надо.

Коля… Коля из третьей… Кто же это был? Не помню. За неполный месяц на фронте я запомнил как-то только свою эскадрилью. Этот парень – из новеньких, которых прислали всего пару недель назад. А кто был тот пилот, которого я с пожарной командой выдергивал из кабины? Кажется, кто-то из «стариков», из тех, кто остался из прежнего состава полка. Вечером надо узнать – как он там. Вроде руки-ноги целые были. А по голове не скажешь – то ли там дырка, то ли просто шкурку рассадили.

Вернулись мои деятели аэродромной нивы. Нет, надо все-таки самому добежать до столовой и до нашей землянки – переодеться. Непорядок – и в животе заурчало, а эспумизан не только не выдают, а даже еще и не придумали. Пенталгин и антигриппин тоже. Стащил с себя сумку с ракетами – сунул одному бойцу, флажки и красную повязку с устрашающей надписью «дежурный по аэродрому» отдал другому. Поставил своему наряду задачу по усилению бдительности и улучшению контроля воздушного пространства. А также напомнил, что необходимо четко соблюдать требования указаний, предписанных для аэродромного наряда, и что в противном случае это может грозить заслуженным наказанием. Что при непредвиденной ситуации требуется поставить меня в известность и действовать согласно уставу и инструкциям. Выглядело это следующим образом: ткнул пальцем себя в грудь, а потом показал на столовую. Погрозил всем кулаком и сделал жест, изображающий смертную казнь через повешение. И побежал переодеваться и в столовку. А что: меньше слов – больше дела.

Бегом-бегом. Формально с наряда меня никто не снимал. Если что случится – шею намылят со всей ответственностью. Влетел в спалку-палатку-полуземлянку, ставшую почти родной за несколько недель. Вот мое «козырное» место на нижнем ярусе нар. (Имею право, как-никак командир звена.) В ногах на вбитом в бревно полустенки (мне по грудь – дальше утепленная брезентуха палатки) гвозде висел мой верный «сидор» с нехитрым скарбом. Скорее-скорее. Переодеваться. Еще желательно в столовку заскочить, – одной водой сыт не будешь. У меня, как у Тома Сойера, два костюма (тот и этот). Снимаем комсоставовскую гимнастерку и синие бриджи. Вот на фига наши черти у разбитого «Ила» все водой залили? Ведь не горело ничего, даже не дымило! Блин, – и кальсоны тоже мокрые. Видон, как будто не добежал до сортира. Хорошо, хоть в запасе есть труселя типа «семейные»-бис (улучшенные и лично подшитые). Рубаху сменим на майку – ничего до вечера не замерзну. Из запаса достал «полевой комплект». Гимнастерка – обычная, петлицы хоть и голубые, но без золотого галуна по краю. А вот лейтенантские кубари с ярко-алой эмалью точно такие же, и «птички» такие же. «Курицы» и лейтенантского шеврона у меня и на обычной гимнастерке нет – в военторге не было, а потом все как-то руки не дошли раздобыть. Хорошо, хоть подшива на месте. Правда, зараза, несвежая. Из всей бравой красоты летчика РККА у меня осталась только синяя пилотка. Быстрее – быстрее. Мокрую форму повесил на веревке между двумя березами и бегом в столовку.

Все, конечно, уже поели и наряд с вольнонаемными девушками-официантками наводил порядок. Но для таких, как я, всегда оставался бачок, которой прислоняли к печке, чтобы не сильно остыл. В принципе у нас народ прожорливый, на температуру пищи не смотрят – было бы побольше да пожирнее. На крайнем столике торопливо ели Чернов с вернувшимися ребятами и особист с помощником. Пожелав всем приятного аппетита, я со своей тарелкой притулился на углу их стола. Народ ел торопливо и молча. Мужики, видимо, только вернулись от разбившегося «Ила» и балагурить ни у кого настроения не было. Я взглядом спросил Чернова о результатах их экспедиции. Майор покачал головой – что же, все ясно было с самого начала. А уж если и особист с ними ездил – значит проведено расследование и сделаны все выводы, подписаны все акты. В общем, все.

Потом Чернов с особистом мрачно курили у столовой. Остальные ребята молча разошлись по делам. Кто-то пошел на КП, кто-то направился к капонирам с техникой.

Я тоже заглянул к начальству. Майора Храмова не было. Взял, расписавшись в журнале (еще раз говорю: бюрократы чертовы), три заряда к ракетнице. Метеоизменений не дало. Облачность в дождевые тучи у нас не перешла. «Земля» «через дивизию» выдала несколько постановок «на работу». В распорядке полетов изменений нет – сейчас пойдет снова первая эскадрилья. Шесть машин уже готовят. Народ поделился свежей сплетней – скоро пригонят зенитчиков и посадят на нашем поле. Вот это хорошо. А то, если честно, я ожидал, что у фрицев кто-нибудь проснется и они нанесут «визит вежливости» с полным выводом нашего «аэропорта» из строя. Из ПВО у нас наличествовал ШКАС на треноге возле КП и личное стрелковое оружие – «наганы» у технарей и «ТТ» у пилотов. Еще трехлинейки у БАО. А, забыл, три ППШ у особистов есть. Вот и вся огневая мощь.

Бойцы наряда сдали дежурство, доложив, что за время моего отсутствия происшествий не случилось. Только я успел натянуть замызганную красную повязку, как раздался звонок, подтверждавший, что шестерка «Илов» из первой запрашивают разрешение на взлет. Ну что… Ветер слабый, северо-западный. Видимость – миллион на миллион. В небе никого нет – ни по звуку, ни визуально. РП {здесь: руководитель полетов} взлет разрешил, так что моя задача сейчас – дать зеленую ракету, а потом – отмашку.

Бам-ц! Шр-ш-ш-ш-ш! Ракета ушла в небо. На дальнем конце поля начали выползать «Илы» на старт, урча двигателями. Стартовать будут тройками в пеленге. Мы обычно всегда так и делаем. На пары и четверки еще даже ястребки не перешли. Выстроились. Первая машина с номером 35. Вглядываюсь. Так и есть – Храмов сам ведет ребят. Второе звено, наверное, поведет Женька Белоголовцев. На секунду три первые машины, рыча, остановились на старте, «Батя» требовательно машет и хлопает рукой по борту. Снимаю пилотку и засовываю за ремень. Отмашка. Все – колпаки фонарей надвинулись, урчание двигателей перешло в оглушающий рев. «Илы» тронулись и начали ускоряться в разбеге. Все быстрее и быстрее – уже подняли хвосты… Отрыв! Пошли в резкий набор высоты. Крут «Батя». Я так не рискую – боюсь, что не хватит скорости (можно завалиться на крыло и «здрась-тя, земля»).

