На белом свете. Уран

НА БЕЛОМ СВЕТЕ

Если земля, то чтоб черная,

Если жена, то чтоб милая,

Если радость, то всем людям…

Давно не пели у Гайворонов, и Дарина Михайловна была счастлива, что вместе с сыном заглянула в хату и песня. Ничего, что Платон сейчас опять уедет. Мать еще не раз будет встречать его на пороге дома.

Дарина Михайловна просит гостей закусывать, но Михею Кожухарю только бы попеть. Еще и по чарке не выпили, а он уже поднялся, протянул над столом руки, будто собрался взлететь куда-то, и тихо начал:

Туман яром, туман долиною,

Туман яром, туман долиною…

Гости и о закуске забыли — этот дьявол Михей Кожухарь всю душу может песней перевернуть. Савке Чемерису казалось, что длинный и худой Михей не пел, а с доверительной сердечностью только ему одному рассказывал о чьей-то любви. Савка зажмурил глаза, и песня понесла его куда-то в затуманенные яры и долины.

Но всех песен не перепоешь. Дарина Михайловна душевно поблагодарила захмелевших гостей за то, что пришли на проводы сына; все они высыпали на подворье к запряженным в телегу коням. Савка поправил на телеге солому и умостился в передке.

— Скорей, Платон, уже смеркается.

Платой поцеловал мать, сестру Галину, маленького Васька, потом обошел гостей. Дарина Михайловна была счастлива, что сына ее провожают добрые люди, что Савка с почетом отвезет его на станцию.

— Ты ж, сыну, учись там да старайся, — наказывала она.

— Добре, мамо.

Савка взмахнул кнутом и так натянул вожжи, будто правил не захудалыми лошаденками, а сказочными конями-змеями…

Выехали на бугор за село, и Платон ощутил, как в грудь ударил упругий ветер, разбуженный далекими майскими громами, еще не докатившимися сюда. И тут же увидел девушку. Стройная и легкая, она стояла на краю поля, возле старого ветряка и, подняв руку, кого-то звала.

Платон оглянулся: вокруг ни души. Она звала его.

— Я догоню вас, — сказал Платон Савве Чемерису, соскочил с телеги и направился к девушке.

Она спряталась за ветряк и стояла там, прикрыв лицо платком, так что были видны лишь ее диковатые, чуть раскосые глаза.

— Кто ты? — спросил Платон.

Глаза девушки выплеснули на Платона тревогу и вспыхнули золотыми искорками.

— Я Стешка! — И сорвала с головы платок. — Не узнал?

Да, это была Стешка. Он познакомился с ней еще осенью, возвратясь из армии, хотя знал ее и раньше, когда она еще была маленькой быстроногой девчонкой, но не обращал на нее внимания.

— Что ты здесь делаешь?

— Пришла тебя увидеть.

— Зачем?

— Чтобы ты знал, что я есть…

— Я знаю…

— Так почему ни разу не взглянул на меня? С тех пор как ты вернулся из армии, мне всегда хотелось видеть тебя. — Она смотрела на Платона доверчиво и в то же время тревожно. — Чудная я, правда?.. Ты спешишь? — Стешка сделала шаг назад и неожиданно рассмеялась. — Ты не думай, что я и в самом деле провожать тебя вышла. Я весну пришла встречать. Слышишь, как идет она по полям?

И Стешка вдруг побежала через поле в весенние сумерки. А Платон некоторое время стоял растерянный, обескураженный.

— Эге-е-е! — нетерпеливо и протяжно звал с дороги Савва Чемерис.

1

Сквозь окно захламленной каморки Платон увидел: во двор робко заехал старенький голубой «Москвич» с разбитой фарой. У ворот машина остановилась, из нее вышла красивая девушка — высокая и стройная. Она беспомощно оглянулась, будто ища кого-то, и направилась к автолюбителям, которые толпились возле своих побывавших в авариях машин.

Не успел Платон сбросить комбинезон, как в каморку заглянул чумазый парень.

— Студент, шуруй к механику!

— Что ему надо?

Парень пожал плечами.

— Там у одной заезжей девицы фара разбита.

Платон с досадой швырнул в угол паклю, которой вытирал руки, и вышел из каморки.

— Ну? — не очень вежливо спросил Платон, подойдя к девушке.

— Помочь надо, — сказал механик и кивнул в сторону «Москвича».

— У меня смена закончилась. — Засунув руки в карманы, Платон внимательно посмотрел на девушку, которая от волнения покусывала пересохшие губы.

— Я вам заплачу… — с мольбой в голосе сказала она.

— Неужели откажешь такой красавице? — спросил механик, отходя.

Платон щелкнул зажигалкой, прикурил сигарету и куда-то зашагал.

Девушка растерянно глядела ему вслед. Тут же к ней подошел низенький человечек в парусиновой куртке.

— Вы ему пообещайте на пол-литра, — шепнул он. — Тут все на взятках…

Между девушкой и мужчиной в куртке встал Платон.

— Кто у вас просил взятку? Укажите.

— Потребуется — укажу. — Человечек погрозил коротким, похожим на коровий сосок пальцем и отошел.

— Жук! — сказал Платон и обратился к девушке: — Вы что, фарами столбы сшибали?

— Из гаража выезжала…

— Ловко. Давно водите машину?

— Недавно…

— Давайте инструменты.

Девушка только сейчас заметила, что парень принес новую фару.

Платон работал молча, а девушка стояла рядом, держа в руках наготове все инструменты.

— Дайте ключ на «десять».

— Сейчас… Одну минуту… — Девушка протянула Платону все ключи.

— Ключ подобрать не можете, а за руль садитесь. — Платон взял нужный ключ. — Видите, написана цифра «десять»? Это и есть ключ на «десять».

— Спасибо, запомню…

В никелированном ободке фары отражалось лицо девушки. Платон едва сдерживался, чтобы не рассмеяться — такое оно было причудливое: широкое, глазенки как щелочки. Он поднял голову.

— Что вы смотрите на меня?

— Так…

Нет, не такой уж он сердитый, этот парень. И симпатичный. Брови круто сошлись на переносье, глаза спокойные, карие. Каштановые волосы прядями спадают на лоб.

— Почему вас называют студентом? — неожиданно для себя спросила она.

— Потому, что я имею честь принадлежать к этому племени.

— Где вы учитесь?

— Грызу гранит се-хе наук в академии.

— Давно грызете?

— Три года…

— Будете агрономом?

— Да…

— А здесь, на станции, вы… временно или…

— Временно. Все. Можете ехать.

— Спасибо… Возьмите, — девушка протянула Платону деньги.

— Заплатите в бухгалтерию.

— Но вы же после рабочего дня?

Он вдруг улыбнулся, глаза потеплели, блеснули зубы, белые, ровные.

— Будьте осторожнее. Не разбейтесь. Вы еще кому-нибудь пригодитесь. Прощайте, — сказал он и ушел, высокий, широкоплечий, по-военному подтянутый.

«Оглянется? — спросила она себя. — Нет… Ну и пусть себе идет…»

На город надвигались тучи — тяжелые, осенние. Из степи прорвался сквозь каменный заслон домов ветер. Шелестел пожелтевшей листвой, скорбно стонал в проводах, будто жаловался на свою судьбу.

Бедные городские ветры, нет вам простора. Зачем вам биться среди этого камня, срывать жесть на старых крышах, ерошить прически модниц? Вейте, ветры, над степями и сейтесь рясными дождями на черные гоны…

Платон подставлял ветру лицо и улавливал пьянящие запахи осеннего поля.

И сейчас же вспомнилась мать. Как она там? Писем не шлет. Может быть, обиделась за то, что только на два дня приехал на каникулы.

Возле тротуара затормозила машина.

— Сигналю, сигналю, а вы не слышите. — Из распахнувшейся дверцы «Москвича» выглянула знакомая девушка. — Садитесь, скоро пойдет дождь.

Платон сел в машину.

Нет, эта русоволосая красавица — никудышный водитель. «Москвич» у нее вилял как пьяный, дергался, устремлялся на прохожих, и, когда сбил урну на краю тротуара, Платон не выдержал:

— Садитесь-ка на мое место…

— Меня зовут Наталка, — сказала она сухо, но место уступила.

— На какой улице живете?

— На бульваре Леси Украинки.

— Ладно, отвезу.

Платону были видны в зеркальце Наталкины глаза, а если несколько отклониться, то и все лицо.

— Вам удобно смотреть на меня? — без всякого лукавства спросила Наталка и повернула зеркальце. — Имейте в виду, первое впечатление может быть ошибочным.

— Разберусь…

На поворотах девушка невольно прислонялась к плечу Платона, и тогда у него рождалось желание обнять ее. Краешком глаза он видел ее стройные ноги…

— Вы тоже не очень внимательный шофер. Смотрели бы лучше на дорогу.

— Можете не беспокоиться, я два года бронетранспортеры водил. — Платон почувствовал, что краснеет. «Связался на свою голову. Теперь придется топать к общежитию через весь город…»

Вот и бульвар. Потянулись вверх стройные ряды тополей.

— Где ваш дом?

Наталка засмеялась.

— А мы его уже проехали.

— Почему ж вы не сказали? — Платон остановил машину.

— Я не хочу домой. Поедемте лучше в лес… — На Платона смотрели синие доверчивые глаза.

— Поедемте. — Платон сказал совсем не то, что думал.

Дробно барабанил по кузову машины дождь, поскрипывали «дворники», напрасно стараясь управиться с тысячами капель, которые нещадно секли ветровое стекло.

— И часто вы совершаете такие экскурсии? — спросил Платон со скрытой иронией.

— Нет, это впервые. — Наталка не поняла намека.

— Но вы же совсем меня не знаете.

— Ну и что?

За городом Платон свернул на шоссе, которое черной лентой струилось вдоль реки. Ехали молча. Это «ну и что», безразлично сказанное Наталкой, вызывало противоречивые мысли. Кто она? Капризная дочь солидного папаши? А может, из тех, которые выскакивают замуж за старых академиков, а потом наставляют им рога? А может, она просто… Нет, Платону почему-то очень хотелось, чтобы она была такой. Но в душу не заглянешь.

Начался лес. В тихой дреме стояли сосны, белели в дождевом сумраке березки. Платон свернул на просеку и, отъехав с километр от дороги, остановился.

— А теперь что?

— Я пойду немножко похожу, — сказала Наталка, накинув на себя легонький плащ. — А вы посидите.

Она не спеша пошла по мокрому песку.

— Еще этого недоставало! — Платон закурил.

Наталки уже не было видно, только на песке остались ее маленькие следы. Платон включил приемник. Полилась грустная мелодия «Песни без слов». Наверное, Чайковский писал ее тоже осенью, когда шел дождь и тревожно шумел лес. Пела скрипка. Платон вдруг почувствовал себя одиноким и маленьким перед силой этой музыки и природы. В самом деле, кто он? Прожито двадцать пять лет. Это, может быть, половина жизни. И ничего еще не сделано. Надо было ему остаться в армии. Пошел бы в ракетные войска… Офицер ракетных войск Платон Гайворон — звучит. А так — агроном. Он увидел себя агрономом через два года: шел по вязкой дороге в мокрой накидке, с чистиком[1] в руке… Горемычный агроном… Нет. Нет… Его могут оставить и в институте.

Правильно, он останется на кафедре микробиологии. Надо бросить к чертям эти подработки на станции и серьезно взяться за учебу, если не хочешь ходить с чистиком по полям и материться на бригадиров. Тогда можно жить в городе и ездить вот с такими девчушками в лес…

Платон уже видел себя аспирантом. Нет, профессором. Вот он идет по институту, молодой, красивый (девушки говорят, что он красивый), в сером костюме, белой рубашке и в жилетке. Обязательно в жилетке! Студенты цепенеют при его появлении: такой молодой, а уже профессор… А что? Он добьется. Платон почувствовал, как радость наполнила его грудь. Он выскочил из машины, широко разбросил руки и закричал:

— Ого-го-го!

«…го-го», — повторило эхо. И опять тихо. Только дождь…

Платону вдруг стало стыдно перед самим собой: будто сделал что-то нехорошее. Профессор в жилетке… Тьфу! По агробиологии чуть тройку не влепили — пожалели, чтоб стипендии не лишился… Надо маме денег послать: говорила — у Васька нет ботинок, а Галинка без пальто… Наталка на машине разъезжает, нарядная, красивая, а сестра в фуфайке невестится… Да, Галинке уже семнадцать… Надо сегодня же послать деньги и письмо.

К машине медленно возвращалась Наталка. Глаза ее горели возбужденно, мокрые волосы прилипли к щекам. Сейчас она напоминала ему знакомую по экранам актрису…

— Вам не было скучно? — спросила.

— Нет, — ответил Платон. — Мне было хорошо.

Наталка поправила прическу, и уже не стало актрисы.

— Извините. Поедем? — Она села в машину, даже не сняв плаща.

Платон долго усаживался, а Наталка сидела с зажмуренными глазами, откинув на спинку сиденья голову. Губы ее были полуоткрыты, длинные густые ресницы чуть-чуть вздрагивали. Она и в самом деле была хороша. Платон не мог оторвать от нее взгляда. Неожиданно для себя он порывисто обнял Наталку и поцеловал…

Девушка негодующе вскрикнула, крутнула головой и вырвалась из объятий. В глазах ее метались злые искры, ноздри красивого носа раздувались. В этот момент она опять стала похожей на актрису.

— Вы… Вы не смеете! Как вам не стыдно?

— Что, маме пожалуетесь? — глуповато засмеялся Платон и стал сам себе таким противным, что готов был провалиться сквозь землю.

— Не трогайте меня! — Наталка проворно выскочила из машины.

— Я пошутил… Я… ничего… — оправдывался Платон. — Садитесь, я больше не буду, честное слово.

Наталка села на заднее сиденье и завернулась в плащ. Платон включил мотор. «Москвич», будто тоже испуганный и рассерженный, вырвался на шоссе…

Платон смотрел только на дорогу, боясь повернуть голову, чтобы не встретиться с ней взглядом. Дал волю всем силам, которые таились в цилиндрах старенького мотора.

Вдруг машину на большой скорости обогнали два милицейских мотоцикла. Подав знак, патрули остановились. Платон затормозил. Высокий суровый капитан в мокром плаще быстро подошел к машине и тоном, который не сулил ничего доброго, потребовал:

— Ваши документы!

2

Если вы будете ехать старой Свирской дорогой на Каменец, то обязательно попадете в Косополье. Только, разговаривая с жителями этого районного центра, не называйте, ради бога, его селом, иначе наживете врагов. Ну какое Косополье село? Ведь на его главной улице стоят несколько двухэтажных домов, а к чайной от райисполкома даже выстелен тротуар. Пусть по нему почти никто не ходит, пусть он узенький! Ну и что? Косопольчане больше ходят по асфальтовому шоссе, превращая его вечерами и по воскресеньям в бульвар для прогулок. Подъезжая к Косополью, вы дважды прочтете на обочинах дороги: «До города Косополье 5 км», а потом: «До города Косополье 3 км». А при въезде в город вас встретит огромнейший плакат: «Ласково просим в город Косополье!» Так что, будьте добры, не называйте его селом, ибо жители этого славного районного центра скептически относятся даже к таким городам, как Жмеринка или Бердичев.

На центральной площади города вы увидите карту района. Местный художник, не жалея красок, нарисовал ее прямо на глухой стене комбината бытового обслуживания. Обыкновенными красными кружками обозначены села, реки и леса — голубым цветом, дороги — черным. Всю свою фантазию художник вложил в изображение административного центра, отведя ему на стене значительную часть площади. Из тумана выплывают контуры каких-то заводов, площадей и дворцов. И хотя всего этого в райцентре не было, подпись все-таки подтверждает, что это Косополье…

Ровненькая полоска на карте тянулась от Косополья к самому краю стены, до водосточной трубы. Под маленьким кружочком подпись: «Сосенка».

Но если вы пожелаете попасть в Сосенку, то не смотрите на карту, иначе не доедете — эту полоску провел художник по собственной инициативе — в действительности такой дороги еще нет. Лучше спросите какого-либо коренного жителя города Косополья, хотя бы вот этого, который идет с маленьким чемоданчиком:

— Скажите, будь ласка, как проехать в Сосенку?

— А зачем вам?

Пока вы рассказываете гражданину с чемоданчиком о цели вашего путешествия, возле вас остановятся еще несколько прохожих.

— Они хотят ехать в Сосенку, — поясняет подошедшим мужчина с чемоданчиком.

— А что ж, можно…

— Возле чайной берите гаття…[2] и до завода.

— До какого завода?

И тут вас поднимут на смех: неужели вы не знаете, что в Косополье есть сахарный завод?! Правда, он не в самом городе, а в восьми километрах от него, но называется «Косопольский сахарный комбинат»!

— Так, может, они («они» — это вы) не знают, что у нас есть и маслозавод? — ехидно сощурит глаза румяная молодица, кивнув головой на большую хату с высокой тоненькой трубой.

И вот когда вы выслушаете исчерпывающие рассказы об индустрии и учебных заведениях (две школы, торгово-кооперативный техникум) Косополья, только тогда сможете продолжать свой путь в Сосенку. Хотя нет, извините, вас еще проведут на остановку такси. Вот она! Видите? Жаль, что вы не застали такси — разрисованной аккуратными шашечками «Волги», — она в разгоне! Пусть вас не беспокоит, что таксомоторный парк Косополья состоит из одной машины; главное — он есть!

Теперь уже можно ехать в Сосенку, если вам, конечно, не надо луку или яиц — очень дешево можно купить на рынке.

До Сосенки потянете тринадцать километров полевой дорогой, через леса и перелески, вброд переезжаете речку Русавку, потом останавливаетесь возле старого ветряка — и Сосенка перед вами.

Сосенка — маленькое село. Рядком хат оно прислонилось к лесу, огородами и садками уткнулось в берега Русавки, потом, когда ему стало тесно, подалось на бугры. Эту новую часть села назвали Выселком. Хаты на Выселке побольше и повыше, с шиферными, а то и железными крышами, верандами. Старая Сосенка с завистью смотрела на Выселок маленькими окошками из-под почернелых стрех. Зато выселчанским садкам да-а-леко до старых сосенских!..

В центре села — все что полагается: лавка, силосная башня и длинная приземистая хата — сельский Совет и контора правления колхоза «Родное поле». Одним словом, Сосенка не заслуживала более крупного кружочка на карте Косопольского района, чем тот, который был нарисован. И когда приезжал в село кто-нибудь из района или области, то и показывать было нечего. Тогда прибывшего водили за Выселок на фермы. Помещения ферм у знатоков не могли не вызывать восхищения. Каменные сооружения коровника, свинарников и конюшни, хоть и не были вершиной архитектуры, поражали своей фундаментальностью. Колхозные свиньи и коровы могут быть спокойны: даже через сто лет их потомству не угрожает опасность остаться под открытым небом.

Изнутри коровник и свинарники облицованы кафелем. Правда, за последние годы плитки потемнели от навоза и пыли, но кафель есть кафель — с ним красивее. В свое время о сосенских фермах писалось в газетах, печатались фотографии — обыкновенные и цветные в журналах. Эти фермы года два продержали в президиумах совещаний и разных высоких собраний председателя колхоза Семена Федоровича Коляду. Шло время, и когда начали укрупнять колхозы, то Сосенку присоединили к Яворецкой артели и о фермах забыли. Потом разукрупнили и Сосенку выделили в отдельный колхоз. Затем опять кто-то в районе задумался над судьбой «Родного поля», и артель присоединили к городищенскому колхозу имени… сейчас этот колхоз называется «Вперед». Через два года председатель колхоза «Вперед» решительно заявил, что сосенские бригады тянут хозяйство назад, и «Родное поле» опять стало колхозом села Сосенки.

Верно, ходят слухи, будто в этом не последнюю роль, и не без выгоды для себя, сыграл Семен Федорович Коляда, так как очень хотел снова стать председателем. Но зачем нам прислушиваться к каким-то россказням, если мы можем взять протокол общего собрания и прочитать выступление самого Семена Федоровича?

На странице третьей протокола секретарь сельсовета Олег Дынька черным по белому написал:

«Далее выступил Семен Федорович Коляда и сказал, что он морально переживал, когда наш колхоз шел не вперед, а, наоборот, назад. Он высказал мысль, что правда торжествует, потому что сейчас опять будет существовать колхоз в селе Сосенка, которому он на разных этапах развития отдал энергию и нервы. Если уважаемые товарищи колхозники изберут Семена Федоровича головой, то не пожалеют. Тов. Коляда обязался вывести артель на первое или уж в крайнем случае на третье место в сводках и развести демократию. Хоть наш колхоз и небольшой, но мы можем показать всем. Тов. Семен Федорович Коляда заверил уполномоченного и зачитал список членов правления (список прилагается). За Коляду Семена Федоровича проголосовали все единогласно. Против было 23 несознательных колхозника и бригадир Нечипор Сноп».

Протокол подписан председателем собрания и секретарем, и поэтому у нас нет никаких оснований верить всяким слухам, которые ставят под сомнение добрые намерения уважаемого Семена Федоровича. После собрания Семен Федорович поехал в Косополье, заказал вывеску артели «Родное поле», и ее торжественно приколотили на стенке конторы. Вывеска была очень большая и очень красная. Председатель сельсовета Макар Подогретый не мог простить этого Семену Федоровичу, а посему сейчас же поехал в районный центр и заказал для сельсовета еще более крупную вывеску. Так что теперь по обе стороны двери есть две красные вывески.

Правление колхоза занимает одну большую комнату и клетушку — кабинет председателя. Большая комната — это бухгалтерия. Тут полновластным хозяином является Леонтий Гнатович Горобец[3]. Кстати, если вам придется обратиться к нему, то говорите, будь ласка, не Горобец, а Воробей — так любит Леонтий Гнатович.

В те времена, когда сосенский колхоз присоединили к другим, Леонтий Гнатович был учетчиком в бригаде, и тогда все называли его Горобцом. Но как только колхоз опять стал, так сказать, самостоятельным, то Леонтий Гнатович уже занимал пост бухгалтера и просил называть его Воробьем. Одним словом, за эти пятнадцать лет, какие прожил в Сосенке Леонтий Гнатович, он несколько раз был то Горобцом, то Воробьем.

Леонтий Гнатович человек скромный, вежливый, очень работящий и честный. Он даже к своей жене Христе, когда она приходит в бухгалтерию, обращается на «вы». Горобец читает все газеты, какие только приходят в село, знает фамилии всех премьер-министров и названия столиц всех стран мира. Жена у него, Христина Саввовна, — дородная и еще достаточно красивая. Сколько ей лет, никто не знает: паспорта у нее нет. Христина Саввовна утверждает, что ей еще сорок шестой. А молодицы говорят, что лет десять назад ей тоже был сорок шестой… Но зачем нам надо докапываться, сколько ей лет? Коса у нее черная, а щеки еще играют румянцем.

В семье Горобцов властвует матриархат. Кстати, эта социальная формация расцветает у нас на Украине, и это в некоторых случаях не так плохо. Судьба привела Леонтия Горобца в Сосенку осенью 1946 года, и, собственно, не судьба, а сама Христина. Была она тогда не замужем, так как с мужем разошлась еще перед войной. Все те годы, когда мир пылал в огне, она и не думала о замужестве. Но вот начали возвращаться домой солдаты — кому-то радость, а ей ждать некого. И никто не знал, сколько было горя и слез в старой хате над прудом. Неужели вот так вся жизнь пройдет в одиночестве, без ласкового слова, без супруга? Хотя б какая-нибудь шинель или фуфайка висела на гвоздике возле дверей, хотя б кто начадил крепким самосадом или выпил чарку да когда обнял… Никто и порога не переступит. Вдовцы и те шлют сватов к девушкам, а молодые тем более. Но не таков был характер у Христины, чтобы покориться судьбе. Однажды в субботу Христина надела хромовые сапоги, повязала черный шерстяной платок и пошла в Косополье на ярмарку.

Когда-то базары Косополья славились на всю округу, а в сорок шестом грустно было смотреть на черные толпы людей, измученных войной и горем. Продавали картошку на штуки, а рожь стаканами, за кусочек сала драли «как за батька»[4]. За старыми палатками пахло самогоном. Тут торговали мылом, керосином, иголками и калошами, сшитыми из старых автомобильных камер. Пришла сюда и Христина: купить мыла и иголку. Ну, между прочим, посмотреть и на мужиков — и почему-то всех их тянула сюда нечистая сила…

За палатками — стоголосый гомон, пахло табаком, потом, чесноком и самогоном. Проворные молодицы прикрывали фартуками бутыли в кошелках, из-под шинелей, фуфаек и пиджаков выглядывали свертки и узелки.

— Налетай, бабы, на мыло! Кому мыло марки «Тэжэ»?! Кому парфюмерию?!

— Да какое же это «тэжэ», когда оно псом смердит?

— А ты не нюхай! Кому «тэжэ»?..

— Берите и не раздумывайте, этим штанам сносу не будет!

— Расскажу, что было, что есть и что будет, тяни карту!

— Пейте на здоровьечко! Дай бог, чтоб наши враги на карачках ползали!

— Иди домой, чертова душа!

— А ты чужих мужиков не переманивай!

— Тяни, тяни его, все одно ко мне прибежит…

— Ха-ха-ха!

— Ги-ги-ги… Ну и проворный, мать твою… бог любил!

Весело. Христина протолкалась сквозь толпу. Будто и войны не было — столько этих мужиков да парубков. Вон тот медалями позванивает, кудри из-под фуражки выбились… А этот черным усом поводит и глазами стреляет…

Возле забора сидели двое, обнявшись:

Белоруссия родная,

Украина золотая,

Ваше счастье молодое

Мы штыками стальными оградим…

— Ну так что, если выпили, зато спивают как!

— Граждане, братья и сестры, на Сандомирском плацдарме ударило меня стальной пулей в грудь…

Христина почувствовала, что ее кто-то дергает за подол, оглянулась.

— Сестра родная, дай трояк на пропитание. — На Христину смотрели осоловелые глаза героя Сандомирского плацдарма.

— А ну, Сандомир, давай за мной! — Она властно взяла его за руку и повела из толпы. — Тебя же здесь задавят. И где это ты успел так набраться? Иди домой, а то помрешь.

— Горькая доля моя. — Маленький человечек в рваной шинели, когда они выбрались из толчеи, прильнул к Христине и заплакал: — Один я на белом свете, братья и сестры…

Мужичишка всхлипывал, как дите, и по его опухшему лицу текли пьяные слезы.

— А сам же откуда, откуда ты? — уже жалостливо выспрашивала Христина.

— Сам я из Кобеляк… Приехал с фронта, маму не застал, хата развалилась, и пошел я с горя бродить по свету. Граждане, братья и сестры… — Он сделал несколько шагов в направлении базарной сутолоки, но Христина схватила его за воротник:

— Ты зачем позоришь себя перед людьми? Кувшин ты дырявый, а не солдат! Показывай документы! — Христина опять взяла мужичишку за руку и уверенно зашагала впереди него. Он, будто школьник, семенил за ней.

— Христина! — звали сосенские молодицы. — Сколько дала за бычка?

— Если не хочет идти, в подол его возьми!

…Возле мостка, что за Косопольем, Христина потянула человечка на берег Русавки, в камыши.

— Раздевайся — и в воду! — строго приказала она. — И документ показывай!

Солдатик отдал ей потертый бумажник, а сам стащил с себя старое обмундирование и нехотя полез в воду.

— Да какой же ты, к чертям, герой! — смеялась Христина. — Ты же писарь демобилизованный… Горобец. Леонтий Гнатович Горобец… Вот бумага есть, что тебе фронт гроши выдал. Где гроши? Пропил?

— С горя пропил, — дрожал от холода Горобец. После купанья в осенней Русавке хмель из него вышибло.

— Мамоньки, у тебя и вши есть, несчастный? — Христина бросила ему брюки, гимнастерку, сапоги.

— Есть, — смиренно согласился Горобец.

— Так ты ж пропадешь, бедная моя головушка!

— Пропаду, — со слезой в голосе согласился он.

После долгого молчания Христина спросила:

— Пойдешь со мной?

— Пойду…

Недели две Леонтий Горобец сидел в хате Христины, даже на подворье не выходил. Обмыла она его и обстирала, костюм купила, сапоги свои отдала. Все шло хорошо до самого воскресенья. В то утро Христина пошла на рынок, замкнув своего примака в хате. И кажется, долго не задержалась, но когда вернулась — Горобца дома не застала. Кинулась туда, сюда — нет. Возле конторы играла гармошка. Прибежала Христина туда: Горобец выбивал в ее сапогах польку — пьяный в дым. Силой тащила его домой, а он упирался и гнусаво кричал:

— Граждане!.. Братья и сестры!.. Спасите, а то пропадет писарь Н-ской дивизии!..

Писарь, конечно, не пропал, но случилось с ним такое, что уважаемый Леонтий Гнатович Горобец и сейчас краснеет, как вспомнит: Христина выпорола его ремнем. Да, да. Положила на лавку и всыпала: несколько дней не мог сесть.

Не будем популяризировать подобный метод борьбы с алкоголизмом, но после этого Леонтий бросил пить и пошел в колхоз на работу.

Данила Выгон, который тогда добросовестно исполнял обязанности председателя колхоза, покрутил в руках документы Горобца и сказал:

— Я в грамоте не сильно разбираюсь и, что здесь написано, не знаю, но печать есть… А раз есть печать, то беру тебя на работу, будешь при мне счетоводом. А не справишься — выгоню и пошлю пасти свиней.

Леонтий Гнатович, как видно, справился, ибо и сейчас восседает на бухгалтерском кресле артели «Родное поле», а лет минуло многонько… И над ним на стене висит застарелая табличка: «Глав. бух. тов. Воробей»…

В клетушке-кабинете председателя пусто. Семен Федорович Коляда в поле, смотрит, как работают тракторы. Мало их, да и старые уже. Те, что поновее, остались в колхозе «Вперед», от которого отсоединили Сосенку, а ей выделили что негоже… Только сам бог да бригадир Нечипор Сноп знают, как эти тракторы еще таскают плуги. Правда, и Леонтий Гнатович Горобец кое-что знает: нет-нет да и подкинет какую копейку на запасные части, нарушив финансовую дисциплину. Нарушает он ее не только в интересах артели, но и из уважения к своему другу Нечипору Снопу.

Вечереет. Из оврагов и балок выкатываются на поля сизые туманы. По дороге в село стелется пыль — идет стадо. Пахнет молоком и ботвой. Возле тракторного вагончика пылает костерик: дед Данила Выгон печет для трактористов картошку. Когда сразу же после войны был он председателем, никто не давал Даниле Степановичу и полсотни лет, а сейчас сидит в кожухе и большой бараньей шапке дедок: годы…

К вагончику подошел почтальон Михей Кожухарь — высокий и худой, как чердачная лестница, может, поэтому ходит он подгибая ноги. Лицо у Михея безбородое, в темных морщинах.

— Здорово, Данила! — Михей достал из запыленной сумки газеты, отдал их Даниле и присел у костра.

— За бензином пришел? — спросил Выгон, не отвечая на приветствие.

— И откуда ты все знаешь? — притворно удивился Михей, вытаскивая из почтальонской сумки граненый графинчик. — Нацеди, Данила, бутылочку.

— Ты что, пьешь его?

— Уважь, — уклонился от ответа Михей.

— Я же тебе позавчера целый литр дал.

— Ну, одним словом, для дела мне надо.

— Все свиней палишь?

— Да налей чуток, а то расход имею большой. По старой дружбе налей, а я тебе что-то расскажу… Позавчера к Ивану лесник приезжал… Да-а, приехал, а хозяина нет дома… Ну, жинка, конечно, того, бутылку на стол…

Данила Выгон знал, что не отцепиться ему от Михея, и, не очень прислушиваясь к его болтовне, наливал из бидона бензин. Разве Михея переслушаешь? Еще не было такого, чтобы что-то случилось в селе и он об этом не знал. Да что там село! К нему сползаются слухи со всего района… Прежде чем стать почтальоном, Михей пахал и сеял, был пастухом, сторожем, а со временем ездовым — возил председателя колхоза; но после того как умудрился перевернуть бричку на площади перед райкомом в Косополье, Семен Федорович Коляда, не стерпев позора, послал Михея на ферму возить молоко.

Но потом перерешил мудрый Коляда: пусть лучше Михей за него руку тянет — и назначил его почтальоном.

— Для своих все сделаю, — сказал Коляда. — И ты не забывай, кто добра тебе желает.

— Большое тебе спасибо, Семен Федорович, вовек не забуду, — поклонился Михей.

Теперь он через день ездил в район, получал почту, а затем долго разносил ее по селу, качаясь на своих длинных ногах, как на пружинах.

Осенью или под Новый год, когда в селе начинали колоть свиней, Михей по нескольку раз не являлся в район, и почтовое начальство записывало ему выговора. Но что значили те выговора, если Михей был в Сосенке нарасхват: никто лучше его не мог заколоть кабана, опалить его и с толком распорядиться горами сала и мяса. Поэтому уже сейчас Михей запасался бензином для паяльной лампы, готовясь со знанием дела палить шерсть на обреченном поголовье.

Михей любил захаживать к трактористам, когда они заканчивали смену. С ними он ужинал и рассказывал всякие смешные истории, происшедшие то ли вчера, то ли десять, двадцать лет назад. Но сегодня возле вагончика, кроме старого Данилы Выгона, не было никого и рассказывать было некому. Михей уже собрался уходить, как вдруг его ухо уловило конский топот: кто-то скакал по недалекой дороге. Михей встал и вытянул длинную шею.

— Да это ж Стешка. Ей-богу, когда-нибудь убьется девка. Куда это ее несет?

Девушка круто повернула коня с дороги и уже прямо по пахоте мчалась к вагончику, припав лицом к самой гриве. Две косы, будто плети, полосовали ей спину. Казалось, они подгоняли ее.

У вагончика девушка натянула повод, и конь, вздыбившись, остановился. Да, это была Стеша.

— Побей тебя сила божья, — махнул рукой Выгон, — пожар, что ли?

— У меня всегда горит. — Стеша строго сощурила большие раскосые глаза. — Где Сноп?

— Вон у того трактора, что возле леса.

— А что случилось? — спросил Михей.

— Постареете, если все будете знать. — Стеша игриво повела плечами.

— Тю-тю, какая ты несговорчивая! А я, старый дурень, собирался ленту тебе из города привезти.

— Голубую купите? — оживилась Стеша.

— И красную. Только скажи, кто и зачем к Снопу послал.

— Требуют Нечипора Ивановича в военкомат, в Косополье. Завтра. Вот меня председатель сельсовета и послал. — Тут же она ударила сверкающими резиновыми сапожками коня под бока, а конь будто ждал этого: рванул галопом к лесу — только комья земли под-под копыт брызнули.

— Зачем это Нечипора в военкомат требуют? — вслух озабоченно размышлял Михей. — Солдат из него никакой…

— Ну-ну-ну, — недовольно нахмурил брови Данила. — Такие солдаты, как Нечипор, и гнали фашистов. Пришел с фронта как решето — пулями постреленный.

— Да я ничего, на войне, конечно, как на войне… Сам служил.

Стеша мчалась полем, пахучий ветер бил в грудь, и ей казалось, что если б она отпустила повод и расправила руки, то взлетела, как птица… Возле трактора конь послушно остановился.

— Где отец? — Стеша, легко спрыгнув с коня, подошла к Юхиму.

— Откуда ты, Стешка?

— Оттуда, — показала она рукой в небо. — Где отец?

— В кузницу пошел, вал треснул.

— Эх ты, тракторист! — Стеша пренебрежительно скривила губы, а Юхим не мог оторвать от нее восхищенных глаз. — Передай, чтоб завтра к девяти утра был в военкомате, звонили из района.

— Скажу. Да куда же ты? Побудь! — Приветливое лицо Юхима расплылось в улыбке, и на курносом его носу проглянули пятнышки веснушек.

— Чего я здесь не видела? — Стеша хотела опереться ногой на гусеницу трактора, чтобы вскочить на коня, но крепкие руки Юхима оторвали ее от земли.

— Я тебя подсажу, Стешка.

— Пусти, пусти! Слышишь, пусти! Сумасшедший!

Юхим будто клещами стиснул девушку. Он подбрасывал ее высоко над головой и ловил, как куклу: раз, другой, третий. Коротенькая юбчонка ее надувалась, как парашют.

— Тю, дуралей, юбку порвал! Теперь новую купишь.

— Куплю. Я тебе что хочешь куплю, Стеша…

— Нужна она мне! Силу ему некуда девать.

— Я же хотел тебя снова на небо посадить.

— Я еще по земле не находилась. — Стеша точно угадала его мысли. Подвела коня к трактору и ловко уселась на мешке с сеном, который служил ей седлом.

И опять летела Стеша над полем и слышала за собой голос Юхима:

— Стешка-а-а!

Подлетев к воротам, она соскочила с коня и повела его за уздечку, сбивая сверкающими резиновыми сапожками пыль с лапчатых подорожников. Что это с ней делается? Сердце чуть не выскочит, а щеки огнем горят. Стеша вынула зеркальце и посмотрела на себя: она это или не она? Нет, такая, как и была. Почему же ей не по себе? Может, потому, что так быстро ехала… Стешка прижала к сердцу руку, но не почувствовала, как оно бьется, — пальцы, нащупав бугорок тугой, будто налитой груди, на мгновенье замерли…

Стеша отдернула руку, устыдившись себя, и замедлила шаг. Она словно почувствовала прикосновения Юхима и вся наполнилась каким-то новым, еще незнакомым ей ощущением. Почему же раньше не замечала, как смотрят на нее ребята, когда в воскресные дни появляется на улице?.. Да, именно в воскресенья, когда надевает она свое самое красивое платье — синее в горошек… А в будни, кажется, никто на нее и внимания не обращает. Подумаешь — невидаль. Стешка-пастух! Вот уже два года пасет она колхозный скот, командует мальчуганами-подпасками и вихрем носится на своем Гнедке, которого сама выходила.

Почему-то не хотелось ехать в село. Стешка присела на бугорок, обхватив руками колени. Гнедко покорно стоял рядом, прикасался губами к ее щеке и не мог понять своим лошадиным умом, что это происходит с его доброй хозяйкой.

Откуда-то издалека ветер донес Юхимов голос:

— Стешка-а-а…

Почему же ты плачешь, девушка, когда тебя зовут?

3

Поднялся Нечипор на рассвете, побрился, надел чистое белье и достал из скрыни свою сержантскую форму, которую надевал только по великим праздникам или когда шел на чью-то свадьбу.

— Опять ты эти галифе натягиваешь, — с недовольством осматривала мужа Мария. — Есть же у тебя черный костюм… И сорочку вышитую надел бы.

— Пусть Юхим носит костюм, — отмахнулся Нечипор.

— Юхим сам на себя заработает, а тебе же на люди идти!

— Ничего ты, Маруся, не понимаешь в военном деле. Как же я пойду в военкомат в вышитой сорочке? Сержант должен в форме быть, когда его начальство требует.

— А зачем оно тебя требует?

— Может, перерегистрация… Дело военное.

— Да какой же из тебя солдат? Уже шестой десяток идет. — Голос Марии будто ворчливый, но про себя думала, что не так уж стар ее Нечипор; правда, поседел, но не сгорбился. А в форме он, ей-богу, совсем ладный!

Мария со стыдливой нежностью смотрит на мужа, и взор ее застилает слеза.

— Ты уж не задерживайся, Нечипор, буду ждать тебя.

— Куда я денусь?

— Может, чарку на дорогу выпьешь? — Она поставила на стол завтрак.

— Зачем мне чарка? Ты ж знаешь — не уважаю.

На старой гимнастерке у Нечипора одна медаль — «За победу над Германией» — и четыре золотистые нашивочки. Четыре тяжелых ранения. Ох и страшные эти нашивочки… Когда меняется погода, начинается нестерпимая ломота во всем теле Нечипора, ноют раны. Как захватит его эта боль на полях — хоть ложись да помирай. Тогда идет Нечипор в вагончик, падает на нары и стонет. Тяжко стонет солдат. Кажется, на весь свет…

— Ну, я пошел. — Нечипор как-то виновато улыбнулся Марии.

Так же виновато улыбнулся и сказал эти же слова ей и тогда, в сорок первом, когда уходил на фронт, будто не в бой шел, а к соседям на мирную беседу. Мария осталась на подворье с маленьким Юхимом; стояла точно окаменелая, а он уходил через левады на грейдер, даже не оглянулся. Нет, не потому не оглянулся, что был безразличен к ней, не любил, — просто таким был Нечипор — молодой тракторист из Сосенки. Три года не было ни слуха о нем, ни весточки, а когда наши войска освободили область, прислал Нечипор коротенькое письмо из Польши. До конца войны Мария получила от него еще несколько треугольничков, а осенью сорок пятого объявился он и сам. Думаете, домой сразу пришел? Где там! Ковылял с костылем от станции через сосенские поля и набрел на старый «Универсал». Возле трактора возились мальчуганы, а завести не могли. Снял Нечипор с себя шинель и стал копаться в этой проклятой машине. Соседи уже передали Марии, что муж с фронта пришел, да завяз возле трактора. Прибежала Мария на старое свекловичное поле: правда, лежит меж колесами ее Нечипор…

Когда привела домой, поцеловал он сына, умылся и сел к столу.

— Ну, я пришел, Маруся, давай вечерять… — сказал так, словно никогда и не оставлял своей хаты.

«Ой, Нечипор, Нечипор, единственный ты мой…»

В военкомате Нечипора встретил майор.

— Здравия желаю! — вытянулся перед офицером Нечипор. — Сержант Сноп явился!

Майор поднялся из-за стола и крепко пожал ему руку.

— Садитесь, Нечипор Иванович. — Майор кому-то позвонил и приказал принести личное дело Снопа. — Знаете, зачем мы вас вызвали?

— Нет.

Вошел молодой, щегольски одетый капитан. Он посмотрел на Нечипора с восторженным любопытством и передал майору какие-то бумаги и две красные коробочки.

— Вам прислали ваши ордена, Нечипор Иванович, — сказал майор почему-то вдруг осипшим голосом.

— Какие ордена? — удивился Сноп.

— Приказом командования за форсирование Днепра вы награждены орденом боевого Красного Знамени.

Нечипор Иванович еле нашел в себе силы, чтобы встать со стула.

— Приказом командования за бои на подступах к озеру Балатон вы награждены орденом Красной Звезды. От имени командования разрешите вручить вам награды! — Майор вынул из коробочек ордена и, не пряча налившихся слезами глаз, прикрепил их дрожащими руками на груди Нечипора. — Носите и гордитесь. Нечипор Иванович, как видите, старые заслуги не забываются…

— Спасибо, — совсем не по-военному тихо промолвил Сноп, не удержав слез. Он плакал, кажется, впервые в жизни… Стар уже…

— Вы знали, что вас представляли к награде? — спросил майор.

— Да, слышал когда-то, как с Днепра в госпиталь везли… Я, видите ли, товарищ майор, после больших боев почему-то всегда в госпиталь попадал… Подлечат — и в другую дивизию… Одним словом, пехота… Спасибо, что не забыли солдата, через столько лет нашли.

— В реляции написано, что на Днепре вы один четыре танка подбили…

— Да, было, товарищ майор, кто их тогда считал? Все хлопцы подбивали… На Балатоне тяжелее пришлось… Девять атак отразили за сутки… Спасибо, эти ордена для меня — будто молодость моя и… правда…

Когда Нечипор вышел из военкомата, то первым, кого он встретил, был, конечно, сосенский почтальон Михей Кожухарь. Он стоял возле калитки, высокий и неуклюжий, с полной сумкой газет и журналов.

— Ты смотри! — Кожухарь даже присел, чтобы лучше рассмотреть ордена. — Вот это да… Генерал! Поздравляю, Нечипор. Так расскажи ж…

Михей обнял одной рукой Нечипора, и так они пошли по Косополью. Встречные с интересом смотрели на эту чудаковатую пару, и только новенькие ордена Нечипора сдерживали их смех. Михей замечал взгляды самоуверенных косопольцев и невольно выпрямлялся во весь свой кожухарский рост — теперь он был выше Нечипора на две головы. И ни на кого не обращал Михей внимания, шагал гордо, будто у него сияли на груди ордена.

— Пришли, — сказал Михей, останавливаясь перед чайной. — Ради такого случая…

— А чего ж, можно, — согласился Сноп.

Косопольская чайная была вершиной районной архитектуры второй половины двадцатого столетия. Шесть колонн под мрамор украшали вход в этот дворец общественного питания. Чайная одноэтажная, поэтому было решено построить колонны более высокими, и они торчали над крышей, демонстрируя полную независимость: чайная стояла сама по себе, а колонны — сами по себе. Войти в чайную было тоже нелегко, потому что широкие ступени могли привести вас только к глухой стене. Узенькая дверь находилась почему-то между пятой и шестой колоннами, которые стояли так близко друг к другу, что многим приходилось протискиваться между ними боком.

Внутри чайной тоже были колонны, но уже нарисованные на всех стенах масляной краской. Колонны очень нравились бывшему председателю Косопольского райпотребсоюза. После сооружения чайной он принялся реставрировать свою контору и начал с того, что приказал соорудить две колонны по бокам дверей, которые вели в этот храм районной торговли. Но председателя сняли с работы за срыв плана заготовок огурцов, и колонны остались незаконченными. Так они и стоят до сих пор: одна выше, другая ниже.

Михей пропустил Нечипора вперед, а уж потом сам протиснулся со своей сумкой между колоннами. В зале не было никого, только с кухни слышался смех.

— Я сейчас, — сказал Михей и пошел на кухню.

Дальше все было как в сказке. На столе появилось бесчисленное количество закусок и бутылок разнообразных форм. Нечипора и Михея обслуживал, кроме двух официанток, сам буфетчик Исаак Аронович — непревзойденный мастер своего дела и очень уважаемый человек в Косополье и во всей округе.

Лучше, чем в косопольской чайной, вы нигде не пообедаете. Вы можете тут заказать и котлеты по-полтавски, и всякие там шницели, и утку, и гуся. Тут подадут вам огурчики, редьку и помидорчики. А если вам нездоровится, то можете заказать себе и кашу и лапшу. Наконец, вы просто можете по пути выпить стакан горячего чая и ехать куда надо. Косопольская чайная вот уже два года держит переходящее Красное знамя облпотребсоюза, ее директор каждый квартал получает премии, хотя его почти никогда здесь нет, так как он безвыездно сидит уполномоченным в селах. За него все делает бескорыстно Исаак Аронович.

Исаак Аронович в войну был поваром при медсанбатах и госпиталях, и когда сейчас увидел он в чайной Нечипора Ивановича с орденами, то чувство солдатской дружбы вывело его из-за стойки буфета, и он собственноручно стал готовить лучшие закуски для заслуженного фронтовика.

— Нечипор Иванович! Мы знакомы с вами лет пятнадцать, а я и не знал, что вы герой! — Исаак Аронович торжественно расставлял рюмки, а Сноп прикидывал в уме, хватит ли у него денег, чтобы рассчитаться за такой банкет.

Выпить первую чарку за Нечипора Ивановича пришел весь штат чайной. Говорили много теплых слов, сердечных пожеланий, и Нечипор чувствовал себя неловко от такого внимания. За столом хозяйничал Михей: он щедро наливал чарки и уже не первый раз произносил красноречивый, но не очень многословный тост:

— Будьмо!

В чайную еще подходили люди, и Исаак Аронович каждому рассказывал, что здесь происходит, не забывая дать полную характеристику боевым подвигам Нечипора Снопа. Люди поздравляли Нечипора, и он приглашал их выпить чарку.

Еще до того, как на столе появились в больших глиняных мисках вареники с творогом и капустой, сметана и шкварки, Михей Кожухарь, вытянув шею, взмахнул длинной рукой и запел песню:

Туман яром, туман долиною,

Туман яром, туман долиною,

За туманом не видно нічого,

За туманом не видно нічого…

Из кухни выбежали молодицы и подхватили песню. Просто удивительно было, как это разные люди слились вдруг в согласованный хор, подчиняясь малейшему движению руки долговязого дирижера. Михей дирижировал обеими руками и каждым пальцем, будто перебирал струны невидимого инструмента. На нужных местах мелодии руки Михея замирали, и тогда он дирижировал бровями и глазами. После категорического заявления казака:

А я теє відерце дістану,

Я з тобою на рушничок стану… —

песня стихла, а Исаак Аронович принес две бутылки шампанского.

— Это от меня! — торжественно изрек он, стрельнув пробкой в нарисованные колонны.

Вино пили без удовольствия, но черные бутылки с серебряными шейками вызывали уважение… Прощались долго и церемонно, каждый считал своим долгом сказать друг другу наилучшие слова, и все это было искренне.

Взглянув на счет, Нечипор Сноп понял, что денег не хватит. На выручку пришел Михей:

— Я несу деньги по трем переводам. Бери, потом отдашь. Вот Платон Гайворон матери прислал…

Домой решили ехать на такси. Очереди на стоянке не было. «Волга» дремала в тени ясеня, а шофер сидел на крыльце парикмахерской и играл в домино с мужчиной в белом халате. Михею пришлось рассказать любителям домино всю биографию Нечипора вплоть до сегодняшнего дня, и только тогда они заняли места в машине. Правда, парикмахер очень просил Нечипора побриться у него бесплатно, но тот отказался.

До Сосенки доехали быстро, и вдруг возле самого села выяснилось, что Михей забыл на крыльце парикмахерской свою почтальонскую сумку.

— Я дойду пешком, а ты возвращайся, — сказал Сноп, выходя из машины. — Потом приезжай прямо ко мне.

Нечипор пробирался к своей хате через левады и огороды, боясь людям показаться захмелевшим. Появился перед Марией на подворье с виноватой, знакомой ей улыбкой.

— Вот, Маруся, — показал на ордена, — разыскали меня… Так мы с Михеем зашли в чайную… Прости старого дурака…

Мария обняла мужа.

— Ну и добре, Нечипор, что зашли… Добре, добре… — повторяла она, не находя от волнения других слов.

Из хаты вышел Юхим, посмотрел на ордена отца и, изумленный, остановился возле матери. Нечипор и сына обнял, и так молча стояли они втроем посреди подворья.

— Ты приготовь что-нибудь, Маруся… Может, хлопцы из бригады зайдут или еще кто… А ты, сын, в кооперацию сбегай… Вина красного купи, а белой мама возьмет у Меланки…

Юхим сел на велосипед и уехал, а Мария стала хлопотать воле печки. Нечипор прилег на узенький топчан, положив руки под голову, и в его памяти пронеслась вся жизнь. Эту хату строили они вместе с Марией, как только поженились. Вон крючок на матице, где висела люлька Юхима… Юхим, наверное, уже скоро и сам женится. Вот так и пролетели годы… Прожил как кнутом щелкнул. И Мария постарела — брови выцвели, глаза потухли… Да и он уже почти стариком по земле ходит. Многих друзей своих, с которыми на посиделки ходил, с которыми артель создавал, уже проводил Нечипор в последний путь. Попробуй осмыслить жизнь. Век проработал — богатства не нажил. Все трудности да трудности. Да и никакого богатства ему и не надо. Правда, на нужду смотреть не хочется. Как соединили Сосенку с колхозом «Вперед», то по килограмму на трудодень выдавали. И сейчас, видать, трудодень больше не потянет, хотя на собраниях Коляда клялся, что будет больше. Ничего этот Коляда не сделает. Нет у него сердца, да еще и злой. На весь свет зол. Тогда, на собрании, когда избирали Коляду председателем, Нечипор голосовал против.

— Почему вы против Семена Федоровича? — спросил у Снопа представитель.

Нечипор поднялся со скамейки и сказал:

— Я против потому, что Семен Федорович… злой… Он больше любит свиней и коров, чем людей. Так как же мы с ним будем идти к коммунизму?

…Не прошло и часа, как Мария уже была готова встречать гостей. Сдвинула два стола, застелила белыми скатертями, расставила рюмки, нарезала хлеба, сала. В тарелках высились горки красных помидоров, зеленых огурцов. Возле солонок лежали головки чеснока, стручки перца и молодой лук. А в печке что-то клокотало и булькало, шипело и постреливало. Если сказать правду, то далеко тем поварам из косопольской чайной вместе с Исааком Ароновичем до Марии!

— Пойду-ка я, Мария, приглашу к нам Дарину Гайворон. Кстати, и деньги ей отнесу, что у Михея взял…

— Приглашай. Пусть приходит, если сможет. Ох, как тяжело болеет она сердцем… Такое горе у людей, — печалится Мария, — в позапрошлом году Андрей помер… И детей еще до дела не довела…

Нечипор отцепил ордена и отдал жене:

— Спрячь в скрыню.

— Поноси хоть день, пусть люди увидят, что у тебя не только нашивки за ранения есть… Они ж, Нечипор, кровью заслужены.

— А-а, ну их, у меня вот уже второй день трактор стоит, а я буду по селу с орденами шпацировать.

Нечипор ушел, а Мария еще долго рассматривала ордена, нежно гладила рукой эмаль флажка. Такой орден она видела только у Келининого зятя, летчика… Не станет она прятать их в скрыню, пусть полежат на столике: кто зайдет — увидит. Мария расстелила на столике вышитый рушник и положила на него ордена. Только однажды, когда Нечипор вернулся из армии, Мария осмелилась спросить у него:

— Почему ж, Нечипор, у тебя только одна медаль?

— Не заслужил, — горько усмехнулся он и вышел из хаты.

Хата Гайворонов стоит на самом берегу у Русавки — покрытая шифером, с весело разрисованными ставнями, а на воротах смешно встряхнул крыльями петушок. Встряхнул и замер. Петушок, конечно, деревянный и тоже разрисованный в желтый, красный и голубой цвета. На дверях, ведущих в хату, — два голубка… Нечипор не стучит, а прямо заходит в сени. В наших селах не заведено стучать: пришел — заходи. Это, наверное, идет от того, что никогда порядочных людей нельзя застать за какими-нибудь недобрыми делами или увидеть хату неприбранной после восхода солнца…

— Здравствуйте в вашей хате!

— О, дядька Нечипор пришли! — радостно воскликнул десятилетний Васько, младший сын Дарины Гайворон. — Заходите, мама вон в той комнате лежат.

Нечипор переступил порог и на цыпочках подошел к кровати больной.

— Что с тобой, Дарина?

— Трошки приболела, Нечипор, — ответила немощно-бесцветным голосом.

— А я пришел тебя в гости звать…

— Юхим женится?

— Да нет, два ордена сегодня за войну вручили…

— Где же это они, Нечипор, так долго пролежали, ордена твои?

— У государства…

— Добре, что нашли тебя… Орден Андрея я тоже храню… Пусть дети смотрят, не забывают…

— Я, как вырасту, пойду в летчики, — пообещал матери Васько.

— Пойдешь, дитятко, пойдешь… Я, Нечипор, вот уже вторую неделю лежу. Свеклу надо копать, на огороде работа, а я вот болею…

Нечипор всматривался в изможденное лицо Дарины и вспоминал ее молодую. Тогда она смеялась громче всех и пела звонче всех. За ней ухаживали не только сосенские парубки… Он вспомнил, как она первой из села поехала на курсы трактористов и как гулял на их с Андреем свадьбе…

— Не смогу прийти, Нечипор, кланяйся Марии, пусть заходит, не чурается…

— Выздоравливай, Дарина. Да, я тебе деньги принес. Платон прислал. А Михей просил передать.

— Спасибо… Вася, выйди, сынок, да курам что-нибудь дай.

Когда за Васьком закрылась дверь, Дарина Михайловна поднялась на локтях и тихо прошептала пересохшими губами:

— Помру я, Нечипор, и не говори мне ничего… Вчера докторша из района была… По глазам ее увидела… Прошу тебя, как друга Андрея и своего… помоги детям на ноги встать… Пусть Галя доучится, а Васька, может, в приют или интернат определишь, пока Платон институт закончит, а тогда он их соберет вместе…

— Что ты говоришь, Дарина?

— Ты слушай… Пусть колхоз хлебом поможет моим сиротам, я артели все отдала… А сегодня пошли телеграмму Платону — я ведь просила его на каникулы приехать — не послушался. Денег хотел подработать побольше…

— Дядько Михей на «Волге» приехал! — крикнул с порога Васько. — Говорит, что будет катать всех на машине. Можно, мама?

— Да иди уж. И тебе, Нечипор, пора.

— Мы еще придем с Марией, — пообещал, прощаясь, Сноп. — А телеграмму я пошлю.

На улице возле «Волги» стоял Михей. В окружении детворы он был похож на цаплю.

— Покатайте, дядько! Ну хоть до сельсовета!..

— Садитесь, — широко открыл дверцу машины Михей, а потом к шоферу: — Я заплачу. Обвези их вокруг всего села.

Детей набилось битком, и машина тронулась. А Сноп, думая о Дарине, сказал Михею:

— Дарина просила дать телеграмму Платону, чтобы приехал. Как бы это побыстрее сделать, а?

— Хорошо. В такси поеду на почту и Ганну свою прокачу, — решил Михей.

— Да уж и так мы с тобой все деньги прогуляли. Возьми вот у меня, — предложил Нечипор.

— Никогда! — категорически отказался Михей. — У меня знаешь сколько денег?!

…Долго еще бегала по сосенским улицам «Волга» с детьми, угрожая окончательно подорвать и без того некрепкую финансовую базу Михея. Наконец он отвез последнюю партию беспокойных пассажиров в лес за орехами, затем подбросил доярок на ферму, а Данилу Выгона к дочке в соседнее село, и только после этого «Волга» остановилась возле Михеевой хаты.

Хата была старенькая, и если бы не ее работящая хозяйка, то от нее давно бы осталась одна труба. Ганна непрерывно подделывала и белила хату, на зиму обкладывала стены кукурузными стеблями, сама делала из ржаной соломы снопы, и тогда Михей неделями просиживал на крыше, чиня ее. Это были трудные для Михея времена, потому что он не любил засиживаться дома. Ганна привыкла к этому и не надоедала ему такими оригинальными вопросами: «А где это тебя носило до полуночи?»

Где носило? Мало ли где мужику пришлось побывать? Михей любил выпить чарку, но знал меру. В компаниях заводил песни и рассказывал самые последние новости. А знал он обо всем: кто к кому приходил, о чем говорили, кто и почему неделю не появлялся на работе, сколько у кого денег в сберкассе, к кому мужики ходят подночевать, кто что купил, что варил. Все знал Михей Кожухарь, будто ему черти на ухо нашептывали. За что односельчане и любили его и побаивались. И как только он переступал порог чьей-нибудь хаты, хозяин или хозяйка встречали его:

— О, добре, что зашел, Михей! Может, чарочку?..

В Сосенке в чертей никто, конечно, не верит, но на них сваливают все несчастья, какие только случаются…

Михей Кожухарь, как убежденный атеист, никаких связей с нечистой силой не имел, а знал обо всем, что делалось в селе, только потому, что умел слушать. Если, к примеру, возле лавки стоят две или три женщины и говорят о чем-то, то вы, может, и пройдете мимо, ничего не услышав. А Михей, пока завяжет шнурки на ботинках, узнает:

что у Меланки ночевал уполномоченный из района и пел тонким голосом…

Иван Семенович через день ходит к Катерине и божится, аспид, что бросит свою жинку…

«…а я, кума, сегодня сварганила какой-то там борщ, так пусть ест, если голодный. Я же ему не служанка, и у нас равноправие…»

«…а ты, кума, слышала, что Марина уже на четвертом месяце ходит?..»

Или придете вы вечером в кооперацию, купите что надо и уходите, а Михей молча пялит глаза на товары да уши торчком держит. В кооперации вечером всегда полно женщин. А когда собираются женщины, ни одна не слушает, о чем говорит другая, — все говорят вместе…

— Собирайся, Ганя, покатаю тебя на машине! — зайдя в хату, весело сказал Михей.

— С какой радости?

— Просто хочу тебя покатать, а по дороге что-то расскажу… Сколько у нас есть денег?

— Да есть кое-что…

— Давай.

— Бери, все равно хату на них не слепишь.

— Заработаем, Ганя, и на хату. Поехали… Не журись. Скоро люди свиней начнут колоть, сало и мясо будет. Да и свою под рождество заколем, на двоих нам до весны хватит.

Михей посадил жену рядом с шофером, а сам умостился на заднем сиденье.

— Газуй, друг, в Косополье.

— Нам лишь бы деньги.

…Уже дважды Леонтий Гнатович Горобец заходил в клетушку-кабинет Коляды, но тот даже не поднял головы: сидел неподвижно, уставившись в какие-то сводки. Леонтий Гнатович, покашляв в кулак, выходил. Там у Нечипора чарка, наверное, уже третий круг обходит, а он торчит здесь.

— Семен Федорович, — осмелился Горобец, — я бы хотел с вашего разрешения пойти…

— Куда? — не поднимая головы, спросил Коляда.

— Да вы ж знаете, Нечипор просил, у него, значит, событие такое…

— Так, так, будете гулять, пить водочку, а я за всех вас работать должен? А вы знаете, уважаемый, что мы по молочку сели? Идите гуляйте, государство богатое…

— Если надо, то я могу побыть, — отступил Горобец.

— Нет, благодарю, обойдусь, идите. — На губах Коляды блуждала ехидная усмешечка. — Кстати, сводку в район вы передали? Ага, еще нет. Так вот, передайте. О, я и забыл, что вы спешите. Я сам позвоню… Идите… А трактор, что вчера остановился, отремонтировали? Идите, идите.

Леонтию Гнатовичу уже не хотелось никуда идти. Может же человек так вот выматывать душу. Коляда поднялся из-за стола и начал мерить своими огромными ножищами клетушку. Наверное, природа хотела подарить миру великана и наделила его такими ногами, но потом передумала и на 158-м сантиметре приостановила рост Семена Коляды, дав ему возможность носить обувь сорок пятого размера.

— Прошу передать орденоносцу мое поздравление, — сказал, будто выплюнул слова, — а если трактор простоял, то я с ним поговорю отдельно. До свидания. Привет супруге.

Леонтий Гнатович передал Нечипору поздравление, но о тракторе не стал и напоминать. Постепенно неприятный разговор с Колядой начал забываться, и Горобец, подхваченный могучими руками своей жены, беззаботно кружился в вальсе. Вдруг дверь открылась — на пороге появился Коляда.

Нечипор вышел из-за стола:

— Гостем будьте! Заходите.

— Штрафную голове!

— К столу просим!

А хто п’є, тому наливайте,

Хто не п’є, тому не давайте, —

затянула песню Христина.

— Пейте, пейте, уважаемые товарищи, а я к Нечипору Ивановичу. — Коляда не сдвинулся с порога.

— Что случилось? — встревожился Сноп.

— Трактор стоит. Второй день стоит, Нечипор Иванович. Вы тут пьете, а он стоит…

— Я знаю, вал треснул, в район свезли, обещали к завтрашнему дню сделать.

— План пахоты на зябь срываем, а вы все так, холодочком, холодочком, — печально покачивал головой Коляда.

— Да он же днюет и ночует в поле, — не удержалась Мария.

— Помолчи, Маруся. — Нечипор подошел к Коляде. — Если вы пришли в такой день в мою хату, то скажите мне и вот этим людям добрые слова, а если нет у вас в сердце их, то идите стороной, а для разговора вызывайте меня в контору, там все можно выслушивать, даже оскорбления. Привыкли. Посмотрите, есть тут мой сын? Нет Юхима на празднике моем — он в поле пашет, а вы — «холодочком»…

Коляда усмехнулся.

— Извините, что я так несвоевременно, служба, хе-хе…

— Да будет вам, садитесь к столу!

— Нет, нет, — замахал руками Коляда. — Что вы, у меня работа, и я ж не пью.

Коляда широко шагал по утоптанной тропинке, злой на себя, на людей, которые поют в Нечипоровой хате, на весь белый свет. У всех есть радость хоть маленькая, а у него — никакой. Куда б это пойти, куда деть себя? Устал, заснуть бы… Нет. Прийти домой и опять видеть желтое скуластое лицо жены, ее грубые узловатые пальцы… Какая ж тяжкая это дорога к своей хате! Сколько ему еще придется по ней ходить?

Село окутывает ночь.

Темно…

Возле кустов калины две фигуры. Шепот:

— Стешка, не уходи… Я ж люблю тебя…

— Не лезь, слышишь, а то влеплю!

— Все его ждешь? А он забыл о тебе. В городе знаешь какие девчата!

— И пусть!.. Это, Юхим, не твоя печаль.

— Не дождешься ты его, Стеша.

— Дождусь… Иди к своему трактору, а то как узнает Коляда, то…

— Я и завтра приду, Стешка…

Коляда шагнул к кусту калины и вспугнул любовь…

4

Пройдет несколько дней, и этот огромнейший дом заполнят сотни хлопцев и девчат. Они съедутся сюда из сел, городишек и городов с тяжелыми чемоданами и котомками, будут обниматься при встречах, словно не виделись вечность. Первые дни в комнатах будут устраиваться царские ужины, каждый будет тащить сюда все, что привез из дому… Потом все войдет в привычное русло, студенты начнут бегать в столовую, в библиотеки, читалки, а вечерами пить кипяток с халвой.

А сейчас здесь еще хозяйничали ремонтники; пахло известью, краской и восковой мастикой. Платон перешагивал через ведра, сгибаясь в три погибели, пролезал под «козлами» и добирался до своей комнаты, которую он занимал все каникулы с высочайшего позволения коменданта общежития Ерофея Пименовича Кашкина.

К Платону Гайворону Ерофей Пименович с первого дня относился с глубоким уважением, потому что тот, возвратившись из армии, около года не снимал военной формы, а при встречах отдавал честь… Кашкин поселил Платона в лучшей — на трех человек — комнате с балконом и выдал два матраца. Он любил побеседовать с сержантом запаса, интересуясь главным образом его службой в армии. Такие разговоры велись наедине, потому что речь шла о военных делах, а это надо понимать…

— Здравия желаю! — отчеканил Платон, увидев Кашкина.

Кашкин тоже козырнул и пошагал вслед за Платоном.

— Съедутся скоро наши, — с нескрываемой радостью сказал комендант. — А что у тебя, Платон, слышно?

Они зашли в комнату, и Платон начал рассказывать обо всем: какая очередь была на станции технического обслуживания, что он делал, какие и откуда заезжали туристы. Выслушав полный отчет, Ерофей Пименович удалился, пообещав заглянуть позже. Уже из коридора, как бы между прочим, он сообщил:

— Да, там тебе звонила какая-то в восемнадцать пятнадцать.

— Звонила?!

— Угу. — Ерофею Пименовичу не понравился этот радостно-тревожный тон Платона. Вообще он не мог терпеть, когда в общежитие звонили посторонние люди, и издал приказ, согласно которому вахтеры могли позвать студента к телефону только тогда, когда просили из академии. Для Платона он сделал сегодня исключение.

Да, это звонила она, Наталка. Платон включил утюг, начал гладить брюки. Сколько дней прошло после того неприятного события в лесу? И теперь Платон, когда встречался с Наталкой, всегда вспоминал об этом.

В автоинспекции, куда милицейские патрули препроводили «Москвич», нервно ходил по комнате представительный полковник.

— Это она, — сказал полковник майору автоинспекции, увидев Наталку. А потом с укором — дочери: — Ты же знаешь, Наталка, чем все это могло кончиться для тебя?.. А вы, молодой человек, — это Платону, — должны были доставить больную девушку домой, а не везти в лес.

— Я сама его попросила, он не виноват, — заступилась Наталка.

— Товарищ Гайворон, — строго объявил майор, не слушая девушку, — за нарушение правил эксплуатации автотранспорта штрафую вас на сумму…

— Папа заплатит, — перебила майора Наталка.

— Нет, я сам, — Платон торопливо достал деньги и протянул майору. Тот выписал квитанцию и приказал: — Отнесите в бухгалтерию.

В бухгалтерии очередь. Платон ругал себя на чем свет стоит. Наконец заплатил деньги и выбежал на улицу.

— Мы вас отвезем домой, — услышал он голос Наталки. Она с отцом стояла возле «Москвича».

— Садитесь, — пригласил полковник, открыв дверцу машины, а затем подал руку: — Будем знакомы. Нарбутов Михаил Константинович.

— Гайворон Платон Андреевич.

— Вы извините мою дочь за всю эту историю. Понимаете, у нее больное сердце. Врачи запрещают даже ходить, а она отправляется в такие путешествия…

— Есть более интересные темы для разговора, — перебила Наталка отца.

— Как же можно, почти не зная машины, садиться за руль? — не успокаивался Нарбутов.

— Ты меня плохо учил, папа.

— Представляете себе мое состояние: я приехал с работы, не успел умыться, смотрю — нет ни машины, ни дочери…

— Мне хотелось поехать в лес…

Возле многоэтажного дома на бульваре полковник затормозил:

— Зайдемте к нам, поужинаем. Согласны?

— Вот хорошо, — обрадовалась Наталка.

…Возвращался он от Нарбутовых поздно. Простившись, Наталка пошла спать, а они с Михаилом Константиновичем еще долго сидели на балконе, увитом диким виноградом. Курили. Как-то незаметно для себя Платон рассказал Нарбутову о своей жизни, о матери, о селе и о встрече с Наталкой.

При воспоминании о Наталке лицо Нарбутова сделалось печальным.

— Она сама не знает, какое у нее больное сердце… Захворала еще в десятом классе… И вот уже четвертый год болеет. Возили по врачам, лежала несколько месяцев в клинике Амосова… Надо делать операцию… Но… может и не перенести. Врачи не гарантируют… Вот такая, Платон, беда у нас… Но о ее болезни в доме мы не говорим. Держимся с Ольгой. Вы заходите к нам… если будет желание.

— Приду…

На второй день, идя на работу, Платон решил, что к Наталке не пойдет: надо переждать несколько дней, а потом зайти будто случайно. И вообще надо сдерживать свои чувства, а то эти увлечения отрывают от учебы. Он должен забыть обо всем и взяться за науку. Работу на станции он бросит. На книжке в сберкассе уже есть немного денег. Купит Гале пальто, Ваську — ботинки, пошлет матери. Никаких девушек. Академия, лаборатория, общежитие, раз в неделю кино. Все.

Но чем ближе был конец работы, тем заметнее колебания Платона. А когда принял душ и переоделся, поймал себя на мысли, что, пока не начался учебный год, он может дать себе полную свободу. Что плохого в том, если он навестит больную девушку? И пошел на бульвар Леси Украинки.

Наталка увидела его еще с балкона:

— Платон! Принесите мне мороженого!

Платон побежал на площадь, купил мороженого, не дожидаясь лифта, взбежал на четвертый этаж.

— Зачем столько? — засмеялась Наталка. — Мне этого мороженого на неделю хватит!

— Ешьте на здоровье.

— Давайте называть друг друга на «ты», — предложила. — Согласны?

— Согласен.

Они долго разговаривали. Но вот на балкон заглянула Ольга Аркадьевна:

— Наташа, врач пришел.

Наталка подала ему руку, кончики пальцев были холодными.

— Ты… ты еще придешь ко мне?

— Да, Наташа…

Платон долго не мог уснуть. Он думал о Наташе: она все время стояла перед его глазами, вспоминалось каждое ее слово, выражение лица, глаз. Хорошо, что зашел к ней. Завтра опять пойдет, просто так, чтобы ей не было скучно… А когда начнутся занятия, он тоже будет ходить. Если на два часа посидеть меньше над лекциями, то не так уж страшно. Можно пораньше вставать.

Хватит мечтать, пора спать. Платон выключил свет, но образ Наташи не исчез. Если сейчас третий час ночи, то он увидит ее ровно через пятнадцать часов, или через девятьсот минут… Или через… через пятьдесят четыре тысячи секунд… Один, два, три, четыре, пять, шесть… Восемнадцать… тридцать… сорок два…

В большом доме, в комнатке на четвертом этаже, лежала девушка. Она не больная, нет. Она сильная и красивая. Этой ночью она спускалась на лыжах с высочайших гор, прыгала с парашютом… А вы видели, как она первой пришла к финишу на своем велосипеде?! Ей кто-то поднес букетик астр и поцеловал. Это был Платон… Нет, он не поцеловал, а… нет, поцеловал… Он хороший… Придет ли он завтра? Хотя бы пришел. Если он придет в шесть, то это через… Который сейчас час? Наташа зажгла ночник. Второй час ночи… Он придет через шестнадцать часов.

— Наташа, почему ты не спишь? Тебе плохо?

— Мне хорошо, мама…

— Спи, девочка, твоему сердцу нужен покой, спи…

Кто может уберечь от тревог девичье сердце? Где-то совсем рядом другая жизнь. Наталка видит ее с балкона или с веранды на даче, которую отец снимает каждое лето. Школьные подруги уже работают, заканчивают институты, повыходили замуж. У Тамилы уже двое детей, и у Лиды такой славный сын…

Наталку навещают школьные товарищи, но все реже и реже… У каждого свои заботы. Виктор перестал писать. У него уже семья… Это тот Виктор, с которым они дружили с восьмого класса. Он поклялся ей в вечной любви и… забыл. То была детская клятва. Они с Виктором мечтали стать геологами. И он стал им. Нашел где-то в Башкирии огромнейшие запасы нефти, и о нем писали в газетах. Ну, а Наташа осталась со своей мечтой…

— Наташа, почему ты не спишь? — снова спросила мать. — Завтра ты будешь не похожа сама на себя.

Наташа молчала. Сейчас она постарается уснуть, чтобы хорошо выглядеть. Завтра, нет, нет, уже сегодня придет… Когда он в лесу поцеловал ее, она, глупая, обиделась… Пусть бы целовал…

…Придя с работы, Платон выгладил брюки, переоделся и выбежал из общежития. Как хорошо, что есть на свете Наташа!.. На ходу вскочил в троллейбус. Почему он так медленно ползет? И на остановках стоит целую вечность…

Вот и остановка. Платон вылетел из троллейбуса… Сегодня он скажет, что любит ее… Придет и скажет. Даже страшно подумать, что он мог не встретить ее.

О, лифт опять занят! Всегда он занят, когда Платон приходит к Наташе. Взбежал на четвертый этаж и постучался в знакомую дверь.

— Это я, Наташа!

Наташа сама открыла ему дверь.

— Что случилось?

— Я… я… бежал к тебе, Наталка, чтобы сказать…

— Что?

— Я… Я люблю тебя!

Наташа растерялась.

— Я люблю тебя, — повторил Платон и только теперь заметил, что за спиной Наташи стояла такая же растерянная мать.

Платону подумалось, что его прогонят. Но Ольга Аркадьевна ушла.

— Куда ты, мама? — неизвестно зачем вдогонку ей спросила Наталка.

— Догадываюсь, что слова Платона были сказаны не мне, — взволнованно ответила мать.

Платон облегченно шагнул вслед за Наталкой в комнату. Оба молчали. Наташа с таким вниманием перелистывала старые журналы, будто впервые их увидела, а Платон старательно изучал носки своих туфель.

— О, «для того чтобы мухи не залетали в комнату сквозь окно, надо рамы смочить уксусом», — прочитала Наташа.

— Да, — согласился Платон. — Мухи не любят уксуса…

Он не мог больше терпеть этого угнетающего молчания и сказал:

— Мне надо на станцию и я… должен…

— Да, да, конечно, ты должен идти…

На улице он остановился и с надеждой посмотрел на балкон. Наташи там не было…

На этот раз троллейбус мчался со страшной скоростью. Не успел Платон осмыслить все, что случилось, как уже приехал в общежитие…

Его ждал Ерофей Пименович.

— Тебе телеграмма. С час как принесли.

Платон нетерпеливо развернул и прочитал:

«Мама больна, хочет тебя видеть, приезжай немедленно. Михей Ларионович Кожухарь и его жена Ганна».

— Что там? — заглянул в телеграмму Ерофей Пименович.

— Мать больна. Я должен ехать. Позвоните завтра на станцию, что на работе не буду.

Платон: забежал в комнату, схватил плащ и помчался на вокзал. А в это время в общежитии разрывался телефон: звонила Наташа…

5

Стол был большим, почерневшим от времени, но крепким. Он не гнулся, когда на него ставили в праздники множество закусок и хлеба. Он не шатался, когда на него клали тяжелые, натруженные руки. Ему было хорошо в этой большой, светлой хате. Стол стоял возле стены между двумя окнами, и утреннее солнце бросало на него свои лучи. Его всегда мыли горячей водой, скребли ножом, и тогда он молодел. Стол имел несколько скатертей, но любил больше всего одну: из белого полотна, вышитую. Он знал, если его мягко накроет эта скатерть, то в хате праздник, будут люди и песни…

Он не любил вспоминать те времена, когда к нему никто не садился, когда на столешницу не клали хлеба и даже в какую-то зиму хотели спалить.

Он знал в этой хате всех. С того времени, как его сделали из звонких дубовых досок, под ним часто ходили пешком маленькие человечки, бились о него головками и плакали… Иногда ему приходилось стоять и в саду, в добром товариществе своих побратимов столов — это когда были свадьбы. На него падали спелые яблоки, и доски удовлетворенно гудели.

Теперь его отодвинули от окна на середину хаты. На нем стоял гроб, второй гроб на его веку. Он был сделан из свежих сосновых досок, которые плакали смолой, сочившейся желтыми слезами на любимую вышитую скатерть.

В хате пахло осенними цветами, сосной и любистком. В открытое окно врывались влажный ветер и дождь.

В гробу лежала Дарина Михайловна Гайворон. Руки, скрещенные на груди, прикасались локтями к бокам гроба, будто хотели раздвинуть его.

Плакали женщины.

Платон стоял, склонив голову. К нему жался Васько. В углу на лавке тихо плакала Галя. Еще три дня назад она пришла из техникума и примеряла новое платье, показывала его матери, а теперь…

Галя подняла голову. Возле часов на стене — фотографии. Вот с автоматом отец. В войну прислал из Румынии… Улыбается. А вот мама с Пашей Ангелиной возле трактора. Мама в косынке, высокая, красивая. Говорят, что Галя похожа на нее… Мамины грамоты в рамках. Есть старые, довоенные, есть и новые. Отцовы — с войны — лежат в скрыне. После того как отец вернулся из армии, ему не дали ни одной грамоты, потому что одной рукой он не мог их заработать, хотя всегда хлопотал на конюшне возле лошадей…

Людей в хате становилось все больше и больше. Стояли и в сенях. Алик Коза, Тимко и еще несколько друзей Васька примостились на перекладинах чердачной лестницы.

В завывание ветра вплелся рокот трактора. Платон пробрался сквозь толпу и вышел на подворье. Здесь тоже полно людей. Стояли мужчины и женщины в фуфайках и кирзовых сапогах. Они расступились, давая Платону дорогу.

— Еще могла бы пожить, — услышал он.

— Все там будем…

— Ой, кума…

— И Платон, бедный, живой не застал, пока добирался автобусом в непогоду…

— Так хотела, сердечная, своего старшого увидеть…

— Говорят, в районной газете черное объявление есть, что наша Дарина преставилась…

— Потому что заслуженная…

— Сколько она той земли перепахала да засеяла…

— Нелегко дались ей ордена, знаем…

— Ой, кума…

Дождь стих. Платон открыл ворота. На улице — никого. Шума трактора уже не слышно — задержался где-то Юхим…

Юхим проезжал мимо школы, когда ему навстречу, будто из-под земли, вылез Коляда. Он подбежал к машине и что-то прокричал. Юхим не расслышал его слов, он, собственно, не видел и самого Коляды, а только заметил торчащий капюшон брезентовой накидки. Юхим приоткрыл дверцу кабины.

— Что вам?

— Ты куда?

— Дарину Михайловну на кладбище повезем, — простуженным голосом прохрипел Юхим.

— Кто позволил?! Или уже нет власти в селе?

— А идите вы к…

— Что? Как ты смеешь?

Юхим захлопнул дверцу кабины и поехал дальше.

— Я тебя проучу! — Коляда хотел побежать за ним следом, но мешали длинные полы накидки, хотел закричать, но голос сорвался.

По дороге Семен Федорович догнал музыкантов, скомандовал им, и они заиграли траурный марш.

— Играйте тихо и долго, — шепнул Коляда и, сняв накидку, пошел к хате Гайворонов. Нет, он не шел, он вышагивал, размахивая руками в такт музыке. Вся его маленькая фигура выпрямилась, будто что-то тянуло Коляду вверх: поднялись узенькие плечи, голова, змейками взвились рыжеватые брови.

Протиснувшись в хату, Коляда окинул острым взглядом заплаканных молодиц, церемонно пожал руку Платону, а потом уж подошел к гробу, замер в скорби.

Плакали трубы на подворье. Ваську видно, как надувает щеки дядько Самойло, как быстро перебирает пальцами клапаны конюх Иван, а дядька Василь тяжело ударяет в барабан. Ой и грустно же выводит на своем кларнете Иван! Ребята говорили, будто это он с Максимом втащили на хату Надьки Самойленковой козу и привязали ее к трубе… Васько представляет старую козу на хате, но тут же прогоняет видение.

— Мамо, мамо, я не буду смеяться, я никогда не буду смеяться, — шепчет Васько. Он до крови кусает губы — казнит себя за неуместные мысли. — Мамо-о-о!

И заголосили женщины. Мозолистые мужские руки подняли гроб — Дарина покидала свою хату.

Гроб уже вынесли за ворота и хотели поставить на тракторный прицеп. Но тут Нечипор Иванович тихо сказал Платону:

— Мы ее на руках… — и подставил свое плечо.

Процессия тронулась. Юхим одиноко стоял возле трактора. Жаль, надо было Дарину Михайловну на прицепе везти, как генерала на пушечном лафете.

Семен Федорович Коляда, как только свернули на центральную улицу, обогнал девушек, которые несли венки, и оказался впереди.

Мирон Мазур держал вышитый рушник, на котором лежали хлеб и веточка красной калины. Коляда прищурился: а это что? На палянице — орден и медаль?

— Не положено, на подушечках треба, — сказал Коляда.

— На хлебе заработаны, на хлебе пусть и лежат, — глядя перед собой, сказал Мирон.

На стареньком газике подъехал секретарь райкома Петр Иосипович Бунчук. Сняв шляпу, он присоединился к траурной процессии.

На кладбище открылся митинг. Васько ловил каждое слово, сказанное о матери, и ему было очень больно, что этих добрых слов она не слышала при жизни.

Могила была глубокой и широкой, там бы мог поместиться еще один гроб. Ее выкопал в каком-то злом самозабвении Поликарп Чугай. Поликарпа никто не любил в селе, а в эту минуту его возненавидел и Васько — за то, что тот выкопал эту страшную могилу для мамы.

Гроб опускали на длинных белых рушниках. Васько бросился к яме, но его кто-то схватил на руки и понес с кладбища. Это был Юхим Сноп.

В хате Гайворонов хозяйничали пожилые женщины, что-то жарили и варили. Соседи принесли кто что мог — на поминки. Теперь на столе, где еще час назад стоял гроб, были расставлены бутылки и тарелки с закусками. Людей набилось полно, будто на свадьбу. Васько помнил: когда умер отец, тоже были поминки. Как могут люди после всего этого есть и пить?

Васько лежал на горячей печке, и оттуда ему было видно всех. Вон дядька Нечипор говорит о чем-то с Платоном, а Савва Чемерис ест, будто три дня хлеба не видел. Говорят, что Савва когда-то на спор съел три буханки хлеба и полпуда колбасы…

Завтра Ваську надо идти в школу, первый день в школу. Кто теперь ему выгладить единственную белую рубашку? Мама всегда провожала его к воротам и целовала в голову, хотя он и не давался. Галя тоже пойдет завтра в свой техникум в Косополье… Поедет в город и Платон. Неужели Васько останется один в хате?

Глаза Васька слипаются, хата наполняется каким-то туманом, и он слышит сквозь сои:

— Так и не повечеряло дите…

Печальное гостевание закончилось поздно. В хате остались только Платон с Юхимом да старушки с несколькими молодицами.

Хлопцы вышли в другую комнату, чтобы не мешать женщинам убирать со стола и мыть посуду. Галя принесла им большую лампу, протерла стекло и тихо вышла.

— Отец говорил, что Дарина Михайловна просила устроить Васька в приют, пока ты… А Галю…

— Никуда я Васька не отдам!

— Но тебе ведь учиться надо, Платон?

— Как же я их одних оставлю в этой хате? Разве пойдет мне наука в голову?

— Ничего, Платон, все устроится, — неуверенно сказал Юхим.

Это был первый случай, когда друзья не знали, о чем говорить. А раньше при встречах им не хватало ни дней, ни ночей…

— Завтра зайду, — сказал, прощаясь, Юхим. Он понимал, что Платону надо побыть одному.

Платон проводил друга до ворот. Темно. Только на Выселке подслеповато мигали неяркие огоньки. Из-за туч выглянул месяц. Где-то далеко лаяли собаки.

Платону стало не по себе, и он поспешил в хату. Здесь уже чисто, прибрано: все было так, будто ничего не случилось. Галя спала на узкой кровати. Или притворилась спящей. Что-то бормотал во сне Васько. Платон прошел в смежную комнату, плотно прикрыл за собой дверь. Галя постелила ему на топчане, на котором он спал всегда, когда приезжал из города.

Что ж, так бесславно и закончится его ученая карьера?.. А Наташа? О ней он сегодня и не вспомнил… Что она делает сейчас? Помнит о нем или нет?.. И зреет у Платона план: он продаст хату, заберет Васька и Галю в город, устроится на работу… Снимет комнату… Учиться будет заочно, как-нибудь проскрипит еще два курса, но не расстанется с Наташей…

На рассвете его разбудила Галя:

— Платон, Васько не хочет мыться. А сегодня первый день в школу. Мама его всегда мыла.

Платон быстро оделся и вышел в кухню. В печи полыхал огонь. Посреди комнаты стояло корыто, рядом чугун с горячей водой.

— Я тебе, Вася, рубашечку выгладила, штанишки новые наденешь, ботиночки ваксой почистишь. Сегодня праздник в школе, — уговаривала Галя брата.

— Какой праздник, какой праздник? Мамы нет, а она… — всхлипывал Васько.

— Все придут в школу чистенькие, а ты замарашкой… Платон, ну скажи ему.

Платон сел рядом с Васьком на лежанку, обнял за худые плечи.

— Вася, нужно слушаться Галю, она у нас сейчас самая старшая…

— Ты старший.

— Ну хорошо.

— Тогда ты меня и купай. Пусть Галька отвернется. — Васько снял штанишки.

Платон еще никогда не чувствовал такой нежности к братишке. Нет, разве он может оставить этого маленького человечка с острыми локотками и курносым облупленным носиком? Галя облила Васька чистой водой, и Платон, выхватив брата из корыта, поставил на лежанку. Галя вынула из скрыни трусики, майку и новые синие брюки. Платон достал из-под лавки ботинки Васька, долго чистил их ваксой.

Васько быстро позавтракал и схватил старенький портфельчик.

— Это мне Галя свой подарила, — благодарно посмотрел он на сестру.

Васько выбежал из хаты, но тут же вернулся.

— Платон, а ты не поедешь в город… сегодня?

— Нет.

…Сели завтракать. И вдруг Платон положил ложку:

— Галя, почему ты в техникум не пошла?

— Я больше не буду учиться…

— Почему?

— Ну, а как же я… Я в пастухи пойду вместо Стешки Чугаевой. Она в доярки переходит…

— Ни в какие пастухи ты не пойдешь. Будешь учиться. Собирайся сейчас же.

— А Васько как будет один? Да и на хлеб надо заработать. А пастухам по два трудодня пишут. — На щеке Гали будто замерзла слезинка. — В этом году у мамы мало было трудодней…

Платон чувствовал, как со всех сторон его обступают заботы.

— Как-нибудь проживем, — вздохнула Галя.

— А если я вас в город заберу?

— Разве мы проживем на твою стипендию? И я… я не хочу уезжать… Васька забирай, а я не поеду…

— Вот что. Я поеду на несколько дней в город, а ты… иди в Косополье, в техникум… Васько побудет у дядьки Нечипора, пока я что-нибудь придумаю.

— Я Васька не оставлю! Не будет он по чужим хатам в миски заглядывать. — Галя сказала это таким тоном, что Платон понял: говорила не девчонка.

— Тогда я зайду в техникум и попрошу, чтобы тебя на несколько дней отпустили…

— Ты сегодня поедешь?

— Надо, Галя.

Галя дала брату узелок с хлебом и проводила за ворота.

— О нас не беспокойся, Платон, учись… Мама очень хотела, чтобы ты учился…

— Я скоро приеду. — Платон поцеловал сестру, она крепко обняла его, будто прощалась навсегда.

Сестры, сестры… Как тяжело с вами прощаться… Платон быстро миновал луг и вышел на тропинку, которая вела к старому ветряку. Он стоял на кургане, черный от дождей, распростерши крылья навстречу всем ветрам. На дверях детским почерком было написано: «Проверено. Мин нет. Васько Гайворон».

Тут, у ветряка, и догнала его Стеша. Она ловко соскочила с коня и тихо поздоровалась:

— Здравствуй, Платон.

— Здравствуй.

— Можно, я тебя провожу?

— Проводи.

Когда они вышли на большак, Стеша сказала:

— Я тебя хочу попросить, Платон, чтобы ты узнал в городе, как поступить в артистки.

— Куда? — удивился Платон.

— В артистки, чтобы играть в театре или показываться в кино.

— На артистку надо учиться, Стеша. В Киеве есть театральный институт.

— Вот туда я и поеду!

— Но у тебя только восемь классов.

— Я и так смогу. Только б взяли… Узнаешь?

— Расспрошу, — Платон не хотел убивать наивную Стешину мечту.

Еще зимой, когда Платон приезжал на каникулы, они встретились со Стешей на Русавке. В тот вечер на льду было много парней и девчат. Съезжали под гору на салазках, а потом мчались по скованной морозом Русавке. На Стешины салазки умостился и Платон. Он обнял ее, чтобы не упасть, и Стеша прильнула к нему. Она впервые так близко сидела с Платоном… Санки в одно мгновенье перелетели через Русавку и остановились в лозняке. Платон не выпускал ее из своих объятий. Она повернулась, чтобы сказать ему что-то, но не успела: Платон поцеловал ее.

Стешу будто огнем опалило, она вскочила с салазок и побежала по льду. Платон догнал ее, Стеша с хохотом оттолкнула его, и он одной ногой провалился в прорубь…

Стеша привела Платона к себе домой, заставила разуться и посадила на горячую лежанку. Так и проговорили вдвоем целый вечер. Платон рассказывал ей про город, как служил в армии.

Пришел Поликарп Чугай, и Платон попрощался со Стешей. Она проводила его до ворот и стояла в ожидании, когда же он скажет, что любит ее? Когда?

Но Платон ничего не сказал.

Так и осталась Стеша в тревоге.

Однажды он приезжал к матери, но к Стеше так и не зашел, будто не знал, что она ждала его. А она не прятала своей любви, и парни начали сторониться ее. Это была ее первая, а может, последняя любовь…

Они подошли к вербочке, что росла на полдороге к Косополью.

— Ты напишешь мне, Платон? — спросила Стеша.

— Напишу. — неуверенно ответил он.

— Я буду ждать… Я умею ждать…

— Будь здорова, — Платон пожал горячую Стешину руку и ушел не оглядываясь.

…В Киев Платон добрался на второй день вечером. И сразу же позвонил Наташе.

Трубку сняла Ольга Аркадьевна.

— Здравствуйте, Платон! Где это вы пропадали?.. А Наташу отвезли в клинику. У нее был очень тяжелый приступ… Нет, нет, вас туда не пропустят. Мы не находим себе места… Приезжайте. Наташа оставила вам письмо…

«Платон!

Я позвонила, но не застала тебя… Я хотела сказать: «нет». Не потому, что я не верю твоим словам. Можно влюбиться и с первой встречи. В жизни всякое бывает. О моих чувствах к тебе? Я не имею права ни на какие чувства. Мы взрослые люди. Я совершенно трезво смотрю на вещи. Я скоро умру, хотя мои наивные, добрые родители думают, что я глупенькая девчонка и ничего не понимаю. И в тебе заговорила не любовь ко мне, а жалость. Сегодня я еще и еще продумала все и решила, что мы не будем с тобой больше встречаться. Сейчас меня забирают в клинику. Это письмо тебе передаст мама. Не говори ей ничего.

Платон, я желаю тебе счастья.

Наталка Нарбутова, неудачный шофер первого класса».

Платон прочитал письмо под уличным фонарем на бульваре Леси Украинки. Как она могла написать такое? Он взял такси и поехал в клинику. Его не пустили, но он все же прорвался к профессору, который готовился к вечернему обходу.

— Нет, вы не увидите Наташу. Ни сегодня, ни через десять дней, — холодно сказал профессор. — Возможно, недели через три, если она почувствует себя лучше… Если хотите, напишите ей записку.

Платон долго сидел над листом бумаги, не находя нужных слов.

Профессор не мог понять, почему Наташа сказала, чтобы к ней не пропускали человека, который назовет себя Платоном Гайвороном.

А Платон все думал. Наконец он подал профессору записку. В ней было написано:

«Наташка! Я тебя люблю. Платон».

6

— Значит, в доярки хочешь? — Семен Коляда ощупал взглядом стройную фигуру Стешки.

— Хочу.

— Доить коров умеешь?

— Я все умею.

— Что ж, возьмем тебя в доярки, Стеша… Только там работы много. Некогда будет с хлопцами гулять.

— Успею, если захочу.

Коляде понравилась ее дерзость.

— А ты гуляешь с хлопцами? — Коляда подошел к Стеше и одним пальцем притронулся к ее подбородку.

— Дядько, не трогайте! — Стеша ударила Коляду по руке.

— А если трону? — Семен Федорович смешно топтался на месте. — Ты такая…

— Не лезьте, а то тетке Фросинье расскажу! — Стеша, оттолкнув Коляду, выскочила в бухгалтерию.

Девушки-учетчицы хихикали:

— Что, ущипнул?

— Глупые вы! — выпалила Стеша и так хлопнула дверью, что вздрогнул даже Горобец.

Коляда в окно видел, как уходила Стеша, — легко, будто плыла. Сверкающие голенища резиновых сапог плотно охватывали икры ее ног, и даже старая длинная фуфайка не могла прикрыть от Коляды того, что он хотел увидеть.

Семен Федорович сел за стол и придвинул к себе бумаги. Но вместо счетов и сводок он отчетливо видел лицо Стеши. Коляда поднялся, подошел к старому, источенному шашлем шкафу и стал рассматривать себя в уцелевший осколок зеркала. Не такой уж он и старый, в сорок пять лет еще нет седины. Правда, волосы редковаты да нос несколько длинноват, но не такой уж и страшный. Нет, он еще ничего себе казак.

Если б хоть чуть был повыше ростом. А вообще надо чаще бриться и надевать новый костюм… Коляда видел в зеркале свою горькую усмешку. Новый костюм… Зачем? Для кого? Для Стеши? Дурак. Он же старше ее на двадцать восемь лет. Как быстро промелькнули годы! Так и постареет, не узнав, что такое любовь? Сорок пять лет — это еще не старость. Он еще полон сил. Нет, надо быть решительным. Из зеркала на Коляду в самом деле смотрел решительный молодой человек, готовый преодолеть все житейские невзгоды.

Первое, что он сделает, — это отправит Фросинью. Даст ей денег, пусть забирает все и уезжает на свою Харьковщину. А он начнет новую жизнь. Будет добрым, его полюбят люди. Колхоз станет наилучшим в районе, нет, в области. И Стеша… Нет, не Стеша, а какая-то другая, но обязательно похожая на Стешу, будет встречать его на крыльце. И у него будет сын…

Но разве уедет от него Фросинья? Коляда уже сейчас видел ее перед собой: худая и злая, она размахивала костлявыми руками и кричала. Коляда представил, как она вбегает в кабинет секретаря райкома, затем к прокурору, жалуется, плачет… и из зеркала опять смотрел на Семена Федоровича усталый, постаревший, злой человек…

А кто виноват, кто? Сам. Трус. Всю жизнь был таким.

До войны отец Семена — Федор Самойлович Коляда — работал фельдшером в Сосенке. Приехали они сюда из Чернигова еще в голодный 1921 год. Федор Самойлович был знатоком своего дела, и люди относились к нему с уважением. Его и до сих пор вспоминают добрым словом. Помнят, как он с утра до вечера ходил от хаты к хате с маленьким саквояжем. Если надо было, то шел к больному ночью, в дождь, в пургу. Оставшись вдовцом, Федор Самойлович не женился, а весь отдался заботам о своем единственном сыне Семене. Сын рос тихим худеньким мальчишкой. После окончания десятилетки Федор Самойлович послал сына в педагогический институт. Когда началась война, Семен был на втором курсе. Скромный сельский фельдшер пошел к военкому:

— Я был военным фельдшером у Брусилова, вот мои документы. Прошу направить меня в действующую армию.

Федора Самойловича направили в медсанбат, и он погиб солдатской смертью, когда их госпиталь попал в окружение под Киевом. А его сын Семен, солдат зенитной батареи, в полном здравии, с орденом Красной Звезды и с двумя медалями, дошел до Харькова. Затем во время одного шквального налета фашистов сержанта Коляду тяжело ранило, и после госпиталя его списали «по чистой». Ехать Семену было некуда, и он пошел в отдел облнаробраза. Его, как студента второго курса педагогического института, направили учителем начальной школы в небольшое село Снегуровку. Школьная уборщица Фросинья Марченко, одинокая женщина, приютила учителя-фронтовика в своей хате. Так Семен Коляда перебрался в хатенку своей благодетельницы, вызвав удивление всей Снегуровки.

— Будто ему девчат мало.

— Да она ж вдвое старше его…

— Так ему и надо, бесхарактерному…

— О, теперь эта монашка его не выпустит…

Молодицы как в воду смотрели… Как-то ночью Семен Федорович проснулся от легкого прикосновения чьих-то рук.

— Мой миленький, мой славненький. — И, прежде чем успел что-то сообразить, Фросинья улеглась рядом с ним.

Через две недели все село знало, что учитель женится на Фросинье, хотя сам Коляда ничего не подозревал. Однажды после уроков его пригласил к себе директор школы.

— Слухи всякие ходят, Семен Федорович…

Семен Федорович покраснел.

— Если это отвечает действительности, то, сами понимаете, ваша работа и авторитет могут пошатнуться… Будут неприятности… Вы должны жениться…

Больше всего Коляда боялся неприятностей. И он решил удрать из Снегуровки. Но тут Фросинья бросилась в бой за свое счастье:

— Я тебя найду на краю света, я тебе жизни не дам! Насмеялся над честной женщиной, а теперь удирать?! А законы советские знаешь? Завтра же пойдем в загс!

Загсовская печать положила конец колебаниям Коляды. Фросинья, на зависть женской половине населения Снегуровки, устроила громкую для тех времен свадьбу с гармошкой, пригласила все сельское начальство, несколько человек районного и всех учителей. За столом Коляда выглядел так, будто через час его должны повесить. Он старался найти хоть что-нибудь приятное в облике своей супруги — и не мог. Худое скуластое лицо с большим тонкогубым ртом, длинные костлявые руки, плоская, как доска, грудь…

— Горько-о!

…Когда наши войска освободили Косопольский район, Семен Федорович тайком начал собираться в дорогу, в родное село. И в одно мартовское утро оказался уже в Харькове на вокзале.

Фросинье он оставил все деньги, новые сапоги и записку:

«Фросинья Дмитриевна, я уезжаю далеко, куда не ходят поезда. Не старайтесь разыскивать меня. Я вам не пара. Мне двадцать четыре года, а вам сорок, подумайте сами! Оставляю вам деньги и сапоги. Будьте здоровы. С. К.».

Фросинья прочитала записку и решила, что поезда ходят сейчас во все края, что ей не сорок лет, а только тридцать девять, что пара он ей или нет — решать будет она сама, что на какой дьявол ей теперь эти деньги и сапоги, что она знает, где Сосенка.

Через три дня Фросинья продала хату и выехала в неизвестном направлении.

Тем временем Семен Федорович благополучно прибыл в родную Сосенку. Все места в школе были заняты, и исполняющий обязанности председателя колхоза Данила Выгон с поклоном попросил Коляду, чтобы тот стал завхозом. Это была адская работа, но Семен Федорович мужественно нес свой крест. Он почти никогда не спал, собирал по хатам семена, чтобы было чем засеять землю, достал на станции уголь, и старые деды задули горн в кузнице. Где-то в лесу приметил он разбитую трофейную машину, притянул ее быками в артель, и Мирон Мазур отремонтировал ее. Данила Выгон не мог нахвалиться своим завхозом, и Семен чувствовал себя счастливым.

Жил Коляда в отцовской хате, которая стойко выдержала разрушающую силу времени. Добросердечные молодицы оштукатурили ее и побелили.

Семен Коляда первым в районе сагитировал женщин, у кого еще остались коровенки, чтобы они запрягали их в бороны. Артель кое-как отсеялась. Об этом написала областная газета, и Семен Коляда стал героем посевной. Он несколько раз выступал на совещаниях в Косополье и в области. После окончания сева райком партии и райисполком премировали фронтовика Коляду. Семен Федорович договорился в райпотребсоюзе и на все деньги купил платков, раздав их женщинам, которые хорошо работали.

Со временем Коляду единогласно избрали председателем сельского Совета. А когда возвратился с фронта раненый Мирон Мазур — третий коммунист в Сосенке, — то партийная организация приняла Семена Федоровича кандидатом в члены партии.

Коляда стал видной фигурой в Косопольском районе. Его хвалили, ставили в пример другим. Он всегда первым докладывал о завершении сбора налогов или уплаты займа, о выполнении заготовок молока или картошки. Он никогда ни на кого не кричал и ни с кем не ругался. Мог целыми днями ходить из хаты в хату в старенькой солдатской форме и не требовал, чтобы люди сдавали картошку, яйца, кур, молоко — он просто рассказывал о войне, которую прошел сам. Надо для фронта…

И планы выполнялись.

Семен привык, чтобы его хвалило начальство, и делал все для того, чтобы заслужить еще больше почестей. Он первым начал проводить в селе субботники и декады. Районная газета еле успевала за неудержной фантазией сосенского председателя. Были пятидневки по обработке свеклы, субботники по прополке кукурузы, декады ударной сдачи молока, пятидневки по вывозу навоза и заготовке яиц. Данила Выгон во всем поддерживал своего молодого коллегу и тоже ходил в почете.

Районное начальство любило заезжать в Сосенку. Тут всегда Семен Федорович Коляда встретит хлебом-солью после трудов праведных, из-под земли раздобудет бутылку-другую, и все это легко, просто, с улыбкой и без жалоб на трудности.

О Фросинье ему напоминала только печать в паспорте. И теперь (человек остается человеком) Семен подумывал о женитьбе. Пришлась ему по душе вдовушка Меланка. Красавица на все село. Правда, он знал, что и ее соседка Христина не против выйти за него замуж, но сердце больше тянулось к Меланке. Не знал бедолажный Семен Коляда, что тучи сгущаются над его головой.

Когда Фросинья выехала из Снегуровки вдогонку своему законному мужу, то злая доля покарала ее на станции Дарница. Фашисты бомбили железную дорогу. Раненная осколком, Фросинья с месяц пролежала в больнице, а потом, как назло, простудилась и заболела двусторонним воспалением легких. Начались осложнения, и пробыла Фросинья в больнице долгих восемь месяцев. Выехала из Снегуровки ранней весной, а из больницы вышла зимой.

Семен Федорович в этот день был на совещании в Косополье. Его опять хвалили — за организацию декады по сбору куриного помета. На радостях он выпил с друзьями по сто граммов (больше он никогда в жизни не пил), купил для Меланки подарок и приехал в Сосенку. Еще издали увидел он, что в его хате светится окно. Неужели Меланка? Но как же она открыла дверь? С чувством неизъяснимой тревоги Семен Федорович зашел в хату и обмер… На лавке, как две давние подруги, сидели Фросинья и Христя… Коляда даже пошатнулся, и если б не косяк, то, наверное, упал бы.

— Появились наши-и, — радостно пропела Фросинья и трижды, подчеркнуто для Христины, поцеловала Коляду. — А я ж настрадалась без тебя, а я ж понаплакалась… — И Фросинья действительно заплакала, тоже больше для Христи, чем для собственного удовлетворения.

Христя, не пряча злорадной усмешки, смотрела на Семена Федоровича и на долговязую спутницу его жизни.

— Живите себе любо да мило, — пожелала остолбеневшему Коляде Христина и через огороды побежала к Меланке.

Сначала Коляда хотел немедленно вытурить из хаты свою дражайшую половину, тут же отвезти на станцию, отдать ей все, что у него есть, но, приглядевшись к жене, понял, что это ему не удастся.

— Ты что ж, поиграл мной (это он поиграл ею, о боже праведный!) и удрал? На позор перед людьми меня, безвинную, оставил, на посмешище? Да я тебя, гнида, в перевясло скручу!

— Тише, тише, Фросинья, — умолял Коляда.

— Да я на все село буду кричать, на весь район, как ты мне свет завязал! Я о тебе такого напридумаю, что вмиг за решеткой очутишься!

— Фросинья, прошу тебя, уезжай отсюда, забирай, что хочешь, я тебе помогать буду, только уезжай. — Коляда готов был упасть на колени.

— Куда ты меня прогоняешь? Я ж хату продала и добиралась сюда под бомбами. Да я ж тебя к прокурору! Я и в райком дорогу знаю! Тебя, партейного да захваленного, не помилуют! К Меланке он клинья подбивает, а законная жена пусть по белому свету мается?! Да я той Меланке косы повыдергаю! Да я ее так перед всем селом осрамлю, что и сырая земля ее не примет, суку!

— Не говори о ней так! — хрипел Коляда.

— Может, мне ее барышней величать?

Не помня себя, Коляда схватил Фросинью за плечи и толкнул изо всех сил. Она упала, ударившись о лавку, и закричала смертным криком:

— Спасите-е-е, убива-а-ет!

Коляда зажал ей рот рукой, но она вырвалась, схватила со стола нож и зашипела:

— Зарежусь… Зарежусь или повешусь!..

Коляда вырвал у нее нож, подал воды и, униженный, растоптанный, тяжело сел на лавку.

Фросинья долго плакала в углу:

— Так вот как ты меня за любовь благодаришь… Я тебя полюбила первого в своей жизни… и не отдам никому… А бросишь — повешусь…

И Семен Коляда сдался…

Приезд Фросиньи и ночная баталия в хате Коляды долго были на языках сосенских молодиц. Но всему приходит конец, да и не столь злобивы сердца людские. Скандал понемногу начал забываться, и заметно расшатанный авторитет Семена Федоровича опять стал крепнуть. Только встречаясь с Меланкой, он улавливал ее скептическую усмешку.

Фросинья пошла работать. Районная газета писала, что жена председателя сельсовета села Сосенка ежедневно трудится в поле, и призывала, чтобы жены руководителей и сельского актива брали пример с Фросиньи Коляды.

Данила Выгон, поняв, что он перед Колядой фигура очень маленькая, попросил в райкоме, чтобы его освободили от временного исполнения обязанностей председателя колхоза. Просьбу Данилы уважили и на его место избрали, конечно, Семена Федоровича Коляду.

Но теперь это уже был не тот Коляда, который когда-то ходил по хатам колхозников, говорил искренние слова, умел пошутить, спеть за столом песню. Семен Федорович, сам не замечая того, стал молчаливым и злым. Он завидовал чужому, пусть маленькому, счастью, не любил, когда люди смеялись. Почему они счастливы, а он должен жить с ненавистной, старой и злой женой?

Фросинья подружилась с Христиной и доверяла ей все свои тайны:

— Поверь, Христя, уже с самого рождества спит отдельно, будто в хате и нет его.

— Может, ходит к кому?

— Нет, я узнала бы, он у меня трусливый… Всего боится. А я еще не старая, мне тоже ласки хочется… До тридцати девяти лет, ей-богу, непорочной была…

— Такая наша доля женская, — запечалилась Христя. — И я замуж вышла б… Хотя бы инвалид какой нашелся. Годы-то летят…

— Если будешь сидеть сложа руки, так и состаришься. Само счастье, Христина, в руки не идет… Здесь нет, так махни по соседним селам. Ты же славненькая…

Горемычный Леонтий Горобец, нынешний бухгалтер сосенского колхоза, до сих пор не знает, что именно тогда и решилась его судьба…

За три года своей тяжкой жизни с Фросиньей Семен Коляда очень изменился. Он опустился, мог неделями не бриться, покрикивал на людей и отчитывал молодежь. Дела в артели шли все хуже и хуже. Теперь Коляду критиковали на всех собраниях и совещаниях. И никто не поинтересовался, что творится в его душе.

По целым дням пропадал Коляда на хозяйстве, хотя толку от этого было мало. Домой приходил поздно ночью, молча ужинал, молча ложился спать. Фросинья угождала ему, как ребенку, но он даже не глядел на нее.

Когда-то Семен Федорович очень любил читать, а теперь не брал в руки книг: потому что читать надо было дома. Вечерами он просматривал в конторе газеты и с ненавистью смотрел на ходики, которые приближали время встречи с ненавистной супругой.

В районе укрупнили колхозы, но Коляду даже не предлагали на пост председателя. Одно время он работал заготовщиком в райпотребсоюзе, а позже — бригадиром. Когда же колхоз опять разукрупнили, Семена Федоровича по старой памяти избрали председателем. Он развернулся, и о нем, как и когда-то, заговорила область: в Сосенке построили наилучшие, показательные помещения ферм.

Очередная реорганизация опять переместила Коляду на место бригадира сосенской бригады. А когда начались разговоры о новой реорганизации, то Семен Федорович уже не сидел сложа руки. Он ездил в райком, горячо доказывал необходимость создания в Сосенке отдельного колхоза… И доказал. И был избран его председателем.

Свои обещания, провозглашенные на собрании и записанные в протокол, Семен Федорович, к сожалению, не выполнил. Колхоз крепко засел где-то на середине районных сводок, и никакая сила не могла его оттуда вытянуть. Не потому, что этого не желал Семен Коляда, — он делал все, как и раньше: на рассвете появлялся на фермах, на полях, выполнял все планы, а если начальство нажимало, то сдавал все до зернышка, а потом хлопал глазами перед колхозниками, обещая выдать на трудодни кукурузу и гречиху. В этом году урожай был лучше, и Коляда чувствовал себя увереннее. Люди получили хлеб и деньги, немного, но значительно больше, чем в прошлый год.

Но Семена Федоровича очень беспокоило то, что он заметно терял авторитет у начальства. В районе, кажется, махнули на него рукой: он уже забыл, когда сидел в президиуме или читал о себе доброе слово в газете. Почти физически чувствовал, что люди не любят его и даже презирают. Дожить до того, что Нечипор Сноп, которого он когда-то называл родным братом, выступил против него на собрании и недавно, когда Нечипору вручили два ордена, чуть ли не выгнал его из хаты!

Однажды в таком же преплохом настроении Коляда зашел к Меланке. Он приходил к ней и раньше, когда приезжал кто-нибудь из района. В таких случаях Меланке заранее выписывали продукты, и она готовила обеды и ужины. В ее хате ночевали всевозможные представители. Вначале по селу ползли сплетни о Меланке и ее постояльцах, а потом молодицы привыкли и замолчали, потому что Меланка вела себя пристойно, а наговорить на человека можно всякое. Меланка, говоря правду, удивилась, увидев Коляду одного, без представителя. Он снял пиджак, помыл руки и сел за стол:

— Может, поужинаем?

— Прошу, Семен Федорович. — Меланка проворно поставила на стол бутылку и кинулась к печи.

Коляда следил за ее расторопными движениями и думал, что Меланка еще дьявольски исправная молодайка. Против обыкновения Семен Федорович сегодня пил много. Делался все мрачнее и мрачнее… А потом, положив голову на руки, долго плакал. Меланка уговаривала его, успокаивала, спрашивала, в чем дело, но Коляда не сказал ей ни слова. Молча встал из-за стола, вытер рукавом глаза, посмотрел с немым ожиданием и укором на Меланку и ушел.

А недавно он встретил в поле Стешу. Увидел ее — стройную и гибкую, какую-то по-особенному светлую в солнечном сиянии и упругом дыхании ветра. Какое лицо, какие глаза, губы, какое очарование чистой юности! Как же раньше не замечал он этой удивительной пастушки?.. С того времени и думал о ней. Стеша была для него не просто привлекательной девушкой. Она была его мечтой. Нет, не нынешней, а мечтой юности. Да, да, это о такой девушке он мечтал, когда ходил в школу, когда учился в институте… Разве не такой представлял он свою любовь, когда мерз в окопах? Проходит жизнь, а он еще никого не любил… Прожить и умереть, не узнав любви…

7

Прошла еще неделя. Платон жил все эти дни в сомнениях и тревогах. О том, чтобы продолжать учебу, не могло быть и речи. Надо устраиваться на другую работу, так как зимой на станции технического обслуживания ничего не заработаешь. В таксомоторном парке вакансий не было! Знакомые шоферы пообещали устроить его на автофургон «Хлеб». Надо только подождать и приготовить магарыч.

На автофургоне хорошо, размышлял Платон. Можно работать в ночную смену, а днем посещать лекции, хотя он переведется на заочное отделение.

Платон неутомимо искал квартиру: он был уверен, что ему удастся убедить Галину и забрать ее вместе с Васьком к себе. Целыми днями он ездил по городу в поисках комнаты, но тщетно: если вам лично — будьте любезны, отдельная комната с телефоном… А как только узнавали, что с детьми, и слышать не хотели. Уже совсем потерял надежду, но однажды вечером появился радостный Ерофей Пименович и сообщил, что знакомая дворничиха на Печерске согласилась сдать маленькую комнатку. Поехали туда и обо всем договорились, а еще через день Платону позвонили шоферы и сказали, что он может принимать автофургон, правда, не «Хлеб», а «Ремонт мебели на дому».

Теперь надо было идти в деканат, просить разрешения перевестись на заочное отделение.

Декан факультета Григорий Яковлевич Осадчий внимательно выслушал грустный рассказ Платона, прочитал заявление и, пристально вглядываясь в лицо парня, сказал:

— Я понимаю, у вас тяжелое положение, и мне очень жаль, что из академии уйдет такой способный студент, но я вижу здесь единственный, на мой взгляд, выход…

— Какой, Григорий Яковлевич?

— Вы должны ехать в свою Сосенку и работать в колхозе… Тогда мы с радостью будем приветствовать такого заочника и, уверяю, наша кафедра поможет вам…

А Наталка? Профессору безразлично, конечно, а для него, для Платона…

— Ну-с? — нарушил мысли Платона Осадчий.

— Я не могу уехать из города, Григорий Яковлевич… Понимаете, тут живет одна девушка… Она больная, и я… должен быть здесь…

— Дело сложное, как я вижу… Но наука, друг мой, не любит, когда ее предают… Жаль. Очень. Мы переведем вас на заочное отделение, но я сомневаюсь, стоит ли это делать. Заходите еще.

На этом разговор окончился.

Самое трудное было впереди: разговор с Галиной. И случилось то, что он предвидел: Галя отказалась ехать в город, зато Васько, как только услышал, что Платон забирает его, обежал с этой новостью все село, и теперь возле хаты Гайворонов собралось полшколы его друзей.

Время от времени в хату заглядывал шофер, с которым приехал Платон, и показывал на часы:

— Этот калым, друг мой, дорого мне может обойтись…

Галя складывала вещи Васька, Платон видел, как она сдерживалась, чтобы не заплакать. Платон чувствовал себя виноватым перед сестрой, но утешался надеждой, что она передумает и со временем тоже приедет к нему.

Пришел Нечипор Сноп, а с ним Кожухарь.

— Оно можно и так, — сокрушенно вздыхал Нечипор Иванович, темнея лицом, — на том фургоне тебе, конечно, легче будет, чем на пахоте… Как говорят, рыба ищет, где глубже, а человек где… Правда, не все ищут… А я на тебя, Платон, надежды имел… Ведь в нашем колхозе… сам знаешь… Что ж, езжай.

— Такое поветрие пошло, — вставил свое слово и Кожухарь, — кто только приподнимется на ноги, подкормится на наших колхозных харчах — и только его и видели… А земля пусть…

Будто ножом по сердцу ударили Платона эти слова. Но разве объяснить им, что он должен быть там, где Наташа…

— Давай, давай, — подгонял Васька шофер, наблюдая, как тот выносил какие-то узелки. — Думал, что всю машину загрузим, а он торбочки таскает. Тьфу!

На прощанье Галя крепко поцеловала Васька, обняла Платона и убежала в хату. Васько пожал десятки протянутых ему рук и всем пообещал писать письма.

Платону было как-то стыдно смотреть в глаза сестре, Нечипору Ивановичу, Кожухарю и даже вот этим детям. Он сел в кузов и ударил кулаком по кабине:

— Поехали!

Проезжая мимо ферм, Платон увидел Стешку. Она бросила подойник и пробежала несколько шагов за машиной. Платон отвернулся…

Тетя Дуся встретила своих квартирантов приветливо. Комнатка была хоть и маленькой, но чисто прибранная, уютная. Тетя Дуся уже в возрасте — полноватая, приветливая.

— Я тут с сорок восьмого года, а сама кагарлицкая… Сначала Крещатик восстанавливала, а потом девушки подбили идти в домработницы. Служила у писателей, у артистов. Хозяева попадались приятные, но так хотелось своего угла, что и сказать не могу… Взяла, глупая, да и выскочила замуж за припадочного Петьку Козолапа… А он так пьет, спасенья нет… Что ни ухватит — пропьет, потом приползет в хату, повалится и дрожит, точно в лихорадке…

О всех своих горестях тетя Дуся рассказывала Ваську. Он приходил обычно из школы, обедал и садился за уроки, а она рядом что-то шила и изливала свою печаль:

— И так я, Вася, с ним горько мучилась, пока не забрали его в дом инвалидов. Там и живет теперь… По праздникам хожу к нему… Осталась я одна и задумалась: что же мне делать? Поехала в свое село, посмотрела, как там тяжело людям живется, и назад вернулась. Спасибо, общественность пенсионеров помогла дворничихой устроиться, а еще обещают на полставки в прачечную взять…

Ваську нравится тетя Дуся, и квартира нравится, и большой двор с детской площадкой. Но знакомых мальчишек у него нет. Поэтому Васько всегда стоит возле ворот и дожидается с работы Платона. Раз в неделю они ходят вдвоем в кино, а больше нельзя, потому что Платон вечерами то в институте, то в библиотеке. И дома тоже читает.

Из села еще нет ни одного письма, хотя Васько написал всем своим друзьям и Гале. Обо всем написал: как ехали, как приехали и о костюме, который купил ему Платон, написал и о школе. Огромная, в четыре этажа. Мальчишки на переменках, как и в Сосенке, ходят вверх ногами и шалят на уроках пения… Живут они с Платоном у тети Дуси, у которой был припадочный Петька… Васько очень скучает по селу, но Платон обещает на зимние каникулы отвезти его в Сосенку…

Платон поставил машину во дворе комбината бытового обслуживания, хотел было уже идти домой, но его задержал старший разъездной ремонтной бригады Митрофан.

— Бери фугу, — ткнул он скомканные деньги.

— Какую фугу? — не понял Платон.

— Ну, калым: на матрацах сегодня зафуговали. Бери!

— Мне не надо, — нерешительно ответил Платон.

— Ты пижона из себя не корчь, — подошел обивщик Шурка. — В прошлый раз отказался и сейчас дуру ломаешь…

— Давай, Шурка, в гастроном, будем крестить нашего водителя.

Шурка принес пол-литра и четвертинку, батон хлеба, колбасы, уселись в фургоне и:

— Дай боже, чтоб завтра не хуже…

— Поехали!

Платону совсем не хотелось пить, но он пил, чтобы не обиделись новые знакомые: все-таки ему с ними работать.

Потом они слонялись по парку, пили пиво и вино. Платон читал стихи, а Шурка слушал и плакал. Когда совсем стемнело, Платон растерял своих дружков, остановил такси и поехал на бульвар Леси Украинки. Именно сегодня он твердо решил поговорить с родителями Наташи. Пусть они скажут, почему его не пускают к ней, почему она не ответила ни на одно письмо?

В квартире никого не было.

Платон направился к клинике и до утра просидел в скверике.

…Четвертое письмо передали Наташе от Платона. Все они лежали у нее под подушкой, и Наташа часто перечитывала их. Сегодня утром сестра опять принесла ей синенький конверт. Знакомый почерк… Платон. Волна радости захлестнула ее…

Разве это не мука? Любить и молчать. Нет, она имеет право любить. Пусть день, месяц, но любить. Это неправда, что она умрет! Она будет жить.

Надо написать ему сегодня же, сейчас! Пусть пропустят Платона к ней, она хочет видеть его… А может быть, он стоит возле окна, как тогда под балконом… Надо дотянуться к окну, еще немножко, ближе…

— Профессор! — испуганно зовет сестра. — Наташе опять плохо!

Платон ежедневно приходил на почтамт, но слышал один и тот же ответ:

— Вам ничего.

За последний месяц Платон только один раз побывал в академии. С утра до вечера в разъездах. Да и работа нудная: завезешь куда-то на Отрадный или на Соломянку Митрофана с Шуркой, они там ремонтируют старые диваны или перетягивают матрацы, а ты бездельничай. Чтобы как-то коротать время, Платон стал помогать им и вскоре стал непревзойденным мастером по врезке новых замков.

У Платона завелись деньги. Он послал Гале, купил себе модное пальто и начал курить сигареты «Новинка».

В последнее время Платон стал замечать, что с Васьком что-то творится неладное. Он стал молчаливым, не по летам серьезным. Хотя и появились у него друзья, но Васько редко выходил во двор. Сделает уроки, сядет возле плитки и вырезает из фанеры петушков.

Вечерами, когда Платон возвращался с работы не очень поздно, Васько непременно начинал разговор о селе. Вспоминал своих друзей, соседей, их привычки. А однажды сказал:

— Отвези меня, Платон, домой.

— Разве тебе плохо со мной?

— Мне хорошо, а Гале как… Одна она в хате… Нам не надо было оставлять ее. Ты не ходишь в свою академию, и она не учится.

Растревоженный воспоминаниями, Васько наконец засыпал, а Платон не находил покоя. Где-то подспудно он понимал, что после смерти матери в первую очередь подумал не о сестре и брате, а о себе. Увлекся Наталкой и весь отдался своим чувствам. А она не отвечает ни на одно его письмо. Дважды Платон заходил к Нарбутовым. Ольга Аркадьевна разговаривала с ним сдержанно.

Что ж, в жизни всякое бывает. В конце концов на Наталке свет клином не сошелся. Не будет он больше писать ей. Любовь, любовь!.. А может, вообще никакой любви нет? Есть просто эгоистическое желание покорить своей воле эту больную и гордую девушку. Надо кончать с этим.

8

Накануне Октябрьских праздников Наташу выписали из клиники. С ее возвращением в квартире Нарбутовых все ожило. В столовой и в Наташиной комнате появилось много цветов. На стене в передней висел огромный лист бумаги с семейными афоризмами:

«Не трать денег, которых у тебя нет!»

«Ешь картошку, пока молодая!»

«Идешь на службу — проверь, есть ли в ранце маршальский жезл».

«Хоть ты и полковник, но утром вставай на правую ногу».

«Не думай, что звезды на погонах ты достал с неба».

«Придя с работы, оставляй свои чины в коридоре».

Все, как и раньше, только Наташа стала другой. Мать заметила это.

— Платон дважды приходил, — сказала она между прочим и вздохнула, увидев, как вспыхнули у дочери щеки. Рассказала Наташе, что у Платона умерла мать, что он перевелся на заочное отделение академии и забрал к себе братишку…

Наталке стало стыдно, что она не написала ни одного письма Платону, не поддержала его в трудный час. Ольга Аркадьевна не могла сказать ей, где он теперь живет, и Наташа обратилась к отцу:

— Будь другом, батя…

— Буду. — Михаил Константинович нежно привлек к себе дочку.

— Разыщи Платона.

— Есть!

Но это еще ничего не значит, если полковник сказал «есть»: не так просто разыскать в городе человека, который не имеет своей квартиры. Справочное бюро написало, что Платон Андреевич Гайворон проживает в общежитии сельскохозяйственной академии, милиция подтвердила это, а студенты сказали Нарбутову, что Платон еще в сентябре выехал из общежития… Если бы на глаза полковнику попался Ерофей Пименович, то он сразу же отвез бы его к Платону, но в то время, когда Нарбутов ходил по коридорам общежития, комендант Кашкин сидел с тетей Дусей и попивал чаек.

Ерофею Пименовичу, пока он дожидался Платона, пришлось выпить стаканов шесть чаю и выслушать многострадальную биографию Дуси до момента, когда:

— Увидела я его: будто ничего себе мужчина, за словом в карман не полезет. Правда, перекошенный трохи на войне, но все формы есть… И пошла я за него. А он припадочным оказался. Как выпьет, так и трясет…

Кто-то постучал в дверь. Тетя Дуся, недовольная, что прервали ее на таком драматическом месте, пошла открывать. В комнату вошла высокая чернобровая девушка с раскосыми глазами, в скромненьком синем пальто и с кошелкой в руках.

— Добрый день вам. Тут живет Платон Гайворон?

— У нас, у нас, заходи, — пригласила Дуся.

— Я так и знала. Петушка на ваших дверях увидела…

— Это Васько их рисует, уже на каждом балконе дети их поприбивали. Раздевайся да рассказывай, кто ты есть.

— Я Стеша из Сосенки. — Она достала из кошелки узелок. — Это Галя, сестра их, передала. Тут вот сало, а это сыр, а это яйца, лук, чеснок…

— А ты что ж, на базар приехала? — полюбопытствовала тетя Дуся.

— Нет, чего б это я на этих ваших базарах толкалась! — Стеша сняла пальто, и тетя Дуся тут же подморгнула Кашкину: смотри, мол, какая красавица.

А Стеша не торопясь стала рассказывать:

— Меня на совещание вызвали. Всех молодых доярок комсомол собрал… Я уже два дня здесь. Не приходила потому, что не было времени. Как соберемся утром, то говорим до самого обеда, а после обеда опять говорим… А по вечерам нам концерты давали и кино показывали. Сегодня все закончилось, а я еще на день осталась: одно дело имею… Платон скоро придет?

— Не знаю, как там у него с работой…

— Тогда передайте, чтоб ждал, а я пойду… Скажите, Стешка Чугай приехала, — и надела пальто.

Во дворе Стеша долго рассматривала почти на всех балконах размалеванных Васьком петушков.

…Так вот он, этот таинственный мир… Длиннющий забор, серая будка и большие железные ворота.

Возле дверей сидел высокий злющий мужчина в синем френче.

— Тебе куда? — остановил он Стешу.

— Сюда…

— Массовки не будут набирать.

— Как хотят, — пожала плечами Стеша, — мне надо к какому-нибудь начальнику.

— Что, сценарий написала?

— Ничего я не написала. Вы пропустите меня к начальнику.

Синий френч куда-то звонил, и наконец Стеше выписали пропуск.

Она зашла в вертящуюся дверь, которая пропускала только по одному человеку, и оказалась у раздевалки. Стеша отдала пальто и пошла на второй этаж, а там коридором, коридором… Людей было много; одни о чем-то громко разговаривали, другие ругались, чуть не хватая друг друга за грудки. Звонили телефоны, сновали накрашенные девчата в штанах, с сигаретами в зубах. Потом Стеша увидела солдат с автоматами, мужиков в широких полотняных сорочках.

Длинный коридор привел ее в огромнейший зал. Слепяще светили прожекторы, какие-то люди заглядывали в аппарат, который стоял на рельсах. В стороне сидели загримированные артисты. Она увидела, как одному приклеили усы, а высокой худощавой девушке приплели косу. До этого она была стриженая, длинноногая, с большим лиловым ртом, сидела и курила сигарету и вдруг изменилась на Стешиных глазах… Приплели ей косу, вытерли противную лиловую помаду на губах, и девушка стала совсем другой… Да какая ж стыдливая и ходит как пава…

— Съемка! — загремело в зале.

Стеше очень захотелось увидеть, что же будет происходить в хате, собственно не в хате, а в трех стенах, которые построили в зале, и она подошла к столику, который стоял там.

— Мотор! — услышала Стеша, а потом: — Отставить! Что за посторонние люди на площадке? Будет тут когда-нибудь порядок или нет?!

К Стеше подошел высокий бледный парень:

— Девочка, не мешай, тут создается…

Стеша не услышала, что здесь создается, и пошла искать нужного ей начальника…

Начальник оборвал разговор с тремя мужчинами, которые сидели около стола, внимательно выслушал Стешу, усмехнулся и задумался. Те трое, которые сидели рядом, тихо переговаривались. Стеша не могла понять, о чем они говорили:

— Линии прекрасные…

— Материал — будь здоров.

Стеша оглянулась, но не увидела ни линий, ни материала.

Начальник молчал. Наверное, он обдумывал, какую роль подобрать для Стеши. Наконец промолвил:

— Мы ничем не можем вам помочь. Чтобы стать актрисой, надо очень много учиться, а у вас только восемь классов. А доярки тоже нужны. У нас всякая профессия почетна…

— Я знаю, нам вчера на совещании говорили…

— Девушка славная! — услышала Стеша и оглянулась.

В самом углу возле больших часов сидел длиннолицый чернявый мужчина с приятной улыбкой; он медленно подносил сигарету ко рту и медленно выпускал кольца дыма.

— Что? — спросила Стеша.

Мужчина поднялся, он был высокий, с крупными чертами лица, и понравился Стеше. Сейчас он убедит этого начальника, и ее примут. Стеша с надеждой смотрела на него.

— Девушка милая, — повторил добрый чернявый мужчина, — зачем вам идти в актрисы? Вы даже не догадываетесь, что вы самая большая актриса мира, потому что вы… не артистка, а доярка… Наконец, — обратился он ко всем, — каждый человек артист, ибо человек за свою жизнь сыграет столько ролей, что никакому артисту и не снилось… Но если вы хотите стать актрисой, то обязательно станете! Желаю вам успеха, езжайте домой, кланяйтесь своему отцу, маме, всем добрым людям и делайте свое дело.

Стеша так и не поняла, что ей посоветовал этот чернявый молодой мужчина, но была очень благодарна ему за то, что он назвал ее артисткой и так красиво говорил с ней.

Все, кто был в этой комнате, поднялись, с улыбками пожали ей руку, а чернявый проводил ее к дверям.

— Вы никогда не думайте, что вы маленькая, — посоветовал он. — Вы большой человек и прекрасный человек.

— Спасибо, — сказала Стеша на прощанье.

Она шла аллеей вдоль большого задумчивого сада. Какой красивый сад! Наверное, очень добрый человек посадил его… На душе у Стеши было грустно: пришла, оставила здесь свою мечту и ушла…

Платон очень обрадовался, увидев Стешу, а о Ваське и говорить нечего. Они вдвоем кинулись к ней, стали помогать раздеваться, засыпая вопросами. Стеша не торопясь рассказала о сельских новостях и о Гале:

— Привет передавала и сказала, чтоб не беспокоились. Сейчас она телятницей на ферме. Дядько Нечипор привез ей телегу хворосту, так что топить есть чем… И хлеб есть. Одна курица еще до сих пор несется.

Самую скупую информацию получил Васько:

— Друзья твои бегают… А что им еще делать?

Поужинав, Стеша собралась в гостиницу. Платон пошел ее провожать. Троллейбусом доехали до Крещатика. Он был весь в праздничных огнях, гирлянды разноцветных лампочек висели над улицей, на балконах домов.

— Ой и славно ж! — Стеша зачарованно осматривалась вокруг.

Людской поток часто подхватывал Стешу и относил далеко от Платона. Он взял ее под руку. Навстречу шли девушки и ребята, обнявшись, будто, кроме них, на улице никого не было. Стеша прижималась к Платону — так было теплее.

— Зайдем в ресторан? — предложил Платон.

— Я не хочу есть.

— Посидим так, выпьем кофе, идем.

Они прошли через бар, где на высоченных стульчиках сидели какие-то кудлатые молодчики с девушками и что-то сосали через соломинки. В самом углу какая-то пара целовалась. Платон заказал вина, коньяку, закуски и кофе. Тихо играл оркестр, танцевали пары. Стеше все здесь казалось сказочным. И эти красиво одетые люди, и суровые официантки, и накрахмаленные белые скатерти, и красиво разрисованные тарелки, развешенные на стенах. Как счастливы эти люди, что имеют возможность приходить сюда, есть, пить, танцевать, смеяться! Странная Галя, что не поехала в город… Сидит одна в четырех стенах… А в селе сейчас темно, грязища, бр-р-р…

— Тебе не холодно, Стеша? — Платон заметил, как она вздрогнула.

— Нет, Платон. Это я Галю вспомнила, как она там одна… Я тебе не сказала… Она так плакала, когда провожала меня…

— Будь ласка, — официантка поставила поднос и проворно налила рюмки.

— За твое здоровье, Стеша, — Платон поднял рюмку.

— И за твое, — Стеша попробовала вино, а потом выпила до дна.

К их столику подошел молодой парень в черном костюме, с бантиком вместо галстука.

— Разрешите вашу девочку пригласить к танцу, — обратился он к Платону и поклонился Стеше.

Стеша с удивлением посмотрела на Платона, а потом на парня.

