Дзюдо и кино

Жизнь напролом. Мемуары в рассказах

Нина Левина

Корректор Светлана Цыганкова

© Нина Левина, 2021

ISBN 978-5-0053-6049-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мемуары в рассказах.

Художественное изложение Нины Левиной.

К читателям

Рад приветствовать Вас, уважаемые читатели первой книги цикла «Жизнь напролом»!

Долгие годы друзья и знакомые уговаривали меня записать все необыкновенные истории, произошедшие в моей жизни, но я решился на это, когда понял, что многих людей по-прежнему интересует ушедшая эпоха СССР.

Я жил со скоростью «год за пять». Вся моя «жизнь напролом» была насыщена экстремальными событиями и рискованными приключениями. Воспоминания открываются рассказом из студенческой юности, когда судьба свела меня, спортсмена-дзюдоиста, чемпиона Украины и внештатного сотрудника Уголовного розыска, с младшим сыном влиятельного партийного руководителя. С этим знакомством связан ряд комических ситуаций. После выпуска из института мне удалось без малейшего «блата» к двадцати восьми годам совершить невероятно стремительный карьерный взлёт и занять должность директора объединения «Юность» на киностудии имени Александра Довженко. Такой «выскочка» был один на весь СССР — ваш покорный слуга. Многое произошло за тот период. Съёмки фильмов, курьёзы и трагедии, дружба с Леонидом Быковым, Ефимом Копеляном, Михаилом Казаковым… Совместная работа с известными артистами: Евгением Евстигнеевым, Владимиром Высоцким, Ольгой Матешко, Евгением Лебедевым и другими. Знакомство с выдающимися советскими разведчиками и тайная работа на КГБ. Потом — крутое пике, и карьера разрушилась, казалось, навсегда. Но Её Величество судьба опять стремительно вознесла меня и облекла властью первого заместителя директора в «Укртелефильме», чтобы через некоторое время для проверки на прочность снова швырнуть вниз, в нищету и забвение, приведшие меня в ликвидаторы Чернобыльской аварии.

Затем последовал очередной взлёт в совершенно неожиданном амплуа — нефтяного магната-миллионера, колесящего по всему миру. И это в тяжёлые 90-е… А ещё была работа в Первом управлении разведки КГБ под прикрытием, сразу после развала СССР конфликт с первым Председателем СБУ, искренняя дружба и сотрудничество с Патриархом Алексием II… Перечислять можно долго. Оглядываясь в прошлое, трудно поверить, что всё это было со мной. Я неоднократно оказывался на краю пропасти, когда моей жизни угрожала опасность, но каждый раз высшие силы присылали человека, спасавшего меня из очередной безнадёжной ситуации.

На страницах первой книги «Дзюдо и кино» вас ждут рассказы, наполненные юмором, доброжелательным сарказмом, комедийными и трагическими ситуациями, собранные из моих воспоминаний крымской писательницей Ниной Левиной. Они охватывают период студенческой молодости и работы на киностудии. Имена и фамилии некоторых участников событий, в силу определённых обстоятельств, изменены.

Приятного чтения!

Всегда Ваш, Сергей Цыганков (бывший Рак).

Комсомольское задание

Поздней осенью 1966 года лёгкой пружинистой походкой я шёл по коридору Киевского политехнического института. Настроение было прекрасное — второй курс, опытный студент, с преподавателями по-дружески здороваюсь за руку. Проходя мимо доски «Спортивных достижений», я задержался на пару минут. Ещё раз с гордостью взглянул на свою фотографию на почётном месте. Подпись под моей довольной физиономией гласила: «Сергей Рак — капитан сборной института по дзюдо, чемпион Киева и Украины среди студенческих общеcтв». Я невольно оглянулся — мимо проходили первокурсники, с восхищением смотревшие на живое воплощение почётного фото. Я слегка приосанился и продолжил свой путь. Поднялся на второй этаж и направился к аудитории, в которой должна была состояться лекция. Неожиданно моё внимание привлекла странная возня в конце коридора. Присмотревшись, я понял, что какой-то невысокий коренастый парень прижал к стенке девушку и ведёт себя с ней не слишком вежливо, так как та безуспешно пытается вырваться из назойливых «объятий», испуганно повизгивая. Поразило меня также и то, что никто из множества проходящих студентов, никак на это не реагирует. Все слишком поспешно проходили мимо, делая вид, что ничего не замечают.

Но не таков был ваш покорный слуга — главный дзюдоист института. Будучи ещё сопливым семиклассником, я вступил в отряд «Юных дзержинцев», а потом в комсомольские оперативные отряды под патронатом МВД и по вечерам, в компании таких же молодых мальчишек, бороздил просторы родного города, выявляя и пресекая разные хулиганские действия несознательных граждан. Поэтому ещё с того времени появилось особое отношение к обижающим слабый пол — в своих вечерних патрулированиях я насмотрелся всякого, и при звуках испуганных женских криков невольно «вставала холка дыбом», как у сторожевой собаки.

Уверенным спортивным шагом я подошёл к парочке и негромко, но весьма убедительно, попросил парня оставить девушку в покое. В ответ парень в грубой форме посоветовал мне отправляться в дальний сексуальный маршрут.

— Понял, — ответил я и без дальнейших разговоров быстрым и точным движением уложил нахала на пол ударом в лоб.

— Что смотришь? — Спасённая девушка продолжала испуганно жаться к стене. — Беги отсюда! А ты, — наклонился я к лежащему парню, удивлённо глядящему на меня, — научись вежливо обращаться с девушками. Ещё раз такое увижу — бить буду без предупреждения. Всё понял?

Он только согласно закивал, и я, весьма довольный собой, отправился в аудиторию на лекцию. Там ко мне, оглядываясь по сторонам, подсел Вася, староста нашей группы. Он как-то сочувственно посмотрел на меня и сказал:

— Ну ты попал, Серёга!

— Не понял?

— Да ты хоть знаешь, кому только что по лбу дал?

— Как кому? По-моему, наглецу, грубо обращающемуся с девушками, — уверенно ответил я, глядя на укоризненно качающего головой Васю.

— Да ведь это же Прохоренко! — воскликнул Вася.

— А кто это? — спросил я, предчувствуя недоброе.

— Это сын Прохоренко, дурило ты эдакое! А Прохоренко — правая рука самого Петра Шелеста — Первого Секретаря ЦК Компартии Украины! — Вася уже чуть не всхлипывал. — Что теперь с тобой будет? — Он пересел за другую парту, подальше от меня.

Настроение резко испортилось. «Это ж надо так влипнуть! Уложить ударом в лоб на пол сынка какого-то партийного бонзы. Что я наделал? И всегда мне больше всех надо! А я-то думаю, почему никто в коридоре не рукоплескал после того, как я разделался с хулиганом». Такие невесёлые мысли преследовали меня весь день. А вечером я пошёл на тренировку, и в кропотливой работе на ковре инцидент этого дня сам собой забылся.

Через неделю во время тренировки ко мне подошёл парень из нашей команды и тронул за плечо:

— Слышь, Серёга, выйди. Там тебя спрашивают.

Я с неудовольствием сошёл с тренировочных матов, поправил кимоно и выглянул из зала. Каково было моё удивление, когда перед входными дверями я увидел того самого коренастого парня, который схлопотал от меня по лбу. Он стоял, слегка насупившись, но смотрел с любопытством и дружелюбием.

— Чего тебе? — спросил я не очень резким тоном, помня, чей он сын.

— Ты так здорово меня тогда уложил! Всего одним ударом, — преодолевая неловкость, ответил парень и улыбнулся. — Научишь так же?

Это было слегка неожиданно.

— Зачем тебе? — недовольно буркнул я в ответ. — Чтобы с девушками покороче разбираться?

— Нет, что ты! — воскликнул он. — Даже не знаю, что на меня в тот раз нашло. Как затмение! Обычно девушки сами ко мне на шею вешаются, впору от них отбиваться. Ну так как? Научишь?

Я ещё раз с недоверием оглядел сынка большой партийной шишки и подумал: «Интересный парень — в лоб получил и в ученики просится», — а вслух сказал:

— Если только ты мне пообещаешь, никогда не применять дзюдо для нападения, а только для защиты себя и слабых…

— Обещаю! — радостно ответил парень и протянул мне руку для пожатия. — Давай знакомиться! Прохоренко Володя. А тебя зовут Сергей, я уже знаю.

— Я о тебе тоже немного наслышан, — пробормотал я, отвечая рукопожатием.

Со следующего дня Володя стал приходить к нам в зал на тренировки. Надо отдать ему должное — ученик он был способный и терпеливый. После того, как я припечатывал его в очередной раз спиной к мату, он не морщился, а вскакивал на ноги и с восторгом говорил:

— Здорово! Покажи, как ты это сделал! — И я снова укладывал его на лопатки.

Однажды вечером, спустя примерно неделю от начала занятий с Володей, я вышел из здания института после тренировки. Настроение было прекрасное, я хорошо потрудился, немного устал, мечтал о горячем сытном ужине и не обратил внимания на чёрную «Волгу», припаркованную прямо перед выходом из корпуса, и двух мужчин, стоящих возле неё. Зато они сразу же заметили меня и загородили проход широкими плечами.

— Сергей Рак? — строго спросил один.

Я удивлённым взглядом окинул их крупные фигуры в ратиновых пальто, заметил и одинаковые ондатровые шапки. По дорогим шапкам сразу же сообразил, что это не представители МВД.

— Ну да… — Ответ прозвучал неуверенно.

— Присаживайтесь в машину, поедете с нами, — велели мне, и тогда я заметил чёрную «Волгу».

«Это КГБ!» — охнул я про себя, понял, что пререкаться нет смысла, и начал усаживаться в машину, лихорадочно соображая, что же такого натворил, раз меня прямо у выхода из института вылавливает столь грозная контора. Один из мужчин сел за руль, а второй рядом со мной на заднем сиденье, и «Волга» мягко покатила по улицам вечернего города.

— Куда вы меня везёте? — сделал я попытку получить хоть какую-то информацию.

— Скоро узнаешь, — прозвучал краткий ответ, и больше никто из нас за всю дорогу не проронил ни слова.

«Неужели светит мне Колыма? Бедная мама, она не переживёт! Что же я сделал? И когда успел? Мамочка, прости меня!» — Мысли, одна горше другой, проносились у меня в голове.

Наконец, к моему удивлению, машина остановилась возле здания ЦК Компартии Украины на Печерске. Мужчины вышли из машины, и я проследовал вместе с ними внутрь здания. Дежурный офицер охраны войск КГБ на входе вскочил при виде моих спутников и слегка вытянулся. Мужчины, не задерживаясь и не предъявляя документы, прошли мимо него, на ходу бросив:

— Этот с нами!

Дальше мы проходили мимо каких-то кабинетов, поднимались по этажам. Всё это время я шёл, как неживой, в голове клубился туман от непонимания ситуации — зачем меня сюда привезли, почему ведут под конвоем, что меня ждёт и, главное, куда я отсюда выйду? Наконец, дверь одного из кабинетов распахнулась, и меня впустили внутрь.

— Сергей Рак. Доставлен в целости и сохранности. Как говорится, получите и распишитесь! — отрапортовал один из моих сопровождающих женщине-секретарше, сидящей за небольшим столом.

Женщина взглянула на меня и приветливо улыбнулась, как старому знакомому:

— А-а, Серёжа! Проходи, располагайся удобнее! — Взглядом она показала на небольшой кожаный диванчик, стоявший тут же в кабинете. — Чаю хочешь?

Я отрицательно помотал головой, ещё не совсем придя в себя от неожиданно доброжелательного приёма. Одно было понятно — Колымы пока не будет, перед Колымой чаю не предлагают. Я оглянулся на дверь — она снова была закрыта, а моих сопровождающих и след простыл.

— Подожди, пожалуйста, несколько минут, — попросила меня женщина.

— Хорошо, я не спешу, — попытался я неловко сострить, разлепив ссохшиеся губы.

Через несколько минут на столе зазвонил телефон. Секретарша сняла трубку, выслушала указание, а потом подошла к большой массивной двери, ведущей в другой кабинет, распахнула её передо мной и сказала:

— Входи, Серёжа!

И я вошёл на негнущихся ногах. Навстречу мне по просторному кабинету шёл невысокий худощавый мужчина средних лет в строгом костюме и приветливо улыбался.

— Здравствуй, Сергей! — Мужчина пожал мою руку. — Меня зовут Александр Григорьевич Прохоренко. Я отец Володи. Того самого, которому ты недавно дал в лоб.

При этих словах сердце моё ухнуло вниз. «Нет, всё-таки Колыма», — с тоской подумал я, вяло отвечая на рукопожатие.

— Очень рад с тобой познакомиться, — продолжал Александр Григорьевич. — Володя от тебя просто в восторге! Да ты присаживайся, у меня к тебе есть очень серьёзный разговор. — Он жестом указал мне на кресло, стоящее возле стола.

Я уселся в кресло, а Александр Григорьевич расположился в соседнем, предварительно попросив секретаршу принести нам чаю. Напряжение спало, и я слегка расслабился, приготовившись выслушать Володиного отца.

— У меня, Сергей, два сына, — начал он, после того, как нам были поданы чашки с чаем и какие-то конфеты с печеньем. — Володя — младший. За старшего сына я совершенно спокоен, он окончил институт и сейчас работает. А вот Володя меня сильно тревожит. Парень он неплохой, добрый, даже слишком по отношению к некоторым своим приятелям, и совершенно безалаберный. К учёбе относится несерьёзно. Ты, наверное, знаешь, что на втором курсе он задержался на второй год?

Я кивнул, а он продолжал:

— А ведь вполне способный мальчишка. Но на него сильное влияние оказывают разные компании и мешают взяться за ум. Вот у меня и будет к тебе просьба, Серёжа, взять над Володей шефство…

При этих словах я чуть не поперхнулся чаем и с удивлением уставился на Александра Григорьевича.

— Мне?! Над вашим сыном?!

— Да, Серёжа, над моим сыном Володей. — Прохоренко спокойно смотрел мне в глаза. — Очень прошу тебя. Ты ведь комсомолец?

— Конечно!

— Можешь считать это ответственным комсомольским заданием. Мне известно, что Володя уже неделю ходит к тебе на тренировки. Я навёл справки и знаю, что ты характеризуешься везде с положительной стороны. И главное, Володя тебя уважает, а значит, ты именно тот человек, который сможет влиять на него. — Александр Григорьевич замолчал и вопросительно посмотрел на меня.

Надо отдать должное Володиному отцу — он говорил со мной совершенно откровенно, по-дружески, чем сразу же завоевал моё доверие и желание помочь ему. С одной стороны, я уже собирался «шефствовать» над Володей, но с другой стороны понимал всю ответственность. А ведь я сам был ещё мальчишкой! Справлюсь ли? Александр Григорьевич словно прочитал мои мысли:

— Не переживай, ты не будешь один. Со своей стороны буду оказывать тебе всяческую помощь. Я ведь понимаю — у тебя своя жизнь, к которой ты относишься ответственно — спорт, соревнования, целеустремлённость. Мне нужен рядом с Володей такой человек, как ты, чтобы и он начал к чему-то стремиться. Так что? Договорились?

— Я постараюсь, Александр Григорьевич! — Мы крепко пожали друг другу руки.

Из здания ЦК я не вышел, а выпорхнул на крыльях гордости и поспешил домой. Ну и день сегодня! Такой большой человек попросил меня, студента второкурсника, взять шефство над его сыном! Ну, Володька, держись! Я Александру Григорьевичу пообещал человека из тебя сделать! Я невольно рассмеялся, вспомнив, как трясся от страха и собирался на Колыму! А отец Прохоренко, которым меня так пугали пару недель назад, оказался очень дружелюбным и приятным в общении человеком. Вот ни капельки я не чувствовал себя ниже его по статусу, пока мы разговаривали. Или это он не дал мне почувствовать… Внезапно я остановился и задумался — а ведь судьба снова преподнесла мне интересное знакомство. Через Володю — с Александром Прохоренко, далеко не последним человеком в партийной верхушке. Его даже называли правой рукой самого Петра Шелеста. Интересно то, что за несколько лет до этого события судьба свела меня с родным братом Петра — Дмитрием Ефимовичем Шелестом.

Уроки от пролетариев и Дмитрий Ефимович Шелест

После седьмого класса я наотрез отказался продолжать учёбу в школе. Мама плакала, умоляла, грозила мне — всё было напрасно. Я твёрдо решил, что пора начинать самостоятельную жизнь, и направил стопы в ПТУ. Честно говоря, в школьных науках, а особенно в математических, я был не силён, надоело получать «шайбы» в школе и выволочки от матери, и уж очень меня прельстила стипендия — целых двадцать три рублика, которую обещали выплачивать в училище. Что ж, мама поплакала, но смирилась — в то время я был на редкость упрям и мог легко составить конкуренцию одному известному вьючному животному.

Взяли меня на обучение токарем. Первого сентября нам объявили, что в классах ещё не закончился ремонт, а потому начнём сразу с работы учениками в цехах. Каждый день в восемь утра я стоял возле станка и терпеливо обучался процессу вытачивания деталей строго по чертежу. Процесс мне, надо честно признать, совсем не понравился. К концу дня я был весь чумазый, в смазке и стружках, а мама с детства прививала мне любовь к чистоте и порядку. После обучения в цеху я мчался на уроки в вечернюю школу, так как пообещал маме, что не остановлюсь на ПТУ, а буду стараться поступить в институт. А после уроков спешил на тренировки ибо без спорта не представлял свою жизнь. Вот так началось моё вхождение во взрослую жизнь. Крутился словно белка в колесе! Через месяц такой напряжённой деятельности я страшно устал, был зол на всех, а ремонт в классах всё никак не заканчивался. Зато я научился неплохо ориентироваться в чертежах и мог самостоятельно выточить простейшие детали.

В один прекрасный день мой наставник, вечно хмурый здоровенный дядька средних лет, поручил мне целую смену точить какую-то простую деталь цилиндрической формы. Я внимательно изучил чертёж, настроил станок и всю смену старательно работал, высунув язык от усердия. Я наточил целый ящик этих деталей, когда ко мне подошёл наставник. Он взял несколько цилиндров, измерил их и, выпучив глаза и брызгая слюной, обрушился на меня трёхэтажным матом. Из этой лавины непечатных выражений я с трудом смог выловить несколько литературных слов, из которых стало понятно, что наточен целый ящик брака. Я, конечно же, возмутился, так как всё делал в точности по чертежу. Безуспешно попытался прорваться сквозь поток брани и объяснить ему, что всё делал правильно, потом ткнул чертежом наставнику в лицо, чем привёл его в неописуемое бешенство. Он схватил чертёж, порвал его у меня на глазах и продолжил свои «поучения».

В этот момент я перестал управлять собой. Обострённое чувство справедливости, усталость последнего месяца и наползающая на сознание тень холодной ярости помутили мой разум. Я схватил лежащий рядом молоток и полез в драку, размахивая этим тяжёлым орудием производства, прямо к ненавистному лицу наставника. Что тут началось! Сбежались токари со всего цеха, несколько человек скрутили меня, отобрав молоток. Меня колотили со всех сторон, а потом вышвырнули в раздевалку и сказали, чтоб духу моего больше не было на этом заводе!

Я плакал, размазывая грязные слёзы по щекам. В этот момент пионер, будущий комсомолец, возненавидел дерущийся и ругающийся пролетариат аж до печёнок! Нет! Всё, что угодно, но только не пролетарии! Я поклялся на всю жизнь никогда больше не идти в рабочие! Хватит с меня этой грязи, ругани и несправедливости! Собрал свои вещи и бегом, зарёванный, помчался домой. Там я бросился маме в ножки и умолял её помочь вернуться в школу. Какими сладостными мне казались теперь двойки по математике! Мама успокаивала, как могла, но в душе ликовала — её упрямый сын на собственной шкуре понял, что надо учиться.

Однако устроиться в школу оказалось не так-то просто. Заканчивалась первая учебная четверть, и все классы были заполнены под завязку. В мою школу вернуться не представлялось возможным — свободные места отсутствовали. То же самое было и в других школах. Мы с мамой обошли почти весь Святошинский район и, наконец, наши поиски увенчались успехом! В сороковой школе нашлось одно свободное место в восьмом… математическом классе. Я чуть было снова не зарыдал — хуже всего у меня обстояли дела именно с математикой. Если по другим предметам удавалось кое-как перебиваться на троечках и четвёрках, то моя предыдущая учительница математики вывела неутешительный вердикт касательно моих способностей — «полный бездарь!» Но страх перед заводом пересилил страх перед математикой, и меня зачислили в восьмой класс.

Классным руководителем моего нового класса оказался Дмитрий Ефимович Шелест — родной брат Первого Секретаря ЦК Компартии Украины Петра Шелеста. Помимо классного руководства Дмитрий Ефимович преподавал математические науки. Именно к нему мне пришлось явиться с повинной. Я рассказал ему о своих злоключениях в заводском цеху и желании продолжить учёбу в школе. Но при этом честно признался, что в математике у меня знаний меньше ноля, и в его математический класс пришлось идти от безысходности.

Дмитрий Ефимович внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Мне нравится твоя честность, Серёжа. Скажу откровенно — за свою многолетнюю учительскую деятельность я понял одно: не бывает плохих учеников, бывают плохие учителя. Приступай, сынок, к учёбе и ничего не бойся. Гарантирую, что через месяц ты будешь знать математику, пусть не лучше всех, но не хуже других в классе.

Про себя, конечно же, я посмеялся над его словами, ведь и в обычном классе чувствовал себя полным Буратино, а уж в специализированном — тем более ничего не светит. Дмитрий Ефимович даже не представляет себе, с каким «полным бездарем» ему придётся иметь дело! Но я его честно предупредил, и он позволил мне учиться, а большего и не надо!

Однако Дмитрий Ефимович знал, что говорил. Он был Настоящим Учителем, а это дар от Бога! К своему неописуемому удивлению и радости через месяц я действительно перестал чувствовать себя деревянным сыном папы Карло и больше не смотрел на алгебраические выражения, как на таинственные письмена. А в геометрии, кроме точки, появились и другие фигуры, и теоремы начали приобретать глубокий смысл. Более того — математика стала моим любимым предметом! Когда я сказал об этом Дмитрию Ефимовичу, он только улыбнулся и ответил:

— А как можно её не любить! Люди не любят только то, в чём не разбираются. А математика — это увлекательнейшее путешествие для извилин нашего ума.

Ну чего-чего, а «путешествий для извилин» нам хватало. Математика была по двенадцать часов в неделю, и задавал Дмитрий Ефимович по сотне примеров и задач! И всё это надо было сделать на завтра. Мы с ребятами кооперировались по несколько человек, делили задание на всех поровну и потом обменивались решёнными задачами. Поначалу, учитывая, что мне пришлось серьёзно догонять свой класс по знаниям, у меня иногда от усталости опускались руки, а перед глазами даже во сне продолжали мелькать формулы и уравнения. Но стоило мне только вспомнить токарный станок, как откуда-то брались силы, и я решительно приступал к трудным задачам.

Чуть позже я узнал, что родители, дети которых хотели бы в дальнейшем поступать в институт на технические специальности, старались всеми силами пристроить своих чад именно в класс к Дмитрию Ефимовичу. Тройка, заработанная в его классе, не шла ни в какое сравнение с пятёркой, полученной в обычной школе. То, что именно в этом классе нашлось место для меня, в дальнейшем я рассматривал как необыкновенное чудо. Дело в том, что нашего математика знали и уважали все ректоры ВУЗов, и для них его рекомендация была обязательной к исполнению. А Дмитрий Ефимович имел обыкновение в выпускном классе выносить так называемый «вердикт» своим ученикам, которых он знал, как облупленных.

— Ты поступишь, ты поступишь, ты поступишь, — проходя перед строем выпускающихся в этом году учеников, перечислял Дмитрий Ефимович. — Ты поступишь, нет, ты не сможешь поступить, ты поступишь…

Этого его «вердикта» ждали все с замиранием души. Потому что если Шелест сказал «поступишь», то это железно. Однажды даже был такой случай. В ноябре в школу зашёл один из ребят-выпускников. Он встретился с учителями, среди них был и Дмитрий Ефимович. Выяснилось, что парень не поступил в институт, так как не добрал балл на экзамене по математике.

— Этого не может быть! Ты должен был поступить! Ты — мой ученик! — Шелест побагровел от негодования. — Я тебя знаю, у тебя прекрасные знания по математике. Почему не пришёл ко мне сразу?

Парень замялся, объясняя, что ему было неудобно беспокоить Дмитрия Ефимовича, и вообще, он смирился с этим. Нет, так нет. В следующем году он попробует снова.

— Я этого так не оставлю! — заявил математик.

И не оставил. В скором времени молодой человек получил письмо из института, в котором сообщалось, что во время проверки экзаменационных работ была допущена досадная ошибка, он зачислен на первый курс и может приступать к занятиям.

Счастливые школьные годы пролетели быстро, и наступила пора выпускных экзаменов. Как-то утром весь класс собрался перед аудиторией для сдачи письменного экзамена по математике. На экзамен я шёл легко, так как с математикой был на «ты» и с улыбкой вспоминал то время, когда меня называли «полным бездарем». Мы оживлённо переговаривались, ожидая Дмитрия Ефимовича — он должен был принимать у нас экзамен. Время шло — Дмитрия Ефимовича всё не было. Прошёл час ожидания, второй, пошёл третий. Директриса заметно нервничала — неужели математик забыл про экзамен? День был по-летнему тёплый, мы всей гурьбой переместились в школьный двор и расположились на травке, греясь на солнышке.

— Идёт! — вдруг крикнул кто-то, и мы увидели Дмитрия Ефимовича, шагающего по аллейке.

Он шёл не спеша, беззаботно насвистывая какую-то мелодию.

— Дмитрий Ефимович! — подскочила к нему директриса, пытаясь сдержать рвущееся в голосе раздражение. — Вы не забыли случайно, что принимаете сегодня экзамен?

— Не забыл, конечно, — ответил математик. — Вот, пожалуйста, ведомость. — Он протянул ошарашенной директрисе заполненную экзаменационную ведомость.

— Но как это…? Что это? — растерянно пробормотала она. — А как же экзамен?

— Ну зачем мне принимать экзамен у СВОИХ учеников, которых я прекрасно знаю несколько лет? Здесь выставлены оценки по их способностям.

Директриса пыталась ему что-то безуспешно и ненастойчиво возражать, но он уже собрал нас возле себя и начал оглашать свой «вердикт» по поводу поступления. Какой сладкой музыкой для меня прозвучали его слова «поступишь»! Да, я не был отличником и получил от него итоговую тройку. Но с этой тройкой я легко и без напряжения расщёлкал все примеры и задачи, получив пятёрку на вступительном экзамене по математике в Киевский политехнический институт — один из лучших технических ВУЗов СССР того времени.

Дмитрий Ефимович, безусловно, был необыкновенным человеком — Гением своей профессии! За годы обучения у Шелеста я заново оценил себя, свои способности, и это сыграло очень важную роль в моей дальнейшей жизни. Мне стало ясно, что нет нерешаемых задач и проблем — нужно просто подобрать правильный алгоритм для их решения. А я не бездарь, а человек с мозгами, способный на многое!

До сих пор с особой теплотой вспоминаю Дмитрия Ефимовича — очень сдержанного уравновешенного человека, классического учителя с картинки — слегка вьющиеся седые волосы, зачёсанные назад, строгий костюм. Это был человек высокой культуры, одинаково вежливо разговаривающий с учеником «бездарем» Сергеем и директором школы. Высокое общественное положение брата наложило свой отпечаток на его особу, но это больше проявлялось в уважительном отношении к нему окружающих. Сам же он вёл себя со всеми ровно, без чванства и высокомерия.

Я часто спрашивал себя потом, во взрослой жизни, почему, имея такого брата, Дмитрий Ефимович довольствовался должностью простого учителя в обычной, даже не престижной школе на окраине города? Ведь он легко мог занимать пост, если не Министра образования, то хотя бы его заместителя, или быть каким-нибудь высоким должностным лицом в этой сфере. А ответ на этот вопрос простой — Дмитрий Ефимович жил математикой, жил школой и своими учениками. Он по-настоящему искренне любил нас и отдавал нам всего себя! Он посвятил свою жизнь любимому делу, отбросив ненужные ему амбиции.

Сейчас я понимаю, что какая-то невидимая рука в определённый период времени подводила ко мне человека, который оказывался Учителем с большой буквы. Дмитрий Ефимович был таким человеком, но ещё раньше в моей жизни появился тренер по дзюдо Леонид Степанович Литвин.

Литвин и «юный дзержинец»

Я родился очень слабеньким. Впрочем, что можно было ожидать от ребёнка, появившегося почти сразу после войны у матери, проведшей страшные годы в оккупации? Причём не просто в качестве обычной горожанки, а партизанской связной. Опасное время и ситуации на грани жизни и смерти сказались на здоровье её ребёнка. В роддоме врачи потихоньку готовили маму к тому, что её сын — не жилец. Но решительные действия деда не позволили отправиться мне на тот свет раньше времени. Он заявился в роддом и, не обращая внимания на возражения персонала, забрал маму со мной и отправил под Киев, в село Фасивочка, к родне. Там меня отогрели на печке, отпоили травяными отварами, и я окреп.

Отец, к сожалению, оставил нас с мамой, когда мне исполнился всего лишь год, со словами: «Сдохнете с голоду без меня!» — и уехал покорять целину. Но мы выжили. Конечно, матери было очень тяжело и физически, и морально. Своего хилого ребёнка она вынуждена была отправить в недельный детский сад, а сама устроилась на завод. Я до сих пор помню это детское нетерпеливое ожидание субботы — когда наконец-то в группу вихрем ворвётся мама, обнимет и расцелует меня всего, быстро оденет, и мы, самые счастливые на земле, проведём время вместе до воскресного вечера. Мама ещё в то время вкусила все прелести работы в кругу заводского пролетариата. Именно поэтому спустя много лет она умоляла меня продолжать учёбу в школе и поступать в институт.

Наша жизнь кардинально изменилась с появлением отчима Виктора. Он забрал маму с завода, а для меня навсегда закончились томительные ожидания в недельном садике. В тот момент Виктор работал водителем у ректора Киевского политехнического института, и ему нетрудно было пристроить маму на спортивную кафедру — она стала заведовать выдачей спортивного инвентаря. И это определило всю мою дальнейшую судьбу.

В то время Киевский политех представлял собой огромный мощный организм, выпускающий советских инженеров различных технических специальностей и направлений. Институт считался одним из лучших в СССР, и развитию спорта в нём уделялось особое внимание. Спортивная кафедра насчитывала около двухсот тренеров и преподавателей всевозможных спортивных направлений. Волейбол, футбол, спортивная гимнастика, лёгкая и тяжёлая атлетики, вольная борьба, дзюдо — я не знаю такой вид спорта, какого бы не было в КПИ того времени. Советский инженер должен был уметь не только что-то проектировать и конструировать, он должен был быть физически здоров и вынослив. Студенты КПИ постоянно участвовали во Всесоюзных соревнованиях спортивного общества «Буревестник», а также соревновались с другими спортивными организациями.

Мама всегда выглядела моложе своих лет. Она была красивой женщиной и очень коммуникабельной, а про мужскую часть тренерского состава можно сказать так — молодые жизнерадостные атлеты. Конечно, они сразу начали оказывать матери знаки внимания. Но она сумела выстроить с ними отношения так, что они стали очень тёплыми и дружескими. К тому же, её муж Виктор пользовался уважением и авторитетом в их кругу, как водитель ректора и как человек, бесстрашно партизанивший во время войны.

Я частенько заходил к маме на кафедру. У меня, маленького пацанёнка с Шулявки, просто дух захватывало от изобилия различных мячей, велосипедов, боксёрских перчаток и других спортивных снарядов и приспособлений! И всегда я оказывался в центре внимания мужского тренерского коллектива, наперебой дающего маме советы, как из хилого мальчишки сделать настоящего мужика. Но мама относилась к их советам очень осторожно, опасаясь за хрупкое здоровье своего отпрыска.

Среди тех, кто постоянно уделял мне внимание, был тренер по дзюдо Литвин Леонид Степанович. Мне уже было лет восемь, когда он предложил маме взять меня к себе в группу заниматься дзюдо.

— Ни за что! — возражала мама поначалу. — Лёня, его же убьют на ковре! Он слабый, болезненный мальчик.

— Надя, всё будет хорошо, — уговаривал её Литвин. — Я беру его под свой неусыпный контроль. Буду следить за ним, как нянька. Пусть походит ко мне, позанимается.

И мама сдалась. У Леонида Степановича я начал свою спортивную «карьеру». Сначала он разрешил мне приходить в зал и смотреть, как тренируются другие. Жадным нетерпеливым взглядом я наблюдал, как умело ребята укладывают друг дружку на лопатки. А какие хитрые выпады они делают! Мне всё страшно нравилось и хотелось научиться делать так же, как они. Я даже поскуливал от нетерпения — так мечтал тоже выйти на ковёр. Честно говоря, очень хотелось слегка «начистить лицо» своему старшему двоюродному брату. Он был всего на год старше, но гораздо сильнее физически, и я часто получал от него тумаки, на которые не мог ответить. Но Леонид Степанович помнил об обещании, которое дал маме. Целый год я только ходил, как волчонок, вокруг ковра. Целый год Литвин постепенно приучал меня к физическим нагрузкам — то мячик давал покидать, то заставлял поприседать, то пробежаться. И мне приходилось терпеть, «вырабатывать сок», мечтать, хотя мне так было стыдно перед ребятами — они борются, а я приседаниями занимаюсь. Но через год постоянных физических нагрузок наступил и для меня праздник — Литвин позволил тренироваться на ковре. И хотя ещё около года нагрузка была щадящая, я с гордостью надевал своё белое кимоно и чувствовал себя полноценным членом команды.

Я влюбился в дзюдо с первых занятий, а Леонид Степанович сразу же стал моим кумиром. Он всегда ассоциировался у меня с танком Т-34 — невысокого роста, но крепкий, как атлант. Ребята его любили и уважали. Он был душой всей спортивной кафедры — весельчак и балагур, а его шутки и подначки не один раз заставляли нас буквально кататься от смеха.

Моё тщедушное телосложение всё не давало мне покоя, и я с завистью посматривал на ребят, у которых тугими буграми перекатывались мышцы на руках и плечах. Тогда в голову пришла замечательная мысль накачать банки! Штанга и гантели стали моими лучшими друзьями, и я начал создавать рельеф, выкраивая время между тренировками. За этим занятием меня раз застукал Леонид Степанович.

— Серёга, что делаешь?

— Хочу банки накачать, — ответил я, старательно выжимая штангу.

— А хочешь, научу, как их быстро накачать? — с самым невинным видом спросил тренер. — Не хуже моих будут.

— Конечно, хочу! — воскликнул я, с завистью глядя на мускулистого Литвина.

— Эй, все! — громко крикнул на весь зал Леонид Степанович. — Идите сюда!

Ребята остановили тренировку и обступили нас.

— Сейчас я покажу вам способ, как быстро накачать мышцы! — провозгласил тренер. — Серёга, бери штангу и клади на ковёр.

Распираемый гордостью, что мне доверили продемонстрировать упражнения для накачки мышц, я быстренько схватил штангу потяжелее и потащил её на ковёр.

— Положил? Молодец! А теперь ложись рядом со штангой!

Я улёгся рядом и с нетерпением приготовился действовать дальше.

— Хорошо улёгся? Руки-ноги вытяни, — поправлял меня Литвин. — Готов? Молодец! А теперь лежи и жди, кто кого перележит — ты штангу или она тебя.

Под грянувший дружный хохот я, красный от стыда, попытался вскочить, но тренер придержал меня:

— Лежи-лежи. А теперь слушайте все. Не вздумайте качать банки! Увижу кого, качающимся — выгоню! Дзюдо — это спорт для умных! Бороться надо головой, а не мышцами!

И в этом был весь Литвин. Перед соревнованиями он подбадривал нас, снимая нервное напряжение:

— Не бздите в воду, не делайте мне боржом!

После соревнований всегда был разбор наших действий и ошибок. Леонид Степанович и тут превращал всё в шутку:

— Ты дрался как лев! — говорил он одному из нас. — И даже ещё левее!

— А ведь ты прав, как моё правое яйцо! — подбадривал он другого.

— Сегодня вы были крутыми! Круче вас только варёные яйца! — хвалил он после удачного выступления на соревнованиях.

С первых же дней тренировок Леонид Степанович внушал нам, что применять дзюдо можно только в целях обороны.

— Всё, чему вы здесь научитесь, можете использовать только во благо — для защиты слабых и своей жизни. Никогда не применяйте дзюдо для нападения! — поучал он.

И через год активных тренировок мой старший двоюродный брат испытал на себе пару моих приёмов для защиты от его тумаков, с тех пор перестав считать меня хиляком и относясь с уважением.

В седьмом классе к нам в школу пришли представители МВД и начали агитировать мальчишек вступать в отряды «Юных дзержинцев» для патрулирования вечерних улиц и содействия наведению порядка в случае обнаружения хулиганских действий. К тому времени я уже был опытным дзюдоистом и мог легко за себя постоять. Я обсудил этот вопрос с Леонидом Степановичем, и он посоветовал мне вступить в отряд.

— Понимаешь, Серёжа, это прекрасная возможность отточить свои навыки, — сказал мне тренер. — Когда ты борешься на ковре, то не чувствуешь реальной опасности в своём сопернике. А когда вечером на тебя идёт хулиган, да с длинным острым ножом — тут ты реально за свою жизнь бороться будешь. К тому же на ковре вы боретесь понарошку, стараясь не травмировать друг друга, а в вечерних вылазках ты сможешь бить по-настоящему, не стесняясь.

И я вступил в отряд. Жили мы в то время на Шулявке — районе Киева, где не было вечера, чтоб кого-то не избили или не подрезали. Ещё с раннего детства я испытывал особую ненависть к уголовникам, а почти все мои знакомые ребята-ровесники назывались шулявской босотой. Без ножей из дома не выходили. Моё вступление в отряд «Юных дзержинцев» провело отныне между нами условную черту, я для них стал молодым мусором. Они знали о моих занятиях дзюдо, но тогда это их не сильно впечатляло.

— Слышь, Серёга, — задираясь, сказал как-то один из знакомых ребят с Шулявки, — вот что ты мне сделаешь, если встречу я тебя вечером в тёмном переулке? А в каждой руке у меня по ножичку.

— Могу показать, — ответил я. — Доставай свои ножички.

Он вытащил из карманов ножи и пошёл с ними на меня, делая ложные выпады. Вокруг собралась толпа его приятелей — всем было интересно, как их предводитель будет воспитывать помощника мусоров. Вид у него, конечно же, был угрожающий, но не прошло и нескольких секунд, как оба его ножа были выбиты из рук, а сам он лежал на земле и хрипел горлом, придавленным моим коленом.

— Тихо-тихо, Серёга, — сипел он. — Ну ты чего? Я же так, пошутил…

— А я нет. Лучше тебе не встречаться со мной в тёмном переулке. А тем более со своими ножами. Как услышишь мои шаги, бегом домой, под одеялко и спать! — Я отпустил его, а потом посмотрел на притихших дружков. — Всё поняли? Вас это тоже касается.

И после этой демонстрации шулявская босота меня зауважала. К счастью, в скором времени из тесной комнатёнки, в которой мы жили на Шулявке, мать с отчимом переехали в пригород Киева Новобеличи, в частный дом. И это избавило меня от дальнейших близких контактов со своими ровесниками с Шулявки, которые один за другим начали совершать ходки на зону. А я, благодаря Леониду Степановичу и дзюдо, избежал плачевной участи шулявской босоты.

Наставник

Но вернёмся к тому моменту, когда на втором курсе я совершенно неожиданно для себя стал наставником Володи Прохоренко. На следующий день после встречи с его отцом я рассказал приятелю о состоявшемся разговоре.

— Получил, — говорю, — от твоего папы комсомольское задание — взять над тобой шефство.

Но так как у нас уже сложились довольно дружеские и доверительные отношения, то Володя воспринял эту новость очень положительно.

— Давай, Серёга, воспитывай и направляй меня на путь истинный, — обрадовался он. — Ты же видишь, я человек безответственный — мне нужно твёрдое плечо друга и наставника.

При этом была одна сложность — мы с ним учились хоть и на одной специальности «Техника магнитной записи» (ТМЗ), но в разных группах. Честно говоря, я был не рад, что поступил на ТМЗ. Направление оказалось очень тяжёлым со сложными техническими дисциплинами, с трудом дававшимися бывшему троечнику. Мало того, что студент из меня был так себе, перебивавшийся оценками «удовлетворительно», так ещё из-за постоянных спортивных мероприятий приходилось часто пропускать лекции. Выход подсказал тренер Леонид Степанович. Я к нему относился, как к родному отцу, и всегда советовался по разным вопросам. Узнав, что я стал наставником Прохоренко, он предложил:

— Попросите Володиного отца, чтобы он похлопотал, и вас перевели на другую специальность — «Звукотехника». На ЗТ дисциплины намного легче, и окажетесь в одной группе.

Мы с радостью ухватились за эту подсказку и вскоре перешли на ЗТ. Действительно, с дисциплинами там было проще, но всё равно мне приходилось сильно потеть, чтобы заставить Володю сдать сессию. Он был интересный парень. С одной стороны — выпивоха, дебошир и любитель компаний, а с другой — очень совестливый человек. Его невозможно было заставить пойти на экзамен, если он не выучил предмет. Для меня, человека, который никогда не учил, а все экзамены сдавал, исключительно пользуясь шпаргалками, это было дико.

— Вовка! Ты чего не идёшь на экзамен? — спрашивал я его.

— Я не выучил.

— Ты что, дурной? — Я выпучивал глаза от удивления. — Все знают, что ты — Прохоренко. Тебе стоит только билет вытащить, и уже трояк обеспечен. А если при этом спросишь: «Сколько-сколько?» — тебе и четвёрку поставят.

— Я так не могу, Серёжа, — отвечал он мне вполне серьёзно. — Я должен выучить.

Интересно было и то, что его отец тоже никогда не влиял на успеваемость сына. Именно поэтому Володя задержался на целый год на втором курсе, хотя достаточно было одного звонка его отца ректору, чтобы все оценки за сессию были у Володи в зачётке. В их семье было правило — сын должен осваивать учёбу сам.

Я же старался, как мог, заставить его учиться и отвадить от разгульных компаний. Пришлось даже побеседовать по-мужски с парой его дружков — особо рьяных, после чего они держались от него подальше. Периодически я ездил к его отцу на работу и докладывал о наших успехах.

— Так, говоришь, всё хорошо? — спрашивал меня Александр Григорьевич.

— Да, всё хорошо, — бодренько рапортовал я.

— Хорошо… — говорил Володин отец и доставал из ящика стола исписанный листик. — Итак, на прошлой неделе, на кафедре электрических машин, в главном корпусе, на втором этаже, в лаборатории номер такой-то, Прохоренко Владимир и … — тут он перечислял поимённо других участников «торжества», — распили два литра разбавленного спирта. И что же тут хорошего, Серёжа? — Александр Григорьевич добродушно качал головой.

Я пунцовый, как варёный рак, в бешенстве выскакивал из его кабинета. «Ну, — думал, — падла ты эдакая, Вовка, доберусь до твоей глотки! Всю душу из тебя вытрясу! Воспользовался тем, что у меня сейчас активная подготовка к соревнованиям!»

