Сергей Майдуков

Лютый беспредел

Глава 1. Ночь участкового

Старший участковый инспектор полиции майор Геннадий Ильич Карачай открыл глаза и поморгал, соображая, который час и долго ли он спал. За окном стояла ночь, глухая, темная, мрачная. Снег все никак не выпадал, и по ночам Неверск окунался во мрак, как в чернила. Если в начале осени уличные фонари горели через один, то в ноябре их вообще отключили для экономии. Свет исходил только от автомобильных фар, редких светящихся окон и вывесок, но вывески тоже включались далеко не все. Кризис, будь он неладен. Повторялись девяностые. Геннадий Ильич замечал все больше примет раздрая, безвластия и разрухи. И ведь перестройку никто не затевал. Оказалось достаточно череды карантинов и войн местного значения.

Кряхтя и покашливая, Геннадий Ильич сел на кушетке. Ее поставили в комнате дежурств, чтобы было где прикорнуть ночью, хотя, разумеется, это было строго воспрещено. Тем не менее все дежурные спали. Попробуй высиди двенадцать часов кряду, тараща глаза в монитор, книгу, телефон или просто в стену. За тридцать лет службы Геннадию Ильичу Карачаю удавалось это всего несколько раз, да и то во время авралов или семейных неурядиц.

Помещение, в котором он нес дежурство, было настолько привычным, что стен и обстановки как бы не существовало. Зато, если бы сюда вошел человек новый, со свежим взглядом, он сразу увидел бы множество деталей, давно ускользающих от внимания старожилов. Первое, что бросилось бы ему в глаза, это, пожалуй, схематическая карта Терешковского района города, вверенного заботам хозяина кабинета. Домики на ней были выпилены из пенопласта, зеленые насаждения обозначены соответствующей краской, а дороги неведомый умелец выложил лоскутами мелкого наждака, имитирующими цвет новехонького асфальта, который на самом деле в районе ни разу не менялся, а только латался, так что выглядел совершенно иначе.

Вторым по важности объектом в кабинете являлся несгораемый шкаф в человеческий рост, небесно-голубой, трехдверный, неподъемный. Боковые стенки его были обклеены календариками, расписаниями поездов, выцветшими мордашками киноактрис и прочей никому не нужной, устаревшей ерундой. Над шкафом выделялся прямоугольник более темных обоев, где когда-то был вывешен портрет то ли вождя пролетарской революции, то ли Феликса Эдмундовича Дзержинского, а может, и президента. Теперь каждый мог домысливать там лик кого угодно, на свое усмотрение.

Письменный стол был зажат в промежутке между несгораемым шкафом и подоконником, заставленным горшками с засохшими цветами, покрывшимися тиной стаканами, таким же позеленевшим графином, статуэтками, шахматными фигурками и всяким ненужным хламом. Чтобы сесть за стол, нужно было протиснуться между подоконником и шкафом. Человек, страдающий избыточным весом, вряд ли сумел бы это сделать.

Геннадий Ильич был жилист, сухопар, грудь имел обыкновение выпячивать, а зад — отставлять, на манер бойцовского пса, что как-то компенсировало невысокий рост и узковатые плечи. В общем, он производил впечатление сильного мужчины с характером, каковым и являлся.

Размявшись, он аккуратно сложил плед, завернул в него подушечку-думку и спрятал постельные принадлежности подальше от глаз начальства в нижний ящик письменного стола. Остальные выдвижные ящики, как полагается, были забиты бумагами. Сколько ни объявляй двадцать первый век компьютерным, но почти всю документацию полицейские по-прежнему вели от руки. Майор Карачай тратил на писанину примерно половину своего рабочего времени.

Если бы кто-то имел возможность заглянуть в его стол, то он бы не мог не заметить на внутренней стороне дверцы замусоленный плакатик с изображением двух главных героев бессмертного сериала «Место встречи изменить нельзя». Следующим открытием наблюдателя стало бы несомненное сходство майора Карачая с капитаном Жегловым: такая же выдвинутая вперед нижняя губа, римский нос, сурово сдвинутые брови, высокий лоб под каштановой челкой. Вошедший немедленно заподозрил бы, что хозяин кабинета знает об этом сходстве, и оказался бы прав, вот почему плакат был скрыт от посторонних глаз.

Закрыв стол, Геннадий Ильич широко зевнул, потянулся и посмотрел на электронные часы, зеленые циферки которых показывали половину четвертого утра. Это означало, что пошли новые сутки и день рождения формально наступил. Сегодня Геннадию Ильичу стукнет… уже стукнуло пятьдесят. Двадцатилетним пришел он в милицию и всю последующую жизнь провел на посту участкового своего микрорайона, являясь главным блюстителем закона для пяти тысяч жителей. Чуть что, все обращались к майору Карачаю: у того соседи шумят, у этих внук бабушку топором зарубил, там собаку отравили, здесь велосипед из подъезда сперли. Бытовуха? Рутина? Но как раз из таких происшествий соткана изнанка жизни.

Профессиональный опыт приучил Геннадия Ильича видеть мир именно с этой темной, неприглядной стороны. Он смотрел на людей как на потенциальных потерпевших или нарушителей закона. Угадывал в них запойных алкоголиков, воров, наркоманов, проституток, растлителей малолетних, дебоширов, злостных неплательщиков алиментов и прочую публику подобного рода. Одни уже отбыли свои сроки, другие готовились к ходкам. Геннадий Ильич видел всех их насквозь. И мало что мог сделать для очищения общества от всякого отребья.

Почти все рабочее время уходило не на искоренение преступности, а на прием заявлений, проверку лицензий, на обходы территории, рейды и опросы населения, навязанные сверху. Убили кого-то — участковый обязан присутствовать при осмотре места происшествия. Подрались соседи — он тут как тут, рискуя получить молотком по голове или заточкой в живот. Склоки, жалобы, потоки лжи и сплетен, неаппетитные запахи чужих квартир, стычки с хулиганами, когда ты один против кодлы, пустые угрозы и реальные попытки проломить голову кирпичом в темном переулке. Всякое случается в жизни участкового. Обязанностей куча, ответственности выше крыши, а прав с гулькин нос, раз-два и обчелся.

И здоровье одно. И жизнь. И семья, которую нужно еще умудриться сохранить после двадцати с лишним лет брака. Участковому никогда не хватает времени на близких. На себя — тоже. Где ему взяться, времени, когда в сутках всего двадцать четыре часа, а часы эти состоят из мимолетных, скоротечных минут, по шестьдесят в каждом? А ведь еще и поспать надо, и поесть, и побриться, и справить кучу разных человеческих надобностей, и просто поваляться на диване, черт подери… да, поваляться на диване, а кто имеет что-то против, тот пусть в свободное время бегает, скачет, пляшет и стоит на голове, раз уж приспичило.

Геннадий Ильич спортом не занимался, однако и просто побездельничать перед телевизором удавалось ему нечасто.

Опытный глаз всегда определит в сотруднике полиции участкового инспектора. У него волосы отросшие, обувь нечищеная, форма мятая, заношенная, потому что приводить себя в порядок самому некогда, а жена из вредности помогает редко. В руке участкового вечно болтается либо пухлая папка, либо битком-набитый портфель, потому что каждый свой шаг он обязан фиксировать на бумаге, а бумаги эти таскаются с собой. Рапорты, журналы, протоколы, отчеты, всего не перечислишь. И все же майор Карачай приноровился как-то и себя в порядке содержать, и дела не запускать. Можно сказать, что он любил свою работу. Другой-то у него никогда не было. Из армии сразу в милицию, вот и весь его жизненный путь. И звание выше майорского ему не светило. Хорошо еще, что на службе пока держали. Геннадий Ильич совершенно не представлял себе, чем займется и как будет зарабатывать, когда его выпрут в отставку.

Эти вопросы посещали его в последнее время все чаще и не давали покоя, как зубная боль. Еще пока не острая, приглушенная, ноющая, но сулящая немалые страдания. Полтинник — он и есть полтинник, а трудовой стаж у полицейских короток. Сегодня ты при каком-никаком звании, должности, льготах и зарплате, а завтра пенсионную карточку тебе в зубы и на дачу, реечки на парники набивать в растянутых штанах и майке. Закат жизни называется. Они бывают красивые, закаты. Только что потом бывает, каждому известно.

Геннадий Ильич машинально взглянул на черный прямоугольник окна и увидел там свое отражение. Он был совсем еще не седой, волосы имел густые, лицо его, размытое стеклом, выглядело почти молодым, несмотря на жесткие носогубные складки и вертикальные штрихи морщин между бровями. Под коричневым пиджаком светлела рубаха с распахнутым воротом и полосатый вязаный джемпер, поддетый для тепла: в здании до сих пор не топили, а обогревательных приборов сотрудникам полиции не полагалось.

Хотя майор смотрел на себя не без удовольствия и некоторой внутренней гордости, мол, вот я какой молодец, он пробурчал:

— Ну и рожа у тебя, Гена. Ох и рожа.

Подмигнув оторопевшему двойнику, он сел, включил компьютер и стал просматривать сводку криминальных происшествий в Терешковском районе, частью которого являлся его участок. По причине ледяного дождя ночка выдалась относительно спокойная. На подотчетной территории Геннадия Ильича вообще не приключилось ни одного преступления. Машины не угоняли, женщин в лифтах не насиловали, ларьки не грабили. Благодать! Всегда бы так.

Геннадий Ильич хотел было погонять цветные шарики на компьютерном экране, когда позвонил дежурный по району и велел ехать на рынок, там опять бандитская разборка приключилась, три пулевых ранения, одно смертельное.

Майор Карачай, вздыхая, натянул узковатый кожаный плащ и такую же черную кепку. Рядом на вешалке висел прозрачный дождевик с капюшоном, который купила ему жена, уверенная, что никакие плащи и зонтики от ливней не спасают. Дождевик вызывал неприятные ассоциации с презервативом, поэтому Геннадий Ильич его так и не надел ни разу. Сегодня его рука сама потянулась к полиэстеровой накидке. Хворать было нельзя, никак нельзя. Больничный лист мог напомнить начальству о возрасте старшего участкового инспектора Терешковского микрорайона, а это было лишним.

В задумчивости пошуршав полиэстером, он пробормотал: «Мы в полиции, а не в институте благородных девиц», — запер дверь участка, погрузился в свою видавшую виды «шкоду» и поехал на рынок.

Как уже неоднократно отмечалось, район, в котором он жил и работал, назывался Терешковским. Кто и почему назвал его именем первой советской женщины-космонавта, являлось тайной, покрытой мраком. Никаких космодромов и космических объектов в Неверске сроду не водилось. Когда-то на месте Терешковского микрорайона находился военный аэродром, но маленький, временный, просуществовавший недолго. Зато в этих местах часто и охотно расстреливали и хоронили убиенных во рвах, одинаковых, что при Сталине, что при Гитлере, что снова при Сталине. Ревнители исторической справедливости раскопали пару братских могил, сфотографировали черепа с костями, а на их месте возвели мемориалы: бетонный крест, опутанный настоящей колючей проволокой, и плиту из мраморной крошки с фамилиями опознанных жертв тоталитаризма. На большее их не хватило, большего никто от них и не требовал. Ныне живущим не было дела до забот прошлых поколений. Вскапывая свои незаконные огородики, они совершенно не задумывались, чьим прахом удобрена их землица, на чьих костях взращена их картошечка, свеколка и морковочка.

Огороды эти были постоянной головной болью майора Карачая, потому что самовольные захватчики земельных наделов препятствовали свободному хождению граждан, стремившихся в лесополосы и рощи, чтобы выгулять там своих четвероногих питомцев или оздоровиться посредством бега трусцой. Как только начиналась пора первых урожаев, огородники выставляли сторожевые посты, несшие дежурство в хлипких хибарках и преграждавшие тропы, дабы злоумышленники не надергали себе лука и редиски. На этой почве даже случались мордобои, а недавно один не в меру активный земледелец проломил голову мальчику, позарившемуся на его малину. Майору тогда здорово влетело. До самой осени пришлось ему бродить по полям, снося хибарки и разгоняя огородников. И все в одиночку, потому что помощника участковому не полагалось, а у патрульной службы своих забот хватало.

Геннадий Ильич вспомнил эту историю, потому что ехал к рынку по объездной дороге, пролегавшей мимо огородов. Теперь на них было темно и безлюдно, вокруг вскопанных клаптиков земли высились белесые заросли бурьяна, из которых отсвечивали глаза бродячих кошек и собак. Блочные девятиэтажки беспорядочно высились там и сям, и редкие светящиеся окошки наводили тоску и печаль, понятную только тем, кто рос и жил в подобных спальных районах, как бы они ни назывались и в каких бы сторонах света ни находились.

Миновав пустырь, Геннадий Ильич свернул на узкую дорогу, покрытую выбоинами и непросыхающими лужами. «Шкоду» подбрасывало и раскачивало, как утлое суденышко, попавшее в жестокий шторм. Дождь не прекращался, пришлось включить дворники, чтобы избавиться от мутных водяных потоков, стекающих по лобовому стеклу. С одной стороны тянулась бесконечно длинная многоэтажка, прозванная в народе Китайской стеной. По левую руку угадывался темно-зеленый забор рыночной площади из металлических листов, местами отогнутых, местами помятых и на всем протяжении обклеенных самодельными объявлениями. Входы и выходы рынка были обозначены мусорными баками, как всегда, набитыми доверху.

Геннадий Ильич свернул в один из таких проемов и увидел разноцветье фар, мигалок и сигнальных огней. Следственная бригада работала вовсю, прикрываясь зонтами и пакетами. По причине позднего времени зевак собралось мало — два никчемных бомжа с клетчатыми сумками, нетрезвый мужчина неопределенного возраста и какой-то совсем уж пьяный гражданин, не столько рассматривавший труп, сколько занятый сохранением собственного равновесия.

Геннадию Ильичу вдруг тоже захотелось напиться. Сильно. До скрежета зубовного. Обстановка располагала. Вкупе с жизненными обстоятельствами. «Напьюсь, — решил он. — День рождения как-никак. Который, как пел один мой тезка, только ра-аз в го-оду».

Мелодия песни про то, как бегут неуклюже пешеходы по лужам, вертелась в его голове, когда он приблизился к начальнику оперативно-следственной бригады, чтобы представиться и получить задание.

— Опроси, вон, свидетеля, — распорядился следователь. — Сторож Власенко. Он тут по найму сразу несколько точек охраняет. Лыка не вяжет, сука. И от него несет, как от пивной бочки.

Разумеется, возиться с пьяным свидетелем было выше его прокурорского достоинства. Пришлось подключаться Геннадию Ильичу. Он отвел Власенко к срезу наклонной крыши и подержал там под потоком сбегающей воды, пока сторож не сумел связно ответить на несколько дежурных вопросов. Только после этого Геннадий Ильич пустил его под саму крышу и развернул бланк протокола на папке. Бумага моментально расползлась и пошла клочьями. Геннадий Ильич вытер папку кепкой, нахлобучил ее обратно и достал новый бланк.

Полученные показания были отрывочными и путаными. Сторож Власенко проснулся среди ночи, чтобы совершить обход (а заодно добавить, как мысленно заключил майор), выбрался из подсобки и увидел много машин, съехавшихся на пятачке, разделяющем продуктовый и вещевой рынки…

Как знал каждый житель «Терешковки», первый состоял по большей части из однотипных прилавков под навесами, тогда как второй представлял собой ряды сооружений, напоминающих железные гаражи эпохи развитого социализма. Только в гаражах этих хранились не «волги» с «жигулями», а различные товары, от обоев и штор до обуви, одежды и бытовой техники.

Рынок возник стихийно, когда рухнул прежний строй, и на его руинах распустились всякие поганки, паразиты и плесень. Торговцев и челноков тотчас подмяли под себя бандиты, как новоявленные, из спортсменов, так и самые настоящие, блатные. Первых перещелкали при разборках и определили на кладбища. Вторых разметали правоохранители, но лишь затем, чтобы занять их место и доить торгашей культурненько, без утюгов и бейсбольных бит. Лет десять продолжалось такое положение дел, пока менты с чекистами не переметнулись к крупному бизнесу, где можно было насосать куда больше. Мелкие предприниматели вздохнули с облегчением и начали наращивать жирок, пока экономическая нестабильность и политическое разгильдяйство не загнали страну туда, откуда она с таким трудом выкарабкалась. В глубокую задницу.

И появились в Неверске новые банды, именуемые теперь уважительно: организованные преступные группировки. За право собирать дань на Терешковском рынке боролись сразу три ОПГ: спортивная, уголовная и этническая. Каждый полицейский города знал об их существовании, а также мог назвать главарей группировок и их наиболее отличившихся подручных. Не являлось это тайной и для Геннадия Ильича Карачая.

Слушая сбивчивый рассказ, он определил, что разборка произошла между качками и блатными. Подстрелили члена спортивной банды, возглавляемой бывшим чемпионом по боксу в легком весе Вадимом Засыпкиным по кличке Муха. Блатарей было меньше, но они выхватили стволы первыми и действовали более решительно.

— Бах-бах! — рассказывал сторож Власенко. — Громко так, я чуть не оглох. И полыхало… мать моя женщина!

— А вы что? — спросил Геннадий Ильич, водивший ручкой по бланку и, естественно, пропускавший цветистые обороты.

— Прятаться полез, что же еще, — был честный ответ. — Забился в щель между коробками, а сам думаю, чего со мной сотворят, ежели найдут. У меня ведь только травматический пистолет, да и то для виду.

— Это как? — профессионально заинтересовался Геннадий Ильич. — Нет разрешения на ношение оружия?

— Разрешение есть, — пояснил Власенко. — Патронов нет. Все расстрелял, когда от подростков отбивался, а на новые не накопил.

— Зато на водку нашел.

— Боже упаси, начальник! Бутылочку пива выпил и только.

— Потому на ногах не стоял?

— У меня с аппаратом проблемы, — нашелся сторож. — С этим, с вестибулярным.

— Настоящие проблемы будут, если бухать не бросишь на дежурстве, — предупредил Геннадий Ильич. — Ставь подпись и ступай греться. Пить не вздумай. Тебя сегодня еще не раз дернут.

Разделавшись со сторожем, он направился с рапортом к следователю, но тот слушать не стал, спросил рассеянно:

— Примет и номеров машин, значит, не имеем? Свободен, майор. Без тебя справимся.

Как будто Геннадий Ильич сам вызвался показания под дождем собирать. И сказано это было таким тоном, словно с ним не прокурорский капитанишка разговаривал, а по меньшей мере генерал МВД.

Плюнул он дождевой водой и отправился в отделение чай заваривать. В ботинках хлюпало, а в носу нет. Это обнадеживало.

Глава 2. День участкового

Майору Карачаю по инструкции полагалось смениться в восемь утра и отбыть домой на заслуженный отдых, но второй участковый, лейтенант Шагутин, опоздал на целый час, а в девять позвонили из приемной областного управления и вызвали на ковер.

Ехать не хотелось. Ничего хорошего в управлении Геннадий Ильич не ждал. Сырые брюки, утратившие стрелки, неприятно холодили ляжки, ботинки чавкали при ходьбе, подкладка плаща тоже не просохла. Дождь сменился отвратительной туманной моросью, в которой призрачно плавали круги света от проезжающих машин.

Геннадий Ильич с трудом отыскал на стоянке место для своей «шкоды», выглядящей здесь, как бедная родственница на светском рауте. Никто не спрашивал у блюстителей закона, где взяли они деньги на приобретение столь дорогих автомобилей. Это подразумевалось само собой.

Недавно отремонтированное управление МВД ни в чем не уступало офису какой-нибудь солидной компании, гоняющей по трубопроводам горючее или сплавляющей за море металлопрокат. Оформляя пропуск и видя себя в зеркальной стене, Геннадий Ильич особенно остро ощутил свою помятость и неприглядность в этих блистательных чертогах. Ботинки его жалобно попискивали, ступая по сверкающему мрамору.

В приемной секретарша окинула его неприветливым взглядом и, не расщедрившись на улыбку, велела ждать. Он опустился на край кожаного дивана величиной с гиппопотама, взял блестящий журнал со столика и притворился, что углубился в чтение статьи о феномене современной селебрити-культуры. Текст был напичкан слэнгом и словосочетаниями, на которых спотыкалось сознание: панегирический байопик, антикапиталистический пафос, жертва абьюза, сюрреалистическое диджейство, прагматические суббренды. Эти и прочие выражения понадобились автору лишь для того, чтобы порадоваться своему превосходству над заурядными персонами, не способными продраться сквозь его словесные дебри.

«Все вы тут умные, — зло подумал Геннадий Ильич, — а я так, погулять вышел».

Он догадывался, зачем его вызвали, хотя скрывал правду от себя, выдумывая всякие неправдоподобные поводы, вроде вручения ко дню рождения ценного подарка, скажем, именных часов или наградного оружия. Его кликнули, как пса, чтобы дать пинка под зад, вот и все дела. Для какой бы еще цели генерал-лейтенант Харламов снизошел до более чем скромной персоны участкового?

Как только Геннадий Ильич позволил себе посмотреть правде в глаза, ему стало легче. Он небрежно положил ногу на ногу и бросил журнал на стол. Пошли вы все на хер, жертвы абьюза!

В приемную вошел высокий мужчина в штатском и произнес уверенным, зычным баритоном:

— Что, Лидочка, шеф занят еще? Ладно, набери, когда освободится. Отличная помада. — Он собрался выйти, когда его взгляд остановился на Геннадии Ильиче. — Гена? Карачай?

Геннадий Ильич понял, что видит перед собой бывшего однокашника, с которым начинал службу. Лешка Лепехин, такой же дембель, как он сам, пришедший в милицию не столько за зарплатой и гособеспечением, сколько за правдой и справедливостью. И вот теперь раздобрел, приоделся, прическу соорудил и дверь к начальству чуть ли не ногой открывает.

— Привет, Алексей, — сказал Геннадий Ильич, вставая, чтобы ответить на рукопожатие.

Его не последовало. Лепехин ограничился сдержанным кивком.

— Точно, Карачай, — произнес он удовлетворенно. — Зрительная память у меня стопроцентная. — Бывай, Карачай.

И вышел.

Геннадий Ильич как стоял, так и сел. Зрительная память у него! А как вместе в общаге ютились, забыл? Как мелочь из карманов выгребали, чтобы скинуться на ужин, заменявший завтрак, обед и полдник с ланчем? Как чуть не сгорели заживо в строительном вагончике, где их заперли, чтобы угостить бутылкой с зажигательной смесью? Далеко пошел Лешка Лепехин, так далеко, что позади уже ничего не видит. Только зрительная память осталась, блин. Для другой места уже нет.

И такая злость охватила майора Карачая, что весь он словно бы заледенел внутри и в генеральский кабинет вошел очень прямой, с высоко поднятой головой и расправленными плечами.

Харламов, как и положено генералу, был мордаст, с крупными чертами лица, широким носом и маленькими глазами. Очки в массивной оправе смотрелись на нем диковато, как если бы их нацепил тракторист или, допустим, мясник, которому нет никакой необходимости портить зрение.

— Присаживайся, майор, — произнес он прокуренным донельзя голосом. — У меня для тебя хорошие новости.

Выходит, Геннадий Ильич все-таки ошибся? Не уволят его, а наградят за годы безупречной службы? Может быть, в звании или в должности повысят? Хорошо бы. Супруга уже запилила совсем, сил нет терпеть.

— Слушаю, товарищ генерал! — воскликнул Геннадий Ильич, вскинувшись со стула.

Харламов помахал рукой:

— Сиди, сиди, майор. Как тебя звать-величать? — Он заглянул в листок бумаги, лежащий перед ним. — Кононов Евгений Русланович…

— Карачай я.

Харламов опустил голову ниже, придерживая очки пальцами.

— Ну да, Карачай. Геннадий Ильич. — Он поднял взгляд, в котором уже не сквозило ничего похожего на благодушие. — Новость вот какая, майор. Отправляешься ты на заслуженный отдых. С сегодняшнего дня, но с сохранением зарплаты за этот месяц. Приказ подписан. Так что сдавай дела, оружие и гуляй. Хобби есть? — Не дожидаясь ответа, генерал закончил напутствие: — Вот и занимайся им, развивай, получай удовольствие. В отделе кадров тебе объяснят, что и как.

— Про хобби?

— Про все. Ступай. Благодарю за службу, майор.

Геннадий Ильич ничего не ответил на это. Его губы были плотно сжаты, глаза прищурены. Он встал и отправился за обходным листом. Настроение было испорчено и не желало улучшаться от поздравлений с днем рождения, то и дело звучавших по телефону. Позвонили родители, несколько родственников разной удаленности, так называемые друзья и знакомые. Когда Геннадий Ильич возвращался из управления, позвонил сын и последним высказался на тему отцовского дня рождения. Слова были правильные, обкатанные, а тон такой, будто Сережу напрягала необходимость произносить их вслух. До недавних пор они были лучшими друзьями. После армии Сережу как подменили. Он стал тяготиться обществом Геннадия Ильича, избегать его. Устроился тренером в спортивный клуб и проводил там все время, обучая народ заниматься на тренажерах. Накачал мышцы, повзрослел, стал целеустремленным… и чужим.

— Спасибо, Сергей, — ответил Геннадий Ильич, выслушав поздравление. — Вечером поужинаем вместе?

— Сегодня не могу, папа, — сказал Сережа. — Дела. Честное слово.

— Как знаешь. Тогда удачи.

— И тебе, папа. Не обижайся.

— Да чего там. Дело молодое. Я понимаю. — Помолчав, Геннадий Ильич добавил: — С сегодняшнего дня я на заслуженном отдыхе. Пенсионер, всем детишкам пример. Как тебе такой оборот?

— Нормально, — сказал Сережа.

— Велели хобби обзавестись. Чудное слово. От «хобота» производное?

— Не знаю. Я это… Тут у меня… В общем, пока, папа.

— Пока.

Ответное прощание упало в пустоту. Сын успел отключиться. Поговорили, в общем. Я играю на гармошке у прохожих на виду.

Люси дома не было, но заготовки для праздника были сделаны впрок: составные для будущих салатов, буженина в фольге, уже почищенная, но не нарезанная селедка, крабовые палочки, намытая зелень. В холодильнике дожидалась своего часа запотевшая бутылка водки, ноль семьдесят пять. Принимать гостей Карачаи обыкновения не имели, так что все это роскошество предстояло поглотить в узком семейном кругу, да еще без Сережиного участия.

«Вот и хорошо, — произнес голос внутри головы Геннадия Ильича. — Нам больше достанется».

Они перестали ходить в гости и приглашать к себе еще в молодости, когда каждое подобное мероприятие заканчивалось каким-нибудь неприятным инцидентом: то чей-то муж оказывался перепачканным чужой помадой, то чью-нибудь жену на кухне тискали, то вообще разгорался спор на повышенных тонах, грозя перейти в ссору и даже потасовку. Карачаи решили, что с них хватит. Они не будут такими, как все. Им и вдвоем хорошо. А втроем, с сынишкой, еще лучше. Так и повелось. И Геннадий Ильич абсолютно не жалел об этом.

На стороне он выпивал редко, так как знал за собой тягу к алкоголю. Три раза в жизни с ним приключался форменный недельный запой, и воспоминания об этом были столь тяжелыми, что Геннадий Ильич дал себе зарок, которому следовал неукоснительно. Первое: никогда не смешивать напитки. Второе: не выпивать в общей сложности больше пол-литра крепкого алкоголя, как бы ни подмывало позволить себе лишнее. Третье: лучше сдохнуть от похмелья, чем похмелиться хотя бы глотком пива.

Люся была в курсе этих трех железных правил мужа, но все равно напрягалась всякий раз, когда он отмечал праздники с сослуживцами или находил повод открыть бутылку дома. За почти двадцать лет ужас от былых пьянок не прошел, и она не чувствовала себя спокойно, пока Геннадий Ильич не отодвигал стакан и не вставал из-за стола. Он не сомневался, что так будет и на сей раз, но относился к причудам супруги с пониманием. Сам виноват.

Таково было еще одно его жизненное кредо. В неудачах своих винить не окружающих, а конкретно себя. Это было по-взрослому. Слишком давно Геннадий Ильич вырос из коротких штанишек, чтобы чувствовать себя никчемным сопляком, за которого все решают и делают другие. Генерал Харламов, конечно, свинья редкостная, но разве он запрещал Геннадию Ильичу поступить в училище или строчить рапорты, добиваясь перевода на новую должность? Сам мирился со своим положением, сам боялся нарушить комфортное равновесие, вот и расхлебывай теперь. Получите и распишитесь, товарищ отставной майор. И про хобби, про хобби не забудьте.

Что ж, увлечений у Геннадия Ильича хватало. Он любил читать и слушать музыку. Но настолько ли сильно, чтобы заполнить огромную брешь, образовавшуюся во времени? Пустота размером в десять-двенадцать часов в день. Это что же получается? Люська будет ходить на работу, а он дома сидеть? Костяшками домино во дворе щелкать? Так ведь нет давно никаких доминошников и шахматистов, повывелись. Придется Геннадию Ильичу в одиночку выкручиваться.

«Найду себе работу, — решил он, переборов искушение открыть бутылку и накапать себе пятьдесят целительных капель. — Все как-то устраиваются. Что, я хуже других? Руки из правильных мест растут, и между ушами кой-какой запасец мозгового вещества имеется. Не пропаду. А хобби свои пусть, вон, генералы наращивают. Им нужнее. Они, небось, и гвоздь самостоятельно в стену загнать не могут. Пусть хоть марочки со значками перебирают. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не какало. Или не плакало? В общем, и то и другое».

Люся пришла с работы всего на полчаса раньше, а не на два, как обещала. Выглядела суетливой, но веселой и какой-то похорошевшей. Глаза так и сияли, как звездочки. Она была на десять лет младше Геннадия Ильича, а сегодня вообще могла сойти за тридцатилетнюю. Свой подарок он получил утром — псевдояпонскую беспроводную бритву и флакон одеколона к ней, — так что на сей раз Люся ограничилась поцелуем.

Это она так думала, что ограничилась.

Все, что пережил сегодня Геннадий Ильич, требовало выхода. Он был как банка со сгущенным молоком, которую поставили вариться на сильный огонь: еще чуть-чуть — и лопнет. Люся успела только протестующе вскрикнуть, когда он сгреб ее в охапку и, словно бы вальсируя, стал теснить в спальню.

После возвращения Сергея из армии это была единственная комната, где могли уединиться супруги Карачаи, поскольку гостиную пришлось отдать в его распоряжение. Раньше спальня выполняла функции детской, а вторую, более просторную комнату занимали родители, но теперь их мальчик вырос и ему было бы тесно в клетушке три на три метра. Там помещалась только кровать, старинный шифоньер и трюмо с треснутым зеркалом. Люся постоянно требовала заменить зеркало, утверждая, что трещина не к добру, но ничего плохого не происходило, а Геннадию Ильичу вечно не хватало времени на поиски мастерской.

Его устраивало зеркало. Его устраивала малюсенькая спальня, где двоим было не развернуться, если только они не лежали. И его во всех отношениях устраивала жена. Грудь у нее была большая, спелая, а талия сохраняла если не девичьи, то близкие к тому параметры. Такую фигуру, как у Люси, Геннадий видел только однажды. В кино. Это был какой-то старый итальянский фильм. Названия он не помнил. Имени киноактрисы тоже. Ему это и не требовалось. Ему было достаточно Люси. Ему не было необходимости представлять себе на ее месте другую. Это всегда была она. И во время секса, и в остальной жизни.

— С ума сошел! — возмущалась она. — Сейчас Сережа придет.

— Не придет, — бормотал он, целуя ее в шею под ухом. — Празднуем вдвоем.

— У меня сумка не разобрана. И не готово ничего.

— Поужинаем любовью, — ответил Геннадий Ильич, бессознательно цитируя какой-то анекдот.

Когда они рухнули на кровать, каждый из них на всякий случай вспомнил, что в изножье днище провалилось и теперь покоится на двух стопках томов детской энциклопедии.

Поскольку Люсины протесты не показались Геннадию Ильичу слишком уж настойчивыми, он все же раздел ее и разделся сам. Она смотрела на него не страстно и не притворно-сердито, а почему-то виновато.

— Мне в ванную нужно, Гена.

Не возражая, он приподнялся.

— Иди.

Она зачем-то собрала все свои вещи и выскользнула из спальни. «Странная она какая-то, — отметил про себя Геннадий Ильич. — И что у нее с сосками? Как будто воспаленные. Натерла, что ли?»

Он хотел спросить, но, когда Люся вернулась, все посторонние мысли вылетели у него из головы. Осталась только одна. Не пролиться в первые же минуты. Это была очень важная и очень непростая задача. Геннадий Ильич и до ста сосчитал, и левую руку изгрыз чуть ли не до крови. Но сдерживался. Ждал, когда жена выйдет на финишную прямую. У нее это всегда сопровождалось покашливанием. Если кашлянула, то вот-вот вскрикнет.

«Ну! — мысленно торопил ее Геннадий Ильич. — Ну? Давай. Давай».

Вместо того чтобы прислушаться к его мысленным призывам, она попросила:

— Сам, Гена. Хорошо? Сам.

— Почему? — не понял он. — Что не так?

— Больно, — пожаловалась Люся.

— Тогда, может, не надо?

Геннадий Ильич сделал движение, чтобы приподняться. Она схватила его за поясницу. Этого хватило, чтобы он позабыл обо всем и взорвался, запульсировал, обмяк в изнеможении.

— Все в порядке? — спросил он, полежав на Люсе меньше обычного.

— Да, — коротко ответила она, вставая.

— Провериться надо. Сходи к специалисту.

— Уже была.

Хмыкнув, Люся исчезла.

Через полчаса они уже сидели за столом, готовясь к пиршеству. Геннадий Ильич разлил водку по рюмкам, отметив про себя, какое пристальное наблюдение ведется за его рукой и бутылочным горлышком. Люся произнесла тост. Они выпили и налегли на еду. У обоих разыгрался аппетит. Лишь утолив первый голод и опрокинув вторую стопку, Геннадий Ильич вспомнил о неприятностях на работе, если это можно назвать неприятностями.

— Меня сегодня поперли, — сообщил он, подставляя тарелку под картошку, накладываемую Люсей.

— Что значит поперли? — нахмурилась она. — За какие такие подвиги?

— Возраст. Начальство решило, что мне на пенсию пора.

Люся села, отставила миску с дымящейся картошкой и помолчала, глядя в стол. Потом подняла взгляд на мужа и поинтересовалась:

— Значит, дома теперь сидеть будешь?

Геннадий Ильич дома сидеть не собирался. Но ему не понравились нотки, которые он услышал в Люсином голосе, чему очень способствовал алкоголь, разошедшийся по жилам. Он налил обоим и пожал плечами:

— Почему нет? Я свое отпахал.

— Да уж, — саркастически произнесла она. — Прям герой труда.

На своей должности администратора кафе «Плакучая ива» Люся зарабатывала в полтора раза больше Геннадия Ильича, не считая левых доходов, которых выходило иногда больше самой зарплаты. Так повелось уже давно, но до сих пор она ни разу не попрекнула его, за исключением разве что легких подтруниваний и безобидных шуточек.

— Вкусная буженина, — сдержанно похвалил он, чтобы сменить пластинку. — Нужно будет на Новый год запечь.

— Кто мясо покупать будет? — поинтересовалась Люся, не пожелавшая погасить свою язвительность. — Знаешь, какие цены перед праздником? Тебе какую пенсию назначили, Гена?

— Пока никакой, — еще более сдержанно ответил он. — Сперва нужно документы собрать и заявление подать.

— Вот и я о том же. Тебя год мурыжить будут: это переделайте, тут дата не та, здесь печать размазана. Так что зубы на полку, Гена. Переходим на мойву.

Большая часть Люсиной зарплаты уходила на ее собственные нужды, она также подбрасывала деньги сыну. За достойный рацион отвечал Геннадий Ильич. Он же оплачивал квартиру, телефон, Интернет и прочие текущие счета. Поэтому реплика жены показалась ему необоснованной и обидной. Тем более что он не собирался сидеть сложа руки.

— Давай не будем, Люся, — проворчал он.

— Почему же не будем? — спросила она, и, заглянув ей в глаза, он запоздало вспомнил, какими несносными становятся женщины, если спиртное ударяет им в голову.

Это был как раз такой случай.

— У меня сегодня юбилей, — напомнил он. — Круглая дата.

— Ты сам круглый, — сказала Люся.

Он смотрел на нее, ожидая, что она улыбнется, придав своим словам шутливый оттенок. Люся этого не сделала.

Геннадий Ильич налил только себе и выпил. Она ничего не сказала и смотрела на него не со злостью, а даже вроде как с жалостью. Как на больного.

— Значится, так? — медленно произнес он. — И что это все значит?

— Я ухожу, — сказала Люся.

— Куда? — опешил Геннадий Ильич. — Ночь же.

— Завтра, — уточнила она. — Когда вещи соберу.

— Какие вещи?

— Свои, — ответила Люся. — На первое время. Остальное позже заберу.

Геннадий Ильич почувствовал, как кровь отливает от лица и от головы. Она, голова, сделалась пустая, как бубен. Он никак не мог взять в толк, о чем толкует жена. Вернее, так: понять-то он понял, а вот признать это был не готов, потому и тупил.

— Что случилось? — спросил он. — Я тебя чем-то обидел?

— Ты у меня молодость забрал, — сказала Люся. — Сначала я глупая была, верила в тебя. Потом надеялась, ты изменишься, добьешься чего-то в жизни. Потом перестала и ждать, и надеяться. Привыкла. Смирилась.

— А теперь что?

Растерянность Геннадия Ильича сменилась холодным, просто-таки ледяным спокойствием. Он задал вопрос и он хотел услышать ответ.

— У меня другой мужчина. На год моложе меня, но очень меня любит. Он видит во мне женщину. — Не замечая того, Люся говорила все быстрее и быстрее, как делают люди, когда оправдываются. — У него свой бизнес.

— А! Бизнес. И много зарабатывает твой бизнесмен?

— Много, — ответила она с вызовом.

— Так вот в чем причина, — кивнул Геннадий Ильич понимающе. — Деньги.

— Не только! — возразила Люся поспешно.

— Да? Что еще?

— Он заботливый. Внимательный. И он меня ценит.

Геннадий Ильич почувствовал давление на уши. Словно кто-то большой, сильный и невидимый обхватил его голову и сжал ладонями. Геннадий Ильич сглотнул и спросил:

— И трахается, наверное, здорово.

— Да! — почти выкрикнула Люся. — Мне с ним хорошо. И ему тоже. Нам не надоедает. У меня с ним не так, как с тобой: раз в неделю или по большим праздникам.

— С этого бы и начинала, — произнес Геннадий помертвевшими, непослушными губами.

Он вдруг вспомнил красные соски жены и их неудачный секс. Холод в висках сменился мгновенным жаром.

— Ты и сегодня с ним была, — сказал он, запрокинул голову и стал вливать в себя водку, не ощущая вкуса.

— И что теперь? — спросила Люся. — Драться полезешь? Учти, я милицию вызову.

— Полицию. Милицию давно переименовали.

Геннадий Ильич посмотрел на стол, ломившийся от угощений, которые теперь не полезли бы ему в глотку. Он собрал воедино углы клеенчатой скатерти, удачно имитирующей настоящую, встряхнул и понес получившийся мешок в кухню. Внутри звякало, дребезжало и булькало. Мешок был слишком велик, чтобы запихнуть его в мусорное ведро.

— Идиот проклятый! — крикнула Люся. — Всю посуду побил!

— Тебе бизнесмен новую купит.

Не глядя на нее, он начал одеваться. Руки удачно попали в рукава, а с ботинками пришлось повозиться. Они до сих пор не просохли с минувшей ночи.

— Я старалась, готовила! — взвизгнула Люся, выскочившая за ним в прихожую.

— Премного благодарен, — сказал Геннадий Ильич с шутовским полупоклоном. — День рождения удался на славу. Век не забуду.

Он прихватил мешок и грюкнул дверью с такой силой, что она чуть из луток не выскочила. Навстречу попался сосед или соседка. Геннадий Ильич не разобрал и не поздоровался. Он сунул узел в мусорный бак, проверил, на месте ли бумажник, и отправился в ближайший магазин покупать горькую.

Ничего другого не удалось придумать. А возможно ли это было в его состоянии?

Глава 3. Проверка боем

Сергей Карачай терпеливо учил долговязую клиентку качать пресс. На ней алело дорогое спортивное трико, которое ей следовало бы заменить на что-нибудь более просторное и менее вызывающее. У нее была прическа каре с подбритым затылком. По этому затылку так и тянуло треснуть, настолько тупой и беспомощной была его обладательница. У Сергея просто руки чесались.

— Так? — спрашивала она, проделав несколько угловатых движений. — Вы меня направляйте, Сережа. Не стесняйтесь. Я в последнее время все больше танцами занималась, а спорт забросила. И вот результат. — Она щипала себя за живот под майкой. — Необходимо срочно восстанавливать прежнюю форму.

Сергей подозревал, что форма у нее всегда неизменна, а танцевать ей лучше в полном одиночестве, за закрытыми дверями и задернутыми шторами, но мнение свое был вынужден держать при себе. И это правильно. Потому что, говори он здешней публике правду, фитнесс-клуб опустел бы наполовину, а то и на две трети.

Редко попадались Сергею нормальные клиенты, за которых не было стыдно. Оно и понятно. Людям спортивного склада не нужен личный инструктор; чтобы освоить основные тренажеры, им достаточно полагающегося им часа бесплатных консультаций. Сергея и его коллег нанимали всякие ботаники, толстяки, молодящиеся старушонки, солидные дядечки, решившие приятно удивить молоденьких любовниц, перезрелые дамочки, приходящие в зал в надежде соблазнить кого-то своими сомнительными прелестями. Очень редко случалось так, чтобы кто-нибудь из них продолжал занятия хотя бы несколько недель. Большинство пропадало навсегда, а если их давила жаба за оплаченный абонемент, то появлялись эпизодически, усаживались за первый попавшийся тренажер и с головой погружались в социальные сети.

На них-то и делались прибыли «Бульдога» — так назывался спортивный комплекс, в котором работал Сергей Карачай. На слабовольных личностях, плативших за год занятий вперед, но не способных заставить себя потратить на свое здоровье хотя бы два-три часа в неделю. Сильва называл их овцами и баранами. Он говорил, что мир делится на таких вот травоядных и хищников. «Мы — хищники, — с гордостью утверждал он. — Живем меньше, имеем больше. Нас блеять и хрюкать не заставишь. Мы особой породы».

Вспомнил об этом Сергей и ему перехотелось бить по подбритому затылку клиентки. Стало жаль ее. Овца — она и есть овца. Травоядное. Рано или поздно ее сожрут, а пока что стригут все, кому не лень. Да те же парни Сильвы. Сергей пока что в команду не входил, отирался поблизости, ждал конца испытательного срока. Потом предстояло пройти экзамен — какой ему не говорили заранее. Было немного боязно, но все равно Сергей ждал своего часа с нетерпением. Он отчаянно хотел к Сильве. Быть хищником, а не травоядным.

Ему удвоили испытательный срок из-за отца. «Мусорской, — шептались за спиной Сергея. — Нет веры сыну мента. Заложит папаше, и все дела». Все, что пока позволялось ему, это присутствовать на тренировках бойцов, подносить им воду, подкатывать блины к штанге, мотаться по мелким поручениям. Но он и качаться успевал, потому что не хотел ни в чем уступать остальным, а если получится, то и превзойти их.

Ростом Сергей Карачай не удался, пошел в отца: такой же невысокий, тонкокостный, ладного, но не богатырского сложения. Тем не менее он старался, тягал железо с некоторым даже исступлением, и это приносило свои плоды. Мышечная масса росла и набухала, грудь все больше принимала очертания двух составленных вместе плит, живот бугрился вздутыми мускулами, на руках обозначились увитые венами бицепсы.

Кроме того, Сергея помаленьку натаскивали на ринге и борцовских матах. Использовали чаще как мальчика для битья, но не запрещали давать сдачи, и с каждой тренировкой у него получалось все лучше, все эффективнее и агрессивнее. И помаленьку рождалась в Серегиной душе уверенность в том, что Сильва уже принял решение взять его в команду и предстоящий экзамен нужен лишь для проформы, для соблюдения некоего ритуала. Тем более что отец больше не служил в полиции и биография Сергея как бы очистилась сама собой. Был мент, стал кент.

— Правильно?

Сергей уставился на женщину с каре, о существовании которой забыл. Она натужно делала мах нижней частью корпуса, упираясь в подлокотники укороченных брусьев. Выглядело это примерно как если бы нагадившую кошку подняли за шкирку и она сучила задними лапами.

— Отлично, — сказал Сергей. — Только спинку распрямляем и ножки держим вместе.

— Так?

Она махнула своими страусиными ногами, обтянутыми красным трико. Угла в девяносто градусов, разумеется, не получилось.

— То, что надо, — кивнул Сергей. — Через десять тренировок у вас на животе можно будет орехи колоть.

Он очень надеялся, что к этому времени его работа тренером закончится и ему поручат настоящее дело. Возьмут хотя бы на акцию, после которой парни возвращаются с рассеченными бровями и стесанными костяшками пальцев. То были рейдерские захваты, разгоны демонстраций или выяснение отношений с конкурентами. Сергей ужасно завидовал тем, кого считали достойными. Вне команды он болтался, как не пришей к звезде рукав. Это был не тот жизненный статус, которым можно было бы гордиться.

Избавившись от дылды, Сергей собирался поупражняться немного с эластичными ремнями, когда его уединению помешала Ника Заварова, симпатичная девушка-инструктор одного с ним роста. Она стригла желтые волосы под пацана и была почти лишена груди, однако в остальном была очень привлекательна. Длинные зеленоватые глаза, короткий нос, милая верхняя губка, обнажающая два сахарных зубика, разделенных трещинкой. Неизвестно было, чем обернется подобная миловидность годиков этак через десять, но пока что Ника пользовалась успехом у мужского пола.

А ей хотелось пользоваться успехом конкретно у Сергея Карачая.

— Что после работы делаешь? — спросила она, убирая косую челку с глаз.

— Пока не знаю, — осторожно ответил он. — А что?

— Давай ко мне, — предложила Ника без обиняков. — Пэренсы в Египет загорать намылились.

Сергей сделал вид, что размышляет. На самом деле предложение было слишком заманчиво, чтобы отказываться. Они уже дважды трахались, и Ника в этом отношении была девчонка что надо. Подвижная, гибкая, без комплексов. Легко соглашалась на самые невероятные позы, ну и на прочие эксперименты. Сергею льстило, что Ника к нему неровно дышит, он только не хотел, чтобы их отношения перешли ту опасную черту, где уже пахнет полными подгузниками и домашними борщами.

— Не знаю, — сказал он. — Как получится.

— У тебя кто-нибудь есть?

Чем Ника Сергею нравилась, так это своей прямолинейностью. С ней не нужно было ходить вокруг да около. Что на уме, то и на языке. Ценное качество.

— Я сам у себя есть, — сказал Сергей. — И у меня есть дела.

— Если откажешься, я больше звать не буду, — предупредила Ника. — У меня, знаешь, гордость есть. Я не навязываюсь. Не хочешь, так и скажи.

— Хочу-хочу, успокойся.

В этот момент зазвонил мобильник, пристроенный Сергеем на полу рядом с бутылкой воды. Он поднял палец, показывая Нике, чтобы не мешала. Звонил Коля по прозвищу Воля, которого так и звали Коля-Воля.

— Сегодня проверка, — сообщил он. — Сильва велел передать.

— Когда? — обрадовался Сергей.

— Ты дебил? Сказано же: сегодня.

— Я имею в виду во сколько?..

— Подгребай через полчасика в боксерский зал, там тебе объяснят, чего и как.

Сергей посмотрел на терпеливо дожидающуюся Нику.

— Сколько это может занять времени? — спросил он. — В смысле, когда я освобожусь?

— Это один господь знает, — отрезал Коля-Воля, никогда не отличавшийся набожностью. — Давай, не опаздывай.

Вот и весь разговор. Сергей развел руками:

— Извини, Ника. Обещать не могу. Если получится, обязательно приду.

— Позвони, когда освободишься, — сказала она и отвернулась.

Сергей проводил ее взглядом, задержавшись на упругой попке, и поспешил в раздевалку.

— Эй, куда? — остановили его у стойки. — У тебя же сегодня еще два заказа, Карачай.

— Запишите на кого-нибудь, — отмахнулся он. — Кто посвободнее.

Сергей не упустил бы свой шанс даже в том случае, если бы пришлось отказаться от всех клиентов. Он не овца! И сегодня докажет это товарищам. Не то чтобы по отдельности все они нравились ему, но вместе, сбитые в одну команду, это была сила, мозг и нерв, душа и воля, единое целое. Сергею обязательно нужно было стать частью этого целого. Не потому, что он был слаб или ему не хватало решимости самому по себе. Дело было в объединяющей идее. Вместе с командой обретался смысл. Без нее так и будешь тренировать никчемных теток, чтобы иметь деньги на то, чтобы сводить хорошую девушку в кафе и получить тем самым моральное право посмотреть, какого цвета у нее трусы.

Сергею нужно было больше. Для того чтобы почувствовать себя настоящим мужчиной, он хотел приобрести машину и квартиру — правильнее в другом порядке: квартира в первую очередь, а потом уже тачка. Сергей мечтал разъехаться с родителями. Он все еще любил их, но потерял к ним уважение, вот где крылась проблема.

В детстве отец был для него богом, потом полубогом, а где-то в старших классах Сергей понял, что глава их семейства — всего лишь человек, причем человек незначительный, маленький. Обычный мент в пузырящихся штанах. И никем другим уже не станет, потому что начисто лишен честолюбия.