— А я вас не знаю, — сказала она.

— М-мы познакомимся.

— Почему это я должна с вами знакомиться? Идите откуда пришли. — И Стеша обиженно отвернулась.

Парень возвратился к своему столику, и там его встретили диким смехом.

— Что, поймал?

— Один — ноль. Ставь коньяк.

— А девчонка что надо…

Платон увидел, что на Стешу обратили внимание многие. Но сама она не заметила этого, а если и заметила, то подумала, что люди удивляются, как эта девушка могла прийти сюда в стареньких сапожках…

Они выпили еще, Стеша раскраснелась, но не стала веселее. В своих мыслях она была сейчас далеко отсюда: завтра она приедет домой, и опять начнется все сначала — ферма, хата, молчаливый, будто замученный недолей, отец, с которым никто в селе не разговаривает… А Платон останется здесь…

— Галя больше ничего не передавала? — прервал Платон ее мысли.

— Из техникума ее исключили, так она…

В зеркало Платон видел свое отражение: обыкновенный пижон в галстучке, джемпер итальянский, рубаха японская…

— Идем отсюда, Стеша.

…Поднялся сильный ветер. Он рвал тучи, низко ползущие над городом, и вытряхивал из них густую морось. Платон крепче прижимал к себе руку Стеши, и она отвечала на пожатие его руки.

Возле Бессарабки Платона вдруг остановил полковник Нарбутов:

— Здравствуйте, Платон.

— Добрый вечер, Михаил Константинович… А это подруга моей сестры. — Платон поспешно отрекомендовал Стешу и показался себе в эту минуту очень жалким.

— Заходите попрощаться, — с нескрываемой грустью сказал полковник, — мы уезжаем.

— А-а, как… Наташа?

— Уже дома. — Полковник механически козырнул и пошел.

Стеша медленно освободила свою руку из руки Платона, и теперь они шли на расстоянии. Уже в вестибюле гостиницы она, будто между прочим, спросила:

— Это какая Наташа? Кто она?

— Девушка одна…

— Ты с ней гуляешь?

— Нет…

— Ты ее любишь?

Платон молчал.

— До свиданья. — Стешины сапожки застучали по лестнице.

…Дома его ожидала еще одна новость: Васько собирался ехать со Стешей домой. Вот в узелке его новые брюки и сорочка, ножик и дневник.

— Я только на праздник, а потом приеду… Галя будет рада… Или денег нет?

— Есть деньги… Добре, поедешь. — Платон завел будильник на четыре утра. Думал о том, что и он мог бы поехать вместе с Васьком в Сосенку, но Наташа… Куда они уезжают?

…На вокзале Васько долго прощался с братом, а Стеша стояла в стороне, подчеркнуто безразличная и недоступная…

После работы Платон, не заходя домой, сразу же поехал к Нарбутовым.

— Привет рабочему классу! — встретила его Наталка, словно они расстались только вчера. — Раздевайся, мой руки, и будем обедать.

— Я не голодный, Наташа.

— Тогда будем ждать, пока явится мой гусар с мамой. Как ты изменился! Похудел! Пережил много… Мне мама рассказывала… А почему ты не взял с собой брата?

— Он поехал в село к сестре… Как ты, Наташа?

— Порядок в танковых войсках! А ты чем занимаешься?

— Езжу на фургоне, вставляю трудящимся дверные замки.

— Я тоже хотела бы ездить на фургоне. — Наталка провела Платона в свою комнату. — Я никогда ничего не делала физически, и от этого, мне кажется, болят у меня руки… Мне хочется устать от работы… Я бы хотела носить камни.

— Тебе и так тяжело.

— Не надо об этом…

— Куда же вы переезжаете, Наташа?

— Отца переводят в Винницу… Мы с мамой привыкли — сегодня здесь, а завтра там… Кочевники…

— И… скоро?

— Через неделю…

— Мы не будем с тобой видеться?

— Не знаю… Наверное, нет…

— Но как же я без тебя?.. Почему ты не писала мне?

— Я написала…

— Но это неправда, Наташа!

— Правда. Я написала тебе, почему мы не можем встречаться. Я объяснила, что у меня митральный стеноз с тяжелой декомпенсацией… Очень солидно звучит…

— Тебя вылечат…

— Хм, расскажи мне лучше…

— Наташа, я должен знать все. Я… — Платон взял Наталку за плечи. — Слышишь, я люблю тебя?!..

Платон подхватил Наталку на руки, стал целовать в щеки, в губы…

— Ты моя…

— Ты сумасшедший, — шептала Наталка. — Пусти!..

Платон опустил Наталку на пол, она одернула юбку и вышла в другую комнату.

— Ты куда?

— Сейчас вернусь. Почему так испуганно смотришь? Никакой трагедии не случилось, просто ты оторвал мне пуговицу…

Этот нарочитый тон, приземленные слова рождались у Наташи сознательно. Это самозащита. Все, что случилось минуту назад, надо свести к проявлению грубых инстинктов… Она не имела права быть в плену своих чувств, не могла покориться им, потому что тогда она не сможет жить без него. Это хорошо, что они уезжают.

Наталка возвратилась спокойной.

— Ты мне так ничего и не скажешь?

— Не надо, Платон, об этом. Мы будем с тобой дружить. В отпуск будешь приезжать к нам в Винницу… Хорошо? — Наталка говорила с ним, будто с мальчишкой, которого надо успокоить.

— Значит, я могу идти?

— Можешь…

Платон молча надел пальто и, не прощаясь, вышел…

…В школах начались занятия, а Васько не возвращался из Сосенки. Придя как-то с работы, Платон нашел письмо:

«Здравствуй, Платон! Пишет тебе твой брат Василий. Сообщаю, что я больше не приеду. Когда я приехал, то наша сестра Галя плакала и сейчас плачет. Она рубила дрова и поранила себе ногу. И она боится одна ночевать в хате, а со мной ей веселей, и мы будем жить вдвоем. Я буду учиться на пятерки и четверки, а тройку разве что схвачу по русскому языку, так как не знаю, где пишется мягкий знак, а где не пишется. И харчи у нас есть, дядько Нечипор намолол муки и принес нам. Юхим купил новую гармошку. А так все по-старому. Ты о нас не беспокойся. Приветов тебе никто не передает, потому что я никому не говорил, что пишу тебе. А ты передай привет всем хлопцам с нашего двора, а наибольший Лене из девятой квартиры и тете Дусе. Скажи ей, что это я разбил синюю чашку, чтобы она знала кто. В школе скажи, что Василь Гайворон остается в селе, потому что такое положение.

Целую тебя. Твой родной брат Василь».

9

Первый снег… Как бы там ни было, а мир устроен прекрасно — в этом убеждены граждане села Сосенки, начиная с тех, которые уже могут ползать на четвереньках, и кончая теми, что еще не стыдятся скатиться с горки на портфеле, на клепке от бочки, в старом корыте или просто встать среди подворья или на улице и загорланить:

— Сне-е-ег! Сне-е-ег!

Васько летел под гору на какой-то старой печной заслонке, даже ветер свистел в ушах. А за ним целое войско — розовощекое, чуть сопливое.

— Сне-е-ег!

— С дороги-и! С дороги-и!

Васько налетел на какого-то мужчину, чуть не сбил его с ног. Перевернулся, виновато посмотрел исподлобья вверх и узнал чернобородое лицо Поликарпа Чугая. «Сейчас убьет», — подумал Васько, готовясь принять мученическую смерть. А чтобы умереть по-геройски, чтобы все не подумали, что он струсил, на всякий случай крикнул страшному мужику:

— Вовкулака![5]

Чернобородый наклонился, поднял Васька с земли, отряхнул с пальтеца снег. И все молча. Васько видел его глаза, и они не казались ему страшными. Они были грустные.

Поликарп Чугай молча шел в гору, сгорбившись, будто нес на себе тяжелый груз.

— Вовкулака! — войско дружно, хоть и запоздало, подхватило боевой клич своего атамана.

— Тихо, вы! — Васько приложил ко рту палец. Ему вдруг стало жалко этого страшного бородатого мужчину, которого никто в селе не любит. Его боятся, им пугают малых детей.

На самой горе Васько догнал Поликарпа Чугая:

— Я… не буду больше, дядьку…

На Васька посмотрели грустные глаза:

— Будешь…

Чугай проходил возле кооперации, возле конторы, мимо людей, и никто не здоровается с ним. Нет, вот какая-то девушка подбежала к нему. Васько узнал: это Стеша.

— Тату, ты почему не позавтракал? — еле поспевая за отцом, спросила Стеша.

— А-а, — махнул рукой Поликарп.

— Где ты был?

— Навоз возил…

— Добрый день, — это не ему, а дочери. А когда-то здоровались…

— Здравствуй, Стеша, — и это не с ним.

Отворачиваются люди: идет Поликарп Проклятый…

А когда-то…

Красивая жена была у Поликарпа Чугая. Привез он ее откуда-то с Кубани, когда возвращался с фронта.

— Вот, мама, невестка вам в хату и внучка, — сказал Поликарп старой матери, знакомя с красивой огнеглазой Мартой.

— Слава богу, — ответила мать.

Уже потом старая Чугаиха рассказала соседям, что познакомился ее сын с Мартой на Кубани, когда лежал в госпитале. Она была там сестрой милосердия. Из госпиталя Поликарп снова попал на фронт, а как кончилась война — поехал на Кубань за Мартой, сдержал слово. Забрал ее уже с ребенком. Поликарп такой: если скажет, то не отступится…

Чугаиха не могла нахвалиться своей невесткой:

— Что уж работящая, то верите, кума, не дает мне и за холодную воду взяться. Рано встает, поздно ляжет… А доченька как куколка. Стешкою назвали.

Поликарп смотрел на Стешу и часто припоминал, как вез их с Мартой со станции, когда приехали они с Кубани. Заболела по дороге Марта, и Поликарп одолжил в Косополье саночки (год был тяжелый — коней не достанешь), посадил на них жену с дитем да так и привез домой, на удивление людям.

— Вот это любовь! — Плетни даже ломились под тяжестью сосенских молодиц. — На саночках свою разлюбезную возит!

— Будет жить у него как у бога за пазухой…

— Нашел Поликарп свое счастье!

— А она ж, бесстыдница, хотя б в селе с санок слезла! Расселась!

— Вот жены теперь пошли!

Поликарп только посмеивался.

Где-то в пятидесятом году завербовался Чугай на далекий Север на лесозаготовки, чтобы заработать денег на хату. Письма и деньги присылал Марте исправно. Так прошел год, а осенью добрые люди написали, чтобы возвращался Поликарп домой, если не хочет потерять жену. Связалась она с Ладьком Мартыненко: днюет и ночует у него; а старая Степанида уже и глаза выплакала.

Нет, не ехал, а летел домой Поликарп. Всего он мог ожидать, только не Мартиной измены. Как любил он ее! Сгорал от своей любви.

От Косополья до Сосенки Поликарп не шел, а бежал, хотел кричать, но захватывало дух, и он выл. По дороге поднял железный лом и размахивал им, как палочкой.

— Где она?! — ворвался в хату. — Где она, мамо?!

— Убежала, сыну, с Ладьком удрала, неверная, еще вчера.

— А Стеша?

— Не отдала я ветреной…

Поликарп с воем рухнул на пол и так впился пальцами в доски, что сорвались ногти.

Вечером он блуждал по улицам села. Взглянув в сумасшедшие глаза Поликарпа, от него в страхе шарахались люди, с ужасом удирали дети.

Ночью разбушевался страшный ветер, вздымал над селом облака пыли, сносил с хат стрехи. И вдруг среди этого рева прозвучал колокол.

— Пожа-а-ар!

— Горит!

— Люди-и-и!

Над Ладьковой хатой стоял высокий, растерзанный ветром столб огня. Люди бежали с ведрами, кричали, плакали. А огонь уже перекинулся на другую хату, на третью, и вскоре пылала в огне вся улица.

Поликарп в беспамятстве лежал в кустах обгорелой бузины… От самосуда его спас Нечипор Сноп. Он стоял над ним с топором в руках и кричал:

— Не дам! Прочь от него!

Семнадцать хат сгорело в Сосенке в ту страшную ночь.

Поликарпа Чугая осудили на десять лет далеких лагерей. На суде он плакал:

— Люди, простите меня…

Люди не прощали. Не могли простить те, кому потом пришлось по два-три года ютиться в детьми в землянках. Такого преступления Сосенка еще не видела.

На этом пожарище, как злая ирония судьбы, стояла невредимой только старая хата Поликарпа…

Через десять лет Поликарп возвратился домой. Застал дочку невестой, а мать слепой от слез и горя.

Дрожащими руками ощупывала мать голову сына, и ей казалось, что он такой, каким и был. Она не видела седины, а ее огрубевшие в работе пальцы не различали глубоких морщин, которые беспощадно посекли лицо Поликарпа.

— Иди, сынок, в каждую хату, упади на колени и проси у людей прощенья… Тебе с ними жить… Иди.

И Поликарп ходил, падал на колени:

— Простите меня, и пусть дети ваши простят.

— Бог простит…

— Простите меня, и дети пусть ваши простят, — возле другой хаты.

— Уходи! Уходи! Через тебя, проклятого, ребенка похоронила!..

— Простите вы и…

Может, и простили люди, но не забыли.

Перед самой смертью старая Чугаиха позвала сына и прошептала:

— Такая моя воля, сын мой, чтобы ты искупил перед людьми свой тяжкий грех. Живи здесь, пока в каждой хате тебе не улыбнутся… Слышишь?

— Слышу, мама…

— Повтори за мной. Жить мне здесь, пока в каждой хате…

— Жить мне здесь, пока в каждой хате…

Вот уже полгода, как возвратился в Сосенку Поликарп, но еще не слышал от людей доброго слова. Кто поздоровается при встрече, а кто и так пройдет. Проклятый. И Поликарп молчал. Ежедневно приходил он в контору и просился на самую тяжелую работу. Копал силосные ямы, целую осень и зиму корчевал пни. Один в лесу. Дети прозвали его вовкулаком.

После смерти матери Поликарп открыл скрыню и сжег все, что осталось от Марты: платья, юбки, платки, порубил ботинки. Оставил только одну маленькую фотографию, которую Марта прислала ему на фронт.

Стеша все понимала и, затаив боль в груди, никогда ни словом не вспоминала при нем о матери.

Десять лет не видел Поликарп своей дочки. Теперь вот Стеша идет рядом с ним по первому снежку — высокая, стройная, как мать… Она очень похожа на Марту, и голос такой… Сегодня Стеше семнадцать лет… Да, сегодня.

— Ты иди, дочка, домой, а я сейчас, — и Поликарп свернул в улочку.

За эти полгода, которые он живет вместе с дочерью, Поликарп все еще не может привыкнуть к ней. Он ловит себя на мысли, что не знает, как разговаривать с ней, что сказать, когда она поздно приходит домой. Ему иногда до боли хочется обнять ее, поцеловать и рассказать, как он страдал и мучился, но боится показать свою нежность… А к ней уже сватов присылал какой-то мармулиевский тракторист… Ой, годы, годы…

В кооперации было полно людей. Расступились, молча дали Поликарпу дорогу. Он подошел к прилавку. Что ж купить Стеше?

— Сколько стоят вот те часы? — спросил он.

— Да это не для вас. Это золотые, — холодно ответил продавец.

— Мне и нужны золотые.

— Да это для женщины… Одни привезли, вот уже два года лежат.

— Покажите.

Поликарп взял крохотные часики. Они как горошинка на его ладони. Десятки голов с любопытством повернулись к Поликарпу.

— Цокают, — сказал он, приложив часики к уху. — Сколько ж за них?

— Сто тридцать.

— Ого! — только и сказал Поликарп, а люди заговорили вразнобой:

— Пусть бог милует и боронит. У нас за год столько не заработаешь.

— Шиферу можно на всю хату купить…

— Я лучше лисапед купил бы…

— Телевизор — это вещь. Лежишь на печке, а оно тебе показывает, а оно показывает… Ух, едри твою качалку, техника…

Поликарп отдал часики и вышел из магазина. Если б деньги! Двадцати рублей не хватает…

Впереди на тропинке показался Михей — он смешно покачивался на своих длинных ногах.

— Со снежком тебя, Поликарп! — еще издали первым поздоровался Михей.

— Спасибо.

Подойдя, Михей остановился. А почему б и не остановиться? Почему это он должен обходить Поликарпа? Такое случилось с человеком. Горе. Если б его Ганна лет тридцать назад удрала, то Михей, может быть, все село спалил бы…

— Как жизнь? — бойко спросил Михей.

— Да ничего… — со вздохом ответил Поликарп. И вдруг отважился: — Не одолжили бы вы мне, Михей, рублей двадцать? Стеша именинница, так хотел купить одну вещичку…

— Ты знаешь, нету. Как ездил тогда на такси, так до сих пор выдыхаю. Скоро зарежу подсвинка, пудов на шесть будет, тогда разбогатею. А сейчас… Хотя обожди… У Нечипора есть… Есть у Нечипора…

— Не одолжит мне никто.

— Ты ж, слава богу, не среди волков живешь. — Михей решительно взял Поликарпа под руку, и они вдвоем направились к недалекой Нечипоровой хате. Возле ворот остановились. — Я сейчас…

Поликарп будто ждет приговора, напряженно смотрит на дверь хаты, куда зашел Михей. Вдруг дверь распахнулась, и на пороге встал Юхим, сын Нечипора.

— Дядько Поликарп, — позвал он, — заходите в хату.

Впервые после возвращения в Сосенку его пригласили в чужую хату. Еще на подворье Поликарп снял шапку и только тогда переступил порог.

Когда Поликарп зашел в горницу, Мария смахнула фартуком с табуретки невидимую пыль и пригласила:

— Садитесь.

— Денег можно одолжить, — сказал Нечипор, когда Поликарп присел на краешек табуретки. — Дай-ка, Маруся. Раз такое дело… Сколько это ей?

— Семнадцать! — выпалил Юхим.

— Что-то ты чужие года считаешь, — усмехнулся отец.

— Семнадцать и есть, — подтвердил, пряча деньги, Поликарп. — Спасибо…

— Не за что.

Поликарп пришел домой, достал все свои сбережения и направился в кооперацию. Люди с удивлением переглядывались, когда он отсчитывал деньги, а затем взял часы в красненькой коробочке. Коробочка переходила из рук в руки.

— Вот это вещь…

— Мда-а…

— Одним словом, золото…

— Дядьку, дайте коробочку на перья. — Синеглазый мальчишка дернул Поликарпа за штаны.

— На черта тебе та коробочка! — Остроносая молодица недовольно подтолкнула сына к двери. — Нашел у кого просить!

А он свое:

— Вы, мама, не толкайтесь, а вы, дядьку, дайте коробочку на перья.

Поликарп спрятал часики в боковой карман пиджака и коробочку отдал мальчику. Тот схватил ее в обе руки — и в дверь.

— Спасибо, такое уж аспидское… — смущенно поблагодарила молодица…

Вечерело, а Поликарп еще не привез от скирды солому для подстилки. «Пусть уж потом пообедаю», — подумал он и повернул на ферму, чтобы взять коней.

…Поле белое-белое, только жалостливо чернеют голые кустики. Искрится под лучами вечернего солнца снег. Хороший сегодня день… Встретил Михея и в хате Нечипора побывал… Да и в лавке люди… Коробочку дал… Такой славный хлопчик… «Ничего, люди, они простят, — размышлял Поликарп. — Не сегодня, так завтра…»

Подъехав к скирде, Поликарп прицепил коням мешок с кормом, а сам взялся за вилы. Взобравшись на скирду, быстро накидывал он солому — большими охапками, даже древко гнулось. Жарко. По лицу уже стекают капли пота, и Поликарп, сняв свой ватный пиджак, бросает его со скирды.

Вот уже на санях высится целая копна. Поликарп прижимает ее гнетом и завязывает на его концах крепкие узлы — чтоб не раструсить солому. Затем встряхивает от половы пиджак и опять — полем, полем на ферму…

Разгрузив сани, Поликарп отвел коней на конюшню.

— Закурить лично не найдется? — обратился к нему конюх Савва Чемерис.

— Сколько хотите этого добра. — Поликарп достал пачку дешевеньких сигарет и стал угощать конюхов. Этому Савке он бы последнюю рубашку свою отдал: ведь его хата второй загорелась… — Берите, берите…

Еще чуть полегчало на душе у Поликарпа. А сейчас придет домой… Бери, дочка, носи и батьку вспоминай. Бросится Стеша ему на шею… А часики: цок, цок, цок… Где же это они?

Поликарп искал по всем карманам… Нету. Неужели потерял? Были в этом кармане. Нету. Холодный пот выступил на лбу Поликарпа. Ясно, возле скирды потерял, когда пиджак бросил. Через огороды побежал в поле. Хотя б не стемнело совсем, хотя б найти.

Добежал. Вот здесь лежал пиджак. Встал на корточки и начал перебирать в руках каждую соломинку. Нет. Но он должен найти! Это ж для Стеши, чтобы она обрадовалась… Замуж выйдет, из отцовской хаты уйдет, а посмотрит на часики и вспомнит… Может, и за Юхима замуж выйдет. Славный хлопец… В Нечипора удался…

Руки в крови, тысячи колючек от старых бодяков впились острыми жалами, но Поликарп не чувствовал боли. Он даже не замечал, что на дворе уже ночь. Вокруг него кучи разворошенной соломы, пальцы задеревенели, не сгибаются… Нету… Нету часиков, нету Стешиной радости…

Возвращался с поля. Не хотели ноги нести Поликарпа… Лучше б потерял все, что у него есть, только бы не часики. Что же она теперь ему скажет?

Будто чужой подходил к своей хате. Окна светятся. Заглянул в окно.

Стеша сидела на лежанке, а на стульчике возле нее — Юхим. На лавке красовался баян. Юхим курил. Стеша грустная.

«Пусть посидят, — решил Поликарп. — Пойду на ферму. Может быть, там еще конюхи не порасходились». Угостит он их сигаретами, а потом придет домой, поздравит дочь да и о беде своей расскажет. «Не хотел я, дочка», — скажет Поликарп. «Да ничего, тату, еще купим», — ответит Стеша…

10

Вчера Платон попрощался с городом. А сейчас он стоит на выезде из Косополья. Не дождавшись машины, Платон перевязал чемодан поясом, взял его на плечо и пошел в морозную марь полей в направлении Сосенки…

Возле криничек его догнали сани. С них соскочил высокий седой мужчина с чисто выбритым лицом; он радостно похлопал Платона по спине, раздвинул на санях бидоны и умостил чемодан. Потом подложил сена на передок, опять похлопал парня по спине и жестом показал, чтобы он садился. Это был Иван Лисняк. Мать рассказывала Платону, что до войны не было лучшего певца в селе, чем Лисняк. Михей Кожухарь не годился ему даже в подметки. С фронта Иван Лисняк возвратился глухонемым. Его тяжело ранило на Сандомирском плацдарме. Шесть операций сделали Ивану и спасли от смерти, но ни слышать, ни говорить он не мог.

Жена Ивана Лисняка, стыдливая красавица Катря, с большой выдержкой пережила первую встречу с мужем. Она целовала его, говорила ему самые нежные слова, а он их не слышал… У них не было детей, и всю свою любовь Катря перенесла на своего Ивана. Она научилась понимать его, провожала на работу, ходила с ним в гости и пела его любимые песни… Наверное, эта любовь и спасла Ивана — не запил с горя, не опустился. Лисняк еще на фронте вступил в партию, и, когда в райкоме его спросили, где он будет работать и чем ему помочь, он написал: «Я умею делать все, и пока могу ходить — помощи не надо».

И Лисняк работал. Он пахал и сеял, мастерил телеги и мог посоревноваться с таким кузнецом, как Мирон Мазур. И еще Иван любил рисовать. Его картины висели в школе и во многих сельских хатах. Он никогда за них не брал денег. Иван рисовал берега Русавки, поля, табуны коней и с фотокарточек, которые приносили ему вдовы и печальные матери, портреты своих погибших друзей. Единственно, чего никогда не рисовал Лисняк, — это картин войны.

Самым лучшим из всего, что нарисовал Иван, был портрет его жены Катри. Все село приходило смотреть на рисованную Катрю. Она была очень похожа на живую, но какая-то другая… Глубокие синие глаза, еле-еле заметная улыбка. Катря напоминала богиню, только руки — маленькие, натруженные руки — оставались руками селянки. В прошлом году, когда из города приехал кандидат каких-то наук к брату в гости и увидел этот портрет, воскликнул:

— Рембрандт! — и написал куда-то в Киев письмо.

Портрет Катри хотели забрать на выставку, но Иван не дал.

Много о чем хотел бы Платон рассказать сейчас Ивану Лисняку, но тот говорил сам: легонько толкал локтем Платона и показывал на поля: мол, хорошо, что выпал снег, покрыл озимые, будет урожай… Потом Иван передал Платону вожжи и начал говорить своим несчастным беззвучным языком о том, что сейчас в селе мало хлопцев и девчат — все поразъехались по белу свету, что колхоз никак не поднимется на ноги. Вон видишь: через поля идут мачты высоковольтной линии, а электричества в селе нет. Только фермы освещает какой-то жалкий движок…

Смеркалось. Зимний вечер окутал Сосенку в полупрозрачную синеву. Тихо-тихо, лишь изредка всхрапывали кони да постукивали сани на мерзлых кизяках. Иван подъехал к самым воротам, на которых уверенно примостился веселый петушок.

— Платон! — Это выбежала навстречу, даже не накинув платка, Галя, а за ней Васько с карандашом и линейкой в руках.

— Я знал, что ты приедешь! — Не замечая холода, Васько приплясывал от счастья.

— Как же вы тут живете, мои цыганята? — Платон, обняв обоих, повел их в хату.

В хате чисто и тепло, будто прибрала мать, а сама вышла на минутку к соседям. Платон умылся с дороги, вытерся чистым полотняным рушником. На вечерю нажарили картошки. Галя принесла из погреба капусты и огурцов. Кажется, давно уже так вкусно не ел Платон.

После ужина все трое уселись возле печки на топчанчик и некоторое время молчали, будто боялись вспугнуть то счастье, которое навестило их хату. Платон посматривал то на Галю, то на Васька. Галя стала совсем взрослой, только голубые ленты в ее косах напоминали о чем-то детском.

— Что же ты намерен делать? — Галя все еще не верила, что Платон приехал домой насовсем и она не будет просыпаться ночью от устрашающей тишины и завывания ветра.

— Наверно, пойду в бригаду к Нечипору Ивановичу.

— Шофером иди, — посоветовал Васько. — Колхоз купил новую машину. Хорошо на машине.

— Больше всех у нас зарабатывают трактористы, — размышляла Галина.

— А тебе, Галя, надо идти в техникум… И так пропустила почти полгода.

— Никуда я не пойду. Как вы тут без меня будете? Кто накормит вас, обстирает?

— Об этом не думай. Завтра же пойдем в Косополье, я попрошу директора, чтобы приняли. Наверстаешь… Квартиру тебе сниму. А мы с Васьком как-нибудь по-солдатски…

— Жаль мне вас оставлять, — вздохнула Галя, а Платон понял, что ей очень хочется учиться.

— По субботам ты будешь приезжать к нам, — сказал он как о решенном деле. — А весной куплю тебе велосипед…

— Галя, дашь мне покататься? — Васько уже представил себя мчащимся по улице на сверкающем велосипеде.

— Дам, дам! Только ложись спать! — Галя улыбается, точно как мама.

Васько лезет на печь и затихает там, отдавшись, видно, сладким мечтам о велосипеде.

Галя рассказывала брату о сельских новостях. Недавно было собрание, и Коляда кричал на дядьку Нечипора, что медленно ремонтируют тракторы. Оставленную для скота кукурузу разворовывают, поэтому ее теперь караулит с ружьем дед Выгон. Поликарп Чугай купил своей Стешке золотые часики и потерял в соломе, а Юхим подарил ей маленький радиоприемник… В селе говорят, что Юхим собирается жениться на Стеше… Но она к нему не очень…

— Ты, Платон, ничем ее не обидел, когда она в Киев приезжала? — спросила вдруг Галя.

— Нет, — насторожился Платон. — А что?

— Раньше дня такого не было, чтоб не забежала, а теперь и хату обходит… Как и мать ее, крученая… По всему видать…

— Почему ты о ней так?

— Знаю… Каждый день новый ухажер с фермы провожает… А Юхим, дурак, даже почернел весь…

Кто-то вдруг тихонько постучал в оконное стекло. Галя соскочила с топчана, кинулась к окну, потом к дверям и остановилась, растерянная, посреди хаты.

— Что ты, Галя? Открой, — сказал Платон.

Галя вышла в сени и долго там с кем-то шушукалась. Платон не вытерпел, подошел к дверям, приоткрыл:

— Кто здесь, Галя?

— Да это… Дмитро пришел…

— Какой Дмитро? Идите в хату, простудитесь.

Вслед за Галей вошел высокий бледный парень в синей смушковой шапке, в коричневом кожаном пальто и хромовых сапогах. Чувствовалось, что он не первый раз в этой хате, потому, что привычно повесил шапку на гвоздь возле двери, а уж потом подал Платону руку:

— Будем знакомы. Дмитрий Кутень, ваш коллега, агроном. Собственно, пол-агронома, — И громко рассмеялся, а его кожанка заскрипела на все лады. — Окончил плодово-ягодный техникум и очутился в вашем селе… Вот уже три месяца квартирую у Меланки. А сейчас иду и вижу — светится…

— Что ж, раздевайся, агроном.

Дмитро перехватил осуждающий взгляд Гали и взялся за шапку.

— Другим разом зайду. — Хотя было видно, что уходить ему отсюда не очень хотелось. — Поздно уже.

Галя, накинув платок, пошла его провожать, и они долго шептались в сенях.

Возвратившись, Галя сразу же начала стелить постель — боялась встретиться взглядом с Платоном.

Платон достал из чемодана свои вещи, разложил на этажерке книги и конспекты; когда теперь возьмет он их в руки? Фотокарточку Наташи, которую она прислала ему из Винницы, поставил на столик. Надо написать ей.

Письмо от нее он получил перед самым отъездом из Киева. Платон достал из чемодана сложенный тетрадный лист со знакомым милым почерком. Развернул и стал перечитывать:

«Платон!

Нарбутовское объединение без потерь заняло населенный пункт — Винницу. КЭЧ разместил личный состав в двухэтажном домике по улице Котовского. Над нами живет генерал — очень симпатичный. Он мне нравится. Комнат у нас много, а ставить в них нечего.

Город красивый и тихий, ходят маленькие трамвайчики. В центре, на втором этаже гостиницы, — огромнейшие часы. Строить для них башню, наверное, не захотели и часы поместили в окне. Оригинально и солидно. Тут есть красивый парк и большущий фонтан. Парк, конечно, носит имя Горького. Не понимаю, почему все парки называют его именем, будто Горький всю свою жизнь провел в парках. Больше нигде не была и ничего не видела.

Посылаю тебе свою фотографию. Физиономия статистки из плохонького театра.

Выполняя волю матери, местные эскулапы уже занялись моим сердцем, будто оно не мое, а принадлежит медицине. Пока они выслушивают и консультируют, сердце делает что хочет: то бьется, то нет… Ты правильно сделал, что решил уехать в село. Надо думать не только о себе. Я знаю, что тебе будет тяжело, но купить билет на счастье нельзя. Он очень дорого стоит… Иногда за него расплачиваются жизнью. Но я — купила б.

Привет от нашего гарнизона!

Наталка».

Вечером Платон возвратился из Косополья. Позади трудный день: еле уговорил директора техникума принять Галю на второй курс, потом ходил с ней по райцентру в поисках квартиры, пока не сняли уголок у одной разговорчивой бабки.

И хотя ноги гудели от усталости, дома Платону не сиделось. Он наказал Ваську, чтобы учил уроки, а сам пошел к Снопам. Уже с подворья услышал громкий разговор в хате — значит, у Снопов гости. Так и оказалось: за столом сидели Нечипор Иванович, Михей Кожухарь, Мирон Мазур и Данила Выгон и играли в подкидного дурака.

— О, Платон! А я думаю, где это ты запропастился? — радостно встретил нового гостя Нечипор Иванович.

— Может, повечеряешь? — Мария властно смахнула со стола карты.

— Спасибо, мы уже с Васьком поели.

— А то, что Галю учиться послал, — поднял прокуренный палец Кожухарь, — доброе дело сделал.

— А как же твоя наука? — спросил Данила Выгон.

— Перевели, дед, на заочный.

— Как ты эту науку заочно пройдешь? — Дед пожал плечами.

— По книжкам, — пояснил Мазур. — Начитаешься, а потом идешь и рассказываешь, что вычитал. Учитель наш уже лет семь вот так заочно сдает и никак не сдаст…

— Оно скажу вам: агрономию всякую да землю изучать лучше не в городе, а в селе, — глубокомысленно заметил Данила Выгон, — потому что в городе вся земля в камне и человек не видит ее и не слышит… А землю слышать надо…

— Есть такие, что и работают на земле, а не слышат и не видят ее, — безнадежно махнул рукой Мирон.

— Потому что не лежит к ней сердце. — Михей подсел ближе к печи, чтобы вытягивало дым. — Вот скажите мне, Данила Степанович, почему это наш колхоз стоит на такой низкой графе? Будто все делаем, и Коляда ночей не спит, а графа ни к чертовой, извините, матери…

— И скажу твоими же словами, Михей, скажу. Сердца не чувствует земля наша сосенская. Разлюбили ее люди. О! Такое мое понятие.

— А почему разлюбили? — то ли недоумевал, то ли хитрил Михей. — Когда-то кольями друг другу головы за вершок земли разбивали, а сейчас разлюбили. Почему?

— Сам понимай… Человек, когда работает, интерес свой видит… Сколько заработает, что будет иметь… Молодые из села в город подались… А что их здесь держит? Клуб такой, что скоро обвалится, ни тебе электричества, ни тебе никакого удовольствия…

— Не все сразу, Данила Степанович, — тяжело вздохнул Нечипор Иванович, — когда-нибудь и мы разбогатеем.

— Ты мне скажи когда, срок мне назови, — не успокаивался Выгон. — Вы с Мироном партийные, вот и скажите… Ага, молчите? А вы, если сами не знаете, Коляду бы спросили: куда он нас ведет?

— Что твой Коляда знает! — Михей даже сплюнул от досады. — Ходит да кричит как недорезанный. Ох и не люблю, когда на меня кричат…

— Через жинку свою свет белый возненавидел, — пояснила Мария Платону.

— Вот я и говорю, — Михей поднялся, — что без любви ни человек жить не может, ни земля. Мне пора, люди добрые.

— Да и мы пошли, чтоб дверь лишний раз не скрипела. — Мирон тоже поднялся.

А Платон, погрузившись в какие-то свои мысли, окаменело сидел на лавке.

— Вот такие наши дела, — вздохнул Нечипор Иванович, закрывая дверь за гостями. — Невеселые. Так что, Платон, приходи завтра в правление, поговоришь с Колядой и давай работать…

— А где Юхим?

— Где? У Стеши, — ворчливо ответила Мария. — Очумел хлопец и дня без нее прожить не может, а она ж, вертихвостка, и не смотрит на него. Такая же будет, как ее мамонька, — не успокаивалась Мария. — Достанется кому-то счастьечко!..

По дороге домой Платон завернул в клуб. Темно, ни души. Светилось только в конторе. Зашел. В своем кабинете спал на клеенчатом диване Коляда. Платон хотел уже уходить, но Коляда проснулся:

— Кто там?

— Это я, Гайворон.

Коляда протер заспанные глаза.

— Так заходи, Платон, или залетай, если ты Гайворон… Садись. А я приболел, огнем что-то печет внутри.

— Домой бы шли, Семен Федорович.

— А-а, — отмахнулся Коляда. — Слышал я от Михея, что ты приехал. На какую работу встанешь? Только знай — руководящей нет… Разве что с нового года райисполком даст ставку библиотекаря и завклубом. Тогда возьму.

— У нас же нет клуба, а библиотека в школе.

— Ну так что? Лишь бы шли тебе деньги… Ты же как-никак студент… С какого курса ушел?

— С четвертого.

— Если б раньше приехал — взял бы тебя агрономом. А сейчас не могу — директор маслозавода сынка своего прислал… Лентяй и в агротехнике так разбирается, как я в атомах.

— Зачем же взяли такого?

— Из района прислали… Да и с отцом его не хочется ссориться: такую жирность молоку определит, что до конца века план не выполню… Так будешь завклубом?

— Нет, я к Нечипору Ивановичу в бригаду, если не возражаете.

— Верно! Иди, Платон, иди в бригаду, а мы уж тебя не обидим, — обрадовался Коляда.

«И почему люди говорят, что Коляда злой? — размышлял Платон. — Разговаривает искренне и приветливо… А сам озабоченный, бледный, тощий. Спит в конторе. Что ж это за ведьма у него такая жена?»

— Вам бы подлечиться, Семен Федорович, — сочувствующе сказал Платон.

— Работа, Платон, работа. Поживешь — увидишь. Дня от ночи не отличаю… Мостится на мое место Макар Подогретый. Пусть бы и ставили, а я б отдохнул.

— Почему это он задумал сельсовет оставить?

— Власти хочет. Говорит, что я ему поперек дороги стою…

Домой шли вместе. Из хаты Чугая долетели звуки баяна. Не сговариваясь, остановились.

— Это Юхим Стешку Чугаеву развлекает, — грустно сказал Коляда.

— Свадьба будет — погуляем… Если позовут. О, танцуют. — Платон заметил в замерзшем окне колышущиеся тени. — Зайдем, Семен Федорович?

— Нет, Платон, я уже отходил. Ты иди, может, выберешь какую…

Платон, простившись с Колядой, перепрыгнул через перелаз.

…Увидев Платона, Стеша вскрикнула и быстро прикрыла рот рукой.

— В нашем полку прибыло! — Отложив баян, Юхим обнялся с Платоном.

— Друзья встречаются вновь, — пожал Платону руку Дмитро Кутень. На этот раз агроном был одет в кожаную куртку с множеством «молний». — Представляю наших дам: Оля, Соня, Светлана — дочка сосенского президента Макара Подогретого. А это наша прекрасная хозяйка…

— Здравствуй, Стеша.

На лавке сидели Петро и Максим Мазур — оба трактористы.

— Я вам помешал?

— Да что ты! — Юхим заиграл опять.

Платон сделал шаг к Стеше, но ее перехватил Дмитро Кутень. Пришлось пригласить к танцу Светлану. Это была толстенькая рыжеватая девушка, которая, наверное, никогда не жаловалась на отсутствие аппетита… Но, на удивление, танцевала легко и грациозно. Максим — высокий, горбоносый и стройный — танцевал со стыдливой Софией, только Оля и Петро сидели, обнявшись, возле мисника и о чем-то шептались.

Хлопцы не жалели сапог — так отбивали польку, что даже пол прогибался. Хватит завтра Стешке работы. Девчата, кажется, парили в воздухе, подхваченные крепкими руками парубков. Быстрее, быстрее! Юхим растягивает баян, и казалось, что у него сто пальцев. Перед его глазами — сапоги, икры ног, парашютиками вздулись юбчонки, даже ветер по хате и лампа вот-вот погаснет…

Так и есть. Мигнула и потухла. Смех, крик.

Хлесть! — кто-то из хлопцев уже заработал по физиономии.

Смех… Юхим зажег спичку: дочь «президента», возбужденная и разомлевшая, льнула к Платону; Максим и София так и стояли, не подойдя друг к другу. Дмитро потирал щеку, а Стеша оказалась у самого порога.

— Все! Клуб закрывается! — подала команду Стеша.

Толпой вышли на тесную от снежных сугробов улицу. Стали прощаться. Максим ушел с Софией, Петро — с Олей, а Светлана не выпускала руку Платона, и он понял, что честь проводить дочку «президента» выпадает ему. Ну что ж, надо провожать, тем более что Юхим даже на подворье не вышел из хаты Стеши. Дмитро тоже попрощался.

— Будьте здоровы, — как можно безразличнее сказал Платон и демонстративно взял Светлану под руку.

«Резиденция» сосенского «президента» была на самых Выселках, и, пока они дошли к ним, Платон узнал все новости:

что Светлана работает пионервожатой в школе;

что она его хорошо знает и очень жалеет, что он не помнит ее;

что в селе такая скука — повеситься можно;

что она одна доченька у отца и матери;

что она очень рада приезду Платона.

Они стоят возле высоченного забора, который отделяет «резиденцию» от всего мира. Дочь «президента» уже трижды сказала, что ей холодно, но в крытые шифером апартаменты не торопилась. Тогда Платон взял инициативу на себя:

— Поздно, надо идти…

— Постойте еще. Ой, какие у вас горячие руки!

— До свиданья…

— Разве вы не выспитесь? Я вся дрожу от холода… — И крепко пожала руку. — Я так рада…

Наконец расстались.

…Под ногами поскрипывал снег. Над Сосенкой неподвижно висел надкушенный месяц. Проходя мимо хаты Чугая, Платон увидел, как от ворот отделилась чья-то фигура. Наверное, Юхим дожидался его. Однако нет.

— Платон, это я, — услышал он глубокий грудной голос Стеши.

— Чего ты тут стоишь?

— Тебя жду. Идем, — Стеша взяла его за руку и повела в хату.

Маленький язычок пламени еле-еле держался на кончике фитиля.

— А отец?

— На станцию поехал лес разгружать из вагонов. Долго ты президентку провожал… Я задеревенела вся, пока дождалась…

— Зачем ждала?

— Хотела видеть… тебя. — Стеша вдруг обняла Платона и поцеловала.

— Ты что? — Платон взял ее за руки, усадил на лавку.

— Я люблю тебя, слышишь? Люблю… — она говорила каким-то непривычным голосом, будто жалуясь на самое себя.

— Но ты же знаешь… Я… У меня… — Платон растерянно смотрел на девушку.

— Я знаю, у тебя есть та… Наталка… Но я ничего не могу с собой поделать… — Стеша склонилась на стол и заплакала.

— Успокойся, Стеша, не плачь… Мы еще поговорим с тобой… когда-нибудь… — Платон обещал неуверенно. — А сейчас я должен идти… Васько один дома…

— Иди. — В глазах Стеши угасла надежда.

Платона словно гипнотизировала ее диковатая красота, на губах он чувствовал огонь ее поцелуя, и какая-то неведомая сила тянула его к ней. Потом вдруг перед глазами Наталка… Надо идти. Если он сейчас не переступит порог, то уже никогда не вырвется из страшного плена этих глаз.

И Платон выскочил на улицу…

11

Президентом Макара Подогретого окрестил бухгалтер Леонтий Гнатович Горобец. Тот сначала оскорбился, но, разобравшись в смысле этого слова, смирился и даже гордился таким непривычным титулом. Целыми днями Макар Олексиевич сидел в своем кабинете возле телефона. Ни минуты меньше, ни минуты больше. Но бюрократом не был: надо — заходи с девяти до пяти и говори. В сельсовете был идеальный порядок. Макар Олексиевич не садился за стол, если, например, телефон или чернильница стояли не на том месте. Тогда он вызывал секретаря сельсовета Дыньку и указывал на непорядок. Только после этого Подогретый занимал свое место. Он сидел в тяжелом дубовом кресле, и никакая сила не могла его оттуда поднять до обеденного перерыва, кроме, конечно, начальства, которое он всегда уважал и которого в душе очень боялся. Все, кто приезжал из района (до страхового агента включительно), были для Макара Подогретого начальством.

Макар Подогретый прошел через все тернии, что встречались на житейских дорогах, но даже не поцарапался ни разу, не укололся. Сосенский сельсовет считали одним из лучших в районе. Все, что требовалось от него на разных этапах, выполнялось в срок. В те времена, когда еще подписывались на займы, Макар Подогретый всегда рапортовал первым. Он не ходил по хатам и не клянчил копейки: Подогретый делал это организованно. Ежегодно осенью, когда колхозники получали деньги за сданную на завод сахарную свеклу. Подогретый приходил в правление артели и после краткого вступления о международном и внутреннем положении говорил:

— Перечислите суммы на счет сельсовета. Зачем потом беспокоить людей?

Суммы перечисляли, Дынька составлял списки желающих подписаться на заем, и, когда в мае празднично-торжественный голос диктора еще только сообщал о выпуске очередного займа, Макар Олексиевич уже докладывал в райисполком, что план подписки с энтузиазмом выполнен. После этого его премировывали, а сельсовет заносили на Доску почета. Вся документация у Подогретого была в образцовом состоянии. Если б на каком-либо протоколе появилась клякса, то секретарь Дынька мог считать, что его карьера кончена. Бумаги были аккуратно подшиты и хранились в сейфе как огромная государственная ценность.

Макар Подогретый был среднего роста, краснощекий и белобрысый, говорил тихо, но многозначительно. Со своей женой Оленой жил в полном согласии, всегда рассказывал ей о своих сельсоветских делах, и она безошибочно решала, как в каждом случае надо «президенту» действовать.

Макар Подогретый был человеком порядочным. Взяток не брал, водку пил дома и мало, к чужим молодицам не забегал. Вечерами всегда сидел с Оленой, рассматривая плакаты. Плакаты — самое большое увлечение Макара Олексиевича. Ими были обвешаны все стены, висели они в сенях и еще кипами лежали на лавке. Как только кто открывал сенные двери, его тут же нарисованные люди о чем-то спрашивали, что-то советовали, к чему-то призывали:

«А ты подписался на заем?!» — хотя займы уже давно отменены.

«Храните деньги в сберегательной кассе!»

«Не играйте с огнем!»

«Уничтожайте колорадского жука!»

Подогретый построил себе хату просторную и высокую, под шифером, с верандой. На дне скрыни лежала папка, в которой хранились вся документация и счета. Счета были на лес, на стекло, на доски, на гвозди и щеколды, на кирпич, на железные крючки, на известь и цемент, на песок и на камень. Все куплено на свои трудовые деньги, и никто не подкопается. Последний документ с печатью подтверждал, что «хата построена для личного пользования тов. Подогретым М. О. Стоимость хаты 1326,73 руб. (одна тысяча триста двадцать шесть руб. 73 коп, в новых масштабах цен)».

У Подогретого одна дочка — Светлана. Она закончила Косопольскую среднюю школу и работает пионервожатой. Злые языки говорят, что она мечтает о замужестве.

Одним словом, можно было бы жить Макару Подогретому в чести и спокойствии, но…

На каждом шагу человека подстерегает это проклятое «но». Подстерегло оно и Макара. «Но» предстало перед Макаром Олексиевичем в лице его жены. «Оно» вначале шепнуло ему на ухо, а потом завыло на всю хату, подытоживая многолетние наблюдения.

— Да с тобой же не считаются в районе! Да какое бы начальство ни приезжало, все идут к Коляде. С ним советуются, его хвалят, а ты только со страховыми агентами по селу ходишь. А разве ты тому Коляде затычка? Ты света божьего не видишь, а он на машине разъезжает! Кто сеет, а кто жнет…

— Олена, что ты от меня хочешь? Он свое дело делает, а я свое…

— Тебя скоро куры заклюют…

И так ежедневно. А ведь капля камень точит. Через несколько месяцев Макар Подогретый уже чувствовал себя самым несчастным человеком в стране. Его не ценили, его не признавали. Но он сумеет постоять за себя. Разве он не может быть председателем колхоза? Может и должен быть, так как у него душа болит за колхоз (о колхозе думает Макар Подогретый, а не о себе).

И так разболелась у Макара Подогретого душа об общественных делах и о судьбах колхозников, что он не мог найти себе места и почти возненавидел Коляду. Пусть никто не думает, что он не здоровается с ним или говорит о нем что-нибудь плохое. Нет, наоборот, Макар Олексиевич проявил большое внимание «на крайне неудовлетворительное состояние здоровья тов. Коляды, который не бережет себя и тает как свеча, а поэтому тов. Коляда не может уделять хозяйству такого внимания, какое уделял раньше…».

Каждое свое выступление на собрании или на правлении Макар начинал так:

— Наша с вами, товарищи, вина. Мы с вами, товарищи, упустили, а Семен Федорович уже не может работать за нас всех, как раньше… Камень и тот стирается… Позор нам всем, потому что мы не уберегли Семена Федоровича. А кто же будет руководить колхозом, если Семен Федорович вынужден будет уйти?

И вот теперь все в районе знали, что Семен Федорович Коляда тяжко захворал и запустил хозяйство. С ним и начали разговаривать как с больным человеком. И удивительно, что сам Коляда поверил, будто он безнадежно болен: по нескольку раз в день считал пульс, чувствовал боли в печени, почках, сердце, пояснице, коленках.

Семен Федорович уже редко на кого кричал. Теперь он, постанывая, только вычитывал длинные нотации.

Если раньше, например, вовремя не подвезли корма скоту, то Коляда влетал на ферму и:

— Сами пообжирались, а коровы голодные! Да вы мне тот жом пригоршнями будете носить! Я вас научу, саботажники!

А теперь Семен Федорович вызывал к себе ездовых и, держась за то, что у него болело, стонал:

— Коровка не человек… ой… она не скажет, что… ой… голодная… А вы ж, сознательные колхозники, сами уже и молочка попили, а скотинка не кормлена. А нас же учат, что общественные интересы…

И так полчаса.

Пока Семен Федорович ежедневно вычитывал нудные нотации, Макар Подогретый не сидел сложа руки. Последнее время он очень подружился с агрономом Дмитром Кутнем. Приглашал его на обеды и на ужины: мол, холостяк, кто его там накормит? И Кутень приходил к «президенту» как домой. Хозяева были приветливы, хлебосольны и не очень надоедали серьезными разговорами.

Олена заметила, что ее доченька не без интереса посматривает на молодого агронома. Кутень хвалил борщ и хозяйку, жареную утку и наливку, а дочку не хвалил.

Но если планы Олены в данном случае ограничивались только устройством семейного счастья своей дочки, то планы Макара Олексиевича, как человека государственного, простирались дальше. Он хотел ближе познакомиться с отцом Дмитра — директором маслозавода Василием Васильевичем Кутнем, личным другом секретаря райкома Петра Иосиповича Бунчука.

Василь Васильевич Кутень был человеком негордым и по просьбе сына приехал в гости к Подогретому. А после третьего посещения Сосенки старый Кутень уже целовался с Макаром, с его женой и дочкой, приглашал их в гости к себе в Косополье и обещал Подогретому навести порядок в Сосенском колхозе.

Он сдержал свое слово и имел серьезный разговор с Бунчуком…

— Я вот тут ездил на периферию, Петр Иосипович, и должен сказать, что народ работает с энтузиазмом. Вопрос семян, навоза и ремонта на уровне заданий. Но меня беспокоит Сосенский колхоз, очень беспокоит.

— Коляда болен, возможно, придется менять, — согласился Бунчук.

— У меня есть кандидатура.

— Кто?

— Подогретый. Голова! Масштабно мыслит.

— Знаю. Но я же сам Коляду рекомендовал… Пусть еще поработает, а там увидим, — неуверенно пообещал Бунчук.

— Увидим, — согласился Кутень. — Может, заглянете ко мне свеженькой пахты попить?

— Оно бы и можно было… — Бунчук посмотрел на часы.

Кутень живет в маленьком домике на территории завода. Можно было бы перебраться оттуда, но привык. Уже второй десяток лет директорствует здесь Василь Васильевич, планы выполняет, поросят откармливает — живет. А с Бунчуком они давно приятели, познакомились, еще когда в армию их призывали… А встретились после войны.

Петр Иосипович Бунчук, кряжистый, с большой квадратной головой и черным чубом, казался не очень приветливым, но и не злым. После войны он был учителем истории в Бородянке, заочно закончил институт, и его назначили директором школы. Он умел держать в руках и учеников и учителей, хорошо хозяйничал — школа имела обширный сад, и в урожайные годы посланцы Бунчука успешно торговали фруктами и картошкой в Одессе. За несколько лет он построил еще одно школьное помещение — для младших классов — и огромнейшую хату в Косополье, которую переписал на имя брата. Бунчук, будучи человеком очень занятым, не собирал документации, как это делал Подогретый, поэтому никто не знает, во сколько обошелся ему дом.

Директора школы Бунчука считали в районе большим активистом, и вскоре после одного удачного выступления на одном областном активе его забрали на работу в райком партии, а еще через несколько лет избрали первым секретарем… Свою хату Бунчук продал железнодорожной станции, и на него больше анонимок не писали.

Одно время Косопольский район гремел на всю республику большими надоями молока и рекордной сдачей мяса государству. В район приезжало много корреспондентов и экскурсантов — за опытом. Бунчука избирали и рекомендовали куда только можно было избирать и рекомендовать. Однако слава — вещь коварная: проплывет облаком и растает…

В областные организации начали поступать из колхозов письма о том, что «победы» косопольских деятелей не стоят выеденного яйца. Теперь вместо корреспондентов в Косополье начали ездить комиссии. Проверили и доложили, что никакого чуда в районе не было. Просто было очковтирательство.

Конференция в районе, как писали в газете, прошла организованно и на высоком уровне. Вторым секретарем райкома избрали Александра Ивановича Мостового — редактора газеты.

…После разговора с Кутнем Макар Подогретый приехал в райком просто так, чтобы напомнить о себе Петру Иосиповичу Бунчуку.

— А-а, сосенский президент! — весело встретил Макара Бунчук. И Подогретому стало очень приятно, что именно так назвал его секретарь. — Что скажешь?

— Навестить вас пришел, давно не видел, Петр Иосипович, — ответил Макар. — Может, указания какие будут, а то Коляда болеет, а я, значит, на двух креслах…

— А где сейчас Коляда?

— В областной больнице… Нервы у него…

— Выздоровеет. Коляда — это голова, — похвалил Бунчук.

— Да, это голова, — согласился Подогретый.

— А если не сможет работать, то другого найдем. Не святые горшки лепят. Разве ты не потянешь?

— Я? Тяжеловато будет, — перебирал кисточки зеленой скатерти Подогретый.

— Ты пять таких Сосенок потянешь, — заверил Бунчук. — Я тебя знаю, и Василь Васильевич Кутень мне о тебе рассказывал.

— Не хвалите, Петр Иосипович, а то мне неудобно.

Из кабинета Макар Подогретый вышел с таким достоинством, что секретарша в приемной Бунчука даже встала.

Дома Макар Олексиевич со всеми подробностями раз десять рассказал жене о своем разговоре с Бунчуком:

— Он мне говорит: ты таких пять Сосенок потянешь, не один год знаю… А я ему говорю: не хвалите, Петр Иосипович. А он мне…

С каждым разом подробностей становилось все больше, а когда Макар начал рассказывать Олене в десятый раз, то выходило так, что Бунчук проговорил с ним не меньше трех часов и на прощанье сказал, что Макар вполне и с районом справился бы…

А Коляда в эти дни лежал в областной больнице, где ему делали полное обследование. Через неделю его пригласил главный врач и сказал:

— Так вот что, Семен Федорович. Вы абсолютно здоровый человек. С нервами у вас, правда, плоховато, но попринимайте лекарство, которое мы вам выпишем, и проживете сто лет. Езжайте домой и работайте.

На радостях Семен Федорович купил себе новый костюм и тут же в магазине надел его, зашел в парикмахерскую и вышел оттуда сияющий, будто новая копейка. Он почувствовал, как налились силой его мускулы, и, чтобы убедиться в этом, попробовал пальцами согнуть в кармане пятак. Пятак не гнулся. Тогда Коляда, дожидаясь на остановке трамвая, взялся руками за фонарный столб и пошатал его.

— Гражданин, — подошел милиционер, — этот столб должен стоять, не расшатывайте.

На вокзале и в вагоне Семен Федорович прохаживался с поднятыми плечами, чуть оттопыривая локти от туловища — так ходили в цирке борцы. Чемодан со станции он нес, взявшись за ручку одним пальцем, палец посинел, но Семен Федорович не сдавался.

Фросинья прямо-таки не узнала своего мужа, когда Семен Федорович, подстриженный, побритый, в новом модном костюме, появился дома. Впервые в жизни он привез Фросинье подарок — нейлоновую кофточку, которую при всем желании надеть она не могла — не подходил размер. За ужином Семен Федорович даже разговаривал с ней, и тогда Фросинья раскрыла перед ним все карты Макара Подогретого:

— Хочет стать на твое место. Уже был в районе у секретаря, и тот сказал, что объединит пять таких колхозов, как сосенский, и назначит головой Макара.

— Что, опять будут укрупнять? — насторожился Коляда.

— Не знаю, что будут делать, но секретарь просидел с Макаром целый божий день и никого к себе не впускал… Сказал, что, может, возьмет его в район… Но позже…

— Да ну?

— Михей говорил, а он все знает…

— Вот это Макар! Но и мы не лыком шиты!

— Ты его проучи… Пусть не наступает нам на ноги, а то и мы брыкаться умеем. Не дорос еще Подогретый до головы…

12

На дворе еще ночь, но Данила Выгон уже по звездам видел, что скоро будет светать. Как только вон та звездочка начнет гаснуть, то считайте, что и утро началось. Ох и длинные же эти зимние ночи! Данила Степанович в кожухе прохаживался с берданкой возле кладовых. Оттуда ему видно все село. Знает Данила, в какой хате раньше всех засветится. Вот тот огонек у Нечипора Снопа: Мария не проспит. А это уже Мирон Мазур проснулся, в кузню собирается. Засветится у Коляды. А это ж у кого горит? А-а, это у Подогретого.

Над хатами стали появляться столбики дыма. Наверное, шесть часов. Данила Выгон посмотрел на небо, затем на освещенные окна села, взял железный шкворень и шесть раз ударил о рельс. В обязанности Выгона входило выбивать двенадцать часов ночи и шесть утра. И если верить людям, то дед ошибается не больше как на пять минут ночью и на десять — утром.

Выгон уже знает, кого он увидит первым, с кем покурит. Сейчас будут спешить на фермы доярки, конюхи, потом к кузне будет идти Мирон Мазур — вот с ним и поговорит Данила Степанович…

Утреннюю тишину пронзил свиной визг — это уже Михей где-то орудовал, будет у кого-то свеженина. А-а, у Макара Подогретого, он режет кабана. Вот и огонек на его огороде вспыхнул… Если нет у Макара снопов, то Михей паяльной лампой свинью опалит. Но тогда уже у сала не тот вкус… «Славный человек Михей, — размышлял Данила. — Только невезучий. Все у него не как у людей. То собирал года два деньги на корову, купил, а она тут же подохла, то решил выкопать погреб под хатой. Копал, копал, пока хата не перекосилась…»

А однажды поехал Михей на базар в город. Купил того-сего и домой собрался. Когда посмотрел — сидит возле рундуков хлопец в матросском бушлате, покуривает и поплевывает сквозь зубы, а рядом с ним не очень большой железный бачок, покрытый красной краской и с ручками по бокам.

— Продаешь? — спросил Михей.

— Продаю, — ответил хлопец.

— Сколько ж ты за него хочешь?

— Да пятьдесят рублей дайте и берите.

Тогда еще старые деньги ходили. Жалко было Михею столько платить, но и бачок славный: какого-нибудь зерна можно пуда три насыпать.

— Бери сорок, — предложил Михей.

— Сорок пять.

На этом и порешили. Взял хлопец деньги и исчез, а Михей вытряхнул из бачка какие-то бумажки, вскинул его на плечо и тоже зашагал. Вдруг к нему подходит милиционер:

— Вы, гражданин, куда урну несете? Поставьте на место!

— Чего ты, человече добрый, ко мне пристал? Я купил его, — и идет дальше.

Милиционер свистнул. Собрались люди.

— Гражданин, это урна для мусора. Поставлена для культуры и гигиены, а вы крадете. Вон видите: стоит такая же самая…

Посмотрел Михей — правда, точно такая же стоит.

— А чтоб впредь уважали порядок, — сказал милиционер, — платите пять рублей штрафу.

…Еще один огонек засветился. Это — Гайворона. Тяжело приходится Платону.

У Платона порядок железный. Зазвенит будильник, и они с Васьком соскакивают с кроватей. Зарядка, затем в сенях умываются холодной водой. Потом Васько подметает пол, а Платон готовит завтрак. Меню постоянное и простое: картошка с салом и чай. Несколько раз пробовал Платон сварить борщ, но из этой затеи ничего не вышло, поэтому было решено перейти на кулеш и пшенную кашу.

Платон хлопотал возле печи, руки в саже, обожженные, а дрова не загорались, хоть плачь.

— Принеси, Васько, керосину.

Плеснул — дрова вспыхнули… Картошка наконец сварилась, выложил Платон ее в миску, Васько ко рту — не ест.

— Ты чего морщишься?

— Да она керосином смердит.

— Вот беда нам с тобой. Бери ешь сало.

— Посмотри, Платон, может, и кулеш с керосином?

Платон поднял ухватом чугунок, но тот, зацепившись за горшок, перевернулся, из печи вырвалось облако сизого пара, и дрова потухли.

— Будем, Васько, мы сегодня без обеда.

— Не журись, Платон, переживем. В субботу приедет Галя и наварит нам всего.

Пришлось завтракать салом и хлебом…

Руки у Платона черные, даже к салу неловко прикасаться. Вспомнилась его работа на фургоне — это был курорт. Скорей бы уж весна, чтоб в поле…

Платон надел свои еще армейские ватные брюки, свитер и фуфайку, подпоясался широким ремнем, чмокнул в щеку Васька и вышел на улицу.

Ему казалось, что уже нескончаемые годы ходил он по этой дороге, которая никуда не приведет. Юношеские мечты остались где-то там, в аудиториях академии, вместе с серым костюмом и жилеткой. Завтра повторится то же самое — опять он будет варить на завтрак картошку и будет идти этой улочкой. Неужели так всю жизнь?..

Увидела бы его сейчас Наталка. Может, сегодня дядько Михей принесет ему письмо? Каждый раз с надеждой разрывал Платон конверты, но не было в них того, чего он ждал.

Будто и не знала Наталка, что он любит ее, что живет только ожиданием ее писем. После той ночной встречи со Стешкой Платон никуда не ходил, хотя каждый вечер друзья звали его на гулянку. Ему и хотелось пойти с ребятами, но… если б не Стеша. Он боялся ее любви, боялся, что ее земная горячая страсть, которую он ощутил в ту ночь, может развеять, размести его чувства к Наталке.

Со Стешей он встретился еще только один раз, в прошлую субботу. Она пришла к Галине, просто проведать. Когда Платон зашел в комнату, Стеша держала в руках фотографию Наташи. Увидев Платона, она не положила ее, а зачем-то отдала Гале и, метнув глазами, с деланным безразличием сказала:

— Артистка, хоть в кине снимай.

— Надо говорить не в «кине», а в «кино». — Платон взял у сестры фотографию и поставил на столик.

— Мы не обученные.

— Учитесь.

— Учителя все захудалые попадаются. — Стешка пренебрежительно постукивала новым сапожком по полу.

Галя вышла на кухню, а Платон не знал, что ему делать, что сказать этой самоуверенной красавице, которая хорошо знает себе цену. Он ожидал, что Стеша сейчас кинет ему что-то злое, оскорбительное, но она спокойно сказала:

— Ты… ты не думай обо мне плохо.

— Я не думаю о тебе плохо, Стеша…

Они постояли еще только минутку.

— Она красивая, — кивнула Стеша на фотографию и тоже вышла на кухню.

Платон слышал, как они шептались с Галиной.

Под мастерскую для ремонта тракторов Коляда отдал старое зернохранилище, что возле кузницы. Здесь и расположил свою бригаду Нечипор Сноп. Холодно, но хоть ветер не задувает. Сложные узлы и два мотора отвезли на ремонт в Косополье, а что попроще — сами трактористы делали. Помогал как мог хлопцам и Мирон Мазур, а его подручным стал Платон. Старый кузнец раненько приходил в кузницу и не любил, если хлопцы опаздывали.

В кузнице уже гудел горн, тяжело сопел, будто устал, кузнечный мех. Максим внес длинные железные прутья, из которых потом рубят зубья для борон. Мирон влюбленно смотрел на сына: вот таким же и он был в молодости.

— Да не бери ты, Максим, столько — надорвешься.

— А-а, тату. — Максим бросил па пол железную охапку. — Что я, по одной лозинке носить буду?

— Смотри ты какой!

— Я, тату, могу вам этот прутик в узел связать.

— Ну-ну, — улыбался Мирон, — силач нашелся!

— В вас удался.

— Это, сыну, у нас род такой, казацкий. Дед твой на спор кулаком быков с ног сбивал на ярмарках. Такой у нас был дед…

Максим никогда не видел деда, но из рассказов отца и людей давно уже родился в его воображении образ этого великана, который сбивал кулаком быков… Старые люди до сих пор вспоминают, как в восемнадцатом году пришел из австрийского плена Микола Мазур. Возвращался он из Австрии с огромнейшим сокровищем. В кованой скрыне лежали ухнали, подковы, ржавые стальные рессоры (это не лемехи), гвозди, болты и гайки — все то, что могло пригодиться в кузнечном деле: когда взвесили, оказалось двенадцать пудов. До станции Мазур добрался на узкоколейном паровозике. А как же домой? Все-таки пятнадцать верст. И нигде тебе ни одной лошаденки, и скрыню не оставишь, так как каждая железка ценилась тогда на вес золота. Думал-думал Мазур, а потом плюнул, взял скрыню на плечи и пошел. Правда, дважды отдыхал: в Косополье возле корчмы и у ветряка перед Сосенкой.

В роду Мазуров все были кузнецами. И Мирон чуточку жалел, что Максим пошел в трактористы: из него тоже добрый кузнец вышел бы. И Михайло, если б с войны вернулся, кузнецом стал бы… Вспомнив своего старшего, Мирон украдкой смахнул слезу.

— Чего это вы, тату?

— Да дым аспидский в глаза лезет…

Максим родился у них перед самой войной. Ольге было уже под сорок, но материнство возвратило ей молодость, и Мирон не мог налюбоваться женой и сыном. Когда Ольга болела, Мирон прибегал из кузницы, стирал огрубевшими руками пеленки и купал сына — он умещался у него на ладони. Ночью, если ребенок плакал, Мирон не спускал его с рук и пел песни, которые сочинял сам. А когда пришел с фронта, то уже брал Максима с собой в кузницу, пока не приходила с поля мать и не забирала домой. Больше всего на свете любил кузнец своего сына, но никогда об этом не говорил. Воспитывал его в строгости, с детства приучал к работе, хотя Ольга всегда укоряла:

— Еще наработается за свой век. Пусть поспит да погуляет.

— Если железо не закалишь, то оно крепости не имеет.

— То железо, а это ребенок.

В Косополье Максим закончил школу, сдал экзамены на тракториста и пошел в бригаду Снопа. Мирон не перечил.

Сын уже зарабатывал себе на хлеб, начал парубковать, но из-под отцовской воли не вышел. Боялся при отце даже закурить и по старой традиции, которая еще сохранилась в селах, называл отца и мать на «вы».

Зимой, когда начинался ремонт, Мазур с сыном шли на работу всегда вместе. Мать, бывало, шептала:

— Пусть бы еще поспал, пришел поздно — прогулял с хлопцами…

— В воскресенье отоспится, если захочет, а это работа…

— Да если бы к ней все рвались, как ты… Одни совсем не ходят, а другие лишь бы день до вечера…

— А я так не могу. У меня есть совесть партийная и… кузня…

— Да какая разница, — партейный ты или непартейный? Сейчас все одинаковые…

— Оно-то так, но в партию я вступил не для чина, а потому, что душа моя, значит, так настроена… Я хочу, Ольга, чтобы сын за мной шел.

— Куда? В кузню или в партию?

— Пусть идет в партию через кузню.

В кузнице Платон надевал старую, обожженную искрами фуфайку и принимался с хлопцами за дело.

Весело в кузне: вызванивают молотки, перекидываются шутками хлопцы. Больше всего достается Юхиму, потому что пришел на работу он позже других:

— Долго же она тебя держала, Юхим…

— Позавтракать хоть дала?

— Да хватит вам, хлопцы, — взмолился Юхим.

— И то правда: Юхим к Стешке больше не ходит, за ум взялся и меняет профессию.

— Чем же теперь будет заниматься?

— Идет в помощники к дядьке Михею: кабанов опаливать.

— А что? Каждый день свеженина и чарка…

— А Стешка говорила девчатам, что, пока Юхим не научится играть еще и на трубе, замуж за него не пойдет.

— Для нее он сможет и на цимбалах…

— Я бы и сам научился, если б знать…

— Идите вы к черту! — не вытерпел Юхим.

В кузницу вошел Поликарп:

— Хлопцы, а вода у вас есть?

Все догадываются, что никакой воды Поликарпу не хочется, а пришел он посидеть с людьми. Знал, что трактористы и кузнецы не будут смотреть на него волками и, может, кто хоть словом с ним обмолвится — и то на душе легче.

— Пейте, — подал кружку Платон.

— Спасибо… Мороз сегодня.

— Да, градусов на двадцать тянет…

— А что ты, Поликарп, делаешь сейчас? — поинтересовался Мирон.

— Воду бычкам вожу. Пока продолбил лед на Русавке… Руки болят…

— Могли бы кого другого послать…

— Нет, это моя работа… и корма и вода… Спасибо на добром слове. — Поликарп поднял над головой шапку и вышел. Шапку он наденет только за порогом кузницы.

— Мучается человек, — вздохнул Никодим Дынька — худенький человечек с детскими доверчивыми глазами. Он помогает кузнецам по столярному делу.

— Через таких, как ты, и мучаемся, — ответил Мирон, сердито посмотрев на столяра. — Не люди, а…

— А какое же твое понятие, Мирон? — затрясся худеньким телом Никодим. — Он спалил мою хату, а я ему в ноги должен кланяться?

— Да он же не вашу жег? — уточнил Платон.

— С горя беды наделал людям, — добавил Юхим.

— А мои дети через его любовь кубанскую должны страдать? — Глаза Дыньки даже побелели от негодования. — Пока жив буду, и словом не обращусь к нему, каторжному… И Текля моя…

— Если б не твоя Текля, то из тебя, может, еще бы человек вышел, — ворчливо заметил Мирон.

Дынька даже подпрыгнул от этих слов:

— Ты мою Теклю не трогай, хоть и партейный!

— Почему не трогать? Твоя же Текля всех баб подбила, чтобы не разговаривали с Поликарпом.

— Ну и что? — не сдавался Дынька. — Потому что она за общество!

Текля «стала за общество» во время жатвы… Как-то Поликарп, освободившись на часок от своей работы на ферме, сам решил вывезти в поле холодной родниковой воды, потому что стояла ужасная жара. Подвез Поликарп к вязальщицам бочку, налил из нее в ведерко студеной воды, сполоснул кружку и сказал:

— Люди добрые, водички привез свеженькой.

Женщины, усталые, разморенные духотой и зноем, медленно разгибались, бросали работу и шли к бочке. И вдруг на все поле кто-то закричал:

— Не пейте! Пусть он подавится этой водой! Пусть он ею зальется, проклятый!

Сквозь гурьбу женщин протолкалась Текля. Из-под ее платка выбились и упали на худые плечи пряди волос. Пересохшие, черные, как земля, губы потрескались, и на них запеклась кровь.

— Он, он, проклятый, сжег наши хаты и в чахотку детей вогнал! Не пейте! Я прокляну и того, кто напьется из его рук!

— Прочь с поля!

— Проклятый!

— Прочь!

— Душегуб!

Кричали все, даже те, чьи хаты и не сгорели. Женщины размахивали потрескавшимися руками, глаза их пылали гневом, ненавистью и презрением.

Поликарп упал на колени, держа в вытянутых руках ведерко с ключевой водой, и молил:

— Простите. Я не хотел… Текля, напейтесь моей воды… Ганна, Марина, Варька, напейтесь моей воды… — Он ползал перед женщинами, и из ведерка выплескивалась вода. Потом он припал к стерне и тяжко застонал…

Сейчас Поликарп возит воду бычкам. Бычки пьют…

…День короткий, и кузнецы не ходят обедать домой. Достают кто что взял с собой и закусывают. А Платон старается незаметно выскользнуть из кузницы: не хочет, чтобы его угощали.

В мастерской возле трактора сидел Нечипор Иванович и прислушивался, как работал мотор.

— Первый готов, — сказал он Платону. — Слышишь, будто новый. А ну садись!

Платон выехал на подворье, и трактор, подчиняясь его воле, сделал широкий круг. С фермы выбежали доярки, замахали руками, словно он отправился в дальнюю дорогу.

13

На второй день после возвращения из больницы Семен Федорович утром появился на хозяйстве в новом костюме и в синем пальто, которое надевал только тогда, когда ездил в район. От него пахло одеколоном «Днепр» и валерьянкой. Весь его вид так и говорил: ну, каков я? На ферме он пошутил с доярками, что раньше случалось очень редко, а с бригадирами разговаривал официально и подчеркнуто вежливо.

Придя в контору, он потоптался в сенцах, которые разделяли сельсовет и правление артели, потом приоткрыл дверь в кабинет Макара Подогретого. Ну, конечно, «президента» еще не было. Из соседней комнатки выглянул секретарь Олег Дынька.

— Они сказали, что сегодня опоздают, потому что колют кабана, — сообщил Олег.

— Как появится, пусть зайдет, — приказал Коляда.

В своем кабинете Семен Федорович заметил, что вместо старенького стула, на котором он сидел, стояло новое кресло. Видно, Горобец расщедрился и купил. Кресло было широкое и мягкое, с высокой спинкой, но на ней какой-то остолоп написал синими чернилами инвентарный номер — 13. Семен Федорович сел в кресло. В таких он еще никогда не сидел! Коляда откинул голову, закрыв затылком инвентарный номер, и блаженно улыбнулся: в этом кресле он сейчас чувствовал себя не просто Семеном Федоровичем, председателем колхоза, а могучим властелином. Поднялся, еще раз посмотрел на кресло со стороны, погладил дерматиновую обивку и вдруг представил, что в этом кресле будет сидеть белобрысый и краснощекий Макар Подогретый. Нет, не будет.

Семен Федорович достал из железного ящика, который заменял ему сейф, огромную красную папку. В ней лежали десятки газетных вырезок, несколько грамот — все, что подтверждало его былую славу. На папке была приклеена бумажка с перечислением документов:

«Грамот — 7, статей и заметок о С. Ф. Коляде — 24, начинаний и инициатив С. Ф. Коляды — 36, фотографий — 9».

В дверь постучали. Семен Федорович быстро сел в кресло.

— Войдите.

Вошел Горобец. Его лицо светилось, кажется, неподдельной радостью:

— Вас нельзя узнать, Семен Федорович! Жених!

— А чего ж, мы еще не того… Какие новости, Леонтий?

— Крутимся.

— Начальство не приезжало?

— Звонило. Ругало за надои и за плохую подготовку к весне…

— Ничего, будет у вас новый председатель — сразу выскочите в передовики. — Коляда постучал пальцами по красной папке.

— Скажете такое…

— А то будто ни о чем не знаешь?

— Мало ли что у нас болтают, — уклонился от ответа Горобец.

— Что ж, я не против, пусть снимают… Еще не такие, как я, летели, а мы люди маленькие. — Коляда говорил с тенью грусти, будто дело уже решено, а сам думал о том, что не найдется силы, которая вытолкнула бы его из этого кресла.

— Да известно… — согласился Горобец, — как решат…

— И ты за Подогретого руку тянешь?

— Мое дело сторона, Семен Федорович. Что там думают в районе — не знаю, а я к вам всегда с уважением…

— Иди…

— Кресло для вас купил…

— На черта мне твое кресло! Я могу и на лавке сидеть. — И Семен Федорович покачался на пружинах.

— Макар Олексиевич пришли, — сообщил вбежавший в кабинет Олег Дынька.

— Пришли! — едко усмехнулся Коляда. — Ему, видите ли, уже тяжело переступить порог правления. Я с тобой сейчас поговорю. — Семен Федорович взял папку и поднялся с таким грозным видом, будто сейчас вскочит в кабинет Подогретого лев.

Но, подумав, Коляда изменил тактику. В бухгалтерии, через которую проходил Семен Федорович, он был уже не львом, а волком. В сенях волк вдруг стал ягненком, а в кабинет Подогретого Коляда вошел лисой:

— Приветствую, хе-хе, президента! А я уже заходил. Как ты поживаешь?

— Спасибо. А ты? Что сказали врачи?

— Да здоровый, только нервы… Бром пью.

— Я вот с утра тоже граммов двести брому принял. Кабанца замочили. — От Подогретого несло самогоном, свежей печенкой и луком.

— Значит, говоришь, нет новостей? — издали начал Коляда.

— А тебе уже что-то наговорили? — насторожился Подогретый.

— Кое-что сказали… Да мне безразлично, могу хоть сегодня сдать печатку.

— Ты это о чем? — удивился Макар.

— О том самом… Знаю, что ты ездил в райком. Только скажу тебе, Макар, не с той ноги плясать начал.

— А секретарь райкома сам меня вызвал, чтобы поговорить. У него спроси.

— А зачем людей против меня подбиваешь? Думаешь, я не знаю? Но меня голыми руками не возьмешь, — Коляда показал на папку. — Вот через это переступишь? Тут вся моя биография и вся моя служба. Я не держусь за кресло председателя, но честью дорожу! — В эту минуту Семену Федоровичу стало жаль своей чести, и он пригрозил: — За нее я могу на все пойти!

— Вы на меня не орите, — перешел на официальный тон Подогретый, — я таких уже видел!

— Нет, ты еще не видел, — убеждал Коляда. — Я тебя выведу на чистую воду.

— Смотри, чтоб тебя не вывели!

— Я с пьяными вообще не хочу разговаривать. — Семен Федорович взял под мышку папку и демонстративно ушел.

— Неправда, я не пьяный! — крикнул вдогонку Подогретый. — Я просто позавтракал!

Коляда немедленно вызвал свой газик, завернул в газету папку и поехал в Косополье.

Как увидел это Подогретый, тут же распорядился запрячь выездных коней — и тоже в Косополье.

Возле ветряка у газика лопнул скат, и Коляда, вспоминая всех чертей, вынужден был целый час просидеть в машине. А тут еще, как назло, мимо промчался на крытых санях, даже не посмотрев в его сторону, Макар Подогретый.

Но Макар торжествовал преждевременно. Недалеко от районного центра кони, испугавшись встречной машины, рванулись на обочину… Сани занесло, а потом ударило в придорожный столб. Подогретого выбросило из саней, и подъехавший в эту минуту Коляда увидел его лежащим в кювете.

— Стой! — крикнул Коляда шоферу и, выскочив из газика, бросился к Подогретому. — Ты живой?

Подогретый тяжело дышал, и от него пахло жареной печенкой. На лбу пострадавшего красовалась огромнейшая шишка.

— Умру, — простонал Макар, не открывая глаз, — скажи Олене, чтоб похоронила…

— Это они о столбик лично ударились, — показал Савва Чемерис на телеграфный столб, возле которого лежал Подогретый.

Коляда собрал все свое благородство и гуманизм, слепил из снега что-то похожее на голову Макара и приложил к шишке.

Когда Подогретый открыл глаза, Коляда с Саввой Чемерисом помогли ему встать на ноги.

— Это вы о столбик, — опять повторил Савва, — если б ударились жилкой, что возле уха, то завтра лично и хоронили б. А так, слава богу…

— Это же вы меня перевернули, чтоб вам!..

— Вы, товарищ голова, не матюкайтесь. Разве я виноват, что кони испугались и полозок сломался?.. Сам я вот лично тоже кожух разорвал… Если б ехали потихоньку, то хоть и перевернулись, но ничего б не было. А вы меня подгоняли, чтобы мы быстрее товарища Коляды приехали…

— Да замолчите!

— Почему я должен молчать, если моя правда? Я вам говорил, что дорога скользкая. Архимандрит на передние ноги не кованный, а вы мне: «Жми, гони, чтоб Коляда не приперся в райком раньше нас…» Я и гнал, дурак, а теперь вот кожух чини…

— Ничего я вам, дядько Савва, о Семене Федоровиче не говорил.

— Как же не говорили, когда говорили? Я говорю…

— Не слушай его, Семен. — Подогретый пощупал шишку, — Завези домой, а то помру.

Коляда усадил Макара в машину и сказал шоферу:

— Давай назад…

— А они ж говорили, что сегодня в райкоме решается их судьба… И что вы… — начал было Савва.

— Вы меньше слушайте, что говорят, — перебил его Коляда. — Видите, вон какая цаца на лбу у Макара Олексиевича? Я такой, говоря по правде, еще не видел.

Олена окаменела, когда в хату вошли Макар и Коляда.

— Кто ж тебя так размалевал?! — Она всплеснула руками и заголосила: — Ой, боже мой, уже среди белого дня разбой пошел! А ты ж всем угождаешь и слу-у-жишь!

— Да это я с саней упал, не галди. Спасибо Семену Федоровичу, подоспел, а то мог бы и дуба врезать в той канаве.

— Ложись быстрее, да врача пусть привезут, — кинулась к кровати Олена.

— Ты лучше на стол нам что-нибудь поставь. Ничего со мной не случится. — Макар подошел к зеркалу и общупал черно-сине-красную шишку.

— А может, у тебя сотрясение мозга? — Глаза Олены наполнились ужасом. — Все видишь и слышишь?

— Никакого у меня сотрясения. Шумит в голове, как в мельнице, но все слышу, — ответил Макар, но на всякий случай начал повторять таблицу умножения.

Когда насмерть перепуганный Олег Дынька, услышав конечно же от Михея о дорожных происшествиях Коляды и Подогретого, прибежал в хату Макара Олексиевича, то перед ним предстала совершенно мирная картина: под огромнейшим плакатом, который призывал отдыхать только на курортах Южного берега Крыма, сидели, обнявшись, два председателя и вели очень милый разговор. В стороне на лавке примостилась с мокрым рушником Олена. Дыньку тоже посадили за стол, но особого внимания не уделяли. Перед Колядой лежала раскрытая папка с газетными вырезками, в которую он тыкал пальцем:

— Вот моя слава! Тридцать шесть начинаний… Гремел когда-то Коляда! А ты меня не уважаешь…

— Уважаю… — возразил Подогретый. — Ты думаешь, что я хочу стать головой колхоза? А я не хочу… Пусть Олена скажет…

— А зачем нам эта морока? — подтвердила Олена. — Вон своих забот сколько!

Посидев час, Олег Дынька узнал, что лучших друзей, чем Коляда и Подогретый, нет на всем белом свете, что кто-то их стремится поссорить, но из этого ничего не выйдет, что они уважают друг друга, а кроме того, Семен Федорович еще уважает и Олену. (Олена: «Спасибо на добром слове»), а Макар Олексиевич давным-давно не встречал такой умной женщины, как Фросинья.

На прощанье они расцеловались. Олегу показалось, что огромнейшая шишка, которая с удобством примостилась на лбу Подогретого, улыбалась вслед уходившему домой Коляде.

Дынька был доволен, что конфликт между председателями завершился перемирием, ибо за свою жизнь успел убедиться, что ссоры к добру не приводят, особенно в Сосенке.

Когда Олег Дынька зашел в контору колхоза, то был удивлен, увидев за столом второго секретаря райкома Мостового. Рядом сидел Михей Кожухарь и тоже вглядывался в столбики цифр.

— А-а, комсомольский секретарь! Здорово! — Мостовой подал Олегу руку. — Как там ваше начальство, помирилось?

— Помирилось, Александр Иванович… Правда, Макар Олексиевич шишку небольшую посадил…

— Слышал, слышал, — улыбнулся Мостовой и посмотрел на курившего в уголке Михея Кожухаря, а потом к Горобцу: — Так что, Леонтий Гнатович, хвалиться нечем.

— Нечем, — вздохнул Горобец.

— Никак не можем на ноги встать, — подтвердил Кожухарь. — То укрупнялись, то разъединялись, так задергали друг друга… А земля этого не любит.

— Пройдемся в мастерские, — предложил Мостовой, — хочу Мазура и Снопа увидеть.

Они сидели в кузнице и разговаривали, как вдруг вбежал мальчишка — и к Мирону:

— Идите, дядьку, а то ваш Максим с бугаем борется!

И правда, возле фермы стояли хлопцы и громко смеялись. Мирон еще издали увидел, как Максим подошел к быку и схватил его за рога. Бык наклонил голову, резко мотнул ею, и Максим выпустил рога.

— Давай, давай, Максим! — подзадоривали хлопцы. — За хвост его!

— Через себя перекинь!

Максим вытер руки о полы фуфайки, взглянул на Софию, которая стояла среди девушек, и опять подошел к быку. Но не успел ухватить его за рога, как сзади щелкнул кнут и полоснул Максима по плечу. Все вокруг так и покатились со смеху.

— Кто это? — обернулся Максим и увидел отца.

— Ты что себе думаешь? — Отец опять замахнулся, но не ударил. — А ну, марш домой!

— Ну, так бы и сказали, а то сразу батогом. — Пристыженный Максим опустил голову.

— И уродится такое! — пожаловался Максим Мостовому. — Чертов хлопец!

— А чем им заниматься? — с усмешечкой спросил Михей, свертывая длиннющую цигарку. — Клуба, как у людей, нет, электричества — тоже…

Эти слова были адресованы явно Мостовому, который не без любопытства присматривался и прислушивался ко всему. Вот и сейчас Мостовой уловил на себе вызывающий взгляд широкоплечего парня в сбитой набок ушанке. Умышленно не отвел глаз от этого взгляда, и парень с горькой иронией промолвил:

— Оставайтесь у нас, не такое увидите. Та еще культура! Или вас только сводки интересуют?

— Не только сводки, — после паузы ответил Мостовой.

— Оно и видно, — и парень отвернулся.

— Нет, обожди. А ты что хочешь, чтобы я в вашем клубе натопил?

— Да разве это клуб?

— У меня хата побольше… — хмыкнул кто-то. — Там скоро волки заведутся.

— Как твоя фамилия? — спросил Мостовой у парня.

— Ну, Гайворон Платон. А что?

— Так возьми, Гайворон, и натопи печку… А то рога быкам свернуть умеете, а натопить в клубе не можете.

— Вы меня, товарищ, не знаю, кто вы, на бога не берите. Я уже молотком намахался за день. А вы если не устали, то можете натопить. — И Платон вышел из толпы.

— Да это ж секретарь райкома, — кто-то шепнул ему. Но Платон не услышал…

Напротив конторы колхоза стояла низенькая длинная хата с маленькими окнами. Половина крыши — под ржавой, прохудившейся жестью, а остальная часть покрыта соломой. Когда-то здесь жил священник. Но в тридцатых годах, когда с церкви поснимали колокола, отец Иоанн напился с горя, синькой написал на стене возле алтаря: «Бога нет» — и переехал к сыну в Донбасс.

В хате разместили два класса начальной школы, потом превратили ее в общественную кладовую, а после войны — в читальню. Но поскольку зимой читать здесь было холодно, а летом некогда, то вывеску «Читальня» сняли и написали: «Клуб». Районный отдел культуры сообщил в область об открытии на селе еще одного очага культуры. Олег Дынька повесил на дверь «очага» большущий замок, и на этом дело завершилось.

…Олег Дынька долго копался в замке, пока наконец открыл клуб. Десятилинейная лампа не горела — не было керосина, и Дынька принес лампу из сельсовета. В так называемом зале под стенами стояло несколько лавок, в углу — шаткий столик, под ногами поскрипывали старые половицы, дверцы печки были открыты, и в ней тоскливо скулил ветер. В другой комнатке стояло несколько шкафов с книгами, а на столике — шахматная доска, на которой черные дали мат белым.

— Пошли, Дынька, — сказал Мостовой, — нет, нет, клуб не закрывай.

В углу сеней, которые разделяли контору колхоза и сельский Совет, лежали ровненькими штабелями дрова.

— Бери, Олег. — И прежде чем Дынька успел что-нибудь сообразить, Мостовой наложил охапку дров и понес.

Когда в клубе возле печки выросла порядочная куча дров. Мостовой встал на коленки и начал растапливать печку. Дрова были сырые, и Мостовой посинел, раздувая огонь. Наконец язычок пламени лизнул кору.

— Горит! — удовлетворенно сказал Мостовой, отряхивая с пальто опилки и щепочки. — Веник есть?

— Где-то в сельсовете. Сейчас принесу.

— Пошли вместе.

Пока Дынька искал веник, Мостовой снял со стола Подогретого скатерть, а Дыньке приказал взять радиоприемник. Из конторы колхоза после некоторых размышлений они забрали три горшка с цветами и поснимали с окон ситцевые занавески.

Когда нетерпеливое любопытство привело Михея Кожухаря в клуб, он увидел сквозь тучу пыли, которую поднял Дынька, подметая пол, что Мостовой поленом прибивал на окнах занавески.

— Понял, — сказал Кожухарь и с готовностью принялся помогать Мостовому.

Дынька вошел в азарт и, махнув рукой на будущие неприятности, принес из хранившейся в сельсовете коллекции Подогретого с десяток наилучших разноцветных плакатов. Их прибили на стенах.

— Ну как? — весело спросил Мостовой, прохаживаясь по залу.

— Теперь другой фасон, — с гордостью ответил Дынька.

— Зови, Дынька, хлопцев и девчат, — распорядился Мостовой. — И обязательно этого Платона Гайворона.

— Сделаем в момент. — Кожухарь тоже поднялся.

На улице Дынька поучал Михея:

— Только никому не говорите, что Мостовой таскал дрова и занавески вешал, а то засмеют. Секретарь ведь…

Александр Мостовой остался в клубе один. Сбросив пальто, он сел на лавку.

В печке потрескивали разгоревшиеся дрова, и от нее струилось смаривающее тепло. Мостовой, положив под голову пальто, прилег и заснул…

Выйдя с подворья на улицу, Платон встретил парней и девушек, которых Дынька вел в клуб. Впереди вышагивал Михей Кожухарь и сердито распекал всех:

— Да какой же из вас, к дьяволу, комсомол? Дождались того, что секретарь райкома в вашем клубе занавески вешает и дрова носит! Да над вами вся область будет смеяться, элемент вы несознательный!

В клуб вошли молча и на пороге остановились: Мостовой спал.

— Тсс, — замахал руками Дынька. — Давайте обождем на улице. Он знаете как сегодня находился?

Кто-то нечаянно стукнул дверью, и Мостовой проснулся. Он соскочил с лавки, протирая глаза.

— Извините, я немножко задремал… Заходите. Теперь давайте знакомиться, кого не знаю. А ты, Юхим, играй.

…Юхим играл на гармошке, но танцевать никто и не думал. Девчата рассматривали плакаты, будто перед ними висели полотна самых выдающихся художников. Хлопцы толпились возле приемника. Олег Дынька, воспользовавшись тишиной, начал речь:

— Нам всем должно быть стыдно, что мы запустили культурно-массовую и воспитательную работу. Я всегда подчеркивал, что…

Что всегда подчеркивал Дынька, присутствующие не услышали, потому что его перебил Мостовой:

— Собрание вы проведете без меня, а сейчас давайте споем.

— Это можно, — с готовностью сказал Михей Кожухарь и взмахнул длинными руками…

Расходились после того, как дед Выгон громко ударил в рельс двенадцать раз. Михей приглашал Мостового к себе ночевать, но вмешался Платон:

— Может, мы пойдем с Александром Ивановичем ко мне? — Ему хотелось как-то загладить свою вину перед Мостовым.

Мостовой согласился, и они вышли в дремотно-морозную ночь, в холодную тишину, которую нарушал только скрип снега под ногами.

— Завтра дежурят в клубе Максим и София! — где-то с другой улицы напоминал Олег Дынька.

…Проводив Мостового в горницу, Платон принялся готовить ужин. Нарезал сала, хлеба, вскипятил чайник. Вскоре все это стояло на столе.

— Извините, но мы с Васьком сами кашеварим, и я ничем больше не могу вас угостить…

— Да что ты, Платон, у нас царский ужин! — искренне радовался Мостовой. А после паузы спросил, глядя Платону в глаза: — Тяжело тебе?

— Нелегко… Иногда хочется удрать… Приехал из города, будто попал в двенадцатый век. Когда жил здесь — считал, что так и надо, а увидел немного света…

— У нас в районе не все такие села, Платон.

— Знаю. Но живу я в Сосенке. То присоединяли наш колхоз, то разъединяли… Дожили — электричества нет, клуба нет. В Городищах построили Дворец культуры, баню, детский сад, а в Сосенке — ничего, потому что это была только одна из бригад… Разве это правильно, по-партийному или по-какому это?

— Это не по-партийному, — сказал Мостовой.

— Бесчисленные реорганизации отбросили нашу артель на двадцать лет назад.

— Надо наверстывать, Платон.

— Кто же поведет людей? Кто? Коляда? Куда же он поведет, этот обозленный, ехидный человечек? Или, может быть, Подогретый? Власти никак поделить между собой не могут. А это страшно, когда за портфель дерутся никчемные люди.

— Не слишком ли строго ты судишь о Коляде и Подогретом?

— Нет, они ничего не видят и не хотят видеть. Каждое утро бригадиры бегают по селу и уговаривают людей идти на работу. Каждый день ругань, крик… А когда-то наш колхоз был самым лучшим в районе, мама рассказывала…

Мостовой долго молча курил. Наконец спросил:

— Какой же выход?

— Не знаю.

— Ты не задумывался над этим?

— Я растерялся, Александр Иванович, — искренне сознался Платон. — Мечтал стать агрономом, приехать в село и сделать для людей что-то большое. Мечтал не только об урожаях, но и о том, чтобы все стали красивее, добрее… Чтобы не было зла, которое так вредит нам…

— Приехал — и мечты начали забываться? — спросил Мостовой.

— Нет, они стали очень земными… Вот мы сидим с вами при этой лампе, а возле села проходит высоковольтная линия… А мы не можем подключить Сосенку… Почему? Потому, что линия государственная. А Сосенка чья?

— Мы уже об этом писали в обком…

— А какой толк?.. Пора спать, Александр Иванович. Извините, что наговорил вам столько, но молчать не мог.

Мостовой лег, а Платон пошел в кухню, взял тетрадь, достал из Васькова портфельчика ручку и начал писать: «Наташа, я не знаю, что мне делать…»

14

Утром, когда Семен Федорович еще лежал в кровати, к нему прибежал встревоженный Горобец и со всеми подробностями рассказал о вчерашних событиях в клубе. Коляда вскочил с кровати и начал обуваться.

— Брюки, брюки забыли! — напомнил Горобец.

— Неужели сам дрова носил? — бегал по хате Коляда.

— Собственноручно с Дынькой…

— Черт бы их побрал! — неизвестно кого ругал Коляда. — А теперь мне хлопай глазами.

От криницы пришла Фросинья и передала последние новости:

— Мостовой ночевал у Гайворона. До третьих петухов окна светились.

— Готовь завтрак, — приказал Коляда жене, а сам побежал через огороды к Платону.

— А мне какие указания, Семен Федорович? — еле поспевал за председателем Горобец.

— Иди к чертовой матери!

Горобец отстал.

Мостового Коляда застал на подворье Гайворона. Он уже прощался с Платоном:

— Обязательно заеду. А ты будешь в районе — заходи.

Еле переводя дыхание, Коляда поздоровался и пригласил Мостового завтракать.

— Благодарю, я уже позавтракал.

— Как же это так, Александр Иванович, приехали и не позвали… — Коляда был искренне обижен. — А я дома весь вечер того… читал…

— Я слышал, что вы последнее время начали увлекаться литературой, особенно устным творчеством. Что это у вас там с Подогретым?

— Ничего. Вчера он перевернулся и набил шишку. А все остальное в порядке, так сказать, руководим коллегиально согласно решениям последнего Пленума…

— Я бы вас попросил передать Подогретому, чтобы он пришел в сельсовет. И коммунистов пригласите.

Коляда исчез.

Подогретый с испугом выслушал Коляду, пощупал свою шишку и кое-как натянул шапку.

— Если что, то говори, что мы с тобой того… коллегиально… — поучал дорогой Семен Федорович Подогретого. — Я к тебе ничего не имею, и ты ко мне…

Однако Коляда понял, что Мостовой полностью информирован о его делах в Сосенке. Вот люди! Не успеет начальство из машины выйти, как уже обо всем расскажут. И Гайворон не зря ночь просидел с Мостовым, все выложил. «Ну, обожди, хлопче, я с тобой еще встречусь…»

— Если вы и дальше будете так заботиться о колхозе и воевать за кресло, уважаемые товарищи председатели, — говорил Мостовой, — то добра не ждите.

— Да какая война! — оскорбился Коляда. — Мы живем как братья. — И для подтверждения своих слов похлопал Подогретого по спине, а Макар Олексиевич попробовал улыбнуться Семену Федоровичу.

В комнату зашли Нечипор Сноп и Мирон Мазур. Вслед за ними — Иван Лисняк в длинной бурке, с кнутом: он как раз собирался отвозить молоко.

— Собрались все, — доложил Подогретый. — Маловато вас.

— Было когда-то больше, Александр Иванович, — развел руками Макар Олексиевич. — Жизнь, она идет… Когда укрупнялись, то Михайленко в Городищах завхозом остался, а Самохвалов там хату поставил… Коренюк с Цимбалом построились в Косополье… Один сторожем работает, а другой керосин в бочке развозит…

— А Пилип Круць бригаду бросил и в райпотребсоюзе кожу заготовляет, так и разбрелась наша партийная ячейка, — грустно усмехнулся Нечипор.

— Одни мы, старики, и остались, — подытожил Мазур.

— Нас мало, но все мы такой пример показываем! — похвалился Подогретый. — Сноп и Мазур по две нормы в день дают, а товарищ Лисняк все выполняет… Я, как секретарь, мобилизовал…

— Не треба нас с Мироном мобилизовывать, Макар, — перебил Подогретого Нечипор Сноп. — Мы и так знаем свое дело: поднялись — и в кузню… И Лисняк молоко не перевернет. — Нечипор повернулся к Мостовому: — Назначили меня агитатором и Мирона тоже… Но кого же мы будем агитировать, если наши хлопцы грамотнее нас, десятилетки позаканчивали, а Платон, к примеру, три года в академии проучился? Лишь бы считалось, что есть агитаторы. Сколько говорил я Подогретому и Коляде: давайте молодых в партию принимать.

— Правильно, — сказал Мостовой.

— А они почему-то не куют и не мелют…

— Признаю ошибку, признаю. — Подогретый усмехнулся, будто его похвалили.

— Нет у нас порядка, — вздохнул Нечипор.

Лисняк внимательно всматривался в лица присутствующих, стараясь понять, о чем идет речь. Когда закончил говорить Сноп, он обратился с немым вопросом к Подогретому, показывая жестом, что он хочет знать, о чем они разговаривают. Подогретый махнул рукой: сиди, мол, если пришел. Мостовой заметил, как Иван Лисняк, виновато посматривая на всех, отодвинулся от стола.

— Напишите обо всем Лисняку. — Мостовой положил перед Макаром Подогретым бумагу.

Лисняк прочитал и с благодарностью посмотрел на Мостового, сел к столу, вынул из кармана свою тетрадь и написал, будто в протокол:

«Слово имеет Иван Лисняк. Я не знал, о чем вы здесь говорите, но я догадался. Те, кто покинул колхоз в тяжкое время, — не коммунисты, а шкурники. Они пролезли в партию, чтобы служить не ей, а чтоб она им служила. Надо, чтобы наша парторганизация немедленно пополнилась молодыми коммунистами, а то Подогретый и Коляда скоро всех нас сделают глухими и немыми… Я рекомендую в партию Платона Гайворона и Максима Мазура. Подогретый думает только о своей хате и огороде, Коляда оскорбляет людей. Я не могу обвинить Коляду в том, что он что-то ворует в колхозе, но он обкрадывает людские души. Иван Лисняк».

Когда Мостовой прочитал это письмо, Коляда сорвался с места и закричал:

— Это заговор против меня! Я не потерплю, можете меня хоть сегодня снимать с председателей! Я ночей недосыпаю, чтобы выполнять все решения!

— Что вы кричите? — спокойно спросил Мостовой. — О том, как вы руководите, мне рассказывали.

— Кто? Гайворон или Михей Кожухарь?

— И Гайворон и Кожухарь… А вот останетесь вы председателем колхоза или нет — решать не нам с вами, а колхозникам… Теперь будет именно так. И вы, товарищ Подогретый, не отсидитесь за своим разрисованным забором. — Мостовой написал Лисняку, о чем он говорил, а затем предложил: — Пойдемте посмотрим хозяйство.

После отъезда Мостового Макар Подогретый сделал вывод, что Коляде долго не усидеть в своем кресле. А Коляда подумал, что Подогретый, может, пока и останется председателем сельсовета, но с секретаря парторганизации слетит немедленно…

Оставшись вдвоем, они посочувствовали друг другу и начали вырабатывать программу действий.

— Я их всех сотру в порошок и развею по ветру! — обещал Коляда. — И этого студента… Приехал, завинтил три гайки и уже голос подает! А немой! Да я его…

Подогретый думал о своем.

— На черта я тот забор покрасил? Только в глаза людям лезет… Я молчать не буду. Поеду к самому Бунчуку!

— Вдвоем поедем. Пусть Мостовой не думает, что мы безмозглые… Вместо того чтобы помочь нам, он с девчатами в клубе песенки распевает да любовь крутит… А я в номенклатуре больше, чем ему лет. — Коляда достал из ящика стола свою папку. — Вот моя трудовая жизнь в газетах напечатана! Я для народа живу.

— И я, — решил Подогретый.

…Сегодня утром Платон сжег последнюю сучковатую веточку, посгребал на дровнике все щепки и еле доварил обед. После работы он решил зайти к Коляде и попросить, чтобы тот выписал хворосту. К вечеру Коляда сам появился на колхозном дворе.

Платон подошел:

— Выпишите мне, пожалуйста, дров, а то совсем топить нечем.

— А у меня что, склад? — не повернув головы, ответил Коляда.

— Но поймите же, зима и…

— Я тебе что, нянька? Проездил где-то по столицам, а я тебе дрова должен давать? — Из-под рыжих бровей зло сверкали зеленоватые глаза. — Работать надо, а не языком молоть. Видали мы таких умников!

Платон побрел к мастерским, насобирал щепок и, связав их ремнем, понес домой. Возле клуба его догнал газик Коляды.

— Ты что несешь?

— Щепки.

— Кто тебе разрешил?

— Никто. Они все равно погниют.

К ним начали подходить люди. Платон увидел среди них Поликарпа и Стешку…

— Значит, воровать начал? Сейчас же отнеси назад!

— Не понесу.

— Понесешь. Я на тебя в суд подам за расхищение колхозного добра! — Коляда ухватился руками за вязанку щепок.

Платон развязал ремень и высыпал щепки в машину Коляды. Тот даже побелел и замахал перед Платоном кулаками:

— Я тебя, ворюгу, в суд! Все видели, все?!

— Отойдите! — Платон отвел от себя руки Коляды. — Я вас презираю.

Коляда что-то кричал вслед Платону, а потом приказал шоферу отвезти щепки в клуб.

— Приходите, товарищи, в клуб, у нас уже тепло. — Коляда вдруг стал спокойным, добрым и несчастным человечком. — Видели, колхоз растаскивают, а за все должен отвечать я…

Дома Платон ничего не сказал Ваську.

— Ты устал, Платон?

— Устал.

Кажется, за всю жизнь Платон еще не переносил такого оскорбления, как сегодня. За что мстит ему Коляда? За разговор с Мостовым? Нет, настоящая причина спрятана где-то глубже.

— Ты, Вася, побудь дома, а как придет Галя, скажешь, что скоро вернусь.

Платон взял в курятнике веревку и пошел в поле.

Начиналась метель. Ветер бросал в лицо лапчатые снежинки, свирепо метался над полями, тоскливо выл в ярах и победно трубил в высоте.

Платон зашел в полосу, клином врезавшуюся в поле, и начал вырывать стебли подсолнуха, высокие и черные. Платону подумалось, что они почернели от горя, когда с них срезали веселые головки.

Вырывать стебли тяжело. Еще когда подсолнухи были живыми, они глубоко пустили в землю корни и теперь не хотели разлучаться с ней. Платон вырывал их с корнями, ломал руками, сбивал сапогами и кидал в кучу. Затем он связал ее и, взвалив на плечо, пошел.

…Веревка врезалась в плечо, но Платон не чувствовал боли. Ноги проваливались в снег, он падал, поднимался и опять брел через поле.

Дома уже хлопотала Галина. Возле печки лежала куча хвороста.

— Это Васько принес, — пояснила Галя, а потом спросила: — Что у тебя там с Колядой было?

— А ты откуда знаешь?

— Стешка приходила… Не задирайся с ним, Платон, а то жизни не будет…

— Будет…

— Там тебе письмо.

— Где?

— В той комнате на столе.

…Платон узнал знакомый почерк. Нетерпеливо разорвал конверт…

«Платон!

Мне не понравилось настроение, с которым ты писал последнее письмо. Можно подумать, что тяжело только тебе одному. Не кисни! У меня тоже бывают такие дни, что не хочется жить… но… хватит. А жизнь, к сожалению, и складывается из маленьких тревог. И если ты думал, что на второй день твоего приезда все изменится в селе, ты ошибался. Приказать людям, чтобы они стали добрыми, нельзя. А сделать их злыми легче. Твой Коляда не исключение. Что бы ни случилось, я не хочу, чтобы ты растерял свои мечты. Без них тяжело… Мой старенький генерал уже в отставке, и я с ним хожу в парк. Отец стоит на страже мира, а мама — возле плиты.

Я тоже хочу видеть тебя. Иногда мне кажется, что я слышу твои шаги под окном, и лечу как сумасшедшая, а потом вижу, что это ходит мой старенький генерал… Как я хочу, чтобы ты стал генералом!

Наталка».

Это было первое письмо, в котором Наталка написала, что хочет видеть его. Всего несколько строчек! Платон перечитал их раз двадцать, и они рассказали ему о многом.

— Галя, сестричка, я сейчас поеду, а ты побудь с Васьком до понедельника. Хорошо? Я вернусь. Только туда и назад… Найди мой свитер.

— Ты к ней?

— К ней!

— Езжай, — тихо сказала Галя. — Ты молодец.

— Почему это я стал молодцом?

— Потому что ты едешь к ней в метель, за сотни километров…

Собрался Платон быстро, надел сапоги, военный кожушок отца, подсчитал свои финансовые возможности и решил, что больше тридцати рублей брать не имеет права.

— В понедельник вернусь, — сказал он на прощанье Гале и пошел к Снопу.

Нечипор Иванович выслушал и разрешил.

— Езжай.

Юхим вышел из хаты вместе с Платоном:

— Сейчас добудем где-нибудь коней, и я отвезу тебя на станцию, иначе не доберешься до утра.

Возле хаты Ивана Лисняка стояли запряженные лошади, на которых он развозил молоко.

— Обожди, — сказал Юхим и побежал на подворье.

Иван с Катрей ужинали.

— Просим к столу, Юхим. — Катя поставила на стол еще одну миску.

— Спасибо. Я к Ивану Ивановичу.

Лисняк подал свою тетрадь. Юхим написал, что он просит коней отвезти на станцию Платона.

«Куда едет Платон?» — написал Лисняк.

«В Винницу».

«Зачем?»

«Там живет одна дивчина…»

«Бери. Только не очень гоните», — написал Иван Лисняк, и лицо его стало красивым и радостным. Он вынес хлопцам еще и свой кожух. Потом взял кнут и кнутовищем вывел на снегу:

«Как звать?»

«Наталка», — написал Платон.

Кони легко подхватили сани…

Возле криницы Поликарп Чугай поил лошадей. Стешка сидела на санях, кутаясь в большой платок.

— Куда это вы, дядька Поликарп, собрались глядя на ночь? — придержал коней Юхим.

— Там накорчевал пней, хочу привезти…

— Как же вы их в такие морозы корчуете?

— После работы приду — ломом, ломом, а затем топором. Дня за три выкорчую… И пенька нет, и дрова есть. И Коляда не завернет. Тпру, не спеши, напьешься.

— А вы куда? — Из-под платка выглянули Стешкины глаза.

— Жениться! Вийо! — Юхим щелкнул кнутом.

Проезжая мимо хаты Лисняка, Стешка прочитала на снегу: «Наталка». Она соскочила с саней и пробежала своими сапожками по буквам…

— Ты что, дочка, сдурела, снег топчешь? — спросил Поликарп.

— Не спрашивайте, батя…

За селом дорогу еще не замело, и хлопцы ехали быстро.

— А когда поезд? — спросил Юхим.

— Не знаю. Наверное, еще и пересадка будет.

— Успеем. Вийо! Это та, полковничья?

— Та.

— Написала, чтоб приехал?

— Нет. Написала, что будто слышит, как я под окнами хожу…

— И все? — удивился Юхим.

— И все…

— А я думал, что она хочет экстренно замуж… Так зачем же ты едешь? На переговоры?

— Хочу ее увидеть.

— Дорого тебе это свидание обойдется.

— А ты б не поехал?

— К кому?

— Если б Стешка жила за двести километров от Сосенки и написала, что хочет видеть?..

— Вийо! Гаття!

— Ты сказал Стешке, что любишь?

— Да-а, говорил когда-то… Молчит… И смотрит на меня, а не видит… Где-то далеко мыслями… И что это такое, Платон? — Юхим ерзает в санях, будто удобнее усаживается. — Светлана-президентша по мне сохнет, по две записки на день передает… Славная ведь, проворненькая такая… А я без Стешки жить не могу… А тут еще Кутень приехал, на мою беду. Натянет свои кожи и скрипит… То к Гале твоей ходил, затем к Светлане перекинулся, а сейчас к Стешке дорогу топчет…

— К Гале? — удивился Платон.

— Это всем известно… — задумчиво ответил Юхим. — Ей-богу, я ему ноги поперебиваю…

Сквозь метель прорезался далекий гудок паровоза.

…В станционном зале было пусто, лишь за окошком, похожим на амбразуру, дремал кассир. Платон постучал.

— Куда? На Винницу? Скажем, скажем, усе скажем, — с готовностью пообещал кассир.

Обождали минут пять. Кассир молчал.

— Да он спит! — Юхим требовательно постучал кнутовищем в «амбразуру».

— Куда? — высунулось сонное лицо. — На Винницу? Скажем, скажем, усе скажем…

— Только вы не спите.

— Скажем, скажем, усе скажем… Так. Доедешь до Фастова, а там пересядешь, — кассир зевнул и закрыл окошко.

— Дядько, вы что, маку объелись? На сон вас тянет? Когда же поезд на Фастов будет?

— Скажем, скажем, усе скажем… До Фастова поедешь через пять часов и… семь минут… если не опоздает. — Окошко закрылось.

Юхим выругался и сочувственно посмотрел на Платона.

— Что ты тут будешь делать? Давай домой, другим разом поедешь.

— Нет, я поеду сегодня. Ты, Юхим, возвращайся в село, иначе заметет. Спасибо тебе. Передавай Стешке привет.

— Не знаю, какая планида сегодня найдет на нее, может, и не посмотрит…

Мимо станции с железным грохотом проносились поезда. Только на мгновенье фары паровозов выхватывали из темноты приземистое строение станции с названием «Косополье» и спешили через мосты и туннели к большим городам.

А на станции — никого. Граждане города Косополья в такую непогоду не любили выходить из хат.

Платон посмотрел на часы: половина первого. Через два часа он уже сядет в поезд, а там… Может, Наташа будет стоять у окна?.. Холодно. Платон уселся на широкий диван возле черной голландской печки…

Разбудил его высокий железнодорожник с фонарем в руках:

— Проспишь все царство небесное. Сейчас автобус пойдет на Косополье.

— Как?! — схватился Платон. — Мне на Фастов нужно…

— На Фастов уже три часа как отправили…

Платон бросился к окошку:

— Почему же не сказали мне, когда поезд пришел? Вы же знали, что мне надо!

— А у меня радива нет, чтобы всех будить… Я посмотрел — ты спишь, ну, думаю, раз человек спит, то пусть себе спит…

— Как же так? — сокрушался Платон. — А когда ж теперь будет на Фастов?

— Скажем, скажем, усе скажем… Так… охо-хо… Значит, будет через восемь часов и…

Платон плюнул и выбежал со станции. На второй линии стоял товарняк.

— На Фастов? — крикнул сцепщику.

— Еще и дальше.

Поезд тронулся, Платон вскочил на ступеньку вагона.

— Слазь, слазь к чертовой матери! — ругался сцепщик. — Ты же замерзнешь! Слазь!

Поезд набирал скорость. Передний вагон немного защищал Платона от ветра, но снег скоро засыпал всю тормозную площадку. Черт с ним, с ветром, со снегом, с морозом! Главное, что он едет, что сегодня он увидит Наталку.

Рассветало…

Где-то в середине дня поезд пробился сквозь метель к Фастову. Платон шел через линии, еле переставляя ноги. Все тело будто налилось ртутью, нестерпимо болела голова. Чтобы согреться, он напился в буфете чаю, но это не помогло. Платона лихорадило. Он разыскал медпункт — попросить каких-нибудь порошков. Молодая врачиха приказала ему сбросить кожух и подала термометр.

Платон сидел с закрытыми глазами и думал, что у него не хватит сил выйти из этой теплой комнатки. Врачиха взяла термометр.

— О-о! Да у вас уже тридцать девять и четыре! Откуда вы?

— Это я на товарняке часов шесть проехал…

— Какой ужас! Сейчас же надо в больницу! У вас, может быть, воспаление легких…

— Но мне нельзя в больницу!.. Понимаете?

Но врачиха его не слушала. Она позвонила в «Скорую помощь», чтобы немедленно прислали машину. Вскоре вошли санитары:

— Где больной? Сами дойдете?

— Дойду…

15

Юхим завел лошадей в конюшню, насыпал им в корыто сечки и заторопился в клуб. Не сворачивая на мосток, по льду перебрался в село. В клубе еще светилось.

— Гармонист появился! — крикнула Светлана, увидев Юхима.

Кто-то из хлопцев бренькал на балалайке, несколько пар шаркали ногами по полу. Стешка и не посмотрела на Юхима: она стояла возле окна с Дмитром.

— Отвез Платона? — Это подошла Галя.

— Отвез.

— Когда свадьба, не сказал? — с подчеркнутым безразличием спросила Стешка.

— Как привезет невесту, — ответила за Юхима Галя, накидывая на голову платок. — Девчата, кто домой?

На крыльце Галина задержалась: ожидала, что к ней подойдет Дмитро, но тот вертелся возле Стешки. Галя видела, как Максим прикрыл своим кожухом Софию, как Петро догонял Олю; от этого чужого счастья у нее защемило сердце.

Стешка вышла на улицу с Дмитром. Возле калитки стояла Светлана и с надеждой спрашивала:

— Кому со мной по дороге?

Но Дмитро притворился, что не слышит. Он шел рядом со Стешкой, заложив руки в карманы своего кожаного пальто, и рассказывал анекдот. Юхим, надвинув шапку на самые глаза, молча плелся за ними. Возле криницы Стешка остановилась.

— Доброй ночи, — сказала Дмитру, — я сама дойду.

— Я провожу, Стешка.

— А я не боюсь. — Стешка помахала ему рукавичкой и ускорила шаг.

— Подумаешь, — сплюнул сквозь зубы Дмитро и возвратился назад.

Он догнал Галю возле самой хаты.

— Почему ты не обождала, Галя? — Расставив руки, Дмитро остановил девушку.

— А почему это я должна тебя ждать? — Галя обошла его и встала на порог.

— Я тебя целую неделю не видел…

— Не большая беда. — Галя открыла дверь в сени. — Иди куда шел.

— Я к тебе шел…

— Что, Стешка выгнала?

— Очень она мне нужна. — Дмитро зашел в сени. — Сама подозвала… Ты не сердись, Галя. В хату приглашай, что ли?

— Уходи отсюда.

— Да ты что? — Дмитро взял Галю за руки и притянул к себе.

— Пусти! — упиралась Галя; едкий запах мокрой кожи был сейчас особенно противным.

— Идем в хату, Галя… Я к тебе пришел…

В сени вдруг выбежал Васько — в коротких белых штанишках, босой.

— Пустите ее! — испуганно закричал он.

Галина схватила Васька на руки и, как маленького, понесла в хату, а потом вернулась в сени и закрыла двери на крючок.

— Чего он к тебе лез? — дрожа от холода, спросил Васько.

— Спи, Вася.

— Я ему дам, ты мне только скажи!..

— Хорошо, Вася.

— Тебя никто не будет обижать, пусть только я вырасту…

Сквозь сон Галина услышала, как кто-то ходил по подворью. Встала, подошла к окну. Неужели Дмитро? Нет. Шаги тяжелые, медлительные. Кто? Что-то положил под дверью. Высокий, в коротком кожухе. Сердце готово выскочить от страха. Что нужно этому человеку? Опять что-то несет… Глаза привыкли к темноте, и Галя узнала: это Поликарп Чугай. Неужели хочет хату поджечь? Нет. Как она могла подумать такое? Носит дрова… Да, да. Вот опять положил охапку. Тихо кладет, чтобы не разбудить. Спасибо вам, дядько Поликарп…

А Поликарп все носил и носил тяжелые скрюченные поленья, обмерзшие и скользкие. Еще три дня назад этот огромнейший пень, впившись узловатыми корнями в землю, пугал Поликарпа своим мертвым окаменелым величием. Это был, наверное, столетний клен. Когда-то он возвышался на опушке, гордый и могучий. Пень, наверное, до сих пор помнил, как хищно звенела пила, впиваясь в него, и как тяжело упал ствол и под ним загудела земля. Пень остался одиноким, порос от тоски зеленым мхом и начал гнить. И вот пришел человек с ломом, топором и лопатой. Пень цеплялся за землю каждым своим корнем, но наконец сдался. Он не сможет никогда стать ни мостком, ни высокой дверью, ни широким столом. Он мог еще только сгореть. Лучше вспыхнуть огнем, обогреть своей смертью людей и развеяться в высоком небе дымом, чем струхляветь в земле и расстелиться прахом под ногами.

…Стешка легко перескочила через перелаз к себе на подворье и обернулась к Юхиму:

— Что ты ходишь за мной?

— Поговорить хотел…

— Говори.

— Понимаешь, Стеша, я все время думаю о тебе…

— И что надумал?

— Люблю тебя, Стешка.

— Вот горемычный… А я-то думаю: почему так похудел? Оказывается, от любви сохнешь.

— Все шутишь? — вздохнул Юхим.

— Не верю я, что ты меня любишь… Никому не верю…

— И мне? Но я могу все сделать для тебя…

— Что? Стульчик мне смастеришь или воды принесешь? Вот умри, тогда поверю.

— Как — умри? Насовсем?

— Если боишься умереть, то хоть прыгни с силосной башни вниз головой.

— Зачем это я должен прыгать?

— Чтобы хоть чем-нибудь не быть похожим на других… Разве ты поехал бы так, как он… в метель и… на снегу написал имя. — Стешка зачем-то сорвала с головы платок и, даже не не простившись, пошла в хату.

«Кто он? Какое имя? — не мог сообразить Юхим. — А-а, о Платоне. Вспомнил…» Он тоже пошел бы к ней сквозь метель… А сейчас напишет ее имя.

Юхим выдернул из плетня прут и написал на чистом снегу самое дорогое на свете имя — Стешка.

— Что это ты малюешь?

Юхим даже вздрогнул от неожиданности: рядом с собой увидел Дмитра Кутня.

— Не твое дело.

— А ночевать что, не пустила? — хихикнул Дмитро. Юхим шагнул к Кутню и изо всех сих ударил кулаком в скулу. Тот пошатнулся и упал на плетень.

— Если хоть одно слово плохое о ней скажешь — прибью…

В эту ночь Стешка долго не могла уснуть. Она слышала, как дед Выгон выбивал о рельс время. Он почему-то ударил тринадцать раз, а потом, наверное поняв ошибку, бамкнул еще раз, чтобы было парное число. Отец еще не вернулся. Неужели до сих пор корчует пни? Он всегда ищет для себя самую тяжкую работу… Искупает грех. А разве это был грех? То была его большая любовь… Неужели Платон так же сильно любит ту полковничью дочку? Неужели она красивее ее? На фотографиях все получаются красивее, чем в жизни. Разве у той такие красивые глаза, как у Стешки? Разве у той такая длинная коса? А у кого еще такая фигура, как у Стешки, такие стройные ноги? У кого?

Стешка встала с кровати, зажгла лампу и подошла к шкафу. В большом зеркале, будто из тумана, выплыла высокая девушка в короткой белой сорочке; ее распущенные косы спадали почти до колен. На Стешку смотрели огромные, чуть раскосые глаза, над которыми черными крыльями выгнулись брови, в уголках упрямого рта таилась еле заметная улыбка. Стешка никак не могла вспомнить, где она видела похожую девушку. Нет, то была на картинке… У дядьки Лисняка видела она ее в альбоме. И среди них была та голая испанская девушка. Совсем голая… Даже стыдно было смотреть… Нет, не стыдно, а… «Неужели и я такая? Посмотреть? Краешком глаза…»

Стешка привернула фитиль и сняла с себя сорочку. Потом на цыпочках подошла к зеркалу. Да, это та девушка с картины, только у той руки не были скрещены на груди… Опустить руки? Ну хоть одну… Стешка опустила руки… Неужели это она?

Поликарп Чугай возвращался домой, когда уже рассвело. Пока привез да сбросил дрова, уже пора было ехать за соломой для фермы. И вот наконец отвел на конюшню коней и устало шагал по улице. Возле своих ворот заметил на снегу какую-то надпись. Прочитал огромные ровные буквы: «Стешка». А дальше… Кровь ударила в лицо Поликарпу, и он даже пошатнулся. Дальше… видимо, уже чья-то другая рука торопливо дописывала короткое черное слово позора… Кто, кто мог так назвать его Стешку? За что? А это, если она?.. Нет! Нет!

Поликарп ворвался в хату и прохрипел:

— Горе мое, горе… Иди глянь!..

Стешка смотрела на отца перепуганными сонными глазами и не могла сообразить, что случилось.

— Что ты, батя?

— Там… возле ворот, кто-то написал, что…

Стешка накинула кожух, выбежала на улицу, но ничего не успела прочесть: Максим Мазур все начисто затоптал сапогами.

— Что там было написано, Максим? — с тревогой спросила Стешка.

— Да какой-то дурень мое имя нацарапал, — ответил Максим. — Что снилось, Стешка?

— Море снилось… океан… А ты куда так рано?

— Да послали тато в Косополье… Там пришли ему по почте книжки из Киева, а дядьке Михею тяжело будет нести… Ну, пока…

— Что? — грустно посмотрел на дочку Поликарп, когда она вернулась в хату. — Видела?

— Ничего не видела, Максим сказал, что там кто-то написал его имя. Пусть себе пишут…

— А мне… привиделось… Такая голова стала… Ты, Стешка, ложись, ложись, поспи… А я… — Поликарп с благодарностью подумал о Максиме.

Утром Галя с Васьком перенесли дрова в сарай. Будет теперь чем топить.

— Видишь, какой дядько Поликарп! — глубокомысленно рассуждал Васько. — А говорят — вовкулака.

— Он добрый, Вася.

Прибравшись в хате, Галя взяла три рубля и пошла к Чугаям.

— Я хотела вас, Поликарп Васильевич, поблагодарить, — смутилась Галя, — возьмите.

— За что меня благодарить?

— Да за дрова… — Галина положила на стол деньги. — Платон приедет, еще даст.

— Какие дрова? Я ничего не знаю…

— Да вы же ночью привезли и носили…

— Не знаю, не знаю… А деньги эти забери.

Так с теми деньгами и вернулась Галя домой. Под вечер собралась в Косополье и терпеливо наставляла Васька:

— Обед я вам приготовила на три дня. В чулане стоит. Скажешь Платону, чтобы одевался тепло… И сам не озоруй, не маленький.

— Знаю. — Васько хотел гулять и все время посматривал в окно. — Смотри, Галя, к нам кто-то приехал!

Возле их двора стояла машина, и незнакомый человек уже шел в хату. В сенях долго обметал от снега ноги. Галина открыла дверь.

— Здравствуйте! Принимаете незваного гостя?

— Здравствуйте. Заходите, будь ласка.

— А я вас знаю, — сказал Васько, протягивая руку. — Вы Мостовой. Вы у нас ночевали.

— Полная информация, — улыбнулся Мостовой. — А вы, наверное, Галя. Платонова сестра?

— Да…

— А где Платон?

— Поехал в Винницу… Завтра должен вернуться.

— В Винницу? Это хорошо.

— Он к Наталке поехал, — уточнил Васько. — К той, что на карточке.

— Видел. А вы куда, Галя, собираетесь?

— В Косополье…

— Так я вас подвезу.

— Спасибо.

— А ты, Вася, — сказал Мостовой, выходя из хаты, — как приедет Платон, передай, чтобы позвонил мне.

Гале неудобно было, что секретарь райкома несет к машине ее мешочек с картошкой, и она хотела забрать его, но Мостовой не дал. Он открыл перед ней дверцу газика и сам сел за руль.

Возле конторы колхоза Мостовой увидел Коляду и затормозил.

— Как поживаете, Семен Федорович?

— На посту. — Коляда подбежал к машине и поздоровался с Мостовым и Галей за руку. — Это вы что, на прогулку собрались?

— Был в Яворовке и заехал по дороге. Гайворона хотел увидеть.

— Так, так, — усмехался Коляда, посматривая на Галину. — Воскресенье, одним словом… Может, ко мне заглянули бы?

— Благодарю, со вчерашнего дня не был дома…

— Не знаю, доберетесь ли быстро с такой дивчиной, — сказал Коляда и испуганно осекся.

— Это уже наша забота, Семен Федорович. До свидания!

Коляда ругал себя за неуместную шутку.

…Сапоги Васька лежали на печке — сохли… Если б не эта беда, то можно было бы нацепить один конек и помчаться по улице. А так жди, пока высохнут. Но вообще-то если ты один в хате, можно найти чем развлечься.

Чтобы совесть была совершенно чиста, Васько дважды продекламировал на память «Мне тринадцатый минуло…», потому что завтра учительница могла спросить, а потом уж стал перебирать все варианты доступных развлечений. Можно подбрасывать к самому потолку и ловить подушки, можно нарисовать на дверях круг и целиться в него мячом, можно поставить поперек хаты лавку и, разгоняясь из сеней, прыгать через нее.

Первые свои два замысла Васько осуществил с успехом. Теперь очередь за третьим. Лавка — посреди хаты, двери в сени открыты. Васько разбежался от самой лестницы — и р-раз! Высота взята. А что, если поставить на лавку еще стульчик? Опять разбежался и, споткнувшись о порог, загремел на пол… Что же делать? Сапоги еще не высохли. И вдруг пришла счастливая мысль.

Васько достал из шкафа Платонову гимнастерку и синие галифе. Брюки падали, но веревочка надежно закрепила их где-то под мышками. Гимнастерка большая, но рукава можно засучить. А воротник? Это тоже просто: берется иголка и воротник сшивается. Теперь надо подпоясаться старым отцовским брезентовым ремнем — и все. Сапоги можно надеть и мокрые.

Осмотрев себя в зеркало, Васько остался доволен. Правда, галифе висели, как на колу, и гимнастерка по колени, но вид солдатский. Затем снял с вешалки шинель, примерил ее и категорически отказался: шинель висела до пят…

Пришлось Ваську надеть свое пальтишко. Прекрасно! Ведь его не обязательно застегивать, и тогда будут видны и галифе и гимнастерка. Шапка Платона несколько великовата, но ничего. Теперь надо вырезать из картона звездочку. Васько внес из сеней коробку со своими сокровищами. Тут и винтики, и колесики от старых часов, и три петушка… О них он совсем забыл. Самого крупного надо разрисовать и где-нибудь прибить… А что, если его подарить… дядьке Поликарпу? Денег за дрова он не взял, так хоть петушка ему отнесет Васько.

Но радость его быстро прошла: не было красок. Только чуть-чуть осталось черной, а Васько не хотел дарить черного петуха. Где добыть красок? Есть выход: он пойдет и попросит у дядьки Ивана Лисняка, тот не откажет.

Васько вырезал и пришил на шапку звездочку, взял петушка и четким солдатским шагом вышел на улицу…

Иван Лисняк жил возле Русавки, но Васько повернул к школе. Там, на горе, наверное, много хлопцев.

Появление бравого солдата вызвало у хлопчиков большой восторг и зависть. Васька заставили снять пальтишко и пройтись в полной форме. Ощупали галифе, гимнастерку. Хорошо Ваську! Матери нет — сирота, — что хочешь, то и делай. Ему предлагают самые лучшие лыжи и сани — спускайся сколько пожелаешь.

С таким же удивлением и восторгом приветствовали Васька в хате Лисняков. Иван Иванович вытянулся перед ним, а тетка Катря даже задохнулась от смеха:

— Посмотри, какое солдатятко пришло…

Васька раздели, сунули в обе руки по пирожку.

— Ешь, детка, ешь.

Васько положил пирожки на стол и с удивлением посмотрел на Ивана Ивановича. Только что Лисняк смеялся, а сейчас почему-то отвернулся к стене, да и тетка Катря вытирает глаза. Чего это они?

— Я пришел к вам попросить красок. — Васько показал тетке Катре петушка. — Пусть Иван Иванович дадут, если есть.

Иван Лисняк, увидев петушка, улыбнулся Ваську и принес из другой комнаты коробку с красками и кисточками. Все это он поставил перед Васьком и что-то показал руками.

— Бери, Вася, рисуй, — сказала Катря.

Таких красок ему еще не приходилось видеть: они были в маленьких тюбиках. Васько не знал, с чего начинать, но вот к нему подсел Иван Иванович, достал из коробки овальную фанеру со следами засохшей краски, а потом в своей тетради написал: «Это называется палитра, а краски масляные. Ими надо рисовать так».

Иван Иванович из нескольких тюбиков выдавил на палитру краски, разрисовал голову петушка, а потом передал кисточки Ваську.

Петушок вышел на удивление красивый. А когда Иван Иванович несколько раз еще провел своей кисточкой по крыльям и дорисовал хвост, то Васько всплеснул руками и прокричал на всю хату:

— Ку-ка-ре-ку-у! Ку-ка-ре-ку-у!

Тетка Катря опять почему-то стала вытирать слезы, а потом прижала к себе Васька и долго целовала в горячие щеки.

Васько поклонился Ивану Ивановичу и тетке Катре, от пирожков отказался, но ими все равно набили полные карманы.

На прощанье Лисняк написал Ваську: «Молодец. Приходи к нам, будем рисовать».

Ваську хотелось подарить петушка тетке Катре, но, может, и дядько Поликарп тоже очень хочет иметь такого же петушка? Ничего, Лиснякам он еще сделает.

Не любил Поликарп Чугай этих длинных зимних вечеров. А если еще и работы не было, то тянулись они для него вечность. Посидела бы хоть Стешка дома, было б с кем словом перемолвиться, но она пошла на фермы, а оттуда в клуб. Разве удержишь? Вышла Стешка из-под его воли. И единственное, чего больше всего боялся Поликарп, это чтоб не пошел людской разговор о его дочке.

Вспоминалась Поликарпу Марта. Еще не было такого дня, чтоб он не думал о ней. Разве забудешь, когда перед глазами Стешка — как две капельки похожа на свою беспутную мать. Одиннадцать уже лет минуло, как удрала она с Ладьком. И не появилась, не напомнила о себе дочке даже тогда, когда Стешка жила с бабушкой. Несколько раз собирался Поликарп написать во всесоюзный розыск, но так и не написал. Зачем? Чтобы разбередить старую рану или чтобы отомстить? Стешка никогда не говорила с ним о матери, будто ее и не было никогда в этой хате.

Поликарп зажег еще одну лампу и поставил в другой комнатке. Пусть светятся окна, чтобы людям не казалась такой хмурой Поликарпова хата. А может, зайдет кто на огонек? Открыл бы широко двери, улыбнулся бы Поликарп: «Заходите, люди добрые, в мою хату!»

Поставил бы бутылку горилки, принес бы из чулана холодца, сала: все, что есть в хате, было бы на столе…

«Как поживаете?» — спрашивали бы гости. «Спасибо, хорошо… Прошу к столу вас. Садитесь в моей хате».

Выпили бы по чарке, и пошел бы тихий разговор о том да о сем… Михей Кожухарь мог бы затянуть песню… А люди проходили бы мимо Поликарповой хаты и улыбались: «Добрый человек Поликарп…»

Неужели кто-то идет? Это не Стешкины шаги. Поликарп широко открыл дверь:

— Заходите в хату.

— Да я иду. — Маленькая фигурка вкатилась в сени. — Добрый вечер!

— О, какой гость у меня! — не прятал радости Поликарп. — Раздевайся, Васько. О, да ты уже, вижу, демобилизовался. Настоящий солдат. Садись, брат, за стол.

— Нет, я ненадолго… Я вот вам принес. — Васько подал Поликарпу петушка.

— Мне?

— Вам. Берите себе навсегда. На воротах можете прибить или над дверями. Не думайте, что это я вам за дрова, это я так…

Васько стоял перед Поликарпом и еще раз убеждался, что эти взрослые — какие-то странные люди: увидят его петушка и, вместо того чтобы радоваться, стоят грустные и почему-то прячут глаза. Вот и дядько Поликарп держит за голову петушка, а по щеке катится слеза.