— Серёга, больше не буду! — клялся-божился Володя, когда я его припечатывал неубиенными фактами аморального поведения, и какое-то время он держался. А потом я снова выслушивал о его «приключениях».

Володина семья в то время жила в квартире недалеко от Бессарабской площади в центре города, в большом старом доме для партийной знати. Первый этаж этого дома занимало кафе «Троянда Закарпатья» с большим дегустационным залом. В кафе очень любила оттягиваться золотая молодёжь из близ расположенных домов.

В один из вечеров, когда мать и отец Прохоренко должны были поздно вернуться домой, Володя хорошо набрался в «Троянде Закарпатья» в компании таких же детишек ответственных партийных работников. Кафе собиралось закрываться, и развесёлая компания в полном составе отправилась к памятнику Ленину, где и продолжила своё веселье. Володя играл на гитаре, и из-под памятника вождю мирового пролетариата на весь Крещатик неслись разудалые песни и матерщина.

За всем происходящим издалека с любопытством, но очень внимательно, наблюдали два милиционера, ну или люди из совсем другой конторы, переодетые в милицейскую форму. Место, конечно же, было не очень подходящее для пьяных песен, но веселящихся деток они знали всех поименно и поэтому ограничивались только наблюдением.

Не знаю по какому поводу, но у Володи начался конфликт с одним из участников этой пьяной вакханалии.

— Я тебе сейчас гитарой по башке дам! — пригрозил тому Прохоренко.

— Что?! Ты?! Мне?! — начал зарываться тот. — Да у тебя кишка тонка!

— Если не заткнёшься — то дам! — продолжал угрожать Володя.

— Да я тебе… — начал было фразу его визави, но не успел закончить.

Прямо на его голову, как Прохоренко и обещал, обрушилась гитара. То ли фанера была слабая, то ли удар был сильный — но голова спорившего проломила деку гитары и вышла с другой стороны. Получился такой себе оригинальный деревянный «испанский воротничок». Пострадавший заорал благим матом от боли и неожиданности, у кого-то начался безудержный пьяный смех, а у кого-то истерика. И только Ленин молчаливо смотрел в светлую даль, видимую только ему одному. В общем, пришлось двум наблюдателям в милицейской форме срочно вмешаться в ситуацию. Пострадавшего освободили из гитары, всем настойчиво рекомендовали срочно отправляться по домам. А сопротивлявшегося Володю со словами: «Володя, пора домой!», взяли под руки и потащили в квартиру вместе с разломанной гитарой, где и вручили сонному отцу с подробным отчётом о приключениях его отпрыска.

Всё это мне и рассказал Александр Григорьевич во время очередного нашего свидания.

— Да ты не переживай, Сергей, — успокаивал он меня. — Ты же не можешь за ним и по ночам наблюдать.

Я кивал, соглашаясь, но всё равно чувствовал себя неловко. Конечно, у читающих эти строки, может сложиться ложное впечатление, что я был образцом ответственности и порядочности. Такой себе идеальный спортсмен, комсомолец, наконец, просто красавец. Вынужден вас огорчить — иногда мне приходилось краснеть и за свои художества. Взять хотя бы неожиданно проявившуюся склонность к коммерции.

Володя ходил в шикарной ондатровой шапке. А недалеко от нашего дома в Новобеличах находилась толкучка. Как-то, прохаживаясь по рядам толкучки, я заметил, что такие же точно шапки, как у Володьки, продают по двести сорок рублей. «Ого! — подумал я. — Ну и дорогущая же шапка у Вовки!» Меня одолевало любопытство, и при встрече я спросил:

— Вовка, а сколько твоя шапка стоит?

— Девятнадцать рублей.

Я аж подскочил от удивления:

— Да ты что?! А на толкучке двести сорок!

— Но это же отец выписывает в «Коммунаре» по девятнадцать рублей. У меня недавно такую же точно украли, так он новую выписал.

И тут в моей голове созрела гениальнейшая идея.

— Вовка! А хочешь на пустом месте двести двадцать рублей заработать?

У него глаза разгорелись:

— Конечно, хочу!

— Тогда попроси отца, пусть он нам с тобой по шапке выпишет. Мы их загоним на толкучке, а ему скажем, что у нас их украли.

Сказано — сделано. Купили мы с ним по ондатровой шапке за девятнадцать рублей. Я отнёс их на толкучку и продал каждую по двести сорок. А Володиному отцу сказали, что шапки украли в гардеробе, и он выписал ещё по одной. Мы с Володей ходили очень довольные, при деньгах. Но за два месяца денежки быстро разлетелись, а мы-то к ним привыкли. Что делать? Взял я и эти шапки и снова загнал на толкучке. А Александру Григорьевичу опять сказали, что у нас их украли.

На очередной нашей встрече с Володиным отцом он внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Серёжа, а можно сделать так, чтоб у вас не очень часто воровали шапки?

— Я всё понял, Александр Григорьевич, — ответил я, краснея от стыда. — Больше шапки воровать не будут.

— Вот и хорошо, — ответил он, — а то на меня уже косо посматривали, когда я их третий раз за зиму выписывал. Думали, наверное, что приторговываю ими, при моём-то статусе…

После этого разговора я понял, что нахожусь под пристальным наблюдением «старших товарищей» и больше шапками не спекулировал.

Эх, Париж, Париж…

В конце третьего курса мы активно готовились к сдаче сессии. Несколько ребят, в том числе и Володя, постоянно зависали у меня дома — писали шпоры, распределяли билеты, договаривались, кто за кем заходит. Я тщетно пытался заставить Володю тоже заняться подготовкой к экзаменам — он только и делал, что дремал от скуки или слонялся по дому без дела.

— Серёга, не уговаривай! — отмахивался он от назойливых попыток усадить его за учебники. — Вот отец пообещал мне вознаграждение за вовремя сданную сессию, а я всё равно не поддаюсь.

— Какое? — поинтересовался я.

— Сказал, что купит путёвку на олимпиаду в Мехико, — с пренебрежением ответил Володя. — А я подумал — ну на кой ляд мне это Мехико?! Не хочу!

Я подскочил от негодования:

— Да ты что?! Это же олимпиада!!! Там спортсмены! И дзюдо! — Я мечтательно прикрыл глаза. — Эх, если бы мне такое предложили — я бы землю грыз, но сдал вовремя эту чёртову сессию!

— Так давай я отцу скажу, пусть он тебя в Мехико отправит, — подначил Володя.

— Да-а, — мечтательно протянул я. — Сначала Париж, теперь — Мехико…

— А ты что? Был в Париже? — удивился Прохоренко.

— Ещё бы! — воскликнул я. — Был. В качестве фанеры, пролетевшей над ним…

Случилось это ещё в одиннадцатом классе. В то время я уже самоуверенно считал себя опытным дзюдоистом. Однажды у меня состоялся серьёзный разговор с тренером Леонидом Степановичем.

— Серёжа, — начал он, — наступило время, когда я честно могу сказать, что научил тебя всему, что знал. Большего я, к сожалению, дать не могу. Но ты очень способный парень с огромным нереализованным потенциалом. Тебе нужно расти дальше, а поэтому ты должен сменить тренера.

— Нет, Леонид Степанович! Ни за что! Я вас не променяю ни на кого! — воскликнул я, но тренер остановил меня.

— Серёжа, мне, конечно же, приятно это от тебя слышать, но с моей стороны было бы преступлением не открыть тебе дорогу вперёд. — Он помолчал немного, а потом добавил: — Я хочу, чтобы ты продолжил тренировки у Школьникова.

— Ого! — только и смог сказать я.

Школьников Роман Александрович в то время был главным тренером спортивного общества «Буревестник». Я знал, что попасть в его команду может далеко не всякий спортсмен, поэтому предложение Литвина было более, чем лестным. У Школьникова и Литвина были хорошие отношения между собой, и раз Леонид Степанович завёл этот разговор, значит, между ними дело уже слажено.

И я стал тренироваться у Школьникова. Что могу сказать? На первой же тренировке мною долго выбивали ковёр в зале. Если в группе у Литвина я был лучший из лучших, то у Школьникова меня быстро поставили на место, и я сразу почувствовал совершенно другой уровень подготовки ребят — на порядок выше моего. Впервые в жизни я узнал о термине «день авиации» и сполна насладился им, падая на спину раз за разом. Ну что ж, меня через спину кидать — только раззадоривать. Я активно включился в тренировочный процесс и в скором времени начал демонстрировать успехи.

Про своего первого тренера я не забывал, регулярно приходил к нему на тренировки в КПИ, заодно показывая новые навыки и приёмы, которым обучился у Романа Александровича. Я был благодарен Литвину — он передал меня в надёжные руки. Школьников оказался прекрасным человеком с непререкаемым авторитетом среди дзюдоистов, основанном на любви к своим ученикам. Он стал для меня не менее важным Учителем в жизни, чем был до этого Литвин.

Но вернёмся к Парижу. В тот год юношеская сборная Парижа по дзюдо пригласила на соревнования в столицу Франции юношескую сборную Киева. И вот тут-то началось! Все наверху засуетились, забегали, и было решено провести соревнования между спортивными обществами Киева в разных весовых категориях. Сборная должна была быть сформирована из победителей. Как сейчас помню — у нас было восемь весовых категорий, а значит, восемь счастливых молодых мальчишек должны были отправиться в столицу Франции!

Надо ли рассказывать, с каким энтузиазмом мы тренировались и готовились к состязаниям?! Перед глазами стоял Париж, и мы самоотверженно до изнеможения припечатывали друг друга к ковру.

Наступило время соревнований. Я выкладывался по полной, из одного тура в другой выходил победителем и дошёл до финала вместе с парнем из общества «Динамо». В финальной схватке я дрался как лев и не оставил своему сопернику динамовцу ни единого шанса. Я выиграл схватку с явным преимуществом. Я ликовал! Ликовало общество «Буревестник»! Мною гордились мои тренера — они воспитали достойного ученика. И главное! То, ради чего я пробивал себе дорогу к победе! Париж! Он уже манил меня огнями Эйфелевой башни и магазинами спортивных товаров…

Все меня поздравляли. Дома был праздник. Как же! Сын стал чемпионом Киева и поедет заграницу. Отчим достал где-то новый красивый чемодан, мама просматривала мои вещи, чтобы не стыдно было за сына перед парижанами.

С нетерпением я ждал того дня, когда будут вывешены официальные списки отправляющихся в заграничную поездку. И вот, этот долгожданный день настал! Списки были вывешены, я принялся изучать их… и в полном недоумении увидел вместо своей фамилии, фамилию того парня из «Динамо», которого легко разделал в финальной схватке.

Возмущённый, я бросился к своему тренеру.

— Роман Александрович! Роман Александрович! — вопил я, вбегая к нему. — Там какая-то ошибка! Они всё перепутали! Они отправляют в Париж проигравшего!

— Успокойся, Серёжа, — ровным голосом ответил тренер. — Никакой ошибки там нет.

— Но ведь я победил! Это я должен ехать! — Невольные слёзы застилали мне глаза.

— Победил, конечно же, ты. И это — бесспорно, — ответил тренер. — Но в Париж поедет другой.

— Но как же так? Это несправедливо!

— Понимаешь, Серёжа, дело вовсе не в тебе, а в тренере, который должен ехать со спортсменом. У тебя тренер — просто старый еврей Школьников, а тренер проигравшего тебе динамовца — Председатель Федерации дзюдо Украины. Поэтому поедет он, а не я. Понял?

— Понял, — с грустью ответил я.

— Но если тебе очень хочется ездить заграницу, то надо перейти в «Динамо»…

— Что? — вскинулся я. — Ни за что! Я от вас никуда не уйду. Они там и бороться-то не умеют.

— Ладно, хватит болтовни. Иди, тренируйся, — сказал Роман Александрович, но я успел заметить в его глазах особую теплоту, с которой он взглянул на меня.

А через год после этой победы мне предстояло снова стать чемпионом. И всё из-за проклятой химии…

Чемпион по химии

Самый первый семестр учёбы в КПИ дался мне нелегко. В школе я учился кое-как, перебивался на троечках. А тут пошли такие дисциплины, от которых у меня волосы на голове дыбом вставали — начерталка, высшая математика, химия… Понимая, что моих знаний не хватает, и чтобы не ударить перед остальными лицом в грязь, я ходил на все лекции, по ночам не спал, пытался хоть как-то вникнуть в сложные науки. В общем, с горем пополам, с двумя пересдачами, но первую сессию сдал.

На втором семестре жизнь начала налаживаться. По ходатайству Леонида Степановича, декан нашего факультета стал одним из членов Федерации дзюдо. И к спортсменам дзюдоистам у него появилось особое отношение. Надо ли говорить, что у меня с деканом сложились прекрасные отношения, так как я был капитаном сборной по дзюдо всего КПИ. Спортивные успехи вышли на первый план, декан лично хлопотал перед преподавателями в случае моих пропусков лекций в связи с соревнованиями или тренировками. И все преподаватели шли навстречу пожеланиям декана и с пониманием относились к моим «маленьким недоработкам». Во всяком случае, тройками я был обеспечен без особого напряжения. А мне большего и не требовалось, так как стипендию я получал особенную —спортивную.

Первые два семестра у нас в программе обучения была химия. Ну вы помните, хрущёвская «химизация» всей страны и прочая дребедень. Спортсменом можешь ты не быть, но химиком ты быть обязан! Первый семестр я честно ходил на все лекции и сдавал лабораторные, а в итоге преподавательница химии, маленькая неприятная женщина, поставила мне тройку на экзамене. Поэтому на втором семестре я вместо посещений лекций по химии стал ходить в зал на тренировки.

Однажды при встрече в коридоре химичка остановила меня и спросила:

— Рак, а почему это вас не видно на моих лекциях?

И я, самоуверенный молодой мальчишка, ответил ей следующее:

— А чего мне на них ходить? В прошлом семестре я посещал все ваши лекции. К экзамену готовился так тщательно, как монах на исповедь не готовится. И что в итоге? Вы мне поставили трояк. Так трояк я получу и без ваших лекций!

Она побагровела, зло сверкнула на меня змеиными глазками из-под очков и прошипела:

— Вы никогда, слышите, никогда не сдадите химию! — Повернулась и пошла прочь по коридору.

А я как-то не придал особого значения её словам.

Подошло время сессии. К экзамену по химии я готовился особо тщательно. Шпоры писал несколько дней — я в них был большой специалист. Как знаменитый фокусник Кио, научился доставать их из самых неожиданных мест.

— Рак, за первую парту! — сразу же заявила химичка, как только я вытянул билет.

За первую, так за первую. Я расположился за первой партой и начал готовить ответы на задания. Как сейчас помню первый вопрос: «Алюминий». Это было проще простого, необходимая шпаргалка была под рукой. Два других вопроса я не помню, но ответы на них тщательно изложил на листочках бумаги. Всё это время, даже принимая экзамен у других, химичка не спускала с меня глаз. Она трижды устраивала мне неожиданные проверки на предмет списывания. Но куда было ей тягаться с моими способностями фокусника-эквилибриста.

Наконец, подошла моя очередь отвечать. Я положил перед собой листики с ответами.

— Так, посмотрим, — сказала она, и даже не взглянув на мои ответы, вдруг выпалила: — Всё неправильно! Два!

— Секундочку! — побагровел я от возмущения. — Как это неправильно? Вы даже не посмотрели!

— А мне и смотреть не надо! — ответила она, ехидно глядя мне в глаза. — Вы ничего не знаете. Два!

— Верните мои листочки. Встретимся с вами в деканате и там разберёмся, правильно или неправильно я ответил.

— В деканате? Да?! — Она схватила мои листики и разорвала их на мелкие части, превратив в конфетти.

Тут у меня от возмущения помутилось в голове, и я совершил роковую ошибку. Я встал и спокойным тоном сказал ей:

— Вот этим поступком вы обидели не меня, а Глинку!

— Кого? — растерянно спросила она. — Какого Глинку?

— Автора учебника по химии, с которого всё списано! — торжествующе провозгласил я и вывалил перед её носом целую гору шпаргалок, достав их из рукавов и из-за пазухи.

Что с ней было! Я думал, что химичку хватит удар!

— Вон! — закричала она. — Вон! Чтоб духу вашего тут больше не было! Даже не смейте приходить ко мне на пересдачу!

И я, торжествующий, вышел из кабинета под изумлённые и восхищённые взгляды одногруппников.

— Да-а, Сергей, — удручённо покачал головой декан, когда я рассказал ему обо всём, — угораздило же тебя! Ты даже не представляешь себе, на кого нарвался! Это такая скандальная баба! Она нам все показатели ломает.

— Так может, вы мне организуете пересдачу у другого преподавателя? — с надеждой спросил я.

— Что ты! Она тебе уже «красную» карточку выписала — предупредила всех преподавателей, чтоб никто не смел у Рака экзамен принять! У неё к тебе личный счёт.

— Что же мне делать? — От торжества в голосе не осталось и следа.

— Я тебе вот что скажу. Выиграешь чемпионат Украины — сдашь химию! Не выиграешь — не сдашь! — подвёл неутешительный итог декан.

Чемпионат состоялся в начале лета в Коммунарске. Съехались на него дзюдоисты общества «Буревестник» со всей УССР. В моей весовой категории должны были сражаться человек шестьдесят. В раздевалке я с завистью посматривал в сторону тяжеловесов — их было всего четверо, и шансов стать чемпионом в их категории было гораздо больше, чем в моей. Но мне надо было победить во что бы то ни стало, чтобы сдать химию. Однако, недаром я был капитаном сборной КПИ — схватка за схваткой, и мне удалось добраться до финала. В финале моим соперником оказался парень из моей же команды, только, в отличие от меня, будущего инженера, он учился в Институте физкультуры, то есть был профессиональным спортсменом, к тому же на два года старше. Я понимал, что соперник сильнее меня, и вряд ли его одолею, но и он был уверен в том, что имеет дело с более слабым визави. А как говорил наш тренер Роман Александрович:

— Поражение начинается с недооценки противника.

Мой противник меня недооценил. В первые же секунды после приветствия, когда он не ожидал, я посадил его на задницу и получил за это пол очка. Всю остальную схватку мы безнадёжно толкались, и максимум, что ему удавалось — это посадить меня на мою пятую точку, но за пределами ковра. Итог оказался совершенно неожиданным для моего соперника и таким долгожданным для меня. Я победил с незначительным преимуществом и стал чемпионом Украины в своей весовой категории.

Все меня поздравляли. Но самым лучшим поздравлением прозвучали слова декана, который, как член Федерации дзюдо, присутствовал на соревнованиях:

— Поздравляю! Молодец! Химию сдашь!

В один из летних дней, когда соревнования были уже позади, он вызвал меня к себе:

— Чтобы завтра явился с зачёткой!

На следующий день в кабинете декана меня дожидался неизвестный преподаватель, который взял мою зачётку и молча, без лишних вопросов, вывел мне по химии тройку. Наш декан сдержал слово. В то время, когда преподавательница химии была в отпуске, он уговорил принять экзамен её гражданского мужа. И тот нарушил запрет, позволив мне выскочить из цепких объятий химички и благополучно перейти на следующий курс.

А меня-то за что?

На чемпионате в Коммунарске произошёл один инцидент, о котором хочу рассказать. Как я уже говорил, в моей весовой категории было около шестидесяти соревнующихся. После серии схваток начали вырисовываться фавориты, явные претенденты на призовые места. Среди них был один парень, который сразу же обратил на себя внимание использованием «грязных» приёмов.

Когда ему попадался сильный соперник, то якобы случайно, во время сближения он бил его лбом в нижнюю часть лица. И оглушённого болью противника сразу же кидал через спину. От удара лбом выбивались зубы, и ломались челюсти. Молодые ребята уходили с ковра окровавленными, как с настоящего поля боя. При этом судьи не могли придраться к этому парню, так как он всё делал в движении. Мы с ребятами с тревогой наблюдали, как он рвётся вперёд, выигрывая одну схватку за другой, оставляя позади искалеченных соперников. Безусловно, мы все имели запас подобных «грязных» приёмов, но никогда не использовали их на соревнованиях. Это было нечестно.

После очередного выигрыша я не выдержал и подошёл к тому парню, чтобы попытаться образумить:

— Послушай, ты зачем это делаешь? — начал я вполне миролюбиво. — За что ты калечишь людей? Это всего-навсего соревнования, а не битва за жизнь…

Даже не дослушав мои слова, он развернулся к тяжеловесу из своей команды и указал на меня:

— Петя, разберись!

И к полной моей неожиданности, здоровенный «шкаф» Петя выдал мне ногой поджопник! Да такой, что я воспарил как орёл, и, раскинув руки в полёте, приземлился прямо под ноги Жене-одесситу, тяжеловесу из нашей команды.

— Не понял, — удивился Женя, помогая мне встать. — Ты чего, Серёга, в планеристы заделался?

— Да, — ответил я, потирая ушибленное место, — с помощью вон того Пети.

— Поня-а-атно, — протянул Женя, подошёл к Пете и без лишних разговоров одним ударом кулака уложил того на землю. А потом склонился над ним и начал поучать: — Ты чё, мужик, совсем вести себя не умеешь? Разве можно обижать худеньких? Ты дзюдоист или босяк, а?

На эту сцену сбежались тренера, но инцидент не получил продолжения. Женя только в недоумении пожимал широкими плечами:

— Да всё хорошо. Сам не понимаю, чего он разлёгся! Я его так, по-дружески, толкнул, поприветствовал… А он взял и упал…

Волею судьбы получилось так, что в полуфинальной схватке я встретился на ковре с тем самым парнем с «грязными» приёмами. Я был настроен на победу, и так просто ему было меня не одолеть. В один из моментов схватки, он применил свой приём и ударил меня изо всей силы лбом. Но я был к этому готов, вовремя поднял голову, и его удар пришёлся мне не в челюсть, а в верхнюю левую часть груди…

Удар был такой силы, что, как мне показалось, на какое-то время у меня остановилось сердце. Боль была ошеломляющая, на мгновение потемнело в глазах и перехватило дыхание. Но именно этот удар всколыхнул во мне всю ярость и злость, на какие я был способен. В голове помутилось, откуда-то взялась неимоверная сила, и в считанные секунды я кинул его через себя на спину. При этом захватил его руку в локтевом суставе в болевой приём.

По правилам захвата в болевой приём дзюдоист должен ждать, когда соперник сдастся, или судья остановит схватку. Так я обычно и делал. Но сейчас мною двигала ярость, перед глазами на мгновение промелькнули окровавленные лица предшественников, и вспомнился свой полёт от поджопника. Я не стал ждать, пока он сдастся, а быстрым, сильным движением сломал ему руку. Парень дико заорал, и судья остановил схватку. Я был объявлен победителем, а к моему сопернику бежали медики, чтобы оказать помощь.

Ребята меня поздравляли, тренера пожимали руки, и никто из судей не сказал мне ни слова упрёка. Все негласно понимали, что это было наказанием моему сопернику за предыдущие схватки.

В конце дня в раздевалке он подошёл ко мне. Рука была в гипсе, в глазах стояли слёзы. Куда только делись его дерзость и самоуверенность! Он показал мне искалеченную руку и задал вопрос жалобным тоном:

— И за что ты так со мной?

Я с удивлением уставился на него. Он действительно дурак или прикидывается? Как в том старом анекдоте: «А меня-то за что?»

— Пойди, спроси это у тех, кому ты выбил зубы и сломал челюсти!

— Э-эх, я же просто боролся… победить хотел… — вздохнул он и побрёл прочь из раздевалки.

Удар по партии

Как-то раз в первом семестре третьего курса, выходя из деканата, я столкнулся нос к носу с институтским парторгом. Это был невысокий человечек среднего возраста с круглой лысеющей головой и начинающимся брюшком. У него были всегда розовые, лоснящиеся от бритья щёчки, и вечно озабоченное выражение лица.

Я вышел из деканата, держа в руках сессионные графики. В связи с частыми тренировками и поездками на соревнования, мне не всегда удавалось сдавать экзамены с группой. Поэтому специально разрабатывались графики экзаменов, чтобы люди, представляющие институт в спортивных дисциплинах, могли подстраивать сдачу сессий под соревнования или сборы. Возле двери меня ждал Володя Прохоренко. Мы уже собирались идти дальше по своим делам, но парторг неожиданно задержал меня.

— Рак, я вижу вы опять с графиками, — недовольным тоном заговорил парторг. — Снова будете сессию не вовремя сдавать? А ведь стране нужны грамотные инженеры, а не какие-то там спортсмены.

Между тем, у нас на факультете училась одна яркая девица с внешностью модели и не слишком разборчивого поведения. Все знали, что она состоит в нежных любовных отношениях с парторгом. И совсем не бескорыстно. Пользуясь служебным положением, он организовал своей любовнице Ленинскую стипендию. При этом девушка не считала даже нужным появляться на экзаменах, за оценками в её зачётку он ходил лично, и никто из преподавателей не хотел заедаться с представителем партийной власти. И сейчас этот человек пытался попрекнуть меня тем, что я уделяю слишком много времени спорту. Ему бы помолчать. Дерзкий ответ немедленно сорвался у меня с языка:

— Уж лучше быть спортсменом и при этом самому сдавать все экзамены, — начал я, полный возмущения, — чем быть любовницей парторга и Ленинской стипендиаткой и при этом даже не появляться на парах!

Парторг сразу понял, кого я имею в виду.

— Сопляк! — заорал он, побагровев от злости. — Да я тебя из института вышибу! Да я тебя сгною! Ты ещё не знаешь, что тебя ждёт! Да я…

Я не позволил ему дальше развивать фантазии на тему, что он со мной сделает, а просто врезал кулаком по его физиономии. Парторг грохнулся наземь, а я развернулся и пошёл от него прочь. Рядом со мной шёл и хохотал Прохоренко. А я постепенно начал осознавать, что сделал что-то не то, и последствия меня ожидали самые серьёзные. Мне почему-то стало не до смеха… За подобную выходку можно было схлопотать лет десять тесного знакомства с суровой Сибирской действительностью.

— Да не ссы, Серёга, — подбодрил меня Володя, — я с батей поговорю. Он всё уладит.

На следующий день с утра меня вызвал к себе декан. Он укоризненно покачал головой:

— Сергей, ты вообще соображаешь, что наделал? Ты же ударил, считай, саму партию!

— Виноват, — каялся я, — не удержался.

— Ладно, — вздохнул декан. — Александр Григорьевич Прохоренко уже похлопотал о тебе. Большого скандала не будет. Тем более, что у парторга самого рыльце в пушку. Мы проверили ту Ленинскую стипендиатку — ты оказался прав, это его любовница. Стипендию мы у неё, конечно, заберём. Но и тебя должны наказать. Так, для галочки, но официально. Сам понимаешь, никто не имеет права руки распускать в здании института. А тем более бить парторгов по лицу. Как же нам тебя наказать? — задумался декан.

И тут мне в голову пришла замечательная мысль:

— А вы исключите меня из общежития! — предложил я.

— Как тебя исключить? — удивился декан. — А где ты жить будешь?

— Так я местный! Я в общежитии и не жил никогда!

— Гениально! — воскликнул декан. — Так мы и сделаем.

На следующий день на институтской доске объявлений висел приказ, где сообщалось об исключении Сергея Рака из общежития в связи с хулиганским поведением. Парторг был доволен, и все счастливы. Кроме бывшей Ленинской стипендиатки.

Патлатая обезьяна

После окончания первого курса я решил подзаработать во время каникул. В то счастливое студенческое время, стипендия у меня, как у спортсмена, не зависела от оценок — сорок рубчиков в месяц, да ещё плюс талоны на питание по два сорок в день. Сто двенадцать рублей в месяц для студента — это было «очень и очень», как говорил один известный киногерой. Но всё равно хотелось подержать в руках настоящие большие деньги. А где можно было подзаработать по-быстрому в советское время? Правильно, в проводниках. В летний период добавлялось огромное количество поездов. Профессиональных проводников не хватало, и нас, студентов, брали на лето в проводники с распростёртыми объятиями. Туда же подался и я.

Начало моей работы было связано с небольшим смешным скандалом. Год был 1966, гремели «Битлз», и советская молодёжь косила под «битлов» одеждой и причёсками. Я не был исключением и носил вызывающую для того времени причёску, немного недостающие до плеч длинные волосы и чёлку, свисающую на глаза. Это было время, когда даже устраивались рейды на битломанов, чтобы заставить их постричься. По вечерним улицам города на мотоциклах разъезжали дежурные милиционеры с ножницами. Их задачей было вылавливать длинноволосых мальчишек и выстригать им клочья волос так, чтобы они были вынуждены отправляться в парикмахерскую. Я сам однажды чудом ушёл из-под такой облавы и остался нестриженым.

Так вот, устраиваясь на работу, я должен был подписать обходной лист у начальника резерва проводников. Его подпись была последней. Я зашёл к нему в кабинет. Он был занят изучением каких-то бумаг на столе и, не глядя, поставил на моём листе свою размашистую закорюку. А потом оторвал взгляд от бумаг и уставился на меня. На лице его выразилось недовольство и возмущение, и он принялся меня отчитывать:

— Ты на кого похож? Это что за вид? Ты не комсомолец, а патлатая обезьяна!

Сам не знаю, что на меня нашло, но я тут же дерзко парировал ему:

— Чем вам мой вид не нравится? У вас, между прочим, за спиной висит не одна, а целых две патлатые обезьяны, да к тому же ещё и бородатые!

Он с недоумением обернулся и застыл с полуоткрытым ртом — с портретов, висящих на стене за его спиной, на него с немым укором взирали патлатый Маркс и не менее патлатый Энгельс.

— Во-о-он! — заорал на меня пришедший в себя начальник резерва, и я пулей выскочил из его кабинета.

Проводник-беспредельщик

В свой первый рейс Киев-Москва я поехал с таким же новичком студентом, как сам. На перроне в Киеве к нам неоднократно подходили люди, умоляющие взять их до Москвы. Но мы были начинающими проводниками, к тому же комсомольцами. Разве можно брать пассажиров «зайцев»? К тому же я, будучи студентом, перешёл из комсомольских оперативных отрядов во внештатные сотрудники городского ОБХСС. Нет, только законные пассажиры с билетами, приобретёнными в кассах!

Поезд тронулся, и через пару часов пути нас навестили поездные ревизоры.

— Ну что, хлопцы, сколько «зайцев» везёте? — задали они вопрос.

— Ни одного! — гордо ответил я.

— Как ни одного? — вытянулись у них лица от недоумения. — А для чего ж вы сюда пришли?

— Подработать.

— Нет, неправильно, — покачал один из ревизоров головой. — Вы сюда пришли зарабатывать. И делиться заработком с нами! А как же вы без «зайцев» собрались зарабатывать?

В общем, первый рейс прошёл совершенно впустую, и мне посоветовали знающие люди устроиться на следующий рейс с опытным проводником, чтоб научиться всяким проводниковым премудростям.

Был у нас один такой, назовём его вымышленной фамилией Прокопенко. Именно с ним я и собрался в следующий рейс. Первым делом, за несколько часов до отправления поезда мы вместе отправились к билетным кассам. Народу вокруг — пропасть! Лето, разгар сезона, а билеты давно все проданы. Прокопенко подошёл к гудящей, как улей, очереди и сделал объявление:

— Все желающие уехать сегодня на Москву — подходите к поезду, к двенадцатому вагону без четверти девять.

Без четверти девять возле нашего вагона собралась огромная взволнованная толпа человек в сто. Купившие билеты пассажиры вперемешку с желающими уехать во что бы то ни стало.

— Как же ты их всех размещать будешь? — с ужасом глядя на людское море, спросил я у напарника.

— Та от побачиш, — усмехнулся он.

Сначала он впустил всех билетников, выждал время, а потом, за пять минут до отправления поезда, скомандовал безбилетникам:

— Заходьтэ!

И люди, толкаясь и спеша, полезли в вагон. Задние напирали на передних, а те уже дошли до тамбура и упёрлись в двери, предусмотрительно заранее запертые Прокопенко. Но им разбираться было некогда — поезд должен был вот-вот отправляться. Наконец, Прокопенко буквально втолкнул последнего пассажира внутрь вагона и закрыл за ним дверь. Огромная толпа людей с чемоданами, сумками и детьми оказалась запертой в вагоне с двух сторон.

— Зараз часа два они поскандалят, а потом утихнут, — усмехаясь, пояснил мне Прокопенко. — Тогда можно будет и гроши за проезд собирать.

Но я не слушал его разъяснений. Меня колотило от увиденного. Мне уже не хотелось денег, смотреть не мог без содрогания в эту довольную ухмыляющуюся рожу жлоба.

— Да ты просто конченый беспредельщик! — возмутился я. — Ищи себе напарника в обратный рейс. Я с тобой не поеду!

Весь рейс я просидел в тамбуре, стараясь не думать о людях, мечтающих добраться живыми до пункта назначения. А в Москве упросил бригадира перевести меня в другой вагон.

— А-а, так ты с Прокопенко ехал? — спросил меня новый напарник в обратном рейсе. — Не завидую! Он же дурной на всю голову! Но бригадир его терпит — представляешь, сколько денег он ему приносит! И ревизоры от него в восторге.

Дед

Двух первых рейсов мне было достаточно, чтобы разобраться в разных тонкостях работы проводником. Больше я поездом Киев-Москва не ездил, а устроился на рейс Киев-Караганда. Я взял себе шикарный мягкий вагон. Поездка в одну сторону занимала четыре дня и обратно четыре. Билет в один конец стоил шестьдесят рублей. Мы с напарником договорились брать не больше десяти «зайцев» в одну сторону, заранее оговаривая с ними условия их поочерёдного отдыха в купе проводников. И получалось у нас только от «зайцев» по шестьсот рублей заработка каждому за восемь дней (годичная стипендия студента)!

Помимо этого, недалеко от Киева на станции Гребёнки мы скупали по рублю двести-триста вёдер отборнейших яблок. Вёдрами заставлялись все свободные багажные места. Аромат стоял в вагоне, как в яблочном саду! Через четыре дня на территории Казахстана ведро этих же яблок мы продавали за трёшку. Была там одна станция, не доезжая Караганды, не помню уже её название. Стоянка поезда — три минуты. Но именно на эту станцию съезжались все оптовые покупатели яблок. Я заранее обходил вагон, вежливо предупреждая пассажиров, чтоб они в течение трёхминутной стоянки сидели у себя в купе и не выходили наружу. Вёдра с яблоками выставлялись в коридор, поближе к выходу. И как только поезд останавливался, мы, как жонглёры-эквилибристы, успевали за три минуты распродать весь свой товар и получить за него деньги. А это ещё плюс четыреста-шестьсот рублей. В общем, рейс был сказочный!

Как-то раз в Караганде, во время посадки пассажиров подошёл ко мне один дед. Старенький такой, с небольшим чемоданчиком в руках. И начал меня умолять, чтобы я взял его в вагон без билета. А у меня уже план по «зайцам» был выполнен. Все десять безбилетников устроились в вагоне. Я вынужден был ему отказать.

— Дед, не могу тебя взять. У меня уже десять безбилетников. Они знают, что спать будут по четыре часа парами по очереди. А у тебя уже возраст. Ты не сможешь в таком ритме выдержать всю поездку. А ехать-то четверо суток!

Но дед не отставал:

— Сынок, я согласен хоть в тамбуре ехать! На вокзале сижу уже четвёртый день! Сплю на лавочке. Так лучше буду мучиться в вагоне, чем сидеть в бесперспективном ожидании свободного билета на вокзале!

Уговорил он меня. Жалко его стало.

— Ну ладно, заходи. Только чтоб потом не жаловался.

Поезд тронулся. Первая пара «зайцев» улеглась отдыхать в купе проводников, а остальные разбрелись — часть в вагон-ресторан, а часть расселась на боковых откидных стульчиках в коридоре. Деда я усадил в рабочем купе и налил ему чаю. Думаю, пусть отдохнёт хоть немного после вокзала.

— Сынок, я вижу, ты не профессиональный проводник? — спросил он.

— Нет, я студент. А в проводниках подрабатываю летом. А ты, дед, кто по профессии?

— А я, сынок, доктор медицинских наук, профессор, преподаю в Киевском мединституте.

— Так! Это резко меняет ситуацию. — Автоматически сработал инстинкт студента перед преподавателем, и я сразу же вытянулся перед ним. — Вы уже не в общей очереди на отдых. Наше рабочее купе в вашем полном распоряжении, уважаемый профессор. Отдыхайте сколько понадобится!

Дед был счастлив, тут же сбегал в вагон-ресторан, накупил конфет, мы с ним сидели и часами гоняли чаи. А он был любитель поговорить и рассказывал разные байки из своей жизни. Он узнал, что в детстве я проводил много времени в Пуще-Водице, санаторно-курортном месте под Киевом, и рассказал мне такую историю:

— Как-то раз отдыхал я в Пуще-Водице в санатории ЦК по путёвке. Делать было нечего, все дни однообразные — процедуры, питание и прогулки. Стало мне совсем скучно, взял вёсельную лодочку напрокат и начал кататься по озеру. Догрёб до парка и там причалил к берегу. Сижу в лодочке, отдыхаю. Вдруг подходит ко мне молодая пара — парень и девушка. «Слышь, мужик, — говорит парень, — подзаработать хочешь?» Мне стало любопытно, и я ему отвечаю: «Хочу!» — «Тогда хватай вёсла в руки и перевези нас быстренько на тот берег!». Я немного удивился, но говорю им: «Садитесь». Взял вёсла и погрёб к другому берегу. Причалил. «Вот, держи, мужик!» — говорит парень и суёт мне в руку рубчик. И знаете, Сергей, — дед торжественно посмотрел на меня, — я до сих пор храню этот рубль.

— Почему? — удивился я.

— Да потому что это был мой первый и единственный рубль, заработанный не мозгами, а руками!

Про «Тихий Дон» и прививку от жадности

Как-то подбил меня институтский одногруппник Гриша, тоже подрабатывающий проводником, взять рейс в Ростов-на-Дону, чтобы посмотреть на прославленную Шолоховым реку.

— Серёга, нам обязательно надо побывать на Дону! — уговаривал меня Гриша. — Шолохов! «Тихий Дон»! Знаменитая река! Поехали! Когда ещё такая возможность представится?

И я согласился. Действительно, почему не съездить, на Дон не посмотреть?

Прибыли мы в город поздно вечером, уже стемнело. Поезд отогнали в отстойник за несколько километров от вокзала. И надо же такому случиться! Отстойник для поездов был прямо на берегу величавой реки, увидеть которую мы так стремились.

— Серёга! Айда купаться! — Гриша подпрыгивал от нетерпения. — Когда ещё выпадет такая возможность!

Купаться, так купаться! Что мы, зря за тысячу километров ехали! С разбега бултыхнулись в тёмные воды Дона и поплыли. Плывём, радуемся, руками загребаем.

— Представляешь, Серёга! — кричит мне Гриша. — Мы с тобой в Дону плаваем! В знаменитом! Будет, что вспомнить и в Киеве рассказать!

А я вдруг перестал вслушиваться в то, что Гриша мне кричит. Я почему-то начал активно принюхиваться.

— Гриша, — говорю, — а тебе не кажется, что запах какой-то странный…

— Вечно ты ко всему придираешься! Теперь тебе Дон не угодил! — возмутился Гриша. —Хотя… Запах какой-то есть… Водоросли, наверное, — предположил он и тоже засопел, принюхиваясь.

И тут в неровном свете луны и далёких отблесков фонарей отстойника я заметил, как мимо меня что-то проплыло, слегка покачиваясь… Потом ещё что-то… И я с ужасом понял, что это куски фекалий. Всмотревшись внимательнее в расстилавшуюся гладь знаменитой реки, я заметил множество таких же качающихся на поверхности предметов, а у самого берега разглядел широкую трубу, из которой продукты жизнедеятельности большого города стекали в величавую легендарную реку…

Надо было видеть и слышать, как мы с Гришей орали и гребли к берегу! Мы побили все рекорды скоростного плавания! Мы почти бежали по воде! Ворвавшись в свой вагон, спустили на себя всю воду из баков и извели всё мыло, отмываясь от запахов Дона… Отныне ореол романтики «Тихого Дона» Шолохова померк для нас навсегда в изысканном аромате городской канализации.

Позже, уже в институте, я ещё долго Гришу подкалывал. Подойду, бывало к нему, принюхаюсь и говорю:

— Как от тебя интересно пахнет сегодня!

— Одеколоном? — спросит, ничего не подозревающий Гриша.

— Нет, известным тебе Доном… Может, скатаем? Скупнёмся?

***

В другой рейс напросился со мной одногруппник, волейболист Алик.

— Серёга, ты, говорят, неплохо в проводниках устроился. Хорошие деньги зарабатываешь. Возьми к себе напарником, я тебе помощником буду, а ты меня всему научишь.

После долгих упрашиваний Алика я согласился, хотя одному мне было легко устраиваться на выгодные рейсы, а для двоих выбор резко сужался. Нас взяли на короткий рейс Киев-Херсон, ночь туда и ночь обратно. Но направление было южное, а значит, в плане «зайцев» вполне перспективное. Проводников катастрофически не хватало, и на два вагона нас было трое — мы с Аликом временщики, и тётка проводница из постоянного состава.

Женщине было лет под пятьдесят, она категорически замотала головой, когда я начал ей излагать своё видение заработка на «зайцах».

— Ой, нет, хлопцы! Я с «зайцами» боюсь связываться! У нас ревизоры дюже строгие — если на чём поймают, отправят на штрафные работы на мусорник!

— Значит так, мать, нам мусорные работы не страшны! — убеждал я её. — Мы —студенты! С нас взятки гладки. Давай так — забирайся на верхнюю полку и лежи там весь рейс, книжку читай, кроссворды разгадывай. А мы берём «зайцев» и ревизоров на себя. Если что — ты не при делах!

Так и договорились. Тётка взобралась на верхнюю полку, а мы с Аликом начали шуровать в двух вагонах. В «зайцах» недостатка не было! Денежки текли рекой, Алик радостно постигал науку работы проводником, а зашедшие к нам ревизоры проследовали в следующие вагоны с довольными улыбками на лицах.

Все заработанные деньги мы с Аликом сносили в купе, где возлегала наша тётка проводница, и отдавали ей на хранение, чтобы они у нас не торчали из карманов. Не мешающая напарница радостно складывала купюры в надёжное место — за пазуху. К концу поездки грудь нашей тётки заметно увеличилась размера на два.

Наконец, рейс подошёл к своему завершению, до Киева оставалось часа полтора езды, с «зайцами» было закончено, настало время поделить «честно заработанные непосильным трудом» денежки. Мы зашли в купе к нашей проводнице, и я сказал:

— Ну, мать, доставай выручку, будем делить деньги на троих!

Проводница вытаращила на меня глаза:

— Яки гроши? Ничего не знаю!

— Как это ничего не знаешь? Ты так не шути. Весь рейс отдыхала, а мы вкалывали. Деньги приносили тебе на хранение. Доставай! Мы же на всех делить будем! Тебе — одна треть. — Я наивно пытался что-то ей объяснить.

— Сраку вам собачью, а не гроши! — выкрикнула тётка, встав в позу и уперев руки в бока. — Ничего не дам!