Машины первого звена оторвались – разрешается «выпускать» и вторую тройку. Под рев второго звена «Илов» бегу к нашему навесу. Надо сделать запись в оперативном журнале. Развели тут, понимаешь, бухгалтерию с бюрократией. Я посмотрю, что потом будет…

«14–41 (где-то прочитал, кажется, у Богомолова, что «круглые» отсечки времени начальство не любит и потом «решит, что время это взято на авось, с потолка») взлет группы «Ил‑2» бортовые №№ 35, 23, 32, 44 (Женькин «Ил»), 26, 46. Старший – м-р Храмов. Замечаний нет». Графление листов совсем другое – они рассчитаны бюрократией мирного времени. Дежурным давно надоело вписывать уставные фразы в уставные клеточки, поэтому, слава богу, что хотя бы более-менее аккуратно ведут журнал. Недавно Чернов кому-то из ребят устроил разгон за то, что этот сталинский «сокол» ворон считал, вместо того чтобы журналы вести в аэродромном наряде. Интересно, а эти записи потом в архивы попадут? Ведь если просто взять журналы нашего поста, то вся работа полка за последнее время предстанет как на ладошке. И не надо будет чего-то придумывать и домысливать последующим историкам.

Бз-з-з-з-з-з-з-з-ц! Это типа так зуммер телефона звучит. Ну или как-то так похоже. КП выпускает на обкатку машину из ремонтных мастерских. Это кто-то из Женькиных сержантиков.

Погода? Позволяет.

Направление и сила ветра? Без возражений.

Внешнее состояние аппаратов? Крылья на месте и пропеллер крутится, струбцины вроде бы сняли. Значит, можно лететь.

На хвосте никого не притащил от капониров? А то было дело: и смех и грех… Когда в конце апреля поле развезло, «Илы» начали проявлять желание втыкаться носом. Парочка особо ретивых летунов так лопасти и поломали. Все по законам физики. Грязь на шасси – как подножка футболисту. Форвард в этом случае тоже носом норовит газон пропахать. Чтобы хоть как-то маневрировать по раскисшему полю, на хвост «Илу» садился механик или кто-нибудь еще из «черных душ». Пацанам – подурачиться и покататься, а пилоты лучше рулежку проводили. Вот и вырулил один такой «орел» на старт с механиком на хвосте. Хорошо успели дать красную ракету и дежурный с красным флажком чуть ли не наперерез взлетающим машинам побежал. Успели задержать взлет и спасти дуралея, который вцепился в хвост и потом никак не хотел слезать. Вернее, он-то хотел, но не мог – руки свело.

Полоса чистая? В смысле, что на ВПП никого нет. А так я уже успел пообещать своему наряду, что заставлю пройти граблями и подмести, – будет еще чище.

Сигналов о возвращении никто из группы Храмова не подавал, значит, ближайшее время в небе в радиусе километров пяти машин не будет. Конечно, если (тьфу-тьфу-тьфу) «охотничков» поблизости не крутится.

Но порядок есть порядок. Красный флажок вверх. «Стоп, машина». Пусть парень еще раз попробует «газ», рулями покрутит. Штурмовик только из ремонта – могут быть неприятные сюрпризы, а небо ошибок не прощает.

Пилот еще раз порычал «газом» вперед-назад, покачал рулями. Вроде – норма. Все, поднял руку – запрашивает разрешения. Не вижу препятствий – «18-й, вам – взлет» – отмашка флажком, и машина, взревев двигателем, начала разгон.

Возвращаемся к нашей канцелярщине. «14–56. № 18. Взлет. Проверка машины после проведенного ремонта». Что там было с восемнадцатым? Вот и потребовались наши записи. Хотя бы мне пригодились. Отлистнул несколько страниц журнала назад и наткнулся на торопливую кривоватую запись «…№ 18 имеет повреждения хвостового оперения и левой плоскости. Действие МЗА над целью. Посадка – штатно». Потом еще через несколько строчек: «…№ 18 направить в ремонт. Буксировка «ЗИС». По указанию комэска 1 л-та Белоголовцева». Я же говорил, что машина из первой эскадрильи. А чего это они в оперативном журнале все написали? Это же вообще-то дела мехов. Наверное с утра машину поставили в наряд на дежурство, а пришлось убирать ее с поля – после осмотра вылет не разрешили. Если не забуду – узнаю у паренька, который сейчас «строит коробочку» над полем, что там было.

Больше по привычке, чем по обязанности контролирую машину над полем. Нормально. Пошел в набор высоты. Поворот. Крутовато заворачивает. Парень, наверное, из нашего пополнения – бывший истребитель. Направил машину вниз. Угол атаки приличным будет, градусов эдак в сорок – видимо, станет на перегрузку испытывать. Ага, точно – резкий рывок на кабрирование. Блин, что творит, пацан! Бочку сделал. Ну, только пусть сядет – Чернов с него «стружку снимет». Кажется, я знаю, кому буду сдавать дежурство. Поворот «блинчиком»… Чего это он осторожничать начал? Что-то не так с машиной? А, не – вон разгоняться снова стал. Резким рывком переложил рули и пошел в «боевой разворот». А нехило парень пилотирует. Но что-то уж больно рискует. Не стоит так работать и на такой высоте. У нас «пищалка» давно бы его замучила своими: «угол атаки предельный», «высота опасная»… В принципе такой риск в данном случае неоправдан. Он же рядовой пилот, а не летчик-испытатель – свой паек получает за боевые вылеты, а не за проверку машин после выхода из ремонта. Ясно же, что на передовой испытателей не напасешься, но облет машин – это обычно их дело. Подождали бы пару недель – «Илов» вроде пока хватает.

Машина еще немного покрутилась над полем. По-моему, этот пижон специально не пошел в «зону», а стал крутиться над нами. Типа вот я какой герой и посмотрите на меня, девочки из столовой! Ладно, нормально – проходит над полем. Покачал крыльями – надоело летать этому хулигану и просит посадку. Я толкнул телефониста, и он начал накручивать ручку своего аппарата.

– КП слушает.

– 18-й запрашивает разрешение на посадку. На ВПП помех не наблюдаю. (Нельзя сказать «помех (препятствий) нет» – помехи как тот суслик, которого в поле никто не видит, а он там есть.)

– Сажай его. После посадки – сразу на КП пускай дует – «за пряниками».

О, а мужики тоже художества отметили. Теперь зависит от настроения Чернова. А настроение ему подпортило то, что грохнулся «Ил» и последующий визит к месту падения. Лихач дежурством по аэродрому не отделается.

Даю пустить зеленую ракету бойцу из своего наряда – им это прикольно, сами просят. Мне-то не жалко. Ас пошел на посадку. Вот ведь чертяка! Шасси и закрылки выпустил в последний момент. В принципе в боевых условиях так и требуется (по нашим еще ненаписанным фронтовым нормам). {Посадка машины – один из самых сложных моментов управления. Маневр строится на предварительном спуске по определенной траектории – «глиссаде» – со снижением высоты и скорости. При этом большое значение на аэродинамику снижающейся машины оказывают выпускаемые шасси и механизация крыла. В случае с Ил‑2 – «закрылки». При малом опыте пилота действия, описанные в тексте, могут привести к потере управления и авиационному происшествию. Автомобильный аналог: двигаясь на маршевой скорости, замечаете «дырочку» на парковке и, не снижая хода, делаете резкий поворот, втискиваетесь в свободное пространство, и только в последний момент нажимаете на тормоз. Слабо́? Однако уже с середины 1942 года вблизи фронта все садились именно таким способом, поскольку он был более быстрым по времени и более скрытным.} Но опять же – что-то этот парень рискует там, где не надо. Ха-ха – «скозлил». Тоже мне, «герой неба!»