Хорошо бы, если бы только это. А то ведь мамочка усердно наставляла папочке рога, а папочка только глазами хлопал и не догадывался, что происходит у него за спиной. Сергей узнал об этом, когда вернулся из армии. Хотелось ему сюрприз сделать родителям, и он явился домой без звонка, поднялся на свой этаж, поднес руку к звонку, а дверь возьми и отворись. И высунулся оттуда хрен в пальто, а за его спиной мама в тапочках. И кроме тапочек на ней ничего. То есть она даже не стала втирать Сергею про сотрудника, зашедшего по делу, а просто слезно попросила не говорить отцу. Он не сказал, после чего стал чувствовать себя подлым предателем и сообщником этих двоих. Так что тесно ему стало с родителями в одной квартире. Говоришь с отцом — глаза отводишь, говоришь с матерью — та же история. Так и окосеть недолго!

Это был один из важнейших стимулов, побуждавших Сергея отделиться от семьи и вести самостоятельную жизнь. Ему не просто хотелось уйти из родительского дома. Он намеревался доказать матери и отцу, что способен обойтись без них и совершенно не нуждается в их опеке. Такой была его месть за разрушенные ими иллюзии. Другой Сергей придумать не мог. Ведь родители, как ни крути, ему не враги.

Зал, арендованный командой Сильвы, находился в здании спортивного комплекса, но вход был сделан отдельный, чтобы никто не путался под ногами. Платили за все сообща, из общего котла. В расходах была и доля новичков, вроде Сергея. Это делалось, чтобы каждый ощущал свою ответственность. А еще существовала общая касса, куда принимались взносы только от своих. Сергей надеялся, что очень скоро это ограничение не будет его касаться.

Парни, занимавшиеся в разных углах зала, посматривали на него с веселым любопытством, одни — как бы ожидая, что он потерпит фиаско и сядет в лужу, другие — подбадривая Сергея взглядами, мол, не робей, у нас получилось, получится и у тебя.

Он приблизился к Сильве, который вытирался полотенцем после спарринга на ринге. У него было узкое лицо с тонким и острым, как нож, носом и черными блестящими глазами. Имей Сергей хотя бы смутные знания об античной скульптуре, он бы сказал, что Сильва сложен, как древнегреческий атлет. Лет ему было под сорок, но не было среди молодежи никого, кто превзошел бы вожака в бою. Он был не столько боксером или борцом, сколько непревзойденным мастером уличного боя, куда более жестокого и эффективного.

— Как жизнь? — спросил он, бросив влажное полотенце юноше, который, как и Сергей, ожидал своего посвящения.

— Нормально, — сдержанно ответил Сергей. — Мне сказали…

— Я знаю, что тебе сказали, — перебил Сильва и сделал знак юноше уйти. — Сегодня у тебя важный день, Серега. Не облажайся. Покажешь себя хорошо, будешь нашим. Нет — попрощаемся. Сейчас тебе все объяснят. Бывай. Увидимся еще или нет, от тебя зависит.

Он подозвал коротким взмахом Колю-Волю, а сам отправился в душевую, оставив Сергея одного. Железо больше не лязгало, в зале наступила тишина, если не считать смешков и приглушенных реплик, которыми обменивались спортсмены, придвинувшиеся со всех сторон.

— В общем, так, — начал Коля-Воля, гордый оказанным ему доверием. — Сейчас садимся в тачку и едем к воинской части на Буденовке. Знаешь?

Часть соседствовала с военным же училищем и размещалась за длиннющим кирпичным забором, тянувшимся через пустырь, вдоль дороги. Это был городской район, вечно кишевший парнями в военной форме и коротко стриженными типами по гражданке, сшибавшими у прохожих сигареты и мелочь на бутылку. Все они находились в самоволке, разумеется. Сергей, недавно вернувшийся из армии, вычислял подобную публику с первого взгляда.

— Да, — кивнул он. — Знаю.

— Вот там находишь компанию служивых и до…ваешься. Понял?

— И чтобы их не меньше пяти было, — вставил кто-то из массовки.

— Чем больше, тем лучше, — сказал Коля-Воля. — Короче, ты к ним до…ваешься и дерешься. Драпать нельзя. Стоишь до последнего.

— Я их всех должен завалить? — уточнил Сергей.

Вокруг засмеялись.

— Это вряд ли, — высказал общее мнение Коля-Воля. — Твоя задача простая. Продержаться как можно дольше и не дать себя убить. Справишься — молодец. Нет — инвалид или труп. Как получится.

Сергей подумал, что прикапываться лучше к молодым солдатам, которые вряд ли будут драться с особой жестокостью. Осознание собственной трусости обожгло его изнутри. Неужели это он? Как после этого людям в глаза смотреть?

— Поехали, — решительно произнес он.

Парни засмеялись — на этот раз одобрительно. Сергей с тремя другими парнями погрузился в машину. Вел Коля-Воля. По пути он размеренно двигал челюстями, перемалывая жвачку. Лицо его было совершенно равнодушным, но Сергей ощущал его взвинченность, и она передавалась ему. Они остановились в начале пустыря, через который были проложены самоходные тропы.

— Там ищи, — посоветовал Рафик, указывая на бетонные плиты, проглядывающие сквозь сухой бурьян. — Деды там обычно гужуются, пока салабоны им пойло и сигареты таскают.

Из сказанного можно было заключить, что парни уже бывали тут, и, надо полагать, не для того, чтобы мирно пообщаться со старослужащими. Сергей подобрался перед дракой. Он будет стоять насмерть. Никто не обвинит его в слабости или нерешительности.

— Мы тебя потом заберем, — крикнул ему вслед Коля-Воля.

Сергей обернулся:

— Как вы узнаете, справился я или нет?

— Не твоя забота, — сказал Рудик.

«Смотреть будут, — понял Сергей. — Не облажаться бы».

Тропинка привела его к осыпавшемуся и заросшему котловану, в котором чернел остов сгоревшего бульдозера. Плиты были разбросаны повсюду, словно ими забавлялся великан. Нетрудно было догадаться, что когда-то давным-давно здесь намечалась стройка, которую забросили, едва начав.

День был прохладный, но сухой, безветренный. В воздухе, как писали в старину, ощущалось дыхание зимы. Сергей не читал книг. Отчасти в качестве протеста против отца, отчасти потому что считал это занятие годным лишь для ботаников и девчонок. Тем не менее зимний запах он уловил. Пахло арбузами. Так всегда бывает, когда близятся снегопады. Сергей был в спортивном костюме и кроссовках. Его периодически била дрожь, но не от холода, а от нервного перевозбуждения.

Чтобы успокоиться, он несколько раз втянул носом свежий воздух и направился к трем солдатам, пекшим на углях кукурузные початки и куски черного хлеба на прутьях. Все трое выжидательно повернулись к нему. Они были в бушлатах. Зимние шапки лежали на бетонной плите.

— Тебе чего, земеля? — дружелюбно спросил один.

— Вы какого здесь нарисовались? — попер буром Сергей. — Собрали манатки и пошли на хрен. Кто еще из ваших тут есть? Забирайте их с собой и проваливайте. Пока я добрый.

Он решил, что не станет искать еще двоих, чтобы противников было минимум пятеро, как ему велели. Где-то неподалеку раздавались молодые голоса, и это означало, что солдат тут хватает. Сергей начнет с этих, а остальные подтянутся. Он чувствовал в себе необыкновенную силу и уверенность в победе. Сейчас ему было без разницы, с каким количеством противников сражаться. У него имелась цель, и он двигался к ней напролом.

— Ты припух, чувачок? — осведомился солдат, вставая. — Оборзел?

Ломоть хлеба соскользнул с обугленной ветки на землю.

— Я вижу, вы не поняли? — почти ласково произнес Сергей, приближаясь.

Его удар с левой свалил солдата с ног, как будто тот весил не больше пластикового манекена. Двое других отпрянули в разные стороны, но не для того, чтобы бежать. Один пошел на Сергея справа, другой — слева.

— Сюда, земляки! — завопил тот, который получил в морду первым.

Его светлые глаза налились бешенством и выглядели так, будто состояли из одних белков. Затрещали бурьяны. Не дожидаясь прибытия подкрепления, Сергей атаковал противника справа. Они обменялись несколькими ударами, в результате чего оба оказались с расквашенными носами. Потом Сергей подпрыгнул и двинул солдата пяткой в грудь. Оба упали. Вокруг сделалось темно от набежавших фигур.

Крики и ругательства доносились до Сергея как сквозь толщу воды. Он вскакивал, падал и снова падал. Те, кого валил он, поднимались не все и не сразу. Сколько их было против него, он не смог бы сосчитать. Лиц видно не было: только силуэты и кулаки, вылетающие из пустоты. Когда Сергей оказывался на земле, вместо кулаков мельтешили ботинки, палки и, кажется, арматурные пруты.

Боли не было. Только отчаяние оттого, что силы убывают так быстро, руки тяжелеют, дыхание не восстанавливается, а видимость делается все хуже из-за крови, сбегающей на глаза.

Солдаты явно не собирались отступать. Они были готовы забить обидчика до смерти. Когда Сергей думал, что ему пришел конец, ход боя неуловимо изменился. Дерущихся внезапно стало больше. Вокруг лежащего Сергея образовалось пустое пространство. Он вытер глаза и увидел, что в схватку вступили парни, привезшие его на пустырь. Втроем они одерживали убедительную победу над троекратно превосходящими силами противника. Это была уже не драка, а самое настоящее избиение.

Никогда еще Сергею не доводилось видеть таких умелых бойцов, как те, которые продолжали начатое им дело. Двух минут хватило им, чтобы обратить служивых в бегство и рассеять по всей пустоши.

— Идти можешь? — спросил Коля-Воля, тяжело дыша.

— Я останусь, — сказал Сергей. — Не получилось. Пусть добивают.

— Вы только гляньте на него! — захохотал Рафик, нижняя губа которого напоминала раздавленную вишню. — Не получилось у него, а? Ты против десятерых держался, а двое так и лежат до сих пор. Молодца, Серега! Честно скажу, не ожидал.

— Потопали, — поторопил их Коля-Воля. — Светиться незачем.

Сергей нашел мутным взглядом солдат, которых вырубил, и сплюнул кровью.

Это было последнее, что он успел сделал перед тем, как провалиться в темноту беспамятства.

Глава 4. В команде

Обошлось без переломов. Треснутые ребра, легкое сотрясение мозга, два вывихнутых пальца, зуб выбитый и зуб надколотый. Через две недели Сергей Карачай был как новенький. И ощущение было соответствующее. Его приняли. Он стал членом команды. Началась другая жизнь. Новая.

По утрам, подходя к окну, Сергей смотрел на заснеженный город и улыбался. Было такое впечатление, будто он стоял на вершине и весь мир лежал у его ног.

Уход матери был болезненным ударом, но Сергей не подавал виду. Если другой мужик ей дороже мужа и родного сына, то так тому и быть. Насильно мил не будешь.

В первое утро зимы мать появилась дома под предлогом, что ей нужно забрать вещи. Отец и Сергей были дома, не успели разойтись. Понятно, что она специально подгадала время прихода. Выражение ее лица постоянно менялось, делаясь то виноватым, то надменно-непроницаемым, то преувеличенно-веселым.

— Поможешь мне, Сережа? — спросила она, кивнув на два чемодана и сумку. — Сама не справлюсь.

— Па! — крикнул он в кухню. — Не хочешь помочь бывшей жене?

— Нет, — прозвучало в ответ.

— Придется мне, — вздохнул Сергей.

Он догадывался, что она хочет поговорить с ним наедине, и не ошибся.

— Сынок, — начала она, когда они оказались на улице.

Более нелепое и фальшивое начало было трудно придумать. Очень давно, а может, и никогда мать не называла Сергея сынком.

— Что, маманя? — спросил он.

И с этого момента можно было дальше не продолжать, потому что обоим стало ясно, что разговора не получится. Тем не менее мать не посчитала нужным или не смогла остановиться.

— Почему ты злишься на меня? Это отец тебя настроил? — спросила она.

— Никто меня не настраивал, — сердито ответил Сергей. — Я не радио и не кондиционер.

Они оба катили за собой по чемодану на длинной ручке, а он вдобавок еще нес сумку на плече. Чемоданные колесики тарахтели и прыгали по трещинам в асфальте. Это раздражало. Двор был замкнутый, усиливал эхом каждый звук. Среди чахлых кустиков и детских песочниц шастали заспанные люди с собаками. Все было заставлено машинами с заснеженными крышами. Вороны хрипло каркали на черно-белых ветках.

— Сережа, — сказала мать. — Не надо так. Я не от тебя ушла. От отца.

— Ваши дела, — буркнул он. — Где такси?

— Я не на такси приехала.

— Собираешься все это барахло на автобусе везти? У тебя что, денег нет?

— Меня Валентин привез, — пояснила мать тихо. — Вон его машина стоит.

Она показала. Сергей посмотрел. Он увидел капот какого-то дорогого черного автомобиля с красными огнями. Из выхлопной трубы струился дымок. Это означало, что двигатель работал. Водитель сидел со включенным обогревателем, дожидаясь той минуты, когда можно будет увезти Сережину мать.

— Я не пойду, — сказал он. — Пусть Валентин дальше несет.

— Что ты как маленький? — поморщилась мать. — Боишься?

Не следовало ей так говорить. После драки с солдатами Сергей никого не боялся. Он знал, на что способен. Он научился не только наносить удары, но и принимать их, не зажмуривая глаза. Боль его не страшила. Потому что боль проходит, а гордость победителя остается.

— Твой Валентин боится, — сказал Сергей. — Из машины даже не вышел. Украл мамашу — и в кусты.

— Он деликатный, — заступилась за избранника мать. — Не хочет мешать нашему разговору.

— Не будет у нас разговора. Не о чем говорить!

— Сережа! Сынок!..

Опять этот неизвестно откуда взявшийся «сынок»! Сергей оттолкнул материнскую руку, потянувшуюся к нему. Тотчас из машины, как чертик из табакерки, выскочил тот самый Валентин. На нем было дорогое короткое пальто и белый шарф, свисающий чуть ли не до колен. Он оделся так, словно хотел позлить и без того заведенного Сергея. Еще и бородку отпустил. В «Бульдоге» подобные бородки высмеивали, утверждая, что с ними рты мужчин напоминают большие половые губы. Так оно и было.

— Забирай своего губастого и поезжай, — сказал Сергей, ставя сумку на чемодан. — Сам донесет. Тут ему лакеев нет.

Присказка про лакеев была позаимствована из отцовского репертуара. Сейчас Сергей был целиком и полностью на его стороне.

— Валентин! — позвала мать. — Подойди, познакомься.

— А это не тот, с которым я тебя застал, — определил Сергей, щурясь. — Шустрая у меня мамочка. Как белка, скачет с сука на сук.

— Прекрати!

Сергей повернулся, чтобы уйти. Он чувствовал, что сейчас упадет планка, и тогда он наговорит и натворит лишнего.

Ему не дали удалиться с миром.

— Сережа! — раздалось за спиной.

Лучше бы Валентину не разевать свой поганый рот, обрамленный аккуратно постриженной бородкой!

Сергей обернулся.

— Кто тут тебе Сережа? Ты кто такой? Ты кем себя воображаешь?

Он говорил, а сам уже двигался к Валентину и понимал, что этого лучше не делать, но остановиться не мог. Непреодолимая сила толкала его. Он не мог и не хотел ей противиться.

Ненавистное лицо приближалось. Обладатель этого лица не имел никакого права забирать у Сергея мать. Как посмел он касаться ее? Трогать лоно, родившее Сергея, тискать вскормившую его грудь! Это было невыносимо. Как если бы у вас вычеркнули детство. Нет, не вычеркнули. Вымарали. Вымарали и сказали, что так и было.

Мать схватила Сергея за рукав. Он вырвал руку с такой легкостью, словно его пытался удержать ребенок. Лицо Валентина заполнило собой все видимое пространство. Потом перед этим лицом появились две растопыренные пятерни. Этот гад выставил перед собой ладони, как на тренировке по отработке удара. К тому же он был на голову, а то и на полторы выше Сергея.

— Успокойся, — сказал он. — Давай поговорим.

— Сейчас, — сказал Сергей.

Он резко ударил Валентина ботинком по голени и добавил другим под коленную чашечку. Выставленные руки опустились, бородатое лицо тоже. Это был самый подходящий момент, чтобы свернуть Валентину нос или выбить передние зубы. Сейчас он был совершенно беззащитен.

Но мама крикнула «Сережа!» — и это был ее голос, не его.

И Сергей остановился. Разжал кулаки. Выпустил воздух из груди. Снова пошел прочь.

Мать догнала его возле подъезда. Положила руку на плечо и развернула к себе.

— Что ты себе позволяешь? — прошипела она. — Он взрослый человек, состоявшийся мужчина.

— А я кто? — осведомился Сергей с горечью. — Несостоявшийся?

— Валентин со мной не просто так. Мы поженимся.

— И деток заведете? Кто у меня будет? Братик или сестричка?

— Не юродствуй! — прикрикнула мать. — Это жизнь. Взрослая жизнь. Всю молодость я посвятила тебе и отцу. Но мне хочется пожить и для себя тоже, понимаешь?

— Кажется, да, — медленно произнес Сергей. — До сих пор ты просто исполняла обязанность. Неприятную обязанность. Тащила лямку. Теперь тебе надоело. Ты устала. И тебе хочется отделаться от нас.

— Не от тебя! — быстро возразила она. — Ты можешь переехать к нам. В любой момент. У Валентина большой дом. Свой дом. Тебе понравится.

— Нет. Не понравится. Я не собираюсь жить у твоего Валентина. Он для меня никто. Пустое место.

Сергей сплюнул.

— Я тоже? — спросила мать тихо. — Тоже пустое место?

— Ты его жена, — сказал он. — Ну и иди к нему. Беги, раз так свербит. Трахайтесь, сколько влезет.

Она хлопнула его ладонью по лицу:

— Щенок! Сопляк! Как ты смеешь?

Сергей посмотрел на мать, но взгляд его был направлен сквозь нее.

— Что вы сказали? — спросил он деревянным голосом. — Мы разве с вами знакомы?

И таким холодом повеяло от него, что мать отшатнулась. Сергей пошел к себе в подъезд, поднялся в квартиру и стал собираться в спортзал.

— Поговорили? — спросил отец.

— С кем?

— С матерью.

— С чьей? — продолжал тупить Сергей.

— Брось валять дурака! — рассердился Геннадий Ильич. — С ним серьезно, а он тут представление устраивает.

— Отвяжись от меня! Оба отвяжитесь!

— Ты гляди, полегче у меня!

— А то что? — спросил Сергей.

— А то я тебя огорчу — до невозможности! — ответил Геннадий Ильич угрожающе.

— Не огорчишь. Дальше некуда потому что. Рога себе купи. Оленьи, знаешь? Повесь на стену и любуйся.

Выпалив эту тираду, Сергей подхватил рюкзак и ринулся к выходу. Как же он ненавидел сейчас этих двоих, которые по какому-то недоразумению являлись его родителями! Он их просто видеть не мог. Если бы отец попробовал задержать его и устроить разбирательства, то Сергей, ей-богу, мог бы ему в зубы двинуть. Он за себя не отвечал больше. Они его довели, сами виноваты!

Шагая по улице, он смотрел себе под ноги, чтобы не встречаться взглядом с прохожими. Для них это было бы слишком небезопасно. Мало ли что ему почудится в устремленных на него глазах. Когда приходилось обминать или обгонять кого-то, Сергей подбирал плечи и запрещал себе выставлять локти. Он знал, что ищет повода, нарывается на драку, а это было несправедливо. Не прохожие его родили, вырастили, а потом предали. Да, да, предали! И отец тоже, потому что не сумел или не захотел держать мать в узде. Был бы настоящим мужчиной, она бы от него не сбежала. Они, видите ли, не ужились друг с другом, а крайним остался сын. Потому что мать нашла себе другого. Отец избавился от нее. А Сергей лишился родителей. У него больше не было семьи.

«Команда — вот моя семья отныне», — решил он, и ему стало легче.

Главное теперь: позабыть все, что связано с родителями. Выбросить из головы игры, в которые он играл с отцом. Никогда не вспоминать маминого ласкового голоса, убеждающего, что нужно закрывать глазки и спать. Все в прошлом. Нет больше отца. Нет матери. Есть только Сергей Карачай. Он будет каменным, он будет жестким и крутым, он достигнет таких высот, что им и не снилось. И однажды подкатит к ним на шикарной тачке, в прикиде за сто тысяч баксов и лениво спросит, как дела, не нуждаетесь ли в чем-нибудь, родители? Снисходительно выслушает, подбросит деньжат и уедет. Пусть смотрят ему вслед и чешут репы. И чтобы у мамы слезы на глазах выступили.

«Как же ты без нас? — крикнет она. — Как ты один?»

«Я не один, — прокричит он в ответ. — У меня теперь другая семья».

Команда. «Бульдоги». И он тоже бульдог, свирепый и беспощадный, нечувствительный к боли.

В спортивный зал Сергей вошел успокоившимся, почти равнодушным. Поприветствовал парней традиционными хлопками ладони о ладонь, обменялся парой ничего не значащих фраз, и от сердца отлегло окончательно. Вокруг были друзья: шебутной Рафик, бесшабашный Коля-Воля, здоровенный, как лось, Жека Могильщик, зубоскал Шурик. Всех их любил Сергей и был готов за них жизнь отдать. Они были не просто одной командой. Они были гарнизоном крепости, противостоящим всему враждебному миру. Только вместе они могли победить и выжить.

Шурик и Жора Одессит вышли на ринг, принялись лениво разминаться, нанося пробные удары руками и ногами. Наблюдать за ними было одно удовольствие. Даже в расслабленном состоянии они производили впечатление опасных, опытных бойцов. В том, как они наносили удары, уклонялись и ставили блоки, сквозила неосознанная звериная грация. Сергей не смог бы выразить это словами, но он чувствовал, что здесь, в зале, собравшись вместе, все они становятся честнее, правильнее, лучше.

И он, Сергей Карачай, тоже. И ему это нравится. Когда он с «бульдогами», ему любое дело по плечу.

Он собирался размяться с грушей, когда услышал, как его окликнули из двери. Это была Ника. Она была в спортивной одежде, значит, пробежалась по холоду вокруг здания, чтобы увидеться с ним. Это было приятно. Льстило мужскому самолюбию.

— Чего тебе? — спросил Сергей.

Он нарочно не подошел к Нике, а обратился к ней издалека, чтобы все ее заметили и обратили внимание, какие девчонки за ним бегают.

— У-у, красуля! — понеслось по залу. — Откуда мы такие хорошенькие? Иди, позанимаемся вместе, киса.

— Так и будем перекрикиваться? — сердито спросила Ника. — Подойти нельзя?

— Подойти можно, — солидно произнес Сергей. — Почему не подойти?

Он был доволен, что предстал перед ней в обтягивающей майке. Пусть полюбуется, как сильно он преуспел с тех пор, как ушел с тренерской работы.

— Привет, — сказал он, коротко улыбнувшись. — Соскучилась?

— Ты почему исчез? — ответила она вопросом на вопрос. — Даже не позвонил. И не предупредил, что рассчитываешься.

— Так вышло. — Сергей пожал плечами. — Обстоятельства.

— Мог бы предупредить о своих обстоятельствах, — упрекнула Ника.

— Я подумал, что поздно уже. Твои, наверное, из Египта уже вернулись.

— А что, раз ко мне нельзя, то я тебе уже не нужна?

Они стояли на лестничной площадке. Мимо них то и дело проходили «бульдоги», с интересом поглядывая на Сергея и его собеседницу. Он увидел ее соски, обрисовавшиеся под футболкой. Это означало, что Ника без лифчика. Сергей почувствовал возбуждение. Он терпеть не мог эти лифчики, делающие женскую грудь абсолютно неживой. Затянутся в подпруги и думают, что парни от восторга млеют.

— Нужна, — сказал Сергей чуть охрипшим голосом. — Пойдем со мной.

Он взял ее за руку. Ника качнулась назад, как бы собираясь упираться, но секунду спустя позволила ему повести ее за собой. Они поднялись на самый верхний этаж, где размещались кладовые и подсобные помещения. В одной из комнат были сложены дырявые маты, оставшиеся со времен царя Гороха, или какие там еще цари были. Сергей сбросил один мат на пол и повернулся к Нике:

— Раздевайся.

— Рехнулся? — опешила Ника.

— Не хочешь, не надо, — сказал Сергей. — Тогда уходи.

— А если останусь?

— Раздевайся, — повторил он, пожимая плечами, мол, и так все ясно.

Она взялась за футболку. Он стоял и ждал. Она стащила футболку. Груди качнулись, как мячики. Сергей положил на них ладони.

— Сюда никто не войдет? — спросила Ника, оглянувшись на неплотно прикрытую дверь.

— Не знаю, — ответил он. — Не должны.

— Запереться нельзя?

— Ключа нет.

Ника медлила, кусая губы. Сергей взял у нее футболку и бросил на кипу матов. Присел и спустил с Ники спортивные шортики.

— Ногу подними, — велел он.

Она безропотно подчинилась. Если бы он сказал ей стоять в такой позе, то она изображала бы цаплю, сколько хватило сил. Он чувствовал это и наслаждался своей властью над Никой. Будь он ничтожеством, такая девушка ни за что не стала бы ему угождать.

— Другую ногу, — сказал Сергей.

И снова она подчинилась, упираясь ему рукой в темя, чтобы сохранить равновесие.

— Можешь обуться, — сказал он, кивнув на снятые с нее кроссовки.

— Я так, — сказала она.

На ней не было ничего, кроме белых носочков. Сергей стал целовать и обнимать ее, спуская с себя штаны. Она хотела увлечь его за собой на мат, но он не позволил. Развернул к себе спиной и прижал к мягкой башне, пахнущей кожей, потом и пыльной ватой.

— Ноги на ширину плеч, — распорядился он.

— Да пошел ты! — внезапно сказала Ника. — Отпусти.

— Ты чего? — удивился Сергей.

— Ничего! Отпусти, говорят тебе!

Высвободившись, Ника принялась собирать вещи и одеваться. Порядок действий был неправильный. Шорты не лезли на кроссовки. Ей пришлось снова разуться. Она не смотрела на Сергея.

— Обиделась? — спросил он.

— Нет, — отрезала она. — Просто не хочу с тобой. Передумала.

— Почему?

— Потому что ты мудак.

Она закончила одеваться и побежала вниз. Он остался на месте, опустошенный и растерянный. Уже давно он не испытывал такого стыда. На ком он вздумал отыгрываться? На девушке, которая ему доверилась. Злился на мать, а злость сорвал на Нике. Это было нечестно. Это было подло.

Сергей ударил себя кулаком по голове. Еще и еще. Дубовая башка! Кретин! Что ты наделал, идиот!

Сорвавшись с места, Сергей побежал вниз по лестнице. У выхода парни спросили, хорошо ли он потрахался. Он бы двинул кулаком в ухмыляющуюся физиономию, но ему было некогда. Он спешил.

Но догонять Нику не пришлось. Завернув за угол, она спряталась под навес подвального помещения, села там на ступеньку и дрожала. Сергей нашел ее по следам маленьких кроссовок, оставшихся на снегу.

— Ника, — сказал он. — Прости дурака. Не знаю, что на меня нашло.

— Уйди, — пробормотала она, и по ее голосу было слышно, что она едва сдерживает слезы.

— Ну ударь меня, — попросил Сергей, усевшись рядом. — Двинь как следует, от души. Хоть тысячу раз. Заслужил. Повел себя, как последний скот.

— Я думала, ты… А ты…

Тут Ника все же расплакалась. Он утешал ее, как мог. Шептал на ухо слова, которые приходили в голову. Возможно, это были не самые правильные и нежные слова, но они подействовали. Ника перестала плакать и вытерла глаза кулаком. Всхлипнула. Пристукнула зубами.

— Холодно, — сказала она, не глядя на Сергея. — Пойду, а то простужусь.

— Я провожу.

Он вскочил.

— Это не обязательно.

— Обязательно. — Он взял ее за руку. — Пойдем. Ты больше на меня не сердишься?

— Сержусь, — призналась Ника. — Но на себя еще сильнее. Нельзя было приходить первой. Ты черт знает что подумал.

— Ага, — согласился Сергей. — Больше это не повторится. Хоть ты мне вообще ни разу не дашь.

— Дурак!

— Дурак и есть.

— Серега! — позвал на улице знакомый голос. — Давай сюда! Общий сбор.

— Надо идти, — виновато сказал Сергей. — Извини.

— Ты уже извинялся.

— Теперь за другое. Я проводить обещал.

— Строго у вас, — сказала Ника. — Сборы какие-то. Вы чем вообще занимаетесь?

— Спортом, — ответил Сергей. — Я тебе позвоню, когда освобожусь. Лады?

— Звони, — разрешила она.

— Без обид?

— С обидами. Но они теперь маленькие. Вот такие.

Ника показала кончик мизинца. Ногти у нее были аккуратно подрезаны и не покрыты лаком.

— Так я позвоню! — крикнул Сергей на бегу.

Голос у него был счастливый. Он верил в то, что позвонит и все будет хорошо. Ника тоже верила. Она махнула рукой и побежала в другую сторону.

Когда Сергей ворвался в зал, Сильва был уже там.

— Двести отжиманий на кулаках, — сказал он.

Сергей с готовностью принял привычную позу.

— Не сейчас, — поморщился Сильва. — По возвращении. Садись и слушай. Горцы совсем оборзели. Час назад двоих наших на рынке подрезали. Петюня еще ничего, а Киборг вряд ли выживет.

— Суки! — понеслось отовсюду. — Кончать их! Гнать из города к такой матери!

Сергей подивился тому, как много «бульдогов» успело собраться в зале, пока он выяснял отношения с Викой сперва наверху, а потом на улице. Служба оповещения работала четко, дисциплина была на высоте.

Он уже знал, что их команда борется за место под солнцем с двумя враждебными группировками, одна из которых состоит из «синих», а вторая — из «черных». Синими или расписными назывались уголовники, питавшие пристрастие к татуировкам. Черными были выходцы из Осетии, которые закрепились в Неверске и вздумали качать здесь права. Сильва и его парни собирались потеснить тех и других, чтобы самим держать город и местный бизнес. В данный момент война шла за рынок, откуда сейчас снимали сливки все кому не лень. На встрече с вожаком осетин Сильва дал понять, что больше не потерпит чужаков на своей территории. Коварные дети гор согласились, а сегодня неожиданно напали на бригаду Киборга, совершавшую обход.

Чтобы не будоражить публику понапрасну, спортсмены не лезли на рожон, как делали их предшественники в девяностые. Никто не забирал у торгашей приглянувшиеся шмотки, не чавкал взятыми без спросу плодами и не лапал девок. Все проходило чинно и гладко. Деньги собирали не парни, а тетка, требовавшая плату за места, так называемые «местовые». Цена на билетиках проставлялась одна, а на деле была совсем иной, десятикратно, а то и стократно превосходила официальную, в зависимости от площади торговой точки и цены товара. В результате денег набиралось столько, что нести их приходилось в рюкзаке.

— Но сегодня мы без навара, — подытожил Сильва. — Черноусые все увели. Наша задача не только поквитаться за пацанов, но и вернуть свое. На следующей неделе арсенал подгонят, а нам платить нечем. Серьезные люди не захотят иметь с нами дело, если мы не заберем весь объем, как договаривались.

Ответом был негодующий гул. «Бульдоги» не могли допустить, чтобы их посчитали недоговороспособными.

— С этим все ясно, — продолжал Сильва, прохаживаясь среди сидящих на полу питомцев. — Теперь о самой акции. На Южной развилке есть ресторан и шашлычная, они принадлежат осетинам. Там между двумя и тремя часами обычно обедает их пахан. Рахманом его кличут. Вот мы к нему сейчас и наведаемся. Подождем, пока он войдет, а сами следом.

— У черных стволы, — вставил кто-то.

Сильва уставился на него черными глазами. Сергей думал, что сейчас последует расправа, но ошибся. Видимо, Сильва решил, что сейчас не время показывать власть.

— Они свои стволы в задницы засунут, когда мы Рахмана возьмем, — сказал он, недобро усмехаясь. — Действуем тремя группами. Коля-Воля со своими ломится через главный ход. Додон шумит в подсобке. Это для отвлечения внимания. Я с пятью бойцами войду прямо через витрину. Машиной стекло пробьем — и в зал.

— Там ступенек и бордюров нет, мы проверяли, — солидно доложил Рафик. — Окно вровень с землей, проскочим.

И снова Сильва не отреагировал на то, что его перебили. Он обвел взглядом присутствующих и сказал:

— Во внедорожник помещаются шестеро. Вот мы вшестером и дадим копоти. Рахмана берем за кадык и предупреждаем: сунется кто, главному чебуреку вашему конец. Он сам прикажет своим, чтобы не стреляли. И башли отдаст, чтобы в живых оставили.

— А мы? — спросили из зала.

— А мы его увезем, — ответил Сильва, усмехаясь. — В качестве заложника.

— А потом?

— А потом закопаем. В качестве трупа.

Одни парни засмеялись, другие притихли. Сергей принадлежал ко второй половине. Он вдруг остро осознал, что после сегодняшней вылазки его жизнь никогда не будет прежней и он сам станет другим. Ну и пусть. Не один он такой! Их целая команда.

Он чуть не лопнул от гордости, когда, подбирая пятерку, Сильва указал и на него тоже. Наконец-то он в числе посвященных. На него полагаются, его считают надежным. Это было великой наградой. Сергей изо всех сил сдерживал улыбку, которая просилась на лицо.

Когда Сильва проводил инструктаж с избранной пятеркой, вопросы не задавались. Все только слушали, позволяя себе лишь минимально короткие реплики и кивки в знак согласия и понимания. Задача перед передовым отрядом стояла сложная и ответственная. Каждый должен был знать свое дело и свое место. Вкратце все сводилось к тому, чтобы не позволить кавказцам помешать Сильве. Он лично намеревался брать Рахмана. Пятерка атаковала, контратаковала и держала оборону, не позволяя противнику освободить своего главаря.

Помимо Сергея в джип к Сильве забрались Шестерня, Колобок, Занзибар и Густав. Все были в темных спортивных костюмах, тонких кожаных перчатках и плотных шапочках. Вместо кроссовок обулись в тяжелые армейские ботинки. Дубинок и кастетов не брали, потому что такие штуковины лишали подвижности. Ножами тоже не пользовались. Они были спортсмены и привыкли полагаться на собственные силы и ловкость. Кроме того, искусству обращения с ножом нужно учиться, а махать им без толку — себе же дороже обойдется.

Сильва остановил внедорожник в пятидесяти метрах от кавказской забегаловки с гордым названием «Терек». Возле двух мангалов кучковались любители шашлыков. Стеклянная витрина ресторана была разрисована горными пиками, мешавшими увидеть, что происходит внутри.

Остальные машины пока не подъехали, но должны были появиться с минуты на минуту. Нервы у «бульдогов» были внатяжку, а тут еще здоровенная фура вырулила на стоянку и остановилась таким образом, что загородила «Терек».

— Блин! — выругался Колобок звенящим от волнения голосом. — Приплыли. Что делать будем?

— Надо отменять акцию, — пробубнил Густав. — Вон тачка Коли-Воли на подходе. Они ворвутся, а мы тут…

— Сильва, — сказал Сергей, внутренне дивясь спокойствию своего голоса. — Я пойду водиле заясню, чтобы отъехал.

— Действуй, Серый, — одобрил Сильва. — Потом не возвращайся, чтобы время не терять. Стой рядом. За нами вбежишь.

— Понял.

Сергей подбежал к дальнобойщикам, выбравшимся из кабины грузовика.

— Назад, — приказал он. — Фуру убрали, мигом! Повторять не буду.

Шоферы посмотрели на него, потом на черный внедорожник, дважды мигнувший фарами. Они были здоровые дядечки и, судя по виду, не робкого десятка, однако почувствовали, что это не тот случай, когда следует проявлять гонор. Правда, одному из них пришла мысль немного подзаработать.

— Денег дашь? — спросил он.

— В лоб дам, — ответил Сергей, глядя ему в глаза. — Больно.

Через минуту пространство перед «Тереком» очистилось. Еще через две в дверь ворвалась первая группа спортсменов. Выждав немного, Сильва газанул. Сергей, невольно зажмурившись, пропустил тот момент, когда они протаранили витрину. Вместе с остальными он заскочил в ресторан, перепрыгнул через опрокинутый стол и бросился на осетина, судорожно дергающего пистолет, зацепившийся за ремень.

Легко и красиво Сергей подпрыгнул и влепил ему ботинком в физиономию, так же легко приземлился и бросился на другого, выхватившего не пистолет, а нож.

Страха не было. Сомнений тоже. Сергей знал, что сегодня у него получится все задуманное. Это был его день, и он чувствовал небывалый прилив сил и отваги. Осетин с ножом или хоть десять таких не могли остановить его или противостоять его напору.

Душа Сергея пела торжествующую песнь победителя.

Глава 5. Беда приходит одна

Геннадий Ильич не сразу узнал голос, прозвучавший в телефоне. По правде говоря, он вообще не ответил бы на звонок, если бы не тревога за сына. У него была самая тяжелая форма похмелья, которое усугублялось простудой.

Накануне, когда из носа и глаз потекло, а в гортани образовалась сухость, он решил убить вирус алкоголем. Это было ошибкой. Вирус никуда не делся, а вот себя Геннадий Ильич едва не угробил.

— Да! — прохрипел он в трубку.

Номер звонившего был незнакомым. В больную голову Геннадия Ильича пришла мысль, что Сергей потерял мобильник и воспользовался телефоном приятеля. Допускать вероятность того, что с сыном что-то случилось, вообще не хотелось. В этом состоянии совсем ничего не хотелось.

— Генка! — прозвучал мужской голос.

— Кто говорит?

— Да я, брат, я! Не узнал?

Геннадий Ильич узнал. Если бы это было возможно, то от этого узнавания ему стало бы еще хуже. Но было и без того плохо, дальше некуда, поэтому он буркнул:

— Чего тебе?

Звонил младший брат. Вышел после очередной отсидки. Или сбежал, с него станется. Всю жизнь он садился и бегал. Во многом из-за него майор Карачай так и не стал подполковником и не пошел выше. Родство с рецидивистом здорово подпортило ему анкету. А младший брат — жизнь. Сколько помнил его Геннадий Ильич, столько тот врал и крал. Больше ничего не умел делать.

— Хотел тебя обрадовать, — сказал брат.

— Не получилось, — отрезал Геннадий Ильич. — Не обрадовался я. Пока.

Он прервал звонок и отправился на кухню делать лечебную смесь из лимонного сока и анальгина. Перед глазами мелькали точки, напоминающие микробов под микроскопом. На тошноту и недомогание накладывалась тревога за Сергея. Вчера как ушел из дому утром, так больше не возвращался. На звонки не отвечает. Распсиховался из-за матери. Мерзавка она. Приперлась спозаранку и все испортила.

Геннадий Ильич вспомнил совет сына купить оленьи рога и поморщился. Тревога сменилась глухой обидой. Если Сергей обосновался у кого-то из дружков-спортсменов, то так тому и быть. Или подругу себе завел? Ну-ну, дерзай, сынок. Глядишь, и тебе тоже рога пригодятся.

Телефон снова зазвонил. Допивая кисло-горький сок, Геннадий Ильич посмотрел на экран. Брат. Вот же привязался!

Брат был младше на девять лет, поэтому они никогда не были близки. Сосуществовали. Жили как бы в параллельных мирах. Когда Геннадий был уже взрослым юношей, Сашка еще в солдатиков играл. И помаленьку учился воровать солдатиков у других.

В двенадцать лет он был пойман с шайкой таких же воришек в своей же школе, куда они забрались, чтобы вынести недавно приобретенные магнитофоны, кинопроекторы и другую технику. Потом была фотолаборатория и срывание шапок с прохожих. И наконец налет на магазин. Сашка был тогда пятнадцатилетним и отправился в колонию для несовершеннолетних преступников, но там учудил что-то такое, за что его перевели к взрослым. Дальше он покатился не просто по наклонной, а по вертикальной плоскости.

— Ну? — сказал Геннадий Ильич в трубку. — Уже не порадовал. Что еще?

— Не сбрасывай меня, — попросил Александр. — Не чужие все-таки.

— И не родные больше.

— Кровь-то одна. И всегда одной будет.

— Давай без этих лирических отступлений, — сказал Геннадий Ильич. — По существу. И учти, я больше не служу. Так что просить меня с кем-то свести или отмазать бесполезно. Я уже не мусор, как вы выражаетесь.

— Вот и отлично! — обрадовался брат. — Раз ты не мент, то можешь мне помочь. По-братски.

— Денег не проси. Я по пятницам не подаю.

— Я не побираться звоню.

— Тогда зачем? — продолжал допрос Геннадий Ильич.

Самодельный антипохмелин начал действовать, и он почувствовал себя лучше. И вообще, брат есть брат. В конце концов, от одного мороженого откусывали и в одной одежде ходили. Спали под одним одеялом, было дело. И даже первая любовь Александра являлась одновременно первой «настоящей» девушкой Геннадия. Помнится, они тогда дважды подрались сильно. Чуть не поубивали друг друга. А потом хохотали до упаду, глядя на свои разбитые физиономии.

— Я в бегах, — сказал Александр. — Пустишь пересидеть?

— Охренел? — взвился Геннадий Ильич. — Немедленно иди в полицию с повинной, пока срок не добавили. Хотя теперь, наверное, поздно.

— Поздно, брат. Мне пятнашка светит. Я лучше сдохну, чем вернусь.

— Зря ты позвонил. Связь, скорее всего, прослушивается.

— Исключено, — успокоил Геннадия Ильича Александр. — Меня по фальшивому паспорту замели. И в деле я прохожу под другой фамилией.

— Разве такое возможно?

— Возможно, — заверил брата Александр. — Не захотели следаки с ксивой возиться. Я в отказ ушел. Они бы сто лет могли выяснять, кто я такой. А так — бросай на кичу и дырки для погонов верти.

— За что тебя? — спросил Геннадий Ильич.

— Авторитета одного завалил. При депутатской неприкосновенности. Теперь он в земле, а я бегаю. Так получилось.

— Зачем тебе это было нужно?

— Меня не спрашивали, — ответил Александр. — Сходка постановила, мне поручили исполнить. У нас желания не спрашивают.

— Вот и прятался бы у своих подельников, — буркнул Геннадий Ильич.

— Оно, конечно, можно. Только я не хочу к ним обратно. В кои-то веки возможность выпала заново начать жить. Сейчас я чист. Ни судимостей, ни долгов невыплаченных. Никто не спросит с меня. Мастырь новую ксиву и живи.

— Ты серьезно?

— Серьезней некуда, брат, — сказал Александр. — Мне сороковник, а здоровье, как у восьмидесятилетнего хрыча. Еще одну отсидку не вытяну. Спрыгивать надо. Подсобишь?

Геннадий Ильич вздохнул:

— Приезжай. Где живу, помнишь?

— Склерозом пока не страдаю. Ты только своих подготовь. Мол, брат встал на путь исправления, поживет чуток. У меня половину желудка вырезали, так что жру мало. А спать и на полу могу. Долго не задержусь. Определюсь с документами, работенку найду — и свалю. Люсьен твоя потерпит?

— Она ушла, — коротко сообщил Геннадий Ильич.

Александр присвистнул:

— Чего не поделили?

— Не твое дело. Тема закрыта.

— Как скажешь.

— И с Сергеем держи дистанцию, Саша. Без этой своей блатной романтики. Ему дядя-рецидивист ни к чему.

— Понимаю, — сказал Александр. — Сколько ему? Большой, поди, вымахал?

— Нормальный, — ответил Геннадий Ильич и, поколебавшись, добавил: — Сегодня дома не ночевал.

— Дело молодое.

— В том-то и дело. По молодости ох сколько дров наломать можно.

— Ты, главное, не дави на него, — сказал Александр.

— Не учи ученого. Тоже мне, заступник выискался.

Геннадий Ильич закончил разговор и принялся готовить себе омлет. Жизненный опыт свидетельствовал, что на сытый желудок похмелье переносится легче. Зря он вчера свою норму превысил. Так и сорваться недолго. Вот чего делать нельзя ни в коем случае. У него есть сын, которому нужно быть примером и опорой. Но рога Геннадий Ильич ему припомнит.

Он снова почувствовал гнев. Растишь-растишь детей, выкладываешься, чтобы обеспечить их всем необходимым, а они тебе в душу плюют вместо элементарной благодарности.

В дверь позвонили. Жуя, Геннадий Ильич отправился открывать. Он ждал брата и в недоумении уставился на двух парней лет двадцати, которых увидел перед собой на лестничной площадке. Оба были в кожаных куртках с меховыми воротниками и в спортивных штанах.

— Здравствуйте, — произнес тот, что повыше. — Вы Серегин отец?

— Я, — машинально представился Геннадий Ильич и с усилием проглотил кусок, застрявший в горле.

Он знал, что сейчас услышит. Знал еще до того, как парни стащили с голов свои шерстяные шапочки. В мозгу промелькнула мысль, что нужно не дать им говорить, и тогда все обойдется. Столкнуть их с лестницы? Захлопнуть перед ними дверь и убежать в дальний конец квартиры, зажимая уши?

Геннадий Ильич остался стоять на месте. По его коже побежали мурашки. Он взял себя ладонями за локти.

— Сергея… — выдавил из себя парень. — Сергей… Он во второй больнице.

— Живой?

Парни переглянулись и медленно покачали головами.

— До утра не дотянул, — сказал другой парень. — У него раны тяжелые были. Жизненно несовместимые, так доктор заяснил.

— Несовместимые с жизнью, — поправил товарищ.

Геннадий Ильич почувствовал ледяное спокойствие. Все самое плохое, самое страшное уже произошло. Больше нечего было бояться. Все кончилось.

— Откуда раны? — спросил он.

Парни посмотрели друг на друга и одновременно приготовились бежать. Геннадий Ильич оказался проворнее. Он схватил одного за шкирку и прижал к стене.

— Откуда раны, я спрашиваю?

— Кавказцы… — пробормотал парень. — У нас с ними терки. Пустите!

Он вырвался и бросился вниз, где его уже дожидался товарищ.

— Вторая больница! — выкрикнул кто-то из них на бегу. — Там все узнаете.

— Чего тут у тебя? — спросил незнакомый худой мужчина. — Чуть не сбили с ног.

Геннадий Ильич сфокусировал зрение и увидел, что перед ним стоит состарившийся брат.

— Тут у меня беда, — произнес он. — Сына убили. Сережу. Ты заходи. Мне ехать надо.

Он стал одеваться, не очень понимая, что и куда нужно просовывать и застегивать. Александр стоял столбом в прихожей. Снег таял на его летних туфлях. Геннадий Ильич посмотрел на набежавшие лужицы и подумал, что ему следовало бы посидеть в одиночестве и, может быть, поплакать. Вместо этого он сказал:

— Поставь туфли сушиться на батарею. Я тебе потом что-нибудь найду. У вас с Сережей один размер?

— Не знаю, — растерянно произнес брат.

— Вот и я не знаю, — сказал Геннадий Ильич. — Убили Сережу. Такое может быть?

Брат молчал.

— Поеду. Не помнишь, какая больница?

— Я не знаю, — пробормотал Александр.

— Вспомнил, — кивнул Геннадий Ильич. — Вторая. Мне во вторую больницу нужно. Сергей там.

— Пальто надень, Гена.

— Что?

— Пальто…

— У меня куртка.

Геннадий Ильич надел куртку, навесил на шею шарф, бросил его под ноги и вышел из квартиры. В маршрутке он не смотрел на людей. Ему никого не хотелось видеть. И сына тоже. Потому что Сережа умер, и теперь это был не он. Настоящего, живого Сережи больше не существовало. Он исчез. И больше не с кого спрашивать за рога дурацкие. И за беспорядок в комнате ругать некого.

Что же дальше? Как жить? Что делать?

«Убью их, — решил Геннадий Ильич. — Всех».

Он пока не знал, кого именно имеет в виду, но знал, что иного решения быть не может.

Корпуса больницы были укутаны туманом, белесым, как снег. Геннадий Ильич долго бродил по больничному двору в поисках нужного здания. Спрашивать никого не хотелось. Слышать посторонние голоса и ощущать взгляды было почти невыносимо. Геннадий Ильич был весь как открытая рана. С него содрали кожу и пустили в мир. Это было ужасно больно.

Он понял, что такое смерть, когда наконец отыскал корпус 3Б. Там был боковой вход в полуподвальное помещение под косым шиферным навесом. Ступени вели в коридор с зелеными стенами и зеленым линолеумом. Круглые светильники на потолке горели через один. Двери были белые, крашенные недавно масляной краской. Едкий запах этой краски заполнял все пространство.

Открылась дверь, у Геннадия Ильича спросили, кто он такой, и пригласили войти. Там было несколько человек — двое в халате и один в чем-то темном. Сергей лежал на каталке, укрытый до груди. Он был совершенно неузнаваем, но Геннадий Ильич подтвердил темному человеку, что да, это мой сын. Его попросили ответить на ряд вопросов. Он кивнул, но говорить не смог. Стоял, смотрел на белого Сережу и гримасничал, пытаясь то ли заплакать, то ли сдержать слезы.

Его отвели в другую комнату, усадили, дали таблетку с водой и стали расспрашивать. Подписав протокол, он спросил, можно ли еще раз посмотреть на сына, но было поздно: Сережу увезли. Куда, зачем, выяснять не хотелось. Этого было лучше не знать. Совсем.

Геннадий Ильич пообещал позвонить, если вспомнит что-нибудь существенное, и поехал домой. Вспоминались всякие пустяки, малозначительные и совершенно бесполезные для следствия. Как и само следствие.

Виделся Геннадию Ильичу и совсем еще маленький Сережа, и взрослый, и веселый, и грустный, и сердитый, всякий. Он был при жизни очень разным. А после смерти стал одинаковый. Никакой. Того, настоящего Сергея у Геннадия Ильича забрали, а оставили ему фальшивку, бессмысленную оболочку. Лучше бы он не ездил в больницу. Не нужно было смотреть на мертвого сына, уложенного на каталку. Сколько у него было пулевых отверстий в груди? Два или три? Кажется, два. Или три. Какая теперь разница?