Мы с Аликом оторопели. Оба опытные спортсмены, но драться с женщиной, а тем более лезть к ней за пазуху мы не могли. Даже в голову такое не приходило. А тётка стояла, вытаращив на нас глаза, полные крысиного блеска. Здравый смысл в них затмили водяные знаки денежных купюр. Я подошёл к ней вплотную и спросил ровным спокойным голосом:

— Ты хорошо подумала?

— Сказала — не дам! Знать вас не знаю! — выпалила тётка.

— Хорошо, ты сама так решила. Не жалуйся потом. Алик, пойдём. — Я вывел ошалевшего приятеля во второй вагон.

— Вот так заработали! — Алик от обиды поджал губы. — Что будем делать?

— Как что? Учить жлобиху! — Я посмотрел в окно на проносящиеся мимо столбы, поля и дороги. — Открывай окна и двери и выбрасывай всё из вагона!

Я первым раскрыл окно, схватил постельное бельё и начал вышвыривать его из вагона. Белыми лебедями полетели простыни и наволочки, цепляясь за придорожные столбы и трепеща на ветру, словно флаги капитуляции. Следом за постельным в окна шмыгнули одеяла и подушки, мелодично звякнули, вываливаясь, стаканы и подстаканники, спикировали вилки и выпорхнули занавески. Когда мы выпихивали последний матрац, в вагон вбежал запыхавшийся бригадир поезда.

— Хлопцы! Вы шо творите?! — заорал он. — Караул! Там все пассажиры прилипли к окнам, глядя на проносящиеся мимо подушки и простыни! Я вперше такое бачу!

— Спроси у своей проводницы, — ответил я, и матрац благополучно нырнул следом за своими собратьями.

Через минуту в вагон ворвалась проводница и замерла от изумления, увидев девственно чистый вагон, словно только сошедший из заводского цеха. Ни одного матраца, ни одного одеяла, ни одной занавески — вагон был совершенно пуст! Временное наваждение, навеянное денежными купюрами за пазухой, постепенно исчезало из её глаз, уступая место здравому ужасу.

— Ой, хлопцы! — закричала тётка, ломая руки. — Пробачьте меня! Шо ж я натворила, дура старая!

Денег мы у неё, конечно не взяли. Гордые сошли в Киеве. Надеюсь, содержимого её пазухи хватило на то, чтобы оплатить эту «прививку от жадности». Хотя, вряд ли.

P.S. Эта история вошла в печатный сборник «Короткие смешные рассказы о жизни» ISBN 978-5-6046114-1-8.

Гость в ночи

Работал я на любимом рейсе Киев-Караганда. Однажды глубокой ночью, во время моего дежурства, поезд остановился в большом хорошем городе Челябинске. Остановка была короткая, минуты три-четыре. Пассажиров на посадку было всего двое. Я проверил их билеты, и люди отправились на свои места. Позёвывая от ночной прохлады, я стоял ожидании отправления поезда. Как вдруг, мимо меня, даже не глядя в мою сторону, в вагон начал забираться какой-то здоровенный амбал.

— Эй, мужик, стой! — крикнул я. — У тебя билет есть?

Он даже не повернул голову на окрик, а продолжил своё восхождение. Тут я, недолго думая, схватил его за щиколотку и с силой дёрнул на себя. Мужик, конечно, упал зубами на верхнюю ступеньку, и так, зубами, отстучал все ступеньки, сползая вниз. Поезд тронулся, я вскочил в свой вагон и закрыл дверь.

Прошло некоторое время. Поезд ехал дальше, вагончик качало, все спали, и мой напарник в том числе. А я сидел в купе проводника и читал книжку. Дверь была открыта. Горел ночной свет — одна тусклая лампочка перед моим купе и одна в самом конце коридора.

Читаю книжку и вдруг понимаю, что какая-то тень загораживает свет. Я поднял голову и остолбенел — прямо в проёме купе стоит тот самый мужик, которого я спустил по лестнице. Молча улыбается мне окровавленной рожей, а в руках держит полуметровый тесак. И тут я понял, что разговора задушевного у нас не получится…

Мысли бешено закрутились в голове. Было бы это на открытом пространстве — я бы разделался с мужиком за пару секунд. Но только не в маленьком узком купе. Держа книгу в руках, локтем нащупал большой аккумуляторный фонарь проводника и начал действовать. Резким движением обеих рук швырнул мужику в лицо открытую книгу. Он отмахнулся от неё, и этого мгновения мне было достаточно, чтобы схватить тяжёлый фонарь и с силой ударить нежданного посетителя по голове. Мужик рухнул, мне пришлось ещё несколько раз ударить его, чтобы гарантированно обездвижить. Уж больно огромен был ночной гость. От шума нашей борьбы проснулся мой напарник. В этот раз я ехал не со студентом, а с профессиональным проводником, здоровенным дядькой из Полтавы. Он сразу всё понял, как только увидел огромный тесак, валяющийся на полу.

— Трымай его! — крикнул он, а сам открыл дверь в соседний вагон, в котором ехал его приятель, и закричал: — Пэтро, воры!!!

Прибежал Пётр, точно такой же полтавский богатырь. Вдвоём они подхватили вяло сопротивляющегося мужика, вытащили его в тамбур и начали охаживать кулаками. Я уже просто наблюдал за этим со стороны, постепенно приходя в себя после ночного происшествия. А проводники вошли в раж, и в какой-то момент я понял, что они собираются выбросить незадачливого мужика из вагона на ходу.

— Стойте, мать вашу! Вы что, охренели совсем! — закричал я, пытаясь их остановить. — Наказали — и хватит! А иначе это будет убийство! Вы же по семёрке получите!

Эти слова произвели эффект холодного душа, и бойня прекратилась.

— А шо ж з ним робыты? — почесал голову мой напарник. — Ты б знал, Сергий, как нас эти бандиты достали! Как сядэ така падлюка в состав — столько шкоды людям наделает! Сколько наших на ножи поставили. У нас с этой кодлой давно война идёт.

— На следующей станции ссадим его, — предложил я. — А выбрасывать нельзя, не по-людски!

Как только поезд остановился, мы аккуратно вытащили полуживого мужика из вагона и уложили на лавочку. Мой напарник с Петром уже зашли в вагон, а я стоял и смотрел на незадачливого ночного посетителя. И вдруг он приоткрыл затёкший от синяка глаз и тихо прошептал мне разбитыми губами:

— Спасибо…

Бандитский Свердловск

После окончания второго курса я решил расширить свой кругозор и посмотреть, как живёт страна. В проводниках уже поездил, и мне захотелось чего-нибудь новенького. А в то время широкое развитие получило Всесоюзное движение студентов по привлечению молодёжи на стройки нашей необъятной Родины. Формировались студенческие отряды, которые отправлялись в разные регионы страны, и вот в такой отряд вступил я и ещё трое моих однокурсников — Володя, Валера и Алик.

Володя и Валера были тоже дзюдоистами, мастерами спорта, а Алик — волейболистом. Взяли мы путёвки на стройку в славный город Сургут на реке Обь. Вручили нам билеты, направления, пожелали успехов в труде, и мы отправились в путь.

Из Киева прямого рейса в Сургут не было, только с пересадкой в Свердловске. Прилетели мы в Свердловск, и оказалось, что рейс на Сургут задерживается на неопределённое время. Мы зависли в аэропорту. Денег с собой взяли мало, и в карманах на второй день ожидания было уже пусто. На наше счастье нас приметила женщина, помощник кинорежиссёра, собирающая массовку для фильма о геологах. Ещё бы не приметить! Мы были столичные штучки — одеты в хорошие спортивные костюмы, с новыми яркими рюкзаками за спинами. В общем, сговорились с ней, что за несколько часов съёмок нам заплатят по трёшке каждому.

Получив свои честно заработанные деньги, мы отправились в небольшой ресторанчик недалеко от аэропорта. Так как денег было мало, а мы были молодыми голодными спортсменами, решено было взять как можно больше порций супа и хлеба — самое дешёвое из всего, что было в ресторанном меню. Официантка принесла супы, и все принялись за еду.

А за соседним столиком сидели два хмыря и видом, и повадками очень похожие на уголовных авторитетов. Наш слух неприятно резала доносившаяся от них феня и постоянный мат. Но мы решили не обращать на них внимания — раз здесь проездом, зачем встревать в ненужные неприятности. Хмыри закончили трапезу и, вставая из-за стола, один из них прихватил с собой графин, в котором оставалось немного водки. Он аккуратно спрятал графин под мышку и направился к выходу. Я это заметил, подозвал обслуживающую их официантку и указал ей на то, что у неё уносят посуду. Она догнала хмырей, и у них завязалась довольно-таки живая беседа, изредка прерываемая литературными словами.

Пока они выясняли отношения, мы решили слегка разгрузить наш столик от кучи грязных тарелок, оставшихся от супов. Так как соседний столик, из-за которого ушли хмыри с графином, был ещё не убран, Володя сгрёб пустые тарелки и переставил их туда. В это время спорящие мужики и официантка вернулись к столику. Тот, что утащил графин, увидел груду пустых тарелок и заорал:

— Какая падла это сделала?!

Мы, естественно, продолжали есть, не обращая на его крики внимания. Но нашёлся какой-то «добрый» дядя за соседним столиком и указал на Володю. Хмырь подскочил к нему:

— Это ты?!

— Я, — невозмутимо сказал Володя, продолжая есть суп.

— Да я тебя сейчас урою! Ты мне ответишь! — начал заводиться хмырь. — Выйдем, поговорим!

— Сейчас, доедим и выйдем, — спокойно ответил Володя.

Мы доели, расплатились с официанткой и вышли из ресторанчика на небольшую площадь перед аэропортом. Хмыри шли уверенно — какие-то наивные студенты для них визуально не представляли опасности. Володя был низенький парнишка, однако под спортивным костюмчиком скрывалось тренированное тело бывшего десантника, неоднократного чемпиона Украины по дзюдо. На площади Володя позволил хмырю первому ударить себя по лицу, якобы пропустив удар. И тотчас же одним точным движением ответил ему ударом петлёй в горло. Хмырь тут же рухнул на землю и захрипел. Глаза выкатились из орбит, он беспомощно открывал и закрывал рот, стараясь вдохнуть, из горла хлынула кровь. Его приятель сразу же куда-то убежал. А Володя подошёл к задыхающемося хмырю, приподнял его голову и спросил:

— Ну, доволен? Поговорили? Думаю, продолжать разговор не будем?

В это время к нам подошёл какой-то мужичок в спецодежде, покачал головой и сказал:

— Ребята, вы не понимаете, с кем связались. Это же местный авторитет. Он смотрящий всех аэропортных рабочих. Прячьтесь скорее! Сейчас поднимут толпу и живыми вас из аэропорта не выпустят.

Мы переглянулись и, не раздумывая, помчались в здание аэропорта. Наш рейс после двухсуточной задержки должен был отправляться через пару часов, и мы очень надеялись, что убить нас не успеют. Но, увы, через час мы увидели, как в аэропорт ворвались те самые два хмыря, ведя за собой толпу мужиков в спецовках и с монтировками в руках. Началась увлекательнейшая игра в прятки с призовым фондом — жизнь. Сначала мы затесались в гущу пассажиров, отправляющихся на посадку, потом спрятались в прилетевшую группу туристов и таким образом бегали всё время до объявления посадки на наш самолёт. Наконец, была объявлена посадка.

— Ну, ребята, — выдохнул Володя, — наша задача — успеть добежать до самолёта…

На полусогнутых ногах, не поднимая голов, мы прошмыгнули мимо билетёрши и изо всех сил припустили к нашему самолёту. Но были замечены, и следом за нами по взлётному полю помчалась многочисленная погоня, громко выкрикивая угрозы в наш адрес. К счастью, самолёт был близко, Валера и Алик заскочили по трапу внутрь, а мы с Володей встали возле самого входа. Эта позиция не позволяла взять нас в окружение, а с лезущими по очереди бандитами мы легко могли справиться вдвоём.

Хмырь с разбитым горлом был страшно зол, он просто захлёбывался от ругательств и угроз, а Володя только посмеивался над ним:

— Иди сюда и сделай со мной то, чем грозишь! Или у тебя кишка тонка? — подзадоривал он хмыря. — Можете начинать, если хотите, чтоб я вас тут всех положил, по очереди!

По взлётному полю бежали два милиционера, выкрикивая требование немедленно покинуть территорию всех посторонних. Хмырь обернулся и послал их в дальний сексуальный маршрут. Впервые я увидел, как уголовник управляет советскими милиционерами — они развернулись и безропотно направились обратно к зданию аэропорта.

В это время возле самолёта собирались пассажиры, они боялись подходить к трапу из-за наших разборок. Наконец, на взлётное поле прибежал кто-то из начальства аэропорта. Он отозвал хмыря в сторону и долго что-то ему втолковывал. И хмырь махнул рукой своим людям, дав команду отступить. Потом он подошёл к трапу, где в напряжении стояли мы с Володей, и крикнул:

— Вам всё равно не жить! Все рейсы из Сургута — только через Свердловск. Я и мои люди будем ждать вас здесь двадцать четыре часа в сутки!

— Слышь, мужик, тебе прямо сейчас показать, что я положил на твои угрозы? — хохотнул Володя, берясь рукой за молнию на штанах.

Хмырь разразился бессильной бранью в ответ, но сделать уже ничего не мог.

К нашему огромному счастью, за тот месяц, пока мы работали в Сургуте, открыли рейсы на другие направления, и мы смогли спокойно улететь домой…

Интересно, тот хмырь до сих пор нас дожидается?..

Портовый грузчик

Прилетели мы с ребятами в Сургут совершенно некстати. Обь разлилась, затопив на метр стройку и все стройматериалы. Около десяти тысяч студентов жили, перебиваясь жидкой похлёбкой в ожидании спада воды. Но мы-то летели за тысячи километров не для того, чтобы похлёбку есть. Мы прилетели деньги зарабатывать. Пошли по городу в надежде найти какую-нибудь работёнку. И кто-то посоветовал обратиться к директору речного порта. Он был из Украины и когда узнал, что мы земляки, предложил поработать на разгрузке барж за весьма приличные деньги.

— Только, хлопцы, работать вам придётся с бывшими зэками, — сразу же обрадовал он нас. — Не, ну они уже все освободились. В основном по амнистии. У самого безобидного — неотсиженных оставалось лет десять. Хотят сначала деньжат подзаработать, а потом уже домой вернуться. Да, кстати, продолжительность рабочего дня — до полной разгрузки баржи!

Директор выдал нам небольшой аванс, и на следующий день бригада, состоящая из тридцати пяти бывших зэков, пополнилась четырьмя студентами. Рано утром пришла баржа с мукой, и мы приступили к её разгрузке.

Первый рабочий день длился двадцать восемь часов. В течение этих длинных часов было несколько коротких перерывов минут по пятнадцать. Сначала я удивлялся, наблюдая такую картину — как только бригадир объявлял перекур, вся бригада падала на землю, кто где стоял, и засыпала. А потом кто-то из старших подсказал:

— Делай так же, иначе до конца разгрузки не дотянешь.

Поначалу я просто ложился на землю, а потом усталость взяла своё, и я тоже начал падать и мгновенно засыпать вместе со всеми. Этот навык остался на всю жизнь. В любой обстановке я могу мгновенно заснуть и через пятнадцать минут проснуться со свежими силами.

В первый рабочий день мы с ребятами насмешили всю бригаду, достав из карманов по бутылочке «Ангары». «Ангара», если кто не знает, была чудесным средством того времени, «надёжно защищающим от комаров и москитов». А москиты — это бич северных городов, и Сургут не был исключением. Каждую ночь над городом самолётами распыляли антирепеллентные средства, поэтому в городе можно было жить. А вот в речном порту — москиты стояли стеной. Грузчики долго смеялись, когда увидели у нас в руках бутылочки. Потом бригадир показал двухсотлитровую бочку, доверху наполненную какой-то жидкостью, и велел:

— Раздевайтесь до трусов и полностью окунайтесь в бочку!

— А что это? — спросил я, недоверчиво заглядывая внутрь.

— Это и есть «Ангара», — был ответ. — Если окунёшься — то часа на два защиты хватит, пока не вспотеешь. А затем снова ныряй в бочку!

И он оказался прав. Без этой бочки работать было бы невозможно. То и дело кто-то из рабочих не выдерживал, доносил свой груз до склада и бегом мчался к спасительной жидкости, на ходу сбрасывая одежду.

А ещё после разгрузки баржи с мукой нам пришлось наголо побриться. В волосах, обильно смоченных потом и засыпанных мукой, образовался какой-то необыкновенный толстый блин, так называемый колтун, который удалось снять только бритвой вместе с волосами. Зато теперь вся бригада была на одно лицо, а точнее, с одинаковыми лысыми головами.

Маленькие сургутские хитрости

Я сразу же обратил внимание, что бригада одевалась в шикарные импортные вещи — в мохеровые кофты, джинсы, классные кроссовки, а в комнатах, где жили грузчики, столы ломились от различных деликатесов — шоколадных трюфелей, шпротов и так далее. Сначала меня это очень удивляло, но потом быстро выяснилось, откуда появлялись такие блага у людей, мечтающих заработать.

Все товары в северные города завозились огромными баржами, каждая размером в пять днепровских. Зима в этих местах наступает быстро, и за летний сезон навигации север должен быть снабжён всеми необходимыми вещами и продуктами до весны. Каждую баржу сопровождал экспедитор. Прежде чем начать разгрузку, с экспедитором встречался наш бригадир Коля и договаривался с ним, что тот «выставляет» бригаде за разгрузку без происшествий. Опытные экспедиторы понимали, с кем имеют дело, и отдавали один-два тюка хорошего товара, некоторые платили деньгами. В любом случае после каждой такой «договорной» разгрузки у бригады было что делить. Поэтому через несколько дней работы у нас в комнате тоже можно было горстями есть шоколадные трюфеля и завтракать раковыми шейками.

Однажды я сам был свидетелем, как наказали жадного экспедитора. Бригадир не смог с ним договориться, и недовольная бригада приступила к разгрузке баржи с тюками шерстяных вещей. Откуда-то появились лески с крючками, которые незаметно цеплялись к тюку. По трапу, потихоньку его раскачивая, пошли грузчики, один за другим. Трап качался и неожиданно превращался в катапульту, выбрасывающую грузчика вместе с тюком в реку. Груз благополучно шёл на дно, а грузчик выбирался на берег и аккуратно приматывал лесочку к заблаговременно вбитому колышку. Потом, глядишь, и второй бултых в воду, а за ним и третий… Экспедитор в отчаянии рвал волосы на голове и кричал бригадиру, что согласен на любые условия. Да только несколько тюков товара уже не вернёшь. Скупые всегда платили дважды. Это потом уже, когда баржа уходила, за лесочку вытаскивали утопленный товар, сушили и делили.

Не могу также забыть один разговор двух кладовщиц, работающих в порту на складе, куда мы разгружали товар. Кладовщицы нас, грузчиков, за людей не считали. Мы для них были бессловесной тягловой скотиной, и поэтому порой можно было услышать много интересного.

— Маш, а что там с Клавкиным мужиком? Его ж арестовали неделю назад?

— Да что! Взяла сто пятьдесят тысяч, поехала в Тюмень и вернула мужика домой…

Сто пятьдесят тысяч! У меня от такой суммы в голове закружилось! Это при том, что хорошее «Жигули» стоило семь тысяч! Мне, как внештатному сотруднику киевского ОБХСС было очень интересно понять, откуда же у какой-то кладовщицы Клавы такие баснословные деньги? И вскоре я понял.

Например, пришла баржа с импортными вещами — югославскими сапогами или итальянскими кофточками. Мы разгружали товар на склад, а на складе его оценивали, как отсыревший в пути, и в магазин этот товар отправлялся с огромной уценкой в семьдесят процентов. Вот так получалось, что шикарные югославские сапоги доставлялись в магазин по цене шестьдесят рублей. Но магазин-то знал в чём дело. Он эти сапожки продавал исключительно из-под полы рублей по четыреста. Зарплаты-то на Севере большие, чего ж не купить хорошую импортную обувь. А навар в триста сорок рублей делился пополам между магазином и складом. Вот такая арифметика получалась. И как долго могла просуществовать страна, обворовать которую каждый на своём месте считал долгом? Кладовщицы всех стран, соединяйтесь!

Татарин

В общем-то мы с бригадой неплохо сработались. Бывшие уголовники знали, что мы студенты, да к тому же спортсмены, и старались с нами не заедаться. Мы тоже вели себя аккуратно, никого не трогая. В конце концов, каждый из нас хотел только заработать денег. Но вот с бригадиром Колей случился у меня один неприятный инцидент.

У зэков была такая привычка — на работу они всегда брали с собой бутылку водки. Водка для них была, как допинг. Только начнёт кто-то уставать — пару глотков водки, и человек уже снова в строю. И вот бригадир Коля один раз переборщил с допингом, хлебнул несколько лишних глотков и завалился спать прямо вдоль нашего маршрута следования. Коля был авторитетным бригадиром и мог себе такое позволить. Солнышко припекало, было жарко, а возле складов стояла большая бадья с холодной водой. Зэки от скуки устроили безобидную игру — каждый набирал немного холодной воды в рот и, проходя мимо спящего бригадира, прыскал ему в лицо. Мы с ребятами в этом развлечении не участвовали. Коля не реагировал, всем было весело. Но, в конце концов, постоянные холодные орошения сделали своё дело — бригадир начал шевелиться, видимо, просыпаясь. Так получилось, что последней каплей, приведшей его в сознание, было орошение от мужика, шедшего передо мной. Коля недовольно заворчал, проснулся весь мокрый, и его взгляд упёрся в меня. Почему-то он решил, что это именно я издевался над ним во время сна. Не пытаясь разобраться, он обложил меня матом. Я спокойно терпел, пока его грубая речь не начала поминать мою мать в разных интерпретациях. А я человек, выросший на огромной любви и преклонении перед своей матерью, безотцовщина-маминец. Я не выдержал и ответил ему зло:

— Будь у меня такой отец как ты — задушил бы, не задумываясь!

Но сам того не понимая, затронул его больную струну. Оказывается, у Коли рос где-то сын, о встрече с которым он давно мечтал. Ради этого и пошёл в грузчики, чтобы приехать к сыну с подарками. Крышу у Коли сорвало, он полез в драку, и мне пришлось уложить его на землю, хорошо врезав пару раз. На этом, как я наивно полагал, мы и разошлись.

Был у нас в бригаде один такой сухонький пожилой мужичок. Все называли его Татарин и относились к нему с большой долей уважения. Он у меня постоянно одалживал деньги, то трёшку, то пятёрочку. И я почему-то никогда ему не отказывал, заранее понимая, что он их не вернёт. И отношения у нас установились хорошие.

После стычки с Колей Татарин подошёл ко мне и сказал:

— Серёжа, тебе хана. Коля этого так не оставит. Вечером тебя пропьют, а ночью зарежут.

Лёгкий неприятный холодок страха пробежал у меня по спине. Что же делать? На весь город — один милиционер, вряд ли он поможет. Правда, полно внутренних войск, но это не их сфера деятельности.

— Ты не трухай, — ободрил меня Татарин. — Ты хороший парень, всегда меня выручал, и я постараюсь помочь. Я узнаю, где тебя будут пропивать. А ты бери своих ребят спортсменов в помощь.

Из ребят только Володя пошёл со мной, Валера и Алик побоялись связываться с зэками:

— Из-за тебя нас тут всех порешат! — возмущались они. — Ты себе вечно приключения находишь!

В общем, поздно вечером привёл Татарин нас с Володей в какой-то барак к дальней комнате.

— Здесь они. — Он указал на закрытую дверь. — Их там четверо. Вы постарайтесь всех уложить, а разговаривать с ними буду я.

Тут Володя одним мощным ударом ноги вышиб фанерную дверь, мы с ним ворвались в комнату и быстро положили на пол полупьяного Колю и ещё троих его крепких товарищей. Руки стянули у них за спиной ремнями, чтоб никто не вздумал кулаками размахивать. Татарин вошёл в комнату и начал говорить:

— Не по понятиям хочешь поступить, Коля.

— Это почему же? — вскинулся бригадир. — Я этого щенка должен наказать.

— А я говорю, не по понятиям, — покачал головой Татарин. — Сергей никакого отношения к нашему миру не имеет. Он кто? Студент, баклан. Он не может перед тобой ответ держать. А ты если его тронешь — что на сходняке скажешь?

— Он мне в морду дал при всех, — хмуро пробубнил Коля.

— И правильно сделал, — подтвердил Татарин. — Для Сергея мать — святое. А ты на его святое с матерщиной. Да, он тебе тоже грубо ответил про отца. Но он же не знал, что у тебя сын — это святое, и ради него ты тут валандаешься. Тут вы сквитались. А что касается остального — есть два варианта. Или ты сейчас при всех забожишься, что у тебя к нему нет претензий, или я тебя при всех опущу… А ты знаешь, Коля, что я такие права имею… Выбирай.

И Коля забожился, что он ко мне ничего не имеет.

— Сергей, можешь не бояться — теперь тебя никто не тронет, — сказал Татарин, мы с Володей развязали зэкам руки и пошли к себе в общежитие.

Надо ли говорить, что всю ночь я не сомкнул глаз — просидел, подпирая спиной стену и пяля глаза на дверь. Всё ждал, что сейчас меня придут резать. Но никто не пришёл, и утром я вышел на работу уставший и не выспавшийся.

— Не спал, наверное? — подмигнул мне Татарин при встрече.

— Угу, — ответил я, отчаянно зевая.

— Можешь спать спокойно. Коля не выдержал позора и рано утром ушёл с геологами в тайгу. Так что ты с ним больше не увидишься.

Я облегчённо вздохнул, но понял, что хватит с меня северной романтики. С большим нетерпением дождался окончания рабочего месяца, получил свои деньги и, не медля ни дня, уехал домой.

Мамины оплеухи

Не могу обойти вниманием один случай. Произошёл он, когда я учился уже на четвёртом курсе и ещё не знал, что моя свободная жизнь, полная приключений, подходила к концу в связи со скорой женитьбой. Но на тот момент я ещё не был связан семейными обязательствами и всё свободное время посвящал дзюдо.

Возвращался я как-то поздно вечером после тренировки. А в Новобеличи, где мы жили с родителями, можно было добраться только электричками, отправлявшимися с центрального железнодорожного вокзала. Пришёл я на перрон и услышал громкий женский крик. Посмотрел в ту сторону и увидел, как огромный верзила на глазах у всех избивает женщину, судя по всему, жену. Та кричит, но никто не спешит ей на помощь — всех испугали очень внушительные размеры дяди. На крик прибежал милиционер со свистком и засвистел, требуя прекратить избиение. Мужик, не долго думая, развернулся и кулаком заехал милиционеру в зубы. Да так, что тот подавился свистком. Страж порядка упал, задыхаясь, и к нему на помощь бросились люди.

Тут я не выдержал. Во-первых, с детства ненавидел, когда обижают женщин, во-вторых, мне стало жаль милиционера, которого только что чуть не убили и, в-третьих, во мне взыграл внештатный сотрудник УГРО. Я подошёл к этому мужику и попытался его ударить со спины. Не думаю, что он почувствовал боль, но из любопытства обернулся. А мне только этого и надо было. Изо всех сил я врезал ему одновременно обеими руками по ушам. Это страшный удар! На какое-то время человек теряет слух, зрение и ориентацию в пространстве. Так и вышло. Оглушённый мужик рухнул на колени, и мне пришлось врезать ему ещё пару раз, чтобы привести в бессознательное состояние.

Пока я с ним разбирался, прибежали ещё несколько милиционеров. Мужика этого тут же повязали, а меня, избитую женщину, пострадавшего милиционера и ещё пару человек свидетелей повезли в участок для оформления происшествия. По дороге милиционеры горячо меня благодарили.

— И как ты не побоялся разделаться с таким здоровяком? — спрашивали они, с удивлением глядя на мою щуплую с виду фигуру.

— Так я же дзюдоист, — усмехнулся я и показал им содержимое своей сумки — кимоно, борцовки, щитки.

В участке меня приветствовали как героя и благодарили за помощь. А потом началась длинная процедура оформления протоколов и показаний. Но я никак не мог долго оставаться в участке — вскоре должна была уйти последняя электричка.

— Мужики, — попросил я, — давайте завтра к вам заеду, всё расскажу и подпишу. Иначе на электричку опоздаю. Придётся мне из-за своего героизма на вокзале ночевать.

— Какая электричка! — ответили мне. — Мы тебя, как героя, домой доставим на машине!

В два часа ночи к нашему дому подъехала милицейская машина, и из неё появился я в сопровождении двух милиционеров. Моя мама, конечно же, не спала, а дежурила у окна, в волнении всматриваясь в ночную улицу. Она понимала, что последняя электричка давно прошла, но меня всё ещё не было. Увидев своего сыночка в сопровождении органов правопорядка, мама выбежала на улицу со словами:

— Ах ты, негодяй! Что ты натворил?! — И залепила мне сначала одну, а потом вторую оплеуху.

— Мамочка, что вы делаете? — закричал один милиционер. — Успокойтесь! Ваш сын —герой! Он спас женщину от побоев и нашего коллегу от смерти!

— Что? Герой? — Мама недоверчиво посмотрела на милиционеров. — Ну ладно. Заходи, герой! Дома с тобой поговорим!

Я распрощался с милиционерами и, понурив голову, побрёл в дом. А там мама устроила мне взбучку:

— Герой нашёлся! Тебе что, больше всех надо? А если бы у мужика нож был? Он же мог тебя убить или покалечить! Чего ты полез? Для этого у нас милиция есть…

Я сидел и молча слушал мамины наставления. Как всё-таки хорошо, что она не знает подробностей моих ночных рейдов в оперативных отрядах МВД, ни слухом, ни духом про мужика с тесаком в бытность работы проводником, ни про разборки с зэками, ни про многое другое, отчего у неё случился бы инфаркт.

— Ладно, иди уже спать, борец за справедливость. — Наконец мама смягчилась. — И чтоб больше никаких опасных для жизни ситуаций!

— Конечно, мам, — ответил я, целуя её в щёку. — Никогда больше… Хотя… Я же твой сын и достойный внук бабушки Фени. Или ты будешь утверждать, что бегство от гестапо и воровство еды у офицеров СС для партизан — это безобидная прогулка по весеннему лугу?

— Что-о? — потянула мама. — Так это мы с бабушкой виноваты в том, что ты на рожон лезешь?

— Да-да! И не отрицай! Геройство — это у меня в крови от тебя и бабушки. Мне есть у кого учиться!

Мадам Кравченко

«Мадам Кравченко» — так уважительно называли мою бабушку Фёклу Власовну соседи на Шулявке в годы немецкой оккупации Киева. Она была известной особой и проживала в отдельной квартире двухэтажного дома на Шулявке — одном из районов Киева. Своей известностью женщина была обязана непреклонной верой в Бога и трепетным отношением к иконам. Вопреки сложившемуся мнению о тотальном терроре и преследовании верующих, бабушка являла собой образец совершенно иного отношения. В её трёхкомнатной квартирке иконы висели всегда, а она никогда не скрывала своей причастности к православной вере. Об этом знали все окружающие, иногда к ней приходили представители НКВД на разговор, но быстро уходили, впечатлённые твёрдостью духа рядовой горожанки. Часто люди, вступающие в партию или боявшиеся, что их заподозрят в вере, но не решавшиеся выбросить иконы, несли их не в церковь, а бабушке, почему-то уверенные, что у неё они будут в более надёжных руках. К 1941 году целая стена в просторной кухне бабушкиной квартиры была завешана иконами от пола до потолка. Именно этот факт сыграл решающую роль в начале войны, когда местное НКВД всерьёз занялось выстраиванием агентурных связей для дальнейшей работы на оккупированных немцами территориях. Фёкла Власовна идеально подходила на роль будущей связной. Как женщина набожная, она должна была ненавидеть власть большевиков и не вызывать подозрений у немцев. Для окончательного завершения «образа», в просторный сарай бабушки, находящийся в чёрном дворе дома, были предусмотрительно согнаны несколько свиней и куры с гусями. Так произошло превращение обычной женщины в зажиточную куркульку — мадам Кравченко, встретившую в родном Киеве немецкую оккупацию. Двух старших дочерей она предусмотрительно отправила в эвакуацию, а при себе оставила младшенькую Надюшку, мою маму — самую бедовую из трёх дочек, вызвавшуюся активно помогать матери.

А работы у мадам Кравченко было невпроворот — нужно было гнать самогон для продажи, вести хлопотное хозяйство, заготавливать домашние колбасы и копчёности, торговать продуктами, керосином и табаком на рынке и дома. Двери квартиры мадам Кравченко постоянно хлопали от входящих и выходящих покупателей. В общем, крутилась женщина, как могла, зарабатывая на небедное существование при власти «освободителей из Европы».

В те годы Киев был окружён густыми непроходимыми лесами, в которых развернули активные действия партизанские отряды под командованием легендарного Сидора Ковпака, а в пятидесяти километрах от Киева, в селе Фасивочка у бабушки проживала многочисленная родня, частенько наведывавшаяся к столичной родственнице. Обычно это случалось сразу после того, как мадам Кравченко закалывала свинью. Приезжали родственники, грузили свежее мясо-сало на телегу и отправлялись на рынок, только почему-то сворачивали с основной дороги в лес, начинавшийся в нескольких километрах от Шулявки, и потайными тропами везли партизанам продукты питания, а также свежие новости, полученные от мадам Кравченко.

Но основное действие разворачивалось в квартире бабушки, когда немцы устраивали облавы, выявляя подпольщиков. В такие дни к ней спешили люди «за покупками» со всего города. Они приходили по одному или по двое, и двери квартиры мадам Кравченко привычно хлопали, пропуская покупателей. И даже бдительная осведомительница гестапо, жившая на втором этаже соседнего дома и больше года наблюдавшая с балкона своей квартиры за происходящим во дворе, ничего не заподозрила. Последние «покупатели» успевали войти перед тем, как появлялись отряды гестаповцев с собаками, прочёсывающие дома на Шулявке от подвалов до крыш. Немцы врывались к горожанам, хватая всех, попавших под подозрение, однако, в квартиру к мадам Кравченко оккупанты приходили с особым удовольствием. Пройдя через маленькую прихожую, они оказывались в просторной кухне, из которой вели двери в две комнатки, служившие спальней и гостиной матери с дочерью. Бегло проверив комнаты собаками, немцы возвращались в кухню к массивному деревянному буфету, стоявшему под одной из стен. Верхние полки были заполнены тяжёлой посудой, а на нижних — стояли бутыли с чудесным крепким самогоном, банки с керосином, и штабелями лежали пачки с табаком. Собаки нюхали содержимое буфета, отходили и фыркали, стараясь очистить нос от неприятных запахов. А хлебосольная мадам Кравченко доставала свежее, с розовыми прожилками сало, нарезала хлеб домашней выпечки, ставила на стол бутылку лучшего самогона и угощала «освободителей», пьющих за здоровье фюрера и хозяйки квартиры. Особо впечатляла немцев стена, полностью увешанная иконами. Именно она внушала им уверенность, что приветливо улыбающаяся зажиточная горожанка не может быть на службе у коммунистической власти.

И никто из выпивающих и громко произносящих тосты немцев не предполагал, что к каждому их слову с замиранием сердца прислушиваются люди, затаившиеся в маленькой восьмиметровой комнатушке, вход в которую надёжно спрятан тем самым массивным буфетом, из которого мадам Кравченко извлекла бутылку со спиртным. Угостившись и получив в подарок кусок сала и кольцо домашней колбасы, гестаповцы убирались из квартиры. Ещё долго после их ухода бабушка вслушивалась в доносившийся издалека лай собак, громкие окрики на немецком, редкие автоматные очереди и чей-то жалобный плач. А потом освобождала от припасов нижнюю полку буфета, вынимала её и открывала маленькую потайную дверь, ведущую в комнату, где прятались люди, занимавшиеся активной подпольной деятельностью в тылу врага. Они выходили из дома так же, по одному или по двое, среди бела дня, дождавшись окончания комендантского часа и стараясь не привлекать к себе внимания. Иногда облавы следовали одна за другой, а людей в восьмиметровую комнату набивалось до сорока человек. Тесно прижавшись друг к другу, они долгими часами стояли в полной тишине, дожидаясь, пока минует опасность быть схваченными.

Так продолжалось больше года. Для явочной квартиры, находившийся в тылу врага — срок немалый. Сколько людей перебывало в потайной комнате Фёклы Власовны, спасаясь от облав, теперь и не сосчитать! Однако бдительная осведомительница гестапо через год сообразила, что в дни облав слишком много посторонних людей входит в соседний дом, а прибывшие отряды карателей никого не выводят. Это показалось ей странным, и она сообщила о своих наблюдениях немцам.

Было раннее воскресное утро, когда в бабушкину квартиру ворвались с обыском гестаповцы. Бог не оставил своей милостью верующую женщину — за полчаса до этого они с дочерью ушли на рынок, и немцы не застали хозяйку дома. Перерыв всё вверх дном, они обнаружили потайную комнату, спрятанную за массивным буфетом. Можно представить ярость карателей, когда выяснилось, что хлебосольная мадам Кравченко водила их за нос больше года. Жителям других квартир было приказано не высовываться на улицу, а в квартире бабушки осталась засада. И никто не заметил, как из одного сарая, находящегося в чёрном дворе, прошмыгнула на улицу женщина и поспешила в сторону рынка…

Торговля в воскресное утро шла очень бойко, весь товар был распродан за пару часов, и бабушка с мамой медленно возвращались домой, неся в руках пустые корзины. Как вдруг они увидели торопливо идущую им навстречу женщину из соседней квартиры. Она поравнялась с ними и быстро проговорила, чуть замедлив шаг:

— Мадам Кравченко! Немедленно уходите! У вас в квартире засада гестапо!

Женщина, не останавливаясь, проследовала дальше, а мать с дочерью испуганно переглянулись.

— Надя, пойдём к родне в Фасивочку! — решила бабушка.

Они развернулись на сто восемьдесят градусов и направились прочь из Киева. Однако, пройдя пару километров, бабушка неожиданно остановилась и заявила:

— Надя, нужно возвращаться назад.

— Это зачем? — удивилась мама.

— Там в сарае остался мой велосипед! Надо забрать его!

— Мама! Какой велосипед?! — дочь всплеснула руками. — Там — гестапо!

— Без велосипеда никуда не пойду! — неожиданно заупрямилась мадам Кравченко, видимо, прочно вжившись в роль зажиточной киевлянки за этот год и не собираясь показываться на глаза родственникам без «транспортного средства».

Что это было за временное наваждение — не могла впоследствии объяснить ни Фёкла Власовна, ни её дочь. Однако желание вернуться за велосипедом было настолько навязчивым, что маме стоило больших усилий доказать бабушке, что в застенках гестапо велосипед ей вряд ли понадобится. Тяжело вздохнув и бурча что-то себе под нос, Фёкла Власовна нехотя согласилась с доводами дочери. В Фасивочку они добрались через два дня, совершенно измотанные, голодные, но счастливые, что избежали страшной участи. Только иногда на мадам Кравченко накатывала грусть по оставленному немцам велосипеду.

Однако, долго грустить матери с дочерью не пришлось, так как в Фасивочке на постой остановилась танковая дивизия СС, и немцы расселились в домах местных жителей. Двух офицеров расквартировали в доме, где жили у родни мама с бабушкой. К тому времени они снова наладили связь с отрядами Сидора Ковпака, проводящими активные рейды в лесах Киевской и Житомирской областей, и знали, что партизаны испытывают недостаток в продуктах. И вдруг, прямо у них в доме — немцы, с полными вещмешками различных консервов, галет и шоколада. Маме к тому моменту исполнилось пятнадцать. Прожив больше года под оккупацией в явочной квартире, она привыкла смотреть в лицо опасности с презрением, научившись этому у матери. Увидев такое изобилие продуктов, девочка начала потихоньку воровать у немцев еду и относить в условное место, откуда её забирали партизаны. Вскоре офицеры обнаружили, что запасы продуктов в вещмешках тают на глазах и подкараулили маму. В ярости они выволокли девочку за волосы на улицу, швырнули на землю посреди двора и передёрнули затворы автоматов. Понимая, что её сейчас расстреляют, мама крепко зажмурилась…

Как вдруг раздался крик на немецком:

— Стоять, идиоты! Что вы делаете?

Девочка приоткрыла глаза и увидела, что к собирающимся расстрелять её немцам, подбежал старший по званию офицер и наотмашь бьёт их по лицу! Она охнула от удивления, но состоявшийся между немцами разговор, привёл её в состояние восторга и уверенности, что расстрел отменяется. Прожив больше года в оккупации, мама неплохо понимала по-немецки.

— Она воровала нашу еду! — пытался оправдаться один из немцев. — И носила её партизанам!

— Ну и что? — спросил старший офицер.

— Её надо за это расстрелять!

— Вы — два идиота! Посмотрите вокруг! Эти леса кишат партизанами! Знаете, почему они нас не трогают? Потому что в заложниках люди, живущие здесь — их жёны, матери и дети! Стоит вам убить эту девчонку — и ночью нам тут всем глотки перережут! Вы этого хотите? Мы едем на фронт, чтобы воевать с солдатами, а не в деревнях с девчонками! Сейчас же отпустите её!

Маму отпустили. А она, зная, что её боятся тронуть, несколько дней, пока дивизия оставалась на постое, демонстративно доставала у немцев еду, складывала в корзинку и шла по своим делам в сторону леса. Это было дерзко, но оба офицера так же демонстративно отворачивались, делая вид, что ничего не замечают.

Сразу же после освобождения Киева войсками Украинского фронта под командованием генерала армии Ватутина в ноябре 1943 года, мама с бабушкой вернулись в свою квартиру на Шулявке. Красная Армия наступала по всем фронтам, отбрасывая всё дальше войска Вермахта, и фронтовые газеты были заполнены рассказами о мужественных людях, приближающих Победу, как на полях сражений, так и в тылу противника. Весной 1944 года к Фёкле Власовне явился военный корреспондент с большим фотоаппаратом в руках и желанием написать статью о её героических подвигах во время оккупации Киева. Мадам Кравченко он застал кормящей свиней в старом заношенном халатике. Она внимательно выслушала корреспондента, провела его в квартиру, познакомила с дочкой Надей, радостно воспринявшей весть, что про маму узнает вся страна, и велела:

— Надя, доставай чашки, угощай гостя чаем. А я пока переоденусь. — Женщина вышла в соседнюю комнату и затворила за собой дверь.

Мама с корреспондентом завели дружеский разговор и проболтали с полчаса, когда тот попросил поторопить Фёклу Власовну.

— Мама, ты ещё долго? — Дочь осторожно приоткрыла дверь и заглянула к матери. Однако комната была пуста, и только раскрытое окно указывало, каким способом Фёкла Власовна покинула её. В ожидании «героини» своего рассказа корреспондент просидел до позднего вечера, чуть не распух от чая, но мадам Кравченко так и не появилась…

Она вернулась домой только через три дня.

— Мама! Как же так! Зачем ты сбежала? — укоряла её дочка, успевшая сильно поволноваться за время отсутствия матери, но привыкшая к её неожиданным поступкам за годы оккупации.

— Надя! Война ещё не закончилась! — высказала Фёкла Власовна неоспоримый аргумент. — Не надо фотографий! Вдруг, не дай Бог, немцы вернутся, а моё лицо каждая собака знает! Что тогда делать будем?