«15–18. № 18 посадка – в штатном режиме».

Машины на задании. КП больше никого не поднимает. Ждем. Ждем возвращения Храмова и его группы. И с поста никуда не уйдешь, и заняться нечем. Можно только ждать. Один боец и телефонист при мне. Второй убежал в БАО – будут разбитый «Ил» в капонир ремонтной мастерской эвакуировать. Придумал, чем можно заняться! Надо «домой» написать. Старался хоть раз в неделю, но обязательно отправлять письма. Сам же обещал. Кроме того, если что-то правильно помню, то на фронте вести дневники и записи личного характера было строго запрещено. Вот пусть моим дневником станут письма. Конечно, с учетом поправки на ветер, то есть на цензуру. Про то – нельзя, про это – тоже не следует. Кто-то рассказывал, что «неправильные» фразы и предложения вымарывают. По-моему – это брехня. Легче треугольничек письма просто отправить в печку, чем сидеть и что-то там зачеркивать. В принципе обстоятельство, что проверяют письма, – дело правильное. А то у нас сколько бойцов, столько и «звонарей». Судя по литературе, которую читал о Войне, Абвер свой «Брот» совершенно заслуженно «эссен».

Когда был в отпуске, заметил, что Дарья Никитична письма своих сыновей в коробочку из-под печенья на буфете складывает и хранит. Если что – так я по своим письмам сумею восстановить то, о чем обычно не сообщают. Поэтому буду писать про природу и про погоду. Напишу, какая у нас на поле трава, какие красивые и стройные березки в перелесочке напротив. Буду читать и вспомню, как бойцы моего наряда ветками забрасывали разбитый «Ил» и как над березками, над краем поля поднялся уродливый черный столб дыма на месте падения подбитого штурмовика. Обязательно напишу про едва шевелящийся колдун и потом, прочитав, вспомню, как это было – ждать своих с вылета. Блин, ну вот честно… Лучше бы сам ушел на задание.

Так! Спокуха! Еще не хватало, чтобы красноармейцы из моего наряда заметили, как мне тошно. Письмо хотел писать – вот садись и пиши! …Коля… Кто же это был… Такой невысокий плотный парнишка? Он еще за своим звеньевым из «стариков» как привязанный ходил. Наверное. Вроде бы…

Да не могу я на фиг! Черт бы все побрал! Я даже сейчас спокойно сидеть не могу! У меня самописка в руках пляшет. Конечно же, головой понимаю – это отсроченная реакция на то, что было пару часов назад, но я же не индийский йог, чтобы полностью себя контролировать! Все-все-все! Я сказал: «Все!» Начинаю писать письмо. Что нужно для начала? А! Для начала надо подвинуть телефониста, а то вон как развалился – весь стол занял. И вообще, он и так целый день сидит – пусть походит немножко, а то и вправду заставлю щель копать.

Пока Чернов (он сегодня РП) не звонит, можно уделить десяток минут эпистолярному жанру.

«Здравствуйте, мои дорогие! Выдалось свободное время, и я решил вам написать. Сообщаю, что у меня все хорошо. На здоровье не жалуюсь. Кормят нас отлично. Новые ребята, которые прибывают в полк из училищ, через некоторое время меняют свое обмундирование на следующий размер, потому что поправляются. Погода у нас солнечная, но не жарко. Дожди, которые шли в начале месяца, почти совсем прекратились. Стало сухо и можно ходить в лес. В свободное время мы там «охотимся» за черникой и земляникой. Иногда уходим в сторону болотца, чтобы собрать клюкву, только она еще пока не созрела, да и комары там злющие…»

Достал меня этот черт телефонный. Лавка широкая ведь. Когда я сел письмо «домой» писать, ему еще вполне хватило бы места. Нет же, надо было встать столбом и теперь нависать над душой.

– Красноармеец, занятия физкультурой весьма плодотворно влияют на боевую и политическую подготовку личного состава. Вы в курсе? – Это я, не отрываясь от своего планшета, на котором пишу сочинение на тему «Как я провел неделю». – Сегодня вы на зарядку не ходили? Нет? Разрешаю вам сделать несколько упражнений. А то длительное сидячее положение возле телефона негативно отразится на вашей осанке.

Не понравилось. Но возражать не стал. Отошел в сторону и попытался изобразить что-то из первого красноармейского гимнастического комплекса.

– Упражнение началось, ноги – вместе, уши – врозь.

Ну не специально. Это у меня само вырвалось. А боец сразу насупился, как будто я позволил себе нелицеприятные замечания по поводу его внешности.

Храмову и его группе пора вернуться. Уже сорок минут прошло. Что-то их слишком долго нет. Сегодня полк работает без непосредственного прикрытия и за «маленькими» заходить не надо. Значит, десять минут экономии. Маршрут знакомый и уже почти месяц как «откатанный». По ориентирам «прыгать» не будут – вот еще плюс десять минут. Пока до сих пор не подвезли эрэсы. Поэтому основная нагрузка у нас бомбовая. То есть на цель сделают два-три захода. Может, еще и бортовым оружием пару раз пройти, тогда станет четыре захода. В общем, на «работу» отведем минут двадцать. Суммируем: на все про все не больше часу. Вот ведь математик-счетовод… Как будто сам не знаешь, что иная минута больше часа тянется, а иной час за минуту пролетает.

– Бойцы. Я – на КП. Флажки оставил на столе. Следите за телефоном. Если случится чудо и вернется наша полуторка – возле старта на поле ее не оставляйте. Пусть прижмется к деревьям поближе у навеса. И гоняйте всех праздношатающихся с ВПП, особенно кто маршруты следования не соблюдает. Скоро вернусь.

На КП встретил Ковалева и Колосова. Получают задание «на работу». Заметили меня – ухмыляются. Потом снова уткнулись в карту. Чернов, который на сегодня является руководителем полетов и моим непосредственным начальником, им что-то втолковывает. Из глубины слышу звуки печатной машинки. Кто-то мучает технику, набирая текст. Причем, судя по скорости, двумя пальцами.

– Жур, у тебя курево есть? – окликнули меня со спины.

Это кто-то из «старичков» третьей эскадрильи. Они сегодня так «красиво» летали до обеда. А сейчас тоже толкутся у КП. Димка Павлов, кажется, спрашивал.

– Лешка же у нас некурящий, – ответил ему Олег Тихонов. Тоже из «стариков».