Чугай сначала прибил петушка в хате над дверью, но передумал и повесил на нитке под потолком. Васько хотел идти домой, но Поликарп Васильевич не отпустил. Он усадил Васька за стол, поставил бутылку водки и графинчик с наливкой, принес из чулана две миски холодца, капусту, нарезал сала, достал из печи миску с блинами, из погреба принес квашеных и свежих яблок. Васько подумал, что сейчас сюда придет много людей, но дядько Поликарп принес на стол всего две вилки и две чарки… Что же это за праздник у дядьки Поликарпа?

Поликарп налил Ваську наливки, а себе водки, потом поднялся из-за стола и сказал, будто в хате был не только один малый Васько в гимнастерке брата:

— Спасибо, что зашли («Почему это он говорит мне «вы»?» — подумал Васько), что не обходите мою хату… Выпьем за добро, чтоб вам счастливилось в жизни…

Поликарп чокнулся с Васьком. За то, чтоб счастливилось в жизни, Васько, конечно, выпьет. Главное, чтобы не хватать двоек и не рвать штанов.

Чугай почти ничего не ел, а все угощал Васька. Чтобы хоть чем-нибудь отблагодарить хозяина за такое внимание, Васько достал из кармана пальто два пирожка и подал Поликарпу.

Чугай больше не давал Ваську наливки, хотя тот был не прочь выпить, а себе наливал еще раза три и повел разговор:

— Снежок выпал, для озимых хорошо… Может, в этом году уродит…

— Какая еще весна будет, — вспомнил Васько мамины слова.

— Да-а, без дождя земля черствеет… А я, Василь, думаю, может, весной хату новую заложу…

— Можно, если гроши водятся, — повторил Васько когда-то услышанные слова.

— Грошей нет, но уж как-нибудь соберусь за год-два… Правда, с кирпичом трудновато…

— Трудновато, — согласился Васько. — Но люди где-то достают, куда-то ездят…

— Некогда мне ездить да искать, все работа да работа…

— Разве ее переделаешь? — подсказала Ваську мама.

— Да известно… Хотя б хозяйка была в хате… А то все на Стешкины руки… Плохо, Василь, без хозяйки…

— Плохо, дядька Поликарп…

— А годы проходят…

— Проходят, дядька Поликарп.

Чугай, подперев ладонью щеку, тихо начал песню:

Цвіте терен, цвіте терен,

А цвіт облітає…

Хто в любові не знається,

Той горя не знає…

Васько знает эту песню. Когда-то ее пели отец с матерью… И Галина пела. Он тоже кладет щеку на руку и звонким голоском заводит:

А я, молода дівчина,

Та й горя зазнала…

И подхватывает Чугай:

Вечероньки не доїла,

Нічки не доспала…

Они пели все громче и громче… Покачивался петушок под потолком…

Чугай провожал Васька как дорогого гостя — к самым воротам.

— Заходи, Василь.

— Да и вы не обходите нас… А если начнете строить хату, так я вам, дядька Поликарп, помогу.

— Спасибо…

— Я вам такого петушка на хату вырежу, что и…

На второй день Михей принес Юхиму телеграмму. Платон сообщал, что заболел и лежит в фастовской больнице; просил побеспокоиться о Ваське.

— Вот беда, — печалился в кузнице Нечипор Сноп.

— Наверное, застудился, — строил догадки Мазур.

— Так я заберу Васька к себе, — заявил Михей.

— Почему ты, когда Платон нам телеграмму отбил? — возразил Сноп.

— Пусть у меня поживет, — сказал Мазур. — Хата у меня большая…

— А я ближе к школе живу, — не отступал Михей.

— Ребенку молоко нужно, — размышлял Нечипор, — а у тебя, Михей, разве что подойник остался…

Только Поликарп стоял молча. С ним и не советовались и не спрашивали.

Порешили на том, что Васько будет жить у каждого по три дня.

Михей, придя домой, рассказал жене, какая беда стряслась с Платоном. Ганна повздыхала и начала готовиться к встрече маленького квартиранта. Перестелила кровать, взбила подушки, приговаривая:

— А оно ж сирота круглая, кто же его накормит, до кого оно голову приклонит…

— Мы накормим, к нам и голову приклонит… Не среди чужих живет. Очень ты у меня жалостливая, Ганя…

— Так ведь если люди страдают, то у меня, Михей, сердце болит… Если б могла, то всем пособила б…

— Всем не поможешь. Вот, например, я вычитал в газете, что половина живущих на земле людей голодает. О!

— Да неужели?

— Написано.

— Да разве у них огородов нет? Посадили б картошку, капусту, огурчики… Перебились бы как-нибудь…

— Ну, какие там огороды в закордонных городах или в Африке? Камень да песок. А потом, скажу тебе, Ганя, не всякая нация борщами или картошкой прожить может… Мы вот с тобой привычные… Я поем картошки, а если еще и с салом, так до вечера могу ходить… А возьми какого-нибудь турка или негра, то они ж на картошке не продержатся, потому что она у них не растет, да и харч этот для них непривычный. Им подавай банана или рису…

— Ты смотри… А если хлеба?

— И не показывай! Разве что крохотный кусочек откусит… и то вряд ли.

— А я думала, что во всем свете хлеб едят…

— Потому что необразованная. Ты лучше подумай, чем Васька будем кормить?

— Борща наварю да каши… Думаешь, что он дома ест марципаны?

— Что там у них дома, я не знаю, а к нам придет — все на стол неси, чтобы вспоминал, как Михей Кожухарь принял его, и чтоб людям рассказывал, что я не бедный, а того… хозяин…

— Из тебя хозяин, как из скалки кнутовище…

— А это, Ганя, выпал такой момент, — убеждал жену Михей, — на трудодень мало дали…

— Ты прошлый год тоже так говорил и позапрошлый… Все момент да момент… Пока Коляда председательствует — все время будем жевать без хлеба этот момент.

— Вот скоро заколем кабанчика и заживем… Хорошая порода, мясная, очень большой спрос на базаре, если на сале мясо, а на мясе сало лежит таким, значит, слоем… Сразу же очередь… Немного оставим, а остальное продадим… Купишь, Ганя, себе туфли или жакет, платков, — Михей загибал пальцы.

— Тебе костюм нужен, — добавила Ганна.

— И костюм справлю… У нас этих денег будет как цветов в мае, — смеялся Михей. — А сейчас, Ганна, сходи к Бондарихе и одолжи сала и мяса…

— Да мы итак наодалживались…

— Отдадим, Ганя, не журись. Как продадим…

Под вечер Михей пришел в хату Гайворонов и забрал Васька к себе.

— А Платон скоро выздоровеет, не беспокойся, сынок. Напишешь ему письмо…

Васько согласился, потому как одному ночевать было страшно. Он взял свои книжки и бодрой рысцой побежал вслед за дядькой Михеем.

Стешка узнала от девушек, что Платон заболел и лежит в больнице. Еле дождалась вечера, чтобы пойти домой. Но и дома не могла найти места. Перед глазами стоял Платон — худой и беспомощный. Пыталась уснуть, но воображение рисовало страшные картины.

Так она промучилась два дня, а на третий сказала отцу:

— Дай мне, тато, денег…

— В миснике возьми… Собралась в кооперацию?

— Нет. Мне надо много… Рублей двадцать пять…

— Зачем?

— Я в Фастов поеду. Платона навещу.

— Зачем же ты поедешь? — нерешительно спросил Чугай.

— Надо.

Чугай смотрел на дочку и понимал, что никто ее не удержит. Не пустишь — сама уедет, не дашь денег — пешком пойдет… Поликарп достал из скрыни деньги и отдал Стешке.

— Только не задерживайся, дочка, и в поезде будь осторожна.

— Добре, тато.

Перед отъездом Стешка забежала на ферму и попросила подруг присмотреть за ее коровами.

— Куда же ты, Стешка?

Она молчала, потому что не умела врать.

Стешка пошла на станцию. На плечах у нее — кошелка…

Но не прошла и полдороги, как заметила, что ее догоняют пароконные сани. Кто-то стоя размахивал в них кнутом. Сошла на обочину, чтобы пропустить этого сумасшедшего.

Сани остановились рядом с ней, и Стешка узнала Юхима. Натягивая вожжи, он стоял в распахнутой фуфайке, без шапки, и волосы его были седыми от снега.

— Ты к нему идешь? — чужим голосом спросил Юхим, соскочив с саней.

— А тебе зачем знать? — Стешка отступила от него.

— Не ходи… Прошу тебя, не ходи…

— Я хочу проведать его.

— Нет! Я знаю… Теперь я знаю. Ты его любишь…

— Пусти, Юхим, я должна идти.

— Он тебя не любит… У него есть Наталка.

— Знаю.

— Вернись, Стешка… прошу тебя. Я могу встать перед тобой на колени… Я люблю тебя! Ну, почему у тебя такие холодные глаза? Стешка, не ходи…

— Не проси.

— Не пущу!

— Отойди.

Стешка покрепче завязала на голове платок и пошла.

А Юхим все кричал ей вслед:

— Не ходи!.. Не ходи!..

…На четвертый день температура спала, и Платону стало легче. Появился аппетит, и он уже не мог дождаться дня, когда выпишется из больницы.

— Больной Гайворон, — сказала старенькая сестра, — к вам пришли.

— Кто?

В дверях стояла Наталка.

— Ты? Наташа…

— Я… — Наташа села на стул и нежно погладила голову Платона. — Какой ты у меня глупый. На товарном поезде, в метель…

Платон держал ее руку, будто боялся, что Наташа сейчас уйдет.

— Как ты себя чувствуешь, Наташа? Как ты приехала?

— Последнее время чувствую себя хорошо… А что будет дальше… Не хочу заглядывать вперед. Меня привез отец. У него тут дела. Он зайдет… А ты похудел.

— Наташа, дай мне твою руку. Мне так хорошо с тобой.

— И мне.

— Я очень скучал по тебе…

— Будто мы вечность не виделись…

— Почему ты пишешь такие короткие письма?

— Чтоб не написать глупостей, — улыбнулась Наталка.

Она достала из чемоданчика печенье, апельсины, лимоны.

— Зачем столько, Наташа?

— А мы сейчас угостим твоих соседей. — Наташа подошла к каждой из четырех кроватей и угостила больных.

В палате запахло апельсинами.

— Больной Гайворон, к вам пришли, — опять сообщила старенькая сестра.

— Это отец, — сказала Наталка, присаживаясь к Платону.

Платон не поверил своим глазам: к нему подходила в длинном, наброшенном на плечи халате Стешка. В руках она держала узелок с яблоками…

Стешка измерила Наталку спокойным независимым взглядом и сказала только Платону:

— Здравствуй…

— Это твоя сестра, Платон? — спросила Наталка. — Вы Галя?

— Я Стешка…

— Откуда ты, Стеша? — в голосе Платона звучало искреннее удивление.

— Я из дому… К тетке еду… А это тебе… Галя передала. — Стешка положила на тумбочку узелок с яблоками.

Платон знал, что нет у Стешки никакой тетки. Она приехала к нему. По тому, как говорила Стешка, как смотрела на Платона, поняла это и Наталка.

— Я пойду посмотрю, может быть, отец приехал, — сказала Наталка и вышла.

— Как там Васько? — еле шевельнул губами Платон.

— Он у дядьки Михея живет… Не беспокойся… Потом я заберу его к нам. Ты выздоравливай, Платон…

— Зачем ты приехала?

— Ты больше ничего не спросишь у меня?

— Ничего… Ой, Стешка, Стешка…

— Я сейчас уйду. Я только надеялась, что приеду раньше ее. Будь здоров…

Стешка медленно выходила из палаты… Ждала, что Платон ее окликнет… Нет. Молчит. Молчит! Молчит…

В коридоре стояла Наталка. Никто не увидит Стешкиной тоски. А тем более вот эта, которая забрала у нее любовь… Поравнявшись с Наталкой, Стешка сбросила халат, посмотрела на нее, сощурив презрительно свои раскосые глаза, и молча пошла дальше, вызывающе хвастаясь своей красотой…

16

Поезд на Винницу отправлялся через десять минут. На Косополье — вечером. Стоя в очереди, Платон еще колебался — куда брать билет. Но, подойдя к окошку, сказал:

— До Винницы.

Наконец, долго он там не задержится: два-три часа — и назад. Надо поговорить с Наталкой серьезно. В больнице он получил от Наталки несколько писем. Она писала о старом генерале, о каких-то стихах модного поэта, о Виннице, но ни одного слова об отношении к Платону. Где-то между строчек он улавливал намеки на Стешку, хотя имя ее не упоминалось.

Вот и Винница… С вокзала Платон поехал трамваем к гостинице «Украина», там ему показали и улицу Котовского. Небольшой двухэтажный домик, огороженный низеньким забором, стоял напротив сквера. Светилось только одно окно. Платон позвонил. Дверь открыла Наташа. Голова у нее была повязана пушистым полотенцем.

— Слово чести, я сказала маме, что ты сегодня приедешь. Заходи, а то простужусь.

Платон притянул ее к себе и поцеловал.

— О, какой холоднющий! Иди умывайся, и будем пить чай. А когда мой гарнизон придет из кино — поужинаем.

— Я ненадолго, Наташа…

— Знаю. Ты извини, но я должна причесаться.

Платон пил чай, а Наталка в коротеньком халатике расчесывала волосы перед зеркалом.

— Платон, отвернись. — Наталка заметила на себе его взгляд. — Сиди и не подходи.

Но Платон уже держал ее в объятиях.

— Наташа…

Он целовал ее в губы, в мокрые волосы. У нее не было ни сил, ни желания сопротивляться. Платон подхватил ее на руки… Закружилась голова, нельзя даже шевельнуть рукой… Еще мгновенье — и она задохнется от его поцелуев.

Наконец Наталка вырвалась и ушла в другую комнату; там натянула на себя платье с высоким воротничком, причесалась. Ей бы не хотелось видеть сейчас Платона, но он там…

Платон смотрел на Наталку виновато.

— Чтобы этого больше никогда не было… Понял?

— Понял… У меня через два часа поезд… Наташа, ты должна ответить на мои вопросы.

— Если смогу.

— Выйдешь за меня замуж?

— Вот это я понимаю — вопрос!

— Так отвечай! Я не могу без тебя…

— Но мы не можем жить с тобой одним днем…

— Ты о чем?

— У тебя и так плохо сложилась жизнь, и я не хочу, чтобы она стала для тебя мукой… Я не смогу принести тебе… яблок даже за пять километров…

— Наталка, как ты можешь так говорить?

— Меня врачи приучили к рациональному мышлению. Сегодня я хожу, а завтра… Видишь, я не эгоистка.

— Ты не любишь меня?

— Разве ты слепой?

— Наташа, все будет хорошо… Ты выздоровеешь… Я верю в это.

— Не надо строить воздушные замки.

Платон так и не дождался Нарбутовых. Наташа проводила его к калитке.

— Я буду ждать, — сказал он.

— Обожди до весны, до тепла.

…Ольга Аркадьевна сразу заметила, что Наташа чем-то возбуждена.

— Что с тобой, Наташа? — спросила она, подавая ужин.

— Был Платон. Уже уехал. Передавал персональные приветы отцу и тебе.

— Он специально за этим приезжал? — спросил отец.

— Наташа, ты не должна придавать значения этим визитам, — вмешалась Ольга Аркадьевна. — У него свои планы, а у нас…

— Он хочет, чтобы я вышла за него замуж…

Мать всплеснула руками. Михаил Константинович сделал вид, что этот разговор его не трогает.

— Что же ты ему ответила? — Ольга Аркадьевна опустилась на стул.

— Я сказала, что подумаю.

— Неужели это возможно? Слышишь, Михаил, она еще будет думать…

— Я его люблю, мама, и для вас это не секрет.

— Михаил, что она говорит?

— Мама, мы люди военные, у нас нет времени для лишних выступлений. Так, товарищ полковник?

— Когда свадьба? — спросил полковник.

— Прочтете приказ по гарнизону.

— Это несерьезно. Мы с отцом не можем тебе запретить, но мы должны проконсультироваться у…

— К адвокатам можете не ходить, — перебила ее Наташа.

— Я говорю о врачах.

— Я их не буду слушаться. Отец, не моргай маме, я все вижу.

— Он, конечно, переберется к нам?.. Он обязательно должен закончить академию.

— Я поеду к нему, и мы решим. С нас хватит и одной комнаты.

— Ты поедешь к нему? Когда?

— Мама, на этот вопрос я не ответила и себе… Ты обязательно узнаешь, когда я решу. Пресс-конференция закончена. Спасибо за внимание. — Наташа пошла в свою комнату.

— Что нам с ней делать? Ты, Михаил, не представляешь, чем это все может кончиться! У нее может быть ребенок…

— Вполне возможно.

— Ты меня раздражаешь своим спокойствием. Это же наша единственная дочь!

— Поэтому, Ольга, я и желаю ей большого счастья.

— И ты ее отпустишь в село?

— Она поедет, но, конечно, не останется там… Наташка понимает, что ей нужен постоянный врачебный надзор. Они приедут сюда.

— У него есть еще сестра и брат…

— Это очень хорошо. Я люблю, когда в квартире много детей.

Хата была заперта. Где мог быть Васько, Платон не знал и поэтому решил зайти к Снопу. Все было именно так, как писал Васько: Нечипор Иванович, читая газету, кашлял, а Юхим в другой комнатке играл что-то грустное.

— Слава богу! — воскликнула Мария. — Вернулся. Какой же ты! Юхим, Платон пришел!

Нечипор Иванович поднялся с лежанки и трижды поцеловался с Платоном. Юхим молча пожал руку.

— А Васько у Поликарпа, — сказала Мария. — Сходи, Юхим, позови. Никак дождаться тебя не может.

— Не хочу я туда идти, мама.

— А что ж, я буду по селу бегать?

Юхим с неохотой оделся и вышел.

Не успела Мария накрыть на стол, как в хату вошли Михей Кожухарь и Лисняк.

— Я знаю, когда приходить! — весело воскликнул Михей. — Люблю обедать… Обедал бы да ужинал без конца… Здоров, болящий! — поздоровался с Платоном.

— Каждый вечер у меня в хате клуб, — пожаловалась Мария Платону. — Садитесь уж!

— Сейчас еще придет Мазур, и будет полный парламент, — покачивался на длинных ногах Матвей Кожухарь.

И в самом деле, не успел он это сказать, как вошли Мирон Мазур и дед Выгон.

— Вчера, Платон, этот аист, — Выгон ткнул берданкой Михея в бок, — в дураках оставил… Если б я знал, что у него не десятка червонная, а семерка трефовая, то он бы ни за что не выкрутился… Ну, так, может, сыграем несколько разочков, а то мне скоро на пост?

— Дайте Платону хоть поесть с дороги! — сердилась Мария.

— Дело не в картах, кума, — пояснил Мирон, — а в том, что мы собираемся и ведем душевные разговоры.

— Толку с этой вашей болтовни! — махнула рукой Мария. — Сидите уже, я скоро приду. А ты, Нечипор, молока горячего выпей.

Через полчаса Платон уже знал обо всем, что случилось в Сосенке за время его отсутствия. Тракторы отремонтировали, остались сеялки. Плуги тоже готовы. С семенами плохо.

— Собирается Коляда в какой-то совхоз ехать и покупать. За прошлогодние семена еще не рассчитались… Вот хозяйничает, тьфу, — Мирон сплюнул.

— Лучшую землю отдали под кукурузу, а осенью по пятнадцать центнеров початков собираем. Дела, Платон, ой… — Нечипор опять закашлялся.

— Со свеклы мы хоть доход имеем, — размышлял Выгон, — и гроши, и ботва, и жом для скота… Государство тоже не в обиде. А эта ж кукуруза ни себя не окупит, ни труда людского…

— Надо все это растолковать Коляде, — сказал Платон. — Да и агроном есть…

— Мы на правлении вчера до хрипоты спорили. Да разве ж ты переубедишь Коляду? Он у нас собственной тени боится, не то что в районе слово сказать.

— А что агроном?

— Сидит да пальцем в носу ковыряет. — Михей зло хохотнул. — Ему все равно, что мы будем сеять — горох или редьку. Лучше б нас не отделяли от Городищ, там и председатель хозяин, и агроном дело знает, и порядок есть… А с этим Колядой да Кутнем мы нахозяйничаем…

— Хотя бы ты, Платон, помог нам. В академии же учился и землю нашу знаешь, — с надеждой смотрел Мирон. — Поезжай в район, поговори. А мужика кто послушает?..

— А вы бы вызвали Коляду и Подогретого на партийное собрание да поговорили с ними как коммунисты! — запальчиво сказал Платон.

— Да говорил я с Колядой, — горько усмехнулся Сноп. — Он сказал, что мы с Мазуром оппозиция и что до нас он еще доберется… Вот и ждем тебя, Платон. Подпрягайся.

— Я не знаю, с чего и начинать, — пожал плечами Платон.

— Начнем, наверное, с этого. — Нечипор Иванович достал из-за портрета Шевченко тоненькую папку, развернул ее и подал Платону три листа бумаги, исписанные разными почерками.

— «Рекомендация», — прочитал Платон на первом листе.

— Одну даю тебе я, — сказал Мазур, — вторую — Нечипор, а третью — Иван Лисняк.

Иван Лисняк утвердительно кивнул головой и написал в своей тетради:

«Платон, я не слышал, о чем говорили сейчас тебе, но это правда. Я рекомендую тебя в партию, потому что верю в тебя».

Платон не находил слов, которые хотелось сказать сейчас этим добрым, родным людям. Почему-то вспомнилась мать, вспомнились ее нежные и в то же время требовательные глаза…

— Спасибо… — тихо, каким-то чужим голосом сказал Платон. — Это для меня такая неожиданность. Спасибо.

— Мы знаем твоих родителей, которые засевали первое колхозное поле, и знаем тебя. Видели, как ты работал, и сейчас… Ты мог, конечно, ездить на своем фургоне в Киеве и легко жить, но ты вернулся к нам… Еще мать твоя, Дарина Михайловна, говорила когда-то: земля требует молодой силы. — Нечипор Иванович замолчал, его опять душил кашель.

— Мой Максим тоже написал заявление, — не без гордости сообщил Мазур. — Райком комсомола его рекомендует, ну и наша гвардия.

— Эти хлопцы стоящие, — попыхивал трубкой Выгон. — Как считаешь, Михей?

— Я тоже хотел написать, чтоб их приняли, но Мирон говорит, что от беспартийных рекомендации недействительны… Если Подогретый напишет, то действительна, а если я — то не действительна. — Кожухарь развел руками. — А я своим глазом каждого насквозь вижу. Вот ты, Данила, коммунист, хотя и беспартийный, а Коляда… как говорит Чемерис, не знаю, не знаю… Одним словом, сомневаюсь.

Радостный вбежал в хату Васько и кинулся к Платону.

— Приехал, приехал! Посмотри, какие мне сапоги сшил дядько Мирон!

— Славные. Спасибо вам, Мирон Михайлович.

— Да о чем там говорить, Платон.

— А двоек сколько, Василь? — спросил Платон, когда они пришли домой.

Васько молча показал на пальцах: три.

Платон растапливал печку, а Васько не умолкал:

— Дрова нам привез дядько Поликарп… Ночью, чтобы мы не видели… А я ему петушка подарил… Он сказки мне каждый вечер рассказывал, когда я у них жил. О царевнах всяких…

— А двоек ты по каким предметам нахватал?

— Да по письму… Учительница сказала, чтобы мы написали дома, кто что видел в воскресенье в селе… Вот я и написал, что видел пьяным Никодима Дыньку, и как дядько Мирон сапоги шил, и… не скажу…

— Нет, ты скажи, Васько. Что ты там написал?

— Ну, написал, что видел… как наш агроном Стешку в сенях целовал.

— Кто?

— Агроном… Митька Кутень… Ну, учителка сказала, что я не наблюдательный, потому что не увидел воробушков и как ремонтируют тракторы… Воробьев я видел, а тракторов не ремонтировали, потому что воскресенье… Ну, учительница поставила двойку, чтобы не был таким умным…

— А вторую за что поставили?

— На уроке ручного труда… Велели нам принести из дому по платочку и…

— И ты не принес платочка?

— Принес. Мне Стешка свой отдала, пахучий…

— Ну и что?

— Учительница сказала, чтобы каждый вышил на платочке слова…

— Какие?

— Сказала, чтобы вышить: «Дорогой маме… на 8 марта»… А я не хотел вышивать. Ты не сердись, Платон.

Платон выбежал из хаты…

— Ты куда ходил? — спросил Васько брата, когда тот вернулся в хату.

— Мне показалось, что Максим проходил мимо. Ложись спать, Вася.

Три листа бумаги, исписанные корявыми буквами, с грамматическими ошибками лежали на столике перед Платоном, трое людей написали о нем много хороших слов, каких он, возможно, и не заслужил…

Вот она какая, жизнь, Платон! Разбиваются о нее мечты и рождаются новые. С годами мечты опускаются с высот все ниже к земле, по которой ты сделал свои первые шаги и сделаешь последние. Даже если ты взлетел на ракете в космическое безбрежье, то и там ты не сможешь представить себя без своей земли.

Земля для Платона сейчас не сферическое небесное тело. Он думает, что она начинается для него здесь, за порогом. Планета начинается за селом. Эту сосенскую планету пахали и засевали прадеды и деды… Мать сеяла огурцы, цветы и водила по ней тракторы… После войны однорукий отец ходил за плугом… Теперь ты пришел на эту планету.

Ты отбегал свое детство по стерне, отсидел его возле ночных костров и пастбищ, сбивал утренние росы с трав. Тебе пела мать, тебе пели соловьи и куковала кукушка долгие лета. Ты впервые познал здесь мир, радость, горе. И любовь.

Какая у тебя бедная душа! Тебе уже не нравится твоя Сосенка? Ты уже привык к асфальтированным улицам? Ты уже сидел в ресторанах и знаешь, сколько бывает звездочек на коньяках.

Ты хотел носить серый костюм и жилетку? Какой молодой, а уже профессор!

Тебе темно в Сосенке? Засвети!

Тебе тоскливо? Одному никогда тебе не будет весело!

Тут унижают твое человеческое достоинство? Не позволяй этого никому!

Ты влюблен? Люби! Нет, любовь не станет крепче, если ты будешь сидеть возле торшеров и будешь лежать после ванны на тахте… Нет!

«…В партийную организацию села Сосенка

от Гайворона Платона Андреевича

Заявление

Прошу принять меня кандидатом в члены КПСС. Хочу отдать все свои силы народу».

За окном рождался новый день. Новый день Платона.

Макар Подогретый, а еще больше Коляда были удивлены, увидев, что возле сельсовета перед началом партийного собрания собралось столько людей.

— Я считаю, — сказал Нечипор Сноп, — что собрание надо провести в клубе. Здесь тесно.

— А зачем это они сошлись?

— Да интересно ж, как будут принимать в партию молодежь, — сказал Олег Дынька.

Пришлось перейти в клуб. Подогретый открыл собрание.

— На повестке дня один вопрос: прием кандидатами в члены партии Платона Гайворона и Максима Мазура.

Подогретый прочитал заявление Платона и анкетные данные.

— Какие у кого будут вопросы?

— У меня есть, — послышалось из угла, — что будет делать Платон, если вступит в партию? На какую должность метит?

— Кто это спрашивает? — Подогретый постучал карандашом по графину.

— Это Савка Чемерис вопросы кидает, — послышалось из угла.

— Именно я, — поднялся Савва Чемерис в заплатанном кожушке. — Лично интересуюсь.

Платон встал перед людьми.

— Я, дядько Савва, мечу на самую высокую должность.

— О! Этот хоть не прячется! — засмеялся Чемерис.

— Я буду, — продолжал Платон, — колхозником… Трактористом.

В зале засмеялись.

— Ну и Платон!

— Что, Савка, схватил?

— Я спросил, — поясняет Савва, — потому что до сего времени у нас было так: если образованный вступает лично в партию, то сейчас же идет или в кладовщики, или в учетчики, или в продавцы… А если очень образованный, то и в селе не удержишь…

— Вы не по сути говорите, — недовольно заметил Коляда.

— Да оно в этом и суть.

— Кто за то, чтобы принять кандидатом в члены партии Гайворона, прошу поднять руки. Так, дядько Савва, вас это не касается, опустите руку. Дядько Кожухарь и вы не имеете права.

Теперь настала очередь Максима Мазура. Он стоял возле стола раскрасневшийся и взволнованный. Макар Подогретый зачитал заявление и анкету.

— Пусть расскажет биографию! — крикнул кто-то из зала.

— Рассказывай, Максим, — сказал Подогретый.

— Я родился, — Максим откашлялся, — в семье кузнеца…

— Знаем!

— И деда твоего знаем! Я лично знал.

— Товарищи, тише!

— Закончил десять классов и стал трактористом. Больше биографии нету.

— Вопросы есть к товарищу Максиму Мазуру?

— Хай расскажет, как он козу на хате Надьки Самойленковой привязывал!

Зал взорвался хохотом.

— Я больше не буду, — тихо пообещал Максим.

— Кто скажет слово о Мазуре? — Подогретый вел собрание по всем правилам.

— Принимай!

— Я скажу, — подал голос Выгон. — Все мы знаем Мирона Мазура…

— Знаем! — откликнулся зал.

— Все мы знали Андрея Гайворона и нашу Дарину. Кто же они? Хлеборобы и солдаты. Они стояли насмерть за нашу землю и, можно сказать, за весь народ. Дарина и Андрей Гайвороны столько того поля засеяли! И после себя оставили добро… Добро и детей… Старший из них расправляет крылья… Пусть идет в партию: там должны быть самые лучшие… В этот день я не хочу говорить о тех, у кого мелкие души, кто вступил в партию и думает только о собственной шкуре и брюхе. Я верю Платону и верю Максиму. Спасибо тебе, Мирон, за сына. Он не опозорит твоего кузнецкого рода. Я, — Выгон обратился к Савве Чемерису, — видел Максима не тогда, когда он тянул козу на хату, он бы и корову мог втащить; я три года видел его в тракторной бригаде, когда у него от пота сорочка перепревала на плечах… На этом я кончаю, потому что надо идти на пост…

После собрания Коляда очень тепло поздравил Максима и Платона:

— Теперь, я надеюсь, у меня будет крепкая опора.

— Орлы! — подошел к ним и Подогретый. — Держитесь, хлопцы! У меня дисциплина! Сказал — умри, а сделай. Вот так.

На улице к Максиму подбежала София:

— Я так боялась за тебя, Максим…

— Глупенькая…

— Максим, а теперь тебе можно ходить… ну, на посиделки… Не в клуб, а так?..

— Можно, София, сегодня к Стешке пойдем…

…После собрания Юхим пригласил Платона к себе на ужин:

— Приходи, Платон, я хочу с тобой поговорить.

— Накормлю Васька и зайду, — пообещал Платон.

Платон еще издали увидел Стешку и Дмитра Кутня. Они вышли из кооперации и остановились на ступеньках. Хочешь или нет, а надо пройти мимо. А почему, собственно, он должен бояться встречи с ней? Ей очень идет эта коротенькая шубейка… А юбка какая узкая — штурмует мода Сосенку… До чего ж у нее стройные ноги… Почему она так смеется?

— Добрый вечер, — тихо сказал Платон и прошел мимо.

— Добрый вечер, — услышал он голос Дмитра.

Стешка не ответила…

17

Зайдя в контору колхоза, Михей Кожухарь отдал Горобцу газеты и примостился возле стола, чтобы покурить да переброситься с бухгалтером словом-другим. Кто-кто, а Леонтий Гнатович Горобец многое знает, и если попадешь к нему под настроение, то наслушаешься. А чтобы у Горобца настроение было хорошее, надо сначала похвалить его Христину.

Михей так и поступил.

— Видел я вчера твою жинку, — сказал он и прищелкнул языком, — такая молодица стала! Личико белое, брови черные, идет, точно пава… За хорошим мужем и жена молодеет…

Леонтий Гнатович улыбнулся, но промолчал, не отрываясь от бумаг… Тогда Михей сделал второй заход:

— А как ты считаешь, Леонтий, куда повернется дело с Чомбой?

Леонтий Гнатович отодвинул разные бумажки, счеты и тоном радиокомментатора начал:

— Проблема этой страны, которую раздирают не только внутренние противоречия, но и международные силы реакции, очень сложная. Последние известия, которые приходят из Леопольдвиля, ярко свидетельствуют о том, как далеко зашли…

Михея Кожухаря сейчас больше всего интересовало, есть ли деньги на счету колхоза и зачем ездил вчера Коляда в район. Но он внимательно слушал, ибо, если перебить в такую минуту Горобца, значит, потерять все шансы узнать о новостях.

Горобец, назвав добрых два десятка фамилий, правильно выговорить которые для Михея почти невозможно, сделал глубокомысленный вывод:

— Будущее покажет, к чему приведет жонглерская политика некоторых заморских дипломатов.

— Спасибо, — поблагодарил Михей, — теперь понятно, а то как в темени ходил… Мудрый ты человек, Леонтий… Тебе бы в дипломаты… а приходится сидеть с этими счетами… А есть у нас что-нибудь на счету?

— Нечем похвалиться, Михей. Финансовая картина остается грустной…

— И дояркам не заплатите за трудодни?

— К сожалению, нет.

— А Коляда обещал.

— Переживаем трудности… Семян надо купить, минеральные удобрения…

— А я думал, Коляда вчера договорился в районе, чтоб нам подбросили грошей. — Михей уже вел глубокую разведку.

— Да он там и рта не раскрыл.

В конторе появился Коляда.

— Зайди-ка, агитатор, ко мне, — позвал он Михея.

Коляда уселся в кресло и достал из стола свою драгоценную папку.

— Ты знаешь, что здесь лежит?

— Знаю. Начинания и фотографии… Вы же всем на собрании показывали.

— Так я для тебя авторитет или затычка? — поставил Коляда вопрос ребром.

— Какая же вы затычка, Семен Федорович, когда вы у нас второй человек на селе?

— Почему второй? — не понял Коляда.

— Потому что по закону первый Подогретый, он председатель сельсовета, а вы…

— Ты мне демагогию здесь не разводи! Расскажи лучше, что обо мне людям говоришь!

— А я что, записываю?

— Тогда я напомню тебе… Говорил, что из меня такой председатель, как… — Коляда посмотрел на дверь и добавил шепотом, — как из собачьего хвоста сито… Говорил?

— Не знаю, не знаю…

— А на ферме сказал, что я сам себя люблю, и то раз в семилетку?

— Да любовь — это дело такое, что…

— Обожди, обожди. А на председателя ты кого намечал? Гайворона? Это тебе что, в кузнице такую программу выковали? Знаю, знаю, откуда это идет! Какое же ты имеешь право трепать языком и подрывать колхозный строй? За это по головке не погладят, а… Кто стоит за твоей спиной? Кто?

Михей оглянулся:

— Никого нет.

— Ты дурачка из себя не корчи! — погрозил пальцем Коляда. — Я знаю все. Как вы у Снопа собираетесь и кости мои перемываете! Так передай своим дружкам-приятелям, что комар и тот злость имеет…

Михей Кожухарь покачивался на своих длинных ногах и не мог сдержать усмешки:

— Зачем вы мне политику пришиваете, товарищ Коляда? Неужели думаете, что на все наше село только вы с Макаром Подогретым праведники? Да, это я говорил, что из вас такой голова, как… Извиняюсь перед вами и перед людьми, что голосовал за вас на собраниях… А почему голосовал? Жене не сказал, а вам скажу. Потому что боялся… Сидит во мне такой маленький трус Михей и нашептывает: туда не лезь, того не говори, сиди да молчи, тогда проживешь потихоньку. И этого человечка вы сами вырастили… А теперь я не хочу, чтобы он взял верх. Иначе в глаза людям не смогу смотреть. И вы меня не пугайте!

Коляда не ждал такого разговора и решил закончить его мирно:

— Я понимаю, Михей Илларионович, что святых людей нет… И я, конечно, иногда того… перегибаю… Но зла вам не желаю… Работу дал вам чистую. Похаживайте себе, а денежки идут. Хе-хе… А то, что вы где-то там сболтнули, забудем… Бывает…

— А я никакой работы не боюсь, — ответил Кожухарь. — Мне благодетелей не надо. Забирайте эту сумку и ищите кого-нибудь другого. — Кожухарь положил на стол свою почтальонскую сумку и вышел…

«Опять поспешил, — ругал себя Коляда. — Сейчас Кожухарь по всему селу раззвонит. Но и молчать дальше нельзя. То Макар Подогретый подкапывается, а теперь еще одна напасть. Гайворон голову поднимает. Понапринимали этих молокососов в партию… Везде суют свои носы, отчитывайся перед ними. Демократию развели. И Мостовой за ними руку тянет. Приезжает и ночует у Гайворона. Да все больше по субботам, когда Галина дома… Нас не проведешь!»

— Горобец! — позвал Коляда.

— Слушаю, — вошел Леонтий Гнатович.

— Передай эту сумку Ивану Лисняку, будет почтальоном. Скажешь, что есть такое указание…

— Хорошо.

— Обещал сегодня Бунчук приехать… Чтоб порядок был, смотри мне! Сейчас сходи к Мазуру и попроси у него журналы. Скажешь, что я посмотреть их хочу.

— Какие журналы, Семен Федорович?

— Политические возьми… Сколько есть — все и забери. Потом возвращу. Я буду дома.

Коляда очень рад, что приедет Бунчук. Надо рассказать ему все о Снопе, о Гайвороне и о Мостовом. Нет, Мостового не будет трогать, пусть кто-нибудь другой покритикует его. Хорошо, если Бунчук зайдет перекусить. Никогда так душевно не поговоришь, как за чарочкой…

В доме жарилось, варилось, пеклось. Фросинья и не присела с утра. Такой же гость будет! И Семен не поведет его, как всегда, к Меланке, а домой пригласит. Ни один гость за все эти годы не сидел у них за столом. Фросинья знает почему… Не хочет Семен показывать ее чужим людям, не хочет позориться. И она терпит это унижение. Еще когда моложе была — месяцами ждала его скупой ласки, а теперь… Хотела у судьбы украсть хоть немножко счастья и не сумела. Хорошо, что последнее время разговаривать начал, а то и слова не услышишь от него. И по имени не называл никогда…

Вспоминает, когда впервые увидела его в Снегуровке… Молодой, стеснительный. Вспоминает ту ночь, которую ждала десятки лет… А теперь боится его. Как только заходит в хату — Фросинья немеет. Терпи, сама хотела этого. Говорят, что у Меланки ночует… Терпи.

Вошел Коляда, поставил в маленький самодельный буфет бутылки.

— Как у тебя?

— Да приготовила все… Один он будет или еще кто?

— Не твое дело. Стол накроешь в той комнате. Поставишь все на стол, и чтоб я тебя не видел.

— А если подать что?

— Тогда позову… На глаза не лезь.

— Так я же все-таки хозяйка, и мне приятно увидеть людей за своим столом.

— Ты слушай, что я тебе сказал.

— Хорошо, Семен.

Горобец внес полмешка журналов и высыпал их на лавку:

— Еле дотащил.

Коляда выбрал десятка два и разложил их на видном месте.

— А остальные занеси в мой кабинет и положи на шкаф.

— Понятно, Семен Федорович.

— Как только Бунчук появится, то одним духом беги ко мне. Подогретому скажи, чтоб актив сидел наготове в сельсовете. Гайворона и Снопа пусть не зовет… А Кожухаря и близко не подпускайте. Принеси подушку, — сказал Коляда Фросинье, когда ушел Горобец. — Если усну, то через час разбуди.

— Устал ты в райкоме, — сдерживала в себе лютость Фросинья, — знать, до утра заседали…

— Заседали, а тебе что?

— Знаю, где ты заседал. Вон до сих пор торчит в голове пух с Меланкиных подушек.

— Иди, ведьма, с моих глаз!

— К Меланке ходишь?! То еле ноги волочил, а теперь к молодицам потянуло?

— Замолкни!

— Выгонят тебя, будешь знать!

— Кто, кто меня выгонит?! — заорал Коляда.

— Люди выгонят. Все тебе припомнят! Тихий да смирный!

Коляда бросился на Фросинью с кулаками, но не ударил, а только в бессильной лютости тряс ими над ее головой.

— А кто меня сделал таким?! Кто?! Я проклинаю тот день, когда увидел тебя. Пропала моя жизнь… Я возненавидел тебя, себя и весь белый свет… Прочь от меня, проклятая!

Коляда упал на кровать и забился в истерике — до крови кусал губы, рвал на себе рубашку и стонал. Фросинья вышла из хаты. Сейчас он стихнет, переоденет рубашку и будет слоняться как тень, смирный и несчастный.

Так оно и вышло. Коляда встал с кровати, надел свежую рубаху и, маленький, сгорбленный, будто постаревший за эти несколько минут, ходил по комнате. Он ненавидел себя за то, что никогда не был решительным, что боялся нарушить тихое течение этой проклятой жизни. Иногда он думал бросить все: колхоз, Фросинью, хату — и поехать куда-нибудь на целину, на шахты, быть вольным, смелым и гордым. Потом рождался другой план: он придет в райком и скажет, что оставляет Фросинью, потому что не может дальше так жить. Он готов на любую кару.

Но эти мечты умирали, как только он представлял себя усталым шахтером (с кроватью и тумбочкой в общежитии) или сельским почтальоном. Вот он с сумкой приходит в Косополье. А к райкому подъезжают на машинах его прежние коллеги. Идут активы, собрания, совещания, и никто не вспоминает о Коляде… Нет, не сможет он жить без власти, пусть маленькой: он уже знает ее вкус. И не отдаст ее. Он сметет с дороги каждого, кто будет ему мешать. Вот закончит заочный институт… Его могут избрать председателем райисполкома… Его должны заметить. Надо писать в газеты, выступать где только можно… А сейчас он заткнет глотки и Снопу, и Гайворону, и Мостовому.

— Что это ты сам с собой разговариваешь? — спросила Фросинья, зная, что буря прошла.

— Разве не доведут?.. Скоро на стены карабкаться буду…

— Приехал! — постучал вдруг в окно Горобец.

— Ты ж смотри, чтобы все было готово, — приказал Фросинье Коляда и поспешил из дому.

— Извините, что не встретил, Петр Иосипович, — вбегая в контору, еще на ходу сказал Коляда, — не знал, с какой стороны приедете.

— Ничего, Семен Федорович.

«И как зовут меня, помнит! — с радостным волнением подумал Коляда. — Очень приятно!»

— Я уже побывал на хозяйстве и на фермах, — продолжал Бунчук.

— Без меня? Как же это, Петр Иосипович?

— У меня провожатые были хорошие.

— Кто же это?

— Гайворон и Нечипор Сноп.

— О, это у нас такие, знаете, актив, одним словом… Мы вот Гайворона приняли в партию… Смена, хе-хе, нужна, — старался угодить Бунчуку Семен Федорович.

— Мне рассказывал о Гайвороне Мостовой. Это хорошо, что растут у нас такие люди.

— Выращиваем, Петр Иосипович! И Максима Мазура вырастили… Понимаем!

— Что ж, — обратился Бунчук к присутствующим, — дела у вас идут неплохо. На фермах порядок, только молочка маловато!

— Увеличим! — заверил Коляда.

— Инвентарь отремонтировали. Хвалю Мазура, Снопа и их помощников.

— Стараемся, Петр Иосипович! — До чего ж приятно, когда тебя хвалят.

— А с семенами разберитесь… Немного подбросим, а остальное доставайте сами.

— Сделаем, Петр Иосипович! — Хотя Коляда не имел ни малейшего представления, где он и за какие средства достанет семена.

— Минеральные удобрения выкупите и вывезите, — посоветовал Бунчук.

— Химия у нас на первом месте, Петр Иосипович! Не забываем ни днем ни ночью, чему нас учит товарищ…

Бунчук собрался уезжать. Возле машины сказал Коляде:

— Мне жаловались, что вы не обсудили план сева на партийном собрании…

Коляду бросило в пот.

— А мы того… на правлении, значит, в широком масштабе, Петр Иосипович.

— Обсудите и на собрании. Прочтите, что мы вам записали, и… выполните. Этот Гайворон у вас — молодой, да ранний, — сказал Бунчук, а Коляда никак не мог понять: хорошо это или плохо.

— Он у нас такой, — ответил Коляда, чтобы не было понятно какой. — Может, заехали б ко мне да перекусили?

Бунчук сначала поколебался, а потом согласился:

— Веди. Президента тоже заберем?

— А как же? Макар, пошли.

Они шествовали по улице, и Семен Федорович все косил глаза по сторонам: видят люди, что к нему идет сам Бунчук!

«Ну что за милый человек этот Петр Иосипович! Такой простой да приветливый. Войдя в хату, пошутил с Фросиньей. Спрашивает, хе-хе-хе, ходит ли на танцы. Рядом с собой посадил шофера, сам водку в чарки налил и луком закусывает. На столе и сыр голландский и консервы, а он — луком. Зря, — размышлял Коляда, — я обижался на него. Если бы не уважал меня или снимать собирался, то не пришел бы в хату».

— За ваше, Петр Иосипович, дорогое персональное здоровьечко! — поднял рюмку Семен Федорович. — Макар, встань.

— Почему это за мое? За ваше…

— Нет, Петр Иосипович, нас много, а вы один. На вас, можно сказать, мы все держимся… Я вот Макару часто говорю: если б, говорю, не Петр Иосипович, грош нам цена.

— Да, да, грош цена, — подтвердил Подогретый.

— Вы преувеличиваете мои заслуги.

— Нет, Петр Иосипович, что ни говорите, голову отрубите, а я это и на конференции скажу, — заявил Коляда, зная, что никто ему голову рубить не станет.

Бунчук закусывал холодцом, ветчиной и слушал. И знал, что врет все Коляда, а сказать об этом не мог. А может, и не врет, может, и в самом деле такой и есть Бунчук — умный, инициативный, принципиальный и… скромный?..

— А ну расскажите, как у вас здесь Мостовой в клубе печку топил? — захохотал Бунчук.

— Да, было, виноваты, Петр Иосипович!

— Ничего, ничего, он у меня такой демократ, что скоро в колхозах навоз из коровников будет вывозить.

Коляда опять не понял — хорошо это или плохо.

— Будет, — на всякий случай согласился Семен Федорович.

— Молодой, — вставил и свое слово Подогретый, а поймав одобрительный взгляд Бунчука, добавил: — Еще не взнузданный…

— С девчатами в клубе танцевал, — прыснул в кулак Семен Федорович. — Кино!

— Мы уже на эту тему имели с ним разговор…

Коляда слушал: нельзя пропустить ни одного слова Бунчука; значит, правду ему сказали, что первый не ладит с Мостовым…

После какой-то чарки Коляда почувствовал себя тоже не последней спицей в колесе, смело положил руку на плечо Бунчука и спросил:

— Я слышал одним ухом, Петр Иосипович, что там и под меня был подкоп… Я, знаете, могу хоть сегодня дела сдать, но не я себя назначал… Я сказал Макару: меня Петр Иосипович благословлял — пусть он и карает. Говорил я тебе, Макар?

— Точно, — не очень уверенно подтвердил Подогретый.

— Был подкоп или не был, это дело давнишнее. А некоторые товарищи и сейчас ведут на нас атаку.

— Чем же и кому я не угодил? — Смелость Коляды куда-то исчезла. — Я все делаю, чтобы…

— В конце концов решать будет не Мостовой, — Бунчук пожалел, что вырвалась эта фамилия, — а райком… Вы работайте, товарищ Коляда. Проведите сев, выполните план, урожай соберите хороший, а о поощрении не беспокойтесь…

— Все выполню! — воскликнул Коляда.

Бунчук прошелся по комнате и заметил стопу журналов:

— Почитываете?

— Нам, хе-хе-хе, руководителям, без этого нельзя… Читаю, Петр Иосипович, потому что все движется и развивается…

— Правильно. Хвалю.

— Такая уж у меня привычка. Если один день не почитаю, то не тот… значит… прицел. — Семен Федорович клялся в душе, что с сегодняшнего дня (нет, с завтрашнего дня) будет читать все журналы.

— А вы тоже читаете? — спросил Бунчук Подогретого.

— Читает, — ответил за Макара Коляда. — Не все, правда, рассказать может, но читает.

— У меня, Петр Иосипович, одних плакатов штук восемьсот, — подтвердил Подогретый. — Полная хата агитации.

В комнату заглянула Фросинья и озабоченно сказала:

— Там хлопцы пришли. Пускать или нет?

— Какие хлопцы?

— Да Платон и Максим.

— Я сейчас выйду, — поднялся из-за стола Коляда.

— Пусть заходят, — махнул рукой Бунчук.

Платон и Максим зашли, держа в руках шапки.

— Что там у вас? — недовольно спросил Коляда.

— Садитесь, — великодушно пригласил Бунчук.

— Спасибо, нас ждут.

— Мы, — начал Платон, — хотим знать, почему Горобец не дает утвержденный план сева по культурам и карту севооборота.

— Как так не дает? — удивился Коляда.

— Говорит, что вы запретили, — сказал Максим.

— Я?

— Да. Напишите Горобцу, чтобы он выдал нам нужные материалы. — Платон подал Коляде авторучку.

— Я не запрещал! Это все Горобец. Я ему…

— Зачем вам эти планы? — поинтересовался Бунчук.

— Нам же сеять, трактористам, — ответил Платон. — Надо все продумать…

Коляда написал и отдал записку Платону. Уже с порога Максим сказал:

— Семен Федорович, как прочитаете эти журналы, что у нас взяли, принесите, а то батько за все годы собирает…

Коляда готов был провалиться сквозь землю. Но Бунчук сделал вид, что ничего не слышал. Он поблагодарил хозяина за ужин и уехал, еще раз напомнив Коляде, что весна не за горами.

Оставшись с Подогретым, Коляда проанализировал каждое сказанное Бунчуком слово и остался доволен.

— Ты иди в контору и наведи там порядок, — приказал Коляда Подогретому.

— Я им… У меня быстро: раз, два — все. — Макар решительно вышел.

В конторе правления было пусто. Подогретый заглянул в сельсовет: и там никого, кроме дежурного исполнителя, не было. Тогда зашел в клуб и остановился возле дверей удивленный: за столом сидели человек двадцать — трактористы, бригадиры. Были тут и Сноп, Мазур, Лисняк, Кожухарь. В стороне стоял, склонив голову, Дмитро Кутень.

— Нет, агроном, ты нам расскажи, на каких полях что посеешь, — выспрашивал Мазур.

— А то получается, что зря только хлеб ешь. Ты нам науку свою сюда выкладывай, — водил черным ногтем по карте Нечипор Сноп.

— Я еще не успел изучить площадь, — оправдывался Кутень.

— Да что с ним разговаривать, — махнул рукой Михей. — Езжай-ка ты, парень, к отцу на маслозавод да пей сыворотку, и то больше толку будет.

— А это не ваше дело! — огрызнулся Кутень.

— Тьфу, — подхватился с лавки Михей, — куда ни повернись, все мне твердят: не твое дело! А чье же дело, я тебя спрашиваю? Ты до осени поскрипишь здесь сапожками и поедешь, а мы останемся! Нам хлеб нужен. И чтоб не только по два плана выполнять, а и детей накормить и чтоб семена свои были…

— Что это у вас тут за дискуссия? — подошел к столу Подогретый. — Вы почему на агронома кричите? Он вам не подчиняется. И вообще шли бы лучше играть в карты. Будет собрание, тогда и поговорите.

Нечипор Сноп, кашляя, встал из-за стола. Ему тяжело было говорить, поэтому он только показал Подогретому на дверь.

— Иди отсюда, Подогретый, — поддержал Снопа Мирон Мазур.

— Это вы меня выгоняете?!

— Пока просим… — сказал Мирон. — Мы думаем о хлебе… О государстве. А ты нас… в дурака посылаешь играть? Иди отсюда… Говори, Платон.

Все повернулись к Платону, будто и не было здесь Макара Подогретого. Он хлопнул дверью и побежал к Коляде, Коляда выслушал и сказал:

— Атакуют со всех сторон… Что ж, поборемся.

Выпроводив Подогретого, Коляда позвал Фросинью:

— Занавесь окна и садись.

Фросинья закрыла окна одеялом и села.

— Слышала? Все слышала, о чем секретарь говорил и Макар?..

— Да, слышала. Какое-то несчастье на нашу голову.

— Все против меня, все. И Подогретому не верю. Никому не верю. — Коляда нервно ходил по комнате. — Хотят затоптать, утопить… Не дамся!

Коляда вырвал из тетради два листка, достал ручку и чернила.

— Садись, Фросинья, и пиши, чтобы почерк твой не узнали.

— Что?

— Заявление пиши.

— На кого писать?

— На врагов моих… Пиши, а то не будет нам жизни с тобой…

— Со мной? — переспросила Фросинья. — Что писать? Говори. Я это заявление своей кровью напишу, чтоб всем им добра не было, кто не дает нам жить…

18

Васько опять «квартирует у людей». Их холодная хата стоит на замке. Платон снова уехал. Сказал, что скоро вернется, но прошла уже неделя. Васько знает, что не только он ждет Платона, а и все село. Дядько Михей говорит, что если Платон добьется электричества, то его на руках будут носить. Васько закрывает глаза и видит, как люди несут Платона на руках аж до Выселка. Васько тоже хочет сделать такое, чтобы его несли на руках. Пусть не через все село, а хотя бы от конторы к клубу. Ничего, он подрастет и обязательно что-то сделает.

Платон написал из Киева письмо Нечипору Ивановичу и Мазуру. Васько слышал, как они читали, что Платон в области ничего не добился и теперь ходит по разным инстанциям и «если будет надо, то доберется до самой высокой». Что такое инстанция, Васько не знал, но ему почему-то кажется, что это длинная узкая лестница.

Васько очень хочет, чтобы Платон привез в Сосенку электричество. Привезет он его или нет, но дядько Михей уже собрал хлопцев, и они валят в лесу деревья да закапывают на улицах столбы. Все люди хотят, чтобы возле их хат быстрее стояли столбы, и носят хлопцам в лес обеды. Максим с Юхимом на тракторном прицепе развозят столбы по селу, и их встречают, будто гостей.

В селе только и разговору, что об электричестве. В кооперацию привезли пять ящиков лампочек, и их раскупили за день. Теперь Коляда сказал, что лампочки будут продавать в первую очередь ударникам. Когда закапывают столбы, приходит Семен Федорович и рассказывает хлопцам, как это надо делать. Он всем обещает электричество, приемники и телевизоры, хвалит лесорубов, трактористов и Платона. Но Васько знает, что, когда Платон уезжал, Коляда не дал ему денег и люди собрали сами…

Быстрее бы приехал Платон. Он даже не знает, что его будут носить на руках.

…Перед отъездом Платон зашел к Мостовому. Тот выслушал его, прочитал решение сосенского партийного собрания и сказал:

— Вы задумали хорошее дело. Мы от райкома напишем письмо, а дальше, Гайворон, действуй сам, если уж взялся.

На письмах, заявлениях и отношениях, которые носил с собой Платон, появилось много резолюций, но разрешения на то, чтобы подключить Сосенку к государственной энергосети, не было.

Один из начальников в Киеве, в ведении которого находилась государственная энергосистема, прямо сказал Платону:

— Дорогой друг, у меня на шее энергетика всей республики. Я не могу заниматься какой-то Сосенкой. Решайте этот вопрос на местных ресурсах… Электрификация колхозов не наше дело.

— Плохо, что не ваше, — с горечью ответил Платон. — В нашей области пятая часть сел до сего времени сидит при коптилках, а на производственные процессы не тратится и двух процентов энергии, которая у нас вырабатывается.

— Откуда у вас такие данные?

— Мне сказали товарищи из обкома. Какой же выход? Я уж не говорю о том, что эти коптилки, лампы унижают человека. Я хочу спросить вас, как можно поднимать хозяйство колхозов, облегчить труд людей?

— Видите ли, молодой человек, это вопрос общегосударственный… Ничем не могу вам помочь.

Ерофей Пименович Кашкин пошел на нарушение и поселил Платона в общежитии. По утрам звал к себе в комендантскую комнатку, и они вместе завтракали.

— Ты не такой богатый, чтобы жить в гостинице и обедать в ресторанах, — сделал вывод Кашкин.

И это была правда, потому что Платон не хотел ни одной копейки тратить на себя из тех денег, которые собрали для него люди, а своих осталось мало.

Вечерами в комнате, где жил Платон, собирался почти весь четвертый курс. Платон рассказывал друзьям о своей жизни, не сгущая красок: ему не хотелось, чтобы его жалели или сочувствовали. Проблема электрификации Сосенки захватила всех студентов, и каждый вечер у них рождались сотни проектов и предложений, которые тут же отклонялись. В этих дискуссиях принимал активное участие и Ерофей Пименович. Он категорически высказал свою главную мысль: «Надо идти к первому секретарю». А когда об этом сказал Платону и Осадчий, то в первый же вечер такое письмо было написано коллективно и отнесено в ЦК.

Платону ответили, что секретари разъехались сейчас по области на партийные активы и надо обождать. Платон решил не тратить зря время. Он ходил на лекции, на консультации, чтобы сдать экзамены и зачеты за первое полугодие.

В Сосенку Платон написал письмо и вскоре получил ответ от Снопа и Мазура. Они сообщали, что уже поставили в селе сто двадцать столбов, что приезжали члены правления Яворинецкого колхоза и просили, чтобы и их село подключили к Сосенской электроподстанции, если ее построят.

«Ждут тебя люди, Платон, как божьего дня. Сиди там еще хоть два месяца, но привези свет, — писал Нечипор, — потому что, когда задумал ты это дело, поверили люди… Если нет денег, то мы соберем еще, и ты себе ни в чем не отказывай».

Прошло две недели. Платона принял в ЦК молодой белокурый инструктор в очках и сказал, что жалоба направлена в соответствующие организации на рассмотрение и о результатах будет сообщено в Сосенку.

— У меня не жалоба. То, о чем я написал, это наша жизнь… Я бы хотел увидеть секретаря.

— Он еще не вернулся, — с сочувствием сказал инструктор. — Давайте условимся с вами, товарищ Гайворон, так: если ваш вопрос не решат, мы постараемся устроить вам встречу с секретарем ЦК.

Приехав в Сосенку, Платон увидел на улицах столбы. Ровные, гладко обтесанные, они будто ждали, когда загудят на них провода. Да что столбы? Люди ждали. Что теперь им скажет Платон?

Платон пришел к Снопу.

Нечипор Иванович лежал, накрывшись кожухом, и тяжело дышал.

— Так плохо мне, Платон, что не знаю, доживу ли до весны… Осколки в легких не дают покоя… Хочу дождаться тепла и увидеть, как гуси прилетят…

— Ничего, тату, выздоровеете…

— Да и я ж говорю, а он все свое, — печалилась Мария.

— Придется, Платон, сдавать бригаду да идти на пасеку… Вижу, ничего ты веселого не привез… По глазам вижу.

— Расскажу, Нечипор Иванович.

— Нет, обожди. Сбегай, Юхим, да созови, как говорит Михей, сосенский большевистский комитет.

— Почему он так назвал? — шепотом спросил Платон у Юхима.

— Да это он Коляде сказал. Как тебя и Максима приняли в партию, то нас больше стало, и Коляда с Подогретым вынуждены прислушиваться.

«Большевистский комитет» собрался быстро. Мирон Мазур заходил и к Коляде, но они с Подогретым еще не вернулись из Косополья.

Платон рассказал, где побывал, с кем разговаривал, что написал в ЦК. К концу разговора пришел Михей, и Платону пришлось рассказывать все сызнова.

Когда расходились, Михей Кожухарь предупредил:

— Приходите завтра ко мне на свеженину. Воскресенье — не грех и посидеть… Хорошего кабанчика моя Ганя откормила. Думаю, продам немного да куплю кое-что Гане и себе… Приходите.

…Васько был дома один. Он очень обрадовался, увидев Платона.

— Привез электричество?

— Нет, Вася…

— И тебя не будут носить на руках?

— Нет, не будут, — улыбнулся Платон.

— А возле нашей хаты тоже столб закопали. Видел?

— Видел.

— В прошлое воскресенье у нас был Александр Иванович.

— Какой Александр Иванович?

— Мостовой.

— А-а.

…Платон перечитывал последние Наталкины письма, когда услышал, что к хате подъехала машина. Вошла Галя и виновато посмотрела на Платона.

— Где ты была?

— Да… на концерте… Артисты приезжали.

— А на чьей это ты машине приехала? С Колядой?

— Нет, я на том, на… такси.

— Богато живешь, дивчина, если на такси разъезжаешь.

— Я не одна… Меня Александр Иванович… привез…

— Почему это он тебя на машине возит?

— Не знаю…

Платону не хотелось сейчас разговаривать. Его мучила мысль, что, проездив месяц, он так ничего и не сделал. Как укор ему будут стоять теперь в Сосенке голые столбы… Зачем их позакапывали?

Все верили, что Платон добьется своего, и Коляда с членами правления колхоза решили срубить в лесу определенное количество деревьев для столбов.

«Не будет в этом году электричества, будет в следующем, — размышлял Коляда, — и, кроме того, никто не скажет, что он не смотрит вперед».

От Наталки Платон получил два письма. Но о своих чувствах, о здоровье — ни слова. Сколько будет продолжаться эта игра? А может, это и в самом деле игра?

— Ты не спишь, Платон? — спросила Галя. — Я хочу тебе что-то сказать… Только ты не сердись на меня.

— В чем дело, Галя?

— Меня вчера вызывали в райком… Из области один приехал… Расспрашивал о Мостовом, о тебе…

— Что он спрашивал?

— Ну, ночевал ли у нас Мостовой… И что вы делали тогда в клубе, когда он печку затопил… И с какими девчатами домой шли…

— А кому какое дело?

— Я не знаю… И еще спрашивал, приезжал ли Мостовой ко мне…

— Что за глупости? — Платон сел на кровать и зажег лампу.

Галя вытирала заплаканные глаза.

— Мостовой в самом деле приезжал к тебе?

— Нет, он дважды заезжал… Тебя хотел видеть… И однажды подвез меня до Косополья.

— А сегодня?

— Мы с подругами были… слушали концерт. Там я встретила его. А когда прощались с девчатами, он услыхал, что я собираюсь идти домой, и сказал, что подвезет… Я не хотела, а он говорит: поедем, а то Васько будет ждать…

— Не обращай на это внимания. Ты Мостовому рассказала, что тебя вызывали?

— Нет… Мне стыдно.

— Я сам с ним поговорю.

…На огороде за хатой Михей Кожухарь опаливал кабана. С чердака принес несколько ржаных снопов, поставил ведра с водой и священнодействовал. Помогали ему Мазур, Данила Выгон и Савка Чемерис. Впрочем, Савка только топтался вокруг и потирал руки:

— Ух ты! Вот это кабанчик!

Кабан лежал величественный, как скульптура, гордый оттого, что так славно прожил свою свинскую жизнь. Кожа его со всех сторон подрумянилась и отливала бронзой. Золотые руки у этого Михея!

— Тут, брат, лично смотри, — предостерегал Савка. — Не поджаришь — кожа на сале будет как мокрый валенок, пережаришь — как юфтевое голенище будет, и вкус не тот…

А Михей «колдовал». Хотелось ему, говоря по правде, чтоб и люди его похвалили и чтоб самому приятно было.

— Ганя! — позвал Михей. — Как у тебя там в печке, горит?

— Аж гудит!

— Ты мне температуру дай! Сейчас печенка будет и кровянку можно делать.

Потом кабана внесли в камору и водрузили на длинный стол. Не торопясь Михей орудовал ножом.

— Не сало, а хрусталь!

— Ловко ты, Михей, кормил его, чистый батирброд: трошки сала, трошки мяса… Зачем это ты, Михей, полосуешь?

— Что занимали, отдать надо. А это вам гостинец от нас с Ганей, а это — соседям…

— Да ты так всего кабана раздашь! — развел руками Савка.

— Мне люди давали, и я хочу им дать…

После трудов праведных все уселись за стол. Кто жареную печенку с луком любит, кто кровянку, кто ребрышки — берите, люди добрые, пока подоспеют колбасы да пироги, холодец да ветчина.

А двери не закрывались.

— А-а, Кондрат! Садись! А где же твоя старуха?

— Корову подоит и придет. Ну, как оно?

— Посмотри, какое сало!

— М-да…

— Добрый день вам! Так пахнет — на всю улицу!

— А-а, кума, а где же кум?

— Да пошел к Меланке. Говорят, вчера гнала самогоночку…

— Садись, кума…

В сенях кто-то стряхивал снег.

— Михей, Нечипор Иванович с Лисняком пришли, — сказала Ганна.

— Гостям мы рады… Савка, идем — внесем и тот стол.

Внесли длинный стол. Ганна застелила его чистой скатертью.

И опять двери — скрип…

— С воскресеньем будьте здоровы!

В середине дня Михей привел в хату Максима, Платона и Юхима.

— Садитесь, хлопцы, не брезгуйте нашим хлебом-солью.

— И колбасою! — добавил Савка. — Да такой, что сроду лично не ел. Чистый тебе гастроном и бакалея!

— Смотрите, кто идет! — выглянул в окно Савка. — Мостовой приехал!

— Заходите, Александр Иванович!

Мостового усадили возле Христины и Горобца, налили чарку.

— Что это у вас за праздник?

— Скажу, скажу, пусть только Ганя принарядится. — Михей пошел в камору, где переодевалась жена.

Они вошли в хату вдвоем. Михей держал Ганну за руку. Поклонились на три стороны всем в пояс. Никто не мог понять, что за церемония происходит.

Михей открыл скрыню, достал оттуда большой платок с цветами по черному полю и отдал удивленной супруге. Ганна взяла платок, улыбнулась мужу и тихо спросила:

— Зачем купил такой дорогой?..

Михей одернул старый пиджак с короткими рукавами, выпрямился и с неловкостью проговорил:

— Гости мои и товарищи… Я пригласил вас сегодня не на то диво, чтобы выпить чарку и съесть шкварку… Я хотел видеть вас на нашем семейном празднике…

Все притихли.

— Какой праздник? — удивилась Ганна. — Что ты, старик, выдумываешь?

— Супруга моя верная, не укоряю тебя, что ты забыла за работой… А сегодня минуло двадцать пять лет, как поженились мы с тобой.

— Горько-о! — крикнул Савва Чемерис.

— Горько-о!

— Да, сегодня, — вспомнила день своей свадьбы Ганна. Люди выходили из-за стола и поздравляли семью Кожухарей.

Желали им добра и счастья, пели песни. Давным-давно не было в хате так весело…

На второй день утром Кожухарь зашел в каморку, посмотрел на то, что осталось от кабана, поскреб в затылке и…

— Видать, Ганя, на базар нам уже ехать не с чем. Зато добрых людей угостили… Ты не сердись…

— Не журись, Михей, проживем…

19

Еще не так давно это была обыкновенная серенькая папка с одним анонимным заявлением на Мостового и Гайворона. Сейчас она выросла в целое «Сосенское дело». Перед Бунчуком лежала кипа исписанных мелкими закорючками листков, кем-то присланных в районные и областные организации.

Некоторые заявления уже были проверены комиссиями и отдельными представителями соответствующих учреждений. Комиссии и представители не делали выводов, но добросовестно излагали факты. Да, Мостовой в самом деле часто бывает в Сосенке. Несколько раз ночевал у Гайворона, встречался с колхозниками Снопом, Мазуром и Лисняком. В разговорах с ними Мостовой допускал грубые выпады против руководства колхоза и секретаря парторганизации. Мостовой был на танцах в сельском клубе и на обеде, который устроил колхозник Кожухарь. О его отношениях с Галиной Гайворон известно только то, что он дважды отвозил ее на машине в Косополье.

Еще одно заявление. По рекомендации Мостового были приняты в партию незрелые люди — тракторист Максим Мазур и бывший студент Платон Гайворон. Студент этот появился в селе недавно, и его никто не знает. Он выступает везде с критическими речами и подбивает колхозников против правления и тов. Коляды, а Мостовой с дружками хотят выдвинуть этого Гайворона в председатели колхоза.

Последнее письмо рассказывало о том, как Гайворон подбил колхозников на нелепую затею с электрификацией села. Со своими приятелями он собрал у людей деньги будто для того, чтобы поехать и добиться разрешения электрифицировать Сосенку, а сам месяц прогулял в Киеве. Председателя колхоза Коляду тоже втянули в это дело, и он разрешил ставить столбы, а сейчас люди возмущаются. Мостовой и здесь поддержал Гайворона. Обо всем этом правильно писала газета (статья прилагается).

Статья называлась «Сосенские горе-электрификаторы». Автор зло высмеивал неумную затею Гайворона и тех, кто поддался его «детской фантазии».

Бунчук нажал кнопку звонка.

— Мостового, — сказал он секретарше.

Когда вошел Мостовой, Бунчук молча подал ему папку.

— Обо всем этом, Петр Иосипович, я знаю, — сказал тот, пересматривая заявления. — Только здесь не хватает еще одной бумаги.

— Какой?

— Сегодня я прочитал новое заявление на Гайворона.

— Что в нем?

— Гайворон выступал на правлении против плана сева, который утвержден для их колхоза.

— У него все дома? — со злым удивлением спросил Бунчук.

— Все, Петр Иосипович.

— А что вы вообще скажете об этих заявлениях? — Бунчук указал глазами на папку.

— Должен сказать, информируют в основном правильно. Есть некоторые неточности, но это уже дело совести.

— А как вы относитесь к тому, что о вас лично написано?

— Печку в клубе топил, на обеде у Кожухаря был, у Гайворона ночевал, Коляду критиковал и еще буду… Я ему покоя не дам. Письмо от райкома, где Гайворон ездил в Киев, писал. Факты подтверждаются.

— А какие у тебя отношения с… этой, ну, с сестрой Гайворона? — Бунчук перешел на «ты».

— Это никого не должно интересовать… И еще: я категорически против злопыхательской статьи в газете.

— Анекдот, Александр Иванович! Какой-то запальчивый студентик собирает деньги, куда-то едет, заставляет людей закапывать столбы… Комедия! А куда же мы смотрели? Шарлатанство в районном масштабе?! — Возмущению Бунчука не было предела. — За такие дела мы по голове гладить не будем… Гайворон на собранные у колхозников деньги месяц пропьянствовал в Киеве, а…

— Неправда, — спокойно возразил Мостовой. — Он, кроме всего, сдавал зимнюю сессию в академии, а из тех денег истратил только семнадцать рублей. Кстати, он уже возвратил их…

— А эти разговоры о планах у вас тоже не вызывают беспокойства? Гайворон, как коммунист, обязан отвечать за свои поступки и слова. Так вот что, товарищ Мостовой, — Бунчук заговорил официальным тоном. — Немедленно выезжайте в Сосенку, разберитесь во всех вопросах и наведите порядок. Сами заварили кашу, сами и расхлебывайте. Разберитесь с Гайвороном. Кажется, мы поспешили принять его в партию.

— Гайворона рекомендовали коммунисты, которых я знаю.

— В такой ситуации личные симпатии оставьте дома! За дела в Сосенке будете отвечать головой… И разберитесь со своими амурами, — угрожающе посоветовал Бунчук. — Что скажет актив, народ?

— Позвольте решать мои личные дела мне самому.

Сосенка жила тревожными новостями и слухами. Приезжали комиссии, вызывали людей, допрашивали, что-то записывали, Чья-то злая рука сеяла по селу клевету и подозрения.

Платон даже почернел от позора. Его допрашивали:

— Куда вы девали деньги, которые выманили у колхозников?

— Правда ли, что вы воровали дрова?

— Почему бросили академию?

— Какие у вас отношения с Мостовым?

— Почему выступили против государственного плана сева?

Потом появилась статья в газете…

Нечипора Снопа обвинили в воровстве кукурузы, и Макар Подогретый лично забрался на чердак его хаты искать початки.

Юхим пытался не пустить Макара, но Нечипор Иванович оттолкнул сына:

— Если мне уж нет веры — ищите! — И, выбежав на подворье, со слезами в голосе спросил: — Укажите, кто на старости плюнул мне в душу! Кто сделал из меня вора?!

На Мазура написали, что он с поля привез домой две телеги картошки. Мирон открыл погреб:

— Перевешивайте… Со своего огорода мы накопали шестьдесят пудов… Максим, давай ведра!

До вечера вытаскивали Мирон с сыном ведрами картошку прямо на снег. Картошка замерзала, превращаясь в рыжие камушки…

У Михея Кожухаря нашли три литра бензина… Составили акт: украл.

На подворье Саввы Чемериса обмерили копну сена, которую он будто наносил с луга. Коляда вызвал с санями Поликарпа Чугая и приказал забрать сено.

— Я не повезу, — ответил Чугай.

— Ты и сам такой, дождешься! — пригрозил Коляда.

— А что Лыска будет есть? — дергал за полы Коляду маленький Тимко — внук Чемериса. — Молока хочу-у!

Платон, услышав это, выхватил из рук Чугая кнут и ударил по коням. Они рванулись с подворья.

— А ты здесь что делаешь? Защитник нашелся! — закричал Коляда. — Мне сказано, я проверяю… Пишут же, чтоб руки у них поотсыхали… Разве оно мне нужно?

— Так можно каждого сделать вором, — с горечью и укором сказал Савва Чемерис. — Если уж на Снопа и Мазура написали — где же тогда правда? — Он взял Тимка за руку и пошел в хату.

Вечером Платон привел Васька к Мазуру:

— Если можно, пусть побудет у вас.

— А ты куда? — спросил Мирон.

— Опять еду… Поеду, потому что хочу верить.

— Езжай, — ответил Мирон, потом достал из ящика деньги и протянул Платону: — Возьми, у тебя нет… А то, что пишут на нас во все концы, — пусть. Переживем. Нечипора только жаль, совсем больной… А я выдержу. Я эти колядки уже слыхал на своем веку… Он все это затеял, чтобы позатыкать нам рты…

В окно постучали.

— Дядько Мазур, Мостовой просит, чтобы вы с Платоном пришли в контору! — звал какой-то паренек.

В конторе, кроме Мостового и Коляды, уже сидели Подогретый, Максим и Лисняк. Мостовой поздоровался с Мазуром и спросил:

— Вся картошка померзла, Мирон Николаевич?

— Не знаю.

— Как вы могли позволить, чтобы у вас перевешивали картошку? Неужели не ясно, что это провокация? Мерзость какая…

— А если нас сделали ворами? Надо же людям доказать, что это ложь? — ответил за отца Максим. — Вон и у Нечипора Ивановича Подогретый искал на чердаке кукурузу.

— Я виноват? Семен Федорович сказал, что прокуратура потребовала проверить, — не поднимал головы Подогретый.

— А что мне делать?! — вдруг стукнул ладонью по столу Коляда. — Комиссии замучили! В газетах пишут, будто я потыкал столбы, чтоб они пропали! Я за всех один должен отвечать? Не будет этого! Донесут на меня, что я украл, — перевертывайте мою хату вверх дном.

— Вы не горячитесь, — сказал Мостовой. — Никто никогда не поверит, что Сноп и Мазур, Кожухарь и Чемерис воры… И вы это знаете. Знаете или нет?

— Знаю, но с меня требуют, — оскорбленно посмотрел на Мостового Коляда.

— Если знаете, то отбросьте к чертовой матери эти анонимки! Неужели не понимаете, что этим вы позорите людей!

— Я делаю все, что мне велят… А если вы, товарищ Мостовой, требуете положить все эти заявления под сукно, то напишите мне указание. И комиссиям запретите приезжать. А то все против меня, будто я их пишу. — Коляда шмыгнул даже носом от обиды. — А с этой электрикой выставили меня на смех людской… Он себе похаживает, — кивнул на Платона, — ему и за ухом не свербит, а я как увижу столб, то повеситься на нем хочется.

— У меня душа болит не меньше, чем у вас, — сказал Платон. — И то, что мы начали, я доведу до конца.

— Что, опять поедешь пороги обивать? — сопел Подогретый.

— Поеду.

— Ты не спеши, — сказал Мостовой.

— Я поеду. Сегодня поеду. Нельзя жить и смотреть только под ноги. Скоро весна, хлеб надо сеять… А у нас еще нет семян, минеральных удобрений, и вместо того чтобы что-то делать, мы ищем на чердаке у Снопа украденную кукурузу… Позор!

— Твоих слов я к протоколу не подошью… И я тебя не держу, можешь ехать, — махнул рукой Коляда.

— Еще одна анонимка будет, — спрятал усмешку Мазур.

— Я должен идти, Александр Иванович, — обратился к Мостовому Платон, — а то опоздаю на поезд.

— Что ж, будь здоров, — не сразу ответил Мостовой. — Скажи моему шоферу, чтоб отвез на станцию.

— Спасибо. — Платон вышел.

В конторе воцарилась тишина. Иван Лисняк что-то написал и подал записку Мостовому. Тот прочитал и сказал:

— Лисняк требует, чтобы мы нашли, кто обливает грязью честных людей.

— Что, будем ходить по хатам и сверять почерки? — спросил Коляда.

— По всем не надо… Пишет тот, кто бывает на партийных собраниях, на правлениях, кому известно, о чем там говорят, — ответил Коляде Мазур.

— На что вы намекаете? — резко повернулся Коляда.

— Мирон дело говорит, — сказал Подогретый.

— Я не против, но чтобы потом нам не сказали, что мы хотим расправиться за… критику. — Коляда посмотрел на Мостового, ожидая поддержки.

— Это не критика, а клевета, — ответил Максим. — Мне плюют в лицо, а я должен утираться и улыбаться? Я не согласен!

— Помолчи, сын.

— На меня тоже написали, — будто оправдываясь, показал на папку Коляда. — В газету…

— Мы сделаем так, — раздумчиво сказал Мостовой, — созовем собрание и зачитаем все эти бумажки колхозникам. Послушаем, что скажут люди.

— Зачем выгребать сор из избы? — Коляда обратился почему-то к Подогретому.

— Чтобы было чище, — ответил Мостовой. — До свидания, я еще хочу зайти к Снопу…

— Видишь, куда гнут? — спросил Коляда у Подогретого, когда они остались вдвоем. — Мостовой хочет замять все. Боятся…

— А чего им бояться, если все брехня? — буркнул Макар. — К чистому не пристанет…

— Это они чистые? Они? — прорвало Коляду. — Забегали, потому что дрожат за свои шкуры. Это же антипартийная группа.

— Ты, Семен, в эту свою политику меня не втягивай, надоело.

— Какая это моя политика? Я за правду. Или и ты за ними руку тянешь?

— Да где же та правда, когда я… полез к Снопу на чердак искать кукурузу? Стыд.

— Прикажет партия, и на колокольню полезешь!

— Разве это мне партия приказала? — Макар подошел к Коляде. — Ты меня послал.

— У меня заявления!

— Их можно и триста накорябать…

— Что ты сказал? — у Коляды задрожала челюсть.

— То, что ты слышал. Сам будешь проверять.

— Нет, и ты со мной будешь! Будешь, если хочешь удержаться.

— Я могу и навоз возить, — сказал Подогретый. — Думаешь, я не знаю, кто все это пишет?

— Кто, кто? — пристал Коляда. — Чего же молчал?

— Надо будет — скажу. — Подогретый схватил шапку и вышел. Потом возвратился и бросил с порога: — Свою хату я за собственные гроши построил. У меня на каждый гвоздок документ имеется.

— Т-ты почему мне об этом говоришь? — процедил сквозь зубы Коляда.

Но Подогретого уже не было.

Коляда пришел домой маленьким и несчастным. Смена настроения у него всегда происходила внезапно. Еще час назад он был непоколебимым борцом за правду, могучим в своей правоте, а сейчас ему хотелось, чтоб его пожалели…

Фросинья поставила ужин, но Семен Федорович и за ложку не взялся.

— Что, у Меланки поужинал? — Фросинья сердито отодвинула миску.

— У какой там, к черту, Меланки? Хоть ты уж молчи… Мостовой был. Собрание хотят созвать и прочитать все…

— А, чтоб они буквы позабывали! Хай читают, хай! Я правды не боюсь!

— И Подогретый уже на четвереньках, — размышлял Коляда, — в кусты лезет. Один я теперь остался.

— А я и на него напишу! Ты мне только скажи, так он жизнь свою проклянет! О, я их всех на чистую воду выведу! Хай с нами не связываются, хай нам жить дадут… Если б нас не трогали, то и я их десятой дорогой обходила б.

— Да хватит тебе, Фросинья.

— А чего они все против тебя?

— Все, все против меня, — жаловался Семен Федорович, и ему до слез было жаль самого себя.

Макар Подогретый чувствовал себя так, будто сделал доброе дело и может с открытым сердцем смотреть людям в глаза. Пусть Коляда знает, что он не будет идти с ним в одной упряжке. Не хочет Макар ни власти, ни славы и врагов наживать не хочет. Пусть только Олена заикнется, чтоб опять ездил до Кутня да просил закинуть за него слово в райкоме!..

Макар широко открыл дверь и, увидев жену и дочку, спросил:

— Что мои девчата делают?

— Явился наконец! — гневно посмотрела на отца Светлана.

— Что такое, дочка?

— Ты не раздевайся, а сейчас же иди к Снопу и проси прощения!

— Почему это отец должен идти? — удивилась Олена.

— Мне стыдно на улицу выйти… Полез на чердак искать у Нечипора Ивановича кукурузу! Да он за всю свою жизнь горошинки не взял! Ты послушал бы, что люди о тебе говорят… А еще коммунист.

— Я не хотел, меня Коляда послал.

— А где твой ум?

— Как ты с отцом разговариваешь? — смещалась Олена.

— Не твое дело, мама… А ты, батя, иди к Нечипору Ивановичу и проси прощенья… И к Мазурам иди.

Подогретый вздохнул и, не раздеваясь, сел на лавку.

— Обыски устраивают! — возмущалась Светлана. — Да в какое время вы живете? Так и знай: если не извинишься и не перестанешь дудеть в одну дудку с Колядой, напишу на тебя. Не анонимку, нет, я подпишусь…

— Сдурела! — всплеснула руками Олена.

— Иди, отец.

— Оно конечно, можно и пойти, — сказал Макар.

— Иди, иди, я хочу жить честно.

— Пойду, дочка.

Косопольские петухи, явно компрометируя  г о р о д, до сих пор еще не имевший башни с часами, возвещали на все голоса, что наступает рассвет.

Александр Мостовой, вернувшись из поездки по району, поставил машину у своего крыльца — все равно скоро на работу.

В квартире холодно — некому было натопить. Включил на кухне электрическую плитку — не горит. Черт с ней, завтрак можно приготовить и на примусе. Александр сбросил пальто, прошел в комнату. Здесь порядок солдатский, только книги на этажерке покрылись пылью. Давно не брал он их в руки… Каждый день в колхозах. И не видно этому конца. Куда надо и не надо — Мостовой, ибо у одного жена, у другого — дети, а что ему, молодому да неженатому… Сегодня тоже уедет дня на четыре… Если только Бунчук не вызовет на бюро. Пусть вызывает. Но он не позволит Бунчуку обращаться с ним как с мальчишкой.

Примус зашипел, вспыхнул и погас, наполняя кухню едким чадом. Разве эту яичницу можно есть? Александр быстро побрился, выпил стакан чаю и пошел в райком.

Бунчук уже в кабинете. Он приходит раньше всех. До начала рабочего дня успел позвонить соседям и кое-кому в областной центр. Это своеобразный сбор информации и новостей.

Когда Мостовой зашел в кабинет Бунчука, тот как раз опускал на аппарат телефонную трубку.

— Я сегодня еду в Городищенский куст, по плану партийные собрания в трех колхозах, — сказал Мостовой, поздоровавшись.

— Знаю. Нажимай на вопрос навоза, надоев и семян. В субботу приезжай на бюро. Подготовь объяснительную записку о Сосенке, а я там лично побываю. Наломал ты дров, Мостовой, в этих вопросах. Если по молодости — поможем, а пойдешь против течения — снесет. Не таких, как ты, сносило, — многозначительно поднял палец Бунчук. — Вот так…

Мостовой молча вышел.

«Надо искать другого, — размышлял Бунчук, — а с этим общего языка не найдешь… Подумать только, на бюро выступает против меня, против первого секретаря! А если на конференции или на активе вылезет на трибуну? От него всего можно ожидать. Печки топит да с девчатами выплясывает! Зарабатывает дешевый авторитет».

Бунчук нажал кнопку:

— Машину! Я — по району.

В пятницу Бунчуку позвонил секретарь обкома партии Шаблей:

— Я не знал, что ты такой пробивной, Петр Иосипович. Нет, нет, ты не прикидывайся… Я говорю о твоем посланце, Гайвороне. Мне звонили из ЦК. Кто этот Гайворон?

На лбу Бунчука выступил мелкий пот.

— Да это из Сосенки… Студент один… Я этим вопросом, Павел Артемович, занимался персонально, так что… Мы этим фантазерам…

— Молодец! — послышалось в трубке. — Он был на приеме в ЦК. Да, у первого… Значит, так: решение, чтобы подключить к государственной энергосети колхозы, близ которых проходит высоковольтная линия, подписано. Материалы выделены из фондов Госплана. Завтра первую партию отвезем в Сосенку, инициаторам. Так что поздравляю, это большое дело.

— Мы над этим вопросом уже давно думаем, Павел Артемович. Спасибо, спасибо… Да что вы! Как говорят, скромность украшает… А Гайворон у нас такой!.. Молодой коммунист. Да… Готовим смену, Павел Артемович… Мы были бы очень рады, если б вы навестили… Хе-хе-хе, знаю, дела, тут район один, и то… А у вас же область… Доложу.

Бунчук вызвал помощника:

— Там вы готовили на бюро вопрос о Сосенке…

— Проекта решения еще нет, Петр Иосипович. Я не знаю, что записать Гайворону и Коляде. Вы сказали — выговор, а Мостовой против.

— Этот вопрос снимите с повестки дня…

20

Всю ночь Коляде снились черти. Они бегали по хате, прыгали с печи прямо на Семена Федоровича. Один из них, с длиннющим хвостом, видно атаман рогатого племени, оделся в Фросиньину юбку и показывал Коляде кукиши. Черти носились по хате, пока Семен Федорович не проснулся. Но как только он опять закрыл глаза, главный черт, вынырнув из печной трубы, оглушающе свистнул…

Коляда сорвался с кровати и дрожащей рукой включил свет.

— Чего ты не спишь? — спросила Фросинья.

— Такое померещилось… Черти снились, — стонал Коляда.

— Это недруги вьются вокруг тебя, — прокомментировала сон Фросинья. — А может, Меланка подмешала тебе какого-то зелья в самогонку…

— Да сколько я там выпил? Это от нервов.

— Ну так кислого молока попей.

Коляда выпил полкрынки кисляка, и ему стало легче.

— Нет человеку покоя на этом свете, — философствовал Коляда. — Думаешь, почему это я вчера напился? Довели!

— Опять Гайворон?

— А какой же черт? Пришел на правление со своими дружками и давай меня исповедовать. Агроном им не подходит. Поеду сегодня до Бунчука, и пусть делает что хочет, а то я не выдержу…

— Вот такая тебе благодарность, Семен, за труды твои, — печально качала головой Фросинья. — Ты им электричество в каждую хату, лампочки по всему селу поразвешивал, можно сказать, из темноты вывел, а они как были свиньями необразованными, так ими до конца века и останутся. А этот Гайворон? Только поднялся на ноги, уже и власти хочет!

— Его снопы да ковалики эти толкают… И еще Мостового подпрягли.

— Говорят, что Мостовой до Гальки Гайвороновой ходит… Люди брехать не будут… А Платон такой, что и родную сестру подсунет… — Фросинью душила злость. — Зря ты напугался: я бы о них такого еще понаписала, что до смерти бы язвы зализывали…

— Молчи, глупая.

— Если не будешь огрызаться, то и воробьи заклюют.

— Вот и Подогретый уже с чужого двора на меня гавкает, — с горечью жаловался Коляда.

— Как же, ходил по дворам извиняться, что по людским чердакам и погребам рыскал! Говорит, совесть у него заговорила… Чтоб у него язык колом стал!

— Хватит тебе, давай спать.

Но Фросинье не спалось:

— И что этому Гайворону треба от Кутня? Такой славный на вид хлопец.

— Говорит Платон, что планы севооборота неправильно составили. Семена не проверили… Сказать правду, этот Дмитро лентяй, и агрономия для него — как для меня китайская грамота. Но старый Кутень просил, чтобы я подержал сына до осени… Справку надо для института… поступить… О-хо-хо-хо, — зевнул Коляда, — еще прилягу немножко, а то с утра закрутится…

…Утром в конторе Коляду ожидал Дмитро Кутень:

— Подпишите мне, Семен Федорович, справку — и привет!

— Куда же ты, Дмитро?

— Не хочу тормозить развитие вашего колхоза, — криво усмехнулся Кутень. — Даю дорогу молодым коммунистам. Подписывайте.

— Но надо же в районе поговорить. Ведь тебя прислали к нам, — мялся Коляда.

— Я не могу терпеть оскорблений от всяких недоучек. У меня законченное среднее. Работу себе найду… Подписывайте. Отец уже в курсе.

— Я поеду в район, могу подвезти, — предложил Коляда.

— Спасибо! Отец молоковоз прислал. Доберусь. Привет! А вы, Семен Федорович, если не заткнете рот Гайворону и этим старым волам, то они вас проглотят, как галушку.

Ярко-желтый молоковоз остановился возле дома Поликарпа Чугая. Дмитро велел шоферу обождать. Чугай под навесом точил лопату.

— Здравствуйте, Поликарп Васильевич! — поздоровался Дмитро.

— Здоров был… Стешка еще на ферме.

— А я к вам. Дело есть.

— Ко мне? — удивился Чугай. — Прошу в хату.

В доме Дмитро снял кожанку, вытащил из кармана бутылку «Столичной». Поликарп молча поставил два стакана и тарелочку с салом.

— Так какое у вас ко мне дело? — после первой рюмки спросил Чугай.

— Не знаю, с чего и начать, Поликарп Васильевич.

— Давайте напрямик.

— Хочу поговорить о Стешке…

— А что о ней говорить?

— Мы с вами, Поликарп Васильевич, мужчины. Мне нравится Стешка… Я… люблю ее. Из уважения к вам пришел сказать, что хотел бы соединить свою жизнь…

— Одним словом, я так понимаю, что вы хотите жениться.

— Именно. Вы знаете меня и моих родителей. Я имею высшее… среднее… образование…

— Что вам сказать?.. В прошлом году я одного мармулевского жениха выпроводил из хаты… Нет, нет, сидите… А сейчас моя отцовская воля кончается… Стешка взрослая. Пусть сама свое счастье ищет. С ней вы и говорите…

— Да я уже говорил. — Дмитро подлил в стаканы.

— Что ж она?

— Ничего конкретного… Не отвечает на мое предложение.

— Тогда что мы с вами сделаем? Хоть ведро горилки выпьем — рушника не повяжем.

— Все понимаю, Поликарп Васильевич. Я ничего не требую. Просто прошу вас поговорить с ней.

— О чем говорить?

— Поликарп Васильевич, — придвинулся ближе Кутень, — я не первый день в селе и не первый раз в вашей хате. Знаю, как вы живете, как тяжело Стешке… на той ферме…

— Всем тяжело, кто возле хлеба да возле скота работает. Профессия такая. А разве тем, кто в шахте, легче? Работа есть работа.

— Нет, я не об этом… Я о жизни. Что ваша Стешка тут видит? Культуры нет… А могла бы жить по-другому. Я бы ее забрал в Косополье. Отец мой — директор маслозавода. То да се… В хате и так далее… Телевизор есть. Разве вы не хотите, чтобы ваша дочка хорошо жила?

— Какой отец своему дитю зла желает?

— И я о том… Она бы у нас и за холодную воду не бралась!

— Такой жизни, чтоб за холодную воду не браться, я не знаю.

— Мне неудобно, Поликарп Васильевич, хвалиться, но жизнь есть жизнь… Кто что имеет, то и везет. А что ей ваш колхоз даст? На сапоги не заработает.

— Заработает, — тихо ответил, будто размышляя, Чугай. — В этом году на юфтевые, а там и на хромовые.

— Не думаю, — возразил Кутень.

— Это как кто смотрит. Для вас колхоз — будто станция: приехали и уехали… А для Стешки это родная хата. Тут ее все: и поля, и вербы, и ветряк, и речка… Вот электричество провели… Для вас не диво, а для Стешки или для меня это праздник, души посветлели.

— Поликарп Васильевич, я ничего плохого не хотел сказать про… колхоз, — оправдывался Кутень. — Еще отсталый, но станет…

Поликарп заткнул бутылку:

— Извините, работа ждет.

— Вы подумайте, Поликарп Васильевич… О себе подумайте… — Дмитро нехотя надевал кожанку.

— А чего мне о себе думать?

— Мы и вас заберем… — зашептал Дмитро. — Отец участок в Косополье достанет, хату построите.

— Да я и тут построю.

— Зачем вам жить… среди врагов? Разве я не вижу? Один вы, как волк… Никто слова не скажет. Никто в хату не зайдет…

— Брешешь! — заорал Чугай. — Брешешь! Где мои враги? Я людям зло сделал, я перед ними и очищусь. Этими руками, жизнью своей… Уходите из моей хаты! Вас первого в беде своей прогоняю…

Кутень выбежал из дома, и ярко-желтый молоковоз помчался улицей, обляпывая грязью свои круглые бока.

А по хате ходил, обхватив голову руками, обиженный Чугай и говорил, будто перед ним стояла толпа людей:

— Мне прощают люди!.. Со мной уж здороваются… И Сноп, и Михей, и Мазур руки подают… И Савка здоровается, и Выгон, и Христина… И заходят люди в мою хату. Заходят!.. Вот Васько петушка принес…

Бунчук внимательно слушал Коляду, изредка записывая что-то в блокнот.

— Теперь у меня и агронома нет. Выжили… Одному за всем не усмотреть, — жаловался Коляда. — А они только критикуют и подрывают мой авторитет. Недостатки, конечно, есть, но наш колхоз только недавно отделился от Городищенского… Вот провели электричество, три мотора поставили… В каждой хате свет, и на улицах — как в городе. И к весне, можно сказать, подготовились… Так нет, я, видите ли, не нравлюсь Гайворону и Снопу. Товарищ Мостовой тоже против меня…

— Не будет дела в этой Сосенке, — с горечью заметил Бунчук. — Я вот подумаю-подумаю, да созовем собрание и присоединим вас опять к Городищам. Может, за их спиной в люди выбьетесь.

— Как присоедините? — побледнел Коляда.

— А что мне с вами делать? Звоните, в село, чтобы собрались коммунисты и кое-кто из активистов…

— Сегодня?

— Сейчас и поедем. Мостовому тоже скажи.

Вечером Сосенка купалась в электрических огнях: чуть ли не на каждом столбе фонарь.

— Город! Ничего не скажешь, — сказал Бунчук.

— Стараемся, Петр Иосипович, — ответил Коляда. — Так и ждал за эти столбы выговора.

— Благодари Гайворона, — сказал Мостовой.

Машина подъехала к конторе. Бунчук с каждым присутствующим поздоровался за руку.

Увидев Савву Чемериса, Коляда буркнул:

— А вы зачем пришли?

— Разве Савка не актив? — ответил за Чемериса Кожухарь.

За столом и на лавке под стеной, кроме Гайворона, Коляда увидел Снопа, Мазуров, Подогретого, Лисняка и Выгона. В его кабинете покуривали Кожухарь и Никодим Дынька. Горобец уступил свое место Бунчуку. Вскоре подошли бригадиры и заведующие фермами.

— Весь актив собрался, Петр Иосипович, — доложил Коляда.

— Что ж, начнем, — сказал Бунчук. — Кто выступит первым?

— Сперва скажите: зачем нас позвали? — спросил Сноп.

— Разве Коляда не сказал?

— Нет.

— Я не знал, как сформулировать вопрос, — покраснел Коляда.

— Так, как вы формулировали его нам, — пояснил Мостовой. — Вы сказали, что в Сосенке действует против вас и против государства группа людей, которую возглавляет Гайворон… И эту группу поддерживаю я…

— Я вам этого не говорил, товарищ Мостовой! — возразил Коляда.

— Вы об этом заявили товарищу Бунчуку.

— Я не так высказался. Я просто сказал, что мне… мало помогают, только критикуют… А я тоже, значит, живой организм…

— Семен Федорович, расскажите спокойно обо всем, что вам мешает работать. — Бунчук старался перевести разговор на мирный лад.

Коляда говорил длинно. Он изложил всю свою биографию, кроме истории с женитьбой, принес из кабинета свою папку с вырезками, ругал себя за плохой характер. За все беды, что были и есть в колхозе, обвинял только себя.

— Правильно меня критикуют товарищи, правильно. Я председатель правления — значит, я и в ответе… И с народом бываю груб. Бываю… — Семен Федорович грустно вздохнул. — Потом ночи не сплю… Нервы.

Такого изменения в поведении Коляды не ожидал никто. Просто жалко было смотреть на него, измученного работой и заботами.

— Поправляйте меня, помогайте, ведь мы же делаем одно дело… А теперь у меня есть просьба к районным организациям…

— Это потом, — перебил Бунчук. — Вы закончили, Семен Федорович?

— Я признаю критику, Петр Иосипович. И нет у меня обиды ни на Снопа, ни на Гайворона, ни на Макара. Все мы люди. Можем ошибаться… Я хочу, чтобы у нас было руководство колхозом коллегиальное, как тот говорит…

— Вот пропел, даже слезу вышибает, — шепнул Мирон Снопу.

— Так, может, дошло, Мирон? — жалостливо ответил Сноп.

Коляда скромно сел в уголке возле Саввы Чемериса. На него смотрели с сочувствием. И Семен Федорович с трепетной надеждой думал: «Может, пронесет…»

— Такие искренние и сердечные разговоры, товарищи, — сказал Бунчук, — самокритика и другие вопросы должны нам помогать воспитывать кадры. Считаю, что мы примем во внимание все, что говорил Семен Федорович. Заслуги у него были, и он еще может сделать много хорошего с вашей помощью. Я хочу, чтобы ваша парторганизация, правление, актив были едиными и в своих действиях. Начнется сев — большой экзамен. Выдержите его с честью. Если нет больше вопросов, то будем заканчивать наше коротенькое совещание.

— Разве мы собрались только для того, чтобы выслушать душевную исповедь Семена Федоровича? — заметил Мостовой. — Хорошо, если он понял свои ошибки и недостатки…

— Понял, понял, — поспешил заверить Коляда.

— Недостатков у него много, — продолжал Мостовой, — и дело не только в его характере, но и в том, творчески ли подходит председатель колхоза к хозяйствованию, к земле, если хотите, — знает ли он, куда поведет людей.

— И пойдут ли за ним люди, — добавил Кожухарь.

— Именно так. Мне рассказывали о заседании правления, где обсуждали план посевных площадей…

— Если есть план, то его надо выполнять, Александр Иванович, — предостерегающе заметил Бунчук. — Нам об этом говорить нечего.

— Разговор о планах начал я, — сказал Платон. — Вот вы нам запланировали посеять триста восемьдесят гектаров кукурузы…

— И сейте, — добродушно посоветовал Бунчук.

— Но зачем столько? Мы ее не сможем обработать. У нас нет машин, — горячо доказывал Платон. — Самый высокий урожай кукурузы был у нас семнадцать центнеров. А сколько труда затрачивали! Кроме того, мы уменьшили посевы пшеницы на триста гектаров, свеклы на сто. Разве это по-хозяйски? — Платон выдержал колючий взгляд секретаря. — При таком планировании кукуруза принесет нам большие убытки.

— Меня удивляет ваше настроение, товарищ Гайворон, — поднялся Бунчук. — Вы что, против кукурузы?

— Нет. Если мы засеем сто гектаров, — сказал Платон, — выходим их, соберем своевременно, то урожай будет больше, чем с четырехсот…

— Слышали? — обратился к Мостовому Бунчук. — Он уже собирается пересматривать государственный план… Не с того начинаете, товарищ Гайворон.

— Я сказал, что думаю.

Коляда с нетерпением ожидал, пока закончится неприятный разговор. У него созрела идея. Если б она осуществилась, Семен Федорович отвел бы все удары…

— Петр Иосипович, — дождался паузы Коляда, — у меня есть предложение и просьба.

— Слушаю, — безразлично сказал Бунчук.

— Я хотел бы просить, чтобы нам назначили агрономом… Платона Андреевича Гайворона. Четвертый курс академии заканчивает. Вырос здесь…

— Меня удивляет ваше предложение, товарищ Коляда. Вы что, спали, когда здесь выступал Гайворон? Нам никто не дал права ревизовать решения директивных органов, — нахмурил лохматые брови Бунчук.

— Я не ревизую, а рассуждаю, — ответил Платон. — Рассуждать можно?

— Без демагогии, — постучал костяшками пальцев Бунчук. — Вы размышляйте над тем, как выполнить решения, а не разводите антимонию. Относительно агронома, Семен Федорович: завтра же привезите Кутня назад. Попросите извинения и привезите.

— Но он, понимаете, сам уехал… и мы тут думали… — Коляда никак не мог связать фразу.

— Для Гайворона место готовили, Семен Федорович? Рано еще товарищу Гайворону руководить. — Бунчук начал складывать бумаги.

— Никакого мне места не надо, и никто его для меня не готовил, товарищ Бунчук, — со скрытой усмешкой ответил Платон. — Я тракторист и другой работы не прошу ни у вас, ни у Коляды. И никогда, кстати, не просил.

Бунчук поспешно сложил бумаги в папку и обратился к Мостовому:

— Поехали. А вам, товарищ Подогретый, надо еще поработать над вопросом воспитания молодых коммунистов…

Коляда проводил гостей к машине.

— Это он так, Петр Иосипович, по молодости, — выгораживал себя и Гайворона председатель.

— С такими вопросами не шутят. Смотрите мне. — Бунчук сел в машину.

— Будем смотреть, — пообещал, прощаясь, Коляда, хотя не имел никакого представления, куда и за кем он будет смотреть.

— Чистой воды демагог. — Бунчук не мог успокоиться. — Он еще осмеливается критиковать государственные планы! Слышали?

— Планы для Сосенки утверждали мы, — будто между прочим заметил Мостовой.

— Мы, мы! — сорвался на крик Бунчук. — Вы что, тоже поддерживаете Гайворона?

— Почти…

— Хм, удивительно, товарищ секретарь. Весьма удивительно. — Бунчук поднял воротник пальто и умолк.

До Косополья они не произнесли ни слова.

21

Не попрощавшись ни с кем, Платон вышел из конторы. Чувствовал себя так, будто надышался дурмана. Отчитали, как мальчишку. За что? Бунчук даже не посмотрел на расчеты, которые они сделали с Горобцом. А тут еще Коляда выскочил со своим предложением. Что за фантазия пришла ему в голову — сделать Платона агрономом? Только вчера на правлении он стеной стоял за Кутня, а сегодня… Платон, разумеется, не отказался бы. Почему не испробовать свои силы? Но Бунчук откровенно высказался против. Но и молчать нельзя: сама земля протестует!

Электрические фонари разбросали по улице желтоватые пятна. Чавкала под ногами липкая грязь. Под плетнями и в канавах серел снег, по обочинам дороги пробивались несмелые ручейки. Сзади слышны голоса: это, наверное, идут Сноп и Мазур. Платон ускорил шаг: не хотелось ни с кем говорить. В конечном счете ничего не случилось. Просто потеряна еще одна мечта. Слишком много настроил он воздушных замков — и для себя и для людей. Теперь они рушатся. Ну и грязища! Только мнился где-то еще один замок — для Наталки… и для него… Однако сухие письма, которые он изредка получает от нее, видно, разрушат и этот замок…

Чвак, чвак…

Васько, наверное, уснул, не дождавшись. Никто не ждет его… О, у Меланки еще светится. Платон нащупал в кармане деньги. Никто не ждет его…

— Пошел к Меланке, — сообщил отцу Максим.

Мирон молча шел за сыном.

— Слышишь? — Сноп повернулся к Мазуру.

— Слышу… У меня тоже такое на душе… Вот что, Максим, иди и вытащи его оттуда… К нам приведи.

— Тату, а если он не пойдет?

— Говорю, вытащи и приведи… Самогонкой горя не залить.

Платон, увидев Максима, прикрыл ладонью глаза.

— Зачем пришел?

— А разве Меланкино кафе не работает? — попробовал шутить Максим.

— О, еще один гость! — воскликнула Меланка, входя с бутылкой в руке. — Садись, Максим, вот лук и сало. Угощайтесь…

— Если хочешь, Максим, выпей чарку и уходи, — не пряча досады, сказал Платон.

— Я пришел за тобой.

— Мне нянька не нужна. Налейте ему, Меланка.

— Я пришел за тобой, — упрямо повторил Максим. — Батя прислал. К нам пойдем.

— Никуда я отсюда не пойду.

— Пойдешь.

— Ты чего пристал? — Глаза Платона похолодели.

Максим молча забрал стакан, бутылку и отдал Меланке, а потом к Платону:

— Пойдем.

Платон выскочил из-за стола, выбежал из хаты. Максим — следом.

Так и шли на расстоянии друг от друга. Платон миновал свою хату и, не оглядываясь, направился куда-то к речке.

— Вернись!.. — звал Максим.

Платон шагал быстро. Возле мельницы повернул вправо и пошел по берегу Русавки. В полутьме Максим видел, как он карабкался на кручу, а потом будто растаял. Максим вздохнул, начал пробираться сквозь колючий боярышник за Платоном. Наконец ему удалось одолеть эти дебри. Дальше раскинулись поля. Платона не было. Вокруг тишина. Из-за леса выглянул месяц и, словно убедившись, что ничто ему не угрожает, медленно всплыл над землей. Он выплеснул сияние на крыши хат, на Русавку, на поля. Над Максимом висели редкие тучи, будто прибитые по краям серебряными гвоздиками звезд.

Вдали маячил ветряк. Он стоял среди занемелого поля, распростерши крылья, будто хотел наклонить ими к земле небо. Возле ветряка вспыхнул огонек цигарки.

— Ну, что тебе? — безразлично спросил Платон, когда Максим подошел к нему.

— Дай прикурить. — Максим сел рядом на ступеньку. — Ох и сумасшедший ты, Платон! Мог же сорваться с круч…

— Ты чего за мной ходишь?

— Так, на природу потянуло.

— Тоже мне лирик…

— Идет весна душистая, цветами-перлами увенчанная, — продекламировал Максим.

— Софии своей прочитай.

— Ты недоволен, что я пришел?

— Да сиди уж…

— Не переживай, Платон. Обойдется.

— А если не обойдется? Ты считаешь, что Бунчук меня переубедил?

— Забудь об этом.

— О таком не забывают.

— Начнется работа — некогда будет голову поднять, — успокаивал Максим товарища. — Я, когда сажусь за руль, обо всем забываю.

— Не хочу, Максим, ходить по полям с завязанными глазами… Не знаю, сколько раз в жизни мне придется засевать землю, поэтому каждый раз для меня это должно быть праздником, а не бездумным выполнением какого-то плана.

— Есть вещи, которые от нас не зависят.

— Но то, что делается в моем колхозе, должно зависеть от меня… И от тебя… Если мы хозяева земли, а не просто рабочие волы…

— Я над этим не задумываюсь. Даю норму — и все. Что-то холодно, пойдем домой.

— Я еще посижу.

— Идем, Платон. К девчатам заглянем. Они, наверное, у Стешки.

— Там меня никто не ждет.

— Может, и ждет… — загадочно улыбнулся Максим. — Неужто будешь так и сидеть здесь?

— Буду. Иди.

— Сиди. — Максим с неохотой встал. — Надумаешь — приходи.

Максим подошел к крутому берегу и крикнул:

— Прихо-о-о-оди!

Одиноким и никому не нужным чувствовал себя Платон среди этой ночной тишины. Даже маленьких житейских радостей лишила его судьба. Разве что завтра Иван Лисняк принесет письмо от Наталки. А если нет? Канет в безвестность еще один день, не дав ему ничего. Опять будет стоять Платон возле печки и варить опротивевший кулеш. В чулане, правда, лежат пуда два муки, но кулинарное мастерство Платона не простирается дальше приготовления блинов. Денег тоже нет. А тут еще Горобец не может оплатить ему командировку. Надо попросить, чтобы хоть аванс выдали на трудодни. А если что, то он продаст свой серый костюм…

А мог же он ездить на фургоне и вставлять замки в двери. Каждый день свежая копейка — и никаких забот. Пришел с работы, переоделся — и на все четыре стороны. Хочешь — иди в кино, хочешь — на танцы, в парк, хочешь — в ресторан. А если уж ты такой умный, то иди в библиотеку, там в читальном зале к твоим услугам все ученые и мыслители мира.

На первых порах они опять будут жить с Васьком у тети Дуси, если не возвратился ее «припадочный». Галя пусть заканчивает техникум в Косополье, он каждый месяц будет посылать ей деньги. Хату надо продать… Тогда уж ничто не будет связывать его с Сосенкой…

Собственно, почему он должен ехать в Киев, если можно хорошо устроиться в Виннице? Решено. Платон поедет в Винницу к Наталке. Когда-нибудь о нем еще пожалеют! Платон оставит Сосенку с чистым сердцем. Он добился, чтобы в село провели электричество. Никто не мог, а он сумел! Сам секретарь ЦК разговаривал с ним…

Теперь уедет… Да, но кто купит хату? Может, Дынька? Надо завтра поговорить с ним. Хата хоть и не очень новая, но крепкая. Садок большой… Только надо уговорить Галю. Он отдаст ей половину денег, пусть положит себе на книжку…

Вдруг Платон увидел: кто-то идет к ветряку. Неужели опять Максим? Сидел бы со своей Софией… Фигура вырисовывалась четче.

— Платон!

Стешка. Подошла, кутаясь в большой платок.

— Ты зачем?

— Так…

— Среди ночи, одна?

— А я не боюсь! Максим сказал, что ты тут. Он все мне рассказал… Ну, я и подумала, что…

— Что подумала?

— Что тебе… тяжело одному…

— Языкастая баба твой Максим.

— Ну, а почему же ты один среди этого поля? — Стешка все еще стояла, не решаясь сесть.

— Так…

— Подвинься. — Она присела на краешек ступеньки.

— Оставила всех в хате, а сама пошла?

— Пошла… Я куда хочешь пошла бы…

— Не понимаю.

— За тобой.

— Но ты же знаешь, Стеша…

— Не говори мне о ней… Я ее ненавижу.

— Так нельзя.

— Почему нельзя? Кто мне запретит? Ты? Она? — Стешка резко повернулась к Платону.

Платон не нашел что ответить.

— Но я ничего не могу сделать, — сказала Стешка. — Я хотела бы забыть… тебя и ее. Я даже с Кутнем целовалась…

— Что?.. — Платону почему-то сделалось больно оттого, что Кутень целовал Стешку. — Завтра Коляда привезет его в село, так что можешь…

— Я сама знаю, что мне делать. Захочу — выйду замуж за него! Он уже приходил к моему отцу на переговоры… У него телевизор есть… Буду жить, не берясь за холодную воду, — вспомнила Стешка разговор с отцом.

— Зачем все это рассказываешь мне? — Платон уже не мог скрыть раздражения.

— Так. Чтобы знал. Назло тебе выйду замуж за Кутня!

— Что за глупая жертва?

— А что мне?! — с вызовом сказала Стешка. — Хотела в артистки пойти… а поеду к нему…

— Да он же… у нас будет работать.

— Я не знаю… На свадьбу придешь?

Платон никак не мог понять — правду она говорит или кокетничает.

— Наверное, нет… Я уеду отсюда.

— К ней?

— Поеду из села.

— Она зовет тебя?

— Нет.

Сидели молча. Стешка обхватила руками колени, положила на них голову, и Платон не видел ее лица. Почувствовав дыхание ветра, тихо поскрипывали крылья старого ветряка. Одна за другой срывались с серебряных небесных гвоздиков тучи и низко плыли над землей, будто что-то хотели рассказать или услышать…

— Платон, — шепнула Стешка, не поднимая головы.

— Что?

— Возьми меня с собой.

— Куда?

— В свет…

— Зачем?

— Потому что я люблю тебя.

— Стеша…

— Я тебя люблю больше, чем та… Я не нравлюсь тебе?.. А я красивая, Платон. Если бы ты увидел, какая я… вся…

— Не говори мне ничего.

— Не веришь?

— Молчи… Я боюсь тебя.

— Мне так хорошо с тобой. Ну, обними… — Стешка накинула угол платка на плечи Платона.

— Мне тоже с тобой хорошо, Стеша, — шепотом сказал он, не задумываясь, поддавшись только влечению.

…Платон целовал ее до беспамятства. Он и сам не заметил, как рука его легла на грудь Стешки; она вскрикнула от страха или еще от чего-то и крепче прижалась к нему…

— Что ты со мной делаешь?.. Стешка… Я с ума сойду. Там, в ветряке, есть сено… Там тепло… Пойдем…

Платон сбил каблуком замок с двери, подхватил Стешку на руки и понес в ветряк.

— Я твоя… Твоя… — горячечно шептала Стешка, будто теряя последние силы.

Под ногами прогибался пол старого ветряка. А может, это шаталась земля… еще шаг… Еще один, и они со Стешкой упали на кучу прошлогоднего сена. Платон сорвал со Стешкиных плеч платок и швырнул куда-то в темноту…

…Поскрипывал крыльями ветряк.

Платон лежал возле Стешки.

— Мой любимый, мой единственный, — счастливо шептали Стешкины губы.

Эти слова доносились до него будто издалека, из какого-то ясного солнечного мира; а он пребывал в угарном чаду и боялся, что улетучится сейчас угар и он увидит себя над бездной, поймет, как ничтожен перед огромной силой любви Стешки, как беспомощен и жалок перед самим собой, перед той человеческой слабостью, которая временами обретает лик обыкновенной подлости…

В темную прорезь дверей заглянул непрошеный рассвет.

— Я должна идти, — сказала Стешка, застегивая порванную кофтенку.

— Иди, Наташа, иди, — вырвалось у Платона, и он вдруг ощутил, как в сердце заползло омерзение к самому себе.

— Ты… ты как меня назвал? — Стешка с ненавистью оттолкнула Платона и вскочила на ноги. — Почему ты назвал меня Наташкой?

— Я… я не знаю, Стеша…

— Не знаешь? Ты о ней думаешь! — Стешка, держась за перильца, подошла к дверям. — Она всегда будет стоять между нами… твоя Наташка… Теперь я пойду, теперь пойду… — И пошла, не останавливаясь, не оглядываясь.

На ступеньках ветряка лежал ее платок.

— Стешка! Стешка!

Нету…

Поскрипывал крыльями старый ветряк.

Васько проснулся. Кто-то стучал в окно. Он подбежал и улыбнулся: это яблоневая ветка стучала в стекло — как дятел. Был восьмой час утра, а в печи не топилось. Возле мисника стояли заляпанные грязищей сапоги Платона. А на спинке висел чей-то большой платок. Васько заглянул в другую комнату: Платон спал.

Васько принес из колодца воды и на подворье вымыл сапоги Платона. Потом щеткой смахнул в трубе сажу и начистил их. Готовить завтрак было уже некогда. В чугунке стояла вчерашняя картошка. Васько высыпал ее в миску, отделил себе три картошки, а Платону оставил четыре и еще половинку. Налил в блюдце подсолнечного масла. Хлеб он тоже разделил сначала на два одинаковых кусочка, а потом подумал и отрезал от своей части еще дольку. Для Васька лучшего завтрака и не надо. Разве может быть что-нибудь вкуснее подсолнечного масла? Теперь еще можно взять две ложки сахара и размешать в кружке с холодной водой. Чистый тебе мед, ведро воды можно выпить. Вот если б он был продавцом в кооперации… Целый бы день пил воду с сахаром!

На скрыне лежала белая сорочка Васька. Почему она тут лежит? Да это же он сам ее вчера достал, чтобы сегодня надеть. В этот день мама всегда давала ему белую сорочку… С вечера купала, клала его возле себя в кровать, и они долго-долго разговаривали… Вчера ему не с кем было поговорить, потому что Платона позвали в правление. Васько и не слышал, когда он вернулся.

С вечера Васько почистил свои сапоги и помыл голову холодной водой, потому что горячей не было. Долго причесывался перед зеркалом — и «на пробор» и «вверх», но волосы, хоть плачь, торчали ежиком.

Ваську очень хотелось, чтобы Платон проснулся и поздравил его с днем рождения. Ему сегодня одиннадцать лет. Но Платон спал. Васько еще вчера сделал новую зарубку на двери. За год он вырос на четыре пальца.

Ладно. Платон поздравит его вечером. Может, еще и подарок какой-нибудь принесет?.. Стешке отец купил на именины золотые часики, но потерял… Хотя бы Платон не потерял, если что купит…

Когда еще была мама, то в этот день она угощала друзей Васька конфетами и пряниками. Ну, ничего, через день-два пойдет Васько в лес, попробует нацедить березового соку. Принесет бутылок пять — и позовет хлопцев… Ух, и вкусный же березовый сок!

Пора в школу. Какой первый урок? Арифметика. Не схватить бы двойку!

Платон оделся, побрился. Сейчас он пойдет к Никодиму. Надо быть решительным.

На стуле — Стешкин платок. Пахнет ветром и полем…

С подворья послышались женские голоса. Кто это? Платон открыл дверь. В цветастых платках, с кошелками, в хату зашли невестка Чемериса Татьяна и Мотря Славчук.

— Принимаешь непрошеных гостей? — низким красивым голосом спросила Мотря, окинув любопытным взглядом сиротскую хату.

— Прошу, заходите.

— Ты извини нас, Платон, — Татьяна поставила на лавку кошелку, — не посчитай за обиду…

— Мы давно собирались, да все как-то не смели…

— Садитесь, — пригласил Платон, не понимая, в чем дело.

Молодицы начали развязывать кошелки и выкладывать на стол завернутые в чистые платочки масло, сало, колбасу, баночки с медом, жареных кур, яйца…

— Спасибо тебе, Платон, за электрику… Как красиво и удобно, прямо слов не найдешь! — напевала Мотря.

— Будто день ты нам удлинил, — вторила ей Татьяна. — Только не будь гордым, все это от чистого сердца.

— Что вы! Мне ничего не надо, я ничего не возьму, — отмахивался растерянный и смущенный Платон.

— Э-э, нет, Платон… И чего ты нас в такое положение ставишь? — пела Мотря, выкладывая и выкладывая из кошелки все новую снедь. — Да мы бы тебе поотдавали что только хочешь. Такие уж удобства! Или к дитяте ночью встать, или какую работу сделать… светло и приятно. И керосином не чадит… Спасибо большое.

— Мы уже говорили с молодицами, — добавила Татьяна, — если б выбрать тебя головой, то и горя не знали б…

— Мотря, Татьяна, спасибо вам, но я ничего не сделал. Я только съездил…

— Ты уж, Платон, нам не говори, — Мотря не хотела и слушать. — Давай, Татьяна!

Татьяна отвернулась и вынула из-за пазухи что-то завернутое в платочек.

— Тут, Платон, люди насобирали сто рублей, потому что тебе же не оплачено… Христина Горобец говорила… А осенью еще соберем.

— Не возьму!

— А почему ты за свои должен добро нам делать?! Бери да прости, что мало… Но мы от чистого сердца, ей-богу, — божилась Мотря.

— Не возьму.

— Ты посмотри на него! — растерянно обратилась к подруге Мотря.

— Я вам говорю серьезно, не возьму.

— Ну что ты ему скажешь? — недоуменно сокрушалась Татьяна.

— Очень ты, Платон, гордый, как я вижу, — лукаво повела своими черными глазами Мотря.

Татьяна и Мотря, посмеиваясь над растерянным Платоном, пошли в камору, повытирали на полках пыль, снесли туда всю снедь. Проворная Мотря, заткнув за пояс подол юбки, принялась мыть пол в хате.

— Мы тут наследили… А к маю хату побелим.

— Тут, может, и без нас обойдутся? — намекнула на что-то Татьяна. — Гляди, Мотря, какой платок!

— Славный платочек.

— А знаешь, чей?

Платон был готов провалиться сквозь землю.

— Стешкин, — открыла Платонову тайну Татьяна.

— Ты почему ж молчишь, Платон? — В Мотриных глазах запрыгали бесенята.

— Да это она к Гале приходила, — без надежды на успех сказал Платон, — забыла, наверное.

Но еще тот не родился, кто обвел бы вокруг пальца Мотрю.

— Смотри, Платон, не прозевай: такие девчата и в Сосенке раз в сто лет родятся…

Молодицы собрались уходить. Уже в сенях Мотря спохватилась:

— Платон, жинки из нашей бригады просили тебя еще…

— Что, Мотря?

— Ты когда-то на собрании о детских яслях говорил… Не забыл?

— Нет…

— Так скажи там Коляде, чтобы сделали для деток… Начнется работа в поле, а мы опять будем дома сидеть.

— Скажу, Мотря.

Что-то волнующее и по-особому искреннее было в этом посещении. Может, впервые в жизни почувствовал Платон, что сделал маленькое добро людям…

Но надо было идти к Никодиму Дыньке. Потом он напишет письмо Наталке или просто поедет в Винницу… А что делать о платком?

Платон, обойдя кузницу, чтобы не встретиться с хлопцами, зашел в столярную мастерскую. Никодим Дынька, напевая только одному ему известную песенку, старательно выстругивал валек.

— Здравствуйте, — поздоровался Платон.

— Видишь? — вместо ответа Дынька показал Платону свою работу.

— Вижу, — сказал Платон.

— То-то оно и есть, — сплюнул Дынька.

— Что, дядько Никодим?

— Вальки делаю, едят его мухи с комарами… Я, Никодим Дынька, делаю вальки… А почему? Потому что нет у меня ни подручного, ни мастера под командой, ни полмастера… Был Хведько, только научил его держать долото в руках, а он сорвался и уехал на курсы трактористов… Разве мое дело вальки строгать? Я могу такую телегу смастерить, что объедешь на ней вокруг света. Трижды объедешь, и не будет ей сноса. А я должен сидеть на вальках к боронам.

— Так пусть вам выделят подручного, — посоветовал Платон.

— Или, скажем, надо тебе построить хату, — не слушая его, продолжал Дынька, — ты не ищи никого, а прямо ко мне: Никодим Сидорович, хочу иметь хату на три комнаты — и все. Давай мне материал, подручную силу и осенью получай хату. Или, допустим, нужен тебе шкаф… Приходи ко мне и… Так зачем ты, Платон, пришел?

— Вы вот о хате тут говорили, — издали начал Платон.

— Говорил.

— А себе еще до сих пор не построили настоящей…

— Видишь, Платон, тогда, когда мою Поликарп дымом пустил, не было у меня капитала… А раз человек сидит без капитала, то спросу с него нет. Вот я слепил халупу и живу, едят его мухи с комарами. С пятилетки на семилетку, как говорят, откладываю. А сейчас уже приходит срок — Олег хочет жениться.

— Так, может, мы с вами и сговоримся, Никодим Сидорович?

— В каком вопросе? — Дынька отбросил валек.

— Хочу продать свою хату.

— Зачем? Хата крепкая, я там приложил свои руки, еще когда отец твой живым был… Фундамент добрый, стропила грабовые… Выезжаешь куда?

— Думаю.

— Значит, не греет отцовская хата?

— Причин много, — неопределенно ответил Платон, перебирая сосновые стружки. — Так как, Никодим Сидорович?

— Если на деньги, то сколько запросишь?

— Посмотрите, — скажете.

— Посмотреть можно, а то я ж говорю, сын жениться хочет, так оно надо… Сегодня посмотрю. Бывает, что и фундамент добрый и крыша ничего, а хаты, значит, вроде нема…

— Приходите.

— Приду, приду, а то, значит, сын жениться надумал… так…

Платон опять обошел кузницу, чтобы не увидели его, и берегом направился к конторе колхоза.

— Платон! — позвал Подогретый. — Зайди.

Макар Подогретый пожал Платону руку и пригласил в сельсовет.

— А я хотел в мастерскую идти, — сказал Макар.

— Зачем?

— Были у меня Татьяна и Мотря Славчук из первой бригады. Такой тарарам устроили! Все из-за яслей… С тобой же они говорили?

— Да, говорили…

— Надо что-то делать, обещали же на собрании… Нельзя нам без яслей. Хочу просить, чтобы ты от нашей парторганизации взял это на себя.

— Но… у меня другие планы, Макар Олексиевич, я не смогу.

— Сейчас это самое главное, Платон. Одним словом, такое тебе поручение. Собери хлопцев, девчат, посоветуйтесь.

Платон вспомнил о своем выступлении на собрании и подумал, что отказаться он не сможет. Придется побыть в Сосенке еще с неделю.

— Ладно. Но где мы откроем эти ясли? — спросил Платон.

— Может, здесь? А мы с Колядой куда-нибудь переселимся.

— Тесно… Потолок низкий. — Платон критически осматривал кабинет «президента». — Знаете что, Макар Олексиевич? Давайте сделаем ясли в клубе… Все равно надо новый строить. Там можно отгородить три комнаты, а две оставим под библиотеку. Вот пойдемте посмотрим.

В сенях Платон столкнулся с Кутнем. Он широко заулыбался Платону; казалось, что даже его кожаная куртка смеялась металлическими зубцами «молний».

— Вот агронома привез, — сказал вошедший вслед за Кутнем Коляда, — еле упросил… А вы куда собрались?

— Пойдем с нами, — предложил Подогретый, — очень важное дело.

Раньше Коляда ни за что не пошел бы, если б его позвал Подогретый, но времена меняются. Макара будто подменили. Теперь не у Коляды, а у Снопа бывает Макар вечерами или сидит у Лисняка да смотрит, как тот рисует. А встретит «президент» Коляду — уже угодливо не улыбается, как раньше. Видать, почувствовал Подогретый — сила на той стороне…

— Что вы мне морочите голову какими-то яслями! — ворчал Коляда, сердито шаркая своими огромными сапожищами.

— Это решение партийной организации, — спокойно ответил Макар. — Разбогатеем — построим новый клуб, а в этом откроем ясли…

— Здесь можно будет оборудовать кухню, — заглянул в какую-то каморку Платон. — Тут пробьем окно — еще будет одна комната… Только стены страшные…

— Девчата побелят. Подсчитай, Платон, сколько нужно досок, стекла, извести, и пусть Семен Федорович выписывает, — сказал Подогретый.

— Где я вам все это возьму?

— Найдете. Поднимай, Платон, комсомол, и покажите, на что вы способны. А я вам плакатов подброшу, — пообещал Подогретый.

Возле конторы, облокотившись на резной столбик крыльца, стоял Кутень. Коляда махнул ему рукой: мол, обожди, а сам отвел Платона за клуб.

— Поверь, Платон, не моя вина, — сказал, заглядывая в глаза.

— Какая вина?

— Тебя же хотел на агронома… И сегодня к Бунчуку ходил, просил, чтобы назначили — не хочет. Ты не думай, что я того…

— Я ничего не думаю, Семен Федорович.

…Возле хаты Платона остановила песня. Звонкие мальчишечьи голоса выводили кто знает кем принесенный рассказ.

Запевал Васько:

Ой да командир наш — не трусливый.

Он все время…

И десяток, а может, и два десятка голосов подхватили:

Впереди-и-и…

Получил большу-ую-ю ра-ану-у

От банди-и-та подлеца…

Платон замер в сенях.

Ой да жив я бу-у-уду,

Не забу-гу-гу-ду…

Красным зна-га-гамям награжу…

Резко открыв дверь, Платон с поднятой в военном салюте рукой отчеканил с порога приветствие:

— Здравия желаю, товарищи бойцы!

— Ура-а! — взвился только один голосок.

— Ура-а-а! — через мгновенье загремело на всю хату.

Платон, не понимая еще, в чем дело, здоровался за руку с каждым из двух десятков Васьковых друзей. На столе стояло все принесенное утром добрыми молодицами.

— Что у вас тут, женится кто или в армию провожаете?

— Ваську сегодня уже одиннадцать. А мне скоро будет десять.

Платон одиннадцать раз потянул Васька за уши и поцеловал в щеку. От Васька пахнуло пирогом. Платона посадили за стол.

— Может, хлопцы, еще заспиваем? — подморгнул Платон Тимку.

Мальчишка вдруг стал серьезным, встал и тихо-тихо начал:

Чорноморець, матінко, чорноморець…

Вивів мене, босую, на морозець…

Вивів мене, босую, та й питає.

И все:

Чи є мороз, дівчино,

Чи немає?..

У Платона перехватило горло, и он тихо вышел на подворье.

Мальчишки пахли медом…

Над селом летели гуси.

22

В клубе распоряжался Никодим Дынька. Он показал Платону, где надо ставить перегородки, где класть печь.

— Только на совесть делайте, для детей ведь… Эх, перевелся плотницкий род… Максим, как же ты дверь навешиваешь? Без меня вы тут, хлопцы, ничего не сделаете, едят его мухи с комарами…

— Так покажите, — попросил Максим.

— Мне ж, хоть умри, надо идти кроватки мастерить…

— Никодим Сидорович, а вы попросите, пусть вам поможет в мастерской Поликарп Чугай, — посоветовал Платон.

— Чтобы я этого поджигателя просил?! — вскипел Дынька. — Видеть его не хочу!

Платон знал, что несколько дней назад Поликарп пришел со своими плотницкими инструментами в клуб. Было еще рано, и в клетушке хлопотали только Никодим с Юхимом, вставляя широкую оконную раму.

Поликарп снял шапку.

— Я вот… пришел, может, помогу чем…

— Обойдемся без тебя, — даже не оглянувшись, ответил Дынька.

— Почему же? Я в плотницком деле разбираюсь.

— Пусть поможет, — шепнул Юхим Дыньке.

— Не твое дело! — Потом к Чугаю: — Если женщины узнают, что ты здесь мастерил, то детей не принесут… Корчевать пни в лесу — вот твоя работа.

— Я знаю, — тихо сказал Чугай, — сердце у вас, Никодим, каменное.

— Ты сжег мою хату, а я должен христосоваться с тобой, так? Не дождешься! Еще благодари, что из села тебя не выслали. Дочь пожалели.

Чугай молча вышел из клуба.

При одном упоминании о Чугае Никодим Дынька терял равновесие и мог кричать до вечера. Платон знал об этом и не продолжал разговора. А в обеденный перерыв зашел в сельсовет, чтобы потолковать с Олегом.

Олег выслушал Платона.

— Думаешь, я не говорил отцу и матери о Чугае? Будто горохом о стенку. Никак не могу втолковать, что на данном этапе человек человеку друг, товарищ и брат. Отец отвечает: не хочу иметь такого брата.

— Все-таки, Олег, поговори еще. Это же дикость! И все твоя мать начала, — сокрушался Платон. — Ты ж комсомолец, секретарь сельсовета.

Эти слова особенно повлияли на Олега, так как свою должность он любил больше всего, кроме, конечно, Марийки Багряной, на которой собирался жениться.

— Ладно, — сказал Олег и, исполненный решимости, пошел в мастерскую к отцу.

Никодим Дынька не чаял души в своем единственном сыне. Еще бы! Сын — секретарь сельсовета. Это была высота, какой еще никто не достигал в славном роду Никодима Дыньки. Но ни гордости своей, ни любви к сыну Никодим ничем не выказывал — стыдился. Единственное, что разрешал он себе, — это достать из ящика протоколы, которые Олег приносил домой для переписки, показать их соседям.

— Оце так пишет! — Глаза Никодима сияли. — Видите? Рядочки как шнурочки, и каждая буква свой фасон имеет… Вот возьми букву «П». Две закорючки и перекладинка. А вы посмотрите, как он завернул!

Самый торжественный и самый страшный день для Никодима был день выборов депутатов сельсовета. Все же голосовали за его сына тайно. А что, если вычеркнут? Может, кому не угодил или слово грубое сказал?

Задолго до выборов Дынька становился таким добрым, хоть к болячке его прикладывай. Не то что зла никому не делал, но грубого слова не слыхали от него. Выборы в сельсовет чудодейственно влияли и на Теклю, мать Олега, хотя для нее было настоящей мукой прожить день и ни с кем не поссориться. Текля во время предвыборной кампании становилась ангелом во плоти. Она мирилась с соседями, божилась, крестилась и проклинала себя на чем белый свет стоит за то, что кого-то когда-то обидела.

— Чтоб я, сестра, до воскресенья не дожила, чтоб я внуков не дождалась, чтобы моя корова доиться перестала, если слово плохое скажу… Пусть меня гром среди поля ударит, если я кому зла желаю…

После таких заверений сердца соседей размягчались, и Текля уже с меньшим страхом ожидала результатов голосования.

На избирательный участок они приходили с Никодимом первыми. Никодим заглядывал в кабину, убеждался, что в бюллетене имя сына напечатано правильно, брал карандаш и каждый раз писал лозунг: «Да здравствует блок коммунистов и беспартийных!» — и только тогда опускал бюллетень в урну.

Дынька целый день толкался на избирательном участке, наблюдал, кто заходит в кабину. Олег уже дважды баллотировался в депутаты и всегда избирался единогласно. А Никодим Дынька был на седьмом небе.