Но и после окончания войны бабушка оставалась в тени, не позволяя писать про себя статьи, и скромно улыбалась, принимая очередную награду из рук самого Сидора Ковпака… Долгие годы её с благодарностью навещали многие из тех, кто укрывался в тесной каморке за буфетом, и кому посчастливилось выжить, пройдя сквозь горнило войны… Помню, как вся семья гордилась бабушкиными орденами и медалями! До сих пор краснею от стыда и посыпаю голову пеплом из-за того, что в пятилетнем возрасте, пользуясь отсутствием дома взрослых, променял их все незнакомой тётеньке-аферистке на порцию мороженого. В послевоенные годы были такие охотники за наградами, и я, маленький дурачок, соблазнился. Надо было видеть, как дубасила меня мама в тот день! А тётеньку, выманивающую награды родителей и дедов у доверчивых детей, милиция так и не нашла.

P.S. Эта история послужила основой одноимённому рассказу Нины Левиной «Мадам Кравченко», опубликованному в альманахе «Полдень» №19 и литературном журнале «МОЛОКО». Рассказ вызвал самые разнообразные мнения читателей. Были среди них и обвиняющие автора во лжи, в специальном журналистском заказе, придумывании красивой сказочки и даже в обелении фашизма. Со всей ответственностью заявляю, что всё изложенное в этой истории — правда. Она может кому-то нравиться, а кому-то нет. Но в нашей семье неоднократно обсуждалось чудесное спасение бабушки и мамы, и я ни в коем случае не собираюсь искажать слова участников этих событий.

Студенческий лагерь

Вернёмся к студенческим годам. В то время у Киевского политеха был свой международный спортивный студенческий лагерь под Трипольем на стыке Днепра и Козинки. Каждый год в нём, помимо учащихся КПИ, отдыхало огромное количество студентов из разных стран. Мой тренер Леонид Степанович занимал должность директора лагеря. Думаю, что он был особой, доверенной КГБ, ибо в то время в международном лагере иначе и быть не могло. На территории лагеря стоял даже отдельный домик, который между собой все называли «первый». В первом домике всегда находились представители КГБ, ведя незаметное наблюдение за иностранцами. В молодёжной непринуждённой обстановке можно было легко выявить слабые стороны прибывших иностранных студентов для дальнейшей вербовки. У кого-то это были женщины, у кого-то выпивка. Ну а мы, дзюдоисты Литвина, неофициально выполняли в лагере функцию внутренней службы безопасности. Все об этом знали, и в лагере всегда был порядок — никто не хулиганил и не затевал скандалов. Жили студенты в огромных военных палатках по девять человек в каждой. Палатки, как вы понимаете, не запирались, в течение дня они вообще стояли открытыми. Но я не могу вспомнить ни одного случая воровства! Какое прекрасное было время! Настоящего студенческого братства!

Так как моя мама работала на спортивной кафедре КПИ, я оказался счастливчиком и проводил в лагере всё лето ещё до поступления, начиная с восьмого класса. Вместе со мной мама устраивала в лагерь и моего двоюродного брата Вову. Вовин папа был музыкантом, и в брате с детства проснулись гены по папиной линии — Вовка не расставался с гитарой. В лагере он сразу же стал любимчиком олимпийской сборной по гребле. Гитара в буквальном смысле начала кормить его со школьной скамьи, так как питался он за столиком гребцов. Нам полагалось питание на два сорок в день, а у олимпийцев было усиленное меню на девять шестьдесят. Чего только им не подавали! Карманы у Вовки постоянно топорщились от шоколадных трюфелей. А Вова везде обеспечивал своим спортивным поклонникам музыкальное сопровождение. Это надо было видеть! По пляжу вышагивал невысокий, вихрастый рыжий паренёк с гитарой и лабал блатату типа «Я сын рабочего подпольного партейца…». А за ним послушным строем топали атланты выше него на две головы и громко подпевали.

Став студентом, месяц-полтора летних каникул я обычно подрабатывал, а оставшееся время неизменно проводил в лагере. Помню, как-то приехала к нам группа французских студентов. Девчонки заранее предвкушали их приезд. Они мечтали о французских духах, помадах и прочей женской дребедени, которую иностранные гости должны были привезти с собой в качестве подарков и сувениров. Это же французы — всемирно известные ухажёры!

Французов поселили в добротные кирпичные корпуса, специально предназначенные для проживания иностранцев. Каждый студент привёз по два огромных чемодана. Девушки сразу же начали строить глазки и затевать знакомства, а потом всю группу французов повели с экскурсией по лагерю. Именно этого момента я дожидался. Леонид Степанович поручил мне аккуратно посмотреть, что находится в чемоданах у французов. Каково же было моё удивление, когда я обнаружил, что каждый чемодан доверху забит французским коньяком! Сверху из вещей лежали только плавки и очки! И всё! Хотя нет. Ещё французы привезли с собой проигрыватель и море пластинок.

Ох, и весёлая была смена! Весь лагерь не пил ничего, кроме французского коньяка. Целыми днями французы крутили пластинки и завязывали романы. В первый домик срочно прислали подкрепление. Думаю, уж очень блюстителей безопасности привлекал французский коньяк на дармовщину. Когда пришло время прощаться — девушки плакали, а французы клялись им в вечной любви!

Совсем не такими оказались англичане. Приезжала как-то к нам небольшая группа английских студентов. Ребята были не слишком общительными и держались особняком. И всё время ходили, что-то высматривали. Выглядело их поведение как заброска разведчиков на вражескую территорию.

— Серёжа, — вызвал меня к себе Леонид Степанович. — Обрати особое внимание на вон того англичанина! — Он указал мне на парня с фотоаппаратом на груди.

— Что с ним не так? — спросил я, наблюдая за англичанином.

— Ты понимаешь, везде ходит и фотографирует то мусорники, то женское бельё, висящее на верёвках. Ты по-английски хорошо говоришь?

— Угу, — ответил я. — У меня родная тётя — преподаватель английского.

— Вот и поговори с ним, только по-хорошему. Объясни ему, что не надо это делать.

— Ладно, Леонид Степанович. — Я немедленно отправился выполнять поручение.

Когда я утверждал, что хорошо говорю по-английски, то сильно преувеличивал свои знания. Моя родная тётя действительно занималась со мной, но связно я говорить не мог. В голове у меня отложились только краткие разговорные словосочетания. Я подошёл к англичанину и сказал ему:

— Хелло!

— Хелло, — ответил он.

Тогда я показал на фотоаппарат, потом очень дружелюбно погрозил пальцем и продолжил наш разговор:

— Ноу посибл!

Англичанин как-то пренебрежительно хмыкнул, отвернулся от меня и продолжил съёмки верёвки, натянутой между двумя соснами, с развешанными на ней плавками.

Не могу сказать, что мне это понравилось. Более того, это меня разозлило. Я изобразил самую открытую и дружелюбную улыбку и снова обратился к нему:

— Файн камера! — сказал я и восторженно поднял большой палец руки.

Он сразу заулыбался:

— Оу, ес! Ту саузенд паундс!

Я с восхищённым удивлением воскликнул:

— Вери мач! Мэй ай лук! — И показал рукой на камеру.

— Ес! — Ничего не подозревающий англичанин отдал мне камеру.

Недолго думая, изо всей силы я шмякнул её о ствол сосны, и камера за две тысячи фунтов разлетелась вдребезги.

— Сказал же тебе по-хорошему — ноу посибл! — Я погрозил застывшему с открытым ртом англичанину.

Позже, уже вечером, ко мне подошёл один из обитателей первого домика.

— Ну и крутые у тебя методы разговоров с иностранцами! — покачал он головой, а потом добавил: — Но мы давно так не смеялись…

Лодка

Ещё со школьных лет, отдыхая в лагере КПИ, я всегда с особой завистью смотрел на моторные лодки, мчащиеся по Днепру. С тех самых пор и лелеялась моя тайная мечта — заработать кучу денег и купить себе такую лодку. Собственно говоря, именно из-за этой мечты я и подрабатывал летом то в качестве проводника, то в качестве грузчика в компании зэков.

И вот денег скопилось достаточно, чтобы осуществить мою мечту. С помощью отца Володи Прохоренко я заказал лодку, выпускавшуюся на Чкаловском заводе — остроносую красавицу «Обь». В то время к этим лодкам шёл мотор «Вихрь» на двадцать лошадиных сил, и только-только появилась новая модификация мотора на двадцать пять лошадок. Но мне мало было просто лодки! Я собирался ещё поражать воображение отдыхающих на пляже мастерской поездкой на водных лыжах! А мотор в двадцать лошадок не тянул лыжи, поэтому Володин отец заказал мне ещё и новый «Вихрь» в двадцать пять лошадей.

В общем, получили мы с Володей мою красавицу. Правда, начальник базы решил схитрить и подсунул-таки мне мотор в двадцать лошадей. Но быстро разобравшись в обмане, Володя позвонил отцу, и на следующий день, когда мы принесли менять мотор на тот, что был заказан, нас встречал улыбчивый человек, который представился «новым начальником базы».

Итак, моя мечта осуществилась! Я мчался на своей остроносой красавице по Днепру под восхищённые взгляды отдыхающих пляжников. А это ни много ни мало пятьсот человек из нашего лагеря, да ещё девчата из лагеря мединститута, да ещё из института лёгкой промышленности…

Но больше всего мне нравилось кататься на водных лыжах. Володя тогда садился за руль, а я выписывал пируэты на речной глади под восторженные выкрики с берега. Мы с Володей отработали один трюк. Когда я заканчивал кататься на лыжах, он слегка сбавлял скорость, подводил лодку к самому берегу и вёл её какое-то время параллельно. А я на лыжах направлялся в сторону пляжа. Лыжи останавливались на песке, я отпускал фал, непринуждённым движением сходил с лыж и продолжал идти уже по берегу. Весь пляж всегда с особенным вниманием следил за тем, как я легко из движения по поверхности воды переходил в движение по суше. Этот трюк был моей особой гордостью!

И вот как-то раз то ли Володя недостаточно сбавил скорость, то ли я слишком быстро направил лыжи к берегу, но мой трюк особенно удался! Лыжи резко встали, врезавшись в песок, и вместо того, чтобы аккуратно сойти с них, я вылетел вперёд ногами и побежал! Вступили в силу законы физики — меня понесло! Я бежал, оттопырив задницу назад и перебирая ногами впереди себя. Пробежав таким неподобающим образом пару метров, я шлёпнулся задом в песок и по инерции проехался по песку, стесав плавки до дыр!

Весь пляж катался от хохота! Мне свистели и требовали повторить аттракцион на «бис»! Весь образ крутого мачо был уничтожен за считанные секунды! Я мечтал провалиться куда-нибудь от стыда. А ещё, мне казалось, что мой зад сидит на раскалённой сковороде…

Этим летом на лыжах я больше не катался, хотя многие просили меня показать «класс». Правда, натура у меня была неугомонная. Вместо лыж я начал осваивать другие чудеса эквилибристики на воде. Я ставил педаль газа на полную скорость, сам садился на нос лодки с правой стороны, а левой рукой через переднее стекло незаметно рулил. Издалека создавалось впечатление, что лодка мчится по Днепру никем не управляемая, с пассажиром на носу. Каюсь, в то время я испугал немало отдыхающих, совершающих лодочные прогулки. Они с ужасом смотрели на неумолимо приближающуюся к ним лодку. А я небрежно сворачивал, не меняя позы, за несколько секунд до столкновения. Вдогонку мне летело множество слов, которые не рискну приводить в своём рассказе. Каким же глупым, безрассудным мальчишкой я был, упиваясь своими пируэтами. Так продолжалось до того момента, когда у меня заклинило тросы, соединяющие руль с мотором. Теперь уже я с ужасом смотрел на стремительно приближающийся борт сухогруза. Времени аккуратно перебраться в кабину не было. Оставалось просто судорожно дёргать руль из стороны в сторону, стараясь расклинить его… И высшие силы меня пожалели — руль расклинило, я успел увернуться от столкновения, но с тех пор больше так не делал.

Эх, весёлое, безрассудное время — молодость! До сих пор стоят перед глазами картины из прошлого. Вот идёт баржа по Днепру, гружёная херсонскими арбузами. А несколько сотен пар глаз на берегу студенческого лагеря провожают её жадными взглядами. Лето, жара. Сейчас бы арбузиков спелых и сладких. Не проблема!

— Ребята, айда за арбузами! — кричим мы с Володей Прохоренко и прыгаем в лодку.

К нам тут же заскакивает ещё несколько человек, и моя красавица «Обь» мчится на всех парах к барже. Подъехали. Ребята выпрыгивают на баржу и быстро сбрасывают арбузы в реку. Пока на впереди идущем тягаче нас заметят, пока прибегут! И что они нам сделают! Мы быстро забираемся обратно в лодку и с весёлым хохотом мчимся мимо грозящих нам дядек. А потом, не спеша, собираем вдоль реки выброшенные арбузы. Зелёные сразу тонут, а спеленькие все качаются на поверхности. Лагерь нас встречает восторженными криками. Арбузы, правда, быстро съедаются. Но разве это проблема? Через пару дней снова пойдёт баржа, а значит, лето продолжается…

Молодой специалист

Благодатное студенческое время быстро закончилось, и начались трудовые будни советского инженера-электрика по звукотехнике. Я получил направление на работу в киевский кинотеатр имени Довженко. До сих пор не могу понять, почему не попросил тогда помощи у отца Володи Прохоренко? Он бы с радостью помог мне выбрать первое рабочее место по душе. Этому вопросу нет ответа и поныне. В общем, трудовую деятельность я начал самостоятельно, без помощи влиятельного старшего товарища.

В кинотеатре моё появление сразу же было принято в штыки. Технический руководитель кинотеатра невзлюбил нового работника и настроил против меня весь технический персонал, находящийся у него в подчинении. Все получили указание строить мне козни и вставлять палки в колёса. Я долго не мог понять причину такого злобного отношения к моей персоне. А потом мне тихо шепнул на ухо один знакомый, вращающийся в сфере кинопроката Киева, что мой руководитель без высшего образования, а я — с высшим. Это оказалось главной причиной его ненависти ко мне. Он считал, что меня специально направили в кинотеатр, чтобы в дальнейшем поставить на его место. Поэтому им и его подчиненными велась активная работа по форменному издевательству — на моей смене часто пропадал звук, исчезало изображение, что-то постоянно перегорало, рвалась плёнка, и выходило из строя оборудование. Меня это доводило до белого каления, но сделать я ничего не мог. Я не имел права уволиться, так как это было официальное распределение. Но и технорук не мог меня уволить, как молодого специалиста. Мы были вынуждены сосуществовать один возле другого. В такой атмосфере ненависти и подлянок я проработал почти год, когда произошло вопиющее событие, в корне изменившее мою дальнейшую жизнь.

В то время перед показом каждого фильма обязательно демонстрировался какой-нибудь киножурнал. В основном это были документальные ленты про успехи на производстве, отчёты об очередном съезде Партии или выступления членов Политбюро, сопровождающиеся бурными овациями. После демонстрации киножурнала оптические насадки на оборудовании менялись на другие, и основной фильм шёл на широком экране.

Как-то раз на моей смене киномеханики решили устроить очередной саботаж. Они не сменили оптическую насадку, якобы забыв, и запустили киножурнал. В киножурнале демонстрировался Пленум Партии, сопровождавшийся выступлением членов ЦК Политбюро. Из-за неправильной насадки все члены Политбюро появились на экране в виде вытянутых тощих глистов. Публика выла от смеха! Но мало того. Чёрным косметическим карандашом кто-то замазал оптическую линзу, читающую звук! Тощие глисты в костюмчиках и очочках, разевая вытянутые рты, с огромным трудом исторгали мычащие нечленораздельные звуки. Зал просто ревел от хохота!

В это время я шёл по коридору и с удивлением услыхал мощный гогот, доносящийся из зрительного зала. Мне стало интересно, что же так развеселило публику в выступлении руководящих товарищей, заглянул в зал и остолбенел от увиденного и услышанного. «Всё, — была моя первая мысль, — карьере конец. Здравствуй, тюрьма. Меня посадят за издевательство над партийным руководством. Это же антисоветчина чистой воды». Я как вихрь ворвался в кинопроекционную и отключил киноаппарат. Экран погас, а зал взорвался свистом недовольства.

— Ты что творишь? — с криком подскочил ко мне технорук. — Кто позволил тебе останавливать демонстрацию фильма?!

— Вы что, не видели, что демонстрируется? — Я попытался его урезонить. — Там же полная тарабарщина!

— Да кто ты такой, чтоб тут указывать! — продолжал кричать на меня технорук.

Он был здоровенным мужиком, выше меня на голову, и своим криком и внешним превосходством должен был психологически сломать меня. За его спиной стояли киномеханики и нагло ухмылялись. Тогда я сообразил, что это не случайность, а сознательная гадость. Но технорук даже не подозревал, с кем он связался. По настоятельному совету своего тренера Романа Александровича я совсем недавно ушёл из спорта, но в душе по-прежнему оставался бесстрашным дзюдоистом.

Как только до меня дошло, что всё специально подстроено, мной овладела ярость. Я схватил здоровенного технорука, погрузил его себе на плечи и со словами:

— Ну, падла, ты достал меня! — попытался выбросить в окно.

На его счастье киномеханики вовремя поняли мои намерения, вцепились в своего руководителя и буквально за ноги втащили обратно. Технорук позеленел от страха, киномеханики орали на меня благим матом. Думаю, зрителям в зале было не менее весело от наших криков, чем от ранее демонстрировавшегося киножурнала! А я уже не мог остановиться.

— Я всё равно убью тебя! — кричал я техноруку. — Ещё один такой фокус на моей смене — и тебе не жить!

И он поверил, что я не шучу. В ближайшие пару дней в Городском управлении кинофикации состоялось совещание на тему, как же отделаться от ретивого молодого специалиста. Ситуация патовая — уволить нельзя, сам уволиться не может. Можно было бы, конечно, избавиться от меня навсегда, посадив за убийство, но технорук, моя потенциальная жертва, почему-то не согласился на этот вариант. Тогда было решено приказом перевести меня на другое место работы. И я был переведён инженером на киностудию Довженко.

Фото на партбилет

Ещё до моего жёсткого конфликта с техноруком в кинотеатре, произошёл у меня один смешной случай. Отец отчима, дед Жора начал настойчивую кампанию по моей обработке на немедленное вступление в партию.

— Ты — молодой советский инженер, — каждый вечер крутил он свою пластинку, — а партии нужны перспективные свежие кадры. Ты несёшь культуру в народные массы, а с мудрой партийной поддержкой будешь делать это правильно и более успешно. — И так далее в том же духе.

Но так как в студенческие годы я был активным комсомольцем и при этом успел поработать внештатным сотрудником ОБХСС и уголовного розыска, то мне неоднократно доводилось принимать участие в арестах и задержаниях членов партии. Поэтому я обычно парировал деду:

— К чему это? Я уже повидал немало проходимцев и среди партийных работников.

— Тем более! Такие люди, как ты, нужны нам. Вступишь в партию и поможешь очистить её от несознательных элементов, — продолжал гнуть своё дед.

Что-что, а уговорить вступить в партию дед Жора мог даже мёртвого. Аккуратный, седой старичок всю жизнь преуспевал на этой ниве. Его карьера неразрывно была связана с партийной работой, к нему относились с уважением и даже назначили главой комиссии по приёму в партию одного из райкомов столицы.

Как говорится, вода камень точит. Так и постоянные увещевания деда Жоры сделали своё дело. Я подумал: «А что? Действительно, надо вступить в партию. Я молодой и перспективный инженер. Опять же, и в карьерном росте это может пригодиться, и с проходимцами изнутри бороться легче». Решено! В один прекрасный день я надел чистую белую рубашку, отутюженные брюки, тщательно причесался и в приподнятом настроении отправился в свой райком, где, как мне казалось, меня тут же встретят с распростёртыми объятьями и непременно похвалят за примерное рвение.

В райкоме мне указали кабинет, в котором проводился приём документов от кандидатов на вступление. В кабинете, с трудом вмещая в кресло заплывшее жиром от нервной работы тело, сидел человек, в руках которого оказалась моя дальнейшая судьба и мои же документы. Я не помню точно фамилию, но можно условно назвать его — товарищ Кондратюк.

Товарищ Кондратюк долго просматривал мою анкету, иногда бросая на меня подозрительно неодобрительные взгляды. После третьего такого взгляда моё приподнятое настроение начало медленно испаряться, и я занервничал, не понимая, что же в кристально чистой биографии может вызвать такое неодобрение.

Наконец, товарищ Кондратюк отложил в сторону бумаги и, тяжело отдуваясь, спросил:

— Так кем, молодой человек, работаете?

— Инженером в кинотеатре.

— Инжене-е-ером! — презрительно протянул товарищ Кондратюк. — Интеллиге-е-ентишко! А партия у нас чья?

— Чья? — не понял я вопрос.

— Партия у нас рабочих и крестьян, то есть пролетариата. А не интеллигентиков разных. С вами хлопот потом не оберёшься. Не-ет, молодой человек. Партии нужны пролетарии! И точка! Так что, забирайте ваши документики, такая кандидатура нам не подходит.

Горькая обида застилала мне глаза. Больше ни о чём не спрашивая, я сгрёб свои бумаги и пулей выскочил из райкома.

Вечером я, как мог, отвязался на деде Жоре.

— Партии нужны молодые и перспективные, говоришь?! — кричал я, размахивая руками перед дедом. — А мне сегодня твоя партия в лице товарища Кондратюка вот такенный кукиш показала. «Инжене-е-ер!» — передразнил я товарища Кондратюка. — Мне впервые стыдно стало, что я высшее образование получил! Оказывается, раз у меня на руках мозолей нет, так я жалкий интеллигентишко!

Дед всё терпеливо выслушал и ничего не сказал. Только с утра надел свой парадный костюмчик и куда-то отправился. Я же быстро позавтракал и помчался на работу.

Аккурат перед обедом забегает ко мне киномеханик и говорит:

— Серёжа, выйди на минутку, там к тебе пришли.

Выхожу. Стоит мой дед Жора в костюмчике, меня дожидается. Увидел меня и говорит:

— Серёжа, сейчас же срочно беги в свой райком партии к товарищу Кондратюку. Он тебя ждёт.

— Что? — возмутился я. — К этому борову толстому? Я у него вчера был, не пойду больше.

— Серёжа, не дури! — прикрикнул на меня дед. — Сказано — срочно и ждёт.

Делать нечего — отпросился я с работы на пару часов и помчался в райком. Захожу в знакомый кабинет и что я вижу! Товарищ Кондратюк при виде меня расплылся в нежнейшей улыбке. Он, бедняга, еле вытащил себя с обоих боков из кресла и всей колышущейся массой бросился мне навстречу.

— Сергей, проходите, пожалуйста! — заявил он, тряся меня за руку. — Ну как же так! Такое недоразумение вчера! Надеюсь, вы забудете этот нелепый инцидент? Что же вы сразу не сказали, что у вас такой поручитель? Нехорошо получилось. — Он захихикал, а потом перешёл на деловитый тон. — Так, у нас очень мало времени! Нужна срочно ваша фотография на партбилет!

— Но у меня сейчас нет, — бормотал я растерянно, обескураженный таким неожиданным приёмом. — Я могу на днях сделать и занести.

— Ни-ни-ни, — энергично замотал он головой. — Никаких «на днях»! Сегодня же! Срочно! С меня спросят. Здесь на соседней улице есть фотоателье, там быстренько сделаете — и ко мне!

— Так у меня даже белой рубашки нет! И галстука! — пробовал я возражать. — Я в цветной рабочей тенниске!

— Не проблема! — воскликнул товарищ Кондратюк. — Я сейчас дам вам свою. И галстучек тоже.

На моих изумлённых глазах товарищ Кондратюк, тяжело дыша и путаясь толстенькими пальцами в пуговицах, начал снимать свою рубашку. Разоблачившись, он остался в майке, а я снял тенниску и замотался в его белую рубаху, при этом став слегка похожим на привидение. Воротничок рубахи застегнулся чуть выше солнечного сплетения. Кое-как я подтянул воротник выше, повязав галстук. Я еле сдерживался от смеха, представляя себя бегающим в таком виде по улице в поисках фотоателье. Но взглянув на уважаемого партийного работника, сидящего за внушительным столом в одной майке, сдержаться не смог и нервно хихикнул.

— А как же вы в таком виде? — поинтересовался я.

— Ничего, для всех остальных — у меня сейчас обед. — Товарищ Кондратюк судорожно сглотнул. — Но вы нигде не задерживайтесь!

Я пулей выскочил из райкома и на всех парусах развевающейся рубашки помчался на соседнюю улицу в фотоателье. Я точно не знал, где именно оно находится, но выскочив из-за угла, сразу же выхватил взглядом слово «ФОТО» на большой вывеске, висящей над массивной дверью. Туда я и ворвался вихрем. В ателье посетителей не было. За конторкой приёма заказов сидела дородная дама характерной наружности — вылитая моя бывшая учительница Раиса Моисеевна. Она медленно подняла на меня проницательные глаза, округлившиеся от удивления.

— Что у вас случилось, молодой человек?

— Мне нужно срочное фото на партбилет! — выпалил я.

— Что-что вам нужно?! — Дама с нескрываемым любопытством посмотрела на меня в упор.

— Срочное фото на партбилет!

Дама сначала затряслась в мелком смехе, а потом живенько развернулась дородным бюстом на сто восемьдесят градусов и громко закричала резким голосом:

— Яша! Яша! Скорей иди сюда! Ты должен это слышать своими ушами!

Из тёмного помещения позади дамы выскочил взъерошенный долговязый фотограф Яша.

— Смотри сюда, — дама говорила с трудом, захлёбываясь от смеха, — этот молодой человек хочет, чтобы ты сделал его фото.

— Чьё? — удивлённо переспросил Яша, поправляя очки на крупном носу.

— Моё, конечно, — пожал я плечами, недоумевая, чем мог привести даму в такое веселье.

Яша всплеснул руками:

— Первый раз за мою жизнь клиент приходит сам! Вы костюмчик себе сами подбирали? — и не дожидаясь моего ответа спросил: — А вам на металле, граните или эмали?

— На каком ещё металле?! — воскликнул я. — Мне — на партбилет!

Дама и Яша переглянулись и захохотали уже вдвоём, захлёбываясь, с оханьем и вытиранием слёз. Наконец, Яша первый пришёл в себя и, прерываясь на лёгкие всхлипывания, сказал:

— Так это вам, молодой человек, на ту сторону улицы. Вы немного не туда пришли. И немного не вовремя. — Он снова зашёлся смехом.

Но я уже выскочил на улицу, и действительно, напротив, на другой стороне улицы красовалась вывеска «Фотоателье». А куда ж тогда я сейчас заходил? Я развернулся и прочитал вывеску, висящую над входом. Крупными буквами было написано слово «ФОТО», а под ним более мелкими внизу значилось: «на памятники: на металле, граните, эмали. Быстро и качественно!»

Так «триумфально» началось моё вступление в партию. Всё. Занавес.

P.S. Эта история вошла в печатный сборник «Короткие смешные рассказы о жизни» ISBN 978-5-6046114-1-8.

Встреча Копеляна

С прибытия на новое место работы на киностудию Довженко издевательства надо мной не закончились. Сложилось впечатление, что вместе с оформлением перевода кто-то передал настойчивые пожелания создать мне невыносимые условия труда.

— А у нас свободных вакансий инженеров нет, — с ехидной улыбочкой сообщил мне начальник отдела кадров. — Можем устроить вас временно на должность администратора. А когда освободится должность инженера — переведём.

— Как администратора? — схватился я за голову. — Я — инженер и совершенно не смыслю в администраторской работе!

— Кроме должности администратора — ничего нет!

Но в тот момент на киностудии работал Ярмольский Алексей Иванович — отец моего друга детства ещё с Шулявки. Он был директором фильма и предложил мне пойти поработать под его начальство.

— Ничего сложного, Серёжа, — успокаивал Алексей Иванович. — Я — директор фильма, у меня есть заместитель Лиля, а ты будешь администратором. Втроём мы легко со всем справимся, а ты быстро обучишься администраторской работе. Правда, Лиля через несколько дней уходит в отпуск. Но ничего страшного, это же временно. Мы пока с тобой вдвоём поработаем.

А через два дня Ярмольский слёг в больницу с инфарктом. И жернова работы администратором безжалостно закрутили меня.

В это время киностудия Довженко снимала телевизионный фильм по трилогии Владимира Беляева «Старая крепость». Семисерийный фильм о приключениях в гражданскую войну. Фильм состоял из трёх частей: «Комиссар Сергушин», «Дом с привидениями» и «Город у моря». Наша съёмочная группа должна была снимать три серии первой части. Режиссёром был Миша Беликов.

Первым моим заданием в качестве администратора была встреча в аэропорту знаменитого актёра, ведущего артиста Ленинградского БДТ Ефима Захаровича Копеляна. Его ожидали на пробы роли доктора Григоренко. Я встречал его на служебной машине. Самолёт с Копеляном должен был прилететь около шести часов вечера, но рейс задерживался на неопределённое время, и водитель служебной машины, видя, что я ещё совсем «зелёный» и неопытный, заявил, что у него рабочий день до девятнадцати ноль-ноль. Сел в машину и был таков. А я остался в аэропорту один.

Наконец, самолёт приземлился, пассажиры вышли, и я увидел Ефима Захаровича. Он был не один и, мягко говоря, не совсем трезв. Он вёл под ручку какую-то весело хохочущую барышню и что-то эдакое нашёптывал ей на ушко, отчего барышня краснела и хохотала ещё сильнее.

— Здравствуйте, Ефим Захарович! — поздоровался я. — Я ваш встречающий…

Копелян обернулся к девушке и пафосно произнёс:

— Вот, дорогая моя, сейчас в машине нас доставят в гостиницу, а вечером мы пойдём в ресторан…

— Ефим Захарович, — прервал я его, — к сожалению, машины нет. Мы с вами поедем на такси.

Артист побагровел от негодования, и на меня обрушился его гнев, весьма сдобренный непечатными выражениями:

— Что-о-о? Как это нет машины?! Тогда какого хрена ты тут делаешь?! Какое, в твою дивизию, такси?! Иди-ка ты со своим такси к такой-то матери!..

От его словесного извержения у меня закипела кровь в мозгах. Я понимал, что не могу поступить со знаменитым актёром так же, как с техноруком в кинотеатре, но и терпеть оскорбления в свой адрес не собирался.

— Девушка, извините, я на минуточку похищу у вас Ефима Захаровича, — я весьма галантно обратился к девушке, а потом подхватил Копеляна под ручку и решительно оттащил его в сторону.

Он пытался выдернуть у меня руку, продолжая материться, на чём свет стоит, и я был вынужден схватить его за грудки.

— Послушайте, уважаемый Ефим Захарович! — прошипел я сквозь зубы. — Или мы с вами сейчас благополучно отбываем в гостиницу на такси, или я за себя не ручаюсь…

— Тише, тише, молодой человек. — Копелян сразу же сбавил обороты. — На такси, так на такси… Зачем же так нервничать?

— Хорошо. — Я отпустил его. — Тогда идёмте к стоянке.

И мы с ним отправились к стоянке такси. Девушка куда-то исчезла сразу же, как только я «похитил» Копеляна на минуточку. А на стоянке очередь из желающих уехать была не меньше, чем в мавзолей Ленина. Можно было стоять до поздней ночи. Дирижировал машинами диспетчер, невысокий шустрый дядька. Я оставил Ефима Захаровича в стороне и сразу же направился к диспетчеру, минуя всех, стоящих в очереди. Тоном, не подразумевающим отказа, я обратился к диспетчеру:

— Срочно нужна машина для всеми обожаемого артиста БДТ Ефима Копеляна!

Дядька недоверчиво взглянул на меня:

— Та ну! Брешешь!

— Я брешу!? Так вон же он стоит!

— А ну, покажи!

Я подвёл Ефима Захаровича, и диспетчер расцвёл восхищённой улыбкой:

— Настоящий Копелян! Так, всем разойтись! — Он громко свистнул, и к нам подкатила «Волга» с шашечками. — Пожалуйста, машинка, Ефим Захарович! Будьте любезны!

И мы с Копеляном благополучно выехали из аэропорта. По дороге в гостиницу я остыл и понял, что сильно перегнул палку в обращении с известным артистом. Я извинился перед ним, а он хмыкнул в ответ:

— Ну да-а-а, ты, конечно, парень резкий, — потом добавил с хитрецой: — А вот интересно, что бы ты сделал?

Я неопределённо пожал плечами и виновато улыбнулся. В общем, по дороге в гостиницу мы с ним задружились. Он травил актёрские байки, а я слушал, открыв рот от удивления. На следующий день я попытался выразить своё возмущение тем, что остался в аэропорту без машины, заместителю Лиле. На что она ответила:

— А ты как хотел! Есть проблемы? Решай! — И на следующий день ушла в отпуск.

А я остался без директора, без заместителя и без опыта, один со съёмочной группой.

Партийная поддержка

Большая часть съёмок должна была проходить в городе Каменец-Подольский Хмельницкой области, ведь именно там, в знаменитом историческом замке разворачивались события, описанные в трилогии. Cъёмочная группа готовилась к поездке. Но до нас там уже побывала ещё одна съёмочная группа киностудии, снимающая четыре серии двух других частей фильма. Группа вернулась из Каменец-Подольского раздражённая и разочарованная.

— Мы никому не были нужны, — делились члены группы впечатлениями. — Никто из городской власти нам не помогал. Всем глубоко плевать на наши съёмки. Лошадей еле достали. А у директора местного таксопарка с трудом выбили только один старый автомобиль…

Я слушал их причитания и понимал, что если опытные работники с таким трудом смогли организовать процесс съёмок, то куда мне — зелёному салаге. Всю работу я завалю, а на этом — конец моей карьере. И наконец-то в мою голову пришло гениальное решение обратиться за помощью к старшему товарищу — Прохоренко Александру Григорьевичу.

Пришёл я к нему в ЦК и говорю:

— Александр Григорьевич, так и так. Я остался без директора и без заместителя. Вся организаторская работа на мне. А опыта у меня в организации съёмочного процесса не просто ноль, а минус. Спасите-помогите, Александр Григорьевич! Если вы из Киева не дадите команду местной партийной власти мне помогать и содействовать — я пропал!

Прохоренко немного подумал и обнадёжил:

— Не переживай, Серёжа. Первый секретарь Хмельницкой области — фигура конечно большая, и у всех на виду. Но в Киевском ЦК сидит куратор Хмельницкой области, а первый секретарь во многом от него зависит. Я переговорю с куратором, чтоб он за тебя похлопотал перед первым секретарём.

Через пару дней я выехал поездом в Хмельницкий. На вокзале по прибытию меня встречала чёрная «Волга», доставившая в лучшую областную гостиницу. После того, как умылся с дороги и был вкусно накормлен, я отправился в обком партии. В обкоме меня уже дожидался лично первый секретарь, пожал руку и доброжелательно начал расспрашивать о том, о сём, как-то странно поглядывая. Я сначала не придавал этим взглядам никакого значения, но он всё-таки не выдержал и спросил:

— Слушайте, я вот не пойму… Обычно директора фильмов — это старые угрюмые дядьки со скверным характером. А сейчас я вижу перед собой молодого парня двадцати трёх лет. Вы и правда директор фильма?

— Не совсем, — рассмеялся я и кратко описал ему ситуацию. — Я — администратор, на которого свалилось всё сразу. Очень рассчитываю на вашу поддержку.

— Я понял. — Моя откровенность пришлась ему по душе, он расслабился и начал вести себя со мной искренне и доброжелательно. — Итак, Серёжа, что нужно сделать?

Я изложил ему суть пожеланий, и он начал отдавать по телефонам соответствующие распоряжения.

— Теперь смело поезжай в Каменец-Подольский! В городе тебя ждут и будут оказывать помощь и содействие, — такими словами напутствовал меня глава Хмельницкого обкома, когда мы с ним тепло расставались.

По прибытию в Каменец-Подольский я отправился в горком, где меня радушно приветствовал первый секретарь. Он сразу же заверил, что вся необходимая помощь для организации съёмочного процесса будет предоставлена. Билеты для группы, гостиничные номера, реквизит — всё в моём распоряжении. Я вспомнил про вредного начальника таксопарка, на которого жаловалась предыдущая группа, и попросил главу города лично повлиять на несговорчивого начальника.

Первый секретарь набрал номер телефона и дал команду начальнику таксопарка выделить мне такие машины, как я попрошу. На что получил ответ:

— Пусть приедет ко мне, и мы обсудим, что надо.

Я замотал головой:

— Нет-нет! Он мне потом голову будет морочить. Дайте ему команду выделить три новые ГАЗ-24!

Первый секретарь прикрыл рукой трубку и спросил:

— Серёжа, а может тебя устроят две новые ГАЗ-24 и одна двадцать первая «Волга»?

Я немного удивился, но согласился.

— Значит так, обсуждать нечего! — Первый секретарь вернулся к разговору с начальником таксопарка. — Ему нужны три машины. Дашь две новые ГАЗ-24 и двадцать первую «Волгу». Ты знаешь какую! Всё! Ты меня понял! И чтоб без фокусов!

Он положил трубку на место:

— Машинами ты обеспечен.

— Послушайте, — не удержался я от любопытства, — а почему вы настаивали на двадцать первой «Волге»?

Он посмотрел на меня, хмыкнул, потёр пятернёй затылок, а потом сказал:

— Дело тут, Серёжа, не в машине, а в водителе, который ездит за рулём этой машины. Ты, я вижу, парень хороший. К тому же друг семьи Прохоренко. Александр Григорьевич за тебя хлопотал, а он за плохих не хлопочет. Случилась со мной однажды трагическая история, — первый секретарь вздохнул, начиная свой рассказ. — Я сам сел пьяным за руль и сбил человека. Мой водитель в это время сидел на пассажирском месте. Когда начались разбирательства — он всю вину взял на себя. Но в МВД догадались, что он тут ни при чём. К тому же — это был прекрасный повод «сковырнуть» меня со скандалом с этого места моими конкурентами. На кону стояла моя голова. Моего водителя обрабатывали всеми способами. Когда увещевания и подкуп не подействовали, с ним начали разговаривать по-другому. Целую неделю, Серёжа, его избивали валенком с мокрым песком на дознаниях! Отбили ему почки, но он меня не сдал. К моменту суда я смог подключить все свои связи, и суд вынес приговор — два года «химии». Если ты не в курсе, это означало тюремный срок с обязательной отработкой на тяжёлом химическом производстве. Я добился, чтобы моего водителя оставили в Каменец-Подольском на цементном заводе. Обеспечил его хорошим питанием и взял шефство над семьёй. Директор завода, на котором он работал, докладывал мне о его здоровье. А после того, как водитель освободился, я устроил его в таксопарк. Но так как в биографии значится тюремный срок — новая машина ему не положена. Поэтому он ездит на двадцать первой «Волге». Да, третья машинка у тебя будет не новая, но зато с каким водителем! Зовут его Володя, он ненамного старше тебя, но очень пригодится! Дело в том, что его, как моего водителя, знает весь город. Он может войти в любые кабинеты, и все понимают, что он действует от моего имени! Он тебе поможет решить любые проблемы! Ты не пожалеешь!

Я был тронут такой откровенностью первого человека города. Тепло поблагодарил его и, окрылённый начальными администраторскими успехами, поехал в Киев к своей группе.

Прикрытие легендарного Кузнецова

В приподнятом настроении я вернулся из Каменец-Подольского, и сразу направился к режиссёру Мише Беликову:

— С моей стороны всё готово. Билеты есть, гостиница есть, помощь и поддержка нашей группе обеспечена. Можно выезжать на съёмки.

Работа закипела. Сначала были отправлены машины с реквизитом, пиротехникой и оборудованием, я выехал следом за ними, а потом члены съёмочной группы загрузилась в купейный вагон. Всю ночь они пили и веселились, а утром я встретил уставшую ораву творческих деятелей в Каменец-Подольском и начал размещение в гостинице.

Я постепенно матерел, набирался опыта и знал, кого и с кем можно поселить в номере, и кому какой номер предоставить. В тот момент, когда все суетились и расселялись согласно списку, вдруг подошёл ко мне художник по декорациям Николай Аристов.

— Сергей, — говорит, — меня нельзя ни с кем селить. Очень прошу тебя выделить отдельный номер.

— Чего это вдруг, Николай? — спрашиваю я. — Ты ничего не перепутал? Ты художник по декорациям, тебе по рангу не положен отдельный номер.

— Понимаешь, Сергей, я вообще человек тихий и спокойный, — объясняет он. — Но бывают моменты, когда на меня «накатывает». Тогда я беру пару бутылок водки, закрываюсь в номере, ключ выбрасываю в окно, чтоб не было возможности выйти, а сам начинаю пить. А когда напиваюсь — становлюсь невменяемым и начинаю крушить всё подряд, что под руку попадётся. Поэтому в такие моменты нельзя, чтоб кто-то находился рядом — могу убить нечаянно. И ещё мне нельзя выходить в коридор. Так я разгромлю только одну закрытую комнату, а иначе могу половину гостиницы…

Я смерил его невысокую тщедушную фигуру недоумевающим взглядом.

— Коля, — говорю, — да что ты своей комплекцией можешь разгромить? Не смеши меня. Будешь жить, как все. Это же тебе не московские апартаменты! Это обычная гостиница маленького провинциального городка. Тут номеров-то — еле-еле на всех хватило!

— Знаешь, Серёжа, ты по комплекции человека не суди, —усмехнулся он в ответ. — Я вообще-то ветеран Главного разведывательного управления и руководил группой обеспечения безопасности легендарного разведчика Кузнецова во время войны. Слыхал, наверное, о таком? Мы выводили его на операции и прикрывали ему безопасный выход после выполнения операции. А знаешь, что такое обеспечить безопасность героя такой величины, как Кузнецов? На задание выходит укомплектованная группа из двенадцати человек, а возвращаются в лучшем случае только два-три. К началу следующей операции я снова должен группу доукомплектовать до двенадцати, а после завершения опять остаются два-три. Каждый раз не знаю, останусь ли в живых. Каждый раз понимаю, что ребята идут со мной вместе на смерть. А они мне все, как родные дети. Я каждого из них помню. Они снятся мне время от времени. Вот поэтому у меня иногда крыша от воспоминаний отъезжает…

Вот тут я, конечно, Николая очень сильно зауважал и проникся его просьбой. Быстренько кое-кого поменял местами и организовал ему маленький номер на одного. Даже назначил дежурного, кто будет, если что, ключ под окном забирать. Но, к счастью, за всё время съёмок на Николая ни разу не «накатывало».

— Николай, вот объясни, как же ты, такой выдающийся человек, и вдруг — художник по декорациям? — спросил я его как-то.

— А что, Сергей, работа-то тихая, спокойная, не нервная. Творческая. У меня ж психика расшатанная. Я пока не нашёл себя в качестве художника по декорациям, кем только не пробовал работать. Даже администратором был, как ты сейчас. — Он посмотрел на меня с сочувствием. — Но из администраторов я быстро ушёл. Как ты выдерживаешь? У меня было одно непреодолимое желание — удавить их всех… Слава Богу — сдержался…

Конфликт с осветителями

К сожалению, работа в кино далеко не всегда творческий процесс. Иногда случалась и жесть. Приходилось вспоминать спортивное прошлое и решать проблемы с помощью кулаков и зуботычин. Так случилось во время конфликта с бригадой осветителей. Перед началом съёмок ко мне подошёл их бригадир и заявил:

— Если хочешь, чтоб мы работали — будешь каждому доплачивать по четыре рубля в день!