Вот у кого можно узнать, кто же это был – Коля. Только не сейчас. Что-то у парней вид больно мрачный.

А мои Ковалев и Колосов уже получили «постановку» и вышли от отцов-командиров.

– Серег, слышь, а говорят, что Журку на завтра снова дежурным назначают?

– Да ну?! А впрочем, ему все равно – он-то у нас безлошадный. Можно еще Лешку в столовую старшим наряда отправить, а то он больно худой какой-то.

Вот заразы – еще и прикалываются.

– И вам тоже «Здрасьте!» – Это типа я не обиделся и не повелся на их провокацию.

– Леш, тебе там на старте все равно делать нечего, нарисуй «боевой листок». – Андрюха это уже серьезно так говорит. – И собрание комсомольское надо провести. Очередное. А то комиссар начинает коситься.

– А на какую тему?

– Про жизнь на Марсе. Га-га-ха-ха!

Я-то повелся! А эти два чудика продолжают прикалываться. Не, ну конечно, понятно. Это у них нервное – перед стартом, чтобы мандраж снять. Только чего они при всех-то. Ладно-ладно. Земля-то, она квадратная. За углом встретимся.

– Хорошо. А вторым пунктом будет спортивная жизнь эскадрильи. – Я тоже умею поддеть. Андрей что-то последнее время и сам перестал свои железки тягать, и ребят на зарядку не гоняет.

– Это уж если собрание утвердит такой регламент. – Поржали напоследок и пошли к капонирам с машинами.

Когда-то черная, а сейчас сероватая от въевшейся пыли тарелка громкоговорителя молчала. Только шипела чуть и временами потрескивала. Странно. В принципе аэродромная радиостанция должна была ловить километрах на шестидесяти. А с учетом способностей наших «Резистора» с «Триодом» – на все сто.

Делать мне на КП в принципе нечего. Кроме того, Ковалев прав, можно и «боевой листок» набросать. И письмо дописать. Так что, придерживая планшет рукой, быстро удаляюсь на место несения дежурства.

Мои воины ничем новым меня не порадовали. Ждем.

А потом нам вернули полуторку. Усатый проявил себя с самой правильной водительской стороны. Как только его и машину оставили в покое, он тут же, разложив на подножке набор ключей и прочий инструментарий, полез ковыряться в двигателе своего аппарата.

– И часто, так как сегодня, эксплуатируют? – поинтересовался я у него.

– Да, почитай, каждый день. Из машин-то у нас «ЗИС» и две полуторки. Одну закрепили за медпунктом, вот меня и гоняют где ни попадя, – ответил водила, оторвавшись от обслуживания техники. Потом снова полез что-то колдовать с движком.

– А что с твоей «старушкой»? Ты в ней больше копаешься, чем ездишь.

– Зажигание мозги канифолит. Нужны провода и свечи новые. Да где же их взять-то. Про заводские токопроводящие пластины я даже и не заикаюсь. Уже сколько раз просил зампотеха – все никак не привезут. Опять же надо следить, чем «старушку» заправят. Если вы, летуны, расщедритесь, своего топлива нальете – это один расклад. Ежели мне на нашей заправке с утра казенного бензинчика выдадут – то вечером все свечи в дерьме будут.

Пока балаболили с водилой, послышался отдаленный гул. Кто бы там ни был, хотя надеюсь, что это наши возвращаются, надо транспорт привести в готовность.

– Слухай мою команду! Ремонт закончить. Инструменты собрать. Машину подготовить к срочной работе. Сроку тебе – две минуты. Исполнять!

– Телефонист! Давай КП.

С КП подтвердили, что возвращается группа Храмова. Что имеют повреждения. Что одна из машин будет садиться на брюхо.

А на той стороне к разбитому «Илу» как раз только «ЗИС» подъехал с бригадой. Вот ведь не вовремя.

Бам-ц! Шршшшшш! Ушла в небо красная ракета. Бам-ц! Шршшшшшш! За ней вторая. Для комполка – ориентир, для всех остальных предупреждение. Завыла сирена. Блин, ну до чего же противный звук! Ребята на той стороне поля оставили в покое разборку веток, которыми был завален «Ил» и, отогнав свою машину под деревья, стали смотреть в небо. Наш водила захлопнул замки на капоте своего чуда техники и начал торопливо бросать в сумку инструменты со стола. Потом они с телефонистом «кривым стартером» завели полуторку и тоже стали смотреть на машины, заходящие на посадку.

Раз, два – эти садятся с ходу. Нормально сели. Проносясь мимо нас, они стали рулить на стоянку. Три, четыре – красноармеец из моего наряда держит в поднятой вверх руке флажок. Нормально – садиться можно. Пять. Сел борт 35. То есть приземлился самолет с бортовым номером 35. На корпусе перед звездой видна дыра. Но ничего – Храмов уверенно рулит на стоянку.

Вот начал садиться подранок. За машиной вился сероватый «хвост». Наверное, охлаждение пробито. Как он только дотянул… Номер 23. Заходит рядом с накатанной дорожкой на непримятую траву. Метров пять высоты. Закрылки даже не стал выпускать. Снижается. Приподнял нос. Черт… Двигатель заглох. Но, к счастью, штурмовику хватило запаса скорости, и высота оказалась минимальной. Грохнулся он, конечно, знатно. Но машина уцелела и не развалилась после такого жесткого касания. «Ил» потащило в сторону и закрутило вокруг собственной оси. Мама-миа! Он же так столовку и КП снесет!

Скорее прыгаю на подножку нашей полуторки и кричу водиле, чтобы гнал наперерез неуправляемой машине, которая сейчас может покалечить народ. Тот и так меня понял и рванул с максимально возможной скоростью своего «Феррари». Чудо автопрома: разгон до пятидесяти всего за минуту!

Нам всем повезло. «Ил» до столовки не дополз, так что лихо зарулить в зал и небрежно заказать: «МакАвто, мороженое и кофе!» – у него не получилось.

Фонарь сдвинулся, и пилот выскочил на крыло. Отбежал от своей машины метров на двадцать и, обернувшись, остановился. Начал неспешно расстегивать замки подвески. А тут и мы подскочили. Водитель нашей полуторки и боец наряда (когда он только успел в кузов запрыгнуть?) стали помогать пилоту снимать парашют. Торопливо осмотрев лежащий на брюхе «Ил», я тоже отбежал к своей полуторке. Знаю вас, знаю, – уже ученый. Ща как примчатся наши бравые пожарные, как окатят все водой! А у меня после первого «купания» штаны на веревке висят – сушатся.

Пилота посадили в кабину. Сержантик был бледен. Но держался молодцом. Медицинской «карете 03», которая спешила к нам, я помахал рукой и дал направление на КП. Пусть там парня примут. По виду у него все в порядке, иначе в кабину сам бы не сел. Наша «Антилопа» тоже покатила на КП полка. Нам с бойцом и парашютом пилота пришлось трястись в кузове. Усатый лихо подлетел к КП и остановился с красивым разворотом. Мы сбросили парашют, соскочили сами, помогли выбраться из кабины сержантику. А тут и Бородулин на своей «тачке» подъехал. Фу, напылили, черти! Это облако из пыли и выхлопов потянуло в направлении столовой, штаба и КП. Ну ладно в штабе и на КП – бумажки отряхнут и дальше продолжат работать, а вот макароны потом есть с песком неприятно и невкусно.