Именно на этих высокопатриотических чувствах отца решил сегодня сыграть Олег. И почему раньше не пришла ему эта мысль? Олег знал: если бы мать не устроила ту страшную сцену во время жатвы, Поликарпу жилось бы легче.

Никодим Дынька удивился, увидев сына в мастерской; сюда он приходил разве что с комиссиями по проверке готовности к весне.

— Тату, — без вступления начал Олег, подбирая слова посерьезнее и позаковыристее, — вчера вы еще раз подорвали мою репутацию и авторитет…

— Нет, нет, сынок, я ничего не подрывал… Как встал, так сразу и пошел в клуб, — смахивая с фартука стружки, сказал Никодим.

— В клубе и подорвали…

— Что случилось? Может, мать подорвала, а я нет.

— Зачем вы прогнали Чугая?

— Тю, — облегченно вздохнул Дынька, — я подумал бог знает что… Прогнал потому, что не хочу с ним одно бревно тесать…

— Видите, из-за вас и мне придется подавать в отставку.

— Что? — Тут уж Никодиму не до шуток. — Как в отставку? По какому закону?

— Все говорят, что вы с мамой нарушаете моральный кодекс, а я смотрю на это сквозь пальцы.

Никодим Дынька вспомнил большой плакат о моральном кодексе, который видел в сельсовете, и задумался.

— Я, сын, будто и не нарушаю… Мать больше, — сказал после паузы Никодим, боясь взять на себя вину за будущие неприятности сына.

— Если хотите мне добра, то идите с мамой к Поликарпу и помиритесь.

— Хм, может, пусть мать сама пойдет? — нерешительно предложил Дынька.

— Нет, вдвоем. Сегодня же. А то мой авторитет на волоске держится, а я еще и… жениться хочу.

Неизвестно, что делал бы другой в такой ситуации, но Никодим Дынька еле дождался вечера, чтобы не дать оборваться тому самому волоску, на котором болтался сегодня авторитет сына…

Разговор с сыном Никодим Дынька передал ошарашенной Текле, но намного доходчивее и убедительнее:

— Если мы не помиримся с Поликарпом Чугаем, то нашего Олега сбросят с депутатов как нарушителя Конституции и всех законов…

У Текли на губах присохло несколько десятков проклятий, и она словно подкошенная села на лавку. Никодим, зная свою супругу, воспользовался этой неожиданной тишиной для новой атаки за доброе имя сына:

— Гайворон может собрать всю партийную организацию, и это дойдет до района или до Киева. Напишут об Олеге в газету, и его не только до сельсовета, но и до загса не допустят. Какой же из него депутат, если его родители каждый день нарушают законы?

И Текля, которой легче было лечь в гроб, чем просить Чугая, сдалась.

— Если закон за Чугая, тогда и я не против закона. И в святом писании сказано: прости ближнего своего, и сам прощен будешь…

Утром Поликарп Чугай и Никодим Дынька шли на работу вместе. Платон ежедневно собирал возле клуба всех хлопцев и девчат. Всем нечего было делать в маленьких комнатках яслей, и Светлана Подогретая предложила незанятым разбить клумбы и посадить деревья. Хлопцы привозили из леса молодые сосенки и березки, разбивали аллеи и обсаживали их.

Под столовую яслей отвели самую большую комнату, побелили ее, но девушки были недовольны: очень буднично, никакой красоты. Общий вид портила огромная печка. И Платон подал мысль:

— Облицуем ее кафелем.

— А где достать?

— На ферме.

Коляда был в районе, и всю ответственность взял на себя Макар Подогретый:

— Обойдутся свиньи без кафеля.

Хлопцы стамесками выковыривали белые и синие кафельные плитки из стен, а девчата, нагрев котел воды, отмывали и вытирали их до блеска.

Белым кафелем Иван Лисняк облицевал стены, а на кухне и в умывальнике собирался выстелить пол. Он не слышал, как в комнату вошел Коляда, только увидел его огромные сапоги, когда нагнулся за плиткой.

…Коляда кричал, тыкал в лицо Лисняка кафельной плиткой. Иван не торопясь макнул щепочку в ведерко с краской и написал на печке: «Это же для детей!»

Коляда, махнув рукой, выбежал, затем вызвал к себе Платона — официально, через Горобца. Сидел в своем кресле, будто вылитый из воска, смотрел холодными стеклянными глазами.

— Вы что, хотите с Макаром Подогретым загнать меня в тюрьму? — обреченно спросил он.

— Это в наши планы не входит, Семен Федорович.

— Зачем вы свинарник ободрали?

— Свиньям кафель ни к чему…

— А завтра ты все фермы по камушкам разнесешь, так?

— Нет, фермы не буду, — пообещал Платон.

— Ты знаешь, что я в эти фермы свою душу вложил, знаешь? Сколько в газетах о них писали? — Коляда достал из ящика папку. — Что мне теперь в районе скажут? Доведешь ты меня, Гайворон, до того, как его, до разрыва в сердце… Если бы это не ты придумал, а кто-нибудь другой, то из колхоза выгнал бы, а так запишу тебе выговор…

— Пишите. Мне все равно. — Платон вспомнил, что сегодня Дынька должен прийти осматривать хату.

Дынька пришел с Теклей. Как полагается, немного посидели, поговорили, затем принялись за дело. Никодим с женой обошли несколько раз хату, ощупали стены и фундамент, потом осмотрели потолок и крышу.

— Оно конечно, хата есть, — глубокомысленно изрек Никодим, — если наш Олег женится, то будет жить… Сколько же ты за нее хочешь?

— А как вы скажете?

— Полторы тысячи ей красная цена, — сказала Текля.

— Маловато.

К торгу подоспел Васько. Он стоял в углу и долго не мог понять, о чем идет разговор.

— Бери полторы и еще десять, — убеждал Никодим.

— Нет, не будет, — ответил Платон.

— Это ж какие гроши! — тоненько пропела Текля.

— Еще накину десятку — и по рукам, — Дынька протянул ладонь.

— Вы забываете, что и садок при хате есть и сарай, — смущаясь, напомнил Платон.

— Вы хотите покупать нашу хату? — догадался Васько.

— Если в цене сойдемся, то и купим: сын ведь жениться собирается, — пояснила Текля Ваську.

— А мы куда денемся? — резонно спросил Васько.

— Это уже брата спрашивай…

— Куда мы денемся? — подбежал Васько к Платону.

— Обожди, обожди, потом, — отмахнулся Платон.

— Нет, ты мне сейчас скажи! Я не хочу продавать, не хочу! Уходите отсюда! — Васько дернул Дыньку за полу фуфайки.

— Так мы ж не заставляем, — оправдывался Дынька перед ним. — Мы и завтра можем зайти.

Дынька с Теклей вышли. Васько волчонком смотрел на брата.

— Я с тобой все равно не поеду.

— А я тебя и спрашивать не буду.

— Убегу… Буду жить в хлеве. А ты езжай себе… на легкий хлеб.

— Что ты сказал?

— Когда мы с тобой поехали в Киев, то дядько Нечипор сказал, что ты легкого хлеба ищешь.

— Замолчи!

— Всем расскажу. Пойду сейчас к Дыньке и скажу, что если он купит нашу хату, то я ее сожгу, — решил Васько. — Как дядько Поликарп.

— Что? Ах, ты, выродок! — Платон кинулся на Васька.

— Бей, бей, — съежился Васько.

Платон замахнулся. Васько поднял руки, защищаясь от удара.

— Не надо мне такого брата, не надо! — крикнул Васько и заплакал.

Эти слова будто оттолкнули Платона, и он, обмякнув, сел на кровать. Васько выбежал из хаты.

Платон ждал Васька допоздна, но тот не появлялся. Где он мог быть? У Снопа или у Мазура? Может, к Ивану Лисняку подался? Надо идти искать. Платон надел фуфайку и вышел на подворье. Двери в сарае были полуоткрыты. Ступил через порог и зажег спичку: на сухой картофельной ботве, свернувшись калачиком, спал Васько.

Платон поднял брата и понес в хату. Васько проснулся, но не вырывался из рук.

— Что же ты, Вася, не пришел в хату? Нам с тобой нельзя ссориться… Нельзя… — тихо говорил Платон.

— Я не буду больше удирать, только ты не продавай хату. Не будешь? И дядько Нечипор говорит, что не надо.

— А где ты его видел?

— Я возле тракторов был… Дед Выгон угощал меня печеной картошкой.

— Спи, Вася, спи.

Платон зашел в свою комнату. На столе лежало недописанное письмо Наташе. Прочитал его и порвал. Что он может написать ей, когда уже все написано и сказано? Взгляд остановился на Стешкином платке, который лежал на топчане. Платон смотрел на фотографию Наталки и стал вспоминать ночь в ветряке, горячие Стешкины губы, ее слова…

Кто-то постучал в окно. Может, Стешка? Сердце Платона тревожно забилось. Лучше бы она не приходила…

Нет, не Стешка. В хату зашли Нечипор Сноп и Мазур.

— Ну что, развалил ферму? — засмеялся Мазур.

— Коляда хотел из колхоза исключить, — ответил Платон, неся гостям стулья. — Садитесь.

— Мы с Мироном пришли спросить тебя, — начал Сноп. — Хату, говорят, продаешь?

— Купить хотите? — На переносице Платона сошлись брови.

— Денег у нас таких нет. Значит, опять в город подаешься?

— Может, и подамся, Нечипор Иванович.

— Вольному воля. — Мазур закурил. — Это как же ты, от оскорбления или что другое на перемену тянет?

— Вы только не подумайте, что я агрономом хотел стать. Это Коляда…

— А если и хотел, так что? Тебя учили, тебе и работать… Агроному у нас тяжелее в сто раз, чем мне в кузне молотом бухать, — сказал Мазур.

— Волочить бороны в Сосенке есть кому и без меня, Мирон Николаевич. Я не хочу выслушивать оскорбления, даже если они идут от самого Бунчука. Разве неправду я ему говорил? А мне платформу какую-то подшивают! — В руках Платона затрещала коробка спичек. — Бунчуку надо выполнять план, больше он ничего не желает знать. Я не хочу обкрадывать эту землю и…

— А я, значит, должен обкрадывать? — горько усмехнулся Сноп.

— Я не хочу видеть неправду.

— Так сделай, чтоб была правда. — Нечипор Иванович закашлялся и замолк.

— Мы тебя не удержим, это понятно, — Мазур опустил голову на руки, — ты и в городе проживешь, может, станешь ученым, профессором и Сосенку забудешь и нас… И просить тебя, Платон, не будем. Езжай… Только знай, что ты и меня, и Нечипора, и всех уже обокрал…

— Я? — вспыхнул Платон.

— Ты, — ответил Мазур. — Когда мы с Нечипором писали тебе рекомендацию в партию, я за тебя больше радовался, чем за своего Максима. Он у меня хоть и кованый, но еще закалки не прошел… Вот, думаем, будет нам опора. Знали мы с Нечипором, и Иван Лисняк знал, что не пойдете в кладовщики, не будете искать легкой и выгодной для живота работы, пот свой прольете на земле… Но вышло не так. Ошиблись… Извини за эти слова, Платон, но я никогда не кривил душой.

— Идем, Мирон, — поднялся Нечипор. — А ты, Платон, езжай, Сосенка уже многих вот таких чистеньких правдолюбцев проводила в свет… И живет…

Платон не вышел провожать Нечипора и Мазура. Сидел в тяжкой задуме. Надо решать, надо раз и навсегда положить конец сомнениям, терзающим душу. Можно высокими и пустыми словами оправдаться перед людьми, но не перед собой. Думай, думай, Платон.

Кротко смотрит со стены старый и небритый однорукий отец… Разговаривает мать с Пашей Ангелиной… Усмехается с фотографии Наташа… Так и не пришла Стешка за платком… Наверное, сидит сейчас с Кутнем… Целуется… А тебе что? Что тебе?

Если он уедет, то уж никогда не вернется сюда… Умрут Сноп, Мазур… Родятся новые люди… и никто никогда не вспомнит о Платоне Гайвороне… Люди помнят тех, кто делал им добро…

23

Ольга Аркадьевна подыскала для Платона квартиру на Пятничанах — в пригороде Винницы. Наташа побывала там, осмотрела комнатку, небольшую кухоньку и осталась довольна. Домишко стоит на берегу Буга. Сейчас, когда речка разлилась, вода подступила к самому садку. Маленький челнок-душегубка, привязанный к яблоне, покачивается на волнах. Вдоль берега на огородах лежат серые льдины, оставленные рекой. Оторванные от родной стихии, они теперь чахли с горя под солнцем и ветром.

Ольга Аркадьевна надеялась, что Платон с братом будут жить у них. Зачем тогда все эти условности, если Наташа выйдет за него замуж? Единственно, чего не знала Ольга Аркадьевна: когда это случится. На все ее вопросы Наташа отвечала:

— Мама, я тебе обязательно скажу…

Вот какие дети пошли теперь! Но в душе Ольга Аркадьевна была рада, что Наташа выйдет замуж, и связывала с этим свои надежды на счастье дочери. Может, и здоровье улучшится?

За всю зиму у Наташи не было ни одного серьезного приступа, и сейчас она чувствовала себя неплохо. Решила поступить осенью на заочное отделение факультета иностранных языков — ей легко дается английский.

Наталка с тревогой ждала встречи с Платоном. Последнее письмо от него она получила несколько дней назад. Платон писал, что просидел ночь возле какого-то старого ветряка и решил навсегда оставить Сосенку, писал о своем разговоре с Бунчуком, и Наталка никак не могла понять, какое значение имеет вопрос о том, сколько засеять кукурузы. Сообщил Платон, что продаст хату и приедет с Васьком.

В каждом письме он говорил о своих чувствах. А она молчала, словно боялась растравить жаром свое больное сердце. Платон простит ей это, ведь никто не знает, сколько оно, обреченное, еще будет биться. Больше всего на свете Наташа боялась, что болезнь свалит ее и прикует к постели на долгие месяцы или годы… Не видеть тогда им с Платоном счастья… Нет, она должна обо всем рассказать ему, чтобы потом не мучила совесть…

Эти дни трепетного ожидания были заполнены для Наталки маленькими домашними хлопотами и большими мечтами. Прошла неделя, вторая, а Платона все не было. Наталка успокаивала себя тем, что он просто не успел еще продать хату: в селе это не так легко.

Но вот однажды утром Ольга Аркадьевна принесла ей письмо. Наталка нетерпеливо разорвала конверт и пробежала глазами по строчкам.

— Что, дочка? — спросила мать, увидев, как изменилось лицо Наташи.

— Он… не приедет. Никогда не приедет…

— Почему ж это он передумал?

— Его не отпускает от себя… земля. Он пишет, что в вечном долгу перед ней, перед Сосенкой и людьми…

— А я квартиру ему нашла, думала, что он… Никому нельзя верить…

— Не говори так, мама. Наверное, он не мог иначе.

«Может, все эти пышные слова о земле ничего не стоят… Его просто не отпускает Стешка…» — подумала Наташа.

Нет, Платон не такой. Он написал бы ей правду.

В доме никто не заговаривал о Платоне. Отец и мать делали вид, что не замечали, как переживала дочь, а она каждое утро брала какую-нибудь английскую книжку, бутерброд и на целый день уходила в парк. А как потеплело, то ездила по Бугу на катере к скале Коцюбинского. Скала будто вырастала из широкого плеса, а над ней высилась зеленая гора. Наталка часами сидела, любуясь рекой, крутыми берегами, и все думала, думала…

Для нее теперь сама жизнь теряла всякий смысл. Сколько так может продолжаться? Ну, еще год Платон будет писать ей… А в какой-нибудь день, может быть и сегодня, Наталку свалит очередной приступ…

Зачем она нужна Платону, беспомощная, больная? Есть сотни, тысячи красивых, здоровых девчат, которые могут рожать детей, быть хорошими женами и помощницами… Живет на свете Стешка… Она напишет Платону обо всем. Они взрослые люди, и им незачем играть в прятки. Она должна немедленно написать письмо.

Жаль, что катер подойдет к скале только через три часа. Вдруг она увидела моторную лодку, державшую курс на город. Наталка замахала руками парню в синем берете:

— Подвези!

В лодке рядом с парнем сидела девушка. Они о чем-то разговаривали и без особого энтузиазма причалили к скале.

— А где же твой планер, оторвался? — спросил парень.

— Какой планер? — не поняла Наташа.

— Ну, кавалер, — пояснил он.

— Я без планера, — улыбнулась Наташа и прыгнула в лодку.

Парень, держась одной рукой за ручку подвесного мотора, рулил, а второй обнимал белесую курносую девушку. Лицо парня было в губной помаде лилового цвета. Наташа рассмеялась. Девушка зачерпнула ладонями воду и начала умывать парня. И Наташа позавидовала девушке с лиловыми губами, для которой не существовало сейчас никого, кроме хлопца в синем берете. Ее глаза светились, излучая радость. Парень время от времени поправлял пиджак, которым были прикрыты ноги девушки. Наталка отвернулась…

Возле причала парень выскочил из лодки и вытащил ее на берег, потом подхватил девушку на руки и понес на горку.

«Тьфу, какая бесстыдная, — подумала Наташа. — Разве можно позволять себе такое на людях?»

Парень поставил девушку на деревянный помост, а сам кинулся к лодке, взял оттуда два костыля и подал девушке. Только теперь Наташа заметила, что белесая курносенькая девушка стояла на тоненьких, скрюченных полиомиелитом ножках.

Наташа поблагодарила парня и девушку, извинилась, будто девушка-калека знала, что она о ней подумала.

— Если когда еще увидишь нас с Аленкой, то зови — подвезем, — сказал парень.

— Мы часто ездим, — подтвердила Аленка.

— Спасибо. Желаю вам счастья, Аленка!

— А я счастлива.

Подойдя к мосту, Наталка оглянулась: на голубом борту лодки прочитала: «Аленка».

Наталка не могла уснуть до утра. Все время перед ее глазами стояли девушка на костылях, парень в синем берете и белая надпись на лодке. А почему она должна отказываться от своего счастья?

Вечером, когда возвратился с работы отец и мать подала чай, Наталка сказала:

— Уважаемые родители, надеюсь, что вы спокойно меня выслушаете и мы не будем вызывать «скорую помощь».

Мать насторожилась, а отец спросил:

— Надеюсь, что созревшая в твоей голове идея не угрожает мировой катастрофой?

— Нет, отец, это не заденет судьбы континентов…

— Тогда мы слушаем.

— Я решила ехать к Платону… Мама, валерьянка в моей тумбочке.

— Наташа, ты в своем уме? — прошептала Ольга Аркадьевна.

— Мама, неужели ты сомневаешься в моих умственных способностях?

— Когда ты хочешь ехать? — спросил Михаил Константинович, слишком спокойно помешивая ложечкой чай.

— Завтра воскресенье, и было бы хорошо, если б ты, отец, отвез меня.

— Что она задумала? — почему-то обратилась к мужу Ольга Аркадьевна. — С ее сердцем в такую дорогу!.. Я тебя, Наташа, не отпущу.

— Надолго поедешь? — не обращая внимания на жену, спросил отец.

— Не знаю…

Ольга Аркадьевна села на тахту и горько заплакала:

— Я этого не переживу, я этого не выдержу…

— Ты понимаешь, Наталка, всю серьезность задуманного? — тревожно спросил отец.

— Да.

— Но там же нет ни одного врача! Вдруг с тобой что случится?

— Мама! С таким же успехом это может случиться и здесь. А лекарств у меня хватит надолго…

— И ты будешь жить в селе? Ни ванны, ни газа… Тебе ж придется готовить обеды, стирать белье! Это сумасшествие!

— Называй как хочешь… Я его люблю и поеду… Я решила.

Наташа вышла, оставив родителей одних. Им было над чем поразмыслить.

— Слезы тут не помогут, — сказал Нарбутов жене, когда за Наталкой закрылась дверь. — Мы ее не удержим.

— Но ты понимаешь, Михаил, какая ждет ее жизнь? У нас она под постоянным присмотром, а там… Если случится, не дай бог, приступ!.. Почему ты молчишь?

— Всегда наступает время, когда птенцы оставляют свои гнезда, Ольга… Если я ее не отвезу, она пойдет пешком. Я поеду, поговорю с Платоном. Он должен знать, в каком она положении… Больше я ничего не могу сделать.

…Машина медленно выехала со двора. За Комсомольском Нарбутов свернул на Белоцерковский шлях. По сторонам тянулись бесконечные поля с изумрудными всходами, с оврагами и перелесками. Над тракторными агрегатами вздымалась косматыми столбами пыль — давно здесь прошли дожди, а в небе ни одной тучки. Еще не успели расцвести сады и взойти яровые, а белесое, какое-то не весеннее солнце уже нещадно жгло землю…

Наталка, подобрав под себя ноги, казалось, дремала на заднем сиденье. А может, просто не хотела говорить с отцом. И Нарбутов это почувствовал. Ему все еще не хотелось верить, что он оставит свою Наташу в глухом селе, у чужих людей.

…Пощелкивал спидометр, отсчитывая километры. Огромный щит на обочине шоссе предупредил: «До города Косополье 5 километров». Вскоре второй сообщил, что осталось три километра. А через несколько минут Наталка с отцом уже рассматривали знаменитую карту Косопольского района, нарисованную на стене комбината бытового обслуживания.

…На горе отец остановил машину:

— А вот и Сосенка… Смотри, Наталка.

Наташа увидела старый ветряк, узенькую Русавку, белые хаты и силосную башню. В поле гудели тракторы…

Возле моста машину окружили босоногие мальчуганы и наперебой начали рассказывать, как быстрее проехать к хате Гайворонов.

— У них на воротах петушок прибит.

Это был точный ориентир. Нарбутовых встретил на подворье Васько.

— Давай знакомиться, — сказал Нарбутов.

Васько подал полковнику руку и улыбнулся Наталке: узнал.

— А Платон в поле, еще на рассвете пошел. Я его сейчас позову.

Наталка хотела сказать, что они поедут все вместе, но Васько уже был на огороде. С разгона перепрыгнул канаву с водой, а дальше через леваду, напрямик в поле. Как хорошо, когда приезжают гости! И это ж тебе не дядько или тетка с Кашперовки, а полковник на машине! Ни у кого из хлопцев не было полковников в хате. А если он подарит Ваську автомат или пистолет? Что полковнику один пистолет? Ну, может, сразу и не подарит, но выстрелить даст…

Васько бежал пахотой наперехват трактору, который вел Платон. Ноги вязли в теплой мягкой земле, исполосованной боронами.

— Плато-о-он! — орал Васько. — Полковник! Приехал полко-о-овник!

Хлопцы, которые стояли на сеялках, тоже что-то закричали, и трактор остановился. Платон, черный, с покрасневшими от недосыпания глазами, вышел из кабины.

— Что, Васько?

— Полковник приехал с той, что на карточке… На машине.

— С Наталкой?

— Ага, с погонами… Так я за тобой прибежал, — одним духом выпалил Васько.

Платон растерянно посмотрел на сеяльщиков, на Васька и отвел брата в сторону:

— Беги к вагончику и скажи Юхиму, чтобы сменил меня. Быстро!

Юхим подъехал на велосипеде и у дороги уже ждал Платона.

— Вот кому везет! — подморгнул Юхим. — Сами девчата приезжают! А тут и волоком не затянешь…

Умывшись возле вагончика, Платон посадил на раму велосипеда Васька и поехал в село.

— Сбегаешь, Васько, к тетке Марии и попросишь кувшин молока и свежего хлеба, если есть, — наказывал Платон.

На выгоне Васько соскочил с велосипеда и побежал к Снопам за молоком, а Платон свернул в свою улочку. С полными ведрами перешла ему дорогу Стешка.

— Что, дождался? — спросила, когда Платон поравнялся с ней. — Скажи своей Наталке, чтобы в доярки не шла, а то ручки не выдержат… Пусть ко мне в подпаски попросится, возьму… Я же опять телят пасу… возле ветряка.

— Ты прости меня, Стеша, за ту ночь… Прости, если можешь…

— Ах, ты… не вспоминай. То была моя ночь. Забудь все.

— Не могу.

— Тогда не забывай, ничего не забывай! Иди уж к ней… А может, к ветряку сегодня ночью выйдешь?

Платон молча отъехал.

— Испугался? — догнал его Стешкин голос. — А мой Кутень ничего не боится…

Нарбутов хлопотал возле машины. Увидев Платона, он пошел ему навстречу.

— Я привез тебе, Платон, дочку… Она в доме… — тихо сказал он.

Платон что-то ответил и побежал. Он остановился в сенях, не решаясь открыть двери. Что это значит: «Я привез тебе дочку»? Неужели она приехала навсегда?..

— Наташа!

Большие Наталкины глаза стали еще больше, и она кинулась навстречу.

Платон обнял Наталку и почувствовал, как она вся дрожит. Вошел отец. Платон метался по хате, не зная, за что взяться. Достал из скрыни скатерть и рушники, расставил на столе рюмки.

Нарбутов принес кошелку с продуктами:

— Помогай, Наташа.

Постепенно замешательство прошло, а все трое начали готовить не то обед, не то ужин. В окно заглянуло заплаканное лицо Васька. Платон вышел.

— Что случилось, Вася?

— Кувшин с молоком разбил!

— Ну, ничего, обойдемся…

— А что ж они будут пить?

— Купим еще.

Васька тоже усадили за стол, налили рюмку сладкого вина и угощали чем-то таким, чего он в жизни не ел. На булку с маслом Наталка положила ему целую ложку черных соленых дробинок, а потом красных. Перед ним лежали тоненькие сухие колбаски и рыбки в баночках, ветчина, сладкий красный перец и еще такое, что Васько и не знал, как оно называлось. «Вот хорошо быть полковником!» — с завистью думал Васько.

Полковник опять налил в рюмки и не сказал просто, как дядько Кожухарь: «Дай бог», а говорил долго, обращаясь к Платону и Наталке…

Когда пообедали, полковник с Платоном пошли на подворье, а Васька оставили с Наталкой. Прибирая со стола, она сказала, чтобы он называл ее не теткой, а Наташей, и еще сказала, что они будут с ним друзьями. Потом он помогал ей носить из машины вещи: чемодан, туфли, сапожки, пальто и какие-то узелки. Васько долго не решался, но потом все-таки спросил:

— А ты разве у нас останешься?

— У вас.

— А что ты будешь делать? — Васько подходил к жизни по-деловому.

— Я не знаю.

Наталка налила в чугун воды и никак не могла задвинуть его в печь.

— Ухватом надо, — посоветовал Васько.

— Я не умею.

Васько рассмеялся: вот чудачка!

— Не умеешь? Давай научу.

…Нарбутов с Платоном ходили по садку.

— Ты понимаешь, Платон, что Наталка решилась на отчаянный шаг… Но ее никто не мог бы остановить, — говорил Нарбутов. — Я хочу, чтобы вы были счастливыми… Это зависит от вас обоих… и от того, как Наталка будет себя чувствовать… Все это очень сложно, друг мой.

Платон и сам понимал сложность их положения. Он боялся, что обыденность, неустроенность сельской жизни будут угнетать Наталку, которая все годы прожила под крылышком матери. Но больше всего беспокоила Платона болезнь Наталки. Что он будет делать, если ее свалит недуг? Платон отгонял эти мысли, но они назойливо лезли в голову, вытесняя радость встречи. Платон корил себя за это: а на что ты надеялся, когда в каждом письме писал о своей любви, ездил и ждал? А теперь…

…Нарбутов уехал. Вот и все. Надо было двадцать два года растить дочку, учить, страдать, когда она заболела, недосыпать ночей, чтобы вот так привезти ее и оставить в чужой хате… Это был, наверное, тот закон жизни, который никто не мог изменить. Перед ним отступили даже отцовская любовь и, может, смертельный недуг…

Платон с Наталкой шли улицей под любопытными взглядами. Возле колодцев перешептывались молодицы. И пока Наташа дошла до хаты, добрая половина сосенских жителей прекрасного пола имела возможность поговорить о внешности невесты Платона Гайворона.

— Идет, как пишет…

— Видно, с гонором…

— А ножки ровненькие.

— И при талии… Не расплылась на батьковских харчах.

— В пазухе, правда, маловато, кума.

— Как родит с четверку, то…

— Говорят, что сердцем очень больная.

— Вот бедная…

— И зубки ровненькие. Приветливая…

— Долго Платон выбирал…

— А говорят, Стешка за ним до смерти убивается…

— Если б платьице чуть подлиннее, а то светит коленками. Не хочешь, а посмотришь…

— Куда же это Платон определит ее?

— Посадит в красном углу и будет молиться… К нашей работе она не приучена.

— О, о, смотрите, как липнет к нему… Кино!

— Сейчас в городах такая заведенция пошла… Я вот, кума, видела, когда на базар ездила, сидят в палисаднике вдвоем. Он ей, верите, руку за пазуху засунул и целует при всех людях. А она только ногами дрыгает, стерва…

— Будто с тобой такого не бывало.

— Чтоб ты, Марийка, угорела! Было, да не при людях…

Платон привел Наталку в свою комнатку.

— Это будет твоя… наша. Нравится?

— Мне все здесь нравится, Платон. Только эти бумажные цветы мы снимем со стены… Не возражаешь?

— Их делала мать…

— Тогда пусть висят… Извини.

Наталка повесила в шкафу свои платья, достала из узелков постельное белье, одеяло, коврик.

— Видишь, Платон, я бедная невеста.

— Сейчас мы с тобой самые богатые… Я не верю, что ты приехала, Наташа! Спасибо тебе…

Ваську было видно в щелочку, как Платон целовал Наталку. «Наверное, она будет его женой», — решил Васько. Теперь ему не придется чистить картошку и мыть пол. Вернулся из школы, сделал уроки и гуляй себе!

Не успели они и поужинать, как прибежал из сельсовета посыльный и сказал, что Платона вызывает Подогретый.

— Я скоро вернусь, — пообещал Платон.

Ваську было хорошо с Наташей. Она рассказывала ему о больших городах, о подводных лодках, о скале, на которой любил сидеть Коцюбинский, когда жил в Виннице, и о том, как пишут музыку… Васько в долгу не оставался и тоже как можно точнее охарактеризовал соседей, рассказывал, в какой кринице самая вкусная вода и где ловятся в Русавке вот такие караси.

Васько засыпал с мыслью, что Платон выбрал себе хорошую жену, и если Наталка не будет покрикивать на Васька, то он с ней подружится. Еще Васько решил, что будет приносить каждый день по два ведра воды из самой лучшей криницы…

Будильник показывал двенадцатый час ночи, а Платона все не было. Почему его так долго нет? Запахнув халатик, прилегла на топчан. Она не слышала, как пришел Платон. Проснулась от прикосновения его рук.

— Где ты был так долго? Я ждала и уснула…

— Ты устала. Я перенесу тебя…

— Не надо, я сама, Платон. Сама, не надо…

— Хорошо, что ты приехала…

— Погаси свет, погаси. — Наташа еле шевелила пересохшими губами.

24

Никогда так не спится на рассвете, как в двадцать три года… Кажется, только закрыл глаза, и уже будят. Ничего б не пожалел, лишь бы еще часок подремать.

— Дмитро, вставай, — затормошила Меланка агронома, — солнце уже взошло.

— Ой, Меланка, еще немножко, — простонал Дмитро, натягивая на голову одеяло.

— Иди в поле, а то опять будут тебе глаза колоть… Гайворон уже давно пошел, и жинка молодая не удержала.

Дмитро поднялся и стал бродить по комнате, натыкаясь на стулья, как слепой котенок. Одевался медленно, ворчал, будто старый дед.

— Какая ж это тебя держала до третьих петухов? — поинтересовалась Меланка, сливая холодную воду на шею Дмитра.

— Все вам надо знать…

— Гляди, чтоб Чугай ноги не перебил за Стешку, — предупредила Меланка.

— Если вы не боитесь Фросиньи, то чего ж мне дрожать? — вывернулся Кутень.

— Ну что ты выдумываешь? — Молодица засмеялась и огрела Дмитра рушником.

— Думаете, что я не видел, чьи сапоги стояли в сенях под лестницей?

— Мои.

— Такие сапоги, Меланка, носит в Сосенке только один человек.

— Добалакаешься у меня! — пригрозила Меланка.

Меланка была в курсе всех сердечных дел своего квартиранта. И сейчас видела, что Дмитро влюбился в Стешку. Придет в хату, только и разговору что о ней. Вскоре после того, как Коляда привез его обратно в колхоз, Дмитро ходил к Чугаю мириться. Купил шипучего вина и побежал. Не знала Меланка, о чем они там говорили, но возвратился Кутень и чуть вприсядку по хате не пошел.

Сейчас Меланку разбирало любопытство: с кем это ее квартирант так поздно гулял?

— Тестя уже приобрел, — с притворным безразличием сказала Меланка, собирая со стола, — теперь осталось Стешку уговорить.

— За этим дело не станет.

— Ой, смотри, она такая, что не наклонится… Да и не один ты стежку к ней топчешь.

— Топчут многие, а ходить по ней буду я. Думаете, кто со мной до третьих петухов простоял? — Дмитро подморгнул Меланке и вышел из хаты.

Выпроваживая сына второй раз в Сосенку, Василий Васильевич Кутень имел с ним серьезный разговор.

— Петр Иосипович оставил тебя в колхозе ради меня. Хоть до осени, сучий сын, продержись… С людьми не грызись, а Гайворона обходи десятой дорогой. Коляду слушайся и ему служи. Понял?

— Понял, тату, — промямлил Дмитро.

— Смотри мне! — Для большей убедительности Кутень помахал перед носом Дмитра маленькими кулачками.

Если бы Дмитро не боялся этих отцовских кулачков, то давно бы плюнул на агрономию и на Косополье. Поехал бы себе в Одессу и устроился б матросом на какую-нибудь баржу. Стать моряком — это мечта его жизни. Но родители неумолимы: еще утопится, кому тогда останется их добро?

Чтоб они подавились своим добром! Сколько Дмитро помнит, всегда отец с матерью говорили о деньгах; каждую истраченную копейку отец записывал. Кормились — лишь бы прожить. Щедро угощали только тех, кто мог быть нужным.

После десятилетки Дмитра послали учиться в плодово-ягодный техникум, потому что близко от дома и выгодная специальность.

— Все при фрукте будешь да при вине, — говорила мать.

Дмитро знал, что мать летом продавала дачникам масло, которое приносил ей заведующий складом. Она божилась, что отец об этом не знает.

Теперь старый Кутень подумывал, чтоб отправить Дмитра в институт.

— Для анкеты диплом нужен, — поучал он сына. — Время такое, что на одном социальном происхождении далеко не уедешь.

Дмитро готов был пойти хоть на край света, лишь бы избавиться от этих нудных, никчемных поучений, которые преследовали всю его жизнь. Теперь надо было как-то добыть справку о производственном стаже.

И Дмитро каждое утро выходил в поле, зная, что он там никому не нужен. Он завидовал Гайворону, Максиму, всем, кто что-то делал в эти дни; сам же слонялся из бригады в бригаду, лишь бы видели, что он есть.

…Еще никогда так быстро и хорошо не сеяли в Сосенке, как в эту весну. Нечипор Сноп своим хлопцам не давал тратить зря время. Машины ремонтировали прямо в поле, куда к вагончику трактористов Мирон Мазур перевез свою кузницу; за ним перекочевал и Никодим Дынька.

Макар Подогретый в эти дни заходил в сельсовет только вечерами и то лишь на час. В поле с людьми ему было легко и радостно. И это он почувствовал, может, впервые в жизни. Не чурался работы, всем помогал, для всех находил доброе слово. Такая перемена не осталась незамеченной. Теперь и Нечипор Сноп называл его «наш секретарь».

На полевом стане трактористов хозяйничала красавица Мотря Славчук, Макар сам привез на стан два чугуна, сложил с Поликарпом плиту. Так появилась в поле столовая. Коляда долго скреб затылок, но продукты выписал.

— На детские ясли давай, на поле давай, — жаловался он Горобцу, но перечить Макару не стал.

На поле второй бригады Дмитра догнал на своем газике Коляда. Выскочил из машины и отвел в сторону.

— Скажи Снопу, чтоб один агрегат направил на Клинцы… А я в район еду.

— Семен Федорович, но мы ж решили там свеклу на корм, и в плане так.

— Пусть себе в плане будет, а посеем кукурузу, — сказал Коляда.

— Еще сорок два гектара? Мы же триста восемьдесят сеем на массиве.

— Ты, Дмитро, арифметике меня не учи… Кто эти гектары будет мерить?

— Так, выходит, что мы кукурузу посеем и на Клинцах, а в сводке показывать не будем?

— Люблю умных людей… Кукуруза на Клинцах будет нашим резервом. Соберем урожай и припишем на плановую площадь.

— Но это ж…

— Без коммерции, Дмитро, нельзя ни в каком деле. Во всех колхозах так сеют и помалкивают, чтобы показать урожай.

— А если узнают в районе?

— Видно, что ты человек без практики… Кому надо, тот знает… Снопу объясни, что Клинцы входят в твердый план, потому что на третьем поле мы займем больше площади под свеклу… ну и под гречку.

— Так, может, вы сами и сказали б?

— Ты агроном — ты и командуй. А об этом нашем разговоре никому ни слова. Ты просто выполняешь план.

Нечипор Сноп выслушал Кутня и, ничего не подозревая, согласился, потому что на третьем поле в самом деле увеличивали на несколько гектаров посев свеклы и гречихи. Они вместе подошли к агрегату Гайворона, и Нечипор Иванович распорядился, чтобы Платон перебирался на Клинцы.

— А твою площадь Максим захватит, — успокоил Нечипор Сноп.

— Посеяли бы там гречку — и все, зачем отрывать от массива какие-то клочки? Разве не так, Дмитро? — спросил Гайворон Кутня.

— Надо сеять, — уклонился Дмитро.

— Давай, давай, Платон, время не ждет, — подгонял Сноп.

Платон вывел машину на шлях. Дмитро увидел его озабоченное лицо и почему-то вспомнил слова, которые когда-то Платон сказал ему на правлении: «Разве этому Кутню не все равно, где сеять и что сеять? Прикажут, так он поля хреном засадит. У него не болит…»

Возле вагончика завтракала ночная смена сеяльщиков. Стол заменяли две доски, положенные на низенькие столбики. Мотря подносила полные миски молочной каши. Пригласила и Дмитра:

— Садитесь, Дмитро, коли ваша ласка.

— Спасибо.

Трактористы подвинулись, дав место Кутню.

— Вкусная каша…

— Из таких рук я ее и с дегтем съел бы.

— Меньше болтай, а то половником схлопочешь, — пообещала Мотря.

— Если хорошо поработаешь, то и аппетит есть, — размышлял Савва Чемерис.

— Ты у нас известный ударник, — заметил Данила Выгон.

— Надень очки да посмотри, — показал на красную доску Савва.

— Так это ж тебя Иван Лисняк по своей доброте записал.

— Мели, мели. Мы с Юхимом за ночь две нормы дали.

— Так это ж Юхим… Он на том тракторе, как на ероплане летает…

— А почему бы и не летать? Если б мне лет тридцать сбросили, то я бы тоже лично полетал, — вздохнул Чемерис. — Может, Мотря дала бы какой-то добавки.

— Я вам, дядько Савка, как дам, то до белого света не забудете.

К вагончику подошел с большой кошелкой Михей Кожухарь.

— Добрый день, севачи!.. А это тебе, Мотря. — И Михей вытряхнул из кошелки гору молодого щавеля и несколько пучков зеленого лука. — Навари этим парубкам весеннего борща, может, отсеют быстрее. А то Савка уже до мощей высох…

— Большой ты, Михей, вырос, а того…

Михея посадили за стол, но Савва Чемерис не отставал.

— Смотри, чучело огородное, — тыкал пальцем Чемерис на Доску почета, — кто истощал. Дождь бы только пошел.

— Треба дождя.

— А мы на огороде будем насосом воду подавать, — похвалился Михей. — Поликарп обещал мотор поставить…

— Если все вот так впряжемся, — сказал Чемерис, — тогда и Сосенка в люди выйдет.

— Руки все могут…

— К рукам еще и голова разумная нужна.

— И головы есть…

Сеяльщики говорили между собой, и никто не обращался к Кутню. Чужой…

Дмитро поднялся, тихо поблагодарил Мотрю и, никем не замеченный, ушел. У них свои заботы и свои надежды… Они сеют, недосыпая ночей, радуются, если хорошо ляжет в землю зерно и выпадет обложной дождь. Обыкновенная электрическая лампочка, засветившаяся в Сосенке, детские ясли с кафельными печами и мотор на огородах вызывают у них чувство благодарности к тем, кто это сделал. Люди, может, больше, чем себе, верят Снопу, Гайворону, Мирону с сыном. Дмитро понимал это, и ему захотелось тоже ходить за сеялкой, недосыпать ночей и чтоб ему верили люди…

Дмитро остановился среди поля. Где-то у леса рокотал трактор Гайворона. Это он, Кутень, послал его туда. Обманул тех людей, которые с ним только что поделились куском хлеба. А ему что? Пусть чертополохом позарастают эти поля. Ему нужна справка, которая поможет преодолеть еще одну ступеньку на пути к какой-нибудь карьере…

Нет!

Дмитро побежал через поле к лесу. Ноги вязли в мягкой пахоте, пот заливал глаза, нечем было дышать.

— Плато-о-он! — кричал он.

А поле было бескрайним.

— Стой, стой!..

Он догнал Гайворона возле Клинцов.

— Что тебе? — Платон остановил машину.

— Возвращайся… Не надо сеять. Не надо… — Дмитро не мог стоять. Он обессиленно сел на траву и закрыл глаза.

— Что с тобой? — Платон взял флягу с водой и подал Дмитру.

Тот долго и жадно пил. Потом вытер рукавом вспотевшее лицо и сказал:

— Это Коляда распорядился посеять на Клинцах… сверх плана.

— Как сверх плана? Зачем? — удивился Платон.

— Чтобы урожай с этой площади приписать на тот массив.

— Кого же вы обманываете? — выругался Платон и отвернулся.

— Извини, Платон, — тихо сказал Дмитро. — Я… я не хотел. Это все он…

Платон развернул трактор с сеялками и тронулся назад к полевому стану. А Дмитро все сидел, низко склонив голову. В сердце нарастало беспокойство. Что ему скажет Коляда? А отец?

Он представил, как отец будет размахивать кулачками и ругать его, что осмелился пойти против Коляды. И мать будет плакать, будто на нее свалилась неслыханная беда. Пусть кричат, пусть плачут. Надоело ему жить вот так, всегда чего-то боясь и всем угождая. Узенькой полевой дорожкой Дмитро пошел к леваде, где Стешка пасла скот. Он хотел увидеть ее, рассказать ибо всем и, может, услышать от нее хоть одно слово, которого он так долго ждет.

Стешка лежала вверх лицом на старой отцовской шинели и смотрела в высокое небо. Проплывали тучи, и невидимый чародей лепил из них неприступные крепости, замки и причудливые фигуры. Вот прошел над Стешкой караван двугорбых верблюдов, а вот мчится по небу всадник. Куда несет его лихой конь? Может, в тот дворец, что стоит на неприступных скалах… Кто там ждет всадника? Дворец все удалялся и удалялся. Быстрее, всадник, быстрее, а то не успеешь! На глазах у Стешки дворец превратился в развалины… Всаднику уже некуда спешить, никто не ждет его, и, наверное, с тоски он превращается в каменный обломок…

Коровы и телята разбрелись по леваде, Стешкины подпаски играли в салки, и никто ей не мешал. Хорошо она сделала, что ушла с фермы. Зачем с утра до ночи сидеть в каменных стенах, если можно ходить по росным травам, смотреть в небо или быстрее ветра мчаться на коне? Но куда ей мчаться, к кому? Она тоже может окаменеть от тоски, как тот небесный всадник.

Еще несколько дней назад она надеялась, ждала, что придет Платон и скажет, что любит. Ведь она нравится ему. Стешка чувствовала это сердцем. Ей было бы легче, если б из памяти исчезла та ночь в ветряке, если б могла забыть его поцелуи. Но разве забудешь, когда Стешка до краев переполнена любовью, когда ей свет становится немилым от одного воспоминания, что Платон с другой? Так Стешкино счастье вдруг стало бедой, которую никто никогда не отвернет.

Но Платон еще пожалеет, что оттолкнул ее… Стешка посылала ему и Наталке тысячи проклятий. Вдруг перерешила — пусть они будут счастливы, а она поседеет от горя. И Платон пусть знает, что это он во всем виноват… А может, Стешка, как отец, сожжет хату Гайворона… Пусть тогда ее судят. Нет, не будет жечь: жаль Васька и Галю…

Тихонько заржал Гнедко. Стешка подняла голову: возле нее стоял Дмитро.

— Уснула?

— Не спится, — Стешка натянула на колени юбку.

— И мне, — сказал Дмитро. — Можно присесть?

— Как хочешь. Зачем пришел?

— К тебе.

— Что, уже отсеялся?

— Без меня посеют.

— На готовом привык жить?

— Стешка, ты сегодня опять злая… Я пришел спросить тебя: когда?

— Никогда.

— Почему?

— Я не собираюсь выходить замуж.

— Но ты же вчера сказала, что подумаешь, — несмело напомнил Дмитро.

— А сегодня передумала. — Стешка вскочила на ноги, подошла к Гнедку и подтянула подпругу. — Видишь, какое седельце мне сделали?

— Кто, Юхим?

— Состаришься, если все будешь знать.

— Я вечером приду, хорошо?

— Зачем? — Стешка легко, по-мужски, села на коня. Свистнула в воздухе плетка, и Гнедко сорвался с места. Стешка завернула телят, но к Дмитру потом не подъехала: ей хотелось побыть одной.

По пути в село Дмитро всю дорогу размышлял о своих возможных соперниках. Самыми опасными были Гайворон и Юхим Сноп. Теперь Платон отпал. Остался Юхим. Но и он в последнее время, видно, понял, что Стешка не для него. Вот и получалось, что соперников у Дмитра нет, если не считать, что время от времени из соседних сел и из самого Косополья наезжали какие-то молодчики. У них, конечно, в Сосенке находились родственники, но почему-то больше всего их интересовала хата Чугая. Самые храбрые после знакомства со Стешкой предлагали ей руку и сердце, но потом уже в Сосенке не появлялись.

Каждый сваленный в невидимом поединке соперник удваивал уверенность Дмитра. Говоря правду, Кутень побаивался одного Юхима, потому что только он знал, кто написал тогда на снегу позорное слово о Стешке… Если узнает об этом и Стешка, то можно опять вызывать молоковоз и брать курс на Косополье… Дмитро до сих пор чувствовал на скулах железный кулак Юхима.

На шоссе показался газик Семена Коляды. Дмитро спрятался за дерево. «Трус, продажная душа!» — казнил он себя, но не хватало мужества оторваться от дуплистой вербы, встать перед Колядой и сказать все, что он о нем думает. Но он ему еще скажет! При первом же случае, и все увидят, что Дмитро Кутень не трус и не продажная душа…

С таким настроением и пришел Кутень вечером в сельсовет — по вызову Макара Подогретого. В комнате собрались все коммунисты. Макар жестом пригласил Дмитра к столу. Семен Федорович подозрительно посмотрел на Кутня из-под нахмуренных бровей:

— Выслужился!

— Он служит не у вас, а в колхозе, — заметил Макар. — А что вы, товарищ Кутень, скажете об этих таинственных гектарах сверхплановой кукурузы?

— Это обыкновеннейший обман, — ответил Кутень.

— Вот так и хозяйничаем, — сказал Мирон. — Будто на чужих полях…

— Вы что, хотите сделать меня жуликом? — Испуганно вытянулось лицо Коляды. — Разве я ту кукурузу для себя приказал сеять? В других колхозах тоже сеют, и, может, не по своей воле, — намекнул на что-то Коляда.

— Тем хуже, если об этом знают в районе. Я предлагаю за обман и очковтирательство объявить товарищу Коляде выговор, — сказал Платон.

— Я буду жаловаться, — пригрозил Коляда, зная, что никому он не скажет ни слова.

— Свое решение мы направим в райком. Голосую, — Подогретый поднялся из-за стола.

После собрания Коляда набросился на Подогретого:

— Ты подрываешь мой авторитет! Ходишь на поводу у Гайворона! Я председатель колхоза, а мне какие-то трактористы и кузнецы будут выговора лепить?!

— У нас у всех одинаковые партийные билеты, и в партии все мы равные, — отрезал Макар.

— Что-то ты, Макар, стал очень умным…

— Стараюсь, Семен Федорович.

— Смотри, а то…

— Что, анонимку напишете?

— Думай, о чем говоришь! — крикнул Коляда.

— Пишите, только я молчать больше не буду.

— Хорошо подрепетировал тебя Гайворон.

— Я его и поблагодарю… И Снопа и Мирона. Без них я до сих пор сидел бы чучелом на этом стуле… И прошла б моя жизнь где-то стороной. После того как я искал у Снопа кукурузу, родная дочка хотела из дому бежать… Вы, вы меня послали! А теперь не поспите ночи, как я не спал, да подумайте…

— Обойдусь и без твоих советов, — сказал Коляда и хлопнул дверью.

Коляду душила злость. Он ходил по безлюдным улицам села, не зная, что делать. Он заметил, что уже третий раз останавливается возле Меланкиной хаты. Если б знать, что нет того доносчика, зашел бы…

Меланка давно нравилась Коляде. Он помнил ее с того первого послевоенного года, когда приехал в Сосенку. Невысокая чернобровая девчушка уже была вдовой… И если б тогда не нашла его Фросинья, то наверняка женился бы он на Меланке. И может, была б у него радость в жизни. Много лет минуло, и опять Коляда почувствовал неудержимый порыв любви. Как-то ночью он пришел к Меланке. Пришел несчастный и влюбленный. Они сидели в темной комнате, и Семен Федорович говорил ей нежные слова… Может, и свою молодость вспомнила тогда Меланка.

Коляда оглянулся, не видит ли кто, и быстро проскользнул в калитку. Меланка сидела в маленькой комнатке на кровати и вышивала.

— А где квартирант? — опасливо спросил Семен Федорович.

— Поужинал и ушел. Рассказывал мне о вашем собрании…

— Переживу, Меланка. Еще не такое видел.

Сбросив плащ, Коляда присел возле Меланки.

— Соскучился по тебе, Меланочка.

— До меня ли тебе, — вздохнула. — Не вылезаешь из хлопот… И еще будут, Семен…

— Разве нам привыкать, Меланка? Не грусти, улыбнись…

— Не до смеха мне. Если б ты только знал…

— А что?

— У нас… будет маленький…

— Что? — У Коляды вытянулось лицо. — Как же это… Что же ты молчала? Надо в Косополье поехать. Или в область тебя отправлю…

— Никуда я не поеду, Семен… Да и поздно уже.

— Но ты знаешь, что тут, в Сосенке, будет? Да я ж на люди не смогу показаться… Гайворон с Подогретым жизни мне не дадут. — Перепуганный Коляда почти бегал по хате.

— А ты не бойся, — спокойно сказала Меланка, — я никому не скажу, чей ребенок. Пусть смеются надо мной, если им будет смешно… А я, может, его двадцать лет ждала.

— В области есть такие врачи, что…

— Не хочу. Пусть это будет мой позор. Но и счастье будет мое. А если ты боишься и… отказываешься от него уже сейчас, то… уходи, Семен, и никогда не появляйся.

— Меланка, я не отказываюсь, но, понимаешь, голова колхоза — и вдруг… За такое спасибо не скажут… — сокрушался Коляда. — А Фросинья если узнает, то хоть из села беги…

— Если хочешь, я могу уехать… Кто-то идет. — Меланка подошла к окну.

Коляда надел плащ, взял фуражку. В хату вошел Дмитро.

— Так, значит, Меланка, договорились: если приедут из области, то придется обед или там ужин приготовить, — сказал Коляда, будто для этого и зашел.

— Почему сегодня так торопитесь? — бросил насмешливый взгляд Дмитро.

— Твое, Кутень, дело маленькое, за собой смотри, а то я шуток не люблю, — предупредил Коляда. — Как приехал сюда на заячьих правах, так и уедешь. — В уголках рта Коляды мелькнуло что-то похожее на улыбку. Он еще минутку потоптался возле порога, будто не мог оторвать от пола свои сапожищи, а потом обратился к Меланке: — Выйди, слово сказать хочу.

Меланка туже завязала дрожащими пальцами платок и покорно вышла за Колядой в сени. Они о чем-то долго шептались там, а когда она возвратилась, Дмитро увидел, что у Меланки заплаканные глаза.

25

За два дня Васько стал самым счастливым человеком в Сосенке, а может быть, и во всем Косопольском районе. Счастье встало перед ним в реальных образах электрической плитки и телевизора. Эти события оживленно обсуждались среди однокашников Васька, и ему приходилось по нескольку раз в день со всеми подробностями рассказывать, как Платон, приехав из Косополья, торжественно включил плитку, как быстро закипела в казанке вода и каким вкусным был борщ.

Чтобы опровергнуть возможные выпады скептиков, Васько пригласил всех в хату и торжественно продемонстрировал могущество изделия завода «Электронагрев. аппаратура». На плитку поставили чугун с водой, и глаза мальчишек замерли в ожидании. Васько уверил, что ровно через тысячу четыреста семь секунд вода закипит. Хлопцы хором начали считать секунды, раз за разом опуская пальцы в чугун.

Проходили десятки, сотни секунд, а вода и не потеплела. Черный чугун, который прошел сквозь дым и пламя печи, вызывающе поблескивал холодными боками, не желая покоряться никаким законам физики. Честь Васька и марки завода «Электронагрев. аппаратура» была под угрозой. Кое-кто из хлопцев уже бросил считать секунды и с сожалением смотрел на Васька.

— Девятьсот восемьдесят семь…

— Чтоб ты треснул! — сквозь слезы пожелал Васько старому чугуну.

— Тысяча…

— Это такой чугун, что его электроплитка не берет.

— А может, плитка испортилась?

Васько поставил чугун на пол, и все склонились над плиткой. Черная пружина-змейка была холодной. Васько щелкнул выключателем — лампочка загорелась. Штепсель и розетка исправные, а плитка не хотела подавать никаких признаков жизни.

— Ну и брехун же ты, Васько, — откровенно высказал свою мысль о собственнике плитки рыжий Алик по прозвищу Коза.

— А может, плитку треба окунуть в чугун? — несмело предложил Тимко Чемерис, самый меньший из верных ординарцев Васька в военных набегах на бахчи.

— Дурак ты, — не очень деликатно охарактеризовал Тимка рыжий Алик Коза, поставив под сомнение умственные способности семилетнего ординарца.

— Сам ты дурак, — с достоинством ответил Тимко и встал возле мисника в воинственную позу.

— А ну еще раз скажи! — зачем-то пожелал Алик, подняв плечи и наклонив голову. Два рыжих вихорка в самом деле напоминали рожки козы.

Собрав все свое мужество, Тимко выпалил:

— Ты глупая коза. О!

Только бой мог спасти сейчас славное имя Козы. И он бросился на Тимка. Неизвестно, чем бы закончилось это единоборство, если б не трагическое стечение обстоятельств. Коза прыгнул, чтобы занять боевую позицию, но попал одной ногой в чугун и рухнул на пол. Хлопцы шарахнулись в стороны и разразились хохотом, а Коза лежал в луже, чувствуя, как набухают от воды его штанишки.

Тимко воспользовался этим, что, конечно, не делало ему чести, и под хохот хлопцев добил своего противника.

— А Коза набурил в штаны! А еще в четвертом классе!

Коза не мог промолвить ни слова. Ведь зря сейчас доказывать хлопцам, что заявление Тимка есть грубая провокация, недостойная славного товарищества и честного поединка. Он больше всего боялся, что к его прозвищу Коза теперь прибавится еще одно… А уж если хлопцы нарекут — навсегда. А тут еще, как назло, в хату вошла Наталка и тоже, будто маленькая, начала смеяться. Алик хотел было выскользнуть в дверь, но Наталка задержала его.

— Неудобно парубку бежать по селу в мокрых штанах. Снимай и забирайся на печь, — посоветовала она.

Пока Алик возился на печке, сбрасывая самую главную часть своего туалета, Васько с грустью рассказывал Наталке о неудачном эксперименте с плиткой. Наталка рассмеялась:

— Эх вы, электрики! Да ты же включил ее в розетку для радио! Черненькая — для радио, белая — для плитки.

Наталка воткнула штепсель в белую розетку, и пружина-змейка покраснела…

А на второй день Наталка привезла из кооперации телевизор. Надо сказать, что граждане Сосенки то ли из-за чрезмерной бережливости или по каким-то другим причинам не очень часто тратили такие деньги на подобные вещи. Поэтому сия новость не могла пройти незамеченной, тем более что дружки Васька разнесли ее по всему свету. Не секрет, что их сообщения сопровождались одинаковыми требованиями, высказанными в той или иной форме в зависимости от характера и настроения родителей.

— Вот если б нам, мам, телевизор! Все показывают, как в кино.

— Так возьми вон, сынок, гроши в шкатулке и сбегай купи.

— Да тут же только семь рублей…

— А сколько тебе треба?

— Двести…

— Тогда, сын, не для нас это кино.

— Тату, дайте двести рублей.

— Что, жениться надумал?

— Скажете такое! Телевизор куплю.

— Что?!

— Тату, ты не хочешь телевизор купить?

— Хочу.

— Так купи.

— Ладно.

— Когда?

— Да в воскресенье. Корову продам — и купим. Добре?

— Гы-гы…

Не очень обрадовался и Платон, увидев в хате телевизор.

— Мы с тобой не такие уж богатые, Наташа. Я еще не заработал на него.

— Мне отец оставил деньги. — В глазах Наталки погасла радость. — Это же не роскошь, Платон, а обыкновенная необходимость в семье.

Платон ничего не ответил жене. Он молча ел борщ, а Васько не мог понять, почему брату неприятно, что Наташа купила телевизор. Пообедав, Платон нетерпеливо посмотрел на Васька, который громко читал инструкцию о пользовании телевизором, и позвал Наташу в другую комнату.

— У тебя какие-то неприятности? — Наташа провела рукой по небритому лицу Платона. — Опять с Колядой ругались?

— Нет. Меня оскорбила ты…

— Я?

— Ты. К тебе приходила Христя?

— Жена Горобца? Приходила. И Меланка приходила. И…

— Почему же ты свои мысли доверяешь не мне, а чужим?

— Я не пойму, о чем ты говоришь? — растерялась Наташа.

— Ты сказала Христе, что не хочешь со мной регистрироваться. Сказала?

— Ну и что? Разве для любви необходима загсовская печать?

— Нет, но я не хочу, чтобы обо мне и о тебе плохо думали! Не хочу, чтобы о нас говорили, что мы «сбежались», как на станции, что я тебя «подцепил», что…

Платон не договорил — в комнату вбежал Васько и, заслонив Наталку своей худощавой фигуркой, зашептал:

— Не кричи на нее… не кричи.

Платон взял фуфайку и вышел из хаты.

— Ужин возьми, ведь на всю ночь идешь! — крикнула вслед Наталка.

Не вернулся.

— Почему он кричал на тебя? — спросил Васько.

— Он не кричал, Вася, — улыбнулась Наташа.

— Я слышал, — Васько помолчал, а потом посоветовал: — Так распишись с ним… И свадьба пусть у нас будет. Музыка и дружки.

Наталка крепко прижала к себе Васька и неожиданно весело сказала:

— Давай установим телевизор!

Они вдвоем еще раз прочитали инструкцию и пришли к выводу, что без Платона не обойтись: надо поставить на крыше антенну. Но разве мог Васько ждать, пока возвратится с работы брат?

— Я быстро! — крикнул он Наталке и, схватив инструкцию, убежал.

Наталка не могла забыть разговора с Платоном. Неужели несколько слов, которые она в шутку сказала Христе, могли так поразить Платона?

А что, если Платон просто ищет зацепку, чтобы расстаться?

Теперь Наталка связывала обрывки разговоров с Галиной, с Христей — все, что она слышала за эти недели о Стешке. Вспомнила о своей встрече с нею в больнице. Стешка и не таится, что любит Платона… А он? Как неосторожно сделала Наташа, приехав непрошеной, доверившись наивной мечте… Разве поймет Платон, что не загсовская формальность сдерживает ее от того, чтобы расписаться с ним, а болезненное чувство собственной физической неполноценности. Она больше всего боялась стать в тягость Платону.

С присущей ей прямотой Наталка оценивала свое положение. Она знала, что в любую минуту очередной приступ может свалить ее с ног. Болезнь рано или поздно сотрет романтическую окраску их любви, и потянутся тяжелые, серые будни. Вот тогда она и станет нестерпимой тяжестью для него.

Нет, не надо было ей приезжать сюда. Пусть бы остался Платон в ее мечтах, если она не имеет права на земную, хоть и трудную, любовь. И Платон малодушный, почему не сказал ей, что не такая жена ему нужна? Наталка вспомнила, как Платон с Галиной и Васьком сажали картошку на огороде, а она сидела на стульчике под грушей, потому что даже лопата была для нее тяжелой.

Нет, не такая жена нужна Платону. Ему такую, чтоб встречала его в поле, чтоб люди называли хозяйкой, чтоб умела обработать огород, и чтоб пела песни с молодицами, возвращаясь со свеклы, и чтобы детей рожала… Как угнетает эта комнатная тишина… Наталка вышла на подворье, взяла тяпку и пошла на огород. Начала несмело разрыхлять землю вокруг кустов картошки, боясь подрезать их. Бурьян вырывала руками. Под ногти набивалась земля, и пальцы начинали гореть. Ныла спина, и по всему телу разливалась слабость. Но это только поначалу тяжело, а потом она привыкнет, научится мотыжить, и огород у них будет чистый, как у соседей.

Наталка чувствовала, как на виске билась жилка от прилива крови. Тяжело дышать. Хотелось выпрямиться или лечь на землю. Нет, надо пройти рядок до самого конца. Вернется Платон и не поверит, что это она сама столько сделала. Еще один кустик, еще… Какие крепкие корни у этого бурьяна. Со лба скатывались капельки пота, и она ощущала их соленый привкус на губах. Вот уже сколько она сделала! И не устала… Она совсем не больная. Это все врачи напридумывали… Со временем она вместе со всеми пойдет в поле. Пошьет себе широкую синюю юбку и повяжется белым платком. Встретит в поле Стешку и рассмеется ей в глаза… Вот так: ха-ха!

Сизая пелена тумана застлала глаза Наталки, она тихо вскрикнула и упала на влажную теплую землю…

Михей Кожухарь с Максимом внесли ее в хату и уложили на кровать. Будто сквозь сон слышала Наталка, как всхлипывал Васько.

— Мне уже лучше, — прошептала она и, дотянувшись рукой к столику, взяла какие-то таблетки.

— А мы пришли поставить антенну, — виновато пояснил Максим.

— Спасибо, я сейчас встану.

— Нет, Наташа, ты лежи, — испуганно сказал Васько.

— Это от солнца, наверно, — сказал Кожухарь, намочил в холодной воде рушник и положил на голову Наталке. — Поспи. Сон все болезни лечит…

Савка Чемерис уже часа три добирался домой с торбочкой соли, за которой послала его в кооперацию жена. То одного встретит на дороге, то с другим перекинется словом, а время шло. Душевному разговору с Поликарпом Чугаем помешал Чемерису его внук Тимко.

— Деда, идите домой, а то бабка говорили, что всю бороду вам общиплют. Уже из Крыма можно было соли принести, а вы как примерзли к дороге. — Тимко точно передал бабушкины слова.

— Да иду уже, иду лично, — нехотя распрощался с Поликарпом Чемерис, взял внука за руку и медленно зашагал домой. Он уже давно принес бы эту соль, но, увидев на Гайвороновой хате Михея Кожухаря, свернул на подворье.

— Зачем это тебя, Михей, на хату занесло? — поинтересовался Чемерис.

— Да скликаю на совещание дураков, — пробасил Кожухарь. — Хорошо, что ты, Савка, подвернулся. Будешь первым.

— Чтоб тебя приподняло и шлепнуло, — пожелал Савка Чемерис.

На крыше появился Максим с железной крестовиной.

— Это антенну нам ставят, мы телевизор купили, — похвалился Васько.

— Добрая то штука — телевизор, когда-то у кума в Косополье двое суток с перерывом лично смотрел, — вспомнил Чемерис и, положив торбочку с солью на завалинку, полез на хату.

В это время по улице проходили Никодим Дынька и Данила Выгон.

— Взбесились, крест на хате ставят, — сплюнул Дынька. — Живыми к богу лезут. Что вы там делаете, Савка?

Савка Чемерис слово в слово повторил ответ, который он услышал от Михея, но Дыньку это не удержало, и он тоже полез на крышу. А Васько с Тимком потянули Выгона в хату, чтобы показать телевизор.

Через несколько минут главнокомандующим на крыше стал Никодим Дынька, убедив Максима, что ни Савка, ни Михей до конца века не установят антенну.

— Для этого дела мастер нужен, а Михей за всю свою жизнь и топорища не сделал. Ты же, Савка, тоже совсем не техничный человек. Слазь с хаты и не мешай!

— Да ты сам умеешь только дышла делать. Мастер, тьфу, — перечеркнул все Никодимовы таланты Савка.

— Нет, он еще умеет кол затесать, — уточнил Михей, но место Дыньке уступил.

После долгих пререканий антенну наконец закрепили на крыше, и Максим сквозь потолок протянул в хату шнур.

Наталка проснулась, и Васько, показав на черную сверкающую проволоку, которая свисала с потолка, доложил:

— Уже поставили антенну. Максим спрашивает, можно ли зайти в комнату.

— Пусть заходят, я сейчас поднимусь. Сколько им надо грошей, Вася?

— Грошей ни за что не возьмут, — Васько наклонился к Наталке. — Пол-литра надо поставить. Я сбегаю к Меланке.

— А может, лучше деньгами? — колебалась Наталка.

— Нет, — возразил Васько, — у нас если кто что сделает для кого, то ставят пол-литра.

Васько убежал. Наталка поднялась с кровати и, чуть пошатываясь, вышла из комнаты.

— Заходите, Максим, — пригласила она.

Вслед за Максимом в комнату вошла вся добровольная бригада энтузиастов телевидения. Наталка, готовя ужин, слышала, как они спорили, где должен стоять телевизор. Никодим Дынька зачем-то решил, что ему место посреди хаты на столе. Савка прислонил телевизор к стенке, а Михей уверял, что надо поставить в красном углу. Дынька обозвал всех недоумками-невеждами, демонстративно плюнул и сел на порог: мол, делайте что хотите.

— Я этих телевизоров за свою жизнь штук… двадцать лично поставил, — заявил Савка, прибивая изоляторы.

Такую неправду Никодим не мог стерпеть.

— Бо-о-о-же, — с мольбой обратился он ко всевышнему, — ты слышишь, что это Савка мелет?

— А может, и двадцать пять, — спокойно уточнил Чемерис.

Максим рассмеялся, а Кожухарь подтвердил:

— Савка все может.

— Да ты ж эту машинерию сроду не видел. Ты зуб в борону не способен вставить! — кричал Дынька.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, а я в Косополье все телевизоры поставил. Даже прокурор приезжал и просил. Михей слышал. — Свои слова Савка сопровождал уверенным постукиванием молотка.

Кожухарь тут же подтвердил, что собственными ушами слышал, как прокурор слезно просил Савку приехать и установить телевизор.

— Оба вы брехуны, каких еще свет не видел.

Эта характеристика никак не повлияла на Савку и Михея. Они переглянулись и, ссылаясь на авторитет Данилы Выгона, который только что вошел в комнату, ошарашили Дыньку еще одним сообщением.

— Посмотрите на этого темного человека, — сказал Михей Кожухарь Выгону, тыча пальцем в грудь Никодима, — он не верит, что Савка знает все телевизоры, как телегу. Дело хозяйское. А ну-ка расскажи ему, Данила, кто придумал двуствольное ружжо…

Кожухарь подморгнул Выгону, и тот ответил:

— Как кто? Савка Чемерис… Ему еще и палец оторвало, когда первый раз стрельнул из двух стволов.

Савка показал Никодиму левую руку без мизинца и пообещал:

— После жатвы я еще и с тремя стволами ружжо сделаю.

— Да все ж знают, что тебе палец соломорезкой отхватило! — отстаивал Дынька святую правду.

— Нет, — таинственно прошептал Кожухарь, — то нарочно был пущен такой слух, чтобы Савку не украли немецкие шпионы… Как ты думаешь, где Савка перед войной два года пропадал?

— Хе-хе, — запрыгали худые плечи Дыньки, — кожи выделывал в Бердичеве на заводе.

— Что с ним говорить, — безнадежно махнул рукой Михей, — не в Бердичеве, а в засекреченном месте сидел Савка, а чем занимался — не скажу, это дело военное…

— Ну вас к бесу, — не выдержал Дынька, — если я еще чуток послушаю, то и поверю, что Савка генералом был на войне.

— Генералом не генералом, а полковником был… В кавалерии. — Новая волна фантазии оторвала Савку от бренной земли, и он уже видел себя на лихом коне, с саблей в руке…

Васько и Тимко, придерживая руками черные пол-литровые бутылки, которые предательски выглядывали из-за пазух, трусцой бежали улицей и всех, кого только встречали, приглашали смотреть телевизор. Взрослые благодарили, обещали прийти, как управятся по хозяйству, а маленькие граждане Сосенки, забыв обо всем на свете, сразу присоединялись к Васькову эскорту в лице Тимка. Так они и вбежали голосистой толпой на подворье и, подчиняясь властному жесту Алика Козы, исчезли в садку.

— Сидите, пока не позову, и ни звука! — приказал Тимко и на правах Васькова ординарца вошел в хату.

Наталка приготовила ужин и пригласила мастеровых к столу.

— Еще дело не сделано, пусть уж потом, — ответил за всех Михей.

— Я на дворе посижу, позовите, — Наталка взяла большой платок, который висел на гвоздике за шкафом, и вышла к перелазу.

Наталку лихорадило. Так было всегда после приступа. Но она вышла во двор. Дома ее бы уложили на несколько дней в постель, приходили бы врачи, суетилась бы мама… Хорошо, что приступ был легкий и что она поднялась… Надо попросить Васька и Максима, чтоб они не рассказывали Платону. За ночь она отдохнет, и все будет хорошо. Утром вернется с поля Платон… Она развеет все его сомнения. Его и свои…

Лошадь будто вкопанная остановилась возле калитки. Наталка даже вздрогнула от неожиданности: Стешка.

— Добрый вечер, с приездом. — Наталку вызывающе рассматривали какие-то диковатые, раскосые глаза Стешки.

— Спасибо, — сухо ответила Наталка, выдержав дерзкий взгляд, — я уже давно приехала.

— Не знала, — откровенно соврала Стешка и в этом нашла удовольствие. — В гости приехала?

— Я приехала к своему мужу. Тоже не слыхала? — в тон Стешке ответила Наталка.

— Поп не венчал, музыка не играла. Почему же он тебя прячет? Боится, чтоб не украли? — Покачиваясь в седле, Стешка явно кичилась перед Наталкой своей красотой.

— Я не боюсь. Он меня никому не отдаст. — Наталка сорвала с себя платок, бросила его на ворота и встала в позу царицы Тамары.

Стешка измерила взглядом стройную фигуру Наталки, критически осмотрела на ней старенькое платьице и ловко подцепила нагайкой платок.

— Теплый?

— Теплый.

— Могу тебе подарить… на свадьбу. Он ему тоже нравится.

— А почему ты должна дарить его? — не поняла Наталка.

— Потому что этот платок мой. Не веришь?

— Аа-а… почему он у нас? — Наталка смотрела на Стешку уже растерянно.

— Его спроси, — ответила Стешка и, пришпорив Гнедка, помчалась в поле…

А если б осталась на месте, то увидела б, как гордая царица Тамара вдруг превратилась в несчастную девушку в старом коротеньком платьице…

— Го-о-оол!!! Шайбу-у-у! — ошалело кричал кто-то в хате.

И в эту минуту на подворье выбежал Васько и тоже закричал:

— Давай, братва! Показывают!

И «братва» под командой Алика Козы высыпала из садка и бросилась в сени.

Когда Наталка вошла в комнату, Никодим Дынька поклонился ей и с достоинством сказал:

— Принимайте работу. Что могли — сделали.

На экране шныряли какие-то длинные тени, их сменяли молнии, точки, волнистые круги. Из этого хаоса вылетало какое-то магическое слово, подхваченное тысячами глоток:

— Ша-а-айбу!

— Вот дает! — подпрыгнул Алик Коза.

Наталка привычно покрутила регуляторы и утихомирила эту стихию. На экране появились бегавшие за мячом люди.

— Футбол, — пояснил присутствующим Савка и тоже притронулся к регуляторам, потом добавил, будто все это он сделал сам: — А теперь смотрите.

Мастеровых не пришлось приглашать к столу дважды. Но пока Наталка не прикоснулась губами к своей чарке, никто и не попробовал Меланкиного первака. Двери раскрыли настежь, так что и из соседней комнаты было видно все, что делалось на экране телевизора.

— Вот дожили, — никак не мог успокоиться Никодим, — сидишь себе, закусываешь, а оно показывает! Ей-богу, куплю!

Наталка встречала гостей. Пришли Поликарп Чугай и Лисняк с женой, потом прибежала Христина. Она трижды поцеловала Наталку, хотела что-то рассказать, но на нее зашикали. Уже давно стемнело, а люди все подходили, усаживались кто где мог и молча смотрели до тех пор, пока в полночь невидимая рука не написала на экране: «Спокойной ночи».

Долго и церемонно прощались, Наталке приятно, что этим людям было хорошо в ее хате.

— Приходите еще, — приглашала она.

Васько разбудил нескольких еще не закаленных районной кинопередвижкой мальчуганов и помог Наталке прибрать в комнате.

— Добре, когда люди приходят, правда, Наташа? — искал поддержки каким-то своим мыслям Васько.

— Добре…

Наталка еле добралась до кровати, но уснуть не могла. Перед глазами гарцевала на коне Стешка, размахивая платком, как черным знаменем. Что Платон утаивает от нее? Он любит Стешку, любит… Хотя бы быстрее рассвело… Она заставит Платона рассказать все… А может, сейчас пойти к нему в поле?

Путаясь в длинной ночной сорочке, Наталка подошла к окну. В саду пели соловьи. Ветер нес с поля терпкий запах полыни. Наталка прислушалась — тракторов не слышно. Холодно. Пора спать…

26

Косополье, как и полагается городу — экономическому и административному центру, — просыпается рано. Как только солнце бросит свои первые лучи на косопольские тополя и на величественную колоннаду чайной, именно в это время звучит над городом гудок маслозавода. Это единственное предприятие Косополья, которое имеет собственный гудок. Да еще какой!

Среди косопольских парубков были такие, что умели свистеть в три раза громче завода. И это вносило путаницу в жизнь города: не разберешь, кто свистит — хлопцы или завод. В прошлом году этому был положен конец. Директор маслозавода Василий Васильевич Кутень привез из Одессы сирену, которая раньше принадлежала огромнейшему океанскому лайнеру. Она заменила маслозаводский свисток. Еще до сих пор вспоминают косопольчане то утро, когда над городом впервые прозвучал величественный гудок. Он торжественно плыл над Косопольем. Тревожил и звал. Горожане повыбегали из хат, взволнованно прислушиваясь к трубному гласу.

Суматошно лаяли собаки, как угорелые метались по дворам и огородам куры, гуси, индюки. Только свиньи, по свидетельству косопольчан, никак не реагировали на это событие. Но свинья есть свинья, какой с нее спрос?

А сирена гудела. Казалось, что маленький Косопольский маслозавод разрастется до масштабов индустриального гиганта или вместе со своей сыроварней поплывет, поплывет, подхваченный водами Русавки, в моря и океаны…

Кое-кто утверждал, что когда гудела эта океанская сирена, то в единственном паровом котле завода катастрофически падало давление и останавливались некоторые агрегаты. Но разве мало на свете злых языков? Как бы там ни было, а трижды на день маслозавод посылал в поднебесную высь и на земные просторы свой могучий индустриальный глас, возвеличивая себя и город Косополье.

Для Прокопа Миновича Котушки этот гудок означал конец работы и начало ответственной службы. Дело в том, что Прокоп Минович в ночную пору был райкомовским сторожем, а днем выполнял сложные обязанности завхоза. Никто не знал, когда он спит, когда отдыхает. Он всегда был на ноге… Да, именно на ноге, ибо она была у него одна. Вторую заменял вытесанный из дерева костыль, который он привязывал двумя ремешками.

Прокоп Котушка наперечет знал всех председателей колхозов и секретарей парторганизаций, передовых доярок и трактористов, все планы и как они выполнялись. Когда вызывали на бюро председателей колхозов, например во время хлебосдачи, то Прокоп Минович, выслушав каждого из них в приемной или в коридоре, безошибочно определял: «Запишут выговор». Или: «Иди и не бойся, будет «на вид».

Котушка почти никогда не ошибался и этим вызывал к себе еще большее уважение.

Каждый вечер Котушка, подвернув штанину, выводил на своей деревяшке химическим карандашом какие-то значки. Деревянная нога служила ему своеобразным блокнотом, на ней он записывал, что должен сделать завтра. Дел было всегда много, и если бы Прокоп Минович все записывал, сохрани господь, обыкновенным способом, то тратил бы горы казенной бумаги. А так каждый день он соскребал ножиком старые значки и писал новые.

Сегодня Прокоп Минович впервые за много лет не мог понять смысла закорючек, которые он вчера написал на деревяшке. Вот она, старость. После долгих усилий Прокоп Минович установил, как расшифровать четыре буквы: КППБ. А это значило: Коляда просится на прием к Бунчуку. Несколько раз весьма озабоченный Семен Федорович приезжал в райком, но не мог застать Бунчука. Котушка советовал ему идти к Мостовому, но Коляда не хотел об этом и слушать. Вчера Бунчук вернулся из области. Прокоп Минович заказал Сосенку, чтобы сообщить об этом Коляде, но не успела телефонистка соединить, как Семен Федорович сам появился в райкоме.

— Вернулся первый? — спросил еще с порога.

— Приехал. Скоро будет. Что это вас пригнало в такой час?

Коляда вздохнул:

— Разве не знаете, Прокоп Минович? На бюро Мостовой вызвал.

— За кукурузу?

— Хотел добро сделать, а мне Гайворон с Мостовым контрреволюцию пришивают. Наверно, будут сегодня распекать на бюро…

— Может быть, — подтвердил Котушка.

— Как оно сейчас, Прокоп Минович, — придвинулся ближе Коляда, — на бюро? Закручивают или попускают?

— Закручивают и попускают. Смотря по какому вопросу, — делился своими наблюдениями Котушка.

— Так, значит, и мне не миновать, — горевал Коляда.

— Это зависит от того, как представит дело Мостовой.

— О-о, этот расскажет… А разве я ту кукурузу себе забрал бы, Прокоп Минович? Государству сдал бы.

— Оно-то так, Семен Федорович, — соглашался Котушка, — но вы же хотели те гектары припрятать? А это очковтирательство.

— Да разве я один это делаю?

— Не надо было попадаться.

Пришел Бунчук, сухо поздоровался и закрылся в кабинете.

— Злой? — прошептал Коляда.

Котушка утвердительно кивнул головой.

Бунчук просмотрел повестку дня заседания бюро и вызвал Мостового.

— Как хозяйничали тут без меня? — спросил, поднявшись из-за стола.

— Ничего, Петр Иосипович. Обрабатываем посевы. Вот последние сводки, — Мостовой подал папку.

— Я уже видел. Зачем вызвал на бюро Коляду? Мы же условились: на сосенском инциденте с кукурузой поставить точку. Что, у нас нечем другим заниматься?

— Дело не в Коляде, Петр Иосипович, а в принципе.

— Что ты всегда носишься со своими принципами. Ну, хотел посеять — не посеял, и черт с ним.

— Речь идет не о моем собственном принципе, — продолжал Мостовой, — а о том, что Коляда и некоторые другие председатели колхозов сознательно идут на обман государства.

— Вранье! — вскипел Бунчук. — В моем районе этого нет!

— Но есть факты, Петр Иосипович.

— Какие факты?

— После проверки мы вам доложим. А сегодня заслушаем Коляду и вынесем решение. Я советовался с членами бюро. Если ко мне нет больше вопросов, то разрешите идти? — Мостовой поднялся.

— Идите. — В руке Бунчука хрустнул карандаш.

Несколько раньше Бунчук не церемонился бы с Мостовым. А теперь коллективное руководство, и будь добр выслушивай желторотых выскочек. Вчера после совещания Бунчук зашел ко второму секретарю обкома и все рассказал. Тот замахал руками:

— И не думай рассказывать об этом Шаблею. Он за Мостового стеной встанет. Это же сам первый, после того как он побывал в вашем районе, вызвал Мостового читать лекцию о практике партийной работы.

— А я думал, что это дружки Мостового из орготдела, — признался Бунчук.

— Бери выше и не удивляйся, если Мостовой через месяц-два будет сидеть в обкоме… Кстати, должен сказать тебе, что первый редко ошибается в людях, я в этом убедился.

— Я работаю, а он статейки в газеты пописывает и лекции читает, — горько усмехнулся Бунчук. — Не ценят у нас старые кадры, а мы все на своих плечах вынесли, все… Когда-нибудь еще пожалеют да извинятся…

Где-то глубоко в душе Бунчук, как и раньше, понимал, что безнадежно отстал от Мостового, что нет у него ни знаний, ни таланта руководить людьми. Он все чаще думал об этом, мучился, но молчал, отдаляя час своего краха.

У Бунчука были причины не раздувать историю с сосенской кукурузой. Он больше всего боялся, что они станут известны Мостовому, и напряженно искал выхода… Нашел. Он позвонил. В кабинет, постукивая деревяшкой, вошел Котушка.

— Пригласите, Прокоп Минович, Коляду. Здесь он или ушел?

— Здесь, Петр Иосипович.

— Зовите.

…Коляда отмерил своими огромными сапогами три шага, щелкнул каблуками и замер:

— Явился, Петр Иосипович.

— Садись, рассказывай, что у тебя.

— Как вам известно, — начал жалостливо Коляда, — Гайворон со своими дружками написал на меня заявление в райком, будто я дал распоряжение засеять секретно, значит, сорок гектаров кукурузы, чтобы потом урожай разделить на законные гектары… И выговор мне записали.

— Извини, Коляда, а у тебя котелок варит? — Бунчук постучал пальцем по своей голове.

— Кажется, — неуверенно сказал Коляда. — Я, конечно, такое указание Кутню дал, так как для меня ваши слова…

— Я тебе никогда ничего не говорил. Понял?!

Коляда вздрогнул от крика.

— Понял. Но я же…

— Скажешь на бюро Мостовому, что хотел посеять кукурузу сверх плана и не думал делать из этого никакой тайны. А то, что написал Гайворон, будто ты хотел припрятать эти гектары, чтобы блеснуть высоким урожаем, — вранье. Вранье! — Бунчук стукнул ладонью по столу.

— Спасибо вам, Петр Иосипович, спасли вы меня, вовек не забуду. — Коляда, наверное от нервного возбуждения, дважды обежал вокруг стола.

— Вот так и скажешь. — Бунчук подал Семену Федоровичу стакан с водой.

Тот выпил и успокоился.

— Но я же, дурак, сказал Кутню, что это будут секретные гектары…

— Кто слышал, кроме него?

— Никто, Петр Иосипович.

— Значит, ты ничего не говорил. А Кутню, кстати, не обязательно присутствовать на бюро. Иди и подумай, что скажешь.

Все случилось так, как задумал Бунчук. Когда повестка дня заседания была исчерпана, Петр Иосипович сказал:

— Товарищ Мостовой все время настаивал, чтобы бюро рассмотрело заявление Платона Гайворона на товарища Коляду. Я был в Сосенке, разговаривал с народом, с товарищем Колядой и знаю, что это дело не стоит дырки в бублике. Но товарищ Мостовой очень настойчиво проталкивал этот вопрос на бюро. Есть такое мнение, товарищи, разобраться с этим вопросом. Александр Иванович Мостовой — молодой секретарь, и, возможно, это поможет ему уяснить некоторые вопросы партийной работы. Пригласите, пожалуйста, сосенских товарищей.

Вслед за бодрым Колядой в кабинет вошли Макар Подогретый и Платон.

— А где товарищ Кутень? — спросил Мостовой.

— Его вызвал отец, у них что-то случилось, — пояснил Коляда. — Пришла с маслозавода машина и увезла его.

— Нас детали не интересуют. Что вы хотите сказать, товарищ Гайворон? — обратился к Платону Бунчук.

— Я обо всем написал, — ответил Платон, — а сказать могу только одно: хватит врать, хватит обманывать партию, государство и народ.

— Можно без громких фраз? — нахмурился Бунчук.

— Нет, нельзя, — подошел к столу Платон. — То, что хотел сделать Коляда и, наверное, сделали в других колхозах и районах, — преступление.

— Вы имеете в виду сверхплановые посевы кукурузы? — перебил Платона Бунчук. — Я слышал когда-то ваши довольно странные разговоры об этой культуре…

— Вы не ставьте провокационных вопросов, товарищ Бунчук, — сказал Платон. — Никогда я не говорил, что сеяние кукурузы вообще преступление. Я писал об очковтирательстве и лжи. А о планировании в колхозах у меня есть свои мысли и я их не прячу. Я считаю, что поступок Коляды не достоин коммуниста. За обман даже малые дети перестают уважать своих родителей. А Коляде доверены судьбы тысяч людей, идея…

— Товарищ Подогретый, прошу, — широким жестом предложил слово Бунчук.

— Я согласен со всем, что сказал Платон Гайворон, — ответил Макар. — Все коммунисты нашего села согласны.

— Вы тоже что-то хотите сказать, товарищ Мостовой? — постукивал карандашом Бунчук.

— Конечно. Случай, который произошел в Сосенке, не есть сенсация.

— Ближе к делу, товарищ Мостовой, — заметил Бунчук.

— Партия сурово осудила такие методы, — продолжал Мостовой. — Я считаю заявление товарища Гайворона принципиально важным. И Коляда должен ответить за свои поступки перед партией.

— Вы говорили красиво и правильно, Александр Иванович, — подытожил Бунчук. — Но раньше, чем привлечь к ответственности товарища Коляду, я хотел бы предоставить ему слово.

— Уважаемые товарищи члены бюро. Все знают, что Платон Гайворон с того часа, как появился в нашем селе, — начал Коляда, — организовал против меня людей путем клеветы и подрыва моего авторитета. Сейчас он написал на меня анонимку.

— Я анонимок не пишу, — бросил Платон.

— Что я… что я, — вымучивал Коляда, — хотел обмануть государство. А я не хотел обманывать, а, наоборот, хотел… перевыполнить планы сева и доложить райкому. Так разве наказывают за сознательное выполнение плана самой ценной продовольственной культуры, которая… А мне выговор записали в селе.

— Обождите, товарищ Коляда, — сказал Мостовой, — вы говорите неправду. Вы хотели утаить эти гектары, ведь этой площади в плане нет. И вы приказали Кутню, чтобы он и не думал показывать эти сорок гектаров кукурузы в сводках…

— Не было такого, — возразил Коляда. — Он просто меня не понял, потому что я спешил и говорил быстро… Почему бы это я врал на бюро?..

— Но Кутень об этом рассказал Гайворону и завернул трактор с площади, — не мог успокоиться Мостовой.

— Я никого не хотел обманывать и ничего не знаю, — стоял на своем Коляда.

— Считаю, что у членов бюро нет оснований не верить коммунисту, председателю колхоза, и придавать серьезное значение тому, что кто-то кого-то не понял, — торжествовал Бунчук.

— Прошу вызвать Кутня, — потребовал Мостовой и, не дождавшись ответа, вышел из кабинета.

— Какими мелочами приходится нам заниматься! — обратился к членам бюро Бунчук. — Разбираем сплетни, шельмуем честных людей. Человек сеет кукурузу сверх плана, а мы, вместо того чтобы благодарить, вызываем на бюро…

Вошел Мостовой и сказал, что Кутень сейчас придет. Объявили перерыв.

…Дмитро Кутень смиренно зашел в кабинет, потупил глаза и промямлил:

— Я извиняюсь… Я во всем виноват. Я не понял, что сказал мне тогда Семен Федорович. А теперь я вспоминаю, что Семен Федорович говорил… Он сказал, что надо посеять кукурузу сверх плана, а не припрятывать…

— Но ты же мне говорил совсем другое, — припомнил Кутню Мостовой.

— Я… я не понял тогда… Семена Федоровича… Так вышло, и я… извините, — выдавливал каждое слово Кутень.

— Можете идти, — прекратил муки Дмитра Бунчук.

— Вот в каких условиях я работаю, — скулил Коляда, — все на меня сваливают.

— Меня удивляет поведение секретаря сосенской парторганизации Макара Подогретого, — возмущался Бунчук. — Вместо того чтобы во всем помогать председателю колхоза, парторганизация поддерживает сомнительную линию Гайворона.

— Разрешите возразить вам, Петр Иосипович, я не понимаю, о какой линии вы говорите, — возмутился и Мостовой. — Гайворон — честный и принципиальный коммунист…

— Мы советуем вам, товарищ Мостовой, серьезнее относиться к своим обязанностям. И не руководствоваться собственными симпатиями и антипатиями, когда дело идет о живых людях, о наших кадрах, — подчеркнуто официально провозгласил Бунчук. — Вы почему-то не хотите замечать, что Гайворон насаждает групповщину, открыто выступает против директив партийных органов. А мы знаем, к чему приводят демагогия и критиканство.

— Неправда! — резко сорвался с места Платон.

— Вы забываете, где находитесь! — оборвал его Бунчук. — Если вы высказываете недоверие мне, то я попробую напомнить вам некоторые факты. Вы, коммунист Гайворон, выступали против плана сева, который был утвержден для вашего колхоза…

— Я выступал против того, чтобы за счет кукурузы уменьшали посевные площади других культур, — возразил Платон, — потому что это подрывает экономику колхоза. Каждый год мы недодаем государству тысячи пудов пшеницы, десятки тысяч центнеров свеклы только потому, что занимаем огромнейшие площади под кукурузу, которая не дает экономического эффекта.

— У плохих хозяев, — сделал ударение Бунчук. — В американском штате Айова, как подчеркнул на последнем Пленуме товарищ…

— Мы живем не в Айове, а в Сосенке, — перебил Платон.

— Прекратите демагогию, товарищ Гайворон! Что за настроение? Вы слышите? — обратился Бунчук к членам бюро.

— Но партия нас учит к каждому делу подходить творчески, — сказал Мостовой.

— А вы на чью мельницу воду льете? — уничтожающим взглядом измерил Бунчук Мостового. — Разве вы не понимаете, что эти гайворонские теорийки направлены против решения партии по сельскому хозяйству?!

— Это уж слишком, Петр Иосипович, — усмехнулся Мостовой.

Платон еще не понимал, что сейчас Бунчук сводит в первую очередь счеты не с ним, а с Мостовым. Все, в чем он обвинял Платона, должно было ударить по Мостовому. Мостовой должен почувствовать, что он, Бунчук, никому не простит посягательств на его авторитет.

— Вы зря смеетесь, товарищ Мостовой, — многозначительно покачал головой Бунчук. — И если бы эти теорийки Гайворон высказывал после ужина своей жене, то можно было бы не обращать на это внимания. Но если это становится линией и приводит к антигосударственным поступкам, то уже не до смеха.

— Что вы имеете в виду? — разгадывал замысел Бунчука Мостовой. — Кого вы обвиняете в антигосударственной деятельности?

— Гайворона, который выступил против решения правления колхоза посеять кукурузу сверх плана, — ответил Бунчук. — Я предлагаю объявить товарищу Гайворону строгий выговор за попытки дискредитировать постановление директивных органов, за насаждение групповщины в партийной организации. Это дело политическое, и мы ни с кем не будем цацкаться! Кто за то, чтобы объявить…

— Я против, — сказал Мостовой. — Гайворон ни в чем не виновен. Мы не имеем права наказывать человека за то, что он имеет свои убеждения. И не о нем надо было сегодня говорить, а о Коляде, о таких, как Коляда… Я еще не проверил всех фактов, но ставлю в известность членов бюро, что не только в Сосенском колхозе должны были появиться тайные площади кукурузы и свеклы… Они существуют во многих артелях района.

— Факты! — стукнул кулаком по столу Бунчук.

— Пока что я знаю, Петр Иосипович, что в колхозе «Коллективная нива» засеяли и припрятали от государства семьдесят гектаров кукурузы и тридцать свеклы… Почти столько же и в артели имени Двадцатого съезда…

— Неправда! — запротестовал Бунчук.

— Эти площади уже обмеряны… Должен сказать, что это делалось по указанию одного из членов бюро… Я не называю фамилии, потому что это очень серьезное обвинение и надо внимательно все проверить. — Мостовой заметил, как нервно задергалась щека у Петра Иосиповича. — Нам надо разбирать не персональное дело Гайворона, а тех, кто на самом деле, желают они того или нет, вредит нашему общему делу.

После выступления Мостового Бунчук сразу как-то осунулся, лицо его уже не было таким вызывающим. Он жалел, что раздул это «сосенское дело», но отступать было поздно.

— Мы примем к сведению заявление товарища Мостового и разберемся во всем, — пообещал Бунчук. — Хватит об этом. Голосую. Кто за то, чтобы объявить товарищу Гайворону строгий выговор? Четыре. Кто против? Один. Воздержался? Два. На этом нашу работу мы заканчиваем. До свиданья, товарищи.

Коляда остался в кабинете, чтобы поблагодарить Бунчука, но тот даже не подал ему руки на прощанье. Они не посмели посмотреть друг другу в глаза. У обоих на душе было противно.

— Иди и меньше болтай языком, — буркнул Бунчук.

В коридоре Коляда догнал Платона и Подогретого.

— У меня машина здесь, подвезу. А может, в чайную с горя, а? — угодливо улыбнулся.

Платон промолчал, а Подогретый даже побелел:

— Подлюга ты после всего, Коляда! Я у тебя не только партийный билет, а и… паспорт забрал бы. Шкура ты!

Коляда задрожал всем телом, широко раскрыл рот, но не мог вымолвить ни слова. Потом он увидел, как Макар Подогретый, попрощавшись с Мостовым и Платоном, вышел на сосенскую дорогу и пошел к селу широким солдатским шагом.

Мостовой пригласил к себе Платона поужинать. По пути они зашли в магазин, купили бутылку водки и колбасы.

Дома Александр поискал еще чего-либо, но, кроме двух луковиц и коробки мармелада, ничего не нашел.

— Я Кутню набью морду, — пообещал Платон.

— Дадут пятнадцать суток за хулиганство, — сказал Мостовой.

— Черт с ним, а морду я ему все равно набью. В глаза врет, и ему верят.

— Бунчук ему не поверил, Платон.

— Тогда почему же он выгораживал Коляду?

— Он выгораживал себя. Понял?

— Нет.

— Бунчук приказал Коляде засеять эти гектары, — пояснил Мостовой.

— Не может быть!

— Именно так. Поэтому он и приписал все грехи тебе. А вместе с тобой и мне. А если бы он объявил выговор Коляде, тот сразу напомнил бы: «Я сделал то, что вы, Петр Иосипович, велели». Ничего, Платон, переживем.

— Теперь я начинаю понимать, Александр Иванович, — задумался Платон.

Кто-то постучал в окно. Платону показалось, что Мостовой растерялся. Через минуту чьи-то шаги послышались уже в коридоре. Александр быстро вышел. Его встретил девичий смех. Платон насторожился: очень знакомый смех. В коридоре разговаривали шепотом, и Платон ничего не слышал, но этот смех… «Неужели Галина? Зачем она пришла сюда? Ей, наверно, кто-то сказал, что я здесь».

Хлопнули сенные двери. Кто-то простучал каблучками мимо окна. Платон выглянул: Галина.

Вошел Мостовой.

— Это забегала ко мне одна знакомая… А ты куда собрался?

— Пора, Александр Иванович. Пока доберусь до села… Да и Наталка ждет.

— Ну, если ждет Наталка, то задерживать не имею права. Крепись, Платон. — Мостовой пожал Гайворону руку и проводил к калитке.

Неожиданное появление Галины в квартире Мостового встревожило Платона не на шутку. Что у них может быть общего? Платон подумал, что он совсем не знает, как живет Галина; в последнее время, после приезда Наталки, она стала молчаливой, нервной. Может, считает, что теперь Платон меньше будет любить ее и Васька? А может, у Галины какое-то свое горе?

Платон отыскал Галину в красном уголке общежития, попросил ее выйти.

Шаткий дощатый тротуар привел их к скверику. Сели на свободную лавочку.

— Я хотел спросить тебя, Галина, — начал Платон, — потому что должен знать…

— Спрашивай.

— Что у тебя с Мостовым? — Платон полагал, что она сейчас начнет плакать, все отрицать и, чтобы отрезать ей путь к отступлению, добавил: — Я не ожидал, что ты на такое способна.

Но Галина выслушала брата спокойно. Ничто не выдавало ее волнения.

— А почему это тебя тревожит? — ответила будто безразлично.

— Как это — почему? Что у тебя с ним может быть? Он секретарь райкома, а ты… Тебе еще гусей пасти в колхозе…

— Там одна уже пасет… А обо мне не беспокойся. — Галина вдруг повернулась к брату и зашептала: — Да, я обыкновенная девушка, а он секретарь. Но я об этом не думаю! Мне все равно, кто он. И ему тоже. У нас с ним ничего такого нет… Мы… дружим.

— И давно вы… дружите?

— Давно…

— Ты часто ходишь к нему?

— Дважды была. У него есть пластинки с операми. Слушаем…

— Ой, смотри, Галина, — предупредил Платон.

— Ты, Платон, о себе подумай… И о Наталке. Она больная, а ты…

— Что я?

— Ты ее не обижай. Не каждая девушка могла бы вот так поступить, как она.

— Что это ты взялась меня отчитывать? — Платон со злостью бросил сигарету.

— Потому что она тебе ничего не сказала, а у нее был приступ после того разговора. Упала на огороде…

— Когда? Я ничего не знаю, — испуганно сказал Платон.

— Она не хотела, чтоб ты волновался. На второй день я застала ее в кровати. Щеки горят, губы посинели… Так и у мамы было, — вспомнила Галина.

— Я не хотел ее обижать, — оправдывался Платон, — но пошли по селу разговоры, сплетни… Надоело. Кто-то рассказал Наталке, что я встречался со Стешкой.

— Разве это не правда?

Платон промолчал.

— Стешка и не прячет, что любит тебя.

— Я пойду, — поднялся Платон. — А ты, Галина, поступай как знаешь. Не маленькая. И у Мостового есть голова на плечах.

— Я люблю его, — прошептала Галина. — Люблю…

— Ты сказала ему?

— Нет. Об этом никто не должен знать, а то как пойдут болтать… Не за себя боюсь…

Платон только теперь понял, как выросла сестра. Быстро проходят годы…

27

Дмитро лежал на узеньком топчане, уткнувшись лицом в подушку. Его раздражало все, что происходило в смежной комнате. Приглушенные голоса Бунчука, Коляды и матери сливались в назойливое бормотание.

Вошел со двора отец и неестественно громко рассмеялся. Звякнули рюмки.

— Будем!

— Если бы вы знали, что я сейчас услышал! Комедия, и только, хе-хе-хе, — залился смешком отец.

— Что же вы услышали? — смачно чавкал Коляда.

— Берите, берите вареники и цыплятками угощайтесь, — приговаривала мать.

— Стою я, значит, возле забора, а они идут вдвоем. Надежжжда, налей еще пахты.

Отец никогда не скажет «Надия» или «Надя», а всегда как напильником проведет: «Надежжжда»… А мать сейчас скажет: «Пей, пей, не купленная…»

— Пей, пей, не купленная, — услышал Дмитро из-за дверей. Он натянул на голову одеяло и от лютости застонал.

Как теперь посмотреть в глаза Платону, Снопу? Что он скажет Стешке? Трус, никчемный трус… А тогда, когда падал на пахоте, догоняя Платона, клялся себе жить по-иному… И этого запала не хватило не только для борьбы, но даже для того, чтоб просто сказать правду. Испугался отца.

Старому Кутню не надо было разжевывать. После звонка Бунчука он приехал в райком и забрал ошалелого Дмитра домой.

— Сиди и не рыпайся, — приказал он.

— Но я должен быть на бюро, тату.

— Обойдутся без свидетелей… И не тебе выступать против Коляды! Слышишь? А если вызовут, то скажешь, что Коляда ничего не говорил о той кукурузе, — поучал Кутень.

— Нет, он говорил. Это обман…

— Ты мне в политику не лезь! — завизжал Василь Васильевич и сам испугался своего голоса. — Это не наше дело. Выступишь против, голову быстро свернут…

— А я пойду! — Дмитро ступил шаг и почувствовал, как маленькие отцовские кулачки уперлись ему в грудь.

— Не пущу! — Отец хватал его за руки. — Ты в могилу меня загонишь! Надежда! Надежда!

Дмитро вырвался из отцовских рук, тот пошатнулся и упал на топчан.

— Отца родного бьет, боже мой! — вбежала перепуганная мать.

— Я тебе покажу! — Подбодренный визгом жены, Кутень вскочил с топчана и несколько раз ударил сына.

Так всегда заканчивались семейные сцены в доме Кутней. И Дмитро никогда не мог побороть в себе страха перед отцом. Униженный, он склонился на стол и заплакал. Как он ненавидел себя за эти слезы!

— Сердце, сердце… Воды… Надежда… И это родной сын, ой, помру… — стонал отец.

Зазвонил телефон. Кутень взял трубку.

— Тебя, Митя, Бунчук вызывает в райком. Иди, только не забывай, сын, что мы с тобой люди маленькие… А меня прости. — Кутень смахнул слезу. — Я же о тебе думаю… Петр Иосипович пообещал работу тебе в Косополье, он и в институте может слово закинуть. Как говорят, покорный телок двух коров сосет.

В кабинете секретаря райкома Дмитро не заметил никого: он видел перед собой только грустное лицо Бунчука…

А сейчас он слышал его смех.

Бунчук в самом деле даже дрожал от смеха, слушая Кутня. А Василь Васильевич смаковал:

— Я, говорит, его люблю, и он, говорит, меня без памяти любит. А Платон ей говорил: «Молодец. Самого секретаря райкома обкрутила. Теперь он наш».

— Вы только подумайте, чтоб девушка среди ночи сама на квартиру приходила к мужчине! — Как в молитве, сложила руки Надежда Владимировна.

— Получается, что и в тех анонимках была правда. Помните, Петр Иосипович? От людей не спрячешься, — шепелявил Коляда.

— Да, писали, что Мостовой в гречку скачет[6], — вспомнил Бунчук.

— Нашел бы уже себе какую-нибудь вдовушку. А то связался с девчонкой, — покачивал головой старый Кутень.

— За такие дела по головке не гладят, — задумался Бунчук. — А сколько ей, Коляда?

— Да уже восемнадцать…

— И о чем там в техникуме думают, куда смотрят? Разврат! Я до них доберусь! — Бунчук отодвинул рюмку.

— Девушка, может, и не виновата, — угадал мысли Бунчука Кутень. — Ее Платон подсунул Мостовому. А тот не обойдет… Говорят, что весной к какой-то артисточке каждую ночь ездил…

— Доездится, — хмурил брови Бунчук. — Если его не остановить, то он и за десятиклассницами начнет ударять. Вот вам и секретарь! А с ним носятся в области! Лекции читает. А сам? Позор! Позор! А я-то думаю: почему это он стеной за Гайворона стоит? Оказывается, вопрос ясен…

— Не волнуйтесь, Петр Иосипович, лучше узвару выпейте. Надежда, подай!

Бунчук встал, выпил кружку узвара и начал прощаться.

— Вот такая моя жизнь… То одно, то другое. Будьте здоровы.

Вслед за Бунчуком собрался уходить и Коляда.

— Может, и Дмитро со мной поедет?

— Надежда, позови!

Дмитро вышел из комнаты, лицо его еще больше осунулось, под глазами залегли черные тени.

— Видите, какой? В гроб краше кладут, — промокнула нос краешком фартука Надежда Владимировна. — Поужинай, Митя. Может, завтра поедешь?

— Сейчас поеду, сейчас! — крикнул Дмитро. — Пусть все плюнут мне в морду…

— Да что ты говоришь? — топтался возле стола Коляда. — Это не их ума дело.

— Ты свой гонор имей. — Кутень никак не мог оторваться от горшка с пахтой. — Ты агроном, а не какой-то там недоученный студент. Надежда, дай-ка ему немного денег.

— Не надо мне ваших денег! Подавитесь вы своими деньгами!

— Что? — заморгал поросячьими веками Кутень.

— И это заберите! И это! — Дмитро швырнул на стол кожаную куртку с «молниями», сорвал с себя нейлоновую рубаху.

— Ой, сыноче-ек! — заголосила мать.

— Вы… вы… подлые! — Дмитро схватил старую фуфайку и выбежал из хаты.

Он пересек шлях, чтоб не догнал Коляда, и пошел тропинкой через поля ржи… Но вот она выбежала из ржи и запетляла через свекловичное поле. Замигали сосенские огни.

Дмитро решил зайти по дороге к Гайворону. Он ему расскажет о своей жизни, об отце, о Коляде… Если Платон захочет, то Дмитро может при всех людях попросить у него прощения. С родителями теперь он порвет навсегда. Только бы Стешка согласилась выйти за него замуж. Он заберет ее и поедет к морю… Устроится матросом на корабль дальнего плавания, и Стешка будет его ждать… А Стешке он скажет, что его вынудили засвидетельствовать на бюро неправду. Она поймет…

Дмитро подошел к хате Гайворона, но переступить порог не осмелился. Куда-то исчезли все слова, которые он хотел сказать Платону, а ноги будто увязли в земле. В хате кто-то пел. Низенький грудной голос выпрашивал у судьбы любви. Дмитро на цыпочках подошел к окну и заглянул в комнату. В сумрачном отблеске телевизора он увидел замершие фигуры людей, а на экране — тоненькую девушку с огромными глазами и широким ртом. Девушка ходила между столиками, за которыми сидели молодчики в черных костюмах и притворялись, что это их очень интересует. Дмитру показалось, что если девушка ступит еще один шаг, то обязательно упадет с экрана на руки Савки Чемериса, который сидел ближе всех. Но девушка хрипло прошептала длинное «а-а-а-а-а» и, подморгнув Савке, остановилась.

— Кто-то стоит под окном. Пригласи, пусть заходит, — сказала Наталка Платону.

Платон, перешагивая через сморенные дневными походами тела Васьковой гвардии, вышел на подворье.

— Кто здесь?

— Это я, Кутень…

— Что, Коляда подослал?

— Нет, я к тебе… поговорить…

— Я с подлецами не разговариваю.

Дмитро отступил на шаг и окунулся спиной в ветвистый куст душистых роз. Сотни колючек впились в тело, но у него не было сил пошевельнуться.

— Будешь бить? — прохрипел Дмитро и закрыл лицо фуфайкой, которую держал в руках.

Платон вырвал фуфайку:

— Ты чего корчишь из себя дурачка?

— Я не хотел… не хотел… Меня заставили. Меня отец бил. — Кутень все еще держал руки перед собой. — И ты меня, Гайворон, бей. Бей! Только выслушай. Я не хотел. Я испугался…

— Эх ты! — Платон бросил ему фуфайку и вернулся в хату. Как неприкаянный блуждал Кутень ночными улицами села.

Его пугали люди и освещенные окна. Увидев хлопцев и девчат возле сельсовета, он перескочил через канаву и, сбивая с картофельной ботвы росу, побежал к Русавке. Мокрый, без фуфайки, в рваной рубахе, Дмитро вскарабкался на высокий каменистый берег, по скалам добрался до обрыва. Внизу, в гранитных глыбах, пенилась Русавка.

Один шаг — и все кончится… Завтра найдут растерзанное тело Дмитра, и тогда Гайворон пожалеет, что не выслушал его. Приедет отец и будет ползать на коленях. Он виноват, что его сын вырос подлецом, трусом и безвольным слизняком. А что будет со Стешкой? Кто-то другой будет целовать ее…

Дмитро подошел к обрыву и вздрогнул: скалы в темноте напоминали сказочные чудовища, холодом дохнула река. Стало жутко. Он присел на четвереньки и отполз от обрыва. Дальше, дальше от этого страшного места, где притаилась смерть. Почему он должен умереть? Зачем? Да плевать ему и на Гайворона, и на Коляду, и на отца! Он будет жить. Жить! Будет целовать Стешку… Он станет моряком. Пусть тогда посмотрит на него Гайворон. Пусть позавидуют ему все… Быстрее отсюда… Меланка сейчас накормит его теплыми блинами.

Меланка открыла Дмитру двери и отшатнулась:

— Где это ты так вывозился?

— Был в поле… Роса…

Пока он умывался, Меланка поставила на стол ужин, — глиняную миску с блинами и сметану. Кутень выпил рюмку водки и рассмеялся:

— Живой!.. Ха-ха-ха…

— Сдурел. — Меланка сняла с вешалки платок. Она лишь сейчас заметила, что стояла в одной рубашке.

Уплетая блины, Кутень пожирал глазами заметно пополневшую Меланку. У нее были пышные груди и почему-то подозрительно выдавался живот… «Сейчас еще выпью водки и подойду к ней, обниму… Как хорошо быть живым! Нет, пусть она пойдет в ту комнату, а я приду. Не прогонит… Никто ж не узнает…» Ему так хочется женского тепла…

Кутень слышал, как Меланка, что-то шепча, укладывалась спать. Сердце бешено билось в груди Дмитра, пересохло в горле. Он выключил свет и подошел к дверям… «Ну, смелей. Ты же мог быть мертвым, а сейчас живой… Плюй на все и радуйся жизни…» Застучало в висках, перехватило дыхание, и Кутень упал на кровать к Меланке.

— Ой! — вскрикнула она и прикрылась подушкой.

— Это я, Меланка… Замерз, погреться хочу, — холодные пальцы дотронулись до ее бедер.

— Уйди, стервец!

Меланка соскочила с кровати и выволокла Дмитра на кухню. Прежде чем он опомнился, молодица схватила ухват и огрела им перепуганного насмерть квартиранта.

— Ах ты, слепой щенок! Да я ж тебя в узел завяжу и на помойку выкину! — И опять ухватом — хрясть. Сломался.

— Я хотел спросить… где спички… А вы подумали… — всхлипывал где-то в углу Кутень.

Меланка включила свет и, размахивая сломанным ухватом, вытолкала Дмитра на середину хаты.

— Спичек ему треба! Разве я их в пазухе ношу? Я тебе как засвечу, так света божьего невзвидишь!

Меланка помахала ухватом и, наверное, для завершения воспитательной работы еще раз огрела Кутня по плечу.

— А теперь, сучий сын, ложись спать и чтобы утром ухват был исправный!

Засыпая, Кутень подумал, что лучше бы он лежал сейчас на дне Русавки…

Утром Меланка и словом не обмолвилась о ночном происшествии, и Дмитро был ей за это благодарен. Он долго возился с ухватом, не решаясь зайти в хату. Меланка позвала его завтракать. Стол был застлан белой скатертью, на ней — нарезанный свежий хлеб, лук, яичница.

— Садись. — Меланка поставила бутылку самогонки и налила две чарки. — Выпьем на прощанье, Дмитрий Васильевич.

— На какое прощанье? — не понял Кутень.

— На ваше. Позавтракайте и идите с богом, — уже обращалась на «вы».

— Куда?

— Куда сами знаете. Ешьте, ешьте. Вот я уже и ваши вещи сложила, — указала на чемодан.

— Но я же вам платил исправно, Меланка… А за вчерашнее извините, пьяный был…

— Не знаю, но я вам не прощаю… Считаете, что если вдова, то не человек? Я семнадцать лет была верной своему убитому Гнату… Лезли многие… и с погонами, и с портфелями, и наши с кнутами… И такие, как вы… Лезли, но вторично никто не переступал порога моей хаты… Я их ненавижу всех и вас тоже… После моего Гната только один человек мне сказал ласковое слово… Плохой, маленький человек, и я полюбила его, женатого. Теперь от него ребенка ношу… Закусывайте, Дмитрий Васильевич. — Меланка придвинула сковородку с яичницей.

— Я не хотел оскорбить вас, Меланка.

— Я вам еще два рубля должна, возьмите. — Меланка положила деньги. — Позавтракаете, закроете хату и ключ под стреху спрячьте… И еще вам скажу: если с людьми придется жить, то не ставьте себя выше, а кого-то ниже, потому что все люди одинаковые, только судьбы разные… Вы вот на агронома выбились, тато ваш — на директора, а мой Гнат голову сложил. И он мог быть агрономом… Гнат меня в обиду не дал бы…

Меланка говорила спокойно, будто не о себе, а о ком-то другом. Разве мог знать Кутень, что эти мысли уже давно оплаканы ею в тысячах ночей? Теперь они ушли в прошлое. Им на смену родились новые тревоги и надежды.

Меланка попрощалась, взяла тяпку и пошла в поле. Кутень закрыл хату, спрятал чемодан в хлеве и, трусливо озираясь по сторонам, направился к конторе колхоза…

Он подчеркнуто уважительно здоровался со встречными, шел, прижимаясь к заборам, будто не хотел никому мешать ходить по земле.

Целый день ходил Дмитро из бригады в бригаду, не находя дела. Чувствовал на себе недобрые взгляды людей: наверное, уже все знали о вчерашнем бюро.

Вечером Коляда созвал правление и огласил, что через неделю колхоз начинает жатву. Дмитро сидел в углу возле дверей и безразлично слушал, о чем говорили трактористы и шоферы. Семен Федорович прочитал план, график уборки и сдачи хлеба государству и спросил:

— У кого есть замечания?

— У меня, — послышался голос Гайворона. — Кто это писал?

— Как кто? — удивился Коляда. — Товарищ Кутень и бухгалтер. А что?

— Разве мы соберем хлеб за двенадцать дней? — обратился к присутствующим Платон. — В этом плане концы с концами не сходятся.

— Мы ориентируемся на районные сроки, — заметил Коляда. — План согласован.

— С кем, с трактористами? Нас же никто не спрашивал. Пусть Кутень объяснит, как он думает справиться при односменной работе комбайнов.

— Расскажи ему, Кутень, — буркнул Коляда.

Кутень растерянно глянул на Семена Федоровича — мол, что вам от меня надо, и после долгого молчания сказал:

— Не составляли мы никакого плана…

— Как не составляли? — У Коляды передернулось лицо.

— Мы просто переписали прошлогодний план, — пояснил Кутень.

Все рассмеялись.

— Ну и дела…

— Этот план уже лет десять переписывают.

— Режь, Кутень, правду-матку…

— А ему что? Он до самого рождества жатву распишет…

Коляда подхватился со стула и набросился на Кутня:

— Безобразие! Не потерплю! Я буду ставить вопрос… На каждом шагу меня подводят! Записываю выговор Кутню и Горобцу!

— Запишите и себе, Семен Федорович, — выглянул из-за чьей-то спины Горобец. — Вы же сами сказали, что эти планы пишутся для районного начальства.

— Я так о начальстве не говорил! — запротестовал Коляда.

— Надо нам кончать эту комедию, — сказал Макар Подогретый, обращаясь к Коляде. — Я предлагаю заслушать на партийном собрании отчет председателя колхоза, а план составить новый, и не для района, а для нас всех.

— Что вы меня отчетами пугаете? — вскипел Коляда.

— Мы не пугаем, а хотим, Семен Федорович, чтобы вы поняли: спокойной жизни вам не будет. Вы не князек, которому все сходит с рук, а мы не ваши подданные, — сказал Макар. — А то получается, что только вы идете в ногу, а вся рота нет…

Коляда закрылся в своем кабинетике и долго мерил шагами скрипучие половицы. Да, Макар Подогретый сказал правду: не будет спокойной жизни. Когда-то его слово было законом, он был непогрешимым хозяином и судьей… Но не прошло и года, как одна за другой начали ломаться ступеньки, по которым он с таким трудом добирался к руководству. Если б не Гайворон, то никогда бы не подпилили их Снопы да Мазуры, а Макар Подогретый своими руками поддерживал бы лесенку…

Коляда устал, сопротивляясь какому-то новому неудержимому духу, который властвовал теперь в Сосенке. Не думал он, что так быстро здесь, в глухом селе, прорастут зерна, брошенные рукой партии после мартовских событий пятьдесят третьего года…

Наверное, надо распрягать коней, потому что далеко уже не уедешь, думал Коляда. Что же привез он на этой телеге? Была когда-то слава — растерялась, были в руках вожжи — не он теперь правит… Ни любви, ни счастья, ни богатства не привез. Да, собственно, нет и коней, потому что ехал на маленькой лжи, а иногда ползал и лизал пятки… Надо тихонько соскочить с этой тележки, пока не погнали. И из Сосенки удрать. А Фросинья? Неужели до конца века придется мучиться с ней? Нет. Есть Меланка… Будет сын… Сын! Его сын… Сегодня в поле она сказала ему, что он по ночам уже шевелится… Этого в тайне не удержишь. Скоро о Меланке заговорит все село. Будут тыкать на Коляду пальцами, если расскажет она. О-о, тогда слетятся Гайвороны…

Десятки планов рождались в голове Семена Федоровича, но он думал не о сыне, а о себе. Не будет покоя. Исключат из партии. Фросинья доконает его, не простит… Лучше, если Меланка уедет из села. Он даст ей немного денег… Пусть выезжает сейчас, немедленно.

Коляда торопливо вышел из кабинета и увидел в бухгалтерии Кутня. Тот, скрючившись, спал на лавке.

— Ты почему здесь улегся? — дернул его за рубаху.

— Ночевать негде. — Дмитро протер кулаками глаза.

— А у Меланки?

— Да неудобно. Она же тово… — показал на живот. — Еще на меня люди подумают…

— Что «тово»? — побледнел Коляда.

— Будто вы не знаете, — вызывающе рассмеялся Кутень. — Скоро на крестины позовете. Сама сегодня сказала… Или вы не придете?

— Я-то здесь причем?

— Не знаю, — издевался Кутень, — только ваши сапоги, Семен Федорович, я частенько видел в сенях за дверьми…

— Ты, Кутень, язык прикуси! Не то я могу… — Коляда так и не сказал, что он может, потому что Дмитро сорвался с лавки и набросился на него.

— Что вы можете?! — кричал он. — Да я вас сейчас…

— Митя, ты чего? Я же так… Вырвалось от нервов… Ну, пойдешь жить ко мне! Вот и делов!.. — Воинственный запал Коляды угас — Вот напасть! Еще и бабу пришьют… Не имею я к Меланке никакого касательства, Митька. Разве когда чарку зайдешь выпить… Вот люди!.. Так пойдешь ко мне?

— Куда же мне идти?

— Так прошу, прошу, — предупредительно открыл дверь Семен Федорович. — Если и мы с тобой начнем ссориться, то не будет добра, не будет…

Возле Гайворонова подворья Коляда замедлил шаг и толкнул Кутня в бок:

— Видишь, клуб открыли, телевизорчик вынесли, созвали полсела… Интеллигенция!

На подворье возле телевизора сидело много людей. Перед ними на экране взорвался бурной страстью ревнивый Отелло:

Таков мой долг. Таков мой долг. Стыжусь

Назвать пред вами, девственные звезды,

Ее вину. Стереть с лица земли!..

— Вот так, одни телевизорчики покупают, веселятся, — гундосил Коляда, — живут люди, а тут работаешь, работаешь, и никакой тебе радости…

Кутень молчал.

28

Рассветы в Сосенке рождаются за Выдубецкими холмами. Никакие астрономы не смогут возразить этому, ибо малый и старый знает, что солнце всходит из-за тех холмов. Солнце хорошо знает всех, кто обитает в этом селе, и не оскорбляется, если даже бесштанные малыши обращаются к нему на «ты».

Сонечко, сонечко,

Заглянь у віконечко…

Солнце всходит в самую раннюю рань, но ему никогда не удавалось подняться раньше людей. Летом оно пыталось выглядывать из-за Выдубецких холмов, когда черти еще и на кулачках не дрались, но опаздывало, потому что уже ходил по полям Нечипор Сноп, что-то клепал Мирон Мазур, вызванивали во дворах и хлевах подойники и хлопотал возле коней Савка Чемерис. Кстати, этот Савка Чемерис был с Солнцем запанибрата: ругал его на чем свет стоит, когда оно нестерпимо жгло, и вызывающе даже летом носил старую солдатскую шапку-ушанку…

А вот Нечипор Сноп всегда улыбался Солнцу, когда оно всходило. Хороший человек этот Сноп. Солнце даже не знает, есть ли у него хата, потому что всегда видит Нечипора в поле или в мастерской…

Солнце знает, что Нечипор Сноп не верит ни в бога, ни в черта, а поклоняется только ему, Солнцу. Он и других приучает к этому. Ежедневно его хлопцы-трактористы встречают и провожают Солнце в поле. От такого людского уважения другое бы светило загордилось, а Солнце — нет… Потому что знает — без этих людей оно не смогло бы сделать столько добра на земле. А вот вместе они — Солнце и люди — выпестовали хлеба, яблоневые сады и эти милые подсолнухи… Знал бы месяц, какое это счастье — помогать людям, то вопреки всем законам стал бы Солнцем, а не околачивался б в ночном небе и не хвастался перед звездами, что о нем сложено столько песен…

Сегодня Солнце впервые увидело в Сосенке высокую чернобровую красавицу. Она вышла из хаты Платона Гайворона и остановилась на огороде, пораженная чарующим рассветом. На картофельной ботве, на цветах алмазами сверкали капли росы, над Выдубецкими холмами багрянели тучи, щебетали в саду птицы.

«Неужели ты впервые увидела, девушка, как я всхожу?» — будто спросило у нее Солнце.

«Я видела, как ты всходишь в городе… Ты появлялось из-за высокого каменного дома, и я не замечала твоей красоты, — подумала Наталка. — А сейчас ты другое!»

«Выходи меня встречать каждое утро, я вселю в твое сердце радость, зажгу в твоих глазах огонь», — сказало Солнце.

«Хорошо, — улыбнулась Наталка и начала расстилать в саду под яблоней постель. — Ты не обижайся, Солнце, что я стелю в холодке, тут будет спать Платон. Он придет сейчас с ночной смены, ему надо отдохнуть».

Платон неслышно подошел к Наталке и, когда она наклонилась, подхватил ее на руки. Наталка вскрикнула от неожиданности и крепко прижалась к нему. Чуб Платона щекотал ее лицо.

— Что тебе снилось? — спросил Платон.

— Я не знаю… Может, ты… Боже мой, ты весь в солярке. Скорее под душ!

Душем именовалась старая бочка, которую прикатил с поля и установил на столбиках Васько. Бочка была большой, ведер на тридцать, но всегда была полная, потому что каждое принесенное ведро служило однодневным пропуском «на телевизор», и Васькова гвардия старалась… Почитатели голубого экрана толклись возле ворот уже с утра, хотя Васько предупреждал всех, что дневные передачи бывают только с одиннадцати часов. Несколько выцветших под солнцем головок и сейчас виднелись у перелаза.

Пока Платон купался, Наталка приготовила завтрак и разбудила Васька. Он сделал зарядку и тоже побежал под душ. Они с Платоном смеялись, хлопали друг дружку по плечам, разбрасывая вокруг серебряные брызги. Затем строевым шагом направились в садок, к завтраку.

Впервые за последние дни Васько видел брата таким веселым. И Наталка стала какой-то другой, вся будто светится. Если бы всегда было так! Не любит Васько те злые, малопонятные разговоры между Платоном и Наталкой, которые слышал уже не раз. Правда, она больше молчит, а Платон уж если начнет, то остановиться не может и все выспрашивает: если любит, то почему не хочет расписаться, а если нет, то зачем приехала… Чудак этот Платон. Васько сам слышал, как Наталка сказала, что любит. Что ему еще надо?

Платон, подойдя к Наталке, поблагодарил за завтрак. Васько низко опустил голову, стараясь не глядеть на них: пусть себе целуются, если им хочется. Васько в поцелуях, например, не находит никакого интереса. Как-то в классе, когда они дежурили с Лесей, Васько за доской поцеловал ее в подбородок — и ничего. Только долго держался синяк на лбу, потому что Леся огрела его куском мела и еще грозилась рассказать учительнице. Васько дал ей доброго тумака, и тайна была сохранена. Теперь, когда Леся приходит смотреть телевизор, она старается сесть возле Васька, но он поклялся, что лучше поцелует сопливого Алика Козу, чем притронется к Лесе.

После завтрака Васько собрался мыть посуду, а Платон стал одеваться.

— Ты что, не будешь спать? — с удивлением спросила Наталка.

— Меня хлопцы ждут у комбайнов.

— Ты же всю ночь работал и опять идешь? Неужели без тебя не обойдутся? День и ночь в поле… — У Наталки не осталось и следа от хорошего настроения.

— Надо. Понимаешь, Наталка, мы решили на время жатвы пойти работать комбайнерами во вторую смену… Людей не хватает.

— Одну смену на тракторе, а вторую — на комбайне? — уточнила Наталка.

— Не только я, но и Максим и Юхим, вся наша комплексная бригада. Ты не обижайся — жатва… Каждый час дорог.

— А тебе за это выговор не объявят? — Наталка сложила простыни и забрала подушки. — Или ты выслуживаешься перед Колядой?

— Я работаю не для Коляды.

— Я знаю: ты работаешь для народа. А народ тебе ничего не скажет, что ты не поехал на сессию?

— Экзамены сдам осенью. Сейчас некогда. Не сердись, Наташа, — Платон обнял жену. — Я скоро вернусь, и до вечера мы будем вместе. На речку сходим.

— Ты уже обещал, — махнула рукой. — Что ж, иди…

Опять одна. Даже хлопчиков у ворот нет: Васько куда-то увел их. Вспомнила, что до сих пор не ответила на мамино письмо. А о чем писать? Ни разу еще Наталка не написала родителям правды — зачем волновать? Описывала, как каждый вечер они ходят с Платоном в лес или катаются на лодке. Потом слушают музыку и читают стихи. Несколько раз Платон брал ее в поле… А сколько подруг у нее в Сосенке!..

Ольга Аркадьевна в письмах давала множество ненужных советов, присылала рецепты новых тортов и овощных рагу и даже распорядок дня для Наталки и Платона. Бедная мама! Она не знала, что с той поры, как начался сев, Платон приходит домой, только чтобы поспать несколько часов. Придет, упадет на топчан в кухне и, не шевельнувшись, проспит до рассвета.

Проходят дни, похожие друг на друга, как телеграфные столбы. Только и отрады, что вечерами собираются соседи посидеть у телевизора. Тогда Наталка узнает все новости. Иногда на час-другой забегают девушки — Светлана и София с подругами, а когда появляются хлопцы, то они по одной незаметно исчезают. Как-то вечером пришла и Стешка — будто спросить, нет ли Галины. Наталка пригласила ее к телевизору, но Стешка отказалась:

— Я еще дома не была. Меня ждут.

На Стешке коротенькое вишневое платье с серебряными пуговичками и новые туфли на высоких каблуках. «Говорит, что не была дома, а вырядилась как на свадьбу, — подумала Наталка. — Будто пришла похвастаться обновками». Стешка манерно повернулась и не очень уверенно заковыляла к двери. Девушки проводили ее завистливыми взглядами, кое-кто из хлопцев вздохнул.

Наталка не сказала Платону об этом странном визите, хотя была убеждена, что именно для него надела Стешка и новое платье, и туфли. На что она надеется?

…Наталка услышала чьи-то шаги и вышла из хаты.

— Комсомольский привет. — Олег Дынька протянул ей руку.

— Мы к тебе, Наташа, — сказала Светлана.

— Очень рада, заходите. — Наталка сбросила фартучек.

— Если не возражаешь, давай посидим на лоне природы, — предложил Дынька.

— Давайте, — согласилась Наталка и пригласила гостей в сад.

— У вас с Платоном есть какие-нибудь книжки? — спросил Олег.

— Есть.

— Ты не можешь отдать их нам во временное пользование?

— Мы собираем книжки, — пояснила Светлана, — а то в сельской библиотеке их очень мало. Коляда только на брошюры дает деньги.

— А твой отец только на плакаты, — беззлобно пошутил Олег. — Вот такая у нас культура, Наталка.

— Пойдемте, я покажу, что у нас есть.

Ребята прошли в дом.

— Замучает меня Подогретый, — жаловался Дынька. — Приехал с совещания и вот разоряется: «Давай мне инициативу!» Каждый день давай ему инициативу.

— Какую инициативу? — удивилась Наталка.

— Говорит, чтоб была в селе агитация и пропаганда.

— Да, да, — подтвердила Светлана, — у нас в каморе было штук двести разных плакатов, так заставил развесить их по всему селу.

— Мы с Иваном Ивановичем Лисняком уже неделю пишем по ночам лозунги. Теперь вызвал и приказал организовать передвижные библиотеки и разносить книжки по хатам и в поле. — Дынька забрал с полки все книжки. — Теперь я и не знаю — делать мне что-либо в сельсовете или бегать по бригадам. Ты, Наталка, хоть помоги Светлане переписать эти книжки, а я потом позову хлопцев, пусть носят.

— Хорошо, я помогу, — согласилась Наталка.

— Век не забуду, — приложил руки к груди Дынька.

В сельсовете на столах, на полу, на подоконниках лежали стопки книг с потрепанными обложками и совсем новые, еще никем не прочитанные.

— С чего начнем, Наталочка? — спросила Светлана, беспомощно оглядывая запыленные стопки книг.

— Давай отложим художественную литературу в одну сторону, а политическую и вот эти сельскохозяйственные брошюры — в другую. Потом перепишем, — предложила Наталка.

Через несколько часов вдоль стен выстроились ровные рядки книг. Дынька принес девушкам печенья, конфет и две бутылки лимонада.

— Успех решает материальная заинтересованность! — провозгласил он и опять куда-то убежал.

— Ты уже привыкла у нас? — спросила Светлана.

— Я всю жизнь прожила в городе…

— А я, кажется, нигде не смогла бы жить, кроме Сосенки.

— Человек ко всему привыкает. Выйдешь замуж, и завезут тебя в Москву или на Сахалин… — засмеялась Наталка.

— Я, наверное, не выйду замуж, — вздрогнули рыжие бровки Светланы.

— Почему?

— Так… Потому что есть красивее меня…

— Ты что, ни с кем не дружишь?

— То один проводит домой, то второй, а серьезного ничего… Когда-то Кутень ходил, а потом начал увиваться возле Стешки… Это Стешка всем головы задурила… Не умею я с хлопцами так, как она… «Хи-хи» да «ха-ха»… Иногда на меня такая жалость найдет, что не хочется из хаты выходить.

— Неужели тебе никто не нравится?

— Нравится. Юхима Снопа видела? Только ты, Наташа, никому не говори.

— А он знает?

— Нет… Он тоже по Стешке сохнет… Песню о ней сложил. А она на него и смотреть не хочет. Глупый Юхим…

— Я и не знала, что у нее столько поклонников. Подумаешь, красавица!

— Эге, еще и артисткой хочет стать. Если б я была хлопцем, то и не глянула б на нее. — Не очень уверенно добавила: — Красота ведь не на лице, а в сердце…

— Конечно, — согласилась Наталка.

Светлане было очень приятно, что и Наталка думает так, как она. А что бы сказала Наталка, если б все знала о Стешке! Светлана долго колебалась, потом решилась рассказать.

— Ты считаешь, что Стешка за Кутня выйдет? — начала издалека. — Он уже раз сватался, так еле попал обратно в двери… Знаешь, на кого она метит?

— Нет, — екнуло сердце Наталки.

— На Платона. Ей-богу, — забожилась Светлана, — только ты не говори ему. Вот какая Стешка. Ветреная, как и ее матушка… Думает, если посидела когда-то с Платоном вечер, то уже и приворожила…

— Пусть ворожит… Как-то приходила недавно, — вспомнила Наталка. — Платье модное, туфли на шпильках, идет, чуть не переломится.

— Мяса в рот не берет, чтобы не потолстеть, — уверяла Светлана, — и хлеба не ест. На одной картошке сидит… А у тебя, Наташа, все равно талия тоньше… Я тоже когда-то была как лозинка.

— Разве Платон часто встречался с ней?

— Может, раз провел когда-нибудь из клуба… Тогда он еще парнем был. А теперь женатый. Так зачем же ты семью разбить хочешь? — обращалась к невидимой сопернице Светлана. — Я, говорит, люблю его… Ты видела такую сумасшедшую? Другая если б и полюбила, то молчала.

— Любовь не спрячешь, Светлана…

Наталка возвращалась домой, переполненная грустными предчувствиями. Неужели всегда между Платоном и ею будет стоять Стешка? Рано или поздно Платон должен выбрать. Как это унизительно: ожидать, выберет тебя или другую… Наталка ускорила шаг, ей хотелось быстрее дойти до хаты и поговорить с Платоном обо всем.

Васько увидел Наталку и крикнул:

— Платон, пришла!

Платон выбежал навстречу.

— О свет очей моих, где ты ходишь? Мы с Васьком, чтобы не умереть от голода, наварили галушек и просим тебя к столу.