Идя к своему подъезду через двор, Геннадий Ильич обнаружил, что несет в руке стеклянно звякающий пакет из магазина. Когда он успел туда завернуть? Что покупал? Как расплачивался? В голове было темно и пусто. Он вошел в квартиру, аккуратно закрыл за собой дверь и окликнул:

— Саша? Ты дома?

Брат появился бесшумно и почему-то с виноватым лицом, как будто это из-за него Сережа погиб.

— Как бы я вышел? — спросил он. — Ты ведь мне ключей не оставил.

— Я тебе потом Сережины отдам, — пообещал Геннадий Ильич, проходя с пакетом в кухню. — Когда вернут. Сейчас с его вещами следователи работают.

— Вещдоки, — сказал Александр.

— Что? Ах, да. Вещдоки. Пить будешь? Ты сказал, у тебя язва…

— Нет язвы. В больничке с желудком вырезали. Но я бы выпил. Помянуть нужно, по христианскому обычаю.

Геннадий Ильич поморщился:

— Какие там еще обычаи! Выпьем и все. Чтобы не так сильно болело.

— Потом еще больней будет, — предупредил Александр.

— Ну и пусть. Пусть я сдохну от боли. Но не сразу. Сначала наказать нужно тех, кто Сережу убил. — Геннадий Ильич хлопнул себя по лбу. — Черт! Башка дырявая! Забыл у следователя спросить, как это случилось. Или спрашивал?.. Не помню…

Он наполнил два стакана и придвинул брату тарелку с квашеной капустой:

— Угощайся. Давай выпьем, а потом я маслица налью и лучка накрошу. Пока так сойдет.

У водки был водочный вкус, но градусы не ощущались. Александр похрустел капустой, сунул в рот еще одну щепоть и сказал:

— Я справки навел. По своим каналам.

— Ты же вроде прячешься? — припомнил Геннадий Ильич. — Или я что-то не так понял?

— Все так, брат. Но есть верные кореша. Не заложат.

— И что они тебе рассказали?

— Вчера спортсмены на черноту напали, — стал рассказывать Александр. — На осетинскую братву. Взяли их старшого, Рахат-Лукума какого-то. Но сами двоих потеряли. Серегу твоего и еще одного. Не знаю погоняло.

— Подробности знаешь? — спросил Геннадий Ильич.

— Какие тут подробности? Шмальнули тех, кто первым шел.

— Я их убью. Всех.

— Кавказцев? Их же туча!

— Всех, — повторил Геннадий Ильич. — И кавказцев, и тех, кто Сережу на них натравил. Всех. Буду убивать, пока живой.

Они выпили и посидели молча. Александр полез в холодильник и соорудил что-то вроде обеда. Геннадий Ильич к еде не прикасался. Пил часто и машинально. Вливал в себя водку и продолжал сидеть, глядя в стол.

— Я с тобой, — сказал ему Александр.

— Я вижу, — произнес Геннадий Ильич безразлично.

— Ты не понял. Я в деле с тобой. До конца.

— Зачем тебе?

Геннадий Ильич с усилием поднял голову и посмотрел брату в глаза.

— Так надо, — сказал Александр. — Если не подпишусь, неправильно это будет.

— Правильно, неправильно… Кому какое дело?

— Мне, Генка. Мне есть дело.

Геннадий Ильич покачал головой:

— Ты же его не знал совсем. Сережу… Живи дальше.

— Я свое отжил, — сказал Александр. — На самом деле у меня рак, вот почему резали. В больничке сказали, год еще протяну. С тех пор полгода прошло. Новый год встречу и…

Он не договорил. Геннадий Ильич поставил стакан, который собирался поднести ко рту.

— Они могли ошибиться, врачи.

— Я у других был. Тот же приговор. Без вариантов.

— Больно?

— Бывает, — ответил Александр. — Терпимо. Я привык уже. Насчет того, что работу найду и съеду, я тебе соврал, Гена. Некуда мне идти.

— И не надо, — сказал Геннадий Ильич. — Не надо никуда ходить. Ты уже пришел. Мне не в тягость. Один теперь.

Он опять поднял стакан, заглянул в него, встал и вылил содержимое в раковину. Александр вопросительно взглянул на него.

— Ты пей, если лезет, — сказал Геннадий Ильич. — Потом падай, где хочешь, и отсыпайся. С завтрашнего дня сухой закон.

— Ну и правильно, — согласился брат. — Спьяну много не навоюешь.

Он выпил. Геннадия Ильича шатнуло. Держась за стену, он поволочил ноги прочь. Потом неожиданно вернулся и отчеканил:

— Если есть на свете черт, то он не козлоногий рогач, а трехголовый дракон, понял? И головы эти — трусость, подлость и жадность.

— Ты чего? — насторожился Александр. — Тебе бы поспать, братик.

Геннадий Ильич посмотрел на него бессмысленными глазами и пошаркал по коридору дальше. Было слышно, как в комнате он упал на пол. Александр попытался встать, чтобы помочь, но не смог. Тогда он уронил голову на стол и отключился.

Глава 6. Сердце матери

С момента ухода из дома тревога и чувство вины не покидали Люцию Марковну. Как бы ни убеждала она себя, что ей, как и всем вокруг, причитается свой маленький кусочек личного счастья, кошки от этого скрести на душе не переставали.

Не было у нее и стопроцентной уверенности в том, что Валентин в один прекрасный день не решит подыскать себе женщину помоложе. Как ни следи за собой, как ни ухаживай за кожей и ни подтягивай морщины, а возраст дает себя знать. Сорок — это вам не шутки. Сорокалетний мужчина еще только входит в зенит своей зрелости. У его ровесницы женского пола начинается увядание. Глядясь в зеркало, Люция Марковна почти всегда думала об этом.

Еще два или три года назад она совсем не стыдилась своей наготы и даже гордилась ею. Теперь все изменилось. Перед тем как раздеться, она непременно гасила или приглушала свет, а принимая ласки любовника, ни на минуту не забывала о необходимости маскировать оплывшие и дряблые участки своего тела.

С помощью дорогой косметики и всяких ухищрений можно продлить иллюзию молодости еще на некоторое время, но не надолго. Пять-шесть лет от силы, вот какой срок отмерен Люции Марковне. А потом? Детей рожать поздно, чем же тогда привязать к себе Валентина так, чтобы не отвернулся?

Будь у нее здоровье покрепче, она бы занялась спортом, чтобы подтянуть фигуру и оттянуть пору увядания. Но с молодости Люция Марковна страдала сердечной недостаточностью и часто падала в обмороки при месячных, которые проходили у нее крайне болезненно. В стрессовых ситуациях она начинала задыхаться, и после последнего разговора с сыном была вынуждена целый час отсиживаться на лавочке, ожидая, пока подействует таблетка.

Она никогда не рассказывала в семье о проблемах со здоровьем. Не хотела, чтобы Сережа переживал, а Геннадия не ставила в известность, считая, что ему все равно. Бездушный, черствый человек. Как могла она полюбить такого? Наверное, сыграли свою роль уверения знакомых, что вместе они напоминают пару Владимира Высоцкого и Марины Влади. Тогда это было еще модно. Потом на смену им пришли совсем другие герои, а Люся и Гена Карачай остались вместе.

Ох, сколько она от него натерпелась! Помимо внешнего сходства с кумиром восьмидесятых, Геннадий еще и запоям был подвержен. Приходилось постоянно контролировать его, чтобы не дать сорваться. Чувство ответственности не позволяло Люции Марковне вести себя с мужем так, как он того заслуживал, чурбан неотесанный. Вечно с головой в работе, вечно в дела свои погруженный — не дела, а так, делишки мелкие. И с пустыми карманами. Букета роз на праздник от него не дождешься. Сунет на восьмое марта пяток тюльпанов дохлых и думает, что так и надо…

Валентин был мужчиной совсем другого склада. О цветах напоминать не надо: вон, ими весь дом уставлен и благоухает. Косметику и парфюмерию дарит высшей пробы, комплименты говорит, нежные слова нашептывает, в постели исполнителен и неутомим. С Валентином Люция Марковна впервые испытала, что такое множественные оргазмы, а с Геннадием не всегда и обычные случались. Ни фантазии, ни умения. Уляжется сверху и тупо долбит, скрипя зубами. Иногда это было даже хорошо, но хотелось чего-то другого, чего-то более изысканного и изощренного. У Валентина получалось. Он умело чередовал нежность с напускной, дозированной грубостью, и Люция Марковна не променяла бы его ни на кого другого.

— О чем задумалась? — спросил он, наблюдая за ней.

Вот что значит внимательный мужчина! Геннадий никогда не задавал подобных вопросов. Пока не обратишься к нему, вообще не замечает твоего присутствия…

— О тебе, — сказала Люция Марковна.

Валентин улыбнулся:

— И что ты обо мне думаешь?

— Что ты хороший.

— Приятно слышать, — сказал он.

— И мне приятно, — сказала она. — Я так рада, что ты есть и что ты со мной. Будешь еще?

Люция Марковна приготовилась мазать тост маслом. Поколебавшись, он кивнул, но предупредил:

— Последний. Что-то я поправляюсь в последнее время.

— Мужчина должен быть большим и сильным, — сказала она. — Ты не толстый, Валик. В самый раз.

— При моем росте мне следовало бы весить на два килограмма меньше, — озабоченно произнес он, хрустя тостом.

— Стоп! — всполошилась Люция Марковна. — А джем? Я же джемом не намазала.

— Хочу уменьшить количество сладкого в своем рационе, — сообщил ей Валентин, протягивая надкушенный тост.

— Вот подожди, пойдут фрукты, я тебе таких варений наварю, — пообещала она.

— Зачем возиться? В магазине купим.

— Нет. Это совсем другое. У меня такие варенья! Попробуешь — никогда магазинные есть не захочешь.

— Ты меня интригуешь, — сказал Валентин и потянулся за очередным ломтиком прожаренного хлеба.

Его рука ненадолго замерла в нерешительности, но опустилась и взяла тост. Валентин всегда брал то, что хотел. Он редко себе в чем-то отказывал.

Зазвонил телефон. Вернее, если быть точным, издал серию призывных трелей. У Люции Марковны и Валентина была выставлена одинаковая мелодия на мобильниках, но они никогда не ошибались. Каждый легко узнавал «свой» звонок.

— Тебя, — сказал Валентин.

— Потом перезвоню, — решила Люция Марковна. — Позавтракать не дадут спокойно.

— Бросай свое кафе, Люся. Я достаточно зарабатываю, чтобы обеспечить нас обоих.

— Чем же я стану заниматься, Валик?

— Жить будешь, — ответил он. — Просто жить и радоваться жизни.

— Я и так радуюсь, — сказала она. — Потому что у меня есть ты.

— И ты есть у меня. Мы есть у нас. — Он засмеялся.

Она тоже засмеялась.

Телефон зазвонил снова.

— О господи! — вздохнула Люция Марковна. — Задрали. Без меня не могут шагу ступить.

Она отправилась в гостиную. На дисплее светилось имя Геннадия. Что ему понадобилось с утра?

«Сережа, — подсказала интуиция. — Что-то случилось с Сережей».

Кончики ее пальцев моментально похолодели. Она взяла трубку и начала подносить к уху, когда вдруг передумала и нажала кнопку сброса. Она не хотела отвечать мужу. Не хотела слышать то, что он собирался ей сообщить.

Мобильник засветился снова и принялся слегка кружиться на столе, куда его положила Люция Марковна.

— Телефон! — крикнул Валентин из кухни.

Она ответила, хотя желание было изо всех сил шваркнуть телефон об пол.

— Что тебе надо? — спросила Люция Марковна.

— Люся, — сказал муж.

И умолк.

Она взялась за сердце. В груди образовалась сосущая пустота. Безвоздушное пространство.

— Что? — спросила она.

— Сережа, — сказал он.

— Что?.. Что?..

— Нет больше Сережи, — закончил муж.

— Ты решил поиздеваться надо мной, негодяй! — вскричала она не своим, непривычно низким, грудным голосом. — Хочешь заставить меня переживать, волноваться? Не выйдет! Ничего у тебя не получится, милый мой! Все ты врешь! Ничего с Сережей не случилось и случиться не могло!

Он несколько раз пытался перебить ее, но был вынужден дождаться конца гневной тирады. И только тогда сказал:

— Его убили. Позавчера.

Люция Марковна покачнулась. Комната странно накренилась и приобрела непривычное освещение. Как будто на потолке дополнительные лампы включили, отчего углы и стены погрузились в густую тень.

— Почему же ты мне только сейчас говоришь, скотина такая! — заверещала Люция Марковна.

Грудной голос исчез. Она была способна только на визг. Она подсознательно стремилась заглушить голос мужа.

— Я вчера на опознании был, — сказал он. — Потом со следователем беседовал. Не до тебя было.

Люция Марковна пошевелила губами, проверяя, не пропал ли у нее дар речи. Вошел Валентин, вопросительно поднял брови.

— Муженек звонит, — сказала она, усмехаясь. — Нажрался с утра и решил моей крови попить. За всю нашу совместную жизнь не напился.

— Люся, — послышалось в трубке. — Это правда. Сережа убит. Завтра похороны.

Она захохотала, как ведьма. Ей хотелось объяснить Валентину, какой все-таки негодяй ее бывший, но спазмы в груди и горле не позволяли. Все, на что была способна Люция Марковна, это продолжать смеяться, тыча в телефон пальцем.

Она увидела, как лицо Валентина сделалось испуганным, накренилось и вытянулось. Люстра на потолке резко пошла куда-то вбок, Люция Марковна с размаху ударилась об пол. Когда она открыла глаза, над ней нависал Валентин, странно отдаленный и видимый как в перевернутую подзорную трубу. Он что-то говорил, его глаза были встревоженные.

— Больно, — пожаловалась Люция Марковна.

Голоса не было. Она произнесла это внутри себя.

— Что? — спросил Валентин.

Его голос звучал так, словно она окунулась в воду по самые уши. Она любила делать так маленькой девочкой, лежа в ванной. Ее любимой игрушкой был белый резиновый котенок в желтой маечке и почему-то без штанишек. Вода быстро остывала, но вылазить не хотелось. Здесь было все равно теплее, чем снаружи. Люся стала погружаться все глубже. Силуэт Валентина расплывался и отдалялся, пока не сменился отчетливым и крупным Сережиным изображением. Это причинило ей такую боль, что она не захотела цепляться за видимую поверхность, а позволила себе тонуть все глубже, падая спиной в разверзшуюся под ней пропасть.

Оставшийся на свету Валентин что-то причитал, тормошил ее тело, щупал запястье и совершал множество других абсолютно ненужных действий. В конце концов он догадался позвонить в неотложку и сел ждать прибытия врачей. Сохранять неподвижность не удавалось. Он то опускался на колени рядом с Люсиным телом, то возвращался на место, немного побегав по комнате.

Отчаяние охватило его. Он боялся не того, что она умерла, а того, что останется живой, но парализованной. Это было бы просто ужасно. Совесть никогда не позволит ему бросить любимую женщину в беде. Значит, он будет обречен возиться с ней, менять ей одежду, купать, садить на унитаз, кормить с ложечки. Каторга. Изматывающая и грязная работа, которую никто не оценит. Придется нанимать сиделку. Допустим, она будет брать по пятьсот долларов в месяц. Статья расходов не слишком большая, но чувствительная. Сколько это продлится? Пусть год или два, а потом Люся пойдет на поправку. К тому времени она превратится в настоящую старуху с пролежнями. Речь и двигательный аппарат вряд ли восстановятся окончательно. Люся будет шамкать и ронять все из рук. «Милый, помоги мне застегнуть кофту… Не мог бы ты подать мне пульт?.. Отнеси свою зайку в кроватку, пожалуйста…»

Скорая помощь все не ехала и не ехала. Валентин позвонил туда и узнал, что из-за вируса врачи не успевают по вызовам. Тогда он взял Люсин мобильник и набрал ее мужа. Спасительная идея пришла ему в голову. Если она жива, то нужно вернуть ее домой. Кто, как не законный супруг, должен ухаживать за больной женой? Да, да, да! Перед лицом трагедии бывшие соперники помирятся и пожмут друг другу руки. Геннадий заберет Люсю, а Валентин останется страдать в одиночестве. Это будет тяжелая утрата, но он выдержит. Пожертвует любовью ради счастья других.

— Алло, — сказал Валентин в трубку. — Геннадий? Это я… друг вашей супруги. Валентин мое имя, как вы, возможно, знаете. Так вот, гм. Вам следует срочно приехать. Не знаю, что вы Люсе наговорили, но ей стало плохо. Сердечный приступ, должно быть. Я вызвал скорую, но они все не едут. Если поторопитесь, то успеете. Кто, как не вы, должен быть сейчас рядом?.. Диктую адрес…

Закончив разговор, Валентин устало перевел дух. Ощущение было такое, будто проделал какую-то тяжелую физическую работу. Голос Геннадия Карачая Валентину определенно не понравился. Даже не поблагодарил за заботу. Не зря Люся характеризовала его как бесчувственного чурбана. Так оно и есть. Трудно с таким типом уживаться. Но жизнь диктует нам условия, а не наоборот. Придется потерпеть. Им всем придется, ничего не попишешь.

Лишь бы не умерла Люся прямо здесь, на полу. Потому что потом неприятностей не оберешься. Затаскают по кабинетам, станут расспрашивать, что и как, требовать каких-то подробностей, а где их взять? Позвонил Геннадий, что-то сказал. Люся разнервничалась, раскричалась, а потом упала. Дурацкая ситуация. Главное, совершенно непонятно, как и чем помочь Люсе. Валентин бизнесмен, а не медик.

Он вздрогнул, когда позвонили, и побежал открывать. Это была бригада скорой помощи. В доме сразу сделалось тесно и шумно, запахло зимой и лекарствами. Валентин объяснил врачу, что приключилось, тот повозился с Люсей и сказал, подняв голову:

— Поздновато вы нас вызвали.

— Как поздновато?! — возмутился Валентин. — Я сразу позвонил. Это вы долго не ехали.

— Раньше было нужно, — стоял на своем врач. — Теперь нам здесь делать нечего. Вашу жену в морг нужно. Номерок подсказать?

— В морг?

— Вскрытие, освидетельствование… Все, что положено в таких случаях. Но вы не волнуйтесь. Смерть от естественных причин наступила, так что все в порядке.

С этими словами врач, успевший собрать чемоданчик, протопал к выходу, оставляя за собой мокрые следы. Медсестра последовала за ним безмолвной тенью.

— Погодите! — выкрикнул Валентин. — Вы не можете так уйти.

Врач обернулся:

— Наше дело — спасать живых, а не с мертвецами возиться.

— Но я не могу. Это вообще не моя жена.

Медсестра вскинула голову, в ее глазах появились искорки интереса.

— Сочувствую, — сказал врач. — Могут возникнуть осложнения.

— Мне не нужны осложнения, — быстро произнес Валентин. — Вы увезите ее, пожалуйста, куда положено. Я заплачу.

— Ну…

Врач изобразил сомнение. Оно рассеялось, когда Валентин сунул ему двести долларов. Был позван снизу водитель с носилками и черным мешком. Медики действовали слаженно и умело. Не прошло и трех минут, как на память о случившемся остались только изгаженные полы.

«Они ведь в машине ездят, — тупо подумал Валентин. — Почему обувь грязная? Могли бы бахилами пользоваться, что ли… Люся! Люсенька… Какой ужас!»

На глазах Валентина выступили слезы. Только теперь он по-настоящему осознал, какое горе пережил. Его любимая женщина умерла. Больше он не услышит, как она смеется, не увидит нежность в ее глазах, не съест приготовленное ею блюдо. Трагедия. Непоправимая трагедия.

Он сидел на стуле с кистями рук, зажатыми между коленями, и опущенной головой. Он был настолько поглощен чувством утраты, что не услышал появления Геннадия Ильича Карачая. Просто в поле его зрения появились ботинки, и он поднял взгляд. Слезы катились по его щекам, но Валентин не вытирал их. Он хотел, чтобы Люсин муж видел, как сильно он страдает.

— Ее увезли, — сказал Валентин. — Беда какая. Сердце остановилось. Все так неожиданно случилось.

Губы Геннадия Ильича были плотно сжаты. Он разлепил их только затем, чтобы поинтересоваться:

— А как должно было случиться? Ожиданно?

Такая странная постановка вопроса застигла Валентина врасплох. Не зная, что ответить, он пожал плечами.

— Значит, увезли? — уточнил Геннадий Ильич. — Давно?

— Недавно. Если вы на машине, то догоните. Вполне.

— Зачем?

Еще один дурацкий вопрос. Настолько дикий, что у Валентина вырвался из горла нервный смешок.

— Тебе весело? — поинтересовался Геннадий Ильич.

Его голос был вкрадчив.

— У меня такое же горе, как и у вас! — воскликнул Валентин.

— Нет. Не такое.

— Давайте не будем выяснять, кому из нас сейчас хуже. Вот адрес больницы, куда повезли Люсю. Я записал. — Валентин встал и включил телефон, давая собеседнику возможность прочитать текст на экране. — Она там. Прощайте.

— Она ушла к тебе, ты ею и занимайся, — сказал Геннадий Ильич. — Я не для того зашел.

— А для чего тогда?

— А вот для чего…

Несильно размахнувшись, Геннадий Ильич ткнул Валентина кулаком под подбородок.

— А?

Валентин против своей воли сделал шаг, наткнулся на стул и с размаху сел. Следующий удар пришелся в ухо. Валентин очумело захлопал глазами.

— Вы пьяны! — воскликнул он.

— Пьян я был вчера, — сказал Геннадий Ильич. — Сегодня трезв, как стеклышко. К сожалению.

Сделав это уточнение, он ударил сидящего Валентина слева, опрокинул того на пол вместе со стулом.

— Убийца! — завопил Валентин. — Это ты ее убил! Люся после разговора с тобой умерла! Подонок! Для тебя нет ничего святого.

Он думал, что избиение продолжится с новой силой, но Геннадий Ильич неожиданно остановился.

— Нет, — согласился он. — Нет ничего святого. Позаботься о похоронах, бизнесмен.

Развернувшись на каблуках, он удалился. Размазывая кровь по лицу, Валентин остался сидеть на полу. Он не верил своему счастью, не верил, что так легко отделался.

О Люсе и ее смерти он на время забыл.

Глава 7. Кладбищенская история

На следующий день Геннадий Ильич вернулся домой окоченевший и сразу полез под горячий душ. Выйдя из ванной комнаты, он присоединился к брату, ожидавшему его на кухне.

— Где был? — спросил Александр.

Он хотел сказать, что волновался, но не стал этого делать. Это было бы преувеличением. Зачем кривить душой без особой надобности? Когда смерть близка, то не хочется лгать.

— На кладбище, — ответил Геннадий Ильич, принимая из рук брата бутерброд с сыром и колбасой.

— Ты же не собирался, насколько я помню.

— Хоронить не собирался. Я смотреть ездил.

— А, — сказал Александр. — Понятно. Чай поставить?

— Ставь, — сказал Геннадий Ильич.

Он согрелся, но все равно выглядел, как замороженный. Лицо его было малоподвижно, движения скупы и скованны.

— Как прошло? — спросил Александр. — Если не хочешь, то не рассказывай.

— А тут и рассказывать нечего, — сказал Геннадий Ильич. — Раньше хоть какую-то видимость траура создавали. Сотрудники провожали в последний путь, родственники, друзья. Я уже не говорю про оркестры. Обязательно играли похоронный марш.

— Да, помню. Я когда пацаном был, мы на мотив марша пели про самолет.

— Какой самолет?

— Ту-104 пассажирский самолет, — пропел Александр тихо. — Ту-104 наш надежный самолет…

Геннадий Ильич машинально кивнул:

— Вспомнил. Короче, Люсю без реквиема похоронили. Я издали смотрел. Кроме родителей никто не явился. Только родители и землекопы. Вот и весь ритуал.

— А бизнесмен ее?

— Зачем ему? Одно дело — чужих жен трахать, и совсем другое — хоронить их.

— Ты с ними не говорил? — спросил Александр, наливая кипяток в заварник. — С ее родителями?

— О чем? — поморщился Геннадий Ильич. — Мне и моих хватает. Все подробности про Сережу выспрашивают. На кой ляд им подробности? Если не угомонятся, заблокирую их. Только душу травят.

— Переживают.

— Они о тебе сильно переживали? Сергея в последний раз лет семь назад видели и как-то не страдали по этому поводу. Театр.

Чай выпили молча. Потом Александр осторожно спросил:

— Как насчет Сергея? Когда его отдадут?

— Завтра в одиннадцать, — ответил Геннадий Ильич, глядя в чашку. — Поедешь со мной? Я все заказал и оплатил. Просто поприсутствуем. Чтобы ему одному не так страшно.

Александр проглотил комок в горле и кивнул.

Похороны заняли совсем немного времени. Геннадий Ильич никого не известил, поэтому у могильного холмика стоял только он с братом. Подмораживало. Небо было темное, готовое разродиться снегопадом. Кладбище было заснежено, и лишь возле свежих могил белизна была изгажена рыжей глиной.

— Почти рядом лежат, — произнес Геннадий Ильич после продолжительного молчания. — Наверное, это хорошо. Если что-то есть потом, после смерти.

— Смотря что, — пробормотал Александр.

Они постояли еще с минуту и пошли. На аллее к ним приблизилась компания из пяти человек. Это были молодые, крепкие парни в трикотажных шапочках и спортивных штанах. Геннадий Ильич никогда не видел их прежде, но сразу догадался, кто они такие.

Крепыш, выступивший вперед, произнес с некоторой обидой:

— Предупредили бы. Серега нам не чужой.

— Чужой, — отрезал Геннадий Ильич. — Проваливайте. Хотя бы теперь оставьте его в покое.

— Мы вам сочувствуем, — забубнили спортсмены. — Не наша вина. На его месте мог бы оказаться любой.

— Но оказался он.

— Так вышло, — сказал крепыш. — Мы деньги собрали. Вот.

Он полез за пазуху и достал оттуда сверток.

— Предлагаешь взять? — спросил Геннадий Ильич.

— Для вас же скидывались.

— Я на эти деньги куплю оружие. И перестреляю всю вашу братию.

У Крепыша побелел нос и покраснели щеки.

— Дело ваше, на что тратить, — сказал он. — Только зря вы так. Мы от чистого сердца.

— И я от чистого, — кивнул Геннадий Ильич, глядя ему в глаза. — Честно предупреждаю.

— Пойдем отсюда, Густав, — окликнули крепыша товарищи. — Дядя не в себе.

— Деньги заберите, мальчики. Вам скоро пригодятся. Похороны нынче дорого стоят.

Произнося эти слова, Геннадий Ильич скользил взглядом по молодым лицам спортсменов. Он ожидал, что кто-то из них не выдержит и огрызнется. Это позволило бы ему перейти от болтовни к делу. Геннадий Ильич не делал скидку на молодость парней и на то, что их связывали дружеские отношения с Сергеем. Работая участковым, он время от времени сталкивался с бандитами и не питал никаких иллюзий по отношению к ним. Потому что ему также приходилось иметь дело с их жертвами.

Здоровые, молодые ребята, стоявшие перед Геннадием Ильичом, жили за счет других. Нет, не так. Они жили тем, что причиняли вред другим людям. Отведенные им сроки были невелики, но за это время они успевали натворить много злых дел. До гибели сына Геннадию Ильичу не приходило в голову, что, отступая перед бандитами, уступая им, он и сам является соучастником их преступлений. Теперь до него дошло. Сколько было случаев, когда ему говорили отойти в сторону, не лезть не в свои дела, и он отступался. Не требовал, чтобы заведенные дела доводились до конца, не пытался выяснить, что объединяет лидеров преступных группировок и полицейское начальство, раз первые до сих пор не истреблены, а вторые жируют, ездят на работу чуть ли не на роллс-ройсах и возводят себе трехэтажные дворцы. Ему было удобно не задумываться над этим. Или, задумавшись, ограничиваться бурчанием сквозь зубы.

Смерть Сергея все изменила. Геннадий Ильич прозевал момент, когда его родной сын стал бандитом. Последовала расплата. Что ж, по большому счету это было справедливо. Но справедливость здесь не заканчивалась. Парни, стоящие перед Геннадием Ильичом, тоже заслуживали того, чтобы лечь в холодную землю. Он не собирался делать никаких скидок на их молодость и наивность.

Деньги, предложенные ему, были кровавыми. Их не заработали. Их отобрали или похитили. И теперь этими деньгами бандиты собирались расплатиться с Геннадием Ильичом за отнятого у него сына.

Он ждал повода. Он был готов броситься на любого, кто посмеет проявить неудовольствие. Александр почувствовал состояние брата и обратился к парням:

— Не возьмет он ваши башли. Оставьте его. Уходите.

Пятерка переглянулась и подчинилась.

Геннадий Ильич схватил Александра за куртку и встряхнул:

— Зачем? Они уже были готовы полезть на рожон.

— Вот поэтому я и отправил их, — объяснил брат. — Пока ты на них не бросился. Чем бы это закончилось, догадываешься?

Геннадий Ильич разжал пальцы, сжимавшие болоньевую ткань.

— Нас бы просто избили и вывозили мордами в грязи, — безжалостно продолжал Александр. — Ты этого хотел? А по-моему, хреновое начало для крестового похода. Дерись, когда уверен в победе или когда прижали к стенке и отступать некуда. Сейчас не та ситуация.

— Какой ты благоразумный, — буркнул Геннадий Ильич, отвернувшись.

Он понимал правоту брата, но не хотел признавать этого.

— Приходится, — примирительно произнес Александр. — Когда жизни мало остается, неохота совершать новые глупости. Кстати, о глупостях. Не нужно предупреждать врага о своих намерениях.

— Ладно, ладно! Разошелся! Тоже мне, Александр Македонский выискался.

Несмотря на недовольство, Геннадий Ильич не мог не согласиться мысленно с братом. Он и в самом деле повел себя, как идиот. Умный человек молча принял бы деньги и потратил бы их на осуществление задуманной мести.

Не глядя друг на друга, братья Карачай направились к выходу с кладбища.

Пока они спорили, пятеро парней из «Бульдога» успели отдалиться достаточно далеко. Они испытывали злость и обиду. Ехали к Серегиному бате с открытыми сердцами и желанием разделить его горе, а с ними обошлись, как с щенками. Будь это не отец Сергея и происходи дело не среди могил и венков, они бы не стерпели.

Вот о чем разговаривали «бульдоги», шагая по заснеженной, но уже подтаивающей аллее. Благородные чувства иссякли. Они матерились и жалели, что не дали отпор. Пришли к единому мнению: деньги следовало запихнуть в пасть старика, чтобы заткнулся. Никто не смеет обращаться с ними подобным образом!

Знай парни, что ожидает их через каких-нибудь несколько минут, они бы выбрали другую тему и вообще вряд ли шли той дорогой, которая вела некоторых из них прямиком к гибели. Но они ничего не подозревали. Не предполагали даже, что захваченный в плен Рахман успел не только сбежать, но и отдать несколько первоочередных приказов.

Рахману было тридцать пять лет. При первом же взгляде на него вы понимали, что видите перед собой человека незаурядного и опасного. Он никогда не бывал чисто выбрит, но и бороду окончательно не отпускал. Щетинистый, с довольно длинными волосами, зализанными назад, он обладал гипнотизирующим взглядом и неприятным, скрипучим голосом. Любил одеваться во все черное. В пальцах часто вертел четки с кисточкой.

Вся его жизнь была жизнью бандита. Теоретически было у него когда-то детство, были какие-то родители, всякие юношеские переживания. По-настоящему он влюбился четырнадцатилетним или пятнадцатилетним парнем и в том же возрасте изнасиловал эту девушку, убил и сбросил в горную реку, опасаясь мести ее родичей. Правда выплыла наружу, Рахман (которого звали тогда совсем иначе) бежал, бросив семью на растерзание. Позже до него доходили слухи, что двух его старших братьев и отца убили, но он не почувствовал ничего, ни вины, ни сожаления, ни скорби. К этому моменту на его счету числилось не менее полутора десятков убитых, и нервная система его избавилась от лишних эмоций.

Для Рахмана было ужасным унижением не только то, что его взяли в плен, но и то, как именно это было проделано. Какие-то сопливые мальчишки, способные лишь гири тягать да на турниках подтягиваться, переиграли его, лидера осетинской группировки! Как мог он проявить столь непростительную беспечность! Почему не усилил охрану «Терека», почему не позаботился о том, чтобы своевременно избавиться от вожака «бульдогов», не предвидел, что у них хватит наглости и отваги поквитаться за поражение! Что теперь будут говорить о Рахмане в авторитетных кругах? Над ним смеяться будут! Такие оскорбления смываются только кровью.

И, сидя на привязи в спортклубе, он поклялся себе, что не успокоится, пока обидчики не будут перебиты, перетраханы в задницы и изгнаны из города, который по дурости своей посчитали своим. Только после этого позор будет смыт со славного имени Рахмана. Только таким образом вернет он себе уважение соплеменников.

Парни Сильвы держали его на верхнем этаже, в помещении, где складировались старые маты и прочая рухлядь. Его допрашивали дважды: один раз относительно вежливо, другой раз — жестко, с применением паяльника и пассатижей. В результате он лишился двух ногтей на левой ноге и больше не мог сидеть прямо, вынужденный принимать скособоченные позы то на одной ягодице, то на другой.

От него требовали согласия на выкуп. Сильва с подручными настаивали, чтобы Рахман приказал своим людям заплатить за него четверть лимона баксов. Когда стало ясно, что он не пойдет на сделку, спортсмены снизили сумму выкупа до ста пятидесяти тысяч. Неопытные в подобных делах, они не понимали, что тем самым показывают свою слабину и нетерпение. Будь Сильва поумней и понастойчивее, он продолжал бы настаивать на своем, пока Рахман не сдался бы (а это произошло бы рано или поздно, потому что долго терпеть пытки не способен никто). Но спортсмены спешили и тем самым испортили все дело. Рахман тоже начал торговаться. Создавалось впечатление, что они вот-вот договорятся. Благодаря этому пытать его перестали и стали относиться к нему с подчеркнутым уважением.

Развязать, правда, не развязали. Приходилось то лежать, то полусидеть возле батареи парового отопления, к которой Рахман был примотан куском гибкого кабеля. Запястья и щиколотки его были связаны с помощью скотча, порвать который было не под силу даже Геркулесу.

Рахман не был Геркулесом. Он вообще не отличался большой физической силой. Зато мозгов ему было не занимать. Затеяв торг, он тянул время для побега. И в день похорон Сергея Карачая его наконец осенило. Во время разговора с Сильвой он ни разу не посмотрел на злополучный паяльник, оставленный с позапрошлого допроса на полу возле электрической розетки. До нее и самого паяльника было рукой подать. Рахман делал вид, будто стремится снизить планку до ста штук, а сам ждал, когда его оставят одного.

Наконец Сильве надоело, и он сказал:

— Так не пойдет, Рахман. Мое терпение лопается. Меньше ста пятидесяти я взять никак не могу. Ты не обычный пехотинец. Уже из одного только уважения к тебе я хочу сто пятьдесят. Больше скидок не будет.

— Сто тридцать, — сказал Рахман.

— Нет. Если будешь продолжать, выйдешь отсюда без ногтей и зубов. А заплатить все равно придется. По-любому.

— Сто сорок.

— Упрямый ты, Рахман, — произнес Сильва. — Но я тоже упрямый. Если через три часа ты не ответишь «да», то я буду вынужден распорядиться, чтобы пацаны снова за паяльник взялись. Ты этого хочешь?

Рахман скрипнул зубами, опустив голову.

— Ладно, думай, — милостиво разрешил Сильва. — Через три часа я вернусь и получу от тебя окончательный ответ. Надеюсь, он будет положительным. Тогда сегодня ты выйдешь отсюда и разногласия между нами закончатся.

На самом деле оба понимали, что разногласия закончатся только после того, как один из них умрет. Каждый из двоих думал, что это будет не он. Сильва не собирался отпускать Рахмана. Осетина ждала смерть. Получив требуемую сумму, спортсмены намеревались обзавестись огнестрельным оружием и разгромить осетин. Тогда бы они подмяли под себя рынок и единолично контролировали прочие доходные места города. Таков был план Сильвы. Что касается Рахмана, то он жаждал отмщения и надеялся, что оно не за горами.

— Я подумаю, — сказал он.

— Так-то лучше, — кивнул Сильва. — Сейчас тебе пиццу принесут. Пива хочешь? Безалкогольного.

Рахман красноречиво скривился и спросил:

— Вина нет? Или лучше травы?

— Дурь не держим, — ответил Сильва с достоинством.

Это были последние фразы, которыми они обменялись.

Когда Рахману дали поесть и заперли его в комнате, он, передвигаясь задом по полу, добрался до паяльника, обхватил кончиками пальцев штепсель и с четвертой попытки сумел вогнать штырьки в отверстия розетки. Дальше дело пошло проще. Дав паяльнику накалиться, пленник взялся связанными руками за рукоятку и прожег ленты скотча, после чего они легко распались на расплавленные лохмотья.

Открыв окно, Рахман посмотрел вниз. Прямо под ним расстилался навес бокового входа. Окно находилось на третьем этаже, но навес значительно сокращал расстояние до земли.

Не колеблясь, Рахман принялся стаскивать маты и бросать их вниз. Он занимался этим до тех пор, пока не приготовил мягкую кучу для прыжка. Его не покидало опасение, что кто-нибудь явится на производимый им шум, однако «бульдоги» то ли отсутствовали, то ли были увлечены тренировкой. Одним словом, обошлось.

Рахман сел на подоконник и свесил ноги вниз. На стоянку подъехала машина. Оттуда выбрался молодой человек с телефоном и открыл багажник, готовясь достать вещи. Рахман набрал полную грудь воздуха и прыгнул.

Он упал на гору матрасов боком и скатился на грязный снег. Было некогда определять, обошлось без переломов или нет. Слегка прихрамывая, Рахман подбежал к открытой машине, сел за руль и рванул с места. Некоторое время в зеркало было видно, как следом бежит владелец, размахивающий руками, а потом был поворот и фигурка преследователя исчезла из виду.

Подъехав к «Тереку», Рахман увидел, что рабочие уже начали закладку стеклянной стены кирпичной. Он вышел из машины и позвал охранников, которые сперва не поверили своим глазам, а потом бросились к нему со всех ног, оскальзываясь в подтаявшей жиже.

Отмахнувшись от вопросов, Рахман собрал в зале всех приближенных и объявил спортсменам войну на уничтожение. Его двоюродный брат, Аслан, сказал, что за беспредельщиками и их клубом установлено круглосуточное наблюдение.

— Пятеро «бульдогов» сейчас на кладбище, — доложил он. — Там того козла хоронят, которого я завалил.

— Сколько человек их пасет? — деловито спросил Рахман.

— Бригада Гаги в полном составе.

— Вооружены?

— Как же сейчас без стволов, — ответил Аслан. — Время такое.

— Звони Гаге, — распорядился Рахман. — Пусть мочат пацанчиков. Чтобы опять на кладбище не везти, ха-ха.

Так была решена судьба Шестерни, Колобка, Занзибара, Густава и Коли-Воли.

Они направлялись к своей машине, продолжая обсуждать встречу с Карачаем-старшим, когда зазвучали выстрелы.

Колобок не понял, откуда стреляют. Громкие хлесткие звуки заставили его присесть, накрыв голову руками. Она у него была круглая, за что он и получил прозвище. Он держался за нее, думал, что сейчас умрет, и был парализован страхом.

Рядом упал Шестерня, скаля редкие зубы и держась за грудь. Сделав несколько движений ногами, словно собираясь бежать, он застыл, и было видно, как стремительно угасает его взгляд. Чуть дальше лежал Занзибар, вокруг пробитой головы которого растекалась густая лужа крови.

— В машину! — выкрикнул Коля-Воля, уже втискивающийся за руль.

Колобок и Густав, пригибаясь, бросились за ним. Из выхлопной трубы вырвалась дымная струя. Выстрелы продолжали звучать, как будто вокруг лупили палками по стальным листам. Было так страшно, что Колобок поскуливал, не сознавая этого.

Пули несколько раз пробили корпус старенького «фольксвагена», но не задели троих парней, забившихся внутрь.

— Гони! — рявкнул Густав.

Упрашивать Колю-Волю не требовалось. Он выжал полную скорость.

Этот момент успели увидеть братья Карачаи, побежавшие на шум стрельбы. Площадка перед кладбищем была почти пуста, если не считать припаркованных машин, пары автобусов и нескольких человеческих фигур, застывших там и сям в растерянности. Над стоянкой носились, каркая, галки. По шоссе, пролегающему чуть дальше, как ни в чем не бывало проносились с шипением машины.

Все это выглядело совершенно нереально. Хотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться. Только это не помогло бы. Вы все равно проснулись бы в этой стране, где стреляют и убивают среди бела дня, пока блюстители закона занимаются какими-то своими важными делами.

— Кто их? — спросил запыхавшийся Геннадий Ильич, когда брат удержал его за руку, не давая вырваться вперед и оказаться в секторе обстрела.

— Черные, — ответил Александр. — Не лезь на рожон, брат. — Это их разборки.

Он еще заканчивал тираду, когда «фольксваген» спортсменов, виляя, чтобы помешать прицельному огню, налетел на женщину с девочкой, которые, растерявшись, так и не решили, в какую сторону метнуться, чтобы не попасть под колеса.

Геннадий Ильич инстинктивно зажмурился, но все равно успел увидеть, как подлетело, упало и покатилось, подпрыгивая, детское тельце в вишневом пальтишке.

За первой машиной на шоссе выскочили еще две, а потом на площадке вдруг стало шумно и многолюдно. Люди толпились возле тел спортсменов и возле сбитой девочки, над которой кричала диким голосом несчастная мать.

— Всех, — произнес Геннадий Ильич. — Под корень. И спортивных, и синих, и черных, и серо-буро-малиновых.

Александр не стал уточнять, кого брат имеет в виду. Он просто коротко кивнул и сказал:

— Всех так всех. Заметано.

Глава 8. Оперативные сведения

Александр уже второй час искал позу, в которой ему было бы не так больно, как теперь. Можно было просто принять таблетку обезболивающего, как он делал все последнее время. Можно… да нельзя. Запасы морфина подходили к концу. Слишком часто приходилось прибегать к его помощи. Боль становилась невыносимой. Словно в живот Александру запустили голодную крысу и она грызла там все, до чего дотягивалась зубами.

За окном бесшумно падал снег. По потолку ползали пятна света и теней, проникающих с улицы. Геннадий Ильич выделил брату комнату Сергея, однако попросил спать не на диване, а на полу. Александр понимал его. Это было невозможно объяснить словами, но диван казался последним оплотом племянника в этом мире. Если ложиться там, то где преклонит голову Сережа, когда ему станет невмоготу быть там, где он сейчас находится?

Подавив стон, Александр перевернулся лицом вниз и подложил под живот туго скрученную подушку. Боль от давления пересилила боль внутреннюю. Это позволило забыться сном на несколько минут. Потом Александр проснулся и сел на расстеленном и сложенном вдвое ватном одеяле. Снег продолжал бесшумно сыпать за черным окном. Глядя на него, было очень горько сознавать, что следующего снегопада для тебя больше не будет…

Не будет зимы… заморозков… окоченевших рук… лица, ошпаренного ветром… ледяных луж… черных деревьев на белом фоне… пара изо рта, свидетельствующего о том, что ты все еще живешь и дышишь…

А что будет?

Что угодно, только не эта изматывающая боль, заворачивающая кишки в узел.

Александр встал и, шлепая босыми ногами по холодному полу, отправился на кухню, где соорудил свой нехитрый тайник. Облатки с таблетками были спрятаны под мойкой. Там внизу имелась такая съемная дощечка, которая прикрывала днище. Убирать ее и водворять на место стало делом привычным. Александр прекрасно справлялся в темноте, тем более что за окном светил одинокий фонарь.

Однако свет в кухне зажегся. Геннадий Ильич, подслеповато моргая, смотрел на брата.

— Ты наркоман? — спросил он.

Александр выдавил таблетку морфина, сунул облатку на место, налил себе воды и глухо ответил:

— Ага, подсел. Знаешь на что?

— На что? — пожелал знать брат.

— На жизнь. Жизнь без боли. Без этого не получается. — Александр показал миниатюрный белый диск, сунул его в рот, глотнул воды и закончил: — Морфин. Большинство раковых больных пользуются этим средством.

— Я где-то читал, что изобретены какие-то лекарства без наркотиков, — сказал Геннадий Ильич. — Не помню, как называются.

— Я тоже читал, — произнес Александр в сердцах. — Только все это туфта. Гонево.

— И давно употребляешь?

— Месяца три.

— То-то я гляжу, что ты временами как сонная муха ползаешь.

Александр подумал и сказал:

— Лучше мухой ползать, чем никак.

— Все так плохо? — спросил Геннадий Ильич.

Было сильное искушение поплакаться, рассказать, как невыносимо бывает просто сохранять спокойное выражение лица, ничем не выдавая своих терзаний. Но Александр не привык выглядеть жалким и несчастным. Он никому не хотел признаваться в своей растерянности, в своем ужасе перед надвигающимся концом. Даже самому себе.

— Терпимо, — сказал он. — Когда «колеса» есть.

Геннадий Ильич сел и положил на стол сжатые кулаки.

— Может, тебе какая-нибудь диета требуется? Ты скажи. Я готовить не очень люблю, но умею.

— Диеты были нужны в тюряге и на зоне, — сказал Александр. — Теперь ни к чему.

— Что же ты, Сашка… — Геннадий Ильич выругался. — Не поберегся вовремя, а? Зачем продолжал? Почему не остановился?

— Легко сказать, брат. Ты бы те же самые вопросы задал человеку, который в трясине тонет. Выбраться — уже не выберешься. Остается только ворочаться, сколько хватает сил.

— Черт! Ну и дела. Не верится.

— Мне тоже не верится.

Братья помолчали.

— Чаю? — спросил Геннадий Ильич.

— Можно. Который час?

— Около четырех.

— Давай чаю. Как раз морфий успеет подействовать.

— Тебе горячее не вредно? — поинтересовался Геннадий Ильич, когда электрочайник вскипел и щелкнул.

— Спроси лучше, что мне полезно, — невесело усмехнулся Александр. — И не надо меня жалеть. Я сам это с собой сделал и сам расплачиваюсь. Что заслужил, то получил. Закон жизни.

— Я слышал, в ваших кругах другие законы действуют.

— Например?

— Ну, хотя бы тот, который гласит «не верь, не бойся, не проси».

— Красиво сказано, брат, — сказал Александр. — Только из этих трех правил одно первое действует, вот какая штука.

— Правда? — удивился Геннадий Ильич.

— Правда. Никто никому не верит и все друг друга боятся, потому что на каждом шагу жди подлянок. И от чужих, и от своих. Что касается того, что просить западло, то это только слабых касается. У них отнимают, и все дела. А перед теми, кто сильнее, пресмыкаются. На брюхе ползают.

— Еще один миф развенчан. Я считал, что уголовники из другого теста слеплены.

— Все мы из одного теста, — сказал Александр. — Выпечка только разная. Одни жесткие, другие мяконькие. Кто каким получился.

— А ты какой?

— Был жесткий. Теперь одно крошево от прежнего осталось.

Геннадий Ильич взглянул на младшего брата с новым интересом:

— Я заметил, что речь у тебя нормальная. Почти чистая. Без фени.

Александр сделал несколько глотков чая и сказал:

— Всему свое время и место. Я от многих привычек теперь отказался. Знаешь ведь этот обычай — перед смертью мыться и в чистое одеваться. Так и я. Неохота на тот свет грязным являться.

Геннадий Ильич нахмурился:

— Веришь в тот свет?

Александр посмотрел на него и отвел взгляд.

— Нет, — признался он. — Но наверняка никто не знает.

— Не знает, — согласился Геннадий Ильич. — Я эти дни все ждал, что Сережа какой-нибудь знак подаст. Ну, сдвинет что-нибудь… Или подбросит… Или на ухо шепнет… Ничего.

— Сорок дней не прошло, — напомнил Александр.

Они допили чай и одновременно отставили чашки.

— Хреново мне, — произнес Геннадий Ильич. — Если бы не мысли о мести, загнулся бы. Не выдержал бы.

Александр хотел сказать, что ему тоже не сладко приходится, но сдержался. У брата горе, а он со своим брюхом…

— Понимаю, — сказал он.

— Завтра к напарнику своему пойду, — поделился планами Геннадий Ильич. — В отделение.

— Зачем?

— Мы к общей базе данных подключены. Нужно только хитрый код ввести, и пользуйся. Мне код однажды подсказали, я запомнил.

— Хочешь данные на спортсменов найти? — догадался Александр.

— И на спортсменов, и на кавказцев… — Чуть помедлив, Геннадий Ильич добавил: — И на твоих. На все три основные группировки, которые в городе заправляют.

— Дерзай. Только флешку не забудь.

— Флешку?

— Устройство для скачивания информации, — пояснил Александр. — Или кабель, чтобы мобильник к компьютеру подключить.

— Кабеля нет, — сказал Геннадий Ильич.

— Тогда перед тем, как в мусарню идти, не забудь флешку приобрести. Пары гигабайтов хватит.

— Мусарня, хм. А говоришь, от жаргона отказался.

— Это словечко на подсознательном уровне усвоено, — усмехнулся Александр. — Само выскакивает.

Утром Геннадий Ильич осуществил задуманное. В привычном кабинете с кушеткой восседал капитан Носик, синеглазый и плешивый. На экране компьютера расстилался степной ландшафт, по которому ехали танки.

— Погоди, — процедил Носик сквозь зубы. — Фашисты, суки, щемят. Ну ничего, я им ща Курскую дугу устрою!

— Я по делу, Витя, — сказал Геннадий Ильич.

— Какие дела могут быть на пенсии… Уй! Он меня зажигательным! Запас жизни на нуле.

— Что ты, как ребенок, честное слово!