Ну все. Самолет на земле – летчик жив, значит, посадка прошла удачно.

Бойца передали на руки нашим эскулапам и начальству. По идее я должен организовать эвакуацию разбитой машины с поля. Вижу, что ЗИС с бригадой, которая собиралась возиться с первым «Илом», переключилась на «свеженький» и более целый. Уже подъехали к нему. Пожарная команда верна себе – залили водой лежащий «Ил» и все кругом. Вот поэтому у нас как в Сахаре – всегда не хватает воды. Потому что одни возят, а льют направо и налево совсем другие. В общем, мое вмешательство не требуется. Пилоту Бородулин щедро ливанул спиртяги. А мне, помнится, в аналогичной ситуации ничего не обломилось. Я, конечно, не обижаюсь, но где же справедливость?! Поскольку нашу полуторку снова отобрать не успели, мы с бойцом вернулись на старт по-барски – на сидушках в кабине.

Усатый загнал свою «Антилопу Гну» под деревья возле навеса и уселся курить с телефонистом. Я взял кружку и зачерпнул из бачка воды. Надо бы кого-нибудь из наряда за водой сгонять. Вот и второй мой воин нарисовался. Стоим, загораем, наблюдаем, как зисовской лебедкой затаскивают хвост «Ила» в кузов. Маслорадиатор, вероятно, выдрало к чертовой бабушке. Будем надеяться, что в ЗИПе найдется запасной (или как правильно? «запасный»?). Если нет, то запотеху придется снова звонить, договариваться и отправлять машину за запчастями, которых вечно нет.

– Не, ну ты смотри, сколько тут сажи – это точно ты карбюратор переобогатил! Надо «качество» прижать.

– «Качество» он еще какое-то придумал… Командир, я ж тебе говорю, это бензин такой дерьмовый. Видишь, черным г…ом все замазано. Вон с утра, когда ты своего наливал – свечки все чистенькие были.

– Да подними ее выше на самый краешек пламени – там самая высокая температура, лучше прокаливаться будет.

– Да ну? А я думал, что в центре горячее всего.

– Отвечаю. Через край пламени только не поднимай – закоптишь.

– Ничего, эту-то сажу я потом ветошью ототру.

Как вы поняли, мы с водилой занимались прокалкой свечей зажигания. Он держал пассатижи со свечой над пламенем нашей коптилки, изготовленной из гильзы ШВАКи и ленточки шинельного полотна. Один из моих бойцов придерживал на земле сам источник пламени, по этому случаю заправленный адской смесью: масло-бензин. А я ходил кругом и давал советы. Пока нас никто никуда не гнал – можно было заняться обслуживанием техники, формально закрепленной за нарядом. Вот не удивлюсь, что у этого жучилы на автостоянке запрятана паяльная лампа. А здесь он просто так развлекается и наряд развлекает на свой манер.

В самый важный момент обсуждения процесса прокалки и величины зазора на электродах раздался зуммер телефона. Храмов уже добрался до КП и требовал выпустить моих ребят, то есть парней из моей эскадрильи, на вылет. Где там у нас зеленый патрон для ракетницы? Дам красноармейцам побаловаться, а сам пойду на старт. Надо помахать им на дорожку платочком, то есть флажочком. Всю свою армейскую (в той реальности) и летчицкую (в этой реальности) жизнь старательно пытался увильнуть от нарядов, дежурств и прочих обязанностей. И вот – на тебе! Попался. Как меня угораздило так опростоволоситься? Хорошо, что это будет, скорее всего, последний вылет на сегодня.

Машины начали подкатывать на старт. Андрей почему-то решил пеленгом построиться на взлете. Ну-ка остановись, мил друг, на чуток. Красный флажок вверх. Нечего хмуриться – правила писаны для всех! За рычанием двигателя не слышу, что про меня нехорошее говорит комэск, но, судя по выражению его рожицы, что-то нелицеприятное и матерное. Тем не менее движком порычал и рулями покачал. Остальные из его первой тройки тоже провели нехитрую доппроверку перед стартом.

Все. Выпускаю. Правая рука с флажком вверх. Даю резкую отмашку в сторону взлета.

Рычание переходит в рев. Потоком воздуха чуть не сорвало пилотку. Черт, забыл снять и засунуть за пояс! Еле успел поймать руками.

На старт выруливает вторая тройка. Ведет сегодня Колосов. Проверка. Все в норме. Выпускаю: ни пуха вам, парни. Не подставляйтесь больше, чем требуется.

Рев двигателей и снова поток ветра чуть не сбивает с ног. Планшет лупит по боку. Так и оторваться может. Все, следующий раз, когда буду отмашку на выпуск давать, планшет у телефона оставлю.

Разбег, отрыв и вторая тройка, пройдя над деревьями, вышла из зоны прямой видимости. Вот так – мои ушли на вылет, а я побрел под навес. Надо письмо дописать и расчертить «боевой листок». Что там Андрей говорил? Вот сегодня и организуем после ужина комсомольское собрание, и выловлю кого-нибудь себе в помощь с этой наглядной агитацией. А Толик будет статейки писать – у него почерк хороший и в лазарете все равно заняться нечем. Вот пусть и развлекается.

Оказалось, что усатый занял весь стол своими инструментами, и притулиться бедному лейтенантику (то есть мне) негде. Ладно. Мы не гордые. Я и на коленке планшет удержу. Вот только одно плохо – не пишется письмо. Совсем. Смотрю как баран на новые ворота, на листочек с первыми строчками и ничего придумать дальше не могу. Ну и ладно, ну и не очень-то и хотелось. Займемся общественной работой. Берем из запаса в планшете чистый листочек. Серовато-желтоватая бумага (хорошо хоть такую в штабе раздобыл). Если подобную в принтер засунуть – точно «зажует». Хотя где они, эти принтеры… Делим листочек тонюсенькими карандашными линиями на четыре части. Вверху выведем надпись «Боевой листок». Буквы вырисовываем красиво с завитушками, на старорежимный манер. Для обрамления изобразим облачка. Слева и справа рисую летящие самолетики…

– Тарищ лейтенант, а мне потом нарисуете? Я домой отправлю.

Это мастер телефонии у меня из-за плеча любуется шедевром наглядной агитации. Карандашом по носу я его легонечко стукнул (ну не нравится мне, когда над ухом сопят), но пообещал, что заказ выполню.