От такой встречи, от Платоновой улыбки у Наталки пропала злость. Она рассказала, как пришли Олег со Светланой и увели ее, как Дынька угощал их конфетами и лимонадом.

— Он шутит с огнем! Я вызову Дыньку на дуэль или Васько подстрелит его из рогатки, — пообещал Платон. — Как галушки?

— В жизни таких не ела. Вы, мальчики, молодцы!

После ужина Платон собрался на работу. Наталка проводила его через огороды в леваду. Вокруг не было ни души, только в сумерках маячили копны сена, будто купола сказочных соборов.

— Ты устала сегодня, Наташа?

— Нет… Я обрадовалась, когда пришел Олег и забрал меня…

— Я тебя никому не отдам, никому! — Платон говорил так, будто и в самом деле им угрожала разлука.

— Любишь? Расскажи, как ты меня любишь?

— Я не умею говорить о любви, Наташа, но иногда думаю, что не мог бы жить без тебя.

— Иногда?

— Да. Тогда, когда я вижу твои грустные глаза… Я все понимаю, Наташа. Я знаю, как тебе тяжело сидеть одной. Ты проклинаешь Сосенку?

— Не говори так, Платон. Я же сама приехала…

— Как мне хорошо с тобой…

Наталка положила голову ему на плечо, и ей легко шагалось по скошенной траве. Платон был рядом, ее Платон. Почему же они должны думать о какой-то Стешке? Пусть она хоть на весь свет кричит о своей любви, пусть хвастается своей красотой. Что им с Платоном до этого? Что?

— Платон, поцелуй меня.

Она почувствовала на губах горький привкус полыни и упала на душистый росный покос…

29

Ни у кого во всей Сосенке не было такого высокого и красивого забора, как у Макара Подогретого. Даже длинный как жердь Михей Кожухарь не мог заглянуть через него. Двухметровые доски были подогнаны плотно, а над ними протянулся навесик из оцинкованной жести — чтоб не замокало. Люди, идя по улице, могли видеть только крышу и трубу хаты Макара. Забор отгораживал владения Подогретого не только от улицы, но и с двух сторон от соседей. С того времени, как Никодим Дынька возвел его, на подворье не проникла ни одна чужая свинья. Да что там свиньи, если даже куры, гуси и индюшки, имея крылья, и те не решались преодолеть такую высоту.

Славный забор у Макара Подогретого. Выйдет Олена утром на подворье, не мозолят ей глаза соседние усадьбы, и к ней никто не заглянет. Вынесешь из хаты просушить на солнце вещи — и чужие глаза не видят твои подушки, ковры, одежду.

И вот однажды утром Олена услышала, как кто-то немилосердно колотил по забору. Она выбежала из хаты и чуть не сомлела: Никодим Дынька отбивал топором доски.

— Вы что, Никодим, сдурели?! Макар, иди-ка сюда! — завопила она на все подворье.

— Да это ж меня Макар попросил, — сказал Дынька и — бабах обухом по доске.

А Макар, вместо того чтобы прогнать Дыньку, поздоровался с ним за руку и начал ему помогать.

— Не дам! — истерично закричала Олена и, вспоминая всех чертей, стала отталкивать от забора Макара и Дыньку.

Дынька плюнул, закурил цигарку и сел, а Макар не без усилий затащил свою спутницу жизни в хату и обратился с категорическим вопросом:

— У тебя, Олена, есть голова на плечах?

— А у тебя? — в свою очередь спросила Олена.

— Выслушай меня. Начали мы строить в степи полевой стан — чтоб людям было где отдохнуть и пообедать в жару…

— Так построили уже один!

— То в первой бригаде, а это в третьей… И хоть плачь, не хватает досок на крышу…

— Лучше б ты гроб мне из них сделал! — заголосила Олена. — Был муж как муж, пока не связался с Гайвороном! Он всеми вами верховодит…

Для подкрепления своих атак Олена разбудила дочь. Но Светлана, выслушав мать, сказала:

— Правильно, отец, делаешь, а то от всего света отгородились.

В полдень пришла машина, и Макар, погрузив доски, уехал в поле. Олена изредка посматривала в окно: боже мой, стояла хата без забора, как прыщ на голом месте. А Дынька, чтоб ему покрутило руки, навешивал совсем низенький штакетник… Не удержалась Олена, выбежала на подворье:

— Повыше делай, повыше! Да гуще!

— Каждый забор имеет свою пропорцию, Олена, и ты меня не учи. Зачем тебе прятаться от людского глаза? Живете честно, хлеб едите заработанный, так, значит, и жить надо на виду, — рассуждал Дынька. — А такой штакетник подвяжет хату, как поясочком.

Дынька закончил работу, и Олена не на радостях, а для порядка пригласила в хату:

— Заходите, дядько Никодим, да чарку выпейте.

Дынька отказался:

— Еще имею одну работу тонкую. Просил Макар, чтоб непременно закончить до воскресенья рамы для портретов.

— Для каких портретов? — поинтересовалась Олена.

— Это, значит, твой Макар с моим Олегом придумали: чтобы Иван Лисняк нарисовал лучших людей нашего села… Портреты большие. А я смастерю дубовые рамки, и вывесим их, чтобы все видели и чтоб было на них равнение, — пояснил Дынька.

— Ты смотри… Кого ж он рисует?

— Известно кого: Нечипора Снопа, Михея Кожухаря, — загибал Дынька пальцы, — Максима Мазурового, Стешку Чугаеву… И еще Савку Чемериса нарисует… Без Гриця вода не освятится: Савка везде пролезет…

— Разве рисуют того, кто хочет? — поправила на голове платок Олена.

— Где там! — махнул рукой Дынька. — Правление заседало, обсуждало каждый портрет… Жаль мне, что не нарисуют Гайворона. Сам не захотел. Говорит: «Я еще ничего не сделал и, кроме выговора, никаких отличий не имею». А Коляда встал и тоже: «Есть такое мнение, чтобы согласиться».

— А из молодиц никого на портрете не будет? — выспрашивала Олена.

— Мотрю Славчукову нарисуют…

— Чем же это она так угодила?

— За труды удостоили. А Савка, ей-богу, сам напросился.

— А почему ж вас не удостоили? — зацепила Дыньку за живое Олена.

— Баба моя на портрете будет. О! За буряки. Сказать правду, Текля моя к работе рьяна, но и я ж тоже… Словом, им виднее… Я не святой, чтобы меня малевали… Но ты, Олена, скажи Макару, что я не меньше сделал для артели, чем Савка Чемерис… Это люди знают!

Чем бы ни занимался Макар Подогретый, а находил время зайти к Ивану Ивановичу Лисняку и посмотреть, как продвигалась работа. Портрет Нечипора Снопа уже был готов. Писал его Лисняк с фотографии, ибо позировать Нечипор отказался.

— Нет времени сидеть мне здесь, жатва…

Зато Текля Дынька приходила исправно и позировала добросовестно: час могла сидеть, не шевельнувшись. Когда портрет был написан и Дынька вставил его в рамку, Текля заплакала.

— Ты чего? — спросил жену Дынька.

— Горько, что не рисовали меня, когда молодой была…

Савка Чемерис пришел к Лисняку, как на праздник: подстриженный, побритый, в новых брюках и в синей сатиновой рубахе. Сопровождали его Михей Кожухарь и Дынька.

Пощупав полотно, краски, Савка написал Ивану свое первое требование: «Нарисуй меня на коне».

Лисняк рассмеялся и замахал руками. Савка настаивал на своем:

— Я в колхозе с первого дня и всегда лично при лошадях. Так пусть Иван нарисует меня на коне… Сейчас схожу и приведу Горлицу…

— Так то ж кобыла, — заметил Михей.

— Если Иван захочет, то сделает из нее жеребца. Разве ему трудно? А без коня я кто? Подумают, что какой-нибудь столяр…

— На коне и дурак поедет, — оскорбленно ответил Дынька, — а ты попробуй сделай хоть раму…

— Да это я не о тебе, — оправдывался Чемерис, смекнув, что Дынька в самом деле может отказаться делать раму для его портрета.

Иван Лисняк пояснил, что под портретом будет подпись: «Конюх Чемерис», — и это несколько успокоило Савку. Но перед тем, как сесть в соответствующую позу на лавке, он написал новое требование: «Нарисуй меня в таком пиджаке, в каком я ходил на пасху и на Первое мая в сорок первом году».

Лисняк никак не мог вспомнить, какой был пиджак у Савки, и Чемерис начал рассказывать Кожухарю и Дыньке да писать Ивану:

— Такой был синеватый, даже будто зеленый, а по нему полоска шла… В Косополье купил перед самой войной… Добрый пиджак был, сейчас таких нет. Не шьют…

— Пусть тебя Иван в генеральском мундире нарисует, — посоветовал Кожухарь.

— Зачем это я в генеральский наряжусь, если был только полковником?

— Вот брешет, вот брешет, — мотал головой Дынька, будто отбивался от мух.

— Да все об этом знают! — вошел в роль Савка. — Спроси Михея…

— Ему присвоили полковника после того, как Савка два самолета сбил, — подтвердил Михей.

— Когда, как? Ты сбил? — Дынька показал пальцем на Чемериса.

— Лично сбил, — ответил Савка. — А дело было так…

Иван Лисняк не слышал, о чем говорил Савка, но догадывался, что он рассказывал какую-то новую невероятную историю. Иван смотрел на высокий лоб, на умные, хитроватые глаза Чемериса и думал, что, наверное, мог бы выйти из него и генерал и изобретатель или артист, если б не безмерная любовь к земле, которая с детства и на всю жизнь приковала его к этим сосенским полям… И Лисняк рисовал Савку Чемериса не просто конюхом, а мыслителем, который знал тайны земледелия…

Через неделю Лисняк закончил портрет Стешки. Все восхищенно хвалили Ивана, а Стешка, посмотрев на красивую гордую девушку, сказала:

— Это не я.

А сама хорошо знала, что это она…

Портреты вывесили на щитах при въезде в село. Издали казалось, что они вырастали из земли.

Каждое утро по пути в бригады заворачивал сюда и Дмитро Кутень. Хитро щурился Савка Чемерис, будто угадывал мысли агронома. Гордо смотрела на Кутня нарисованная Стешка: ей было безразлично. А живой?

Живая тоже не обращала на него никакого внимания. Один раз удалось ему подстеречь ее, когда она ехала домой. Стешка остановила коня:

— Чего тебе?

— Выслушай меня, Стешка.

— Я знаю, что ты скажешь… Но я не поверю ни одному твоему слову.

— Я люблю тебя.

— Нет никакой любви. Есть только страдания… И ты не ходи за мной.

— Стешка, есть любовь, есть, — прошептал Дмитро. — Какой ты хочешь любви? Я все для тебя сделаю.

— Мне ничего не надо.

Стешка дернула за повод, и Гнедко послушно обошел Кутня.

— Я знаю, кого ты любишь, но разве ты нужна ему? — крикнул вдогонку Дмитро. — Вернись!

В ответ только удаляющийся топот копыт…

Теперь Стешка ночевала в летнем лагере. Доярки, закончив работу, ехали домой, а она оставалась одна. Даже подпасков отпускала. Они загоняли скот в ограду, выпрашивали у Стешки денег на кино, и, позабыв об усталости, мчались полевыми тропинками в село.

Надвигалась ночь, но не утихал шум на полях. Ползали по пшеничному полю комбайны, сновали груженные зерном автомашины, надрывно гудели, кромсая землю тяжелыми плугами, тракторы. Этот шум напоминал Стешке, что она не одинока в этом ночном поле. Она раскладывала костер и просиживала возле него часами, наблюдая, как взлетают в небо снопы искр. В душе Стешка надеялась, что, может, на этот огонек придет он. Но таяли короткие июльские ночи, а он не приходил… Стешке были видны отсюда далекие отблески фар — там пахал Платон. Разве не видит он этого костра или не знает, кто его зажег?

Уже вспыхнула утренняя заря, а Стешка все еще сидела у потухшего костра. Она искала в мыслях хоть какую-нибудь утеху, но не находила. Зрело неудержимое желание сделать ему больно. Пусть он видит, что у нее нет теперь ни радости, ни счастья. О, не знает он еще Стешки!

Холодно. Низко стелился туман. Сморенная бессонной ночью и трудными мыслями, Стешка пошла в маленькую хатенку-вагончик, где стояли бидоны. Охапка сена, застланная белым рядном, — не постель. Кажется, что не успела и глаза закрыть, как уже появились доярки, стали выносить бидоны. Не уснешь. И Стешка вышла из вагончика, росным лугом побежала к Русавке, раздевшись, прыгнула в сонную воду. Потом доярки угощали ее парным молоком, свежим хлебом и медом. Прибежали заспанные подпаски с торбочками через плечо, открыли ограду и выгнали на пастбище скот.

Каждое утро мальчишки наперебой рассказывали Стешке содержание фильма, который они видели вчера, со всеми подробностями и своими комментариями, опуская лишь те места, где герои целовались или вели себя не совсем пристойно. Между прочим, сообщалось, кто был в кино, кто с кем сидел, о чем говорил. Не было для них секретом и кто кого провожал домой. После этой информации хлопцы оставляли Стешку одну и до обеда играли в «дурака» или читали. Последнее время книжки приносили в поле Васько и Алик Коза.

Стешка слышала, что Наталка со Светланой развозят книжки по всем бригадам. Макар Подогретый дал им одноконную тележку, они грузили на нее книжки, в кооперации брали мелкий товар и ездили по полям. В обеденный перерыв читали возле молотилки газеты, раздавали книжки и торговали… К летнему лагерю скотоводов они еще не заезжали, но хлопчиков с книжками прислали. Стешка понимала, что Наталка не хочет встречаться с ней. И не надо. Стешка демонстративно забраковала все книжки, которые предложил ей Васько: взяла только брошюру «Как кормить скот соломой» и порванный, пятилетней давности журнал мод.

В обед хлопцы погнали коров в лагерь, Стешка осталась одна. Листала брошюру. Ученый очень мудро поучал, как надо резать солому и заваривать сечку.

— Добрый день, — поздоровался кто-то.

Стешка подняла голову: Юхим.

— Здравствуй. Я и не заметила, как ты подошел.

— Ты вообще меня не замечаешь… Вот принес тебе подарок отца. — Юхим развернул платочек и подал Стешке маленькие золотые часики.

— Нашел?! — обрадовалась Стешка. — Ой, идут! Исправные. Где они были?

— От старой скирды солома осталась, а мне пахать надо, — рассказывал Юхим, — ну я подумал: дай сгребу и сожгу. Взял у хлопцев вилы и начал сгребать. Вдруг что-то заблестело. Смотрю: часы…

— Спасибо тебе, Юхим! Отец обрадуется…

— А ты?

— Буду носить и тебя вспоминать… А ремешок как новый, — удивилась Стеша. — Как же он не сгнил? И пряжка не поржавела.

— Это… Это не кожа, — сбивчиво стал объяснять Юхим. — Ну, вроде пластмассы… А пряжка из нержавейки… Славно нарисовал тебя Иван Иванович. Как живая, — перевел Юхим разговор на другое.

— Это тебе показалось, потому что не видел давно.

— Давно, — вздохнул Юхим.

— А почему не приходил? Ни в кино не встречала, ни на улице…

— Ты все знаешь, Стешка… Когда-то приходил, а сейчас… Уж и тропинка зарастает. Было время — хотел удрать на край света…

— Почему?

— Чтоб забыть.

— Все проходит, Юхим.

— Правда, что ты за Кутня замуж выходишь?

— Нет…

— Все еще надеешься?

— Ты о чем?

— Эх, Стешка, Стешка… Почему не хочешь смотреть правде в глаза?

— Ничего не могу поделать с собой, Юхим.

— Любишь его? Неужели весь век будешь страдать?

— Нет!

…И — опять ночь. Потух костер возле фанерной хатенки, и Стешка не подкладывала больше хвороста — все равно он не придет на этот огонек. Но она должна увидеть его сейчас, немедленно, чтобы положить конец сомнениям и мукам.

Стешка пронзительно свистнула. В ответ заржал Гнедко.

— Иди сюда, дурачок…

Подтянув подпруги, Стешка вскочила в седло.

В свете фар Платон увидел фигуру всадника, которая вдруг выросла перед трактором.

— Стешка, ты же могла под гусеницы попасть! — Платон остановил машину. — Чего ты блуждаешь по ночам?

Стешка соскочила с коня и подошла к кабине.

— Я ищу свою судьбу…

— В поле?

— Везде… Подойди ко мне.

Платон вышел из кабины.

— У тебя что-то случилось?

— Нет… Я хочу пригласить тебя на свадьбу…

— Какую свадьбу? За кого ты выходишь замуж? — Платон не мог ничего понять.

— За Кутня!

— Ты с ума сошла! — вырвалось у него.

— Я тебе когда-то говорила, что выйду за него, а ты не верил.

— Шутишь, Стешка.

— Нет.

— Это глупо! Так может поступать только капризная девчонка! Слышишь? — Платон тряс ее за плечи, будто хотел разбудить.

— Пусть. А кто мне запретит? Кому я нужна? Тебе? — Стешка хотела вырваться, но Платон не отпускал.

— Ты же знаешь, что у меня… Наталка.

— Не говори, не говори! Я тебя люблю! Забери меня отсюда, давай поедем куда-нибудь…

— Это невозможно, Стешка.

— Она не жена тебе! И ты ее не любишь! Ты мой, мой! — Стешка повторяла это слово в каком-то самозабвении.

— Стешка, — Платон оттолкнул ее от себя, — пойми, что я не могу калечить чью-то жизнь.

— А мою? — Она горько усмехнулась. — Впрочем, мне все равно… Ты не думай, что я упрекаю тебя за ту ночь… Я… я сама… Я не жалею…

— Стешка, неужели ты выйдешь за него?

— Какое тебе дело? Я вольна делать все, что захочу… Приходи к Кутню на свадьбу! — Стешка пробежала через полосу света и исчезла в темноте.

Спотыкаясь, она шла по пахоте. За ней неотступно следовал верный Гнедко. Из-за леса выкатился поздний месяц и выплеснул на землю бледное сияние. Стешка оглянулась: вдалеке виднелся трактор. Остановилась, прислушалась: может, Платон ищет ее по полю? «Я здесь», — беззвучно шептала она, надеясь, что он позовет.

Поле молчало.

Стешка подошла к своей стоянке, бросила хворосту на задымленные головешки, подожгла: увидит, может, и придет. А если придет, то что скажет ей? Он не оставит Наталку.

Хворост догорел, и высокий огненный столб будто растаял в тумане.

Платон не пришел.

Стешка, не раздеваясь, упала на свою постель и горько заплакала. Почему он не пришел? Пашет поле и не думает о ней. Пусть окаменеет та земля и выщербятся лемехи, чтоб никогда не смог он вспахать поле, где остались ее следы к нему…

Он еще пожалеет, что отрекся от ее любви, будет проклинать себя, что в эту ночь не остановил ее… Не будет ему покоя, когда увидит ее с Дмитром веселую, счастливую. Стешка напрягла все свое воображение, чтобы увидеть себя счастливой…

30

Запас фантазии у Олега Дыньки катастрофически иссякал, а Макар Подогретый каждое утро, забежав почитать директивы, спрашивал:

— Есть инициатива?

— Нету, — прятал глаза в бумаги Дынька. — Уже все, что можно было, сделали, Макар Олексиевич. Портреты нарисовали, плакаты и лозунги повывешивали, флажки в каждой бригаде есть, книги Светлана с Наталкой развозят, да еще и торгуют всякой всячиной…

— Мало, Дынька. Нас с тобой на то и избрали секретарями, чтобы мы приятное людям делали, — сказал Подогретый.

— Бабке Ковалихе хату покрывают. Сам сегодня был. Путевку для Нечипора Ивановича обещали на осень, школу ремонтируют, — докладывал Олег.

— Это все хорошо, а ты когда в поле был?

— Позавчера в огородной бригаде лекцию о любви и дружбе читал…

— А то, что наши комбайнеры по две нормы каждый день выполняют, знаешь? Платон с Максимом уже, наверное, на первом месте в области. Кому об этом известно? Никому, потому что они и сами не знают. Вот тебе, Дынька, цифры, садись напиши в областную газету. — Подогретый дал Олегу блокнот. — Только напиши о них красиво, душу вложи.

— Напишу, Макар Олексиевич, — пообещал Дынька.

— А ты того, стихами можешь? Напиши, Дынька, стихами, чтобы петь хотелось. — Макар и не сомневался в способностях Олега. — И о Снопе старом напиши.

— Я стихами никогда не пробовал, — с сожалением признался Олег.

— Попробуй! Это очень партийное дело, Дынька. Мы сейчас выходим в районе по уборке и по хлебосдаче на первое место. Вот что наши хлопцы сделали! И не забудь написать, что сегодня в тракторной бригаде было собрание и мы приняли в партию Юхима Снопа и Петра Бондаря. Пиши, Дынька, а я потом печать поставлю на стихах.

Дынька закрылся в сельсовете, завесил газетой окно, взял тетрадь, послюнил карандаш и написал: «Стих». Через два часа на бумаге появилась первая строчка: «На полях гудят комбайны». До обеда Олег сгрыз половину карандаша, но не написал больше ни одного слова. Вечером Макар Подогретый долго стучал в дверь, пока наконец Дынька открыл ее.

— Написал?

— Написал.

— Читай.

Дынька встал посреди комнаты и торжественно продекламировал:

Комбайни на полях гудуть,

Хлопці по дві норми дають…

— Почему замолчал? — спросил Макар.

— Уже все, — промолвил Дынька. — Цифры не влезают в стих…

— Не умеешь столбиком, так пиши в рядочек, — посоветовал Подогретый. — Жаль, мне хотелось, чтобы так, как в песне, было. Учился ты, Дынька, в школе, секретарем сельсовета работаешь, депутатом тебя избрали, а стихи написать не можешь… Чтоб к утру была мне статья.

Мирно спала Сосенка, не ведая, что ночь, в которую взялся Олег Дынька за перо, станет для нее исторической. Собственно, об этом не думал и Дынька. Он просто выполнял приказ Подогретого: на двух листках ученической тетради описал, как работает комплексная бригада Нечипора Снопа. На бумаге было больше цифр, чем слов, но Дынька по опыту знал, что вышестоящие организации любили цифры.

Утром Макар Подогретый заверил написанное печатью и велел Ивану Лисняку проследить, чтобы письмо было отправлено немедленно. Именно в этот день в область ехал начальник почты, и Лисняк передал ему конверт.

И вот наступила вторая ночь. В конторе колхоза прозвучали настойчивые, длинные телефонные звонки. Из области добивались Сосенки корреспонденты газет и радио. Из Косополья позвонил Бунчук и приказал посыльному доставить к телефону Коляду и Подогретого — живых или мертвых. Корреспонденты требовали Нечипора Снопа, Гайворона и Дыньку. Встревоженный посыльный через полчаса приконвоировал в контору перепуганного Никодима Дыньку, а сам побежал за Колядой.

Дынька взял трубку и услышал:

— Алло, здравствуйте, товарищ Дынька! Статью получили. Сегодня даем в номер на первую страницу, сто пятьдесят строк! Сверху на шесть колонок — шапку. Слышите?! Чтобы бросалось в глаза и все знали… Алло, алло! Товарищ Дынька! Дынька! Станция…

Старый Дынька, смертельно перепуганный, пошатнулся и сел на лавку. Он хотел удрать, но ноги не слушались… «Пропал!» — мелькнула мысль. Уже и там узнали о шапке, а сколько лет прошло…

Трубка висела и качалась на черном перекрученном шнуре. В ней что-то трещало, шипело, а старому Дыньке чудилось: «ш-ш-шап-п-п-пка…»

Было это лет двадцать пять назад, когда Никодим Дынька поехал с делегацией колхозников-ударников в Москву на экскурсию. Первые три дня ездили по городу, по музеям, а потом их пригласил к себе нарком. Пришли они в большущий, залитый светом дом. Все стены в зеркалах. Увидел себя Дынька и растерялся: такой он был чудной в своей старой бараньей шапке. Снял Никодим шапку и затолкал под кожух. Шли они длинными коридорами, потом разделись, а затем уже и к наркому. Поговорили с час, напились чаю и распрощались. И, уже одеваясь, спохватился Дынька, что нет шапки. Осмотрел все углы, повыворачивал карманы — как в воду канула. А на улице гудела метель.

— Вы идите, люди добрые, а я тут останусь да шапку поищу, — сказал Дынька.

Руководитель их делегации показал ему кулак и ответил:

— До автобуса добежишь и так, а завтра купим.

Молодой человек, который был с ними у наркома, стал расспрашивать Дыньку, что случилось.

— Найдем вашу шапку, — пообещал он. — Пусть товарищи едут, а вы посидите, — и вышел.

Через несколько минут он вернулся.

— Вот ваша шапка, товарищ Дынька, а это вам новая. Подойдет? Подарок от наркома.

Развернул Никодим сверток и видит: серая мерлушковая шапка!..

Привезли его на машине в гостиницу. Пришел Дынька в комнату и спрятал новую шапку, чтобы никто не видел. И ужинать не ходил, все о ней думал…

Шапка давно износилась, а теперь какие-то начальники по телефону требуют за нее ответ. Никодим глянул на черную трубку и решил рассказать обо всем Подогретому: пусть пишет в область.

…В контору вбежал запыхавшийся Коляда и сразу схватил трубку.

— Слушаю… Я, товарищ Бунчук… Да какой-то дьявол трубку бросил… Выполняют!.. Все выполняют… Юхим Сноп и Максим Мазур… Вчера было больше, чем по две нормы… У нас комбайны только, как большая роса, так стоят. Да я не хотел каждый день давать сводку… все убранные гектары… Петр Иосипович, верьте мне, все площади обмеряны… Получается, что у Гайворона больше… Я в газету не писал… Дынька?. Так приезжайте… Как придет Подогретый, позвонит вам…

Макар Подогретый пришел как раз тогда, когда позвонил корреспондент из газеты. Никодим Дынька, притаившись в углу, прислушивался к разговорам и не мог понять, что к чему.

— Да, да, — кричал в трубку Макар, — Дынька писал… Все цифры действительные… Можете давать в газету. У нас механизаторы работают по сменам: один — на тракторе, а другой — на комбайне. Нет, не моя… Это инициатива Платона Гайворона.

У Дыньки отлегло от сердца: значит, не о шапке спрашивают. Но для полной уверенности он дернул Макара за рукав и попросил:

— Спроси, что он мне там о шапке говорил? Спросил, Макар.

— Какая шапка, что ты мне голову морочишь? — отмахнулся Подогретый.

— Прошу тебя, — умолял Дынька, — спроси.

— Да это здесь о какой-то шапке спрашивают, — сказал в трубку Макар. — Это он с вами, товарищ корреспондент, разговаривал? Да говорит, что вы ему о какой-то шапке говорили… Как, как называется? А-а, заголовок… Хорошо… Нечипор Иванович в поле… Уже десять дней дома не был… Жатва раз в году бывает. Всем передам… Будем рады видеть…

Подогретый положил трубку:

— А вы, дядько Никодим, просто некультурный человек. Видите, что с областным корреспондентом разговариваю, а вы с шапкой… Запомните: крупный заголовок в газете называется по-интеллигентному «шапка».

Макар с Колядой поехали в поле, а на рассвете в бригаде появился и Бунчук. Он побывал возле каждого комбайна, возле каждого трактора. Был весел и приветлив. В обеденный перерыв опять приехал, собрал всех механизаторов и произнес речь:

— Сегодня наш район аплодирует героям жатвы — механизаторам Сосенки, которые, выполняя решения… высоко подняли знамя соревнования и показали всей области, что и у нас есть свои маяки… Комбайнеры бригады Нечипора Снопа добились самых лучших успехов. Впереди, как и везде, идут коммунисты Макар Мазур, Юхим Сноп и Петро Бондарь…

— У нас Гайворон больше всех собрал, — сказал Юхим.

— И товарищ Гайворон, — добавил Бунчук. — Гайворон понял свои ошибки, на которые мы ему указывали… и исправляется… Мы приняли решение вручить бригаде коммуниста Снопа переходящее Красное знамя и денежную премию. Да здравствует…

После аплодисментов Бунчук вручил знамя смущенному Нечипору Ивановичу.

— Скажи слово, — шепнул ему Коляда.

Сноп откашлялся, подошел к Бунчуку, взял знамя. Худой, небритый, в черной от пота гимнастерке, он был похож на солдата, который только что возвратился из атаки.

— Спасибо за честь, — глухо сказал он.

…Вечером Иван Лисняк привез на поле областную газету. «Комбайнеры Сосенки — гвардейцы жатвы!» — бросался в глаза огромный заголовок.

А под ним? «В наступлении за урожай — коммунисты бригады Нечипора Снопа! Платон Гайворон штурмует рекорды!» А уж потом шла статья Олега Дыньки, в которой описывалось и по сколько гектаров скашивают Гайворон, Максим и Юхим, и о чем они думают, когда работают. Дынька утверждал, что Платон, когда сел за руль комбайна, подумал: «…на то и рекорды, чтобы их брать, преодолевать трудности и вести за собой работников полей…» Платон прочитал и усмехнулся. А Максим был настроен агрессивно:

— Ох, попадется мне этот Дынька! Видите, что написал: «Когда Максим Мазур выполнил первую норму и ему об этом сказал бригадир товарищ Сноп, то ему захотелось петь…» А я же не петь, а спать хотел, да так, что очи слипались, потому что целую ночь пахал…

Олег Дынька, набив карманы газетами, ходил из бригады в бригаду и дарил свою статью. Поздно вечером, когда все собрались на стане, чтобы поспать час-другой перед сменами, Олег прочитал громко газету и пообещал написать еще одну статью.

— Напиши еще раз, что я хотел петь, так я тебе руки поотбиваю, — пообещал Максим. — Сидит в сельсовете в холодочке и знает, о чем я думаю, хиромант!

Среди ночи Макар Подогретый и Мирон привезли в бригаду цепи, какие-то шестеренки, колесики, коленчатые валы — все, что за день успел отремонтировать в кузнице и мастерской Мазур со своими помощниками. Нечипор Сноп чуть не танцевал от радости, увидев такое богатство:

— Мирон, спасибо тебе… Дня на три запас будет.

— Ой, не загадывай, Нечипор, а то твои хлопцы скоро им дадут толк… Не приспособлены эти комбайны к такой нагрузке.

— Знаю, Мирон, знаю, но время дорого.

— Да еще и слава, — улыбнулся Мазур. — Когда допрыгнешь, Нечипор, до Героя, то хоть «здравствуй» говори… Нет, молодцы, молодцы… Только ты моего Максима не очень вперед выдвигай, а то задерет нос и пропадет дело. Макар говорит, что завтра из области человек пять приедут.

— Кто? — насторожился Сноп.

— Да корреспонденты… Опыт ваш будут описывать, — пояснил Макар. — Бунчук позвонил, чтобы лозунги вывесили и в контору мебель новую поставили. Поэтому Коляда ходит по селу и собирает диваны, шкафы… Я говорю ему: разве они на шкафы приедут смотреть? А он свое: «Мне указание дано…»

Корреспонденты приехали в Сосенку на двух машинах. Коляда приглашал их в контору, устланную коврами и обставленную диванами и шкафами, но они и на порог не ступили:

— Везите в бригаду.

Коляда еле успевал отвечать на их вопросы. А потом было так, как всегда, когда съезжается больше двух газетчиков. Репортеры записывали на магнитофонную пленку выступления комбайнеров и требовали абсолютной тишины, очеркисты стремились завладеть ими для самых интимных бесед, а фотокорреспонденты кричали, чтоб комбайнеры оставались на местах… До самого вечера гостей ожидали накрытые столы в уютной Меланкиной хате. Поговорив с комбайнерами, корреспонденты разбрелись по всем бригадам и по селу. Их водили в огородную бригаду Михея Кожухаря, в школу, они вели беседы с Никодимом Дынькой, потом один из них попал на конюшню к Савке Чемерису, а фоторепортер будто прикипел к Стешке…

Они выехали из Сосенки внезапно, как и появились. Уговаривал их Семен Федорович остаться поужинать — отказались.

Единственным человеком, который не встретился с корреспондентом, был, кажется, Олег Дынька. Он целый день сидел в саду и писал для газеты статью…

Со следующего дня в газетах стали появляться фотографии сосенских механизаторов, статьи и очерки о них, зазвучали радиопередачи. Потом начали приезжать комбайнеры из других колхозов — за опытом.

Нечипор Сноп ругался:

— Езжайте, хлопцы, домой и не тратьте времени. У нас секрет один и опыт один: недоспи, смотри, чтобы машина исправна была, и работай так, чтоб с тебя семь потов сошло… Такая горячая пора, а они на экскурсию приехали! А ну по домам!

Кто-то пожаловался на Снопа Бунчуку, и тот сам приехал, но Сноп не отступал:

— Я же им русским языком разъясняю, что у нас нет никакого секрета. Хотите собирать урожай так, как мы, то, говорю, посадите своих коммунистов на комбайны и пусть выполняют Устав партии… У нас и дела-то на копейку, а крику на всю область. Соберем хлеб, рассчитаемся с государством, обсеемся, выкопаем комбайнами буряк, если дадите машины три, тогда — пожалуйста: приезжайте, будем хоть месяц разговаривать.

После этой беседы всю тяжесть славы сосенских механизаторов взял на себя Семен Федорович Коляда. Делегации, правда, перестали ездить, но связь с прессой и со всем внешним миром держал он. Фамилия его, как и когда-то давно, опять появилась в газетах. Коляда давал интервью и подписывал статьи, которые писали за него некоторые газетчики. Коляда выступал на совещаниях в районе и области, его ставили в пример другим. И Семен Федорович начал верить, что всех этих успехов он добился действительно сам.

Сосенка первой в районе выполнила план хлебопоставок. Бунчук вызвал к себе Коляду и сказал:

— Молодец, хвалю… Хороший урожай вырастил… Но и о соседях не забывай, а то у них не очень с хлебом, а мне баланс нужен…

— Сколько еще сдать? — Коляда понял с полуслова.

— Еще столько. Не кривись, Семен. Мы еще утрем кое-кому нос. На нас заявление в обком, а мы делом покажем, как хозяйничаем… Давай, а тогда, может быть, и рапорт на имя первого ударим. Понял?

— Видите, Петр Иосипович, — замялся Коляда, — сдать можно, но что нашему колхозу с того, что мы выполним план за Покуття или за Сидковцы?

— Ты что торгуешься?

— Я не торгуюсь, но наш колхоз сейчас, так сказать, на виду, и нам бы хотелось, — сделал ударение Коляда, — чтобы и высшие инстанции знали, что мы сдаем два плана…

— Славы хочешь?

— Я не о себе думаю, Петр Иосипович, а о народе, который своим героическим трудом…

— Хорошо.

На второй день районная газета сообщила, что артель села Сосенка выполнила план хлебозаготовок и колхозники решили дополнительно продать еще столько же зерна.

Коляда понял, что допустил ошибку, так как об этих обязательствах никто в селе не знал. Поэтому он собрал правление вместе с активом, чтобы задним числом проголосовать за это предложение.

— Я проголосую, — взял слово Мазур. — Для своего государства мы не только хлеба, но и жизни не жалели, но почему всегда за нас решает кто-то, а не мы? Я хочу говорить сам от себя, чтобы меня спрашивали, потому что я тоже что-то делаю на этой земле, товарищ Коляда.

— Я знал, что меня все поддержат, — сказал Коляда, — но газета поторопилась напечатать рапорт, и я не успел с вами посоветоваться. Может, кто хочет высказаться против? Я обращаюсь к членам правления и к активу.

Правление молчало, а актив в лице Савки Чемериса спросил:

— А будет чем сеять или опять придется у государства лично одалживать, как в прошлом году?

— Семенные фонды мы засыпали, если это вас так интересует, товарищ Чемерис, — ответил Коляда. — Садитесь.

— Спасибо, — поблагодарил Савка, — я постою… А как будет, извиняюсь, с трудоднями?

— Выдадим, — очень авторитетно заявил Коляда, — по возможности.

— Понял, — качнул головой Савка Чемерис.

Прошла неделя, и Сосенка, которая уже привыкла к свалившейся на нее славе и сенсациям, опять была потревожена: позвонили, что из Киева приедет кинохроника снимать фильм о бригаде Снопа.

— Так они же сегодня ночью, наверное, жатву закончат, нечего будет снимать! — растерянно кричал кому-то по телефону Коляда.

— Обязательно задержите до нашего приезда, потому что это самые главные кадры по сценарию, — распорядился властный тенор, принадлежавший всемогущему киноадминистратору, — и запишите, что вы должны сделать. Диктую: подготовьте двадцать букетов и двадцать девушек красивых… Подчеркните — «красивых»… Два деда с бородами, две молодицы с хлебом-солью. Комбайнеры чтоб были в новых костюмах, а массовка побрита. Мы вас знаем, дорогой Семен Федорович, как большого друга киноискусства, и надеемся, что вы все сделаете…

Семен Федорович вызвал Дыньку и Дмитра Кутня:

— Чтоб к утру мне двадцать девчат стояли с букетами возле конторы. Это первое. Хоть из-под земли достаньте двух дедов с бородами — это второе, а мужики чтобы все побрились… Молодиц я беру на себя.

— Зачем? — удивился Олег.

— Будут на кино снимать! О!

И пошло по селу:

— Кино приедут в Сосенку снимать!

— Кино едет!

— Всех мужиков приказали побрить, только двух с бородами оставить…

— Комбайнерам, говорят, новые костюмы привезут…

— Чудеса…

— Кино, одним словом…

Тем временем Коляда поехал на поле и сказал Снопу, чтобы остановили комбайны и ждали до утра.

— Чего ж мы будем ждать? Я нарочно перегнал сюда все комбайны, чтобы одним махом скосить эту площадь, — разводил руками Сноп. — А если дождь пойдет, видите, хмурится?

— Для истории надо, Нечипор Иванович, — убеждал Коляда. — Понимаете, для истории… Скажите, чтобы хлопцы сходили домой и переоделись, побрились, ведь это же кино, а они у нас как черти…

— Потому что возле земли, а она черная…

— И вы, Нечипор Иванович, приведите себя в порядок, это же для истории!

С хлопцами у Нечипора Ивановича были такие разговоры:

— Слышали, что нас завтра для кино снимать будут?

— Слышали.

— Знаете, что Коляда велел, чтобы мы простояли до утра?

— Знаем.

— А я вот встретил Савку Чемериса, и он сказал мне, что завтра в первой половине дня такой ливень будет — землю на аршин промочит… Савка не врет: у него поясница и колени очень чувствительные к перемене погоды. Как в левом колене Савки закрутит, то жди дождя, а если еще и копчик начинает стрелять, то жди града… Вот и не знаю, что будем делать? — закончил Сноп.

— Скосить, да и делу конец.

— Жаль, если хлеб пропадет.

— А Савка всякую погоду угадывает…

— Так давайте, сынки, за работу. Кино кином, а хлеб хлебом… Жатву закончим, тогда уж будем сниматься. Начинай, Платон.

…Экспедиция хроники в сопровождении «большого друга киноискусства» Семена Федоровича Коляды и нескольких сотен жителей славной Сосенки прибыли на поле второй бригады, где еще вечером золотой стеной стояла пшеница. Теперь же здесь лежали кучи соломы и щетинилась стерня. Комбайны выстроились в рядочек, а под ними мертвым сном спала бригада Нечипора Снопа.

— Тихо, пусть поспят, — сказал Макар Подогретый.

— Тихо…

— Ш-ш-ш-ш…

Накрапывал дождь.

31

От хаты к колхозной конюшне далековато, но Васько, если бы только захотел, добежал бы туда быстро. Но бежать нельзя: где это видано, чтобы рабочий человек, закатав штанишки до колен, летел по улице, перепрыгивая через лужи? А Васько шел не гулять. Сам Олег Дынька попросил его помочь комсомольской организации усилить агитационно-массовую работу. Васько, конечно, согласился и был готов не только усилить ее, но и совершить какой-либо подвиг, даже если пришлось бы рисковать жизнью. Но выяснилось, что эта таинственная для Васька агитационно-массовая работа не требовала ни жертв, ни подвига. Васько должен был просто возить Наталку и Светлану по всем бригадам с книжками и мелким товаром, который они брали под расписку в кооперации.

Макар Подогретый выделил для них одноконную тележку и старенькую буланую кобыленку. В обязанности Васька входило: утречком запрячь ее, сложить в тележку книги, газеты и журналы и ждать возле кооперации Наталку и Светлану. Они приходили, получали от молчаливого, всегда сонного продавца несколько ящиков лимонада или ситро, конфеты, мыло, печенье, брошки, зеркальца и направлялись в поле.

Тележка была старенькая, и Васько покрасил ее голубой краской, а колеса — красной. Буланая кобыленка категорически не хотела запрягаться, но со временем привыкла. За тележкой всегда следовал эскорт в лице Тимка, Алика Козы и еще нескольких энтузиастов агитационно-массовой работы, которых Васько самовольно зачислил в ряды книгонош.

Сегодня Васько должен выехать в поле вдвоем с Наташей, Светлана пошла копать свеклу. На плантацию вышли все женщины. Платон опять почти не бывал дома. Днем он работал с Максимом на свекловичном комбайне, а ночью сеял озимые. Бригада Снопа и теперь не имела отдыха: после жатвы начали сев озимых, силосование кукурузы, а сейчас еще и свекла подоспела. Работа, работа — не видно ей конца.

Наталка радовалась, что она приносит пользу. В поле ждут ее люди, для которых она что-то делает, и она ездила к ним даже тогда, когда, казалось, не было сил подняться с кровати. Это дало себя знать: ночами участились приступы. К счастью, когда приезжала на несколько дней мать, Наталка чувствовала себя хорошо и была подчеркнуто веселой и беззаботной. На праздничный обед вырвался с поля Платон и привел с собой Максима и Юхима. Вечером сошлись посмотреть телевизор соседи, Наталка угощала всех кофе с пирожками. Потом они с матерью ходили в лес и на реку. Уезжала Ольга Аркадьевна с хорошим настроением, мучило другое — дом в Виннице опустел и жизнь будто утратила смысл. Отец с матерью решили сделать все для того, чтобы осенью Наталка с Платоном переехали к ним.

Обо всем этом Ольга Аркадьевна должна была сказать детям, но тихая Сосенка с живописными садами, мечтательными полями, счастливая Наталка на голубой тележке поколебали намерение матери. «Пусть побудет тут до осени, — подумала она, — лучшего курорта и не придумать…»

…Васько добросовестно нагрузил тележку ящиками с лимонадом, книгами, газетами и подъехал к хате.

— Наташа! — позвал он.

Никто не ответил. Замотав вожжи на опорку, он ловко перепрыгнул через перелаз и побежал в хату. Наташа лежала на топчане бледная, с посиневшими губами.

— Наташа! — крикнул Васько.

Она открыла глаза и прошептала:

— Подай таблетки и воды…

Васько сделал все, что мог: нагрел воды и положил ей на ноги грелку, тер похолодевшие руки.

— Легче тебе? Легче? Наталочка, я позову Платона… Я быстро.

Она отрицательно покачала головой.

Васько просидел возле Наталки до полудня. Она лежала, вытянувшись в струнку на твердом топчане, и тяжело дышала. Васько пооткрывал окна, двери, и Наташе стало легче. На бледных щеках пробился еле заметный румянец, руки потеплели.

Смерть отступила.

— Вася, поезжай на поле.

— Я тебя одну не оставлю.

— Мне уже лучше. — Наталка пыталась улыбнуться. — Ты поезжай, ведь там ждут.

— Кто?

— Люди… Люди ждут, — она была абсолютно убеждена в том, что в каждой бригаде беспокоились, почему нет Наталки и ее голубой тележки. — Только Платону не говори ничего. Скажешь, что у меня много работы… А завтра я поеду… Обещаешь?

Васько из всех сил гнал буланую лошаденку. Он должен сказать Платону обо всем, Наташу нельзя оставлять дома одну… Пусть вызовет с практики Галину, привезет врачей. Быстрее к Платону, быстрее!

— Но, но-о! — подгонял он лошаденку.

Надо было переехать через балку, а там уже сразу начнутся поля. Васько потянул вожжи, ударил кнутом лошаденку, она от неожиданности рванулась куда-то в сторону, тележка заскрипела, встала на дыбки и перевернулась. Зазвенело разбитое стекло, рассыпались книжки, конфеты и мокрые от лимонада сигареты. Васько растерянно посмотрел на красные колеса тележки, на сломанную оглоблю и заплакал. Буланая лошаденка грустно покачивала головой, будто сочувствовала горю Васька.

— Кто же так ездит? — услышал Васько Стешкин голос. — А еще парубок.

Стешка соскочила с коня, взялась руками за грядку и поставила тележку на колеса.

— Все начисто побил! Конфеты с табаком смешались… Разве не видел, что здесь канава?

— Не видел, — всхлипывал Васько.

— Не плачь, ты ведь не девчонка, может, ударился?

— Не-ет… За все это Платону придется гроши платить… У него их нету… Тут рублей на двадцать товару…

— Зачем ты сюда ехал, дорога ведь есть?

— Я спешил…

— Успел бы с козами на торг. — Стешка собирала книжки.

— Я к Платону спешил… Наташа там… ей плохо… лежит одна…

— Где лежит? — вскинулась Стешка.

— Дома… У нее приступ… Помереть могла, — сквозь слезы рассказывал Васько.

— Зови Платона, а я к ней поеду. Да брось ты эти ящики, потом заберешь. — Стешка вскочила на коня и, не оглядываясь, помчалась в село.

Васько, перескакивая через кучи ботвы, подбежал к комбайну Платона, но за рулем сидел Максим.

— Где Платон?

— В район вызвали. Коляда на своей машине повез, — сказал Максим. — А ты чем так расстроен?

Васько рассказал обо всем Максиму.

— Надо врача вызвать. — Максим остановил машину, побежал к Снопу.

Бунчук вышел из-за стола и громко поздоровался с Платоном:

— Рад видеть героя колхозных полей! Как дела?

— Ничего, работаем.

— Молодцы. Настоящие коммунисты. — Бунчук не сел за стол, а придвинул кресло к Платону, давая понять, что разговор у них неофициальный. — Хочу поговорить с тобой, Платон, по душам, а то мы больше как-то с тобой… в дискуссиях. Ты горячий, и я. А дело одно делаем.

— Я слушаю вас, Петр Иосипович.

Бунчук закурил и угостил Платона:

— Мы тут решили, Гайворон, снять с тебя выговор… Ты понял все и показал себя на деле. Партия наказывает, она же и прощает…

— Я перед партией ни в чем не провинился, — ответил Платон.

— Не будем входить в детали… В чем-то виноват Коляда, а где-то ошибся ты. Одним словом, мы пересмотрели свое решение…

— Спасибо.

— Что ты! Это наша обязанность. Чуткость должна быть во всех вопросах, — Бунчук доверчиво положил руку на плечо Платона. — Не тот друг, что в глаза хвалит, а тот, кто за глаза…

— Друзья разные бывают, — согласился Платон, не понимая, куда ведет Бунчук.

— Да, да, помогаешь ему, растишь, а он вместо благодарности доносы пишет. Обидно, — вздохнул Бунчук. — Все знают в районе, сколько я добра Мостовому сделал. И ты, Гайворон, знаешь… А он…

— Я не поверю, что Мостовой пишет доносы.

— Заявление написал на меня в обком. Будто я дал председателям колхозов указание посеять кукурузу и припрятать эти площади от нашего государства… Чтобы потом цифру урожайности поднять… Разве я мог пойти на такое преступление?

— Если не давали таких указаний, то чего вам переживать?

— А ты знаешь, что делает Мостовой? Он вынуждает некоторых председателей давать письменные подтверждения, будто я велел им засевать площади и не показывать их в сводках.

— Разве можно заставить человека писать неправду? И Мостовой этого никогда себе не позволит, Петр Иосипович, — возразил Платон.

— Он и у Коляды требовал.

— Но Коляда действительно хотел засеять сорок гектаров кукурузы, чтобы о ней никто не знал. И хотя все свалили на Кутня, будто он сказал неправду мне, но у нас есть протокол партийного собрания, Петр Иосипович, на котором Коляда слезно каялся и выступал Кутень…

— Но мы же этот вопрос разбирали на бюро… И этих ваших протоколов нет в деле.

— Протокол у Подогретого.

— Кто его писал?

— Я, Петр Иосипович. И сказал об этом на бюро, если вы не забыли. Да и сам Коляда теперь не возражает.

— Коляда? — удивился Бунчук. — Он тебе что-то говорил?

— Нет, Подогретому, когда услышал, что приезжает комиссия из обкома. Советовался, что ему говорить, если вызовут…

— Видишь, видишь, и его уговорил Мостовой. — Бунчук забегал по кабинету. — Какие бесчестные люди… Теперь я понимаю, что допустил ошибку. Не разобрался. Надо было записать Коляде, чтобы до новых веников помнил.

Бунчук сел за стол, дав понять, что разговор окончен. Платон попрощался, хотел было уходить, но Бунчук задержал:

— Кстати, где сейчас твоя сестра?

— На практике в Хрещатом, а что?

— Советовал бы тебе поинтересоваться, как она живет, что делает, и вообще… За девушками в таком возрасте нужен глаз…

— Я вас не совсем понимаю, Петр Иосипович.

— А ты знаешь, с кем она… спуталась? — прищурился Бунчук. — К ней ездит ночевать Мостовой…

— Неправда! Я не поверю, чтобы она… — Платон не закончил, потому что вдруг вспомнил, как Галина приходила к Мостовому, вспомнил разговор с ней.

— Я тоже не верил, но, к сожалению, это так… Вот тебе и дружба! — усмехнулся Бунчук. — На студенточек потянуло… Мы еще займемся этим делом. И не только мы…

Платон вышел из кабинета и направился по длинному коридору к комнате Мостового. Двери были закрыты.

Платон решил ехать в Хрещатое. Нет, он не простит ей этого! Да как она могла допустить, чтобы о ней заговорили во всем районе? И Мостовой пусть не попадается ему на глаза. Он не посмотрит, что тот секретарь…

Платон стоял за Косопольем, ожидая какую-нибудь машину, а в это время в райкоме разрывались телефоны: звонили из Сосенки, чтобы Гайворон немедленно ехал домой — жене очень плохо. Старый Котушка пошел искать Платона по городу.

…В Хрещатое Платон приехал вечером. Сельмаг был открыт. Возле прилавков толклись люди, и Платон не сразу увидел Галину. Наконец протиснулся вперед и, не поздоровавшись, спросил:

— Ты можешь выйти?

— Мотя, — сказала кому-то Галина, — побудь за меня, брат приехал.

Платон, не дождавшись, пока выйдет Галина, завернул за угол сельмага и быстро пошел к пруду. Галина еле догнала его.

— Зачем ты приехал, что случилось? — испуганно смотрела она на брата.

— Случилось. — Платон ударил Галину по щеке.

Галина вскрикнула скорей от неожиданности, чем от боли, отшатнулась от брата.

— За что?

— Ты меня спрашиваешь? Я тебя буду спрашивать… Мостовой ночует у тебя? Говори!

— Вот ты о чем…

— Говори, а то…

— Ничего я тебе не скажу… Можешь ударить еще. Бей!

— Говори! Не притворяйся святой…

— Уходи отсюда, уходи! Я не оскорбилась, что ты меня ударил, но мне очень больно и стыдно за тебя. Уходи.

Платон смутился. На душе было гадко.

— Я не хотел… Но мне сказали…

— А какое им дело? Какое? Почему они лезут в мою душу? — перебила его Галина.

— Но я твой брат, я должен знать! Придется с Мостовым поговорить.

— Не подходи к нему… И не думай о нем плохо. Спасибо, брат, что проведал… Эх, ты…

Платон не остановил Галину. Вышел какой-то улочкой за село и зашагал, вздымая тяжелыми сапогами пыль. Злость пропала, осталось только чувство стыда. «Но она же не возразила, что Мостовой приезжает, — оправдывал он себя, — а если все в самом деле так, как говорил Бунчук?»

Его догнала старенькая трехтонка.

— Садись! — затормозил шофер. — Тебе куда?

— В Сосенку.

Возле Сосенки Платон попрощался с шофером и тропинкой пошел к селу. У старого ветряка остановился. Вон там они сидели со Стешкой… Платон подошел к ступенькам. Захотелось побыть одному и разобраться во всем. Здесь сидела Стешка… Неужели она выйдет замуж за Кутня? Платон поймал себя на том, что эта мысль не давала ему покоя. Пусть выходит, что ему до этого? Нет, себя не обманешь… Он не хотел, чтобы Стешка была с Кутнем… А если б она сейчас пришла сюда?.. Пусть бы пришла. Он уже давно не видел ее… А Наталка? Сидит, наверно, одна в хате и ждет… Оставила все и приехала в какую-то Сосенку… к нему. Развозит книжки и торгует лимонадом. Наталке хочется быть с людьми, что-то делать… Платон вспомнил, как когда-то в Киеве она сказала ему, что носила бы камни, если б могла…

«Наташка, хорошая моя, — потеплело в груди Платона, — ты извини, что мало бываю с тобой. Работа… Осенью или зимой поедем в Киев, сдадим экзамены. Погуляем…»

Платон забыл, когда уже и книгу брал в руки… Профессор в сером костюме и жилетке… А урожай добрый собрали. Разве не он сеял, разве не он ругался с Колядой за каждый килограмм удобрений?!

Прислушался. Вдали слышался рокот трактора. Работают хлопцы. Пора идти. Надо еще домой забежать сказать Наталке какие-то хорошие слова…

Выпроводив Васька в поле, Наталка перебралась с топчана на кровать и уснула. Она не помнила, сколько проспала, а когда проснулась, то увидела возле себя Стешку. Сначала Наташе подумалось, что это ей привиделось. Но Стешка наклонилась и тихо сказала:

— Еще поспи, может, ты есть хочешь?

— Спасибо. Не хочу.

— Нет, я тебя накормлю… Я вот принесла сыра и сметаны. Ты обязательно должна поесть. — Стешка подала чашечку сметаны, какой-то пряник, подложила под голову еще одну подушку, чтобы было удобнее, и заставила Наталку съесть несколько ложечек сметаны.

— А где Васько?

— Он побежал за Платоном.

— Зачем? Я не хотела, чтобы он знал… Будет волноваться, а мне уже лучше.

— Может, врача вызвать из Косополья? — спросила Стешка.

— Нет. И ты, Стеша, не сиди…

— Тебе неприятно, что я пришла?

— Ну что ты! Я просто подумала, что у тебя работа…

— Без меня справятся. А я с тобой побуду…

В хату тихо вошли Максим и Нечипор Иванович.

— Мы врача вызвали, сейчас приедет, — сообщил Максим.

— И в райком Платону звонили, — сказал Сноп. — Ты уж держись, дочка.

— Не надо было. Не беспокойтесь.

Через некоторое время Кожухарь привел врача, маленького седого старичка.

Старик выпроводил всех, кроме Стешки, из комнаты, помыл руки и присел на кровать возле Наталки.

— Сейчас послушаем сердечко, что оно нам скажет…

Пока врач осматривал больную, к хате Гайворона начали сходиться люди. Сидели на подворье молчаливые и хмурые. И Васько сидел на завалинке, низко склонив голову: он не мог смотреть на людей, потому что это напоминало ему тот облачный осенний день, когда хоронили мать… Перешептывались молодицы, немилосердно чадили самосадом мужики.

— Будто землю сглазили под этой хатой…

— А такая еще молодая…

— И приветливая…

— В поле приедет и так уж славно агитирует. И стихи читает…

— Видать, хорошего роду, потому что работы не чурается.

— И Васько досмотренный, и в хате…

Как только врач появился на пороге, его сразу окружили люди:

— Как там Наташа?

— Не волнуйтесь — все будет хорошо. Сердце вошло в норму. Сейчас для Наташи главное — покой. Завтра я еще приеду.

Стешка хозяйничала в хате: накормила Васька, помыла пол, чтоб было свежее.

— Я еще посижу возле тебя, хорошо?

— Посиди, Стеша… Мне кажется, будто я тебя уже давно знаю, — сказала Наталка.

— Мы давно познакомились… Помнишь, в больнице…

— Ты тогда обиделась на меня? — вспомнила Наталка их первую встречу.

— Не знаю…

— Ты красивая, Стеша, я еще никогда не видела такой красивой девушки…

— Такая… как и все.

Кто-то нетерпеливо постучал в дверь. Стеша выбежала открывать.

— Как Наташа? Что с ней? — послышался голос Платона.

Он подбежал к кровати, упал на колени, схватил Наталкины руки и начал целовать их.

— А я же не знал, я ничего не знал, — с болью говорил он, будто оправдывался не перед женой, а перед своей совестью. — Наталочка, девчушка моя, ну скажи хоть слово… Не смотри на меня такими грустными глазами!

Стешка стояла в дверях и не могла пошевельнуться. А надо было идти отсюда быстрее, чтобы не слышать этих слов…

И Стешка побежала в черную ночь…

32

Сосенка пахла свежим хлебом.

После долгих колебаний Коляда наконец подписал ведомость на выдачу аванса, хотя Бунчук и предупредил:

— Ты с этим вопросом не спеши, а то еще могут быть коррективы.

— Но осмелюсь напомнить, мы уже выполнили два.

— Надо поддерживать, Коляда, в народе боевой дух.

— Дух есть, но еще и хлеб нужен.

— Смотри, ты хозяин. Подумай, тебе отвечать придется.

— Какой я хозяин, — жаловался в телефонную трубку Коляда. — У нас такие порядки завели, что я теперь без правления и парторганизации ничего не могу сделать… Вчера приняли решение, чтобы выдать аванс, а если хотите отметить, Петр Иосипович, то приезжайте…

Сосенка пахла свежим хлебом.

Над хатами вились синеватые дымки, в печах на капустных листках допекались высокие румяные паляницы. А у Ганны Кожухарихи они уже лежали на лавке на белых рушниках. Убираясь в хате, Ганна раз за разом посматривала на них и радовалась, что хлеб удался: он и выпекся, и не подгорел, и на вкус угадала. Давно уже Ганна не пекла хлеб, и очень ей хотелось, чтобы кто-нибудь зашел в хату, она бы и похвалилась. Но никто не приходил. Михей сидел на низеньком сапожницком стульчике и чинил сапог.

— Что ты их каждый день латаешь? Надел бы новые и ходил на здоровье, — с досадой сказала Ганна.

— В новых сапогах, Ганя, только к куме ходить, а на работу они не годятся, потому что человек тогда только о них и будет думать да людям показывать.

— А я и не знала, что ты такой хвастун.

— Каждый хочет, чтобы к его персоне было внимание…

— Еще бы…

— Вот ты выставила паляницы передо мной и ждешь, чтобы похвалил.

— Жду, — созналась Ганна.

— Знаю тебя, — Михей отложил сапог, вытер о штаны руки и неловко обнял жену. — Ты у меня, Ганя, чистое золото… Выбери-ка пару паляниц и отнеси Поликарпу.

— Конечно, отнесу, а то кто ему испечет? Стешку не научили. Пусть свеженького попробуют, — согласилась Ганна.

— И Платону, Ганя, отнеси, а то там тоже хата без хозяйки, — посоветовал Михей.

— Люди говорят, что приступ у Наталки был от солнечного удара. Целыми же днями ездила на тележке по бригадам, — сказала Ганна.

— Даст бог, выздоровеет… Пойду я, Ганя. — Михей надел сапоги и прошелся по хате. — И сносу им нет — солдатские… Помню, выдал мне их старшина под Будапештом. С неделю таскал их в мешке: хотелось домой нехожеными принести. А перед одной атакой надел: думаю, убьют — и не похожу в новых сапогах. Дали команду, выскочил я из окопа и бегу. Автомат в руках даже подпрыгивает, а я нет-нет да и гляну на сапоги. Легко было бежать… А потом: бах! Дз-з-з… Мина разорвалась. Упал я, ощупал себя, сапоги — живой. Только голенище осколком рассекло. Так жалко было…

— Рубаху белую надень, Михей, — напомнила Ганна.

— А-а, до вечера станет черной.

— Надень, — настаивала Ганна, — сегодня ж воскресенье.

— Я уж и дни потерял за этой работой.

— Зато в бригадиры выбился, — засмеялась Ганна, — и портрет при дороге выставили…

— Не было за что, то не нарисовали б, — ответил Михей. — Что получал когда-то колхоз за овощи? Абсолютную, как тот говорил, дулю. А сейчас Горобец щелкает, на счетах да грошики считает, и на трудодни немного выдали. Так что моя бригада тоже что-то значит и я, Ганя, не последняя спица в колесе.

— Такой герой, дальше некуда! — Ганна завязала в платок две паляницы и подала мужу. — Только не расхваливай меня перед Поликарпом. Скажи, что хлеб не очень удался…

Поликарп ждал Михея возле своих ворот. Они всегда ходили на работу вместе. Михей хоть и старше был, но относился к Поликарпу как к ровеснику. Чугай, почувствовав душевность Кожухаря, благодарил его суровой, непоказной любовью. А что уж касалось работы, то лучшего помощника Михею и не надо. Поликарп сам отремонтировал старый моторчик, откуда-то из Косополья привез ржавые трубы и по ним качал воду на грядки. По деревянным желобкам она разбегалась по участкам, и овощи росли буйно, зеленели. Уродило в этом году как никогда. Каждый день отправляли в Косополье на приемный пункт и на базар машины с огурцами, помидорами, капустой и морковью. Горобец считал деньги и радовался. Когда приезжали в Сосенку корреспонденты, Коляда обязательно водил их в огородную бригаду.

Однажды засняли Поликарпа на фоне богатых помидорных грядок, и вскоре в газете появилась фотография. Лисняк вывесил ее на витрине возле конторы, чтобы видели все. Ночью кто-то вырвал фото из газеты. Это очень встревожило Макара Подогретого: неужели до сих пор не простили Чугая?.

Макар пошел в бригаду к Поликарпу.

— Там вчера один мальчишка газету порвал на витрине… Я ему уши намял! Так что ты, Поликарп, не думай, что кто-то против тебя зло затаил…

— Это я сам сорвал, — сказал Чугай.

— Зачем?

— Перед людьми я виноват…

— Да сколько ты будешь виноват? Люди уже и забыли о том пожаре, — убеждал Макар. — Выбрось эту печаль из сердца.

Легко сказать, но тяжело сделать. Не мог Поликарп забыть ту страшную ветреную ночь, когда Сосенка корчилась в огне. И Марту не мог забыть. Да как забыть, когда глянешь на Стешку — вылитая жена… Иногда брал маленькую карточку и просиживал над ней часами, будто возвращался в молодость… Вначале он еще разыскивал Марту, писал письма во все концы, но потом услышал от Стешки:

— Не ищи ее, отец, чужая она для нас. Если и вернется, не назову я ее мамой.

— Не назовешь, дочка?..

— Я простила б ее, если бы она не удирала, а честно сказала и ушла.

Больше они никогда не говорили о Марте.

…Поликарп принял от Михея хлеб и пригласил в хату. На столе — бутылка водки и закуска.

— Это же на каких радостях, Поликарп? — удивился Михей.

— Не на радостях, — ответил, не пряча грусти, — а так надо… Дочка замуж выходит…

— За кого? — Кожухарь даже рот раскрыл от неожиданности.

— За Кутня, — сказал Поликарп и отвернулся. — Выбрала…

— Почему ж я не слышал? — пожал плечами Кожухарь. — Обо всем знаю, а об этом не слышал… Удивительно.

— Пусть бы выходила, я не против. Но разве ей Кутень пара? Вот Юхим целую зиму ходил. Это же хлопец! Так нет, Кутень ей понравился. Эх! — Поликарп выбил ладонью пробку и наполнил чарки.

— И когда же это она тебя порадовала?

— Вчера…

Платон стоит на коленях перед Наталкой и говорит ей, только ей: «Не смотри на меня такими грустными глазами! Я люблю тебя, люблю!» — это воспоминание не оставляло Стешку ни на минуту. Оно было последней разорванной ниточкой, которая уже не удерживала Стешку от безрассудного, отчаянного шага. Она приехала вечером к клубу, надеясь встретить там Дмитра и при всех броситься к нему на грудь и сказать: «Не смотри на меня такими грустными глазами! Я люблю тебя, люблю!»

Но Кутня не было, и Стешкин замысел не удался. Тогда она побежала в контору, где шло какое-то заседание, и написала Кутню записку:

«Приходи сегодня ко мне в поле. Я буду ждать. Стешка».

Он пришел ночью. Стешка ждала его возле погасшего костра.

— Я… я пришел, Стешка… Ты звала?

— Звала.

— Зачем?

— Я выхожу замуж.

— За… за кого?

— За тебя! Чего стоишь? Обнимай меня, целуй!

— Гы-гы, — не поверил Кутень.

— Ну?! — Стешка притопнула ногой.

Кутень дрожащими руками обнял Стешку и поцеловал. Стешка вырывалась из его объятий.

— А теперь иди домой.

— Я побуду с тобой.

— Нет, я тебе уже все сказала.

— А когда мы поженимся? Я такой счастливый человек…

— Я рада, что появился еще один счастливый человек…

Чугай выслушал дочь и по тому, как она говорила, понял, что Стешка не отступит от своего решения.

— Что ж, перечить тебе не буду, — грустно сказал Чугай, — только б ты была счастливой.

Сосенские молодицы подхватили эту новость, и пошла она гулять по селу, вызывая удивление, тревогу и радость, догадки и намеки, смех и горе…

— Долго выбирала!

— Ну и счастье ухватила, чтоб тебе ни дна ни покрышки!

— А что? Хлопец культурный, при должности…

— А Юхим, говорят, до смерти убивается… Песню о ней сложил…

— Да не на тот голос…

— Ей-богу, слыхала, что это Стешка назло Платону замуж за Кутня выходит… Чтобы я своих ведер домой не донесла, если брешу…

— И я слышала, кума.

— Вот так жизнь запропастит…

— Любовь!

— Теперешняя любовь на три дня. То когда-то…

— Где же она теперь будет жить?

— Хату поставят… Отец же у него директор, разве не достанет кирпича?..

— А я говорю, что тут дело нечистое. Может, так уже приспичило, что хоть бегом до загса беги… Разве я свою пустила бы одну в поле ночевать? Допаслась…

— Стешка не такая. В строгости себя держала…

— А-а, нам лишь бы на свадьбе погулять да чарку выпить.

— Может, духовую музыку наймут?

— Юхим на гармошке ей сыграет!

— Не-ет, не Кутню это жена. Он же комок глины, прости господи, а она огонь…

— Олег Дынька хвалился, что комсомольскую свадьбу Стешке устроит.

— Пусть хоть пионерскую, лишь бы поплясать.

— О-о, смотрите, к Чугаю сват приехал на молоковозе.

— О, и сваха!

— А худющая ж, как та Колядиха!

— Зато важничает!

Олег Дынька бегал по селу с таким видом, будто он сам собирался жениться. Девушки украшали хату, плели венки, хлопцы свозили со всего села столы. За всем этим наблюдал Дынька, давал указания и советы, договаривался, что и когда играть, писал приглашения на свадьбу. А тем временем, наверное, в десятке хат пеклось и варилось, жарилось и парилось. Поликарп купил хряка, колхоз премировал Стешку бычком и деньгами. Василь Васильевич Кутень тоже подкинул денег, но участия в подготовке к свадьбе не принимал.

— Может, еще передумаешь, Дмитро? Колеса же и назад вертятся.

— У меня, отец, своя голова есть…

— Пустая она у тебя, как барабан.

Стешка в белом платье, с дружками ходила от хаты к хате, приглашая на свадьбу. Вслед за ней шествовали с песнями девушки — в венках, в цветастых вышитых сорочках и поневах. А еще дальше вышагивали пионеры в галстуках. Алик Коза трубил в горн, Васько вторил ему на стареньком барабане — такую инструкцию дал им Олег Дынька. Олег приготовил еще один сюрприз, но пока об этом никому не говорил: завтра должны приехать из киностудии, чтобы снять комсомольскую свадьбу.

Платон сидел на кровати возле Наташи и читал ей стихи Сосюры.

С улицы донеслась песня.

— Кто это? — прислушалась Наталка.

— Стешка замуж выходит. — Платон выглянул в окно. — К нам идут.

Невеста и дружки вошли в хату, поклонились. Стешка подошла к Наталке.

— Прошу на свадьбу, Наташа.

— Желаю тебе счастья, Стешка, большого-пребольшого.

Потом поклонилась Платону.

— Приходи и ты на мою… свадьбу. — Она с болью, с укором, с открытым торжеством зла посмотрела ему в глаза, Платон не выдержал этого взгляда…

«Трам-та-там, трам-та-там» — это играли на подворье Васько и Алик Коза.

Наталка заметила, как посмотрела на Платона Стешка и как он вдруг побледнел.

— Ты бы проводил невесту, — сказала Наталка, чтобы нарушить воцарившуюся в хате тишину, когда девушки ушли.

Платон вышел на подворье. Невеста с дружками была уже за воротами. Но Стешка оглянулась, помахала ему рукой, а потом взяла у Светланы розовую астру и бросила Платону под ноги…

Утром в селе заиграла музыка. На открытой машине приехали из Косополья молодожены. Их встретили хлебом-солью, и Макар Подогретый произнес прочувствованную речь. Потом торжественная процессия направилась в хату. И все это снимали операторы. Стешка шла под руку с Дмитром, сияя от радости… Она искала кого-то глазами в толпе, но не находила.

Всем свадебным ходом командовал прибывший кинорежиссер. Ему подчинялись музыканты, гости и молодожены. С ним ходил еще какой-то высокий загорелый человек с пышной шевелюрой. Он не отрывал взгляда от Стешки. Когда все разместились за столом, он подошел к ней и отрекомендовался:

— Кинорежиссер Борис Аверьянович Лебедь. Поздравляю вас со свадьбой, очаровательная пастушка.

— А откуда вы меня знаете? — кокетливо сощурила глаза Стешка.

Лебедь вынул из планшета несколько Стешкиных фотографий и показал ей:

— В прошлый раз, когда приезжали к вам мои товарищи, они в подарок мне отдали эти снимки. Я не мог не приехать, чтобы не увидеть вас… В жизни вы еще красивее… Извините, — обратился он к Дмитру, — что задержал вашу жену. А с вами, Стеша, я хотел бы поговорить, но, конечно, не сейчас.

Олег Дынька произнес тост за здоровье молодоженов.

— Горько-о!

— Горько-о!

Кричали в хате и за столами в садку. Музыканты заиграли туш. Дмитро наклонился и поцеловал Стешку.

— Встань, — шепнула Надежда Владимировна, — встань…

— Не хочу, — ответила Стешка.

— Ты смотри мне, — погрозил вилкой захмелевший Василь Васильевич Кутень.

Когда все двадцать два тоста, запланированные Олегом Дынькой, были провозглашены под бурные аплодисменты присутствующих, Семен Федорович Коляда кивнул музыкантам и пригласил невесту на танец.

О, как они танцевали! Никто никогда и подумать не мог, что Коляда такой танцор. Он, казалось, летал вокруг Стешки; большие сверкающие хромовые сапоги только на какое-то мгновение прикасались к полу. Глаза его светились, лицо было вдохновенным. Он то отпускал Стешку от себя, то подхватывал ее, будто пушинку, и они кружились в стремительном вихре.

Их наградили аплодисментами, и Семен Федорович, проводив Стешку на место, поклонился ей и тихо сказал:

— Я сегодня был счастливым…

Стешка не расслышала этих слов.

Поликарп Чугай обходил длинные столы, упрашивал гостей закусывать, пил по чарке за счастье, за добро. И люди улыбались ему: никто не помнил зла. Пусть бы дожила до этого дня его мать, старая Степанида…

Не было конца разговорам за свадебным столом. А Михей Кожухарь уже собрал хор, и полилась песня, кто знает кем и когда сложенная, но живая…

Зеленая ліщинонько,

Чом не гориш, та все журишся,

Гей, молодая та дівчинонько,

Чого плачеш, чого журишся?

— За здоровье трактористов!

— Именно…

— За Нечипора Снопа!

— Именно…

— Чего ты припал к этой чарке?

— Жинка, ш-ша!

— Чтоб ты уже смолы напился!

— Жинка, ш-ш-ша…

— Видела сегодня Меланку, вот такое перед собой носит…

— От кого же это у нее?

— Наверное, от Коляды…

— Вот смеха будет, если в подоле принесет к Фросинье.

— Мне маслозавод что? Мне индустрию давай, и я покажу.

— Или предприятия.

— И предприятия давай… Я такой!

— И я…

— А мне, слышишь, Чапаев и говорит: «Гаврюша, погибаю… Ты спасайся, потому что и твоя жизнь дорогая… Говорит, передай привет нашим, слышишь, и своей жене Алене…» Так я, слышишь, на коня — и в отступление…

— Вот как оно было, значит.

— Говорит, слышишь, передай привет нашим и жене Алене…

— Любил я ее от весны до первого снега, а потом на меня что-то нашло… Иду домой, а меня к Параске заворачивает. Иду, а оно заворачивает, а оно заворачивает. За твое здоровье…

— А Стешка грустная сидит…

— Отгуляла свое…

— Говорят, Платону цветок бросила на прощанье.

— Да врут…

— Астру… Красную-красную…

— Ты пехоту не трожь! Вы что? Бабахнули — и покуривай, а мы на пузе — вперед.

— Без нас вы и гроша ломаного не стоили… Сказано, бог войны…

— А пехота — царица! А вы бабахнули — и покуривай, а мы на пузе — и вперед…

— Вчера домой проводил…

— Да ну?

— Взял за обе руки и держит, а меня будто иголками: коль-коль…

— Да ну?

— Я тебе, говорит, письмо напишу…

Хор:

А ще сонце не заходило,

Та й настала темнота…

Та й нещаслива та дівчина,

Котра любить козака…

Стешка поднялась из-за стола.

— Ты куда? — придержал ее за руку Дмитро.

— Душно… Я выйду…

Стешка вышла из хаты и встала под старым ветвистым кленом. Она сейчас желала только одного: чтобы не быть причастной к этой музыке, к этим песням и поздравлениям. Если бы случилось так, чтоб она вдруг проснулась или могла уйти отсюда и чтоб ее никто не искал. Поздно… И Платон не пришел на ее свадьбу… Для кого же она сыграла эту грустную комедию со своей свадьбой?

Стешка плакала, прислонившись щекой к шершавой коре клена, а дружки в хате выводили свадебную песню:

Співаймо, дружечки, співаймо,

Нашу Стешку згадаймо,

Щоб була щаслива й багата,

Як у рідного тата…

— Почему спряталась? — подошел к ней Дмитро. — Ты плачешь?

— Нет.

— Стешенька, не плачь, — обнял он Стешку, — у нас такой день сегодня, а ты… Вот разойдутся гости, и мы останемся вдвоем…

— Я не хочу! И в Сосенке не останусь! — В ее раскосых глазах гневно сверкнули искорки.

— А где же мы будем жить? — не на шутку перепугался Дмитро.

— Не знаю. Поедем в Косополье. А тут я не смогу…

— Почему? Скажи?

— Не хочу!

— Но я же на работе…

— Без тебя обойдутся…

В тесных сенях Стешку схватил за руку режиссер Лебедь.

— Я хочу сказать вам несколько слов.

Они вышли на крыльцо.

— Что вам надо? — не совсем вежливо спросила Стешка.

— Я хочу предложить вам сниматься в моей картине. Мне нужна героиня.

— Я еще не героиня.

— Вы не поняли. Мне нужна девушка на главную роль, — пояснил Лебедь, — и только вы должны сыграть ее. Я помогу вам, и вы станете знаменитой актрисой… Верьте мне. Вы должны учиться…

— Как же я поеду? — растерялась Стешка.

— Это не сегодня и не завтра, — поспешил успокоить Лебедь. — Я начну снимать фильм осенью, а вы мне будете нужны зимой, пока моя героиня вырастет. Я только хочу, чтобы вы дали мне согласие приехать по моему вызову.

— Напишите…

— И вы приедете?

— Напишите.

Лебедь поклонился и поцеловал Стешке руку. Поздним вечером колхозный газик отвез Стешку и Дмитра в Косополье…

33

Расследование «дела Мостового» шло широким фронтом.

Члены комиссии не вызывали на беседы Александра Ивановича. С ним разговаривал Бунчук. Перелистывая «дело», Петр Иосипович смотрел на него с сочувствием.

— Дело очень серьезное. Полагаю, вы знаете, о чем идет речь…

Мостовой усмехнулся.

— Не только я, Петр Иосипович, но и весь район.

— Мне очень неприятно, — продолжал Бунчук, — что так случилось, но мы не можем замолчать эту вашу интимную связь с несовершеннолетней студенткой…

— Прекратите комедию! — оборвал Бунчука Мостовой.

— Что-о? — протянул Бунчук. — Если для вас это комедия, то для нас это вопрос чести района… Ездили в Хрещатый? Ночевали у нее!

— Я ночую дома. А в Хрещатый ездил. Не очень часто, потому что некогда, но ездил.

— Зачем вы ездили?

— Нельзя быть таким любопытным, Петр Иосипович, — засмеялся Мостовой. — Советую: скажите вашей комиссии, чтобы она дала возможность нормально работать преподавателям техникума и не терроризировала учащихся. А сами займитесь более важными делами.

— Вы меня не учите! — стукнул по столу кулаком Бунчук. — Я сам знаю, что мне делать. Вопрос о вашем поведении я вынужден буду поставить на бюро и сообщить в обком. Сегодня приехал представитель министерства. Вы понимаете, что это значит?

— Все понимаю…

— Для вас в этой ситуации есть только один выход, — подобрел Бунчук.

— Выехать из района, — продолжал Мостовой.

— Да. Хорошо, что вы это поняли… Только из-за уважения к вам, делая скидку на вашу молодость, я постараюсь, чтобы вас куда-нибудь перевели, — мирно закончил Бунчук.

— Спасибо за заботу, — ответил Мостовой, — но я никуда не собираюсь выезжать… Кстати, вы знаете, что приезжает комиссия из обкома, чтобы разобрать мое заявление?

— Не заявление, а донос! — налилось кровью лицо Бунчука.

— Петр Иосипович, — спокойно начал Мостовой, — я не писал доносов. Я написал заявление в областной партийный комитет об антигосударственной практике приписок и очковтирательства, которую насаждаете в районе вы. Копия этого заявления лежит на вашем столе. И написал я его потому, что после всех моих выступлений на бюро, после товарищеских разговоров с вами вы продолжали обманывать партию. Вы меня выставили демагогом и чинодралом, который посягает на ваше кресло, а сейчас затеяли грязную историю с расследованием в техникуме… Разве это партийные методы?

Мостовой вышел из кабинета. Не ожидал Бунчук, что так повернется этот разговор. Он полагал, что Мостовой ухватится обеими руками за идею Бунчука и через несколько дней распрощается с Косопольем. Кому и что ты теперь докажешь, когда этой девке уже восемнадцать лет? Возьмут да и распишутся завтра.

Несколько дней подряд Галину вызывала комиссия, назначенная по указанию Бунчука.

Она не говорила Мостовому, что ее допрашивает массовик из Дома культуры, заставляет писать объяснительные записки. А в тот вечер после кино она побежала на квартиру Мостового. Его не было. Галина ждала до полуночи, пока он приехал из села. Она отказалась зайти в комнату, и они сидели в садике.

Мостовой выслушал грустный рассказ Галины и успокаивал ее как мог.

Добрая весть разносится быстро, а плохая еще быстрее. О делах в техникуме начали говорить и в Сосенке.

Только Платон не знал, что говорят о сестре в селе. Галина пришла домой, рассказала о своей беде Наташе и, не дождавшись, пока придет с работы Платон, побежала к нему на поле. Ночь была холодная и ветреная. Платон накинул на плечи сестры фуфайку и усадил на кучу ботвы. Горько плача, она поведала Платону обо всем. Он верил каждому ее слову.

— Ты извини меня за то, что тогда было… в Хрещатом.

— А ты знаешь, Платон, что я до сих пор обращаюсь к Александру на «вы», что он даже под руку не осмеливался взять. А они говорят… Мы с ним просто хорошие друзья, настоящие…

— Я тебе верю, Галя.

— Я только одного боюсь, Платон, — куталась в фуфайку Галина, — что будут неприятности и Александру… А все из-за меня… Я не хочу больше с ним встречаться. Не хочу… В самом деле, смешно: секретарь райкома и я…

Галина собиралась в дорогу.

— Куда ты, Галя, на ночь глядя? — встревожилась Наташа.

— Пойду, мне надо.

— Завтра тебя Васько отвезет, — сказал Платон.

— Нет, Платон… Я только хотела попросить у тебя рублей двадцать…

— Вот возьми, — Наташа подала деньги.

Платон был несколько удивлен, что Галина прощалась так, будто навсегда. Поцеловала Наташу, его и долго не отпускала от себя Васька, а потом попросила, чтобы он проводил ее.

Возле вербы она крепко обняла братишку:

— Я тебя очень люблю, Вася… Будь умницей, хорошо учись, Наташе помогай. Видишь, какая она больная.

— Хорошо, — пообещал Васько. — А ты, Галя, не плачь.

— Не буду.

Галине посчастливилось: в комнате общежития никого не было. Дежурная сказала, что все пошли на комсомольское собрание.

Галина сложила свои платьица в чемодан. Упаковала в отдельный сверток одеяла и пальто. Кажется, все. Вырвала из тетради два листа и написала:

«Дорогой Платон!

Я не могу больше оставаться здесь. Ты сам понимаешь почему. Прошу тебя только поверить мне, что я ни в чем не виновата. Я уезжаю потому, что не могу перенести этот стыд и не хочу, чтобы из-за меня позорили Мостового. Не разыскивайте меня. Я взрослая и найду свою дорогу. Работы я не боюсь, да и людей хороших много на свете. Устроюсь и напишу. Помнишь, ты когда-то говорил мне, что не будешь суровым судьей? Привет всем. Целую крепко. Ваша Галина».

Долго сидела Галина над другим письмом, хотя и написала всего несколько строчек:

«Александр Иванович!

Мы с вами больше не увидимся. Когда вы получите это письмо, я буду уже далеко. Из-за меня, из-за каких-то злых людей вам придется, наверное, еще много пережить. Но я ни в чем не виновата. Я счастлива, что была вашим другом. Теперь смотрю на мир такими же глазами, как и вы. И хочу видеть вокруг только прекрасное. Прощайте».

…Галина подошла к окошку кассы:

— Куда идет первый поезд?

— Скажем, скажем, усе скажем. Вам куда треба?

— Мне… мне… в Луганск, — назвала почему-то этот город Галина.

— Ого, куда собралась! — стукнул компостером кассир.

Из окна вагона Галина увидела далекие огоньки Косополья и прощально махнула рукой.

34

Стешка боялась гудка. Когда он, разрывая тишину, повисал над Косопольем, она затыкала уши и не могла дождаться, пока умолкнет этот рев. Каждое утро, когда начинала выть сирена, Василь Васильевич Кутень будил своих домочадцев:

— Надежда, пора свиней кормить…

Стешка из соседней комнаты слышала, как он шлепал обутыми на босу ногу калошами, и натягивала на себя одеяло, потому что знала: сейчас он войдет. Кутень в самом деле заходил, бесцеремонно рассматривал Стешку и кряхтел:

— Спят, все спят… А свиньи есть хотят. А куры есть хотят.

— Так накормите! — Стешка поворачивалась лицом к стенке.

— А ты что, устала? Когда пасла скот, то уже на рассвете по полям бегала, — размахивал он маленькими руками, — а здесь паненкой стала… Надежда, ты видишь, какая у нас барыня сосенская появилась?

Стешка поднималась и помогала свекрови по хозяйству. Старый Кутень шел на работу, и до обеда в хате было спокойно. Вечером приходил или приезжал из Сосенки Дмитро; Стешка расспрашивала его о сельских новостях, о подругах. Старый Кутень, поужинав, брал газеты и изучал телевизионную программу:

— Сегодня не включать. Какой-то балет будут передавать…

— Это же интересно…

— Нечего портить, оно гроши стоит, — отвечал Кутень.

В этот вечер передавали концерт польской эстрады, и Кутень выключил телевизор, старательно накрыв его ковриком.

— Что они мне ляжки показывают, тьфу! Надежда, принеси-ка пахты…

Вошел Дмитро — мокрый, в грязи.

— Чего ты, сын, вырвался из села в такой дождь? — забегала вокруг него Надежда Владимировна.

— К жинке прибежал, — хихикнул Кутень, — еще молоко на губах не обсохло, а оно женится… Обождали бы, пока институт закончит да в люди выбьется, так нет… Ох-хо-хо… Она — тут, он — там… Ты не можешь хоть через день ходить? Сапог не напасешься.

— Больше не пойду, — сказал Дмитро.

— Это почему же? — насупился Кутень.

— Не хочу посмешищем быть.

— Ты агроном, а не посмешище! — крикнул Василь Васильевич, оскорбленный за престиж своей фамилии.

— Какой из меня агроном, отец? — загрустил Дмитро. — Все делается без меня. Никто ничего не спрашивает. Хожу по полям как неприкаянный…

— А как же они без агронома? Агроном сейчас везде в почете!

— Там есть агроном. Что он скажет, то и делается… Все в рот ему смотрят.

— Кто? Откуда взялся?

— Гайворон. Разве ты не знаешь?

— А Коляда? Я ему позвоню, я пойду к самому…

— Да и Коляду, отец, никто не слушается…

— Как не слушаются? Что за анархия? Иди в райком!

— Сегодня приезжал Бунчук… на правление. По плану надо было засеять четыреста гектаров пшеницы, а Гайворон собрал коммунистов, поговорил, и засеяли шестьсот, — рассказывал Дмитро. — Ну, я узнал об этом и позвонил Бунчуку…

— Правильно! — похвалил, сына Кутень.

— Ну, Бунчук приехал и начал кричать на Гайворона. А Гайворон позвал Горобца и говорит: «Читай цифры товарищу секретарю…» Горобец начал читать: пшеница с гектара дала в среднем колхозу по тридцать шесть центнеров, кукуруза — по двадцать два… Бунчук послушал-послушал и поехал… А я тоже написал заявление…

— Почему же ты сторону Гайворона не держал?

— Я уж не знаю, кого и держаться. Надоела такая жизнь. Надоела! — в отчаянии воскликнул Дмитро.

— Надо было в институт экзамены сдавать, а он жениться надумал!

— Ничего, сын, тато тебя куда-нибудь пристроит, — старалась погасить спор Надежда Владимировна.

— А ты, Надежда, не лезь не в свое дело! — прикрикнул Кутень. — Куда я его устрою? Куда? Пусть теперь сам подумает, как женушку прокормить…

— Вашего хлеба есть не будем, — ответил Дмитро.

— Вот сыночка вырастила. У людей сыновья в министрах да в полковниках ходят, а мой в свинопасы пойдет, — пророчествовал Кутень.

— Да успокойся, старый.

— Надежда, умолкни, это ты его таким слюнявым воспитала. Если б не ты, то я с него тридцать шкур бы спустил, — махал кулачками Кутень.

— Хватит вам скулить! — не стерпела Стешка.

— Что?! — не сразу понял Кутень. — А тебе какое дело?

— Надоело вас слушать, товарищ Кутень!

— Как ты меня назвала? Какой я тебе товарищ?

— Ну, гражданин Кутень.

— Видишь, какая! Пришла на готовенькое и еще командует. Вот невесточку сыночек привел, Надежда… Знал бы, на порог не пустил.

— А я и не просилась. Разве здесь можно жить?

— Слышишь, слышишь? — Кутень дрожал от лютости. — Так зачем же ты сюда приехала?

— На казнь… Так мне и надо. — Стешка порывисто повернулась и вышла в другую комнату.

— А ты чего губы распустил? — набросился Кутень на сына. — Иди поцелуй свою разлюбезную да поблагодари, что отца так отколошматила… Мог бы взять и дочь прокурора, а то привел в хату на мое добро какую-то злыдню.

— Оставьте меня в покое.

— Так иди, иди уж к ней, пусть приголубит… Отблагодарила, за все отблагодарила. — Василь Васильевич тяжело вздохнул и выключил свет. — Вот так детки пошли!..

Дмитро, натыкаясь на стулья, зашел в комнату к Стешке. Прошел месяц с того времени, как он привез ее в неприветливую отцовскую хату. Месяц! А она не стала его женой…

Каждый вечер Надежда Владимировна стелила им постель, взбивая подушки, но как только она выходила, Стешка бросала Дмитру одеяло на топчан и предупреждала:

— Не лезь ко мне…

— Но я же твой муж…

Стешка молчала.

Не могла она осквернить ту ночь в ветряке, свою первую и последнюю любовь.

Кутень мучился на твердом топчане, а в нескольких шагах от него лежала Стешка, его жена.

— Стешка, Стешенька, ты спишь?

— Нет…

— Я приду к тебе, а?

— Нет…

— Разреши хоть поцеловать тебя.

— Не трожь.

— Убью! — тяжело дыша, Дмитро подходил к кровати.

— Убей…

И так каждую ночь.

Примерно через месяц после своей шумной свадьбы Стешка пришла в село навестить отца. Как и всегда, он был в бригаде. Стешка зашла в хату.

На нее повеяло сыростью, наверное, отец и окон не открывает — все некогда. На лавке стояли немытые горшки, миски, на столе — куски черствого хлеба, рассыпанная соль и две луковицы. На жердке висели неумело выстиранные рубахи, пол был грязным. Стешка заглянула в маленькую комнатку, в свою… Тут все было так, как оставила она перед тем, как ехать в загс: кровать застлана белым покрывалом, на стуле висело платье, которое сбросила, надевая свадебное… Зеркало и подоконник покрылись пылью. Цветы в горшках завяли. Стешка поняла, что отец ни разу сюда не заходил…

Взялась за уборку и стирку белья, принялась кухарничать. Вышла к кринице и вдруг увидела Светлану верхом на Гнедке.

— Светлана!

Гнедко услышал знакомый голос и галопом примчался к кринице.

— Здравствуй! — Светлана даже засветилась от радости.

— Здравствуй!

Обнялись. А Гнедко тыкался головой в Стешкино плечо, тихонько ржал.

— Я так рада, что увидела тебя! — щебетала Светлана.

— И я.

— Почему ты никогда не приходишь?

— Да так…

— Все жалели, что ты ушла из села! Теперь я вместо тебя пасу… А как ты живешь, Стешка?

— Живу…

— А мы все думали, что ты вернешься… Но теперь и Дмитро ушел из колхоза.

— А кто же агроном?

— Платон, — Светлана лукаво посмотрела на подругу. — Одну смену на тракторе работает, а потом ходит по бригадам.

— А Наталка как?

— Ой, плохо, Стешка! Еле хату переходит. Лежит. Мы по очереди ходим к ней и помогаем.

— Вот беда… Да еще с Галей такая забота.

— Пишет она?

— Ни словечка…

— К Платону приезжал Мостовой, — шепнула Светлана, — Наташа рассказывала… Убежала Галя от своей любви… Он ведь любит ее. А разве от любви бегут?

— Бегут, — сказала Стешка и отвернулась.

— Я еще тебе что-то скажу, — Светлана оглянулась по сторонам. — Ко мне Юхим ходит…

— Да ну?!

— Регулярно. Про любовь еще не говорил, но ходит…

Михей Кожухарь приглашал Поликарпа к себе на ужин, но Чугай отказался, будто почувствовал, что дома его ждала Стешка. Каждый раз, возвращаясь с работы, он надеялся, что застанет ее в хате. Но Стешка не приходила. И к Кутням не ездил Чугай после того, как впервые навестил дочь и случайно услышал, как Василь Васильевич жаловался жене:

— И этот ходит. Что-то просить, видно, собирается…

Поликарп тогда отдал Стешке узелок с ее платьями и попрощался.

Но сегодня предчувствие Чугая не обмануло — Стешка была дома.

— Тату! — Стешка бросилась к отцу, стала целовать его небритые щеки, будто не видела вечность.

— Ты, дочка, уже скоро и дорогу забудешь в Сосенку. Каждый день жду тебя. Почему не приходишь? Не пускают?

— Я б их и не спрашивала… Просто так.

— Ой, наверное, не просто, Стешка… Не я тебя отправлял туда. Наша хата не тесная, хоть и старая. Могла б ты жить с… Дмитром и тут… Правда, он человек… не… колхозный.

Минуло два дня, как пришла Стешка к отцу. А на третий появился в Сосенке Дмитро. Потрогал замкнутые двери хаты Чугая и направился в клуб. Стешки там не было.

— Может, она у Светланы? — сказали ему девушки.

Еще издали услышал он громкий говор и смех в хате Подогретого. Заглянул в окно: за столом сидели Максим, София, Юхим и Стешка. В стороне стоял Платон. Светлана расставляла рюмки. Потом Гайворон что-то сказал и начал прощаться со всеми за руку. Дмитро заметил, что Стешка смотрела на Платона с неприкрытой тоской. Злость закипела в груди Кутня. Так вот почему она прибежала в Сосенку! Старое вспомнила.

Дмитро зашел в сени.

— Платон, посиди хоть минуточку, — услышал он голос Светланы.

— А может, ему с нами неинтересно, — это Стешка.

— Я должен идти, родители Наталки приехали… И профессор.

Дмитро рванул дверь на себя.

— Домой! — с властной злостью крикнул он с порога, впившись ненавидящим взглядом в Стешку.

В хате стало тихо. Может, от неожиданности Стешка вдруг ощутила страх и вся сжалась, как под ударом.

— Домой! — Кутень резко махнул рукой и нечаянно толкнул хлипкий мисник. На пол посыпались тарелки.

Платон взял Кутня за руку.

— Ты чего раскричался?

Кутень вырвался, подбежал к Стешке, схватил ее за плечи.

— Домой! На свидание пришла со своими ухажерами… или мировую заключать?!

— Сегодня у меня день рождения. Это я пригласила ее, — растерянно сказала Светлана.

— Я не знаю и не хочу знать, что у вас здесь за сборище!

— Если пришел в гости, то садись с нами, — приподнялся из-за стола Максим. — А не хочешь, то вот дверь.

— Собирайся! — не обращая внимания на Максима, приказал Кутень Стешке.

— Я не пойду!

— Что?!

— Не пойду, — повторила Стешка. — Людей бы постыдился так разговаривать.

— Что мне люди, что? — кричал Кутень, силой вытаскивая Стешку из-за стола.

Лицо Стешки скривилось от боли.

— Пусти! — подошел к Кутню Платон.

Взгляд Гайворона не сулил ничего доброго, и Кутень выпустил Стешкину руку.

— Ну, обожди, придешь домой! Я тебе покажу любовничков! И ты, Гайворон, еще вспомнишь меня! Вспомнишь!

Кутень бросил уничтожающий взгляд на Стешку и вышел, хлопнув дверью так, что вздрогнула хата.

— Вот мы вместе и пойдем. До свидания, — сказал Платон и тоже вышел.

…Для Наталки приезд родителей был неожиданным. Наверное, их вызвал Платон. Наталка знала, чем может все это кончиться. Родители заберут ее домой, положат в клинику, и кто знает, когда она сможет вернуться сюда. Да и вернется ли… Только в памяти останутся Платон, Сосенка, Васько и голубая тележка, что возила ее к людям. Мало, очень мало сделала для них Наталка, но люди верили, что она хотела сделать для них многое…

Теперь на голубой тележке ездил к людям Васько. Как-то Наталка сказала ему:

— Я хочу, чтобы ты всю жизнь был на голубой тележке…

— А если я летчиком стану или… художником? — Васько не понял, о чем говорила Наталка.

По предположению Платона, Нарбутовы должны были приехать сегодня под вечер, и он, управившись в поле с делами, спешил домой.

Платон тихонько зашел в комнату к Наташе. Она спала, свернувшись калачиком. Платон сел возле кровати и украдкой посматривал на нее: вспомнил, как мать когда-то говорила ему, что нельзя смотреть на спящего, а то проснется.

Возвратился Нарбутов, и Ольга Аркадьевна позвала Платона.

— Идем покурим, — предложил Михаил Константинович.

Они вышли в сад. Под ногами шелестели опавшие желтые листья, холодный ветер свистел в голых ветках.

— Нам надо откровенно поговорить, Платон. — Нарбутов сел на лавочку и поднял воротник шинели. — Завтра мы заберем Наташу домой. Что будем делать дальше — решат врачи. Здесь ее оставлять нельзя. Я понимаю, как это тяжело для тебя и для нее, но другого выхода нет. Наташа должна быть под постоянным надзором врачей… Мы много думали с Ольгой о тебе и Наталке. Единственный выход в этом положении — тебе и Ваську переехать к нам.

— Да, сейчас это единственный выход, — согласился Платон, — но…

— Я знаю, что ты скажешь, — перебил Нарбутов, — и понимаю, что тебе нелегко оставить село, эту землю, которая уже орошена твоим потом. И слава о тебе, Платон, отсюда пошла…

— Какая там слава, Михаил Константинович… Работал, как и все, а раздули на всю Украину… Такую славу только один человек у нас заслужил: Нечипор Сноп… А мы, — махнул рукой, — так, школяры по сравнению с ним… У меня лицо было побрито, вот меня и сфотографировали первым, а его нет.

— О Снопе я тоже читал… Но у нас не об этом сейчас речь, — глубоко затянулся дымом Нарбутов. — Тебе надо решать, что делать дальше. С ответом не спеши, подумай.

Нарбутов ушел в хату, а Платон еще долго стоял, облокотившись на ворота, думал о том, что завтра хата опять станет пустой и никто не будет встречать его на этом подворье.

…Дмитро в одном белье сидел в кровати и ждал Стешку. Она тихо, чтобы не разбудить отца, вошла в комнату.

— Нагулялась? — едко спросил Кутень.

— Ты чего это улегся на мою кровать? А ну марш на кухню.

— Стешка, ну что ты?

— Забирай одеяло и иди. Быстро!

— Опять прогоняешь?! Где-то шлялась, пришла и…

— Тише! — оборвала его Стешка. — Если ты мне еще скажешь хоть одно слово упрека или крикнешь на меня, то я тебя тут же из хаты вытурю. До чего же ты противный…

— Не буду больше, Стешка… Никогда… Извини…

— Зачем прибежал за мной в Сосенку? Следить?

— Отец прислал. Иди, говорит, а то она там…

— Отец? А он что, купил меня? Плевать я на него хочу, пережиток несчастный! Мной еще никто не командовал. И ты не будешь! — Стешка потушила свет.

Кутень в темноте осмелился:

— Стешенька, подвинься…

— Уходи от меня! Уходи…

Кутень взял одеяло и поплелся на кухню.

…Платон просидел над Наташей до рассвета. Наверное, самой длинной в жизни была для Платона эта осенняя ночь. Все вспомнил и обо всем передумал.

Ольга Аркадьевна начала готовить завтрак, и Наташа, услышав ее шаги, проснулась.

— Я так крепко спала! — улыбнулась она Платону. — А ты?

— И я…

— Но почему ты одетый? В поле был?

— Нет, я сидел возле тебя…

— Спасибо… Поэтому я так хорошо и спала, что ты был рядом… — Потом взглянула вдруг на него испуганно и почти крикнула: — Платон!.. А меня сегодня заберут… от тебя. Ты знаешь?

— Знаю…

— Как же ты останешься один?

— Наталочка, успокойся, тебе нельзя волноваться.

— Хорошо. Ты будешь приезжать ко мне в гости… Только обязательно с Васьком. Он мой самый лучший друг…

— Я приеду к тебе, Наташа. Навсегда приеду.

— Нет… Не надо тешить себя надеждами.

— Наталочка, я всю ночь об этом думал… Закончим работы, приедет новый агроном, и я уеду. Устроюсь в городе, заберем Васька и заживем вместе, лишь бы ты была здорова.

— Я знаю тебя лучше, чем ты… Ты не сможешь так работать нигде, Платон.

— Почему? Я все могу делать.

— Ты, Платон, родился хлеборобом. Понимаешь? У тебя талант, как у композитора, или физика, или актера. И твое счастье здесь… Здесь твоя голубая тележка.

— Наташа, я не прощаюсь с тобой… Мы будем вместе, потому что у нас только одна жизнь…

— Поэтому ты должен остаться здесь… Прошу тебя, Платон, чтобы вы с Васьком каждый день обедали. Хоть какой-нибудь суп варите, горячее надо обязательно есть. Варенье я наварила, сала купите… Ваську пальто новое надо. Костюмчик я ему пришлю.

Слезы душили Платона. Ему стоило невероятных усилий, чтобы не расплакаться.

Вошли отец и мать.

— Наталочка, тебе надо готовиться в дорогу, — сказала мать. — Где твои чемоданы?

Платон не мог больше сидеть в хате и смотреть на сборы. Он вышел.

— Мама, где же Васько? — спросила Наташа.

— Куда-то побежал, доченька.

Над Сосенкой появился вертолет с красными крестами. Он покружился над селом и сел на окраине возле ветряка.

Возле хаты Гайворона собралось почти полсела. Наташа с Платоном вышли за порог, он поддерживал ее. Она отказалась сесть в машину.

— Я поеду с Васьком.

Васько уже давно подготовил голубую тележку: наложил свежего сена и застлал лучшим ковриком. Наташа села. Буланая лошаденка не торопясь потянула голубую тележку за село. Васько дал слово Платону, что не будет плакать, прощаясь с Наташей, но слезы катились сами.

Люди молча шли за тележкой. Подъехали к вертолету.

Пилот открыл дверь, и врач пригласил Наташу и Ольгу Аркадьевну сесть в вертолет. Десятки рук потянулись к Наташе, ее обнимали, целовали.

— Я вас никогда-никогда не забуду, хорошие люди мои, — заплакала Наталка.

Платон обнял ее, к ним прижался Васько. Так они втроем и стояли молча, пока не затарахтел мотор.

— Петушка возьми. Это тебе на память! — Васько подал Наталке смешного и веселого петушка.

— Спасибо… Я сберегу его, Вася, навсегда…

Вертолет сделал прощальный круг над старым ветряком. И Наташа еще на какое-то мгновенье увидела Светлану, Стешку, Максима и строгого Дыньку…

Она пролетала над Сосенкой, узнавала улицы, хаты, крутые скалистые берега Русавки, пыльные дороги, грустные осенние поля. Нелегко было оставлять все это. Здесь прошли, наверное, самые лучшие дни ее жизни, здесь оставила она свою любовь и горе, потому что даже в счастье оно навещало ее…

35

Семен Федорович Коляда десятой дорогой обходил теперь Меланкину хату, но беды своей не обошел. Покатилась молва о нем и Меланке. Хоть с моста — да в воду: людям рты не заткнешь, и Меланку в хате под замок не посадишь.

А она гордо ходила по селу, будто копна, и светилась от радости.

Любопытные сосенские молодицы отдали бы по полцарства, лишь бы узнать, кто это так осчастливил Меланку. Начали перебирать всех возможных виновников ее грехопадения.

Категорически были отклонены кандидатуры уполномоченных и всяких представителей, которые иногда ночевали в ее хате. Круг суживался до тех пор, пока в нем не остались две фигуры: Коляда и Кутень. После глубоких раздумий и анализов с Кутня подозрение сняли.

— Без Коляды там не обошлось…

— Он на нее давно засматривается.

— Только ж вы никому…

— Нет, ни слова!

Но легче утаить шило в мешке, чем такую новость. И существует множество способов, чтобы передать ее: можно позвонить знакомой или подруге по телефону или встретиться в очереди к парикмахеру, встретиться во дворе, на банкете после защиты диссертации, в театре или у портного. Но поскольку в Сосенке телефонов да парикмахерских нет и банкеты не устраиваются, то, исходя из местных условий, новости передаются в основном утром возле колодца. Поэтому, если жена надевает утречком новую юбку, берет ведра и говорит: «Пойду принесу водички», — то так и знайте, что возвратится она часа через два, а то и три. Еще новости в Сосенке можно услышать возле сельмага, в кузнице, возле клуба, в поле, на огороде, у перелаза, на мельнице, на ферме, в сельсовете, в детских яслях и вообще везде, где встретите женщину…

Вот и докатился слух до Фросиньи. И Семену Федоровичу был устроен допрос. Коляда божился и клялся, что ни сном ни духом ничего не ведает.

Фросинья кричала, плакала, пыталась падать в обморок.

Семен Федорович мужественно выдержал все пытки, дождался утра и огородом побежал к Меланке.

— Не губи! Что хочешь сделаю для тебя, только не выдавай, иначе пропадет мой авторитет и я вместе с ним.

Меланка презрительно посмотрела на Коляду и показала на дверь:

— Иди, чтобы я тебя никогда не видела!

— Денег на хату дам, только выезжай из Сосенки, — умолял Семен Федорович.

— Обо мне не беспокойся, — сказала Меланка. — Родится сын — я ему такого отца не покажу. Иди, несчастный!

На другой день Макар Подогретый отвез Меланку в косопольскую больницу.

Коляда понял, что авторитет его держится на волоске, а отчетно-выборное собрание приближалось. Он пробовал себя успокоить: урожай в Сосенке хороший, планы перевыполнены, хлеб на трудодни выдан. Неужели не проголосуют за него? В разговоре с корреспондентами Коляда обычно говорил: «Я сделал, я организовал». «На общем собрании колхозников, — раздумывал теперь Семен Федорович, — такие фразы произносить опасно, потому что Савка Чемерис первый может заявить, что совсем не Коляда вывел артель в передовые. А кроме Савки, еще есть Гайворон, Сноп и Макар».

Семен Федорович вызвал Горобца и потребовал, чтобы в отчете, где было написано «я», он исправил на «мы». С этого и начал свою предвыборную кампанию Коляда. По тому, как вел себя Семен Федорович, можно было довольно точно определить, сколько дней оставалось до собрания. Всем, кого только встречал Коляда на улице или в конторе, он тыкал свою руку и улыбался. Потом выяснял, как здоровье встреченного, его семьи, тещи, дедушки и бабушки, и заканчивал так:

— Если что надо, то ты того… Я уж, конечно, вам того… Да на собрание приходите…

Коляда, разумеется, за время своей деятельности хорошо понял, что все улыбки и обещания избирателям не решат его судьбы. Для главного успеха надо, чтобы на общем собрании выступил представитель райкома и авторитетно сказал колхозникам:

— Есть такое мнение, товарищи, чтоб рекомендовать председателем колхоза товарища…

Тогда уж можно не сомневаться, что в зале поднимут руки те, кому ты улыбался, кому что обещал и кого расспрашивал о здоровье тещи… Без этого «есть такое мнение» ты еще не председатель.

«Такое мнение» мог высказать только Бунчук. И Семен Федорович разработал детальный план наступления на Петра Иосиповича. Коляда не ездил к Бунчуку и не требовал, чтобы тот рекомендовал его в председатели. Семен Федорович сидел на районном совещании и скромно выслушивал, как Бунчук хвалил его колхоз за выполнение планов и за почин механизаторов. Петр Иосипович принципиально не вспоминал фамилию Коляды. Этого простить Семен Федорович не мог и напомнил ему о себе. Нет, Коляда не вбежал в кабинет Бунчука со словами обиды, что забыли о его заслугах в развитии сельского хозяйства района. Узнав, что должна приехать комиссия из обкома партии проверять заявление Мостового, Коляда подошел к Макару Подогретому и смиренно попросил совета, как ему вести себя, если вызовут по делу Бунчука.

Подогретый выругал его и сказал, чтобы Коляда наконец стал честным человеком и принципиальным коммунистом. Семен Федорович пообещал быть принципиальным и шепнул нескольким председателям колхозов, которые тоже засевали тайные гектары, о своем разговоре с Макаром. Вскоре все стало известно Бунчуку, и Петр Иосипович однажды сказал Коляде:

— Я все знаю… Соломку стелешь, чтоб легче падать?

— Если сам не подстелешь, то никто не поможет. Я человек маленький. Все, что говорят, выполняю. А доброго слова о себе не слышу.

— Я ничего не забываю, Семен Федорович.

— И я не забываю, Петр Иосипович, — поспешил заверить Коляда.

— А зачем же тогда у Подогретого совета спрашивать?

— Ко мне подбираются, Петр Иосипович. Отчетно-выборное собрание скоро.

— Мы будем решать вопрос, кого избрать председателем, Семен Федорович.

— Да разве я не знаю?

— Если знаешь, то иди… и без митингов.

Бунчук со дня на день ждал приезда комиссии из обкома. Прошла неделя, вторая, но никто не приезжал. И у Бунчука появилась надежда, что, может быть, вообще не будет никакой комиссии. Секретарь обкома партии, хоть и новый человек в этих краях, наверное, оценил способности Бунчука: ведь Косопольский район перевыполнил все обязательства, собрал хороший урожай…

«А чья это заслуга? — расхаживая по кабинету, думал Петр Иосипович. — Моя. И кто будет придавать значение какому-то заявлению Мостового? Победителей не судят».

При встречах с Мостовым Бунчук старался держать себя официально-вежливо: не мог побороть чувства вины перед ними за историю с Галиной. Ее просто пришлось тихонечко прикрыть. На одном из заседаний бюро, когда кто-то поинтересовался результатами проверки так называемой комиссии, Бунчук ответил:

— Этот вопрос раздули, ничего там особенного не было, и очень хорошо, что мы разобрались и опровергли всякие выдумки…

— Я бы хотел знать, кто это сделал? — спросил Мостовой.

— К нам… поступили… сигналы. Мы должны были реагировать.

— Кто ж это так лгал?

— Письма были анонимные.

— И когда только мы перестанем терзать людей анонимками?

— Надо поднимать сознательность масс, — посоветовал Бунчук.

Неожиданный отъезд Галины и ее прощальное письмо до боли взволновали Мостового. Он расспрашивал подруг Галины по техникуму, но они не знали, где она. Тогда он решил пойти на станцию и поговорить с кассиром: может, он помнит хоть, до какого города брала билет Галина.

Старший кассир станции Косополье выслушал Мостового и пообещал:

— Скажем, скажем, усе скажем… В бухгалтерии усе есть: когда и куда сколько продано билетов… Когда поехала пассажирка?

— Шестнадцатого.

— Скажем, скажем, усе скажем… Я тут работаю, товарищ Мостовой, сорок девять лет и знаю, кто куда едет. За последние дни я продал три билета до Киева, семь в область и два до Москвы. Поехал сын Парфентия Лозы, он в Москве какие-то секретные машины делает, и еще… ездила продавать яблоки Тодоска Чижиха. Говорил ей: не езжай, глупая, потому что сейчас этих яблок во всех городах как навоза. Нет, поехала… А пассажирка, которая интересует вас, какая из себя?

— Высокая, чернявая…

— Так… Скажем, скажем, усе скажем…

Выяснилось, что шестнадцатого был продан один билет до Луганска.

— Точно, чернявой дивчине продал, — вспомнил кассир. — Я ей еще сказал: ого, куда собралась…

Мостовой решил посоветоваться с Платоном и поехать в Луганск.

Платона дома не было. Васько сидел за столом и что-то рисовал. Увидев Мостового, он сразу съежился и не проявил ни малейшего желания разговаривать.

— Ты что рисуешь? — заглянул через плечо Мостовой.

— Что хочу…

На рисунке была изображена голубая тележка. На ней сидела девушка и, натянув вожжи, с трудом сдерживала резвого коня.

— Почему такой сердитый?

— Правда, что из-за вас наша Галя убежала? — вместо ответа спросил Васько.

— Кто тебе сказал?

— Алик Коза и Леся… Все говорят, что вы ей задурили голову…

Мостовой сел на лавку возле Васька и ответил:

— Подрастешь, я тебе все расскажу…

— Когда вырасту, то и сам вас спрошу!

— Я не виноват… Я не хотел, Вася, чтобы она уезжала, — оправдывался Александр. — Мы обязательно ее разыщем…

Васько и головы не поднял, когда уходил Мостовой.

…Васько спал. На столе — краюшка хлеба и миска с холодной картошкой. Платон поужинал и собрался уже лечь, как вдруг постучали в дверь. Платон выбежал в сени и увидел перед собой перекошенное от злости лицо Кутня.

— Она у тебя прячется? Убью! — Дмитро, оттолкнув Платона, вбежал в хату.

Платон растерянно смотрел, как взбешенный Кутень ползал по полу, заглядывая под кровать, под стол, под лавку.

— Ты кого ищешь?

— Стешка… убежала. Ушла… Убью! — сверкал осатанелыми глазами Дмитро.

— Не кричи! Васька разбудишь. — Платон вытолкнул Кутня в другую комнатку и прикрыл дверь. — Теперь рассказывай.

Кутень сел на топчан, бессильно опустив руки.

— Ушла… Сегодня вечером.

— Почему ты решил, что она у меня?

— Она… она… написала письмо Галине в Луганск… Я прочитал.

— В Луганск? Может, она дома?

— Я был. Нет… Ну, скажи, что мне делать?

— Не знаю, Дмитро.

— Так мне и надо. Подлюка я… Слизняк. Боюсь, всего боюсь. Кулачков отцовых боюсь. Дрожу. Всю жизнь дрожу. Хотел в Одессу уехать, но отец паспорт спрятал…

— Зачем в Одессу? — спросил Платон.

— Я… Я море люблю. Я и на баржу матросом пошел бы, только бы взяли…

Дмитро надел мокрую фуражку и, словно позабыв о Платоне, вышел, не простившись.

До полуночи простоял он возле хаты Чугая, ожидая Стешку. Он увидел, как она подошла с Юхимом и Светланой к калитке, и спрятался за угол хаты. Наконец Стешка что-то крикнула им на прощанье и подбежала к окну, чтобы постучать. Дмитро схватил ее за руку.

— Не трогай! — испуганно отшатнулась Стешка. — Что тебе?

— Стешка, выслушай меня.

— Я тебе сказала, что никогда к тебе не вернусь.

— Мы поедем с тобой в Одессу.

— Нет. Никогда…

— Что же ты своему отцу скажешь?

— Скажу, что Стешка вернулась…

Грустно завывал ветер. Над Сосенкой кружили первые снежинки. Они и припорошили Стешкины и Дмитровы следы…

36

Еще одно тревожное письмо получил Платон. Ольга Аркадьевна написала, что завтра консилиум решит, можно ли делать Наташе операцию. «Если можешь, то приезжай», — дочитал Платон письмо и посмотрел на Васька.

— Езжай. Я побуду один, — ответил Васько на немой вопрос брата. А потом добавил: — А если останешься там насовсем — вызовешь меня…

Платон зашел в контору — сказать Коляде об отъезде.

— Пусть Савва Чемерис подкинет тебя.

К конторе подъехал на паре вороных Савва Чемерис. Коляда проводил Платона до самого воза.

— Счастливо тебе. Значит, возвращайся. — Коляда подал руку Платону, а заодно и Чемерису.

— Вийо! — хлестнул кнутом Савка Чемерис.

Платон еще издали увидел Стешку. Она стояла в белом пуховом платке возле ворот, будто кого-то ждала.

— Чего ж минуешь нашу хату? Попрощался бы хоть с отцом, — сказала Стешка, когда поравнялись с ней.

— Тпру! — натянул вожжи Савка.

Платон соскочил с телеги, подошел. Стешка проводила его в хату.

— Где же отец?

— Сейчас придет. Ты что, боишься со мной побыть? — И трепетно посмотрела на Платона. — Думала, что и не увижу… Больше не приедешь? — Стешка еще ближе подошла к Платону, и он почувствовал ее горячее дыхание. — Молчишь? Знаю, что тебе не нужна моя любовь… Если б я могла, то сама вырвала б ее из сердца…

— Стешка, не надо об этом…

— Тебе все безразлично. Ты холодный как камень. Ты убегал от моей любви, боялся… Я отплатила тебе. Своим позором… Можешь смеяться надо мной. Смейся теперь…

— Что ты говоришь?

— Что ж, езжай.

— Прощай, Стешка.

— Обожди, — бросилась вслед и схватила Платона за плечи. Он почувствовал прикосновение ее груди и отшатнулся.

— Что?

— Хоть поцелуй на прощанье, поцелуй… — Стешка всем телом прижалась к Платону.

Платон освободился из Стешкиных объятий и распахнул дверь. Стешка обожгла его ненавидящим взглядом и отступила.

— Брезгуешь? Так знай, что я ненавижу тебя! Я люблю Кутня, люблю больше жизни!.. А ты… ты ничтожество. Ты сестра милосердия в штанах! Тьфу на тебя!.. Проклинаю!

С горящим лицом, не чуя себя, Платон выскочил за ворота.

— Дядько Савва, гоните коней! Быстрее!

Секретарь обкома партии Павел Шаблей приехал в Косополье неожиданно для Бунчука. И Петр Иосипович очень жалел, что не встретил его на границе своего района.

— Надо же было позвонить, Павел Артемович, — сказал, виновато улыбаясь, Бунчук, увидев в кабинете Шаблея.

— Я дорогу знаю, не заблужусь, — ответил Шаблей.

— Вы проездом или специально к нам? — Бунчуку хотелось узнать о намерениях секретаря обкома.

— Давно собирался к вам… Пригласите Мостового.

— Его нет, Павел Артемович. Он поехал в Луганск.

— Зачем?

— Там у него, значит, девушка… Она выехала, а он за ней. Молодой, понимаете… Любовь.

— Это та, которая удрала из техникума? — спросил Шаблей. — Галина Гайворон, сестра Платона?

— Вы… вы уже знаете?

— У меня был директор техникума.

— Неприятная история вышла.

— Позорная, товарищ Бунчук, — поправил Шаблей. — Будем называть вещи своими именами.

— Мы уже разобрались… исправили…

— Исправили! Девушка бросила учебу, семью и убежала от позора. А как Мостовому?

— Мостовой сам виноват, Павел Артемович… Связался с девчонкой.

— Оставим Мостовому право выбирать себе невесту, — сказал Шаблей. — Мне ясно, что вся эта история придумана для того, чтобы скомпрометировать Мостового.

— Вы обвиняете меня? — побледнел Бунчук.

— Пока не обвиняю… Вы очень обиделись на Мостового за то заявление, которое он написал в обком? Знаете, о чем я говорю? — Шаблей внимательно посмотрел на Бунчука.

— Пусть приезжает комиссия и разберется, — растерянно сказал Бунчук.

— Зачем комиссия? — резко оборвал Шаблей. — Разве вы отрицаете то, что написал Мостовой? Давайте разговаривать по-партийному, товарищ Бунчук! Мостовой написал правду, честно и откровенно. И копию заявления оставил вам. У меня есть акт ревизионных комиссий тех колхозов, в которых по вашему указанию засевали эти таинственные гектары. Мы вместе с вами побываем в этих колхозах, и тогда я хочу посмотреть вам в глаза!

— Допустил ошибку, Павел Артемович. Хотел как лучше…

— Оставьте, Бунчук… Прошу вас написать объяснение для бюро обкома и дать партийную оценку своим действиям.

— Напишу…

Шаблей поехал по колхозам. Возвращался поздно, шел в чайную ужинать и до утра сидел в маленьком номере косопольской гостиницы над какими-то расчетами…

Утром он сказал Бунчуку, что хочет поехать в бригаду Нечипора Снопа, чтобы встретиться с механизаторами и поговорить с Платоном Гайвороном о его письме в ЦК.

— О каком еще письме? — перепугался Бунчук.

— Гайворон написал письмо о неправильной, по его мнению, политике заготовительных цен, которые установлены для колхозов, — ответил Шаблей. — Письмо очень интересное, и товарищи из ЦК просили меня поговорить с Гайвороном.

Бунчук вызвал машину и помчался в Сосенку…

— Где Гайворон? — даже не поздоровавшись, спросил Бунчук ошалевшего Коляду.

— Поехал… Наташка у него при смерти… Люди так говорят… А что? — Коляда ждал какой-то новости.

— Его хочет видеть секретарь обкома.

— Его нет. — Семен Федорович развел руками. — А я, Петр Иосипович, сам к вам собирался.

— Зачем?

— Вчера правление утверждало мой отчет.

— Ну и что?

— Наша парторганизация, Петр Иосипович, значит, тово… мину под меня подкладывает.

— Какую мину?

— Хотят выдвигать в председатели Гайворона, — жалобно сказал Коляда. — Все они за него… Вот я и не знаю, как мне при таком положении.

— Ты готовься к собранию, — уклонился от ответа Бунчук, — а там будет видно… На собрание к вам приедет сам Шаблей, так что смотри мне, чтоб был порядок. Приберите в школе зал, одолжите в райпотребсоюзе ковров… Подготовьте выступления, чтоб не лезли на трибуну кому захочется, а то такого нагородят…

— Выступления подготовим. Горобец напишет, — заверил Коляда.

— Изберите в президиум секретаря обкома, а уж потом меня, — напомнил Бунчук. — И об обеде позаботьтесь.

— Понял. А где сейчас уважаемый Павел Артемович?

— Где-то по колхозам мотается. Второй день ездит, — вздохнул Бунчук.

…Коляда готовился к встрече секретаря обкома. Школьный зал, где должно состояться собрание, был устлан коврами, увешан венками из елки, а Никодим Дынька сделал такую трибуну, что с нее смело могли бы произносить речь три оратора сразу. В клубе, где должен быть ужин, тоже были ковры и венки. По категорическому приказанию Коляды Иван Лисняк разрисовал стены колоннами, как и в косопольской чайной…

Теперь Семен Федорович беспокоился только об ужине. Чем он будет угощать такого гостя? Будут поросята, жареные куры, голубцы и голландский сыр, который Коляда считал самым большим деликатесом. А если секретарь обкома не любит свинину? А если он не ест сыра?

И вдруг у Коляды появилась блестящая идея. Он сел в машину и поехал в косопольскую чайную.

Семен Федорович зашел в чайную с черного хода и вызвал Исаака Ароновича. Ожидать его пришлось долго. Исаак Аронович в белоснежном халате появился неожиданно.

— Семен Федорович, я вас очень уважаю, но не имею времени даже сказать вам «здравствуйте». Вы знаете, кого я сейчас кормлю? Первого секретаря!

— Дорогой Исаак Аронович, выручайте, — взмолился Коляда, — век не забуду.

— Что вам надо? Говорите быстро, а то меня уже здесь нет. Я весь там, — Исаак Аронович показал на дверь.

— Завтра в Сосенку ко мне на собрание должен приехать товарищ Шаблей. И я не знаю, чем его кормить.

— Вы хотите, чтобы и я приехал?

— Нет… Но я должен знать, что он ест. Скажите…

— Записывайте. На завтрак я подал ему картошку по-косопольски со шкварками. Холодец и помидоры. Кислое молоко. Нет, кислое молоко вычеркните. На обед — борщ и шашлык по-карски.

— Как, как?

— Что вы меня мучаете, Семен Федорович? Я уже иду.

— Обождите! А поросят будет есть?

— Слушайте, Семен Федорович, вы хотите иметь ужин?

— Хочу.

— Он у вас будет. Я приеду к вам и приготовлю такой ужин, что первый секретарь будет доволен!

— Спасибо вам!

— На сколько персон? Заказывайте на тридцать, — посоветовал Исаак Аронович, — правление, ревизионная комиссия, актив… Идите и не беспокойтесь. А я сейчас так спешу, что не имею времени спросить, как здоровье вашей жены.

Коляда знал, что сегодня привезли Меланку с двумя сыновьями домой. Он слышал, как говорили молодицы, наводя в клубе порядок:

— Такие хлопчики! Как нарисованные!

— Оба чернявые, глазенки как тернины.

— Вот счастье Меланке.

— Наплачется, бедная, пока поставит на ноги.

— Колхоз не даст пропасть, это вам не старые времена.

— Хотела бы я видеть того волокиту, что от сынов отрекся.

— А он тут недалече ходит.

— Как же назвала?

— Одного Юрком, а второго… Семеном.

— Семеном? Сдурела. Так каждый же будет знать, что…

— Тихо! Кто-то ходит за дверью… Уснуло село.

Спали Меланкины сыновья, а она сидела, думая свою невеселую думу…

И Коляда не спал. Стоял, прислонившись к стенке, не решаясь постучать в окно. Хоть одним глазом посмотреть бы на своих сынов. Разве не мечтал он всю жизнь иметь сына? А теперь их у него двое.

Коляда тихонько постучал в стекло.

— Кто там? — такой знакомый голос Меланки.

— Я, Меланочка, я.

Пустила в хату.

— Зачем пришел? — повеяло холодом от Меланкиных слов.

— Покажи сыновей.

— Не твои. Уходи, Семен.

— Мои, мои, Меланочка…

— Нет у тебя сыновей. Сам отказался.

Коляда хотел подойти к кровати, но Меланка заслонила дорогу:

— Не подходи!

— Меланка, не прогоняй меня. Это же наши дети… Мои…

— Поздно вспомнил.

— Я же любил тебя, Меланка… Если бы тогда, после войны, не приехала Фросинья, то жили бы мы с тобой сейчас-Только с тобой я находил отраду…

— Не вспоминай. Разве у тебя есть сердце? Ты же только служишь. Всю жизнь дрожишь за свою шкуру и гоняешься за чинами, а их нет. Ничего у тебя нет. Ни семьи, ни счастья. И от сынов своих отказался. Боишься сказать, что они твои.

— Я не боюсь! Я всем скажу! Слышишь, скажу! — кричал Коляда. — Мои сыновья, мои!

Заплакал ребенок. Меланка взяла его на руки:

— Спи, мой маленький, спи…

В это время заплакал второй ребенок. Коляда подбежал, схватил ребенка и прижал к своей груди. Какое-то незнакомое до сих пор чувство наполнило его сердце, и он готов был кричать на весь свет: «Мои сыны, мои сыны!»

Так и стояли они с Меланкой друг против друга с сыновьями на руках…

Возле школы играл духовой оркестр. И хотя до собрания еще было много времени, люди все подходили и подходили. Щебетали молодицы, неторопливо разговаривали мужчины, а девушки ждали, пока кто-нибудь из хлопцев осмелится пригласить танцевать.

Коляда одиноко сидел в пустом кабинете директора школы и, сдвинув на окне занавеску, смотрел на говорливую толпу. Еще несколько дней назад, еще вчера он с чувством страха за себя думал о собрании, об этих людях, которые вынесут ему приговор, а сегодня это чувство исчезло. Утром позвонил с маслозавода Василь Васильевич Кутень и оглушил новостью: Бунчук написал заявление, чтобы его освободили от обязанностей секретаря райкома. Завтра пленум.

Теперь Коляда ожидал приезда Шаблея. Что ж, всему приходит конец, думал Семен Федорович. Если б вернулись молодые годы, то не так прожил бы он жизнь, не так… А теперь все в прошлом. Жизнь вместилась в тоненькую папку с газетными вырезками, которые уже никому не нужны. У Бунчука, наверное, тоже есть папка с газетными вырезками… Неужели все в прошлом? А сыновья? Нет.

Вдруг он увидел, как на подворье школы вбежала Фросинья. Черный платок спадал с ее плеча, будто подрезанные крылья.

— Люди! Люди! — кричала она, протягивая желтые костлявые руки.

Коляда вышел на крыльцо.

— Вот он, вот он! — подбежала к нему Фросинья. — Это его дети у Меланки! Его! Скажи, скажи, пусть все знают!

Толпа притихла.

— Мои, — хрипло сказал Коляда, — мои сыны…

— Слышали, слышали?! И это при законной жене! — Худую фигуру Фросиньи будто ветром носило по кругу. — Я тебя со света сживу, я расскажу, как ты доносы на людей заставлял меня писать…

Толпа гудела, а Коляда не слышал ни единого слова. И опять крик Фросиньи вернул его в чувство:

— Он, он велел мне писать, что Сноп и Мирон воровали кукурузу, и на Гайворона черную брехню писал! На всех, проклятый, писал! Чтобы вам, люди, покоя не было на белом свете.

Тишина. Тяжкая, угнетающая.

Коляда снял шапку, сошел с крыльца.

— Да… Это я… Простите… Всех прошу… простить, ведь у меня есть дети… Им еще жить нужно…

Ноги подкосились у Коляды, и он как-то боком, цепляясь за крыльцо, сполз на холодную мерзлую землю. Его подхватили и куда-то понесли…

Он не знал — сколько прошло времени: час или, может, день, а когда открыл глаза, то увидел сидящую рядом Меланку с двумя крошками, которые, причмокивая, сосали налитые молоком материнские груди.

…Платон всю ночь просидел в палате возле Наташи. Она то спала, то просыпалась, но ни на минуту не выпускала его руку. В окно заглядывал серый рассвет.

Если бы петушок, висевший под потолком в этой тоскливой палате, был живым, он разбудил бы своим пением Наташу. Но она проснулась сама и виновато посмотрела на Платона.

— Я не хотела уснуть, Платон… И эту нашу последнюю ночь я проспала, как и тогда, когда мы прощались в Сосенке. Извини меня, милый… Тебе надо идти. Скоро поезд…

— Скоро, Наташа… но я останусь с тобой…

— Нет, нет. Ты должен ехать, Платон. Тебя ждут, ты там нужен.

Платон обнял Наташу, легкую, нежную, поцеловал и сказал:

— Я буду тебя часто-часто навещать. Я все время буду думать о тебе… До скорой встречи!

Ушел. И ни он, ни она не знали — будет ли встреча…

Утихли его шаги в коридоре. Ушел.

Наташа с невероятными усилиями встала с кровати и подошла к окну.

Она еще раз увидела Платона.

Ушел. Она проводила его в своем воображении до самой Сосенки. Вот он идет по черной пахоте, запорошенной снегом, минуя леса и яры, идет, любуясь красотой земли, без которой нет у него жизни.

Иди, Платон, иди!

Вот он уже возле старого ветряка…

В селе его встречают люди… Кто это бежит Платону навстречу?

Стешка…

Нет, нет. Стешка не будет встречать Платона… Это просто показалось Наташе.

Наташа отступила от окна, и Стешка исчезла, будто растворилась в белой метели.

Бился ветер в серебряные от инея стекла, и на них наплывала червленая заря.

Под потолком покачивался на нитке веселый петушок, который безмолвно пел свою бессмертную песню.

УРАН

I

Все подвластно времени. Человечество давно усвоило эту истину и, наверное, для того, чтобы никто не забывал о ней, изобрело часы. Профессия часовщика развивалась столь стремительно, что не прошло и нескольких столетий, как на смену солнечным и песочным часам явились элегантные хронометры.

Приборы времени заполнили мир. Ремешками и браслетками они прикрепляются к рукам, гнездятся в медальонах и перстнях, вмуровываются в башни ратуш, повисают на столбах и кронштейнах по улицам городов и местечек, на вокзалах и пристанях, на базарах и стадионах, украшают стены учреждений и жилищ. Одни молча отмеряют секунды, другие каждый отошедший в вечность час сопровождают звоном и мелодиями популярных песен.

В Сосенке еще нет башни с часами. Их функцию добровольно взял на себя старый Данила Выгон — бессменный сельский сторож. Он не знает, что время — одна из главных форм существования материи, и не знаком с теорией относительности Эйнштейна. Данила Выгон элементарными ударами в рельс отсчитывает вечерние и ночные часы, а днем ему некогда.

Кусок этого рельса Данила Выгон подобрал когда-то после войны за Косопольем на железной дороге, взорванной в сорок третьем партизанами, подвесил его к столбу возле конторы колхоза, и он напоминает Даниле о его боевых побратимах и звучит их бессмертной славой. И, может быть, только Стеша понимает Данилу Выгона и улавливает бесконечность оттенков в том звоне. Для нее он — тревожный в долгую осеннюю ночь и серебряный в летние рассветы; чистой волной катится в цветущих росных садах и стонет в метели. Просыпаясь ночью, Стеша считала часы, которые отбивал Выгон, будто каждый удар приближал ее к чему-то неизвестному.

Теперь Стеша знает, что время приближает к ней  п р о щ а н и е. Прощание с юностью, с селом, с несчастливой своей любовью.

Пройдет время, отторгнутое в небытие звоном стального рельса, но того дня никогда не позабыть Стеше.

— Идет, ей-богу, идет! — взглянув в окно, закричал Василий Васильевич Кутень и забегал по хате, расплескивая из чашки пахту. — Дмитро, встречай свою женушку!

— Кто идет? — встревоженно спросила Надежда.

— Стешка!

Дмитрий горячечно метнулся в сени, распахнул дверь. Стеша поздоровалась, спокойно прошла в свою и Дмитрия комнатку.

— Я хочу забрать свои вещи.

— Вещи? — насторожился старый Кутень.

— Свои.

— Не передумала? — Дмитрий еще на что-то надеялся.

Стеша молча складывала в чемодан платья. Старый Кутень не спускал с нее глаз.

— Чего это вы? — криво усмехнулась Стеша. — Вашего не возьму.

— Кто знает. От тебя всего можно ждать. Ославила на весь район! Зачем же тогда цеплялась к нему? — ткнул старик пальцем в сторону Дмитрия.

— Я не цеплялась… Это мне в наказанье. — Стеша положила в чемодан шерстяную кофту, но тут же вынула: — Это ваше!

— Тогда и туфли отдай. — Старый Кутень заглянул в чемодан.

— А я их и не брала.

— Папа, как тебе не стыдно? — вмешался Дмитрий.

— Может, она и телевизор захватит?

Стеша вдруг рассмеялась:

— А знаете что, гражданин Кутень? Я на вас подам в суд!

— Что? — побледнел Кутень. — Кто «гражданин»? Я?