— Это не детские забавы, — обиделся Носик. На экране запылал его танк, и он с сожалением вышел из игры. — Тут, чтобы ты знал, все максимально приближено к настоящим боевым условиям.

— Ты что, воевать собрался?

— А то! Не видишь, что в мире делается?

— Если хочешь, чтобы как по-настоящему, — сказал Геннадий Ильич, — то подожги на себе что-нибудь. Вот хоть даже рукав. Тогда приблизишься к боевым условиям. А то сидишь в уюте, мультики смотришь.

Это был наихудший способ наладить отношения, чтобы обратиться к бывшему сотруднику с просьбой. Глаза Носика подернулись пленкой, как у сонного петуха.

— Чего тебе? — спросил он недружелюбно.

Геннадий Ильич понимал, что нужно хотя бы улыбнуться для исправления положения, но не сумел. Он не любил Носика, зная, какие грешки водятся за этим человеком. Запросы, остающиеся после капитана в поисковом журнале, говорили сами за себя.

— Мне нужна кое-какая информация, — пояснил Геннадий Ильич.

В комнату заглянул сотрудник, поздоровался. Носик спровадил его взмахом руки и прищурил один глаз:

— Какая информация?

— Служебная. Оперативная. Из базы данных.

— Вот так новость! У тебя доступ имеется, Гена?

— Нет, Витя, — ответил Геннадий Ильич. — Но мне нужно.

— Обратись к начальству в управление, — посоветовал Носик ехидно.

Он прекрасно знал, чем кончится подобный визит. Геннадий Ильич тоже знал. Поэтому произнес ласково:

— К начальству я не пойду, Витя. А если пойду, то ты вряд ли обрадуешься.

Пленка исчезла из глаз Носика, взгляд его снова заблестел:

— Ты на что намекаешь?

— Если в управлении узнают, что у них участковый педофил, то как думаешь, сколько ты в своем кресле просидишь? Но это еще полбеды. У тебя, Витя, семья, дети. Обрадуются они тому, что их папа в Интернете девочек голеньких смотрит? Да не просто девочек, а…

Геннадий Ильич передернулся и закончил так:

— Сейчас ты встаешь, уступаешь мне место за компьютером, а сам смотришь в окошко и не оборачиваешься.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь! — взвизгнул Носик, белый как мел.

— Понимаешь, — спокойно произнес Геннадий Ильич. — После тебя как включишь комп, так с души воротит.

— Это недоказуемо!

— Доказуемо, Витя. Твои художества зафиксированы специалистом по программированию, которого я незадолго до ухода пригласил. Так что отвертеться не удастся.

Это был блеф чистой воды. Но, как большинство правильно вброшенных блефов, он сработал.

— Это вышло случайно, — забормотал Носик. — Зашел однажды на один сайт и чувство меры потерял…

— Ты не чувство меры, ты совесть потерял, — сказал Геннадий Ильич. — Так что к начальству не посылай меня, не посылай. А то, что ухмыляться перестал, то это правильно. Слыхал, как в народе говорят? Не буди лихо, пока оно тихо. Ты, Витя, разбудил. Поэтому сделаешь так, как я сказал. Иначе…

Заканчивать угрозы лучше всего вот так — повисшей паузой. Носик поднялся из-за стола и запер дверь на ключ.

— У тебя десять минут, — произнес он, уткнувшись в окно. — И больше не попадайся мне, Карачай. Пожалеешь, очень пожалеешь.

— Попался ты, а не я, — возразил Геннадий Ильич, занявший теплое еще кресло. — У меня на тебя компромат есть, а у тебя на меня — нет. Даже не пробуй со мной тягаться.

Ответом было злобное сопение. Геннадия Ильича оно никак не задело. Он был рад, что капитан Носик наконец заткнулся. Ну не нравились ему педофилы, и ничего с этим поделать было нельзя. Даже в век самой толерантной толерантности.

Домой он вернулся довольный собой и проделанной работой. Потом увидел, как из комнаты сына вышел брат, и погас. За делами он как-то забыл о своей утрате. Александр напомнил.

— Получилось? — спросил он.

— Получилось, — резко ответил Геннадий Ильич.

— Ты вернулся не в духе, — пробормотал брат.

— Ты хочешь, чтобы я плясал? Песни пел?

— Извини.

Александр опустил голову. Геннадий Ильич приобнял его за плечи ладонями и, не снимая плаща, сел к компьютеру. В его глазах отразился засветившийся экран.

— Давай плащ, — сказал Александр за спиной.

Не оборачиваясь, Геннадий Ильич разделся и протянул плащ через плечо.

— Не на меху, — оценил брат. — Скоро морозы ударят, замерзнешь.

— Сергею плащ нравился. Дохожу уже. Недолго осталось.

Александр отнес плащ в прихожую, придвинул стул и сел рядом.

— Давно хотел тебе сказать, не знаю только как.

— Прямо, — посоветовал Геннадий Ильич.

— Тебе жить бы, Гена. Здоровый мужик, не старый еще. Давай я сам, а? Мне терять нечего.

— Это все?

— Все, — подтвердил Александр.

— Тогда заткнись и слушай. Я самое важное буду зачитывать. Итак… Осетинская группировка, принадлежит к категории этнических. Организована в 2010 году. С момента образования одним из ведущих лидеров группировки стал осетинский вор в законе Георгий Калоев по кличке Чика. Непосредственно ему подчинялось около пятидесяти боевиков, костяк которых составляли борцы. Они специализировались на разбое, вымогательствах и похищении людей. Пять лет назад к ним примкнула банда Рахмана, в миру Алана Нитарова. Вскоре после этого Чику взорвали в его автомобиле. Началась междоусобица… так… так… Ну, все логично. Новым лидером стал Рахман. Местами сбора группировки является ресторан «Терек» и частная мебельная фабрика на улице Пырьева. Есть схемы, фотографии… Но никто их за задницу не брал и не берет. Все ограничивается слежкой. Тем временем бандиты топчут нашу землю, жируют, сволочи…

— Полегче, — усмехнулся Александр. — Эмоции в нашем деле лишние.

— Да знаю, знаю! — воскликнул Геннадий Ильич. — Но неужели не ясно сказано: вор должен сидеть в тюрьме! И точка.

— Многоточие, брат. Что по Рахману есть?

— По Рахману? Ага, вот… Криминальный авторитет, уроженец Владикавказа, Северная Осетия. На личном счету красавца шесть убийств. Дела всякий раз закрывались за отсутствием улик и недостаточностью доказательной базы…

— Известное дело, — фыркнул Александр.

— По оперативным данным Рахман и сейчас продолжает собственноручно ликвидировать неугодных ему людей, — продолжал Геннадий Ильич монотонно. — Почерк: вспарывает животы и набивает солью, чтобы жертвы мучились. Из личной жизни… М-м… Разведен, по некоторым свидетельствам, имеет более десяти детей…

Александр присвистнул.

— …более десяти детей от разных женщин, — читал Геннадий Ильич. — Все они живут за границей. Так что Рахман преспокойно сожительствует с другими девушками и брюхатит их, как крольчих. Презервативами, надо полагать, не пользуется. Метит в аксакалы. Рассчитывает дожить до глубокой старости в окружении любящих детей и внуков. У него квартиры в Австрии и Бельгии.

— Думаю, его кунаки не одобрят такое поведение вожака, если узнают, — заметил Александр. — Наверняка Рахман бабло из общака тянет. Недвижимость за бугром немалых денег стоит. Это не по понятиям.

— Жадный до денег, зараза, — сказал Геннадий Ильич и повернулся к брату. — Слушай, ты, помнится, говорил, что спортсмены его похитили… Ну, когда Сережа мой погиб. Рахман и теперь у них? Или заплатил выкуп?

— Сейчас узнаем.

Александр заперся в кухне и вернулся через десять минут.

— Сбежал Рахман от спортсменов, — сообщил он. — Вот из-за чего кипеш на кладбище приключился. Рахман на свободе, и теперь он не успокоится, пока всех пацанов Сильвы не убьет.

— Много ему соли понадобится, — изрек Геннадий Ильич.

Усмешка его была жуткой. Не было в ней ничего веселого или злорадного. Это был волчий оскал. Убив Сергея, бандиты убили в Геннадии Ильиче человека. Тот, который сейчас говорил и действовал от его имени, отказался от человеческих чувств и правил.

Александр отвел взгляд.

— По Сильве давай, — попросил он.

— Сначала по его мальчуганам, — сказал Геннадий Ильич. — У меня к ним не меньше претензий, чем к их главному чемпиону. Итак… — Он сдвинул электронную страницу, чтобы было удобнее читать. «Бульдоги», так они сами себя назвали. По названию своего спортивного клуба. Сначала лидером у них был некто Олейников, но очень удачно пропал без вести, и тогда вдруг, как в сказке, появился новый лидер. Под его руководством мальчики быстро перешли от спорта к настоящему делу. В позапрошлом году совершили первое заказное убийство. Их жертвой стал заезжий наркодилер. Забили насмерть. Заказчиком был полковник Рябцев, тогдашний начальник управления по борьбе с незаконным оборотом наркотиков…

— Конкуренция, — понимающе кивнул Александр.

— Она самая. Которая, как нас убеждают, является двигателем прогресса. Спросишь, чем эта история закончилась? Когда спортсмены дилера убрали, Рябцев натравил на них уголовный розыск, но тут его, понимаешь ли, тоже убили. Новый начальник управления, Карпачев, дело завел на двух бомжей, а они возьми и помри в ходе следствия. По случайному — совершенно случайному — стечению обстоятельств этот Карпачев является дядей нашего главного героя…

— Сильвы?

— Угу. Значится, так и запишем: классическая мафия. Сращивание преступности с правоохранительными органами. Ну, мы с них спросим. Спрос — он в нашем деле дорого стоит.

— Сильве сколько лет? — поинтересовался Александр.

— Он на пять лет младше тебя, — ответил Геннадий Ильич. Рост сто восемьдесят сантиметров, вес семьдесят пять килограммов, телосложение спортивное… Так написано в его медицинской карточке, которую оформили при поступлении Сильвы в СИЗО. Из нее же можно узнать, что на теле Сильвы при обследовании нашли семь шрамов — отметки его бурной жизни.

— Так он сидел?

— Недолго. Попал в следственный изолятор по обвинению в двух статьях. «Причинение тяжкого вреда здоровью» и «Незаконное ношение огнестрельного оружия». Освободили через полтора месяца за недоказанностью преступления.

— Как это? — опешил Александр. — Его же со стволом взяли, насколько я понял?

— Он заявил, что пистолет нашел на улице и нес сдавать в полицию, — сказал Геннадий Ильич. — А дальше, небось, брат вмешался. Короче, в изоляторе Сильва не задержался. Вышел оттуда законченным преступником, уверенным в своей безнаказанности. Но теперь ему недолго гулять осталось. Это я говорю, Геннадий Карачай!

На этом месте братья решили прерваться и сделали себе по чашке крепкого кофе.

— Про бандитов можешь не читать, — сказал Александр, хрустя печеньем. — Я тебе сам про местную шпану расскажу. Подробнее, чем полицейские в своих мемуарах.

— Давай, — согласился Геннадий Ильич. — Хотя ты вроде в других краях обитал.

— Не хотел говорить… Но, видимо, придется.

— Так говори!

— На самом деле я в Неверске ошивался. Здесь моя братва.

Геннадий Ильич чуть не поперхнулся кофе:

— Как? А я не знал? Что же ты не объявился?

Александр взглянул на него с веселым упреком:

— Ты бы меня пустил на порог? Захотел бы повидаться? Стал бы слушать? И вообще, я не хотел тебе биографию портить. Карьерный рост и все такое…

На это Геннадию Ильичу было нечего сказать. Он откашлялся и вернул разговор в прежнее русло:

— Что твои бандиты? Рассказывай.

— Они больше не мои, — сказал Александр. — Отошел я. Сам по себе.

— Я понял. А по существу?

— Группировка небольшая, но сильная. Пользуется всяческой поддержкой в криминальных кругах. То есть существует костяк в количестве примерно двух десятков человек. Остальные работают сами на себя: воры, бандиты, кидалы, шулеры, сутенеры. Но в общак все исправно отстегивают и всегда готовы прийти на помощь в случае шухера.

— И чем ты в банде занимался, Саша?

Александр насупился:

— Дело прошлое. Ты не следователь, я не подозреваемый. Что было, то было. Давай вперед смотреть.

— Давай, — согласился Геннадий Ильич. — Кто бандитами заправляет?

— Горбатый, — ответил брат.

Это показалось Геннадию Ильичу настолько забавным, что он рассмеялся и воскликнул:

— Теперь Горбатый! Я сказал: Горбатый!

Это была цитата из фильма, который отлично помнил и Александр. В доказательство того он процитировал дальше:

— С тобой, свинья, не гавкает, а разговаривает капитан Жеглов!

— Помнишь! — одобрительно кивнул Геннадий Ильич.

— Кто же не помнит. Только этот Горбатый не киношный, а самый настоящий. Погоняло получил за то, что повредил спину, когда от легавых удирал. С моста на поезд спрыгнул, да не удержался. До сих пор в корсете ходит.

— Так это, наверное, не горб, — сказал Геннадий Ильич, подумав.

— Какая, хрен, разница. Прозвали и прозвали.

— И то верно.

— Гена, — окликнул потрясенный какой-то мыслью Александр.

— Что? — насторожился Геннадий Ильич.

— Ты, когда мы пили, про дракона трехголового заговорил.

— Не помню.

— Не удивительно. Ты уже был пьяный вусмерть. Ушел, вернулся в кухню и ни с того ни с сего давай про дракона заливать. А ведь мы его теперь имеем. Трехголового. — Александр показал три пальца. — И, пока все головы не срубить, дракон не сдохнет.

— Сдохнет, — произнес Геннадий Ильич уверенно. — Братья Карачаи слов на ветер не бросают.

Возможно, в этот момент они по-настоящему ощутили свое родство.

Глава 9. Воровская доля

Вечер прошел в почти полном молчании. Ни Геннадию Ильичу, ни Александру не хотелось ни о чем разговаривать. Один сидел в кресле с книгой. Второй, отыскав старую игральную колоду, упражнялся с нею, то вытаскивая загаданные карты, то перетасовывая их по своему усмотрению. Его взгляд был пуст, а плечи опущены. Геннадий Ильич временами поглядывал на брата из круга света, образованного настенным бра. Тот видел это, но притворялся, что всецело поглощен своим занятием. Ему не хотелось объяснять, что его гнетет.

Боли в животе участились. Александр был вынужден принимать теперь морфин чуть ли не каждые два часа, на большее обезболивающего эффекта не хватало. Таблетки стремительно иссякали. Если не пополнить запас, то воин из Александра будет никакой. И что тогда? Брат один не справится. Тем более без оружия.

Александр нарушил тишину, спросив:

— У тебя табельный пистолет сохранился, Гена?

— Ты что! — ответил брат. — Сдал. У нас в отставку без оружия уходят.

— Значит, пора обзаводиться собственным, — рассудил Александр. — Давай подбивать бабки.

Геннадий Ильич уставился на него с недоверием:

— Думаешь, у нас можно вот так просто пойти в магазин и приобрести огнестрельное оружие?

— Нет, я так не думаю. Но я не думаю также, что мы справимся с бандитами голыми руками. Поэтому завтра я отправлюсь к своим старым корешам и куплю у них все, что нам может пригодиться. Для начала будет достаточно двух надежных стволов и маслят… то есть патронов побольше. Пистолеты нужно будет пристрелять, да и потренироваться хорошенько обоим не помешает.

— В какую сумму это нам обойдется? — поинтересовался Геннадий Ильич.

— Считай сам, — предложил Александр. — Хороший ствол, не китайский и не ржавый, стоит от пятисот до семисот баксов. Цинк с патронами — сотня. Гранаты не помешают, это еще тридцатка за штуку.

— В две штуки уложимся?

— Лучше бы две с половиной.

— Нам еще заправляться нужно будет, — стал перечислять Геннадий Ильич. — И жрать. Плюс всякие непредвиденные расходы.

— Например? — спросил Александр.

— Например, перевязочные материалы. И смазка для стволов. И отмазка от постовых, если остановят за превышение скорости. Много чего может понадобиться. Ключ по слепку изготовить, простреленную резину заменить. Да мало ли что!

— А ты предусмотрительный, Гена.

— На войне иначе нельзя, — сказал Геннадий Ильич. — Тылы должны быть обеспечены. Нам хотя бы штуки четыре наскрести для начала. Давай скидываться.

По карманам и на картах отыскалась лишь половина требуемой суммы. Почти все было отдано Александру.

— Я завтра полный бак залью и продуктов наберу долгоиграющих, — пообещал Геннадий Ильич. Консервы, макароны, картошка. Будем экономить. Не до супчиков горяченьких, да с потрошками!

— Это недолго продлится, — пообещал брат. — Когда пальба начнется, дело сразу веселее пойдет.

— Я тоже так думаю. Бандиты с пустыми карманами не ходят. Разживемся.

Посидев еще немного, братья улеглись спать. Геннадий Ильич, чтобы не думать ни о чем, представлял себе беспросветный мрак, в котором оказываешься после смерти. Перед тем как провалиться в сон, он подумал, что уснуть — это все равно что умереть, только не навсегда, а на время. Почему же люди тогда спать не боятся, а мысль о смерти повергает их в ужас?

Утром они позавтракали хлопьями с молоком, и Геннадий Ильич отправился в супермаркет, а Александр затеял уборку. Ему было стыдно жить у брата и отлынивать от домашних дел. Однако с уборкой не сложилось. Когда Александр вытащил из кладовки допотопный пылесос и перенес его в гостиную, у него начались такие рези в желудке, что, скрючившись, он побрел за таблетками и пришел в себя не раньше, чем проглотил три. Нельзя сказать, что боль совсем прекратилась, но она как бы отступила на задний план, поскольку нервная система и мозг перешли в полусонный режим работы.

В таком состоянии нечего было и думать о том, чтобы одолеть даже компанию пьяных бомжей, не то что настоящих бандитов. Вяло отметив про себя это обстоятельство, Александр пошуршал двумя оставшимися у него облатками и понял, что с этими запасами даже до утра не протянет. Полезет среди ночи на стену, будет кататься по полу и выть, как раненый зверь. Подобный приступ приключался с ним уже дважды. Александр боялся повторения. Без таблеток он был совершенно беззащитен и беспомощен. Ведь, помимо боли, у него начинались ломки наркомана, лишившегося дозы.

На всякий случай он пересмотрел лекарства, имевшиеся в доме брата. Ничего вроде морфина, разумеется, не нашлось. Только две упаковки снотворного, бесполезного в данном случае. Ну, допустим, отрубится Александр на сутки. Что дальше? Просыпаться-то все равно придется. А там этот рак с клешнями, чтоб ему пусто было!

Александр опустил отяжелевшие веки.

— Тебе конец, Сашок, — сказал он себе. — Отбегался.

— А вот хер, — ответил он себе же. — Еще повоюем.

Александр еще раз пересчитал наличность, приплюсовал деньги, которые ему поручил снять с карты старший брат. Лекарство стоило дорого, тем более что приобретать его приходилось без рецепта. Если потратиться на морфин, то на патроны и гранаты точно не хватит.

Александр отнес пылесос на место и стал искать предмет, похожий на пистолет. Когда людей грабят, те чаще всего теряют голову от страха, перестают что-либо соображать. По молодости лет Александр пользовался этой людской слабостью. Они с товарищами совершили несколько удачных налетов, вооруженные не настоящими, а игрушечными пистолетами. Эффект был тот же самый. Увидев направленные на них дула, жертвы снимали с себя украшения и выворачивали карманы. Было весело. Закончилось, правда, печально. Двух напарников Александра расстреляли из автоматов омоновцы, приняв их за взрослых бандитов. Сам он уцелел потому, что вовремя сорвал с себя маску и бросил пластмассовый пугач. Сейчас бы такой номер не прошел.

Александр взвесил на ладони небольшую дрель для закручивания винтов и шурупов. Она была черная, гладкая, блестящая и, если не давать рассмотреть ее хорошенько, вполне могла сойти за какой-нибудь УЗИ. Не самый лучший вариант, но за неимением лучшего сойдет и так. Или не сойдет. Жизнь покажет. Очень скоро.

Глотнуть еще одну таблетку? Нет. Так и отрубиться недолго. Нельзя. Придется потерпеть, если что. Александр сможет. Он сильный. И фартовый.

Был сильным и фартовым…

Выйдя на улицу, Александр вспомнил, что не удосужился прорезать в шапке дырки для глаз и рта. Не то чтобы он опасался засветить свою физиономию, но грабитель в маске выглядит гораздо убедительнее. Когда он сверкает глазами и рычит, грозно кривя рот, жертвам не до модели пистолета, которую он держит в руке.

Александр купил в киоске зажигалку и, зайдя в заснеженный скверик, превратил свой трикотажный колпак в гангстерскую маску. Пока он занимался этим, ему вдруг невыносимо захотелось курить. Он бросил, когда узнал, что у него рак, но теперь беречься было поздно. Высмотрев прохожего с сигаретой, Александр попросил у него закурить и с наслаждением задымил.

Желудок не откликнулся болью на это кощунство. Более того, табачный дым вроде как приглушил остаточные болезненные ощущения. Александр почувствовал себя хорошо. Настолько хорошо, что стрельнул еще одну сигаретку и выкурил ее под настороженными взглядами ворон на голых ветках.

После этого он прогулялся немного и подыскал подходящую аптеку на тихой улочке, осмотрелся и поднялся по скользким ступенькам. Проверил, удобно ли лежит «пистолет» в кармане куртки. Поднял воротник. Быстро натянул колпак. Вошел внутрь и одновременно со звяканьем колокольчика перевернул табличку с «открыто» на «закрыто».

— Ограбление, — сообщил он девушке за стеклянным щитом с окошком. — Пикнешь — пристрелю!

В подтверждение своих слов он наполовину вытащил дрель из кармана, давая возможность увидеть только лишь рукоятку, обхваченную покрасневшими на морозе пальцами.

Девушка беззвучно пошевелила ртом.

— Морфин! — скомандовал Александр.

— А? — спросила она.

Ей было лет двадцать, не больше. Неизвестно, как и почему ей удалось сделаться провизором. Александр почувствовал, что начинает паниковать.

— Морфин! — повторил он. — В компьютере посмотри, дура!

— А? — повторила девушка.

Она вообще ничего не соображала. Совсем. Была тупее курицы с отрезанной головой.

Выругавшись, Александр отыскал потайную дверцу в зал, нырнул сквозь нее и зашел за стойку с другой стороны. Он собирался сам найти морфин в перечне лекарств, но девушка расценила это по-своему. Близость грабителя вывела ее из ступора.

— Аааааааа!!! — завопила она на высокой ноте, близкой к ультразвуку. — Убивают! На помощь!

Дверь в аптеку открылась. Обернувшийся Александр увидел крупного мужчину в пальто, на плечах которого белели снежные эполеты.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Его выдвинутый вперед подбородок и маленькие глазки свидетельствовали о тупой решимости обладателя. Нужно было спешно сваливать.

И тут Александр совершил фатальную ошибку. Вместо того чтобы броситься в служебное помещение и поискать черный ход, он вернулся в зал, рассчитывая припугнуть посетителя и проскочить мимо.

Только трюк с дрелью не сработал. То ли мужчина имел дома такую же, то ли его глазки отличались завидной зоркостью, но он сразу смекнул, что видит перед собой невооруженного противника.

— Стоять! — прошипел он, надвигаясь на Александра и преграждая тому путь к двери. — На кого твой цирк рассчитан, а? Ты кого пугать вздумал?

Александр сделал обманное движение влево, вправо, но мужчина не сдвинулся с места, приняв позу вратаря, готового отразить пенальти. Он был слишком широк, чтобы обминуть его, не соприкоснувшись.

Выхватив дрель, Александр пошел в атаку. Прежде чем он успел ударить противника по голове, тот изо всех сил двинул его кулачищем в живот. Это была не боль, это был настоящий взрыв, сопровождавшийся вспышкой перед глазами. Не помня себя, Александр ударил мужчину дрелью в переносицу, потом в глаз. Он бил его, пока тот не опустился на колени, закрывая голову и лицо. Тогда Александр зачем-то швырнул дрель в аптекаршу, выскочил на улицу и побежал.

Его действия были не только бездумны, но и опасны. Бегущий человек всегда привлекает внимание. Плохо бегущий человек не способен спастись от преследования. Так не благоразумнее ли перейти на шаг и попытаться затеряться на городских улицах? Взяв себя в руки, Александр так и поступил.

Сворачивая за углы зданий, он всякий раз оглядывался, проверяя, нет ли за ним слежки или погони. К его облегчению, никто его не преследовал. Немного успокоившись, Александр поймал такси и поехал по известному ему адресу. В животе постепенно разгорался пожар. Удар кулаком положил конец временному перемирию с болью. Она усиливалась с каждой минутой. Александру хотелось орать благим матом. Только силой воли он удерживал себя от превращения в комок вопящей плоти. Его лицо было мокрым от пота. Он плохо видел и дышал через раз, чтобы не напрягать брюшные мышцы.

— У вас кровь изо рта идет, — сообщил таксист, покосившись на него. — Губы красные.

Опасаясь, что подозрительный пассажир испачкает салон машины, он протянул салфетку.

— Щеку изнутри прикусил, — пояснил Александр, утираясь. — Зуб откололся, теперь остряк торчит. Просто беда.

— А, знаю, бывало! — воскликнул успокоившийся таксист.

— Здесь останови, — велел Александр, заметив магазин.

Он расплатился и вышел. Шаги приходилось выверять, как при ходьбе на ходулях. В магазине Александр купил бренди и литровую бутылку пепси. Отыскав тихое местечко, он заглотил сразу четыре таблетки, а потом залил их содержимым обеих бутылок. Боль отступила, зато голова пошла кругом. Нужно было спешить, чтобы не развезло в самый неподходящий момент.

Пройдя квартал, Александр зашел в обувную мастерскую. Там сидел незнакомый мастер, которого Александр прежде не видел. В будке остро пахло кожей, резиной, клеем и ногами. Совершенно одуряющая смесь.

— Жена прислала сапоги починить, — сказал Александр.

Мастер — тщедушный лысый человечек — посмотрел на него сквозь толстые стекла очков.

— Где же сапоги? — осведомился он.

— Дома забыл.

— Так иди и принеси, — сказал мастер. И, закончив обмен условными фразами, добавил уже от себя: — Еще бы голову дома забыл!

— Ты не умничай здесь, — огрызнулся Александр. — Ты звони.

— Назовись.

— Саша Бес.

Мастер сверкнул очками уважительно и поднес мобильник к уху. Через пару минут к будке подъехала неприметная машина. Передняя дверца распахнулась. Александр забрался внутрь.

— Ох и выхлоп, — заметил Лодочник. — Ты ж вроде в завязке?

— Как завязал, так и развязал. Товар с собой?

— Если не гранатометы и пулеметы, то с собой.

— Поехали смотреть.

Отношения Лодочника и Александра были чисто деловыми. Они не тратили времени на приветствия и отвлеченные разговоры. Отъехали на пустырь за каким-то цехом и вышли к открытому багажнику. Там, прикрытые пледом, поблескивали пистолеты и два автомата.

— Мне первоклассные стволы нужны, Лодочник, — сказал Александр. — Плюс патроны. И гранаты на сдачу.

— Сколько у тебя?

— Две штуки.

— Этого только на стволы хватит, — нахально заявил Лодочник.

Он принадлежал к числу людей, которые никогда не упускают своей выгоды, имея дело с человеком, находящимся в затруднительном положении. Но Александр принадлежал к другому типу людей. Он никому и никогда не позволял ездить на себе.

— Ты меня за лоха не держи, браток, — произнес он тихо и вкрадчиво. — Я цены знаю. И учти, попробуешь китайскую туфту впарить, с тебя серьезно спросят. У меня заказ, понял?

Никакого заказа у Александра не было и никто его за оружием не посылал. Чтобы раскусить его ложь, Лодочнику требовались хотя бы сутки. Но и даже после этого что он мог предпринять? Блеф Александра был беспроигрышным. Он не только приобрел все, что собирался, но и убедил Лодочника отвезти его домой.

Брат отсутствовал, и это было очень хорошо. Лишь бы не вернулся не вовремя. Александр позвонил ему и предупредил, что в ближайшие полтора часа квартира будет занята.

— Человек с товаром придет, — пояснил он. — Светиться не хочет. Да и тебе лучше не показываться. Так что погуляй, брат, ладно?

Время понадобилось Александру для того, чтобы собраться с силами… и с духом.

Он открыл купленную по дороге бутылку дешевой водки. Ему хотелось именно такой — едкой, обжигающей, бьющей по мозгам. Как та водяра, которая в ходу на зоне. Только вместо чифиря были таблетки. Они уже почти не помогали и их осталось чуть-чуть. Пересчитав их, Александр заказал такси ровно на половину первого дня. Откладывать дольше было нельзя. Если задумал что-то важное и трудное, то назначай себе срок и делай, иначе найдешь тысячу отговорок, которые помешают тебе осуществить задуманное.

Александр выцедил водку из стакана, зажевал черным хлебом и отправил следом три таблетки. Движения его были замедленны, как будто он находился под водой или в невесомости. Мысли плавали в голове медлительными рыбами.

Александр зевнул. Хотелось пересесть на диван или в кресло, но он остался в кухне за столом: так исключалась вероятность уснуть и продрать глаза слишком поздно, когда брат вернется.

— Такие дела, Гена, — тихо пробормотал Александр, наполняя стакан. — Ничего не попишешь. Рак — он рак и есть. Вцепился клешнями, падла, не отпускает. Жрет изнутри. Больно, блин, спасу нет.

В его голосе звучали оправдывающиеся нотки. Ведь он собирался предать брата, бросить его на произвол судьбы, а это было нелегко. И все же легче, чем терпеть ужасающую боль.

Выпив водки, Александр поел. Совсем немного, чтобы не наполнять желудок. Сегодня это было лишнее. Да и не успеет он проголодаться по-настоящему.

Время истекало. Жизнь сокращалась и скукоживалась, как тряпка, брошенная в огонь. Зола и пепел.

Вспомнилось, как они с Генкой однажды заблудились в поле. Налетела гроза, они промокли до нитки. Случайно набрели на шалаш сторожа бахчи. Нашли там спички, но разводить костер было не из чего — ветки и трава были слишком мокрыми. Тогда братья подожгли сено, служившее подстилкой сторожу. Шалаш подсох и вспыхнул. В небо потянулся густой дым. Саша и Генка разделись до трусов и сели греться у огня. Каждую минуту они опасались возвращения сторожа. На всякий случай Генка положил рядом здоровенный сук, который должен был послужить в качестве дубины. Шестилетний Саша последовал его примеру. Они ведь были братьями, и им полагалось стоять друг за друга горой.

Потом все изменилось. А теперь Александр и вовсе готовился к бегству. Он посмотрел мутным взглядом на водку. В бутылке оставалось еще порядочно, однако допивать было опасно. Того и гляди сон сморит прямо за столом.

Тряхнув головой, Александр отправился в ванную комнату и там переложил себе снотворное в карман. Затем заткнул бутылку пробкой, бросил в пакет остатки хлеба и яблоко. Достал из-под раковины пустую пластиковую бутылку, наполнил ее водой. Посмотрел на часы. Время поджимало.

Александр разложил на кухонном столе весь приобретенный арсенал. Нашел ручку, листок бумаги и сел писать записку. Покончив с этим делом, прихватил пакет и покинул квартиру. Ключи с собой не взял, просто захлопнул дверь. Он не собирался возвращаться.

На ходу Александра пошатывало. Земля под ногами норовила уплыть из-под ног. Таксист посмотрел на него неодобрительно.

— Плата вперед, — предупредил он.

— Не умничай, — строго сказал ему Александр. — Поехали.

— Куда?

— За город.

Таксист с сомнением пошмыгал носом.

— В каком направлении?

Александру было безразлично.

— На север, — решил он.

— Деньги покажи, — потребовал таксист.

Пришлось сказать ему пару ласковых, сдобрив речь блатной музыкой. Человек проникся. Включил зажигание и поехал на север.

Все силы Александра уходили на то, чтобы сидеть прямо и не орать при каждом резком толчке. Болел уже не живот, весь организм был пронизан болью, до последнего нервного окончания. Не выдержав, Александр высыпал в рот последние таблетки морфина и запил водой.

Лицо таксиста окаменело. Он бросал быстрые взгляды по сторонам, как бы оценивая свои шансы избавиться от опасного пассажира. Было очевидно, что за город ему абсолютно не хочется.

Чтобы успокоить его, Александр вытащил заготовленные деньги, протянул и сказал:

— Меня за городом подберут кореша. Ты не дрейфь, все будет путем.

— Ага, — сказал таксист.

Пересчитав деньги, он немного приободрился. Александра попустило, и он расслабленно откинулся на спинку сиденья. Счастье продлилось недолго. Голос таксиста вывел его из дремотного забытья:

— Куда дальше?

Александр наклонился вперед, оценивая ландшафт.

— Здесь тормози, — распорядился он.

Развернувшись, таксист помчался в обратном направлении. Если не считать грязной ленты шоссе, вокруг было белым-бело. Александр хотел набрать полную грудь свежего воздуха, но тут рак внутри него проснулся и заработал своими клешнями.

— Я тебя убью, паскуда, — сказал ему Александр и пошел через пустошь к редкому леску у дороги.

Расстояние было небольшое, однако преодолеть его было сложной задачей. Под снегом как попало лежали смерзшиеся комья вспаханной земли. Ноги скользили и застревали. Александр несколько раз упал, пока пересекал вспаханную полосу. Добравшись до первых веток, он оглянулся. След за ним остался кривой и четкий. Но вряд ли кто-то обратит внимание на то, что кому-то вздумалось шататься пешком по бездорожью. А потом выпадет снег. Нужно устроиться так, чтобы и его, Александра, тоже накрыло. Тогда не найдут до весны. А может, и вообще никогда не найдут. Вряд ли тут люди ходят.

Беседуя с собой, Александр стал продираться сквозь заросли. Сквозь снег проглядывали бурые пролежни листвы. Лапы молодых сосен, которых становилось все больше, прикрывали землю от снегопада.

Как ни подмывало Александра сесть и передохнуть, он продолжал идти, пока не выбрался на прогалину. Это было место что надо. Ветру было где разгуляться, и он намел поверх сухой травы пологие гребни сугробов. Александр сел в один из них. Заду и мошонке стало холодно, но он даже не поморщился. Боль перекрывала все прочие ощущения. Хоть ножом себя режь, а рак в желудке все равно грызет больнее.

— Сдохни, — сказал ему Александр.

Он поднес к губам бутылку с водкой, сделал несколько глотков и заел яблоком. Оно было необычайно сочным и вкусным. Еще бы! Ведь это было последнее яблоко в жизни Александра. Все, что он видел, слышал и ощущал, было в последний раз.

«Зачем тогда все было? — спрашивал он себя. — Мучился, переживал, рвался куда-то. Какой смысл? Вот она, белая поляна, и идти больше никуда не надо. Я еще не думал не гадал, а она уже меня ждала. Все было известно заранее. Выполз из ниоткуда, поползал, побегал, поерзал — и обратно. В никуда. Так стоило ли тянуть? Эх, знать бы, что так все обернется, тогда бы я ни одного дня просто так не прожил. Все замечал бы, всему радовался. Был банк на руках, а я все спустил, профукал. И нет больше ничего. Совсем ничего не осталось».

Боль ушла вглубь, притаилась. Александр знал, чего она добивается. Чтобы он поверил, что больше не больно, и ушел из леса на дорогу. Там уже может не хватить сил и смелости. Подберут, отвезут в больницу, выходят. И раку снова будет, чем позабавиться.

Александр допил водку и, кривясь, принялся жевать таблетки снотворного, запивая их остывшей водой. Горечь была полынная. И все равно ощущать ее было невероятным наслаждением. Потому что других ощущений впереди не предвиделось.

«Я усну, просто усну, — говорил себе Александр, чтобы было не так страшно. — А потом, глядишь, проснусь где-нибудь еще. Далеко-далеко. Мальчиком. Я был хорошим мальчиком. Как вышло, что я стал таким плохим? Стыдно».

Ему стало казаться, что он не думает и не разговаривает сам с собой, а записывает слова на белой, как снег, бумаге. Сначала получалось коряво — замерзшие пальцы слушались плохо. Постепенно Александру становилось все теплее, и он писал все увереннее, все быстрее. Слова складывались в стройные предложения, исполненные значения и скрытого смысла. Боль прекратилась. Александр обмяк и открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но так и не сказал.

Пошел снег. Первые снежинки сразу таяли, опускаясь на лицо, а потом оно остыло и начало покрываться белым.

К тому времени, когда Александра наполовину занесло, Геннадий Ильич вернулся домой и возился в прихожей с заевшей молнией на куртке. Замок зажевал ткань и упорно не желал идти ни вниз, ни вверх. Геннадий Ильич подышал на красные ладони и позвал:

— Саша! Ты дома?

В кухне что-то звякнуло и посыпалось.

— Нормально пообщался? — спросил Геннадий Ильич. — Покупки удачные?

Ответом было молчание. Геннадий Ильич разулся и отправился на кухню. Там было пусто. Пол был устлан осколками, таинственно поблескивавшими в снежных сумерках. Геннадий Ильич щелкнул выключателем, но свет не загорелся. Лампочка под навесом светильника присутствовала лишь в качестве стеклянного огрызка. Это она лопнула, пока Геннадий Ильич возился с застежкой куртки.

На столе лежали пистолеты и гранаты. Чтобы рассмотреть их, пришлось вернуться в прихожую, обуться и натянуть на правую руку перчатку. Геннадий Ильич выкрутил лампу в рожке бра и, хрустя осколками, поставил ее вместо лопнувшей.

Загоревшийся свет показался таким ярким, что он зажмурился. Прямоугольник окна сделался синим. За снежной круговертью желтели окна дома напротив. Геннадий Ильич задернул шторы и стал перебирать оружие, принесенное братом.

Его взгляд остановился на записке. Он еще не успел прочитать ни единого слова, а сердце в груди опустилось и беспорядочно запрыгало, будто потревоженный поплавок.

Геннадий Ильич выдвинул ногой табурет и сел. Рука, державшая листок, не дрожала. Дрожали только губы, но он этого не замечал.

Гена, — было написано на листке, — извини, брат. Я не пойду с тобой. Воевать с моим брюхом не получится. Так что ты как-нибудь один, ладно? Не обижайся. Иначе нельзя. Все, что купил, оставляю тебе. Пользуйся с головой. А лучше отступись. Тут целая армия нужна, а ты один. Думай, короче. Не спеши.

Прощай. Больше я тебя не потревожу.

— Не ожидал от тебя, брат, — процедил Геннадий Ильич, медленно комкая записку в кулаке. — Хотя какой ты теперь мне брат? Знать тебя не знаю. Пошел ты знаешь куда со своими советами?

Он выключил свет, раздвинул шторы и прижался лбом к холодному оконному стеклу. Снегопад усилился. Зима продолжалась. Было холодно и одиноко.

Глава 10. Ликвидация

Геннадий Ильич проснулся ни свет ни заря и заставил себя принять ледяной душ. У него начиналась новая жизнь, в которой не было место слабости и жалости к себе. Он был должен только самому себе и не зависел ни от кого, кроме себя.

Оружие хранилось в диване сына. Покончив с утренними делами, Геннадий Ильич сел разбирать и смазывать пистолеты. Это было приятное и успокаивающее занятие. Оно придавало смысл дальнейшему существованию.

Геннадий Ильич пока не знал, с чего начнет свою вендетту. Для этого нужно было наметить первую цель и установить за ней наблюдение.

— «Терек», — сказал себе Геннадий Ильич, орудуя отверткой, обмотанной тряпкой, пропитанной машинным маслом. — Туда пойду. Как считаешь, Сережа? Правильно?

Сережа ему ничего не ответил.

— Молчание — знак согласия, — решил Геннадий Ильич.

Его немного пугала зарождающаяся привычка разговаривать с самим собой, но с этим придется мириться. Лучше так, чем свихнуться от тишины и одиночества.

Геннадий Ильич включил в кухне радио. Он почти не слышал, о чем бубнит ведущий и про что поют женские и мужские голоса. Бубнят — и бубнят, поют — и поют. Нет больше этой грозной звенящей тишины — уже хорошо. Если осталось что-то хорошее у Геннадия Ильича после всего случившегося.

Покончив со смазкой, Геннадий Ильич оделся, чтобы проверить, куда сподручнее прятать пистолет и как его быстро выхватывать, чтобы успеть выстрелить первым. Он выбрал старый, но надежный автоматический пистолет Стечкина, потому что такой же имел на службе. Творение Макарова было знакомо ему несколько хуже, а вот АПС он знал как облупленный, от мушки до спускового крючка.

Пистолет этот был давно снят с производства, но до сих пор востребован среди профессионалов, находящихся по обе стороны линии фронта, именуемой Закон.

«Стечкин» был так же прост и надежен, как и «Макаров». Но при этом куда мощнее — благодаря более длинному стволу и большей емкости магазина. Стрелял он тише и бил точнее за счет минимальной отдачи. То, что АПС не подбрасывал руку при выстрелах, позволяло вести скоростную стрельбу одиночными выстрелами с большой кучностью попаданий.

Потренировавшись, Геннадий Ильич приловчился обхватывать скошенную рукоятку и обнажать ствол со скоростью, недоступной ему в прежние времена. Что касается упражнений в стрельбе, то он решил не тратить времени и патронов. В свое время он был одним из самых метких стрелков городского управления и часто занимал первые места в соревнованиях. Рука и глаз помнили свое дело. Это как с велосипедом — кто однажды научился ездить, тот без проблем поедет вновь. (Так убеждал себя Геннадий Ильич, потому что на самом деле ему не терпелось начать свою войну немедленно, не откладывая дело в долгий ящик).

За скромным завтраком, состоящим из макарон-ракушек с молоком, он невольно прислушался к радио. Играла до боли знакомая и красивая мелодия, название которой никак не удавалось вспомнить. Геннадий Ильич, сам того не замечая, нахмурился. Это сильно раздражает, когда ты не можешь поймать за хвостик ускользающее мышкой воспоминание. Кажется, что вот сейчас имя или название восстановится в мозгу, однако этого не происходит, и мы мучаемся в бессилии выудить ответ из глубин своего мозга.

Но память Геннадия Ильича не долго играла с ним свою любимую шутку.

— «Крестный отец», — произнес он удовлетворенно и со звоном отложил ложку.

Довольная улыбка была вызвана не только контролем над собственным мозгом. Геннадий Ильич вспомнил еще кое-что. В фильме, отправляя Майкла на ликвидацию капитана полиции, его инструктировал какой-то опытный мафиози, кажется, Клеменца, но это не важно. Суть заключалась в том, чтобы предварительно спрятать пистолет в уборной ресторана, а потом, расстреляв жертву на глазах у посетителей, не бежать, а уходить спокойно, не опуская глаз, но и не встречаясь ни с кем взглядом.

Спрятать пистолет? Есть ли в этом смысл? Посетителей вряд ли обыскивают на входе в «Терек». Когда там кушает Рахман, посторонних просто не пускают в зал, вот и все. Ресторан вообще может обслуживать только своих, а шашлычная не в счет. Там главарь осетинской банды, скорее всего, не появляется.

Нежная мелодия затихла, сменившись какой-то беспорядочной джазовой композицией. Геннадий Ильич выключил радио и принялся мыть посуду. Прежде чем принять окончательное решение, необходимо было разведать обстановку.

Он сел в «Шкоду» и поехал к осетинскому ресторану, где уже побывал дважды, когда хотел представить себе, как погиб сын.

Летние, порядком истертые шины скользили и ерзали по обледеневшему асфальту, не позволяя набрать скорость. Из-за спрессованных снежных брустверов по краям дороги «пробки» и «тянучки» не прекращались на протяжении всего пути. Обогнать автобусы и грузовики не удавалось, а они, как назло, двигались медленно и важно, занимая сразу полторы полосы движения.

Геннадий Ильич нервничал. Ему вдруг стало казаться, что он может опоздать с местью. А вдруг Рахман уехал из города? Или его убьет кто-то другой, например спортсмены? Это было бы несправедливо. Осетинский вожак должен был погибнуть только от его руки. Потом Геннадий Ильич займется остальными бандитами, но начинать следует именно с Рахмана. Так было надо.

Шашлычная уже работала. Парень с красным носом колдовал над мангалом, второй мангал уже гнал аппетитный запах жарящегося на углях мяса. За ближним столиком стояли две личности неопределенного возраста и пили пиво из бутылок, видимо, ожидая своих порций шашлыка. Навес и боковая загородка защищали от ветра, но не от морозца. Личности выглядели порядком продрогшими.

Геннадий Ильич заказал себе шампур и вышел прогуляться снаружи. Кирпичная стена, которую начали возводить на месте проломленной витрины, выросла лишь до половины. Худощавый строитель в военном бушлате и красной вязаной шапке с помпоном замешивал раствор в корыте. На ногах у него были заляпанные цементом бурки. Он взглянул на Геннадия Ильича, не переставая скрежетать лопатой по днищу корыта. На кончике его носа висела капля, готовая сорваться вниз.

— Бог в помощь, — вежливо произнес Геннадий Ильич. — Или слава труду, как пожелаешь.

— Никак не пожелаю, — отрезал строитель. — Тебе чего?

— Поговорить.

— Я занят, не видишь? Иди в шашлычную, там разговаривай.

Они были примерно ровесниками. Геннадий Ильич отметил это про себя, как и тот факт, что замешивать раствор и класть кирпичи — почти непосильная работа для одного человека. Он высказал свое мнение вслух. Строитель вытер нос, сплюнул и согласился.

— Тогда почему без помощников? — стал допытываться Геннадий Ильич. — Заказчика жаба давит еще хотя бы пару людей нанять?

— А тебе какое дело?

— Самое прямое. Я подработку ищу.

Строитель отставил лопату и высморкался, поочередно прижимая ноздри.

— Заказчик нормальный, — сообщил он. — Напарники хреновые попались.

— Отлынивают?

— Хуже. Набухались позавчера, стену кривую выгнали. Их отфигачили и на хрен послали. Один я остался горбатиться. Я говорю: «Один до нового года провожусь». Они мне: «У тебя три дня. Ищи других работников, если хочешь». А когда? Я ж тут с утра до вечера вкалываю.

Геннадий Ильич внутренне ликовал, хотя не подавал виду. Он уже успел отметить про себя, что со стены открывается отличный обзор на зал ресторана, частично загороженный листами ДСП. Две секции из четырех остались застекленными и даже не потрескались. Это была удача, упускать которую Геннадий Ильич не собирался.

— Считай, нашел ты напарника, — сказал он.

Строитель с сомнением посмотрел на него:

— Не похож ты на работягу.

— Жизнь заставила, — вздохнул Геннадий Ильич. — Дочку замуж выдаю. Квартира молодым нужна.

— Строительством на квартиру не заработаешь.

— Зарабатывают пусть сами. Но я, как отец, обязан помочь, чем могу. Как считаешь?

— У меня сын, — уклончиво ответил строитель.

Простая фраза была для Геннадия Ильича ударом кинжала в сердце. Он задохнулся и лишь величайшим усилием воли сумел сохранить каменное выражение лица.

— Сколько ему?

— Двадцать.

Новый удар в сердце, но уже не такой болезненный. Геннадий Ильич заставил себя улыбнуться:

— Кажись, мы с тобой одногодки. Тебя как звать?

— С утра был Михайлычем.

— Ну а я Ильич.

— Владимир? Или, может, Леонид?

Михайлыч осклабился, довольный своим остроумием. Геннадий Ильич расщедрился на новую улыбку и сказал:

— Пройдет еще немного времени, и никто не вспомнит, кто такие Ленин и Брежнев были. Только мы, старики, такое помним.

— Я не старик, — обиделся Михайлыч.

— Я тоже. Полтинник мне. Геннадием зовут.

— Мне тоже полтинник. Но я тебя все же Ильичем стану звать.

Последняя фраза означала, что заочно Геннадий Ильич уже принят.

— Сведешь с хозяином? — спросил он.

— Тут хозяев, как собак нерезанных. Кавказ, понимаешь. Все галдят и пыжатся, как те грачи. Еще рановато будет. Они обычно к полудню съезжаться начинают.

— Тогда я пока шашлычком побалуюсь, — сказал Геннадий Ильич.

Михайлыч пожал плечами:

— Твое дело. Только пить не вздумай. Учуют хоть пиво, не возьмут.

— Я за рулем, — успокоил Геннадий Ильич. — Поем и за инструментом сгоняю. К полудню обернусь.

— Давай.

Михайлыч равнодушно отвернулся и стал подливать в раствор воду.

Шашлык был отменный, хорошо прожаренный, пахнущий дымком и луком. Геннадий Ильич с удовольствием откушал, и ничего в нем не шевельнулось при мысли о том, что он трапезничает в доме врага. Потому что врагу этому было суждено очень скоро умереть.

Немного покатавшись по городу, Геннадий Ильич нашел стройку и, поторговавшись, набрал полный рюкзак всевозможных инструментов, начиная от мастерка и заканчивая молотком для колки кирпичей. Рукавицы и одежду он тоже купил бывшие в употреблении, чтобы предстать перед осетинами заправским работягой.

План сработал, экипировка не подвела. Удачей было и то, что Геннадий Ильич давно не находил времени, чтобы постричься и побриться, так что маскировка получилась что надо. Сам Станиславский не заявил бы, что он не верит. Два осетина побеседовали немного с новеньким, условились об оплате, предупредили насчет дисциплины и сроков, после чего удалились в ресторан.

Геннадий Ильич приготовился приступить к работе, когда один бандит вернулся и потребовал показать содержимое рюкзака. Это могло завершиться провалом. Пистолет лежал на дне, заваленный инструментами и грязными рукавицами. Геннадий Ильич, не моргнув глазом, раскрыл рюкзак и развел края в стороны. Если бы осетину вздумалось запустить внутрь руку, пришлось бы ударить его, выхватить пистолет и пристрелить на месте, а потом спасаться бегством и изобретать новый способ добраться до Рахмана. К счастью, осетин оказался брезгливым и не умным. Лезть в рюкзак он не стал, а приказать высыпать содержимое на землю не догадался. Кивнул и потрусил в ресторан греться.