У меня от удивления отвисла челюсть. В бригаде четыре осветителя. Четырежды четыре — шестнадцать. Это только в день! А за месяц?! У меня зарплата администратора — сто рублей. Это из какого кармана я должен им по шестнадцать рублей в день доставать?

— А в связи с чем я должен вам платить? Вы вроде на зарплате. И в смете на вас доплат не предусмотрено.

Бригадир, как и остальные в его бригаде, был здоровенный плечистый мужик среднего возраста. Я для него был молодым сопляком, к тому же новеньким. Он подошёл ко мне вплотную и тоном, не подразумевающим возражений, повторил:

— Будешь платить, как все. Нам все башляют. А иначе мы тебе организуем такой съёмочный процесс… Ну, ты меня понял?

— Я подумаю до вечера, — ответил я, и рабочий день закрутил меня в суете.

Но вопрос с осветителями не давал покоя. Я уже знал, как они умеют саботировать съёмки — то у них оборудование перегорает в самый разгар съёмок, то контакты летят, то в цепи тока нет до самого вечера… А актёры приезжают на один-два дня, у них спектакли, гастроли. Как ни крути, но с осветителями вопрос должен быть решён однозначно.

Вечером я зашёл в комнату бригадира.

— Пойдём, — говорю, — выйдем во двор. Воздухом подышим и заодно обсудим твоё требование.

Вышли мы во двор гостиницы.

— Так ты настаиваешь, чтобы я платил вам? — спросил я.

Ответ мне очень не понравился.

— Не просто настаиваю. Если не будешь платить — мы тебя так отделаем, костей не соберёшь! Всю оставшуюся жизнь будешь на аптеку работать…

Зря он так сказал. Мне! Дзюдоисту и бывшему внештатному сотруднику уголовки… От моего первого удара он согнулся пополам, а от второго уже лежал на земле.

В тот момент я вспомнил о «воспитательной» процедуре, которой меня научил один матёрый офицер уголовного розыска.

«Понимаешь, Сергей, большинство преступников ведут себя при задержании нормально. Поймали — всё сдаюсь, ваша взяла. Но встречаются такие, которые начинают орать и угрожать, что достанут тебя. Многие отмахиваются от этого — мало ли, сколько угроз они в свой адрес слышат. Но зря недооценивают. Бывает, такая падла отсидит свои три-пять-семь лет и выходит только с одной мыслью — отомстить. Ты о нём уже и думать забыл за эти годы, а он тебя подстерегает. Так вот таких нужно ломать сразу, чтобы у них только при мысли о тебе ноги подкашивались от страха. Есть такой приём „выключить-включить“. Сначала ты его должен вырубить, а потом встряхнуть, привести в чувства. Особо агрессивные после первого и второго приёма ещё больше звереют, обещают тебе, что ты уже покойник. А вот после четвёртого начинают ползать и умолять тебя, чтобы ты их больше не выключал, слезами и соплями обливаются. Вот тогда ты ещё и психологически должен надавить, чтоб человек на всю жизнь зарёкся тебе угрожать…»

Каюсь, был молод и горяч, но в тот момент не видел другого решения проблемы. Именно этот приём «выключить-включить» мне пришлось применить к бригадиру осветителей. К счастью, обошлось только разовым выключением. Придя в себя, он умолял меня простить его и клятвенно обещал, что бригада будет работать без саботажей и дополнительных денег.

— Ну смотри, сволочь, — пригрозил я ему, — в следующий раз, если вздумаешь мне угрожать, я тебя убью с первого удара и сброшу с крепостной стены! Понял?

— Понял, понял, — закивал бригадир.

На том мы и расстались. Но должен признать, во время съёмочного процесса бригада осветителей работала, как кремлёвские часы. Наш оператор нарадоваться не мог! Всё удивлялся, до чего ребята толковые и исполнительные! Ну а я в скором времени разобрался со сметой, кое-где смог сэкономить и начал осветителям понемногу доплачивать. Я ж не зверь какой! Я-то видел, что работа у них действительно очень тяжёлая…

Кража

Наконец, в Каменец-Подольский на съёмки приехал Ефим Захарович Копелян. А я после своей дерзкой выходки в аэропорту чувствовал неловкость — никак не мог себе простить грубого обхождения с артистом. И тут подвернулся случай, который помог мне полностью реабилитировать себя в его глазах.

Копелян прибыл только из Финляндии — там он снимался в каком-то фильме и получил в подарок от известного финского актёра финский нож и моднейшую рубашку. Весь вечер он хвастался в гостинице, показывая всем нож и рубашку, запечатанную в импортную упаковку.

Рано утром группа отправилась на съёмку, а вечером, когда вернулась в гостиницу, разразился скандал. У Копеляна прямо из номера украли его финский нож и рубашку.

— Как можно работать в таком коллективе? — громко, на всю гостиницу, вопрошал Ефим Захарович. — Вроде бы интеллигентные люди! А оказывается, среди вас — воры! Это немыслимо! Нет! Я не хочу работать с такими людьми!

Я понимал, что у него есть все причины, чтобы возмущаться, но переживал, что съёмочный процесс из-за такой неприятности может оказаться под угрозой. Поэтому решил взять на себя функцию Шерлока Холмса, завёл Копеляна в его номер и пообещал:

— Ефим Захарович! Завтра утром спокойно поезжайте на съёмки. А к вечеру я всё украденное постараюсь найти.

— Да разве тебе под силу найти? — Он смерил меня недоверчивым взглядом. — Ведь это же подарок от самого…

— Ефим Захарович, — я решительно прервал его причитания, — завтра вечером посмотрим, под силу мне найти украденное или нет.

Полночи я ломал голову, используя метод дедукции, и, кажется, нашёл решение. Утром выпроводил всю группу на съёмки, а сам задержался в гостинице, сославшись на какие-то административные дела. За ночь я всё обдумал, вспомнил, кто из персонала накануне не ездил на съёмочную площадку, взял в напарники администратора гостиницы с ключами и пошёл по номерам. Буквально во втором номере в одном из чемоданов я обнаружил аккуратно сложенные финский нож и рубашку. Вещи изъял, а с администратором договорился, что он ни слова никому об этом не скажет.

Вечером группа вернулась со съёмок. Я не сразу отдал найденные вещи Копеляну, а сначала показал их хозяину чемодана, в котором они были обнаружены. Им оказался молодой мальчишка, один из ассистентов звукооператора. Как только он увидел предъявленные доказательства, сразу же затрясся от страха, во всём признался и с ужасом ожидал расправы. Увы, а может и к счастью, но моя слава скорого на расправы бывшего дзюдоиста, уже бежала впереди меня.

— Ты отдаёшь себе отчёт, — начал я грозным тоном, — что кража — это уголовно наказуемое преступление? Ты отвечать готов?

Он испуганно затряс головой.

— Ты что, щенок, сделал? — продолжал я воспитательную работу. — Ты же всю группу поставил под подозрение! Ты это понимаешь?

Он кивал, понимая, что я прав на все сто.

— Но я поступлю так. Сдавать тебя мусорам я не буду. Не хочу ломать твою жизнь. Если ты не остановишься — ты её сам себе поломаешь! — У парня в глазах появилась надежда. — Но завтра утром ты собираешь чемодан и садишься в ближайший поезд на Киев. А по приезду немедленно пишешь заявление об увольнении. И чтоб духу твоего на киностудии больше не было! Всё понял?

Он понял и был счастлив, что так легко отделался. А мне было его немного жаль, но иначе я поступить не мог.

После этого я зашёл в номер Копеляна и торжественно вручил ему его вещи.

— Ну-у-у! Нашёл-таки! А я и не верил. Вот спасибо! Какой молодец! — Артист расплылся в счастливой улыбке. — А кто? Кто украл-то?

— Ефим Захарович, это не столь важно! Главное, что найденные вещи у вас! А человека бес попутал! Молодой, не удержался от соблазна! — Я не стал называть виновника этой истории. — Снимайтесь спокойно, он у нас больше не работает. А вы в следующий раз тоже, будьте поаккуратнее! А то ходили, хвастались вещами по всей гостинице! Вот человек и не устоял перед блеском заграничных вещей!

— Да, ты прав, конечно, — вздохнул Копелян.

— И, Ефим Захарович, я бы хотел ещё раз повиниться перед вами за тот инцидент в аэропорту!

— Да забудь, Серёжа! — воскликнул Копелян. — Давно простил и забыл!

Проклятая коняка

Случился на этих съёмках инцидент, чуть не стоивший Ефиму Захаровичу жизни. По сценарию, доктор Григоренко, которого играл Копелян, должен был приехать на бричке, чтобы засвидетельствовать смерть комиссара Сергушина. Для этого эпизода в одном из близлежащих районных колхозов мы подобрали красивую смирную лошадку. И вот с этой лошадью всё пошло наперекосяк.

Лошадь оказалась любимицей колхозного бригадира, отвечающего за лошадей. Он с самого начала не хотел предоставлять её для съёмочной площадки. В первый день съёмок эпизода бригадир отпустил её с большой неохотой. Ну что такое первый день? Лошадку запрягли в бричку, и, аккуратно держа вожжи в руках, на ней несколько раз прокатился Ефим Захарович. Посмотрели, как животина себя ведёт, как смотрится в кадре, и вечером отправили обратно в конюшню.

В пять часов утра следующего дня мы со вторым администратором (в середине съёмок в штат добавили ещё одного администратора) приехали за лошадью в конюшню. Там застали бригадира, который наотрез отказался выдавать нам лошадь.

— Вы загнали коняку! Не дам! — кричал он. — Вона вид вчерашнего ещё не отошла! Лэдь дыхае! Ось, погляньте, вся мокрая и у мыле!

Я взглянул на лошадь — она и правда была мокрая и, слегка вздрагивая, поводила боками. Меня страшно удивило, как от нескольких пробежек с практически пустой бричкой лошадь могла так утомиться?! Вечером, когда её возвращали, она прекрасно выглядела. Я почувствовал какой-то подвох, и пока бригадир доказывал, какие мы живодёры второму администратору, тихонько вышел во двор конюшни. Недалеко заприметил одного из конюхов, подошёл к нему и сунул пять рублей в руку.

— Что с лошадью, знаешь?

— Та як что? — усмехнулся конюх. — Бригадир примчался за пивгодыны до вас, окатил её холодной водой из ведра. Ось и всэ!

После этих слов я спокойно и решительно зашёл в конюшню и велел второму администратору:

— Выводи лошадь!

— Я тебе зараз выведу! — угрожающе заорал на меня бригадир, даже не понимая, кому он угрожает.

А я уже снял цепь с крюка на стене, намотал её себе на руку и пригрозил бригадиру:

— Только рыпнись! Я тебя этой цепью в землю вгоню! Выводи! — крикнул я снова остолбеневшему от страха администратору, и тот повёл лошадь к машине.

— Сразу после съёмок завезёте лошадь к ветеринару на освидетельствование. Пусть он мне подробно распишет, в каком она состоянии — пульс, давление, возраст, зубы, желудок, в общем, всё, — отдал я распоряжение второму администратору и отправился на решение других съёмочных вопросов.

Вечером, после съёмочного дня я получил ветеринарное заключение, в котором значилось, что лошадь в прекрасном состоянии, здоровая, не загнанная, с небольшими признаками врождённого диабета.

Рано утром я схватил это освидетельствование и прямо с ним ворвался в кабинет к первому секретарю райкома.

— Что у вас случилось, Сергей? — встревоженно спросил он, видя моё нахмуренное лицо.

— Это у вас случилось! В районе саботаж! — воскликнул я. — Какой-то грёбаный бригадир такого-то колхоза отказывается предоставлять лошадь для съёмок, вдумайтесь только, фильма про революцию! Полностью саботирует указания партийного руководства! Что я должен доложить в Киев?

— Спокойно, Сергей, ничего докладывать не надо! Сейчас я разберусь с председателем колхоза! — Секретарь райкома трясущимися руками набрал номер телефона.

— Что у тебя там происходит?! — закричал он в трубку, как только ему ответил председатель. — Что за бардак ты развёл в своём колхозе?! У нас работает съёмочная группа из Киева! По заданию партии снимает кино про революцию! Ты это понимаешь?! А у тебя какой-то грёбаный бригадир — антисоветчик! Лошадей не даёт! Ты хочешь с ним за антисоветчину загреметь?!

В трубке что-то бурно отвечал председатель. Мне не было слышно, что именно, но после окончания разговора секретарь райкома заверил меня, что все лошади колхоза в нашем распоряжении, так же, как и куры, утки, гуси и прочий скот. В те времена партия творила чудеса!

В общем, все последующие дни мы спокойно брали лошадь на съёмки, нас встречал и провожал другой бригадир, и всё было нормально, пока не начали снимать сцену поздно вечером.

Сцена снималась на территории крепости. Ефим Захарович сел в бричку, взял в руки вожжи и привычно покатил по дороге, со всех сторон освещённой яркими прожекторами. Но фильм-то был про гражданскую войну, и в воздухе прозвучали несколько выстрелов. Что тут сделалось с конякой! Испуганная громкими звуками выстрелов и ослеплённая прожекторами, лошадь заржала, встала на дыбы и понеслась вскачь, не разбирая дороги. В бричке, болтающейся позади лошади, сидел перепуганный Копелян и тщетно натягивал вожжи, пытаясь остановить взбесившееся животное. Съёмочная группа остолбенела от ужаса, видя, что лошадь несётся прямиком к пропасти за крепостной стеной.

На наше счастье и на счастье Ефима Захаровича, перед обрывом лежал большой валун. Лошадь на полном скаку прыгнула в пропасть, а бричка колёсами застряла на валуне. Копелян был спасён! Конечно, съёмки остановились, вся съёмочная группа бросилась на помощь Копеляну. Он страшно побледнел, его трясло от пережитого шока, как, впрочем, и всех остальных. Ещё бы! Чудом не произошло страшной трагедии! Суетясь вместе со всеми, я отметил хладнокровное спокойствие одного из наших старичков — реквизитора Валеры. Пока все бегали, охали и ахали, пытаясь вывести из шока Копеляна, реквизитор, как фокусник, из ниоткуда извлёк бутылку водки, налил полный стакан и протянул Ефиму Захаровичу:

— Выпейте!

И тот, стуча зубами по стакану, большими глотками, даже не замечая, что это водка, выпил спасительную жидкость. «Лекарство», предложенное реквизитором, подействовало почти мгновенно. У Ефима Захаровича появился румянец на щеках, его перестало трясти, и мы смогли отвезти актёра в гостиницу на отдых.

Поздно вечером, обсуждая сегодняшнее происшествие с членами группы, я выразил своё восхищение действиями реквизитора:

— А Валера наш, какой молодец! Необыкновенная выдержка и хладнокровие!

— Ещё бы, — усмехнулся кто-то из персонала. — Знаешь, это у него закалка с работы в период тридцать седьмого — тридцать девятого годов.

— А кем он работал? — поинтересовался я.

— Исполнителем в НКВД.

— Что значит — исполнителем?

— А то и значит, что исполнял приговоры выстрелом в затылок… Да он, в общем-то и не скрывает этого. Можешь сам у него поинтересоваться…

Мысленно я представил нашего Валеру — маленького услужливого старичка, всегда добродушно всем улыбающегося, поёжился и подумал: «Удивительное место — киностудия. Сборная солянка людей и типажей. Руководитель группы прикрытия разведчика, знаменитый актёр, мелкий воришка, исполнитель приговоров — кого ещё предстоит встретить в этом бурлящем котле советской творческой жизни?»

Водитель Володя

Возвращаюсь в своём рассказе к водителю Володе, которого мне так любезно предоставил первый секретарь Каменец-Подольского. Он действительно оказался для меня очень полезным человеком. Везде, где надо было решать серьёзные вопросы, я ездил с Володей.

Обычно это было так. Мы приезжали с ним в какое-то учреждение и сразу же проходили в кабинет к директору. Менторским тоном, не терпящим возражения, Володя начинал разговор с руководителем:

— Так! Пишите, что нам необходимо! — и передавал слово мне.

После его вступления я перечислял, что нужно съёмочной группе, и в какие сроки. Директор учреждения всё тщательно записывал, а в конце Володя добавлял:

— Не забудьте про багажник!

И из этого учреждения мы уезжали с багажником, заполненным тем, чего в этом учреждении было в изобилии.

На съёмках «Старой крепости» я работал как проклятый, на износ. Спать доводилось по четыре часа в сутки. Очень пригодился опыт, приобретённый за время работы грузчиком в Сургуте спать по пятнадцать-двадцать минут в течение дня. Про питание вообще молчу — есть было некогда. И тут меня выручил Володя. В ближайшем коровнике он договорился с главной дояркой, и начало моего рабочего дня начиналось в пять утра с огромной кружки тёплого парного молока только из-под коровы. Особый восторг вызывало то, что молоко доярка выдаивала в кружку, которую я лично держал. А в местном кондитерском цеху, опять же по Володиной настоятельной просьбе, мне отгрузили в багажник целый мешок арахиса, которым приходилось питаться в течение всех рабочих дней.

Именно благодаря водителю, я узнал о небольших местных хитростях и двух сторонах советской действительности. Как-то раз Володя не выдержал моего безумного рабочего графика и возмутился:

— Серёжа, я, конечно, понимаю, что ты делаешь карьеру, но хочу обратить внимание на то, что мы уже пятый день не обедаем!

— Да ну? — удивился я. — Что, правда?

— Ты со своими съёмками совсем очумел! Короче, ничего не знаю, возражений не принимаю — едем обедать!

— Ну хорошо, — согласился я. — Только по-быстрому.

— Будет тебе по-быстрому! — усмехнулся Володя, усадил меня в машину и повёз обедать.

Привёз он меня к какому-то небольшому придорожному генделику. Мы вошли внутрь, и я в нерешительности остановился, сражённый запахом кислой капусты и грязных носков вперемешку с каким-то вонючим пойлом. А вид контингента, сидящего за обшарпанными немытыми столами, инстинктивно заставил развернуться обратно на выход.

— Володя, хоть убей меня — есть здесь не буду! — решительно заявил я.

— Да подожди ты! — остановил меня Володя. — Вон, смотри, нас уже встречают.

Навстречу нам вышла заведующая этой рыгаловки, поздоровалась с Володей и спросила:

— Вовчику, чего бажаетэ?

— Это — человек из Киева, из киностудии, — представил меня Володя. — Нас надо накормить вкусно и быстро!

— Будь ласка. — Заведующая повела нас за собой прочь из вонючего зала, минуя кухню и ещё какие-то подсобные помещения.

— Располагайтесь! — Хлебосольная хозяйка распахнула перед нами дверь небольшой комнатки, и мы вошли внутрь.

Я аж присвистнул от неожиданности. Мы находились внутри идеально чистого помещения. Маленькое окошечко было украшено цветами и весёленькими занавесками. Посреди комнатки стоял сервированный начищенными приборами стол, накрытый белоснежной, по виду хрустящей скатертью. Такие же белоснежные салфетки треугольниками стояли на тарелках, заботливо приготовленных к приёму гостей. В углу комнатки белели два холодильника. Володя по-хозяйски открыл один из них, и я увидел, что он доверху забит бутылками с различными напитками.

— Держи, — передал мне Володя бутылку холодного лимонада, а вторую взял себе.

Не прошло и пары минут с момента захода в этот филиал рая, как появилась приветливая официантка с подносом в руках. На подносе дымились тарелки с ароматным борщом, лежали свежайшие пампушки, стояли крыночки со сметаной и большая тарелка с различными соленьями. Как только мой нос уловил ароматы, источаемые едой, я понял, что страшно проголодался за эти дни.

— Кушайте на здоровье! — проворковала официантка, и мы набросились на еду, не заставляя себя уговаривать.

После борща нам подали жареную курочку с картошечкой по-домашнему, а затем неимоверно вкусные булки с творогом и маком к кофе. Я всё умял с большим аппетитом, стараясь не думать, в какую же сумму мне обойдётся такой шикарный обед.

Наконец, трапеза подошла к концу, всё было съедено, и к нам снова зашла заведующая.

— Вовчику, нашему киевскому гостю всэ сподобалось? Було смачно? — поинтересовалась она.

— Да, всё было очень вкусно, спасибо вам большое! — ответил я. — Сколько я должен?

— Та вы шо?! — она всплеснула руками. — В ций кимнате нихто николы не платить.

Но во мне взыграло моё комсомольское прошлое борца с расхищениями социалистической собственности, и я настоял на оплате:

— Я так не могу! Раз поел — должен заплатить! Сколько с меня?

— Ну, добрэ, — согласилась бывалая заведующая. — Тогда с вас рубль десять…

Рядом расхохотался Володя, а я, понимая, что эта смешная сумма названа с потолка, чтоб только клиент остался довольным, покраснел и выложил на стол рубль и десять копеек.

Потом Володя объяснил мне, что такие «тайные» комнаты есть почти в каждой забегаловке. И местное начальство соответствующего ранга всегда может рассчитывать вкусно и сытно поесть, где бы ему не приспичило.

Мы с Володей потом ещё неоднократно заезжали в разные забегаловки перекусить. И везде его знали, и всегда к его услугам открывались гостеприимные двери «тайных» комнат. Впоследствии я привык к тому, что с посетителей денег не берут, поэтому больше их не предлагал.

Александра Емельяновна

Смело могу записать в свои учителя старенькую бухгалтершу, работавшую в то время на киностудии — Александру Емельяновну. Именно благодаря ей я по-настоящему научился работать с документами. Как же она меня тренировала! Свой первый финансовый отчёт я переписывал раз десять!

— Серёженька, вы запятую поставили не в том месте, — бодреньким, старческим голоском говорила Александра Емельяновна, — а от этого меняется суть документа. Надо бы переписать наново…

— Серёженька, а вот эти несколько слов у вас нечётко написаны… Что вы делаете? — всплеснула руками бухгалтер. — Разве можно сверху наводить буквы?! Теперь это выглядит, как будто документ кто-то правил. Надо бы переписать наново…

— А вот тут у вас явная ошибочка. Видите? Да? Нет-нет, исправлять нельзя! Надо бы переписать наново…

— Да что же вы ко мне так придираетесь!? — на четвёртом переписывании я не выдержал и взорвался. — Чем вам эта буква не угодила?!

— Серёженька, что вы! Я и не думаю к вам придираться! — Александра Емельяновна покачала головой. — Просто вы, молодые, не слишком понимаете всю серьёзность денежных документов. Мало ли что может случиться! Вы об этой бумажке и думать забудете, а её через несколько лет возьмёт в руки какой-нибудь следователь. И неправильно поставленная запятая может стоить вам карьеры, свободы, а то и жизни. Так что, перепишите, пожалуйста…

И приходилось переписывать снова и снова.

Как-то раз я получил для бухгалтерии гарантийное письмо от какой-то организации. Папки для бумаг с собой не было, и я, бегая в городе по другим делам, сложил его вдвое и положил во внутренний карман пиджака. В таком сложенном виде я и попытался вручить письмо Александре Емельяновне.

— Серёженька, что это? — округлив от ужаса глаза и взяв сложенную бумагу кончиками пальцев за краешек, как ядовитое насекомое, спросила у меня бухгалтер.

— Как что? Гарантийное письмо.

— Что же вы наделали, Серёженька?

— Что? — удивился я.

— Вы сложили финансовый документ пополам!

— Ну и что?

— Серёженька, в тридцать седьмом году это называлось финансовой диверсией! За это можно было получить десять лет лагерей.

И вот в этом была вся Александра Емельяновна. Её дотошность и старческая житейская мудрость просто выводили меня из себя! Но однажды, она в буквальном смысле спасла мою дальнейшую жизнь и карьеру.

Съёмки только начинались. На киностудии мне выделили десять тысяч рублей наличными на первые расходы, и мы с Александрой Емельяновной должны были с этими деньгами выехать к группе в Каменец-Подольский.

— Серёженька, — сразу же предупредила меня бухгалтер, — я такие деньги боюсь везти.

— А я нет, — беззаботно ответил ваш покорный слуга.

— А вдруг, кто-нибудь в дороге попытается их отнять?

— У кого? У меня? — Я усмехнулся. — Я же дзюдоист, Александра Емельяновна! Пусть только попробуют! За такие деньги — батальон бандитов уложу одной левой!

Я купил нам билеты на две нижние полки в купейном вагоне, и мы отправились в путь. Но перед тем как укладываться спать, я решил всё-таки подстраховаться — всю пачку денег положил под матрац для надёжности.

Поезд был проходящий. Ранним утром он прибывал в Каменец-Подольский и после трёхминутной стоянки отправлялся дальше. Мы с Александрой Емельяновной проснулись почти перед самым прибытием, быстренько собрали вещи и, не мешкая, сошли на перрон. Не успели мы выйти, как поезд дал гудок, и состав тронулся.

— Серёженька, надеюсь с деньгами у вас всё в порядке? — задала вопрос Александра Емельяновна, от которого у меня похолодело внутри.

Деньги! Ну как же! Они продолжали лежать под матрацем в вагоне уходящего поезда. Ни слова не говоря Александре Емельяновне, в несколько прыжков я догнал наш вагон, на ходу вскочил на подножку, оттолкнув в сторону ничего не подозревающего проводника с жёлтой палочкой в руках. Я ворвался как вихрь в оставленное купе. А там, на наших местах уже устраивались другие пассажиры. Как сейчас помню мужчину с наволочкой в руках, успевшего взглянуть на меня с удивлением. Я отпихнул его в сторону и поднял матрац! Какое счастье! Пачка денег лежала целёхонькая там, куда её положили. Я схватил деньги, промчался по коридору обратно к выходу мимо изумлённого проводника и соскочил на ходу с набирающего скорость поезда. Моё счастье, что будучи дзюдоистом, научился падать. Сгруппировавшись, я как колобок покатился по насыпи, крепко держа в руках пачку чуть было не потерянных денег. Вслед мне нёсся громкий мат проводника, но меня уже ничего не волновало.

На перроне стояла Александра Емельяновна, сложив ручки на груди и с ужасом взирая на меня, хромавшего по направлению к ней с насыпи.

— Серёженька, а что случилось?

— Дорогая Александра Емельяновна, своим вопросом про деньги, вы спасли мою жизнь и дальнейшую судьбу! Я вам так благодарен!

Она всплеснула руками, а я вздохнул счастливо и с облегчением. Потеря десяти тысяч государственных рублей при моей зарплате в сто рублей — это гарантированная тюрьма. Моей семье не под силу было бы собрать такие огромные деньги. Самоуверенность молодости была посрамлена житейским опытом старушки! Я полюбил Александру Емельяновну всей душой. Все её запятые, помарки, сложенные документы — отныне исправлял всё с радостью и безропотно.

Евстигнеев в роли Петлюры

Итак, наша группа за три месяца благополучно отснималась в Каменец-Подольском и продолжила съёмки в Киеве. Но перед отъездом в Киев случился у нас с режиссёром Мишей Беликовым эпизод, который показал ему мои возможности решать любые проблемы.

Через Каменец-Подольский в глубоком скальном каньоне протекает река Смотрич. Была ранняя весна, только началось таяние льдов, и воды реки бурным потоком неслись по каменистому руслу. И вдруг Мише вздумалось снять эпизод, где один из мальчиков ловит рыбу. Выбрали место на берегу реки — закинули удочку. Вжик! В одно мгновение поплавок был унесён бурным потоком реки по течению. Оператор развёл руками:

— Миша, какая рыбная ловля? Это невозможно снимать!

Но Миша заупрямился:

— Я сказал, что мы будем снимать рыбную ловлю! Сергей, мне нужна живая рыба!

Тут уж запротестовал я:

— Где я сейчас найду тебе живую рыбу? В реке её выловить невозможно, а озёра и пруды ещё под толстым слоем льда!

— В общем так! Через два дня, чтобы была живая рыба! Будем снимать! И никаких возражений!

Что я мог сказать? Иногда творческие личности, и режиссёры в том числе, бывают на редкость упрямы, вопреки здравому смыслу.

Меня отвёл в сторону оператор и тихонько пояснил:

— Мише нужна пауза. Поэтому он поставил такие условия. Вероятно, зашёл в режиссёрский тупик. Ему нужны эти два дня, чтобы подумать.

Но там, где Миша зашёл в тупик, я вошёл в азарт. Рыба ему нужна? Хорошо, будет ему рыба, посмотрим, как он тогда со своей рыбной ловлей выкрутится. Я направился в райком партии с необычным пожеланием достать живой рыбы. В райкоме долго чесали затылки. Если бы не моя поддержка из Киева на самом высоком уровне — меня бы уже давно послали ко всем чертям. А так вспомнили, что в бывшем поместье графа Потоцкого есть неглубокий пруд, в котором должна быть рыба. Согнали целую бригаду местных мужиков, вооружённых ломами и садками, кое-как разломали лёд на поверхности пруда и наловили мне целый бидон полусонной рыбы.

С этим бидоном я и появился перед Мишей Беликовым:

— Вот, Миша, тебе рыба! Будь так добр теперь снять этот грёбаный эпизод!

Все понимали абсурдность таких съёмок, но делать нечего, раз режиссёр требует. Усадили мальчика на берегу, дали ему удочку. Оператор настроился. Удочка забрасывается — вжик, поплавок уносится. Снова забрасывается — снова уносится. Все тихо матерятся сквозь зубы, но сосредоточенно работают. В общем, кое-как сняли эту рыбалку, и никто не потерял лицо. А эпизод впоследствии вырезали, как непригодный.

Так вот, вернулись мы в Киев, где и продолжили съёмки уже в павильонных условиях. Вызывает меня к себе Миша и говорит:

— Серёжа, я хочу на роль Петлюры пригласить Евгения Евстигнеева.

— Миша, — говорю, — так какая проблема? Приглашай, раз хочешь.

Смотрю, мнётся Михаил Беликов, чего-то не договаривает.

— Ты понимаешь, там мизерная роль без единого слова… — наконец выдавил режиссёр.

— Как без единого слова? — опешил я. — Знаменитый Евстигнеев, народный любимец для какого-то бессловесного эпизода? Миша, Евстигнеев в жизнь не согласится.

— Но я хочу именно Евстигнеева! Сергей, я знаю. Ты сможешь его уговорить. Ты всё можешь, даже рыбу из-подо льда достал! Я тебя прошу, поезжай в Москву, уговори Евстигнеева. Не вижу другого актёра в роли Петлюры.

Ну и что мне оставалось делать? Я походил, подумал, и к Мише:

— Сколько нужно времени для съёмок эпизода с Петлюрой?

— Да всего пару часов!

— А какая оплата за этот эпизод?

— Как за один съёмочный день.

— Миша, если ты поставишь четыре съёмочных дня вместо одного, я попробую уговорить артиста…

Миша Беликов просиял:

— Согласен.

Приехал я в Москву и отправился во МХАТ к Евгению Александровичу. Зашёл в его гримёрку, представился и объяснил ситуацию. Мол, киностудия Довженко снимает фильм «Старая крепость», и режиссёр Михаил Беликов мечтает в роли Петлюры снять именно вас, Евгений Александрович.

— А можно посмотреть, что за роль? — спрашивает меня Евстигнеев.

— Да в том-то и дело, что смотреть особо нечего, — объясняю. — Там очень короткий эпизод и без единого слова.

— Та-ак. — Актёр посмотрел на меня с любопытством.

Должен отдать должное, Евгений Александрович сразу же умел располагать к себе собеседника. Мягкий спокойный голос, тонкая полуулыбка на лице и предельная вежливость — всё выдавало в нём человека высокой культуры. Он не послал меня к чертям собачьим за такое приглашение на смешную роль, как это могли сделать многие его знаменитые коллеги. А просто улыбнулся и выдвинул встречное предложение:

— Серёжа, так возьмите любого клоуна, наденьте на него костюм Петлюры, и пусть сидит в кадре, надувает щёки. Для этого Евстигнеев не нужен.

— Вы понимаете, Евгений Александрович, сначала мы так и думали. Но дело в том, что там съёмок — максимум на два часа, а платят, как за полных четыре съёмочных дня. — Я скорбно вздохнул. — Жалко такие деньги отдавать какому-то клоуну.

— Да, действительно, жалко. — Евстигнеев задумался. — Говоришь, часа два работы, а платят за четыре дня?

— Точно! — подтвердил я.

— Уже еду!

И Евстигнеев приехал и снялся в роли Петлюры. Все были счастливы. Миша Беликов получил на роль знаменитого актёра, Евгений Александрович — неплохие, на тот момент деньги. А я — славу человека, умеющего решать проблемы любой сложности.

В бой идут не только старики

Не успели закончиться съёмки фильма «Старая крепость», как меня снова кинули «в бой». Да ещё какой! В который «идут одни старики»! На киностудии Довженко полным ходом шли съёмки фильма Леонида Быкова, ставшего в дальнейшем культовым. До этого Быков успешно работал на Ленфильме, но его уговорили переехать в Киев сладкими обещаниями плодотворной работы.

К его фильму «В бой идут одни старики» никто тогда не относился всерьёз. Съёмки изначально не заладились, организаторы работали из рук вон плохо. Всё шло наперекосяк. Директора фильма менялись один за другим. И вот меня, как администратора, проявившего небывалую сноровку и организационные способности на съёмках фильма о гражданской войне, перебросили для усиления позиций на фильм о войне Отечественной.

Но я уже не был мальчишкой без опыта, «Старая крепость» меня многому научила, и потому принялся за работу над новым фильмом с одним желанием — показать результат. Своими собственными методами, отработанными на «Старой крепости», быстро навёл порядок на съёмочной площадке. Я заставил людей выполнять работу чётко, слаженно и с серьёзным отношениям к любым мелочам. Фильм снимался под Киевом на аэродроме «Чайка», группа должна была каждый день выезжать на съёмки. Я исключил ситуации подобные такой, когда костюмер берёт гимнастёрки не с теми пуговицами или забывает пилотки, или гримёр путает усы. Съёмочный день не мог быть потерян из-за чьей-то небрежности.

Мы благополучно отснимали на аэродроме и перешли к павильонным съёмкам. Есть в фильме один эпизод, который всем хорошо известен. Две девушки лётчицы в гостях у поющей эскадрильи. Девушки — актрисы Евгения Симонова и Ольга Матешко. На этот эпизод должны были съехаться все актёры. Так вот с Олей Матешко произошёл казус, который мне лично пришлось разруливать.

В этот съёмочный период она снималась в каком-то фильме в Прибалтике. И вокруг её съёмок закрутилась целая интрига — прибалты категорически не отпускали Ольгу на съёмки к Быкову. Более того, она была спрятана в Риге так, что никто не мог с ней связаться, и никто не знал, где именно она находится. Съёмки «стариков» оказались под угрозой срыва. Директор объединения «Юность», в котором снимался фильм, лично звонил на Рижскую киностудию. Он просил, умолял, угрожал, требовал — но всё было напрасно. От имени Госкино Украины в Ригу была выслана телеграмма с требованием отправить Ольгу Матешко на съёмки в Киев, но это также не возымело никакого действия. Исчерпав все возможные методы административного влияния, на киностудии созрело внезапное решение пустить в ход главное антикризисное оружие — меня.

Был конец рабочего дня. Ничто не предвещало грома с ясного неба. Я собирался уезжать домой, как вдруг меня к себе вызвал Леонид Быков.

— Сергей, о тебе ходят легенды, что ты всё можешь. Выручай! Мы отстаём от графика, а Ольгу Матешко спрятали в Риге. Умоляю тебя, сегодня же лети в Ригу и привези завтра Олю! Послезавтра она должна быть на съёмках!

— Леонид Фёдорович! Если это — шутка, то очень неудачная! — Я буквально обалдел от неожиданного поручения. — Какая Рига, вы что?! Сейчас лето, билетов нет! Конец рабочего дня — у меня и денег нет при себе. При этом неизвестно куда ехать? Где её искать? А вы хотите, чтобы завтра она была в Киеве!

— Серёжа, съедутся все актёры! Но без Оли снимать невозможно! Зайди к директору объединения Глазману, он специально тебя дожидается!

И я пошёл к Глазману. Он действительно меня ждал, его крупная фигура восседала за директорским внушительным столом.

— Ну-с, — перешёл он сразу к делу, — говорят, что ты чемпион? — Он шумно выдохнул. —Может, зря на тебя наговаривают? А? Я специально задержал бухгалтерию, иди, получи деньги на расходы. Посмотрим, какой ты чемпион! Сумеешь найти и привезти Матешко — тогда поверю всей этой болтовне!

И этот мудрый еврей профессионально задел моё самолюбие. Теперь я просто обязан был привезти Ольгу! Я получил деньги, плюхнулся в служебную машину и помчался в аэропорт Жуляны. В кассах аэропорта мне сообщили, что улететь в Ригу ни сегодня, ни завтра, ни в ближайший месяц не представляется возможным из-за абсолютного отсутствия билетов. Что же делать? Пока я раздумывал, обнаружил в кармане двухкопеечную монету, и меня посетила авантюрная мысль. В справочной я узнал номер телефона директора аэропорта, нашёл ближайший телефон-автомат и решительно позвонил в приёмную. Трубку подняла секретарь.

— Добрый вече! Вам звонят из горкома партии. Срочно соедините с директором!

Я старался говорить тоном, не вызывающим сомнения, что говорит человек, облечённый властью. Секретарь соединила.

— Добрый вечер! Запишите — Цыганков Сергей Владимирович! Скоро этот человек прибудет в аэропорт. Вы должны посадить его на ближайший самолёт до Риги и лично проследить, чтобы он благополучно улетел. Вам всё понятно?

— Да, всё будет исполнено! — ответил мне директор аэропорта.

Здесь я должен пояснить, что на последнем курсе обучения в институте сменил фамилию Рак, как неблагозвучную, взяв себе фамилию отчима — Цыганков. Я повесил трубку, побродил по аэропорту и минут через десять прошёл в кабинет к директору. Не успел я представиться, как он заговорил:

— Мною получены распоряжения насчёт вас. Пойдёмте, скоро улетает последний рейс на Ригу.

Он лично посадил меня в самолёт! В этот момент все «дети лейтенанта Шмидта» нервно курили на балконе и страшно мне завидовали. Я стал «пранкером» ещё в далёком 1973 году, когда знаменитых Вована с Лексусом даже не было в проекте! Вот таким авантюрным образом поздно вечером этого же дня я оказался в Риге. Вышел из Рижского аэропорта и думаю: «Ну и что делать дальше? Где ж Олю искать?» Подумал-подумал, взял такси и отправился прямиком в городское отделение милиции. Зашёл к начальнику милиции, представился, что я из киностудии Довженко.

— В вверенном вам городе спрятали актрису, Ольгу Матешко, — начал я полушутливым тоном, — да так, что найти никто не может. Ни телефона нет, ни адреса. Вот думаю, а знает ли начальник городской милиции, где можно в его городе спрятать человека?

— От меня — нельзя! В моём городе даже тараканы ходят по моей команде! — в таком же шутливом тоне ответил мне начальник милиции.

Мы с ним сразу же настроились на волну друг друга. Он был молодой мужчина, с которым мне оказалось легко говорить. К тому же сказывалось многолетнее общение с представителями МВД в бытность сотрудничества с уголовкой и ОБХСС.

— Я готов выставить бутылку хорошего коньяка, если к утру будет адрес, по которому спрятана актриса, — продолжил я.

— Скажешь тоже — к утру! — хмыкнул он. — Максимум — через два часа будет адресок. В обмен на коньяк!

Начальник милиции даже поселил меня в номер гостиницы, что тоже было немыслимо летом в Риге. Не успел я принять душ, как в моём номере раздался телефонный звонок.

— Ну! Где мой коньяк? — раздалось на том конце провода. — Обрати внимание — прошло всего полтора часа! Я же говорил, что в моём городе от меня никого не спрячешь!

— Неужели нашёл? — обрадовался я. — Коньяк будет, зуб родной!

— Ладно, завтра утром занесёшь. Знаешь, где её спрятали? В ведомственной гостинице цирка! Пиши адресок!

Я записал адрес и, нет, не лёг спать, а помчался в аэропорт, понимая, что завтра мне нужно будет каким-то образом вдвоём с Ольгой вылететь обратно в Киев. В кассе аэропорта я очень развеселил двух кассирш, сказав им, что мне нужны два билета в Киев на завтрашний рейс. Они так смеялись! Ведь билетов не было на месяц вперёд! Я целых полчаса умолял их, убеждал, рассказывал о своей работе в кино, просил отнестись с пониманием и так далее. В конце концов, одна из кассирш сжалилась надо мной и оформила мне два «левых» билета.

— Только ж смотри, — напутствовала она меня, — билеты «левые». Они лишние на этот рейс. Тебе надо прийти пораньше на посадку. Последние два человека улететь не смогут, мест не хватит.

Я от всей души отблагодарил её купленной прямо в аэропорту шоколадкой и, окрылённый тотальным везением, отправился ночевать в номер.

Рано утром, нацепив вежливую улыбку на лицо, я стучал в номер цирковой гостиницы, в котором, по данным начальника милиции, проживала Ольга Матешко. Она сама открыла дверь и была страшно удивлена, узнав, кто я и зачем прибыл в Ригу.

— Как ты меня нашёл? — удивлялась она.

— У нас, у администраторов, есть свои секреты поиска пропавших актёров, — уклонился я от ответа. — Ольга, пожалуйста, нам нужно ехать в Киев. Завтра съёмка сцены, на которой ты должна быть. Леонид Фёдорович очень переживает! Глазман волнуется! Вот телеграмма из Министерства с требованием прибыть на съёмку. — Я показал ей копию телеграммы.

Я вёл себя с Ольгой предельно вежливо и корректно. В то время она уже была женой известного кинооператора Александра Итыгилова, снявшего «Как закалялась сталь», и все с этим считались.

— Серёжа, я не поеду! — ответила Ольга. — Не могу. Если я прерву съёмки, меня оштрафуют, в контракте прописана крупная сумма неустойки. Как только я закончу здесь, обязательно приеду в Киев.

— Хорошо, Оля. — Я был вынужден согласиться. — Только давай ты это всё сейчас лично скажешь директору объединения Глазману.

Прямо из её гостиничного номера я набрал номер киностудии и попросил к телефону Глазмана.

— Я нашёл Ольгу Матешко! — торжествующим тоном сказал в трубку. — Но ехать она не желает. Сейчас она сама вам всё объяснит! — И передал трубку Ольге.

Дальше у Ольги с Глазманом состоялся разговор, суть которого мне и так была ясна. Я не сильно в него вникал. Главное — я доказал Глазману, что не зря меня называют чемпионом. Я совершил невозможное! Слухи о моих способностях не были преувеличены.

Мы с Ольгой тепло распрощались, и я помчался в аэропорт. По дороге заглянул к начальнику городской милиции и занёс ему бутылку коньяка.

— Ну ты давай, почаще ищи у нас в Риге кого-нибудь! — сказал он мне с улыбкой на прощание, пряча коньяк в стол.

В аэропорту кассирша долго качала головой, когда я снова умолял её принять один лишний «левый» билет обратно.

— Нет, парень, ты не в кино, ты в цирке работаешь или в сумасшедшем доме! — удивлялась она и была совершенно недалека от истины.

В этот же день я вернулся в Киев, и на киностудии на меня смотрели, как на героя, совершившего немыслимый подвиг.