— Отсужу половину вашего добра! И половину дома!

— Надеж-ж-ж-да! — закричал старый Кутень. — Среди бела дня грабят! Прочь из моей хаты! — Его трясла лихорадка.

— Ладно, не бойтесь. Это я так… Эх вы, слизняки! — Стеша захлопнула чемодан, повернулась к Дмитрию: — Ну, живите!..

Зазвонил телефон. Старика вызывали на завод. Он, надвинув на самые глаза шапку, потоптался возле Стеши и молча вышел.

Дмитрий выглянул на кухню, накинул дверной крючок. Глаза его загорелись, руки затряслись.

— Открой, — спокойно сказала ему Стеша. — Слышишь?!

Дмитрий вспомнил те проклятые ночи: вспомнил, как ползал перед Стешей на коленях, вымаливал у нее ласки. Нет, он ее так не выпустит, растопчет ее гордость. Дмитрий схватил Стешу за плечи; она уперлась руками ему в грудь.

— Я буду кричать!

— Кричи!.. — Дмитрий повалил ее на кровать, разодрал кофточку…

Стеша извивалась, кричала, но Дмитрий впился холодными, скользкими губами в ее губы. Почувствовав его липкую руку на теле, Стеша наконец столкнула Кутня на пол.

— Не выпущу! — прохрипел Дмитрий. Лицо его было перекошено от злости. Еще мгновение, и он кинется к ней опять.

Стеша соскочила с кровати и схватила с подоконника ножницы.

— Только прикоснись! — Набросила пальто, взяла чемодан и толкнула дверь так, что отлетел крючок.

— А я тебе… Я не дам согласия на развод! — кричал вслед Дмитрий. — К Платону в любовницы пойдешь! Я знаю.

Только за Косопольем остановилась Стеша. Оглянулась. Ей все чудилось, что Кутень бежит за ней. Нет. Взяла горсть снега и с жадностью поднесла ко рту. Вечерело. Синели сугробы, низко ползли тучи. Стеша медленно побрела накатанной полевой дорогой. Просигналила машина. Стеша свернула на обочину, подняла руку. Дверца газика распахнулась и Стеша увидела Платона.

— Добрый вечер, Стеша! Садись! — Платон взял у нее чемодан, помог удобно устроиться. — Чем это ты расстроена?

— Так просто…

Стеша впервые видела Платона после собрания, на котором его избрали председателем колхоза.

— Поздравляю тебя, Платон.

— С чем?

— Ты ж теперь начальство.

— Благодарю, Стеша… Начальство. — Платон вздохнул.

— Что, тяжко?

— Не спрашивай. Месяц прошел после собрания, а привыкнуть не могу, — сознался Гайворон. — Тысячи дел. Веришь, ночами не сплю.

— Я тоже… Как Наталка?

— В больнице.

— Тяжело вам вдвоем с Васьком?

— Мы привыкли… А ты где была?

— С Кутнями прощалась.

— Что ж теперь будешь делать?

— А мне что? Если примешь, пойду телятницей. — Стеша усмехнулась.

— А может, в доярки?

— Нет. Хочу по вечерам учиться. Надо, чтобы было время… Хочу за год десятый закончить. Экстерном. Выдержу?

— Выдержишь, Стеша.

Показалась Сосенка.

— Останови. Я выйду, чтоб никто не видел, — попросила Стеша.

— Это зачем?

— Не боишься?

— Стеша, что же тут такого? Ну, подвез…

— Разговоры пойдут, сплетни.

— Ну и пусть! Мы ж с тобой друзья.

— Друзья, — со вздохом повторила Стеша. — Не будем мы, Платон, с тобой друзьями.

— Почему?

— Потому… Вот и приехали. — Стеша открыла дверцу. — Может, зайдешь?

— Нет, Стешка, не могу.

— А говоришь: друзья…

— Еще будет время.

Ничего больше не сказала Стеша, только внимательно посмотрела на Платона.

Поликарп Чугай был рад, что вернулась в дом его бесталанная дочь. Ни единым словом не напоминал ей о замужестве. И Стеша была очень благодарна отцу за молчание. Работала на ферме, вечерами училась в школе. В клубе ее видели редко. Олег Дынька и Максим Мазур привозили ей книжки из Косополья. После работы приходили Светлана и София, Максим и Юхим Сноп. Читали стихи или слушали, как играл на баяне Юхим. Уже не было тех беззаботных вечеров с танцами и шутками. Все понимали почему: изменилась Стеша!

…Как бы рано ни пришла Стеша на ферму, всегда заставала там Гайворона.

— Ты что, Платон, и ночуешь здесь?

— Надо, Стеша.

Это «надо» стало сутью всей жизни Гайворона. Не было зоотехника, и он сам составлял рационы для откормки скота, ездил в район за запасными частями для тракторов, а ночами сидел над конспектами — готовился к государственным экзаменам в академии.

От Наталки он получал коротенькие письма. В последнем сообщала, что ее перевели в клинику профессора Крещенко, где будут делать ей операцию.

Платон спал с лица, но никто не видел его взволнованным или сердитым; бездна будничных забот помогала ему забыть и об одиночестве и об неустроенности личной жизни. Только при встречах со Стешей он чувствовал, как в глубинах его души возрождалось что-то тревожащее, полузабытое и безмерно дорогое.

Стеша ждала весны, а над Сосенкой еще кружились метели. Выпали глубокие снега, засыпали дороги, по которым должна была прийти весна. Стеша жила тревожным ожиданием: что-то должно случиться необычное, такое, что нарушит будничность ее жизни. Но что? Что может случиться здесь, в заваленной снегами Сосенке?

Она сидит в теплом телятнике на сене, грызет горькую былинку. Жуют жвачку телята. Под потолком тлеет лампочка, колеблются на стенах уродливые тени. Еще пройдет год. Вырастут телята, родятся другие, а Стеша все будет чего-то ждать. И это — из-за Наталки. Украла Наталка ее любовь, но и сама не стала счастливой. Лежит сейчас где-то в больнице, и, может, ничего ей не надо. А Стеша живая.

Ой чорна я, чорна, як тая чорниця,

Хай мені уступить дорогу злая розлучниця…

Вспоминаются слова песни, и Стеша видит себя в черном платке, среди толпы незнакомых людей: несут в гробу Наталку…

Стеша проклинает себя за злые мысли. Неужели она желает Наталке смерти? Нет, нет!.. Наталочка, прости, пусть я лучше сама умру! Клянусь тебе, что забуду его, вырву из сердца!

Открылась дверь, кто-то долго обметает с сапог снег. Платон! Сейчас она ему скажет, что ненавидит его, прогонит отсюда! Пусть только подойдет, будь ты проклят…

— Доброе утро, Стешка.

Ну, скажи, кинь ему в лицо слова презрения, прогони! Нет этих слов, исчезли, не успев родиться.

— Здравствуй, Платон, — прошептала она тихо.

— Ты молодец, Стешка. По откормке у тебя самые лучшие показатели в районе.

— Я только об этом и думаю, — горько усмехнулась. — Мне ничего больше в жизни не нужно… Лишь бы набирали вес бычки. Вот еще вымпел от правления и парторганизации вручил вчера Подогретый. Он ушел, а я будто дурочка стою среди телят с этим вымпелом. Так было весело!..

— Нечем у нас больше тебя наградить. Премию дадим!

— А я не за премию работаю… Ты хоть завтракал сегодня?

— Еще успею.

Стеша расстелила белое полотенце, разложила сало, хлеб, жареную печенку, пирожки.

— Давай, Платон, позавтракаем!

— Ну, угощай, Стешка.

Взбрыкивая, к ним подбежал маленький бычок и, широко расставив ноги, удивленно остановился. Он не мог понять, почему это его добрая хозяйка не обращает на него внимания: бычок привык, что, как только он подбегал к Стеше, она брала теплыми руками его симпатичную мордочку (бычок знал, что он симпатичный) и нежно гладила, приговаривая какие-то слова.

— Чего, глупенький, смотришь? — услышал бычок, но не понял, к кому были обращены эти слова: к нему или к тому мужчине, что сидел рядом со Стешей.

— Как Наталка? — спросила Стеша настороженно.

— Я разговаривал с профессором. Будут делать операцию.

— Передай ей привет, — искупала Стеша свой грех. — Я очень хочу, чтобы она выздоровела.

— Спасибо.

Потом бычок увидел, как мужчина поднялся, улыбнулся телятнице и что-то сказал. Она усмехнулась ему в ответ. Бычку показалось, что Стеша сейчас возьмет теплыми руками голову этого мужчины, погладит его и скажет такие же ласковые слова, какие говорит ему. Но этого не случилось. Мужчина вышел из телятника, а телятница почему-то подошла к столбу, прислонилась к нему и долго молчала…

Удивительные существа эти люди, — думал, наверное, бычок, глядя, как вздрагивали плечи его доброй няни.

Вторую весну зеленели буйными всходами Выдубецкие холмы. Утонула в свежей зелени листвы Сосенка, и над ней пролетали журавлиные клинья. На лугах за Русавкой Стеше оборудовали лагерь для телят. Юхим и Максим по совету Платона пригнали сюда старый тракторный вагончик, и Стеша осталась довольна своим жильем.

Поликарп Чугай сложил возле вагончика небольшую кирпичную печку, и Стеша варила на ней себе еду. У Стеши уже не было подпасков, потому что все луга разбили на квадраты и огородили их проволокой. Загнав телят, она седлала Гнедка и ехала в село, в школу, а после занятий опять возвращалась в свой «ТТ» — так окрестили хлопцы телячий табор. Стеше нравилась эта уединенная жизнь. Она старательно готовилась к экзаменам. Вечерами, разложив костер, включала радиоприемник и слушала музыку.

Проходили дни, точно близнецы, похожие друг на друга, унося тревожное Стешино ожидание чего-то необыкновенного. И предчувствие не обмануло Стешу. Однажды утром возле вагончика остановился газик, и она рядом с Платоном увидела Бориса Аверьяновича Лебедя.

— Узнали? Вольная наездница…

Стеша вспомнила кинорежиссера, который был у нее на свадьбе.

— Да. Здравствуйте…

— Через час я заеду, — сказал Платон.

Стеша поняла, что он не хочет присутствовать при беседе.

— Рад вас видеть. — Режиссер рассматривал Стешу. — Вы такая же очаровательная. Что ж, Степанида Поликарповна, перейдем к делу.

— Пожалуйста, но я не знаю, о чем вы…

— Неужели забыли?

— О кино? Чтоб сниматься? — всплыл в памяти их первый разговор.

— Да. Мы немного задержались со сценарием, но осенью я хотел бы начать съемки. — Лебедь не сводил глаз со Стеши.

— Я не знаю, смогу ли…

— Сможете, — старался режиссер развеять Стешины сомнения. — Я привез вам сценарий, внимательно прочтите его, а через месяц я вас вызову на студию.

— Через месяц? Но я должна сдавать экзамены за десятилетку!

— Буду ждать вас в июне. Думаю, что успею закончить режиссерскую разработку. После экзаменов сразу приезжайте в Приморск, на киностудию. Вот вам адрес, пошлите телеграмму, и мы вас встретим. Станьте в профиль, — бесцеремонно, как показалось Стеше, распорядился Лебедь и навел фотоаппарат.

Лебедь снимал ее верхом на лошади, заставлял смеяться, плакать. На удивление, у Стеши все получалось легко и непринужденно.

— Великолепно! Прекрасно! — повторял Лебедь. — Вы — самородок! Надеюсь, сценарий вам понравится… и себя в нем узнаете. Галина — ваша роль.

Подъехал Гайворон.

— Мы обо всем столковались со Степанидой Поликарповной, — такими словами встретил Платона Лебедь. — Я счастлив, Платон Андреевич! Какие таланты есть в народных глубинах! Прав был великий Довженко, тысячу раз прав, когда снимал в своих фильмах этих самородков!

— Ты согласилась сниматься? — удивился Платон.

— Да, да, — вместо Стеши ответил Лебедь. — Все решено. Мы не обидим вашу Стешу. Преступление — держать ее здесь. Ее ждет слава!

— Никто не знает, где ждет его слава, — заметил Платон.

— Надеюсь, что вы не будете препятствовать Стеше?

— Конечно нет. Удерживать не будем. Ее воля…

— Поехали? — пригласил Гайворон режиссера.

— Когда прочтете сценарий, обязательно напишите мне, — напомнил Лебедь Стеше.

Никак не могла Стеша взять в толк все, что случилось.

Она будет актрисой! Уедет из Сосенки, оставит здесь свою печаль. Начнет новую жизнь. Интересную, необыкновенную. Она не испугается. Ничего…

Стеша раскрыла сценарий. «Чародейка», — прочитала название.

Она прочитала сценарий — один и второй раз, повествование о жизни сельской девушки Галины Шамрай. Стеша не понимала, что значили слова: «наплыв», «затемнение», «крупный план» и «панорама», но Галина понравилась ей очень. Стеше показалось, что она знает эту девушку. А может, это ее, Стешина, жизнь?..

Сдав экзамены, Стеша начала собираться в дорогу. Режиссер, настойчиво требовал, чтобы она приехала в Приморск. Распрощалась с друзьями, устроив скромный ужин. Приглашала Платона, но он не пришел: жатва, днем и ночью возле комбайнов и на току.

Сложила в чемодан вещи.

Утром на поезд! Стеша вышла из хаты, постояла возле плетня: может, Платон придет проститься? Ведь знает, что она уезжает, а на прощальную вечеринку не пришел.

…Она надеялась прочесть грусть в глазах Платона, хотела услышать, что он не забыл ее, что не переживет разлуки. А он даже не пришел… Одна за другой пролетали по дороге в тучах пыли машины с хлебом. Стеша прокралась к Платоновой хате. Темно. Направилась в контору.

— Разве усидит он в конторе? — махнул рукой Данила Выгон. — Тут приезжал один уполномоченный, так дня три встретиться с ним не мог. Хлеба́ ж какие зародили у нас! Всему надо толк дать.

Стеша не шла домой — летела, держась ближе к заборам, когда проезжали машины, чтоб не заметил ее Гайворон.

Отца дома не было: отправился в ночную смену грузить машины. Стеша зашла в свою комнатку и, не раздеваясь, упала на кровать. Плакать не хотелось. Только в груди лежала камнем тяжкая боль. Проехала машина, кажется остановилась. Стеша кинулась к окну. Нет, мимо!

Завтра он уже ее не застанет, не увидит. А если бы сказал хоть слово, она осталась. Не надо ей никаких киностудий, не нужно славы, пусть бы только позвал. Опять машина.

— Я ненавижу тебя! — куда-то в поля летели Стешины проклятья. — Я отдала тебе свою любовь, а ты мне — вечную муку. Хочу, чтоб и ты не имел покоя. Буду приходить к тебе во снах. Стану между тобой и Наталкой пропастью, и ты ее не переступишь никогда…

Путаются Стешины мысли, и она засыпает…

Платон затормозил возле самых ворот, подошел к крайнему окну. Темно. И тихо. Постучать? Нет. А если ждала? Когда она уезжает? Поезд на Приморск — в семь утра…

…На рассвете пришел отец.

— Собралась, доченька?

На столе белая скатерка, самая лучшая.

— Садись, отец.

— Ты ж мне напиши, Стешка, как там твоя жизнь будет.

— Хорошо, отец…

— Смотри, Стешка… если что не так, то возвращайся. — Отцу говорить трудно. Достал из сундука деньги, подал Стеше: — Вот здесь двести рублей… Возьми, дочка, больше нет.

— Что ты, отец, у меня есть сто двадцать, — отказывалась Стеша. — Я там заработаю.

— Нет, возьми. Не знаю, сколько ты там заработаешь, а у меня на душе так будет спокойнее.

Стеша обняла отца, поцеловала.

— Не сердись, что я у тебя такая…

— Ты у меня самая лучшая, горлинка моя. — Чугай легонько прикоснулся к Стешиному лицу шершавой рукой и широко открыл дверь. — Что ж, лети, дите мое, да не забывай родного гнезда… На Косополье машины ходят, подвезут хлопцы.

— Прощай, отец!

Стеша быстро шла по притихшим улицам села. Солнце еще не вставало, в садах весело заливались птицы. Возле Русавки Стеша сбросила туфли и босиком побрела по чистой, холодной воде. Прощай, Русавка! Дальше тропинка карабкалась по крутому берегу в поля. На горе Стеша задержалась, в последний раз посмотрела на родное село, потом решительно направилась к ветряку, который уже задевал крыльями лучи солнца, всходившего из-за Выдубецких высот.

«Васька + Леся = любовь», — прочитала Стеша на почерневших дверях совсем не арифметическое уравнение. Другие надписи тоже подтверждали, что влюбленные доверяли ветряку свои тайны.

«Я тоже была тут счастлива». Стеша нашла острый камень и старательно нацарапала на крыле: «Стешка + Платон = любовь». Засмеялась над этой своей шалостью и попыталась сдвинуть с места крылья. Они сперва не очень охотно поворачивались, но ей все-таки удалось поднять над землей и свое не научное уравнение.

И вдруг Стеша заметила, что за ветряком стоит машина. А рядом Гайворон спит прямо на земле, подстелив пиджак. Ровно вздымалась его грудь. Лицо в глубоких морщинах, на переносице и на лбу — пыль, в русом чубе несколько ржаных былинок. Рот крепко сжат, черными тенями синяков подведены глаза. Руки широко раскинуты, будто Платон прилетел откуда-то и упал на эту землю передохнуть. Стеше было так жаль его — усталого, запыленного, будто всеми забытого в этом поле.

Ей хотелось притронуться к Платону, но было жаль будить его. Сколько уже ночей недоспал он! Стеша низко-низко наклонилась к Платону. Конечно же нет у нее зла к нему. Ничего нет, кроме страстной любви.

— Единственный мой! Радость и горе мое. — Стеша провела губами по его щеке.

Платон раскрыл глаза.

— Ты, Стешка? — будто сам себе не верил.

— Я… Я вчера тебя ждала, целый вечер.

— Мостовой приезжал, а потом комбайн у Максима сломался, а потом… приходил, но постучать не решился.

— Приходил?! — засветилась Стеша. — Правда? Ты хотел меня видеть, да?

— Хотел попрощаться с тобой, Стешка.

— Ну, будем прощаться!

— Я отвезу тебя на станцию.

— Такая честь…

— Мне все равно надо на базу. Горючее все кончилось…

— Горючее… А так бы не повез?

— Прости, Стеша, вырвалось это треклятое горючее: оно в печенках моих сидит.

— Когда-то ты носил меня на руках… Помнишь?

— Не надо, Стеша.

— Думаешь, я за славой еду отсюда? Я убегаю от тебя, от самой себя… А ты… ты… каменный.

— Стешка, постой! Сейчас это ни к чему, ты все понимаешь… — Посмотрел на часы.

— Ехать… да… убегать надо, а не ехать. Вези! — Стеша бросила чемодан в машину. — Вези, чего же ты стоишь?

Платон и сам не знал, что ему делать дальше. Стеша подбежала к нему.

— Прощайся. Целуй! Слышишь, поцелуй меня!

Платон обнял Стешку, поцеловал в жаркие губы.

— Скажи, чтоб я не уезжала, — умоляла сквозь слезы Стеша, — не отпускай меня! Тебя никто так не любит, как я… Приведи меня в свою хату, или давай уедем вместе отсюда… Не отвози меня, Платон, а то горько когда-нибудь пожалеешь…

— Стеша, дорогая моя, верная моя, я не могу… Наталка…

— Опять про Наталку… Едем!

По дороге к Косополью Стеша не обронила ни слова…

— Когда поезд на Приморск? — Стеша постучала в окошко кассы.

Оттуда выглянул сонный худющий кассир с длинными усами.

— Та-а-ак, ох-хо, скажем, скажем, усе скажем… В семь часов.

— Можно купить билет?

— Охо-хо… Какой?

— Плацкартное место…

— Скажем, скажем, усе скажем… Есть. Два?

— Одно.

— Можно одно, а можно и два, — стучал компостером кассир.

Пассажиров не было, только лениво переговаривались косопольские молодицы.

— Я, Манька, цены по поездам держу, — лился доверительный говорок. — Если ленинградский идет, так я в два раза дороже требую, потому что народ северный, к фруктам жадный… А если там киевский или из Львова, то хоть не выходи на перрон: на яблоки и не глядят. Повыскакивают из вагонов и — «А где здесь моральная вода?», «Где мороженое?» Воду ему подавай, а от яблок морду воротит… И еще примечай, кто с кем едет на те курорты. Если подойдет к тебе со своей женой, то требуй по-божески, потому что та не переплатит. А если видишь, что не свою везет, — не стесняйся, заламывай сколько хочешь!..

— Ой, и хитра же ты, Евдоха!

— Мы при станции живем, нам без хитрости нельзя. Вон видишь тех двоих, что идут, — кивнула на Стешу и Платона. — То ее ухажер, сразу вижу. На море отправляет. А она слезы льет… Это перед ним так показывает, а как дорвется до той соленой воды, — сразу о нем позабудет. Такую красавицу я бы одну не отпускала. Обожди, обожди! Да это же невестка Кутня. Сбежала! С кем же она? А, да это сосенский голова! Дарины Гайворонихи покойной сынок.

— И я о нем слыхала. Жена его сердцем болеет. К родителям отправил. — Манька так косится на Платона, что глаза ее из орбит лезут. — Завел полюбовницу. Ей-богу, она ревет. Будто он на смерть ее отправляет… Может, яблочек надо?

— Да у них своих как навоза… Скорее бы ленинградский прибывал.

— Недолго стоит, за пять минут не наторгуешь. Я уже и начальника станции просила: свистни, говорю, трохи попозже, так мы тебе от всего торгового люда будем магарыч ставить. Не хочет. Заявил, мне до пенсии надо дотянуть… Чтоб тебя тянуло и не отпускало.

В конце перрона они сели на лавочку. Стеша понемногу успокаивалась. Возврата нет. А дальше — что будет.

— Ты прости меня, Платон, — даже попробовала улыбнуться.

— Я все понимаю, Стеша, но мы не можем жить только нашими эмоциями.

— Оправдываешься?

— Размышляю. Ты напишешь мне?

— Не знаю.

— Мне очень хочется, чтобы тебе было хорошо, — сказал Платон.

— Мне уже было хорошо, а там…

Показался электровоз.

— Желаю тебе счастья, Платон.

— И я тебе, Стеша. Напиши!

Вот и третий вагон. Платон внес в купе Стешин чемодан. Думал: Стеша сойдет на перрон, но Стеша остановилась в тамбуре. Молчит.

Торжественно проследовал дежурный по станции, кинул взгляд на часы и свистнул.

— Чтоб ты свистел и не переставал! — громко проговорила Евдоха.

Платон шел рядом с вагоном, хотел услышать еще хоть одно Стешино слово, но она молчала.

II

Все города начинаются с небольших домишек. И как бы там ни кичились всякие высотные здания из кирпича, блоков, стекла и алюминия, а в предместьях стоят их предки.

Винница тоже не была исключением. С какой стороны ни подъедете к ней: с Умани или Тыврова, с Литина или Бара, — вас встретят аккуратненькие домики в окружении садов и цветников. Живут в предместьях рабочие пригородных заводов, любители покоя и природы, да отставной военный люд.

Два года назад поселился на окраине и полковник в отставке Михаил Константинович Нарбутов. Предлагали ему квартиру на Вишенках, но Ольга Аркадьевна решительно запротестовала:

— Знаю я эти Черемушки-Вишенки. Видела их и в Томске, и в Одессе, и в Куйбышеве. Наташе нужен воздух.

После долгих размышлений было решено купить на окраине домик. Небольшой, уютный, с огородом и садом.

…Операцию делали весной. Растаяли снега, и где-то далеко уже рождались грозы. Платон отпросился у первого секретаря райкома, поручив руководить колхозом Макару Подогретому. Проработал только три месяца председателем и вынужден был оставить Сосенку. Но все понимали почему.

Все время, пока готовили Наталку к операции, и до самого конца поединка врачей со смертью Платон был рядом с женой. Днем его подменяла Ольга Аркадьевна, а ночами он сидел возле кровати Наташи.

Когда врачи заверили, что Наташе уже ничто не угрожает, Платон возвратился домой. Артель отсеялась, все шло относительно неплохо.

Каждое утро Гайворон приглашал бригадиров, заведующих фермами, советовался с ними, постепенно приучая к самостоятельному решению вопросов. На доверии и основывались взаимоотношения Гайворона с колхозниками. На работе появлялся всегда побритым, подтянутым, и это невольно передавалось другим.

Платон учел горький опыт Коляды, поняв, что авторитет руководителя может держаться только на уважении к тем, с кем работаешь, и на том, как работаешь ты сам. Но не обошлось и без огорчений. Платон вынужден был отстранить от должности заведующего фермой Котельника, умелого, но крутого мужика.

Пришел как-то на ферму — доярки в слезах.

— Что случилось? — спросил Платон.

— Дядька Грицько матюгаются, — всхлипывала Валя Очеретная. — Я пришла на ферму по комсомольской путевке, а они…

Гайворон в тот же день собрал правление и потребовал, чтобы Котельника освободили.

— Человек, который не уважает других, не может быть руководителем. А он оскорбил девушку, женщин. Это хамство. Голосую.

Савка Чемерис воздержался:

— Если так и дальше пойдет, то и я лично на конюшне долго не протяну, у меня тоже прорывается… Платон, пойми: иногда как припечет… Ну, никак не скажешь культурно!

После операции Наташа еще почти год лежала в клинике под надзором врачей. Платон только раз в месяц ухитрялся вырываться из Сосенки к ней. Наталка понимала, что при его работе приехать не так-то легко, поэтому искренне ценила часы их встреч.

За свою не такую уж длинную жизнь Наталка привыкла к больницам, клиникам и относительно спокойно переносила необходимость жить в этих белых палатах, быть отрезанной от мира, от его радостей и хлопот. К тому же ей посчастливилось: ассистентом профессора Крещенко во время операции был Давид Сокальский — молодой кандидат медицинских наук. Черночубый, энергичный, он нравился Наталке влюбленностью в свою работу. С ним было весело. Наталка учила его английскому языку, у них сложились хорошие товарищеские отношения. Давид даже рассказывал Наташе о своих холостяцких приключениях. Это, правда, Наталку немного обижало.

Первый раз, когда Давид пришел осматривать ее, Наталка натянула одеяло до самой шеи и потребовала, чтобы он немедленно оставил палату. Давид усмехнулся, решительно снял одеяло:

— Коники дома будешь выкидывать, Нарбутова.

Придвинув стул, взял стетоскоп и расстегнул на ее груди пижаму. Наталка закрыла глаза, ей стало не по себе: лежит перед ним почти голая. Давид выслушал ее, потом долго простукивал тонкими сильными пальцами.

— Наталочка, не стыдись, ты для меня просто пациентка.

…Наталка после операции начала быстро полнеть и каждый раз, когда приезжал Платон, жаловалась:

— Уже ничего не могу натянуть на себя, — и бесстыдно, как почему-то казалось Платону, расстегивала халат.

Кровь стучала в висках Платона, но он не решался сжать в объятиях это жаждущее тело, отводил взгляд в сторону:

— Да, Наташа, ты поправилась.

Всегда Платон приезжал к Наталке утренним поездом, а в Сосенку возвращался вечерним. На этот раз она его не отпустила:

— Переночуешь здесь, у меня…

Платон остался. Ловил себя только на том, что за эти годы он уже отвык от нее.

Утром, когда она вернулась из ванной в палату, там уже сидел Давид. Наталке было стыдно, что он видел ее смятые простыни, лифчик на подушке. Однако Давиду будто все было безразличным. Он выслушал ее, посчитал пульс.

— Многовато, — констатировал сухо.

— Возможно, — вспыхнула Наталка. — Здесь был мой муж.

Давид не обратил никакого внимания на ее тон:

— Это не дом свиданий.

И вдруг Наталка заплакала. Заплакала от злости, от стыда, от собственного бессилия.

Давид дал ей бром, уложил в кровать.

— Наталочка, не надо… Успокойся… Вот ты и пробудилась к жизни… — Он гладил ее волосы, будто маленькой обиженной девочке.

И если бы Наталка в эти минуты посмотрела на Давида, то увидела б удивительное выражение его лица. Он уже смотрел на нее не как на пациентку, а как на красивую женщину… Вот она лежит перед ним усталая и обессиленная, дрожат ее шершавые губы.

Ольга Аркадьевна за несколько месяцев превратила свой дом в настоящий рай. Идеальная чистота и порядок в комнатах, в саду, на огороде. В этом году клубники было — гибель, и как-то соседка — очень милая Карповна — предложила:

— Зачем же добру пропадать, Ольга Аркадьевна? Давайте я продам.

Утром снесла две корзины на рынок, а к обеду отдала деньги.

— Только уж Нарбутову не проговоритесь, — попросила Ольга Аркадьевна.

— А какое дело мужьям до нашего хозяйства? — отмахнулась Карповна.

Она посоветовала Ольге Аркадьевне поставить новый забор вокруг дома.

— А то живете, как на юру, каждый в твои горшки заглядывает.

И привела мастеров. Те ночью привезли машину досок, и за два дня вокруг дома вырос высоченный зеленый забор.

— Ольга, а зачем эта крепость? — недовольно спросил Нарбутов.

— Я здесь хозяйка, — отрезала Ольга Аркадьевна, — ты не вмешивайся.

«Не вмешивайся» — это очень устраивало Михаила Константиновича. Выйдя в отставку, он совсем по-иному начал воспринимать мир. Не было главного в жизни — работы. Он просиживал целыми днями в саду и читал.

Однажды услышал разговор двух работниц на трамвайной остановке.

— Кто это вымахал такие стены? — Худощавая в веснушках женщина показала на дом Нарбутова.

— Какой-то отставной полковник жир будет откладывать, — ответила вторая.

— Не поверю, чтобы полковник! Спекулянт какой-нибудь. Черти бы их забрали, пообгораживали усадьбы и три шкуры дерут на базарах за лук…

Ольга Аркадьевна еще никогда не видела своего мужа таким возмущенным:

— Ольга! Я протестую, я категорически протестую! Чтоб я этого забора не видел! Ты бы слышала, что говорят люди обо мне, советском офицере!

Ольга Аркадьевна с огуречной маской на лице медленно подняла глаза:

— Михаил, это глупость. Люди завистливы. Мы этот дом купили за деньги, которые ты заработал своей кровью. Ты войну прошел, а не в тылах отсиживался…

— Именно поэтому я и не хочу слушать о себе ни единого плохого слова! Мне дорога моя солдатская честь. Чего доброго, ты тоже начнешь, как твоя Карповна, продавать на рынке клубнику, а на кладбище — цветы?

— Если твоей пенсии нам не будет хватать, то буду, — отрезала Ольга Аркадьевна.

— Я пойду работать…

— Учеником токаря? — съязвила жена.

— Пойду…

— Ты был и остался фантазером, Михаил, и это всегда нам выходило боком.

— Я тебя не понимаю, Ольга. У нас дружная семья, и ты никогда…

— Да, да, у нас дружная семья, и я никогда не возражала тебе. Даже тогда, когда ты отказался ехать в Германию… Другие поехали и за три года понавозили столько, что на всю жизнь им хватит, а мы жили на твое жалованье.

В зелени огуречной пасты Ольга Аркадьевна показалась мужу ведьмой.

— Ты всегда старался не видеть ничего плохого. Я тоже была такой, пока ты ходил в полковниках, а сейчас, сейчас я… боюсь этой жизни. — Слезы потекли по зеленому лицу. — Нам придется экономить на всем.

— А как другие живут?

— Я не хочу думать о других, я думаю сейчас о нас, о Наталке.

— Главное, чтобы она была здорова.

— Придет старость, а у нас никаких сбережений. Как будет жить Наталка? — Ольга Аркадьевна уже заламывала руки.

— У нее есть муж.

— М-у-уж?! Ха-ха-ха, — она зашлась нервным смехом. — Этот несчастный председатель колхоза, для которого свиноматка дороже жены?

— Ты несправедлива к Платону, — возразил Нарбутов. — Он — человек высокого долга и чести. На таких, как он, государство наше держится.

— А что, государство бы пропало, если б он жил с Наталкой здесь?.. Если б не ты, я ни за что не разрешила бы ей поехать тогда в Сосенку.

— Наталка не послушалась бы. Пойми, это любовь… благородный порыв… и…

— Всегда ты носишься со своим благородством. Думаешь, он там не завел себе кралечку? — Ольга Аркадьевна сосредоточенно вытирала лицо.

— Не знаю и не хочу об этом думать, — отрезал Нарбутов. — Ты, Ольга, очень изменилась.

— Не возражаю. Я, милый мой, просто начинаю мыслить реалистично — на двести рублей твоей пенсии… Минус взносы, — загибала пальчики, — содержание машины, расходы на дом, на газеты, телефон…

— Оставь ты эти разговоры! — оборвал ее Нарбутов.

Ольга Аркадьевна взяла со столика бутылочку с валерьянкой и демонстративно начала капать в стакан.

Наталка должна была выписаться из клиники осенью. Платону снова пришлось отпрашиваться, ведь стояла горячая пора: хлебосдача, сев и еще десятки неотложных дел.

— Поезжай, Платон, управятся без тебя. Да привози Наталку. Сколько тебе мучиться? Привет ей от меня, — наказывал Мостовой.

— Я хочу поехать машиной, может, в самом деле привезу, — сказал Платон.

— Ты растрясешь ее на своем газике. Возьми мою «Волгу», — предложил Александр Иванович.

— Спасибо.

Перед отъездом Платон держал совет с братом.

— Надо, Вася, навести в наших апартаментах порядок. Побелить, что ли?

— И пол покрасить, — добавил Васько. — Ты, Платон, езжай, а я тут все сделаю. Попрошу тетку Ганну, Мотрю Славчукову… Не волнуйся. Хорошо нам будет, если приедет Наталка! Правда?

— Правда.

В Винницу Платон добрался утром. Наталка уже стояла возле ворот больницы. Вскоре приехал и Нарбутов. Все вместе обошли профессоров, сестер и нянек — благодарили.

Дома их ждала с праздничным обедом счастливая Ольга Аркадьевна. К столу пригласили и шофера Никиту — коренастого паренька со стыдливой девичьей улыбкой.

Выпили за здоровье Наташи.

— А почему ж вы не пьете, Никита? — спросила Ольга Аркадьевна.

— В дорогу мы не пьем, — почему-то во множественном числе сказал о себе шофер.

— А ты разве сегодня собираешься ехать? — удивилась Наталка, с укором глядя на Платона.

И хотя Платон в самом деле собирался уезжать сегодня, но не смог сказать об этом жене.

— Я еще побуду. — И беспомощно посмотрел на Никиту.

— Полагаю, что за этот день, который ты погостишь у нас, ничего с твоим колхозом не случится, — внимательно следя за Платоном, промолвила Ольга Аркадьевна. — Еще неизвестно, когда вы опять увидитесь.

— Я надеялся, что Наташа поедет со мной. — Платон отставил рюмку.

Наступила тишина. Безразлично ковыряла вилкой в тарелке Ольга Аркадьевна. Никита, поблагодарив за обед, вышел.

— Неужели вы, — последнее время Ольга Аркадьевна обращалась к Платону на «вы», — неужели вы думаете, что Наталья может сейчас ехать в вашу Сосенку? Святая наивность! После того, что она перенесла? Она должна еще несколько лет быть под постоянным наблюдением врачей. Это — азбучная истина. Удивляюсь, Платон, как вы могли не подумать об этом…

— Ситуация сложная, — сказал, лишь бы что-то сказать, Нарбутов и уткнулся в тарелку. Ему было стыдно за грубость жены.

— К сожалению, я не смогу сейчас поехать, — вымученно улыбнулась Наталка Платону. — Я так люблю Сосенку!

— Но профессор Крещенко мне сказал, что ты… почти здорова, — несмело возразил Платон.

— Почти — это еще не здорова. — Ольга Аркадьевна собирала посуду. — Мы ее вытащили с того света не для того, чтобы она опять слегла. Это не шутка — перенести такую операцию.

— Очень сложная была операция, — подтвердил Нарбутов.

— Чай будем пить в саду, — распорядилась Ольга Аркадьевна. — Прошу…

Под яблоней на столе шипел самовар.

— Пойду отдохну, — промолвил Нарбутов.

— Наташа, тебе тоже нужно лечь. Помни о режиме! — предупредила мать.

Наталья встала из-за стола, прошлась по аллее, сорвала красную астру и бросила Платону.

— Ты не сердись на меня, — взъерошила каштановый чуб Платона. — Я не могу рисковать…

— Но тогда же ты приехала… — вспомнил прошлое Платон.

— Тогда мне было безразлично: жить или умереть… А сейчас я хочу жить. Ты меня осуждаешь?

— Нет… Но как же мы будем, Наташа?

— Что — как будем жить? Переезжай к нам… Нет, нет, я же забыла, что ты идейный, — усмешка задела краешек рта Наталки.

— Ты знаешь, что я не приеду. Не могу. — Спички ломались, и Платон долго не мог зажечь сигарету.

— Вечная борьба, — слегка иронизировала Наталка. — Любовь и долг. Быть или не быть… Шекспир в оригинале! Я прямо в восторге! Ты многое потерял, что не знаешь английского.

— Я потерял много. — Недокуренная сигарета полетела на песок.

— Зачем вы бросаете здесь окурки? Это же не ферма! — послышался с веранды голос Ольги Аркадьевны.

Платон поднял сигарету и положил в карман пиджака. Понял, что Ольга Аркадьевна не спускала с них глаз.

— Какой к нам гость! Наталка! Мы так рады! — опять донеслось с веранды, и тут же на аллее появился Давид Сокальский с букетиком роз.

— Извините, — обратился он к Наталке, — что не мог вас проводить: шеф держал за полы халата. Но сейчас я поздравляю вас с возвращением.

Наталья шутливо поклонилась.

— Вы нас, эскулапов, ругаете. А мы возвратили Наташу с того света, и пожалуйста — получайте свою жену.

— Спасибо! Я знаю, как много сделали вы для Наталки.

— Я — нуль, — махнул рукой Давид. — Чернорабочий. Шеф — это чародей. Сейчас он занимается проблемой пересадки сердца. Это революция в медицине. Такие аппараты мы придумали, что… Наташа видела.

— Я ничего в них не понимаю, — засмеялась Наташа.

— Искусственное сердце! Два года работали мы с Крещенко, как рабы на галерах.

Платон заметил восхищение, с каким смотрела на Давида Наталка.

— Я попрошу Никиту, чтоб заправил машину. — Платон пошел к гаражу.

— У твоего мужа не очень здоровый вид, — сделал профессиональное заключение Давид. — Давай я обследую его.

— Это от переутомления. Знаешь, как он работает? Да еще и настроение… испортили мы ему… Он надеялся, что я поеду с ним. Понимаешь? А я… я боюсь. Раньше я ничего не боялась, а сейчас…

— А как он на это реагирует?

— Разве ты не видишь?

Ольга Аркадьевна принесла рюмки и коньяк.

— Чай, кофе, Давид?

— Просто коньяк, — он налил полную рюмку. — Будь здорова, Наташа!

— Буду.

Никита хлопотал возле машины.

— Что будем делать, Платон Андреевич? Поедем или…

— Не знаю, Никита. Так получилось, что…

— Да я вижу… Вопрос, как говорят, сложный. По закону жена должна быть при муже. Если б от меня, например, моя пошла, да я б такого наделал, что… — Никита покраснел и осекся.

— Бензина у нас хватит? — поинтересовался Платон. — Если нет, поезжай заправься.

— Денег не надо, у меня есть талоны, — Никита открыл ворота и выехал со двора.

Платон вынужден был возвратиться в сад.

— Вы что, сегодня собираетесь ехать? — притворно удивилась Ольга Аркадьевна.

— Не пущу я Платона глядя на ночь, — сказала Наталка.

— Выпьем, — предложил Давид.

— Давайте, — Платон старался быть веселым.

Проводили Давида к трамвайной остановке.

— Платон, о Наташе не беспокойтесь. Она будет под надежным контролем. — Давид крепко сжал руку Гайворона и вскочил на площадку трамвая. Оттуда помахал рукой. Это уже Наталке.

— Я останусь на ночь в машине, — отмахнулся Никита от предложения Ольги Аркадьевны идти в дом.

— А я вам, Платон, постелю в столовой! — обратилась она к Гайворону. — Там у нас чудесная тахта.

Наталка хотела резко возразить матери, но сдержалась. Почему Платон должен спать в столовой, если у его жены есть отдельная комната?

— Благодарю, — сухо промолвил Платон. — Я лягу в саду, там тоже прекрасный топчан.

— Да, да, и Михаил Константинович любит на воздухе. — Ольга Аркадьевна вынесла Платону постельное белье.

Нарбутов лежал в кабинете, притворяясь, что спит. Нужно было выйти к Платону, поговорить. Но что ему сказать? Что он может поделать, если знает: сама Наталка не изъявляет ни малейшего желания ехать в Сосенку.

Нарбутов слышал, как хлопнула дверь в комнату дочери, как долго копошилась в спальне жена. Наконец он отважился. Наталка лежала, уткнувшись лицом в подушку.

— Плачешь?

— Плачу! — Ее плечи вздрагивали.

Нарбутов сел на край кровати.

— Ты все обдумала?..

— Все. — Наталка припала к груди отца и заплакала еще пуще. — Он не заслужил этого, но я боюсь… Со мной что-то случилось после операции. Я сама не узнаю себя.

— Ты разлюбила его?

— Я не знаю… Он такой добрый, честный, но что-то оборвалось между нами. Ой, как мне тяжело, папочка!

— Ты должна ему все рассказать. Ты тоже должна быть честной.

— Я не смогу… Если я ему скажу, я потеряю его навсегда. Понимаешь, навсегда. — Наталка всхлипывала совсем по-детски.

— На что же ты надеешься?

— Пусть пройдет время, я еще подумаю…

Платон лежал с раскрытыми глазами. Легонький ветерок шелестел листьями, навевая грусть. Трассирующей пулей упала звезда. «Чтоб поехала со мной Наталка!» Еще в детстве слышал от бабушки: когда падает звезда, надо загадать свое самое большое желание, и оно сбудется.

Звезда бесследно исчезла в далеких мирах — осталось только Платоново желание. Он еще не мог уяснить, что вернется в Сосенку один. Неужели он потерял Наталку? Платон вспомнил, как она встретила Давида. Она влюблена в доктора! Надо быть дураком, кретином, чтобы не заметить!

Платону захотелось разбудить этот нарбутовский дом, разворотить заборы, бросить всем слова презрения и умчаться на край света — от своего унижения, от своей любви.

Но Никита храпел в машине, дом и забор стояли на месте, никому не было никакого дела до Платоновых мук.

Наталка в одном халате на цыпочках осторожно спустилась по крутым ступенькам.

— Наталка, ты куда? — На пороге спальни стояла в длинной ночной сорочке Ольга Аркадьевна.

— Куда надо!

— Вернись! — Ольга Аркадьевна заслонила ей дорогу.

— Пусти, — холодно прошептала Наталка.

— Ты… ты… к нему? — в словах матери звучала ярость. — Ни за что! Я разбужу отца, если ты только выйдешь из дома!

— Хоть черта! — Наталка оттолкнула мать и выбежала на веранду. Долго не могла открыть дверь, не могла найти выключатель.

— Сумасшедшая! — сквозь зубы цедила Ольга Аркадьевна. — Зачем ты идешь к нему?

— Я хочу с ним переспать, — бросила Наталка в лицо опешившей матери. — Я тебе этой ночи никогда не прощу, никогда! — Наконец Наталка распахнула дверь и выбежала в сад.

Она ничего не видела в темноте. Шла, натыкаясь на кусты, на деревья. Цепкие ветки хватали ее за полы легонького халатика, царапали тело. Где он? Где он? Наталка, словно привидение, блуждала по темному саду. Вот это проклятое место…

— Платон, Платон, — шептали ее губы.

Он подхватил ее на руки — обессиленную и измученную.

Никита завел машину, распахнул ворота, давая понять хозяевам и Платону, что пора ехать.

Ольга Аркадьевна, вымученно улыбаясь, подавала завтрак.

— Не притворяйся учтивой хозяйкой, — сказала ей Наталка, пока Платон умывался. — Это противно.

— Наташенька, ты извини, я ничего не хотела, просто подумала, что ты простудишься, — оправдывалась мать.

— Не ври! — грубо оборвала ее Наталка. — Я никогда этого тебе не забуду.

Ели молча. Платон выпил чашку кофе и встал из-за стола.

— Благодарю. Нам пора.

— Вы приезжайте, — вновь изобразила на лице улыбку Ольга Аркадьевна.

— Обязательно, — буркнул ей в поддержку Нарбутов.

До ворот все провожали Платона. Он сухо попрощался с родителями жены, подошел к Наталке. Какое-то мгновение стояли молча. Потом Наталка порывисто обняла Платона:

— Прости меня, прости…

Он почувствовал на губах соленый привкус ее слез.

Васько попросил Ганну Кожухариху и Мотрю Славчукову побелить хату, а те кликнули клич по всему селу. С утра в доме Гайворонов суетились Ганна и Мотря, Мария Снопова и Катерина Лисняк. Текля Дынька прибежала с ведерком извести. Вскоре пришли Светлана Подогретая и София — тоже помогать.

— Хорошо, что Наталка приедет! Хоть поживут по-людски. Без женщины и хата — тюрьма, — щебетала красавица Мотря.

Пока белили комнаты, девчата постирали полотенца и занавески, выскребли половицы. Явился и Никодим Дынька со своими инструментами.

— Может, будет какая столярная работа?

Михей Кожухарь принес краску для пола.

— Фабричная, моментально сохнет.

— Мог бы колхоз, — размышлял Дынька, — построить и лучшую хату председателю. Где же он будет тут ютиться с женой и Васьком?

— Оно конечно, можно, но тово… — не очень понятно высказался Михей.

— Что «тово»? — прищурился Дынька.

— Народ еще не тот… не весь… коммунистический… начнет писать на Платона всякую антимонию.

— А, чтоб им руки покрутило, — проклинала, не зная кого, Текля, — если они не видят того добра, которое сделал им Гайворон.

— Уже забыли о тех колядинских злыднях, — отозвалась и Ганна.

— Господи, — подняла глаза к потолку Текля, — если им еще мало, то нет правды на земле! Тысячи поклали в сбирательную кассу, да и хаты, как колокола, стоят, на моцоклетах по всему району носятся!.. И писать на Гайворона? — Текля была уверена, что на Гайворона кто-то уже возводит черную клевету.

— Мотя, вон какие потеки по стене пошли, — всплеснула руками Катря Лисняк.

— Ой, не учите меня, Катруня, а то я уже так побелю, что и следа не увидите.

— Ты еще можешь. Вспомню, какой девкой была, то аж в грудях холодеет, — вздохнул Кожухарь.

— Ты у меня захолодеешь, гляди, — пригрозила Ганна.

— Вернулась бы моя молодость, — мечтательно сказала Мотря, — я б не так свою жизнь прожила.

— А как бы вы ее прожили? — спросила Светлана, кинув взгляд в окно, за которым кто-то промчался на мопеде.

— Красиво прожила… Гордо, чтоб никто плохого слова не сказал мне, чтоб муж на меня молился…

— А он разве не молится?!

— Не молится… Сердце у него доброе, а сам еще темный. Все, что есть доброго в нем, лежит где-то на дне души, а сверху — черствый, как прошлогодний сухарь. Я уже и говорю ему, не бойся ты нежности своей и любовь свою ко мне не гаси… Учу дурня, учу, а он… — Мотрины глаза заволокла печаль.

— В каждом человеке есть что-то доброе, — размышлял вслух Кожухарь. — Только у одного оно сверху, а у другого — черт знает где.

— Вон Коляда какой был недолюдок, — покачала головой Текля, — а сейчас и не узнать.

— Это Меланка спасла его, а то бы сам себя съел.

— Все — любовь… — вздохнула Мотря. — Почему это между людьми нет полного согласия? Государство такое, что конца-края нет, богатое, а законы такие партия пишет, что только добро и делай, а есть еще лентяи, дураки, воры…

— Одни уже к звездам летят, а другие в болоте вязнут.

— Все в борьбе, об этом еще Карл… товарищ Маркс писал, — высказался Кожухарь.

— Ты там знаешь, что он писал, — махнула щеткой Ганна.

— Я лекции в клубе слушаю, — ответил Михей. — А ты только кино знаешь… Без политики сейчас, Ганна, человек жить не может. Вот я, сказать, выращиваю всякую огородину, а оно — и картошка, и морковь, и лук — все политика. Завезут мои продукты в Донбасс или Ленинград, видит рабочий человек, что всего полно, — и дух у него поднимается, потому, значит, о нем кто-то заботится. Идет он тогда на шахту или встает к верстаку и дает норму. А это я ему дух поднял. Политика!

— Весь рабочий класс на тебе держится, — попыхивал сигаретой Дынька.

— Кто-то держится. Орден мне не за песни дали, — наступал Кожухарь.

— Вот уже расхвастался! — Ганна бросила нежный взгляд на мужа.

— Мы тоже при орденах, а крику не поднимаем, — заважничала Текля и взвела к потолку лукавые глаза. — Но если правду сказать, то могли бы мне и повыше орден дать, потому что я на той свекле и состарилась.

— Человек при всяком деле старится, — заметил Никодим. — Хоть царем живи, хоть в борозде ходи. Но в поле стареть веселее, все какая-то польза людям.

— Рабочий человек — это самый главный человек на земле, — согласился Михей.

— Это при нашей власти стали вы такими главными, — отозвалась Катря Лисняк. — Отмерили вам того почета уже полною меркою.

— Это правда, — закивал головой Кожухарь, — потому что, значит, свобода и равноправие. Отцы наши запряженными в ярма ходили, а мы — тот в депутатах, тот в ревизионной комиссии, тот бригадир…

— Мой покойный батько, если б увидел, что мы с Теклей при орденах Почета, второй раз, царство ему небесное, помер бы. — Никодим даже вздохнул и перестал водить фуганком.

— Ты — ясно: человек мастеровой, — посмотрела на Дыньку. Текля. — А кто подумал бы, что Савке Чемерису орден Трудового Красного Знамени дадут?!

— Он с первых дней в колхозе, при конях. И это надо понимать, — возразил Дынька. — Это сейчас все на машинах держится, а Савка со своими лошаденками четыре пятилетки выполнил. Я б не пожалел для Савки и Героя.

— Что ты его с Нечипором равняешь? — пожала плечами Ганна. — Нечипор всю жизнь свою вложил в эту сосенскую землю.

— Как и все люди. Не хуже он у меня и не лучше, — подала голос из другой комнаты Мария Сноп. — На эту Звезду Нечипора все работали. Пусть бы лучше Платону дали, он молодой, а Нечипору хватило б и медали…

— Платон еще заработает, — с уверенностью сказала Мотря.

— Ей-богу, как славно будет в хате! — залюбовалась Катря. — Если в хате лад да мир, то и жизнь веселее. Где уж я не побывала, а моя хата самая лучшая.

— Это мы еще держимся за родительские пороги, — промолвила Мария, — а молодым все равно. Поедет из села, и сердце у него не дрогнет.

— А что бы то было, если б все прикипели к своей печке? — возразил ей Михей, колдуя над краской. — Надо, чтоб и заводы работали, и шахты, и ученые нужны, и артисты… Пусть едет молодежь. Только чтоб не забывала родную хату да землю, которая их выкормила.

— И Стеша в артистки подалась. Тот, с кинофабрики, что на ее свадьбе был, забрал. Лебедь, — вспомнила Мария.

— Может, и выучат. Стеша — девка с понятием, — сказала Ганна. — А красоты такой, свет пройдешь — не увидишь. Что глаза, что личико, что нога под ней — сохрани и помилуй!

— Могла б и в этой хате хозяйкой быть, — вздохнула Текля.

— Не судилось.

— Бросила Кутня и — в белый свет, как в прорубь.

— Да она от любви своей убежала.

— Ой, не убежишь от нее.

— А я вам скажу, что и Наталка не хуже. Такая славная, как нарисованная.

— На красу и на росу нет одной мерки. Я знаю.

— Это уже что кому по сердцу.

— Кто любит попадью, а кто попову дочку.

Утром приехала сестра Платона Галина. Молодицы ходили по доскам, положенным Михеем на пол, пока подсохнет краска, — развешивали фотографии, вышитые рушники. Мотря повытаскивала все, какие только были, подушки, взбила их, и они лежали на кровати белыми лебедями.

— Ой, спасибо ж вам! — благодарила Галя. — Почему мне не сказали?

— Справились, Галина, и без тебя. Мы ж объявили по всему селу этот самый… бойкот… тьфу!.. аврал, — хохотнула Мотря.

Хату побелили и снаружи. Никодим Дынька подправил оконницы, Михей выкрасил их в голубой цвет, и домик будто смеялся.

— Пусть живут счастливо, — пожелали на прощанье молодицы и разошлись.

Галина так и не дождалась Платона и Наталки, спешила в Косополье: надо было взять из детского сада Андрейку.

— Как только приедут, ты сразу позвони, — наказывала она Ваську.

— А как же иначе, Галя?

Васько распахнул бы окна и двери, чтобы быстрей высох пол, а сам пошел в свою мастерскую — заканчивать приемник, но что-то пропала охота ломать голову над всякими конденсаторами и полупроводниками. Как только по улице проезжала машина, Васько выбегал к плетню, — нет, не они.

Кто-то тихонько постучал о косяк, перед Васьком стояла Олеся. В руке — свернутая трубочкой тетрадь.

— Задача по геометрии у меня не получается.

— Заходи, Леся!

— Ой, нет, у вас там покрашено… Идем в садок.

В саду за столиком сели друг против друга. Васько прочитал задачу.

— Это очень просто, Леся. Вот смотри, — Васько начал писать.

Лесе было неудобно смотреть на перевернутые цифры, и она вынуждена была сесть рядом с Васьком. Олесина русая коса будто огнем опалила щеку Васька, и все цифры, треугольники, гипотенузы на бумаге слились. Васько чуть отодвинулся, и цифры стали четче.

— Поняла, поняла, — закивала головой Леся.

Она опять свернула трубочкой тетрадь.

— Побудь еще со мной, Леся.

— А мне некогда. — В голубых озерцах загорелись лукавые огоньки.

— Ну, раз некогда…

— Ну, я еще немножко посижу. — Леся ловко подобрала платье и села на низенький стульчик.

Теперь Васько не мог смотреть на Лесю, потому что перед ним голые девичьи ноги с золотистым пушком на икрах и острые коленки. Честное слово, девчата из его класса посходили с ума. Носят коротюсенькие юбочки — «мини» называются.

— Я тебе должна что-то сказать, — еле шевельнула губами Леся.

Васько — весь слух. Что она скажет?

— Ты не подходи ко мне на переменках.

— Почему?

— Хлопцы смеются.

— Кто?

— Друг твой. Алик Коза… Говорит, что мы нарочно остаемся после уроков выпускать стенгазету.

— Я ему задам.

— Только не дерись!

— Хорошо, — пообещал Васько, хотя знал, что намылит Козе шею. — Разве мы не можем с тобой дружить?

— Я не знаю.

— Можем, — решил Васько.

Васько провожает Лесю до калитки и размышляет: вот как стану девяти- или десятиклассником, под руку буду ходить с Лесей по селу. И пусть только попробует Коза или еще кто-нибудь посмеяться!

— Во, смотри, — показала Леся на забор, — глупый Коза написал.

«Леся + Вася = любовь», — прочитал Васько.

— Сотри, Вася, а то еще увидят, — испуганно прошептала Леся и убежала.

Васько сорвал пучок травы и долго тер почернелую доску — стирал слово «любовь». Ну, получишь, Коза!

Уже вечерело, когда у подворья остановилась райкомовская «Волга». Васько бросился открывать ворота.

— Не надо, Вася. — Из машины вышел Платон.

Васько увидел, что в «Волге», кроме шофера, никого не было.

— Не приехала? — сразу погрустнел Васько.

— Не приехала. — Платон попрощался с Никитой и направился к хате. — Ишь, как ты постарался! Дворец!

— Это не я. Люди… Почему она не приехала? Больная? — Васько засыпал вопросами Платона.

Платон молчал.

— Нет, ты должен мне сказать, — не по-детски серьезно смотрел Васько на брата.

— Я еще, Вася, и сам не знаю. — Платон раздумывал, открывать братишке всю правду или смолчать. — Василь, ты уже почти взрослый, тебе пятнадцатый… Говорю тебе как брату и… другу. Наталка, наверное, уже никогда к нам не приедет.

— Не помогла операция? А ты ж говорил, что все хорошо…

— Наталка очень переменилась…

— А в прошлом году писала, что вернется и мы опять будем ездить с ней на голубой тележке… возить в поля свежие газеты, книги, ситро и всякую всячину…

— Ей уже не нужна наша голубая тележка… Ни ты, ни я… Она разлюбила меня. Еще сама от себя это прячет, но я знаю, чувствую.

Глаза меньшего брата сверкнули слезой. Наталка в жизни Васька была первым человеком, который изменил ему.

III

Выдубецкие холмы огибали Сосенку полукругом, спокойные и пологие. Возможно, они были прежде гордыми и неприступными горами, пока безжалостные северные льды не стесали их высоты. С давних времен люди засевали холмы пшеницей, и шумела она под ветрами буйно и весело. Гайворон любил ходить на Выдубецкие высоты. Отец когда-то говорил ему, что за ними рождаются рассветы…

Теперь дорога была разбита тягачами и походила на рану, пересекавшую могучую грудь Выдубецких холмов. На самом высоком — на Выдубе — стояла почерневшая деревянная буровая вышка, а вдали высилось еще несколько таких же. Год назад специальная бригада геологов брала здесь пробы грунта и в специальных ящиках отвозила в Киев. Геологи были вообще не очень разговорчивыми людьми и никому не рассказывали, что ищут. Начальник экспедиции, профессор Сергей Владимирович Фурман, приехал в Сосенку, навестил Гайворона.

— Просим вас, Платон Андреевич, помогать, если возникнет нужда. — Фурман протянул ему документ, разрешавший проводить геологоразведывательные работы.

— Что ж вы будете у нас искать? Нефть? Уголь?

Профессор отвел взгляд в сторону.

— Речь пока идет только о разведывательных работах…

— Чем мы можем вам помочь?

— Нужно небольшое помещение для нашей экспедиции, хотя бы две комнаты… Ну, и расселить моих товарищей… — Профессор расстелил перед Платоном карту. — Нас интересует район Выдубецкого горного кряжа. Да, да, не удивляйтесь, здесь когда-то были горы. Высокие.

— А мы на них сеем, — усмехнулся Платон. — Сейчас там пшеница.

— Работу начнем после жатвы, — пояснил профессор. — А пока подвезем материалы. Убытков мы вашему колхозу не причиним.

Платон слышал о Фурмане. Лауреат, Герой Труда. Яснее ясного: он и в Сосенку приехал по важным делам. Когда об экспедиции зашла речь в райкоме, Мостовой сказал Платону:

— Ты им помогай! Может, сегодня-завтра решится судьба твоей Сосенки. Если подтвердятся прогнозы… — Мостовой наклонился к Гайворону: — Они ищут урановую руду.

— Уран? В Сосенке?

— Пока это лишь прогнозы, как говорят, — не для прессы.

Вышки вызвали в Сосенке много слухов и пересудов. Одни говорили, что геологи нашли нефть, другие — уголь, кто-то доказывал, что скоро из-под земли ударят целебные родники. Но со временем привыкли и к вышкам и к тем, кто работал возле них: сверлят землю, — видать, для науки требуется.

Платон часто встречался с Фурманом и другими членами экспедиции, и хотя его очень интересовали результаты поисков, их не расспрашивал. Достаточно ему было посмотреть на профессора, как все становилось ясным. Если был успех, то невысокая худощавая фигура Фурмана оживлялась; профессор не умел скрывать своих чувств: блестели его глаза, и морщины вокруг них делались похожими на лучики.

Месяца два назад в Сосенку приехал секретарь обкома партии Павел Артемович Шаблей и с ним еще несколько незнакомых Платону людей. Гайворон встретил гостей в конторе правления. Шаблей расспросил о делах артели.

— Что ж, ордена не зря вам дали, — сказал Шаблей, — молодцы. Но сейчас нас больше интересуют ваши Выдубецкие холмы.

В машине Шаблей познакомил Платона со своими спутниками:

— Арсен Климович Турчин — он умеет переворачивать горы… Иван Петрович видит на тысячу метров в глубину, а вот этот, — Шаблей показал на коренастого седого человека, — финансовый бог. Постарайся, Платон, подружиться с ним.

— Полагаю, Павел Артемович, — промолвил финансовый бог, — что всем нам надо водить дружбу с Платоном Андреевичем; мы — гости, он — хозяин.

Пока Сергей Владимирович докладывал приезжим о результатах исследований экспедиции, Платон дважды съездил на своем газике в село, потому что Мостовой, когда зашли в палатку Фурмана, спросил:

— В Сосенке угощают гостей?

— Александр, но у меня нет ресторана.

— Давай по-солдатски.

Вечерело, когда все собрались в палатке.

— Диво дивное! — всплеснул руками финансовый бог, увидев накрытый стол. — И именно то, что я люблю, а мне запрещают есть. Сало-то какое, товарищи! А лук, а картошка какая! А караси! И с перцем… Ну, я пропал.

Вышли из палатки глубокой ночью. Ясные звезды висели над Выдубецкими холмами, над Сосенкой, поскрипывала главная вышка, будто подавала таинственные сигналы с этих высот в галактику…

Далеко видно с Выдуба: и село, и Русавку, и старый ветряк. Когда на Сосенку налетела первая весенняя гроза, ветряк не выстоял: обломали его крылья ветры. И маячил он, бескрылый, напоминая высокий надмогильный памятник. Так показалось Платону, когда однажды побывал у ветряка. Двери были не заперты с тех пор, как он каблуком отбил замок в ту их со Стешей ночь… Пахло прелым сеном и мышами. Почему же гроза пощадила ветряк, только сломала ему крылья? Пусть бы сокрушила и разметала по всему миру почерневшие доски, может, позабыл бы ветряк обо всем, что произошло здесь. Только он был свидетелем падения Платона. Именно Платона, а не Стеши. Она была чистой и прекрасной в своей любви, а он… он думал тогда о Наталке, а ласкал Стешу. Почему стоит этот ветряк? Платону почудилось, что если бы его не было, он забыл бы о Стеше, она не приходила бы к нему в мыслях по ночам, не бередила бы его душу. «Скажу завтра хлопцам, пусть разберут», — решил Платон.

Утром возле колесной мастерской увидел Никодима Дыньку, Михея Кожухаря и Поликарпа Чугая. Они грузили на телегу доски.

— Куда это вы, Никодим Сидорович? — спросил.

— Крылья поедем чинить, — пояснил Дынька.

— Какие крылья? Для себя?

— Мы уже, Платон, отлетали, — серьезно сказал Кожу-харь. — У ветряка крыло обломилось. Васько твой прибежал вчера и сказал об этом, вот мы и собрались.

— Нельзя, чтоб ветряк без крыльев стоял, — добавил Чугай.

— Нельзя, — размышлял Кожухарь, — возле него в старых окопах нашли солдатские медальоны… Пусть с крыльями стоит ветряк над теми хлопцами… Для истории и жизни пусть стоит.

— Пусть стоит, — согласился Платон.

Ветряк отремонтировали, покрыли новой жестью, покрасили. Когда закончили работу, Дынька воскликнул:

— Вы посмотрите на крылья! Никогда еще крыльев не делал, а тут…

— Славные крылья, — похвалил Платон.

— Если бы не так глубоко был вкопан в землю, то свободно мог бы взлететь, ей-богу! — божился Дынька.

Крылья были голубые, будто пропеллеры, и в эту минуту Платон поверил, что ветряк и в самом деле мог бы в одну из ночей взмыть в небо и поплыть над землей.

Часы показывали половину третьего. Гайворон подошел к машине. «Помыть бы ее надо, — мелькнуло в голове, — да все некогда. Несчастный ты мой газик, — как живого, похлопал по капоту, — сколько мы с тобой уже наездили по этой земле. В дождь, в метель, по бездорожью, по пахоте… Вдвоем».

В райкоме Мостового не было. Бессменный сторож Прокоп Минович Котушка ковылял навстречу Гайворону:

— Александр Иванович дома. Просил, чтоб вы зашли.

— Платон пришел! — Андрейка кинулся к Гайворону и в тот же миг высоко взлетел к потолку. — Летаю, мама, я летаю!

Галина поцеловала брата:

— Наконец-то! Месяц уже не видела. Через райком надо тебя вызывать или как? Почему ж Васька не взял? Пообедали хоть бы по-человечески.

— Да я ж думал, что вызывают на бюро. Где Александр?

— Пошел в парикмахерскую. Ну, рассказывай, — проводила брата в комнату.

— Сеем, скоро свеклу начнем копать, силос заготовляем…

— Силос, свекла… Будто только во всем этом твоя жизнь.

— А то нет?

— Привези мне силоса, Платон, — попросил Андрейка.

— Отойди, пусть дядя отдохнет. — Галя хотела взять сына, но тот крепко вцепился ручонками в свитер Платона.

— Хочу силоса!

— Привезу, Андрейка, — пообещал Платон.

— Наташа тебе пишет? — Галина внимательно посмотрела на брата. Худой, щеки запали, пробивается седина. Между бровями залегла крутая морщина, и от этого стал суровее взгляд карих глаз.

— Недавно получил письмо. — Платон вздохнул, вытянул сигарету, закурил.

— Как она?

— Давление девяносто на сто сорок… Пульс утром семьдесят, вечером — девяносто пять… Я, Галя, уже привык получать не письма, а бюллетени о здоровье.

— Боже мой, — печально промолвила Галя, — до каких пор это будет? Зачем вы мучаетесь?

— Человек должен за все расплачиваться.

— Но не за любовь! — возразила Галина.

— И за любовь… Ты не осуждай Наташу, она не виновата.

— А ты? Ты виноват? На таких, как ты, женщины должны молиться.

— Нашла святого, — криво усмехнулся Платон.

— А почему она не приезжает к тебе? Куда ж любовь девалась, Платон? — Галина нервно покусывала губы, будто хотела сдержать злые слова.

— Никто не знает, куда девается любовь. Видно, переходит в какие-то другие категории…

— А я слышал, как папа говорил маме ночью, что он ее любит! — проинформировал Андрейка и тут же получил от мамы шлепка.

— Что ты мелешь?

Андрейка заплакал и выбежал в другую комнату:

— А я слышал, слышал!

— В какую категорию перешла ваша любовь? — Галя пересилила неловкость, вызванную словами сына.

— Все, как и раньше…

— Что ж, так и будете жить? Ты ее любишь? Скажи правду.

— Сейчас я уже не могу разобраться в своих чувствах… Тяжко мне, Галя.

— Вижу. — Галя повернулась к окну, чтоб Платон не заметил ее слез. — Сашко идет. Сейчас я буду вас кормить. Ты не волнуйся, Платон, все уладится, вот увидишь!

Вошел Мостовой, подстриженный, чисто выбритый. В комнате запахло одеколоном.

— Слышал новость в парикмахерской, — сказал он еще с порога. — Стеша приехала. Говорят, такая красавица, что вся Сосенка ахнула!

— Подумаешь, новая кинозвезда! Брижит Бардо! Инга Томбрзинская! — Платон прижал ко дну пепельницы сигарету.

— Юпитер, ты сердишься?..

— Прошу тебя, хватит о Стеше.

— Платон, я понял, молчу. Галя, давай обедать!

Платон ругал себя, что не сдержался. Нужно забыть наконец о Стеше и думать о серьезных делах. Надо сегодня попросить Александра, чтоб помог приобрести трактор и комбайн, минеральных удобрений.

Платон открыл окно.

«Внимание! Внимание! Говорит Косополье. Передаем выпуск последних известий, — слышалось из репродуктора. — Как сообщил наш сосенский корреспондент Олег Дынька, в Приморске заканчиваются съемки кинофильма «Чародейка», в котором главную роль исполняет бывшая колхозница сосенской артели «Родное поле» Стеша Чугай…»

Платон заглянул в столовую, где Галина и Александр накрывали на стол.

— Что будем пить? Коньяк, горилку? — спросил у него Мостовой.

— Что хочешь.

Говорили о всяких мелочах, терпеливо выслушивали Андрейку. Галина включила магнитофон. Платон понял, что сестра и Саша разработали своеобразный сценарий этого обеда, стараясь успокоить Платона.

Два кольори мої, два кольори,

Оба на полотні, в душі моїй оба, —

печально повествовал Дмитрий Гнатюк.

— Ты зачем меня вызвал? — не вытерпел Гайворон.

— На обед, — Мостовой налил рюмки.

— Александр, я твои обеды знаю! Еще надо мяса? До нового года не сдадим ни грамма. Мы полтора плана выполнили…

— Хоть бы за обедом не говорили об этих планах! — перебила брата Галина.

— А папа влепит дядьке Платону выговор, — заверил Андрейка.

Все засмеялись.

— Сегодня мне звонил Шаблей, — после паузы сказал Мостовой. — Совет Министров рассмотрел результаты экспедиции Фурмана и утвердил решение начать в Сосенке строительство уранового рудника. Поздравляю, Платон! «Двадцать первое столетие во всем величии стоит на пороге», — так определил Шаблей.

Гайворон отодвинул рюмку и какое-то время молчал. В его воображении встали Выдубецкие холмы, разрытые ковшами экскаваторов, бульдозерами.

— А мы там сеять начали. Приостановить?

— Нет. Мы не знаем, когда развернется строительство. Сейте, а там посмотрим, — неуверенно ответил Мостовой.

— Нам тех холмов не жалко, земли у нас хватит. Что ж, давай выпьем… За будущее! — Платон поднял рюмку.

Галина уговаривала Платона остаться ночевать, но он попрощался и сел за руль.

— До встречи. О машинах не забудь, Александр! — напомнил Мостовому.

«Двадцать первое столетие… стоит на пороге», — вспомнил слова Шаблея. Долго оно шло до Сосенки. «Уран»! Это краткое, динамичное, резкое слово вмещало в себе страшную силу.

IV

Длинные зимние ночи. Михей Кожухарь думает, что они сотворены для того, чтобы человек мог поразмышлять о жизни. Весной или летом на трудового человека наваливается столько работы, что ему некогда задуматься над чем-то великим и значительным. Придешь с поля или с огорода, рубаха твоя тремя потами пропитана, все тело от усталости будто свинцом налито, упадешь на подушку и сна никакого не увидишь, а Ганна уже будит:

— Вставай, вставай, мой старенький, пора. Завтрак на столе.

А на работе? Только тот, кто ничего не понимает, может сказать, что у бригадира жизнь легкая. Организовывай, мол, да командуй. Организовать Кожухарь еще может, а вот командовать дудки… Как ты будешь командовать теми женщинами да девчонками, если они не только окрика, но даже сердитого взгляда не переносят?! После того как Гайворон снял заведующего фермой, который прикрикнул на доярку, женщины почувствовали за собой такую силу, что теперь все бригадиры обращаются к ним только на «вы». Собственно, Кожухарь и не против таких порядков, но как-то это непривычно.

Раньше, бывало, скажешь: «Почему ты, Соломия, до сих пор не повязала лук в венки? Переработалась?! На бисова батька нам такая работа?!» А сейчас подходи к ней с другой стороны: «Не смогли бы вы, уважаемая Соломия Трофимовна, связать до вечера лук в веночки?» Отвечает: «Пожалуйста». Не было б обидно, если б этой Соломин Трофимовне насчитывалось хотя бы годиков сорок, а ей всего только двадцать. Но порядок есть порядок, и Кожухарь придерживается его.

Зато зимой для Михея, как говорят, курорт. Проверишь на всхожесть семена, вывезешь удобрения и — свободный ты человек. После этого Кожухарь берет из библиотеки подшивки иллюстрированных журналов и читает… Ну, конечно, и газеты. Начитается, потом идет к Леонтию Игнатовичу Горобцу — очень авторитетному «международнику», и там в подробностях обсуждают каждое событие.

А по ночам Михей Кожухарь размышляет о жизни. И о своей, и человечества вообще. Теперь ведь можно жить. Перевели колхозы на денежную оплату, и это сразу дало себя знать, ежемесячно получаешь деньги, как, скажем, на заводе. Теперь уже никого не приходится ни загонять на работу, ни упрашивать. Ежедневные совещания бригадиров Платон отменил. Один раз на неделю составят план — и выполняй; ты ведь хозяин в своей бригаде. Это Кожухарю по душе. Незаметно за эти два года, что председательствует Гайворон, Сосенка по всем показателям вырвалась вперед. Урожаи — самые высокие в районе. Человек тридцать райком партии представил к правительственным наградам. Есть в том списке и Михей, но не стоит загадывать наперед.

Очень чуткие наши люди к каждой перемене, — думает Михей. Когда еще давно брали налоги за садовые деревья — повырубали их тихонечко; а отменили — опять закурчавились возле хат садочки. Слава богу, — по традиции вспоминает всевышнего Михей, — сейчас уже прекратили это дерганье колхозников. Так это сразу и сказалось. Солдатом, например, командовать надо и необходимо, потому что служба, а как ты будешь командовать крестьянином с его землей, если к каждому полю нужно иметь свой подход?

Нет, теперь жить можно. Мебели в магазине не докупишься, дорогой материал на костюмы разбирают мигом, потому что люди при деньгах. Никодим Дынька со своими мастерами нарасхват. Дома строят огромнейшие, пришла мода на двухэтажные. Когда-то самая лучшая хата Макара Подогретого теперь и в подметки им не годится.

— Михей, ты почему не спишь? — спрашивает жена.

— О жизни, Ганя, думаю.

— Про свою бригаду?

— Обо всем, Ганя. И о бригаде, и о Гайвороне, и об Америке…

— На беса она тебе нужна, глядя на ночь, эта Америка?

— Потому что я — человек, Ганя. Должно быть у меня дело ко всему, что на земле делается.

— Наверное, столько див всяких на белом свете ежедневно случается, что и не передумаешь. — Ганна придвигается ближе.

— Жизнь…

— А наша с тобой уплывает… Кажется, и не пожили, как другие, — вздыхает Ганна.

— Почему же, Ганнушка? — прижимает к себе худенькие плечи жены. — Как люди, так и мы. А то, что не нажили добра, как некоторые… Зато я в каждом доме — свой, и нашу хату люди не обходят. А главное, Ганя, чисто прожить. Чувствовать, что ты — нужный всем человек.

— Как всем?

— Ну, например, колхозу, государству…

— Ого, ты о чем?!

— А как же? О себе я не говорю, а вот государство наше было бы беднее без Нечипора Снопа. Фронты все прошел, пострелянный и порубанный вернулся, да столько этого хлеба вырастил, — что эшелонами не перевозишь! И сына своего, Юхима, к земле приучил. Или возьми Платона. Другой бы давно уже на полковницкой автомашине по асфальту носился. Академию ведь закончил!.. А он — в Сосенке, потому что, значит, совесть у него. Я уж не такой большой человек, но тоже очень нужный. И если я это чувствую, Ганя, то и хожу по белому свету по-иному, с гонором.

— Ей-богу, Михей, эти понятия у тебя от газет. Начитаешься и бог знает что думаешь…

— Ганя, я тебе часто говорю, что все — политика.

Еще зимними вечерами Михей Кожухарь ходил на занятия агрокружка, который вел Гайворон. Людей набивалось — полный клуб: интересно было послушать председателя колхоза. А потом случилось такое, какое Сосенке и не снилось. Как-то Платон пригласил в контору Михея Кожухаря и Нечипора Снопа и сказал:

— Прошу вас к следующим занятиям подготовить лекции. Вам, Нечипор Иванович, сам бог велел рассказать людям о комплексной механизации обработки свеклы, а вас, Михей Федорович, прошу прочитать лекцию о мерах по повышению урожайности овощей. И о новом сорте картошки, который выращивает ваша бригада.

Нечипор Сноп подумал и согласился.

— Я, может, не очень по-ученому, но расскажу. Мои хлопцы кое-что умеют делать.

— А вы, Михей? — спросил Гайворон.

— Да что ты, Платон? Чтоб я вышел на трибуну с лекцией? — замахал своими длинными руками Кожухарь. — Я лучше спою.

— Пожалуйста, но это в другой раз, а сейчас нам нужна лекция.

— А ты сам, Платон.

— Я так не сумею, как вы.

— Нет, — категорически отказался Михей. — Песню смогу, а лекцию не вытяну.

— Не верю, чтобы Михей Кожухарь не сумел, — сказал Платон.

— Сумеет, сумеет! — поддержал его Сноп.

Это пошатнуло неуверенность Кожухаря, и он согласился.

— Сколько же у меня времени?

— Две недели. Если вам нужны книжки по огородничеству, пожалуйста, — пригласил Платон.

Целыми днями и вечерами просиживал теперь Михей над книжками, что-то выписывал из них, а Ганна будто и не дышала: лекцию Михей готовит. Работал Кожухарь спокойно, пока Олег Дынька не вывесил возле клуба объявление:

«Товарищи! Завтра в клубе состоится очередное занятие агрокружка. Тема: «Огородничество — высокоприбыльная отрасль нашей артели». Лектор — бригадир огородничьей бригады товарищ М. Ф. Кожухарь».

Про объявление сообщила Ганна. Кожухарь и сам прошелся, будто случайно, возле клуба, увидел — и тут спокойствие оставило его. Михей перечитал все, что написал в тетради, и оно показалось ему никчемным и нудным. Он припомнил все лекции, которые прослушал в клубе за последние годы, и решил немедленно переписать свое выступление. «Разве можно начинать лекцию, — размышлял Михей, — с картошки и огурцов, когда идет война во Вьетнаме, а в Греции черные полковники установили фашистский режим, когда в Америке вспыхивают негритянские восстания?»

Михей пошел к бухгалтеру Горобцу и выложил перед ним свои сомнения. Леонтий Игнатович, как политик-международник, целиком поддержал Михея:

— Современная международная обстановка очень сложная. Обостряется классовая борьба в странах капитала. Империалисты рубят все, лишь бы удержать мир в постоянном напряжении. Последние сообщения из Израиля об этом свидетельствуют со всей убедительностью. Будущее покажет…

Михей Кожухарь пришел домой и переписал лекцию. Спрятал ее в карман пиджака, будто драгоценный клад, и с тревогой ждал вечера.

Ганна выгладила ему сорочку и заставила надеть новый костюм, на что Михей согласился после долгих уговоров. Зал был переполнен. На трибуне стоял микрофон. Это насторожило Михея. Подозвал Олега Дыньку:

— Зачем это?

— Из области корреспондент приехал, хочет записать, — пояснил Дынька.

Михей вытер вспотевший лоб.

Пришли Гайворон и Макар Подогретый. В зале стало тихо.

— Дорогие товарищи! — обратился к собравшимся Платон. — Начинаем нашу работу. Мне очень приятно, что лекция Михея Федоровича заинтересовала многих колхозников нашей артели. Прошу вас, товарищ Кожухарь.

Михей, одергивая новый пиджак, подошел к трибуне, налил из графина воды и потянулся рукой к карману: тетради не было. Забыл в старом пиджаке! Пропал, осрамился на все село, на всю область!.. А корреспондент между тем придвинул ближе к нему микрофон.

— Прошу, Михей Федорович, — сказал Платон, не понимая причины такого долгого молчания лектора.

И Михей начал:

— Вот шел я со своей Ганной в клуб, не по лужам, а по мощеной дороге, и фонари нам светили, и людей мы видели веселых и хорошо одетых. Смотрю сейчас на вас, дорогие мои люди, и радуюсь, что сидите вы в этом зале не просто как рабочая сила, а как хозяева своей артели и земли. О том, чего мы с вами достигли, знают все. И мы гордимся своими урожаями и фермами, потому что это сделали наши с вами руки.

В зале громко и дружно зааплодировали. Михей уловил счастливый взгляд Ганны, и вдруг исчез страх, развеялась неуверенность, которые поначалу сковывали его.

— За эти два года, когда наш колхоз возглавил Платон Гайворон, мы стали богаче, но не замкнулись в своем сосенском маленьком мире. Мы щедро делимся нашим богатством со своей большой страной, ибо только тогда, когда будет сильная она, будем счастливы и мы.

— Правильно, Михей! — воскликнул Сноп.

— А наша страна должна быть очень крепкой, потому что мы стоим перед всем черным, империалистическим миром неправды, защищая не только свою свободу и свой коммунизм, а свободу и независимость всех стран, которые идут по пути социализма. Я не могу быть спокойным, и моя жена Ганна не может быть спокойной в то время, когда во Вьетнаме льется кровь безвинных людей, когда напалм испепеляет поля, когда сгоняют арабов с их родных земель, когда распинают борцов за свободную Африку. Я в своих мыслях лечу из нашей Сосенки к моим далеким черным и желтым братьям через моря и океаны и говорю им от себя, от Нечипора Снопа, от Мирона Мазура, от Макара Подогретого, от Текли и от Мотри: держитесь, вы не одни! Мы с нами, потому что, как говорил Карл… товарищ Маркс: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

— Давай, Кожухарь, крой по империализму!

— Нас не запугают!

— Мы не одни фронты прошли!

— Мы и по Берлинам хаживали!

Чувствуя поддержку всего зала, Михей еще долго говорил о вражеских военных базах, которые окружили нашу страну, о неслыханном походе вокруг земного шара советских атомных подводных лодок и о наших ракетах.

— Где-то кто-то посмотрит, — продолжал Кожухарь, — на карту и увидит маленький кружочек. Прочтет: «Сосенка». И подумает: что же это за село такое? Наверное, глушь. Пусть приезжает да посмотрит. Наши поля содрогаются от шума машин, которые ведет Нечипор Сноп. Высоковольтные электрические линии висят под нашим небом. А Выдубецкие холмы! Мы видим на них буровые вышки и знаем, что скоро эти холмы откроют свои недра. Благословен будет тот час, в который мы с вами живем и работаем!

Михей сел за стол президиума, куда его пригласил Гайворон.

— Какие будут вопросы к лектору?

— А как же у нас с картошкой будет? — выкрикнула из зала Текля.

Кожухарь встал:

— Одним словом, наша бригада не подведет колхоз. Если пообещали, то все выполним и перевыполним. Новый сорт картошки дадим!

— Спасибо вам, Михей Федорович, за содержательную лекцию, — пожал руку Кожухарю Гайворон. — Правда, вы несколько отошли от темы, но…

— Не волнуйся, Платон! Выращивать лук да чеснок мы умеем. Мне же, когда увидел столько людей, захотелось поговорить о жизни, потому что столько передумаешь в долгие зимние ночи…

Ганна Кожухарь как в воду смотрела, когда говорила своему мужу о чудесах, которые ежедневно творятся на белом свете. Случилось чудо и в Сосенке. Когда-то в районной чайной пришлось Михею Кожухарю пить с друзьями чарку, и буфетчица вместо сдачи сунула ему лотерейный билет.

— Зачем он мне, — отказывался Михей, — не верю я в глупое счастье!

Но буфетчица так посмотрела на Кожухаря, так улыбнулась, что он еще пять штук купил. Лежали эти билетики в шкафу, пока не пришла газета с таблицей тиража.

— Дай-ка, Ганя, проверю. — Михей водил пальцами по рядкам. — Этот не выиграл, этот тоже… Лучше б еще пол-литра купил. Ох!.. Ганя!

— Что там привалило? Рубль?

— Машина! Ганя, ей-богу, «Запорожец» выиграл!

Ганна подошла и убедилась, что номера совпали.

— Выиграли! — всплеснула она руками.

— Вот это да! — Михей ходил по хате, не зная, что делать, а потом — за шапку да в контору колхоза.

И покатилось по селу:

— Михей машину выиграл!

— А я, дурак, ни одного билета не купил…

— Кабы знать…

— Задерет Ганна нос!

Через месяц Михея Кожухаря уведомили, что машина уже на станции Косополье и ее надо получить.

Михей попросил Максима Мазура и Юхима, чтоб помогли. Хлопцы согласились.

— Где у вас тут сгрузили машину? — обратился Кожухарь к сонному кассиру.

— Ох-хо-хо, — выглянул тот в окошко. — Скажем, скажем, скажем, усе скажем…

Кассир так ничего и не сказал. Нашли начальника, и тот проводил сосенцев на склад. Там проверили все документы и лишь тогда показали машину. «Запорожец» лоснился синими боками, блестел никелем и лупоглазо смотрел фарами на своего хозяина. Максим сел за руль, завел машину, и они выехали со станционного двора.

— На Сосенку? — спросил Максим.

— Нет, в чайную. Как же можно?

Выпили по чарке, по второй. Кожухарь угощал буфетчицу, которая когда-то всучила ему лотерейный билет, поваров и долго уговаривал выпить Максима, но тот отказывался: «За рулем не пью».

Возле «Запорожца» собрался кружок любопытных: осматривали, ощупывали, поздравили хозяина, когда тот, подвыпивший, вышел со своими друзьями из чайной.

— А сами ж ездить умеете?

— Да немножко учили меня хлопцы, — показал на Максима и Юхима, — но… на тракторе.

— Это все равно что первый класс имеете, — кто-то заверил под общий хохот.

…Посмотреть на машину во двор Кожухаря, разумеется, сошлось полсела.

— Как же ты в нем поместишься? — выспрашивал Михея Савка Чемерис. — Ты ж как дышло! Разве влезешь?

Михей согнулся в три погибели и протиснулся за руль.

— Видишь, влез!

Голова Кожухаря упиралась в потолок кузова, а колени торчали возле самого руля.

— А ездить как будешь? — не отставал Чемерис. — Тебя ж так скрючило, что не выпрямишься.

— Я гнучий.

Некоторое время Кожухарь привыкал к машине под надзором Максима и Юхима. Выбирались на ровную полевую дорогу, и только тогда Кожухарь допускался к рулю. Мотор он кое-как заводил, но потом начинались муки: Кожухарь никак не мог синхронно нажать на педаль сцепления и на акселератор. Машину подбрасывало, и мотор глох. Когда же наконец освоили эту операцию, началось другое: Михей мог смотреть при переключении скорости или торможении только на педали, и «Запорожец» сворачивал в канаву или норовил вырваться на пахоту.

— Куда ж тебя несет нечистая сила? — жалобно обращался Кожухарь к машине.

Как ни старались Максим с Юхимом, но им так и не удалось сделать из Михея водителя. Он кое-как еще мог ездить по леваде, если, конечно, поблизости не было стогов сена. А коли где-нибудь стоял хоть один, то «Запорожец», вопреки воле Михея, умудрялся свернуть туда и врезаться в стог тупорылым передком.

— Должно быть, мастерили козла, а получилась машина. Чего тебя тянет к этому сену?!

Ганна просила:

— Продай ты его, этого «Запорожца», а то убьешься.

— Нет, все равно я его взнуздаю. Не может такого быть, чтобы железо оказалось сильнее человека! — И упрямо продолжал учиться.

Однажды утречком, прокатившись по лугам, Кожухарь пришел к выводу, что наука закончена. Поэтому решил вечером вместе с женой совершить первый выезд на люди. Но сколько ни уговаривал Ганну сесть в машину, жена отказывалась:

— Хоть вдовой, но еще поживу какое-то время.

— Ганя, да я уже могу и с закрытыми глазами!

— Езжай, если хочешь на костылях ходить.

Михей вытолкал «Запорожец» с подворья на дорогу, потому что боялся включать задний ход, и сказал Ганне, будто уже объездил полсвета:

— Ну, я поехал.

Ганна видела, как «Запорожец», словно глупый бычок, подпрыгнул, заурчал и исчез за поворотом. Михей держался за руль с такой силой, что посинели пальцы. Ехал на второй скорости: перевести на третью не решался.

Люди как раз возвращались с полей, стояли у конторы колхоза, возле магазина, когда вдруг внимание многих привлек «Запорожец».

— Михей едет!

— Удирайте!

Для Михея самое важное было сейчас с достоинством проехать мимо конторы, потому что там стояли Савка Чемерис, Мазур, Дынька — все, кто пророчил ему преждевременную гибель.

«Теперь посмотрим, теперь вы у меня заговорите! — потешался про себя Михей. — Сейчас я вам такого коника выкину, что вы…»

«Коник» заключался в том, что Михей намеревался проехать мимо конторы, развернуться у хаты Дыньки и остановиться перед товарищами.

Мимо конторы Михей проехал с честью, даже посигналил. Потом наступила очередь самой сложной части задуманной операции — поворот. Михей знал, что сейчас за ним следят десятки пар очей. Он повернул руль влево, и «Запорожец» тоже сделал поворот. Но тут Михей понял, что рассчитал неточно — машина ехала прямо на колодец. «Надо немедленно затормозить!» — вспомнил он наставления Максима, но вместо того, чтобы нажать на педаль тормоза, еще больше поддал газу, и «Запорожец», взвыв, сначала врезался в оградку, а потом ткнулся в крепкий дубовый сруб колодца. Сруб вздрогнул, загудел, но выстоял (его мастерил Дынька). А «Запорожец» разбил себе фару и в отчаянии замер с покореженным капотом. Длинношеий журавль, на котором болталось деревянное ведро, тоже не остался в долгу: бамкнул тяжелым ведром по переднему стеклу «Запорожца».

Михей вылез из машины и, крайне растерянный, стал осматривать то криницу, то «Запорожец». А вокруг так смеялись, что и Михей не удержался. Потом почесал затылок и сказал Юхиму:

— Поворот не вышел, а так — все правильно.

Покалеченный «Запорожец» Юхим отвел к хате Михея.

— Я так и знала! — сказала Ганна, ощупывая поврежденную машину.

— Ничего, Ганя, — успокаивал Кожухарь жену, — я его все равно оседлаю.

— Лучше бы ты выиграл самовар!

Недели за две общими усилиями трактористов и кооператоров машину отремонтировали. К этому времени Кожухарь успел прилепить к хлеву будку — гараж. Загнал в него «Запорожец» и несколько дней даже не заглядывал туда, старательно изучая «Правила уличного движения». Очень уж хотелось ему появиться с женой в машине на Косопольской ярмарке! Бывая в райцентре, он с опаской смотрел на единственный светофор перед базаром. По воскресеньям здесь регулировал движение милиционер.

Иногда Михей заходил в гараж, садился за руль и, следуя советам Максима, тренировался — нажимал на педали. Пока «Запорожец» стоял, выходило весьма неплохо.

Ганна отговаривала Михея от рейса в Косополье, но в Кожухаря будто бес вселился. Ганна согласилась ехать только при условии, что машину поведет Максим.

— Ну, гляди мне, — предостерегала Ганна.

Максим сел за руль, и через какие-нибудь двадцать минут они оказались в Косополье на базаре. Ганна пошла к промтоварным палаткам, а Михей, поинтересовавшись ценами на свиней, гордо прохаживался возле своей машины. Тут ему и встретился однополчанин из села Высокого — Грицько Хрущ.

— Слышал я, что ты, Михей, при машине? Хоть до почты подвез бы.

— Это для нас просто. Садись!

Возле них уже собрались дядьки.

— Разве сам умеешь, Михей?

— А что тут сложного?

«Запорожец», подпрыгнув, кое-как добрался под одобрительные возгласы удивления и восторга до шоссе.

Светофор посмотрел на Михея сначала желтым глазом, а потом вылупился красным. Пронзительно свистнул милиционер, и Михей перед самыми колесами грозного «МАЗа» еле успел затормозить.

— Куда прешь?! — вызверился водитель грузовика.

— Мы на почту, — доверительно сообщил Кожухарь.

— Убирайся с перекрестка!

«Запорожец» подпрыгнул и влез в самое пекло, вопившее сигналами грузовых машин, автобусов, молоковозов. Послышался железный скрежет, посыпались осколки фар. «Запорожец» был похож на бычка, выпущенного на волю. Так бычок, потерявший всякое уважение к старшим, тычется мордой в бока важных волов и коров. Милиционер размахивал жезлом и что-то кричал, но Михей ничего не слышал, нажимая на все педали. Словно разозлясь на хозяина, «Запорожец» зашипел и выдохнул пар, сквозь который Михей разглядел подбежавшего грозного судью — милиционера. Однако, на свою беду, милиционер не знал нрава михеевского «Запорожца». Только он собрался поднять руку к козырьку, как «Запорожец», собрав последние силы, рванулся прямо на стража правил уличного движения. Выдержка изменила милиционеру, и он дал деру — изо всех сил побежал от «Запорожца», который неотступно мчался следом.

«Конец», — решил милиционер и пулей влетел в дверь «Гастронома». Перед порогом машина, словно решив, что не протиснется в узкие двери, с ходу ринулась на стеклянную витрину.

Перед глазами Кожухаря и его перепуганного спутника выросла гора бутылок, какие-то плакаты…

…Акт был длинным и мрачным, как осенняя ночь. Слушал его Михей, слушали и свидетели: их набилось в комнату дежурного милиции, словно гостей на шумную свадьбу. Те, которым места не хватило, стояли на улице, ощупывая и оглядывая покореженный, но мужественный «Запорожец».

Кожухарь подписал акт, будто собственный приговор. Далее шли подписи милиционера и свидетелей. Подписей было много, и акт походил на важную петицию. Поскольку у Кожухаря еще не было прав водителя, а чего нет, того не отнимешь, то ему просто пообещали, что он их никогда и не получит.

— Шоферам, чьи машины вы покалечили, придется заплатить, — изрек капитан. — По счету «Гастронома» — тоже. Счет вам пришлют домой. А «Запорожца» поставим на штрафную площадку.

Кожухарь был настолько жалок и растерян, что пострадавшие, глядя на него, один за другим начали отказываться от своих претензий…

— Что тот «Запорожец» мог сделать моему газону?

— Ерунда!

— Газуй, старик, дальше…

Кожухарь увидел в толпе свою Ганну, Максима и Данилу Выгона с кнутом в руке. Они стояли под огромным плакатом, на котором была изображена перевернутая машина, внизу под ней кричала черными буквами подпись: «Дорожным происшествиям — бой!»

Когда свидетели, выполнив свой гражданский долг, разошлись, капитан сказал Михею:

— Уважаемый Михей Федорович, наша милиция знает вас как передового советского гражданина и прославленного сосенского бригадира. Учитывая это, отдел милиции горячо рекомендует вам никогда не садиться за руль!

— Мне и жинка это говорила, — признался Михей.

— Ваша жена — умница, — заметил капитан. — Передайте ей привет от косопольской милиции.

Домой Кожухари возвращались на телеге Данилы Выгона, сидя рядышком, будто их везли из-под венца.

— Святое дело, Михей, воз, — философствовал, помахивая кнутом, Данила Выгон, — катится потихоньку, упадешь — не убьешься, только чтоб колесо не переехало… А всякая техника — это для молодых.

— Ой, нет, — начал было Михей, но, встретившись со взглядом Ганны, умолк.

— Чтоб я этого «Запорожца» во дворе не видела! — категорически заявила Ганна. — Выбирай — или я, или «Запорожец»!

— Ганя, да разве я тебя променяю?

— Годы уже наши не такие, Михей, чтоб на моторы садиться, — чадил самосадом Данила Выгон. — Хоть ты, правда, еще и за парубка сойдешь.

— Скажете такое, — кинула взгляд на мужа Ганна.

— А что? — Данила повернулся к Ганне. — Он как запоет, будто годы с себя сбрасывает! А я уж доживаю. Пролетели лета, как тихая вода… Еще когда при работе был, держался, а на пенсии… Что б там Гайворон ни говорил, а без сторожей колхоз не может.

— Почему не может? — спросила Ганна.

— А Мелентий два кубометра досок спер, — сокрушенно покачал головой Выгон. — Если б я, например, был на посту с берданкой, то он десятой дорогой объехал бы те доски…

— В семье не без урода.

— Нет, рано начал Гайворон коммунизм в Сосенке открывать. Попало ему тогда в райисполкоме и в газете пропечатали. Десять лет я на постах стоял: и возле хлеба, и возле горючего, и на свекле. А тут вдруг собрал всех Гайворон… и… Вье! Ленив же ты, Серый! — взмахнул кнутом Выгон.

Уже перед окончанием партийного собрания, когда была принята резолюция, секретарь Макар Подогретый задержал коммунистов:

— Председатель колхоза Платон Гайворон обратился в парторганизацию и в правление колхоза с докладной запиской. Сейчас я вам ее прочитаю: «В партийную организацию правления колхоза «Родное поле». Уважаемые товарищи, довожу до вашего сведения некоторые цифры. Каждый год наш колхоз тратит почти девять тысяч рублей, кроме натуральной оплаты, на содержание целого подразделения сторожей. Их у нас по всем бригадам — на фермах, в конюшнях и возле складов — четырнадцать. Считаю, что это абсолютно ненужные затраты и предлагаю должности сторожей ликвидировать, а людей направить в бригады».

— Как же будем без сторожей? — удивился Максим Мазур.

— Сколько у нас колхоз, столько и сторожа были, — согласился с Максимом Сноп.

— Оставить все добро на произвол? Не знаю, — сказал Коляда. — При мне сторож был в почете.

— И что, воровали? — спросил Платон.

— Случалось.

— Без сторожей нельзя.

— Можно, — сказал Гайворон.

— А кто ж будет сторожить?

— Все.

— Правильно, — поддержал Подогретый. — Такие деньги тратим.

— Дело не только в деньгах, товарищи, — продолжал Платон. — Я думаю, что эти сторожа, каких мы развели за все годы, оскорбляют человеческое достоинство наших колхозников. От кого ж мы охраняем наше добро? От тех, кто его приобрел? Это унизительно. Повывешивали мы с вами плакаты с моральным кодексом строителей коммунизма, а сами у каждого бурта свеклы ставим сторожа с берданкой…

— Оно-то конечно…

— Можно и попробовать, — сказал Мирон Мазур.

— Правильно, пусть каждый почувствует, что все колхозное — его добро, — согласился Ефим.

— Думаю, что коммунисты поддержат предложение товарища Гайворона и будут рекомендовать правлению провести его в жизнь, так сказать, практически, — подытожил Подогретый.

— Я против, — сказал Коляда. — Растащат колхоз.

— Запишем ваше мнение в протокол, — пообещал Гайворон.

…На очередное, правление пригласили колхозных сторожей. Среди них только два — Данила Выгон и Пимен Костюк — были старенькими, добрыми дедусями, остальные словно только что посбрасывали с себя гусарские мундиры: высокие, коренастые, с могучими плечами. И пришли они при своем оружии: кто с берданкой, кто с увесистой дубиной.

За несколько дней до этого старший сторож Тимоша Гулька — краснолицый, с синим носом и огромным животом, который еле сдерживал пояс с медной бляхой, — собрал всех сторожей в большой каменной хате Мелентия Линя.

— Все пришли? — обвел присутствующих носом, потому что глаз после вчерашних крестин не было видно.

Мелентий, как и полагается полувоенному человеку, развернул грудь:

— Кроме Выгона и Костюка, есть все.

— Что ж, можно и начинать, — протиснул к столу свой живот Гулька.

— Так я сбегаю, — предложил Мелентий, — вчера выгнал — пламень, геенна огненная.

— Я тебе сбегаю, — грозно пообещал Тимоша. — Наступает на нас, братья, катастрофа… По-ученому — погибель…

Все и рты пораскрыли.

— Слух идет, что решил Гайворон, — сопел Гулька, — разогнать нашего брата из Сосенки.

— Как?! — вытаращился Омелько Дерикоза. — Куда?

— К бесовой матери! — не очень пространно изрек Тимоша. — Ликвидируют нас как класс. Мы уже им не нужны, потому что воров нет и в Сосенке живут одни ангелы.

— Ты смотри!.. — с удивлением протянул Мелентий Линь. — А куда же мы?

— В бригады. В поле. На про-из-вод-ство, — постучал Гулька по столу коротеньким и толстым, как коровий сосок, пальцем. — Будете в поте лица, лоботрясы, хлеб зарабатывать!

— Пропали, — коротко определил дальнейшую судьбу Дмитро Бейлихо.

— И они без нас пропадут! Социалистическая собственность есть неприкосновенна, — вспомнил Омелько надпись на плакате.

— Приходите в контору с оружием, подтянутые, чтобы все видели: вы не лежебоки, как бугаи, а значит, при ответственном деле! — наставлял Гулька. — А рассказывайте о своих дежурствах так, чтобы дрожь по спине перекатывалась. Сторож — человек отчаянный, потому что его, может, на каждом шагу смерть подстерегает.

— Точно.

— Ночь. Темно, хоть в морду дай, — рисовал Гулька страшную картину жизни колхозных сторожей, — а ты лежишь, тьфу, а ты стоишь, значит, на посту, охраняя добро… Очей не закрываешь, стоишь с берданкой наготове, о н о, к примеру, подкрадывается к складу, а ты сразу: руки вверх! Так что держитесь, братцы, а то беда нам будет, — мирно закончил совещание Тимофей.

…Гайворон зашел в кабинет.

— Здравия желаем, товарищ голова! — гаркнуло двенадцать глоток так, что даже закачалась люстра под потолком.

— Садитесь.

С каждым словом председателя артели лицо старшего сторожа становилось все грустнее, учащенно колыхался живот Гульки, и от медной бляхи на поясе бегали по стене солнечные зайчики.

— И мы пришли к выводу, — заканчивал Гайворон, — что само наличие сторожей принижает достоинство всех колхозников, не говоря о лишних затратах.

— Мы товарищем Колядой были поставлены и службу несли исправно, — обиженно бросил Гулька.

— Кто хочет высказаться?

«Гайворон уже всех подговорил, — ворохнулась вялая мыслишка у Гульки. — И Сноп и Кожухарь за ним руку потянут. Может, Савка Чемерис защитит? Слова просит…»

— Смотрю я на вас, — обратился Чемерис к сторожам, — и думаю: сколько ж дармоедов! Когда по отдельности встречал, то оно было без внимания, а как собрали вас вместе, то смотреть лично невозможно. Вам же под силу плуги на себе таскать, бороны волочить… Беритесь, хлопцы, за дело, а то мне стыдно, что вы от меня мой труд сторожите.

Гулька решил идти в контрнаступление:

— Высшие органы учат нас, чтобы мы берегли народное добро. И мы его все годы охраняли, а теперь мы, значит, дармоеды. А мы жизнью своей рисковали… Вот пусть расскажут, — и указал на своих гусар. — Без нас вы не сможете выполнять и перевыполнять, потому что разворуют.

— Скажи, Тимоша, что ты десять лет делал? — спросила Мотря.

— Я был старшим сторожем, и не смейтесь! Я ночей не спал… Ни одной ночи не ночевал дома, можете жену спросить: все, значит, ходил и проверял посты, чтоб не дремали.

— Да знаем же, где ночевал…

Все рассмеялись.

— Я к Килине давно не хожу, — запротестовал Тимоша.

— Кто просит слова? — постучал карандашом по графину Гайворон.

— Я, — поднялся во весь свой богатырский рост Мелентий Линь. Могучей рукой он придержал, будто тросточку, берданку. — Вот тут Савка Чемерис смеялся над нами… А мне обидно, потому что я своей жизни не щадил на посту. Люди знают, что я попросился в сторожа потому, что у меня тово… нету здоровья.

Все покатились со смеху.

— Чтоб ты пропал, Мелентий! — вытирала слезы Мотря.

— Вы не смотрите, что я красный, у меня внутрях порок, — пожаловался Линь. — А где я здоровье потерял? На посту.

И в подтверждение этого Линь, набрав в свои легкие полкубометра воздуха, начал так кашлять, что задрожали стены, а со стола, будто ветром, смахнуло пачку директив и подшивку районной газеты; плакаты и соцобязательства колхоза зашелестели на стенах.

— Вот до чего меня довела служба, — сказал Мелентий и сел.

— У тебя коклюш, — посочувствовал Чемерис.

— Где вы сторожите? — заинтересовался Гайворон.

— Мой пост возле детского сада, — вскочил на ноги Мелентий.

— Что же вы там охраняете?

— Объект, — отчеканил Мелентий. — Там кроватки, посуда…

— Чтоб ты угорел, — не сдержалась Мотря. — Кто же те кроватки заберет?

— Кто, кто?! — огрызнулся Линь. — Есть такие. Вот стою я однажды ночью, слышу — идет, я к нему, а  о н о  за хату и спряталось. Вполне может быть, что вор.

— И у меня так было, — перебил Дмитро Бейлихо. — Стою возле скирды, а  о н о  подкрадывается. Я к нему, а  о н о  удирать.

— Было и у меня, — вспоминает наставления Гульки Омелько Дерикоза. — Хожу возле кага́тов, слышу: шелестит. Я к нему, потому что мне жизни не жалко, а  о н о  ка-ак свистнет…

— Садитесь, пожалуйста. Я полагаю, — сдерживая усмешку, заключил Гайворон, — что мы не можем рисковать жизнью наших уважаемых членов артели, а поэтому правление рекомендует всем сторожам перейти на дневную работу. Желаем вам успехов, дорогие товарищи.

— Что, ни единого сторожа не будет? — все еще не верил Гулька.

— Нет, один останется — дежурный по конторе и в сельсовете.

— Я могу! — с готовностью заявил Мелентий.

— Этот пост мы поручили Даниле Выгону…

Прошло несколько дней, и по Сосенке пронесся слух: ночью из колесной мастерской уворовано два кубометра дубовых досок.

Утром Никодим Дынька прибежал к Гайворону:

— Разве можно с нашими людьми без сторожа? А какие были доски, берег их как на праздник! Чтоб ему руку покорчило, чтоб он из тех досок гроб себе сколотил!

Возле конторы покуривали Тимоша Гулька и Дмитро Бейлихо.

— А что мы вам говорили, товарищ голова? — встретили Платона. — Без нас порядка не будет!.. Теперь ищи ветра в поле.

— Поищем, товарищ Гулька.

— Поспешил ты, Платон, со своим коммунизмом, — сказал Гайворону и Макар Подогретый.

— Не поспешил. Найдем доски. Не вывезли ж их из села. Попроси дружинников, пусть поищут, — посоветовал он.

— У кого же искать?

— У сторожей.

Тайна раскрылась очень просто. На второй день утром шел в свою бригаду Михей Кожухарь, поравнялся с хатой Мелентия.

— Напомни батьке: на работу пора! — сказал Кожухарь.

— Тато на работу не пойдут, потому что лежат, — шмыгнул курносым носом маленький Линь.

— Почему же это он лежит?

— Потому что упали в сенях с лестницы и ударились головой.

— А чего же он лазил на ту лестницу?

— Доски с мамой носили, а перекладина сломалась, и тато треснулись…

Людей собралось возле хаты Мелентия, будто на свадьбу. Он, черный от позора, сбрасывал с чердака одну за другой доски.

— Какой ворюга!

— Весь род осрамил, батьку родного…

— Отца не трожь, отец его под Берлином лежит.

— Разъелся на колхозных хлебах, да еще и ворует… Чтоб ты света божьего не увидел.

— Из колхоза надо его выгнать!..

Стрельнула, выгибаясь, последняя доска, и Мелентий спустился с чердака, будто сошел с Голгофы.

— Как же вы дошли до такого, гражданин Линь? — спросил Макар Подогретый. — Такой мужик… Шея, хоть ободья гни…

— Я — слабый, — промямлил Линь и начал кашлять. — Я себе… на гроб доски взял, — Мелентию стало очень жаль себя. — Умирать буду. Пусть меня покарает божья сила, если вру.

Божья сила не заставила себя долго ждать. Она тут же воплотилась в образ законной жены Мелентия — Параски.

Параска ветром ворвалась в хату и схватила проверенное историей оружие украинских женщин — скалку. Не успел Мелентий разжалобить колхозный люд предсмертной исповедью, как Параска огрела мужа по спине. В Мелентий что-то загудело, и он пошатнулся. Надо сказать, что Параска была проворная молодица, и скалка в ее руках даже посвистывала. Известно с давних времен, что, применяя это проверенное оружие, женщины не молчат, а приговаривают, воздействуя таким образом не только физически, но и морально. Параска не нарушала этой традиции.

— А ты ж, чертова твоя душа, говорил мне, что в лесу доски купил, чтоб ты уже себе болячки покупал! А я ж тебе еще и помогала, глупая, на чердак втаскивать! А ты ж, пентюх, забыл, что у тебя есть дети, чтоб ты не припомнил день, в который на свет народился! А что же теперь нам люди скажут, да как я им в глаза буду смотреть, чтоб ты солнца ясного не видел!..

Дружинники с трудом оттащили Параску — Мелентий уже не кричал, а стонал.

— Оформляйте развод, Макар! — вопила на все село Параска. — Не буду я с ним с одной буханки хлеб есть.

— Думал — на гроб, — уперся, как черт в церковные ворота, Мелентий.

— Тебя ж повесить надо, — вырывалась Параска. — Против колхоза пошел! Да без него мы бы с торбами по свету ходили!

Мелентий грустно посмотрел на односельчан, сел на доски и горько заплакал. Надвинулась гнетущая тишина. Только маленький Линь, ничего не понимая, шмыгал носиком и совал отцу в руки большой пирог с маком:

— На, тату, на, не плачьте…

V

Эти дома известны всем, хотя они не похожи друг на друга: то высокие модерновые, то скромные двухэтажные, с просторными кабинетами или маленькими комнатами. Возле них всегда растут цветы, и их двери широко открыты для всех. В каждом районном центре стоят эти дома с надписями под стеклом: «Районный комитет Коммунистической партии Украины».

Сюда приходят люди с важными государственными делами и с личным горем, с добрыми предложениями и жалобами. Здесь проводятся краткие деловые совещания и длинные заседания. Бывают здесь радостные дни и бывают такие, что если б стены могли передавать настроение людей, которые работают в этих домах, то они были бы и серые, и красные, и черные. В этих домах словно собраны нервы всего района. В дни войны, когда страна, истекая кровью, завоевывала победу, и в последние годы, когда поднималась из руин, — их называли  ш т а б а м и  коммунистов. Теперь — мирно и просто: р а й к о м.

В районах во всех селах и на предприятиях знают секретарей, заведующих отделами и, разумеется, инструкторов, которых редко можно застать в кабинетах. Они всегда с людьми. Ночуют в дешевеньких гостиницах либо в хатах, едят где и что придется. Надо: их всегда ждут люди.

Однако в каждом райкоме есть лица, у которых нет собственных кабинетов, они не заседают на бюро, но райком без них не райком. Технические секретари и заведующие приемных, скромные работники орготделов, шоферы и завхозы, уборщицы и курьеры. Их усилиями поддерживается порядок: чистые занавески, цветы на окнах, очиненные карандаши и вода в графинах, машины, готовые мчаться куда надо днем и ночью, в метель и грозу. А главное — настроение, которое они создают для тех, кто приходит сюда.

Прокоп Минович Котушка — незаменимый сторож и завхоз Косопольского райкома партии, — убежден в том, что его уход на пенсию будет невосполнимой потерей для всех. Ведь не зря, едва он намекнул об этом Мостовому, тот разволновался:

— Мы еще с вами, Прокопий Минович, повоюем!

За последние годы Прокоп Минович почти не изменился, разве что поседел больше. Нет, собственно, одна перемена произошла: Котушка уже не хромал на своей деревянной ноге, а ходил на протезе. Сегодня воскресенье. Котушка вышагивает по кабинетам, открывает окна. Ох и дымит этот Толя Земцов — второй секретарь райкома и друг Прокопия Миновича. А что делается у первого? Котушка открывает двери и удивляется:

— Александр Иванович, а когда же это вы пришли?

— Да уже с час!

— Где ж это я был? — вспоминает Котушка.

— Вы были в чайной, — помогает ему Мостовой.

— Был, — сознается Прокопий Минович. — Воскресенье. Я позволяю, себе, Александр Иванович, раз в неделю… норму. Не потому, что тянет меня к этому зелью, а чтоб не забыть…

— Никита здесь?

— С самого утра ждет команды.

— Скажите, пусть подъезжает.

— Я сейчас. Если не секрет, куда поедете?

— Секрет, Прокопий Минович, — усмехается Мостовой. — Рыбу ловить еду.

— Ни пуха вам, ни чешуи. Хоть раз за это лето выберетесь.

Мостовой любил ездить по району без шофера. Это не очень нравилось Никите, и он приходил на работу пораньше, чтобы не прозевать, когда секретарь соберется в колхозы. Обычно они выезжали на газике. «Волга» была старая и держалась только благодаря стараниям Никиты. У Александра Ивановича была приятная новость для Никиты: они получали новую машину. Вчера позвонил Мостовому заведующий административным отделом обкома:

— Благодари своего шофера Никиту, а то еще с полгода ждали бы.

— При чем здесь он? — удивился Мостовой. Никита был очень скромным, но хитроватым шофером. Все видел — и ничего не видел, все знал — и ничего не знал.

Рыбная ловля для Никиты была великим праздником. Даже районные события он разделял на те, что произошли до рыбной ловли, и на те, что после.

Газик стоял возле райкома. Никита сиял.

— Сами едем или с «прицепом»?

— С «прицепом», ничего не поделаешь, — развел руками Мостовой.

«Прицепом» они называл, только между собой, своих жен. По дороге захватили Галину с Андрейкой и полнолицую, весьма похожую на Никиту Таню.

— На Русавку, Никита, в лес… Между прочим, нам дают новую машину, — сказал Мостовой.

— Знаю.

— Откуда?

— Я с первым договорился, — подморгнул Никита.

— Когда?

— А когда отвозил его в Долину.

— Ты просил? Ну, знаешь…

— Да нет. Шаблей сам распорядился, чтоб он этого драндулета в области не видел. Я его как прокатил… Вы же сами меня послали, Александр Иванович.

В самом деле, недавно Никита отвозил в Долину секретаря обкома.

— И вот едем… Жара страшная, а в машину тянет из мотора такой гарью, что невозможно усидеть. Пооткрывали окна — не помогает. Шаблей мне говорит: «Остановись, Никита. Я пойду пешком. Ты не шофер, а банщик. Это не машина, а душегубка». Я отвечаю: «Правильно. Но я шофер первого класса, а у нас в Косополье еще нет автозавода. И виноваты вы, Павел Артемович». А он: «Я?» — «Вы, — говорю. — Слышал я ваше выступление вчера на партактиве, и вы правильно говорили о внимании к людям. Говорили?» — «Говорил». — «Район наш хвалили?» — «Не очень», — уклонился Шаблей. «Хвалили, хвалили, — говорю. — А где ж то внимание, если наш Мостовой ежедневно ездит не в машине, а в душегубке и кашляет. Голова кругом у него идет — даже покачивается». Смеется: «Неужели? А твоя как, не покачивается?» Тогда я ему опять говорю: «Такими машинами, Павел Артемович, все кадры можно довести до инфарктов. Ведь что получается: хлеб — Косопольский район, свеклу — мы, мясо — мы, а машины не можем допроситься». — «Правильно, Никита, — говорит. — Чтоб я этого драндулета в области не видел. Мне даже стыдно, что такой классный шофер мучается в этом крематории».

— Недавно мы ездили — и вроде никакого угара не было, — удивляется Мостовой.

— Да какой-то дурень печку включил, так она полдороги грела…

— Никита, я этого дурня очень хорошо знаю…

Наверное, только из скромности Никита умолчал об одной детали. Дело в том, что, приехав в Долину, Шаблей поблагодарил Никиту и добавил:

— Летом, Никита, включать обогрев кузова даже с перерывами не рекомендуется. Кстати, в войну я тоже крутил баранку… А новую машину дадим.

…Возле магазина Мостовой попросил Никиту остановиться, пошел купить воды. По тротуару прошел Петр Иосипович Бунчук. Чуть кивнул.

— Обижается на тебя, — сказала Галя.

— Что я могу сделать?

Бунчук считал себя незаслуженно обиженным. После того как его освободили от обязанностей секретаря и члена бюро райкома, он пришел к Мостовому с категоричным требованием:

— Прошу назначить меня директором сахарного завода.

— Как это — назначить? — переспросил Мостовой. — Вам известно, Петр Иосипович, что директором работает инженер Гавриленко — прекрасный специалист.

— При желании вы можете решить этот вопрос позитивно. Гавриленко трест с удовольствием назначит на другой завод, а я привык к Косополью.

— Мы Гавриленко не отпустим.

— А что буду делать я? Сидеть на пенсии не собираюсь: я еще могу принести большую пользу. — Бунчук будто припечатывал каждое слово ладонью к столу.

— Мы вам предлагали должность заведующего райотделом социального обеспечения.

— Ты что, Мостовой, смеешься? Я могу согласиться только на директора завода.

— А вы разве специалист по сахароварению?

— Я буду руководить людьми, а не этими… ди… ди…

— Диффузорами, — подсказал Мостовой.

— Вот именно.

— Я считаю, Петр Иосипович, что так ставить вопрос нескромно, — Мостовой нервно смял сигарету.

— А так относиться к руководящим партийным кадрам — скромно? — отрезал Бунчук. — Пришел на все готовое, а я здесь поседел, пока поднял район.

— Мы никогда не забудем того доброго, что вы сделали, Петр Иосипович, — спокойно заметил Мостовой.

— Ладно, — процедил Бунчук.

Жил Бунчук теперь в просторном собственном доме — брат его переехал куда-то под Киев. Освобождая секретарскую квартиру для Мостового, ходил с женой по комнатам и распоряжался:

— Ты, Людмила, так и скажи Мостовому, что сюда вложены трудовые деньги. За кафель уплачено, ручки медные на дверях тоже не даром достались. За погреб возьми.

— Мы за это не платили.

— Не платили?! — налился гневом Бунчук. — Так ты не знаешь — я платил! И не хочу, чтобы мое добро досталось этому попрыгунчику.

— Я не скажу, я не смогу, — упрямо повторяла жена. — Что он подумает обо мне, я же, наконец, учительница…

— Учительница, учительница! Благородные все очень, а когда мы с тобой сидели на сухарях, так…

— Тогда мне было лучше. Ты не был таким…

— Укоряешь? А была женой секретаря, молчала… — вскипел Бунчук.

— Жалею, что так моя жизнь прошла. — Людмила снимала занавеску с окна. Тюль мягко упал и, будто фата, накрыл ей голову. — Мечты были высокие, смелые, а прожила…

— Договаривай, договаривай…

— Ты все сам знаешь. Ты всегда думал только о себе.

— Я из шкуры лез, чтоб вы с дочкой ни в чем не нуждались. А теперь такая благодарность? — Бунчуку стало жаль себя. — С работы прогнали…

— Ты сам подал заявление… И правильно сделал.

— Правильно?! — вскипел Бунчук. — И это говорит моя жена?

— Я долго молчала, Петро.

— Ни черта ты не понимаешь! — Он в сердцах оттолкнул от себя новое кресло, и оно поехало по паркету через всю комнату.

— Я тоже была секретарем райкома комсомола…

— Великая цаца!

— Не очень. Но ты забыл о наших разговорах? Я тебе говорила, что ты не умеешь работать с людьми. Нет у тебя к этому склонности… Этот безапелляционный командирский тон… Ой, Петро! Да ты ж за последние годы ни одной книжки в руки не брал…

— Можешь поучать своих десятиклассников, а не меня. Литература, искусство! Мне надо было мясо и хлеб давать государству, а не стишата читать!

— Логика периода военного коммунизма… Ты не понял, что наступили другие времена. Председатели колхозов и бригадиры у нас — с высшим образованием.

— Слышал уже! Сейчас о Мостовом начнешь, о Гайвороне!

— Твой уровень — Коляда.

— А орденами меня за что наградили, за красивые глаза? — выбросил свой козырь Бунчук.

— Это наградили всех. Награждали тысячи колхозников, трактористов, а ордена тебе вручили. Будь хоть передо мной честным… Нам еще жить с тобой надо.

— Надо! — ухватился за слово Бунчук. — Что, может, бросишь, убежишь? Теперь я тебе не нужен! Уезжай, уезжай куда хочешь. Ты всегда была будто выпрошенная.

— Поздно… А какой я была… Эх ты… Когда ты учился в институте… я тебе каждую неделю за двести километров картошку привозила. Последние копейки отдавала…

Бунчук понял, что перегнул. Подошел к Людмиле, хотел обнять.

— Отойди.

Вещи были перевезены, и в секретарский дом пришли мастера. Бунчук следил, как сновали машины с досками, с кирпичом.

— Дворец лепит себе Мостовой. Вот с чего начинается руководство. И все за государственные денежки.

Рвавшийся из глубины души решительный голос борца за справедливость вынудил Бунчука написать о таком безобразии в обком партии. Правда, это заявление Бунчук забыл подписать. Утром он шел на почту, чтобы отправить на имя Шаблея письмо, и, пораженный, остановился возле бывшего своего дома. Над дверью краснела вывеска: «Пионерский клуб «Мы все умеем». Фасад дома был разрисован веселыми картинками: дети склонились над какими-то чертежами, бегали за телятами, сидели за рулем трактора, мастерили стульчики и ракеты…

— Демагогия… — промямлил Бунчук и все-таки пошел на почту.

В вечернюю пору Петр Иосипович улочками пробирался к маслозаводу. У Кутней, сидя за рюмкой с Василием Васильевичем, он изливал свою боль. Кутень поддакивал, Надежда подливала в рюмки и приносила пахту.

— Не будет дела у этого Мостового. Не туда гнет.

— Не туда, — соглашался Кутень.

— Демократию развел такую, что… По магазинам утром ходит, проверяет, хорошо ли выпечен хлеб… Народник!

— А жена его на базаре торгует. Ей-богу, сама слышала, — божится Надежда.

— Дела-а, — Кутень наполняет рюмки.

— Дружками себя обсаживает. — Душа Бунчука не может терпеть неправды. — Гайворона — жениного брата — посадил членом бюро райкома… Своя рука.

— Второго секретаря райкома у себя поселил, — добавляет Кутень.

— Кого, Земцова?

— Эге. Сам занял три комнаты в бывшей сберкассе, а одну отдал Земцову, чтоб всегда был под рукой… Но то же не хата, а смех. У мужиков лучшие.

— Заигрывает с людьми… Вот, мол, какой я скромный… А что ж ты за секретарь, если человеческой квартиры не имеешь? А если начальство высокое приедет? По чайным будешь водить? — Бунчук выпивает рюмку и без аппетита жует соленый огурец. — Ой, присмотрятся когда-то высшие инстанции и еще пожалеют.

— Ой, пожалеют, — повторяет Кутень. — У меня все записано…

— Ему, этому Мостовому, сейчас легко, потому что район на ноги поставлен, все закручено и катится. А когда я пришел… только сто коммунистов было… Все на своем горбу вынес.

— На горбу, на горбу. — Кутень невольно смотрит, есть ли у Бунчука горб. — Доведет он район… Ой, доведет, — сонно моргает Кутень. — На-деж-ж-да! Принеси нам пахты.

— Но настоящие коммунисты молчать не станут! — поднимает голос Бунчук.

— Не будут! — соглашается Кутень.

— Они будут сигнализировать!

— …сигнализировать, — эхом отдается голос Кутня.

— Потому, что нам честь района дорога.

— Надеж-ж-да!.. Нам честь района дорога, — заверяет жену Кутень.

…Недавно Бунчук завел дневник. Первые страницы толстой тетради были заполнены такими сокровенными записями, что, перечитав их, он сам испугался. И хоть дал себе слово писать только правду, подумал и переписал несколько страниц.

«Сегодня поднялся в семь ноль-ноль. Погода хорошая. Атмосферных осадков нет. Людмила пошла в школу. Позавтракал. Читал прессу. В передовой «Правды» вспоминают наш район и Сосенский колхоз. Это дружки Мостового по партийной школе стараются. Демагогия. Если б не дождь, то и урожая такого не было бы.

Подметал сад. Урожай фруктов на косточковые выше от среднего уровня. Людмила энтузиазма в вопросах сближения не проявляет, и мне обидно. Вопрос о работе Мостовой не решает. А Гавриленко проваливает ремонт и реконструкцию завода, до сих пор не смонтирован ряд агрегатов. Приезжал инструктор обкома по вопросу вселения Мостового в мой бывший дом и ремонта на государственные средства. Факты не подтвердились. Читал худлитературу. Демагогия! Автор все вопросы выдумал, так не бывает. Писатель не знает нашей бурной жизни, а пишет. Людмиле роман нравится. Это неправильно».

Бунчук подумал и дописал:

«…не очень правильно. Вечером был у т. Кутня. Выпил порядка трех-четырех рюмок. Тов. Кутень меня понимает. Говорит, что у М. дело не пойдет».

Газик остановился на любимом месте Мостового. Русавка медленно струилась у самого леса, а на другом берегу раскинулись скошенные поля. Сейчас они будто были залиты расплавленным золотом. У самого горизонта высились Выдубецкие холмы. Мостовой взял удочку и примостился за высоким камышом. Галина накормила Андрейку, уложила спать на коврике под дубом. Таня не успела и оглянуться, как Никита исчез.

— От меня не спрячешься! — Таня побежала искать мужа. — Хоть поговорю, дома-то он никогда не бывает.

— Да и мой так.

Не клевало. Никита уверял, будто на рыбу влияет все: и молодая луна, и закат, и ветер, и волна, и еще сотни разных причин. Каждый рыбак ведь должен найти научное обоснование своим неудачам.

Галина потихоньку присела за кустом дикого жасмина и стала смотреть на мужа. Александр сидел в одних плавках. Тело было крепкое, смуглое, с глубокими шрамами на груди — следами ран; четко вырисовывались мускулы на крупных руках. Голова гордо посаженная, лицо очень бледное и сосредоточенное, нервное, — он не изменился с тех пор, как приехал за ней в Луганск.

…Почему-то из всего, что было в тот день, когда она оставила Сосенку, написав письмо Мостовому, ей запомнился только старенький кассир на станции Косополье, который все повторял: «Скажем, скажем, усе скажем…»

Она была тогда словно в угаре. Ведь счастье обрушилось так внезапно… Она любила Мостового, он любил ее, хотя об этом не смели сказать друг другу. Саша ухаживал за ней несмело, встречались они редко, будто невзначай. И вдруг Мостовому поставили в вину ухаживание за Галиной, студенткой техникума, усмотрев в этом самое дурное. Их обоих облили грязью, распустили сплетни, и Галя не выдержала, полагая при этом, что так будет лучше для Мостового. Тяжкая обида, разбитая любовь гнали ее из родного села. Галина не знала, почему она едет именно в Луганск, что там будет делать, как станет жить. И совсем растерялась, когда поезд остановился на большом вокзале и проводник пожелал всем счастья.

Галина прошлась по незнакомым улицам. Что делать, куда идти? Читала объявления: «Нужны горные инженеры, слесари, такелажники… Нужны бухгалтеры, шоферы, токари… Нужны… нужны…» А кому она нужна?

Усталая, завернула в какое-то кафе. Сдала пальтишко и свои вещицы в гардероб и зашла в приветливый, скромный зал. Заказала еду и в ожидании разглядывала посетителей. По соседству сидела за столами веселая компания — парни и девушки. Видать, отмечали день рождения вон той чернявой красавицы, потому что все обращались только к ней. Кого она напоминает Галине?..

Неподалеку дымил сигаретой молодец с бакенбардами. Перед ним стояла бутылка коньяку. «Не забуду мать родную», — прочитала Галина синюю клятву на тяжелой руке молодца. Он водил глазами по лицам присутствующих, его взгляд остановился на Галине. Девушка покраснела.

Молодец поднял рюмку, улыбнулся Галине и промолвил:

— Адью!

Галина рассмеялась.

На эстраде заиграл оркестр.

Несколько пар пошли танцевать. Перед Галиной вырос молодец с бакенбардами:

— Можно вас пригласить к танцу?

— Благодарю, но я не… хочу.

— Тогда разрешите пересесть к вашему столу? — И, не дожидаясь согласия, перенес со своего стола коньяк и закуску. — Почему вы одна? — поинтересовался молодец.

— Потому что одна, — ответила Галина, решив поскорее удрать.

— Я тоже одинок… Коньяку хотите?

— Нет.

— Тогда за ваше здоровье.

Он поднял рюмку, и Галина прочитала на второй руке: «Аля».

— Как вас звать? Меня — Ефрем, — отрекомендовался молодец и повторил: — Ефрем. Не Эдик, не Вадик, а Ефрем. А как вас зовут?

— Галина.

— Галя?.. Аля… — Он выпил коньяк и закурил сигарету. — А я — Ефрем. Так звали командира батареи отца… Под танк с гранатами лег в Сталинграде… Вот так, Галя…

Настороженность Гали немного отступала: кажется, не пижон.

И, будто отвечая на ее сомнения, Ефрем сказал:

— Я в забое шурую… О бригаде Николая Тарана слышала? Нет? Темнота.

— А почему же вы один здесь?

— С горя. Сегодня ровно год, как моя Аля, — показал пальцем на синие буквы, — вышла замуж. За директора гастронома.

— И до сих пор не можете забыть?

— Стараюсь… Мы с ней в школе учились, в одном классе… Любовь была… После школы она в техникум пошла, а я… в шахту… У нас ведь род — шахтеры… Отец — почетный…

— Ну, вы еще… встретите свою любовь!

— Я уже нашел. Вот она! — Ефрем указал на красавицу, что сидела в окружении друзей.

И только теперь Галя заметила, что Ефрем и именинница обменивались короткими загадочными взглядами.

— А почему вы не вместе? — поинтересовалась Галя.

— Мы с ней еще не знакомы…

— Незнакомы? — удивилась Галина. — Почему же вы не подойдете к ней?

— Не могу, — сознался Ефрем.

Галина рассмеялась:

— Однако же подошли ко мне?

— К тебе подошел, к ней — не могу… Боюсь… Три месяца хожу следом, — доверительно сказал Гале. — Знаю, что работает маляром, знаю, где живет, но подойти не могу… Ты не думай, это я снаружи такой… бродвейский, а на самом деле — темный…

Ефрем все больше нравился Галине. Доброе лицо его было усыпано мелкой угольной пылью, которая въелась в поры. Улыбка — стыдливая, как у девушки.

— Сегодня у нее день рождения. И я пришел…

— Откуда ж вы узнали?

— У меня агентура, — шепнул таинственно. — Я познакомился с одним парнем из их бригады. Он мне о ней все узнал. Зовут ее Фросинкой. Тот парень пообещал сегодня быть на именинах и познакомить с нею… И вот я сижу, жду, а он не пришел. Так и пропадаю, как в завале… А ты где работаешь?

Галина рассказала Ефрему обо всем, умолчав только, что Мостовой — секретарь райкома.

— Да как же они могли поверить?! — возмущался Ефрем. — Ты должна поехать в редакцию… Паразиты, — Ефрем налил коньяку Галине и себе. — Давай, колхоз, выпьем с рабочим классом. Мы тебе пропасть не дадим. Я тебя к себе заберу. У меня предки — порядок. Мама — золото. Врач. Отец — свой парень. Решено. Квартира — люкс, три комнаты и… Я тебе, Галя, свою отдам — живи, сколько хочешь. И на работу устраивайся, у нас это просто.

Впервые за много часов у Галины потеплело на душе.

— Я таких, как ты, колхоз, уважаю. Человек должен быть гордым и крепким. Ты, Галя, молодец.

Галине вдруг захотелось сделать Ефрему что-то приятное. И прежде чем Ефрем опомнился, Галина взяла его за руку и подвела к веселому столу. Все с удивлением смотрели на эту пару.

— Фросинка, — будто к подруге обратилась Галина, — мы поздравляем тебя с днем рождения… И я… хочу познакомить тебя с Ефремом.

Парни и девушки зааплодировали, рассмеялись, а Фросинка стала вдруг серьезной, подала Ефрему руку и прошептала:

— Ефросинья Владимировна Мартыненко.

Девушки потеснились, и счастливый Ефрем сел рядом с Ефросиньей Владимировной Мартыненко…

К концу вечеринки все знали, какое горе обрушилось на Галину, и вместе решали ее дальнейшую судьбу.

— Пойдешь в нашу бригаду. Научим малярству!

— Зарабатываем мы хорошо.

— Бригадир у нас будь здоров! — указали на красивую женщину, сидевшую с краю.

— Мария Харитоновна, — отрекомендовалась она. — Итак, Галя, беру тебя на два месяца ученицей, а потом сама пойдешь в плавание. Общежитие дадим. Давайте — за Галину!

— Галя не пойдет в общежитие, — заявила Фросинка. — Она будет жить у нас.

Галина смотрела на Фросинку и никак не могла сообразить, кого она напоминает… Глаза… раскосые, темные, жгучие… И вдруг — Стеша! Фросинка была очень похожа на Стешу. Даже Стешины все жесты… А фамилия?.. Мартыненко… Мартыненко. Нет, память ничего не подсказывала.

Ефрем проводил Фросинку и Галину.

Встретила их высокая, несколько располневшая женщина, с широкоскулым, но красивым лицом. Больше всего поражали ее глаза — под крутым изломом бровей они горели каким-то диковатым огнем.

— Это моя мама.

— Марта Петровна.

— Галина.

— Как гулялось, Фросинка?

— Хорошо, мама. Я тебе вот что должна сказать: Галина будет у нас жить. Мы тебе сейчас все объясним.

И Галине пришлось уже в третий раз за вечер поведать свою историю. Услышав, что Галина из Сосенки, Марта окаменела.

— Тебе плохо, мама? — взволновалась Фросинка.