Геннадий Ильич осторожно выпустил воздух, скопившийся в груди. Он опасался не столько провала, сколько того, что спугнет бандитов, и тогда добраться до их вожака будет значительно труднее.

— Ты хоть дело знаешь? — спросил Михайлыч, когда они остались одни. — А то гляди, я покрывать не стану. Мне первому задницу надерут, если не успеем. И денег не заплатят. Тут жестко.

— Не волнуйся, не подведу, — заверил его Геннадий Ильич. — Я дачу собственными руками сложил, так что руки у меня откуда надо растут. Могу раствор и кирпичи подавать, если не доверяешь.

— Доверяй, но проверяй. Короче, поступим так. Ты на подхвате, я каменщик. Деньги поровну. Годится?

— Договорились.

— Тогда давай леса ставить. С козлов уже не достаю.

И в самом деле, стену предстояло соорудить высотой больше трех метров. Закончена она была примерно на две трети, возвышаясь на самом низком отрезке примерно до уровня глаз. Судя по конструкции, Михайлыч собирался выгнать правый край до самого верха, а потом постепенно подтягивать остальное, выверяя вертикаль по готовой кладке. Геннадий Ильич обычно предпочитал укладывать кирпич равномерно, но в данном случае его все устраивало. Установка лесов позволяла решить еще одну, промежуточную, но весьма важную задачу.

Нельзя было подставлять вредного, но по сути безобидного Михайлыча. Если застрелить Рахмана и скрыться, то мужика примут за сообщника, и тогда ему не поздоровится. Геннадию Ильичу такое было не по душе. В случае необходимости он, пожалуй, пожертвовал бы малознакомым человеком, однако в данном случае такой необходимости не было. Проблема решалась иначе.

Мужчины занялись сборкой железных стоек, ввинчивающихся друг в друга. Чтобы не отморозить и не защемить пальцы, оба работали в матерчатых перчатках с пупырышками. Трубы были тяжелые и грязные, ворочать их было не слишком удобно, но дело быстро шло на лад.

— Не соврал, Ильич, — одобрительно хмыкнул Михайлыч, когда они установили рядом со стеной каркас и сделали передышку перед тем, как настилать доски. — Могешь. А я, признаться, поначалу думал, что мне за двоих отдуваться придется.

— Каждый отдувается за себя, — сказал Геннадий Ильич.

— Что там сегодня на политическом горизонте творится? — озабоченно поинтересовался Михайлыч. — Я сегодня даже радио не включал, не то что телевизор. Отстал от жизни.

— Новости — это жизнь?

— А то! Не помню, кто точно, но кто-то умный сказал: или вы, значит, занимайтесь политикой, или она вами займется, и тогда берегись.

— Может, это кто-то не очень умный сказал? — предположил Геннадий Ильич. — Или, допустим, брякнул, не подумавши?

— Это почему? За новостями следить надо. Лично я так считаю. В мире вон сколько всего происходит.

— И каким боком оно тебя касается?

Михайлычу такая постановка вопроса не понравилась. Он резко оборвал разговор и сварливо потребовал поднести доски. Геннадий Ильич беспрекословно подчинился. Он давно заметил, что люди становятся очень ранимыми, когда затрагиваются их политические пристрастия, и корил себя за то, что вывел напарника из равновесия.

Тем более что очень скоро ему предстояло сделать это не в переносном, а в прямом смысле.

Вдвоем с Михайлычем они натаскали к лесам штук двести кирпичей, а потом Геннадий Ильич занялся раствором. Это была непростая работа. Со стороны кажется, что перемешивать лопатой мокрый цемент и песок — плевое дело, но в действительности руки очень быстро устают и спину начинает ломить с непривычки.

Геннадий Ильич порядком устал, когда на стоянку подъехал черный джип, сопровождаемый двумя дорогими автомобилями. Площадку перед рестораном заполнили кавказцы, зорко осматривающие окрестности. На строителей они даже не взглянули, как и их вожак, выбравшийся из джипа последним. Манерой одеваться в черное и наличием шляпы на голове он отдаленно напоминал Боярского, только молодого и небритого.

Это и был Рахман собственной персоной. Когда он со своей ордой скрылся в ресторане, Геннадий Ильич понял, что пора действовать. Он наполнил ведра серой цементной гущей, подал их Михайловичу, слез и, поднатужившись, опрокинул леса. Они валились медленно и торжественно, давая стоящему наверху человеку возможность и накричаться от души, и напугаться как следует. Когда сооружение накренилось примерно на сорок пять градусов, он перестал орать и, оттолкнувшись от настила, хотел отпрыгнуть подальше, чтобы не привалило. Не закрепленные доски подвели: разъехались под ногами. Вместо того чтобы совершить прыжок, Михайлыч рухнул на землю, а следом на него посыпалось все остальное: железо, дерево и, под конец, ведро, полное раствора.

Подняться он не сумел. Привстал, выругался и скорчился, держась за поврежденную ногу. Голова его и плечи были покрыты серой массой, он ничего вокруг не видел и звал на помощь.

Геннадий Ильич оказался рядом раньше осетин, выскочивших на шум.

— Потерпи, — бормотал он. — Эк тебя угораздило.

— Это ты виноват! — взвыл Михайлыч. — Ты леса толкнул!

— Никто тебе, дураку, не виноват. Нечего было по доскам обезьяной скакать. Где твоя голова была, когда ты на край выперся?

— Не был я на краю!

— А где же ты был, по-твоему?

Препирательства прервали два молодых осетина, горячие и нетерпеливые, как волчата, рвущиеся с цепи. По всей вероятности, они прибыли в эти края недавно, плохо понимали язык и еще хуже говорили на нем. У них не было желания выяснять, кто прав, кто виноват. Их прислали разобраться, и они разбирались, как могли. Негодующий Михайлыч получил кулаком в ухо. Геннадию Ильичу разбили нижнюю губу (и, к чести его будет сказано, он даже руку не поднял, чтобы защититься).

— Все в порядке, парни, — сказал он, осторожно слизывая кровь кончиком языка. — Ну упал человек, что же теперь сделаешь. Он, кажется, ногу сломал. Его в больницу надо.

Плюясь и кипя от злости, осетины заявили, что не собираются пачкать сиденья грязным выродком (это было сделано с помощью непередаваемых словесных конструкций). Геннадий Ильич сказал, что отвезет пострадавшего сам. Его с угрозой спросили, как он собирается успеть закончить работу в одиночку. Он уверенно ответил, что справится.

— Только заплатите мне за двоих, — предупредил он.

— Ах ты гнида! — простонал с земли Михайлович. — Так вот зачем ты меня уронил!

— Лежи тихо, — процедил Геннадий Ильич. — Я тебе заплачу. Только заткнись.

Парни пообещали заплатить. Он покачал головой:

— Платить не вы будете. Пусть мне об этом старшие скажут.

Его снова попытались ударить. На этот раз он не позволил, уворачиваясь и маневрируя. Неизвестно, чем бы закончилась эта история, если бы не появление Рахмана собственной персоной. Он что-то жевал, в щетине возле рта застряла зелень. Его сопровождали два телохранителя угрожающего вида. Парни стали объяснять ему, что случилось, перейдя на родной язык. Он остановил их властным жестом и посмотрел Геннадию Ильичу в глаза:

— Говоришь, один справишься? Ты за свои слова отвечаешь?

— Отвечаю, — ответил Геннадий Ильич.

— Так приступай. — Рахман кивнул в сторону кирпичной кладки.

Взгляд его обладал подавляющим, угнетающим свойством. Но Геннадий Ильич и не таким типам смотрел в глаза без опаски.

— Михайлыча в больницу надо, — сказал он. — Твои люди отказываются.

— Они отвезут, — сказал Рахман. — А ты работай.

— Хорошо.

Осетины ушли. Парни полезли в багажник своей старенькой иномарки в поисках пледа или какой-нибудь другой подстилки.

— Гад! — сказал Михайлыч, безуспешно оттирая лицо от цемента. — Пригрел змею на своей груди! Нелюдь, вот ты кто. Убить мало.

Геннадий Ильич незаметно сунул ему деньги:

— Спрячь.

— Что это?

— Выходное пособие.

Михайлыч плюнул цементом:

— Сколько здесь?

— Сто баксов, — сказал Геннадий Ильич. — Больше не могу. Итак от себя последнее отрываю. Чисто из сочувствия. С верхотуры ты все же сам упал, Михайлыч.

— Да пошел ты…

Не поблагодарив за деньги, Михайлыч попрыгал на одной ноге к осетинским парням. Дело было сделано. Геннадий Ильич сделал вид, что собирает развалившуюся конструкцию, а когда покалеченного увезли, подогнал свою машину поближе, залепил снегом и раствором заднюю номерную табличку, завел мотор и полез в рюкзак за пистолетом.

Он был спокоен, собран и деловит. Никакого волнения, ни малейших сомнений. Все движения точны и выверены.

Сунув пистолет стволом в ботинок, Геннадий Ильич, как по ступенькам, взобрался на кирпичную кладку. Поскольку стена загораживала дневной свет, в зале было включено электрическое освещение. Геннадий Ильич отчетливо видел Рахмана, сидевшего за столом с двумя сотрапезниками. Остальные осетины тоже ели или стояли вдоль стен, сложив руки на паху, в классической позе охранников.

Рахман был повернут к Геннадию Ильичу спиной. Узнать его было можно по длинным блестящим волосам и черной рубахе. Он что-то рассказывал, размахивая куском мяса, насаженным на вилку. Съесть этот кусок ему было не суждено.

Геннадий Ильич вытащил пистолет и снял с предохранителя. Прежде чем прицелиться, он на глаз прикинул расстояние до живой (пока еще живой) мишени. Его и Рахмана разделяло не менее пятнадцати метров. Приличное расстояние для любого пистолета, кроме «Стечкина». Жизнь — не кино. Стрелять тут приходится по-настоящему, и пули не летят по волшебству туда, куда задумано сценаристами и режиссерами.

Геннадий Ильич начал медленно поднимать пистолет. Он знал, что кое-кто из охранников его видит, но знал также, что ничего предпринять они не успеют.

И они не успели.

Стол Рахмана вспыхнул и превратился в огненный шар, молниеносно заполнивший собой все пространство ресторанного зала. Листы ДСП и стекла вышибло наружу одновременно с оглушительным хлопком. Геннадия Ильича снесло воздушным потоком, как муху, очутившуюся в опасной близости от включенного фена.

Вращаясь и кувыркаясь в полете, он унесся прочь, а приземлившись на спину, стал тупо смотреть, как вокруг проносятся и падают самые неожиданные предметы: посуда, обувь, горящие скатерти, какие-то лохмотья, куски, обломки… чья-то беззубая голова.

Он сел, дивясь тому, что взрывной волной его не убило, не размазало по асфальту. Вторым сюрпризом оказался пистолет, не оброненный при полете, а намертво стиснутый в правой руке. Третьим удивительным обстоятельством было то, что вокруг царила почти полная тишина.

В этой тишине из дыма выбежала молодая женщина с дымящимися волосами и спиной. Одета она была только в белую блузку и узкую черную юбку, мешающую ей бежать. Колготки на ней были подраны. По неизвестной причине она не кричала и не звала на помощь. Во всяком случае, рот ее был закрыт, а губы — плотно сжаты. Сам не зная, по какой причине, Геннадий Ильич бросился не к своей машине, а к девушке.

— Ложись! — крикнул он ей, не слыша собственного голоса.

Она не подчинилась, а попыталась бежать дальше. Пришлось повалить ее и обсыпать снегом, чтобы погасить тлеющие волосы и блузку.

Женщина вырывалась, силясь встать. Из дымовой завесы, образовавшейся на месте «Терека», выскочили двое осетин и побежали к ним. Геннадий Ильич вытащил пистолет, сунутый в карман, и уложил обоих, одного за другим. Выстрелы прочистили его ушные раковины, слух вернулся к нему.

— Сейчас будут другие! — предупредила женщина. — Они за мной гонятся.

Ее голос звучал глухо, как если бы она находилась внутри невидимой коробки.

— Побежали! — крикнул Геннадий Ильич.

Он затолкнул спасенную в «шкоду», сам собирался сесть за руль, когда услышал треск. Это были выстрелы. Стреляли в него. Геннадий Ильич повернулся и всадил две пули в человека, которому мешал целиться горящий на нем пиджак. После этого он плюхнулся на водительское сиденье и помчался прочь.

— Быстрей! — приговаривала женщина. — Быстрей, пожалуйста.

От нее веяло гарью и лихорадочным возбуждением. Геннадий Ильич посмотрел на нее скошенным глазом:

— Тебя как зовут?

— Ольга, — ответила она.

— Вот что, Оля. Ты сиди спокойно и не кричи под руку, договорились? Быстрее нельзя, на пост нарвемся или в аварию попадем. У меня скаты лысые.

— Какие? — не поняла Ольга.

— Стертые, — пояснил Геннадий Ильич. — На них быстро ехать нельзя. Но ты не волнуйся, мы от них оторвались.

— Вы уверены?

Он снова покосился на нее. Хоть и перепачканная, с размазанной косметикой, она была симпатичной. Каштановые волосы ровно подрезаны на уровне ушей, скулы четкие, глаза длинные.

— Что ты натворила? — спросил он, свернув с шоссе на кольцевую развязку.

— Ничего я не натворила, — буркнула она. — Был взрыв. Я испугалась и побежала.

— Понятно, — кивнул Геннадий Ильич. — Три бандита хотели убить тебя за то, что ты испугалась взрыва и побежала. Обычное дело. Так бывает сплошь и рядом.

— Высадите меня, — потребовала Ольга нервно.

— Раздетую? На дороге?

— Ну и пусть!

Она нравилась Геннадию Ильичу все больше. Он усмехнулся.

— Лучше спроси меня о чем-нибудь. Неужели у тебя нет ко мне вопросов?

— Каких вопросов?

— На твоем месте я, наверное, поинтересовался бы: откуда у вас пистолет и что вы делали с пистолетом возле ресторана, к взрыву которого я причастна.

— Ни к чему я не причастна! Остановите машину!

Ольга приоткрыла дверцу на ходу. Геннадий Ильич закончил разворот и увеличил скорость до пятидесяти километров в час. Теперь они ехали в обратном направлении.

— Чувство ответственности мне не позволяет бросить тебя в этом безлюдном месте, — сказал Геннадий Ильич. — Если хочешь, я могу высадить тебя там, где подобрал.

— Я так и знала! — воскликнула Ольга. — Вы спасли меня лишь затем, чтобы шантажировать!

— И это вместо благодарности? Я, между прочим, трех человек убил из-за тебя. И теперь меня мучают угрызения совести.

— Что-то не похоже, — сказала она, присмотревшись. — Вы выглядите весьма довольным собой.

Геннадий Ильич помрачнел.

— На самом деле нет, — произнес он. — Я очень недоволен и зол. В том числе на тебя.

— За что? — удивилась Ольга.

— Ты мне помешала убить одного негодяя.

— Рахмана?

Он оторвал взгляд от шоссе, чтобы посмотреть на нее внимательнее.

— Откуда ты знаешь?

— Кого же еще, раз вы возле «Терека» отирались. Я вас видела в окно. Вы притворялись строителем, да?

Геннадий Ильич скользнул взглядом по ее рваной одежде.

— А ты была официанткой, нет?

Впереди темнел столб дыма, вокруг которого носились то ли птицы, то ли клочья сажи.

— Не помню, чтобы мы переходили на «ты», — произнесла Ольга сухо.

— Тогда у тебя очень скверная память, — заметил Геннадий Ильич. — Ведь это произошло всего несколько секунд назад.

— Это вы так флиртуете?

— Это я так успокаиваю нервы.

Они одновременно повернули головы вправо, чтобы вобрать взглядами сцену с горящим рестораном и площадкой вокруг него. Из-за этого «Шкода» чуть не врезалась в пожарную машину, пронесшуюся перед самым капотом. Навстречу по шоссе, гудя и завывая, мчались машины полиции и скорой помощи.

— Когда Рахман был жив, он никому не был интересен, — процедил Геннадий Ильич. — А теперь вон как все всполошились.

— Это я его подорвала, — неожиданно призналась Ольга. — Мне было за что.

— Не сомневаюсь. Мне тоже было. А ты все испортила.

— У меня было право не меньше вашего! — запальчиво заявила она.

— Возможно, — сказал Геннадий Ильич. — Но я все равно на тебя сержусь. Куда тебя отвезти?

Ольга не ответила. Она думала.

Глава 11. Женская месть

Минувшим летом Ольге исполнилось тридцать три года. Будь она мужчиной, не обошлось бы без тостов «за возраст Христа» и тому подобных глупостей. В случае с Ольгой этого не произошло. Уже хотя бы потому, что она никогда не праздновала свой день рождения. Принципиально.

Так повелось с детства, которого у Ольги, по существу, не было. Она приучилась утаивать свои дни рождения в детском доме, где старшие девочки отнимали у нее конфеты, печенье и яблоки, полагавшиеся именинникам. Находись Ольга там одна, она бы никогда не сдавалась без боя. Но с ней росла младшая сестренка, которая имела обыкновение вступаться и на которой отыгрывались потом в холодной спальне или в обшарпанных коридорах детского дома.

Это были долгие и страшные годы. Чего только ни пережили сестры Каретниковы до того дня, пока не получили свободу от навязчивой и грубой заботы государства! Оказавшись за пределами детского дома, они были вынуждены отвоевывать себе место под солнцем в большом, незнакомом и жестоком мире. Поскольку Ольга была на три года старше и опекала Таню, то именно на ее плечи легли основные тяготы. Но она справилась. Когда Таня подросла, они стали справляться вместе. И у них получилось!

Обе поочередно закончили одно и то же медицинское училище, обе устроились на работу в травматологическую клинику. У обеих не задалась семейная жизнь. Причиной тому был тяжелый опыт, полученный сестрами в приюте. Они условились никогда не вспоминать то время, однако пережитые ужасы никуда не делись, а прочно засели в памяти. О том, как провинившихся девочек ставили голыми на лестнице, где каждый мог безнаказанно насмехаться над ними. О том, что происходило с теми несчастными, кого мальчишки затаскивали в свои спальни. О способе лишения девственности с помощью ручки швабры. Об унижениях, на которые шли некоторые ради лишнего куска белого хлеба с маслом или сладкого какао с молоком. О беспощадных расправах над неугодными.

Любой психиатр сказал бы сестрам Каретниковым, что не стоит держать все эти переживания внутри себя. Мол, нужно выговориться, нужно расслабиться, отпустить прошлое и жить дальше, доверчиво улыбаясь окружающему миру и ожидая подарков судьбы. Да, наверное, так было бы легче и правильнее. Но они не могли. У них не получалось. Возможно, дополнительной причиной было то, что Ольге и Тане всегда попадались плохие мужчины. Словно они подсознательно стремились и дальше страдать, как в детстве, и находили для этого соответствующих спутников жизни.

Обе знали не понаслышке, что такое побои и аборты, и обе относились к мужчинам с подозрительной осторожностью зверьков, которые несколько раз сильно обжигались и не хотят повторения. Подруг у Каретниковых не было, поэтому почти все свободное время они проводили вместе. Жили в чистой и уютной квартире, приобретенной в кредит. Немножечко рисовали, немножечко шили, много разговаривали, смотрели сериалы, готовили и постепенно свыкались с мыслью, что так будет всегда.

Не получилось…

— Ты что, не слышишь? — спросил мужчина за рулем. — Куда тебя отвезти, спрашиваю?

Ольга досадливо поморщилась. Ответа у нее не было. Возвращаться в свою квартиру было опасно. Должно быть, туда уже спешили полицейские или бандиты. Когда Ольга устраивалась в «Терек» официанткой, у нее забрали не только трудовую книжку, но и паспорт, и не отдавали под разными предлогами. Найти ее жилье не составит труда.

Как же быть? Податься к Алику Осипову? Да, пожалуй, ничего другого не остается, хотя он и предупреждал, что в целях конспирации им следует держаться подальше друг от друга.

— Я позвоню? — сказала Ольга.

— Звони, — разрешил новый знакомый.

Ее немного раздражала его бесцеремонная манера общения и одновременно привлекала. Он казался ей искренним, если это качество применимо к мужчинам.

Осипов трубку не взял. Нечего было надеяться на это. Парнишка слишком умен и осторожен, чтобы поступить столь опрометчиво. Не случайно же он не назвал своего адреса. Скрытный этот Алик. И, наверное, он прав. Ольге тоже незачем раскрывать душу первому встречному. Но куда же ей все-таки деваться? На ней даже теплой одежды нет и обувь неподходящая для прогулок по снегу.

Молчание нарушил Ольгин новый знакомый.

— Значится, так, — заговорил он, глядя не на нее, а в лобовое стекло, по которому елозили щетки, вытирая брызги бежевого дорожного киселя. — Деваться тебе пока что некуда, а я тем временем приехал. Предлагаю подняться ко мне, там додумаешь, что делать дальше. Не обижу и чаем горячим напою. Потом смотри сама. Не захочешь оставаться, держать не стану. Я, знаешь ли, до случайных половых связей не падок. Кроме того, недавно жену похоронил, так что вроде как в трауре. Идешь?

Его грубая прямота подкупала. Но Ольга помнила слишком много случаев, когда мужчины оказывались вовсе не такими, какими хотели казаться. И печальная судьба Танюши была тому лучшим подтверждением.

— Я вас совсем не знаю, — сказала Ольга.

Это было чистой правдой. Казалось бы, какой смысл лишний раз заявлять об этом? Но Ольге было очень важно услышать, что этот человек ответит на ее слова. Впервые за все время поездки она смотрела на него не вскользь, не бегло, а долгим, испытывающим взглядом.

— Так давай знакомиться. — Он выключил двигатель. — Геннадий Ильич Карачай. Майор полиции в отставке. Бывший участковый, если быть точным.

— Так вот почему вы так хорошо стреляете, — понимающе протянула Ольга.

— Если мне не изменяет память, — сказал Геннадий Ильич, — то мы давно перешли на «ты».

— Вы перешли, а не я.

— Для тебя это так важно? Ты полагаешь, что если я насильник или маньяк, то меня остановит то, что мы зовем друг друга по имени-отчеству?

Ольга продолжала смотреть на него. Ей нравилось его лицо, простое и волевое, нравилась его манера подпирать верхнюю губу нижней, нравилось уверенное выражение его темных глаз. И нос у него был мужской — прямой и массивный, словно бы являющийся продолжением лба с тремя продольными морщинами.

— Это может быть опасно, — предупредила Ольга.

— Ну что ты с ней сделаешь! — воскликнул Геннадий Ильич. — Осетинских бандитов она взрывает запросто, а немолодого одинокого мужчину, одного с ней роста, боится. Что за странная избирательность?

— Это может быть опасно для тебя, а не для меня, — уточнила она.

Его зрачки не сузились и не расширились, глаза не вильнули из стороны в сторону.

— Я сказал тебе, что потерял жену, — сказал он. — Так вот, она не просто умерла. Не случайно погибла. У нас убили сына. Недавно. Ему было двадцать. Его застрелил кто-то из бандитов того самого Рахмана, который тебе тоже чем-то не угодил. Поэтому понятие «опасность» стало для меня весьма растяжимым. Я объявил бандитам войну и убил троих у тебя на глазах. Так что я в любом случае рискую. А ты?

Ольга увидела и услышала все, что хотела.

— Пойдем. Только при условии, что ты не станешь у меня ничего выпытывать.

— Хорошо, — легко согласился Геннадий Ильич. — При встречном условии. Ты мне сама расскажешь.

— Если захочу, — сказала она.

— Когда захочешь, — произнес он, сделав нажим на слове «когда».

— Ох и настырный ты! — Ольга покачала головой и сделала движение, чтобы выбраться из машины.

— Погоди, — остановил ее Геннадий Ильич. — В таком виде нельзя идти.

— И правда. — Она спрятала выставленную наружу ногу в черной туфле не по сезону.

— Я принесу пальто и сапоги, — сказал он. — Посиди пока. Музыку включить?

— Разве что похоронную, — сказала Ольга.

— Сейчас не играют реквием, — сказал Геннадий Ильич. — Даже на похоронах. Не актуально.

— Я знаю, — кивнула она.

Он окинул ее внимательным взглядом и ушел. Оставшись одна, она спросила себя, а не лучше ли сбежать, пока не поздно? Что она знает об этом Геннадии Ильиче Карачае, кроме того, что у него простое мужественное лицо, твердая рука, жесткий характер и напористая манера общения? Может быть, он все наврал. Может быть, не было у него никакой жены или он ее сам убил, а теперь изображает вселенскую скорбь. Но нет. Чем-чем, а лицемерием Карачай не страдал. Был прям и бесхитростен, насколько Ольга могла судить. И, в конце концов, пригласил он ее не в безлюдном месте прогуляться, а к себе домой. В подъезде у него, несомненно, есть соседи, так что только последний дурак повел бы себя столь безрассудно и вызывающе.

Конечно, если Геннадий Ильич не псих. Вероятность невелика, однако она существует. Рискнуть? Придется рискнуть.

Приняв решение, Ольга расслабилась. Что будет, то будет, а чему быть, того не миновать. Она уже перешла ту черту, до которой существовали закон, мораль, основы порядка и прочие атрибуты цивилизации. Дальше начиналось беззаконие. Отныне Ольга Каретникова была в глазах закона убийцей, террористкой. Но она плевать хотела на этот закон, не защитивший ее сестру и не покаравший преступников. Она действовала на свой страх и риск, руководствуясь лишь собственным умом, совестью и интуицией.

При формальном подходе Олину сестру никто не убивал, она сама наложила на себя руки. Взяла и повесилась. Вот так сильно ей не хотелось жить, что забралась на табурет и сунула голову в петлю. Это случилось на следующий день после суда. Таня окончательно поняла, что искать справедливости бесполезно и что подонки, поглумившиеся над ней, могут снова проделать это и ничего им не будет. Явятся в суд, станут отрицать свою вину, и их отпустят. Допрашивать будут только их жертву. Позориться будет она. И в полиции, и в суде, и на людях. Люди будут смотреть ей вслед и ханжески вздыхать: «Бедняжка! Групповое изнасилование, да еще в извращенной форме. Орально, представляете? Говорят, их пятеро было, прости господи. И чего терпела? Царапалась бы, кусалась… хотя бы для виду…»

Возможно, Таня и услышала подобный шепоток за своей спиной и это ее доконало. Но, скорее всего, мысль о самоубийстве овладела ею еще в зале суда, где у нее выспрашивали подробности во всех деталях, при всем честном народе, а насильники нахально отрицали свою вину, и судья — приличная женщина с лицом, так и просящимся на патриотические плакаты — им верила, а на несчастную Таню смотрела брезгливо, как на вошь. У пятерых осетин имелись алиби и свидетели — они сами. У Танечки Каретниковой не было ничего, кроме заявления и ее собственных показаний.

Так и ушла оплеванная, униженная. Как до этого — из проклятого «Терека». Ее завез туда таксист, когда она возвращалась с ночного дежурства в больнице. Он был выходцем из Осетии и, надо полагать, решил сделать приятное своим соотечественникам. Среди них был владелец ресторана, известный бандит по кличке Рахмат. Сам он участия в забаве не принимал, а только наблюдал и руководил подручными, кому что делать и как кому стоять, чтобы не заслонять обзор. Теперь этот любитель эротических шоу лишился и глаз, и головы, и приятных воспоминаний. Ольга не сомневалась в этом. Взрывное устройство находилось слишком близко от Рахмана, чтобы он выжил.

Таня почти не разговаривала с Ольгой о случившемся, держала в себе и не посвящала в детали. Это была запретная тема. Стоило заговорить с ней об этом, как она вся каменела и замыкалась в себе. Лишь один раз она сама завела разговор на эту тему. Сказала:

— Ты, Оля, думай что хочешь, но я бы убила их, если бы смогла. Всех.

— Я тоже, — сказала Ольга не задумываясь.

— Они мне гадость какую-то вкололи, — продолжала Таня ровным, совершенно безэмоциональным тоном. — Не то чтобы я отключилась, но мне было все равно. Тогда — все равно. Я была как в тумане. Они смеялись. Приговаривали: «Хочешь еще? Хочешь? Нравится, да?» Я помню. Это хуже всего, что я помню. Потому что тогда я была как бы не я, а потом стала собой. И теперь меня это убивает. Мне жить не хочется».

Ольга стала успокаивать сестру, говоря, что все пройдет, и прочие расхожие глупости. Слова падали в никуда. Они совершенно не задевали Таниного сознания. Глаза ее оставались пустыми.

— Не надо, — сказала она наконец. — Не поможет.

— А что поможет? — быстро спросила Ольга. — Я что хочешь сделаю, только скажи.

— Сказать?

— Конечно!

Во взгляде Тани промелькнуло что-то похожее на интерес к жизни.

— Давай убьем их, — сказала она. — Хотя бы главного. Я засыпаю, а он смотрит, смотрит, как тогда… Это невыносимо!

— Не горячись, сестренка, — забормотала Ольга, привлекая ее к себе. — Хочешь, чтобы нас посадили, а эти твари на свободе бегали? Мы им не предоставим такого удовольствия. Мы подождем приговора, а потом посмотрим, как их возьмут под стражу прямо в зале суда.

Разговор состоялся накануне первого заседания. Потом было еще два. Никого под стражу не взяли. Зато Таню снимали все, кому не лень, и ее история широко освещалась в Интернете. Каких только гадостей там ни писали! Когда она повесилась и была увезена на экспертизу, Ольга просмотрела послания, приходившие на ее страничку в «Фейсбуке». Ей ничего не нужно было объяснять. Если бы она прочитала о себе такое, неизвестно, как бы она сама отреагировала.

На следующий день после похорон Ольга отправилась в «Терек» и устроилась там официанткой с испытательным сроком. Служба безопасности у Рахмана, если такая существовала, никуда не годилась. Никто не обратил внимания на совпадение фамилий сестер. Наверное, бандиты уже и забыли, как звали девушку, над которой они надругались. Такое в ресторане происходило довольно часто. Ольгу и саму поимели два раза. Пришлось стерпеть. Она не собиралась терять место работы. Она не знала еще, как именно расправится с Рахманом, она присматривалась и размышляла.

А потом судьба подбросила ей подсказку в лице Алика Осипова.

Дверь машины отворилась, Геннадий Ильич сунул Ольге одежду:

— Одевайся и пошли. Замерзла?

— Есть немного…

Она пристукнула зубами.

— Сейчас согреемся.

Ольга, застегивавшая сапог, подняла голову и посмотрела на Геннадия Ильича сквозь каштановые пряди волос:

— Я пить с тобой не буду.

— Я с тобой тоже, — заверил ее он. — Неизвестно еще, что ты за птица. Сначала присмотреться надо. Не обижайся, но спать тебе придется на полу. И никакого флирта, обещаешь?

Его грубоватый простецкий юмор Ольге понравился. Она не улыбнулась, но закончила обуваться и пошла за Геннадием Ильичем.

— Насчет флирта можешь быть спокоен, — сказала она. — Мужчины для меня существуют постольку поскольку.

— Ты из розовых? — осведомился он. — Или как вы еще называетесь?

— Я из тех, кому мужчины причиняли в жизни только зло, — пояснила Ольга. — Моя сестра погибла из-за них. Ее изнасиловали, и она повесилась. Так что не строй иллюзий.

— Это были джигиты из «Терека»? — догадался Геннадий Ильич.

Ольге расхотелось врать и юлить.

— Да, — произнесла она без пафоса.

— Умница, — сказал он, отворяя перед ней дверь в подъезд. — Хотя я по-прежнему на тебя сердит. Рахман был мой.

— Тане было тридцать, — сказала Ольга, когда они поднимались на третий этаж. — Я не помню, как она выглядела при жизни. Перед глазами стоит только это ужасное синее лицо… Тебе приходилось видеть повешенных?

Геннадий Ильич помедлил с ответом. Он вздохнул и сказал:

— Мне много чего приходилось. Я ведь участковым работал. Опыт богатый, смею тебя заверить. Прошу…

Простая деревянная дверь открылась перед Ольгой. Она переступила порог, прислушиваясь к своим ощущениям. В чужих квартирах всегда чем-нибудь пахнет, и эта не являлась исключением. Ничего особо неприятного или раздражающего. Ольга наклонилась, чтобы поскорее избавиться от чужих сапог. Их прикосновение к ногам заставляло чувствовать себя напряженно.

Геннадий Ильич предложил ей тапки. Она поспешно мотнула головой:

— Нет, спасибо.

— Новые, — сказал он. — Ни разу не надеванные. Люся для будущей невесты берегла. Все ждала, что Сергей девушку домой приведет.

— И где сейчас Люся? — насторожилась Ольга.

Геннадий Ильич принял у нее пальто, спрятал в шкаф и ответил:

— В могиле. Сердечный приступ. Я ей про смерть сына сообщил, у нее сердце и не выдержало.

— Ужас.

Он нахмурился и оборвал разговор на эту тему:

— Проходи. Вот комната, в которой ты будешь спать. Как я предупреждал, на полу. Диван Сережин. Не хочу на него никого пускать.

Ольга осмотрела себя и только теперь осознала, как ужасно выглядит в порванной и местами обгоревшей одежде. Она осторожно потянула носом. От нее пахло преимущественно гарью, но искупаться бы все равно не мешало.

— Я не сказала, что останусь ночевать, — произнесла она.

— Вздор, — сказал на это Геннадий Ильич. — Возле твоего дома уже засада. Все близкие под наблюдением, все телефоны на прослушке. С терроризмом не шутят.

— Это был не терроризм!

— В чистом виде, — отрезал он. — Пожизненный срок тебе обеспечен, Оля. Я бывший мент и знаю, о чем говорю. Даже не надейся вернуться в прошлую жизнь. От мобильника, кстати, придется избавиться. И к банкоматам не суйся. Моментально вычислят и повяжут.

Она прошлась по комнате и чуть было не опустилась на диван, но вовремя спохватилась.

— Ничего, — сказал Геннадий Ильич. — Сидеть можно.

— Когда я пошла на это, — пробормотала Ольга, — я как-то не очень думала о последствиях.

— Обычно все преступления так и совершаются.

— Знаешь что! Прекрати называть меня преступницей!

Он смерил ее равнодушным взглядом и пожал плечами:

— Постараюсь. Не стоит относиться к этому так болезненно. С точки зрения закона, я тоже преступник. Тройное убийство и пособничество терроризму. Это тоже на пожизненное тянет.

— И что дальше? — спросила Ольга. — Есть способ избежать срока? Или всю жизнь придется прятаться?

— Я об этом пока не думал, — сказал Геннадий Ильич. — У меня сейчас другая цель. Первоочередная.

— Какая?

— Перебить всех бандитов в городе, — невозмутимо ответил он. — Такую цель я перед собой поставил.

Она хотела недоверчиво ухмыльнуться, но вдруг поняла, что этот человек не шутит и не рисуется.

— Не слишком… э-э… масштабно?

— В самый раз, — сказал Геннадий Ильич. — Мне нужна великая цель, важная. Иначе дальше жить не получится. Сопьюсь или сломаюсь.

Ольга поймала себя на том, что кусает губу. Она сама не очень хорошо представляла себе, как станет жить без Тани. У нее никого не осталось, и она с ужасом подумала о тысячах вечеров и ночей одиночества, поджидающих ее впереди. Собаку завести, что ли? Но Ольга терпеть не могла собак. Кошек она тоже не любила. Оставались аквариумные рыбки. Или попугайчики. Ей стало не по себе. Она поежилась и взяла себя за плечи.

— Тебе нужно принять горячую ванну, — сказал Геннадий Ильич. — Я совсем забыл спросить по запарке: ожоги у тебя есть? Раны? Переломы?

— Кажется, нет, — ответила она немного удивленно. — Я за перегородкой стояла, когда рвануло.

— Взрывчатку где взяла?

Ольга бросила на него настороженный взгляд:

— Сама сделала. А что?

— Ладно, потом расскажешь, — махнул он рукой. — Пойдем, ванную комнату покажу. Пока будешь купаться, я тебе какую-нибудь одежду подберу.

— Нет! — вырвалось у Ольги.

Геннадий Ильич поднял брови:

— Собираешься ходить голой? Я — против.

Первая мысль была: «Как же, разогналась!» Вторая: «Интересно, почему это он против?»

От Ольгиной блузки остались лишь никуда не годные лохмотья, юбка была перепачкана, колготки разлезлись, а белье нуждалось в срочной стирке. Ей оставалось лишь обратить разговор в шутку, как это сделал хозяин дома.

— Раз ты против, то не буду, уговорил. Только не нужно ничего обтягивающего, ладно? Я люблю одежду свободную и теплую.

Геннадий Ильич кивнул и сделал приглашающий жест в сторону ванной комнаты. Войдя туда, Ольга поспешила закрыться, разделась, забралась в ванну и лишь потом вспомнила, что намеревалась не только искупаться, но и постираться. Как же она возьмет одежду?

В дверь стукнули. Она инстинктивно приняла классическую позу купальщицы, застигнутой врасплох, и нервно крикнула:

— Что?

— Одежда висит на ручке двери, — сообщил голос Геннадия Ильича. — Я в комнате. Чувствуй себя свободно.

Подкравшись к двери, Ольга приложила ухо к щели и стала слушать. Шаги удалились, заработал телевизор или радиоприемник. Вся покрывшись мурашками, с затвердевшими сосками и похолодевшими ногами, Ольга распахнула дверь. От резкого движения ворох одежды соскользнул с ручки и упал на пол. Сердце Ольги подпрыгнуло. Она схватила одежду, заперлась и прижалась к двери, переводя дыхание, как после пробежки.

Глава 12. Взрывная техника

Взрыв в «Тереке» показали даже по центральному телевидению. Это означало, что дело получило самую широкую огласку. Лишь бы следственную бригаду из столицы не прислали, размышлял Геннадий Ильич, устроившийся в кресле перед телевизором с пультом в руке.

Было утро. Солнце взошло в морозной дымке, деревья были покрыты инеем, над городом стояли столбы белого дыма, свидетельствующие об абсолютно безветренной погоде.

Из кухни доносилось шкворчание. Пахло растопленным маслом и тестом. Геннадию Ильичу приходилось все чаще сглатывать слюну.

Когда собрались завтракать, Ольга критически осмотрела имеющиеся продукты и сказала, что лучше напечет блинов. Заглянула в холодильник и покачала головой:

— Масла, правда, маловато.

— Я вынужден экономить на рационе, — сказал Геннадий Ильич. — Не обессудь.

— У меня на карточке деньги есть, — сказала Ольга.

— Я уже говорил: забудь о карточках и мобильнике. Во всяком случае, на ближайшее время. Сегодня схожу к твоему дому, посмотрю, что и как. Если произошло чудо и наблюдения не будет, тогда воспользуемся твоей карточкой. — Решив, что это прозвучало слишком бесцеремонно, Геннадий Ильич добавил: — Я все свободные деньги потратил на оружие. Пенсию пока что не начисляют. Так что придется посидеть на макаронах.

— Блины лучше, — заверила его Ольга. — На выход! Я люблю готовить в одиночестве.

Она тоже умела быть бесцеремонной. Геннадию Ильичу это нравилось. Сама Ольга ему тоже нравилась. Он дал ей свой старый свитер с горлом и старые Люсины леопардовые лосины. В этом наряде она умудрялась выглядеть чуть ли не нарядной. Красивую от природы женщину ничто не может испортить.

Прибирая утром в комнатах, Геннадий Ильич наткнулся на некоторые детали Олиного туалета, развешенные на батарее, и это произвело на него сильное впечатление. Его волновало осознание того, что под свитером и лосинами на ней ничего нет. Правда, теперь батарея опустела, но Геннадий Ильич догадывался, что Ольга пробудет у него не один день и не два, и это придавало жизни особый вкус.

Когда он в последний раз ел блины? Люся не очень любила готовить.

— Кушать подано! — прозвучал призыв.

Геннадий Ильич независимой походкой пришел на кухню и сел. Они пили чай с вареньем и ели пустые, сложенные треугольниками блинчики — румяные, поджаристые и нежные. Что называется, пальчики оближешь. В прямом смысле.

— Вкусно, — похвалил он.

— Я знаю, — сказала Ольга.

Следовало проучить ее за излишнюю самоуверенность.

— Готовить у тебя лучше получается, чем взрывать рестораны, — поддел ее Геннадий Ильич.

— А по-моему, мне удалось и то и другое, — заявила она.

— Я, конечно, не специалист. Но, насколько я знаю, если взрывник не смертник, то в момент взрыва ему следует находиться как можно дальше. Ты же чуть не погибла.

— Так получилось, — коротко произнесла она. — Не по моей вине.

Насытившись, он отодвинул от себя тарелку и спросил:

— Взрывчатку где взяла?

— Зачем тебе?

Ольга подложила ему новую стопку блинов и вернула его тарелку на прежнее место. Удержаться было невозможно.

— Раз ты такой специалист по взрывным устройствам, — заговорил Геннадий Ильич, жуя, — то, может, обучишь меня? С пистолетом за бандитами не набегаешься. Гораздо удобнее их скопом убирать.

— Я не специалист, — призналась Ольга.

— Тебе кто-то помогал?

— Зачем тебе знать? — повторила она.

— Мне кажется, что мы со вчерашнего дня союзники, — сказал Геннадий Ильич. — Вместе влипли в одну историю, вместе ее расхлебывать. Я тебе доверился, привез к себе, не опасаясь, что ты меня выдашь. Почему же ты мне не доверяешь?

Ольга слегка нахмурилась, почувствовав справедливость упрека.

— Это не мой секрет, — сказала она.

— Как хочешь!

Сердито отодвинув тарелку, Геннадий Ильич встал. — Спасибо.

И с деревянной спиной покинул кухню. Ольга присоединилась к нему не раньше, чем вымыла посуду и прибрала со стола.

— Не обижайся, — сказала она, опустившись на краешек соседнего кресла. — Если бы это касалось только меня… Я не хочу подводить другого человека.

— Твое дело, — обронил он, обратив к ней каменный профиль со вздутым желваком.

— Гена, — окликнула она.

Он упрямо смотрел на экран, по которому беззвучно бегали фигурки футболистов.

Ольга была женщиной, чувствовала себя обязанной ему и не выдержала.

— Обещаешь никому не говорить? — спросила она.

Геннадий Ильич повернулся к ней:

— Даю слово.

— Хорошо. Но это длинная история.

— Мы куда-то торопимся?

Ольга вздохнула, сдавшись окончательно.

— Я работаю… работала в травматологической клинике, в дежурном отделении. Через три дня после Таниных похорон привезли семью, мужа и жену, обоих мертвых. Он был крупным бизнесменом, ему сеть «Эпицентров» принадлежала. Его расстреляли из автоматов в машине, а заодно и жена под раздачу попала…

— Бандиты? — спросил Геннадий Ильич.

— Да, — подтвердила Ольга.

— Из какой группировки?

— Осетины. Те самые, которых мы убили в «Тереке». Он называл их этносами.

— Кто он?

— Ты будешь слушать или вопросы задавать? — рассердилась Ольга. — Сейчас перестану рассказывать! Ты меня сбиваешь!

— Молчу, — сказал Геннадий Ильич и для наглядности закрыл рот ладонью.

Получилось смешно, но она не улыбнулась. Воспоминания, ожившие в ее памяти, не способствовали веселью.

Фамилия пострадавших была Осиповы. Они оба были живы, несмотря на множественные пулевые ранения и осколки костей, повредивших внутренние органы. Их сын приехал в больницу, когда обоих поместили в реанимационную палату. Ольга предложила сделать ему успокаивающий укол, но он ответил, что не нуждается в этом. Его звали Алик.

— Я в состоянии управлять собой и своими эмоциями, — холодно произнес он. — У них есть шанс выкарабкаться?

— Есть, — сказала она. — Всегда есть надежда, пока человек жив и борется.

— В новостях передавали, что машину изрешетили пулями, — сказал он.

— Да, ранений очень много, — подтвердила Ольга. — Тем не менее твои отец и мать очень сильны физически. Пока что нет оснований для паники.

— Я никогда не паникую, — отрезал Алик и сел в коридоре ожидать результатов двух ведущихся одновременно операций.

Он был красив несколько женственной красотой и носил длинные волосы, закалывая их на макушке. Издали его можно было принять за девушку, потому что он имел хрупкое телосложение и был одет в короткие джинсы, кроссовки и яркую куртку — вещи, которые скорее ожидаешь увидеть на представительнице слабого пола. Когда из операционной вышла медсестра, чтобы сообщить о смерти матери Алика, он кивнул и продолжал сидеть неподвижно, уставившись в стену напротив. Через несколько минут последовало известие о том, что Осипов-старший тоже скончался от потери крови.

Ольга подумала, что непроницаемое выражение лица дается Алику очень непросто. Бедняга осиротел этой ночью, потеряв сразу обоих родителей.

— А я сестру похоронила, — сказала она Алику. — Мы вместе выросли, были неразлучны, а теперь ее нет. Сначала я думала, что не переживу. Но вот… — Она развела руками. — Шок прошел, боль утихла, жизнь продолжается. И вообще, мне нельзя умирать. — Она посмотрела по сторонам и прошептала: — Я им отомщу.

— Кому? — поинтересовался Алик.

До последней фразы он, как казалось Ольге, тяготился ее присутствием и хотел поскорей уйти. Но не ушел. Стоял и ждал ответа, склонив голову к плечу.

— Бандитам, — сказала она. — В городе осетинская банда орудует. Слышал про такую?

Алик кивнул:

— Да. Сегодня я впервые узнал об их существовании. В новостях сказали, что родителей убили представители этнической группировки. Этносы.

— Этносы — это что-то другое, — неуверенно произнесла Ольга.

— Все равно. Для меня они этносы. Ты правда собираешься им отомстить?

Он склонил голову к другому плечу. Изучал ее, как изучал бы пес, обнаруживший перед собой любопытное насекомое.

После самоубийства сестры Ольга постоянно заглушала боль то алкоголем, то барбитуратами, поэтому находилась не в самом ясном и трезвом сознании.

— Правда, — сказала она.

— Могу помочь, — сказал Алик.

Только теперь до нее стало доходить, что она слишком уж разговорилась.

— Спасибо, я сама, — поспешно произнесла она.

— Я могу дать тебе взрывное устройство, — продолжал Алик так, словно не услышал отказа. — С его помощью ты отправишь на тот свет сразу десять или двадцать этносов. Я расскажу, что и как. Проинструктирую. Тебе останется лишь заложить бомбу, нажать на одну маленькую кнопочку, а дальше все произойдет само собой. Таймер можно выставить на любое время.

Ольга хотела убежать, но осталась. Ее ноги словно приросли к полу. Планы поквитаться с осетинами начали обретать реальность. Таня бы одобрила.

— Это шутка? — спросила она. — Или провокация?

— Не то и не другое, — спокойно ответил Алик. — Это предложение, которое остается в силе.

— Почему бы тебе самому не взорвать бандитов?

— Если мы заключим союз, то у каждого будут свои задачи. Один делает свою работу, другой — свою.

Ольга почувствовала, что этот симпатичный юноша вызывает у нее уже не такое сильное сочувствие, как несколько минут назад.

— По-твоему, расправляться с бандитами — женская работа? — спросила она.

— Почему нет? — холодно произнес он. — Тебя никто не заподозрит. Приблизишься к цели вплотную и нажмешь кнопку. Остальное сделаю я.

— Ничем не рискуя, — заметила Ольга язвительно.

— Ошибаешься, — возразил Алик. — Мне предстоит изготовить взрывчатку и собрать устройство, каждую секунду рискуя взлететь на воздух.

Она задумалась и поняла, что он говорит правду.

— Я позвоню, — сказала она и добавила на всякий случай: — Наверное.

Они обменялись телефонами и расстались. Первым позвонил Алик Осипов.

— Готово, — сказал он. — Можем встретиться, если хочешь.

«Нет!» — подумала Ольга.

— Когда и где? — спросила она.

Он назвал время и место, и они встретились…

Геннадий Ильич выслушал рассказ молча. Когда Ольга закончила, он посмотрел на нее и спросил:

— Где Алик назначил встречу?

— По дороге в парк Комсомола. Где памятник стоит, знаешь?

— Площадь, — кивнул Геннадий Ильич. — Оттуда обзор отличный. Незаметно не приблизишься. Вы, наверное, ранним утром встретились? Когда там ни души?

— На рассвете, — согласилась Ольга. — Откуда ты знаешь?

— Этот тип очень хитрый и осторожный, раз добивался цели чужими руками.

— Я же объяснила почему…

— Это его объяснение, а не твое, — напомнил Геннадий Ильич. — Отмазка, я бы сказал.

— В любом случае он свою часть договора выполнил, — пожала плечами Ольга. — Привез взрывчатку в рюкзаке, а меня предупредил, чтобы я оделась по-спортивному. Объяснил, как и что действует, дал мне подробную инструкцию.

— Письменную или печатную? — быстро спросил Геннадий Ильич.

— Конечно распечатанную! Кто сейчас от руки пишет?

— Некоторые пишут. Я, например, этим только на службе и занимался.

— Алик современный юноша, — сказала Ольга. — Что ты к нему прицепился? Он нам может еще пригодиться.

Геннадий Ильич криво усмехнулся:

— Ты ему звонила?

— Звонила, — подтвердила она.

— Он ответил?

— Нет.

— И адреса его ты не знаешь, верно?

— Хочешь сказать, что он от меня скрывается? — спросила Ольга. — Ничего удивительного. Пока что он осторожничает, а потом объявится.

— Очень сомневаюсь, — сказал Геннадий Ильич. — Сдается мне, что он из тебя смертницу собирался сделать, Оля.

Она опешила:

— Это как?

— Почему взрыв произошел, пока ты еще находилась в помещении ресторана, ты не задумывалась?