— Убедил! Чемпион! — одобрительно пропыхтел Глазман.

Леонид Быков был расстроен отсутствием Ольги, но понимал, что насильно привезти актрису я не мог. Тем не менее, вскоре эпизод был благополучно снят. Ольга прилетела в Киев недели через полторы, и состоялось моё знакомство с её мужем Александром Итыгиловым. Александр очень хотел познакомиться с администратором Сергеем, который смог отыскать его жену в Риге, и о котором она хорошо отзывалась. Мы с ним долгое время поддерживали дружеские отношения — частенько пили вместе кофе, болтали о том, о сём. А спустя несколько лет на съёмках широкоформатного фильма «Театр неизвестного актёра», я смог лично убедиться в его операторском мастерстве. Александр был главным оператором, а вторым был Пётр Пастухов. Они оба творили чудеса, работая с широкоформатной плёнкой «Свема». Она была отвратительного качества, а проявлялась только в Ленинграде. Многие жаловались, что при проявке получались сотни метров брака. Но тандем Итыгилова и Пастухова совершал невероятное. Мало того, что они умудрялись снимать в любую погоду, но потом Пастухов лично летел в Ленинград, практически жил в проявочном цеху и привозил проявленную без брака плёнку.

Возвращаясь к фильму «В бой идут одни старики», могу сказать, что это было время невероятно тёплых встреч. Каких замечательных людей собрал Леонид Фёдорович на съёмочной площадке! Серёжа Иванов «Кузнечик», Алексей Смирнов, Рустам Сагдуллаев… Знакомство и дальнейшая дружба с ними были главной премией за мои подвиги.

Война с Князем

После окончания съёмок фильмов «Старая крепость» и «В бой идут одни старики» из администраторов меня повысили до заместителя директора фильма самой низшей третьей категории. А для того, чтобы поднять категорию до второй, нужна была ещё одна картина. Повышение категории давало мне прибавку к зарплате аж в десять рублей. И для моей семьи с подрастающей дочерью эта десятка была совсем не лишней. Я рассудил, что смог организовать бесперебойный съёмочный процесс двух фильмов, считавшихся повышенной сложности, поэтому собрал документы и подал заявку на повышение категории, не дожидаясь третьей картины.

В то время на киностудии должность председателя Совета директоров кинофильмов занимал человек, которого между собой все называли «Князь». Такое прозвище к нему приклеилось неспроста. Ходили слухи, что без согласия Князя нельзя устроиться на работу не только на киностудию, но и в другие учреждения в системе Министерства культуры. Специально не называю фамилию этого человека. Именно его виза должна была быть решающей на моих документах. Я подошёл к нему со своими бумагами, объяснил ситуацию и попросил завизировать моё повышение.

— Но ведь у тебя не хватает одной картины, — пожал плечами Князь, просмотрев мои бумаги.

— Да, но вы прекрасно знаете, что каждая из снятых картин стоила двух, — начал я объяснять. — Там практически не было павильонных съёмок. В одной — гражданская война, в другой — Великая Отечественная! Не каждому новичку такое под силу.

— Да, я понимаю, что картины были сложные, но ведь одной картины не хватает, — с лёгкой усмешкой прервал меня Князь.

И тут я понял, что он просто ждёт от меня унизительных просьб сделать одолжение. Он бы пошёл мне навстречу, но при этом записав меня в должники. Князь тогда во мне сильно ошибся. Эта ошибка ему дорого стоила. И мне, как обычно, тоже.

— Хорошо, — спокойно сказал я. — Говорите, одной картины не хватает?

Я выхватил у него из рук свои документы и тут же, на его глазах, изорвал их в клочья.

— Подожди, Сергей, — всполошился Князь, — зачем ты так? Давай поговорим, обсудим…

— Нечего обсуждать! — отрезал я. — Нет, так нет!

А через неделю состоялось партийное собрание администрации киностудии. На тот момент я уже был членом КПСС и к всеобщему удивлению неожиданно взял слово:

— Скажите мне, товарищи коммунисты, у нас в государстве кому принадлежит руководящая роль? Партии коммунистов?

Все согласно закивали.

— Тогда объясните мне, почему я — коммунист, должен визировать документы на должностное повышение не в партийной организации, а у какого-то беспартийного Князя? У нас что получается? Беспартийный руководит коммунистами?

В зале все замерли. Я осмелился «покатить бочку» на самого Князя. Но он действительно был беспартийным, и возразить «товарищам коммунистам» было нечего. А я продолжал:

— Как мне удалось выяснить, Совет директоров, который возглавляет Князь, никогда не собирался и никаких решений не принимал. Классическая контора «Рога и копыта». Зато есть председатель этого несуществующего Совета, который руководит судьбами людей. Предлагаю Совет этот юридически ликвидировать, а полномочия по тарификации и повышениям в должности передать киностудийной партийной организации. Кто «за»?

Дерзко поставленный вопрос был вынесен на голосование. Большинство присутствующих скрипели зубами и злобно посматривали в мою сторону. Но никто из них не возразил — боялись пойти против партии. В итоге Князь был низложен, а Совет ликвидирован. Князь остался в должности директора картины, коих на киностудии было около трёх десятков.

На следующий день в коридоре я встретил главного диспетчера производственного отдела киностудии. Я с ним поздоровался, а он, вместо приветствия, подошёл ко мне и тихо произнёс, серьёзно глядя в глаза:

— Серёжа, вы вчера сильно погорячились. На такого человека замахнулись. Вам что, жить надоело?

У меня внутри всё вскипело, я поймал его за галстук, притянул к себе и спросил:

— Угрожать вздумали?

— Что вы, что вы! Просто по-дружески предостерегаю… — залепетал диспетчер.

— Так вы передайте своему патрону, тоже по-дружески, что убить меня так просто не получится!

Я отпустил его, а он испуганно побежал по коридору, но с этого момента мне стало ясно, что «армия» Князя на киностудии объявила мне войну. Им было невдомёк, что боевые действия для дзюдоиста — это естественное состояние.

Откуда берутся антисемиты

Одним из людей, хорошо ко мне относившихся на киностудии, был Ярмольский Алексей Иванович, под директорство которого я попал в самом начале. Он, как я уже говорил, являлся отцом моего приятеля с Шулявки. Спустя некоторое время после знакового партсобрания по отстранению Князя, Ярмольский пригласил меня прогуляться по саду киностудии.

— Серёжа, а ведь у тебя большие проблемы, — сообщил он.

— Какие? — удивился я.

— Вспомни, при каких обстоятельствах тебя перевели из кинотеатра на киностудию?

— Чего ж не помнить? — усмехнулся я. — Из-за конфликта с техноруком кинотеатра. А что?

— А кто он был по национальности? Помнишь?

— Не скажу точно, — пожал я плечами, — но, судя по фамилии, кажется, еврей. Так там практически все работники кинотеатра были этой же национальности! А к чему вы клоните, Алексей Иванович?

— А к тому, что после того, как ты ликвидировал Совет директоров во главе с евреем Князем, на тебя ополчилась вся его королевская рать. Знаешь, какое они присвоили тебе звание? — Ярмольский остановился и внимательно посмотрел на меня. — Антисемит номер один.

— Меня назвать антисемитом? — возмутился я. — Да это же просто смешно! Вся моя жизнь, начиная с рождения, тесно связана с евреями!

Моему негодованию не было предела. Действительно, о каком антисемитизме могла идти речь, когда своим молоком меня выкармливала еврейка тётя Рая Пикман, мамина подруга? Я очень рано отказался от маминого молока, и Рая (близкая родня называла её Хума) великодушно предложила попробовать её молоко. От Раиного молока меня с трудом оторвали, когда уже начали резаться зубки. Защищая своего молочного брата Лёньку Пикмана, я неоднократно дрался с шулявской босячнёй! И после этого я антисемит? А тогда как быть с моими тренерами по дзюдо, которых я искренне любил, как отцов, и преклонялся перед ними? А ведь они оба — евреи! Мудрые, прекрасные воспитатели, вырастившие не один десяток спортсменов!

Конечно, еврейский вопрос всегда очень остро стоял в обществе. Но я никогда до этого разговора не придавал никакого значения тому, с человеком какой национальности имею дело. Просто я был молодым прокоммунистическим фанатиком, выросшим на рассказах о подвигах Павки Корчагина и Зои Космодемьянской, и душой болел за свою страну, мечтая все силы отдавать работе на благо Родины! Я очень остро переживал, когда видел разного рода разгильдяйство, откровенный саботаж и воровство.

В кинотеатре не я первый пошёл против старых работников, а они ополчились на меня, при том, что я старательно исполнял свою работу. А на киностудии действительно процентов восемьдесят работников принадлежали к той национальной группе, о которой говорил Ярмольский. Кстати, к ней принадлежал и он. Но я никогда никоим образом не делил людей по национальному признаку. В моём понимании были работники — хорошие или плохие, а не хорошая или плохая национальность. Например, у меня были прекрасные отношения со старейшиной гримёрного цеха Яковом Гринбергом. Он был аксакалом в своей профессии, и я часто советовался с ним по тому или иному вопросу. Или взять Михаила Костюковского. Его прислали к нам заместителем директора, когда уже шли съёмки «Старой крепости». Пусть не сразу, но мы с ним подружились.

Но как только я выступил против человека с еврейской фамилией, незаслуженно имевшего власть и влияние на судьбы людей, и жёстко ответил другому человеку с еврейской фамилией на скрытую угрозу лишить меня жизни — как получил звание антисемита! Интересно, а если бы то же самое произошло, но по отношению к какому-нибудь Иванову или Петренко, как бы тогда меня окрестили? Думаю, что никто даже не обратил бы внимания…

Ясно было одно — сам по себе я не выстою против интриг людей, занимающих на киностудии высокие руководящие должности. Втягивать старшего Прохоренко в сложившийся внутренний конфликт мне не хотелось. К тому же к этому моменту Пётр Шелест был снят с должности из-за украинского национализма, а Александра Григорьевича, как его правую руку, вынудили уйти на пенсию. Мне нужно было опереться на что-то сильное. И мой выбор пал на могущественную в тот момент организацию — КГБ. Я решил стать одним из тайных членов этой организации. Я отправился в городской отдел КГБ на улицу Розы Люксембург, где и изъявил желание молодого коммуниста встать на борьбу с врагами страны. Моё желание пришлось очень кстати. Уже тогда началась мода на диссидентство среди советской интеллигенции. «Антисоветчики» — так назывались люди, пытающиеся в какой-либо скрытой форме высмеять или изобличить действующую власть. Было создано пятое управление в КГБ по борьбе с антисоветчиной. Меня представили куратору киностудии Довженко, и мы договорились о сотрудничестве.

Позже, сидя в гостях у Александра Григорьевича Прохоренко, я изливал ему душу, объясняя свой поход в КГБ:

— Вы понимаете, Александр Григорьевич, достали они меня своими угрозами! Этот Совет, который я вынудил распустить, работой не занимался, только попустительствовал воровству и кумовству. Я ведь столько насмотрелся за эти три года работы. Воровство процветает! У нас на киностудии один директор фильма знаете, до чего додумался? Вставил в смету охрану скифской бабы, стоящей посреди степи. Полгода шли съёмки, и полгода оплачивалась круглосуточная охрана этой самой бабы. А это просто большая каменюка, стоящая там уже двенадцать веков!

— Ну ты, Сергей, даёшь, — усмехался Прохоренко. — Прямо Америку открыл, что все воруют. До тебя ж никто не догадался. Знаешь, есть такой принцип домино? Когда все кости домино стоят друг за дружкой в ряд. Пока не толкнёшь одну из них. Сразу весь ряд посыплется. Так и здесь. Всё воровство встроено в принцип домино. Только тронь. А насчёт антисоветчиков… Ты знаешь, кто самые большие антисоветчики в стране?

— Кто?

— Снятые с должностей бывшие номенклатурные работники…

— Да ну? — не поверил я. — Не может быть!

— А ты представь только, как они жили, не тужили — ездили на служебных автомобилях, отоваривались разными деликатесами в спецмагазинах. Все перед ними подобострастно склонялись. И вдруг, в один момент, их всего этого лишают. Зайдёт такой человек в переполненный трамвай, а ему отдавят ногу, да ещё и обматерят. А он же не привык к такому! К этому добавляется неприятное открытие, что в магазинах существуют очереди, а многие товары являются дефицитными. И тут он начинает проклинать существующую власть почище ваших смешных интеллигентов-диссидентов.

Тем не менее, вопрос о незаслуженном присвоении звания антисемита не давал мне покоя, и я обратился за советом к Якову Гринбергу.

— Ой, Серёжа, я тебя умоляю, — усмехнулся главный гримёр киностудии, — какой из тебя антисемит? Это естественная реакция воров на молодого идейного работника. Надо же тебя чем-то запятнать. Антисоветчиком тебя не назовёшь, воровством ты не занимаешься, остаётся антисемитизм. Да-а, — протянул Яков, — мы, народ специфический. Вот ты знаешь, например, почему лучшие в мире скрипачи — евреи?

— Не знаю.

— Да потому что с роялем далеко не убежишь! — Гримёр захохотал и дружески похлопал меня по плечу.

Карьера и «Королева»

Спустя некоторое время после окончания съёмок фильма «В бой идут одни старики» вызвал меня к себе заместитель директора киностудии по производству Иванов Геннадий Михайлович. На киностудии между собой его все называли «крокодил Гена». Причём «крокодил» имелся в виду не мультяшный, а самый настоящий — зубастый и недобрый. На самом деле Геннадий Михайлович был гением в кинопроизводстве. Но при этом он отличался резким и непокладистым характером по отношению к вышестоящим чиновникам, в том числе и из Министерства. А по отношению к подчинённым он был требовательным и жёстким. У него было лёгкое косоглазие, и создавалось впечатление, что Иванов говорит заносчиво, слегка отвернувшись от собеседника. Так вот, вызвал меня к себе наш «крокодил Гена» и огорошил следующим предложением:

— Ты можешь сделать мгновенную карьеру. Минуя все промежуточные категории заместителя директора, принимай картину «Не отдавай королеву» в качестве директора фильма!

У меня сначала дух захватило от такой перспективы. Стать директором фильма в двадцать шесть лет! Это невероятно! Самому молодому директору, которого я знал, было тридцать семь. Но первый восторг прошёл, а следом за ним прокралось обоснованное сомнение.

— Геннадий Михайлович, а в чём тут подвох? — поинтересовался я. — Не верю, что вот так просто вы меня хотите директором поставить.

— Есть и подвох, — кивнул Иванов. — Фильм уже должен был сниматься несколько месяцев, но за это время не сделано ничего. Картина заказана Гостелерадио СССР и стоит у них в плане показов, а значит, срывать сроки мы не имеем права. Но предыдущий директор профукал все сроки и часть денег. Только подобран актёрский состав — и всё. Есть и ещё один момент — самый сложный. Картина двухсерийная. Действие происходит летом в Сибири на реке Енисей. А сейчас, — Геннадий Михайлович взглянул на настенный календарь, — конец августа…

— Да вы что?! — воскликнул я. — Лето в Сибири! Там в сентябре уже зима начинается! Когда же я лето буду снимать? Нет, Геннадий Михайлович, я не смогу. Даже на обычной картине вряд ли потяну директора, потому что опыта у меня мало, а на заваленной тем более.

— Послушай меня, Сергей! — Иванов заговорил со мной жёстким тоном. — Если ты сейчас наберёшься рабской психологии заместителя — никогда не сможешь стать руководителем! Да, руководитель должен за всё отвечать, но зато он сам принимает решения, а не следует слепой указке вышестоящих! Иди и делай! Такой шанс взлёта по карьерной лестнице предоставляется один раз в жизни. Воспользуйся им!

Я сидел и размышлял. Конечно, карьерный взлёт мне светит просто неимоверный. Но это в случае успеха. С другой стороны, был ещё один фактор, сдерживающий меня. Насколько я знал, директором этой картины был Николай Шаров — фронтовик, полковник ГРУ, к которому я относился с большим уважением. Я не хотел строить свою карьеру через его голову, а должен был поговорить с ним и убедиться, что он добровольно сложит с себя свои обязанности. Об этом я и сообщил Геннадию Михайловичу.

— Не хочешь идти по головам к карьере? — Мне показалось, что тон «крокодила Гены» смягчился, в нём почувствовалось уважение. — Конечно, поговори сначала с Шаровым.

Я отправился к Николаю на разговор и нашёл его сидящим на лавочке в парке и греющимся под лучами августовского солнца. Как только я начал разговор, он сразу же прервал меня и махнул рукой:

— Серёжа, конечно! Я эту картину завалил и прекрасно это знаю. Хочешь взяться за неё — пожалуйста, берись. Только ты должен понимать, что тебе не просто так безнадёжный фильм подсовывают.

— Николай, я всё прекрасно понимаю. Как и то, что другого шанса у меня не будет. Но мне важно знать, что ты зла не держишь за то, что я на твоё место становлюсь.

— Никакого. Вперёд! Снимай! И… удачи тебе!

Я вернулся к Геннадию Михайловичу с согласием. Тут же был оформлен приказ, и я приступил к исполнению обязанностей директора абсолютно безнадёжного фильма.

На моё счастье, не я один был человеком, мечтающим сделать карьеру на этом фильме. На следующий день я собрал всю съёмочную группу, и меня отозвал в сторону главный кинооператор Боря Мясников. Кстати, тоже еврей. И я, человек с незаслуженно приклеенным ярлыком ««антисемит номер один», жадно внимал его дельным советам. У нас с ним сразу же установилось дружеское взаимопонимание.

— Сергей, послушай, — начал Боря, — я всё понимаю по поводу безнадёжности этой картины. Мне, как и тебе, хорошего кино не дадут. Но я, как и ты, должен на ней прорваться во что бы то ни стало.

— Твои предложения, Боря.

— Сейчас срочно собери минимально необходимый набор съёмочной группы и только основных актёров и отправь нас в Дивногорск на Енисее. На неделю арендуй нам теплоход. За неделю я наснимаю на настоящем Енисее кучу общих планов, сцен на реке и на фоне Сибирских пейзажей.

— Боря, но ведь недели мало! А что потом?

— А потом будем снимать под Каневом на Днепре. Я знаю такие места — точь-в-точь Дивногорск…

— Боря, ты гений! — воскликнул я, очередной раз преклоняясь перед еврейской мудростью и смекалкой, и начал срочную подготовку к отправке группы.

Я давно уже обратил внимание на одного из заместителей директоров фильмов, гуляющих по коридорам киностудии, полковника в отставке Василенко Александра Ивановича. Он был настоящий вояка — прямой в действиях и понимающий всё буквально. Весом был под сто шестьдесят килограмм и всегда ходил в кителе сталинского покроя. На киностудии не сильно любили иметь с ним дело. Он не признавал высоких кабинетов и начальства, а строго выполнял поручения. Везде, где он появлялся, чтобы решить какой-либо вопрос, первое, что он не говорил, а рубил: «Я — полковник Василенко! Мне нужно…» И так далее чётко по тексту излагаемого. Именно такой таран мне и был нужен для сопровождения группы в Дивногорске. И я взял его к себе в картину заместителем. Сам в Сибирь не ехал — на меня свалилось море дел, которые надо было решить на месте. Перед отправкой группы я поставил Василенко задачу:

— Ворваться на Енисей, арендовать на неделю теплоход и обеспечить Боре Мясникову съёмку!

— Есть! Задание будет выполнено! — по-военному отрапортовал Василенко, и я понял, что моя группа в надёжных руках.

Я не ошибся в Александре Ивановиче. Через несколько дней после отправки группы, на киностудию полетели косяком партийные жалобы из далёкого Дивногорска на безответственные действия Василенко на реке Енисей.

Александр Иванович чётко исполнял поставленную перед ним задачу. Для того, чтобы обеспечить нужные Боре ракурсы, он умудрился остановить судоходство на Енисее. И это накануне окончания навигации, когда все готовились к надвигающейся зиме. Баржи, пароходы и теплоходы по его команде выстраивались в шеренгу и друг за дружкой торжественно шествовали по реке, демонстрируя мощь советской Сибири. То в одну сторону, то в другую.

— Капитан баржи «Михаил Цветков»! Стоять! — орал в мегафон, стоя на палубе арендованного теплохода Василенко. — Снимается партийное кино! Встаньте в строй! По моей команде начинаем движение! Пошли!

И все шли ровным дружным строем! Александра Ивановича вызывали в местный отдел КГБ и устраивали ему разнос. Но он знай, стоял на своём:

— Я — полковник Василенко! Это партийное кино! Моя задача — снять его!

Был вызван даже знаменитый автор этого произведения, коренной сибиряк и уважаемый писатель Сергей Сартаков, который подтвердил, что производятся съёмки фильма по его произведению. Зато Боря Мясников был в восторге! Кадры получались шикарнейшие! За неделю Боря снял всё, что хотел.

Когда группа вернулась обратно, директора нашей киностудии Альберта Григорьевича вызвали в ЦК, где устроили ему разнос из-за действий Василенко в Сибири. После посещения ЦК директор вызвал меня к себе и долго орал, срывая на мне свою злость. Я позволил ему наораться всласть, а потом сказал:

— А теперь, Альберт Григорьевич, я вам рекомендую вызвать к себе Василенко, тихо пожать ему руку и поблагодарить…

— Это в связи с чем? — не понял директор.

— А в связи с тем, что благодаря ему, мы за неделю наснимали столько, сколько и за два месяца бы не сделали! Он своими действиями спас нашу проваленную картину и киностудию Довженко в том числе, директором которой вы являетесь!

А потом были съёмки на теплоходе на Днепре под Каневом. Мы торопились, так как хоть под Каневом и не Сибирь, но зима была на подходе. Дни стремительно укорачивались, по утрам у актёров были синие носы от холода, а изо рта шёл пар.

Должен сознаться также в том, что ещё до начала съёмок этого фильма я вступил в «тайный сговор» с основными актёрами. Я их собрал и показал смету:

— Товарищи актёры! Половина съёмочного периода была безвозвратно упущена. Съёмочных дней осталась тоже половина, и заплатить я вам должен только половину, но хочу поступить иначе. Я готов заплатить вам вдвое больше от первоначальной суммы. Однако при одном условии — вы должны, приезжая на съёмки, закатывать глаза, охать и ахать перед режиссёром, что у вас есть всего один-два дня, и вы должны срочно отбыть на спектакль, на другой фильм или на день рождения любимой тётушки. В общем, сделать всё, чтобы режиссёр снимал быстро, а не гонял вас по десять-двенадцать дублей. Вы согласны с моим предложением?

Конечно, все были согласны! Во время съёмок фильма весь наш актёрский состав куда-то торопился, им было некогда. Они даже немного переиграли, потому что режиссёр Олег Ленциус унюхал, что что-то здесь не так. Однажды он ворвался ко мне в каюту с криком:

— Это ты всё подстроил!

— Что? — сделал я изумлённое лицо.

— Это ты подговорил актёров, чтобы им было некогда! Я не могу так снимать, когда они все только на часы и поглядывают!

— Это не я, зуб родной! — убеждал я режиссёра.

Теперь каюсь, Олег. Конечно же, это я! А иначе мы бы не сняли эту картину вовремя! А иначе я бы не сделал карьеру…

Как сейчас перед глазами стоит последний съёмочный день на реке. «Всё! Снято!» — радостно кричит Боря, все облегчённо вздыхают — самое сложное позади. Теперь остаются только павильонные съёмки, но это такая мелочь! Теплоход разворачивается и берёт курс на Киев, а через час начинает идти снег. Я сижу на капитанском мостике, закутавшись в тёплую куртку, слушаю мелодию из кинофильма «Генералы песчаных карьеров», прихлёбываю коньяк из бокала, а по моим щекам текут слёзы радости. Я снова смог! Я совершил невозможное!

Коммунистическая «благодарность»

Итак, фильм «Не отдавай королеву» был вовремя сдан. В Гостелерадио удивлённо пожимали плечами:

— Как вам это удалось? Мы были уверены, что картина безнадёжно завалена!

На киностудии на меня смотрели по-разному — кто-то с восхищением, кто-то с завистью. Но все сходились в едином мнении, что я совершил невозможное. Как вдруг меня вызвали на партконтроль, где предъявили обвинения в перерасходе денег на картине «Не отдавай королеву».

— Вот, смотрите, товарищ Цыганков, у вас в актёрской смете переплата тридцать тысяч рублей! — начал тыкать пальцем в смету глава партконтроля.

— Ну и что? — пожал я плечами. — Я переплатил актёрам тридцать тысяч, зато сэкономил на других статьях расходов почти девяносто тысяч. В итоге на этом фильме получилась экономия шестьдесят тысяч рублей.

— Вы нам тут мозги не пудрите! — разозлился глава. — При чём тут экономия на фильме? Я вам говорю, что вы переплатили лишних тридцать тысяч!

— Где же переплатил, если я сэкономил шестьдесят! — Тупость заседающих партийных товарищей начала меня выводить из себя. — Вы посмотрите другие статьи расходов! Посчитайте, сколько там экономии!

— Мне ничего считать не надо. Я чётко вижу перерасход в тридцать тысяч! За это вам надо влепить строгий выговор, чтобы знали на будущее, как расходовать деньги рационально.

Что я мог сказать? Эта вопиющая тупость выводила меня из себя! Самое гадкое было то, что я ничего не мог им доказать — мои аргументы просто игнорировали. В дело моего спасения подключился заместитель директора киностудии Иванов Геннадий Михайлович, человек, которого я по сей день вспоминаю с благодарностью как строгого, но справедливого учителя. Спустя несколько лет его попытаются «съесть» в Госкино Украины, и для этого захотят привлечь меня. Но я откажусь участвовать в этом постыдном деле, и тем самым навлеку на себя гнев вышестоящего руководства. Так вот, Геннадий Михайлович долго и убедительно объяснял партийным номенклатурщикам, что если бы не моя переплата в актёрской смете, то картина вовремя не была бы сдана, а это означало бы перенос съёмок и перерасход в двести тысяч. Посовещавшись, суровые товарищи коммунисты решили выговор пока не выносить. Вот такая была мне от партии коммунистическая «благодарность».

Канадские коммунисты и Смолич

После фильма «Не отдавай королеву» я получил небольшую передышку в виде детского кино «Красный петух — плимутрок». Здесь всё было в плановом порядке и без спешки. Этот фильм оказался маленьким перерывом в бешеной карьерной гонке. Я ещё не знал, но на горизонте моего карьерного роста грозно маячил «Театр неизвестного актёра».

Жил в то время на Украине один известный писатель Юрий Смолич. Он был обласкан коммунистической властью — его постоянно издавали, он занимал должность Председателя Союза писателей Украины. По его книге начались съёмки фильма «Театр неизвестного актёра». Смолич активно работал над сценарием вместе с режиссёром Николаем Рашеевым, тем самым, который снял «Бумбараша». В общем, всё у Смолича было прекрасно, пока он не решил издать свои мемуары. Но так как он знаковый коммунист-писатель, его мемуары были рассмотрены в ЦК Компартии Украины, и что-то в них сильно не понравилось старшим товарищам. Смолича пригласили в ЦК и потребовали кое-какие моменты в мемуарах переписать, на что старик заупрямился и категорически отказался вносить правки. Не знаю, что там такого крамольного было в его мемуарах, но расползшиеся слухи уверяли, что тональность разговора в ЦК была жёсткая, и Компартией Украины было принято решение Смолича наказать. Его перестали издавать, освободили от должности Председателя Союза писателей Украины и дали команду съёмки фильма остановить, актёров и группу распустить, а декорации сломать. Смолич одномоментно стал никем.

А он тесно дружил с Первым Секретарём Компартии Канады. Они постоянно навещали друг друга. И вот, прилетел главный коммунист Канады к своему приятелю Смоличу в гости и узнал, что его друга и коллегу по продвижению коммунистических идеалов родная украинская партия «опустила» и устроила на него гонения. Возмущённый канадец быстренько уселся в самолёт и помчался в Москву на разговор к самому Брежневу. Разговор, видать, там был очень жёсткий, потому что из Москвы в Киев полетели грозные команды — немедленно Смолича везде восстановить и срочно снять его фильм! На вчера! Потому как теперь коммунисты из Канады ревностно будут следить за его судьбой! И только попробуйте, падлюки киевские, рассорить нас с дорогими товарищами коммунистами из Канаде!

На киностудии Довженко начался жуткий переполох. Как же снять эту картину «на вчера», когда всё нужно начинать сначала — актёры, декорации, подготовка съёмочного процесса. А денег-то часть потрачена ещё до опалы Смолича. Значит, нужно вложиться в оставшиеся! Ну какой дурак на киностудии возьмётся за это гиблое дело, да ещё и находящееся под личным контролем партии? Какой дурак, говорите? Да есть тут у нас такой!

Вызывает меня к себе директор киностудии Альберт Григорьевич Путинцев.

— Сергей, принимай картину «Театр неизвестного актёра».

А я уже, как и все на киностудии, хорошо был наслышан об этой картине и о скандале, связанном с ней.

— Да вы что, Альберт Григорьевич!? — возмутился я. — Мне что, жить надоело? Это же смертельный номер под куполом цирка! Москва и Канада требуют фильм «на вчера», украинское ЦК на Смолича волком смотрит, режиссер на картине — с репутацией антисоветчика. Зачем мне в это дерьмо влезать? Когда я на «Королеве» карьеру делал — это мне было понятно. А сейчас? Это же карьерное самоубийство! Нет, поищите другого дурака!

Я решительно отказался. Тогда в дело вступила тяжёлая артиллерия в виде Председателя Госкино Украины Василия Григорьевича Большака. Он вызвал меня к себе и в присутствии Секретаря парткома начал взывать к моей коммунистической совести:

— Ты — коммунист! А значит, по поручению партии обязан взяться за эту картину!

— Послушайте, я же не один коммунист! — парировал я. — Отдайте эту картину какому-то другому, более опытному коммунисту.

— У нас нет другого с твоей способностью спасать безнадёжные фильмы. — Большак задумался на несколько секунд. — Значит так. Я лично в присутствии Секретаря парткома обещаю, что если сделаешь картину — получите премию на съёмочную группу в размере пять тысяч рублей, а тебе… — Он выдержал многозначительную паузу. — Тебе я обещаю карьерный рост. Ты станешь директором объединения!

Ого! Вот так предложение! Стать директором объединения в двадцать восемь лет — это фантастика! Я о таком и мечтать не мог! Это резко изменило моё отношение к картине.

— Ну если так, то хорошо, — согласился я. — Но у меня есть условие — группу я подбираю сам, и никто из вышестоящих в мою работу не вмешивается.

— Добро. Только режиссёром обязательно должен быть Рашеев. Смолич с ним уже сработался и ни на кого не согласится поменять. А остальные — все твои.

На том и порешили, и я стал «счастливым» обладателем очередного проваленного фильма. Как есть, самоубийца!

Доблестная Советская Армия

Как только я взял в руки смету картины — сразу понял, что мне труба. Актёры утверждены статусные, среди них Михаил Казаков, Евгений Лебедев, Виталий Шаповалов, Эмилия Мильтон. Большинство съёмок на натуре, а не в павильоне. По сюжету труппа актёров бродит по городам и весям и даёт спектакли для поддержания боевого духа Красной Армии. И всё это на фоне гражданской войны. Море сцен с участием массовки, взрывы, стрельба и снова лошади. Больше трети денег уже были потрачены до опалы Смолича. А мне осталось всего лишь жалких шестьсот тысяч, и я должен со всеми этими массовками и войнами в них втиснуться.

Что же делать? Я узнал, что в Министерстве обороны СССР есть специальный отдел по оказанию содействия кинематографу. Взял билет в Москву и отправился в этот отдел. Начальником отдела оказался полковник, но как я потом выяснил, очень хороший друг многих генералов и маршалов. Я ему честно признался, что на безнадёжной картине пытаюсь сделать карьеру. Но спасти меня может только доблестная Советская армия. Ибо только в армии можно за недорого найти необходимое количество людей для массовки.

Полковнику я пообещал платить по тысяче рублей в месяц, как консультанту, если он поручит командующему Киевским военным округом оказывать мне всё необходимое содействие.

— А сколько месяцев будет идти съёмка? — поинтересовался полковник.

— Думаю, месяцев пять…

— Так это целых пять тысяч! Где же ты ходил так долго? — Полковник расцвёл. — Даже не представляешь, Серёжа, как мне нужны деньги! У меня пять дочерей! Нужно купить пять курток, пять пар сапог, пять пар туфель. Да от одного упоминания обуви мне сразу плохо становится. А всё остальное! Все знают, что у дочерей отец служит при Генеральном штабе, значит, выглядеть они должны достойно. У меня на их одежду зарплаты не хватает! А взяток я не беру. В общем, зачем тебе командующий округом? Он человек вечно занятый, постоянно в разъездах. Нет, мы сделаем лучше. Вот тебе телефончик его первого заместителя генерал-лейтенанта Городецкого. С ним все вопросы и порешаешь…

Я вернулся в Киев и отправился на встречу к генерал-лейтенанту Георгию Городецкому. Ему я тоже пообещал платить по тысяче в месяц, как за консультации.

— Дорогой, где же ты ходишь со своей тысячей? — обрадовался генерал-лейтенант. — Нет, ты не думай, я в деньгах не нуждаюсь. Но я этой тысяче особо рад, знаешь почему?

— Почему?

— Да потому, что о ней не будет знать моя жена! — захохотал он. — Это будет моя личная заначка! А у тебя в распоряжении будет Киевский военный округ!

И действительно, на всё время съёмок я был обеспечен массовкой, техникой и молодой рабочей силой — рыть окопы, таскать оборудование, устанавливать сцены. На меня работала вся Белоцерковская дивизия. Доходило даже до смешного. Так как съёмки были в основном натурные, то вся съёмочная группа встала «на постой» за городом, в Триполье, в моём обожаемом студенческом лагере КПИ. В лагере при съёмочной группе всегда находилось человек двести солдат под чутким и неусыпным командованием капитана Сорокина. Сорокин был твёрдо уверен, что солдату нельзя давать бездельничать, он всегда должен быть занят, чтобы дурных мыслей не возникало. Поэтому на территории лагеря, находящегося в сосновом лесу, на радость директору лагеря, солдатами была произведена генеральная уборка. Были собраны все до единой шишечки и хвоинки, сосенки аккуратно обкопаны, а песочек на пляже каждый день разравнивался граблями. А всё благодаря Советской армии, хвала и слава ей в веках!

Происшествие

Я страшно боялся каких-либо трагических происшествий на съёмках фильма, так как будучи директором, нёс прямую ответственность за жизни и здоровье людей, находящихся на съёмочной площадке. Меня сильно напугал эпизод с Копеляном на съёмках «Старой крепости», когда актёр чудом остался жив. Теперь снова велись съёмки гражданской войны, поэтому на съёмочной площадке постоянно дежурили две скорые помощи. День за днём, неделя за неделей всё было хорошо и без происшествий. Водителям скорых стало скучно, и в один из дней они взяли удочки и отправились на рыбалку.

В этот день снимался следующий эпизод. Артисты дают спектакль перед солдатами Красной Армии и местными жителями, но внезапно нападают белые. Снаряды начинают рваться прямо возле сцены, где стоят повозки с лошадьми и толпа людей, поэтому все в панике разбегаются. Эту сцену мы неоднократно репетировали. Люди должны были бежать в одну сторону, а повозки с лошадьми мчаться в другую. Лошадей мы заранее обстреливали пулемётными очередями из «Максимов», чтобы они не боялись громких звуков, и на репетициях всё было идеально.

Началась съёмка эпизода. После первых разрывов снарядов возле сцены массовка побежала. И тут случилось то, чего я больше всего боялся. Среди людей одна женщина всё перепутала и побежала в ту сторону, в которую должны были скакать лошади. И среди лошадей взбесилась одна пара и понесла телегу. Возница, управлявший этой парой, к тому же, как выяснилось впоследствии, был нетрезв и не смог их обуздать. Лошади неслись на убегающую женщину, догнали её, дышло телеги ударило ей в затылок, и женщина упала прямо под несущуюся телегу. Съёмка, конечно же, была остановлена, кто-то остолбенел от ужаса, кто-то дико закричал, увидев происходящее. Телега пронеслась над телом женщины и нижними крепёжными скобами буквально порвала её. Я, когда увидел эти клочья кожи и мяса, похолодел от страха, но не растерялся. Женщина была жива, и мы, вдвоём с моим заместителем Валерой Голубенко, подхватили её и понесли к скорым. И тут выяснилось, что на месте нет ни одного водителя! Мобильных телефонов в то время не было, поэтому мы просто громко орали, надеясь быть услышанными. Вскоре явился один из водителей. Первое что я сделал — это врезал ему по зубам, чтобы он проникся серьёзностью момента. А потом мы загрузили женщину в машину и помчались в ближайшую районную больницу Триполья.

На наше «счастье» был воскресный день, и встретившая нас дежурная медсестра радостно сообщила, что сегодня есть только один дежурный врач. Но зато он — хирург! Именно то, что нам нужно. Мы буквально ворвались в кабинет к этому хирургу, и я понял, что пять лет тюрьмы за смерть на съёмочной площадке мне обеспечены. Хирург оказался пьян в стельку! Он не был выпившим. Нет! Он был в дрободан пьян! Он был в таком состоянии, когда человек не может говорить, а только нечленораздельно мычит. Что же делать? У меня на руках была истекающая кровью израненная женщина, и до другой больницы нам вряд ли удалось бы её довезти. Откуда-то я вспомнил, что можно быстро протрезветь, если выпить несколько капель нашатыря со стаканом воды. Я бросился к медицинскому шкафчику с пузырьками и лекарствами, нашёл там нашатырь, вылил полфлакона в стакан воды и велел своему заму:

— Открывай и держи ему пасть!

Валера с ужасом посмотрел на меня, но не стал возражать, а у меня в голове мелькнула мысль: «Какая уже разница — один труп или два?» И я вылил эту гремучую смесь в пьяного хирурга… Как он взвыл и, выпучив глаза, забегал по кабинет! Но… Он остался жив и даже протрезвел. По крайней мере настолько, чтобы сделать все необходимые манипуляции по спасению женщины — остановил кровь, вколол обезболивающее и кое-как заштопал её.

А я в это время мерял шагами коридор за дверью операционной и дрожащими руками нервно прикуривал одну сигарету за другой. Это были первые сигареты в моей жизни! До этого я никогда не курил, так как для меня спорт и курение были несовместимыми понятиями.

На следующее утро, в понедельник, я сидел в кабинете главврача больницы и объяснял ему ситуацию, в которую мы попали оба. У меня на съёмочной площадке произошёл несчастный случай, за который светит тюрьма. Но и у него не всё так просто — дежурный врач его больницы, хирург, был вдребезги пьян, когда к нему доставили умирающую пациентку. Об этом у меня был составлен соответствующий акт. И главврачу придётся отвечать за поведение своего подчинённого. Но в тюрьму никому из нас идти не хочется, поэтому я забуду о пьяном враче, а они не будут официально оформлять пациентку, но при этом приложат все силы, чтобы она поправилась, как можно быстрее. Главврач со мной согласился, и раненой женщине было оказано максимум внимания. Каждое утро её доставляли машиной на лечение в больницу, а вечером отвозили домой. Очень медленно, но она шла на поправку.

Как вдруг, через несколько дней мне позвонили из больницы и сообщили:

— Можете спать спокойно, вы не несёте никакой ответственности за пострадавшую женщину…

— Как так? — удивился я.

— Мы подняли её документы и выяснили, что она давно страдает эпилепсией и знает об этом. Несколько лет назад она давала подписку о том, что не должна находиться в местах скопления людей и участвовать в массовых мероприятиях. Так что вы не виноваты. Она не имела права принимать участие в массовых съёмках.

— Это хорошая новость, — облегчённо вздохнул я, — но всё-таки прошу долечить её — она ведь живой человек…

А сам на радостях, что тюрьма мне больше не светит, побежал в бухгалтерию и попросил выписать авансом три моих зарплаты. С этими деньгами я отправился к женщине домой, но застал там только её мужа — она была на процедурах. Я оставил мужу три свои зарплаты на лечение жены, а он клятвенно заверил меня, что претензий не имеет. Потом я поехал в больницу навестить раненую женщину, пожурил её немного за то, что она поступила безрассудно, и сказал, сколько оставил денег супругу.

— Ой, спасибо! — всплеснула она руками. — Только зачем так много? Надо было ему рублей сто дать — и хватит! Он же у меня пьяница — всё пропьёт!

Подрывник

Но на этом происшествия не закончились. Так как фильм был про гражданскую войну, в состав съёмочной группы входили оружейник и пиротехник. Ещё со съёмок фильма «Старая крепость» я с большой опаской относился к людям, работающим со взрывчаткой. У нас там был пиротехник-пироман Афоня. Везде закладывал заряды в несколько раз больше, чем было необходимо. Зная о его пристрастиях, операторы однажды расположились снимать эпизоды со взрывами, спрятавшись под тяжёлый грузовик. После первых же взрывов, грузовик с них сдуло, а на голову посыпались огромные комья вывороченной земли. Чудом никто не пострадал. Поэтому я тщательно проверил оружейника и пиротехника, предоставленных мне для съёмок. Оружейника я сразу одобрил. Здоровенный ответственный мужик, бывший милиционер. А вот пиротехник оказался тяжёлым алкоголиком, и я немедленно потребовал у начальника пиротехнического цеха подыскать ему замену. Но тот клятвенно заверил меня, что пиротехник чист и совсем недавно прошёл лечение. Я не поверил в вылечившегося алкоголика и разругался с начальником цеха. В нашем споре мы с ним дошли до директора киностудии Альберта Григорьевича, и тот вынудил меня оставить в группе пиротехника. Мне гарантировали, что он завязал!

— Ладно, — сдался я, — но до первого запаха. Как только почувствую — сразу же выгоню!

Начались съёмки, и поначалу всё шло хорошо. Как вдруг мне сообщают — пиротехник пьян. Я к нему — действительно пьян, лыка не вяжет.

— Утром, чтобы духа твоего здесь не было! — велел я.

А рано утром в лагерь, где стояла съёмочная группа, приехала жена моего покойного приятеля Николая Аристова и умоляла меня не выгонять пиротехника (как оказалось, её нынешнего гражданского мужа) ради памяти моего покойного друга, выдающегося разведчика. И я простил его на первый раз.

Через неделю ситуация повторилась, и пиротехник снова набрался в хлам. Я больше с ним не панькался, никакие уговоры на меня не действовали, и я велел ему утром убираться вон. А он вытаращил на меня пьяные глаза и, обильно сдабривая речь матом, пообещал, что я запомню его на всю жизнь. Но я не придал значения словам какого-то алкаша, которого выгоняют с работы. А зря… Как учил меня мой гениальный тренер по дзюдо Роман Александрович Школьников: «Проигрыш начинается с недооценки противника».

Утром вся группа отправилась на съёмку, а пиротехник остался собирать свои вещи. На съёмочной площадке выяснилось, что ответственный оружейник забыл взять карабин главного кавалериста. Съёмка была остановлена, я назвал оружейника «мудаком» и чем-то ещё непечатным, усадил его в «Чайку» и отправил за карабином в школу, расположенную километрах в тридцати от съёмочной площадки.