— Нет, нет. Рассказывай, Галя. Обо всем, обо всем… Фросинка, оставь нас.

Фрося, недоумевая, вышла на кухню.

Галя рассказывала Марте, как они жили с братьями после смерти матери, как голодали, как Поликарп Чугай ночью подбрасывал им к хате мерзлые расколотые пеньки.

Марта склонилась над столом и заплакала. Потом вскинула голову и простонала:

— Стеша как? Моя Стеша?

Галину прописали в общежитии строительного треста, а жила она у Мартыненков. После того вечера, когда Галина узнала о тайне Марты, прошло несколько дней. Марта была спокойной, во всяком случае так казалось Галине. Она попросила Галину ничего не рассказывать Фросинке и не писать домой. Владимир Касьянович Мартыненко, отец Фросинки, держался так, будто бы ничего не случилось. Был приветлив, не очень разговорчив. Всегда занятый работой. Галину они чуть на руках не носили, словно перед ней хотели искупить свой грех. Единственное, о чем Марта попросила Галину, — ничего не рассказывать Фросинке и не писать о них в Сосенку.

— Я сама… сама…

— Я вообще никому не буду писать, — ответила Галина. — Я никогда не возвращусь туда…

Однажды вечером в квартиру Мартыненко позвонили. Фросинка, Галя и Ефрем сидели перед телевизором.

— Это, наверное, Генка из пятой квартиры. Позвонит и удирает. Ой, нашлепаю сейчас! — Фросинка выбежала в коридор, открыла дверь и крикнула: — Галя, тебя спрашивают!

Галина бросилась к дверям.

— Саша! Как ты меня нашел?.. — ничего не соображая от счастья, шептала Галя Мостовому.

— На своей земле свои люди… Глупенькая моя, разве ты могла убежать от меня?..

Провожала их домой вся бригада Фросинки и потомственный проходчик Ефрем.

— Клюет! — крикнула Галина и выбежала из своего укрытия.

Огромный карась трепыхался на конце лески.

— Есть, есть! — кричала Галя. — Это я тебе наколдовала! Я!

Александр с восторгом смотрел на счастливое, юное лицо Галины, потом куда-то закинул удочку, подхватил жену на руки и понес к речке.

— Не смей, Саша!

— Искупаю!

— Ой, глупый, я же одетая!

— Русалочка ты моя!

— Сумасшедший!

Саша раскачал Галю и бросил в реку.

Галина выбралась из воды и погрозила мужу кулаком.

— Платье новое и туфли новые… Хулиган! Помоги мне хоть платье снять, прилипло все.

— Это я могу, — Саша подхватил край коротенького платьица и потянул вверх. Прижал к себе Галину.

— Я так замерзла…

— Ты моя маленькая, — целовал холодные щеки.

— Задушишь! — кричала она, молотя мужа.

— Так его, так! — послышался чей-то голос. — Я бы ему еще больше надавал!

Галя вырвалась из объятий мужа и готова была провалиться сквозь землю. На них смотрел Шаблей.

— Извините, Павел Артемович!

— Это я должен извиняться перед вами… Выскочил, как Пилип из конопли.

Галина схватила свое платьице и исчезла в кустах.

— Не ждал вас, — будто оправдывался Мостовой.

— Вчера ездил к родителям, переночевал, а к тебе по пути… Через две области проехал. — Шаблей сбросил пиджак и сел на пенек. — Есть рыба?

— Мало. Пересыхает Русавка. В Сосенке когда-то и брода не было, а сейчас череду перегоняют… Где-то болота осушают, а отзывается на нас, Павел Артемович.

— Да, еще много у нас не очень разумного энтузиазма!

«Зачем он приехал? — прикидывал Мостовой. — Партактив недавно был, хлебопоставки выполнили…»

— Может, перекусим, Павел Артемович?

— Можно. Но прежде скажи мне, Александр Иванович, сколько засеяно озимых в Сосенке?

— Гектаров триста.

— А район Выдубецких высот?

— Начали. Вчера разговаривал с Гайвороном.

— Значит, так, Саша. Сев там надо прекратить. Слушай, слушай, — положил руку на плечо Мостового. — И это еще не все. В Сосенке будут сооружать огромнейший водоем… гектаров на пятьсот. Проект на утверждении.

— Зачем? — нахмурился Мостовой.

— Надо. Уран… За год там вырастет город. Горный комбинат, обогатительная фабрика…

— Будут шахты?

— Нет. Открытые карьеры… Дешево…

— А колхоз? — Александр почувствовал, что у него пересохло во рту.

— Я еще не знаю точно, какую территорию займет комплекс, но думаю, что часть земли останется.

— Такие земли! — вздохнул Мостовой. — Сосенка за последние годы, Павел Артемович, разгон взяла…

— Знаю… Мне тоже жаль, Александр, но есть вещи поважнее.

— Что я должен делать?

— Надо организовать встречу строителям. Где-то через неделю начнут прибывать техника и материалы. К зиме необходимо построить общежития… Но это сделают без тебя. Руководить строительством будет Арсен Климович Турчин. У него размах сибирский… Прекрасный человек. — Шаблей задумался. — А тебе, Александр Иванович, выпадает самое тяжкое… Надо подготовить к этой новости людей. Чтоб поняли… Если потребуется, приеду сам. Хорошо все продумай, посоветуйся с коммунистами, с активом… Поговори с Платоном Гайвороном, он парень разумный… Как у него с женой?

— Плохо, Павел Артемович.

— С сердцем?

— Нет. Наверное, кончилась любовь…

— Жалко…

Шаблей прошелся по мягкой шелковистой траве.

— Хочу с тобой посоветоваться… Мы намерены назначить Гайворона в обком, в сельхозотдел… Согласится?

— Полагаю, что нет, — после паузы ответил Мостовой.

— Но ему нечего будет делать в Сосенке… Там, возможно, останется только небольшая бригада — пригородный совхоз, а он человек с масштабным мышлением.

— Поговорите, Павел Артемович, с ним.

— Можно пригласить его сюда?

— Сейчас скажу Никите, чтоб съездил.

— Теперь идемте обедать или ужинать. Мать мне что-то там приготовила.

Увидев Шаблея и Мостового, Никита нырнул в кусты.

— Ты куда?! — остановил его Шаблей. — Выходи, выходи!

Никита повиновался.

— Здравствуйте, Павел Артемович. Юшка будет, — показал на кучу карасей и линей. — А это моя Таня.

— Мы уже с твоей Таней познакомились… Если бы не она, я бы кое о чем напомнил тебе…

— Кто старое помянет…

— Хитрый ты, Никита, как лис… Обожди, обожди, и я тебя прокачу…

— Привези Гайворона, — сказал Мостовой Никите и этим положил конец разговору.

…После ухи Шаблей поблагодарил женщин за обед и поднялся.

— Прошу извинения, но у меня есть дела к Платону Андреевичу. Мы скоро вернемся.

Они пошли по берегу Русавки…

Галина заметила, что Саша после разговора с Шаблеем стал молчаливым.

— Что случилось, Сашок?

— Двадцать первое столетие стучится в нашу дверь, — вспомнил слова Шаблея, которые он сказал на Выдубецких высотах.

— Кто стучится? — переспросила.

— Уран…

VI

Город стоял над морем — белый, пронизанный солнцем и овеянный солеными ветрами. Пожухлые акации и платаны окаймляли проспекты и улочки, иногда собирались вместе в небольшие скверы, принося гражданам Приморска прохладу в летние дни. Вечерами, кажется, все, кто только мог двигаться, выходили на Южный бульвар или устраивались на скамейках возле своих домиков, ели виноград и дыни, лакомились мороженым, обсуждая портовые новости, ибо вся жизнь Приморска была связана с морем и портом.

В каждом доме всегда кого-то ждали или провожали в море, в близкое или далекое плавание. С морем было связано не только существование десятков тысяч людей, а и жизнь их близких, поэтому и отношения между людьми были простые, доверчивые, без лишних церемоний. Мальчишки, как только вставали на ноги, натягивали на себя полосатые тельняшки и не снимали их, независимо от того, становились они моряками или бухгалтерами, инженерами или продавцами. Те, кто постарше, носили фуражки-боцманки с золотыми крабами. Приморцы были людьми с горячим темпераментом, и класть им в рот палец не рекомендовалось. Если уж кого-нибудь поднимут на смех или осудят, то это запомнится. Самый мелкий инцидент привлекал десятки приморцев, которые считали своей обязанностью встать на защиту истины.

В городе разговаривали на украинском, русском, греческом, еврейском, грузинском языках и еще на своем, приморском, который сложился в незапамятные времена. Шипящие выговаривали мягко, принято было обращаться к собеседнику в третьем лице единственного или множественного числа и, прежде чем ответить на какой-либо вопрос, обязательно спрашивать самому.

Походка приморцев мужского и женского пола отличалась особенным шиком и легкостью. Девушки и молодицы ходили, грациозно покачиваясь, а мужчины — стремительно и разгонисто. И только не совсем сознательные юноши передвигались так, будто под ногами у них были не тротуары, а палубы океанских лайнеров и сухогрузных судов при двенадцатибалльном шторме. Но к этому пижонству истинные матросы относились с презрением.

Стеше сразу понравился этот белый город. На студии приняли ее сердечно. В гостинице Стеше дали отдельную крохотную комнатку.

— Отдыхай, а то скоро начнем актерские пробы, работы будет много, — сказал Лебедь. — Между прочим, Стеша, деньги у тебя есть?

— Да.

— Если нет, не церемонься, скажи.

Надев самое лучшее платье, Стеша пошла погулять. Прямая улица вывела ее на Южный бульвар. Под ногами лежало море. Ярко светились в порту и на кораблях огни. В вечерней мгле, где-то далеко-далеко, проплывали караваны судов. Настороженно осматриваясь, вынырнула из-за горизонта полная луна, расстелив серебряную дорожку на волнах.

«Это она и над Сосенкой взошла, — подумала Стеша. — Может, и Платон сейчас смотрит на нее…»

— Вы, кажется, грустите? — услышала Стеша чей-то с хрипотцой голос.

Возле стояли двое — высокий, в желтой сорочке, и низенький, в такой широкой фуражке, что лица почти не было видно.

— Нет.

— Может, пройдемся? — предложила желтая сорочка.

— Благодарю, я сейчас пойду домой.

— Так нам же по пути! — заверила фуражка.

— Она не желает с тобой разговаривать, и правильно делает, — сказала желтая сорочка. — Оставим его на берегу, как старую баржу.

Высокий взял Стешу под локоть.

— Отойдите, — вырвала руку Стеша.

— Миша, брось, не вмешивайся во внутренние дела. Пусть она себе стоит. Она, может, стихи сочиняет, — потянула товарища фуражка.

В коридоре гостиницы Стеша встретила высокую круглолицую девушку с какими-то свертками в руках.

— Привет! — поздоровалась круглолицая.

— Привет.

— Это ты Стеша Чугай?

— Я.

— Вот какая ты, — круглолицая окинула взглядом Стешину фигуру. — Показывай, где живешь.

— Прошу, — Стеша открыла дверь.

Круглолицая с ходу села в кресло.

— Я Нина Остромогильская. Слышала? Нет? Меня тоже вызвали на пробы. Ты уже снималась?

— Нет…

— Я-то слышала о тебе, — сказала Нина. — Вся студия твердит, что Лебедь откопал диво… Ты ничего, красивая. Только кто тебе шил это платье?

— Что, плохо?

— Длинное. Снимай, надо укоротить на четыре пальца. — Нина подогнула край Стешиного платья. — У тебя же ноги какие!

— Я завтра укорочу, — пообещала Стеша.

— Пойдем ко мне, сейчас ребята принесут вина, выпьем.

— Я не пью.

— Я тоже не пью, но они придут, — как-то неуверенно промолвила Нина.

— Нет, я отдохну, — отказалась Стеша.

— Ну, смотри.

Не успела Стеша оглядеться, как в комнату постучались. На этот раз Нина пришла с бородатым человечком в свитере.

— Игорь Штуль, — показала на своего спутника Нина.

Он подал руку Стеше.

— Мы вас приглашаем, Стеша, — театрально поклонился он. — Не отрывайтесь от коллектива.

— Идем, — настаивала Нина.

— Ну хорошо, только я…

— Слышали. Не пьют одни телеграфные столбы…

В комнате Нины дымили сигаретами и пили сухое вино режиссер Алексей Кушнир, оператор Слава Бурков и артистка Нила.

— Будущая звезда экрана — Стеша Чугай! — отрекомендовал Игорь.

— Мне вас жаль, — подавая Стеше стакан вина, сказал Кушнир.

— Почему?

— Алексей, умолкни! — промолвил Игорь.

— Она должна знать, в каком фильме будет сниматься.

— Я знаю, — ответила Стеша.

— Ты читала сценарий?! — Алексей посасывал потухшую сигарету. — Тебе нравится эта мура? Такие фильмы ставились двадцать лет назад…

— Возможно, что я ничего не понимаю, но мне сценарий понравился.

— Примитив, — не отступал Алексей. — Такие себе чистенькие колхознички…

— А какие, по-вашему, они должны быть… эти колхознички?

— Запомните мои слова: Лебедя ждет провал. До сих пор нет оператора на этот фильм. Все отказались.

— Неправда, — запротестовал Слава. — Есть оператор.

— Кто? Кого-то привезли?

— Я буду снимать «Чародейку», — ответил Слава.

— Сумасшедший! — вырвалось у Кушнира. — После двух блестящих фильмов ты пойдешь к Лебедю в группу?

— Пойду.

— Тебя что, уговорили?

— Нет. Просто я прочитал сценарий, — сказал Бурков. — Тебе тоже не помешало бы!

— Я читал!

— В прошлом году.

— Хватит вам! — Игорь поднял стакан. — За здоровье Стеши. Кушнира не слушай, он бывает злой, как сто чертей.

— Сейчас он скажет, что его никто не понимает, — усмехнулся Слава.

— Меня никто не понимает, — повторяет Кушнир. — На студии царят демагоги и бездари.

— Вместо того чтобы кричать, возьми да и поставь фильм, — посоветовал Штуль. — А то уже пять лет на площадку не выходишь.

— Потому что не дают снимать то, что я хочу.

— Да ты и сам не знаешь, чего хочешь, — махнул рукой Игорь. — Надоело слушать.

— Я не хочу ставить серые фильмы. Вы ставьте, а я не буду.

Кушнир допил вино и вышел из комнаты.

— Вот так всегда, — с сочувствием сказал Слава Стеше. — После окончания режиссерского факультета он сделал блестящую дипломную, ее показывали на фестивалях, дали премию, а после этого — ни единого метра не снял!.. Все ищет.

— Говорят, что он очень талантлив, — заметила Нина.

— Все мы ходим в молодых талантах, пока не побьем себе лбы на какой-либо настоящей вещи, — сказал Игорь. — Или даже на элементарном понимании жизни. Ты, Славка, правильно поступаешь, что идешь в группу к Лебедю. Не сомневаюсь, что вы создадите народный фильм, довженковский… Героиня у вас есть. — Он внимательно посмотрел на Стешу. — Всю жизнь можно мечтать…

— Игорь, тут, кроме Стеши, кажется, еще сидят девушки, — шутливо изрекла Нина.

— Вы — прекрасная… масса. Не обижайтесь. — Игорь потянулся со стаканом к Нине. — Я всегда говорю то, что думаю…

— Масса, — скривилась Нина. — Я снялась уже в шестнадцати фильмах.

— Ну и что? Настоящая великая актриса должна сыграть только одну роль и сойти со сцены. — Игорь повернулся к Стеше: — Так?

— Возможно, и так.

Стешу не уговаривали остаться, когда она собралась уйти. Попрощались. В коридоре возле окна стоял Алексей Кушнир.

— Можно зайти к тебе на минутку?

— Заходи.

— Я тебе вот что скажу, Стеша, — он прикрыл за собой дверь. — Я наговорил глупостей… Ты только пришла к нам, а я всю грязь вылил перед тобой… У тебя есть последний вариант «Чародейки»? Дай, пожалуйста. У тебя такие чистые глаза, что…

Приморская студия каждый год выпускала лишь несколько фильмов, в большинстве приключенческих, хотя в свое время некоторые ее картины завоевали широкое признание зрителей. Не обошли студию и западные киноновации, появлялись и бескрылые ленты о нашей современной жизни, и после просмотра такого фильма бывало не по себе от серой будничности.

Борису Аверьяновичу Лебедю предложили поставить «Чародейку» на Приморской студии. За свою жизнь он снял несколько картин, его знали как вдумчивого, способного режиссера.

Когда Борис Аверьянович Лебедь впервые увидел Стешу, он сразу почувствовал, что для нее нужно писать особую роль. Героиня фильма — Галина — вырастала из обыкновенной пастушки в символ красоты и добра. Процесс этого роста был тяжким, непохожим на банальные истории других, так называемых фильмов на «колхозную тему». Лебедь хотел раскрыть духовный мир современной сельской девушки во всем его противоречивом многообразии. Стеша поняла замысел режиссера, и Лебедь был в восторге от ее работы. Ежедневно она посещала занятия актерской группы, слушала лекции известных режиссеров, разрабатывала бесконечное число этюдов, играла в спектаклях, которые готовили актеры студии. Кроме этого, со Стешей ежедневно по нескольку часов работал Лебедь. Каждую сцену будущего фильма, каждый кадр подробно обсуждали. Лебедя волновало, как Стеша будет держать себя перед камерой. Иногда и опытные актеры теряются…

— Ты только не волнуйся, Стеша, — просил Лебедь.

— Стеша, помни, что я здесь, — улыбался Слава.

— Начинаем, Стеша. Ты помнишь? Галина прибежала на этот мосточек, когда узнала, что у ее любимого есть жена… Ты можешь себе это представить?

— Могу, — сказала Стеша, вспоминая свою встречу с Наталкой.

— Мотор!

…Директор студии, члены художественного совета просматривали пробы. Стеша спокойно сидела в уголке. Вот ее Галина побежала к узенькому мосточку, остановилась. Сейчас придут девушки, они не должны увидеть ее растерянной, печальной… Надо улыбаться. Оператор поймал эту улыбку, Стеша блестяще сумела передать душевное состояние Галины. И сразу же другая сцена: встреча с ним.

«— Галина…

— Я все знаю… Это… подло… Почему ты не сказал мне?

— Я не мог… Если бы ты узнала об этом раньше, ты бы осталась далекой. А так было хоть несколько вечеров… моих… наших…

— Теперь нет ничего…

— А моя любовь…»

…Стешу все поздравляли… Зашел как-то и Алексей.

— Ты, Стеша, в самом деле чудо. И если получится фильм, то в этом твоя заслуга.

— Я не люблю загадывать наперед, — промолвила она.

Проходили дни. Они были для Стеши наполнены тяжким трудом и открытиями. Она понимала, что ей нужно еще много знать и уметь, и удивлялась, когда ее хвалили преподаватели и Лебедь. Стеша посещала занятия хореографического кружка, верховой езды, штудировала Станиславского, смотрела множество кинофильмов.

— У тебя, Стеша, сейчас в голове винегрет, — сказал как-то Борис Аверьянович, выслушав ее мнение об одной из картин, — Надо серьезно учиться. Подумаем о театральном институте.

— А я хочу в университет… На исторический…

— Попробуй…

Стеша иногда выступала по радио в инсценировках, ее приглашали на дубляжи фильмов; это было интересно, а кроме того дополняло ее скромную актерскую зарплату.

Не так уж много прошло времени, а от той сосенской Стешки остались только глаза, коса и некоторая резкость движений. Не без влияния Нилы и Нины Стеша начала носить отчаянно короткие юбки, крикливые кофты.

— Что ты делаешь с собой? — гневался Лебедь.

— Ты же сейчас обыкновеннейший приморский стандарт, — упрекал Слава. — Гармония должна быть. Понимаешь, что такое гармония? Борис Аверьянович, Стеша может сойти с ума и отрезать косы!

— Отправлю в Сосенку, — пообещал Лебедь. — Чучело, а не девушка.

Оскорбленная и обозленная, Стеша прибежала в свою комнату и переоделась в старенькое сосенское платьице.

— Это носить? — с вызовом спросила Лебедя и Славу.

— И не это. Надо с умом. Идем к художникам по костюмам, — сказал Слава. — Мы тебя научим. Ты не должна быть стандартной, это же нудно.

Слава, Игорь и Алексей относились к ней подчеркнуто рыцарски. Стеша, конечно, чувствовала, что они влюблены в нее, и это ей нравилось.

Игорь получил деньги и в воскресенье пригласил всех троих в ресторан. Пока они собирались, появились Нина и Нила и сказали, что будет огромным свинством, если не пригласят и их. Игорь был рыцарем до конца.

Рестораны были переполнены. Слава попросил друзей подождать возле входа в «Прибой», а сам похлопал по плечу швейцара в «адмиральской» форме:

— Хелло! — и проследовал в зал.

Вскоре вернулся и гордо изрек:

— Нас ждут.

Официантка провела компанию к отдельной нише:

— Пожалуйста. Что вам?

Игорь вступил в переговоры с официанткой.

— Как тебе удалось попасть сюда?

— Очень просто. Наши соотечественники до сего времени не могут привыкнуть к высокой чести принимать иностранцев: некоторые из них для иностранца сделают все… Я сказал, что Игорь — режиссер из Италии, а Стеша — его жена, кинозвезда… Вскоре к ней начнут подходить за автографами, — пообещал Слава.

— Вон уже идет первый охотник, — Алексей кивнул в сторону зала.

В самом деле, к их столу направлялся высокий худой моряк в белом кителе и черной фуражке с крабом. Загорелое, худощавое лицо, тонкие губы нервно дергались. У Стеши похолодело в груди: это был Дмитро Кутень.

— Здравствуйте, — обратился он к Стеше.

— Здравствуй!

— Я хочу с тобой поговорить.

— Нам не о чем с тобой говорить, — возразила Стеша.

— А я требую!

— Не приставайте к девушке, — поднялся из-за стола Алексей.

— А какое твое дело? — заходили желваки на щеках Кутня.

— Поговорите в другой раз, а сейчас не мешайте нам, — сказал Слава.

— Стешка, пойдем, а то…

— Я спрашиваю, что вам надо? — Слава тоже вышел из-за стола.

— Спокойно, салаги, — Кутень сунул себе в зубы трубку. — Я хочу поговорить со своей женой… Законной. Стешка, или ты выйдешь на минутку, или…

— Я выйду, — прошептала Стеша.

— Ты его жена?! — У Нины вытянулось лицо. — История!

Кутень шел за Стешей. Возле стола, за которым сидели его дружки, он остановился и сказал им:

— Порядок.

В скверике напротив ресторана начали разговор.

— Что ты от меня хочешь? — В скверике Стеша накинула на плечи кофту: ее знобило.

— Я немного выпил, Стеша. — Кутень вдруг стал совсем сосенским. — Уже месяц разыскиваю тебя. На студии был, на радио…

— Откуда ты узнал, что я здесь?

— Написали мне из села. Я на курсы хожу… В плавании еще не был. Буксир гоняем…

— Вот и хорошо, — Стеша почувствовала: страх отступил. — Мечта твоя осуществляется, моряком стал…

— Каким там моряком. Буксир… В мазуте, как черт.

— Но ты же когда-то хотел?

— Я не жалею. А ты в кино будешь сниматься?

— Возможно.

— Эх, Стешка, Стешка, не могу я без тебя… А может… — Кутень искал тоненькую ниточку, за которую бы мог ухватиться.

— Нет, Дмитрий, я тебе все уже давно сказала.

— Ты моя судьба, Стешка. Давай жить вместе… Помолчи. Делай что хочешь, живи как знаешь, только не прогоняй меня.

— Нет. Я не могу. Будь здоров. И еще прошу тебя… по-доброму… не ищи меня. — Стеша резко повернулась к нему спиной.

— Этого ты мне не запретишь! — крикнул ей вслед.

Стешу встретили вопросительные взгляды Нилы и Нины, ироничный Алексея, сочувственный Игоря и подчеркнуто безразличный Славы.

— Он в самом деле твой муж? — Нина пылала от любопытства.

— Мы с ним расписаны.

— К нам в кино приходят с определенным опытом или успешно добывают его здесь, — нахально посмотрел на Стешу Алексей.

— Мало ли что случается в жизни, — посочувствовал Игорь.

— Философы, давайте допьем коньяк. Люблю пить на чужие деньги. — Шутка не удалась, и Слава умолк.

Стеша почти физически почувствовала, как резко изменилось отношение к ней ребят.

— Почему же ты не говорила, что замужем? — никак не могла успокоиться Нила.

— Какая разница? — спросил Игорь.

— Известно, что лучше иметь дело с дамами, чем с зелеными девчонками, которые при встрече выспрашивают, над чем вы работаете, — глуповато засмеялся Кушнир.

— Я очень жалею, что испортила вам вечер, — Стеша взяла сумочку.

— Стеша, не делай глупостей!

— Вернись!

— Прости меня, Стеша, — догнал ее Алексей.

— Отойди.

В скверике Стешу ждал Кутень, но не успел подойти: она почти на ходу вскочила в притормозившую машину.

Дмитрий возвратился в ресторан, посидел немного со своей компанией, а потом подошел к столу, за которым сидели Стешины друзья. Заказал коньяку и шампанского.

— Можно я с вами посижу, потому что ее нет… Вы должны меня понять… Я… люблю… кино.

— Садитесь.

— Спасибо… Она ушла, но я должен вам рассказать. Все расскажу… Я — Дмитрий Кутень. Работал в Сосенке агрономом. Там жила Стеша…

Стеша услышала, когда пришли Нила и Нина: они громко смеялись. Позже в Стешины двери постучали.

— Кто там?

— Стеша, это я, Алексей… Не открывай, только выслушай… Если ты не простишь мне те глупые слова в ресторане, то я… я вынужден буду уехать. Я — скотина и сволочь.

— Прощаю, — сказала Стеша.

…Съемочная группа выбирала место для натурных съемок, а Лебедь усиленно работал с артистами. Стеша познакомилась с актером, который должен был играть в фильме Петра — ее любимого. Актер и директор картины появились в гостинице подвыпившими. Актер был заслуженный и популярный. Он чаще всего, играл роли шоферов, этаких грубоватых хлопцев, которые между тем были способны и на нежные чувства.

— Владик, — расправил нейлоновую грудь популярный артист и поцеловал Стеше руку. — Коллега, я тебя раньше не видел? Почему я раньше ее не видел? — обратился он к директору картины.

— Потому, что Стеша еще нигде не снималась, — пояснил тот.

— Я готов навсегда остаться на этой студии, — сказал Владик.

— С Владиком это бывает, — будто оправдывался перед Стешей директор. — Очень оригинальный… Иногда тово… Но роли отливает, как пули.

…Владик зашел к Стеше с бутылкой вина.

— Садись, дите, — показал на кресло рядом с собой.

— Я не дите, я Стеша. Вы зачем явились?

— Для знакомства. Мы с тобой должны будем крутить чувства на ленту… Коллега, ты умеешь целоваться? Давай на брудершафт. — Пробку он втолкнул в бутылку карандашом. — Посуда есть?

— Я пить не буду!

— Что? Ты не будешь пить с Владиком? Ты анахронизм. — Владик обнял Стешу и тут же заработал звонкую пощечину. — Гениально. Мне уже давно никто не давал по физиономии!

— Подойдите, еще получите.

— Ты серьезно? Такие, как я, на дороге не валяются… Меня хватают с руками и ногами… У меня улыбка Пети Олейникова…

— Вон отсюда! — Стеша открыла дверь, и популярный актер с улыбкой Олейникова, пошатываясь, покинул комнату.

Стеша услышала его хорошо поставленный баритон в комнате Нины и Нилы:

— Варварство. Меня какая-то статистка выгоняет из номера! Меня! Владика!

Утром Стешу пригласил Борис Аверьянович. У него уже сидел мрачный Владик. На Стешу не смотрел. Пил воду.

— Я хотел познакомить вас, — сказал Лебедь. — Возможно, вам придется сниматься вместе.

— Почему «возможно»? — Владик не скрыл удивления.

— Потому что будут еще пробы.

— Мне — пробы? Да вы что? Меня берут без всяких проб. Я…

— Другие берут, а я должен посмотреть. Вы готовы к съемке?

— Почти…

— Тогда мы сейчас поработаем.

Сцена не получалась. Перед этой Стешей, перед ее горящими глазами Владик терялся. Стеша нервничала, ее раздражали пустые глаза партнера.

— Сегодня я не могу работать, — заявил Владик.

— Вижу… До завтра. — Лебедь грустно покачал головой: — Испортили актера.

От роли Владик отказался:

— Меня не устраивает сценарий, коллега. Мелкий. — И поехал искать несыгранные роли шоферов на другой студии.

Стеше пришлось еще много раз встречаться с разными актерами, пока Лебедь не остановился на Михаиле Богачуке, студенте театрального института.

Осенью группа Лебедя выехала на Херсонщину снимать фильм.

VII

Ничего так не любил Нечипор Сноп, как сеять. Весной или осенью, когда выводил он свою бригаду на поля, парни хлопотали возле агрегатов в белых сорочках. Потом, разумеется, носили пропотевшие сатиновые рубахи, но в первый день сева, по неписаному закону, который установил сам Сноп, приходили в белых сорочках. Нечипор сам проверял каждую сеялку, туковые аппараты для удобрений и только тогда благословлял:

— С богом! — Так, наверное, говорил сотню лет назад его прапрадед, начиная это святое дело. Потом Нечипор переходил к современности. — Соревнуйтесь, хлопцы, но помните, что грош цена вашим сверхплановым гектарам, если вы бросите зерно в землю как-нибудь. Слазь тогда с трактора или с сеялки и не показывайся ни мне, ни людям на глаза. А сделаете все как следует — буду носить вас на руках, если найдется время и позволит здоровье…

После такой речи Сноп садился на одноконную линейку и ехал к другому агрегату. Колхоз купил для Нечипора мотоцикл с коляской, но бригадир отказался:

— Что я с того мотоцикла увижу, Платон?.. Раньше, сам знаешь, пешком ходил, а сейчас тяжеловато…

Постарел за последние годы Нечипор Сноп. Кашлял, но держался. Мария уже не раз говорила:

— Иди, Нечипор, на пенсию, отдохнешь, пусть уж Юхим за тебя поработает.

— Пусть он, Маруся, за себя… Как же я дома усижу? Может, я живу и работаю по инерции. Разогнался в молодости и до сих пор в борозде. Остановлюсь — конец мне.

— Неужели без тебя не управятся, Нечипор? Вон какие хлопцы повырастали!

— Управятся, — соглашался Нечипор, — но я свой век хочу дожить в строю, а не в обозе… Звездочку Золотую получил, а теперь на завалинку? Что люди скажут? Что обо мне правительство подумает?

— Звезду тебе, Нечипор, за всю твою колхозную жизнь дали… И за хлеб, который ты вырастил, и за землю, которую вспахал и кровью своею полил.

— Ты ж сама видишь, Маруся, что нельзя мне без этой земли… Вот отсеемся, зимой отдохну, а там посмотрим.

Нечипор Сноп перевел четыре агрегата на Выдубецкие холмы. Хлопцы заняли участки и начали сеять еще на рассвете. Нечипор прошел с края в край за трактором Юхима, время от времени наклонялся, разгребал влажную землю и брал на ладонь зерно, будто золотнику, потом опять клал в грунт. За агрегатом тянулись ровные рядочки.

— Добре, сыну, добре. Сей. Только не забывай за будничной суетой, что делаешь. Если наполняется твое сердце радостью хлебороба и ты осмыслил свою жизнь на этой земле, то и мысли твои будут высокие и чистые и люди скажут о тебе, что ты настоящий человек.

«Пора бы Юхиму жениться, — думает Сноп. — Надо, чтоб дети были». Хотелось Нечипору, чтоб внуки его росли сильными и мудрыми, чтоб никогда не оставляли земли. Дочь Подогретого — девушка славная, пришлась по душе. Хоть отец и в начальстве ходит, а она свеклу обрабатывает. Не дают покоя Нечипору Снопу эти тяпки. Уже и комплексные звенья организовали — стараются механизаторы, — а прополка свеклы все еще на женских руках… Ученых сколько, ракеты запускают на Луну, а машины, которая бы заменила женские руки на свекле, нет… Вот Юхим и Максим поступили в институт механизации сельского хозяйства на заочное отделение, может, они придумают, когда выучатся? Юхим ко всякому делу охочий. И в солдатах прослужил, не опозорив рода Снопов, и из села не убежал на легкие хлеба, как некоторые, и в бригаде первый. А еще есть песни Юхима… Это тоже отрада Снопа: песни Юхима поют в селе и по радио из Киева передавали. Наверное, щедрый тот человек, который дает людям хлеб и песню…

Нечипор остановил коня, соскочил с линейки — в гору было тяжело Архимандриту, и он все время косил карим глазом на хозяина.

— И ты устал. Постарели мы с тобой, Архимандрит, — Сноп взял коня за узду. — Нам бы уже с тобой не в гору, а в долины…

На Выдубе Сноп привязал коня к линейке, снял рубашку и обвел взглядом черное безмежье полей. «Пусть бы и похоронили меня здесь, — подумал Нечипор. — Так не хочется лежать на кладбище: тесно, в жару пахнет бузиной, а зимой занесено снегами… А тут простор, резвятся ветры весенние… — Нечипор быстро вытер слезу, словно боясь, что кто-то ее увидит. Оглянулся: у коня тоже катятся из глаз тяжелые слезы. — А ты почему плачешь? Разве у тебя не было радостных дней? Ты ж помнишь, как лошаденком бежал за матерью в поле, помнишь ее мягкое вымя и запах молока? А как молодым жеребенком, вытянув длинную шею, мчался по утренним сизым лугам, и тебе казалось, что ты летаешь в облаках? А разве ты забыл, как тебя впервые запрягли в свадебную повозку? В гриве твоей были ленты, играла музыка, и ты бил копытами землю, и летела она по всему белому свету… Ты любил, когда вожжи держал в руках Савка Чемерис. Он всегда знал, чего ты хочешь. Потом Савка начал тебя запрягать и в плуг и в бороны… Ты должен был добывать с ним хлеб. Тебя любили, кормили овсом, духмяным сеном, прикрывал тебя Чемерис своим кожухом, когда морозы сковывали землю, а ты возил навоз на поле… Не плачь, мой конь…»

Нечипор Сноп достал из сумки кусок хлеба, посыпал солью и разделил надвое:

— Бери, ешь, позавтракаем с тобой.

«Могла бы у тебя быть и лучшая судьба. Мог бы ты носить в сечи воинов и слышать гул боя, звон сабель, видеть всполохи пожаров, а потом высекать подковами искры из мостовой на парадах… Не грусти… Так уж сложилось, что другие были в боях, тянули нескончаемые грабарки на Днепрогэсах и Магнитках, подвозили боеприпасы, увозили с поля боя раненых. Ты же — обыкновенный колхозный конь. Ты — прекрасный конь, и твоя жизнь прекрасна, потому что ты служил людям. Не плачь, конь…»

Затих рокот моторов. Нечипор оглянулся: встал агрегат Максима Мазура. Потом старик увидел газик Гайворона возле трактора Юхима. Что там у них? Ведь механик сам проверял агрегаты. Может, семян не хватило? Самая пора рожь сеять, а они стоят. Вот я вам!.. Гайворон теперь поехал напрямик к машине Григория Шпака.

Нечипор запряг коня и сел на линейку. Ну, конечно, с горы Архимандрит бежал, как молодой.

Юхим и два сеятеля сидели над канавой, дымили цигарками.

— Почему это вы перекуры устраиваете?

— А-а, — сплюнул рябой Лаврон Питель. — Закончился наш сев, Нечипор.

— Запорол машину? — набросился Сноп на сына.

— Тату, чего вы? — Юхим не любил, когда отец ругался. — Гайворон сказал, что больше не будем засевать выдубецкие поля.

— Как это не будем? А хлеба наши где родили? Разве не здесь?.. Хе-хе… — усмехнулся Нечипор. — Ишь, вредный какой!

— Наверное, будут шахты копать, — размышлял Питель. — Все вверх дном перевернут…

— Полезные скопаемые, — подкинул и свое Петр Седлак, или по-уличному Перепечка. — Сверлили эту землю, сверлили и нашли полезные скопаемые… Секретные…

— Вье! — вскочил на линейку Нечипор.

Гайворон заметил Нечипора, развернул машину и поехал наперехват.

— Что же это делается, Платон? — спросил Сноп. — Ты запретил сеять пшеницу на Выдубецких горах?

— Я.

— Почему?

— Чтоб зерно не переводить, Нечипор Иванович… На днях тут начнется строительство… Есть решение.

— Чье решение? Где же это видано, чтоб запрещать сеять? А хлеб? Нет, нет, ты себе знай свое, Платон, а мы свое. Будем сеять!

— Нечипор Иванович, мы созовем собрание, обо всем поговорим… Приедут ученые, расскажут нам, что таят в себе наши высоты. Так надо для всех. Понимаете? — старался убедить Снопа.

— Хлоп-цы! — звал Нечипор. — Дава-ай, чего остановились?

Юхим первый услышал голос отца и сел в кабину. За ним и другие агрегаты тронули с места.

— Нечипор Иванович, — Платон почти умолял Снопа, — не надо, зря зерно губите.

— То, что в земле, — не погибнет. Сейте, хлопцы, сейте! Ни у кого не поднимется рука на хлеб… И у тебя, Гайворон, тоже.

Платон по пути с Выдубецких высот встречал машины, нагруженные зерном, и возвращал их на склады. Механизаторы сошлись к Нечипору, который в тяжкой думе сидел на краю дороги.

— Что дальше будем делать? — тихо спросил Максим.

— Сеять, — ни на кого не глядя, ответил Нечипор.

— Нет семян, батя… Чем же мы эти горбы засеем? — Юхим заглянул в сеялку. — Пустая.

— Де-ла, — присел возле Снопа Петр Седлак. — Полезные скопаемые…

— Может, в третью бригаду переведем тракторы? — несмело предложил Максим.

— Там и без нас сегодня закончат, — сказал Грицько Шпак.

Нечипор медленно поднялся с земли, и трактористы только теперь заметили, что он плакал. Сдернув с головы фуражку, смахивал ею с глаз слезы.

— Вот что… Будем сеять… без семян. Пусть все видят, что моя бригада в работе и мы перед землей не виноваты…

— Да вы что, батя! — Юхим посмотрел на отца с каким-то неосознанным страхом. — Как это сеять без семян?..

— Зачем зря будем тратить горючее? — поддержал товарища Максим.

— Горючее, — с укором повторил Сноп. — А душа у тебя не горит?

— Ну, если полезные скопаемые, то… — Перепечка многозначительно развел руками и умолк.

— Надо идти в село, — сказал Юхим. — Там все узнаем.

— Идем, — согласился Шпак.

— А нам что? — растоптал окурок Лаврон Питель. — Привезут семена — посеем, скажут шахту копать — начнем. Одним словом, колхоз.

— А батька твой был умным, — Сноп отвернулся от Лаврона.

Парни рассмеялись.

— Батя, — Юхим взял из кабины фуфайку, — я иду в село.

— Идите, все идите! Я один останусь. — Сноп медленно направился к трактору Юхима.

…Скрежетали гусеницы, подминая землю, сошники сеялок оставляли за собой ровные бесплодные бороздки. Юхим мчался рядом с трактором и кричал:

— Тату, остановитесь! Тату!..

Но Сноп не слышал сына, он сидел в кабине, подавшись вперед, и крепко держал рычаги, будто тянул сеялки на себе. Юхим забежал вперед и стал перед трактором.

— Что тебе? — высунулось из кабины серое лицо Снопа. Трактор остановился, будто вздыбился, и вздрагивал всем своим могучим телом.

— Тату, не смешите людей, идемте в село!

— Мне, Юхим, горько, от чего тебе смешно, — проговорил, не глядя на сына, Сноп. — Отойди!

Выдуб. Сеялки пустые и открытые. В их коробы врывался ветер, и будто этим ветром старый Сноп засевал холмы. Юхим еще раз прошел через все поле вслед за отцом, но тот даже не оглянулся.

Долго ждал Архимандрит своего хозяина. Щипал травку близ дороги, поглядывая, не идет ли Сноп. Наверное, надоело ему ездить на этой узенькой линейке, — может, подумал конь, видя, что Нечипор пересел на трактор. Чтобы напомнить о себе, Архимандрит тоже направился на Выдуб.

…Юхим надеялся увидеть возле конторы толпу людей, возбужденных новостью, но там не оказалось ни единой души. На улицах — тоже никого. Что за чудо? И хата оказалась незапертой, мать куда-то ушла. Он стоял посреди двора, не зная, что делать. Скрипнула калитка, вбежала Светлана.

— Как твой отец?! Говори! Я как услышала…

— Что услышала?

— Сказала тетка Текля, что с ним что-то стряслось… Батько поехал машиной, а люди за ним… Полсела пошло. — Светлана была поражена спокойствием Юхима. — Ты чему улыбаешься? Может, надо «скорую помощь» вызвать из Косополья?

— И ты поверила, что мой батька сошел с ума?

— Да нет, — оправдывалась Светлана, — говорят, что пустые сеялки таскает…

По пути домой Лаврон Питель рассказывал всем встречным о странном поведении Снопа. Его слова быстро перемахивали через плетни и заборы, попадали в дома, постепенно утрачивая правду, и дошли в сельсовет до Макара Подогретого страшной вестью.

— Нечипор Сноп тронулся умом! — сообщил Олег Дынька, держась рукой за косяк двери, чтоб не упасть.

Макар выбежал из сельсовета на улицу, остановил проезжавший мимо бензовоз, поспешил на Выдубецкие холмы. Он не видел, как за ним устремилась вся Сосенка — молодицы, дети, старики, а сзади всех прихрамывала ни живая ни мертвая Снопиха. Бензовоз, словно бешеный, вылетел на Выдуб. Макар выскочил из машины и побежал к трактору, еще не зная, что скажет Снопу. С горы Макар видел, как по пахоте шагали люди, размахивая руками, будто собираясь штурмовать Выдуб. Трактор Снопа медленно поднимался на холм, а в стороне тянул линейку Архимандрит.

Бежать Макару было трудно, в животе что-то булькало, и он остановился, вытер рукавом вспотевший лоб, нащупал конец ремешка и затянул его до отказа. Как только Макар набрал воздуха для последнего рывка, медная пряжка щелкнула и отлетела метров на пять. Пока нашел ее и прилаживал на место, трактор остановился. С него слез Сноп, взял за уздечку Архимандрита.

— Доброго здоровьишка! — тенорком протянул Подогретый, стараясь отыскать какие-то изменения во внешности Снопа, заглянул в коробы сеялок. — Пусто, Нечипор Иванович?

— Горючего нет, — ответил Сноп. — Семян нет и горючего нет…

— Вы что же, пустые сеялки волочили?

— Волочил… Идем, старик, — легонько дернул за уздечку коня.

— Видите, какой переполох подняли, — Макар показал на людей, которые черными цепочками растянулись на холмах. — Неправильно это, Нечипор Иванович.

— Что «неправильно»? — безучастно спросил Сноп.

— Ну, что вы, значит, таскаете пустые сеялки и сбиваете народ с линии…

— Макар, помолчи, ради бога! Сейчас я тебе не могу ничего сказать, — подавлял свою печаль Сноп.

Архимандрит послушно пошел за хозяином.

Мария увидела, что муж спустился с холма.

— Нечипо-о-ор! — замахала ему платком. — Что ты тут делал? Такого наслышалась!

— Прощался с Выдубом… Поедем, Маруся.

Нечипор усадил жену на линейку, кинул на ее плечи фуфайку: стал накрапывать дождь.

А тем временем Макар Подогретый, со всех сторон окруженный сосенцами, преодолевал Выдубецкие горбы и долины.

— Еще раз говорю вам, — уже хрипел Макар, — что товарищ Нечипор Сноп жив и здоров! И в сеялках было полно зерна.

— Ой, боже мой, что ж там уродит!

— Уже отродили свое Выдубецкие холмы…

— Погибель наступает!

— Вы сознательные или несознательные? — допрашивал людей Макар. — Говорю вам, что все идет по плану…

— Ой, поле ж ты, наше поле, а мы твои колосочки! — залилась слезами Текля. — Никто ж тебя не засеет, никто не увидит, как цветешь ты…

— Чего дерешь горло, Текля?

— Пусть бы они провалились, чтоб я за теми горбами плакала!

— Ты такая, что и огород свой отдала б!

— Макар, что ж оно будет на тех горах?

— Индустрия! — многозначительно провозгласил Макар. — Мы с Гайвороном все вам расскажем, а сейчас я не могу, а то из меня пар идет.

— Меньше надо сала есть.

— Это у меня от сердца, а не от сала.

Толпа постепенно редела. В сельсовет Макар пришел один. Позвонил в контору колхоза:

— Где Гайворон?

— На бюро райкома.

Карта занимала почти всю стену в кабинете Мостового. Это было первое, что увидел Платон, открыв дверь.

— Извините, что опоздал, — обратился Гайворон к Мостовому.

— На бюро райкома не опаздывают, — изрек незнакомый седой мужчина, постучав карандашом по столу.

— Я знаю, — Гайворон растерянно смотрел на присутствующих, — но приехать раньше не мог.

— Садись, — сказал Мостовой.

— Я прошу дать объяснение, почему вы опоздали? — настаивал седой мужчина. — Кстати, где вы работаете?

— Это председатель сосенского колхоза, Гайворон, — пояснил Мостовой.

— Тем более. Когда вас вызывают в райком, нужно бросить все и… нас не интересует, что вы делали.

— Зря не интересует… Извините, не знаю, кто вы, — присаживаясь в углу, ответил Платон.

— Это товарищ Валинов, заместитель председателя облисполкома по промышленности, — отрекомендовал Мостовой, переглянувшись с Турчиным, стоявшим у карты.

— Тем более вы должны знать, чем я занимался, товарищ Валинов! — сказал Гайворон. — Я стоял на дороге и поворачивал обратно машины с семенами, чтобы Нечипор Сноп не засеял Выдубецкие холмы… Не желал бы вам побыть на моем месте…

— Продолжайте, Арсен Климович, — оборвал Гайворона Мостовой.

Платон смотрел на карту, узнавая контуры полей, извилистое русло Русавки, Выдубецкие холмы, леса и луга, улицы села… Гайворон мог бы рассказать все о своей Сосенке, о том, что уже сделано, о чем мечталось. Но карту комментировал Арсен Климович Турчин — начальник строительства сосенского рудника, или объекта под названием «Факел».

— Выдубецкие холмы оказались щедрыми, — продолжил рассказ Турчин, — и мы будем разрабатывать залежи открытым способом. Это даст огромнейший экономический эффект, если учитывать, что сосенская руда имеет высокую валовую ценность. Этим термином мы обозначаем отпускную цену металла, который содержится в одной тонне руды… Строительство начнем с сооружения помещений для рабочих и служащих, детского сада, магазинов. План нашего города готов, — продолжал рассказ Турчин, — и вскоре архитекторы смогут доложить вам подробнее… Уже этой осенью начнем прокладывать железную линию от Косополья к Сосенке и развернем строительство плотины на Русавке, чтоб весенние воды заполнили водоем.

— Какую площадь займет Русавский водоем? — спросил Гайворон.

— В границах пятисот гектаров, — Турчин обвел карандашом площадь на карте.

— В предыдущем проекте водоема не было, — напомнил Гайворон.

— Да, Платон Андреевич, не было, — согласился Турчин. — Но сейчас появилась необходимость построить и обогатительную фабрику… Воды надо — море!.. У вас еще есть вопросы?

— Есть. Сколько гектаров земли займет «Факел»?

— Я уже говорил, что первая очередь строительства — карьерные поля и обогатительная фабрика со всеми службами — займет свыше тысячи гектаров.

— Ясно? — спросил Валинов.

Гайворон не ответил.

— Правительство республики обратилось к колхозникам Сосенки, — заговорил Мостовой, — и к районным организациям с письмом, надеясь, что все мы правильно поймем важность для страны «Факела» и передадим эти земли в распоряжение соответствующего министерства. Я ознакомлю вас с письмом, прежде чем вручим его членам колхоза «Родное поле». Весь урон, причиненный артели строительством объекта, государство компенсирует.

— Что скажете, товарищ Гайворон? — поинтересовался Валинов.

— Пока ничего.

— Как это понимать? — Валинов всем телом повернулся к Гайворону. — Вы обязаны доложить бюро, как идет подготовка к строительству, и так далее.

— Ничего я не могу вам доложить, потому что сам только сейчас узнал о масштабах строительства. Я думал, что речь идет о ста пятидесяти — двухстах гектарах, а получается, что мы должны отдать почти все наши поля.

— Что за настроения? — поднялся с места Валинов. — Вам что, жаль земли, товарищ Гайворон?

— Жаль.

— Слышите? — Валинов обратился к Мостовому. — Это говорит не обыватель, а председатель колхоза, член бюро! Это же хуторянская психология. Моя земелька, мой садочек…

— А вам не жаль земли? — тихо спросил Платон.

— Нет. Раз надо, значит надо, — отчеканивал каждое слово Валинов. — У нас земли хватит.

— Мне, например, жаль сосенских полей… — Гайворон услышал голос Турчина. — Я понимаю душевное состояние людей, которые выросли на этой земле. И Гайворона понимаю.

— Конечно, конечно, Арсен Климович, — оправдывался Валинов, — но сейчас нам не до лирики. Надо решением бюро обязать товарища Гайворона обеспечить в Сосенке организованную встречу первых строителей, подготовить соответствующие выступления и вообще атмосферу, настроение… и немедленно провести собрание…

— Атмосфера и настроения не создаются решениями, а то, что мы будем делать, должно идти не от приказа, а от сердца, — заметил Гайворон. — А что касается моей хуторянской психологии, которую вы усматриваете в любви к «земельке» и «садочкам», то скажу вам, товарищ Валинов: с такой «психологией» я и помру, потому что я хлебороб.

— В первую очередь вы — коммунист! — патетически воскликнул Валинов.

— Поэтому больше всего я и люблю землю нашу.

— Товарищи, кажется, мы несколько отошли от темы, — желая прекратить спор, сказал Мостовой.

— Все по теме, Александр Иванович, — задумчиво промолвил Турчин.

— Ладно, — примирительно усмехнулся Валинов, — будем надеяться… Наконец, товарищу Гайворону отвечать партийным билетом.

— Что за тон, товарищ Валинов? — вскипел Гайворон. — Зачем вы запугиваете меня и оскорбляете хозяев этой земли? Правительство обращается к колхозникам Сосенки с душевными словами, а вы…

— Гайворон, я призываю тебя к порядку! — оборвал Мостовой.

— Если можно, давайте сделаем перерыв, — предложил Турчин.

Мостовой распахнул окно, и кабинет наполнился ароматом осеннего сада.

Похорошела за последние годы Светлана. На глазах подруг она превратилась из толстенькой рыжеватой «президентши» в стройную, красивую девушку. Рыжеватая коса после консультаций с девушками и журналами мод была безжалостно отрезана косопольским парикмахером перед самым возвращением Юхима из армии.

— Вы себя узнаете? Нет, вы скажите, узнаете? — выспрашивал Светлану парикмахер. — Вы должны носить именно такую прическу. Пусть волос вольно падает на ваши плечики. Бог вас упаси обрезать выше! Модно, элегантно…

— А когда надо полоть свеклу, то волос будет лезть в глаза.

— Это не беда. Вы имеете рубль? Если нет, то я вам одолжу…

— Имею, — засмеялась Светлана.

— Вы идете в универмаг, покупаете себе черную ленту и завязываете ее вот так, — показал парикмахер. — Такая прическа называется «конский хвост»… Удобно и очень вам к лицу, я уже не говорю, что цвет ваших волос очень модный и эффектный. А когда вы еще будете мыть голову хной, то хлопцы будут съезжаться со всего района, чтобы посмотреть на вас.

Хлопцы со всего Косопольского района не съезжались в Сосенку, чтоб посмотреть на Светлану Подогретую, но подруги, увидев ее, ахнули. К приезду Юхима и Максима из армии София и Светлана готовились еще с лета. Почти каждый вечер в хате Макара Подогретого устраивались своеобразные выставки женской одежды. Девушки шили сами по новейшим моделям Москвы, Киева и Парижа, правда, с некоторыми изменениями, потому что никто не осмеливался показаться на улицах Сосенки в мини-платье. Но после некоторых размышлений Светлана рискнула и пришла в клуб в такой юбке, что девушки опять ахнули.

…После торжественного ужина, который устроили Снопы и Мазуры в честь своих сыновей, Максим и Юхим наконец выбрались из-за стола и, кивнув — один Светлане, а другой Софии, — исчезли в дверях. Юхим и сейчас не помнит, куда девались тогда Максим и София. Вышли вместе, а через минуту они будто сквозь землю провалились.

— Здравствуй, Светланка, — пересохшими губами прошептал Юхим.

— Здравствуй… Они поцеловались.

— Ждала меня?

— Ждала. Ты любишь меня, Юхим?

— Я ж тебе писал…

— А теперь скажи…

— Люблю, Светланка. Я песню о тебе сложил…

— Спасибо… Значит, любишь?

— Да говорю ж тебе… люблю.

И после этого Юхим ни разу не повторил слово «люблю». Мог часами просидеть с ней, обо всем говорить, песни петь, а как только Светлана: «Любишь меня, Юхим?» — «Ты ж знаешь…»

София хвалилась, что на Новый год у них с Максимом будет свадьба, а этот — ни звука. Разумеется, Светлана никому не говорит, что уже есть у нее и белое свадебное платье, и фата лежит в шкафу, и что вышла б она за Юхима хоть сегодня…

Они сидят друг против друга. Юхим тихонько перебирает пуговички баяна, и по хате разливается задушевная мелодия. У Юхима приятный голос, и кажется Светлане, что эту песню он знает давно-давно…

— Как ты, Юхим, назвал эту песню?

— «Весеннее поле»…

Сосенка очень гордилась своим композитором Юхимом Снопом. Первым исполнителем его песен был Кожухарь, а после него уже пели село и район. А недавно песню Юхима спел по радио Дмитрий Гнатюк. Потом он прислал Юхиму письмо с поздравлением. Юхима приглашали принять участие в конкурсах, предлагали ему свои страницы журналы и газеты, но он не торопился:

— Песня должна сама родиться.

Сноп был счастлив, что песни рождаются в его хате, но вида не подавал.

— Считаю, Михей, — подначивал он Кожухаря, — что песню может сложить каждый человек. Не много, а одну может…

— Ничего ты в этом не смыслишь, — отмахивался Кожухарь. — Чтоб сложить песню, надо дар!

— Ко всему надо иметь дар…

— Правильно, — соглашался Кожухарь, — но природа разные таланты выделяет каждому народу, чтобы он процветал… Вот так. Ты наделен талантом сеять хлеб, а твой сын — еще и песни слагать, чтоб хлеб твой не был пресным и тяжким… Без песни человек не может жить, потому что душа его тогда усыхает.

Когда Юхим получил за свою песню первый гонорар, Нечипор Иванович посоветовал:

— Ты, сын, возврати эти деньги, на песнях нельзя зарабатывать.

— Так всем же композиторам платят. Ведь это труд…

— Композиторам — другое дело. Они с того хлеб едят, а ты на тракторе зарабатываешь. Верни деньги… Ну, а если в самом деле нельзя, то купи на них пионерам барабан…

— Хорошо, тату, — сказал Юхим и, поехав в Косополье, купил для пионерских отрядов шесть барабанов.

…Утих последний аккорд.

— Я тебе дарю эту песню, Светлана.

— Мне еще никто не дарил песен, — Светлана обняла Юхима и поцеловала в щеку. — Это ты уже вторую даришь…

— Почему вторую? — не понял Юхим.

— Первую ты когда-то подарил Стеше… вместе с транзисторным приемником. Забыл? Не сердись, но это правда…

— Правда…

— Потеряла она твой подарок.

— Зачем ты вспоминаешь? Это было давно…

— Тебе неприятно вспоминать? — Светлана видит, как холодеют его глаза.

— Почему? Стеша — славная девушка.

— Ты жалеешь, что не досталась тебе? — Светлана вот-вот заплачет.

— Глупенькая. — Юхим обнял Светлану. — Я просто говорю то, что есть, а сожалею не я.

— Знаю, это я так… А София замуж выходит, — вздыхает Светлана.

— Давно пора, — засмеялся Юхим, потом подхватил Светлану на руки и закружился по хате. — А ты хочешь замуж, хочешь? Скажи! Скажи!

— Да скажи уж ты ему! — подает с порога голос мать Юхима.

Юхим растерялся, так и стоял со Светланой на руках. А тут еще зашел и отец.

— Куда это ты ее, сын, несешь?

— Я — туда… тату… вот несу, — не мог опомниться Юхим.

— А зачем? — Нечипор Сноп, обойдя сына со Светланою на руках, повесил фуражку на колышек. — Пусть уж у нас остается, не выбрасывать же такое добро.

— А чтоб ты угорел, старый, — засмеялась Мария. — Такое о девушке сказать!

— Посади ее, посади, — легонько прикоснулся к плечу сына Нечипор. — Вот так.

Юхим осторожно посадил Светлану на скамейку:

— Это мы, тату, значит, так… Светлана зашла…

— Так я и говорю, пусть остается и нашей будет, — подошел к Светлане и будто маленькую погладил ладонью по голове. — Будешь нашей, Светлана?

— Не знаю… не знаю, — покраснела.

— Будет, тату, будет, — сказал Юхим.

— Вот и хорошо, дети. Подавай, Маруся, обед.

Мария и Светлана накрыли стол белой скатертью, достали посуду. Нечипор помыл руки, вызвал Юхима в другую комнату.

— Дай мне, сын, белой бумаги и ручку с черными чернилами.

— Что вы, батя, собираетесь писать?

— Напишу Гайворону заявление. Пусть снимают меня с бригадиров. Распрощался я уже с полем и с холмами Выдубецкими…

— Тату, нельзя так.

— Я никогда не обманывал землю и людей. А если пришлось Снопу волочить пустые сеялки, значит, земля мне уже не будет верить. Вот и давай бумагу и ручку с черными чернилами. — Сноп помолчал, прошелся по комнате, а потом остановился перед сыном: — Ты, Юхим, сделай для меня… одним словом, напиши мне, сын, песню о Выдубецких высотах… Высокие-высокие, что и птица до их вершины не долетит… а стоят они засеянные. Кто ж засеял их? А засеяли их хлебом-пшеницей славные хлопцы-молодцы с доброго рода… Черные тучи наступают, белым снегом засыпают, — а высоты зеленеют. Сложи мне, сын, песню…

VIII

«Дорогой Платон!

Прошла неделя, как ты уехал от нас, от меня. Хожу, будто в тумане, не знаю, был ли ты в самом деле, или мне только приснилось. Опротивело жить снами и мечтами. Однажды ты вырвал меня из этого сновидения, когда я приезжала к тебе в Сосенку. Я была тогда счастливая. Минуло четыре года. Страшно подумать, что уже столько времени мы с тобой не вместе. Ты из-за меня пережил многое, и я тебе так благодарна за твою любовь и верность! Хотя они тебе не принесли радости. Я не родила тебе ни сына, ни дочки, не согревала тебя, когда приходил с холодных осенних полей в нетопленую хату, не говорила тебе ласковых слов, когда твое сердце разъедала тоска…

Ты приезжал ко мне в больницу за сотни километров на несколько часов, и это было мне утехой. Я знаю, что эти четыре года были для тебя годами тяжких мук. Ты мог бы оставить меня, жениться на другой. Я не знаю, что тебя удержало от такого шага: любовь ко мне или твое упрямство.

В награду за свои страдания, за свою любовь ко мне (буду верить в это) ты не получил ничего. Ты приехал, чтоб увезти меня с собой, а я притворилась, будто не понимаю твоего намерения. Подло… Но не осуждай меня, Платон. Я тебе уже говорила, что после операции у меня появился какой-то скотский страх за свою жизнь. И я не могу одолеть его. Я умоляю тебя, помоги мне избавиться от этого!

Твоя  Н а т а л к а».

«Дорогая Наталка!

Прости, что не сразу ответил на твое письмо. Не потому, что работы по самую завязку, а просто все эти дни думал о нас с тобой. Да, я в самом деле приезжал, чтобы взять тебя домой. Это был моя мечта, я ждал этого дня, как судьбу. Я любил тебя так, как умел, и страдал, и мучился, как умел. Если хочешь, можешь называть мою любовь упрямством. Только не надо делать из меня мученика и сосенского рыцаря-чудака. В глазах некоторых своих односельчан и жен районного начальства я такой благородный и святой, что даже самому себе противен. Нельзя элементарную человеческую порядочность, которая передана нам от наших прадедов, считать чем-то необыкновенным в нашем обществе.

Теперь о любви. Я не знаю другой любви, чем та, которая родилась между нами еще в Киеве и расцвела в Сосенке. Прошли годы нашей разлуки, печали (это удивительная почва для вспышки самых лучших чувств) — что же? Ничего, оказывается, нет у Наталочки, кроме «скотского страха за свою жизнь». Мне нравится, когда вещи называют своими именами. И Ольге Аркадьевне я очень благодарен, что она не разыгрывала передо мной спектаклей, а просто дала мне понять, что я в вашей вилле лишний. Мы с тобой не дети, жена моя, и я боюсь, что не смогу помочь тебе преодолеть страх, тем более на таком расстоянии.

Будь здорова, Наталочка!

П л а т о н».

«Платон!

Я знаю, что не заслужила лучшего письма, и мне очень больно. Чувствую, что ты с каждым днем все дальше и дальше от меня. Мне хочется крикнуть: «Остановись!» Но кто услышит этот мой крик? Приедет с конгресса профессор Крещенко, и я посоветуюсь с ним. Я хочу приехать к тебе. Я не могу здесь жить, я не знаю, как жить… Не уходи от меня, Платон! Жди!

Твоя  Н а т а л к а».

«Наталочка!

Я жду! Ты мне сейчас очень нужна! Мы должны быть счастливы. Бросай все, приезжай. Я люблю тебя, Наталка.

П л а т о н».

Ольга Аркадьевна прочла это письмо и разорвала его на мелкие кусочки.

— Был почтальон? — спросила Наталка. — Мне ничего нет?

— Нет.

— Почему же он не пишет?

— Не знаю. Ты еще о нем думаешь?

— Думаю.

«Добрый день, Платон!

Меня очень беспокоит состояние Наталки. Она стала необыкновенно нервная, а для нее это смертельная опасность. Я заметила, что особенно она нервничает, когда получает ваши письма. Я не знаю их содержания, но очень прошу вас не волновать Наталку. Так будет лучше и для нее и для вас.

Бывайте здоровы.

О.  А.  Н а р б у т о в а».

«Платон!

Три месяца от тебя нет ни единого письма. Я оскорбила тебя? Почему ты не пишешь? Забыл? Так мне и надо. Крещенко запретил мне выезжать. Давид сказал, что профессора уговорила моя мать. Она держит меня в постоянном страхе, и я боюсь жить. Наверное, ты не жди меня, Платон. Если бы ты был со мной… Не приедешь? А может, на мой день рождения?

Н а т а л к а».

«ВИННИЦА ЛАТИНСКОЕ ШОССЕ 12 Б НАТАЛЬЕ НАРБУТОВОЙ

ПОЗДРАВЛЯЕМ ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ЖЕЛАЕМ СЧАСТЬЯ МУЖЕСТВЕННОГО СЕРДЦА И ГОЛУБЫХ ТЕЛЕЖЕК ТЧК

ПЛАТОН ВАСИЛЬ»

Ольга Аркадьевна ткнула Наталке телеграмму:

— Муженек! Приехать не мог на день рождения жены!

— Значит, не мог.

— Государственный деятель! — Ольга Аркадьевна налила в чашечки кофе и понесла в сад гостям.

Гостей было немного: несколько знакомых отца и приятельниц матери Только приличия ради Наталка немного посидела за столом Потом поднялась в свою комнату, села на подоконник. Были видны уголок сада и беседка, гости за столом. В центре внимания — накрашенная блондинка неопределенного возраста в мини-юбке, Люда. Она сидела в шезлонге и так смеялась, что звенело в ушах. Отец помешивал ложечкой кофе, молчал — чужой среди этих людей. Наталке искренне стало его жаль. Доконали старика вечные распри с матерью. Почему так случилось? Ведь до того, как отец демобилизовался, в доме всегда царили согласие, атмосфера взаимной любви и приязни, семейного уюта. А сейчас только привычка сводит их за обедом и ужином.

Наталка чувствовала, что отцу нужна в этой житейской суете поддержка. Михаил Константинович искал работу. Каждый раз, когда он возвращался из города, Ольга Аркадьевна встречала его стандартным вопросом:

— Ну что?

Отец устало садился на скамеечку и докладывал:

— Предлагали заведовать складом кондитерской фабрики.

— Иди! И не раздумывай долго! Как сыр в масле будешь…

— Не пойду я ни на какие склады, Ольга.

— Глупый. Еще куда посылали? Говори! — Мать в эти минуты была похожа на строгого следователя.

— Директором швейной мастерской.

— Соглашайся. Будешь…

— Не иди, отец, — оборвала Наталка.

— А сколько ж он будет слоняться без дел? — спрашивала Ольга Аркадьевна. — У нас такие расходы! Мы не проживем на пенсию.

— Мы, мама, могли бы, кстати, меньше покупать разной мишуры, — сказала Наталка.

— Я не для себя покупаю эти перстни и сережки, тебе останутся… И это — всегда деньги.

— Мне ничего не надо.

— Хватит тебе, Ольга. — Нарбутов закурил сигарету. — Завтра я пойду в горком партии.

Наталка заметила, что у него дрожали руки. Секретарь горкома партии выслушал Нарбутова.

— Мне товарищи из орготдела докладывали, что вам предлагали несколько должностей, но вы отказывались.

— Меня, наверное, не так поняли товарищи. Мне не нужны никакие склады, мастерские одежды… Я хочу настоящего дела, — ответил Нарбутов.

— У вас большой опыт, товарищ полковник, мы это знаем и что-нибудь придумаем, а сейчас подходящих вакансий, к сожалению, нет.

— Каких вакансий?

— Номенклатурных, — пошел на откровенность секретарь. — Так сказать, руководящих.

— Я не прошу у вас таких должностей. Пошлите меня на любую работу, чтобы я мог быть полезным.

Секретарь горкома облегченно вздохнул…

— Михаил Константинович, это уже деловой разговор, извините, но я думал, что вы добиваетесь…

— Я ничего не добиваюсь, товарищ секретарь.

— У нас есть автоколонна при строительно-монтажном управлении, не колонна, а горе. Четыре начальника за год сменились, все планы у них летят вверх тормашками. Машины разбитые, дисциплины никакой… Обком за эту колонну мне скоро выговор влепит, точно. Пойдете начальником? Но предупреждаю вас, Михаил Константинович, будет тяжело.

Нарбутов не колебался:

— Пойду.

Выслушав мужа, Ольга Аркадьевна презрительно усмехнулась:

— Доходился! Слышала, Наталка? С утра до ночи будет сидеть в мастерских да материться с шоферней. Полковник…

— Буду! — ахнул кулаком по столу Нарбутов. — Потому что я хочу еще жить!

— Отец, ты правильно поступил, — сказала Наталка. — Честное слово, лучше материться с шоферами, чем выслушивать тирады нашей очаровательной мамаши.

Отец возвращался с работы поздно, иногда его подвозил какой-нибудь самосвал. Наталка выбегала к калитке и кричала:

— Привет автоколонне!

И казалось в такие минуты Нарбутову, будто вернулись далекие молодые годы. Переодевшись, он рассказывал дочке, как прошел день.

— Очень интересно! — бросала Ольга Аркадьевна. — Он достал два коленчатых вала!

— Не два, а три, — поправлял Нарбутов.

— Подвиг!

…Мать включила свет в саду. Люда, покачивая бедрами, пела:

Я встретил вас, и все былое…

Наталка увидела Давида с букетом роз. Он поздоровался со всеми и поцеловал руку Ольге Аркадьевне. О чем-то спросил, и мать указала на комнату Наташи. Давид вошел без стука.

— До тридцати лет женщины имеют право отмечать свой день рождения, потом рекомендуется держать эти даты в тайне. Наталочка, это обыкновенные розы, но я ходил за ними в Старый город. Шесть километров — комментарии излишни. Руку я целовал твоей маме, а ты подставляй щеку. Если мне дадут рюмку водки, я выпью за твое здоровье.

— Может, пойдем в сад?

— Нет. На меня отрицательно влияют бедра Людмилы, — засмеялся Давид.

— Не смотри.

— Это невозможно, потому что мне кажется, будто Люда сложена только из одних бедер.

Наталка принесла коньяк и яблоки. Давид выпил.

— Можешь меня поздравить, Наташа.

— С чем? Защитил докторскую диссертацию?

— Больше. Шеф разрешил идти в отпуск. Через два дня я буду толкаться в Ялте.

— Завидую.

— Едем вместе. А что?

— Давид! — позвала Ольга Аркадьевна. — Дамы ждут.

В саду рычали саксофоны — мать принесла магнитофон.

Люда ввинчивала каблучки в гравий:

— Давид, шейк!

— Очень полезный танец для функций таза и мускулов живота, — прокомментировал Давид па Люды. Потом сбросил пиджак и, уловив ритм, стал достойным партнером очаровательной дамы.

— Ну, как? — в глазах Люды прыгали чертенята.

— Люда, вы секс-бомба.

— А что такое секс?

— Об этом я вам расскажу потом.

— Почему не идет Наталка?

— В день рождения человек должен поразмышлять о своей жизни, — сказал Давид, обращаясь к Люде и наливая шампанского. — Наталка размышляет… Будем тактичными и выпьем за родителей именинницы. Ваше здоровье!

— Если б не вы, Давид, то я бы умерла со скуки! — Ольга Аркадьевна поцеловала Сокальского.

— И я, — потянулась к Давиду Люда.

— Люда, вы кусаетесь! — заметил Давид.

— А вы совсем не умеете целоваться.

— Вот поеду в Ялту и попрактикуюсь, — пообещал Давид.

— Возьмите меня с собой, — кокетничала Люда.

— Мой бюджет не выдержит такой нагрузки.

— Я вас прокормлю…

Наталка перечитывала телеграмму. Даже не написал «целую»… «Желаю счастья, мужественного сердца и голубых тележек…» Нет ни мужества, ни голубых тележек. Наталка думает об этом без жалости. Она просто хотела, чтоб… Фу, какие противные мысли лезут в голову! Но их не отгонишь. Она хотела б опять прийти к нему ночью, в этот сад… А потом пусть бы и уехал. Наталка чувствует, как все ее тело наливается сладкой истомой. Нет, больше нельзя мордовать себя.

— Наталка, почему ты сидишь в темноте? — Ольга Аркадьевна неслышно вошла, в комнату.

— Мне так хорошо. Гости разошлись?

— Остались Давид и Люда… У нас возникла идея, Наталочка.

— Новый фасон платья?

— Нет. Давид просит, чтобы ты поехала с ним к морю.

— Мне нельзя ехать на такое адское солнце.

— Давид предлагает поехать на Рижское взморье. Там для тебя чудный климат. Неповторимое море…

— Почему он сам не сказал мне?

— Наверное, ему неудобно, понимаешь, неженатый мужчина… Но надо плюнуть на мещанские условности. Давид говорит, что ты вернешься оттуда абсолютно здоровой. Подумаешь? Мы тебе с отцом советуем.

— Отец тоже советует? — удивилась Наталка.

— Разве он тебе враг?

— Я подумаю, мама.

— Тут не над чем думать.

В самом деле, над чем думать? Море. Красавица Рига. Новые люди, пляжи. Зачем томиться в этих комнатах, чего ждать, когда жизнь вдруг открывает перед тобой столько заманчивых перспектив? Спасибо тебе, Давид, ты настоящий друг. Ехать, ехать немедленно! Это просто здорово, что Давид придумал такую поездку. Собственно, Наталка должна была благодарить не Давида, а мать. Выслушав Давида, Ольга Аркадьевна вздохнула:

— Вы сказали Наташе, что едете в Ялту?

— Да.

— Жаль.

— Почему? — удивился Давид.

— Она всю жизнь мечтала поехать на море, но Ялта ей не подходит.

— Там сейчас жарко, — согласился Давид. — Однако Наталку можно послать, скажем, на Рижское взморье.

— Не могу же я отпустить ее одну. Если б вы, Давид, изменили свой план…

— Я? — растерялся Давид. — Конечно, мне все равно куда ехать. Но…

— Вы — врач, — улыбнулась Ольга Аркадьевна, — и ваши отношения с Наталкой не вызовут ни у кого никакого подозрения.

— Конечно, мы друзья. За эти годы мы…

— Вы сделали бы нам огромную услугу, Давид.

— Пожалуйста, я готов. Но не будет ли возражать Михаил Константинович?

— Ты не возражаешь, Михайло? — обратилась она к Нарбутову.

— Пусть решает Наталка. Хотя есть определенные причины, которые тоже надо учитывать. — Нарбутов надеялся, что Сокальский поймет этот намек.

— Наоборот, Платон будет рад, — разъяснила намек Нарбутова Ольга Аркадьевна. — Мы живем в двадцатом веке, а не во времена феодализма. Спасибо вам, Давид, что вы подумали о Наталке, — растроганная Ольга Аркадьевна щедро подарила свою инициативу Сокальскому.

Надо отдать должное Люде. Она сделала все для того, чтобы Наталка поехала к морю, имея в своих чемоданах достаточное количество модных платьев, кофточек и купальников.

— Наталка, ты пленишь всю Ригу и окрестное побережье! У тебя прекрасная фигура! И не бойся декольте, — напутствовала Люда, — оно делает каждую женщину таинственной, но надо не все показывать, что ты имеешь. Нужно дать всем, кто на тебя смотрит, возможность пофантазировать.

Настал день отъезда. С утра появился несколько растерянный Давид в новом сером костюме.

— Билеты я достал, послал телеграмму в Дубулты, в пансионат. Одним словом, если наш сервис окажется таким, как о нем пишут в газетах, то мы едем будто домой.

Нарбутов приехал на вокзал прямо с работы, в замусоленном комбинезоне и рядом с разряженными Ольгой Аркадьевной и Людой чувствовал себя неловко. Наталка взяла его под руку:

— У тебя плохое настроение? Ты недоволен, что я еду?

— Я надеюсь, что у тебя достаточно здравого смысла, Наталка.

— Не будем, батя, старомодными.

— Хватит читать ей мораль, — подошла Ольга Аркадьевна. — Давид, ни в коем случае не давайте Наталке мороженого.

Подошел поезд. Занесли вещи в купе. Перебросились несколькими бессодержательными фразами, распрощались, Давид поставил чемоданы и вышел в коридор, оставив Наталку переодеваться. Наталка начала тихо прикрывать дверь, чтоб не разбудить пассажира на нижней полке. Она вначале даже подумала, что там лежали сваленные в кучу матрасы, накрытые простыней. Но куча вдруг зашевелилась, и Наталка разглядела толстенную женщину в синем спортивном костюме. Если бы не прическа, то можно было бы предположить, что это Жаботинский или Григорий Новак.

— Какая станция? — прогундосила женщина.

— Винница.

— А что это за город?

— Областной центр.

— Не слышала… Это ваш муж? — она указала глазами на дверь. — Симпатичный. Я люблю брюнетов.

— Это не мой муж.

— По-нимаю. Далеко едете?

— В Ригу.

— По-нимаю. Туда с мужьями не ездят. Я ночью храплю, — предупредила женщина.

— Я тоже, — сказала Наталка.

— Значит, у нас будет дуэт… Я отдыхала у подруги в Херсоне. Прекрасно!.. Купались в Днепре, я так похудела… Мы с моей подругой пели в опере. У меня — сопрано. Я — Капитолина Изюмова. Слышали? Не слышали. А когда-то я гремела… Зовите вашего э-э… мужа, будем завтракать. У меня курица и портвейн. Как его звать? Давид? — Капитолина отодвинула дверь. — Давид, втискивайся!

— Простите, но мы с вами не разминемся.

Капитолина загородила собой окно, и Давид как-то умостился на диване.

— Начнем, дети мои, — Капитолина достала две курицы, бутылку вина. — Портвейн — это жизнь. Жаль, что ваша жена не пьет. Вино и мужчины только и держали меня на свете… Зовите меня просто Капа. Так меня звал когда-то в Одессе Куприн… У вас что, свадебное путешествие? Нет. По-нимаю… Сейчас я усну на часик. Если буду храпеть — разбудите…

— Помню, я еще молодушкой была! — затянуло сопрано на весь вагон, потом боком умостилось на диване и закрыло глаза.

Через несколько минут купе вздрогнуло от богатырского храпа. Зазвенела настольная лампа, закачались шелковые занавески на окне. Давид и Наталка вышла в коридор и простояли там до Казатина. На остановке сопрано проснулось:

— Видите, а я и не храпела! Портвейн мне очень помогает. Какая станция? Казатин? Слышала, когда-то я там выступала…

Когда сопрано не спало, то было очаровательной женщиной. Капа следила не только за собой, но и за Наталкой: на каждой станции заставляла вместе с ней выходить на перрон и делать вольные упражнения. Ее абсолютно не смущало то, что вокруг собиралась толпа зевак. А в Могилеве ей устроили на перроне овацию: кто-то сказал, что это экс-чемпион мира по бросанию диска.

— Обо мне еще не забыли, — задумчиво промолвила Капа, кланяясь во все стороны.

Узнав, что Наталка и Давид едут в Дубулты без путевок, Капа что-то написала на листе бумаги и отдала его Наталке.

— Это записка к моей подруге Лючии Стэц, она была нашим концертмейстером. У нее в Риге квартира и сто тысяч знакомых. Она вам поможет. Не стоит благодарить, вы мне, молодые, нравитесь.

Лючия Стэц, высокая седая бабуся, на удивление проворная и стройная, прочитала записку и пригласила Наталку и Давида в гостиную.

— Узнаю Капу. Каждый раз она умножает круг моих знакомых. Пейте кофе, а я сейчас позвоню. Вы с Украины? Я в восторге от вашего оперного театра. Когда он гастролировал в Москве, я специально ездила туда, чтобы послушать Евгению Мирошниченко и Бэллу Руденко. Колоссально! И еще я в восторге от вашего Лысенко.

— Нам очень приятно, — сказала Наталка.

Лючия долго куда-то звонила, возвратилась радостная.

— Если вы не устроитесь в пансионате, то можете остановиться у моих приятелей в Дубултах. Адрес я вам напишу. Сильва и Янис Сурвиллы. Дети их поехали на Кавказ, и квартира свободна. Вы будете себя чувствовать, как дома. Устраивайтесь и позвоните мне, я буду рада.

Поблагодарив гостеприимную Лючию, Наталка и Давид взяли такси и через полчаса были в Дубултах. В пансионате им предложили капитальную брезентовую палатку. Давид отказался, боясь, что Наталка может простудиться.

— Поедем к Сурвиллам.

Наталке очень понравился домик Сурвиллов да и сами хозяева — старенькие, симпатичные люди.

Сильва Эрнестовна провела их на второй этаж:

— Вот ваша комната, спать можно и на балконе. Ванна — рядом. Готовить можете на кухне, а то в ресторанах дорого. Устраивайтесь. Мы вообще никого не принимаем, но отказать Лючии я не могла. Это подруга моего детства… Мы когда-то вместе работали в цирке… Помойтесь с дороги и приходите пить кофе.

День угасал. Сквозь высокие золотистые стволы сосен виднелось седое море, неспокойное и тревожное, а может, это только так казалось Наталке. Что-то удручало ее, и Наталка не могла найти причины. Все ведь сложилось прекрасно: встретились хорошие люди, рядом море, уютная комната… Комната… Одна широкая кровать, кресла, трельяж, шкаф… Конечно же хозяева приняли их с Давидом за супружескую чету. Но это невозможно… Надо объяснить Сильве Эрнестовне. Кто-то постучал в дверь.

— Прошу.

— Мы приглашаем вас к столу, — церемонно поклонился Янис. Он был в белой сорочке с пышным черным бантом. — Простите, ваш муж еще в ванной? О, извините!

— Я сейчас буду готов! — ответил из ванной Давид.

— Вам нравится у нас, Натали? Тут хочется жить тысячу лет, — Янис вышел на балкон. — Вы слышите, как шумит море? Вы с ним можете разговаривать, как с живым… Но это в мои годы… А вам еще есть о чем говорить с вашим мужем.

Янис проводил Наталку и Давида в просторную комнату, посадил возле столика в удобные кресла, наполнил маленькие рюмочки. Сильва Эрнестовна принесла кофе.

— Это знаменитый рижский бальзам. Самый лучший напиток в мире, помогает от двадцати семи болезней, — Янис подал рюмки Наталке и жене.

— Янис, больше двух рюмок ты сегодня не получишь, даже если будешь заливаться соловьем, — заверила Сильва Эрнестовна.

— У вас тоже такая жена? — обратился Янис к Давиду. — Если нет — пользуйтесь случаем… За ваш приезд… За Украину… Там тоже мое сердце… На Украине погиб в двадцать восьмом году мой брат… Он служил вместе с Яном Фабрициусом… За наше знакомство и за нашу дружбу.

— Теперь я хочу угостить вас украинской горилкой, — сказал Давид, сбегал на второй этаж и принес бутылку с перцем.

— Весьма вкусен бальзам, — похвалил Янис, попробовав.

— Янис, ты много себе позволяешь, — сделала замечание Сильва Эрнестовна.

— Сильва… Мне кажется, нам сегодня не надо выступать на арене. Мы были когда-то чудной парой. — Янис обнял жену. — Мы работали под куполом цирка на трапециях. Нас видела вся Европа…

— Да, когда-то мы летали в поднебесье, а сейчас уже не очень быстро ходим по земле, — печально улыбнулась Сильва Эрнестовна.

— Всему свое время. Диалектика… Теперь я советую вам пройтись к морю, а потом хорошо отдохнуть с дороги.

Наталка и Давид долго сидели на берегу, слушая величественную симфонию моря.

— Замерзла? — Давид накинул свой пиджак на плечи Наталки.

— Мне хорошо… Легко дышится…

— Мне тоже… Ты не жалеешь, что поехала?

— Нет, — ответила после паузы. — Давид…

— Что, Наталка?

— Понимаешь… мы не можем оставаться в одной комнате…

— Почему? Я врач и… даю тебе слово, что… Ты можешь не беспокоиться… Я буду спать на балконе…

— Нет. Я попрошу Сильву Эрнестовну, чтобы она устроила тебя в другом месте.

— Пожалуйста. Но это условности. Им нет абсолютно никакого дела до нас.

— Кому? Условностям?

— Нет, хозяевам.

— Я должна им сказать.

— Не возражаю. Пусть убедятся, что и в наше время существует платоническая любовь. Поверь, что я это не связываю с именем твоего мужа…

— Ты опасно шутишь, Давид.

— Это не шутка, Наталка.

— Не понимаю.

— Слепая? — Давид взял Наталку за плечи, повернул к себе.

— Пусти, не надо, — Наталка выскользнула из пиджака и отошла. — Или ты считаешь, что на курорте надо обязательно флиртовать?

— Я люблю тебя, Наталка. Разве ты не видишь?

— Давид, не подходи!

— Я люблю тебя, — повторял он, приближаясь к Наталке. — Давно… Слышишь?

Наталка прямо в туфлях побежала в море. Он догнал ее, целовал в горячие губы, что-то говорил, но Наталка ничего не слышала…

Давид вывел ее на берег, а она шаталась, будто пьяная, в ее глазах застыл испуг. Надо немедленно убежать отсюда, остановить первую же машину, поехать на вокзал… в Сосенку… Нельзя обрывать последнюю нить, которая связывает ее с Платоном… Что связывает? Ничего не связывает. Это все плод болезненного воображения. Все кончилось. Нет голубых тележек… Платон никогда не оставит Сосенку, никогда… Это его судьба… А что делать ей?

— Давид, отведи меня домой, — прошептала Наталка.

Он крепко обнял ее, закутав в пиджак. Наталка шла покорно. Чувствовала его руку на талии, и не было у нее сил вырваться.

— Я приготовила вам постель, — встретила их Сильва Эрнестовна. — Спокойной ночи!

Сбросив туфли, Наталка босыми ногами считала ступеньки. Три… Пять… Шесть… Надо сказать Сильве Эрнестовне, чтобы Давида поместили в другой комнате… Девять… десять… Надо позвать ее… Двенадцать… тринадцать… Зачем звать? Ей так хорошо с ним… Сколько ночей просидел он в клинике над ней? У него сильные руки хирурга… Да, она знает, что он любит ее… любит… Шесть… семь… Сбилась со счета…

— Заходи, Наталочка. — Давид открыл дверь.

Первое, что увидела Наталка, была широкая кровать с двумя огромными подушками — пухлыми и белыми… Еще можно позвать Сильву Эрнестовну, можно, она придет и заберет Давида… Что-то щелкнуло. Это Давид повернул в дверях ключ… Почему он не включил свет? Нет, не надо, не надо… Он зашел в ванную. Нет, она не может при нем раздеться. Наталка сорвала с себя платье и, будто вор, подкралась к кровати. Надо позвать Сильву. Открыть дверь и крикнуть… Он вышел из ванной…

— Не надо, Давид, не…

Платон долго стучал, пока наконец из дома выбежала Ольга Аркадьевна.

— Вы? — Змейки ее бровей полезли на лоб.

— Я. Добрый день.

— Почему вы не известили, что приедете?

— А я и сам не знал, Ольга Аркадьевна. Был в Киеве, освободился и… приехал. До поезда — два часа. Где Наташа? Как она?

— Ничего, лучше… Хорошо… Заходите, скоро придет Михаил Константинович.

На веранде Платон развернул сверток.

— Понравится Наташе?

Огромный голубой шарф пухом взлетел к потолку.

— Два часа отстоял в очереди. Канадский. Как вы отгуляли именины? Я не мог быть, в Сосенке такое начинается…

— Понимаете, Платон… Наташи нет, она уехала. Врачи посоветовали…

— Куда уехала?

— На Рижское взморье. Там для нее чудный климат и море. Она так мечтала…

— Жаль… Нет, собственно, хорошо, что поехала. — Платон очень старательно свертывал шарф. — Давно поехала?

— Уже полмесяца, пишет, что прекрасно устроилась, близко море…

— А она разве не в санаторий поехала?

— Нет… Так… Кажется, пришел наш начальник автоколонны, — Ольга Аркадьевна торопливо выбежала на подворье.

До отхода поезда, которым должен был уезжать Платон, остался час.

— Мне пора, — сказал Платон вошедшему Нарбутову. — Дайте мне адрес Наталки.

— Я тебя провожу, Платон. — Нарбутову хотелось как-то сгладить неловкость.

На вокзале Нарбутов, желая успокоить Платона, сказал:

— Ты ничего не думай, Платон… У них с Наталкой просто дружба, так что не усматривай в поездке что-нибудь такое…

— Вы о чем, Михаил Константинович? — не понял Платон.

— Ну, о том, что они поехали вдвоем… Наталка и Давид. Разве тебе не сказала Ольга Аркадьевна?

— Нет.

— Почему же она не сказала? — Лицо Нарбутова вдруг помертвело.

— Спросите Ольгу Аркадьевну.

— Платон, все будет в порядке, — убеждал Нарбутов. — Все должно быть хорошо…

Поезд тронулся, а Нарбутов все шел возле окна и повторял, будто заклиная:

— Все будет в порядке… Должно быть…

IX

В Косополье уже неделю афиши анонсировали новый фильм. Огромнейшие щиты извещали: скоро на экранах — «Чародейка». В главной роли — бывшая колхозница села Сосенки Стеша Чугай. И Стеша улыбалась косопольчанам с широких полотен, ее узнавали по большим раскосым глазам, по чарующей загадочной улыбке.

Олег Дынька, секретарь Сосенского сельсовета, первым увидел эти афиши, зашел в кинопрокат и выпросил несколько экземпляров для своего села. К вечеру уже вся Сосенка побывала возле ярких плакатов. Так вернулась в свое село Стеша Чугай…

Засветились фонари, осенний вечер опустился на Сосенку, а люди все еще стояли возле афиш, всматриваясь в знакомые черты, все-таки не веря, что это в самом деле та Стеша, которая пасла скот, носилась как безумная на своем Гнедке, доила коров — тут, в Сосенке. В этом взлете Стеши было что-то непостижимое.

— Не может быть, — промолвил Савка Чемерис.

— Так нарисовано ж. Разве не видите?

— Вижу. Но не может быть, — настаивал на своем Чемерис.

Михей, протискиваясь к афише, тянул за собой Савку:

— Читай. В главной роли — Стеша Чугай. Напечатано.

— Может быть, — согласился Чемерис.

— И уродится ж такое!

— Писаная красавица. Как Магдалина святая.

— Теперь пойдет слава по всему миру. Наша, сосенская.

— Теперь к ней, наверное, и не подступишься.

— Стешка не такая.

— Вот уж денег гребанет!

— Тебе все деньги. А это высокое дело, искусство.

— А Чугай взял афишу у Дыньки и как в воду канул.

— Намучился за свой век, но и счастья дождался.

— А я б свою ни за что не отпустила в артистки, там, говорят, такое с ними вытворяют!

— С глупыми везде вытворяют. А твоя уже глаза подводит…

— Да вре…

— Смотрите, смотрите! Платон идет.

Молодайки притихли, расступились. Гайворон неторопливо подошел к афише. Несколько Стешек впилось в него жгучими глазами. Он прочел в них укор, хотя она улыбалась.

Федор Рыбка сделал все, чтобы Сосенка первой увидела фильм. Он прибыл с утра чисто побритым, в новом костюме, с синей бабочкой. Федора сопровождала Люба. Ей нравилось, что люди сердечно встречали ее мужа, что председатель сельсовета Макар Подогретый обнял его, как товарища, и отрапортовал:

— Билеты все проданы! Придется тебе, Федор, три сеанса крутить.

— Могу, — согласился Бабочка и начал сгружать аппаратуру.

— Допризывники, помогите, — крикнул Подогретый ребятне, которая окружила машину.

Повторять не пришлось. Целая рота малышей и постарше кинулась к машине и начала тянуть в клуб все, что попадало под руки. Федор перенес аппарат, а возле уже лежали и коробки с лентами, и динамики, и запасное колесо от машины, и старая фуфайка.

Федор профессиональным взглядом окинул зал: небольшой, но уютный, видать, строили без всяких проектов. Каменщики всю душу в него вложили, столяр Никодим Дынька сам делал дубовые панели, резьбу на двери. Глухонемой Иван Лисняк разрисовал потолки и отдал клубу свои картины, оставив себе только портрет жены Кати с лицом богини и маленькими натруженными руками крестьянки.

Через час зал был переполнен. На лучших местах Олег Дынька посадил Поликарпа Чугая, Нечипора Снопа, Михея Кожухаря, Савку Чемериса и Мирона Мазура. Они пришли с женами и сидели несколько смущенные от такого к ним внимания. Тонкогубая Текля Дынька крутилась, как веретено: ей очень хотелось, чтобы женская общественность Сосенки отметила ее новый роскошный платок.

Поликарп Чугай — в новой фуфайке и синей сатиновой рубахе с белыми пуговицами — был, как никогда, торжественный, словно ждал людского приговора. Его волнение выдавали только руки, которые, будто выструганные из корней, лежали на коленях и мелко дрожали. А вокруг стоял гомон. Смеялись хлопцы и девчата, перешептывались, поглядывая время от времени на дверь. Их сейчас интересовало одно: почему не пришел Платон Гайворон.

— Не хочет, кума, растравлять свою душу.

— Да он уже и забыл о ней!

— Настоящую любовь и ржа не ест.

— Это правда…

Открылась дверь, и вошел Семен Федорович Коляда с Меланкой. Бывшему председателю артели принесли два стула, и Коляда, пропустив вперед жену, прошагал через весь зал, поскрипывая огромными сверкающими сапогами.

Макар Подогретый посмотрел на часы и сказал:

— Начинай, Федя!

В зале потух свет, и из динамиков зазвучали первые музыкальные аккорды.

Платон поставил газик у подворья. В хате снял пиджак и лег на топчан. Почувствовал, как наливается усталостью тело, закрыл глаза: перед ним стояла Стеша. Нет, не та, которая смотрела на него с афиш, а другая, еще сосенская, в большом цветастом платке. Ночь. Ветряк. Какая она теперь? Как на афише? Только сейчас вспомнил, как расступились люди, когда он подошел, с каким интересом посматривали на него, словно ждали, что произойдет что-то необыкновенное.

А что могло случиться? Ничего. Ну, стала Стеша актрисой. Какое ему до этого дело? Но подкрадывается сомнение: разве нет дела? Почему ж заволокло пеленою глаза и до боли сжалось сердце, когда еще издали увидел ее, будто живую? Нет, это все он просто выдумал. Никто и внимания не обратил, когда подошел к афише. А если так, то надо идти в клуб и посмотреть фильм.

Зазвонил телефон. Гайворон снял трубку.

— Слушаю. А, это ты, Александр?.. Нет, еще не видел. Эта «Чародейка» сорвала все работы. Три сеанса будут крутить.

— Наверстаете, — успокоил Мостовой. — Прошу тебя приехать на Русавскую пойму, мы собираемся туда с лесным министром. Будешь?

— Конечно.

Платон был в душе рад, что позвонил Мостовой и не надо идти сейчас в клуб. Сказав в конторе, чтобы до вечера его не ждали, он уехал.

Платона несколько удивило посещение министра, но, видать, дело было серьезным, если Маркиянов сам решил побывать в Сосенке. Они встретились на дороге, которая изгибом прикасалась к самой пойме. Поставили машины на обочине.

Маркиянов — невысокий, с умными лукавыми глазами — поздоровался с Платоном и отрекомендовал своих спутников:

— Это наши ученые из опытной станции. — Уловив немой вопрос в глазах Гайворона, пояснил: — Хотим, Платон Андреевич, чтобы здесь зашумел лес.

— Наш лес уже отшумел, Николай Борисович, — горько посетовал Платон. — Вырубят и затопят, а потом и до вашего заповедника дойдет очередь.

Маркиянов закурил сигарету и развернул перед Гайвороном и Мостовым карту со своими пометками.

— Возможно, что и дойдет, — вздохнул Маркиянов, — план уточняется. Однако нам с вами нельзя быть пассивными регистраторами. Мы с Александром Ивановичем решили обратиться в правительство с просьбой увеличить площадь леса в районе, и в частности вокруг «Факела». Завезем сюда самые лучшие породы деревьев, пришлем специалистов.

— Платон, благодари, — шутливо посоветовал Мостовой. — А то передумает министр. Не отказывайся от красы.

— Благодарю, Николай Борисович, но полагаю, что сейчас об этом говорить рано, не до леса нам, — ответил Платон. — Не о красе думаем, а…

— Зря, — заметил Маркиянов. — А я хочу думать о красе, о благолепии земли. И мы приехали, Платон, потому что понимаем: если с карты республики исчезнет еще одно зелененькое пятно колхозного леса, — это не подарок человечеству…

— У нас не хватит ни людей, ни техники, чтобы посадить столько леса, — вслух размышлял Гайворон. — Да и где его сажать, когда и так земли нет…

— На склонах холмов, по ярам, — сказал Мостовой. — А может, вокруг будущего Русавского моря, — добавил он. — Товарищи с опытной станции все обмозгуют. Машины мы пришлем, а финансовые вопросы уладим с ведомством Турчина.

— Тогда другое дело, Николай Борисович. А самим нам не под силу, — сказал Платон.

— Знаем, Платон, — ответил Маркиянов, — и должны все сделать, чтобы люди видели, что уран не уничтожит красоты Сосенки и нашей земли. Вырубим сорок гектаров леса — посадим сто. Будет уран и будут соловьи петь в рощах…

— Я — за такую программу, — сказал Мостовой.

— И я, — пожал руку Маркиянову Платон.

…Сосенка мигала огоньками среди сумрака осенней ночи, ей было уютно между Выдубецкими холмами и старым лесом, над тихой Русавкой. Платон проехал по безлюдным улицам на колхозную усадьбу, поставил машину в гараж и зашел в контору.

За столом бухгалтера дымил трубкой Данила Выгон.

— Все поразошлись, — встретил Гайворона сторож. — Жаль, что ты, Платон, кино не видел. Ну и Стешка! И в кого оно удалось такое!

В кабинете Платон посмотрел сводки, старательно подготовленные Горобцом, написал на календаре, что надо сделать завтра. Позвонил домой.

— Вася, не спишь?

— Над алгеброй сижу. Платон, тебя дядька Поликарп искал, очень просил, чтоб ты зашел к нему.

— Хорошо.

«Неужели Стеша приехала?» — думал, идя по улице.

В хате Чугая светилось. На подворье никакой машины не было видно. Гайворон постучал.

Чугай широко открыл двери:

— Просим, Андреевич, гостем будешь. А у меня, значит, такая оказия.

За столом уже сидели чуть захмелевшие Михей Кожухарь, Никодим Дынька, Савка Чемерис, Мирон Мазур и Нечипор Сноп. В красном углу, под портретом Гагарина, сиял в белой сорочке с бабочкой Федор Рыбка.

— Садись, Платон, — хлопотал Чугай, доставая тарелки и чистую рюмку. — Женщины, как слабая сила, не выдержали, а мы еще по-казацки.

— Я, лично, еще выпью с Платоном, — решил Чемерис.

— Это ж вы по какому поводу? — спросил Гайворон.

— Темный человек, — безнадежно махнул рукой Кожухарь.

— Кино обмываем, — пояснил Мазур.

Опять Стеша. Не может сегодня убежать от нее Платон.

— Теперь выпьем за… директора… кинокартины товарища… — Михей Кожухарь водил ногтем по афише, — товарища П. Колодия.

— За Колодия! — поддержал Дынька.

— Мы тут за всех выпили. По афише, — сказал Мазур. — За труды…

— И за Федора Рыбку, лично, пили, — Савка Чемерис гладил рукой Рыбку по голове. — А то если б не он, то было б не кино, а ерунда.

— Платон, выпей хоть одну, — упрашивал Чугай.

— Давай, Платон, потому что такое раз на веку бывает. — заверял Кожухарь. — Выпьем за Стешу.

— Лично.

— Дай ей, боже, здоровья и таланта!

— Будем крепкими, Поликарп, потому что ты великий человек!

— За прекрасную артистку Стешу Чугай! — подал голос Рыбка.

— За Стешу, — промолвил Платон, кинув взгляд на афишу: Стеша улыбалась.

Ой що за кінь стоїть,

Що біла гривонька…

Ой сподобалася, ой сподобалася

Козаку дівчина, —

тихо начал Михей Кожухарь, расставив свои длинные руки и кивнув Мазуру.

Не так та дівчина, —

Як біле личенько,—

затрепетал под потолком баритон Мазура. И вдруг вырвался на удивление чистый тенорок Никодима Дыньки:

Подай же, дівчино,

Подай же, гарная,

На коня рученьку…

Гудит бас Поликарпа Чугая, тихо поет Нечипор Сноп, и куда-то тянет Федор Рыбка. Михей Кожухарь взмахом руки находит место в хоре для Чугая и Мазура, глазами направляет Дыньку, сдерживает Федора Рыбку, и песня вдруг становится широкой и нежной:

Кохання, кохання —

Звечора до рання…

А сонечко зійде,

А сонечко зійде,

Кохання відійде…

Растревоженный песней и воспоминаниями, Платон пошел домой. Его догнал Федор Рыбка:

— Платон Андреевич, просил бы, чтобы мне дали бензину.

— Пожалуйста. Заходи утром в контору.

— Благодарю… Жалко мне, что вы не видели картину.

— Еще успею.

— Я хотел, чтобы вы первый, ведь это дело такое, — туманно намекал на что-то Федор. — Я понимаю… Платон Андреевич, идемте в клуб… Я для вас одного покажу. А? — перешел на шепот.

— Идем, — согласился Платон. Федор перематывал ленты:

— Я быстро, Платон Андреевич.

Гайворон сел в последний ряд. На полу лежала какая-то бумажка. Поднял, прочитал:

«Дорогая Леся!!! Как придешь в клуб, то садись в заднем ряду, я, может, тоже возле тебя сяду, если отвяжусь от Алика Козы. Сегодня в школе ты была очень грустной. Что у тебя случилось? Если тебя кто-то обидел, то скажи мне сразу. Я за тебя всем пооткручиваю головы. Я все время думаю о тебе, Леся. Напиши, думаешь ли ты обо мне и что именно. Я тебя очень л…

Твой до гроба  В а с и л ь  Г а й в о р о н».

Платон спрятал записку в карман. С нежностью подумал о брате. Это какой же Лесе он пишет? А, это Куприенкова дочка. Глаза — будто лен цветет, и две косы русые… Когда приходит к ним, Васька будто кто подменяет. Шестнадцатый год Ваську, девятиклассник. Вытянулся. Платона догоняет. Всегда в работе, все на его руках: сам варит обед, моет полы, носит стирать белье к тетке Ганне Кожухарихе… Не по годам серьезный. Платон любил те вечера, когда они вдвоем сидели на старой теплой лежанке. Он разговаривал с Васьком как с равным, секретов между ними не было. А вот о Лесе Васько ему еще не говорил… Так и проходят годы. Платон вспоминает, как они с Наталкой купали его в корыте.

Когда Галя и Сашко Мостовой поженились и переехали в Косополье, они приглашали Васька к себе, но, как ни уговаривали, тот твердил одно:

— А Платон?

Галина делала все, чтобы облегчить жизнь братьев, но ей было не под силу изгнать из хаты суровую аскетичность, которая поселилась тут после отъезда Наталки.

Меньшую комнату занимал Платон. Ничего лишнего: шкаф с книгами, стол и по-солдатски заправленная одеялом кровать. Возле окна — снимок Наталки, еще киевский, давний… В большей комнате, которая была за кухню, хозяйничал Васько. У него тоже все, как у брата: шкаф с книгами, кровать, застланная синим одеялом. Остальное так, как было при матери: те же фотографии на стене, те же вышитые рушники, и скамейка, и стол…

В чулане Васько оборудовал мастерскую — собирал радиоприемники. Их было у него уже с десяток, но он конструировал все новые, и приемников становилось то больше, то меньше…

По воскресеньям Васько брал газик и сам ездил в Косополье к сестре. С Галиной они ходили на базар, покупали необходимое, и Васько возвращался домой с запасами, ведь на его руках держалось все хозяйство Гайворонов. Платон не мог себе представить, как бы он жил без брата.

— Готово! — сказал Федор.

Вместе с тихой песней на экране родился рассвет. Из синей мглы выплывали безбрежные черные поля. Дымилась паром земля, а в левадах, притаившись, лежали седые туманы. Цокот конских копыт. Ближе, ближе.

— Кто ты, чародейка? Скажи! — умолял кто-то за кадром.

И вдруг до щемящей боли знакомый смех. Вздыбленный конь… На нем — Стеша. В глазах ее еще не угасла неукротимость, дрожат тонкие ноздри. Стеша бросает повод, соскакивает с коня и бежит прямо в зал, к Платону. Он невольно протянул руки, чтобы поймать ее, и крикнул:

— Стой! Останови!

Федор выключил мотор, и Стеша замерла на экране в неудержимом порыве, так и не приблизившись к Платону.

Гайворон выбежал из клуба.

X

Трудно дались эти долгие годы Марте…

Восемнадцать лет прошло с той осенней облачной ночи, когда Марта, оставив маленькую Стешку, убежала с Ладьком Мартыненко из Сосенки. Марта знала: на далекие лесные разработки написали Поликарпу, чтоб приезжал, если не хочет потерять жену, спуталась она с Ладьком, и уже без стыда ночует у него. В тот страшный вечер к Ладьку приехал его дальний родственник из Узгорья. Поставил забрызганную грязью трехтонку на подворье, и началось. Выпили по доброй рюмке, попели, Ладько сидел захмелевший и счастливый.

— Что скажешь? — показывал осоловелыми глазами на Марту.

— Кругом двадцать пять, — одобрил родственник. — Только не твоя… Вернется Поликарп Чугай с заработков — убьет.

— Что будет — не знаю, а сейчас моя, — бесстыдно обнимал Марту.

В полночь родственник предложил:

— Поедем в Узгорье на бахчи… Там наш дед сторожует. Шалаш — машина может развернуться.

— Поедем! — загорелась Марта. — Ладько, поедем… Хочу в шалаш!

Ладько бросил в кузов машины охапку сена, одеяло, надел новый костюм, подхватил захмелевшую Марту, и трехтонка повезла их из Сосенки. Они лежали в кузове на сене обезумевшие от счастья, не замечая, как проехали село, мосток через Русавку, Косополье, не замечая, потому что смотрели на звезды. Марта уснула, Ладько прикрыл ее платком и не отрывал глаз от ее красивого лица. Ладько и до Марты знался с девушками и молодайками, которые забегали в его холостяцкую хату. Жил, не тужил. Поговаривали люди, что после войны привез Ладько из Германии три ящика иголок и нажился на них. Может, оно так и было, но в своем селе он ни одной иголки не продал, — болтали, что перепродавал спекулянтам.

Ладько был статный, черночубый, горбоносый, веселого нрава и жил на свете легко. А что ему? Вернулся из армии — родителей не застал, в хате жила старенькая тетка, да и она вскоре умерла. Ладько работал в Косопольской МТС механиком.

С Поликарпом Чугаем они когда-то дружили, поэтому и позвал его Чугай к себе. Запала Ладьку в душу Чугаева жена. Чем ни занимался, куда б ни шел, все виделась ему Марта. Встречались они редко, случайно — то у колодца, то в кооперации. Увидит Марту Ладько и как окаменелый встанет.

— Ой, не смотри так, Ладько, я же замужняя, — говорила Марта.

— Ну и что? Я украду тебя.

— Попробуй.

Поликарп уехал зарабатывать деньги, не долго тосковала Марта. Не пришлось Ладьку и воровать ее, сама как-то вечером заявилась и осталась до утра. Как известно, в Сосенке тайн не существовало, вот молодицы и взяли на язычки Марту и Ладька. А они, позабыв обо всем на свете, отдавались своей любви, своим утехам, будто перед Страшным судом.

…Целые сутки пробыли на узгорьевской бахче Марта и Ладько, а на второй день уже сюда дошла весть о страшной ночи в Сосенке. Ладько привез Марту в Косополье к своим знакомым, а сам загнанным волком рыскал близ Сосенки и соседних сел. Вернулся через два дня и рассказал, что Поликарп сжег его хату, а с ней сгорели и соседские.

— Арестовали Чугая. Надо бежать, Марта, а то и тебя посадят.

— Бежать, бежать! А Стешка?

— Потом заберем. Едем, а то не простят тебе люди.

— А тебе?

— И мне…

Страх гнал их от Сосенки все дальше и дальше. Каждый город или местечко, где они останавливались, казались Марте близкими от Сосенки. Заехали за Семипалатинск, в отдаленный совхоз «Печора». Ладько устроился механиком, а Марту приняли медсестрой на фельдшерский пункт. Она написала письмо на Кубань в медицинское училище, которое закончила перед войной, и ей выслали копию диплома, а из архивного управления Советской Армии подтвердили боевой путь санинструктора медсанбата Марии Темрюковой.

Марта засыпала письмами родственника Ладька в Узгорье, но тот раз или дважды в год присылал коротенькие записки с устаревшими сосенскими новостями:

«Поликарпу дали десять лет. Стешка живет с бабушкой. Деньги ваши передал, от кого — не сказал. По всему видно, что для вас возврата нет. Забывайте».

Там, в совхозе, они поженились официально. Теперь Марта и сама понимала, что домой ей в самом деле дороги нет. А когда родилась Фросинка, то и Стеша отошла в далекий нереальный мир. Фросинка была как две капли воды похожа на Стешу, и Марте временами казалось — у нее одна только дочь, Фросинка.

С годами страх угасал, и Ладько, или, как теперь называли его, Владимир Касьянович, начал уговаривать Марту перебраться на Украину, ближе к родным краям. В отпуск он съездил к фронтовым друзьям на Донбасс, а когда возвратился, сказал:

— В Луганск едем. На угольный комбинат приглашают, дают экскаваторную бригаду. Квартира будет.

Уже в Луганск написал Владимиру родственник из Узгорья, что был на базаре в Косополье и слышал: вернулся из колонии Поликарп Чугай. Десять лет отсидел за свою оскверненную любовь. Ходит с бородой, называют его в селе вурдалаком и пугают им детей… А Стеша уже девушка — пастух в колхозе. После этой вести Марта перестала посылать Стеше деньги — боялась, чтоб Поликарп не кинулся на розыски, хотя на переводах она не подписывала своей фамилии. Старая Чугаиха, полуслепая и прибитая горем, думала, что деньги шли от сына.

Владимир Мартыненко был для Марты хорошим мужем, куда-то сгинул тот черночубый сосенский волокита. Вся эта трагическая история с Поликарпом и Мартой случилась по его вине, и ничто уже не могло погасить боль, бередившую сердце.

Работал Владимир бригадиром экскаваторщиков, строил шахту, его почитали, о нем писала многотиражка. Несколько раз парторг шахты Петр Каюмов говорил Мартыненко, чтоб подавал заявление в партию.

— Рано мне еще, — отказывался Владимир.

А когда его кандидатуру выдвинули в депутаты районного Совета, Мартыненко пришел в партком и рассказал Каюмову о всей своей жизни.

— Не могу я быть депутатом.

— За любовь у нас не судят, — после долгого молчания заключил Каюмов. — Только дураки могут думать, что в нашем обществе, даже при полном коммунизме, исчезнут любовные драмы и трагедии. Я не осуждаю ни тебя, ни Марту, были вы молодыми, и не знаю, кому бы удалось погасить вашу любовь… Но мужества вам не хватило, обыкновенного человеческого мужества. Вы бы могли помочь Чугаю, потому что ваше счастье стало его бедой.

— Я живу с этой душевной мукой уже столько лет, — признался Мартыненко. — Что мне делать?

— А ты расскажи своим товарищам, — посоветовал парторг.

Шахтеры избрали его своим депутатом…

О тайне родителей не знала только Фросинка. Правда, она спросила тогда Галину, о чем говорила с ней мама и почему была такая взволнованная.

— Я знала одного знакомого твоей мамы… Это было очень давно, — ответила Галина и перевела разговор на другое.

— Видать, мама кого-то любила в молодости, — решила Фросинка и больше никого не донимала своими вопросами.

…Фросинка год поработала маляром, а потом поступила в строительный техникум.

Все было тихо и мирно в семье Мартыненко, пока в руки Фросинки не попало адресованное матери письмо от Галины.

Фросинка собиралась с Ефремом в театр.

— Мама, дай, пожалуйста, мне денег.

— Возьми в сумке.

Фросинка сразу узнала почерк Галины, потому что изредка переписывалась с ней! «Почему же мне мама не показала?» — удивилась девушка и начала читать.

«Уважаемая Марта Петровна! Вчера я была в Сосенке, но Стеши уже не застала. Ее пригласили на какую-то студию сниматься в фильме. Мне рассказал об этом брат. Так что ваша дочь может стать известной артисткой. Чугай живет один. Встретиться с ним не пришлось. Вы не беспокойтесь, я даже своему Сашке не рассказала о вас. Не стоит тревожить старые раны, вернуть ничего нельзя. Если говорить откровенно, Марта Петровна, то для Стеши вы чужой человек, и приезжать вам не надо. Вас не поймут ни Стеша, ни Чугай, ни люди. Извините, но я думаю, что и моя дальнейшая информация будет лишней. Я буду писать Фросинке, а вам о Сосенке — нет. Желаю вам добра.

Г а л и н а».

— Мама, что это за письмо? — Фросинка вбежала на кухню.

Марта побледнела, увидев конверт в руках дочери.

— Кто такая Стеша? Кто? Говори! Где она?

— Я тебе расскажу потом, Фросинка… Ты поймешь.

— Ты ее отдала в детский дом?

— Нет… Я тебе все расскажу… Иди, тебя ждет Ефрем.

— Не надо ничего от нее утаивать, — решил Владимир Касьянович. — Она взрослая девушка.

И Марта рассказала дочери все. Фросинка спокойно выслушала исповедь матери, потом позвала отца и сказала:

— Мама немедленно должна поехать к Стешке и… к Чугаю.

— Это невозможно, — возразил отец. — Прошло столько лет…

— Мать должна поехать, — настаивала Фросинка. — Или поезжайте вдвоем… Вы же вдвоем сбежали…

— Я уже давно хотела поехать, но…

— Трусы придумывают для своего оправдания тысячу «но», — горячилась Фросинка. — Ты должна попросить прощения… у своего мужа и… дочери.

— Мы уж как-нибудь обойдемся без твоих советов. — Фросинка впервые видела отца таким злым.

— Это… это нечестно! — крикнула Фросинка. — Вы — эгоисты! Вы искалечили две жизни, думая только о себе… Почему ты оставила Стешу?.. Понимаю, ты могла не любить Чугая, но дочку… Если ты, мама, не поедешь, то я… сегодня уйду от вас!

— Куда уйдешь?! — отец загородил собой двери.

— В общежитие. С вами жить не буду!

— Ты пойми, как будет тяжело матери встречаться с ними, — уже спокойнее промолвил отец.

— За это надо расплачиваться, тату. Если мама не поедет, то я… перестану уважать вас.

— Послушай, — Мартыненко заставил дочку сесть рядом с собой. — Послушай, я рассказывал о всей нашей жизни своим товарищам на шахте… Они поняли, а ты… родная дочь и… Я люблю твою маму, слышишь? За любовь люди шли даже на смерть…

— Согласна. На смерть, но не на подлость. Почему вы бросили Стешу?

— Чугай никогда не отдал бы ее, — сказала Марта.

— Да. Не отдал бы, — согласилась Фросинка. — Оказывается, все можно оправдать… Но ты, мама, поедешь, потому что нам всем еще надо жить…

— Поеду, Фросинка. — Марта поняла, что другого выхода нет.

Марта миновала последние косопольские хаты и вышла на сосенскую дорогу. Вечерело. Изредка проезжали машины, груженные свеклой, — на завод. Дважды шоферы пустых самосвалов, которые мчались в сторону Сосенки, предлагали подвезти стройную чернявую молодицу с чемоданчиком в руке, но она отказывалась. Марта не хотела засветло появляться в селе, боялась, что ее узнают. Свернула с дороги, чтобы не искушать учтивых водителей, и пошла тропинкой вдоль лесополосы. Когда-то этих деревьев не было… А что ж тогда тут было?

Марта могла сейчас вспомнить только белое, заснеженное поле, ветер, который, будто пьяный, рыскал по равнине, падал в яры, вздымался и опять падал. Он стонал, скулил, жалобно завывал. Марта еще помнит сгорбленную фигуру Поликарпа. Он тянул сани, на которых сидела она, Марта, с маленькой Стешей. У Марты в поезде начался приступ малярии. В Косополье она еле вышла из вагона. Поликарп оставил ее в холодном зале, а сам куда-то ушел. Где он ходил, Марта не знала, а когда возвратился, она сказала ему:

— Только не вези меня в больницу.

— Я тебя, Марта, домой отвезу.

Сани были низенькие и широкие. Поликарп укутал Марту и дочку в кожух и прикрыл одеялом.

— Тут недалеко, Марта… — И сани легко заскрипели полозьями по укатанной дороге. — Ты помнишь, как вытянула меня с поля боя под Калачом? Три километра тянула на плащ-палатке…

За Косопольем дорогу перемело снегом, дымились косые наметы, сани вязли, проваливались в холодные белые волны, но Поликарп не останавливался, только вот возле этой старой вербы подошел к Марте:

— Живые? Потерпите, скоро будем дома.

Лишь теперь Марта почти физически почувствовала, как Поликарпу было тяжело везти их со Стешей в том заснеженном мороке, когда казалось, что на всем белом свете не было никого, кроме них. Дитя заплакало, и это вывело Марту из забытья. Стеша хотела есть, чмокала губами, ища грудь матери, но Марта не имела сил и шелохнуться, руки будто закостенели. Поликарп кинулся к ним:

— Марточка, чего оно? Холодно?

— Надо накормить Стешу, — еле шевелила губами Марта. — Я не знаю, есть ли у меня молоко, может, перегорело… Попробуй расстегнуть, Поликарп…

— Как же я? — совсем растерялся Поликарп. — Такой ветер…

Чугай мгновенно сбросил с себя кожух и еще им прикрыл Марту с дочкой, затем осторожно просунул руку под два кожуха, под одеяло, нащупал пуговичку на кофте, неумело расстегнул и прикоснулся к Мартиному телу. Одеревенелые пальцы скользнули по груди, потом Поликарп нежно высвободил тугой сосок. Он ожег ему руку, но, наверное, никогда более в жизни Поликарп не ощутил такого священного трепета, когда они вдвоем с Мартой кормили свое дитя.

Пока Стеша сосала, Поликарп, в одной лишь гимнастерке, продолжал тянуть сани. Покрылись инеем его плечи, грудь, ордена. Теперь он словно породнился с этой метелью, потому что и сам был будто изваян из снега. И теперь ласкал его ветер, как своего, и ластилась к нему пурга.

— С-с-ы-ын, снеговой с-с-сы-ын, — высвистывала поземка, ожидая, что Поликарп упадет и уснет на белых снегах, — зас-с-сни, зас-с-сни, с-спи, с-спи.

Поликарп споткнулся и упал в холодный пух. А тут тепло. Полежать бы немного, отдохнуть, совсем выбился из сил… Спать, спать…

— Поликарп! — крикнула Марта. — Встань! Вста-а-ань!!! Родненький мой! Встань, а то захватит буран!

«Встать! — истошно кричит лейтенант Карагач. — В бой! За Сталина — ура!»

Поликарп лежит в окопе. Бой. Атака. Все бегут. Карагач размахивает пистолетом:

«За Сталина — ура!..»

Чугай сжимает автомат и вылетает из окопа.

— Куда ты бежишь?! — вырывает из прошлого Поликарпа голос Марты.

Нет ни Карагача, ни боя, ни окопа… Марта, его Марта с ребенком на саночках…

Поликарп надевает кожух, подпоясывается и тянет сани дальше, а может, и не одни сани тянет Чугай, а все поле, всю землю с зимой на ней…

С тех пор много отбушевало зим над этими полями, над Сосенкой, в которой Марты уже не было…

Впереди показался старый сосенский ветряк. Может, Марта и не подошла бы к нему, но тропинка повела женщину за собой. Возле этого ветряка они прощались с Поликарпом, когда уезжал он на заработки. Здесь всегда все прощались: когда шли на войну или на службу в армию, учиться в города или на заработки.

Поликарп стоял тогда с котомкой в руке и виновато смотрел на Марту:

— Ты не сердись, что оставляю вас. Заработаю денег, — прикоснулся к топору, обмотанному рушником, — и тогда уже никогда, Марта, мы не расстанемся. Хату новую построим. Куплю тебе зеркало. Вернусь и при земле буду… Дочку береги и себя… для меня… Помни, Марта, что мой свет на тебе клином сошелся.

Марта обошла вокруг ветряка.

«Стешка + Платон = любовь» — прочитала выцарапанное на крыле признание. Кого ж ты полюбила, Стешка?.. Платона… Платон. Это брат Галины. А может, кто-то другой… и Стешка другая… И любят ли они друг друга, или это просто слова? Никто ведь не знает, где начинается любовь и где ее конец. Разве Марта думала, когда вытаскивала из боя Поликарпа, что этот раненый автоматчик станет ее судьбой? Сколько она спасла за войну солдат! Молодых и старых выносила из-под огня, живых и мертвых. Приставали к ней в госпитале те, что возвращались к жизни, — рядовые и офицеры, фронтовики и тыловые писаря, а понравился Чугай. Был молодой, красивый. Лежал на операционном столе, смерть уже витала над ним и меняла на свой манер его лицо: заострила нос, высекла две глубокие морщины возле рта, пригасила глаза — умирай. Но Чугаю было мало шести немецких пуль. Он выжил, а когда начал ходить, Марта увезла его выздоравливать в дом к старенькой бабке на окраине Калача. Выходила солдата и проводила опять на фронт, уже нося под сердцем его ребенка…

Зашло солнце, и растаяла длинная тень от ветряка. Марта спустилась тропинкой к Русавке, обойдя стайку молодиц, стиравших на мостке. Женщины подоткнули юбки и бесстыдно светили тугими бедрами, взлетали над головами вальки: лясь, лясь. Увидели Марту.

— Кто ж это такая?

— К кому это она?

— Ишь, как задом вихляет!

Лясь-лясь — вальки.

Дописав Стеше письмо, Поликарп достал из буфета баночку вишневого варенья и старательно смазал крылышко конверта. Так он делал всегда, полагая, что в дороге конверт обязательно расклеится. Сейчас бросит его Чугай в почтовый ящик и пойдет в клуб. Все равно, что там будет: кино или танцы, лишь бы на людях. Достал чистую рубаху, надел праздничный костюм: Стеша не пускала его на люди одетым как попало. «Ты у меня, тату, красивый и молодой…»

Когда Чугай сбрил бороду, то и Стеша не сразу его узнала. Ходил чернобородый дед, вурдалак, а теперь стоял перед Стешкой широкоплечий, могучий мужчина, с резкими чертами лица, с курчавым, в изморози седины, чубом. «Так вот ты какой у меня, тату! — кричала Стеша. — Я ж тебя никогда таким не видела».

Поликарп подошел к шкафу и боязливо заглянул в зеркало. Ты смотри… Неужели это я? Черт бы меня побрал! Я! Пятьдесят лет за плечами, шесть пуль в груди, и хоть в новобранцы бери.

Сосенка по-своему реагировала на внешнюю перемену Чугая:

— Будет жениться.

— На ком?

— Евдоху Притыку возьмет.

— Да бре…

— Хрест святой!

— Что вы там плетете? До конца веку один будет жить. Он ту, первую, забыть не может. Карточку в сундуке держит и по ночам смотрит.

— Карточку той растрепы?

— Это он бороду сбрил, потому что приедет фотографщик в газету снимать. Мой Стратон каждый день скребется, даже посинеет, а фотографщика все нету.

— А я говорю, что это он кару с себя снял… за тот пожар. Ходил по свету, как проклятый, ожидая прощения…

— Да, да, ему еще мать, покойная Степанида, завещала перед смертью, чтобы грех свой тут перед людьми искупил…

— За всех перемучился. А душа у него чистая…

— Это любовь окаянная довела.

— За ту шлендру пострадал… А за меня ж никто и курятника не спалил.

— А за меня, когда была девкой, Грицько выбил два зуба Ереме Федорчуку. Бывает, встречу Ерему, увижу два железных зуба, и так мне станет весело, будто у мамы побывала…

— Видать, женится-таки Поликарп.

Так, кстати, думала и Христина Савовна — жена бухгалтера Горобца. И не только думала, но и проявляла некоторую инициативу. Как-то, встретившись с Чугаем на именинах, шепнула, что имеет на примете очень славную молодицу в Сновидове.

— Писаная красавица!.. Еще молодая. Так, как и мне, лет сорок пять — сорок шесть.

Вы, конечно, помните, что уважаемой Христине Савовне сорок шесть было и три, и пять лет назад, но не следует быть таким придирчивым.

— Не собираюсь я жениться, — буркнул Чугай.

— Да разве ж можно, чтоб такой мужчина пропадал? Ты, Поликарп, еще кого-нибудь осчастливишь.

— Поздно уже, Христина.

— Коляда ведь женился на Меланке и двух сыночков каких имеет! Как два солнышка!

— Мне уже не светит…

Скрипнула калитка. Поликарп с ботинком в руке вышел в сени — и зашаталась под ним земля, покосились стены с венками лука и вязанками кукурузы.

— Здравствуй, Поликарп…

Он пропустил Марту в комнату.

— Здравствуй… — Положил ботинок на стол и придвинул табуретку. — Здравствуй.

Стояли друг против друга, словно два изваяния. Смотрели не моргая. Часы на стенке отсчитывали секунды, минуты… Наконец часам надоело, они зашипели и зазвенели: дзинь-бам, дзинь-бам… Восемь раз.

— Садись, Марта, — еле вымолвил имя.

Она обвела глазами комнату: все, как и было, будто вчера уехала отсюда… Печь… Скамейка… Крюк в матице… на нем когда-то висела Стешкина люлька…

— Садись, Марта…

Марта уронила чемодан и упала к Поликарповым ногам.

— Прости, прости… или убей…

Чугай хотел поднять ее, но она прижалась щекой к его колену и плакала. Все-таки Поликарп развел ей руки и легко поднял, усадил. Прихрамывая в одном ботинке, принес Марте воды. Марта долго пила, исподлобья смотрела на Поликарпа, будто боялась: как только оторвется от кружки — случится что-то ужасное.

Чугай закрыл глаза, отошел к дверям и опять посмотрел: Марта. Его Марта! Она немного изменилась, однако это она. Можно подойти, обнять ее, поцеловать в давно забытые губы… Можно кинуть ее на пол и бить, топтать ногами, срывая свою злость, свое горе… Один шаг, один взмах руки, и распластается на полу эта красивая сука, которая разбросала по свету его счастье, его любовь… Будет извиваться, умолять, кричать, но нет пощады за те годы, окутанные колючей проволокой в колонии, за мать, что ослепла с горя, за Стешу, которая забыла слово «мама».

— Бей! — Медная кружка покатилась по полу.

Кого бить? Ту, которую не мог выбросить из сердца? Марту, которая тащила его, полумертвого, по сизому снегу на плащ-палатке? Марту, которая пришла к нему такой чистой и родила дочь?

Дзинь-бам — еще тридцать минут бросили в вечность часы. Кружка на полу. Ботинок почему-то на столе. Обулся, поднял кружку.

— Зачем ты приехала?

— Не знаю… Выгонишь?

— Из своей хаты еще никого не выгонял. Где живешь?

— В Луганске. С ним… У нас есть дочь… Фросинка… А где… где Стеша?

— Не забыла, как звать? Восемнадцать лет прошло… вспомнила.

— Говори — я лучшего не заслужила!

— Стеши нет… Здесь, в Сосенке, у тебя никого нет. Напрасно приехала.

— Почему? Тебя увидела… Прости меня, Поликарп…

— Я не бог. И без моего прощения проживешь.

— А совесть?

— О совести говорить не будем и о грехах… Какой же это грех: полюбила другого и… уехала. Только не надо было убегать. Сказала б мне — разошлись бы по-доброму. Дочь я тебе все равно не отдал бы, ты могла б еще их дюжину нарожать, а сама хоть на четыре стороны…

— Я… я не знаю, как это случилось, Поликарп… Хоть убей. Я ж любила тебя!

— Любила… Еще сосенская земля с моих сапог не стряхнулась, а ты уже вылеживалась на подушках Ладька. Или он тебя силой взял?

— Нет… Я не могу объяснить, как все произошло.

— Я знаю, как это делается.

— Если бы ты не поехал тогда за теми проклятыми деньгами, то мы б… и до сих пор с тобой… Я не думала убегать с Ладьком, я б возвратилась, и пусть бы ты потом казнил меня за измену… Но я напугалась, когда ты поджег хату… а потом загорелось село. И мы бежали… Я не любила его и не…

— Это сейчас неважно.

— Как хочешь: верь — не верь, а я любила только тебя.

— Ты приехала через восемнадцать лет, чтобы сказать мне об этом?

— Я жалею, что не приехала раньше.

— Марта, не было тебе сюда пути и нет… Ужинать будешь?

— У меня с собой…

— Мне для тебя хлеба не жалко.

Поликарп вышел из хаты, — слышала, как возился в чулане, рубил дрова. Марта расставила на столе тарелки, достала из чемоданчика колбасу, сыр. Чугай принес огурцы, сало, растопил печку.

— Что ты хочешь делать, Поликарп?

— Жарить яичницу.

— Не надо.

— Должен тебя угостить.

— Давай помогу.

— Помогай. — Поликарп отошел от печи. — Ты уже отвыкла от ухвата?

— Привыкну. — Марта сняла жакет, стояла возле печи раскрасневшаяся, улыбающаяся, домашняя.

Чугай резал хлеб, иногда поглядывая на Марту, не веря себе, что это она стоит.

— Нарезал ты, Поликарп, хлеба, как на свадьбу! — вывела Чугая из задумчивости. Потом взяла ухватом сковородку. — На что поставить? Давай вот ту глиняную миску!

Наконец как-то приладили сковородку на столе. Марта вынула из сумочки зеркальце и пудру, начала прихорашиваться. Привычно прищурила глаза (Поликарп помнил, что она всегда щурилась, когда смотрелась в зеркало), напудрила нос, мазнула розовым тюбиком по губам…

«Черт бы их побрал, этих баб, — подумал Поликарп. — Еще час назад валялась в ногах, как шкодливая кошка, а сейчас уже тебя готова увидеть перед собой на коленях».

— Садись, Поликарп. — Не он, а она пригласила его к столу.

Хозяйка нашлась! Надо поставить ее на свое место, — решил Поликарп. Почему это она командует в его доме? Надо было не пускать ее и на порог. Прогнать…

— И ты, Марта, садись, — Поликарп не поверил, что это сказал он.

Марта положила ему на тарелку сала и колбасы, разрезала вдоль огурец, посыпала солью:

— Я не забыла, что ты так любишь.

Давно уже не слышал этих слов Чугай. Поколебался, потом принес из другой комнаты бутылку водки, настоянную на калгане.

— Выпьем?

— Выпьем! — Марта кинулась к буфету, принесла две рюмки. — Я из этой зелененькой любила пить.

За окном послышались шаги. Марта поймала растерянный взгляд Чугая.

— Я могу уйти в другую комнату.

— Сиди, — сказал Поликарп и включил свет.

— Доброго здоро-о-о-вьечка! — еще в сенцах запела Текля Дынька. Переступив порог, она даже присела от удивления. — Так у тебя гости, Поликарп, а я без спросу. Извиняй.

— Заходьте, Текля. Садитесь с нами ужинать, — пригласил Поликарп.

Текле ужин был ни к чему. Она видела, как к Чугаю зашла какая-то молодица. По всем приметам это была именно та, что шла по берегу Русавки. После короткого совета возле магазина сосенчанки решили отправить Теклю в разведку.

— А почему именно я должна идти? — слабо сопротивлялась Текля.

— Так вы ж с Поликарпом родичи — твоя хата первой загорелась, когда он Ладькову поджег.

— А что ж я ему скажу?

— Одолжи соли или маку или просто «здравствуйте в вашей хате».

— Иди, Текля, а то и я не усну, пока не узнаю, кто это к Чугаю заглянул.

Остренькие глазки Текли ощупывали Марту со всех сторон: где-то она видела эту женщину. Славненькая. Вот вам и Чугай — святой да божий. Где же он ее подцепил?..

— Я уже и ужинала, и обедала, а это, думаю, пойду и спрошу, нет ли от Стеши какого-нибудь звестия…

— Недавно прислала весточку, жива и здорова. Садитесь.

Текля вдруг ладонью провела по тонким своим губам и, расставив руки, подбежала к Марте:

— Боже праведный, пресвятая дева Мария, и ты, Николай-чудотворец! Да это же Марта! — Текля трижды поцеловала Марту, вытерла кончиком платка глаза, и пошло: — Да где ж ты пропадала, да где ж ты горевала? А мы тебя выглядывали, мы о тебе вспоминали, а от тебя ни весточки, ни слуха. А годочки ж сплывали за водой, а ты ж пошла еще молодой! А хата и без тебя как та гробина, а дочка ж без матери — круглая сиротина. Поликарп же твой за пожар отмучился, чтоб с тем дымом ваше горе пошло!..

Если Теклю сейчас не остановить, то не переслушаешь до утра. Поликарп подал ей рюмку:

— Выпейте.

— Да за такую радость я б и солярки напилась! Дай вам боже счастья. Сказано, где ни ходишь, где ни блуждаешь, а домой попадаешь…

Текля еще б посидела да поговорила, но как тут усидишь, когда на бревнах изнемогали от любопытства верные подруги.

— Ох, у меня еще корова недоеная. — Текля трижды с чувством поцеловала Марту и стремительно выбежала из хаты.

— Ну, это уже весь район будет знать, — усмехнулся Поликарп. — Узнала?

— Текля Дынька… Что ж, давай, Поликарп? За твое здоровье.

Марта выпила и выплеснула несколько капель из рюмки, — так она делала всегда, вспомнил Поликарп.

— Еще налей, Поликарп. И себе. Теперь выпьем за нашу прежнюю любовь… Пусть ты ее уже похоронил, но она когда-то была…

— За ту, что была, — выпью… И за тебя, ту, какой была… — Поликарп вынул из сундука маленькую Мартину карточку и положил на стол. Молодая раскосая девчушка в гимнастерке, с орденом смотрела на Марту из сорок пятого года…

Вдруг Марта схватила карточку и порвала перед оторопелым Чугаем на клочки.

— Что ты сделала?! — крикнул Поликарп. — Зачем ты? Я берег ее… как…

— Уже нет, — бурлило неистовство в Мартиных глазах, — нет той Марты… Есть вот эта… Твоя… Вся твоя: с первой нашей ночью, с нашей кровью под Калачом, с нашей дочкой, с моей изменой… Скажи мне только слово, и я еще раз изменю и приду к тебе навсегда. Слышишь, Поликарп, скажи мне слово!