— Я…

Она действительно задумалась. Алик говорил, что у нее будет пятнадцать минут на то, чтобы одеться, покинуть заведение и отойти на безопасное расстояние. На самом деле Ольга успела лишь выйти из зала. Бомба сработала, когда она находилась в небольшом закутке, отделяющем зал от служебных помещений. Но ведь все равно рвануло не сразу. Замышляй Алик недоброе, у нее не было бы и этой спасительной минуты.

— Не отвечай, — предложил Геннадий Ильич, видя ее замешательство. — Давай-ка я сначала задам тебе несколько наводящих вопросов.

— Задавай, — согласилась Ольга. — Только телевизор выключи. Меня мельтешение отвлекает.

Он щелкнул пультом и развернулся к ней. Она тоже села удобнее. Их разделяло расстояние вытянутой руки, которую, разумеется, никто не протянул. Их отношения были сугубо деловыми. Ольга так себе и напомнила: «Сугубо деловые».

Она бы очень удивилась, если бы могла прочитать мысли Геннадия Ильича, который одновременно с ней подумал то же самое и теми же самыми словами.

— Немного вернемся назад, — произнес он. — Алик не говорил тебе, где научился мастерить мины замедленного действия? Насколько я понял из твоего описания, он на военного человека не похож.

— Совершенно не похож, — подтвердила Ольга. — Слишком хрупкий и изнеженный. Такими бывают художники и музыканты…

— В кино, — сказал Геннадий Ильич. — Встречались мне и те и другие. Один художник имел обыкновение душить и расчленять своих подружек, а потом рисовать их в таком… гм… разобранном виде. А музыканты чаще всего оказываются алкоголиками или наркоманами. Бывали, правда, исключения. Помню гитариста, раскроившего жене череп мясорубкой. Он и пил, и курил, и кололся, все сразу.

Ольга поморщилась:

— Давай обойдемся без этих подробностей.

— Давай. Итак, где хрупкий и воздушный мальчик взял взрывчатку?

— Он очень умный и дружит с Интернетом, не так, как мы, а по-настоящему. Он сказал, что может найти в Сети что угодно. Вещества для взрывчатки покупал и замешивал сам. Начинял и готовил бомбу тоже сам.

— Химик, электронщик и сапер, — прокомментировал Геннадий Ильич.

— Почему нет? — сказала Ольга. — Современная молодежь такая продвинутая. Играючи делают то, чему мое поколение училось долгие годы. Алик Осипов очень умен и осторожен, как я уже говорила.

— Это меня и настораживает. Не хитрил ли он с тобой?

— Тогда я бы сразу взорвалась. Нажала бы кнопку и все.

— Ошибаешься, — медленно произнес Геннадий Ильич. — Весь вопрос в том, где ты находилась в момент взрыва. Алик объяснил тебе, куда подложить бомбу?

— Да, — подтвердила Ольга. — Он все выспросил меня про ресторан и даже попросил отснять и выслать ему несколько роликов. Сказал, что идеальное место — в сервисном столике, на котором посуду и блюда развозят. Нужно подкатить поближе к столу Рахмана и оставить там. Я так и сделала.

— Вот. Мы подошли к самому главному моменту. Опиши все свои действия. Как можно подробнее. По минутам. Лучше даже по секундам.

— Попытаюсь. — Ольга вздохнула. — Рахман с тремя головорезами сел за стол и сделал заказ. Меня послали принести им фрукты и коньяк, пока готовятся и разогреваются блюда. Я подкатила столик. Пока шла через зал, нервничала ужасно. Прямо ноги подкашивались. Каждое мгновение я ожидала, что сейчас меня окликнет охранник и спросит, почему я везу фрукты на раздаточном столе, их ведь совсем немного. На нижней полке, в шкафчике, была спрятана бомба. Вот такая. — Ольга показала. — В коробке для обуви. Небольшая, но очень тяжелая. Алик сказал, это из-за шурупов и болтов, которыми она была набита под завязку.

— Угу, — кивнул Геннадий Ильич. — Продолжай.

— Да я уже почти кончила. — Ольга слегка покраснела. — Никто меня не остановил. Все прошло гладко. Я оставила тележку и пошла… Помню, ноги приходилось все время придерживать, чтобы не побежать. Иду, а в руке у меня брелок с ключами. Типа автомобильного. Только ведь машины у меня нет, и все в ресторане это знают. Ну, думаю, как выкручиваться, если спросят, зачем мне электронный ключ?

— Стоп! — воскликнул Геннадий Ильич. — Когда ты должна была нажать кнопку на брелке?

— Сразу.

— Это Алик тебе сказал?

— Ну да, — ответила Ольга. — Нажмешь, мол, а потом засекай время. Не дай бог в ресторане находиться через пятнадцать минут. Даже поблизости опасно.

— А ты когда нажала? — продолжал допрос Геннадий Ильич.

— Не сразу, — припомнила она. — Волновалась я очень. Боялась, что застукают или задержат. Только на выходе…

Ольга осеклась. Ее глаза широко раскрылись.

— Что и требовалось доказать, — удовлетворенно произнес Геннадий Ильич. — К этому я и вел. Подставил тебя хрупкий и умный Алик Осипов. Хотел не только Рахмана уничтожить, но и от исполнителя заодно избавиться. Исполнитель — ты, Оля.

Потрясенная до глубины души, она покачала головой:

— Нет… Не может быть… Такой порядочный паренек. Со своими прибабахами, но у кого их нет?

— Позвони ему, — предложил Геннадий Ильич. — Спорим, он опять не ответит? И не перезвонит. То, что ты выжила, для него неприятный сюрприз. Он сейчас сидит и думает, как бы до тебя добраться так, чтобы ты ничего не заподозрила.

— Почему бы ему просто не ответить на вызов? — пожала плечами Ольга. — Назначил бы встречу и довел свое черное дело до конца.

— Ты не учитываешь психологию современных умных мальчиков, Оля. Смотри. Алик думает, что ты ищешь его, чтобы предъявить ему обвинения. Или же твоим мобильником завладел кто-то другой, и тогда ситуация для него становится еще опаснее. Он будет прятаться и следить за тобой, а потом уже примет решение.

— Как он меня найдет? Я ему адрес не называла.

— Сама говорила, что он в Интернете может что угодно раскопать, — напомнил Геннадий Ильич. — По фамилии найдет. Ты кредит в банке когда-нибудь брала?

— Брала, — призналась Ольга.

— Тогда пара пустяков твои координаты вычислить и прочие сведения. Но мы тоже не пальцем сделаны. Я тоже Интернетом умею пользоваться. Отец Алика был известным бизнесменом, значит, информация о нем имеется. Установим адрес.

— Зачем нам искать Алика?

— Чтобы найти его до того, как он найдет тебя, — произнес Геннадий Ильич. — Дай-ка мне свой мобильник.

Ольга протянула телефон:

— Собираешься сам ему позвонить?

— Это лишнее. Телефон нужен мне, чтобы… — Геннадий Ильич вскрыл корпус и извлек чип. — Забирай. Теперь можно пользоваться.

— Без чипа не позвонишь!

— И не надо. По звонкам людей и находят. С точностью до десяти метров.

Ольга провела рукой по лицу, убирая свесившиеся пряди волос.

— Но я же уже все равно звонила. Дважды.

— Это ничего, — заверил ее Геннадий Ильич. — Система обнаружения срабатывает только при соединении абонентов. Алик тебе не ответил. Таким образом, ты не засветилась.

— Почему ты не вытащил чип раньше? — удивилась Ольга. — А вдруг Алик все же ответил бы?

— Исключено. Я с самого начала его раскусил. Мы ничем не рисковали.

— Мы? Не я одна?

— Мы ведь вместе, нет?

Они смотрели друг на друга, продолжая сидеть в прежних позах. Ольге неожиданно захотелось взять Геннадия Ильича за руку. Это было сильное, почти непреодолимое желание.

Он словно прочитал ее мысли. Уловил ее настроение.

Его рука поднялась с подлокотника кресла и преодолела разделяющее их пространство. У Ольги екнуло внутри, когда его пальцы прикоснулись к тыльной стороне ее ладони.

— Только не подумай, что я пользуюсь твоим положением, — предупредил Геннадий Ильич.

— А чьим положением ты пользуешься? — спросила она тихо. — Своим?

В чувстве юмора ей нельзя было отказать. Она не убирала руку, но и не поощряла его действия. Ему пришлось действовать наугад. Он сделал несколько легких движений, в результате которых их пальцы оказались переплетенными.

Они молчали, глядя в глаза друг другу. Потом Ольга осторожно высвободила руку и положила ее себе на колени.

— Я так и знала, — пробормотала она.

— Не сердись, — попросил он. — Это была всего лишь дружеская ласка. Невинная.

— Но ты ведь на этом не остановишься?

— Зависит от тебя.

Продолжая смотреть Геннадию Ильичу в глаза, Ольга сказала:

— Мы с Таней воспитывались в детском доме. Там с девочками проделывали всякие гадости, иначе не назовешь. А если тебе казалось, что мальчик ничего плохого не замышляет, и ты ему доверялась, то потом он выбалтывал все, что было между вами. В мельчайших подробностях.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил Геннадий Ильич. — Это было давно и неправда.

— Правда, — возразила Ольга. — Все мужчины, которые встречались мне потом, казались мне выходцами из нашего детдома. Другие не попадались. Ни разу.

— По-твоему, я…

Она подняла ладонь, прося тем самым не перебивать ее.

— Я хотела ошибаться. Твердила себе, что ошибаюсь, что нельзя подходить к людям со старой меркой. И почти убедила себя. А потом Таню изнасиловали. Впятером. Она тоже хотела верить мужчинам. Не получилось. И у меня не получится.

Геннадий Ильич откинулся на спинку кресла и включил телевизор, полностью убрав звук.

— В новостях сообщили, что в «Тереке» погибло четверо, включая Рахмана, — сказал он. — Значит, как минимум один из насильников все еще жив. Займемся им? Может, тогда тебе полегчает.

— Двое живы, — поправила Ольга. — Рахман был шестым. Он сидел и смотрел.

— Несколько осетин сейчас в больнице, — сказал Геннадий Ильич. — Можем наведаться туда. Ты их запомнила?

— Я видела их в зале суда, но вряд ли узнаю. Для меня все они на одно лицо. Если бы у меня была еще одна бомба, я бы взорвала и ее.

— Так за чем остановка?

— Ты умеешь мастерить взрывные устройства?

— Не такое уж хитрое дело. Да и гранаты имеются. Справимся. — Подмигнув Ольге, Геннадий Ильич снова сделался серьезным. — Только сначала найдем Алика. Он представляет собой угрозу. Нужно разобраться с ним.

— Не надо его убивать! — воскликнула Ольга.

— Разве я сказал «убить»? Я хочу разобраться.

— Боюсь, что в твоем понимании это одно и то же.

— А ты не бойся, — посоветовал Геннадий Ильич, вставая. — Мы сейчас в таком положении, что бояться поздно. Все самое страшное уже случилось. Остальное — пустяки.

Обдумав его слова, Ольга кивнула. Не потому, что считала дальнейшее чем-то пустячным. Своим кивком она как бы поставила точку в разговоре.

Или многоточие?

Глава 13. На полпути к совершенству

Алик Осипов сидел в позе лотоса, широко раздвинув ноги и переплетя голени самым невероятным и неудобным образом, который только может представить себе человек, никогда не занимавшийся йогой. Левая пятка покоилась на правой ляжке, правая — на левой, перевернутые ладонями вверх руки лежали на коленях, пальцы были сложены соответствующим образом.

«Ом-м, — пел он внутри себя. — Ом-м-ммм…»

Войдя в резонанс со звуком, тело начало раскачиваться вперед и назад, словно стремясь оторваться от подстилки и взлететь. Ощущение было очень приятным. Куда круче наркотического кайфа. В свое время Алик пробовал нюхать и героин, и кокаин, но очень скоро смекнул, какую опасность таит в себе это увлечение. Дело даже не в наркотической зависимости, которая сама по себе тоже вещь крайне негативная. Дело в состоянии ума. Приняв дозу, ты мыслишь четко и ясно, но лишь до окончания состояния, а оно становится все скоротечнее с каждым разом. Получается, что ты ненадолго зажигаешь волшебную лампочку в голове, а остальное время проводишь или в сумерках, или вообще в потемках. А если тебе не хочется выключать свет и ты продлеваешь периоды искусственного «просветления», то твой организм начинает работать на износ, черпая энергию внутри себя.

Надолго ли ее хватает? Судя по карьерам рок-звезд и поп-знаменитостей, лет на пять, не больше. Потом талант и силы иссякают и перед публикой остается лишь бледное подобие былого идола.

Алик любил музыку и был знаком с творчеством не одного десятка музыкантов. Анализ показывал, что причина и сроки увядания всегда одинаковы. Источники вдохновения следует искать естественные, причем такие, чтобы они наполняли энергией, а не выкачивали ее.

Таковыми источниками для Алика являлись йога, медитации, скрупулезно выверенный рацион и самодисциплина. Он знал, что к тому времени, когда достигнет, скажем, пятидесятилетнего возраста, в мире уже будут изобретены и апробированы способы не только омолаживания организма, но и продления жизни в два, три, а то и больше раз.

Необходимо оказаться там здоровым и богатым, потому что бессмертие будет доступно далеко не каждому. Планета и без того перенаселена без меры. Если дать возможность каждому жить, сколько ему вздумается, то скоро нечем будет дышать. Такое бессмертие никому не нужно и по той причине, что чем же тогда элита будет отличаться от плебса? Да ничем. Значит, элиту подобное положение дел не устроит.

Алик, разумеется, причислял себя к элите. Он заботился о своем здоровье и был уже довольно богат в свои двадцать с небольшим лет. Почти богат, если быть точным. Для того чтобы окончательно завладеть всеми родительскими сбережениями и недвижимостью, требовалось еще некоторое время повозиться с их компьютерами. К счастью, ни отец, ни мать не взяли с собой ноутбуки в машину и электроника не пострадала от пуль. Что касается их телефонов, то Алик уже взломал все коды и снял с банковских счетов все, до чего добрался. Пока что этого было маловато. Основной капитал отец держал в ценных бумагах и производстве. С этим еще работать и работать…

Заметив, что он отвлекся, Алик досадливо поморщился. Не умеешь контролировать свои мысли — не сможешь контролировать и себя, и тогда можно даже не мечтать о власти над окружающими.

— Ом… Ом… Ом мани падме хум, — затянул Алик распевную мантру.

Он не повышал голос, хотя, появись у него такое желание, мог бы горланить во все горло, все равно никто не услышит. Он был дома один, совершенно один. Наконец-то. Даже кухарке и горничной запретил появляться, пока не позвонит. Ему не хочется есть, не хочется пить, он никого не желает видеть. А как же иначе? Он потерял горячо любимых родителей и сильно переживает. С родственниками и знакомыми говорит по телефону вяло и односложно, давая понять, что ему сейчас не до них. И это так. У Алика дел невпроворот. Еще очень много возни предстоит с отцовскими финансами, рассованными там и сям. А в первую очередь нужно что-то решать с этой фанатичкой, этой идиоткой Ольгой Каретниковой.

Она звонила ему или не она? Может быть, ее телефон каким-то чудом уцелел и теперь полиция методично проверяет все ее контакты? Она ведь террористка, а с террористами государство борется всерьез, не то что с бандитами. Оно и понятно. От террористов никакой прибыли, они правоохранителям денежки не отстегивают, а к тому же народонаселение волнуют, вносят смятение в сердца и умы законопослушных граждан, которые из-за этого начинают хуже нестись налогами и, чего доброго, проголосуют не так, как им полагается.

Смерть террористам!

Алик с сожалением оборвал медитацию, которая все равно не заладилась. Сегодня не удалось держать под контролем ни мысли, ни эмоции. Это все из-за звонков. Полиция еще ладно. А что если осетины что-то заподозрили и теперь проверяют свою догадку?

Это катастрофа! Потому что с полицией и прокуратурой всегда можно договориться, имея на руках козыри в виде американских дензнаков. А вот бандиты, да еще этносы… Эти в случае чего на ремни порежут, кожу сдерут. Неужели проведали, кто Ольге взрывчатку дал? Нет, невозможно, абсолютно невозможно. Она не могла не погибнуть, а мертвые не болтают. Если бы ее схватили, то и взрыва бы никакого не было, а он был — Алик не только по телевизору видел, но и собственными глазами посмотрел, несколько раз проехавшись мимо разрушенного «Терека». За похоронами Рахмана тоже понаблюдал издали, и, хоть хоронили пахана в закрытом гробу, по обилию присутствовавших на кладбище горцев было видно, что это никакая не инсценировка.

Итак, что мы имеем?

Усевшийся завтракать Алик продолжал размышлять, уставившись невидящим взглядом в стену. Отправляя в рот смесь орехов, изюма и меда, он перемалывал их в кашицу и глотал, не разбирая вкуса. Это было такое же нарушение правил, как и посторонние мысли во время медитации. Все, что делается машинально, без приложения внимания, не имеет смысла. В такие моменты люди не бодрствуют, а спят, а потом не помнят, что делали и что с ними было. Они называют такое состояние жизнью, хотя по большей части как раз не живут, а проводят время во сне. Алик Осипов был другим… Он всегда был другим… Он живет осознанно и потому добивается поставленных целей.

Только не паниковать!

Доев, он перешел в гостиную с белой мебелью и развалился на белом диване, способном вместить десятка полтора таких подтянутых и стройных юношей, как он. Одежды на Алике не было. Он любил ходить нагим, подобно античным юношам, и это была лишь одна из множества причин, по которым без родителей ему жилось лучше, чем с ними. Достигнув половой зрелости, он попробовал секс с несколькими девушками, но не нашел в этом ничего привлекательного. Сам процесс был антигигиеническим, а партнерши придавали слишком большое значение тому, что мужской половой орган вставляется в женский половой орган для совершения определенных фрикций, вызывающих оргазм. Им казалось, что они делают великое одолжение Алику, раздвигая ноги и позволяя ему трогать их за разные интимные места.

После этого он отыскал в Интернете сайт, на котором за умеренную плату можно заказать хоть стриптиз, хоть половой акт, а хоть даже групповой секс или что угодно еще, включая однополую любовь, забавы с домашними питомцами или инсценировки изнасилований. Два раза в месяц Алик позволял себе мастурбацию перед экраном, чтобы дать организму необходимую разрядку. Вчера как раз выпал такой день, однако настроения не было. Сегодняшнее состояние Алика тоже оставляло желать лучшего. Неужели он допустил какой-то просчет, общаясь с Ольгой? Нет, не может быть. Они ни разу не встречались при свидетелях или там, где их можно было снять скрытой камерой. Он не оставил ей своих координат. На взрывчатке и упаковке не осталось его отпечатков пальцев, поскольку он был в перчатках.

Все прошло без сучка, без задоринки. Вот только непонятные звонки! Они не давали Алику покоя. Может быть, стоило ответить? Ни в коем случае. Он поступит иначе. У него есть адрес Ольги Каретниковой, он знает, где она работает. Нужно будет наведаться туда и убедиться, что ее больше не существует. Следующим шагом будет встреча со следователем. Алик покажет ему телефонные вызовы и попросит разобраться. Он скажет, что ужасно боится. Ведь убийцы родителей могут добраться и до него…

Алик, развалившийся на диване, слегка улыбнулся своим мыслям. Он любил вводить людей в заблуждение и манипулировать ими. С его умом и выдержкой это было несложно.

Но как быть, если вдруг Ольга выжила во время взрыва? Допустим, стояла за колонной в момент нажатия кнопки. Маловероятно, конечно, но полностью отбрасывать такую вероятность нельзя.

— Придется тогда убить и тебя, Оленька, — пробормотал Алик. — Ты уж извини, но живой ты не вписываешься в мои планы. Никак.

Она предстала перед ним, как живая, и ему вдруг захотелось секса. Он зашел на облюбованный сайт, выбрал раздел «зрелые женщины», проставил возраст 30–35 лет, цвет волос — каштановый, объем груди — средний, и заказал эротический танец. Это было не живое исполнение, а заранее записанный ролик, но Алику не хотелось ждать, пока подберут затребованную кандидатку. Две минуты он просто смотрел, столько же времени удовлетворял себя, а потом, вытершись салфеткой, отправился в душ.

Спокойствие духа вернулось к нему, и это было приятно. Взять себя в руки — это первый шаг, ведущий к победе. За всю свою недолгую жизнь Алик еще ни разу не терпел поражений. Бывали, конечно, временные неудачи, но он всякий раз находил силы и мужество не сдаться и переломить ситуацию в свою пользу. Так будет и в этот раз.

Перейдя в отцовский кабинет, Алик, поколебавшись, включил компьютер. Следовало бы для начала повозиться с кодом сейфа, но банковские счета открывали больший простор для возможностей.

Никто не мешал Алику работать. У родителей существовала глупая, ничем не оправданная страсть к собакам, и после них в доме осталось целых пять этих так называемых друзей человека. Пришлось вызвать людей из питомника, чтобы забрали всю эту мохнатую свору. Удовольствие обошлось Алику в двести баксов. В десять раз дороже, чем сегодняшний танец шатенки. Она ему не понравилась. Он снова вспомнил Ольгу Каретникову. Скорее всего, она существовала для него лишь в виртуальной реальности, но кто знает, кто знает…

А что, если она действительно жива? Как быть тогда?

Алик не успел ответить себе на этот вопрос. Сработал домофон. Сигнал, стилизованный под звон китайского гонга, прозвучал сегодня не мелодично, а как-то резко. Алик никого не ждал, он никого не хотел видеть. Кто бы это мог быть? В наше время как-то не принято являться с визитом без предварительного телефонного звонка. Да и вообще видеться не обязательно. Все можно уладить дистанционно. Секс, учеба, деловые переговоры…

Алик включил дисплей и увидел перед калиткой изображение незнакомого мужчины в темной куртке и капюшоне. Было видно, как он дышит паром. Отозваться или затаиться? Алик решил, что лучше сразу выяснить, кто такой этот тип и зачем он явился. Нажав кнопку, он спросил:

— Вы к кому?

— К тебе, — ответил мужчина. — Полиция. Вот удостоверение. — Он поднес карту к самой камере над калиткой. — Видно?

«Карачай Геннадий Ильич», — прочитал Алик и пробежал остальной текст глазами.

— Что вам нужно, майор? — спросил он в микрофон. — Насколько я понимаю, ваша компетенция распространяется только на Терешковский район. Мы в Кировском. Вы ничего не перепутали?

— Я ничего не перепутал, — ответил силуэт на мониторе. — Я по поводу одной известной вам особы.

Алик почувствовал скольжение холода вдоль позвоночника.

— Какой особы?

— Вам привет от Оли, молодой человек. Впускайте же. Или мне поискать другой способ встретиться с вами?

— Не надо, — сказал Алик. — Сейчас впущу вас. Только оденусь.

— Вы побыстрее там, — проворчал Геннадий Ильич. — Холодно сегодня.

Эта реплика не требовала ответа, и Алик отключился. Он натянул трусы, надел спортивный костюм и взял из оружейного шкафа пневматическое охотничье ружье «Сафари Хироу». У него имелось разрешение на хранение и применение пневматики. Отец позаботился об этом. Он хотел, чтобы и сын, и жена могли постоять за себя в случае опасности. Большой бизнес подразумевает большой круг потенциальных врагов.

Дверь открылась и закрылась. В холл вошел человек, представившийся майором полиции Геннадием Ильичом Карачаем. Его удостоверение могло быть липой. Алик встретил его, стоя на галерее второго этажа с ружьем в руках.

— Подняться не приглашаю, — предупредил он. — И даже категорически возражаю. Говорите оттуда. Чего вам?

Геннадий Ильич посмотрел на него снизу вверх и подошел ближе. На мраморных плитах остались влажные отпечатки его подошв.

— Сверху неудобно стрелять, юноша, — сообщил он, задрав голову. — Да еще из длинноствольного оружия. Это я вам как специалист говорю. Даже опытные киллеры промахиваются. Вот чем надо пользоваться. — Он достал из кармана пистолет и прицелился. — Клади свой карабин и спускайся.

Алик поколебался. Он понял, что целиться через перила действительно неудобно. Стоящий под галереей человек нарочно подошел поближе, чтобы превратиться в относительно небольшую мишень. Все, что видел Алик сверху, это обращенное к нему лицо и отверстие пистолетного дула.

Ему стало страшно. У него мелко задрожали ноги. Он попробовал все же прицелиться, но ствол плясал.

— Патрон с дробью? — поинтересовался Геннадий Ильич. — Если да, то есть шанс зацепить. А потом выстрелю я, и это будет самооборона. Я могу сделать это даже прямо сейчас, а потом подойти и спустить курок твоего ружья, чтобы было чем оправдаться. Очередность выстрелов установить невозможно. Ну что? Будешь ковбоя из себя разыгрывать или спустишься?

Алик почувствовал, что вот-вот обмочится. Он подумал, что не в состоянии спуститься по лестнице — ноги его не послушаются. Необходимо было взять себя в руки. Такие ситуации разрешаются только с холодным и ясным умом.

Алик прислонил ружье к стене. Скрестил руки на груди и призывно качнул головой:

— Лучше вы поднимайтесь. Здесь нам будет удобнее.

Геннадий Ильич спрятал пистолет и пошел наверх. Рукопожатиями они не обменялись. Сели на кресла, стоящие на площадке, разделяющей два крыла дома. Геннадий Ильич был спокоен. Алик, успевший взять себя в руки, вполне ему соответствовал, во всяком случае внешне.

— Чем могу служить, господин майор? — светски осведомился он.

Геннадий Ильич поморщился, как будто ему дали нюхнуть что-то неприятное.

— Давай без этих «господ», Алик. И майором меня не называй, я в отставке. Старое удостоверение скопировал для подобных случаев. Мало ли что.

— Да, в жизни всякое бывает, — вежливо согласился Алик. — Вы, кажется, от Ольги? Как она поживает?

— Твоими молитвами, парень.

— Почему сама не навестила?

— Мы так поняли, что тебе неохота с ней общаться, — сказал Геннадий Ильич. — Не стал бы и я тебя беспокоить, если бы не дельце.

— Дельце? — переспросил Алик. — Какое дельце?

— У нас с Ольгой очень похожие истории приключились, а потому и цель общая. Рахмана убрали, но остальные живы-здоровы. Непорядок. Нужно еще одно устройство.

— Устройство?

— Не изображай из себя идиота, — попросил Геннадий Ильич. — Будем говорить прямо. Бомба, которую ты дал Ольге, сработала отлично. Нужна еще одна. Ты, как я понимаю, тоже к бандитам неравнодушен? Вот давай и продолжим сотрудничество. Взаимовыгодное.

— Откуда мне знать, что вы действительно в отставке? И что вас не прислали бандиты?

— Ответ прост, Алик. Включи логику. В этом случае стал бы я с тобой разговаривать? Тебя бы уже или омоновцы, или братки прессовали. А я к тебе с вежливой просьбой. Один.

— Чем докажете, что вы от Ольги?

Вместо ответа Геннадий Ильич включил видео на телефоне. Он и Ольга снялись вместе, она даже улыбнулась Алику с экрана и рукой приветливо помахала. Это не походило на подделку. Если только в игру не включились какие-нибудь серьезные профессионалы.

Поразмыслив, Алик отверг такую возможность. Он был уже совершенно спокоен, даже невозмутим. Он знал, что делать и как оградить себя от подобных визитов в будущем.

— Я собрал еще устройство, — сказал он. — Собирался передать Ольге лично. Из рук в руки.

Бомба еще не была готова, но взрывчатка осталась. Алику требовалось два-три часа, чтобы завершить сборку.

— Почему же ты тогда не отвечал на Олины звонки?

— Конспирация, — пожал плечами Алик. — Элементарно, Ватсон.

Геннадий Ильич наклонился к нему и сказал:

— Ты эти шуточки брось, молодой человек. Здесь тебе не Шерлок Холмс, здесь жестокая реальность. Тащи свою игрушку. Раз ты сам ссышь, то мы за тебя грязную работу сделаем.

Алик остался сидеть и закинул ногу на ногу, давая понять, что никуда не спешит.

— У всех работа разная, — произнес он. — Хотите поменяться?

— Давай не выделывайся! — прикрикнул Геннадий Ильич.

Алика подмывало выяснить, как вышло, что Ольга не только не взорвалась, но и не заподозрила подвоха. Она должна была взлететь на воздух вместе с Рахманом, однако каким-то непостижимым образом уцелела. Может быть, Алик допустил какую-то оплошность при соединении проводов? Или кнопка заела? В принципе, такое возможно. В каждом деле случаются ошибки. Умный человек делает выводы и не допускает новых оплошностей.

— Будете орать на меня, ничего не добьетесь, — спокойно предупредил Алик. — Я вам не подчиненный.

Геннадий Ильич оценил твердость его тона и пошел на попятный.

— Ладно, извини, — буркнул он. — Нервы. Мы с Олей близких людей потеряли.

— Я тоже, — сказал Алик. — Только это не повод для истерик.

— Согласен. Где устройство?

— Получите через три часа, Геннадий Ильич.

— Почему не сейчас?

— Я не идиот такие вещи дома держать. Нужно съездить кое-куда, привезти. Потом я позвоню, назначу встречу. И пусть Ольга с вами будет, иначе сделка не состоится. Видео — не доказательство. Вы могли давно вместе сняться. Я ваших отношений не знаю.

— Рассудительный молодой человек, — произнес Геннадий Ильич с непонятной улыбкой.

— Не дурак, — подтвердил Алик.

— Значится, так и запишем, не дурак. — Геннадий Ильич улыбнулся еще шире, еще светлей. — Звоню на твой номер, сохрани вызов. — Он достал телефон. — Порядок?

— Порядок.

— Значит, до встречи?

Алик ответил не менее лучезарной улыбкой.

— Ждите звонка, Геннадий Ильич, — сказал он. — В районе часу или двух, пока не могу сказать точнее.

— Ничего, час туда, час сюда — ничего не решают.

— Приятно видеть человека, который так вольно обращается со временем, — произнес Алик, вставая. — Скажите, Ольга не рассказывала вам, как все прошло в «Тереке»? Я имею в виду, осложнений не возникло?

— Вот ты у нее сегодня и спроси, Алик, — сказал Геннадий Ильич. — Вы ведь увидитесь.

— Конечно. Как-то не сообразил.

Алик шутливо хлопнул себя ладонью по лбу. Геннадий Ильич не улыбнулся, посмотрел на него внимательно.

— Странно. Ты показался мне очень сообразительным. Будь здоров.

Рукопожатия при расставании не последовало. Как и при встрече.

Глава 14. Взрывоопасная ситуация

— Что ты задумал? — спросила Ольга.

Уже не в первый раз. И даже не в третий. И снова Геннадий Ильич не сказал правды. Он решил сохранять интригу до конца. Опасался, что, узнай Ольга правду, она не сумеет вести себя естественно и невольно выдаст себя, и тогда план не сработает.

— Ничего я не задумал, — сказал Геннадий Ильич. — Встретимся, возьмем посылочку и расстанемся.

— Врешь! — уверенно заявила Ольга. — По глазам вижу, что врешь.

Он посмотрел в зеркало и встретился с ней взглядом.

Они сидели в его машине, грелись от обогревателя и слушали радио. Передавали сводку новостей. Те были неутешительными. В мире творилось черт-те что. Как всегда. Если бы у нас была возможность ознакомиться со сводками новостей любого столетия, на выбор, мы бы увидели то же самое. Войны, эпидемии, голод, кризисы, конфликты и тому подобное. Все сошли с ума. Все летело кувырком прямо в тартарары. И так каждый день. Только по выходным дням мир, казалось, приходил в себя и его переставало трясти и лихорадить. Геннадий Ильич давно заметил эту закономерность и нашел ее причину. По субботам и воскресеньям политики и журналисты отдыхали, вот в чем дело. Одни не ездили никуда с визитами и не делали громких заявлений, вторые не писали о всяких ужасах, потому что были заняты воспитанием детей, поеданием шашлыков, общением с близкими и прочими важными делами. А потом наступал понедельник, и все снова как с цепи срывались…

— Глаза не могут врать, как не могут говорить правды, — сказал Геннадий Ильич.

Он был в черном двубортном пальто, которое носил сын до армии. По размеру было в самый раз, и Геннадию Ильичу было приятно ходить в Сережиной одежде. Он становился сентиментальным? Ну и пусть. Лишь бы боль утраты терзала не так сильно.

— Ты ведь бывший полицейский, — сказала Ольга. — Неужели ты на допросах никогда не следил за глазами преступников?

— Я не проводил допросов, — ответил ей Геннадий Ильич. — У участкового другие задачи и обязанности.

— Так что ты все-таки задумал, а?

Он повернулся к ней. Одетая в одежду жены, она совершенно не напоминала ему Люсю. Может быть, дело не в том, что они такие разные? Может быть, потому что он забыл жену, спешил ее забыть? Всякий раз, когда в голове всплывали воспоминания о Люсе, Геннадий Ильич гнал их прочь. Он не желал думать о ней. Она его предала и не заслуживала доброй памяти. Даже после смерти.

— Мы посмотрим Алику в глаза, — сказал Геннадий Ильич. — И попытаемся определить, честен он с нами или нет. Ты ведь специалист по взглядам? Вот и займешься.

— Ты меня все время дразнишь, — обиделась Ольга.

— Я не дразню.

— Дразнишь! И издеваешься!

Она была готова продолжать свою гневную тираду, когда он поймал ее руку и сжал в своей ладони.

— Ага! — произнес он.

— Что?

— Я их засек.

Они не просто так бездельничали в машине, дожидаясь звонка от Алика. Геннадий Ильич задумал попутно решить еще одну задачу. Он привез Ольгу к ее дому, попросил показать окна ее квартиры и вел наблюдение, проверяя, не обнаружат ли себя опера или бандиты. В других автомобилях не было ничего подозрительного. «Шкода» простояла во дворе больше часа, и, судя по соседним выхлопным трубам, другие двигатели не работали. Значит, никто больше здесь не караулил. В пятнадцатиградусный мороз невозможно высидеть в машине без обогрева.

Засаду в квартире обнаружить сложнее, но среди полицейских и бандитов много курящих и, если они не хотят выдать себя запахом, им приходится открывать окна на проветривание. Именно это произошло на глазах у Геннадия Ильича.

— Я ничего не путаю? — спросил он. — Третье окно с левого края на пятом этаже твое?

— Мое, — подтвердила Ольга взволнованно.

Окно закрылось, за отсвечивающим стеклом мелькнул и исчез мужской силуэт.

Геннадий Ильич повернулся к Ольге:

— Ну, кто был прав? А ты: не может быть, кому я нужна! Теперь убедилась?

— Кто это может быть?

— Сходи узнай, — предложил Геннадий Ильич саркастически. — Позвони и попроси показать полицейское удостоверение или воровскую наколку.

— Дурак!

— Был бы я дурак, мы бы сейчас не здесь сидели. И не факт, что сидели бы, а не лежали.

— Как они догадались, что я причастна к взрыву? — недоумевала Ольга.

— Проще простого, — стал объяснять Геннадий Ильич. — Установили личности погибших при взрыве. Проверили персонал. Выяснилось, что ты бесследно исчезла. Стала бы ты сбегать, если бы не была виновата?

— Я могла просто испугаться.

— Могла, — согласился он. — Тогда ты прибежала бы домой, забилась под кровать и сидела бы там тихо, как мышка. Но ты пропала. В бегах обычно находятся преступники.

— Странно сознавать себя преступницей, — пробормотала Ольга, опустив голову. — И что, теперь так всю жизнь и скрываться? Через сколько лет дела нераскрытые закрывают за давностью?

— Вынужден тебя огорчить, — сказал Геннадий Ильич. — Для террористических актов срока давности не существует.

— Утешил, спасибо!

— Я тебя не утешал. Я сказал, что огорчу.

— И тебе это удалось.

Геннадий Ильич заметил, что до сих пор не выпустил Олину руку из своей. Он сказал:

— Есть и хорошие новости.

— Неужели? — недоверчиво спросила Ольга. — Какие же?

— Я знаю, как быть, чтобы тебе не пришлось жить вне закона. И мне тоже.

— За границу уехать?

— Вариант, — кивнул Геннадий Ильич. — Но для начала сделаем тебе другой паспорт. Это дорого, но возможно. Сталкивался я с такими умельцами, найду их, когда денег подкопим.

— А как быть с разными кодами и прочими фишками? — поинтересовалась Ольга.

— Решаемо. Думаю, это будет проще, чем обзавестись новым паспортом. Тем более что ты официально возьмешь другую фамилию.

— Как это? Какую фамилию?

— Мою, — сказал Геннадий Ильич.

Ольга уставилась на него взглядом женщины, которая боится поверить услышанному.

— Это… — Она сглотнула, подбирая слова. — Это предложение?

— По-моему, да, — сказал он. — Без колечка в коробочке и вставания на колено. Но на полном серьезе.

— Безрассудство, — пробормотала Ольга. — Ты из-за меня это надумал?

— Почему нет? Ты того стоишь.

Геннадий Ильич улыбнулся. Она — нет.

— Я тебе благодарна, — сказала она. — Честно. Очень благодарна. Но…

— Все плохое люди приберегают до «но». Ты не исключение.

— Гена, — начала она. — У нас нет будущего. Зачем нам жениться? Чтобы переписываться в заключении? Чтобы носить цветы на могилы? Рано или поздно все закончится, и закончится плохо. — Ольга посмотрела ему в глаза. — Ты сам знаешь. Не получится у нас долго воевать со всеми бандитами города.

— А мы и не будем.

И снова ей показалось, что она ослышалась.

— Не будем? — переспросила она.

— Нет, — подтвердил Геннадий Ильич. — Мы не самураи и не смертники. К черту! Предлагаю сойти с тропы войны. Поквитались, как могли, и хватит. Если, конечно, ты не против.

— Я тоже об этом думала, — призналась Ольга. — Только не знала, как тебе сказать. Не бросать же тебя на полпути. Мне казалось, ты решил идти до конца.

— Конец известен, — пробормотал он. — Не нужно нам с тобой такого конца. Повоевали — и будет. Мертвые — к мертвым, живые — к живым. Кажется, что-то такое в Библии сказано.

— Бог не есть Бог мертвых, но Бог живых, — процитировала Ольга. — И еще: «Пусть мертвые хоронят своих мертвецов». Это из Евангелия.

— Вот и возьмем это себе в качестве девиза. Слоган, выражаясь современным языком.

— Я за!

— Решение принято единогласно, — кивнул Геннадий Ильич.

— В таком случае нам не обязательно встречаться с Аликом, — сказала Ольга. — Зачем нам взрывчатка? Пусть сам взрывает, кого хочет. У него своя жизнь, у нас — своя.

— А вот тут я с тобой не согласен.

— Да? Почему, интересно?

— Он опасен, — сказал Геннадий Ильич. — У меня профессиональный нюх на подобных типов.

— Тем более, — сказала Ольга. — Если Алик опасен, то разумнее держаться от него подальше.

— Это все равно что жить рядом с гадюкой и надеяться, что она не укусит.

— Ты преувеличиваешь, по-моему. Не сгущай краски.

— Ничего я не сгущаю, — сказал Геннадий Ильич. — Скоро сама увидишь.

— И что, если твои подозрения подтвердятся? — осторожно спросила Ольга.

— Придется его убрать.

— Ты сам предложил закончить этот поход!

— Не в отношении нашего маленького взрывника, Оля. Если мои предположения верны, то он не угомонится, пока не убьет тебя… или не сдохнет сам.

Телефон Геннадия Ильича зазвонил.

— Легок на помине, — сказал он. — Момент истины.

— Не отвечай! — вырвалось у Ольги.

— Мы не можем жить на пороховой бочке.

Показав жестом, чтобы Ольга молчала, Геннадий Ильич ответил.

— Вы вместе? — спросил Алик напористо. — Она с вами?

— Со мной, со мной.

— В таком случае она скажет вам, где мы встретились в прошлый раз. Я буду на машине. Вам тоже советую. Туда можно подъехать. Там никто не помешает.

— Выезжаем, — сказал Геннадий Ильич. — Минут через пятнадцать будем.

— Поторапливайтесь, — сказал Алик. — Подъезжайте прямо к памятнику.

По задумке скульптора монумент символизировал славу комсомола, то есть коммунистического союза молодежи, который давно почил в бозе. Семь серых гранитных фигур изображали комсомольцев на разных этапах героического пути: от изможденного юноши в буденовке до некоего фантастического персонажа в шлеме космонавта. Мужских фигур было пять, а женских — всего две, что свидетельствовало о шовинистической натуре создателя. Всю свою «великолепную семерку», как прозвали скульптурную группу в народе, он изобразил почти голыми, лишь едва-едва прикрытыми лоскутами одежды. Когда-то давным-давно вся детвора Неверска знала, что если встать сбоку от крайнего комсомольца-космонавта, то отставленный им палец опущенной руки превратится в каменный пенис, торчащий в точности откуда надо. Поговаривали, что скульптор сделал это намеренно и его впоследствии расстреляли, но это вряд ли, поскольку в городе было еще превеликое множество подобных монументов.

Покрытый снегом, он был темен и мрачен. У пьедестала стояла белая машина с тонированными стеклами. Геннадий Ильич подогнал «шкоду» вплотную. Алик вышел из своего автомобиля и заглянул внутрь.

— Здравствуйте, Оля, — вежливо поздоровался он. — Готовы продолжить?

Вопреки опасениям Геннадия Ильича, она отреагировала совершенно естественно:

— Да. Я не успокоюсь, пока не доведу начатое до конца.

— В таком случае в городе скоро не останется ни одного этноса, — усмехнулся Алик.

— Никто не заплачет, — сказала Ольга.

— К делу, — вмешался Геннадий Ильич, вышедший из машины. — Игрушку привез?

— Привез, — кивнул Алик. — Я ее упаковал в коробку из-под тостера, чтобы не вызывала подозрений.

— Покажи.

Они подошли к багажнику «Альфа-Ромео». Коробка была плотно обмотана скотчем. «Это чтобы я сразу не смог заглянуть внутрь», — догадался Геннадий Ильич.

— Какая мощность? — деловито спросил он.

— Хватит, чтобы разнести два ресторана, — похвастался Алик. — Хиросима с Нагасаки будет этносам.

— Где дистанционное устройство?

— Держите. Осторожно. — Алик передал Геннадию Ильичу обычный пульт от кондиционера. — Кнопка пуска, видите? Батарейки я на всякий случай вытащил, вот они. Вставите непосредственно перед взрывом.

— Почему тогда осторожно? — поинтересовался Геннадий Ильич. — Ведь пульт без батареек не работает?

— Ну да! — Алик фальшиво рассмеялся. — Это я так, на всякий случай. Береженого бог бережет.

— Ты сам береженый?

Алик снова рассмеялся.

— Стараюсь, — сказал он.

— Молодец, — похвалил Геннадий Ильич. — На сколько таймер выставлен?

— Пятнадцать минут. Как в прошлый раз.

— Время изменить можно?

— Нет, оно уже выставлено.

— А если переустановить?

— Некогда мне. У меня еще дела. Удачи!

Алик вдруг сильно заторопился. Запрыгнул в свою «альфу», быстро отъехал и покатил прочь, оставляя темную колею на снежном покрывале. Геннадий Ильич тоже не терял времени. Опустив короб рядом с машиной, он проворно сел за руль и поехал за Аликом в сторону магистрали.

— И что все это значит? — поинтересовалась Ольга. — Почему ты оставил коробку?

— Не понимаешь?

— Нет.

— Я так думаю, что этот гаденыш сам заказал своих родителей, — стал объяснять Геннадий Ильич сквозь зубы. — Когда осетины их убили, ему очень удачно подвернулась ты. Он приготовил для тебя бомбу немедленного действия. Взрыв произошел, как только ты нажала на кнопку. Твое счастье, что ты сделала это, когда отошла от стола.

— Он убрал Рахмана, чтобы его не выдали? — догадалась Ольга.

— Наконец ты прозрела! И от тебя заодно он решил избавиться. Концы в воду. То есть в огонь. Умненький мальчик. Но на этот раз он просчитался.

Чтобы не упустить красную машину из виду, Геннадий Ильич проскочил перед самым носом дребезжащего трамвая.

— Осторожно! — крикнула Ольга.

— Я был вынужден, извини. Не хочу упускать нашего благодетеля.

— Ты думаешь, он и на этот раз такую же ловушку приготовил?

— Не совсем. Но ловушка сработает. Правда, когда нас там не будет.

Едва Геннадий Ильич успел закончить фразу, как позади рвануло. Обернувшись, они увидели снежное облако, поднявшееся далеко за крышами машин.

— А! — вскричала Ольга. — Я поняла теперь! Пульт — это муляж, пустышка. Алик сам взорвал свою бомбу.

— Совершенно верно. Он нарочно изготовил взрывчатку мощнее прежней. Чтобы нас разнесло даже в том случае, если мы повезем бомбу в багажнике. Сейчас этот подонок едет и улыбается, довольный собой. Он полагает, что избавился от нас, нажав пальцем на нужную кнопочку. Но его ждет сюрприз. Только мы должны спешить, пока в новостях не сообщили, что от взрыва на площади Комсомола никто не пострадал.

— Это преподнесут как покушение на святыни, — предположила Ольга. — Воображаю себе реакцию СМИ. Негодяи подняли руку на наше светлое прошлое?

— Что-то в этом роде, — рассеянно пробормотал Геннадий Ильич, сосредоточенный на загроможденной машинами дороге.

Летние скаты подвели его на подъеме, заледеневшем после того, как здесь пролился поток из прорвавшегося водопровода. «Шкода» проехала несколько метров и забуксовала.

— Подтолкнуть? — азартно спросила Ольга.

— Бесполезно, — вздохнул Геннадий Ильич. — Я переоценил свои возможности. Гоняться на моем драндулете за «Альфа-Ромео» была глупая затея.

— Ничего, мы его потом достанем.

— Как бы не было поздно.

— Не будет. Теперь мы начеку и не позволим Алику к нам приблизиться. Он это знает и не полезет на рожон. Все-таки натура у него трусливая. Может действовать только исподтишка.

— Этого я и опасаюсь, — вздохнул Геннадий Ильич.

— Все будет хорошо. — Ольга взяла его за руку, лежащую на рычаге сцепления. — Главное, что мы вместе и нам больше не надо воевать.

Кое в чем она была права, а кое в чем ошибалась.

Глава 15. Спортивный азарт

Заурбек Караев играл в дартс с двумя своими ближайшими соратниками: Асланом Нагиевым и Дандаком Чельдиевым. В оперативных сводках МВД эта парочка проходила как Енот и Шуша, поэтому и мы не станем с ними церемониться. Енот так Енот, Шуша так Шуша.

Дротики, которые метались в мишень, были утяжеленные, тщательно отцентрированные, с насечками против скольжения пальцев и сменным оперением. Каждый весил по двадцать пять граммов и входил в пробковый круг, как нож в масло.

Караев был лучшим игроком, поэтому он и предложил играть в дартс, а не в карты или нарды. Енот и Шуша бросали металлические дротики плохо, но отказаться не могли. После гибели Рахмана лидерство в группировке перешло Караеву, так что спорить с ним было себе дороже. Сегодня ты отказываешься играть в дартс, а завтра крутишься не рядом с хозяином, а сшибаешь деньги с торгашей на рынке. Еноту и Шуше не хотелось на холод. Они предпочитали проигрывать Караеву, но находиться в тепле и на подхвате. Так больше перепадало.

— Сто одно! — объявил Караев. — Я опять выиграл.

Подручные безропотно отстегнули причитающееся с них. Играли в дартс они не по обычным правилам, а на особый манер. Побеждал тот, кто первым набирал сто одно очко, поражая выбранные сектора мишени. Перебор означал, что все набранные очки сбрасывались и нужно было начинать все сначала. Таким образом, попасть нужно было не просто в «яблочко», а еще и поразить дротиком узенькую кайму окружности, что требовало даже большей меткости, чем попадание в сердцевину мишени. Даже Караеву, при всей его меткости, не удавалось достичь успеха с первого раза, так что говорить о Еноте и Шуше, которые проиграли уже примерно по сотне баксов каждый.

Оба обрадовались, когда игра прервалась.

В комнату заглянул охранник и доложил, что привезли официантку.

— Наконец! — возбужденно воскликнул Караев, и глаза его заблестели. — Я уже думал, что вы ни на что не способны.

Когда пленницу втолкнули в комнату, он сделал знак оставить их одних. Естественно, Шуша и Енот тоже остались: честно проигранные денежки давали им на это право.

После взрыва в «Тереке» осетины временно перебазировались за город. Выбрали подходящий особняк, заплатили хозяевам полцены и дали им полдня на сборы. Те, кто не поместился, проживали в мотеле, находящемся в пяти минутах езды. Все свободное время они мотались по городу в поисках официантки и двух строителей, которых подозревали в убийстве Рахмана.

Руководил поисками Караев, который в подобных делах разбирался значительно хуже, чем в игре в дартс. Ему не было еще и тридцати лет. Группировку он возглавил по той причине, что его отец и отец Рахмана состояли в кровном родстве и проживали слишком далеко от Неверска, чтобы лично оценивать обстановку. Как бы то ни было, решение было принято, и не нашлось смельчаков, готовых оспаривать его. Закон старшинства соблюдался осетинами беспрекословно. Тот, кто пошел бы против решения старейшин, навлек бы на свою голову слишком много неприятностей, вплоть до самой большой и непоправимой беды, которая может приключиться с человеком. Смерти.

В принципе, Заурбек Караев рассудил верно, что скрывшихся с места взрыва людей необходимо отыскать и как следует допросить. Его ошибка состояла в том, что, вместо того чтобы довериться профессионалам из полиции, он поручил расследование таким же малоопытным парням, как он сам. Добравшись до больницы, где загипсовали ногу Михайлычу, они устроили там бучу и, вместо того чтобы за умеренную плату выяснить адрес подозреваемого у дежурной медсестры, напугали ее, да еще избили хирурга до полусмерти. Михайлычу досталось еще сильней, поскольку он не смог сообщить имени и местонахождения подставившего его напарника. В настоящий момент бедолага пребывал в коме с тяжелейшим сотрясением мозга и ничего нового рассказать не мог.