Теперь я должен пояснить, почему именно в школу. Для съёмок фильма нам было предоставлено огромное количество оружия и пять тонн взрывчатки. По правилам мы имели право хранить весь этот арсенал только в местах, имеющих специально оборудованное помещение и разрешение на хранение оружия. Ближайшим таким местом от Триполья была школа, ведь в каждой советской школе проходили уроки начальной военной подготовки, и была оружейная комната. Мы арендовали оружейную комнату в подвале и там разместили весь свой арсенал.

Где-то через час «Чайка» с оружейником на огромной скорости вернулась к съёмочной площадке и, завизжав тормозами, резко остановилась. Из неё выскочил белый, трясущийся оружейник и крикнул мне:

— Быстро! Поехали!

Я понял, что случилось нечто неординарное, не мешкая, сел в машину, и мы помчались обратно к школе. По дороге оружейник рассказал, какую картину он застал в оружейном подвале, неожиданно вернувшись за карабином. Уволенный пиротехник собрался отомстить всем за своё увольнение. Действуя сознательно и методично, он соединил все пять тонн взрывчатки и приготовился их взорвать. Адскую машинку он держал в руках, когда оружейник аккуратно зашёл к нему за спину и вырубил его сильным ударом в голову…

Подъехав к школе, мы кубарем скатились в подвал, и я увидел лежащего на полу избитого и крепко связанного пиротехника. На полу валялась машинка для приведения в действие взрывчатки, а к каждому ящику со взрывчаткой тянулись провода… Я похолодел от ужаса, представив, что могло быть со школой и семьюстами учениками, мирно сидящими в данный момент на уроках, если бы не случайно забытый карабин… Пять тонн взрывчатки и невменяемый алкоголик пиротехник!

Я оставил сторожить его оружейника, а сам помчался в Киев. Ворвался к директору, вытребовал начальника пиротехнического цеха и повёз их обоих полюбоваться на действия человека, за которого они ручались и гарантировали! Я кричал, не стесняясь в выражениях, и никто не смел мне возразить, особенно, когда поняли, что на кону были жизни семисот детей! Если бы не рука Всевышнего, заставившая оружейника возвращаться за карабином, случилась бы трагедия мирового масштаба!

Инцидент замяли. Пиротехника отправили в психушку, а мне прислали другого.

«Гоп-стоп, Зоя…»

Как я уже сообщал, начинались съёмки «Театра неизвестного актёра» ранней весной. Дни стояли холодные, и съёмочная группа, и актёры сильно мёрзли. Помню, как мы снимали один эпизод, когда труппа актёров переезжает с фронта на фронт, подсаживаясь на железнодорожные платформы со всякой рухлядью. Натурные съёмки велись холодным ранним утром. А Лебедев, Мильтон и Казаков были уже не очень молодыми людьми. Чтобы они не замёрзли и не простыли, в начале съёмочного дня мы наливали им по рюмочке водки — для профилактики и согрева. Несколько дублей отснимем — снова по рюмочке, потом ещё несколько дублей — опять по рюмочке. Вот так рюмочка за рюмочкой, к середине съёмочного дня актёрский состав заметно веселел. В один из таких дней количество рюмочек, видимо, превысило допустимую норму, и актёрам стало совсем весело. Миша Казаков взял инициативу в свои руки и запел. Сначала потихоньку, а потом всё громче и громче:

— Гоп-стоп, Зоя, кому давала стоя…

К Мишиному голосу сначала нерешительно, а потом всё больше входя во вкус, присоединились Эмилия Мильтон и Евгений Лебедев. Трио знаменитых уважаемых актёров, известных всей стране, старательно, во весь голос выводили махровую блатату:

— …Начальнику конвоя за пачечку «Прибоя»…

Съёмки на время этого импровизированного концерта, мало похожего по сценарию на концерт «для поднятия боевого духа Красной Армии», остановились. Вся съёмочная группа покатывалась со смеху. С этой чудесной песенкой мне предстояло столкнуться ещё раз при весьма пикантных обстоятельствах.

В аккурат перед Днём Победы наш покровитель, доблестный генерал-лейтенант Георгий Городецкий загремел в военный госпиталь. И мы — Николай Рашеев, Александр Итыгилов и я — решили съездить к нему 9 Мая, поздравить с праздником и заодно творчески скрасить пребывание в больнице. Для придания мероприятию большей весомости мы уговорили Михаила Казакова поехать с нами. Я позвонил генералу и предупредил его о нашем приезде, а он телефонировал своей жене Юлии, чтобы та тоже подъехала для знакомства со знаменитостями. Мы взяли с собой бутылку хорошего коньяка и вчетвером ввалились в больничную палату класса люкс к генералу.

Всё было хорошо и прекрасно, пока мы аккуратно по рюмочке распивали привезенную нами бутылку коньяка. Но генерал оказался хлебосольным хозяином, и к моменту окончания нашей бутылки его водитель привёз ещё коньяка и разных закусок типа икры и балыков. Затухающее веселье заметно оживилось. В самый разгар тостов и армейских анекдотов, после очередной рюмки, на лицо Миши Казакова внезапно наползла какая-то тень. Пристальным хмурым взглядом он посмотрел на Юлию, жену генерала, а потом вдруг выпалил:

— Юля! Мать твою, сними парик!

Николай, Александр и я одномоментно замерли от ужаса. Такое брякнуть жене генерала, да ещё в его присутствии! «Сейчас будет дуэль, не иначе», — подумал я. Но надо отдать должное Юлии. Она совершенно не растерялась, не впала в истерику, а рассмеялась и ответила:

— Ой, Миша, перестаньте! Меня этим не удивишь. Я жена строевого офицера. За долгие годы казарменной жизни я и не такое слыхала!

Мы облегчённо выдохнули — кажется, дуэль откладывалась. Но Миша только входил в раж.

— Ладно, понял, — пьяно промычал актёр, рванулся к окну, распахнул обе створки, наполовину высунулся из окна, держась двумя руками за рамы, и запел во весь голос…

Был прекрасный праздничный майский день. Светило солнце, щебетали птички. Все, кто мог самостоятельно передвигаться, в больничных пижамах гуляли во дворе госпиталя, наслаждаясь теплом и поздравляя друг друга с праздником. И вдруг, распахнулось одно из окон палаты, оттуда высунулся актёр Михаил Казаков и пьяным, дурным голосом заволал:

— Гоп-стоп, Зоя, кому давала стоя…

Весь больничный двор замер, казалось, даже птицы прекратили щебетать, и в удивлении уставились на «артиста», дающего специфический концерт перед изумлённой публикой.

«Всё, — обречённо подумал я, — отснимались… Теперь это кино, судя по всему, снова закрывается… Прощай, карьера, простите, товарищи канадские коммунисты…» Саша Итыгилов бросился к Мише и попытался втянуть его обратно в палату. Но не тут-то было! Миша, как клещ, вцепился в раму и начал орать:

— Не мешай, ты! Дай допеть!

Кое-как мы оторвали Мишу от окна и поняли, что нам пора откланиваться. Я, как мог, извинялся перед Городецким за этот инцидент. Но генерал только посмеивался:

— Не переживай, Серёжа! Через два окна от моего начинается отделение для помешанных. Никто и не поймёт, что это из моей палаты был концерт. Всё на сумасшедших спишут.

Вдвоём с Александром мы подхватили Мишу с обеих сторон и поволокли к машине, которую нам любезно предоставил Городецкий. Николай Рашеев сел на переднее сиденье, а мы с Сашей, как в шпионских детективах, усадили Мишу посредине заднего сиденья, а сами устроились по сторонам от него, подперев своими плечами разгулявшегося артиста. Но Миша и здесь не успокоился. Он подтянул к себе ноги, а потом вытащил их и положил на плечи водителю. Водитель удивлённо повернул голову, оказавшуюся между двумя Мишиными ботинками, а я крикнул ему:

— Что смотришь? Гони в гостиницу!

С большим трудом я сдерживал себя, чтобы не врезать Мише за «прекрасно проведённый день». Поэтому, как только мы приехали в гостиницу, я сдал его на руки режиссёру и съёмочной группе, а сам уехал от греха подальше. Но история на этом не закончилась.

На следующий день съёмочная группа съехалась в Триполье на продолжение съёмок. Снимался эпизод, когда труппа актёров выступала на импровизированной сцене, составленной из нескольких телег. Как вдруг я заметил, что к месту съёмок подъехала чёрная «Волга», и из неё вышел сам генерал-лейтенант Георгий Городецкий в форме и со всеми генеральскими регалиями, видимо, выздоровевший после вчерашних Мишиных выступлений. В это время Михаил Казаков играл свою роль, выступая на телегах. При виде Городецкого он соскочил с телег, упал на колени и на четвереньках пополз прямо по песку в сторону генерала, громко вопя:

— Виноват! Прости гнусного еврея! Простишь ли?!

В таком виде приблизился к Городецкому и начал хватать его за штанину, делая вид, что пытается поцеловать ботинок. При этом Миша изображал всё настолько комично, что съёмочная группа корчилась от хохота. Городецкий растерялся и в ужасе попытался убежать от него со словами:

— Миша! Прекрати сейчас же! Я ведь тоже еврей!

— А ты простишь?

— Конечно, прощаю! С кем не бывает, перебрал немного!

Миша встал с коленей. Они с генералом обнялись, и на том, к моему радостному облегчению, с инцидентом было покончено. Миша потом ездил пару раз к генералу в гости, но члены съёмочной группы ещё долго напевали вполголоса навязчивую песенку про непутёвую Зою.

Красно-белый конь

В сценарии фильма был такой эпизод. Во время спектакля, который даёт бродячая труппа, в качестве живой декорации должен был стоять красный конь — копия коня с картины Петрова-Водкина. По сценарию, после окончания спектакля актёры расходятся, а про коня забывают. И конь сам по себе бредёт. В это время начинает моросить дождик. Красная краска с коня постепенно сползает, он становится красно-белым. Потом он подходит к реке, переплывает через неё и выходит на другой берег абсолютно белым. Явный символизм того, что власть красных долго не продержится и будет смыта дождём истории.

Прочитав этот эпизод, я в ужасе обратился за советом к директору Альберту Григорьевичу:

— Это же антисоветчина чистой воды! Между тем Рашеев настаивает, чтобы это снимать!

На что директор мне спокойно ответил:

— Серёжа, не надо так нервничать. Ты забыл о существовании монтажного цеха и ножниц? Пусть снимает. Потом всё вырежем.

Но не так-то просто было успокоить вашего покорного слугу — фанатичного коммуниста, и я решил действовать самостоятельно.

В то время специальным решением Министерства Обороны СССР по заданию ЦК был создан кавалерийский полк для нужд кинематографа. Из этого полка мы брали лошадей для съёмок. К нам приехал командир полка, я ему доверительно сообщил об этом антисоветском эпизоде и попросил его мягко отказать режиссёру в покраске коня. Мол, у нас в полку очень дорогие валютные коняки, они требуют к себе особого отношения, и красить их какой-либо краской категорически нельзя. Обо всём вроде бы договорились, а через несколько дней ко мне ворвался красный от негодования Рашеев и закричал:

— Это ваша работа! Это вы мне палки в колёса вставляете!

Я в полном недоумении пожал плечами:

— Николай, я ничего не понимаю! В чём я виноват?

— Это вы подговорили командира кавалерийского полка! Он отказывается давать мне коня для покраски! Мало того — он на меня накричал! Обвинил меня в антисоветчине и заявил, что выдаст мне ведро красной краски, чтоб я сам себе все места покрасил, какие захочу! А своих коней он красить не позволит!

Я, конечно, бегом к командиру полка:

— Ну как же так! Что ж вы меня так подставили? Я просил мягенько режиссёру отказать, а вы ему всё вывалили напрямую…

На что он ответил, потрясая кулаками:

— Я — коммунист, и вы — коммунист! Я с этими подрывными элементами панькаться не собираюсь!

Вот так, благодаря прямолинейному командиру кавалерийского полка, нашим монтажницам не пришлось ничего вырезать.

Обещанная награда

В общем, картину мы сдали вовремя. Старик Смолич, правда, немного не дожил до этого момента, но коммунисты Канады были довольны, и в Москве тоже все были счастливы — не опозорились перед канадскими товарищами.

В самом конце съёмок армия выставила мне счёт на триста тысяч рублей. А из всей сметы у меня оставалось только тридцать тысяч. Я взял счёт, сделал «возмущённое» лицо и отправился к Городецкому.

— Вот, полюбуйтесь, какой счёт мне выставил ваш зам по тылу! — Я показал генералу смету. — Какие триста тысяч? У меня есть всего тридцать!

Городецкий при мне набрал номер своего зама, включил громкую связь, чтоб мне было слышно, и задал вопрос:

— Генерал-майор! Ты хочешь быть генерал-лейтенантом?

— Так точно, хочу! — ответил ему заместитель.

— Так что же за счёт ты прислал Цыганкову? Какие триста тысяч? Ты что, не догадался разделить на десять?

В ответ повисла пауза…

— Так я вообще-то в десять раз и уменьшил… — после паузы ответил заместитель.

Городецкий повернулся ко мне:

— Ты слыхал? Тебе уже счёт уменьшили в десять раз.

А я невозмутимо посмотрел ему в глаза и ответил:

— Да неважно во сколько раз уменьшили. У меня есть всего тридцать тысяч. И всё! Понимаете?

— Твою дивизию… Ну ты даёшь! — генерал аж крякнул от моей наглости, а потом продолжил для своего зама: — Слыхал? У него есть только тридцать тысяч! Пиши — тридцать тысяч!

В общем, благодаря нашей доблестной Советской Армии, мне удалось круто сэкономить. Прошу заметить, не в собственный карман, а на благо Родины. Сейчас, к сожалению, это выглядело бы верхом глупости. В приподнятом настроении, с документами о вовремя сданном фильме, я отправился к Председателю Госкино Украины Большаку за обещанной премией для съёмочной группы и за повышением для себя.

— Да? Я обещал премию в размере пять тысяч рублей? — с удивлением посмотрел на меня Большак.

— Обещали! — утвердительно кивнул я. — В присутствии Секретаря парткома.

— Интере-е-есно! — протянул Большак и по телефону вызвал к себе Секретаря.

— Тут товарищ Цыганков утверждает, что я в вашем присутствии обещал его съёмочной группе премию в размере пяти тысяч рублей. Что вы думаете по этому поводу?

— А что тут думать? — пожал плечами Секретарь. — Влепить ему выговор или строгий выговор за дерзость, на ваш выбор.

— Тебе всё понятно? — спросил у меня Председатель Госкино.

— Всё, — ответил я. — Можно я пойду?

— Иди, — милостиво отпустил меня Большак без выговора и без премии.

Но директором объединения «Юность» меня всё-таки назначил. Карьерный рост продолжался.

Завоевание авторитета

Итак, я совершил невероятный скачок по карьерной лестнице — в двадцать восемь лет стал директором объединения детских и юношеских фильмов «Юность». Моя голова кружилась от успеха! Мало того, что до этого я был самым молодым директором фильма в СССР, но чтоб в таком возрасте стать директором объединения — об этом я даже мечтать не мог!

Объединение на тот момент было самым отсталым на киностудии. Глазмана на этом посту несколько лет назад сменил Ротлейдер, старик глубокого пенсионного возраста. Моё назначение означало вливание молодой, свежей крови в работу объединения. Альберт Григорьевич Путинцев мне сразу так и сказал:

— Или ты наведёшь в нём порядок или вылетишь.

— А чего ж столько времени не вылетал предыдущий директор Ротлейдер? — поинтересовался я.

— Ротлейдер — бывший уважаемый чекист, и за его былые заслуги с него спрашивать нельзя было. А с тебя — можно и нужно!

И я, воодушевлённый напутствием, приступил к работе. Теперь я входил в элиту киностудии. Целый этаж отводился под так называемый директорский коридор, и в самом конце этого коридора у меня был личный кабинет. И ещё у меня открылся доступ в директорский буфет, где собиралась только избранная престижная тусовка из представителей руководства киностудии и творческой элиты.

Уходя, Ротлейдер был сильно обижен и не стал сдавать мне дела. Поэтому в первый же рабочий день в новой должности, я решил провести встречу с главным редактором объединения, чтобы она ввела меня в курс дел. Это была крашеная блондинка с когда-то привлекательными формами, и как выразились бы классики, «со следами былой красоты на лице». Я буду упоминать её, используя вымышленное имя Алла Ткачук. На киностудии перед ней многие заискивали, склоняли головы и здоровались первыми, так как она была женой Управляющего делами ЦК Компартии Украины.

В приёмной активно стучала на пишущей машинке, не выпуская из зубов дымящейся сигареты и поглядывая вокруг циничным оценивающим взглядом, секретарша Катя. Её-то я и попросил пригласить ко мне в кабинет Аллу со всеми рабочими сценариями. Катя пошла за Аллой, но через некоторое время вернулась, делая вид, что слегка обескуражена.

— Даже не знаю, как вам сказать, — начала она, якобы смущённо, но я заметил хитринку в её глазах. — Алла просила передать, чтобы вы шли на хрен со своим приглашением. Если вам что-то понадобится, сами к ней придёте.

Отличное начало! В первый же рабочий день меня послала моя подчинённая. И это при моём неоспоримом авторитете среди директоров и заместителей на киностудии. Я нашёл в себе силы сдержаться, спокойно ответил Кате:

— Спасибо, Катя, можешь идти, — и задумался о существующем положении вещей.

Главный редактор, по сути, второй человек в объединении после директора. Значит он должен слаженно со мной работать, признавая моё верховенство, а не вставлять палки в колёса. Я подумал ещё немного и отправился прямиком в плановый отдел. Девчата из планового меня хорошо знали и приветливо заулыбались:

— Что нужно, Сергей Владимирович?

— А дайте-ка мне полную сводку по всем принятым и оплаченным сценариям, запущенным и незапущенным в производство в моём объединении за последние три года…

Девчата выдали мне все необходимые документы. Целую неделю я их тщательно изучал, высчитывал и сводил калькуляцию. Итогом моего недельного кропотливого труда явилось заявление в партийный комитет киностудии, в котором я изложил ситуацию в принятом мной объединении. Я выяснил, что было оплачено, а затем списано огромное количество сценариев, и приводил сумму, на которую был нанесён убыток государству. Также мною были проанализированы сценарии, запущенные в работу — практически все они были ужасны. И это в то время, когда хорошие сценарии продолжали пылиться на полке. Я жёстко описал идеологический убыток, который был нанесён стране и партии. Моё заявление заканчивалось неоспоримыми фактами того, что коммунистка Алла Ткачук провалила работу объединения, и требованием принять на парткоме решение об её увольнении.

Составив такое заявление, я решил сначала подпереться одобрением от КГБ и отправился в Первый отдел на киностудии — отдел контроля соблюдения секретности. Начальником отдела был полковник ГРУ в отставке Степанов Алексей Иванович. Он же являлся заместителем секретаря парткома киностудии. Очень вежливый, далеко не молодой мужчина, всегда демократически одетый, в пиджаке и без галстука, ходил по коридорам киностудии. Но у некоторых работников от его широкой улыбки начинали дрожать коленки. Мне было известно, что Алексей Иванович далеко не так прост, как могло бы показаться на первый взгляд. Лет тридцать назад, когда он входил в кабинет к Лазарю Кагановичу, человеку из ближайшего сталинского окружения, тот первым шёл ему навстречу, спеша поприветствовать. В дальнейшем Алексей Иванович стал моим учителем и наставником, неоднократно спасавшим мою жизнь.

— Ты вообще понимаешь против кого хочешь выступить? — спросил он, внимательно изучив мои бумаги.

— Понимаю, — ответил я. — Но у меня, судя по всему, нет другого выхода. Я пришёл сюда с единственной целью — работать, и не могу позволить своим подчинённым не считаться со мной.

— Что ж, — одобрительно кивнул Алексей Иванович, — давай, запускай свою бумагу.

Заручившись поддержкой КГБ через Степанова, я отправился к директору киностудии Путинцеву, показал своё заявление и предупредил его, что собираюсь вынести это дело на партком.

— Ты же знаешь, кто её муж! Догадываешься, какие это может иметь для тебя последствия? — взвился Путинцев.

— После того как навязанный вами пиротехник чуть было не отправил на тот свет семьсот детей, я не боюсь последствий! — парировал я ему.

— Ну да. Я и забыл, что ты у нас бесстрашный, — сдался Путинцев. — Ладно, иди на партком, раз хочешь…

Собрался партком, мне дали слово, и я в пух и прах разгромил Аллу. Закончил я тем, что её деятельность — это уголовное экономическое преступление, а про идеологическое даже страшно говорить. Почему-то вместо того, чтобы снова меня дерзко послать, коммунистка Ткачук рыдала, а члены парткома сидели, как пришибленные, пока слово не взял Алексей Иванович.

Он предложил Алле перестать плакать, а во время перерыва, на который сейчас отправится партком, договориться со своим директором о том, как вместе работать над воплощением идей коммунизма в кинематографе. И если договориться удастся конструктивно, то директор своё заявление заберёт, а партком изменит повестку дня.

Партком отправился на перерыв, а Алла, плача, зашла в мой кабинет с обещаниями впредь вести себя прилично, и мы с ней договорились, что она будет конструктивно работать под моим руководством. На этом вопрос был исчерпан.

Не успел я войти в свой кабинет следующим утром, как раздался телефонный звонок. Я поднял трубку:

— Алло, Цыганков слушает.

— Доброе утро! Моя фамилия Ткачук, я муж Аллы Ткачук, — сказал голос в трубке, и я ощутил лёгкий холодок в спине.

— Да, я весь внимание.

— Мне рассказали, что вчера, благодаря вам, Аллу разбирали на парткоме.

— Было дело.

— Так вот. Я хочу выразить восхищение вашей смелостью и рад, что вы не побоялись моего имени, которым она постоянно бравирует. Я ненавижу свою жену! Я бы давно с ней развёлся, но не могу это сделать из-за партийной карьеры. — Я слушал и ушам своим не верил, а он продолжал: — Делайте всё, что считаете нужным, и не обращайте на моё имя никакого внимания. С моей стороны вам ничего не грозит! Вы — молодец! — Управляющий делами ЦК Компартии Украины положил трубку, оставив меня в состоянии глубокого изумления.

Позже, в разговорах с Аллой я упомянул о состоявшемся разговоре с её мужем, и она подтвердила, что в семейной жизни у неё не очень гладко. Она поняла, что я знаю её тайну, и больше со мной не заедалась. И объединение стало полноценно работающим механизмом.

Блиц худрук Леонид Быков

На съёмках фильма «В бой идут одни старики» я подружился с Леонидом Быковым. Он даже придумал мне прозвище — «Шоколадка». Нет, я вовсе не темноволосый и не темнокожий. Просто на вопрос о благодарности за мелкие услуги, которые я оказывал Лёне, стараясь в чём-то помочь ему, я обычно говорил: «С тебя шоколадка!».

В тот момент, когда я стал директором объединения, Леонид Быков находился в состоянии творческого простоя. После «Стариков», имевщих ошеломляющий успех, он снял картину «Аты-баты, шли солдаты», довольно-таки неоднозначно воспринятую армией, а потом «подвис» со сценарием «Не стреляйте в белых лебедей». Госкино сценарий не утверждало, требовало внести правки, а Лёня правки вносить не хотел. Месяц шёл за месяцем, деньги, полученные за прошлые фильмы, были потрачены, а новая работа была в призрачном будущем. Я знал, что Лёня завяз в долгах, а у него была жена и двое детей, поэтому, как только стал директором объединения, сразу же решил помочь ему и пригласил на работу к себе художественным руководителем.

— Лёня, выручай! Взял объединение, а там полный бардак. Творческая часть полностью провалена. Мне нужен толковый художественный руководитель.

— Серёжа, я не могу быть худруком.

— Лёня, можешь! Умоляю тебя, давай вместе спасать объединение! К тому же обещаю тебе, как только станешь худруком — окажу всю возможную помощь в утверждении твоего сценария.

И Леонид согласился. Предварительно я уже побывал у директора киностудии Путинцева со своим предложением сделать Быкова худруком. Альберт Григорьевич неодобрительно отнёсся к моей идее:

— Сергей, у Быкова сложный характер. Зачем тебе такой худрук?

Но я настаивал на своём, и Путинцев был вынужден согласиться. Вместе с Лёней мы зашли к Альберту Григорьевичу в кабинет.

— Леонид Фёдорович, — торжественно провозгласил Путинцев, — предлагаю вам занять должность художественного руководителя объединения «Юность».

— Я согласен, — ответил Быков, — но должен вас предупредить, как только стану худруком — сразу же закрою все плохие сценарии.

— Да вы что? — удивлённо вскинул брови директор. — Как это все?

— Все плохие, — подтвердил Быков.

— Это невозможно! Вы что, все фильмы закрыть собираетесь?

Быков взглянул на наручные часы, а потом обратился ко мне:

— Вот видишь, Серёжа, я пробыл худруком твоего объединения ровно сорок пять секунд. — Он развернулся и вышел из кабинета.

— Я же тебе говорил, что у него сложный характер, — усмехнулся Альберт Григорьевич.

Что мне оставалось делать? Я пожал плечами и вышел из кабинета следом за Быковым.

Но этот разговор про плохие сценарии не выходил у меня из головы, и я решил во всём разобраться. Фильм «Театр неизвестного актёра» снимался объединением «Время», и я был хорошо знаком с главным редактором Валей Рыдвановой. К ней я и обратился за консультацией:

— Валя, недавно я услышал такую фразу, что у нас на киностудии нет хороших сценариев в работе…

— Да, — кивнула Валя. — Все сценарии — полная ерунда.

— Да ты что? — Мне стало обидно за киностудию. — Думаю, что ты не права. Я возьму время покопаться в сценариях, найду парочку хороших, и мы продолжим этот разговор.

Через какое-то время я приволок Вале целых два сценария, на мой взгляд, очень даже замечательных. Она почитала их и вынесла вердикт:

— Ерунда, а не сценарии.

— Да по сравнению со многими другими — это шедевры! — возмутился я.

— Вот именно — по сравнению с другими! — парировала Валя. — Никогда не сравнивай одно дерьмо с другим! Важно выбрать правильную точку отсчёта. Ты сравнивай с Достоевским, Пушкиным и Чеховым — никогда не ошибёшься.

После этого разговора я жил в творческой среде не по Марксу с Лениным, а по Вале Рыдвановой…

На «Товарище»

Должен признаться, что не только Алла восприняла моё назначение на должность директора объединения несерьёзно. К сожалению, случались некоторые рабочие моменты, вынуждающие меня применять отнюдь не творческий подход. Как-то раз вызвал меня к себе директор киностудии Путинцев и недовольным тоном сообщил:

— Сергей, ты что себе думаешь? Уже целый месяц в Чёрном море болтается трёхмачтовый барк «Товарищ» со съёмочной группой, и не снято ни одного метра! Немедленно поезжай на место и разберись с этой ситуацией!

Пока я собирался в дорогу, выяснил, в чём дело. Как оказалось, возник жёсткий личностный конфликт между директором фильма и режиссёром. Не помню точно, как назвалась картина, но режиссёром на ней был очень известный уважаемый человек из руководства Союза кинематографистов Украины. Он пользовался полной поддержкой ЦК и снимал фильмы почти каждый год. А директором фильма был назначен какой-то шнурок, ставленник Князя, с которым у меня ещё в самом начале работы возник конфликт. Этот, так называемый директор, не придумал ничего лучше, как начать беспардонно воровать с самого начала съёмочного процесса. Режиссёр это заметил и указал ему, а тот, зная, что за ним стоит сам Князь, проигнорировал замечания. В итоге завязался конфликт, перешедший в личную плоскость, и съёмки были остановлены.

Когда я прибыл на место, первым делом потребовал от директора картины все документы. Даже на первый взгляд стало понятно, что наворовал он лет на пятнадцать тюрьмы. Об этом я ему и сообщил, а сам отправился к режиссёру договариваться о начале работы. На палубе собралась вся съёмочная группа, но не успел я открыть рта, как уважаемый режиссёр покрыл меня трёхэтажным матом, при всех послал и пафосно заявил, что снимать он не будет, пока я не уберу директора.

— Хорошо, — спокойно ответил я, пытаясь сдержать клокотавший внутри Везувий.

Разве я мог оставить безнаказанным унижение своего авторитета на глазах у всей съёмочной группы? Я походил по барку, посмотрел на развевающиеся паруса, подумал, подышал свежим воздухом и через помощника режиссёра передал ему приглашение о встрече вечером на палубе. Режиссёр явился с насупленным видом и со старта начал оскорбительную тираду о том, где он видел эти съёмки и меня вместе с ними. Я дал ему выговориться, а потом во мне проснулся бывший дзюдоист. Эмоции закипели, я не выдержал, схватил режиссёра за горло и прошипел:

— Мы находимся посреди глубокого Чёрного моря. Если завтра же не начнутся съёмки, я тебя выброшу за борт! Утоплю, как собаку! Всё! Теперь по каютам — и спать!

Но какой там спать! Полночи я ходил в своей каюте и ругал себя последними словами за то, что не сдержался.

Утром вышел на палубу, полный раскаяния, а там дожидается съёмочная группа в полном составе во главе с режиссёром. Увидев меня, он махнул рукой и крикнул:

— Камера! Мотор! Стоп! Снято! — Потом повернулся ко мне и с улыбкой спросил: — Вы довольны, Сергей Владимирович?

Сказать, что я был доволен — это ничего не сказать. Работа кипела, съёмочный процесс сдвинулся с мёртвой точки. А режиссёр подошёл ко мне и тихонько спросил:

— Ну и чего было угрожать? Выброшу за борт… утоплю… Что это за методы ведения разговора?

Я взял его под локоть и отвёл в сторону.

— Прошу прощения, не сдержался. Но что мне оставалось делать? Во-первых, вы меня при всех послали матом. А во-вторых, на кону моя карьера. Не будете снимать — меня выгонят. Вы не волнуйтесь, я вам директора заменю, а этого — выживу с киностудии. Вы только потерпите его ещё недельку-вторую.

— Да я не обижаюсь, — вздохнул режиссёр, — я вас понимаю…

Мы с ним пожали друг другу руки, и в Киев я уезжал, увозя с собой документ, подтверждающий, что необходимое количество метров снято, согласно графика. Путинцев был в изумлении, понимая, что это липа, но возразить ему было нечего, ведь документ был подписан самим уважаемым режиссёром.

Приглашение в Москву

Был у меня смешной случай в Госкино. Привёз я в Москву сдавать очередной проходной фильм. Скучный и неинтересный — про партком. По сложившейся практике комиссия Госкино такие фильмы смотрела, в душе плевалась, а потом члены комиссии высказывали своё мнение стандартными фразами: «слабоват», «не дотягивает» и так далее. Но фильм принимался, ему присваивалась вторая категория, и он запускался в прокат по деревням и сёлам.

Сижу, скучаю, слушаю мнение членов комиссии, как вдруг заместитель Председателя Госкино поворачивается к невзрачной тётеньке в вязаной кофточке, сидящей в углу зала со спицами в руках, и спрашивает:

— А вам есть что сказать?

Она отрывается от вязания, смотрит на меня и говорит:

— Ну что я могу сказать? Фильм — полное дерьмо, сценарий никакой, актёры не играют, а читают текст. Но если хотите принимать — принимайте, — и снова возвращается к вязанию.

У меня, конечно, внутри всё заклокотало — какая-то чумичка будет мой фильм дерьмом называть! Я встал и громко, чтоб все слышали, дерзким тоном ответил:

— Послушайте, дамочка! Что вы суётесь со своим мнением? Сидите себе там в углу и продолжайте тихо вязать!

В зале повисло неловкое молчание, тётенька прервала вязание и посмотрела на меня с усмешкой, а зампред Госкино громко прошипел сквозь стиснутые зубы:

— Цыганков, сядь на место и помалкивай!

В общем, фильм приняли, а когда комиссия разошлась, зампред накинулся на меня со словами:

— Ты что, Цыганков, идиот? Эта, как ты её назвал, дамочка с вязанием — Секретарь партийного комитета Госкино СССР, а муж у неё большая «шишка» в Политбюро.

После этих слов я понял, что снова брякнул что-то не то. Вышел из зала и тут же получил приглашение зайти к Секретарю парткома. «Ну, — подумал я, — всё. Конец моей карьере». Зашёл в кабинет к «дамочке», а она сидит, по-прежнему вяжет. Подняла на меня глаза:

— А ты дерзкий!

— Жизнь научила.

— Да ты не бойся. Мне такие дерзкие нужны. У нас проблема с Кавказскими киностудиями. Там сплошное воровство и кумовство. Мне нужен зубастый человек на должность инспектора по группе Кавказских киностудий. Соглашайся. Квартирой тебя в Москве обеспечу.

Предложение перебраться из Киева в Москву было фантастическим. Да ещё и контролировать весь Кавказ! Но что-то меня сразу насторожило, и я попросил несколько дней на обдумывание.

Вернувшись в Киев, я доверительно переговорил с кинооператором своего объединения — Суреном Шахбазяном. Он был своим человеком в кавказской тусовке, и через него я хотел узнать о ситуации изнутри. Дня через четыре Сурен пришёл ко мне и заявил:

— Нельзя тебе туда, Серёжа. Там всё сплетено в жуткий клубок родственных связей, завязанных на воровстве. От местного ЦК и спецслужб до киностудий. Всех новеньких сразу впутывают в этот клубок через взятки. А если откажешься брать — убьют.

— Понятно, — я поблагодарил Сурена и набрал номер телефона «дамочки».

— Знаете, я навёл справки о сложившейся ситуации и вынужден отказаться от вашего предложения. Инспектором по Кавказским киностудиям я не пойду.

— Что? Струсил? — Она сразу поняла.

— Вы понимаете, я — карьерист и бывший неплохой дзюдоист. Но с вилами на паровоз ходить меня не учили.

На том и закончился мой переезд в Москву.

Финский домик для Быкова

Как-то раз приехал ко мне домой второй режиссёр Леонида Быкова — Вадим Чернолих.

— Серёжа, — сказал он, — у Лёни проблемы. Он приобрёл дачный участок в Страхолесье и заказал себе разборной финский домик. Домик пришёл на склад, давным-давно оплачен, а Лёня которую неделю не может его забрать.

— Почему не может?

— Просто не выдают! Рабочие, которые должны были его собирать, разбежались, а Лёня скоро жить будет возле этого склада в ожидании домика.

— Понятно, — кивнул я. — Поехали на склад!

Подъехали мы к территории склада на скромном «Москвиче» Вадима, а там выстроилась целая батарея чёрных «Волг» с цековскими номерами. Народу — пропасть! К директору склада подойти невозможно. Я оценил ситуацию и понял, что действовать надо нестандартно, по принципу «детей лейтенанта Шмидта». Дождался момента, когда директор оказался у себя в кабинете и, минуя очередь и не обращая внимания на крики секретарши, решительно вошёл в кабинет и остановился под стеночкой с ожидающим видом. Директор в это время разговаривал с посетителем. Увидев меня, он нахмурился и резко спросил:

— Вы ко мне? Что вам надо?

— Не торопитесь, товарищ, — ответил я ему спокойным разрешающим тоном. — Заканчивайте с людьми. Нам с вами предстоит очень долгий разговор.

Директор сразу занервничал, быстро выпроводил посетителей из кабинета и подошёл ко мне:

— Я вас слушаю.

— Вы — заведующий складом? — спросил я его, оценивающе разглядывая.

— Нет, я директор базы!

— Тогда давайте пройдёмся, товарищ директор, и побеседуем, чтобы нам никто не мешал.

Он послушно позволил вывести себя из кабинета, а я уже понял, как именно буду с ним говорить. Я ему не представился, документов никаких не предъявил, а сразу же перешёл к делу:

— Уже несколько недель вы не отдаёте полученный и оплаченный финский домик Леонида Быкова. Хочу, чтобы вы понимали сложившуюся ситуацию. В данный момент Леонид Быков запускает фильм по сценарию, утверждённому лично Министром МВД Щёлоковым. У нас, в МВД, для Быкова сейчас подбирают консультанта. Скорее всего, это будет первый заместитель Министра МВД Украины. И если Быков пожалуется на ваш саботаж своему консультанту, можете ни секунды не сомневаться — мы вас живьём съедим. — Я выдержал эффектную паузу, а потом гаркнул на него: — Вы тут что?! Совсем с ума сошли?!

И тут я заметил у директора на руке огромные японские часы и продолжил его «прессинговать»:

— У тебя какая зарплата, директор? Падла воровитая, с такими часами тебе самое место на лесоповале!

Директор молниеносно снял часы и спрятал их в карман, а потом подобострастно обратился ко мне:

— Что я должен делать, чтобы не усугубить?

— Позвонить Быкову и принести ему извинения. Домик немедленно отгрузить и найти людей, которые быстро его установят! Вот человек из группы Быкова. — Я обернулся и указал на Вадима, следовавшего за нами с округлившимися от удивления глазами. — Он будет всё контролировать и мне докладывать! Ясно?

— Так точно! — отрапортовал директор и побежал в свой кабинет.

— Ну ты даёшь, Сергей! — восхищённо сказал Вадим, когда мы остались одни. — Я шёл позади вас и всё слышал. Ты так убедительно говорил, что мне самому было страшно!

В общем, домик был благополучно отгружен. Лёня обо всём узнал в подробностях от Вадима, долго смеялся, а потом сделал мне предложение:

— Сергей, переходи к нам, в актёрский цех! Такой талант пропадает! А что я тебе должен за твою помощь?

— Лёня, как обычно, — развёл я руками, — шоколадку.

Лёнина трагедия

В этой главе вынужден перейти к довольно-таки сложной, я бы даже сказал, трагичной ситуации, сложившейся вокруг Леонида Быкова и его семьи. Лёня был из тех людей, которые не могут в определённых ситуациях промолчать, а считают своим долгом резать правду-матку в глаза, не считаясь с положением собеседника. Я не знаю точно, где и в какой момент, Лёня «перешёл черту», и КГБ решило «прижать» его. Но всё началось после переезда актёра из Ленинграда в Киев, куда его вместе с семьёй заманили обещаниями поддержки всех его творческих планов. Сразу же после переезда ему начали вставлять палки в колёса. Сначала это касалось работы, а потом стали действовать, уничтожая сына.

Старший сын Леонида Быкова Лесь был прекрасным хоккеистом, в связи с этим его даже освободили от армии. Но парень очень хотел служить, мечтал стать десантником, и отец, используя свою известность, смог организовать ему прохождение службы в десантных войсках. Десантникам увольнительные в то время не давали, и Лёня поехал дня на три в часть навестить сына. С собой повёз пирожки и приветы от матери и один из своих фильмов для показа в воинской части.

Дальнейшие события я рассказываю со слов самого Лесика, с которым у меня были прекрасные отношения. Отец пришёл к нему в первый же вечер своего пребывания в части, весь на нервах, взвинченный, извинился и сказал, что немедленно уезжает. Что произошло, был ли какой-то конфликт с командованием части, он не пояснил. А потом у Лесика начались проблемы. Он получал наряды вне очереди и постоянные придирки и замечания от вышестоящих командиров. А вскоре случился инцидент, навсегда перевернувший его жизнь. Лесика назначили дневальным. Ночью, вместо того, чтобы стоять «на тумбочке», он сидел и читал книгу. Неожиданно с проверкой нагрянул замполит. Лесик вскочил и отрапортовал, как положено. «А это что?» — спросил его замполит. «Книга», — ответил Лесь, после чего получил сокрушительный удар в лицо. Лесик сильно ударился головой о стену, возле которой стоял, так что на затылке лопнула кожа, и полилась кровь. Его отправили в местную санчасть, где врач обработал рану и наложил повязку. На следующий день Лесика перевезли в другую санчасть, где продержали почти два месяца, после чего выписали с заключением — буйный шизофреник, подлежит списанию из армии.

С этого момента начались его мытарства. С диагнозом «шизофрения» он стал изгоем. Перед ним были закрыты все двери, он не мог устроиться на работу даже чернорабочим. Леонид Быков задействовал все свои связи в мире творческой интеллигенции, чтобы помочь сыну, но, увы. На коллективные запросы приходили неутешительные ответы — Минздрав СССР не может изменить диагноз, потому что он был поставлен Министерством обороны. А Министерство обороны не может снять диагноз, потому что Лесик не является военнослужащим. Таким образом судьба Лесика «зависла» между молотом и наковальней. Тогда он сам придумал ужасный способ, как ему избавиться от страшного диагноза. Он решил дерзко ограбить магазин. Он мечтал, чтобы его посадили в тюрьму, ибо тогда это означало бы снятие диагноза «шизофрения». С грустной усмешкой Лесь рассказывал мне, что ему пришлось идти сдаваться самому, так как наша доблестная милиция не смогла его вычислить. Его арестовали, но, вопреки ожиданиям, не посадили в тюрьму, а отправили на принудительное лечение в психушку, в Павловскую больницу в Киеве. Продержали его там год и выпустили. И Лесик снова взялся за старое.

Леонид Быков в то время не жил. Душа болела за сына, балансирующего между арестами и психушкой. Параллельно с этим, зарубили его сценарий фильма «Не стреляйте в белых лебедей». Я лично ездил в Москву и имел доверительный разговор с заместителем Председателя Госкино Павлёнком. От него я узнал, что Быкову никогда не позволят снять этот фильм. Без объяснений. Вернувшись, я уговорил Лёню отказаться от фильма и подумать над другим сценарием. И он взялся за картину под названием «Пришелец». Фильм, высмеивающий и обнажающий недостатки советской власти, полная антисоветчина. Я пытался, как мог, остановить Леонида. Мне было жаль талантливейшего человека, упорно несущегося навстречу трагической судьбе. Но он был очень принципиальным человеком, к тому же обозлённым на существующую власть за поломанную судьбу Лесика. Он не хотел меня слышать.

В мою бытность директором объединения у нас с Лёней сложилась традиция — практически каждый день мы встречались в директорском кафе в три часа за одним и тем же столиком и пили кофе. Местная буфетчица знала об этом, и поэтому, начиная с половины третьего, наш столик никому не было позволено занимать. Потом уже, после Лёниной гибели, я часто ловил себя на том, что снова сижу за этим столиком, поглядывая на часы в ожидании Лёни, который больше никогда не придёт…

В одну из наших традиционных посиделок, Лёня выглядел мрачнее тучи, и я спросил его, что случилось.

— Не знаю, Серёжа, как и понимать, то, что произошло. — Лёня сильно нервничал. — Ходил на днях к Лесику в Павловскую больницу, и меня на разговор на уличную дорожку вытащил главврач психиатр. Он мне сообщил доверительным тоном: «Леонид Фёдорович, делайте, что хотите, поднимите все свои связи, но вы должны вытащить отсюда своего сына. Мы его здесь заколем. Вы же понимаете — я человек подневольный, не могу ослушаться и не колоть его. Вытаскивайте его!» Я уже несколько дней обдумываю его слова…

Лёня что-то продолжал говорить, а я с болью и тоской смотрел на него. Мне было ясно, что «контора» взялась за него, более чем серьёзно… А вскоре состоялись концерт для КГБ и Лёнино знаковое выступление на нём…

Концерт для КГБ

Как-то раз ко мне в кабинет зашёл незнакомый представительный мужчина.