Первая заметка будет про нашу работу. Это сверху слева. Местечко надо отвести побольше. Вот тут мы напишем про наши дела по комсомольской линии. Что здесь будет – еще не придумал, а нижний правый угол – это по классике жанра – раздел сатиры и юмора. Тут мне кто-то рассказал несмешной анекдот про кавалериста, который не мог удержаться в седле и сползал. Когда он уже был готов совсем свалиться и схватился за хвост, то потребовал следующего коня потому, что первый уже кончился. Вот я и изобразил первый «Ил», сломанный пополам (натурой послужила машина на противоположном краю поля). Второй «Ил» лежал на брюхе и слабовато дымился, а у него на хвосте сидел летчик в очках и при парашюте и требовал следующую машину на замену, потому что его «кончилась». «Самокритика важна, самокритика нужна». Ведь это вообще-то и про меня тоже. «Шестерочка», конечно же, еще не кончилась, но… Короче. Надо сбегать в капониры – проверить верную «коняшку». Усатый водила, который протирал «струмент» и бережно убирал его в свою брезентовую «раскладку», попросил продемонстрировать шедевр. Усмехнулся и выказал одобрение и стилем и содержанием. Поинтересовался, в экспозиции какого музея можно будет лицезреть сие произведение искусств. И, узнав, что в столовке при входе, пообещал прийти посмотреть, когда все будет готово.

Свои часики за время этого дежурства я успел возненавидеть. Вот в принципе за что бы? Хорошие часы, Кировский завод. Довольно точно ходят. Ремешок недавно мне мои мехи на самоделку заменили – прежний совсем истрепался. Одно неудобно – секундная стрелка бегает сбоку и «девятку» закрывает, как я уже жаловался. А невзлюбил их, потому что целый день только на них и пялюсь. Вот ведь дедок, зараза. Не мог «подогнать» что-нибудь более привычное. С другой стороны, здесь не у каждого пилота наручные часы есть. У того же Мишки Салихова вообще карманный «будильник». Мы как-то засиделись с ним у капониров, вот он и продемонстрировал. Часы были в серебристом (а может, и правда серебряном) круглом корпусе с откидывающейся крышечкой и простым лаконичным циферблатом и строгими стрелками. Маленький секундный был расположен снизу. Что за мода такая? Нет бы сразу делать по-человечески, чтобы все стрелки вместе. Гравировка сообщала, что этим «хронометром» Рев. Воен. Совет Южного фронта за отвагу награждает бойца Красной армии Фаниха Салихова. А Мишка говорил, что его отец был врачом. Как потом выяснили – он и вправду являлся одним из ведущих хирургов в Казани. Но хирургом он стал уже после Гражданской. И после Туркестанского похода, в который он ушел, едва закончив ускоренные курсы военных медиков. В июле 41-го военврач первого ранга Салихов, который не смог преодолеть «бронь» Казанского горкома партии, вручил эти часы своему старшему сыну, уезжающему на фронт.

Мишка сейчас ремонтирует «шестерочку», Толик «балдеет» в лазарете, Санька с первым и вторым звеньями ушел на задание. Гришка остался. На этот раз Санька пошел ведомым у Ковалева. Понимаю, что в принципе задание на обработку переднего края (вроде про это говорили на КП) – не самое опасное задание. Но где штурмовикам было легко? В оперативном журнале сегодня уже есть две записи, сделанные моей ручкой: «…выведен из строя огнем МЗА противника». Надо потом узнать, как там ребята. Наш военврач Бородулин после таких посадок обычно всегда хоть на сутки, но к себе заберет. Если что-то будет серьезнее – отправят на полуторке на пятьдесят километров восточнее во фронтовой госпиталь, а там могут распределить в глубь страны или немножко подлечат и через недельки две вернут обратно в полк.

Писать было неудобно, и на коленке получалось коряво, поэтому «боевой листок» с наброском рисунков я убрал к недописанному письму в планшет.

Вместе с водилой запустили его агрегат. На этот раз машинка завелась с третьего оборота ручки и урчала довольно ровно. Все «цилиндры» отзывались – провалов не было. В виде особого расположения усатый прокатил меня до КП и обратно. Получил указания, сверился с доской расписания полетов, забрал свежее метео (вот приколисты – где же их обещанная гроза?). После великого путешествия, занявшего аж целых пятнадцать минут (из них половину времени – на треп с ребятами на КП), мы вернулись к нашему навесу возле старта. Водила, который всю обратную дорогу прислушивался к рычанию, громыханию и завыванию своего аппарата, полез под машину и витиевато выматерился. В смысле того, что выхлопная пришла в негодность и что теперь надо будет думать, чем залатать дырочку. Я составил ему компанию в поисках неисправности и, осмотрев объем разрушений, предложил устранить повреждение куском брезентухи, которую можно вымазать цементом и закрепить проволокой. На что усатый резонно заметил, что последний раз он видел цемент как в разведенном состоянии, так и сухой в начале июня 41-го года, когда принимал участие в строительстве каких-то ДОТов в Белоруссии. Также он сообщил, что разыскать разбитую полуторку и «изъять» с оной выхлопную систему проще, чем найти кусок проволоки. А вообще-то никто особенно не станет возмущаться подрыкиванию из-под машины. Поскольку его убеждения основывались на богатом личном опыте, оспаривать мнение усатого водилы по данному вопросу я не стал. У нас даже учебные цементные бомбы кончились. А то, что на учебных бомбометаниях щедро рассыпали по нашему полигончику, уже застыло в виде больших лепешек, чем-то напоминающие коровьи.

Снова ждать. Как же тянется время…

Оперативный журнал раскрыт. Запись сделал еще раньше. Машинально на полях начал рисовать цветочек, потом облачко и самолетик. И не надо в меня кидаться предметами! Все же рисуют. Вон здесь кто-то несколько рожиц накарябал. Кто-то карандашом изобразил портрет незнакомки. Наверно любимую девушку себе представлял. А вот какие-то «орлы» в крестики-нолики резались, а если отлистнуть немножко назад, то можно увидеть и «морской бой». И ниже строгая нотация за подписью майора Чернова, обещающая большие неприятности тем, кто ведет оперативный журнал таким образом.

Надо стереть свое творчество – какой пример подаю подрастающему поколению. Резиночку достать… Вот ведь зараза. Кто так планшеты делает? Из этого кармашка фиг что достать можно. Во – идея! Надо же стерку немножко подрезать. И что это мне в голову раньше не пришло?

Парням пора бы и вернуться. Ну-ка, ну-ка… Нет. Послышалось. Не летят. Этого лебедка гудела – на противоположной стороне наши трудяги технари и солдашата из БАО пытаются разбитый «Ил» на машину загрузить.

Может, не резать эту резинку? Лучше хранить в другом кармашке? Опять же сейчас стерку подрежу, а когда еще новую смогу приобрести? До ближайшего канцелярского магазина довольно далеко. А в этот кармашек тогда что можно положить?

Ну кто придумал такой садизм – дежурство по аэродрому. Как Бобик на привязи: не убежать и не укусить – только лаять можно. Теперь на своей шкурке почувствовал, какое наказание получил Кузнечик – «вечный дежурный по аэродрому». Уж лучше бы в пехоту списали.