Осетинские следопыты переключились на официантку. И здесь снова во всей красе проявился их полный дилетантизм. Они много чего умели и кое в чем превосходили мужчин, родившихся далеко от Кавказа. Однако с выстраиванием логических цепочек и аналитикой у осетин дела обстояли неважно. Они были бандитами и привыкли заниматься другими вещами. Любому из них ничего не стоило перерезать глотку любому, на кого укажет вожак. А думать, размышлять, сопоставлять факты они не любили. Так что расследование велось из рук вон плохо.

Некто Вахтанг, переписавший фамилии погибших в ресторане сотрудников, умудрился перепутать их со штатным расписанием всего персонала. Он умел писать и читать, но, допустим, второклассник или третьеклассник тоже имеет представление о грамоте, тем не менее никто не станет поручать ему сличать списки и делать оттуда важные выборки. Поскольку в «Тереке» работали сразу две Ольги, Вахтанг не сориентировался. Он решил, что во время взрыва злополучный стол обслуживала совсем не та Ольга, которая исчезла, а другая, не вышедшая на работу уже на следующий день.

Затруднения Вахтанга и путаница в его голове понятны. Фамилии обеих девушек начинались не просто на одну букву, а на «Кар» — Каретникова и Карасева. Пользуясь случаем, он поимел в подсобке и ту и другую. Обе были против этого и впоследствии старались избегать Вахтанга. Короче говоря, ошибка была закономерной.

Никто не проконтролировал парня, не указал ему на его ошибку. Бандиты записали названную фамилию и отправились ловить Олю Карасеву. Она, напуганная взрывом и последующим переполохом, не придумала ничего лучше, чем временно поселиться у своей подруги, соврав родителям, что едет в Польшу на заработки. Подруга, выслушав Олину историю, поделилась с родителями, а те, опасаясь обвинения в пособничестве террористам, стукнули в полицию. Работал там один осведомитель осетинской группировки, и Олю Карасеву, слегка помятую, доставили Караеву.

Не то чтобы он так уж горевал из-за безвременной кончины Рахмана, вовсе нет. В принципе, Караев был даже рад случаю, вознесшему его на криминальный трон. Теперь все денежные потоки текли через его руки и направлялись дальше куда надо. С другой стороны, Караев должен был понимать, что если он не примет меры и не покарает организаторов покушения, то его собственный век тоже будет очень недолог. Подозрения падали на Сильву и его спортсменов. Кто, как не они, первым нарушил перемирие? Караев был уверен, что схваченная официантка подложила взрывное устройство по заданию Сильвы. Можно было бы просто казнить ее лютой казнью, но ее показания были нелишними в том случае, если в междоусобицу не вмешается смотрящий и не устроит разборку для определения виновной стороны.

— Давайте ее сюда! — велел Караев. — Сейчас она мне все расскажет.

Олю Карасеву втолкнули в комнату. Бедняжка вся тряслась от страха и лепетала оправдания, которых никто не желал слушать. Не каждый способен выдерживать столь коварные, столь жестокие удары судьбы.

Какой-то час назад Оля пила кофе с подругой и рассуждала о том, какие парни лучше: сильные и грубые или нежные и ласковые. В дверь позвонили. Мать подруги открыла и со сладкой улыбкой позвала Ольгу в прихожую. Там ее подхватили под руки и, не дав одеться как следует, повели в машину. Всю дорогу, пока она сидела на заднем сиденье, зажатая между двумя осетинами, ее лапали и осыпали угрозами. Морально она была раздавлена еще до встречи с Караевым. Она чувствовала себя полным ничтожеством, с которой можно сделать что угодно, и никто не заступится, не выручит ее из беды.

Пока Оля работала официанткой в «Тереке», она успела хорошо усвоить, что осетины считают себя хозяевами жизни и ведут себя соответственно. Ее несколько раз немножко насиловали, и это считалось в порядке вещей. Оля давно бы поменяла место работы, но удерживала довольно высокая заработная плата и ощущение принадлежности к большой темной силе. Когда один знакомый имел неосторожность обидеть Олю, она пожаловалась охранникам Рахмана, и те заставили обидчика просить прощения на коленях. Тогда девушке это понравилась. Она даже предположить не могла, что однажды сама попадет в немилость к горячим кавказским парням.

Дом, в который ее привезли, был полон опасного народа. Во дворе и внутри толпилась куча мужчин, а Оля Карасева была девушкой, и она была одна. На ней была растянутая домашняя маечка и коротковатые пижамные штанишки с котятами. На голове у нее творилось черт-те что, кое как перехваченное пушистой резинкой. Хвостик этот на Олиной голове мелко трясся.

Очутившись в хорошо натопленной комнате с обшитыми деревом стенами, она от испуга никак не могла сообразить, кто из присутствующих главный и кого нужно молить о пощаде.

— Смотри сюда, — сказал Караев и постучал пальцем по своей переносице под сросшимися, красиво и гордо разлетевшимися бровями.

— Я ничего… — пролепетала Оля. — Это не то, что вы думаете… Меня там не было.

— Где тебя не было? — спросил Шуша. — Ты кому здесь по ушам ездишь, коза драная?

Оля узнала в нем осетина, который однажды заставил ее спустить трусы и повернуться к нему задом. Тогда он называл ее не козой, а зайкой и солнышком. Все изменилось. Ольга заломила пальцы и стала объяснять, что в день взрыва не обслуживала зал. Договорить она не успела.

— Заткнись, — сказал Караев. — Не надо ничего говорить. Я буду задавать тебе вопросы, а ты отвечай. Понятно?

— Да, — закивала Оля Карасева. — Да, да.

Караев не сразу приступил к допросу. Подняв руку на уровень плеча, он метнул дротик в яркую мишень, висящую на деревянной четырехугольной колонне.

— Сто! — объявил он. — В самую серединку.

— Что? — спросила Оля.

Она от страха плохо слышала и плохо соображала.

— Хрен в пальто, — сказал Енот. — Вопроса еще не было. Не разевай пасть раньше времени.

— Угу.

Оля плотно сжала губы и кивнула. Ее воля к сопротивлению была не просто сломлена. Она была раздавлена, уничтожена.

Всю свою жизнь Оля Карасева прожила в полной уверенности, что ее миленькое личико и нежный возраст дают ей какие-то привилегии. Случалось, конечно, что мужчины ее обижали и обращались с ней грубо, но в большинстве своем они были готовы терпеть Олины капризы и угождать ей в надежде на то, что она одарит их своими неумелыми девичьими ласками. Эта иллюзия разбилась вдребезги, как зеркало, сорвавшееся со стены в тот самый момент, когда Оля смотрелась в него. Не собрать было осколков и от другой привычной иллюзии. Оленька Карасева была с детства убеждена в том, что живет в правовом государстве, где закон так или иначе оберегает ее от посягательств на ее жизнь, честь и достоинство. Осетины очень быстро доказали девушке, что все это были приятные, но безосновательные заблуждения.

Ей оставалось лишь надеяться на то, что история закончится всего-навсего групповым изнасилованием, после которого ее отпустят или даже отвезут домой. Оля очень хотела домой. Она бы забилась в уголок и свернулась клубочком, чтобы вновь почувствовать себя маленькой девочкой, которую все любят и опекают. Не относятся к ней, как к бесправному затравленному зверьку.

— Вопрос первый, — заговорил Караев, набравший полную жменю дротиков и методично бросающий их в мишень. — Как ты относишься к спорту?

С его точки зрения, это был очень заковыристый вопрос, намекающий на особые отношения пленницы с командой Сильвы. Проницательность и коварство Караева должны были ошеломить ее и дать понять, что запирательство бесполезно.

Этого не случилось. Он не учел состояния Оли Карасевой. Она, конечно, знала про нападение спортсменов, случившееся некоторое время назад, и, возможно, даже слышала краем уха о подозрениях, павших на них после взрыва. Однако растерянность и страх не позволяли бедняжке увязать эти факты с прозвучавшим вопросом.

— Спорт? — переспросила она, хлопая глазами. — Я иногда хожу на фитнес. И плавала в бассейне. Два раза.

От такого ответа у Караева дрогнула рука, и дротик ударился в колонну, на которой висела мишень. Такого с ним еще не случалось. Он злобно взглянул на пленницу. Она над ним издевается? Или в ее ответе прозвучала скрытая угроза? Мол, да, я знакома со спортсменами и плевать на вас хотела.

— Енот, — сказал Караев, — собери стрелки и дай сюда.

Он требовательно пошевелил пальцами. Енот подчинился не сразу. В приказе чудилось что-то унизительное. Для того чтобы поднимать дротики с пола, нужно было нагибаться, а это походило на поклоны и даже на кое-что похуже. Представив себе, как он выглядит со стороны, он так разозлился, что оттолкнул Олю, чтобы не стояла над душой, пока он гнет спину. Она не устояла на полу и с размаху села на пол.

— Плохая из тебя спортсменка, — сказал ей Караев. — Сейчас поглядим, какая ты ловкая. Раздевайся.

Хоть Оля и понимала, что придется подчиниться, она понадеялась, что это с ней так шутят.

— Не надо, — попросила она слабым голосом. — Пожалуйста.

— Енот! Шуша! — окликнул Караев. — Помогите ей.

Парни проделали это с удовольствием. Они любили голых девушек. Будь их воля, на всей планете не осталось бы ни одной одетой, во всяком случае, красивой. Так бы и ходили без ничего, словно гурии в райском саду.

Оставшаяся без одежды, Оля вся тряслась и мелко стучала зубами, хотя в комнате было жарко натоплено. У нее был взгляд мышки, попавшей в мышеловку и ожидающей своей участи.

— Иди к дальней стенке, — велел ей Караев, держащий в левом кулаке пучок оперенных дротиков, напоминающих маленький букетик. — Ты ведь у нас спортсменка, да? Сейчас займемся с тобой спортом.

Оля оглянулась. Ничего угрожающего на стене и возле нее не было. Там стояли горшки с пальмами и висела большая современная картина, вся состоящая из нагромождения цветных пятен.

— Давай, пошевеливайся, — поторопил Караев, занимая такую позицию, чтобы не мешала колонна.

Шуша, догадавшись, что задумал предводитель, засмеялся. Он сгреб Олину одежду в охапку, открыл окно и выбросил.

— Оставь открытым, — распорядился Караев. — Душно.

Ольга тоже догадалась и сделала шаг вперед, умоляюще вытянув перед собой руки. Енот пинками и тумаками погнал ее к стене с картиной. Едва он успел отойти, как в воздухе промелькнуло стальное жало и впилось в Олино белое тело под грудью. Она вскрикнула от боли и неожиданности.

— Уворачивайся, — крикнул ей Караев. — Не стой столбом.

Олю парализовало. Второй дротик встрял ей в живот, она вырвала его, как первый, бросила на пол и заплакала.

— Больно же! За что?

— Ты знаешь за что, — сказал Караев. — Давно ты путаешься со спортсменами? Сколько они тебе заплатили? Рассказывай, сука! Потом на камеру все повторишь…

Он сделал новый бросок, на этот раз по-настоящему сильный. Острая игла проткнула Олину грудь до самого основания, так что вытаскивать ее пришлось со слезами и всхлипываниями. Крови из ранок вытекало немного, но вид ее подействовал на девушку ошеломляюще. Она была близка к обмороку и явно не годилась для той веселой игры, которую затеял Караев.

— Взрывчатку тебе Сильва дал? — спросил он, поразив Олю в четвертый раз. — Говори. Иначе я на тебе живого места не оставлю. Ты у меня ежиком станешь.

Парни засмеялись.

— Заур, можно я? — попросил Шуша.

— Ну попробуй.

Получив дротик, Шуша бросил его с такой силой, как будто хотел пронзить Олю насквозь. К счастью, он промазал. Косо ударившись о дощатую стену, дротик упал. Енот оказался более метким. Его дротик засел в Олиной ляжке. Караев, стремясь удержать первенство, превзошел его, поразив вторую грудь девушки.

Она поняла, что больше не выдержит. Укусы стальных жал были слишком болезненны, чтобы терпеть дальше.

— Я все скажу! — заверещала Оля. — Не надо! Хватит!

Караев, довольный собой, прекратил обстрел и предложил:

— Говори. Я тебя слушаю.

Временная передышка дала Оле возможность прийти в себя и собраться с мыслями.

— Я очень испугалась, когда взорвали Рахмана, — сказала она, машинально растирая кровь по коже. — Подумала, что ведь я могла оказаться рядом, если бы к столу отправили меня, а не Каретникову…

Караев ее уже не слушал. Ему было совершенно не интересно, что думала Оля. Он приготовился кинуть в нее дротик, но не успел распрямить занесенную руку.

В открытое окно, куда до сих пор врывался лишь морозный воздух, запрыгнул человек, за ним еще один. Оба были в спортивных штанах с лампасами и просторных кожанках. Один схватил Шушу пятерней за лицо и ударил затылком об стену. Второй присел и подсек ноги бросившемуся на них Еноту.

Караев, застывший с игрушечным дротиком в руках, запоздало вспомнил, что он и его товарищи безоружны. Тоскливо предчувствуя конец, он увидел третьего спортсмена, забравшегося в комнату. Это был Сильва собственной персоной. Его темные глаза уставились на Караева.

— Иди сюда, — позвал он, сделав приглашающий жест и принимая борцовскую стойку.

Караев не собирался вступать с ним в единоборство. Он бросил в Сильву дротик и во все горло позвал на помощь.

Тем временем спортсмены взялись за Енота и Шушу по-настоящему. Они наносили осетинам такие жестокие удары, что по звучанию это походило на то, как если бы они без устали охаживали кулаками боксерские груши. Караев, бросившийся к двери, был перехвачен Сильвой и со всего размаху припечатан к колонне. Мишень упала, сквозь щели лакированных досок на потолке посыпалась труха.

Караев хотел подать голос снова, когда врезался в колонну вторично. Рот наполнился кровью и плавающими в ней зубами.

— Что, джигит? — спросил Сильва. — Не нравится?

Он поволок Караева к окну, ударил головой о подоконник, поставил ровно, приподнял и сбросил вниз.

Падая, осетин успел увидеть лестницу, прислоненную к стене, и двор, наполненный спортсменами. Потом перед глазами Караева взорвался фейерверк. Оглушенный, он не видел, как его соотечественники позорно разбегаются во все стороны, ища спасения от бейсбольных бит и нунчаков, которыми их обрабатывали.

Из окна вылетел еще один осетин и, пробив шиферную крышу пристройки, застрял в ней по пояс. Раздалось несколько беспорядочных выстрелов, не причинивших спортсменам никакого вреда. Кто-то из кавказцев схватился за нож и был вынужден разжать пальцы, получив перелом лучевой кости.

И этого Караев тоже не видел, вяло барахтаясь в снегу. Зато Оля Карасева следила за происходящим во все глаза. В комнату, где избивали Енота и Шушу, вбежал третий спортсмен, держа в руке прихваченный где-то бильярдный кий.

— Отойди, Леха! — крикнул он азартно и стал вбивать кий в глотку лежащего на полу Енота.

Шуша быстро пополз к выходу, но его настигли и вышвырнули в окно. Не обратив внимания на девушку, спортсмены, гогоча и толкаясь, ринулись вниз.

Оля осталась наедине с Енотом. Окровавленный кий вывалился из его рта, ощетинившегося красными осколками зубов. Оля открыла шкаф и принялась натягивать на себя что попало: тесный свитер, какую-то дурацкую джинсовую куртку, летние брюки. Обуви в шкафу не нашлось, но Оля решила, что раздобудет что-нибудь внизу.

Прежде чем покинуть комнату, она, пыхтя, придвинула к Еноту кадку с пальмой, надрываясь, подняла и опустила со стоном. Под кадкой затрещало. Бросив ее, Оля воровато огляделась, отряхнулась и побежала вниз за спортсменами.

На лестнице, в холле и во дворе лежали убитые и искалеченные осетины. Спортсмены, весело перекликаясь, обыскивали их, забирая деньги, гаджеты и оружие. Один крикнул:

— Эй, красавица! А попрощаться?

Оля испуганно метнулась в сторону и едва не наступила на Караева. Она узнала его по одежде. Лица у него не было. Сплошное черно-красное месиво с дико выпученным глазом, очутившимся почему-то не в глазнице, а на щеке.

Вскрикнув, Оля рванулась к воротам. Путь ей преградил мужчина, который выбросил Караева в окно.

— Стой, — сказал он. — Ты кто? Проститутка?

— Официантка я! — жалобно вскричала она. — Из «Терека». Меня похитили и во взрыве обвинили.

— О? — удивился мужчина. — А взорвала ресторан не ты?

— Могла бы, так взорвала бы! — ответила Оля. — Ненавижу их! У, как я их ненавижу.

Он засмеялся и отступил в сторону, освобождая ей дорогу. Она побежала прочь, не осознавая нелепости своего наряда, потому что все было заслонено счастливым ощущением свободы. Если и были в мире люди, готовые оплакивать убитых и искалеченных членов осетинской группировки, то это была не Оля Карасева, вот уж нет.

Глава 16. Болевой предел

Той ночью Геннадий Ильич едва не свихнулся от радости. В дверь позвонили, пришел Сережа и объяснил, что он лишь притворялся мертвым по просьбе следователей. Инсценировка понадобилась для того, чтобы усыпить бдительность бандитов.

— А так все в порядке, — заверил отца Сережа. — Только холодно было очень. Меня ведь по-настоящему похоронили, чтобы не вызывать подозрения. Смотри…

Он принялся доставать изо рта глину и бросать себе под ноги. В доме сразу сделалось грязно, и вообще, выяснилось, что дело происходит не дома, а на какой-то площади с каруселью. Маленький Сережа уже не стоял рядом, а уезжал на рябой лошадке, не оглядываясь на призывы Геннадия Ильича.

— Подожди! — крикнул Геннадий Ильич. — Дай хоть посмотреть на тебя, сынок! Мы ведь никогда больше не увидимся. Сергей! Сережа!

— Проснись, — попросила Люся. — Тебе что-то плохое снится. Ты кричал…

Он открыл глаза. Это была не Люся. Рядом с собой Геннадий Ильич увидел Ольгу.

— Черт! — пробормотал он. — Во сне тоже покоя нет. Нигде нет.

— Это пройдет, — прошептала она. — Надеюсь. Иначе невыносимо. Я тоже мучаюсь.

Он сел и откашлялся.

— Сестра снится?

— Почти каждую ночь.

Геннадий Ильич помолчал и предложил:

— Ложись со мной. Хочешь?

— Хочу, — ответила Ольга.

Она легла на спину, зажмурилась и замерла. В ночной тишине было слышно, как она сглатывает.

Геннадий Ильич положил руку на ее левую грудь и почувствовал, как сильно и неровно бьется ее сердце. Ольга задрала на себе футболку до шеи. Глаза ее были по-прежнему закрыты. Он медленно приблизил свои губы к ее губам. Она взяла его за шею и прижала к себе. Они начали целоваться, пробуя друг друга.

Геннадий Ильич лег к ней вплотную. Ее ноги были ледяными. Он натянул одеяло, чтобы укрыться, но она не дала. Сталкиваясь руками, они ласкали друг друга. Это были беспорядочные ласки, неправильные. Ничего похожего на прелюдию к сексу. Они как будто проверяли, рядом ли другой, не делся ли куда.

Не отрывая губ, Геннадий Ильич лег сверху. Ольга развела ноги, но он всякий раз попадал не туда. Она помогла ему очутиться внутри нее. Там было горячо и сухо. Ее пальцы были холодными и жесткими. Он продвинулся глубже, и у них начало понемногу получаться.

— Не спеши, — попросила она, слегка задыхаясь. — Больно с непривычки.

— Привыкай, — сказал он. — Теперь мы часто будем.

Она со свистом втянула воздух сквозь зубы, как делают, когда обожгутся или поранятся. Это неожиданно распалило Геннадия Ильича до такой степени, что он был вынужден остановиться. Ольга не угадала его состояния. Ее ноги поднялись и легли на его поясницу, скрестившись там. Геннадий Ильич больше не мог сдерживаться. Все кончилось быстро и конвульсивно.

— Ну вот, — пробормотал он виновато. — Как мальчишка.

— Не уходи, — попросила она, часто дыша. — Двигайся. Еще немного… немного…

Он подчинился. Опьянение страстью прошло, и теперь он мог следить за ней и выражением ее лица. Она так и не открыла глаза. Резко привлекала его к себе, задавая темп толчкам. Ей понадобилась минута или чуть больше. Ее губы искривились, как будто она собиралась расплакаться. Тело под Геннадием Ильичом отвердело и завибрировало, затрепыхалось, а потом обмякло.

Ольга вздохнула и открыла глаза. Они смотрели друг на друга с расстояния десяти или пятнадцати сантиметров.

— Я все испортила, — сказала она. — Нужно было тебя отпустить.

— Не нужно, — возразил Геннадий Ильич и вдруг с удивлением обнаружил, что готов к продолжению.

С ним такого давно не бывало. С молодости, когда никак не удавалось насытиться обладанием женского тела. Он подвигался, давая Ольге понять, что все только начинается.

— Подожди, — попросила она. — Перевернись на спину. Теперь я сверху.

Геннадий Ильич дал ей возможность поменять позицию. Ольга не села на него в классической позе наездницы, а легла, и это было восхитительно. Несколько раз они одновременно приближались к оргазму, но замирали, пережидая, чтобы растянуть удовольствие. Когда терпеть стало невозможно, они довели начатое до конца и некоторое время лежали рядом, задыхаясь, не в состоянии пошевелить пальцем. Простыня под ними была влажной. За окном стелилась метель, а у них было лето в разгаре.

— Это, наверное, ужасно, но я счастлива, — пробормотала Ольга. — И хотя я чувствую себя предательницей, но все равно счастлива.

— Я тоже, — сказал Геннадий Ильич.

Он приподнялся и лег, потому что у него закружилась голова.

— Тебе плохо? — спросила она встревоженно.

— Мне хорошо, — ответил он.

И это было правдой. Они были живыми и имели право на счастье. Кому станет легче от их скорби, от их траура? Мертвым? Но и Геннадий Ильич, и Ольга тоже умрут в свое время, и разве захотели бы они, чтобы близкие горевали о них до конца дней? Все люди смертны, и это уравнивает их.

— Будем спать? — пробормотал Геннадий Ильич.

— Давай, — согласилась Ольга. — Только возьми меня за руку, ладно? Чтобы не оказалось, что все это приснилось.

Он взял ее за руку, и они закрыли глаза, сблизив головы на одной подушке. Олины волосы щекотали Геннадию Ильичу нос, но он их не убирал. Это ему не мешало, даже наоборот. Ему было приятно, что она рядом. Ее близость нужна была ему всякая — не только та, что заставляет рычать, стонать и терять голову от перевозбуждения. Ольга лежала возле него, сейчас ему было этого достаточно.

Он не мог не вспомнить Люсю. Разве он ее не любил? Любил. Но это было другое чувство. Разных людей мы любим по-разному. Детей, родителей, женщин, друзей. Мы любим их всех, но это не одно и то же. У любви так много оттенков и градусов, что невозможно дать ей точное определение. С одними людьми хорошо, с другими плохо. Мы тянемся к тем, которые рождают в нас положительные эмоции, и называем это любовью.

В конце концов, мороженое и кофе мы тоже любим, разве не так?

И что в таком случае называется любовью? Влечение. Мы любим то, к чему нас тянет.

Геннадий Ильич улыбнулся, довольный точностью своего определения, и уснул. Улыбка так и осталась на его губах, и, пробудившись, он вспомнил о том, что теперь ему хорошо. Захотелось сказать Ольге что-нибудь приятное. Он слышал, как она плещется под душем, представлял ее себе и испытывал спокойное, ровное радостное чувство, которое посещало его так давно, что казалось совершенно новым, незнакомым.

Когда Ольга вошла, он сообщил ей, что любит ее, и она повторила три его слова, добавив свое «тоже».

«Я тебя люблю» и «я тебя тоже люблю»… Ах, если бы каждое утро людей начиналось с этих признаний! Но это было уже из области фантастики, а фантастику Геннадий Ильич не любил, поэтому занялся делами практическими: сел за компьютер и, ознакомившись с местными новостями, доложил Ольге:

— Мы правильно делаем, что покидаем поле боя. Бандиты сами перемолотят друг дружку. Все к этому идет.

— Надеюсь, — сказала Ольга. — Тебе масло сливочное или подсолнечное?

Они позавтракали кукурузной кашей и стали пить кофе. Геннадий Ильич по традиции заявил, что с кофеином пора завязывать.

— Давай прямо сейчас, — предложила она.

Он заглянул в свою чашку, проверяя, сколько там еще осталось, и сказал:

— Хорошо бы. Вредная штука. Но вкусная, зараза!

— Тогда завтра бросим, — согласилась Ольга. — Заварить еще?

— Можно, — согласился Геннадий Ильич. — Раз завтра все равно бросаем.

Сидя за столом, они стали строить планы. Это было приятное занятие. В планах не было места неприятностям, осложнениям, огорчениям и вообще неожиданностям любого рода. Булькнул мобильник Геннадия Ильича, он прочитал сообщение и с некоторым удивлением объявил:

— Пенсия пришла. Отдел кадров подсуетился. Быстро управились.

— А как быть с моими деньгами? — спросила Ольга. — Накоплено у меня не так уж много, но жалко бросать.

— Пусть лежат, — решил Геннадий Ильич. — Твои счета наверняка арестованы. Когда уедем за границу, попробуем сделать переводы онлайн. А пока придется довольствоваться малым.

Сказав это, Геннадий Ильич призадумался. Он вспомнил о существовании Алика Осипова и о проделках этого паскудника. Дом, доставшийся парню от родителей, выглядел богато. Должно быть, ему перепали также их сбережения и всякие другие материальные блага. А что, если не убивать его, а взять с него плату за фокусы с бомбами? Это было бы справедливо. Пусть откупается. Деньги позволят ускорить процесс изготовления новых документов для Ольги. Можно будет уложиться в неделю или две. Так стоит ли соблюдать щепетильность? Кому она нужна? Или все-таки не скатываться до шантажа и вымогательства?

Положительный герой, каким его привыкли изображать и видеть, вряд ли опустился бы до такого. Но разве не все средства хороши, когда речь идет о жизни и смерти? В особенности о жизни и смерти любимого человека…

«Я сдеру с поганца деньги, — решил Геннадий Ильич окончательно. — Он нам должен. И нечего изображать благородство перед негодяем. Он этого не заслуживает».

— О чем ты думаешь? — спросила Ольга, обладавшая достаточным тактом, чтобы помалкивать, пока не заметила, что взгляд Геннадия Ильича прояснился и он вновь вернулся в окружающую действительность.

Отвечать правду было совсем не обязательно. Тем не менее он сделал именно это.

— И не читай мне морали, Оля, — предупредил Геннадий Ильич. — Потому что тогда я могу передумать, а это будет ошибкой. У нас нет иного способа быстро раздобыть нужную сумму. Я хочу, чтобы мы уехали как можно скорее. Не будем жеманничать. Это называется подчиниться жестокой необходимости.

— Я тоже так считаю, — сказала Ольга спокойно. — Можешь не оправдываться.

— Я не оправдываюсь!

— Оправдываешься. Перед самим собой. Это слышно по тону.

Геннадий Ильич неохотно пожал плечами, признавая справедливость ее слов.

— Значит, решено, — сказал он, подводя черту под сказанным. — Я встречусь с Аликом и выкачу ему счет. По десять тысяч за каждое покушение. Не перебор?

— По-моему, нужно требовать больше, — сказала Ольга. — Человеческая психика устроена так, что мы радуемся, когда у нас забирают не все, а только половину. Пусть откупается за пятьдесят тысяч. До двадцати всегда можно будет опуститься.

Геннадий Ильич засмеялся:

— Ты говоришь так, словно всю жизнь занималась шантажом.

— Пока что нет, — сказала Ольга. — Но раньше я и бандитов не взрывала. И не приходила к мужчинам сама. Теперь у меня другая жизнь. И я тоже другая.

— И какой ты себе нравишься больше? — поинтересовался он.

— Той, которая сейчас с тобой, — ответила она. — Получилось в рифму, заметил? Так что я не только шантажистка, но еще и поэтесса.

— Кто знает, кто знает, — сказал Геннадий Ильич. — Пойду собираться, пожалуй.

Он встал. Ольга последовала его примеру.

— Я тоже, — сказала она.

Только теперь он заподозрил неладное.

— И куда это ты собралась? — спросил он, заранее зная ответ.

Интуиция его не подвела.

— К Алику, — ответила Ольга. — С тобой.

— Кто тебе сказал, что мы отправимся туда вместе?

— Я тебе говорю.

— Нет. — Геннадий Ильич помотал головой. — Ни в коем случае. Это может быть опасно. Ты остаешься дома, я сказал.

Было видно, что Ольгу переполняет негодование.

— Что это еще за «я сказал»? — возмутилась она. — Откуда у тебя подобные замашки? Мне не нравится, когда мне указывают, что делать. Да еще в столь категорической форме.

— Тебя успокоит, если я скажу то же самое в мягкой форме? — спросил Геннадий Ильич.

— Ни в коем случае, — отрезала она. — Сам говоришь, что это опасно. Я не отпущу тебя одного.

— А ты упрямая.

— Не в большей степени, чем ты.

— Что ж, похоже, мне остается только смириться, — вздохнул Геннадий Ильич. — Пойдем вместе. Но не сегодня. Завтра.

— Куда же ты собрался сейчас, интересно знать? — подозрительно осведомилась Ольга.

— Прогуляюсь вокруг дома Алика, — ответил он. — Посмотрю, что и как, чтобы не наткнуться на засаду. И тебя с собой не возьму. Вдвоем следить сложнее.

— Дай слово, что ты не обманываешь, — потребовала она.

— Пожалуйста. — Геннадий Ильич пожал плечами. — Честное слово. Я только понаблюдаю и вернусь домой.

— Хорошо, — кивнула Ольга. — Тогда займусь ужином. В магазин нужно смотаться. И на рынок. Ты не имеешь ничего против печеной картошки?

— Только за. Обеими руками. Пива взять на обратном пути?

— Возьми, — сказала она. — А то у меня пакеты и без того будут тяжелые. Запустили мы хозяйство.

Геннадий Ильич положил на стол деньги:

— Можешь тратить все. Сниму в банкомате.

— Новый год скоро, — озабоченно произнесла Ольга. — А у меня ничего не продумано и не приготовлено.

— Успеется, — отмахнулся Геннадий Ильич, хотя жизнь уже дала ему недвусмысленно понять, что лучше ничего не откладывать на потом.

В машине он с усмешкой думал, что их отношения с Ольгой с самого начала приближены к супружеским и лишены какой-либо романтики. Это ему нравилось. Он был не в том возрасте, чтобы разыгрывать из себя романтика. Ему вообще нравилось все, что получалось у него с Ольгой. Пока что в ней его устраивало все. Не случайно же он так легко согласился на печеную картошку, которую недолюбливал.

Домой Геннадий Ильич вернулся веселый и раскрасневшийся от свежего воздуха. Пока отмытые длинные картофелины млели в духовке, они с Олей занялись сексом, устроившись прямо в кухне, где некоторые неудобства еще сильнее располагали к интимным забавам.

Картошку сдабривали кусочками стремительно тающего золотистого масла и ели с копченой скумбрией и салом, запивая холодным пивом. По телевизору показывали старый добротный вестерн с Клинтом Иствудом. Они досмотрели до конца, посидели еще немного и легли, потому что оба порядком устали после бессонной ночи.

Без пятнадцати двенадцать в голове Геннадия Ильича сработал внутренний будильник. Осторожно, чтобы не потревожить Ольгу, он высвободил свою руку из-под ее головы. Полежал неподвижно еще, давая ей время вновь забыться крепким сном. Бесшумно встал, выскользнул за дверь и надел на себя заранее заготовленную одежду.

Это был его дом, и здесь он умел двигаться совершенно бесшумно. Ольга не проснулась, когда он покинул квартиру, заботливо придержав язычок замка.

Окна особняка Осиповых были темны. Геннадий Ильич почти не сомневался в том, что Алик дома. Днем, карауля в машине, он видел его в окнах второго этажа. Мысленно восстановив обстановку дома, Геннадий Ильич определил, где находится спальня. Окно размещалось очень удобно — в башне над косой крышей первого этажа. Забраться туда при наличии водосточной трубы не составляло труда, а такая труба имелась.

Подергав ее и убедившись в прочности креплений, Геннадий Ильич полез наверх. Перебираясь через ограду и идя по двору, он оставил следы на снегу, но был уверен, что никто его искать не станет. Алик не дурак, чтобы заявить в полицию о вторжении человека, который способен уличить его в изготовлении взрывчатки. По этой же причине Геннадий Ильич не собирался мудрить с проникновением внутрь особняка. Взобравшись на крышу, он осторожно прошел вверх по скользкой черепице и очутился возле облюбованного окна. Осталось лишь обмотать руку шарфом и разбить стекло, чтобы повернуть оконную ручку изнутри.

Забравшись внутрь, Геннадий Ильич с удовлетворением обнаружил на кровати фигуру спящего в одежде человека. Достать пистолет он не потрудился, осознавая свое физическое преимущество перед Аликом.

— Вставай, маленький засранец, — сказал он. — Разговор есть.

Разговор не получился. С кровати поднялся вовсе не Алик, а незнакомый молодой человек в спортивном костюме и кроссовках. Это явилось для Геннадия полной неожиданностью. Парень был на полголовы выше и обладал невероятной подвижностью. Прежде чем Геннадий Ильич успел приготовиться к обороне, он получил в челюсть и отправился в нокдаун, который мог закончиться для него плачевно. Положение спас спортивный парень, поспешивший добить противника. Склонившись над Геннадием Ильичом, он занес кулак и не сумел отразить удар пальцев, расставленных вилкой.

— Уй! — взвыл он, схватившись за глаза. — Шурик! Сюда! Он здесь.

«Меня ждали, — понял Геннадий Ильич. — Приметил все-таки Алик, сволочь, но виду не подал. Хитрая бестия».

Дальше думать было некогда. В спальню ворвался еще один рослый спортсмен с криком:

— Ты здесь, Жека? Где этот хрен?

Геннадий Ильич объявился прямо перед ним, запрыгнув на кровать, а оттуда — на парня. Он знал, что шансов в кулачном бою у него практически нет, а если дело дойдет до размахивания ногами, то его просто забьют до смерти или до потери сознания. Ни первый, ни второй вариант его не устраивал. Повалив Шурика на пол, он и ему всадил пальцы в глазницы, а затем двинул локтем в разинутый для крика рот.

Это были жестокие приемы уличной драки, бесчестной и бескомпромиссной, когда побеждает не сильнейший, а подлейший. Геннадий Ильич не мог позволить себе подохнуть в драке с двумя здоровыми молодыми парнями или быть взятым в плен, чтобы, опять же, подохнуть, только несколько позже и в мучениях. У него была женщина, за которую он был в ответе. Он не думал об этом, но бился не только за свою жизнь, но и за нее тоже.

Жека, подоспевший сзади, огрел Геннадия Ильича по затылку ребром ладони, которая у него была тверже деревянной. В глазах потемнело. Избегая повторного удара, Геннадий Ильич уперся макушкой в грудь лежащего под ним спортсмена и кувыркнулся через голову. В конце трюка он больно ударился копчиком и задохнулся от боли. Его заминкой хотел воспользоваться Жека, но налетел на поднимавшегося с пола товарища. Оба упали.

Пока они возились, освобождаясь друг от друга, Геннадий Ильич успел вскочить, схватить за спинку стул с одеждой и опустить его на голову Шурика, поднимавшегося первым. Стул был тяжелый, добротный, не то что дешевые и хлипкие. Он выдержал несколько таких ударов, в которые Геннадий Ильич вкладывал все силы.

Он не разбирал, чья перед ним голова, не целился специально, не менял тактику. Стул в его руках совершал одни и те же движения, поднимаясь к потолку и тотчас опускаясь на противников. Геннадий Ильич работал, как молотобоец, круша черепа и кости. Когда стул все же рассыпался, он схватил тумбочку и с размаху бросил ее на спину одного из парней. С залитыми кровью лицами, идентификации они уже не поддавались. Каждый получил свою пулю в лоб, и после этого прежние различия между ними стали совершенно бессмысленными.

Покончив с ними, Геннадий Ильич почувствовал, как сильно устал. Он сунул пистолет во внутренний карман, с трудом добрался до окна, выбрался на крышу и, не удержавшись на ногах, поехал вниз. Пришлось прыгать. Приземлившись не слишком удачно, Геннадий Ильич осторожно встал, опасаясь, что повредил ноги. Обошлось. Наспех умывшись снегом, он побежал по своим следам к ограде. Нужно было убираться отсюда как можно быстрее. Со всех сторон лаяли потревоженные собаки, и в окнах окрестных домов горел свет.

Если соседи и вызвали полицию, то она прибыла уже после того, как «шкода» Геннадия Ильича покинула место переполоха.

Он не сразу пошел домой, подождав, пока успокоится пульс и исчезнет дрожь в руках. Открывая входную дверь, он мысленно обругал себя за то, что запер ее плохо и оставил лишь прикрытой.

В квартире царила тишина, свидетельствующая о том, что его вылазка осталась незамеченной. Не зажигая света, Геннадий Ильич тихо разделся и осторожно забрался под одеяло. Ольга даже не пошевелилась, так крепко спала. Геннадий Ильич расслабился, устроился поудобнее и закрыл глаза.

Под утро ему стало холодно. Ольга, к которой он прижался во сне, совсем замерзла, ее спина была словно отлита из льда.

— Оля! — позвал он шепотом. — Укрыть тебя вторым одеялом?

Она не ответила. Решив, что он не включил отопление, Геннадий Ильич встал, чтобы повернуть ручку батареи. Его взгляд задержался на голове Ольги. Ему показалось, что ее волосы, разметавшиеся по подушке, длиннее обычного. В полумраке видно было плохо, он наклонился и понял, что на белой наволочке темнеют не пряди волос, а разводы крови.

«Это сон, — сказал себе Геннадий Ильич. — Я сплю».

Он не спал. Во сне люди не ощущают боли.

Он зачем-то потормошил Ольгу и медленно распрямил спину. Она была мертва. Пока Геннадия Ильича не было дома, кто-то взломал замок и убил ее выстрелом в упор. Стреляли сквозь диванную подушку, засунутую под кровать. Выстрела никто не слышал, а Ольга его, наверное, даже не почувствовала. Только все равно ее больше не было.

«Ее нет, — сказал себе Геннадий Ильич. — Я опять один. Теперь навсегда».

Мысль причинила ему боль, которая была совсем уж невыносимой. Он никогда не думал, что порог боли может быть столь высоким. Будь природа милосердна, она бы отправила его в беспамятство, оглушив болевым шоком. Вместо этого Геннадий Ильич был жив и находился в полном сознании. Это было нестерпимо, но приходилось терпеть. Такова была плата за то, что ты живешь в этом мире.

Глава 17. Власть меняется

Освещение в спортивном зале было приглушенное, кондиционеры не работали, отопление стояло на минимуме. Чувствуя, что он зябнет, Алик завел в мозгу мантру, которая помогала согреваться тибетским монахам в самые лютые морозы. Утверждалось, что действие заклинания было столь сильным, что под читающим его человеком таял снег.

Вскоре Алику действительно сделалось теплее, хотя нельзя сказать, что он окончательно согрелся. Наверное, это оттого, что повторять мантру было трудно из-за одолевающих юношу тревожных мыслей. Он плюнул на тибетские премудрости и надел пальто, которое опрометчиво снял в ожидании Сильвы.

— Замерз, ботаник? — насмешливо спросил спортсмен, мышцы которого были раздуты до такого состояния, что, казалось, могут лопнуть в любой момент.

— Прохладно, — согласился Алик.

Вынужденный общаться с простыми парнями из спортивного клуба «Бульдог», он постоянно контролировал себя, заботясь о том, чтобы тон его звучал ровно, а лицо не выражало ничего, кроме доброжелательности. Того требовало искусство мимикрии. Оказываясь в чужеродной среде, Алик всегда играл некую роль, заданную ему обстоятельствами. Не показывать же так называемому «простому народу», как сильно он ненавидит и презирает этот самый народ… И боится его в глубине души…

— Потягай железо, — посоветовал мускулистый. — Сразу согреешься.

— В другой раз, — улыбнулся Алик. — Сейчас на мне одежда неподходящая.

Его улыбка была очень похожей на настоящую, хотя на самом деле он был раздражен и недоволен. Сильва, оставивший его дожидаться своего прихода в спортивном зале, по существу, держал его в плену. Это напрягало. Алик был едва знаком с этим человеком и совершенно не представлял себе, чего от него ожидать.

Он решил обратиться к спортсменам, когда заметил слежку за своим домом. «Шкоду» Карачая Алик хорошо запомнил и понял, что дела его плохи. Настырный мужик этот Геннадий Ильич! И ушлый. Разгадал подвох и не положил взрывчатку в свою машину. Только так можно было объяснить тот факт, что он остался жив.

И теперь готовил ответный ход. Нетрудно было догадаться, в чем будет заключаться этот ход. К счастью, у Алика имелась домашняя заготовка. Готовя покушение на родителей, он рассматривал в качестве исполнителей не только этносов, но и вот этих спортсменов, которые сейчас потели, крякали и бряцали железом у него на виду. Их главарь с романтическим прозвищем Сильва выслушал просьбу, поощрительно кивая, и пообещал разобраться с Карачаем. В доме Алика была оставлена засада, а сам он был вынужден торчать в спортивном зале в ожидании результатов. Сильва ему не звонил и не появлялся. Ночь обещала быть долгой и крайне неприятной.

— Одежда — не проблема, — заверил Алика мускулистый. — Если мешает, то в трусах занимайся. Пальтишко хотя бы скинь.

— Зачем? Лишнее это.

— Физкультура никогда не бывает лишней, — подключился к разговору другой качок, только что закончивший упражняться со штангой. — Врубись, чувак. Физическая культура, о как! Звучит гордо.

— Конечно, — поспешил согласиться Алик. — Но лично я предпочитаю йогу. Она мне больше подходит.

Лучше бы он не распространялся на эту тему. Физкультурным ребятам заявление почему-то не понравилось.

— Чего-чего? — переспросили они. — Ты, йог, здесь не выйогивайся, понял? Бери, вон, гантели и занимайся.

— Странно как-то…

— Будет странно, если мы тебе голову назад повернем и скажем, что так и было. Бери гантели, йог.

Алик придумал сразу несколько достойных дерзких отповедей, но отчего-то не решился произнести вслух ни одной из них. Вместо этого, растерянно улыбаясь, он стащил пальто, шарф и приблизился к стенду с гантелями.

— Не, не! — вскричал первый физкультурник, когда увидел, что Алик собирается взять пятикилограммовые гантели. — Ниже… Еще ниже… Еще… Ага, эти.

Тот, кто никогда не занимался этим видом спорта, не имеет представления, какими тяжелыми могут быть эти металлические штуковины, когда берешь их в руки и поднимаешь до уровня груди. Уже для первого упражнения Алику понадобилось значительное усилие. Десятый раз его едва не доконал, однако он справился и посмотрел на спортсменов не без гордости.

Их собралось вокруг с десяток. Выражение их лиц было насмешливым.

— Теперь на вытянутых руках! — сказали Алику. — Не сгибай локти.

— Нет, — покачал он головой. — С меня хватит.

— Что ж ты дохлый такой? Смотреть тошно, блин. Сядь в сторонке и не отсвечивай. А то железом заденут.

Алик взял пальто и пошел к скамье у стены. Он чувствовал себя гадко, гаже некуда. Эти стриженые недоумки унизили его. Уже давно с ним так не обращались. Только проклятый Карачай, парни Сильвы, да и сам Сильва, который бросил его на произвол судьбы среди своих недоумков. Как ни старался Алик держать себя в руках, гнев сжигал его изнутри. Некстати вспомнились все унижения, которым он подвергался на протяжении своей жизни. С этого и началось его стремление к совершенству. Он хотел быть выше других, сильнее и лучше. Чтобы ни одна плебейская морда не смела к нему приблизиться, не то чтобы командовать им и указывать, что делать. И каков результат? Вот сидит Алик Осипов в окружении ненавистных, чуждых ему людей и вынужден сносить их выходки. Он умен, красив, здоров, талантлив и богат, но этого все равно мало. Почему?

Почему он не смог отказаться выжимать эти дурацкие железяки? Чего ему не хватает?

«Отваги, — ответил себе Алик. — Мужества. Вот что необходимо в себе развивать, помимо остальных качеств. Что ж, я сделал вывод и займусь этим. Прямо сейчас. В конце концов, чего я боюсь? Мускулистые выродки меня и пальцем не решатся тронуть без указки своего вожака. Пошлю их всех подальше, вот и все».

Решительно поднявшись со скамьи, он направился к выходу.

— Э! Куда? Сидеть! Сидеть, я сказал.

Обладатель раздутой мускулатуры догнал Алика, схватил за плечо и пустил волчком в обратном направлении.

— Не смей ко мне прикасаться!

Алик собирался произнести это с холодным достоинством и угрозой, однако получилось визгливо и неубедительно. Его голос дрожал после череды нелепых па, которые пришлось делать во время кружения, чтобы не упасть.

— Это почему? — спросил мускулистый. — Ты у нас неприкасаемый, что ли?

— Йог-недотрог! — сострил кто-то.

Алик, наклонив голову, опять бросился к двери. Его оттолкнули. Шаркая подошвами и путаясь в пальто, он отступил на исходную позицию. Там его застал Сильва, вошедший в зал. На его волосах поблескивали тающие снежинки.

— Что за базар? — спросил он недовольно.

— Йог куда-то намылился, — доложили ему. — Без спросу.

— Это ты йог? — Сильва посмотрел на Алика.

Подтверждать не хотелось. В таком определении крылось что-то обидное.

— Я переночую в отеле, — независимо заявил Алик. — Утром все обсудим.

— Ты не переночуешь в отеле. Ты останешься здесь.

Это было произнесено так, что не располагало к спорам и возражениям. И все же Алик выдавил из себя:

— Почему? Я не пленник.

— Кто тебе сказал? — удивился Сильва.

И засмеялся, давая понять, что это была шутка. Вместе с ним грохнул весь зал. Алик поймал себя на том, что улыбается какой-то заискивающей, вымученной улыбкой.

— Как наши дела? — спросил он, безуспешно попытавшись придать своему голосу хозяйские интонации.

— Карачай пока что не объявился, — сказал Сильва, отведя Алика в сторону. — Ну это ничего. Парни ждут его у подъезда. Как только он выйдет и направится к тебе, они поднимутся в его квартиру.

— Зачем? — не понял Алик.

— Кончат Олю, или как ее там, — пояснил главарь спортсменов, пожимая плечами. — Она у Карачая живет. Опасная свидетельница, ты сам говорил. Вот мы ее и уберем. За дополнительную плату.

— Я не заказывал! Я сам с ней разберусь!

— Предоставь это нам, — мягко произнес Сильва. — Подумаешь, на двадцать штук больше заплатишь. Зато никакой головной боли. Тебе нужна головная боль?

Алик посмотрел в мертвенные глаза, устремленные на него, и высказался в том смысле, что головная боль ему не нужна.

— Ну вот, — кивнул Сильва. — Так что сиди здесь и жди результата. Деньги при тебе?

— Только за одного.

— Ничего, потом за остальными вместе съездим.

В этот момент Алик понял, что к нему здесь относятся не как к заказчику, а как к жертве, которую собираются обобрать до нитки. И еще он понял, что ему предстоит собирать новое взрывное устройство. Оставалось надеяться, что оно будет последним. Надоело ему возиться с криминальными элементами. Из-за них восхождение Алика по ступеням совершенства прервалось и он, можно сказать, кубарем покатился вниз. Долго теперь наверстывать. Ничего. Зато впредь будет умнее, гораздо умнее.

Примостившийся на наклонном тренажере для разработки позвоночника и пресса, Алик незаметно уснул… и никак не мог прийти в себя и взять в толк, почему он лежит на полу, зачем его пинают и в чем он провинился, что с ним обходятся так грубо.

Было раннее утро, зимний рассвет еще не наступил, большие окна спортзала чернели угрюмо и угрожающе. Электрический свет резал глаза. Часто моргая, Алик смотрел на Сильву, к которому его притащили. Ему было не по себе. Он чувствовал, что ему предстоит что-то плохое. Чтобы не выдавать своего страха, Алик принял вальяжную позу, которая не вязалась с его потрепанным видом и скособоченным пальто.

— Работа сделана? — спросил он.

Вместо ответа Сильва наградил его двумя размашистыми пощечинами крест-накрест.

— Работа? — рычал он. — Ты нас подставил, козлик! Карачай убил моих лучших бойцов, а сам ушел. Кто-то сейчас ответит за это!

Логика подсказывала, что спрашивать нужно с Геннадия Ильича, однако Алик догадывался, что такое предложение разозлит бандита еще сильнее. На ум ему пришел более дипломатичный вариант ответа.

— Я здесь ни при чем, — быстро проговорил он. — Это не моя вина.

— Как не твоя? — прорычал Сильва, сграбастав его за грудки. — Ты знал, что этот крендель вооружен, знал? Следовало предупредить меня, козлик! Я отправил в засаду невооруженных парней, и они нарвались на пули.

И снова здравое рассуждение говорило о том, что виновен организатор засады и участники, недооценившие противника. Алику вообще было сказано, что он только башляет, а остальное не его забота. Ситуация кардинальным образом переменилась.

— Я заказчик, — напомнил Алик. — Не исполнитель.

В тот же миг заказчик, не считавший себя исполнителем, получил зуботычину, от которой рот его наполнился соленой кровью из прокушенного языка. Он никак не мог взять в толк, за что подвергается измывательствам, поскольку не знал мотивов Сильвы. А мотивы бандита были прямы, весомы и просты, как штанга. Он прессовал Алика Осипова, брал его в оборот, чтобы сдоить с него гораздо больше денег, чем было оговорено вначале.