— Здравствуйте, Сергей Владимирович! Меня зовут Михаил Канюка, — представился он. — Я — писатель, сценарист, к тому же являюсь доцентом одной из кафедр Киевского университета. Я зашёл к вам познакомиться и предложить творческое сотрудничество. Да вы не напрягайтесь так, — улыбнулся мужчина, видя моё слегка нахмуренное лицо. — Я с вами давно уже знаком заочно. Моя жена работает вместе с вашей мамой на одной кафедре в КПИ. Ну, может, слышали? Канюка — тренер по художественной гимнастике.

— Рад познакомиться. — Я протянул ему руку для пожатия.

У Михаила была особая манера разговора, сразу располагающая к себе собеседника.

— Я думаю, мы могли бы с вами сделать несколько совместных проектов. Я пишу сценарии, к тому же у меня очень хорошие связи в КГБ, я многих там знаю. Даже писал специально для них диссертацию с закрытой темой, поэтому их поддержка нам гарантирована…

Ну что ж, почему не посотрудничать? Я пробил информацию о Канюке через своего куратора, и мне было рекомендовано работать с этим человеком.

В один прекрасный день Михаил пришёл с предложением провести небольшой творческий вечер, приуроченный к 60-летию КГБ. Мол, соберётся руководство, пригласим пару актёров, они выступят с поздравлениями и номерами, потом какую-нибудь киношку прокрутим. Сам я не мог решать такие вопросы, мне надо было заручиться согласием директора киностудии Путинцева, поэтому я обратился к нему:

— Альберт Григорьевич, мне предлагают провести творческий вечер для КГБ. К вам с таким вопросом не приходили?

— Нет, — пожал плечами Путинцев. — Ко мне никто не обращался.

— Вы мне позволите этим заняться?

— Подготовкой творческого вечера? Занимайся.

И мы с Канюкой начали активно прорабатывать сценарий. Как вдруг у меня в кабинете раздался звонок. Я поднял трубку:

— Цыганков, слушаю.

— Сергей Владимирович, вас беспокоит заместитель Председателя КГБ УССР. Вы не могли бы ко мне заехать?

— Когда?

— Да прямо сейчас. Я за вами машину отправил. Она должна быть уже у вас на киностудии…

Точно. Чёрная «Волга» уже дожидалась меня перед входом. Сел я в машину, поехали. А проспект Победы, на который машины выезжали из киностудии, раньше был разделён двойной осевой, а не отбойником, как сейчас. Водитель «Волги», не обращая ни малейшего внимания на двойную осевую, минуя развязку, сразу вырулил в нужном ему направлении. Я был так удивлён, что не удержался и спросил его:

— Слушай, орёл, а тебя двойная осевая не смущает?

Он повернулся ко мне, ухмыльнулся и задал встречный вопрос:

— А это что — забор?

Возразить было нечего. Это ж КГБ!

Привезли меня на Владимирскую 33, завели в кабинет заместителя Председателя КГБ, а там уже сидел Миша Канюка, меня дожидался. Заместитель со мной поздоровался, отпустил пару каких-то шуточек, а потом резко посерьёзнел.

— В общем так, Сергей Владимирович. Мы тут подумали, посоветовались и решили трансформировать творческий вечер в большой торжественный концерт, посвящённый 60-летию КГБ. На концерте будет присутствовать высшее руководство Республики, члены Политбюро ЦК КПУ. Так что за работу, товарищи!

— Секундочку! — Я от удивления вытаращил на него глаза. — Какой ещё концерт!? Вы знаете, это сильно отличается от небольшого творческого вечера. Я не специалист по концертам!

— Сергей Владимирович, мы навели о вас справки и уверены, что вы прекрасно справитесь с организацией концерта!

— У меня есть директор киностудии! Он может не согласиться! — пытался я соскочить с темы. — Я не могу без согласования с ним!

— Мы сами с ним всё согласуем, — поспешил заверить меня заместитель. — Поверьте, он нам не откажет.

— Только вы с ним, пожалуйста, помягче согласовывайте. — Мне пришлось сдаться. — Для него это будет очень «приятная» неожиданность…

— Ты что натворил?! А?! Какого чёрта!? — орал на меня директор киностудии в своём кабинете. — Мне звонил сам Председатель КГБ УССР. Какой ещё концерт?! Ты вообще понимаешь, во что ты нас ввязываешь?

Я, конечно, прекрасно понимал, но пытался держаться весёлым бодрячком.

— Не волнуйтесь так, Альберт Григорьевич! Ничего страшного. Подумаешь, какой-то концерт. Мы всё сделаем на высоком идейно-художественном уровне. Все будут в восторге!

— Послушай! — фыркнул Путинцев. — Если что-то пойдёт не так — меня уволят. Но будь уверен, что перед увольнением я успею добежать до своего рабочего кабинета и турнуть тебя с работы по статье. Понял?

— Как же не понять? Я всё сделаю, чтобы этого не случилось.

— Ладно. — Путинцев тяжело вздохнул. — Готовь концерт. С этого дня в твоём распоряжении все! Можешь, кого надо снимать со съёмок, в общем, работай!

И у нас с Мишей Канюкой закипела работа. В рабочее время он не вылезал у меня из кабинета, а в нерабочее, практически поселился у нас дома. Мы отрабатывали сценарий. Решено было творческую часть представить разными артистами — средней руки, и такими уважаемыми как: Владимир Конкин, Леонид Быков, Константин Степанков. Они должны были в роли своих известных киногероев поздравлять грозную публику с праздником.

Наступил день концерта, на Владимирской собрались все. Ко мне подошёл комендант, начальник безопасности здания, полковник КГБ.

— Сергей Владимирович! Здание находится на спецрежиме, по коридорам просто так никому шастать нельзя. Поэтому мы выделили для артистов специальную большую комнату, в ней они должны находиться, а оттуда мы будем сами проводить их на сцену. А для обеспечения удобств артистов перед дверью будет дежурить майор госбезопасности.

— Хорошо, — согласился я.

На время торжественной части мероприятия все артисты разместились в предоставленной комнате и начали готовиться к выступлению. Конкин переоделся в Павку Корчагина, Степанков — в Сидора Ковпака, а Быков — в капитана Титаренко. Я активно бегал, суетился и проверял, чтобы всё было хорошо. Как вдруг подошёл ко мне комендант, ведя за собой растерянного дежурного майора.

— Сергей Владимирович! Подскажите, что делать? Стоит мой майор на дверях, дежурит возле комнаты с артистами, как вдруг открывается дверь, выходит Конкин, суёт ему двадцатку и говорит: «Быстро сгоняй за водкой!». Как это понимать?

Тут до меня дошло, что мы не посчитали встречу двух приятелей: Конкина и Степанкова. Конечно, они решили это дело вспрыснуть. Я взглянул на растерянного майора, держащего смятые двадцать рублей. Но за годы работы на киностудии я уже привык к прихотям и причудам творческих людей, поэтому посмотрел в глаза коменданту и поинтересовался:

— Вы хотите, чтобы концерт прошёл на высоком идейно-художественном уровне?

— Хочу, — ответил полковник.

— Тогда пусть сгоняет!

Полковник повернулся к майору:

— Слыхал? Беги за водкой!

Открывать концертную часть должен был Степанков в роли Сидора Ковпака, а закрывать — Лёня Быков в роли капитана Титаренко. Всё было красиво придумано. Поздравления артистов от имени своих легендарных героев перемежались нарезками из фильмов и песнями. Концерт проходил на «ура». Зал аплодировал, лица гостей сияли. Всё было прекрасно! Оставался заключительный выход с поздравлениями Быкова. Он вышел в форме и начал произносить поздравительную речь. Сначала она была обычная, соответствующая праздничной дате, но неожиданно Лёня вставил несколько фраз, и я почувствовал, как по залу прокатилась волна напряжения, увидел, как изменились выражения лиц зрителей, сидящих в зале.

Быков призывал их вспомнить, что есть такое понятие, как совесть. Что в мире существует милосердие и призывал их к покаянию за содеянное… В зале не было ни одного человека, кто бы не понял смысла сказанного Быковым. Я внутренне похолодел. Этими словами Лёня сам подписывал себе приговор, от этой ясности было страшно вдвойне. Сразу же после его слов пошла нарезка кадров из фильма «В бой идут одни старики». Появление любимых актёров на экране, сопровождаемое известными песнями смягчило убойный эффект от Лёниных слов. Концерт закончился под гром аплодисментов. Двери зала открылись, и зрители начали выходить в холл, возбуждённо и радостно переговариваясь. К директору киностудии Путинцеву направился сам Председатель КГБ и начал крепко пожимать руку. Я подошёл поближе и встал за спиной Альберта Григорьевича.

— Спасибо вам огромное! Расстарались на славу! Молодцы! — с такими словами обратился Председатель к Путинцеву. — Концерт был замечательный!

Я стоял сзади и всё прекрасно слышал. Председатель отошёл, и Альберт Григорьевич повернулся в мою сторону. Дежурная улыбка сползла с его лица, и, вместо ожидаемых мной благодарностей, он сказал только одно короткое слово:

— Живёшь!

— Большое вам спасибо за высокую оценку моей работы! — расшаркался я перед ним.

— Да пошёл ты на хрен! — в сердцах ответил мне директор, и я понял, как ему было страшно до момента благодарности Председателя КГБ.

После этого я поспешил в комнату для артистов, тихонько отвёл Лёню Быкова в сторону и спросил:

— Ты зачем так нарываешься? Тебе же этого никто так не оставит.

Лёня посмотрел на меня серьёзно и ответил:

— Сергей, я это сделал вполне осознанно. Я свой выбор сделал, а ты сделай свой…

И я понял, что после поломанной судьбы Лесика Лёня для себя уже всё решил.

И снова концерт

Прошло около месяца после концерта для КГБ, и у меня снова состоялся неожиданный телефонный разговор. В этот раз звонил заместитель Министра внутренних дел Василий Дурдинец:

— Здравствуйте, Сергей Владимирович!

— Здравствуйте, — ответил я. — Весь внимание.

— Мы тут наслышаны о концерте, который вы организовали для КГБ. Они в восторге! Скоро будет круглая дата в нашем ведомстве, и мы хотели бы, чтобы и для нас концерт был не хуже. Мы организация не бедная, и для серьёзного мероприятия средств не пожалеем! Я бы хотел с вами встретиться лично и всё обсудить.

— Вы, наверное, и машину за мной отправили? — съязвил я.

— Что значит отправил? — хмыкнул в трубке Дурдинец. — Она уже вас дожидается перед входом…

На встрече с заместителем Министра я выдвинул предложение не изобретать велосипед, а повторить концерт, подготовленный для КГБ. МВД его не видело, а прекрасной рекомендацией служили хвалебные отзывы чекистов. К тому же сценарий был выписан и отработан. Дурдинец прочитал его и одобрил.

Начались репетиции концерта для МВД, на которых присутствовал заместитель Министра. С каждой репетицией его взгляд становился всё мрачнее. Наконец, на одной из них он подошёл ко мне и спросил:

— Что-то я не пойму, Сергей Владимирович! В сценарии одно написано, а здесь у вас совсем другое происходит. Где знаменитости, прописанные в сценарии? Почему я вижу только второразрядных актёров?

— Понимаете, — начал я ему объяснять, — для актёров уровня Конкина и Степанкова репетиции концерта не нужны. Для них в этом ничего сложного нет, они свою роль и так прекрасно изобразят.

— Нет! Я так не привык. — Дурдинец хмуро посмотрел на меня. — Я должен всё видеть от начала до конца. На репетиции должны быть все! Мне нужны гарантии!

Тогда я решил пойти ва-банк. Достал из кармана свой партбилет и передал его Дурдинцу со словами:

— Возьмите себе на хранение до концерта. Если на концерте что-то будет не так — можете сжечь мой партбилет. Тем самым вы меня просто уничтожите. Это и есть гарантии.

Заместитель Министра внимательно на меня посмотрел и сказал:

— Если так — я вам верю!

И репетиции продолжились в обычном режиме. Концерт, как я и ожидал, прошёл на «ура». Руководство МВД было очень довольно. Меня даже наградили значком «Отличник милиции СССР», демонстрацией которого я впоследствии неоднократно злоупотреблял.

Развитой социализм

Привёл как-то Степанов Алексей Иванович ко мне в объединение Андрея Локотоша, бывшего выдающегося военного разведчика. Он многое повидал за военные годы и написал сценарий фильма «Мерседес уходит от погони», опираясь на автобиографичные данные. Алексей Иванович просил моего содействия в реализации сценария. Тема фильма о военных разведчиках мне очень понравилась, к тому же я с большим уважением относился к Алексею Ивановичу и считал его своим старшим наставником, поэтому взял сценарий Локотоша в работу. Режиссёром картины я предложил быть Юрию Ляшенко, который работал вторым режиссёром на «Театре неизвестного актёра». Юра с радостью согласился, и мы приступили к работе.

К сожалению, в первоначальном виде сценарий был написан непрофессионально, и его необходимо было доработать. К доработке привлекли сценариста Игоря Шевцова. А также нам понадобилась помощь профессиональных консультантов-разведчиков. По запросу объединения Министерство обороны официально выделило в Москве консультанта, и мы с Ляшенко периодически ездили в столицу. Во время таких поездок я познакомился через Шевцова с талантливейшим артистом, кумиром того времени Владимиром Высоцким. Он мечтал снять фильм «для себя», и я давал ему советы, как это сделать, не привлекая ненужного внимания. Общаясь с Володей, никогда бы не подумал, что он «запойный», как я узнал это потом, из посмертных воспоминаний его жены и друзей. На меня он произвёл очень сильное впечатление живостью ума, моментальной смекалкой и тонким юмором. Я до сих пор продолжаю считать, что и поныне нет равных Высоцкому по талантливости.

Ещё состоялось у меня знакомство с консультантом одного из членов Политбюро, генерал-майором ГРУ преклонных лет, легендой советской военной разведки (по понятным причинам я не называю его фамилию). Человек свободно владел тринадцатью языками, иногда в разговоре незаметно мог перейти на испанский или французский.

В один из приездов я пришёл к нему домой с бутылкой хорошего французского коньяка. Думал — посидим, поболтаем. Старик встретил меня хмуро и с порога заявил:

— Сегодня закончился СССР.

Я слегка опешил. Честно говоря, подумал, что он спятил. Всё-таки у него такое тяжёлое прошлое — жил на нелегальном положении, в него стреляли, его резали, был в индонезийской тюрьме, чудом бежал из неё…

— Что случилось?

— До тебя был в гостях товарищ, который сказал, что в сто первую школу приняли грузина за десять тысяч рублей взятки. Раз зараза коррупции пришла в заведение такого уровня — СССР недолго осталось…

Сто первой школой называлась Высшая разведывательная школа Первого главного управления КГБ — кузница кадров профессиональных разведчиков. Среди её выпускников значатся и такие, очень известные в современной политике люди, как Владимир Путин и Сергей Нарышкин. Один из них, кстати, тоже дзюдоист.

Дед достал из шкафчика два гранёных стакана и плеснул в них коньяка.

— Что ж, Серёжа, выпьем за упокой СССР, а закусим… — При этих словах дед открыл дверцу практически пустого холодильника и достал большой, толстый, жёлтый огурец, одиноко лежавший на полке. — А закусим развитым социализмом…

Из уважения к нему я промолчал. Мы с ним чокнулись и выпили… Но «развитым социализмом» я закусывать не решился.

Покровские ворота

Я тогда ещё не понимал, насколько же прав был мой старший товарищ генерал ГРУ. Шёл семьдесят девятый год/ Ни у кого и в мыслях не было, что колосс под названием СССР может рухнуть. Но вскоре мне снова пришлось столкнуться с предзнаменованием больших перемен.

Ещё по картине «Театр неизвестного актёра» у меня сложились искренние, дружеские отношения с Мишей Казаковым. Однажды он позвонил мне и пригласил в Москву на серьёзный разговор. Я приехал, мы встретились, обнялись, и Миша позвал меня вечером в Театр на Малой Бронной посмотреть спектакль с его участием под названием «Покровские ворота».

Спектакль я посмотрел и долго не мог поверить, что такое возможно не где-нибудь в Мухосранске или за рубежом, а в Москве, под самым носом у ЦК и КГБ. Проработав несколько лет на киностудии, я хорошо научился видеть скрытые «дули в кармане» по отношению к советской власти и её руководству, которые творческая интеллигенция пыталась замаскировать под комедии и сатирических персонажей. В Мишином спектакле я увидел не просто «дули», нечто более серьёзное.

Мы встретились с Казаковым после спектакля, он показал мне сценарий фильма «Покровские ворота» и предложил снять его в моём объединении.

— Миша, это же яростная антисоветчина, — ответил я на его предложение. — Кто тебе позволит снимать такую картину?

— Между прочим, спектакль идёт на сцене уже несколько лет, — невозмутимо ответил Миша, — и никого это не смущает. А сценарий… Сценарий мне уже утвердили во всех инстанциях, включая Главлит.

— Не может быть! — искренне удивился я. — Главлит такое утвердил?

— На, посмотри! — Миша протянул мне утверждённый сценарий.

На титульной странице стояла печать Главлита, что в переводе на общепонятный язык означало официальное разрешение КГБ СССР на съёмку фильма с двусмысленным содержанием.

— Скажу тебе больше, — продолжал Миша, — Центральное Телевидение выделило деньги и поставило в план. Серёжа, давай сделаем этот фильм вместе!

— Хорошо, — я согласился. — Покажу сценарий директору киностудии. Если он одобрит — будем снимать.

Я вернулся в Киев и передал сценарий на согласование Альберту Григорьевичу, а через несколько дней он вызвал меня к себе в кабинет на разговор. Директор был мрачнее тучи и с ходу выкатил мне претензию:

— Ты что за пакость мне подсунул? Где ты это взял? Это я о сценарии картины «Покровские ворота».

— Почему же пакость, Альберт Григорьевич? — пытался я оправдаться. — Сценарий всеми утверждён, в том числе Главлитом. И картина заказана Центральным Телевидением.

— Да плевал я на Главлит! — взревел Путинцев. — Меня полтора часа в ЦК «били» мордой об стол. Чтоб я об этой антисоветчине больше никогда не слышал! Мы такое никогда снимать не будем! Они там в Москве резолюций понаставили — вот пусть сами это в Москве и снимают!

После этого разговора я позвонил Казакову:

— Миша, на Украине ты этот фильм не снимешь. Сценарий категорически отвергнут!

— Ну и дураки! — ответил Казаков. — Значит, буду снимать в Москве!

И в 1982-м году Михаил снял этот фильм, а в 1983-м — «Покровские ворота» показали по телевидению. Вся страна смеялась, глядя на потешных главных героев. Но мне, честно говоря, было не до смеха. Я смотрел фильм, не как комедию, а как тревожное предзнаменование. Каждый персонаж в «Покровских воротах» — это социально-политический срез советского общества. Маргарита — Партия, состоит в браке с туповатым Саввой — Пролетариатом. При этом Партия полностью подмяла под себя Творческую Интеллигенцию — Хоботова. Велюров со своим «автором» олицетворяют примитивную советскую Культуру. А Костик — молодое циничное поколение, которое ждёт большие перемены на руинах СССР. При этом будет передана эстафета от старой Маргариты к молодой. Очень символично в конце фильма рушится старое здание под еле хрипящий патефон, и пророчески звучат слова: «Грядут большие перемены!»

Благодаря старому генералу ГРУ и фильму Миши Казакова для меня не стало неожиданностью разрушение огромной страны в конце 80-х — начале 90-х годов. Морально я уже был готов к большим переменам в отличие от подавляющего большинства населения, для которых развал СССР стал трагедией. «Имеющий уши, да услышит, имеющий глаза, да увидит».

Гибель Быкова

В апреле 1979 года Леонида Быкова не стало. Его трагическая смерть в автокатастрофе не была случайностью, к сожалению, это была закономерность. Не буду в подробностях останавливаться на самом дорожном происшествии — об этом писано-переписано и говорено-переговорено. Версии впоследствии громоздились одна на другую — неопытный водитель Быков, инфаркт, самоубийство, трагическая случайность… Я не стану обсуждать ни одну из них. Я придерживаюсь другой версии, поэтому остановлюсь только на небольших деталях происшествия. Лёня, когда увидел мчащийся на него грузовик, нажал на тормоз. Это подтверждается тормозным следом, который оставила его «Волга». А водитель грузовика, видя перед собой «Волгу», на тормоз почему-то не нажал. Более того, врезавшись, он продолжал давить на педаль газа и протащил «Волгу» Быкова метров двадцать, превратив её в груду искорёженного металла… Но это так, для размышления читателям… Я ничего не комментирую. Отмечу только, что подобные автокатастрофы — излюбленный метод спецслужб всего мира по устранению «неугодных». Думаю, что этим общеизвестным фактом я никому не открыл Америку.

Теперь о фильме под названием «Пришелец», над которым работал Лёня перед своей гибелью. Вроде бы добрый и смешной фильм про инопланетянина и колхозников, но при этом, как я уже говорил раньше, фильм с творческими «дулями в кармане», с антисоветским содержанием. В нём явно просматривались пародии на членов Политбюро и высмеивались недостатки советского строя. Это заметил не только я. Хочу вам напомнить о существовании главного редактора объединения, Аллы Ткачук, которая также обратила моё внимание на неоднозначность сценария. Но сценарий был одобрен худсоветом и Госкино, никто из утверждающих органов в нём почему-то ничего не заметил, и Лёня принялся за пробы. Меня это не просто удивило — меня это насторожило. До этого я видел агрессивно отрицательную реакцию на «Покровские ворота» и не мог понять отсутствия реакции на «Пришельца». Разве что заранее предполагалось, что фильм не будет снят.

В день похорон на киностудии собралось огромное количество людей — практически весь творческий коллектив, пришло множество людей хорошо знавших Лёню и не очень. Приехали и представители ЦК. Но несмотря на уже тихо просочившиеся версии о его самоубийстве-инфаркте-неосторожном вождении, большинство присутствующих не верили в это. Ко мне подошли несколько режиссёров и попросили передать представителям ЦК через Путинцева, чтоб они не смели даже прикасаться к Лёниному гробу, иначе режиссёрская братия поднимет скандал. Я исполнил их просьбу. Гроб с телом Быкова несли, поочерёдно сменяясь, только режиссёры.

Место для захоронения Лёни было выделено на Байковом кладбище. Казалось бы, самое престижное кладбище Киева, и все формальности соблюдены. Но когда похоронная процессия прибыла к вырытой могиле — мы были шокированы. Была ранняя весна, после сошедшего снега на земле остались горы окурков, бумажек и прочего мусора. И вот посреди этого стихийного мусорника было подготовлено место для погребения Быкова — всенародного любимца! Его продолжали унижать даже после смерти!

Сразу же после смерти Быкова началась активная кампания в прессе и на телевидении по дискредитации и моральному уничтожению его семьи. К этой травле активно подключились многие из обнаружившихся «друзей» и людей, долгое время работавших с ним. Посыпались лживые интервью, жена была объявлена сумасшедшей, сын — шизофреником и отморозком. Дочери тоже досталось немало отрицательных эпитетов. Якобы семья довела талантливого человека до самоубийства. Это при том, что для Быкова семья была всем! Ложь годами муссировалась с оголтелым упорством. Дошло до того, что однажды на телевидении его живую на тот момент жену объявили умершей и даже назвали место, где она похоронена.

Травля продолжалась долгие годы, и только в начале 2000-х начались робкие попытки восстановить истину. Со мной связалось московское документальное кино в лице Елены Вавиловой, и я с радостью принял участие в фильме под названием «Не стреляйте в белых лебедей», реабилитирующем добрые имена Лёниных близких. Это был первый фильм, опровергающий ложь, нагромождённую годами, так называемыми «друзьями» Быкова. Потом было моё участие в ещё одном фильме «Леонид Быков. Будем жить!», проливающем свет на трагическую судьбу актёра и его семьи. А в ноябре 2013 года меня пригласили на запись программы «Прямой эфир» Бориса Корчевникова, посвящённой Быкову, где я снова выступил в защиту его чести и достоинства. Я сделал всё, что мог для своего друга и товарища Леонида Быкова, гениального актёра и режиссёра, о гибели которого скорблю по сей день…

Хочу только напомнить всем лжецам, клеветникам, организаторам и исполнителям этого мерзкого спектакля — за всё содеянное придётся отвечать. И пусть удастся выкрутиться на этом свете, но однажды вам неминуемо придётся предстать перед Высшим Справедливым Судьёй. Если вы всё решили для себя — подумайте о тех, кто останется после вас. Ваших детях и внуках. На их головы неминуемо падёт ответственность за ваше тёмное прошлое. «Не в силе Бог, а в правде!». За правдой стоит Бог, а за ложью тот, кто впоследствии расплачивается битыми черепками.

Начало конца

Должен сделать страшное признание — в бытность моей работы директором объединения я не воровал. И страшно этим гордился! Ну что с дурака возьмёшь, а с идейного и того меньше. При этом у меня в руках были все возможности на абсолютно законных основаниях обворовывать государство, что и делали некоторые директора объединений.

Воровать можно было на списывании сценариев. На каждый реально запущенный фильм, давалось право списать как творческую неудачу два сценария со стопроцентной оплатой. За каждый сценарий выплачивалось шесть тысяч рублей. Моё объединение выпускало четыре фильма в год. Значит, у меня было право списать восемь сценариев. А теперь умножьте восемь на шесть, получаем сорок восемь тысяч в год. Половину этой суммы нужно было отдать авторам списанных сценариев, а из своей половины ещё половину надо было занести вышестоящим товарищам. И все были бы довольны. Но я так не делал и, соответственно, вышестоящим ничего не заносил. Ну и как долго могли терпеть на таком хлебном месте меня, бессеребренника? Правильно, недолго. Ибо если не воруешь сам, то освободи место, и дай воровать другому.

В один прекрасный день меня вызвали к директору. Я зашёл в его кабинет и увидел довольно ухмыляющегося секретаря парткома.

— Сергей, — торжественным тоном начал Путинцев, — на заседании парткома тебя выбрали на ответственную должность. Ты теперь будешь освобождённым председателем профсоюза киностудии. Так что сдавай объединение и приступай к новым обязанностям.

— Не хочу я работать в профсоюзе! — возмутился я. — Мне нравится моя нынешняя работа.

— С партией не спорят, — вставил секретарь. — Ты станешь председателем профсоюза, а если откажешься — сдашь партбилет.

И я понял, что меня просто выпихивают, так как освобождённая должность председателя подразумевала мой вывод за штат киностудии и перевод в штат городского профкома. При этом рабочее место по-прежнему было бы на киностудии. Таким образом, я на своём примере узнал о существовании метода увольнения с повышением. Мне стало понятно, что это начало очередной войны, и я обратился к директору:

— Альберт Григорьевич! Подумайте ещё раз, прежде чем переводить меня. Вы знаете, что я очень хорошо умею пользоваться любой властью. Вы можете пожалеть об этом решении.

— Сергей решение не моё, поэтому меня пугать не надо, — усмехнулся Путинцев, давая понять, что за этим стоит кто-то намного выше его.

В общем с тяжёлым сердцем я был вынужден сдать объединение, и порядком перевода стал председателем профсоюза. На второй день моего пребывания в новой должности я отправился в киностудийный гараж. Это было большое хозяйственное помещение со множеством старых автомобилей разных марок и модификаций. Многие машины — реквизит, используемый в съёмках фильмов, а также автомобили по обеспечению съёмок. Огромное хозяйство. Я знал, что в гараже работала толпа механиков и автослесарей — все грязные и чумазые, а элементарные душевые отсутствовали. Людям негде было помыться. Недолго думая, я вызвал санэпидемстанцию.

— Вот пожалуйста, полюбуйтесь на грубое нарушение КЗОТ. Вы обязаны закрыть гаражный цех.

— А вы не боитесь остановить работу киностудии? — с недоумением спросили у меня представители СЭС.

— Моя должностная обязанность — защищать права трудящихся, — ответил я. — Пролетарии всех стран, объединяйтесь!

СЭС тут же опечатала гараж и уехала. А на киностудии всё одномоментно забурлило — Цыганков закрыл гараж и тем самым остановил работу киностудии. Все забегали, засуетились. Зато работники гаража были в восторге! Наконец-то хоть кто-то позаботился об их правах!

Ко мне в кабинет прибежала секретарша от директора киностудии:

— Сергей, тебя срочно вызывает к себе Путинцев!

— Передай ему, пусть срочно идёт лесом! — дерзко ответил я. — Я уже не в штате киностудии и Путинцеву больше не подчиняюсь. Если хочет со мной встретиться — пусть записывается на приём, и я назначу ему время встречи.

Минут через десять ко мне вбежал сам Альберт Григорьевич пунцовый от ярости.

— Ты! — закричал он мне с порога. — Ты что натворил?! У нас простой из-за тебя!

— Альберт Григорьевич, я же вас предупреждал, что умею пользоваться властью, — спокойно ответил я. — Вы насильно перевели меня на эту должность. Теперь я занимаюсь своими прямыми обязанностями. Вместо того, чтобы меня обвинять — исправляйте недочёты, делайте душевые…

Все силы киностудии были брошены на совершение невозможного — через два дня в гаражном цеху сияли белым кафелем новенькие душевые. СЭС открыла гараж, работа на киностудии потекла своим чередом. Но я, молодой самоуверенный карьерист, слишком переоценил себя и свои возможности. После концертов, устроенных мной для КГБ и МВД, меня не рискнули «съесть» впрямую, а решили поймать на блесну…

Волга-Волга…

Каждый год на киностудию по разнарядке приходило несколько автомобилей — «Москвичей» и «Жигулей» разных моделей. На разрешение приобрести автомобиль работники киностудии заранее подавали заявления, которые должны были быть согласованы с директором Путинцевым и секретарем парткома. Таким образом была сформирована очередь, согласно которой, распределялись машины.

В тот год, когда я стал председателем профсоюза, разнарядка пришла, как обычно, за исключением того, что помимо «Москвичей» и «Жигулей», в списке значилась одна «Волга» ГАЗ-24 — невероятный дефицит. На киностудию никогда до этого «Волги» не приходили, поэтому не было ни одного заявления на приобретение автомобиля этой марки. Я вывесил объявление на киностудии о том, что все желающие могут подать заявление на приобретение «Волги». Откликнулись всего два человека, но оба заявления были отклонены директором в связи с тем, что один из подателей был выпивоха, а второй — плохой работник. Больше заявлений не подавали, и «Волга» оказалась никому не нужна.

Я был молодым амбициозным человеком. Если машина никому не нужна, то почему не купить её самому? К сожалению, тогда не сообразил, что мне закинули блесну, и радостно заглотнул её. Я написал заявление на имя директора киностудии и секретаря парткома о том, что в связи с тем, что претендентов на «Волгу» нет, прошу разрешения продать её мне. Все одобрили, и на моём заявлении появились две резолюции «Согласен», одна от директора, а вторая от секретаря. Протоколом профкома машина была выделена мне.

Я продал свои «Жигули», обежал всех родственников и знакомых, одолжил недостающую сумму и, наконец-то стал, как я думал, счастливым обладателем белой красавицы «Волги». В это же самое время в ЦК Компартии Украины на меня полетела жалоба о злоупотреблении служебным положением, грубом нарушении коммунистической морали и требованием исключить из партии.

На киностудии срочно был созван партком, на котором меня собирались растерзать. Я не совсем хорошо понимал, что происходит, так как на руках было заявление, одобренное директором и секретарём парткома, а также протокол профсоюза. Я был уверен в своей правоте, но чувство надвигающейся грозы не оставляло меня, и я решил посоветоваться со старшим товарищем — Алексеем Ивановичем Степановым. К тому же он был, как я уже сообщал, заместителем секретаря парткома киностудии.

— Эх, Серёжа, — сразу же начал журить меня Алексей Иванович, — что ж ты раньше не пришёл советоваться? Нужна была тебе эта «Волга»?

— Но ведь я ничего не нарушил, — пытался я оправдаться.

— Тебе же блесну кинули, а ты — наивный дурачок, так попался.

— Что же делать, Алексей Иванович?

— Что теперь сделаешь? Иди на партком…

На парткоме я сразу же почувствовал напряжённую обстановку, все были настроены решительно и жёстко. Секретарь парткома бросал в мою сторону уничтожающие взгляды. Он первым взял слово после оглашения повестки дня.

— Товарищи коммунисты! К нам поступила жалоба из самого ЦК. Оказывается, в наши ряды затесался человек, недостойный высокого звания коммуниста. Это — Цыганков Сергей. Он нарушил основную мораль коммуниста и повёл себя нескромно — приобрёл «Волгу». ЦК требует жёстко наказать его за этот разлагающий проступок и исключить из партии!

— Вы же сами подписали моё заявление! — возмущённо попытался я возразить на это нелепое выступление.

— А ты должен был отказаться! — парировал мне секретарь. — Предлагаю, товарищи, всем высказаться по этому вопросу.

Первым взял слово Алексей Иванович:

— Товарищи коммунисты! Совершенно согласен с выступившим до меня секретарём. Сейчас мы все будем обсуждать безответственный проступок Цыганкова. Но должен вам напомнить, что раз на его заявлении есть резолюция директора киностудии и секретаря парткома, то и обсуждать мы должны в следующем ключе. И директор, и секретарь — стоят на более высоких должностях, чем Цыганков. Поэтому если мы примем решение объявить Цыганкову строгий выговор, то директора и секретаря мы должны исключить из партии. Если мы решим наказать Цыганкова просто выговором, то директору и секретарю мы должны объявить строгий выговор. Исходя из этого, предлагаю начать рассмотрение вопроса.

После этих слов члены парткома начали активно переговариваться, а секретарь парткома сошёл с лица и снова взял слово:

— Товарищи коммунисты, в общем-то, что тут обсуждать? Дело понятное. Предлагаю за этот проступок Цыганкову «поставить на вид». Давайте голосовать. Кто — «за»?

Все проголосовали единогласно «за». Мне «поставили на вид». Это означало устное предупреждение без каких-либо последствий. Одним своим выступлением Алексей Иванович спас мою шкуру. Я облегчённо вздохнул, но на этом дело не закончилось.

Через несколько дней после заседания парткома ко мне в кабинет вошли двое мужчин, представились специальными проверяющими из ЦК и уселись напротив меня.

— Вы, гражданин Цыганков, незаконно приобрели автомобиль «Волга» и обвиняетесь в превышении служебных полномочий, — объявил мне один из них.

— Я ничего не нарушил. Вот заявление, одобренное директором киностудии и секретарём парткома, вот протокол профкома с решением выделить машину. — Я достал из стола бумаги и предъявил их.

— Нам всё о вас известно, — даже не глядя, мужчины отодвинули документы в сторону. — Вы надавили на вышестоящих руководителей и запугали членов профкома. А теперь отвечайте на наши вопросы…

И посыпались вопросы один за другим: «за сколько продал „Жигули“?», «кто и сколько одолжил?», «кем работают родители?», «с какого года состоишь в партии?», «в каких отношениях состоял…?» и так далее. Перед собой я видел двух матёрых бывших отставников «бультерьеров» из родной конторы под названием КГБ, с холодным металлическим блеском в глазах. И понял, что всё более, чем серьёзно. Им не нужны были мои ответы, перед ними стояла задача —«загрызть» меня. Целый день длился перекрёстный допрос об одном и том же. В конце дня они остались не удовлетворены моими ответами и пообещали прийти завтра. В панике я побежал к Алексею Ивановичу и рассказал о своих посетителях.

— Вот видишь, Сергей, сколько последствий может повлечь за собой одно необдуманное действие! — Степанов нахмурился. — Что ж, будут спрашивать — отвечай…

Следующий день снова прошёл в перекрёстном допросе. К концу дня «бультерьеры» велели мне всё подробно изложить на бумаге. Как оформлял, что делал, где брал деньги. И завтра чтоб объяснительная была готова к их приходу.

Измученный двумя днями перекрёстных допросов, я отправился домой и засел за скрупулёзную объяснительную. Я писал всю ночь, переписывал, старался, чтоб всё было понятно. У меня получилось шесть листов подробного описания покупки злополучной «Волги». Как мне казалось — я полностью себя оправдал.

На следующий день, не дожидаясь прихода дознавателей, я решил показать свой опус Алексею Ивановичу.

— Алексей Иванович! Они велели мне написать объяснительную. Я всю ночь писал, вроде бы ничего не забыл, на шести листах получилось. Гляньте, пожалуйста, может, я что-то упустил?

— Шесть листов… Всю ночь писал… — Степанов не глядя, пролистнул все страницы, а потом покачал головой. — Сказать тебе честно, Серёжа? Я знал, что ты — дурак, но чтоб такой! Это не объяснительная! Это ты собственноручно на шести листах подписал себе смертный приговор!

На моих изумлённых глазах, Алексей Иванович решительным движением разорвал листики на четыре части и бросил в урну.

— Что вы наделали?! — в ужасе завопил я. — Сейчас придут проверяющие…

— Вот тебе лист и ручка, — невозмутимо ответил Степанов. — Садись и пиши. Объяснительная записка. С новой строки. По сути всех заданных вами вопросов и задаваемых в будущем, отвечаю — действовал исключительно в рамках законодательства СССР. Написал?

— Да.

— Теперь ставь число и подпись.

— И всё? — Я взглянул на него, совершенно ошарашенный.

— И всё! Запомни, Сергей, на все времена. Никогда и ничего никому не объясняй. Ты действовал по закону. Хотят что-то на тебя найти — пусть сами ищут и доказывают.

Я вышел из кабинета Алексея Ивановича абсолютно обескураженный. Проходя мимо гардероба, увидел два висящих пальто моих «бультерьеров». Они уже ждали меня в кабинете.

— Написали?

— Да, — ответил я и с замиранием души передал одному из них свою «объяснительную».

Он взял в руки мой листик, и у него от удивления отвалилась челюсть.

— Это что?.. — «Бультерьер» на несколько мгновений потерял дар речи.

Второй дознаватель только взглянул на листик, как сразу же заявил:

— Это работа Степанова… Так, пошли отсюда.

Они быстро вышли из моего кабинета и решительно направились к Алексею Ивановичу. Проверяющие пробыли у Степанова в кабинете не больше двадцати секунд, а затем выскочили из него, забрали в гардеробе свои пальтишки, и больше я никогда их не видел.

Сгорая от любопытства, я проследовал в кабинет своего наставника.

— Алексей Иванович, у вас были мои проверяющие?

— Были, — невозмутимо ответил Степанов.

— И что?

— Послал их прямым текстом. Видал, как умчались?

— Знаете, — растроганно сказал я ему, — вы мне жизнь спасли! Скажите, почему вы меня уже неоднократно спасаете?

— Вот смотрю я на тебя, Серёжа, и вижу — точно такой же дурак, как я в юности! — смеясь, ответил Степанов. — И так мне себя жалко становится! Но хочу дать тебе один совет на будущее.

— Какой?

— Когда идёт ураган, дубы выворачивает с корнем, а травка легла, а после урагана встала. Серёжа, не будь дубом по жизни!

— Я всё понял, Алексей Иванович. Как я могу вас отблагодарить за совет и своё спасение?

— Ты же знаешь, Серёжа, я денег не беру, — покачал он головой. — А вот есть у меня одна проблемка. Понимаешь, не могу уже который год достать внуку путёвку в «Артек». Жена запилила совсем…

— Путёвку в «Артек»? Так это я для вас легко сделаю! — обрадовался я и в скором времени организовал его внуку путёвку в лагерь мечты советских школьников.

Алексей Иванович был доволен, у меня всё закончилось благополучно. Но я понял, что на киностудии мне больше работать нельзя и обратился за помощью к куратору от КГБ, а тот обещал помочь.

В это время началось массовое невозвращение из зарубежных поездок артистов, музыкантов, учёных и даже спортсменов. Неформальным гимном Большого Театра стала песня «Здравствуй, мама, возвратились мы не все…». Поэтому в ЦК было принято решение создать институт политруков, занимающихся идеологическим воспитанием вверенного ему коллектива. Именно политруки должны были отвечать за возвращающееся из заграничных поездок «поголовье» учёных и артистов. В штате коллективов, выезжающих за рубеж, политруки числились заместителями директора по воспитательной работе. Такая вакансия появилась в ансамбле имени Вирского, мне было предложено занять её, и я согласился. На киностудию пришла бумага с просьбой о моём переводе на новое место работы, и со «слезами жалости» на глазах и «тяжёлыми вздохами сожаления» («Как же мы без тебя?») меня отпустили. Начинался новый, непростой этап моей жизни. С головокружительными карьерными взлётами и стремительными падениями. Настоящие американские горки в штормящем житейском море! Из инженера человеческих душ с зарубежными поездками — в «безработного мойщика трупов», из облечённого властью руководителя телевидения — в ликвидатора Чернобыльской аварии, а оттуда прямиком в нефтяной бизнес, в миллионера и разведчика… Но это будет уже следующая история…

Знакомство с автором

Левина Нина — литературный псевдоним писательницы из города-героя Керчь.

Окончила Керченский морской технологический институт по специальности инженер-механик.

С 2018 года пишет в жанре реалистической и фантастической прозы. Произведения публиковались в литературных журналах «МОЛОКО», «Автограф», «Литерра Нова», «Белая скала», «EDITA», «Лиterra», «Машины и механизмы», «Литературный Крым», в альманахе «Полдень» и фэнзине «Притяжение».

Рассказы вошли в печатные сборники «Покатилось жизни колесо», «Избранные. Городская фантастика», «Избранные. Экстремальная фантастика», «MAGNUM OPUS» и «Короткие смешные рассказы о жизни».

Лауреат и призёр различных литературных конкурсов.

Автор приключенческо-фантастических романов «Сквозь портал», «Хранитель сфер», «Шахматы Тамерлана» и детской книги «Три новогодние сказки». Член Союза писателей Крыма.

Страница автора в соцсети: https://vk.com/id547344364

Все книги автора можно скачать на ЛитРес: https://www.litres.ru/nina-levina/

Аудиокниги автора можно послушать на Литмаркет:

https://litmarket.ru/nina-levina-p52266

Content

Дзюдо и кино
Жизнь напролом. Мемуары в рассказах
Нина Левина

К читателям

Комсомольское задание

Уроки от пролетариев и Дмитрий Ефимович Шелест

Литвин и «юный дзержинец»

Наставник

Эх, Париж, Париж…

Чемпион по химии

А меня-то за что?

Удар по партии

Патлатая обезьяна

Проводник-беспредельщик

Дед

Про «Тихий Дон» и прививку от жадности

Гость в ночи

Бандитский Свердловск

Портовый грузчик

Маленькие сургутские хитрости

Татарин

Мамины оплеухи

Мадам Кравченко

Студенческий лагерь

Лодка

Молодой специалист

Фото на партбилет

Встреча Копеляна

Партийная поддержка

Прикрытие легендарного Кузнецова

Конфликт с осветителями

Кража

Проклятая коняка

Водитель Володя

Александра Емельяновна

Евстигнеев в роли Петлюры

В бой идут не только старики

Война с Князем

Откуда берутся антисемиты

Карьера и «Королева»

Коммунистическая «благодарность»

Канадские коммунисты и Смолич

Доблестная Советская Армия

Происшествие

Подрывник

«Гоп-стоп, Зоя…»

Красно-белый конь

Обещанная награда

Завоевание авторитета

Блиц худрук Леонид Быков

На «Товарище»

Приглашение в Москву

Финский домик для Быкова

Лёнина трагедия

Концерт для КГБ

И снова концерт

Развитой социализм

Покровские ворота

Гибель Быкова

Начало конца

Волга-Волга…

Знакомство с автором