Еще раз «повоевал» со своим нарядом – отправил по одному в расположение, для того чтобы они сапоги почистили и вообще привели себя в вид, подобающий бойцам РККА в соответствии с приказом НКО СССР от ноября 40-го года.

Во, однако, ветерок под вечер откуда-то взялся. Колдун начал веселее трепыхаться и даже пытается расправиться. Может, и правда над нами сжалится небо и пойдет дождь? И можно будет сняться с этого опостылевшего наряда. Должна же быть гроза, раз сводка обещала. Теперь бы только мои ребята вернулись. И желательно целыми и непоцарапанными.

Со времени их старта прошло сорок пять минут. В принципе могли бы уже и вернуться. С другой стороны – это смотря в каком квадрате они будут работать. Если на удалении километров в семьдесят-девяносто, так и целый час может пройти, особенно если Андрюха будет прижимать машины к лесу и ходить зигзагами. За что ценю комэска – это за осторожность и за то, что он не любит рисковать без лишней надобности.

Время, время… То скачет, то застывает на месте – нет никакого с ним сладу. Вот как у Шляпника и Мартовского Зайца – всегда было бы пять часов и всегда было бы пора пить чай. Не лететь, не ждать, не латать технику, а просто пить чай… Можно даже как герои Кэрролла – «крутить» бутерброды себе с маслом и джемом. Так, зря я это про джем – что-то и вправду чайку захотелось. А что у нас в бачке? – О! Непорядок!

– Эй, боец, – подозвал я одного из своих «нарядных», – ты у нас откуда призывался?

– Призван свердловским военкоматом, тарищ младш лейтнант! – четко доложил воин, вытянувшись в струнку. Однако чувствуется, что солдашонок провел со мной в наряде целый день – заметно мое вредное влияние. На рожице так и написано: «Осторожно! Сейчас командир будет прикалываться и надо быстро удалиться на возможно дальнюю дистанцию».

– Это с Южного Урала? Уральская Карелия – край озер? – Сказал я так с мечтательными и доброжелательными нотками в голосе.

– Ну да, тарищ младш лейтнант, есть у нас неподалеку озеро… – осторожничает красноармеец, не ведется на провокацию. – А до другого верст восемьдесят будет.

– А воду где берете? В озере?

– Не-э, в колодце. И еще колонку на улице поставили.

– Хорошо, боец. Видишь этот бачок? Если через пять минут он будет такой же пустой, как сейчас, то станешь на поле копать колодец, а если задержишься минут на десять, то всем нарядом займетесь установкой колонки. Следующим по очереди будет озеро. Вопросы есть?

– Никак нет!

Понятливый парень. Схватил бачок и помчался к направлению столовой. Вот ведь пень, ругаю себя за задержки в мышлении, надо было бы его нацелить, чтобы он чего-нибудь из столовой «зацепил», хотя бы хлеба с солью. Ладно, может сам догадается.

Тем временем «черные души» и ребята из БАО на противоположной стороне закорячили переднюю половину разбитого «Ила» на «ЗИС». Машина, негромко загудев, осторожно отправилась к дальней кромке поля, где находились капониры «черных душ». Часть работников поехала в мастерские, а остальные стали готовить обломок корпуса и хвоста к аналогичной транспортировке. Даже завидно – люди работой занимаются, не то что некоторые с кубарями. Моя задача ждать.

На КП сейчас сходить и послушать нашу «тарелку», наверное, не имеет смысла. Если что-то случится нештатное – меня вызовут. Пока ребята выполняют полет без приключений, то соблюдают приказ о радиомолчании и даже между собой общаются жестами и покачиванием крыльев.

Прибежал «водонос». Вот чего парня зря за водой гонял? Пить что-то расхотелось. Ладно – пускай сам горло промочит.

Пора, пора бы моим сослуживцам уже возвращаться. А то вон на небе какая-то хмарь образовалась и ветер усиливается. Железно – это был последний вылет на сегодня. Если бы не погода, то еще поработали бы, но чувствую, что метео дало точный прогноз.

Июньская гроза начала живописно подкатывать со стороны дальней кромки поля. Ну, нет, ну действительно же красиво: с одной стороны – яркое солнце во всей красе и синее небо с плотными облаками, похожими на округлые белые купола, а с другой стороны уже подползает чернота грозы. Вон, даже видно белесую «наковаленку» – еще и шквал наверняка будет.

Ура! Есть! Слышу слабое гудение двигателей. Приближаются.

С КП позвонили и велели дать зеленую ракету. Это, видимо, Ковалев переживает, что на полосе продолжаются работы с побитыми машинами, и могли не успеть до его возвращения. Ничего – БАО и технари управились. Осталось только убрать кусок корпуса с хвостом, но он лежит у дальней кромки и никому не мешает.

Бамц – Шрршшшш. Зеленая ракета ушла вертикально вверх. А вот я уже вижу возвращающиеся машины. Раз, два… Три, четыре, пять… Пятая как-то неровно идет. Мотает его и по курсу, и по высоте. Ага, вот и шестой «Ил» – отстал. Верно я заметил – пятая подбита. Кто же это? «Ил» с ходу приступил к снижению по глиссаде. Остальные отвалили влево и начали вырисовывать коробочку чуток в стороне от нашего поля. Приближается… Ниже… Ловко поднял нос и сел на три точки. Одиннадцатый. Юрик Жихарь – постоянный ведомый у Ковалева. Скромный парнишка из Рузы. Сел ровно и быстро покатил к нам. А потом машину стало мотать из стороны в сторону по всей ВПП. За КП и столовкой уже почти возле капониров его совсем развернуло и «Ил» встал на нос. Твою же бабушку с дедушкой!

– Боец, срочно красную ракету! – Это командую моему «ракетчику», который после обеда окончательно «приватизировал» ракетницу с запасом. Другому воину сунул в руку красный флажок и велел бежать за старт на полосу. Сирены почти одновременно раскрутили и на КП и мой телефонист. «Ракетчик», у которого я успел отобрать наш «ракетомет» и сумку с «боезапасом», помог завести полуторку, и они с водилой умчались к месту аварийной посадки. В принципе там и так народу хватает, но лишние руки и машина всегда пригодятся. Мало ли что надо будет сделать.

Мне сейчас требуется быть на старте – в воздухе пять машин.

Хорошо, что еще гроза не началась, а только наползает на нас понемногу.

Видел, как вдалеке мелькали белые халаты медслужбы. Наверное, Юрика утащил к себе Бородулин. Буду надеяться, что все обойдется и Жихаря не сильно зацепило.

На полосе убирают «Ил». За хвост накинули петлю и закрепили на лебедке «ЗИСа». Прицепили к той мачте, с которой движки меняли на машинах, благо высота позволяла. Взревел двигатель, но движение хвоста машины вниз началось очень медленно. Технари постепенно увеличивали натяжение троса. Рывок, – и хвост штурмовика теперь держится на тросе и медленно опускается. Вот «Ил» уже встал ровно. «ЗИС» тут же остановился, и народ стал снимать петлю с хвоста штурмовика. Потом машина подъехала под нос и, зацепив поврежденный аппарат с этой стороны, поволокла его в ремонт в мастерские. Все – полоса свободна. Пора давать зеленую ракету, а то Андрею и компании, наверное, уже надоело крутиться и бензин, вероятно, на нуле.