Да, гибель двух бойцов стала для Сильвы неприятным сюрпризом. Однако он знал, что недостатка в новобранцах не будет и всех их худо-бедно нужно кормить. В том числе и за счет всяких фраеров, которые претендуют на какие-то особые отношения с ним, Сильвой.

— Слушай сюда, — процедил он, подтягивая Алика вплотную. — Слушай внимательно, козел недоношенный. Ты попал, ты крупно попал. Знаешь, сколько мои бойцы стоят? Сто штук каждый. И ты заплатишь за их молодые жизни, заплатишь сполна…

— А то порвем, — закончил мысль один из спортсменов.

— Порвем, — подтвердил Сильва. — В клочья. Что зенки вылупил, козлик? Бабки гони!

Алик не понял, каким образом его собственная рука, помимо его воли, забралась во внутренний карман пальто и вытащила оттуда пачку долларов.

— Но ведь это за Карачая, — пробормотал он. — Который жив.

— Его подруга мертва, — отрезал Сильва, выхвативший деньги. — Я за нее ту же цену назначил, забыл? С тебя еще двадцать, сто и сто.

— Всего двести двадцать, — сосчитали в рядах зрителей.

— У меня нет таких денег, — замотал головой Алик. — Никогда не было и не будет.

— Тогда ты труп, — сказал Сильва. — Ложись на пол, я тебя убивать буду. Держите его, пацаны. И гирю принесите. Я этому чмошнику все кости переломаю. Его потом никакие лекари не соберут заново.

Кто-то побежал за старомодной пудовой гирей, служившей в зале скорее декорацией, чем полноценным спортивным инвентарем.

— Я заплачу! — заорал Алик. — Найду деньги! Не надо.

— Как скажешь, — пожал плечами Сильва, решив про себя, что человек, способный найти двести двадцать тысяч долларов, заплатит и полмиллиона, если его правильно морально подготовить.

Он победил главных конкурентов и упивался обретенной властью. Сейчас, стоя перед трепещущим сынком богатых родителей, Сильва ощущал себя чуть ли не богом, вершителем человеческих судеб, властным над их жизнью и смертью. Его настроение было бы совершенно иным, знай он, что происходит в городе в эти самые минуты, когда он предвкушает первые большие деньги, обещанные ему запуганной жертвой.

А происходило вот что. Позже, когда полиция устанавливала последовательность событий, оперативные сводки позволили определить, что началось все в ночном клубе «Чикаго», процветающем на месте бывшего кинотеатра имени Довженко. Гуляли в клубе три закадычных друга, все трое спортивные, отчаянные, крутые. Подцепили девушек, как водится. Отвели за стол, угостили выпивкой, стали договариваться, кто к кому поедет и на каких условиях. Тут к ним подвалил невзрачный хмырь с плохими зубами и сказал что-то обидное. Один из парней встал и пошел с обидчиком в мужской туалет, сказав товарищам, что справится сам. В туалете его потом и нашли убитым ударом заточки в печень. А двум товарищам и вставать с дивана не пришлось. Когда грянула музыка и заполыхали огни, кто-то расстрелял их в упор, и никто ничего не замечал, пока девушки не повскакивали с мест и не принялись носиться по залу с криками «убивают, убивают!». Пользы от этого не было никакой, один только вред, поскольку в образовавшейся суматохе киллеры преспокойно покинули клуб и исчезли в неизвестном направлении.

Этим не закончилось. Двумя другими убитыми той ночью были молодые кикбоксеры Султанов и Тимохин. Они спали у себя дома, на съемной квартире, выходящей окнами на металлургический завод. Неизвестно, любовались ли они перед смертью красивым заревом, возникающим, когда разливают расплавленный металл, а только один из них умер с открытыми глазами и лицом, обращенным к окну. Он, как и его сожитель, был отравлен цианистым калием, неизвестно когда и как попавшим в молоко, выпитое спортсменами на сон грядущий. В результате уснуть они уснули, а проснуться уже не смогли. Обидно, учитывая, что парни ответственно относились к своему рациону, были молоды и намеревались прожить долгую и счастливую жизнь.

С точно такой же несправедливостью столкнулись молодые ребята, патрулировавшие подходы к спорткомплексу «Бульдог». Одного оглушили ударом трубы по голове и сбросили в канализационный люк. Второго сбили машиной, когда он мирно прохаживался по тротуару, и запихнули в кучу убранного с дороги снега. А парень, поставленный внутри здания, чтобы следить за входом и не пускать посторонних, решил поближе познакомиться с девицей, которая попросилась в туалет. Она прыснула ему в глаза слезоточивым газом из баллончика, а тут подоспели ее дружки, которые несколькими ударами ножей прикончили романтика.

Таким образом, спортивный комплекс остался без охраны, чем и воспользовались злоумышленники. Это были бандиты из ОПГ Горбатого, который здраво рассудил, что пока осетины и спортсмены мочат друг друга, самое время разгромить тех и других и захватить власть в городе. Он долго ждал своего часа, и вот этот час наступил.

Дверь в тренажерный зал отворилась, впуская десяток мужчин в темной одежде и масках на манер спецназовских. Двое были вооружены укороченными автоматами для ближнего боя. Остальные держали в руках пистолеты различных систем и моделей.

Сильва оцепенел. Он понял, что настал его конец, но еще не хотел, не мог поверить этому.

— Пацаны! — рявкнул он. — А ну разберитесь с этими…

Молодые люди, находившиеся под его началом, разделились на две категории. Первые беспрекословно подчинились приказу и пошли в наступление. Вторые остались на месте, здраво рассудив, что лучше не рыпаться.

Тех, кто бросился в бой, перестреляли раньше, чем они успели хотя бы прикоснуться к противнику. Они падали как попало, кто в прыжке, кто на бегу, и умирали, отдавая свои молодые жизни за человека, назначившего себя их вожаком. Разлетались их мозги, проливалась кровь, крошились кости. Пули не щадили никого, ни новичков, ни бывалых. Секунду назад эти ребята еще могли спастись, могли что-то изменить в своей жизни, но этой секундой не воспользовались и потеряли все.

Сильва посмотрел на сраженных пулями и перевел взгляд на спортсменов, оставшихся на месте. Их плечи были опущены, головы понурены. Они являли собой жалкое зрелище, но Сильве вдруг страстно захотелось туда, к ним, чтобы так же стоять в отдалении в ожидании своей участи. У него не было сомнений, что эти «бульдоги» с радостью примут предложение присоединиться к победителям, как и в том, что налет совершили настоящие бандиты, уголовники, до сих пор остававшиеся в стороне.

Между спортивной братвой и братвой криминальной, именующей себя честными ворами, отношения всегда были натянутыми. Спортсмены считали, что мир принадлежит им, молодым, сильным и здоровым, пришедшим на смену блатным с их прокуренными легкими и гнилыми зубами. Зачастую они одерживали верх и спохватывались лишь тогда, когда, получив свои первые сроки, оказывались в местах лишения свободы, где правила воровская масть. Да и на воле уголовники время от времени «обламывали» выскочек, показывая им, кто на самом деле в доме хозяин. Бандиты новой формации имели больше связей с властью и большим бизнесом, но воры были куда лучше организованы, они отличались отчаянностью, и их невозможно было сломить угрозами близким, поскольку они обходились без семей.

— Кто здесь старший? — громко спросил Сильва. — Кто ответит за беспредел?

Минуты растерянности прошли, и он понял, что нужно что-то предпринимать. Пока ведешь себя как авторитет, с тобой считаются, как с авторитетом. Бандиты уважают силу и бесстрашие. Значит, нужно было как минимум выглядеть сильным и бесстрашным.

— Ты ответа будешь спрашивать, сявка? — презрительно поинтересовался один из нападавших, приближаясь к Сильве и стягивая с головы маску.

Этим он давал понять, что не собирается прятать лицо, и этому могло быть только одно объяснение: бандиты не опасались возмездия. Сильва почувствовал наползающий ужас. Его убьют? Его дни сочтены? Все кончено? Миг торжества на вершине — и бесславный конец?

— Я Сильва, — произнес он надменным тоном, давшимся ему, видит бог, нелегко, очень нелегко. — Кто ты будешь? Назовись.

Говоря, он повернулся боком, чтобы со стороны не было видно, как его рука опустилась в карман за пистолетом. Собирался ли он стрелять? Сильва пока что не знал, но с пальцами на рифленой рукоятке он почувствовал себя увереннее. Насколько это было возможно.

Бандит повернулся к своим и весело спросил:

— Слыхали? Он тут чего-то требует, он тут права качает, баклан вафельный! — Стальные глаза бандита снова уставились на предводителя спортсменов. — Ствол из кармана вынул! Ну? Уши заложило, чухан?

Сильва достал пистолет и застыл, не зная, что делать дальше. Бандит забрал у него оружие и направил ему в живот свой собственный ствол.

— Не стреляй! — быстро произнес Сильва. — Видишь, рядом со мной чувачок стоит? Он мне двести двадцать штук баксов торчит. Я собью с него, клянусь. Тогда и побазарим.

Бандит перевел взгляд на Алика, который до сих пор держался так незаметно, что ухитрялся не привлекать к себе внимания.

— Это правда?

Кишки в животе Алика перекрутились и свились в узлы. Его лоб покрылся испариной.

— Да, — пролепетал он. — Я ему уже двадцать тысяч заплатил. Они у него в кармане.

Вокруг Сильвы стояли уже трое бандитов, все с открытыми лицами. Они забрали у него деньги и спросили спортсменов, хотят ли те поменять масть на черную, воровскую. Один отказался и был убит выстрелом в упор. Потом черед дошел до Сильвы. Его уложили на пол, заставили отжиматься, а потом, насладившись видом поверженного и униженного врага, продырявили пулями.

Таков был бесславный конец организованной преступной группировки, именовавшей себя «Бульдогами».

Глава 18. Горбатый и его команда

Внешне Алик Осипов выглядел как прежний Алик Осипов, хотя и помятый изрядно, посеревший лицом и заметно упавший духом. Внутренне это был совсем другой человек. Он больше не помышлял о совершенстве и прочих отвлеченных понятиях, никак не связанных с сохранением жизни. Больше его в данный момент ничего не интересовало и не волновало. Не до жиру, быть бы живу, как говорится. Какая душа, к чертям собачьим, когда тело сковано смертельным ужасом!

Его не пришлось конвоировать и подталкивать. Он шел сам — не шагал, семенил, всем видом своим выражая готовность выполнить то, что ему скажут. В открытый багажник полез резво, совершенно добровольно, не упираясь и не препираясь. Его предупредили, чтобы не вздумал обмочиться или обгадиться по дороге. Он пообещал, что такого с ним не случится.

Крышка захлопнулась, Алик очутился в полной темноте, будто бы похороненный заживо. Машина тронулась, его затрясло, закачало. В нос били запахи выхлопного газа и бензина. Все силы Алика уходили на то, чтобы цепляться за борта и перебарывать рвотные позывы. Он не думал, хотя подумать было о чем. Например, найти способ вырваться из плена или придумать, как раздобыть недостающие сто пятьдесят тысяч. Пока что у него их не было, потому что он не заполучил в свое распоряжение родительские капиталы. Бандиты забрали его только по той причине, что видели в нем денежный мешок. С другой стороны, если взять и заплатить им, то где гарантии, что они не избавятся от Алика за ненадобностью?

Нет таких гарантий. Так сказал себе Алик Осипов и обнаружил, что к нему вернулась способность мыслить. Это был обнадеживающий фактор. Пока у него имеется голова на плечах, а в голове той — совершенные, отлаженные мозги, нельзя падать духом. Разве Алик не умнее всей этой блатной швали, разве не хитрее? Он справится, он выкрутится, он будет жить и процветать, когда его враги будут гнить в земле.

Хотя самообладание возвратилось к Алику, он благоразумно решил не показывать это бандитам. Пусть видят в нем жалкое ничтожество, лишенное воли к сопротивлению. Чем беспомощнее он будет в их глазах, тем больше шансов освободиться у него появится.

Выбравшись из багажника, Алик заглянул в глаза одному из бандитов и спросил:

— Вы ведь меня не убьете? Я не спортсмен, не один из них.

— А то не видно! — процедил бандит. — Да не трясись ты, как холодец. Переставляй копыта!

Светало. В серых сумерках были видны длинные одноэтажные строения без окон. За оградой из жердей темнел вытоптанный до голой земли четырехугольник размером с волейбольную площадку. Воняло испражнениями, но не человеческого, а животного происхождения. При всем своем незнании деревенской жизни, Алик догадался, что находится на какой-то животноводческой ферме. Длинные здания, как он решил, были коровниками или конюшнями.

Имелись здесь и жилые дома, расположенные чуть дальше, на заснеженном пригорке. Машины не смогли подняться по обледенелой колее, поэтому приехавшие направились туда пешком.

Еще три года назад здесь действительно находилась ферма по разведению свиней и цеха для разделки туш и переработки мяса. Потом хозяин разбогател и стал наезжать в город, чтобы порезвиться с девочками в кабаках и клубах. Одна такая девочка рассказала подругам про щедрого клиента, швыряющегося деньгами. Слухи дошли до сутенера, который состоял в ОПГ Горбатого. Для богатого свиновода история закончилась тем, что его убили и отдали на съедение его собственным хрюшкам. Перед смертью, лишившись одного уха и мошонки, он отписал все свое имущество людям Горбатого. Родственники поначалу духарились, но, потеряв еще одного кормильца, угомонились, забрали заявление из полиции и отправились на поиски новой доли.

Что касается Горбатого, то ему никуда ехать было не надо. Он решил осесть на доставшейся ему ферме, поскольку здесь было идеальное место для командного пункта. Подобраться незамеченными по полям было невозможно, никаких тебе камер наблюдения и топтунов, рядом нет соседей, способных заложить, в свинарнике достаточно свиней, которые и сами в пищу годятся, и человеческими трупами не брезгуют, ежели возникает необходимость избавиться от кого-то так, чтобы потом ни одна собака не подкопалась. Одним словом, раздолье. Живи, разбойничай и радуйся!

Так Горбатый и делал.

Выше уже отмечалось, что на самом деле горба он не имел, а просто ходил в корсете, с негнущейся шеей и спиной по причине поврежденного позвоночника. Поначалу это его угнетало, потом стало нервировать, а в последнее время доводило до белого каления. Вспышки ярости были столь сильными и внезапными, что находиться в такие моменты рядом с Горбатым стало попросту опасным. Он делался непредсказуемым. Только что слушал вас или втолковывал что-то ровным тоном и вдруг подпрыгивал, переходил на визг и рычание, давал волю рукам и хватался за оружие. Раньше Горбатого больше уважали, чем боялись. Теперь наоборот.

Алик Осипов не имел ни малейшего представления о том, с кем ему предстоит встретиться. Ему была известна лишь кличка бандитского пахана и ее происхождение. Он ожидал увидеть перед собой грозного и властного уголовника с голым черепом, стальными зубами и мутным взглядом. Каково же было его удивление, когда встретил его довольно тщедушный человек лет тридцати с небольшим, узкоплечий и, как видно, низкорослый, что было заметно, хотя Горбатый сидел за столом, заставленным посудой и бутылками. Волосы он носил длинные, по плечи, что еще более смягчало черты его на удивление приятного лица. И только взгляд Алику не понравился. Глаза Горбатого умели смотреть так, что хотелось внутренне сжаться, как если бы кто-то рядом скрежетал железом по стеклу.

Бандиты, доставившие Алика, объяснили, кто он такой и зачем его взяли. Примерно половины слов пленник не понимал, лишь догадываясь об их значении по общему смыслу. Горбатый с двумя собутыльниками выпили, с интересом глядя на Алика. Против ожидания, они пили не мутный самогон, закусывая оный солеными огурцами и квашеной капустой, а угощались темным ромом из пузатой бутылки и ели куски мяса с вилок и ножей.

— Значит, ты наша курочка, — произнес Горбатый, улыбчиво рассматривая Алика.

Алик никогда в тюрьме не бывал, даже в КПЗ ни разу не содержался, но кое-что о тамошних нравах знал и решил, что «курочка» в устах уголовника еще хуже, чем «петушок». Его ягодицы непроизвольно сжались, тем не менее он нашел в себе мужество для достойного, как ему представлялось, ответа.

— Я не курочка! — решительно заявил он.

Горбатый рассмеялся, показывая зубы, которые, если немного отбелить в «Фотошопе», могли бы украсить рекламную листовку любого дантиста.

— Как же не курочка, когда золотые яйца несешь, — подмигнул он. — Есть хочешь? Падай на свободный стул. Угощайся, не стесняйся. Мы курочек с яичками не обижаем.

Все присутствующие, за исключением Алика, расхохотались. Парни, которые привели его в дом, тоже были усажены за стол и, чавкая мясом, в подробностях рассказали о разгроме «бульдогов» и смерти их главаря. Слушая свою братию, Горбатый как бы кивал, но делал это не головой, а всем корпусом. Чтобы корсет не был заметен, он носил что-то вроде кожаного френча, застегивающегося по горло, и белый тонкий свитер с высоким воротником. Его руки походили на птичьи лапы. Хоть выпивал он чаще других, но совсем не казался опьяневшим.

— Как ты к Сильве попал, Алик? — спросил он, когда подчиненные закончили повествование. — Что у тебя с ним? Дела общие или терки?

Алик хотел было соврать, но вдруг заметил в устремленных на него глазах безумные огоньки. Такие он видел однажды в зоопарке, когда был маленьким, но запомнил тот случай на всю оставшуюся жизнь. Глаза те принадлежали лисе. Смотрители утверждали, что она бешеная, и пытались загнать ее палкой в маленькую клетку, чтобы вынести из вольера. Лисица смотрела на людей безумным взглядом, а потом неожиданно прыгнула на сетку, за которой стоял Алик.

Он потупился, делая вид, что поглощен едой. Судя по блюдам на столе, это был поздний ужин, плавно перетекший в ранний завтрак. Пустых бутылок стояло немало, но никто из сидящих за столом не был пьян. От этого сумасшедшие блестки в глазах Горбатого пугали Алика еще сильнее.

— Я ему одного человека заказал, — признался Алик. — Он его не убил, а деньги забрал.

— Двадцать штук, — уточнил бандит, бросив стопку долларов на стол. — У Сильвы взяли. Он сказал, что фраерок ему еще двести двадцать должен. Вот мы и притаранили его к тебе, папа. Если он Сильве башлять собирался, то разве ж нам откажет?

Бандиты сдержанно засмеялись.

— Двести штук — большая сумма, — произнес Горбатый задумчиво. — Откуда у тебя такие бабки, пацанчик? Клад надыбал?

— Деньги отцовские, — пояснил Алик.

— А он где сам?

— Умер.

— Опа! — обрадовался главарь. — Так это ты его заказал?

— Нет, что вы, — замотал головой Алик. — Родного отца? Никогда в жизни. То был несчастный случай.

— Ты кушай, кушай, — произнес Горбатый ласково. — Мясо сочное, сладкое. Мы свинок человечинкой при случае потчуем. Они лю-у-у-бят.

Алик поперхнулся. Сидящий рядом бандит хлопнул его ладонью по спине. Не ожидавший удара, Алик ткнулся лицом в тарелку. Все засмеялись.

— Кого ж ты тогда заказал, дурик? — спросил Горбатый. — Колись, тут все свои. Ром будешь?

— Нет, спасибо. — Алик вытер губы. — У меня есть враг. Я хотел от него избавиться. Карачай его фамилия.

За столом стало тихо. Все перестали жевать.

— Карачай? — переспросил кто-то. — А погоняло его какое?

— Вот этого не знаю. Карачай Геннадий Ильич.

— Точно? Ничего не путаешь? Не Сашка Резаный?

— Геннадий Ильич, — повторил Алик. — Бывший мент.

— Стоп машина! — воскликнул Горбатый, и глаза его заблестели еще сильнее.

Он выпил рому и дернул щекой.

— Вот у кого Резаный ховается, — пробормотал он. — У брата. Они братья, Резаный и мент этот. Нюх меня не подводит. А ну, Черва, пробей по своим каналам.

Бандит, к которому он обратился, вышел из комнаты с телефоном, вернулся минут через пять и доложил:

— Ты не ошибся, папа. Так и есть, братья они. Родные. В ментовской базе данных так значится. Темнил Резаный.

— Темнил, — медленно произнес Горбатый. — А почему? Да потому что постукивал на нас, вот почему. Не было резона ему сознаваться. Стукачом оказался Сашка. И сейчас он у брательника прячется, зуб даю.

Из оживленного обсуждения, затеявшегося между ворами, Алик усвоил примерно следующее. Брат Геннадия Ильича был известным вором, подавшимся в бега после того, как на воровской сходке ему поручили убрать одного авторитета. Он свое дело сделал, однако убитый был человеком влиятельным, при депутатской неприкосновенности. Менты рыли землю, чтобы отыскать убийцу, поскольку этого требовали на самых высоких этажах власти. Выдавший Резаного мог рассчитывать на особые отношения с ментами, о чем не раз прямым текстом говорилось Горбатому. Такие особые отношения были ему сейчас крайне важны, поскольку из трех бандитских группировок Неверска осталась только возглавляемая им, а он намеревался взять весь город под свой контроль и сменить масть, заделавшись уважаемым бизнесменом. Оттуда и в политику путь короткий.

— Будем выходить на новый уровень, — подытожил Горбатый, постукивая стаканом в такт своим словам. — Карачая-старшего потрясти надобно, нехай братишку нам подгонит. Сдать Резаного мусорским — не западло, поскольку он теперь не честный вор, а сука и стукач. А мы на этом деле хорошо поднимемся.

— Папа, — окликнул его собутыльник, указывая глазами на Алика, — может, не будем при нем?

Глаза Горбатого не просто заблестели, а загорелись почти осязаемым огнем.

— Ты кого учить вздумал, Чума? Ты думаешь, папа без тебя не знает, чего можно, а чего нельзя?

Чумак съежился и втянул голову в плечи, что свидетельствовало о его страхе перед вожаком.

Горбатый сменил голос с гневного на отеческий.

— Алик нам не враг, а кореш теперь, — сказал он. — И яички у него не простые, а золотые. — Он визгливо засмеялся, после чего вновь сделался серьезен. — Ты ведь никому не расскажешь про то, что здесь слышал, правда?

— Конечно, — подтвердил Алик, кивая. Спохватившись, он энергично помотал головой. — Никому. Зачем мне? Я понимаю.

— Вот и я так думаю, что никому ты ничего не скажешь, — подмигнул Горбатый. — Как нам твоего Геннадия Ильича найти? Мы его для тебя бесплатно уберем. Раз ты теперь кент наш, то для тебя скидка. Не двести пятьдесят штук с тебя, а только двести двадцать.

Брови Алика поползли вверх.

— Но я столько и был должен! — воскликнул он. — Если Карачай обойдется мне бесплатно, то получится двести…

— Ты мне арифметику здесь не считай! — угрожающе процедил Горбатый. — К нему с добром, а он резцы кажет. Где Карачай обитает?

— Адреса не знаю, — виновато произнес Алик. — Телефон есть.

— Давай телефон. И ступай отсюда. Пацаны, определите гостя куда-нибудь до обеда. Покемарить надо, а то зенки слипаются.

Его отвели в соседний дом, где не было ни мебели, ни печки, а только декоративные решетки на окнах, и Алик сел на холодный пол, сунул лицо в пальто, чтобы согревать себя дыханием. Ноги в коротеньких хипстерских носочках и брючках мерзли. Заснуть не получалось, но это было даже хорошо. В любом случае Алику требовалось время, чтобы хорошенько подумать. Он вспомнил про охотничье ружье, которым угрожал Карачаю. Оно осталось на галерее второго этажа. Алик не убрал его на стеллаж, а просто поставил за шкафом, прислоненное к стенке. Если схватить ружье неожиданно и действовать хладнокровно, можно будет застрелить двоих.

Что потом?

Алик вызовет полицию и попросит установить круглосуточную охрану в доме и рядом. При наличии денег сделать это будет нетрудно. Как и откупиться за убитых бандитов, списав все на вооруженную самозащиту во время ограбления. Таким образом Алик получит несколько дней передышки. Этого времени хватит, чтобы все родительские деньги окончательно перекочевали в его карманы. После этого прощай, Неверск! Мир велик, богатому человеку всегда есть, куда отправиться.

Уверенность в успехе согрела Алика лучше всякой тибетской мантры. Он встал и принялся расхаживать по пустой комнате, разминаясь. Себе он представлялся сейчас большим, опасным, хитрым зверем. Бандиты думают, что имеют дело с жалким слизняком, не способным постоять за себя. Скоро их ждет большой сюрприз. На этот раз Алик не растеряется, как тогда, с Геннадием Ильичом.

Он схватил воображаемое ружье, вскинул, передернул затвор и выстрелил дважды: «пух-х!.. пух-х!..» Это ему так понравилось, что он еще трижды повторил пантомиму. Бандиты падали как подкошенные. Им некуда было деваться на узкой галерее. Они шли один за другим и даже не успевали потянуться за оружием. Главное — не дать им повода заподозрить опасность. Продолжать разыгрывать из себя трусливого дурачка. Тогда его перевоплощение станет для бандитов полной неожиданностью.

Когда за Аликом пришли, он был голубого цвета и с фиолетовыми губами. Приставленные к нему бандиты отвели его в дом Горбатого, посадили возле обогревателя, дали виски. И было ему сказано, что в сопровождении верных людей поедет он домой, где возьмет требуемую сумму. И не поставили его в известность, что после уплаты долга с него станут сбивать еще деньги, сколько получится. А когда Алик отдаст все, его тихонько прирежут или удавят. И, зная об этом, Горбатый смотрел на юношу с доброй усмешкой, не питая к нему никаких плохих чувств.

Бандиты — Чума и Мазай — тоже испытывали расположение к пленнику. Ведь им выдалась возможность неплохо подлохматиться сегодня. Допустим, всего в доме у Алика припрятано триста штук. Они привезут на базу двести пятьдесят или двести семьдесят, а остальное заныкают до лучших времен. Никто их не спалит, поскольку Алик будет к этому времени жмуром, а иных свидетелей не предвидится.

Сам он испытывал необычайный душевный подъем и решимость. Он не верил в гороскопы и не придавал значения тому, что родился под знаком Близнецов и склонен к частой и кардинальной смене настроений. Алик был двулик, как Янус, и сам не знал, каким он станет в следующую минуту. При этом он казался себе натурой цельной и последовательной. Ведь это всегда был он, Алик Осипов. Такое заблуждение свойственно большинству людей, с их постоянными колебаниями и метаморфозами.

Все трое вошли в холл и дружно потопали, сбивая с обуви снег, налипший по пути от машины к двери.

— Ждите здесь, — распорядился Алик деловито, — а я поднимусь в кабинет за деньгами.

Лучше бы он этого не говорил, а действовал по заранее намеченному плану. Бандиты что-то заподозрили.

— Чума, — сказал Мазай, — а ну сгоняй наверх и погляди, чего и как. Может, у Алика там волкодав припрятан.

— Нет у меня никакого волкодава!

— А вот мы сейчас проверим. Ты не гоношись, стой смирно, не бей копытом.

Алик упал духом. Через пару минут сверху раздался голос Чумы:

— У него тут волына припрятана. — Бандит перегнулся через перила с ружьем в руке. — Что, Алик, завалить нас хотел?

— Да вы что! Я разве на киллера похож?

— На гондон ты похож, — сказал Алику Чума. — На штопаный. Двигай наверх.

Все стало плохо, очень плохо. Вдохновение сменилось тоскливым предчувствием беды. Алик выложил перед бандитами всю имевшуюся в доме наличность, и набралось едва-едва больше тридцати тысяч.

— Ты кому вздумал мозги полоскать? — спросил Мазай с угрозой. — Ты что, щегол, за лохов нас держишь?

Он саданул Алика в живот. К избиению подключился Чума, оскорбленный в лучших чувствах. Он уже считал часть денег своими и воспринимал недостачу как личную потерю. Бандиты связали Алика и занялись обыском дома. Нагребли много разных цацек и брюликов, однако все это было не то. Баблом разжиться не удалось, а сейф взлому не поддавался, чересчур мудреный.

Алика запихнули в багажник и повезли на хату. Убивать его на месте бандиты не решились: а вдруг Горбатому идея не понравится? Может, он все-таки вытянет из фраерка остальное?

Алик ехал в уже знакомой душной тесноте и ругал себя последними словами за опрометчивость и нерешительность. Зачем вызвался идти наверх один? Почему не поднял крик, когда его вывели из дома? И разве он не мог оказать сопротивление, когда его начали бить? Оттолкнул бы бандитов, вырвался и сиганул вниз через перила. Или головой в окно. Все лучше, чем ехать на расправу. Ведь Горбатый такого фиаско не простит. Что будет с Аликом? Неужели бандиты его «опустят», выражаясь их языком? Это было бы ужасно. Алик где-то читал, что после подобного обращения геморрой обеспечен. Да и само унижение, несомненно, оставит неизгладимый отпечаток на психике…

Опасения не подтвердились. Никто связанного Алика насиловать не стал. Его просто оставили лежать на вытоптанном снегу и ждать своей участи. К нему вышел Горбатый, пнул его ногой несильно, пожурил:

— Что ж ты, курочка, нестись не захотела? А я тебе поверил. Нехорошо.

— Вы возьмите меня к себе, — предложил Алик с неподдельной страстью в голосе. — Вам бизнес развивать надо. Хотите, я все организую? Я умный. И в бизнесе соображаю.

— Нет, Алик, — ответил Горбатый, подумав. — Бизнес — это, конечно, хорошо. Но сам ты человек — дрянь. Не стану я с тобой связываться. Даже убивать не стану, чтобы не мараться.

— Значит, вы меня отпустите?

— Это как они решат, Алик.

— Кто?

— Свинки мои, — объяснил Горбатый. — Ты умный, но они умнее. Да ты сейчас сам увидишь. Пришло время знакомиться.

Трепыхающегося Алика занесли за ограду и бросили на рыжую унавоженную площадку. Из хлева выпустили десятка два худющих черно-розовых свиней, которые принялись бегать туда-сюда, шевеля рылами. Алик лежал тихо, боясь привлечь к себе внимание.

Одна свинья подошла, подергала его за штанину и вдруг вцепилась хрящеватой пастью в оголившуюся ногу. Алик закричал. Бандиты, покуривавшие вдоль ограды, засмеялись. Горбатый стоял молча и неподвижно, наблюдая за сценой страшными ввалившимися глазами. Сейчас он еще сильнее походил на пациента психиатрической лечебницы.

Так, почти не моргая, досмотрел он представление до конца и покинул площадку не раньше, чем сгрудившиеся свиньи перестали беспокоиться и волноваться, когда где-то в середине их стада начиналось судорожное шевеление.

Глава 19. В полях, под снегом и дождем…

Геннадий Ильич Карачай проснулся за столом и долго пытался сообразить, где находится и почему. Вспомнив, он поболтал бутылку, стоящую перед ним, убедился, что она наполовину полна, хлебнул и стал искать сигареты. Две обнаруженные пачки были пусты, но на полу валялись рассыпанные сигареты. Их было четыре штуки. Это означало, что выход из квартиры можно отложить на некоторое время. И то хорошо. Покидать дом не хотелось. Он был крепостью. Бункером, где Геннадию Ильичу предстояло провести остаток жизни.

Всякий раз, когда он спускался по лестнице, ему вспоминалось, как он выносил из квартиры Ольгу. Это было нелегким испытанием. И вынос тела, и хождение этим маршрутом, когда приходилось идти в магазин или выбрасывать мусор.

Пуская сигаретный дым, Геннадий Ильич провел рукой по щетине на лице и попробовал вспомнить, какое сегодня число. Не удалось. Он знал только, что Новый год настанет довольно скоро и встречать его придется в полном одиночестве. Или не встречать? Существуют способы…

Геннадий Ильич выпил еще немного чего-то крепкого, встал перед окном и посмотрел в мир. Погода была мерзопакостная. Накануне морозы сменились неожиданной оттепелью, все потекло и поплыло, в отсыревшем воздухе повис туман, оттуда моросило и капало. Тротуары превратились в непроходимые ледяные дорожки. Пешеходам приходилось протаптывать тропы по газонам и обочинам, но новые пути тоже покрывались ледяной коркой, и, простояв у окна несколько минут, можно было увидеть, как кто-нибудь падает. Одни вскакивали и спешили дальше, делая вид, что ничего особенного не произошло. Другие беспомощно ворочались, подобно гигантским жукам, опрокинутым на спину.

Когда Геннадий Ильич вез погребать Ольгу, еще стояла зима. Покопавшись в кладовке, он отыскал ледоруб, с которым когда-то ходил на зимнюю рыбалку. Все получилось, хотя два пальца на правой руке, кажется, слегка подморозил. Пустяки в сравнении со смертью.

Снося Ольгу вниз, Геннадий Ильич каждую секунду ожидал, что его застукают за этим занятием; он был внутренне готов к этому и, пожалуй, счел бы такой исход наилучшим. Но нет, никто ему не встретился на ночной улице, никто не помешал отвезти страшную ношу к замерзшему пруду и завершить начатое.

Когда он опускал Ольгу в дымящуюся черную воду, ему мерещилось, что она вот-вот очнется и пожалуется на холод. На следующий день он наведался к пруду и увидел, что полынью затянуло новым ледком, а с неба валит снег.

Теперь снег таял. Вместе с ним таял Геннадий Ильич, такой, каким он знал себя сам, такой, каким знали его другие.

Не глядя, он дотянулся до бутылки и сделал последний глоток. За окном прошел человек со срубленной сосной. Для него приближался праздник. Для всех приближался праздник. Геннадий Ильич курил одну сигарету за другой, не замечая горечи во рту, потому что она не ощущалась на фоне той настоящей горечи, которую он испытывал. Горе горько.

Накурившись до тошноты, Геннадий Ильич собрал бутылки, окурки и прочий мусор в мешок. Хочешь не хочешь, а выходить придется. Он умылся и вяло почистил зубы, кое-как привел волосы в порядок и посмотрелся в зеркало. Ну и морда. Чудовище.

Электрическая бритва многодневную щетину не брала, выдергивала клоки и безбожно щипалась. Геннадий Ильич отыскал бритвенный станок и завалявшуюся упаковку лезвий. Помазок не нашелся. Он намылил лицо ладонями. Пока брился, выхолодил квартиру, пустив свежий воздух во все окна. Частично приобретя человеческий облик, он захотел есть. Холодильник был пуст, если не считать всякой дряни, которая тоже отправилась в мусорный мешок.

Перед выходом Геннадий Ильич обшарил все карманы и выяснил, что пить ему осталось два дня, не больше. Это при условии, если питаться хлебом с водой и курить самые дешевые сигареты, растягивая каждую на два раза. Когда же пенсия? Он посмотрел число и со слабым удивлением обнаружил, что послезавтра Новый год. В праздничные дни деньги вряд ли придут. И как выкручиваться?

Он был мрачнее тучи. Спустился во двор, выбросил мусор и зашагал в сторону магазина. На пятачке возле светофора торговали елочками и сосенками. Геннадий Ильич выбрал самую опрятную и пушистую, купил и понес домой. Он больше не хотел пить. Не хотел есть и курить. Жить не хотел. Зачем тогда ему понадобилась эта дурацкая елка? Он не знал. Он установил ее в углу и стал наряжать. Некоторые игрушки были очень старые, купленные даже до рождения Сережи. Они всегда украшали елку вместе. Шары то и дело бились, и Люся покрикивала на них из кухни.

Было время.

Время кончилось.

Геннадий Ильич сел возле нарядной елки и положил на стол пистолет. Тренькнул мобильник. Пришла доплата к пенсии. Нежданно-негаданно. Как нарочно, чтобы заставить Геннадия Ильича жить дальше. С такой суммой можно было протянуть неделю, а то и полторы, если не роскошествовать.

— Что же вы делаете? — спросил он, сам не зная у кого. — Зачем? Сами в омут бросили, а теперь соломинку протягиваете?

Естественно, никто ему не ответил. Было бы странно, если бы это произошло. Боги, если они когда-то существовали, давно прекратили общение с людьми по причине их бестолковости и одинаковости. Так что Геннадий Ильич был полностью предоставлен сам себе и только ему предстояло решать, что делать с собой и со своей жизнью дальше.

Он набросал в миску кубиков льда, налил воды и окунул туда лицо, чтобы привести в порядок. Еще раз побрился, подправляя участки, плохо обработанные нетвердой рукой. Купил в супермаркете шампанского, бутылку пива и всякой еды. Шампанское сунул в холодильник, а пиво выпил, заедая чипсами и крабовыми палочками. Страшно захотелось курить, но сигарет в доме не было, так что осталось лишь улечься на Сережином диване, натянуть на себя плед и взять телефон, чтобы просмотреть новости. Не удалось. Телефон был полностью разряжен.

Чертыхаясь, Геннадий Ильич отправился за проводом. Едва он включил зарядное устройство, как телефон зазвонил. Номер был незнакомый, он не стал отвечать. Просмотрел журнал вызовов и увидел, что за последние дни, проведенные в пьяном беспамятстве, ему многократно звонили с разных телефонов, и все вызовы были анонимные. Кому Геннадий Ильич мог понадобиться?

Мобильник затрезвонил опять. Неудобно наклонившись, Геннадий Ильич ответил:

— Да?

Звонивший представился следователем Еремеевым, пожаловался, что никак не может дозвониться. Геннадий Ильич сказал, что мобильник был сломан.

— А в чем дело? — спросил он. — Зачем я вам нужен?

Он догадывался зачем. Должно быть, нашлись свидетели любого из его противозаконных поступков. Что ж, тем более пистолет не напрасно дожидается своего часа. До Нового года, вероятно, дотянуть не успеть. Не удастся совершить задуманное с бокалом шампанского в руке.

— Скажите, вы давно виделись со своим братом? — поинтересовался Еремеев.

— Каким братом? — не понял Геннадий Ильич.

— По нашим сведениям, у вас только один брат имеется. Александр Ильич Карачай.

Добегался Сашка. Поймали, наверное, а он, пытаясь выкрутиться, наплел что-нибудь…

— Что с братом? — спросил Геннадий Ильич.

Он хотел приблизиться к заплаканному окну, за которым холодные капли барабанили по подоконнику, но вспомнил, что мобильник на подзарядке и он сидит, как пес на привязи.

— У меня для вас плохая новость, Геннадий Ильич, — прозвучало у него в ухе.

Конечно, у него плохая новость. Откуда взяться хорошим?

— Я слушаю, — сказал Геннадий Ильич.

— Вашего брата нашли мертвым.

— Его убили?

— По предварительным данным, нет, — сказал Еремеев. — В желудке покойного обнаружены остатки сильнодействующих наркосодержащих препаратов. Плюс к этому общее переохлаждение организма.

— Он замерз? — спросил Геннадий Ильич.

— Можно и так сказать.

— Где его нашли?

— За городом, в лесочке. Там рабочие сосны рубили на продажу и наткнулись. Дождь. Снег сходит…

Геннадий Ильич вытащил провод и все-таки подошел к окну. От снега остались одни воспоминания. Белые ошметки лишь подчеркивали общую неприглядность городского пейзажа. Голос следователя продолжал гудеть в голове. Он сказал, что у трупа были найдены документы, но просил приехать на опознание.

— И ты, Брут, — пробормотал Геннадий Ильич.

— Что вы сказали? — переспросил Еремеев.

— Это я не вам. Где это место? Вы можете дать мне точные координаты?

— Тело в судебном морге, Геннадий Ильич. Я бы раньше вас известил, но вы не отвечали на звонки. Когда вас ждать?

— Завтра, — соврал Геннадий Ильич. — Я завтра утром позвоню, и мы определимся.

Ни на какое опознание он ехать не собирался. Хватит с него моргов.

— Почему не сегодня? — стал настаивать Еремеев. — Новый год на носу, нужно все оформить должным образом…

«Чтобы спокойно праздновать с чувством выполненного долга», — закончил Геннадий Ильич мысленно.

— Сегодня не получится, — произнес он. — Где нашли брата? Можете уточнить?

— Но завтра вы будете? Не подведете? Не хотелось бы наряд за вами высылать.

— Наряд не понадобится, — пообещал Геннадий Ильич. — Лекарства в Сашином животе были морфиновые?

— В том числе, — ответил Еремеев. — И снотворное. Врач сказал: такое впечатление, что он таблетки в себя пригоршнями запихивал.

— Понятно…

Дословно прощальную записку брата Геннадий Ильич не помнил, но общее содержание врезалось в память. Александр просил извинить за то, что не пойдет воевать. Жаловался на живот. Предлагал отступиться. И завершил послание так: «Прощай, больше я тебя не потревожу».

Закончив разговор, Геннадий Ильич остался сидеть, тупо глядя на наряженную елку. Телефон зазвонил. Не глядя, он нажал кнопку ответа.

— Карачай? — спросил незнакомый голос.

Сиплый, властный, напористый.

— Чего тебе? — буркнул Геннадий Ильич.

— Ты не ответил. Ты Карачай?

— Я. Что с того.

— Почему на звонки не отвечаешь?

— Тебе какое дело? Говори, чего хочешь, и отвали.

— Ты базар фильтруй, легавый! — прозвучало в трубке.

Следовало оборвать разговор. Так Геннадий Ильич и намеревался поступить, когда вдруг понял, что ему звонит бандит и речь пойдет о брате.

Он не ошибся. Звонивший назвался Горбатым и сделал паузу, видимо, ожидая, что Геннадий Ильич начнет лебезить от страха.

Этого не случилось. Горбатый был Геннадию Ильичу не страшен. Его больше ничего не могло испугать в этой жизни. Все самое плохое случилось.

— Если ты по делу звонишь, — сказал он, — то излагай прямо, Горбатый. Мне тебя слушать не очень охота.

В трубке повисла пауза. Должно быть, Горбатый решал, как ему отреагировать на дерзкое поведение собеседника. Наконец он принял решение. Голос его не то чтобы потеплел, но смягчился.

— Ты один? — спросил он. — Брат тебя не слышит?

— Нет, — ответил Геннадий Ильич. — Не слышит меня брат.

— Вот и ладно, — сказал Горбатый. — Ему о нашем разговоре знать совсем не обязательно. Он мне нужен. Отдай его мне. Ничего плохого с ним не случится, если по-умному себя поведет. А ты бабла отгребешь. Годится?

— Сколько? — спросил Геннадий Ильич.

— Назови ты цену.

— Я цены не знаю. Сколько сейчас за брата дают?

Горбатый не уловил сарказма.

— Тысячу плачу, — сказал он. — «Зеленых». По рукам?

— Две, — сказал Геннадий Ильич.

Если бы он не стал торговаться, это могло насторожить бандита.

— Полторы, — сказал Горбатый.

Геннадий Ильич почувствовал внезапную усталость.

— Согласен, — пробормотал он.

— Башли получишь, когда Сашок будет у меня. Я людей подошлю. Где и когда?

«Раскатывай губы, раскатывай, — подумал Геннадий Ильич. — Во всю рожу и шире».

— Я привезу брата за город, — произнес он вслух. — Три с половиной километра на север от дорожного знака. Конец городской черты…

Геннадию Ильичу не нужно было напрягать извилины, чтобы вспомнить координаты, продиктованные ему следователем. Он просто считывал их голосом ровным и по звучанию равнодушным.

— На хрена в такую глушь тащиться? — недовольно спросил Горбатый, дослушав инструкции.

— Там самое удобное место будет, — заверил его Геннадий Ильич. — Мы с Сашей решили сосну срубить на праздник. Где, как не в заповеднике? Там молодняк высажен. То, что надо.

Нетрудно было догадаться, о чем размышляет главарь банды. Небось, прикидывал, что в безлюдном месте будет проще прихлопнуть обоих братьев, да еще не платить денег, обещанных за предательство. Дешево же он ценил Карачаев.

— Уговорил, — сказал наконец Горбатый. — Во сколько вы там будете?

Геннадий Ильич посмотрел в окно, потом на таймер.

— Через полтора часика, — ответил он. — Чтобы до темноты управиться.

— Понял. Ждите там. За вами подъедут.

— Не, ты сам тоже подгребай, — сказал Геннадий Ильич.

— Ты оборзел? — взорвался Горбатый. — Знаешь, что бывает с теми, кто мне стрелки набивает?

— Иначе не пойдет. Я с тобой переговорить хочу.

— О чем ты со мной говорить собрался, фраер?

Геннадий Ильич продолжал строить из себя упрямого болвана.

— Хочу убедиться, что ты не точишь зуб на брата моего, — заявил он. — И не вздумай хитрить. Я тебя в лицо знаю, мне Александр фотку показывал. Не приедешь, мы не выйдем.

В трубке послышалось невнятное бормотание. Отведя душу ругательствами, Горбатый пообещал быть.

— Тогда до встречи, — сказал Геннадий Ильич и бросился собираться в дорогу.

Ему была известна манера бандитов прибывать на места встреч раньше условленного срока, чтобы устроить засаду. На этот раз первым хотел быть он.

Его «шкода» на потертых скатах опасно скользила по мокрым наледям на асфальте. Геннадий Ильич не сбавлял скорости. Он знал, что по дороге с ним ничего не случится. Ему была уготована иная судьба. Он себе ее сам подгадал.

— Брат тебе понадобился? — цедил Геннадий Ильич, глядя на дорогу неподвижным мертвым взглядом. — Будет тебе брат. Будут тебе Карачаи.

Доехав до нужного места, он сбросил скорость до десяти километров в час. Машина медленно поползла вдоль обочины, забрызганной ошметками грязи, смешанной с талым снегом. Как и ожидал Геннадий Ильич, справа появились многочисленные следы, ведущие к небольшому леску. Оно и понятно: сначала сюда приехали лесорубы, а потом — вызванные ими полицейские. Даже оплывшая колея на снегу имелась.

За городом было холоднее, снежный покров, подернутый коркой, пока что держался. Перевалив через спрессованный бруствер, «шкода», елозя брюхом по насту, поползла через поле, преодолела примерно половину пути и прочно засела.

Геннадий Ильич выбрался наружу. По лицу стегануло мокрой крупой, он подумал, что будет трудно целиться, но глаза, в принципе, можно не особо беречь: лишь бы хватило на этот бой.

Последний бой в жизни.

Геннадий Ильич взял приготовленный рюкзак и, не закрыв багажник, запрыгал по кочкам к лесу. Сквозь серые ветки проглядывал нарядно-зеленый сосняк. Добравшись туда, Геннадий Ильич нашел обильно вытоптанную прогалину и догадался, что брата обнаружили где-то здесь.

— Скоро встретимся, Сашок, — пообещал он и стал раскладывать гранаты по карманам расстегнутой куртки.

Пистолеты были сунуты за пояс. Геннадий Ильич почувствовал себя отяжелевшим и неуклюжим, но неудобства были недолгими. Беспокоило одно: явится ли сам Горбатый? Хотелось бы. Это было последним желанием Геннадия Ильича перед смертью. Ему было не важно, скольких бандитов он успеет уложить, прежде чем убьют его самого. Но достать Горбатого было необходимо. Сашку ему, видите ли, подавай! А морда не треснет?

Загребая рыхлый мокрый снег ботинками, Геннадий Ильич вернулся на опушку и увидел, что с трассы сворачивают три автомобиля. Первым шел мощный джип со включенными фарами. За ним, раскачиваясь и подскакивая, двигались две черные легковушки.

Уже смеркалось, но видно было еще достаточно хорошо. Геннадий Ильич встал за ствол, вытащил гранату и стал ждать. Джип обогнул «шкоду», доехал до кустов и остановился, освещая мелкую морось, золотящуюся в сером воздухе. Двери со всех сторон распахнулись одновременно, и автомобиль стал похож на гигантского черного жука, растопырившего свои подкрылки.

Геннадий Ильич сорвал кольцо, досчитал до двух и бросил гранату в полезших наружу людей. Он забыл, что обязательно хотел убить Горбатого. Он помнил только о том, что гранаты следует бросать с сорванными чеками и не слишком медлить, чтобы не взорвались в руке. Он успел бросить три до того, как бандиты из других машин залегли и открыли огонь.

Все было затянуто дымом и оседающими хлопьями. Геннадий Ильич не видел, куда стреляет, и почти не целился. Большая часть пуль летела впустую, не задевая никого и не нанося противникам урона. Это понятно. Геннадий Ильич не был военным человеком. Это был его первый настоящий бой. И последний тоже, так что шансов обучиться у него не было.

Сначала он стрелял стоя. Потом, когда в него попали, сел в сырой снег и продолжал палить уже совсем наугад. Фары и ответные вспышки слепили его. «Как быстро темнеет», — подумал он. Еще только что был вечер, и уже ночь. Как скоро! Как быстро жизнь пролетела…

Он жал и жал на спусковой крючок, не сознавая, что лежит лицом вниз и пули его уходят в землю. Он знал только, что должен стрелять, и он стрелял. Стрелял, сколько мог. Сколько хватало сил. Такая установка была им сделана, и он ей следовал, этот не самый лучший на свете боец, этот бывший полицейский, не дослужившийся даже до звания подполковника. Потерявший все и всех майор Карачай Геннадий Ильич. Всех, кроме самого себя.

Content

Сергей Майдуков
Лютый беспредел

Глава 1. Ночь участкового

Глава 2. День участкового

Глава 3. Проверка боем

Глава 4. В команде

Глава 5. Беда приходит одна

Глава 6. Сердце матери

Глава 7. Кладбищенская история

Глава 8. Оперативные сведения

Глава 9. Воровская доля

Глава 10. Ликвидация

Глава 11. Женская месть

Глава 12. Взрывная техника

Глава 13. На полпути к совершенству

Глава 14. Взрывоопасная ситуация

Глава 15. Спортивный азарт

Глава 16. Болевой предел

Глава 17. Власть меняется

Глава 18. Горбатый и его команда

Глава 19. В полях, под снегом и дождем…