Переломить ствол. Патрон. По маркировке – зеленая (не ошибиться бы). Щелк – заряжено. Взвести курок – руку вверх… Бамц – Шррршшш. Не перепутал – точно зеленая.

– Эй, боец, ко мне! Бегом – сейчас будут садиться, – ору, как могу. Надо же отозвать финишера с поля, а то еще, чего доброго, заденут при посадке. – На, держи. – Сую ему в руку флажок. Хотя кто в такой момент на флажки будет смотреть – ребятам только бы сесть сейчас.

Заходят. Снижается первая тройка. Номер 17 впереди. Серега Колосов садится со своими. Хорошо сели – ровненько. Немножко вразнобой, но в целом пенять пилотам не за что. Андрей сам сделал еще пару кругов и тоже пошел на посадку. Номера 07 и 12. Ковалев и Санька Якименко. Есть касание. Пробежка с замедлением. Покатили в сторону капониров на дальнем конце поля.

Все – приближающаяся гроза уже закрыла солнце. Начал подниматься ветер. Колдун вспомнил про свои обязанности и, расправившись, принялся показывать силу и направление ветра. Вот сейчас случится светопреставление: светомузыкальные фонтаны с сопровождением в виде грома и молнии! Под навесом оставили телефониста с бойцами, которые помогали ему укрывать технику брезентом. Меня с оперативным журналом, который успел захватить со стола, усатый водила подбросил до КП.

На лавке в углу, подложив на коленку планшет, а сверху журнал, делаю последние записи на сегодняшний день. Храмов что-то обсуждает с Черновым. Дежурный по КП по телефону тщетно пытается кому-то объяснить, что начинается гроза, а всепогодных штурмовиков пока не придумали, поэтому стоит обратиться к соседям, у которых с погодой, вероятно, лучше. Хмурый Женька Белоголовцев слушает нашего комиссара, который зачитывает ему и «комэску три» какие-то не очень веселые сводки. Подкатила полуторка, доставив Андрея и Серегу от капониров. У ребят усталые бледные лица. Умыться и снять комбезы не успели. Вошли, синхронно козырнули. Ковалев доложил о вылете. До цели «добежали» нормально. Прикрытия не было, правда, и «мессеров» тоже не наблюдалось. Сделали три захода. Жихаря подбили при отходе от цели. Видимо, «ахт-ахт» осколками зацепил, хорошо еще, что это было «не прямое попадание». Визуально машина выглядела целой. Видимо, задели бронекорпус и пилота. Более подробно доложат техники. Юрку забрал к себе Бородулин.

Храмов поморщился и посадил их писать рапорты.

На улице резко потемнело, загремело и поднялся ветер. Пользуясь тем, что Чернов был свободен, доложился, что снимаюсь с наряда в связи с погодными условиями и, получив разрешение, отправился в штаб сдавать свою амуницию и флажки с журналом.

Добежать до расположения, чтобы спасти от дождя просохшие бриджи, я успел вместе с первыми каплями и очередным раскатом грома.

На ужин мы пошли в плащ-палатках – дождь лил как из ведра. А потом, когда после ужина ребята вывалили покурить, он прекратился, как будто кто-то перекрыл задвижку небесного водопровода. Над перелеском проглянуло заходящее солнышко. Можно считать, что очередной день закончился. Из столовой всех выставил наряд, который приступил к уборке и подготовке к завтрашнему дню. Дописывать письмо отправился в штаб – там от генератора работали лампочки и было светлее, чем у нас в палатке. А «боевой листок» я с чистой душой и открытым сердцем отложил на завтрашний день.

Завтрашний день…

Очередной день жизни штурмового авиаполка Западного фронта начала июня 1942 года. Что он принесет? «На Западном фронте без перемен». Правда, это было написано про совсем другой Западный фронт. Но смысл такой же: нет великих сражений, нет прорывов фронтов, «клещей», «охватов» и «котлов»… Идет обычная, будничная работа. Парням на передовой надо отбить пригорок над безымянным болотцем, богам войны – разместиться и пристреляться, чтобы затем можно было сменить позиции и снова открыть огонь. Наши защитники – полк на «мигарях» – всеми правдами и неправдами пытаются привести в боевую готовность оставшиеся четырнадцать машин. Они тоже сидят на «голодном пайке».

Война пока не спешит. Но каждый день, каждый час она забирает людей. Пока по одному или по двое… Но уже чувствуется напряжение скорого рывка, кровавого взрыва и бешеной круговерти, когда станут гибнуть сотни.

Что мне здесь видно? Только наш участок фронта примерно в сто километров. Оперативка, постановки, указания, приказы. А если шире? А если шире, то надо было учить историю. И не школьный курс, и даже не институтский. Здесь требуется специализированный военно-исторический. В следующий раз так и сделаю: ноутбук инфой «залью» гигов на пятьсот и библиотеку томов на триста захвачу…

Темнеет. Парни нехотя погремели рукомойниками, умываясь перед отбоем. Негромко переговариваются. Потянуло дымком – и почему надо обязательно накуриться перед сном? Чтобы спалось лучше? Холодная сырость забирается под мокрую плащ-палатку, а я все стою и смотрю на закат.

Севастополь, затем Харьков и Сталинград. Прорыв на Кавказ. Это уже есть в германских оперативных разработках. Скоро все начнется. На нашем участке фронта будет попытка удара на Ржев и Вязьму, которая захлебнется в болотной «каше» и крови тысяч и тысяч мужиков. Спустя семь десятков лет их будут разыскивать на местах давних боев и найдут далеко не всех. Что будет с нашим полком, с нами?

Что будет? – Война будет. И я не могу ни предугадать, ни хоть как-то на это повлиять. Значит, как было сказано еще в Древнем Риме: «Делай что до́лжно. И пусть будет что будет».

– Лешка, хорош на закат любоваться. Пошли на боковую. Комендачи обещали с собой на зарядку позвать.

Действительно, хватит философствовать. Завтра будет завтра, и надо еще до него успеть выспаться.

Content

Алексей Цаплин
Штурмовик. Крылья войны

Ну я попал…

В тыл

Госпиталь

Выписка

Дорога домой и знакомство с самим собой

Дома? Будем считать, что дома

Как живется в тылу

Учебная эскадрилья

Комсомольское поручение

Новички

Новый, 1942 год

Первая ступенька лестницы в небо

На фронт

Перед боями

Становлюсь штурмовиком

О физиологии

День рождения

Самоделка и Самоделкины

О зайцах в авиации

О политико-воспитательной работе

Мастера и мастерство

Фронтовые испытания

Как я дежурил