— Ты сумасшедшая!

— Да, я сумасшедшая! Но я должна положить конец моим мукам. Будь человеком, пойми меня… Я не шлюха, Поликарп! Так случилось тогда…

Чугай сидел, низко опустив голову, и молчал.

Дверь широко раскрылась, и в хату с узелками — «что бог послал» — начали заходить чинные сосенские молодицы. Во главе их Христина Савовна; она трижды, словно родителям на свадьбе, манерно поклонилась Поликарпу и Марте, а затем поцеловала Марту.

— Дождались, — окропила слово слезой.

После Христины высказалась Фросина:

— Кто встречается, а кто разлучается. Мой Коляда, Марта, бросил меня. Меланка родила ему двоих близнят. А я кого могла родить, если он от меня по чужим хатам прятался?

— Такая самая, как и была, — качала головой Ганна. — Вылитая Стешка.

— Даже посветлело в Поликарповой хате! — вторила ей Мотря.

— Перва жинка кращая, чем тая другая… — вспомнила слова из песни Мария.

— С приездом! — только и нашла что сказать Тодоска.

— Давайте уже садиться к столу, раз случилась такая оказия, — Христина стала проворно развязывать узелки.

В узелках — хлеб, яйца и сало.

Надо отдать должное сосенским молодицам: ни одним вопросом, ни одним намеком не смутили Марту, хотя от любопытства дух у них захватывало. Правда, Текля несколько раз порывалась что-то брякнуть, но Христина Савовна умело дирижировала своим подразделением:

— Ты расскажи Марте, как променяла телку на бычка.

Или:

— Еще наговоритесь. Ты расскажи-ка, зачем тебя на пасху в Одессу носило…

Все обращались к Марте, как к хозяйке этого дома, будто она никуда и не выезжала, будто и не было того страшного пожара и ее бегства. Поликарп удивлялся, как быстро вошла Марта в свою роль. В ее поведении не было ничего нарочитого. Человеческая трагедия, покоряясь неписаным законам жизни, постепенно утрачивала свою остроту, отходила в потайные уголки души, чтобы умереть окончательно или при первой возможности взорваться новыми борениями страстей, оскорблений, ревности и тревог.

Глаза Текли рыскали по комнате. Где же вещи Марты? Что она привезла? Ничего Текля не видела, кроме маленького чемоданчика. Когда терпеть уже не было сил, Текля наугад закинула:

— Это вам, Марта, уже и шкаф надо новый покупать.

— Зачем?

— Как привезешь багаж, так его ж надо куда-то девать…

— Ты, Текля, лучше расскажи Марте, как тебе орден вручали, — посоветовала Христина.

— Да что там рассказывать, — заважничала Текля. — Вручил, значит, нам ордена секретарь областной партии. Что кто заслужил. Снопу дали Золотую Звезду, Платону — орден Ленина, мне с Никодимом — по «Почету». До полночи раздавали да награждали, потому что мы вывели наш колхоз, Марта, в такие передовики, что нас уже и не видно тем, кто сзади… Вот секретарь и прикрепил мне и Никодиму по ордену… Села я себе у трибуны и рассматриваю свой «Почет». А Кожухарь и говорит мне: «Видишь, какой Савка Чемерис радый. Это он оттого, что ему больший орден, чем твоему Никодиму, дали». — «Как больший?» — спрашиваю. А он мне: «Трудовой орден выше, чем «Почет». Как услышала я это, то мне уже и праздник не праздник. Не жаль мне для Савки Трудового, но обидно за Никодима. Разве он хуже? Сижу я да горюю, а тут Платон и говорит мне: «Может, вы, тетка, слово скажете?» И уже слышу, как Макар Подогретый объявляет, что будет говорить награжденная Текля. Я, конечно, поблагодарила партию и власть за внимание и ордена, а потом говорю секретарю обкома: прошу вас забрать Трудовой орден у Савки Чемериса и отдать его моему Никодиму, а Савке дать «Почет», потому что у Савки работа конная, он всегда на возу и в теплой конюшне, а мой Никодим сколачивал наш колхоз из досочек, и нет такой постройки в артели, где б не было его рук и головы. И летом, и зимой он в той колесной, дома не держится, а Савка коней накормит и покуривает с фуражирами… Потом подумала я — и говорю: а чтоб не было обидно ни Савке, ни моему Никодиму, то Трудовой орден отдайте мне, а мой «Почет» — Чемерису. Я ведь свой орден на свекле заработала, и с того сахара, что получился с моей свеклы, весь наш Союз может три дня сладкий чай пить. Сказала и села. Такое в зале поднялось: в ладони хлопают, кричат, смеются, а чертов Кожухарь громче всех — это же он подбил меня на такие слова. Подошел ко мне секретарь областной партии, при всех людях обнял и поцеловал меня, дай ему бог здоровья, да так уж поцеловал, что и до сих пор сладко…

Под конец ужина Мотря Савчукова запела:

Налетіли журавлі,

Налетіли журавлі…

Сіли-впали на ріллі…

Так с теми журавлями и вышли из хаты гости Чугая…

Поликарп проводил их до самых ворот, еще раз выслушал добрые пожелания и пошел было к хате. Пошел, да не дошел. Встал как вкопанный посреди двора на зеленой мураве под высокими звездами и задумался. Кто для него сейчас Марта? Жена, любовница? Не хочет он ее краденой любви, не должен он оставить сиротой еще одну дочь Марты. Пусть возвращается к своему Ладьку!

Долго ходил Чугай по саду, сбивая ногами холодную росу, ища ответа на то, что мучило его. «Пойду возьму спичек да еще поброжу», — подумал он.

В кухне было чисто, посуда стояла перемытая. Дверь в комнату прикрыта.

— Поликарп, где ты? Я жду, жду, а ты… — услышал голос Марты и вздрогнул. — Иди сюда, Поликарп…

Горел на столе ночник. Марта лежала в кровати.

— Иди ко мне, иди, любимый мой, — шептала так, как в первую их ночь. — Тебя одного любила и люблю… Чего ж стоишь? Я гадкая тебе? Не простил? Нет?! Тогда плюнь мне в лицо. Растопчи меня. Ну?!

Марта сорвала с себя простыню. Тысячи иголок впились в тело Чугая: Марта лежала перед ним нагая, обессиленно раскинув руки, будто распятая.

Чугай взял фуфайку и вышел из хаты…

На рассвете, пробродив всю ночь по Выдубецким холмам, Поликарп заглянул в окно. Марты не было… Рванул дверь, чуть не сорвал с петель, вбежал в комнату. На столе белел листик бумаги: «Поликарп! Проклятая, растоптанная — все же люблю тебя. Марта». На другой бумажке — адрес и дописано: «Напиши, где наша Стеша».

XI

Много дорог на Украине: широкие асфальтовые автострады и мостовые, старинные битые тракты и поросшие муравой полевые дорожки. А еще больше стежек — от села к селу через поля, яры, луга, вдоль огородов да по берегам речек. Пустое дело перепахать их, перекопать тропинки. Но они всегда возникают снова.

Узенькая тропинка вилась от Русавки к Выдубецким холмам, а оттуда бежала к Сновидову, на взгорье и в Красилов. Эта тропинка, наверное, была вечной. Не только Коляда, а и его предшественники раз сто перепахивали ее, обрывая лемеха плугов, — проходил день-другой, и на вывороченных глыбах земли опять проступала стежка. Хорошо было ходить по этой тропе — легко; казалось, что она живая, вобравшая в себя шелест всходивших по бокам хлебов, вой метелиц, отголоски весенних гроз и нежный перезвон спелых колосков. А еще она таила в себе, может, миллионы следов людей, проходивших по ней, следы одних поколений покрывались следами других.

Арсен Климович Турчин, главный инженер Отар Долидзе и начальники разных служб уточняли трассу будущей дороги от Сосенки на Выдубецкие холмы. Старый шлях, петлявший по русавской пойме, был длинным и неудобным для автопоездов и экскаваторов.

— Дорогу тут проложили и без проектировщиков, — улыбнулся Турчин, рассматривая карту. — Эта тропинка, Отар, будет ориентиром для наших путейцев.

— У нас в Грузии, Арсен Климович, говорят: «Тот, кто первым проложил тропинку в горах, заслуживает бессмертия», — сказал Долидзе.

— Мы с тобой, Отар, проложили столько дорог, что можем помирать спокойно, — усмехнулся Турчин и обратился к бригадиру дорожников: — Отступите еще несколько метров, пусть тропинка останется. Люди ходят по ней на фермы и в огородную бригаду… Пусть будет для лирики, а то вы тут все вверх дном перевернете, пока проложите трассу.

— Все будет по чертежам, Арсен Климович, — заверил бригадир Ким Тузов.

Платон хотел устроить строителям объекта «Факел» торжественную встречу. На правлении было решено провести митинг, позвать строителей на товарищеский ужин, чтоб они сразу почувствовали: в Сосенке ждали их. Гайворону почему-то представлялось, что в село въедет во главе с Турчиным огромнейшая колонна машин, бульдозеров, скреперов, самосвалов. Колхозники встретят приезжих хлебом-солью. Будут речи, будет оркестр.

Но на деле вышло иначе: не было никаких колонн. Просто на рассвете к Русавке притянули два канавокопателя — прокладывать траншею на Выдуб, огромнейшие машины с прицепами развезли по лугам и тропам трубы… Строителей было немного — только механизаторы и проектировщики да геодезисты. Через несколько дней в объезд на Выдуб потянулись самосвалы с кирпичом, панелевозы; тягачи, надрываясь, тянули бетономешалки, металлические конструкции. На Выдубе сооружали временное управление и разные технические службы. Городок строителей решили возвести на южных склонах Выдубецких холмов, вблизи от старинного дубового бора.

— Чудесное место! — восторгался Турчин. — Стена леса отгородит кварталы от карьеров, а Русавское море окажется у самых домов.

Гайворон и Макар Подогретый готовили общее колхозное собрание, на котором должны были принять постановление об отведении артельных земель под «Факел». Макар Подогретый уже дал задание агитаторам:

— Надо поговорить с людьми не на митинге, а в звеньях, на фермах, в бригадах.

Но ни агитаторы, ни Подогретый сами еще толком ничего не знали об этом «Факеле». Тогда Платон по телефону разыскал Турчина в Запорожье и попросил, чтоб тот подробнее написал ему о «Факеле».

— Нам это очень надо, Арсен Климович, ведь мы должны объяснить людям.

— Я понимаю, — ответил Турчин. — Напишу и вышлю немедленно.

В райкоме партии Мостовой вручил Макару Подогретому письмо правительства к колхозникам Сосенки и десятка два брошюрок Арсена Климовича Турчина. Письмо и брошюры читали колхозники, агитаторы, учителя — в звеньях на свекле и на фермах. Михей Кожухарь раздобыл и себе книжечку Турчина. Прочитал ее вместе с Ганной и передал Снопу. Нечипор взглянул на заголовок:

— «Факел»…

— Считай, что эта книжка наша, — объяснил Кожухарь. — Только для своих людей.

— А я этому «Факелу» еще не свой… Не служу в нем и не собираюсь. Возьми ее. — И Сноп вернул Михею брошюру, хотя ему очень хотелось прочесть, что в ней пишет Турчин.

Михей сказал как мог безразличнее:

— Как знаешь. А может, Юхим захочет прочитать? Да, Нечипор! У меня к тебе есть очень секретное дело. — И Кожухарь подсел ближе к Нечипору.

— Что там за дело?

— Идем к Савке Чемерису, он тебе расскажет…

У Савки Чемериса сидели Данила Выгон, Никодим Дынька и Мирон Мазур.

— Что за сходка? — спросил Сноп.

— Савка хочет Сосенку спасать, — улыбнулся Мазур.

— Ты, Мирон, не смейся. То, что я задумал, тебе и не приснится, — Савка перемигнулся с Кожухарем.

— Что ж ты задумал? — Нечипор подсел к компании.

Савка зачем-то выглянул в сени, плотнее прикрыл дверь, закурил и только тогда начал:

— Прочитал я вот эту книжечку Турчина про «Факел». Хорошо пишет и рисует. Прямо рай будет в Сосенке…

— Будет, будет, если поля и огороды обкорнают до порога, — махнул рукой Выгон.

— Я с этим Турчиным уже говорил. Душевный человек. Мы с ним в нашем буфете, лично, выпили по чарке… И еще был тот… Петро Перепечка… Он тоже должен прийти сюда, задержался. — Чемерис выглянул в окно. — О, идет!

Вошел Петро Перепечка в новых хромовых сапогах. Стоял возле порога, постукивал сверкающим носком.

— Да разглядели уже твои сапоги, — пригасил Михей похвальбу Петра. — Как маленький! У меня лучше есть.

— Товар ничего. — Данила Выгон все-таки помял пальцами голенище. — Я, когда пришел с действительной, тоже пошил себе сапоги в Косополье… На скрипах. Блестели — зеркала не надо. Пришел в них в церковь венчаться, так батюшка подвел к венцу и тихонько спрашивает: «Где, раб божий, сапожки такие достал?..» Носил бы и до сих пор, да нет. Так-то было!

— А где же они? — притворно заинтересовался Перепечка, продолжая выставлять напоказ свою обнову.

— Да променял когда-то, два кило пшена дали…

— Что вы все сапоги да сапоги, — рассердился Михей. — Нет лучших, чем вот юфтевые, да к ним еще галифе диагоналевые! Ходишь себе, как отставная кавалерия…

— Савка, рассказывай, а то забудешь, — оборвал разговор Сноп.

— Так, значит, выпили мы с Турчиным в буфете по чарке…

— Я тоже был, — выхватился Петро, — я и свел Савку с Арсеном Климовичем, потому что его товарищ у меня на квартире стоял. Был я с Турчиным или нет?

— Был, — подтвердил Савка. — Турчин очень припал мне до сердца, с ним можно столковаться.

— О чем? — заинтересовался Сноп.

— По вашему делу. Я уже говорил Михею: надо пригласить его на обед, ничего не пожалеть, чтоб была полная… пропорция, и попросить, чтоб этот план он немножко передвинул.

— Да что ты выдумываешь? — перебил Чемериса Мазур. — Это ж план государственный. Не может Турчин ничего передвинуть.

— Может, — хлопнул рукой по коленке Савка. — Пусть этот «Факел» заберет под себя Выдубецкие горбы, а дальше пусть откатывается на городищенские земли. А почему же это одна наша артель должна страдать?

— Пусть себе и море там прудят, — поддержал Кожухарь, — а нашу Русавку не трогают.

— Извиняюсь, Савка, но ты глуп, как дырявый сапог, — незлобиво промолвил Мирон Мазур. — Турчину не просто земля нужна, а именно весь район Выдубецких высот и все, что вокруг. Ты ж читал в книжке, что залежи руды нашли на землях нашего колхоза. Дальше они идут на север, углубляясь в недра.

— Мы с Турчиным договоримся, — стоял на своем Савка. — Обойдет он наши земли и углубится себе в недра, как ты говоришь, на севере.

— Потолковать, конечно, можно, — согласился Данила Выгон.

— Спрос денег не просит, — добавил Дынька. — Когда к человеку подойти душевно, то он все сделает. Лично.

— Мы же не для себя, — доказывал Савка, — а для всего, значит, сосенского народа. Турчин проведет линию на карте — и все. Никто через нее не переступит… Так давайте обед устроим у меня. О закуске не беспокойтесь, будет, как на свадьбе. А уж там на бутылку-другую надо скинуться. Возможно, Турчин возьмет еще и своего заместителя, а это человек грузинский — самогона вашего пить не станет… Надо коньяку и шипучего вина, — хвала богу, мы не бедные и с сумой ходить не будем.

— Да я вам что хотите привезу машиной из Косополья, — пообещал Михей.

— Надо принять гостей по-человечески, — согласился Данила Выгон.

— А ты ж чего молчишь, Нечипор? — спросил Мазур.

— Савка дело говорит, — сказал Нечипор.

Ему тут же возразил Мазур:

— Не можем мы смотреть с Савкиной колокольни, Савка далее Выдуба и старого ветряка ничего не видит.

— Зато ты очень далеко видишь, — обиделся Савка.

— Не сердись, Савка, — не сдавался Мазур. — Не хочешь ты мыслить по-государственному. Этот «Факел» для всей страны нужен, а ты печешься только о Сосенке.

— Сосенка — тоже государственная, — вступился Нечипор. — Мы хлеб даем. Хлеб! Без этих уранов и титанов люди века прожили, а без хлеба еще ни одно государство не устояло. Ленин говорил, что хлеб решал судьбу революции…

— Слыхал, что говорил Ленин? — обратился Савка к Мазуру.

— Я Ленина всего прочитал. — Мазур повернулся к Снопу: — Но ты, Нечипор, не забывай, что Ленин еще говорил об индустриализации страны, о науке и прогрессе.

— Конечно, — сказал Кожухарь.

— Дайте Снопу слово сказать, — нетерпеливо ерзал на стульчике Чемерис. — Говори, Нечипор!

— Я тоже Ленина читал и знаю, что к чему, — промолвил Сноп. — И Турчина прочитал про «Факел», и долго думал, и приду на обед для разговора с ним. Он пишет, что руду будут разрабатывать открытым способом. Это что? На сотни гектаров разроют землю и будут выгребать оттуда экскаваторами руду, понасыпят горы породы — опять земля пропадет…

— Держишься, Нечипор, ты этой земли, как вошь кожуха. Что нашему государству две тысячи гектаров? — горячо доказывал Мирон. — А уран нам нужен, потому что это сила…

— Я держался и буду держаться земли, так как я хлебороб, — начал сердиться Сноп. — Ты кузнец, весь век при железе, земля тебе железом пахнет, и тебе не жалко этих полей…

— Я еще не дошел до того, чтобы таскать пустые сеялки по Выдубецким горбам и ярам. Сознательный коммунист, Герой, а убивается за межу, будто баба! — Мазур прикурил сигарету.

— Бездушный ты человек, Мирон, — не глядя на Мазура, сказал Сноп. — Если земли тебе не жалко, то нет в тебе души. И ты не коли мне глаза теми сеялками, это… мое сокровенное!

— Оно конечно, но полезные, как тот говорил, скопаемые тоже. — Перепечка подтягивал сверкающие голенища.

Нечипор постепенно успокаивался.

— Ты можешь не прийти к Савке на обед, а я Турчину скажу: добывайте руду не открытым способом, а стройте шахты… Под солнцем и дождями будут поля пшеницы, а под землей пусть роют…

— Слышали?! — обрадовался Савка, будто сам подал эту идею.

— Конечно, если полезные скопаемые, то… но и аграрный вопрос тоже…

— Ты, Нечипор, голова, — похвалил Выгон.

— И я буду этого добиваться, — говорил далее Сноп. — До обкома, до ЦК дойду.

— Дойдем! — вдохновился и Кожухарь. — Мы куда угодно дойдем!

— Что ж, желаю тебе успеха. — Мазур положил руку на плечо Снопу. — Только мне кажется, что все решили и не такие умники, как мы… Я знаю: для тебя земля, колхоз — это вся твоя жизнь… И наша… Но нельзя забывать, в какое время мы живем. Я не хочу, чтобы на меня смотрели, как на старорежимного дядьку, который, кроме своей усадьбы, ничего не знает и не хочет знать. Болит у меня душа, когда подумаю, что не увижу больше этих золотых волн на полях, не увижу, как будет паровать земля, но с этой болью, Нечипор, я поднимаюсь выше. Я думаю и о ракетах, и о звездах…

— Я тоже о звездах думаю, — сказал Нечипор. — Так что готовь, Савка, обед, а мы тебе подсобим.

— С женами приходить? — поинтересовался Дынька. — А то моя Текля…

— С женами разговора не получится, — решил Нечипор.

— Их после второй чарки потянет на песню, и будет концерт, — поддержал Кожухарь.

— Жен не брать, — отрезал Савка, — а то они Турчину так затуркают голову, что он три дня к памяти не придет. Кто же договорится с Арсеном Климовичем?

— Я! — выхватился Петро Перепечка. — Его друг стоял у меня на квартире, и я все знаю про полезные… скопаемые.

— Пусть лучше Кожухарь его пригласит, — возразил Сноп, — только, Михей, не очень так по селу раззванивай. Это дело тонкое. Мы с вами этот колхоз основывали, нам и говорить. Платона и Макара я сам позову, пусть послушают.

— Не сомневайтесь, — заверил Михей. — Я вам доставлю Турчина в момент. Но денег мне для всякой там бакалеи подбросьте, а то меня этот «Запорожец» с сумой по свету пустит. Такое малое, а поедом деньги жрет: то бамперы, то радиаторы покупай, то рессоры меняй, то поршни. Люди думают, что я полсвета объездил, а он только триста километров набегал.

— В такие руки попал, — засмеялся Мазур.

— Чтоб он пропал, — сплюнул Кожухарь, — лучше б я взял холодильник или самовар.

— Так продай, — посоветовал Дынька.

— Эге! Где вы видели! Что обо мне люди подумают?! Выиграл машину — и продавать? — вслух размышлял Кожухарь. — Разве я спекулянт? Мне шальных денег не надо.

Поединок между «Запорожцем» и Михеем закончился победой Кожухаря. Это подтвердило тезис, что человек управляет машиной, а не наоборот. Кожухарь, при самоотверженной помощи Юхима и Максима, почти научился водить автомобиль, однако сам «Запорожец» в этом еще не был убежден, с гордостью нося шрамы — следы поединков со своим хозяином.

Ганна же готова была обходить «Запорожца» десятой дорогой, но поскольку машина стояла на подворье и десятой дороги не было, то она накрывала ее ряднами — чтоб не видеть. Вскоре, не обращая внимания на протесты Ганны, Кожухарь прилепил к сараю гараж, и теперь «Запорожец» стоял в темнице, правда, не под замками, потому что у Михея они не водились.

«Запорожец» наверняка боялся Ганны, а точнее — ее слова, Так как все, что она пророчила им («Запорожцу» и Михею), сбывалось.

— Поеду я, Ганя, попрактикуюсь, — говорил, например, жене Михей.

— Да езжай, только смотри, а то опять капот помнешь.

И что вы думаете? Михей умудрялся найти в леваде старую вербу и врезаться в нее машиной.

Неделю клепает Максим по вечерам капот, выравнивает, и Михей опять трогается в дорогу.

— Ты уж хоть рессору не поломай, — наказывает Ганна, открывая ворота.

Конечно, после такого предупреждения Михей поедет не по дороге, а берегом Русавки, с разгону влетит в глинище, «Запорожец» прыгнет, и — хрясь — нет рессоры.

— Чтоб он тебе уже сгорел! — пожелала Михею Ганна, давая деньги на рессоры. — Мы на него вдвоем не заработаем.

Что вы думаете? Пожелалось Кожухарю съездить на Выдубецкие холмы. Туда кое-как добрались, а когда уже возвращались домой, то в моторе замкнуло провода и «Запорожец» начал гореть. Хорошо, что Михей не растерялся и накинул на мотор свой новый пиджак и потушил.

И все-таки Михей вымучил в косопольской милиции права. Капитан и сержанты всю душу вымотали из Михея, проверяя его знания. По теории Кожухарь отвечал без запинки, правила уличного движения вызубрил так, что мог бы стоять регулировщиком в Москве возле Белорусского вокзала в часы пик. Автоинспекторы, не забывая о первом кожухарском рейсе в районный центр, так экзаменовали, будто ему предстояло водить атомный вездеход с электронным управлением.

Наконец Михею торжественно вручили права, пожелали безаварийной езды и проводили к машине. Он с благодарностью откозырял начальнику и его подчиненным, развернул машину и, смяв колесами жестяную красную урну, по цветнику гордо выбрался на трассу Косополье — Сосенка. Милицейских свистков Кожухарь не слышал…

Поэтому теперь, когда приходилось ездить в Косополье, Михей оставлял машину в каком-нибудь проулке, а сам шел в разведку, и если на центральной площади не было инспектора, возвращался за машиной.

Так он сделал и сегодня, потому что на базу райпотребсоюза надо было обязательно ехать через площадь. Милиционера не оказалось, и Михей проворно прошмыгнул за высокие ворота. Заведующий базой, давнишний знакомый Кожухаря, вынес несколько бутылок дефицитного венгерского коньяку и «Столичной» с медалями. Михей впервые видел такую разукрашенную медалями бутылку.

— Кто же это ей такие медали понацеплял? — удивлялся он. — Одни пишут, что эта отрава организма, а другие медали вешают. Наверное, алкоголики.

— Глупый и от борща захмелеет, — сказал заведующий базой. — А крепленый напиток создан для радости жизни и для выполнения финансового плана. А медали вешают на международных выставках.

— Что, и горилку возят на выставку?! — поразился Михей.

— Возят. Это же экспорт! Собираются в какой-нибудь, например, Швейцарии представители многих стран, те, кто понимают в выпивке… Пьют… дней двадцать. И каждое утро записывают себе в блокнотики, как себя чувствуют: болела ли голова, хотелось ли рассола… Если не болела и еще хочется выпить — медаль…

— Попробовали б они ту, которую когда-то Меланка гнала, все медали поотдавали б, — заверил Кожухарь. — Вот это был бы экспорт!

Если б «Запорожец» умел говорить, он предупредил бы Михея, чтоб не очень торопился с базы, потому что на площади появилась фигура автоинспектора, и напомнил бы ему и слова Ганны: «Хоть сегодня не влипни в какую-нибудь катавасию». Но, обреченный на вечное молчание, «Запорожец» послушно въехал на площадь и тут же услышал пронзительный свисток. Автоинспектор поздоровался с Кожухарем, взял его права и пробил маленькую дырочку в талоне:

— Это вам за урну и цветочки. Сам капитан просил, так что извините.

— Тогда вы мне сразу две пробейте.

— Всему свое время.

…Турчин пообещал Гайворону обязательно приехать к Савке Чемерису на обед. И в назначенный день возле косопольской гостиницы стоял «Запорожец» Михея. Турчин вышел на крыльцо с высоким чернявым мужчиной.

— Познакомьтесь, Михей, это наш главный инженер.

— Отар Долидзе, — подал руку Михею инженер.

Турчин был в сером костюме, в белой рубахе с галстуком, на отвороте блестела Золотая Звезда Героя Социалистического Труда и медаль лауреата Ленинской премии. Отар Долидзе тоже был со Звездой.

«Вот это да! — подумал Кожухарь и пожалел, что он не надел свой орден. — При полном параде к нам едут».

— Садитесь, — пригласил Михей гостей, открыв дверцу машины.

Турчин втиснулся на заднее сиденье «Запорожца». Долидзе сел рядом с Михеем. Кожухарь показал высший класс шоферского умения: довез без всяких приключений.

Встречали гостей Савка и его жена… Чемерис — в черном костюме, побритый, свежий, будто из купели.

Турчин и Долидзе здоровались с каждым за руку. Михей неотступно следовал за Турчиным и тоже пожимал протянутые руки, хотя уже виделся со всеми утром. Кожухарю было приятно, что и Нечипор Сноп пришел сегодня с Золотой Звездой и Никодим Дынька явился при ордене.

— Все идет по плану, — не без гордости сказал Кожухарь Гайворону и вдруг остолбенел: из хаты вышла его Ганна, а следом за нею — Текля Дынька, Мария Снопова, Перепечкина Ксения и Мазурова Ольга.

Гайворон так отрекомендовал Турчину и Долидзе каждую женщину, что если б Кожухарь не знал их, то подумал бы, что это ангелы во плоти.

— Перед вами, Арсен Климович, наша славная работница, все поля ею исхоженные и любовью ее засеянные. Душа у нее чистая, нрав мягкий, а доброты на всех хватит. — Это о Ганне. Бесов Платон так рассказал, что у Михея слезы навернулись и ему захотелось обнять Ганну и тоже сказать доброе слово.

— А это Текля Дынька, героиня наша трудовая. С первого дня в колхозе вместе с Никодимом Сидоровичем. Во всем, что имеем, — их труд. Но на язычок Текли я бы вам не советовал попадаться.

Текля церемонно поздоровалась, не забыв откинуть уголок платка, чтоб был виден орден.

Обед проходил весело и непринужденно. Турчин и Долидзе чувствовали себя как дома, а Платон ждал, когда Сноп начнет атаковать Турчина. Но Нечипор Иванович вел с Турчиным мирную беседу о новом сорте пшеницы, которую вырастил Ремесло; а женщины расспрашивали у Отара, как у них справляют свадьбы.

Савка подливал в рюмки и неизменно провозглашал:

— Будьмо!

Потом, как всегда, Кожухарь начал петь и был весьма доволен, что и Турчин и Долидзе знали его песни.

— Этот Кожухарь перебьет нам всю затею, — отозвал Чемерис Нечипора на кухню.

— Пусть поют. Дот что, Савка, передумал я… Турчин и Долидзе у нас в гостях, — сказал Нечипор, — и негоже вступать с ними в пререкания или просить что-либо за рюмкой. Будет собрание, там и поговорим, — а за столом гостям почет.

— Пусть будет по-твоему, — согласился Савка. — Пойду хлопцам скажу, чтоб не поднимали аграрного вопроса…

На рассвете Гайворона разбудил Кожухарь.

— Платон, иди посмотри, что они наделали! — кричал он в открытое окно.

Гайворон быстро оделся и сел в «Запорожец» Михея, еще не совсем понимая, что произошло.

— Что там? — старался быть спокойным.

— Захватили бульдозерами мое опытное картофельное поле и кукурузу. Если не остановим, то все смешают с землей.

— Я ж договорился со строителями, что дорогу они будут прокладывать через луга, пока мы не соберем урожай.

— У них свои планы.

На открытом картофельном поле стояли два бульдозера, третий чернел в высокой кукурузе, за дорогой. Платон увидел изломанные стебли, из земли торчали крупные желтые початки, будто зубы мертвецов, валялась перемешанная с ботвой пожеванная гусеницами картошка.

— Это ж мой опытный участок, как они могли? — Кожухарь чуть не плакал. — Я этот сорт на морозостойкость испытывал… Три гектара пропало… А кукурузы сколько!

Платон поехал в контору, позвонил Турчину. Его не было. Дежурная сказала, что начальник и Долидзе ночью выехали в министерство. Позвонил Мостовому:

— Галина, где Саша?

— Еще ночью уехал в «Заготзерно».

Дозвонился на приемный пункт:

— У вас Мостовой?

— Был, поехал на сахарный завод.

— Не видели, — ответили с завода.

Гайворон бросил трубку и поехал на трассу. Бульдозеристы уже заводили машины.

— Что вы наделали?! — накинулся на бульдозеристов Гайворон.

— Мы еще не такое гробили, — спокойно заметил парень в засаленном берете.

— А тебе какое дело? — не вынимая изо рта сигареты, спросил у Платона низенький мужчина в нейлоновой куртке.

— Я председатель колхоза. Гайворон.

— Ну и что? — сморщилась куртка. — А я начальник дорожного управления рудника Тузов. — И уточнил: — Ту-зов.

— Товарищ Тузов, мы согласовывали график и план дорожных работ с товарищем Турчиным, — сказал Гайворон. — И договорились, что, пока мы не соберем картошку с опытного поля и кукурузу, ни одной вашей машины на этом участке не будет. Как же вы могли?

— Товарищ Гайворон, — Тузов смотрел на Платона, как на чудака, — если я не сдам дорогу до двадцатого, то с меня Турчин снимет шкуру. Надо переправлять технику, башенные краны… Что их, вертолетами переносить? А график у нас свой, ударный, мы сюда пришли не в бирюльки играть — это во-первых, а во-вторых, мои орлы шуруют, как черти, по восемнадцать часов. А ты мне о картошке…

— Я вас выслушал, товарищ Тузов, а теперь скажу сам: я запрещаю вам прокладывать трассу через эти поля. Не послушаете, колхоз передаст дело в суд.

— Ты кого пугаешь? Я своими бульдозерами половину земного шара перевернул… а ты мне план срываешь. Я сейчас доложу начальству.

— Я вас предупредил. — Платон вскочил в машину.

Михей Кожухарь и Поликарп собрали свою огородную бригаду и принялись молча выбирать из земли картошку. Лопатами, вилами, руками разгребали черные могилы, спасая свой труд. Бульдозеристы стояли в стороне…

— Слушайте, бульды, а там есть славненькие бабенки, — глуповато засмеялся здоровила в берете.

— Сволочь ты, Ванька, — сказал старый бульдозерист и взялся тоже разгребать руками землю.

Через два часа к буфету, где завтракал Гайворон, подлетела «Волга». Вышел Валинов.

— Ты что себе думаешь, Гайворон? — спросил он, не поздоровавшись. — С первых дней палки в колеса? Ты запретил прокладку трассы?

— Я. — Гайворон отодвинул стакан с чаем.

— Какое ж ты имеешь право? Сейчас для нас главное — трасса. Мы должны подвезти материалы и технику, начать строительство линии и плотины. А где мы разместим рабочих?

— Я все это знаю, Иван Иванович, — сказал Гайворон, — но мы вместе с руководителем рудника договаривались, что этот отрезок трассы проложат в последнюю очередь, а сейчас будут возить в объезд.

— Мы должны сократить сроки и идем на это сознательно, товарищ Гайворон! А за эту несчастную картошку и кукурузу вам государство заплатит.

— У нас там опытное поле, понимаете?! Это просто… преступление — закопать в землю добро.

— Ты мне, Гайворон, лирику не разводи. — Валинов постучал пальцем по столу. — Я тебе приказываю, как уполномоченный облисполкома и обкома партии на строительстве рудника, немедленно прекратить вмешательство в наши дела. Заявляю тебе офи-ци-аль-но.

— Тогда я тоже скажу вам официально, товарищ Валинов, — поднялся Гайворон. — До того времени, пока не будет решения общего собрания колхозников о передаче земли «Факелу», я вообще не разрешу проводить какие-либо работы.

— Что? — вытянулось лицо у Валинова. — После того, как вы получили от правительства республики письмо, ты запрещаешь? Партбилет положишь, из партии выгоним!

— Не волнуйтесь, Иван Иванович. Дело в том, что правительство республики  п р о с и т  колхозников пойти навстречу интересам государства, а вы — приказываете да еще и запугиваете меня. Я, кстати, не из пугливых.

— Я сегодня доложу Мостовому, и мы поговорим с тобой на бюро.

— Пожалуйста. Только я просил бы вас прежде заехать со мной в одно место на несколько минут.

— Давай.

Они приехали к огородной бригаде.

— Почему там столько людей? — поинтересовался Валинов.

— Сейчас расспросим.

Валинов отстал от Гайворона и сам прошелся вдоль длинных валов чернозема. Да, он видел и руки колхозниц по локти в земле и их грустные глаза. Но его больше волновали простаивавшие бульдозеры. Неужели эти люди не понимают, что картошка и кукуруза в сравнении с тем, что тут должно быть, — до смешного мелкие вещи?

— Ты мне, Гайворон, лирических спектаклей не устраивай, — сказал Валинов, садясь в машину. — Скажи, чтоб все разошлись по домам. Немедленно!

— Можете распорядиться и вы, как уполномоченный. Почему же вы не поговорили с людьми?

— Почему ты до сих пор не созвал общего собрания и не провел решения?

— Правление колхоза и бюро парторганизации условились созвать собрание после вывозки свеклы, — ответил Гайворон. — Люди работают по две смены, собрать их мы не можем. А собрание надо подготовить.

— Вы будете возить эту свеклу до морозов.

— Вы же читали наши обязательства? Сосенка не бросает слов на ветер.

— Значит, так, Гайворон: картофельно-кукурузную комедию прекращай! И чтобы через два часа доложил мне, что бульдозеры в работе. — Валинов хлопнул дверцей «Волги».

Когда его машина исчезла за мостом, перед Гайвороном, как из-под земли, вырос Тузов:

— Ну что? Я же говорил: плюнь ты на этот картофель и давай нам фронт работы.

— Дорогой Тузов, — сказал Гайворон, — пока хоть одна картошка будет лежать на этих полях, твоим бульдозерам стоять мертвыми.

— Ты у меня вырываешь из рук переходящее знамя и премию. А мои орлы без знамени и премии не могут. Мы в Сибири четыре года никому не отдавали первенство… Будь же сознательным… Приедет наш спецторг, так я тебе два вагона — не картошки, а мандаринов и манной крупы привезу, крабами завалю твою Сосенку. Прошу, открой мне фронт. У нас же с тобой единство должно быть. Одним словом, серп и молот, а ты не даешь разворота рабочему классу.

— Слушай, рабочий класс, — положил руку на плечо Тузова Гайворон. — Ты хороший хлопец, но почему ты сейчас думаешь только о молоте? Если единство, так ты и о серпе не забывай… Вместе надо. Как тебя звать, Тузов?

— Ким. А тебя?

— Платон. Вот что, Коммунистический Интернационал Молодежи, приходи ко мне ужинать.

— Я, Платон, приду, но знамени мне уже не видать. — Ким повернулся и увидел здоровилу в берете. — Иди картошку выбирай, бисова твоя душа! Видишь, что наделали?

— Есть! — козырнул здоровила и побежал туда, где среди черноты поля белели платки женщин.

Валинову, как уполномоченному, временно отвели кабинет в райкоме. Иван Иванович тут почти не сидел — вместе с Турчиным и Долидзе ездил на уточнение района строительства, вел нескончаемые переговоры с поставщиками строительных материалов, техники, с разными главками и министерствами. Валинов нравился Турчину за настойчивость и дисциплину. Что бы ни поручили Ивану Ивановичу, он выполнял точно и в срок. Для Валинова, казалось, не существовало слова «нет» или «не могу». Эту его черту ценили и в облисполкоме, хотя не всегда одобряли методы, которыми он достигал цели. Посылая Валинова уполномоченным на «Факел», Шаблей предупредил его:

— Иван Иванович, вы знаете, какое там начинается строительство. Надеюсь, что вы проявите весь свой талант организатора и поможете Турчину. Он человек новый в области… Это для вас, как говорится, проверка на прочность.

— Все будет сделано, Павел Артемович! — заверил Валинов и вышел из кабинета секретаря обкома окрыленным. Проверка на прочность!.. Понятно. Шаблей умел и любил выдвигать кадры.

Иван Иванович Валинов приехал в Сосенку с твердым намерением показать всем, на что он способен. Валинова несколько нервировали, как ему казалось, медлительность и излишняя рассудительность Турчина и Долидзе. О чем тут думать? Взорвать эти Выдубецкие холмы, проложить линию и вывозить руду, пока не построят обогатительную фабрику… Но авторитет Турчина и Долидзе был настолько большим, что Валинов не решался вмешиваться в дела, с которыми он, честно говоря, был незнаком, ибо окончил институт пищевой промышленности. Однако в конце концов никто не станет спрашивать, какой институт закончил Валинов, когда его подпись будет стоять рядом с фамилией Турчина в рапорте, адресованном правительству.

Но до рапорта было еще далеко, а с трудностями он уже встретился. Сегодня вконец испортил ему настроение своим бессмысленным упрямством Гайворон. Да если б он был умнее, то за одну лишь эту дорогу набил бы колхозную кассу десятками тысяч рублей. Нет у человека масштаба. Так и прет из него крестьянская психология. Надо быстрее преобразовывать колхозы и совхозы, — размышлял Валинов, — а крестьян — в рабочих. Это еще больше их революционизирует. Нет, товарищ Гайворон, мы на вашем поводочке не пойдем, мы на вашу картофельку не клюнем.

В дверь постучали.

— Прошу.

— Иван Иванович, дорогой! — к Валинову с распростертыми руками шел Бунчук.

— Привет, Петр Иосипович. — Валинов обнялся с Бунчуком.

— Обходишь стороной, Иван Иванович, забываешь старика…

— Работы столько, Петр Иосипович, что в небо некогда глянуть. Такое начали…

— Понимаю. Если уж сам Турчин у нас, то все ясно.

Валинов знал Бунчука еще в зените его шаткой славы.

— Почему ж ты не заходишь? — по старой привычке обратился на «ты». — Или думаешь, что у меня уже и закусить нечем?.. Выпрягли меня из телеги… Не нужен никому. Скачи куда хочешь.

— А Мостовой говорил, что райком предлагал тебе работу, но ты…

— Иван Иванович, — грустно покачал головой Бунчук, — это все проформа. Боится Мостовой, что я авторитет его буду подрывать, и затыкает мной такие дырки, что… Не хочет понять, что я его первый друг и, как говорят, товарищ… старший… Кто ж его поставил на ноги, Иван Иванович? Да вся область знает, что Бунчук сделал его человеком. А сейчас вот… есть в районе разные там недостатки, без этого нельзя… Скажу о них — обижается… Реконструкцию и ремонт сахарного завода сорвали? Сорвали. Гавриленко захотел новое оборудование поставить, а в график войти не могут.

— Был я на заводе, — сказал Валинов. — Еще до нормы не дотянули.

— Да если бы это у меня, — перешел на начальнический бас Бунчук, — так я спросил бы с коммуниста Гавриленко… А Мостовой своего дружка обижать не станет… Я, Иван Иванович, не против дружбы, но в вопросах работы — извините. А зачем было вводить в состав бюро директора завода Гавриленко? А Гайворона? У меня ни единого председателя колхоза не было в составе бюро… Не они с меня спрашивали, а я с них… Тот — дружок, тот — родственник. Вот такой подбор кадров, Иван Иванович. Не думай, что я против Мостового. Просто рассказываю тебе как коммунисту… Сверху все вопросы в районе будто в порядке, приглажены, а копнуть поглубже… Но это уже не мое дело. Вожжи не у того, кого с телеги ссадили…

— А Гайворон что, родственник Мостовому? — спросил Валинов.

— А ты не знал? Брат его жены… Там с этой женой была еще та история, — хихикнул Бунчук. — Сто комиссий приезжало… Теперь Гайворон — правая рука: что хочет, то и делает. Носятся с ним по всей области…

Так вот в чем дело, — вспоминал Валинов свои встречи с Гайвороном, — теперь понятно, откуда идет это нахальство и самоуверенность.

— Подзазнавались во всех вопросах. — Бунчук будто подслушал мысль Валинова. — Косопольский район передовой, дети знают… И не сегодня он таким стал… Тут годами кое-кто поднимал его, силы положил… постарел. — Бунчук поежился: — Да что мы все, Иван Иванович, о делах. Зашел бы ко мне. Людочка рада будет.

— Благодарю, Петр Иосипович, зайду, — пообещал Валинов.

— Буду ждать, Иван Иванович. Посидим по старой дружбе. — Бунчук попрощался, но возле дверей остановился. — Забыл. Газетка областная свеженькая… О сахарном заводе нашем пишет. Почитай. Тебя тоже вспоминают, Иван Иванович. Кто виноват, а о ком пишут! — Бунчук вышел. Валинов нетерпеливо развернул газету. Сразу бросился в глаза абзац, обведенный красным карандашом.

«Реконструкция — дело нужное, но проводить ее следует не во вред интересам государства. Об этом забыл директор завода т. Гавриленко, увлекшись разными нововведениями. Был на заводе и заместитель председателя облисполкома т. Валинов. И он не разобрался в причинах позорного отставания предприятия, не помог коллективу завода. Удивляет, что человек, который должен тоже отвечать перед государством за срыв программы, выступил в незавидной роли фиксатора недостатков и постороннего наблюдателя».

Первое, о чем подумал Иван Иванович, это о том, что статья уже лежит на столах секретаря обкома Шаблея и председателя облисполкома, тоже, наверное, с очерченным абзацем. «Это для вас проверка на прочность», — вспомнил слова Шаблея. Валинов еще и еще раз перечитал статью, выискивая хотя бы одно слово в свою защиту. Нет! Снял трубку, вызвал директора Сахаротреста.

— Немедленно комиссию к Гавриленко! — крикнул в трубку. — Сам приезжай и привози нового директора. Позор! Мы с тобой будем отвечать перед обкомом!.. Что, что? Вы сознательно шли на реконструкцию, зная, что не уложитесь в график? Да за это судить надо!..

Кто ж подписал эту статью? «К. Марущак, И. Буковец, члены группы народного контроля», — прочитал Валинов.

…На столе Мостового тоже лежала газета.

— Порадовали нас, Александр Иванович, — сказал Валинов, здороваясь с Мостовым. — Пропечатали дай боже…

— Бывает, — улыбнулся Мостовой.

— Надо немедленно ехать на завод и…

— Я уже был, Иван Иванович!

— Оперативно. Когда же вы получили газету?

— Я не знал о статье, был ночью на «Заготзерне», в колхозе. Приехал на завод, а они заседают…

— Что же вы решили, Александр Иванович? — Валинова разбирало нетерпение. — Гавриленко надо вызвать на бюро райкома и освобождать от работы…

— Зачем же так сразу, Иван Иванович? — Мостовой рассматривал какую-то сводку. — Гавриленко — специалист высокого класса.

— Я знаю о ваших симпатиях к нему, Александр Иванович, но в данном случае речь идет о срыве государственного плана. С такими вещами не шутят, — бросал с важностью каждое слово Иван Иванович. — Если не сделаете этого вы, то…

— И вы не сделаете, — закончил фразу Мостовой.

— Сегодня будет комиссия из Сахаротреста, и мы сделаем соответствующие выводы, — сказал Валинов. — Я тоже несу за это персональную ответственность.

— Начиная реконструкцию завода, мы знали, что первые два месяца завод не будет укладываться в программу. Оборудование приходило с запозданиями, это вам, Иван Иванович, известно: Гавриленко посылал вам письма и телеграммы. Вы их получали?

— Нет… Возможно, я был в отпуске… Впрочем, мне докладывали, я давал указание.

— Когда вступит в строй новая диффузорная линия и выпарка, завод будет перерабатывать свеклы на двадцать процентов больше, чем до реконструкции. И годовую программу мы перевыполним. Монтажников не хватает нам.

— Меня не интересует, что будет через два месяца. Приедет комиссия, и мы примем свое решение… Теперь о Сосенке, Александр Иванович.

— Я знаю. Гайворон приезжал в райком.

— Уже успел? Я предлагаю, — начал без дипломатии Валинов, — поставить вопрос о поведении Гайворона на бюро райкома.

— А что же мы будем обсуждать?

— Значит, вы считаете, что Гайворон…

— Гайворон поступил правильно.

— Но он же срывает план строительства подъездных путей. Вы понимаете, что это значит? Приедет Турчин — головы будут лететь, — чиркнул рукой себя по шее.

— Сейчас надо готовить котлованы под дома. Экскаваторы могут пройти на Выдуб? — спросил Мостовой.

— На Мочарах возле Русавки — завязнут, — уверил Валинов. — Я скажу вам откровенно, что позиция Гайворона очень странная. Только аполитичный человек может не понимать значения «Факела»… и тормозить работу. Картошка и кукуруза — это не аргумент.

— Разрешите вам возразить, Иван Иванович. Я считаю, что Гайворон поступает мудро. Дело не только в трех гектарах опытного поля картошки. Дело в том, Иван Иванович, что вы оскорбили людей и их труд. Это преступление. Михей Кожухарь три года со своей бригадой бился над выведением нового сорта картошки. Три года труда. Этой весной был впервые посажен новый сорт на пяти гектарах. Три из них уже пропали. Какими же миллионами можно откупиться от Кожухаря и его товарищей? В народе считается большим грехом выбросить кусок хлеба или оставить незасеянным поле…

— Я тоже вышел из народа, между прочим, — проинформировал Валинов. — Мой отец тоже был хлеборобом.

— А что бы вам сказал отец, если бы вы перепахали поле, которое он засеял? Что бы он подумал о вас, если бы вы безразлично прошли мимо него, когда он руками выгребал из земли картошку?

— Мой отец, к сожалению, не дожил до организации колхоза… Простите, но это разговор не по существу… Вы хотели б, чтобы я вместе с Кожухарем и его бригадой выбирал картошку?

— Очень хотел бы, Иван Иванович! — с запалом сказал Мостовой. — Бульдозеристы, которые, выполняя неразумный приказ, уничтожили этот урожай, сами пришли помогать колхозникам и переживали вместе с ними… А вы думаете, что колхозник вприпрыжку отдаст поля своей артели, на которых работали и умирали поколения? Землю, за которую пролито столько крови? Потому что солдат, идя в бой за свою Родину, думал о ней не как о географическом понятии, а конкретно о своем городе, селе, о хате и поле, которое засевал, о школе, в которой учился.

— Очень благодарен вам, Александр Иванович, за такую эмоциональную лекцию и высокие чувства! — обиженно сказал Валинов. — Но вернемся на грешную землю. Почему до сих пор Гайворон не принял решения о передаче полей? Есть письмо правительства… Не понимаю…

— Решение будет принимать не Гайворон, а общее собрание колхозников. Надеюсь, вы знакомы с уставом сельхозартели? Письмо правительства передано по адресу. Его уже прочитали колхозники Сосенки в своих семьях, с женами и сыновьями, с соседями и знакомыми. Такие письма надо сначала читать наедине. Поразмыслить, пережить, может, и заплакать… И через эти переживания, через глубокое осмысление сути происходящего прийти к выводу, что надо эти поля отдать и распрощаться с прошлым. И коммунисты Сосенки правильно сделали, что подошли к этому крутому повороту в жизни людей не формально, а с душой, по-партийному.

— Гайворонова лирика дорого обойдется государству. Стране нужен уран. Не сосенская картошка, а уран, товарищ Мостовой! Должен быть на счету каждый день, каждый час. Вы знаете, какая напряженная обстановка в мире? О значении, какое придает правительство и Центральный Комитет «Факелу», вы тоже знаете, а мы ведем с вами разговор о душах…

— Людские души, Иван Иванович, может, больше значат, чем уран.

— Смелое заявление, — усмехнулся Валинов. — Какой вуз вы окончили?

— Исторический факультет заочно и партийную школу.

— Понятно. А я вам скажу, как инженер, что при современном развитии техники, автоматизации производства, электроники, ракет, новых видов ядерного оружия, — поучал Валинов, — людские души очень относительное понятие. Душа — это девятнадцатое столетие, Александр Иванович.

— Не могу с вами соревноваться в знаниях ядерной физики, — сказал Мостовой, — но вы преувеличиваете значение урана, ядерного оружия, ракет. Есть вещи посильнее.

— Что вы имеете в виду?

— Человека. Его убеждения, миропонимание, цель, веру.

— Ну, это уже из философии.

— И из жизни. Примеров приводить не надо, они известны человечеству.

— Конечно, но это… сфера политики.

Мостовой рассмеялся:

— Правильно, Иван Иванович… Когда-то Михей Кожухарь читал лекцию и очень метко сказал, что  в с ё — есть политика. Колхозники Сосенки, я в этом не сомневаюсь, примут во внимание просьбу правительства, но мы — Гайворон, Подогретый и я, Турчин и вы — должны подумать о людях. Что будут делать они, когда в колхозе останется триста — четыреста гектаров земли, не окажется пастбищ. Как тогда им зарабатывать на хлеб?..

— Это не проблема, Александр Иванович, — отмахнулся Валинов. — Переселим в Казахстан или в Крым. А кое-кто останется работать на руднике. Я об этом уже думал и написал докладную записку в обком партии.

— Как же вы ее написали, не посоветовавшись с нами, с колхозниками? — удивился Мостовой.

— Я писал еще в области, по материалам, которые дали мне в управлении Турчина. Там все подсчитано и обозначено на карте: сколько и какие земли отводятся для «Факела», сколько затапливается территории, сколько сносится участков. А какая разница, где строить дядьке новую хату: в Сосенке или в Казахстане? Кругом свои люди, своя власть.

— Если вы это написали в своей докладной записке, Иван Иванович, то я вам не завидую.

— Почему?

— А потому, что в обкоме умные люди.

— Я вас не… Вы о чем?

— Как же вы можете одним росчерком пера переселить людей с той земли, где они родились, работали, где похоронены их родители?

— А что же здесь такого? Вот я — украинец, а мне все равно где жить: здесь или на Кавказе. Тут мы с вами расходимся, товарищ Мостовой. Вы член Центрального Комитета нашей партии, а мыслите… категориями сосенского дядьки. — Валинов понял, что зашел далеко, но было поздно.

Мостовой, бледный словно мел, вплотную подошел к Валинову и, еле сдерживая себя, сказал:

— Только уважение к органу, который вы представляете, мешает мне просить вас оставить этот кабинет.

Валинов от растерянности не знал, что ему делать: просить извинения или выложить Мостовому все, что он думал в эту минуту о нем. Надо только не показать, что он испуган.

— Хорошо, — спокойно произнес Валинов. — Я… остаюсь при своей мысли, вы — при своей, но надеюсь, что это не отразится на развертывании работ в Сосенке.

Валинов с достоинством кивнул головой и вышел.

— К Бунчуку, — сказал шоферу Валинов, садясь в машину.

XII

Возле почты Валинов приказал шоферу остановиться. Зашел, взял бланк и написал телеграмму секретарю обкома, копию — председателю облисполкома.

«Положение Косопольском сахарном заводе критическое тчк Принимаю энергичные меры тчк Заверяю лично вас завод ближайшее время войдет график тчк Комприветом Валинов».

— Молния, — сказал он телеграфистке.

Действовать. Немедленно, быстро, решительно. Надо, чтобы в обкоме и облисполкоме знали, что Валинов действует, что он все может. Нет, он не будет писать опровержение в газету. Ошибки надо признавать перед начальством, даже когда ты к ним не причастен. Он разворошит эту периферию. Успокоились, потеряли чувство ответственности. К каждому дядьке надо идти с поклоном: разрешите нам добывать урановую руду на ваших полях; уговаривать, когда для страны надо? Собрание не могут провести. Да это решение нетрудно за час принять. Я им продемонстрирую; до приезда Турчина все будет готово… На бюро разводят антимонию, словно у тещи за столом. Родственники… Дружки… Да этого Гавриленко надо гнать с завода… Нашел время производить реконструкцию! И вы еще увидите, товарищ Мостовой. Сдавайте хлеб, молоко и мясо, вывозите свеклу, можете со своим родственником слушать соловьев… подготовкой строительства «Факела» я займусь сам.

Бунчук очень обрадовался, увидев Валинова:

— Спасибо, что зашел, Иван Иванович. Людмила еще не пришла из школы, но мы сами управимся.

— Нет, нет, ни единого грамма, Петр Иосипович. И есть не буду. Другим разом. Сейчас еду на завод. Вызвал директора Сахаротреста.

— Может, хоть яблочко съедите? — Бунчук поставил перед Валиновым вазу.

— Не хочу.

— Ты вроде чем-то взволнован, Иван Иванович?

— Разговаривал с Мостовым.

— Тот доведет.

— Ничего, Петр Иосипович, мы тоже не в темя битые. Я вот о чем думаю, — пристально посмотрел на Бунчука. — Потянешь косопольский завод?

— Но там же… Гавриленко… — растерялся Бунчук.

— С Гавриленко нам придется распрощаться.

— А как Мостовой посмотрит на это?

— Гавриленко — наша номенклатура… И мы не можем все время заглядывать в рот Мостовому. Партийная дисциплина одинакова для всех. Так что, даешь согласие?

— Ну, если… надо, то… Я — коммунист, Иван Иванович.

— Это достойный ответ. Разберемся на заводе — позвоню.

Бунчуку хотелось побежать в школу к жене или запеть. Закончилось пенсионное существование! Петр Иосипович вдруг почувствовал, как грудь наполнилась радостью, а руки — силой.

— Мостовой часто выступает с речами или лекциями? — перебил мысли Бунчука Валинов. — Ты их слышал?

Бунчук смотрел на Ивана Ивановича, стараясь угадать, какого тот ждет ответа. Но лицо Валинова было непроницаемо.

— На это — мастер, — не мог покривить душой Бунчук. — Без шпаргалки может два часа говорить. — А потом все-таки не удержался: — Наверное, дома заучивает выступления на память. Память у него хорошая. Весь районный актив звеньевых и свинарок — по имени и отчеству знает. Выучил.

— Ну, а лекции на уровне? Без всяких там выкрутасов? В национальном вопросе или о стирании граней между городом и селом? — разжевывал Валинов Бунчуку.

— Нет, Иван Иванович, об этом ничего не знаю, — понял, куда гнет Валинов. — В этих делах Мостовой был чист, еще и когда редактором работал.

Бунчук нравился сам себе: надо быть принципиальным всегда. Другой бы бог знает что нагородил сейчас на Мостового, а Бунчук — нет.

— Меня удивили некоторые его высказывания, — промолвил Валинов. — Я поеду, Петр Иосипович. Позвоню вечером или утром.

— Буду ждать, Иван Иванович. — И между прочим, уже возле порога сказал: — Если на заводе Мостовой окажется, то ты… Не обязательно, чтоб он был в курсе нашей встречи…

— Я думаю, что он на завод не приедет.

— Ты его не знаешь, Иван Иванович. Он уже, наверное, сам те диффузоры с Гавриленко монтирует.

— Интересно, — остановился вдруг Валинов. — Выясни, где он.

Бунчук набрал номер приемной райкома:

— Есть Александр Иванович?

— Нет, Петр Иосипович, — узнал Бунчука Прокоп Минович Котушка. — «Скорая помощь» увезла… Вот такое горе…

— «Скорая помощь» увезла, — повторил Бунчук и выронил телефонную трубку.

…Мостовой категорически возражал против больницы.

— Только домой. Ничего не случилось, немного закружилась голова. Я мало спал в эту ночь, — объяснял он врачам.

Галина так и обомлела, увидев во дворе машину с красным крестом. Мостового уложили в кровать. Прибыл главный врач, осмотрел, выслушал, покачал головой.

— Говорите прямо, я должен знать.

— Боюсь, что инфаркт, но не уверен.

— Только без паники, — попросил Александр Иванович.

Вечером прибыл из области на самолете профессор.

— Микроинфаркт, — констатировал он. — Могло быть и хуже. У вас были какие-то неприятности, Александр Иванович?

— Ничего особенного.

— Истощение нервной системы и переутомление. Вы вообще отдыхаете?

— Да он, когда начинается хлебосдача или сев, ночами не спит, — сквозь слезы промолвила Галина.

— Профессор, не слушайте жену, — попробовал улыбнуться Мостовой. — Я даже на рыбалку езжу…

— Трижды за лето, — добавила Галина.

— Я говорил с вашими врачами. Главное — покой. Лежать. Почувствуете себя лучше — начнете делать легкие упражнения. Я к вам наведаюсь.

Галина проводила профессора к машине:

— Это опасно, скажите мне?

— Пока что угрозы большой я не вижу, но сердце слабое. Надо лечиться.

— Вы не знаете, что это за человек, профессор, — вздохнула Галина. — Он совершенно не думает о себе. Бывает, что месяцами спит по четыре часа в сутки. Железный не выдержал бы. Он был так тяжело ранен в Будапеште.

— Не волнуйтесь, Галина Андреевна, будем надеяться, что все окончится хорошо, постарайтесь, чтоб его не тревожили. И слез не надо — они не помогают.

— Я знаю… Не буду плакать… Профессор, отчего он может быть, этот инфаркт?

— Причин есть много… Вообще, Галина Андреевна, инфаркт это, так сказать, тоже профессиональная болезнь…

— Секретарей райкомов?

— И секретарей райкомов.

Вечером приехали Платон и Васько.

— Галя, как он?

— Спит.

Сидели на кухне и тихо разговаривали.

— Лег вчера поздно, — рассказывала Галина, — а в три часа ночи зазвонил будильник. Спрашиваю, куда ты, Саша? На «Заготзерно», говорит, поеду, а потом на завод, а то Гавриленко запарился, специалистов мало, не успевают монтировать… Выпил чашку кофе — и в машину… И вот привезли из кабинета… Прокоп Минович зашел, а Саша… лежит на полу…

— Галя, не плачь, — уговаривал сестру Васько.

— Это я маму вспомнила, как она…

— А Наталке сделали операцию, и она здорова, — сказал Васько.

— Не пишет? — спросила Галина.

— Нет, — вместо брата ответил Васько. — Мы с Платоном уже не нужны ей.

— Что ты там знаешь, — нежно посмотрела на Васька.

— Я все знаю, Галя… Мне очень хочется Наталку увидеть.

— Галя, — позвал Александр, — заходите, а то бубнят там… Я тоже хочу слышать и видеть Васька.

Платон и Васько на цыпочках зашли в комнату: Александр лежал на спине — бледный, с запавшими щеками и сухо, горевшими глазами.

— Как там у вас, Платон?

— Платон, я тебя выгоню, если скажешь хоть одно слово о работе, — предупредила Галя.

— Только не делайте из меня больного. Все это выдумки, завтра пройдет, и ты, Галя, меня на этой кровати не увидишь. — Александр потянулся рукой к стакану с водой, но не удержал. Стакан разбился.

— Ой, какой ты у меня, Саша, неуклюжий, я бы сама подала. Сейчас принесу тебе воды… — Галина выбежала на кухню и залилась там слезами.

— Платон, — шевелил посиневшими губами Александр, — собрание проведите, когда приедет Турчин. Он расскажет людям о… будущем…

Александр закрыл глаза.

Платон и Васько тихо вышли из комнаты.

— Итак, попали мы с тобой, Гавриленко, в историю. Влипли, — Валинов прохаживался по кабинету директора завода.

— Мы поздно получили оборудование, Иван Иванович, — пояснил Гавриленко. — Последние диффузоры пришли только позавчера, сатуратора до сих пор нет. Монтажников не хватает. Наши уже с ног валятся, чтобы пустить дополнительную линию. Я докладывал, когда вы были прошлый раз.

— Что, я должен за тебя работать?

— Техников-монтажников у нас в районе нет. Мы с главным инженером сами устанавливаем аппаратуру.

Валинов снял трубку.

— Это делается просто, Гавриленко. Девушка, закажите мне срочно Корчуватовский и Сахновский сахарные заводы, — сказал телефонистке. — Директоров… Рано, Гавриленко, мы тебя на директора выдвинули, рано…

— Возможно…

— Кто тебя гнал в шею затевать эту реконструкцию? Ведь запланирована была на будущую пятилетку.

— Мы решили на бюро райкома и здесь, на заводе…

Зазвонил телефон. Валинов снял трубку.

— Моргун? Прокоп Данилович, здравствуй. Валинов. Да, из Косополья… Читал? Выручай. Чтоб завтра утром техники-монтажники были здесь… И слесаря. Сатуратор отправил? Молодец. Директор Сахаротреста звонил? Хорошо. План даешь? Хвалю. Будь здоров.

И сразу же второй звонок.

— Привет, Селихов! Валинов… Да… Запарился твой друг… Присылай своего теплотехника, электриков и монтажников по диффузии… Без разговоров, Селихов… Пока не вступит в строй линия на Косопольском заводе — не отпущу. Все. План даешь? Ну, давай. Привет! — положил трубку и — к Гавриленко: — Вот и все. Понял? Где у тебя можно отдохнуть?

— Я провожу вас, Иван Иванович. Спасибо, что помогли. Теперь мы за полмесяца пустим линию.

— За десять дней, Гавриленко. Ляжем костьми, а пустим.

Валинов взял из машины чемодан и вошел в номер заводской гостиницы.

— Попроси, чтобы принесли чаю. Мне надо поработать. Кстати, пошли телеграмму в обком партии, что мы пустим линию за декаду.

Гавриленко позвонил в столовую, а потом заглянул к главному инженеру.

— Чего это ты сияешь, как новая копейка? — удивился тот. — Его раздраконили на всю область, а он улыбается.

— Друг мой, я рад, что народный контроль расписал меня… И Валинова. Знаешь, как он закрутил? С ходу. Завтра у нас будет настоящая работа. Молодец Иван Иванович! У него сказано — сделано. На руках носил бы его… Зайди и ты, поблагодари.

Главный инженер не застал Ивана Ивановича в гостинице.

— Ушел на завод, — сказала дежурная.

Гавриленко позвонил теплотехнику.

— Иван Иванович на заводе. Надел спецовку и пошел в цеха… Нет, просил, чтоб его не сопровождали.

Валинов возвратился поздно, принял душ и прилег.

Вышло не очень хорошо, размышлял Иван Иванович. Пообещал Бунчуку пост директора, а Гавриленко снимать нельзя. Деловой парень. За одну только реконструкцию завода его следовало бы наградить. Разработал принципиально новую схему, простую и эффективную. С кем ни говорил Валинов, все высокого мнения о директоре. Жаль, что наговорил столько неприятных вещей о Гавриленко Мостовому.

Итак, через десять дней он доложит бюро обкома о завершении реконструкции Косопольского завода. Это решено. Надо немедленно, до приезда Турчина, провести собрание в Сосенке. Который час? Одиннадцать. Шаблей еще может быть в обкоме.

— Девушка, закажите мне телефон первого секретаря обкома.

Дожидаясь звонка, нервно курил сигарету за сигаретой. Глухо загудел зуммер.

— Шаблей слушает… Добрый вечер, Иван Иванович. Нет, я дома, только из театра… Ничего, ничего… Правильно тебе досталось, мы еще со своей стороны добавим… Что? Через десять дней пустите линию?.. Победителей не судят.

— Теперь несколько слов о «Факеле», Павел Артемович, — подбодренный добрым настроением Шаблея, сказал Валинов. — В Сосенке еще не собрали урожай на полях, по которым будет проходить трасса. Гайворон приостановил работы… Какой-то у них там опытный участок… Так точно, картошка… Понял… Я сам думаю, что надо дать возможность закончить опыты. Собрания еще не было, Павел Артемович… Правильно, надо провести как можно быстрее… Мостовой? Больной, сегодня увезла «скорая помощь», не знаю, не хочу беспокоить. Я на заводе. После собрания доложу, Павел Артемович. Есть! Спокойной ночи!

Валинов позвонил Гавриленко:

— Слушай, Юрий Николаевич, у тебя найдется рюмка коньяку? Ужин ждет? Прекрасно. Иду.

Валинов рассказал секретарю райкома Анатолию Земцову о своем разговоре с Шаблеем и потребовал:

— Созовем собрание немедленно.

— Надо бы дождаться Турчина. Александр Иванович об этом говорил, — заметил Земцов.

— У Турчина и без нас дел по завязку. Как уполномоченный обкома, поручаю вам, товарищ Земцов, всю подготовку собрания в Сосенке, — сказал Валинов. — Павел Артемович удивился, когда я сообщил ему, что до сих пор не было собрания. Так и передайте Гайворону, что секретарь обкома был удивлен…

Земцов поехал в Сосенку. Обгонял машины, груженные блоками и кирпичом. Возле села они поворачивали влево на Городище, а уже оттуда добирались к строительным площадкам будущего городка за Выдубом. Шоферы ругались, машины вязли в песке и в топях, и Ким Тузов на самых тяжелых участках дороги держал несколько тракторов: вытаскивать завязшие транспорты. Начальник снабжения Мирошников ежедневно приезжал в Сосенку и привселюдно заявлял, что Тузов сознательно желает свести его в могилу.

Но Тузов был неумолим:

— Леня, я уже сам почти в могиле. Неделю загорают мои бульдозеры, переходящее знамя мне уже и не снится. Приедет Долидзе, мне — крышка. Но я держусь, потому что я человек, а ты, Леня, — нервный индивидум.

— Иди ты… У меня план, а ты не можешь четыре километра дороги проложить. Тебе, наверное, хорошо подмагарычили в Сосенке… Знаю, знаю, что ты и не выходишь от Гайворона.

Ким улыбнулся:

— Леня, рюмку пил, а если скажу, что нет, — не поверишь. Но надо дать возможность собрать урожай, а то мы уже и так задали хлопот.

— Агромеханик нашелся!

— Агротехник, — поправил Мирошникова Ким. — Перемучайся еще немного, Леня, и мы тебе такую трассу выложим, что сможешь… тово, голым задом шуровать и не зацепишься.

— Приедет Арсен Климович — пропадешь, Тузов, я тебя разрисую, — пообещал Мирошников.

Олег Дынька повесил возле конторы объявление, и на второй день, после обеда, в клуб потянулись люди. Кто одетый по-праздничному, а кто прямо с работы. Оркестр без устали играл польку «Цыганочка» и вальс «На сопках Маньчжурии».

Когда-то в Сосенке был неплохой оркестр. Да постарел трубач Самойло, умер конюх Иван — одним словом, из сосенских музыкантов остался только старый Василь Щербак. Они с Самойлом набрали из школы мальчишек и начали приобщать их к своему великому искусству. Дядька Самойло попросил Юхима, чтобы тот растолковал оркестрантам нотную грамоту. За одну зиму молодые музыканты кое-как овладели ею. Дядька Василь со своими воспитанниками разучил гимн республики, польку «Цыганочка» и вальс «На сопках Маньчжурии». Репертуар не пополнялся уже с полгода: детям задавали много уроков, а дядька Василь не мог справиться с ревматизмом — согнуло ему спину, и ходил Щербак так, вроде собрался вот-вот прыгнуть.

Оркестр играл на торжественных собраниях, на свадьбах и на крестинах. Музыканты всегда начинали свою программу с гимна. Всем нравилось стоя слушать торжественную мелодию. После гимна — «На сопках Маньчжурии» и «Цыганочку». И не было в Сосенке ни единого человека, который бы не знал этих мелодий.

Итак, оркестр играл, люди собирались, а в кабинете Гайворона Валинов проводил совещание.

— Кого изберем в президиум? — приготовился писать Иван Иванович.

— Не знаю, — ответил Гайворон.

— Как не знаете? — удивился Валинов.

— А мы уже давно не готовим никаких предварительных списков, — сказал Подогретый. — Люди сами назовут лучших.

— А кто будет выступать?

— Кто захочет.

— Мы не должны пускать собрание на самотек, — встревожился Валинов. — Демократия — вещь хорошая, но и ее надо организовывать. Сделаем так, товарищи. Собрание откроет Платон Андреевич. Потом выступлю я. После этого: дадим слово трем товарищам и примем резолюцию. Вы будете выступать? — обратился к Анатолию Земцову.

— Посмотрю, — неуверенно ответил Анатолий.

— Проект резолюции готов? — поинтересовался Валинов.

— Пожалуйста, — Олег Дынька положил мелко исписанный лист бумаги.

Валинов прочитал.

— Примем за основу, а там подредактируем.

В зале — яблоку негде упасть. В первых рядах сидели колхозники постарше, а молодежь — подальше от сцены. Хотя уже было холодно, но Дынька пооткрывал окна, чтобы слышали те, кто не попал в зал. Возле сцены поставили несколько стульев для гостей. Поскольку не было ни Турчина, ни Долидзе, то строителей представляли Ким Тузов, Леонид Мирошников и несколько бульдозеристов.

— Товарищи, начнем наше собрание, — на сцену вышел Гайворон. — Кого изберем в президиум?

— Нечипора Снопа!

— Товарища Валинова!

— Гайворона и Земцова!

— Савку Чемериса!

— Теклю Дыньку!

— Кима Тузова! — выкрикнул Максим Мазур.

— Макара Подогретого! — Хватит!

— Максима Мазура!

Вел собрание Макар Подогретый.

— Слово председателю правления артели «Родное поле» Платону Гайворону!

Михей Кожухарь даже не успел переодеться, только и всего, что помыл руки в Русавке. Попасть в зал нечего было и думать. С трудом протиснулся к окну — хорошо, что высок ростом. В зале было тихо, люди сосредоточенны и серьезны.

— Мы с вами прочитали письмо правительства, — говорил Гайворон. — Каждое слово в нем обращено к нам, к нашим сердцам. Нам не предлагают передать земли колхоза под «Факел», а просят, надеясь, что мы поймем значение этого строительства для всей страны. Наши Выдубецкие холмы и поля, которые мы с вами засевали, откроют свои недра, и народ нам скажет спасибо. От имени правления колхоза я вношу предложение передать под строительство первой очереди рудника тысячу сто гектаров пахотной земли и Русавскую пойму.

— А на вторую очередь сколько еще надо будет отдать?

— Возможно, еще столько.

— Когда начнут строить вторую очередь?

— Весь комплекс «Факела» рассчитано завершить за три года.

— Товарищи, — постучал карандашом по графину Подогретый. — Вопросы будем задавать потом, а сейчас выступит заместитель председателя облисполкома Валинов Иван Иванович.

Валинов был спокоен. Атмосфера — деловая, Гайворон говорит толково. Иван Иванович положил на трибуну свое напечатанное на машинке выступление и ровным сильным голосом начал читать, изредка поглядывая в зал. Валинов читал красиво, артистично, в ударных местах, заранее обведенных красным карандашом, повышал голос и… ждал аплодисментов. Иван Иванович на различных совещаниях сухие материалы провозглашал, как поэмы. Сегодняшнее свое выступление Иван Иванович составил стилем высокопарным, а поэтому почти все листы были помечены красными черточками, знаками восклицания, пунктирными и волнистыми линиями. Но аплодисментов не было. Валинов сначала растерялся, а в одном месте чуть было себе не зааплодировал, но вовремя сдержался.

Под конец Валинов процитировал стихи одного поэта, напечатанные в газете, и в зале раздались аплодисменты. Больше всего старались бульдозеристы.

— Слово имеет… — начал Макар, но Нечипор Сноп уже шел к трибуне, — Герой Социалистического Труда товарищ Сноп.

— Очень славно вы тут говорили, товарищ Валинов! Все правильно сказали, но мы обо всем уже знаем. Видите, вон висят на стенах плакаты и диаграммы: сколько мы стали выплавляем, сколько угля, сколько руды добываем, сколько хлеба выращиваем, сколько миллионов детей учим… А в читальне есть уголок, где все написано о космонавтах. И закончили вы так, будто произнесли лозунг. Мы понимаем, что дело серьезное. Но правительство пишет, что местные органы власти сделают все, чтобы обеспечить дальнейшее процветание села Сосенка, помочь построить колхозникам новые дома вместо тех, которые будут снесены. Мы хотим знать, что будет с нами, что будет со мной, бригадиром тракторной бригады, когда негде мне будет пахать и сеять. Я хочу знать, чем займется мой сын Юхим… Хотел бы я поговорить с Турчиным, а его нет… Прочитал я его книжечку о «Факеле», не все понял, но он пишет, что можно добывать руду и открытым способом и шахтами. Так моя думка такая, чтоб добывать в шахтах, а на поверхности сеять хлеб. Одним словом, мне не ясно, и голосовать за то, чтобы отдать сегодня наши поля, я не буду. Надо все обдумать, так и правительство пишет: подойти к этому делу серьезно, со всей ответственностью.

Валинов порывался несколько раз перебить Снопа, но Земцов сдерживал его:

— Правильно Сноп говорит!

— Расскажите, что будет с нами! У нас дети! Куда мы денемся!

— Товарищи! — вышел из-за стола Валинов. — О всех деталях мы договоримся потом. Кто захочет, может переехать в Казахстан, в Крым. А сейчас нам с вами надо принять постановление, что передаем часть территории под строительство…

— Прошу слова. — К трибуне вышел Савка Чемерис. — Чего нам спешить с тем голосованием, люди добрые? Я тоже ночей не спал, думал и дошел, лично, до такой мысли: что бы мы с вами тут ни говорили, а этот «Факел» будет. Я не против, потому что это дело… тут мы все свои… военное… атомное… и тово… реак… тивное. Может, верно, пусть Турчин шахты роет, — Сноп дело говорит.

— Строить шахты на этом месторождении невыгодно, — выкрикнул Валинов. — Дорого обойдется руда…

— Так все дорого обходится, — возразил Савка. — А хлеб? А со свеклой сколько хлопот… Теперь о море… Пусть будет, если оно требуется, но где же люди будут жить, когда вы и улицы возле Русавки затопите? Как же мне голосовать, не зная, где будет стоять моя хата? У меня, лично, на огороде груша растет, еще дед посадил… Если ее не перенесут, то мою жену и трактором с усадьбы не вытянете, а не то что в Крым…

В зале рассмеялись.

— Пусть нам скажут, чьи хаты сносить будут!

— Я из своей не уйду и в Казахстан не поеду!

— И я не поеду, у меня родители тут, на кладбище…

— Дайте ж мне досказать, — попросил Савка. — Так мое слово вот какое: если Турчин выкопает шахты… а я наверху буду сеять хлеб, то я проголосую хоть сейчас, а если нет, то извиняйте. И чтоб не выселяли нас.

— Вы абсолютно не подготовили собрание, товарищ Гайворон, — сердито шепнул Валинов. — Это же демагогия, примитивная дядьковская демагогия.

— Это разговор о жизни, товарищ Валинов.

Через зал протискивался Юхим Сноп.

— Мы очень уважаем наших родителей, — тихо начал Юхим. — Спасибо им за то, что они сделали и делают в Сосенке. Мой отец, еще когда я был мальчишкой, брал меня на трактор. Мы вместе пахали и сеяли… И я люблю наши поля так, как мой батько…

— Во что вы превращаете собрание? — наклонился Валинов к Подогретому. — Отец выступил, теперь сыночек в ту же упряжку.

— Они оба колхозники и члены партии, — заметил Макар.

— Я люблю Русавку и наши поля, — повторил Юхим, — но я буду голосовать за то, чтобы загорелся на Выдубецких холмах наш факел.

— Молодец! — воскликнул Валинов, аплодируя.

— И пусть отец и Савка на меня не обижаются, что я и… мой товарищ Мазур Максим пойдем сегодня против них… Мы служили в армии с Максимом, под немецким городом… который когда-то штурмом брали наши отцы и наши братья. Мы стояли на меже двух миров… и кое-что видели… Там осталась моя часть, мои друзья. Я хочу, чтобы наши Выдубецкие горы помогали им… Мы с Максимом решили попроситься в бригаду Кима Тузова.

— Давай, братва! — прогремел бас здоровилы в синем берете.

— А что им, молодым-неженатым? Они и в Африку поедут.

— Я тоже с Юхимом пойду!

— Сидело б да молчало!

— И пойду!

— Будет говорить Текля Дынька.

— Товарищи, добрые люди! Я не знаю, какие там секреты открыли под нашими Выдубецкими холмами, потому что мне… буран, или как там его, без внимания. Говорили на ярмарке в Косополье, что им топить хорошо…

Парни и девушки на задних рядах засмеялись.

— Как затопите, тетка, то Сосенка вокруг луны крутиться будет!

— Чего это вы смеетесь?! — не растерялась Текля. — Так, с одной стороны, оно и неплохо, что топливо рядом, не будем чадить теми брикетами, а как подумаю, что и колосочка в поле не увижу, ни свеколки, ни луга над Русавкой, то аж возле сердца захолонет… Мы с Никодимом наработались в артели, ведь с первого дня записались. И пенсия есть. Могли бы и дома сидеть… Но вот дали орден, так думаю еще года три отработать.

Щедро наградили Теклю аплодисментами за эти слова.

— Прочитали мы с Никодимом письмо от правительства. — Текля туже завязала платок. — Пишут душевно, но они же не знают моей беды. Поставили мы с Никодимом хату перед войной. Будто куколка… А после войны, как случилось то горе с Поликарпом, что жена, значит, убежала, так он поджег Ладькову хату… И моя сгорела от руки того прок… товарища Чугая.

— Да что ты там вспоминаешь?!

— Уже пора забыть!

— С каждым такое может случиться, любовь ведь!

— Да мы уже помирились с Поликарпом, — улыбнулась Чугаю. — Поставили мы новую хату… Как звоночек стоит. А теперь, говорят, будут сносить. Я просила бы наше правительство, чтоб мою хату не сносили, пусть приедут да посмотрят, какая хата. И светлая, и просторная, и садочек вырос. Никодим мой уже постарел — третью хату не построит! — закончила Текля.

— Кожухарь просит слово!

— Заходи, Михей, в клуб! — пригласил Подогретый.

— Не могу пройти, людей столько, что до трибуны не доберусь. Отсюда буду, — Михей облокотился на подоконник. — Я за то, о чем говорили здесь партийный Сноп и беспартийный товарищ Савка. Пусть Арсен Климович Турчин и Отар Долидзе копают шахты, выгребают оттуда то, что им надо, а мы себе наверху будем делать свое дело. И чтоб не переселяли нас.

— Вы кое-что примитивно понимаете, товарищ Кожухарь. Масштабы «Факела» и технологию добывания урановой руды… — перебил Михея Валинов. — Это не так просто, как вам кажется.

— Это же полезные скопаемые! — выкрикнул Перепечка.

— Так расскажите, — простодушно сказал Кожухарь, — что это за урановая руда, чтобы я знал, зачем землю отдал. И еще: земля за нашим колхозом закреплена государством навечно. Лежит у нас в сейфе под замком акт. Дарина Михайловна, наша славная трактористка, мать Платона Гайворона, в войну сохранила его, жизнью рискуя… Значит, мы отдаем свою землю, а что за это получаем? Как жить будем? Где колхоз денег возьмет, чтоб нам выплачивать пенсии? У государства будем просить? А я не хочу идти в нахлебники. Вот и получается, что вы, Иван Иванович, приехали из области, собрали нас, а сказать ничего не можете, потому что сами не знаете. Надо дождаться Турчина. Пусть он по селу пройдется и покажет, что и где будет. А Гайворон пусть расскажет, что с колхозом будет и с нами. Тогда мы будем голосовать… Я тоже, как и Нечипор Сноп, письмо от правительства на память знаю, там написано, чтоб мы приняли решение, развязав все проблемы. Проблем — сотни. У Снопа — где будет расти хлеб, у Савки — груша на огороде, Текля журится, что новую хату надо строить, а ее Никодим уже… не парубок. Мы ко всяким собраниям привыкли. Бывало, созовет, не в обиду Макару, Подогретый и говорит: «Кто против того, что подписываться на заем?» Все молчат. Тогда Макар Алексеевич говорит Олегу Дыньке: «Пиши — единогласно «за».

— Было, было, — покраснел Макар.

— Теперь у нас так не делается, потому что мы сами хозяева артели, так уж давайте, товарищи, разойдемся, а то работы много, огородину собрать надо, свеклу свозить.

Кое-кто уже и поднялся со стульев.

— Собрание не закончено, товарищи, — взял на себя руководство Валинов. — Вы хотите выступить, товарищ Мазур? Пожалуйста.

На сцену вышел Мирон Мазур.

— Обидно, но надо признать, что не подготовились мы к собранию. И это не наша вина: никто не может рассказать нам о «Факеле» и о том, что ждет село. А от нашего слова зависит все, мы будем отвечать перед внуками и правнуками. Я тоже напомню одну строчку из письма правительства: «Дорогие друзья и товарищи! Интересы нашей Родины, ее могущества вынуждают нас обратиться к вам с просьбой…» Я убежден, что, прежде чем написать эти слова, наше правительство и Центральный Комитет партии глубоко изучили и обсудили все, что связано с Выдубецкими холмами и нашей судьбой. И я буду голосовать за то, чтоб передать наши земли «Факелу». А нас в беде не оставят.

— Знаем, что не оставят, но мы хотим знать все!

— Мы ж не рушники свои отдаем, а землю!

— Где ж мы хлеба возьмем?

— Коров нечем будет кормить.

— Пусть Турчин нам расскажет!

— Голосуйте, — сказал Валинов Подогретому.

— Я думаю, что собрание надо перенести, — запротестовал Гайворон.

— А ваше мнение? — спросил Валинов у Земцова.

— Гайворон прав, — ответил Земцов. — Не надо было спешить, Иван Иванович.

— Я не уеду отсюда, пока не будет принято решение. О чем я доложу Шаблею? Что провалил собрание, да?

Зал притих и внимательно слушал, о чем говорилось в президиуме.

— Товарищи, объявляем перерыв на десять минут! — вышел из положения Гайворон.

— Развели болтовню, как на базаре! — кричал Валинов уже в библиотеке. — Сноп будет поучать Турчина, каким способом добывать руду! Смешно, при всем моем уважении к Нечипору Ивановичу. Или выступление товарища Дыньки! Речь идет об уране, о новых атомных электростанциях, подводных лодках, ракетах, а она приглашает правительство посмотреть, какая у нее хата! Анекдот. Какой примитив.

— Нет, — спокойно сказал Гайворон. — Вы слышали, чтоб хоть один сказал на этом собрании, что мы не отдадим землю? Не слышали. И не услышите: люди верят в партию и ничего не пожалеют для своей Родины. Однако нельзя, товарищ Валинов, лишать их права, перед тем, как бульдозеры и взрывчатка развернут эти горбы и поля, узнать, что их ждет… А Текля Дынька под стволами обрезов организовывала эту артель, поседела на этих полях, получила с фронта две похоронные о сыновьях, и не отбирайте у нее радости полюбоваться на свою хату…

— Бросьте вы эту демагогию! — кипятился Валинов. — Я получил указание от секретаря обкома партии Шаблея провести это собрание и как уполномоченный должен его выполнить.

— Я сейчас вернусь, извините, — сказал Земцов и вышел из библиотеки.

В комнату ввалились Нечипор Сноп и Савка Чемерис.

— У нас здесь разговор, так что… — встретил их Валинов, но Гайворон пригласил:

— Садитесь, Нечипор Иванович.

Валинов повернулся к окну: не дадут поговорить. Но продолжал дальше:

— Мне, товарищ Гайворон, вообще не нравятся ваше настроение и… ваши взгляды на это дело. Я заметил это еще на первом заседании бюро райкома… И я убежден, что эта… ассамблея была подготовлена не без вашего ведома.

— Вы, товарищ Валинов, отвечайте за свои слова, — в тон ему сказал Гайворон. — Здесь собралась не «ассамблея», а собрание хозяев этой земли, прошу их уважать.

— А чего вы сердитесь, товарищ представитель? — обратился к Валинову Сноп. — Вас что интересует? Что думают люди или наши поднятые руки?

— Товарищ Сноп, мы здесь, извините, без вас решим, что делать, — не сдержался Валинов.

— Как это без нас? — Нечипор и Савка переглянулись. — Мы жили на этих полях веками, а вы приехали… и без нас? Кто вы такой?

— Нечипор, идем домой, — дернул за рукав Снопа Чемерис.

— Нет, пусть скажет, кто он такой и по какому праву пугает меня переселением…

— Если надо будет — переселим и спрашивать не будем! — Валинов побагровел. — Не будем.

— Вы… вы можете говорить что хотите, — тяжело дышал Сноп, — но в душу мою не плюйте… Если вы по-человечески не желаете, то мы тоже не будем… А теперь, Савка, пойдем.

— За срыв собрания, товарищ Сноп, вы, как коммунист, будете отвечать перед партией! — предупредил Валинов.

— Перед партией буду, а перед вами — нет. — Сноп надвинул фуражку. — Все могу стерпеть, но не выдерживает сердце, когда на меня кричат. Этой обиды я вам не прощаю.

Валинову было видно в окно, как Нечипор и Савка протиснулись сквозь толпу и медленно побрели к берегу.

— Верните их! — приказал Валинов Подогретому. — Они же в президиуме. Это сознательный срыв собрания! Этого так нельзя оставить. Как уполномоченный, я несу персональную ответственность… Товарищ Гайворон, я, наконец, приказываю вам.

— Заверяю вас, товарищ Валинов, что мы можем созвать сейчас коммунистов и комсомольцев, дать им задание и… через двадцать минут решение будет принято, — сказал Гайворон.

— Так и надо сделать! — ухватился Валинов.

— Нет, я хочу, чтоб решение о передаче земли под «Факел» было принято с улыбками, а не безразличным, обреченным поднятием рук от страха, что будут выселять из родного села, — ответил Гайворон.

— Это — демагогия!

Вошел Анатолий Земцов:

— Я разговаривал с Александром Ивановичем… Мостовой категорически против того, чтобы решение принималось под каким-либо принуждением. Он сказал, что это собрание должно стать праздником для Сосенки, а не поминками.

— Теперь мне понятно, — начал складывать свои бумаги Валинов. — Под диктовочку работаете? Кое-кто на всю жизнь запомнит это собрание, товарищи… сосенские лирики. Это же ЧП на всю Украину. Да-а-алеко вы зашли вместе с вашим секретарем райкома… Ну что ж, товарищ Гайворон, отменяйте собрание и идите слушать соловьев…

— Соловьи уже отпели.

Валинов, не попрощавшись, сел в машину.

Оркестр играл «На сопках Маньчжурии»…

В гостинице Валинов швырнул на стол папку, сел в кресло и задумался. Чувствовал себя оскорбленным и уничтоженным. Впервые за годы своей работы в аппарате переживал такой позор: провалил собрание! Не выполнил поручения обкома партии, правительства… Мостовой, наверное, обо всем доложил Шаблею. Свалят всю вину на него, мол, мы же советовали дождаться Турчина, подготовить карты, макеты, расчеты, планы. Да, его отзовут со строительства «Факела», а это равнозначно катастрофе. К черту разлетится лестничка, которую возводил всю свою сознательную жизнь из послушания, хитрости, деловитости, упрямства и по которой поднялся все-таки на несколько ступенек выше, чем его друзья по институту.

Перед глазами Валинова — телефонный аппарат. Нужно сейчас же позвонить Шаблею, опередить Мостового, отвести от себя удар. А может, притвориться больным, лечь в больницу — сердечный приступ, как у… Мостового… Пока пройдет первый гнев Шаблея, а потом… Мостовой. Это он нарочно слег… Просто хитрый ход, чтобы снять с себя ответственность. Самая лучшая защита — это наступление, истина старая, как мир. И Валинов докажет, что не он, а Мостовой и Гайворон виноваты во всем.

— Секретаря обкома Шаблея, — сказал телефонистке и уже не сводил глаз со скрученного шнура, который змейкой вился по столу.

Ответила секретарша приемной:

— Обождите минуту, Павел Артемович разговаривает по прямому с товарищем Турчиным.

Валинов отдал бы все, лишь бы услышать этот разговор. В трубке что-то лязгнуло. Щелкнуло что-то и в сердце Валинова.

— Почему ж вы мне не сказали, когда звонили прошлый раз, что Турчина нет в Сосенке? Почему вы так поспешно созвали это собрание, не посчитавшись с мнением райкома партии?

— Я… я, Павел Артемович, считал и считаю, что обком послал меня для того, чтобы форсировать строительство «Факела», а не заниматься бесплодными разговорами, — сказал Валинов. — Я сделал все для того, чтобы выполнить ваше поручение.

— А я думаю, что вы сделали все, чтобы вызвать справедливое возмущение людей. — Шаблей разбивал надежды Валинова на оправдания. — Мы послали вас не для того, чтобы вы там командовали и пугали людей переселением. Вы забыли, товарищ Валинов, что перед вами не станки и… диффузоры, а люди, которые должны сделать шаг, который изменит всю их жизнь, сложившуюся за века. Очевидно, вы не вчитались в письмо правительства к сосенским колхозникам, не поняли его глубины, а теперь сваливаете с больной головы на здоровую. Турчин возмущен вашим поведением и вашими поступками…

— Павел Артемович, я… я хотел, чтоб быстрее было принято решение о передаче земли под «Факел»… подготовить фронт работ для Турчина… ведь у нас есть государственный план.

— О плане Турчин думает сам, — оборвал его Шаблей. — Он строил еще не такие объекты. Турчин сказал мне, что на этом этапе для него в тысячу раз дороже отношение колхозников Сосенки к «Факелу», чем пять километров трассы. Арсен Климович имеет резон и мыслит, как политик, а вы не поднялись выше того бульдозериста, который гусеницами уничтожил опытный участок Михея Кожухаря. Вы понимаете, в какое положение поставили обком партии? Я вынужден докладывать в ЦК, и мы, товарищ Валинов, еще будем иметь с вами серьезный разговор…

— Павел Артемович, вы не знаете, в каких условиях мне пришлось проводить это собрание, — оправдывался Валинов. — Мостовой и его родственник… Гайворон дискредитируют… решение правительства… и, хотят они этого или нет, противопоставляют рабочий класс крестьянству, заигрывают с колхозниками.

— Товарищ Валинов, — строго сказал Шаблей, — такие обвинения требуют доказательств.

— Они у меня есть, Павел Артемович. И я это докажу. Я напишу докладную записку вам и в ЦК партии, поскольку речь идет о моей партийной чести.

— Хорошо. Ждите приезда Турчина и… займитесь сахарным заводом.

— Есть! — вытянулся в струнку возле телефонного аппарата Валинов, обрадовавшись, что его не отозвали из района.

Кажется, несколько перегнул палку, — анализировал Валинов свой разговор с Шаблеем. Однако, наконец, можно по-разному трактовать взгляды Мостового, которые тот высказал о переселении колхозников, о любви к земле… Валинов, например, понял их, как… надо найти не очень резкое определение… политически незрелые…

Собственно, чего ему, Валинову, бояться? Он хотел, чтобы колхоз быстрее передал территорию под «Факел», хотел немедленно развернуть строительство, дать стране уран. Никто против этого не возразит — ни Мостовой, ни Гайворон, ни Земцов. А за срыв собрания отвечать должны они. Логика железная. И Валинов это докажет. Он не будет писать анонимок на Мостового и Гайворона. Бой будет честным и открытым: стойкая партийная позиция Валинова и, по существу, антигосударственная, с примитивным крестьянским уклоном, позиция Мостового и тех, кто с ним… И правильно он сделал, что сказал об этом Шаблею. Ничего страшного не случилось. Наоборот, все убедятся: Валинов в интересах дела не побоялся выступить против Мостового.

— Можно? — в дверь заглянул Бунчук.

— Заходи, Петр Иосипович.

— Мне приятно, Иван Иванович, видеть тебя в добром настроении.

— А почему я должен быть в плохом?

— Да рассказали мне о собрании, так я…

— Петр Иосипович, нас голыми руками не возьмешь! — засмеялся Валинов.

— Не возьмешь, — согласился Бунчук.

— Что тебе рассказывали? — поинтересовался Валинов.

— Все валят на тебя. Поспешил, мол, с собранием, ничего не сумел рассказать людям, ответить… Угрожал выселением всех в Казахстан.

— Я просто сказал, что… кто желает, может переехать… добровольно… А что, разве плохо в Крыму? Климат, море… Я в прошлом году отдыхал — прекрасно… Видишь, куда гнут, — сказал после паузы, — политику подшивают… Правду ты говорил, Петр Иосипович: выскочка этот Мостовой!

— А кадры, кадры какие подбирает! — Бунчука сейчас больше всего интересовало, будет он директором завода или нет. — Дружками себя окружил… Гайворон, Гавриленко.

— Откуда он родом?

— С Днепропетровщины, — ответил Бунчук.

— А кто его родители и… вообще родственники?

— Н-не интересовался, но если надо, то это легко установить. — Бунчук снял телефонную трубку.

— Ты что, в райком звонишь?

— Да нет… Дайте мне Кутня, — попросил телефонистку. — Василь Васильевич? Я. Приди в гостиницу. В райкомовский номер.

— Зачем ему приходить? — удивился Иван Иванович.

— Кутень сейчас тебе все доложит. У него — ажур. Отдел кадров, — подмигнул Бунчук.

— Собственно, я так спросил. — Валинову стало неловко, что он втягивает в свои дела еще и Кутня.

— Василь Васильевич — человек надежный, — успокоил Бунчук, будто угадав мысли Валинова.

Кутень не заставил себя долго ждать, появился встревоженный, но скоро успокоился. Доложил, как работает маслозавод, поинтересовался делами в Сосенке и уже решил было пригласить Валинова на обед, прикидывая, в какую копейку влетит прием гостя. Но Бунчук прервал его размышления:

— Василь, ты… тово… раскрой свой блокнотик… о Мостовом. Давай, давай, мы люди свои…

Кутень растерянно посмотрел на Валинова, на Бунчука и покраснел, как вареный рак.

— Гм… Это я так. Пусть Иван Иванович не думает, что я тово… Это для истории. Пойду на пенсию, буду писать… мемуары… о районе, значит, чтоб люди знали, как мы тут жили и боролись. Собираю материалы о… руководителях, ударниках… Воспоминания буду писать, историю Косопольского района… Так сказать, для будущего поколения, пионеров…

Краснея, Кутень достал из кармана толстенький замасленный блокнот, положил его на колени и стыдливо начал читать:

— «Мостовой… Александр Иванович, год рождения 1936… Отец — сельский кузнец, из батраков, погиб на фронте. Мать — колхозница. Братьев и сестер нет. Служил в армии… Ранен в пятьдесят шестом в Будапеште, во время контрреволюционного мятежа… После госпиталя работал комсоргом металлургического завода, учился заочно в университете, был послан в партийную школу… Работал редактором, а затем секретарем райкома…» Все, — стыдливо усмехнулся Кутень. — Для истории записываю…

— Переверните-ка еще страничку. Переверни, не стыдись, — приказал Бунчук, — то, что ты прочитал, мы и без тебя знаем…

— Да я стесняюсь, — опять зарумянился Кутень, — Иван Иванович могут подумать, что я тово… А я ж для истории.

Валинов с омерзением смотрел на этого стыдливого клоуна. Надо было прогнать его отсюда с его блокнотом, но вместо этого сказал:

— Читайте, читайте.

Кутень опять положил книжечку на колени.

— «Имел любовницу — певичку Тамару Крайниченко, ездил к ней на машине в Ставище… Жил с сестрой Гайворона, когда она училась в техникуме. Потом женился… На вечеринках много не пьет». Ну, это я пропускаю… И это… Потому что не проверено, я только факты собираю для мемуаров… О! «Взял с базы райпотребсоюза пальто и… костюм… для Гайворона. Мать Гайворона была на оккупированной территории, а они поставили ей памятник из мрамора… стоимостью…»

— Вы — подлец, Кутень! — не сдержался Валинов. — А что Мостовой ест, у вас не записано?! Как вы могли дойти до такого?!

Кутень выпрямился и оцепенел. У него отнялся язык. Бунчук отошел в угол и испуганно смотрел на Валинова.

— Вон отсюда! — открыл дверь Валинов.

— Иван Иванович, вы же сами просили… Я не для чего-то там такого, для истории, — опомнился наконец Кутень. — У меня объективные данные. Это для мемуаров… Вот Петр Иосипович знает… И зря вы так обо мне…

— Ну, хорошо, — уже мирно промолвил Валинов. — Идите и порвите этот кондуит. Директор завода…

— Это для мемуаров… Пойду на пенсию, напишу. План… тово… перевыполню, — заверил на прощание и пулей вылетел из номера.

— Вот такие люди, — растерянно пробормотал Бунчук, а после молчания спросил: — Ну, а как там на заводе?

— Все будет в норме… Хотел рекомендовать тебя, но… директор Сахаротреста против… Понимаешь… Надо обождать.

— Я обожду, обожду, — сразу же скис Бунчук и сухо попрощался.

Валинов прикурил сигарету, достал из папки несколько листов бумаги и сел за стол.

«Докладная записка», — вывел разгонистыми буквами и задумался…

Когда съемки фильма закончились и группа Лебедя возвратилась в Приморск, ее на вокзале встречали Игорь и Алексей Кушнир — с цветами и счастливыми улыбками. Стеша, загорелая, обветренная, стала еще стройнее и привлекательнее. Во всяком случае, так показалось Алексею. Все эти месяцы, что они не виделись, Алексей вспоминал о ней с потаенной болью.

— Влюбился, — решил Игорь.

— Возможно, — неуверенно ответил Алексей, — но это, Игорь, мираж.

— Не понимаю.

— Я, наверное, ей противен… Вообще я — противная личность.

— Что за самоуничижение, Алексей?

— Потому что я не нравлюсь ей. И сам себе.

— Ты писал ей?

— Нет.

Они ехали студийным автобусом по городу. Стеша грустила по Приморску, как когда-то по Сосенке. На студии Стешу ждало извещение из университета: ее зачислили на первый курс вечернего отделения исторического факультета. Борис Аверьянович даже во время съемок отпускал ее на экзамены. Душевный человек этот Лебедь. Как по-отечески оберегал он Стешу от соблазнов! После съемок всегда находились охотники посидеть за рюмкой, а чтоб не очень ругался режиссер, устраивали «именины»… Лебедь поговорил с группой, а со Стешей отдельно.

— Мне неудобно отказываться, Борис Аверьянович, — оправдывалась Стеша.

— Я не имею права запретить вам… жить, как вы желаете, но я не хочу, чтобы вы появлялись перед аппаратом… сонная и нервная. Вы не думайте, что вы уже актриса… Далеко еще… и оставьте эти богемные замашки.

После съемок Стеша подошла к Славке и спросила, что такое «богемные замашки»…

Стеша получала кратенькие письма от отца и еще от Светланы. Чугай писал о своей работе и о новом сорте морозоустойчивой картошки, которую они выводили вдвоем с Михеем Кожухарем. Этой картошкой заинтересовалась научно-исследовательская станция овощеводства и колхозы северных областей.

Светлана (ну и хитрая!) в каждом письме умудрялась написать что-нибудь о Платоне. И Стеша знала, сколько раз ездил он к Наталке, знала даже содержание их разговоров… Неизвестно, как узнавала о них Светлана, но, читая ее письма, можно было подумать, что Наталка и Платон разговаривали между собой в ее присутствии. Несколько раз Стеша порывалась написать Платону письмо, но сказать ему правду не могла. А написать просто так, лишь бы напомнить о себе, не хотела. Ведь он знает все, а если она ему не нужна, то стоит ли бередить старые раны?

Писал и Дмитрий Кутень — злые и сентиментальные письма. Угрожал, что приедет, убьет ее и покончит с собой. А через несколько строчек умолял: «Приедь или разреши мне хоть издали посмотреть на тебя. Я заканчиваю курсы, и мне сказали, что пошлют в загранплавание. Стешка, кто ж меня будет ждать на берегу? Как мне жить?» Стеша Кутню не отвечала, хотя ей иногда становилось жаль его.

Однажды, когда Стеша падала от усталости, измученная бесконечными дублями, солнцем и палящими «юпитерами», к ней подошел Слава:

— Тебя ждет муж. Он стоит возле электриков.

— Что за разговоры?! — крикнул Лебедь. — По местам. Начинаем!

— Я не могу, Борис Аверьянович, — сказала режиссеру Стеша. — Я вышла из образа.

— Делайте что хотите. — Лебедь надвинул на глаза шляпу с широкими полями и побрел в степь.

Дмитро был в запыленном сером костюме — от Херсона добрался на попутных машинах. Он молча наблюдал, что делалось на съемочной площадке. Стеша предстала перед ним в гриме, в платьице, похожем на то, которое носила в Сосенке. Они укрылись за автобус, в тень.

— Зачем ты приехал, Дмитрий?

— Ты не ответила ни на одно мое письмо.

— Зачем ты приехал? — повторила Стеша.

— Чтоб увидеть тебя и попрощаться. Я иду в рейс вокруг Европы на «Днепре». Везу туристов…

— Счастливой дороги.

— Я люблю тебя. Я не могу забыть о тебе ни на минутку. Ты — каменная, жестокая, ты сделала из меня сумасшедшего! — Дмитро уже срывался на крик.

— Успокойся, Дмитро. Будешь кричать — уйду… Мы никогда не будем вместе…

— Что для меня твои слова? Разве они усмирят то, что делается тут? — Он ударил себя кулаком в грудь. — Ты мне испортила жизнь, и я брожу по свету никому не нужный и чужой.

— Легче всего, Дмитрий, свалить свои неудачи на кого-то… Ты всегда завидовал тем, кто чего-то добился в жизни. Или неправда? До какого-то времени можно было обвинять родителей, что они тебя воспитали таким… А теперь? Ты мечтал о море, и вот ты моряк. Забудь все, что связывает тебя с прошлым, и живи…

— Я опоздал жить. Скоро будет тридцать, а я… Ничего у меня нет: ни тебя, ни положения… В мои годы люди уже капитаны… Разве это жизнь? — Он помолчал, потом схватил Стешу за плечи. — Ладно… Ты еще обо мне услышишь… Я… я такое сделаю, что ты… вы все… пожалеете… Мне нечего терять… Будь ты проклята! Будьте вы все прокляты!

Стеша побежала к ребятам и девушкам, которые сидели возле палатки, а когда опомнилась — Дмитра уже не было.

…И сейчас, идя с друзьями по городу, Стеша невольно всматривалась в прохожих, боясь увидеть Кутня.

На студии администратор сообщил ей, что для нее сняли хорошую комнату на Пушкинской улице.

— На работу близко, море — рядом, хозяйка — золото, не был бы женат, жил бы только на квартире у тети Клавы.

Алексей и Слава помогли перевезти Стешины вещи на Пушкинскую.

— Боже мой, сколько вас можно ждать? — радостно встретила Стешу тетя Клава, осматривая ее с ног до головы. — Вы таки то, что надо! Я люблю красивых женщин и, — скептически посмотрела на ребят, — мужчин. Называйте меня просто Клавой, не будем ломать фасон. Мы что — девочки? Вот ваша комната, телефон. Я с утра на работе, вы — тоже. Будем пить кофе. Садитесь, мальчики. Мы тут жили вдвоем с сыном, но он женился и поехал на Сахалин, будто ему было плохо здесь. Он сам геолог и ищет романтику. Ну, ну, сказала ему я, езжай, если что-нибудь найдешь, то напиши.

— Ничего еще не нашел? — спросил Алексей.

— Уже. Внучку для меня.

Клава кинулась на кухню, принесла кофе. Достаточно было выпить чашечку, чтобы узнать все о хозяйке этой уютной квартиры.

— Муж у меня был моряк. Думаете, что он умер или ушел на дно в Бискайском заливе? Дудки! Он живет на Портовой с молодой женой… Я его всегда ждала на причале, когда он возвращался из рейса, а он завел шашни с буфетчицей Соней. Потом как-то приходит она и говорит мне: «Мадам, я беременная». — «Поздравляю, — сказала я. — Что, это такая сенсация? Будет парад?» — «Будет скандал, — сказала мне Соня. — Я беременная от вашего мужа…» Я ей ответила: «Вы хотите меня удивить? Мой Петя может. Желаю вам счастья». Соня ушла, а когда мой Петя возвратился из плаванья, то думаете, он увидел меня на причале? О! — Клава показала кукиш. — Он приехал домой, хотел меня поцеловать, а я ему сказала: «Петя, не надо комедии, тебя ждет Соня на шестом месяце. Будь здоров». Петя мой характер знал… забрал свои спиннинги и пошел… Я сама вырастила своего сына Митю, дала ему в руки диплом из университета и живу. Как я живу, это знаю я, но спросите всю Пушкинскую, скажет ли кто обо мне плохое слово. Я работаю крановщицей в порту, но когда заседает горсовет, то можете увидеть меня в президиуме. Во время демонстраций я стою на центральной трибуне, а Петя со своей Сонькой кричит мне «ура». В мире есть справедливость. Стеша, ты тут хозяйничай, а я отчаливаю к портнихе на восьмую станцию. Я познакомлю тебя с этой портнихой, и эти мальчики, что пришли с тобой, не разберут, где английская королева, а где ты, — Клава поцеловала Стешу. — Я тебе хочу сказать за деньги. Они мне не нужны. Я попросила вашего администратора Степу, чтобы он привел ко мне красивую девушку, потому что я не могу оставаться в этих каютах одна. Я рада, что ты будешь у меня. Степа имеет вкус и еще будет иметь от меня сто граммов коньяку. Салют!

Стеша прекрасно устроилась у Клавы. Они жили словно сестры, именно сестры, хотя Клава годилась Стеше в матери. Клава, собираясь на работу, будила Стешу, они вместе завтракали. И хотя Стеша поздно возвращалась со студии или из университета, Клава ждала ее с ужином.

Стеша рассказала Клаве все о себе, Платоне и Наталке, Дмитро и своем горьком замужестве…

— Стеша, то еще не трагедия. Каждая женщина должна пережить великую любовь, но надо действовать. За счастье, как говорят мудрые люди, надо бороться, а сдаваться лишь тогда, когда сожжены все мосты, когда корма дает течь и судно идет ко дну. Ты должна поехать в Сосенку и поговорить с ним раз и навсегда. Надо, чтобы все было ясно.

— Нет, Клава, я не могу.

— Но ты же не можешь все время мучаться? Тебе надо забыть этого Платона. Я уверена, что Слава и Алеша влюблены в тебя по самые уши! Ну?

— Я знаю. Они чудесные друзья, но…

— Это тоже не трагедия. Вот выйдет на экран твой фильм, о тебе напишут в газетах и заберут в Москву. Боже, как я буду жить без тебя! — воскликнула Клава, будто Стеша уже собиралась на вокзал. — Ты встретишь какого-нибудь хорошего парня, полюбишь его… и будешь счастливой… Вы будете приезжать с ним в Приморск и останавливаться у меня.

Стешу начали приглашать режиссеры из других студий. Она читала сценарии, советовалась с Борисом Аверьяновичем и отказывалась.

— Я хочу, Стеша, — сказал Лебедь, — чтоб ты снималась у хорошего режиссера, чтобы каждый фильм был для тебя школой.

На Приморской студии Стеша сыграла несколько эпизодических ролей, но они не принесли ей никакого удовлетворения.

…«Чародейка» вышла на экраны, в газетах появились хвалебные рецензии, критики пророчили Стеше Чугай великое будущее. И она покорно ждала его. Стеша получила немалую сумму денег, четыреста рублей послала отцу:

«Купи себе, тату, новое пальто и костюм, а если хочешь, то перекрой жестью нашу хату».

Поликарп положил деньги на Стешино имя в сберкассу.

…Чугай долго размышлял, писать ли Стеше о посещении Марты. Этот приезд не был тайною для Сосенки, значит, и до Стеши слух дойдет. И Чугай решился…

Стеша ходила сама не своя. У нее есть мать! Будто из тумана выплывал перед Стешей ее образ. Именно образ, а не лицо — она его не помнила. Стеша не могла понять причин, которые толкнули мать на такой шаг, однако сейчас и не хотела доискиваться: не было злости, обиды, а только неудержимое желание увидеть ее и свою сестру Фросинку. Какая она? Почему-то вспомнила высушенную фигуру Фросины Коляды и улыбнулась: на кого ж похожа та Фросинка? Отец не сообщил адреса матери, и Стеша решила поехать в Сосенку, расспросить.

Первый советчик, конечно, Клава. Она выслушала Стешу, прочитала письмо.

— Я выросла в Приморске, Стеша, и меня трудно чем-нибудь удивить, но этим письмом я поражена. Ты, Стеша, как и я, — благородна. Ты должна поехать просто для того, чтобы твоя мать еще раз убедилась, какая она дуреха… и что она потеряла. Другой цели у тебя не должно быть. Ты можешь оставить мужа, трех мужей и двух любовников, но бросить дочь или вообще ребенка — так ты уже, извиняюсь, не женщина, а акула.

— Мне всегда хотелось, чтобы у меня была мама, — сказала Стеша.

Но не поехала. Ее вызвали на одну из центральных студий страны. Прочитав фамилию режиссера под телеграммой, Лебедь с легким сердцем отпустил Стешу.

— Это мастер, и для тебя полезно сняться в его фильме.

Стеша приехала на студию, встретилась с режиссером, о котором много слышала, прочитала сценарий и согласилась играть. Роль была небольшой, но очень эмоциональной и сложной. Режиссер остался доволен пробами. И уже через несколько дней Стеша начала сниматься в фильме.

Режиссера в группе называли шефом. Ему было за пятьдесят, но он молодился, ходил в элегантных костюмах, в сорочках с модными воротничками; на съемочной площадке появлялся в джинсах и разноцветных свитерах. Шеф всегда ходил в окружении молодых девиц, которые мечтали проскользнуть в кинематограф. Он был человеком широкой удачи, остроумным, ему многое прощалось, в частности то, что он беспрерывно влюблялся, женился, расходился и опять влюблялся.

— Поймите, коллеги, — вещал он, высекая огонек из американской зажигалки, — если художник перестанет влюбляться, то ему нечего будет сказать людям. Любовь — все равно что газ для этой зажигалки. Испарится — огня не будет.

И еще любил шеф футбол. Он знал всех известных игроков страны по имени, он не пропускал ни единого матча. Перерывы проводил в раздевалках с футболистами или давал интервью комментаторам. Шеф не скупился на советы тренерам, вратарям, защитникам и нападающим. Пристрастие к футболу отразилось и на творчестве шефа: где только можно было, вставлялись в фильмы эпизоды матча, а если уж нельзя было вмонтировать кадры состязаний, то шеф умудрялся в музыку вплести звуки футбольного марша.

Шефу Стеша понравилась.

— Степа, ты хороший парень. — Шеф считал особенным шиком наделять женщин мужскими именами. — Тебе нечего делать на той Приморской студии, приезжай ко мне.

— Как к вам?

— Не ко мне лично, — рассмеялся шеф. — К нам на студию.

— Нет, я сказала Борису Аверьяновичу, что вернусь, как только закончу сниматься.

— Но это будет не скоро!

— Почему? Вы мне сказали, что через месяц я освобожусь.

— Степа, ты будешь тут ровно столько, сколько захочу я. Возможно, я допишу для тебя в финале несколько сцен…

— Зачем специально для меня дописывать роль?

— Степа, ты мне нужен для вдохновения. Когда я не вижу тебя на площадке, я не могу работать. Уразумел? — шеф чмокнул оторопевшую Стешу в щеку.

Стеша привыкла к этим поцелуям, ибо на студиях и в театрах при встречах целовались актеры, режиссеры, художники, гримеры, потом эта эпидемия перешла и на электриков, осветителей, пожарников, редакторов, только вахтеры еще козыряли друг другу. Ну, разумеется, и поцелуи были разными. На Приморской студии не только Стеша, а все работники, например, двадцатой дорогой обходили одного помрежа, который еще издали, увидев знакомую или знакомого, расставлял руки, пригибал голову и шел навстречу. Как только жертва была в границах досягаемости, помреж обеими руками хватал ее за голову и смачно целовал в губы. Вырваться никому не удавалось. Рассказывали, что после встречи с ним на одном вечере директор студии три дня ходил с вывернутой шеей. Поэтому и в поцелуе шефа Стеша не усматривала ничего особенного.

Она была удивлена, когда ее переселили в отдельный номер. А поздно вечером официант вкатил к ней тележку с бутылками и закусками.

— Вы, наверное, ошиблись, — растерялась Стеша.

Официант посмотрел на заказ:

— Нет, просили принести ужин сюда.

А вскоре явился и шеф.

— Степа, ты что это придумал? Молодец. Я и в самом деле голоден, как сто волков. — Шеф сбросил пиджак и пошел мыть руки. Возвратился и пригласил Стешу: — Садись.

Стеша села. Шеф придвинул ее вместе со стулом к себе и налил в рюмки коньяк.

— За твое здоровье, Степа!

Стеша выпила. Шеф аппетитно жевал, подкладывал закуску Стеше и вообще чувствовал себя хозяином.

— Теперь я хочу выпить… за твои глаза, — подал рюмку Стеше. — Я таких еще в жизни не видел.

— У меня обыкновенные глаза, — покраснела Стеша.

— Степа, ты не знаешь, что ты со мной сделал, — шеф легонько обнял Стешу.

— Не троньте! — Стеша сбросила с плеч его руку.

— «Не троньте»! — рассмеялся шеф. — Какое душистое слово! Сколько в нем чистоты и целомудрия! Это слово может звучать так только в твоих устах.

— Вы преувеличиваете.

— Степа, давай без «вы». Выпьем на брудершафт. — Он продел под ее локоть руку с рюмкой.

— Где вы такое видели?! — отпрянула Стеша. — Я — с вами? Вы ровесник моего отца…

— Степа, дело не в годах… Я… люблю тебя! Люблю! — шеф артистично бросил рюмку на пол и поцеловал Стешу.

Она вырвалась и отбежала к окну.

— Как вы можете? Не подходите ко мне!

— Степа, милый, без крика, — кротко усмехнулся шеф. — Я тебя не обижу, выслушай меня.

— Я не буду вас слушать.

И вдруг шеф, поддернув на коленях брюки, брякнулся на пол:

— Я ничего не требую от тебя, только будь моим другом, моей отрадой… Я так одинок… Будь моим другом… — Шеф прилаживался обнять Стешу за талию.

— Для того, чтобы быть друзьями… — Стеша отпрянула, — не надо становиться на колени и хватать… Встаньте, а то еще кто-нибудь войдет.

Шеф понял это по-своему, быстро подхватился и повернул ключ в замке:

— Теперь нам никто не будет мешать, мой дорогой, мой любимый…

Он подходил к Стеше пружинистым шагом, на кончике его носа блестела капелька пота. И Стеше вдруг стало смешно. Она громко рассмеялась. Шеф и это понял по-своему. Еще шаг, и он схватил ее в объятья, притронулся вспотелой ладонью к ее грудям и… вдруг отлетел к стене. Уничтоженный, растерянный, стоял и ненавидящими глазами следил за Стешей: сейчас она начнет кричать, эта недотрога. Скандал!

Но Стеша отперла дверь, взяла со стола недопитую бутылку коньяку, сунула ее режиссеру в карман пиджака.

— Всего доброго, шеф.

Шеф легче перенес бы поражение любимой футбольной команды, чем это: «Всего доброго, шеф».

На второй день он поздоровался со Стешей, будто ничего и не случилось, даже старался шутить. А через неделю к Стеше подошел директор картины:

— …Мы очень благодарны, что вы сыграли в нашем фильме. До новых встреч… В бухгалтерии получите расчет.

Стеша без сожаления покидала студию.

Перед самым Стешиным отъездом зазвонил телефон. Говорил шеф:

— Я очень сожалею, что так получилось… Когда ты, Степа, поумнеешь, напиши мне… Ты многое теряешь, девчонка, я вскоре начну снимать новую картину. Хочешь главную роль?

— Я не напишу вам ни одной строчки.

Трубка сопела.

Вошла дежурная по этажу:

— Вам телеграмма.

«Стешка Фрося у нас приезжай целую Клава».

Владимир Касьянович после возвращения Марты не мог не почувствовать в ней перемены: Марта была тихая и грустная. Он ни о чем не спрашивал, ждал. Но Марта молчала, только Фросинке рассказала о встрече с Поликарпом, об ужине в его хате. Дочка поняла, что тот неизвестный ей человек, который сжег дом отца и отсидел десять лет за свою любовь, не безразличен матери.

— А где наша Стеша? — спросила Фросинка.

— Он не сказал.

— Я ее найду! Напишу на все киностудии и найду. Или поеду к Чугаю, и он мне скажет. Он мне скажет, — уверенно повторила Фросинка.

Вошел отец, положил на стол три билета в кино.

— На «Чародейку»… Там играет Стеша, — сказал Владимир Касьянович.

Фросинка раз десять посмотрела «Чародейку». Она знала на память все диалоги, а главное — ей казалось, что Стеша смотрела с экрана только на нее, говорила только с ней…

Фросинка раздобыла несколько афиш, повесила их на стены в своей комнате, смотрела на сестру и в зеркало на себя. Как похожи! Неужели и я такая красивая? Нет, Стеша красивее.

Желание встретиться с сестрой было огромным. Быстро собралась в дорогу. Мать была рада, а отец не возражал. И когда Владимир Касьянович остался вдвоем с Мартой, он сказал ей, будто до сих пор его сдерживало присутствие Фросинки:

— Когда-то она уйдет от нас совсем… Понимаешь? Как мы будем жить, Марта?

— Не знаю.

— Все вижу по тебе. Ты вернулась от него… иной…

— Да, Ладько. — Давно не называла мужа этим, еще сосенским, именем.

— Я не осуждаю тебя, Марта! Я тебя забрал у него… украл… Ты любишь его?

— Люблю…

— Ты уйдешь от меня?

— Нет… Он не простил…

Ладько обнял Марту, прижал к себе, теребил пальцами все еще роскошную косу.

— Как-нибудь доживем… с тобой век. Я благодарен, что ты… сказала мне правду… Теперь я тебе вот что скажу: мою бригаду посылают в Сосенку…

— Что? Зачем?.. В командировку?

— Нет. Насовсем. Там начинается строительство огромнейшего спецобъекта… Урановая руда… Меня вызывали сегодня в трест. Посылают двадцать самых лучших бригад… Надо…

— Ты дал согласие?

— Я хотел посоветоваться с тобой. Что ты, Марта, скажешь…

— А ты?

— Я хочу поехать. Появиться в Сосенку не беглецом, а… Я в долгу перед ней и перед ее людьми… И перед Чугаем.

— Поедем, Ладько!

XIII

— Мостовой здесь живет?

— А мой папа болен! — сказал маленький светлоглазый мальчонка, глядя исподлобья на незнакомую тетю.

— А мама дома?

— Мама читает отцу газеты. Идемте, — предложил мальчонка и взял Фросинку за руку.

— Как тебя звать?

— Андрей. У меня был дед Андрей, и я Андрей.

Фросинка тихонько приоткрыла дверь.

— Фросинка! — поразилась Галина и кинулась обнимать подругу. — Узнаешь, Саша?

— Узнаю. Каким ветром, Фросинка?

— Я не знаю… Приехала.

— Мы сейчас придем, Саша. Пусть Фросинка умоется с дороги.

— Я тоже встану.

— Хорошо, только ненадолго. — Галя посмотрела на часы.

Александр Иванович побрился и вышел на кухню.

— Александр Иванович, вы просто притворяетесь больным! — воскликнула Фросинка. — У вас вид спортсмена. И я могу в вас влюбиться.

— Не возражаю, Фросинка. Так что вы тут надумали, девчата?

— Фросинка хочет поехать к Чугаю, взять адрес Стеши и встретиться с ней.

— Это очень просто, Фросинка. Завтра утром Никита отвезет тебя в Сосенку, а насчет адреса… Можно позвонить одному человеку, и он скажет, — с намеком сказал Александр Иванович.

— Этот человек писем от нее не получает, Саша, и ты это знаешь.

— А может, вы таитесь от меня?

— Кто этот человек? — спросила Фросинка.

— Саша просто выдумывает. — Галина с упреком посмотрела на мужа. — Давайте ужинать!

Утром Никита привез Фросинку к самой хате Чугая. А Поликарп стоял на подворье, будто ждал.

— Фросинка, я буду загорать в конторе, — сказал Никита. — Отвезу Гайворону пакет.

Чугай усмирил волнение: Фросинка была очень похожа на его Стешу, только чуть ниже ростом.

— Добрый день. Я — Фросинка Мартыненко, — подала Чугаю руку. — А моя мама — Марта.

— А я Поликарп Чугай. Прошу, Фросинка, в хату. — Поликарп открыл дверь.

По тому, что Чугай был спокоен, а стол накрыт для завтрака, Фросинка поняла: его предупредили о ее приезде. Неужели Галина? Зачем?

— Вы будто знали, что я приеду…

— Я вчера получил телеграмму… от Марты. Будем, Фросинка, завтракать.

— Благодарю, я уже…

— Нет, у нас так не заведено. Как вы там живете?.. — Он придвинул тарелку с холодцом к Фросинке.

— С тех пор как мама была у вас, новостей никаких… Мы видели фильм, в котором играет Стеша. А вы видели, Поликарп…

— Васильевич я.

— Я знаю. Вы видели фильм?

— Видел.

— А вы читали, что пишут про нашу Стешу в газетах?

— Приносил Олег Дынька и газеты и журналы…

— Вы мне скажете, где Стеша? Я приехала, чтоб узнать.

— Скажу, отчего же! В Приморске. Улица Пушкинская, один. Квартира один. Поедешь? — Чугай с нежностью смотрел на девушку и думал о своей Стеше.

— Поеду.

— Хорошо, Фросинка. Я ей гостинцы передам… Яблок наших сосенских, орехов… Идем в садок.

— Кого ты ждешь, Никита? — Из конторы вышел Гайворон. — Уже три часа стоишь, будто привязанный.

— Не скажу. Секрет.

— А может, скажешь?

— Галина не велела.

— Галина? Странно.

— Не угадаете, и не старайтесь… Но чтоб не дразнить вас, скажу: девушку привез… Увидите, Платон, упадете на дорогу — бездыханный.

— Не упаду.

— Не зарекайтесь. Я глаза свои перекосил, пока довез. — Никита показал, как именно он перекосил глаза.

— Ну и жди. — Платон отвернулся, чтобы идти в контору, и вдруг увидел… Стешу. Рядом — Поликарп Чугай с большой корзиной. У Стеши — букет поздних астр. Она будто стала чуть ниже, — наверное, в туфлях без каблуков.

Платон пошел навстречу:

— Добрый день! С приездом… Стеша…

— Я не Стеша! — сказала девушка. — Я — Фросинка…

Возле машины закатился от хохота Никита.

— А откуда ты? — не мог опомниться Платон.

— Не скажу.

— Откуда ты? — не мог оторвать глаз от Фросинки. — Кто ты?

Платон вспомнил, как давно-давно, когда Савка Чемерис отвозил его на станцию, он встретил в поле возле ветряка Стешу и тоже спрашивал:

— Кто ты?

Поликарп легонько подтолкнул Фросинку к Платону:

— Познакомься, Фросинка, это наш председатель колхоза, Платон Андреевич Гайворон.

— Такой молодой и уже председатель? — искренне удивилась девушка.

— Ой, не молодой уже, Фросинка!

— Это, Платон, дочь… моей… бывшей… Марты, — развеял загадку Чугай. — Выходит, Стешина сестра.

— Не представлял, что люди могут быть такими похожими, Поликарп Васильевич.

— Природа, как говорят. Ну счастливо тебе, Фросинка, привет от меня Стеше. — Поколебавшись, Чугай поцеловал Фросинку и поставил в машину кошелку.

— Будьте здоровы, товарищ председатель колхоза, — протянула маленькую руку Фросинка.

— Прощаться будем позже, — ответил Платон. — Мне… очень надо… поехать к сестре.

— Галина говорила, что, возможно, вы приедете…

— Она угадала. Поехали, Никита?

— Что у вас тут строится? — поинтересовалась Фросинка, увидев целую колонну экскаваторов, ползших вдоль Русавки по новой дороге. — А вон ветряк!.. Я еще никогда не видела настоящего ветряка. Можно посмотреть?

— Конечно. Мы пройдемся пешком, Никита.

Вышли на крутой берег Русавки.

— Вон то, Фросинка, наши Выдубецкие холмы… старые, старые…

— Красивые. А зачем на них поставили краны?

— Краны уже за ними. Там будет огромный рудник…

— Я люблю шахты. У нас, в Луганске, их много. А что будут добывать? Уголь?

— Нет. Это будет рудник… урановый.

— Я понимаю… А этот ветряк старый?

— Ему же лет сто пятьдесят.

— И могила возле него… и надпись. — Фросинка сразу погрустнела. — А крылья новые? Они крутятся?

— Крутятся.

— Покрутите.

— А ты сама покрути.

Фросинка встала на бугорок, вытянула руки, будто собиралась сейчас взлететь в небо, и потянула за крыло. Ветряк заскрипел, крылья чуть двинулись.

— Ой, — вскрикнула Фросинка, — я что-то увидела! Подсадите меня, подсадите!

Платон легко поднял девушку.

— Стешка плюс Платон — любовь! — громко прочитала Фросинка. — Теперь я все знаю! — уже стоя на земле, повторила она, не отводя глаз от Платона. — Кто это написал?

— Откуда мне знать, — тихо промолвил тот.

— А это правда, что написано? Неужели правда? Я никому не расскажу… Мне вчера Галина рассказывала… о Наталке и о… о Стеше она ничего не говорила… Так это правда?

— Когда-то была правда, Фросинка…

— А сейчас?

— Не знаю… не знаю! Поехали, Фросинка.

В этот вечер Галина и Платон провожали Фросинку в Приморск. Платон постучал в окошко кассы.

— Ох-хо-хо, — зевнул знакомый кассир.

— Есть места на Приморск?

— Скажем, скажем, усе скажем. — Окошко закрылось.

Платон постучал вторично.

— Скажем, скажем, усе скажем, — смотрел поверх очков кассир. — Есть. Сколько тебе?

— Один билет.

— Брал бы уже два за одним махом, а то мне только морока компостеры перебирать.

Уж будто сказаны на прощание все слова: «Пирожки вот в той сумочке, Стешу поцелуй», — это Галина. «Привет от меня передай Стеше», — это Платон.

Ходили по перрону в ожидании поезда.

Близ газетного киоска — несколько молодиц с яблоками, грушами, жареными цыплятами.

— О, гляди… Платон Гайворон, сосенский председатель, опять ту, что прошлый год, провожает… бывшую невестку Кутня. Погляди, что с ней сделалось, будто подрезал кто, даже поменьшала… Это с горя в землю ее втягивает… Пусть уж едет с богом… в кино снимается…

Подошел поезд. Опять третий вагон, в котором ехала Стеша…

Фросинка обнялась с Галиной, как-то по-парнишечьи пожала руку Платону, потом махнула рукой и поцеловала.

Поезд тронулся.

— Платон! — крикнула Фросинка. — То правда, что на крыльях?

— Правда, — сказал Платон, но Фросинка уже не слышала.

— Какая там правда на крыльях? — спросила Галина.

— Всякая правда, если она в самом деле правда, — на крыльях, сестра, — улыбнулся Платон.

Стеша от волнения не могла устоять на месте, она ходила по перрону, все время поглядывая на часы. Тут же топтались Слава, Игорь, Алексей и, конечно, Клава.

— Как же я ее узнаю? — волновалась Стеша. — Мы обязательно разминемся, и она целый день будет блуждать по городу.

Наконец показался поезд, все побежали к третьему вагону.

— Вот она! Берите ее, хлопцы! — сказала Клава, увидев на ступеньках вторую Стешу.

Парни остолбенели и не могли ступить шагу, а Стеше показалось, что это сон.

— Получите ее, — Клава подхватила Фросинку и, словно куклу, поставила перед Стешей.

— Ура! — по команде Славки крикнули хлопцы и забросали Фросинку цветами.

Стеша и Фросинка, взволнованные встречей, смотрели друг на друга и не знали, о чем говорить. А потом, словно проснувшись, кинулись обниматься и обе заплакали.

— Девочки, вы что, в трауре?! — Клава втиснулась между ними и взяла сестер под руки. — Вы — самые счастливые люди на всем побережье Черного моря! Нет, мальчики, это невозможно! Им нельзя ходить по городу вдвоем. Одна красавица Стеша для Приморска — это хорошо… Но Стеша и Фросинка — даже для нашего самого лучшего города — слишком много.

— Я знаю, что теперь буду делать! — воскликнул Алексей. — Я буду снимать фильм о девушках-близнецах.

— Ша! — Клава возвратила Алексея на землю. — Народ не интересуется твоими творческими планами.

— Фросинка, — шептала Стеша, — как я счастлива…

— И я, Стеша… Стеша…

— Какая ты у меня… Фросинка… Ты будто… росинка… Я тебя буду звать Росинкой. Ребята, знакомьтесь, это моя сестра — Росинка!

— Тоже хорошо! — оценила Клава.

— Машина подана, — сказал Алексей.

Стеша и Фросинка сидели в машине обнявшись, словно боялись, что их разлучат.

— Я была у твоего отца… Яблок тебе привезла… И еще приветов много…

— От кого, Росинка?

— От Гали, от Александра Ивановича и… от шофера Никиты.

— Больше ты никого не встречала?

— И от него… Он меня провожал… — сказала Фросинка.

— Провожал?

— И мы были с ним возле ветряка… И я, Стеша, видела… вашу любовь…

— Чью?

— Твою и Платона…

— Где ж ты ее видела, Росинка?

— На крыльях…

XIV

После неприятной встречи в гостинице, Бунчук не виделся с Валиновым. Как-то, правда, осмелился позвонить ему, но Иван Иванович и словом больше не обмолвился о Бунчуковом директорстве.

«Нет правды на свете! — выливал в дневнике свою боль Петр Иосипович. — Валинов не выполнил обещания в вопросе моего трудоустройства директором завода. Согласно сводок, опубликованных в газете, Косопольский завод вошел в график. Очковтирательство! Гавриленко, видать, хорошо подмагарычил В. А где же принципиальность? Этого вопроса оставлять так нельзя. Вообще т. Валинов — безответственная личность. Провалил в Сосенке собрание. Это я расцениваю, как политический ляпсус, и вынужден буду сигнализировать в обком. Мостовой самоустранился от руководства районом с помощью так называемого инфаркта. Знаем мы эти штучки.

Достал белой краски для покрытия дверей, окон и т. д. Людмила в вопросах сближения стоит на одном месте. Выиграл вчера у т. Кутня девять партий в шашки».

Василий Васильевич Кутень тоже потерял покой и сон. Каждое утро ждал, что его вызовут в райисполком и предложат уйти с поста директора маслозавода. А на что мог он надеяться, когда заместитель председателя облисполкома назвал его подлецом и выгнал за дверь? Кутень безвыходно сидел в своем кабинете, и каждый телефонный звонок бросал его в дрожь. Зачем он послушался Бунчука и пришел к Валинову со своим блокнотом? А если Валинов расскажет все Мостовому? Тогда вон из района.

Кутень мучился до тех пор, пока не созрела в голове идея: пойти к Мостовому и все рассказать ему…

В обеденный перерыв, чтобы не приняли его за бездельника, Кутень зашел на подворье Мостового. Постучал. Дверь открыл ему Александр Иванович в спортивном синем костюме.

— Заходите, Василий Васильевич.

— Извините, — Кутень топтался возле порога, — шел вот мимо да и думаю: заверну, проведаю… Как ваше здоровьечко, Александр Иванович?

— Хорошо. Видите, уже на ногах. Садитесь. Что у вас новенького?

— План перевыполняем. Если желаете, Александр Иванович, могу показать сводку, — Кутень достал из кармана пачку бумаг.

— Спасибо, мне приносят…

— Новостей особенных нет, Александр Иванович… О Сосенке люди говорят, а так все тихо…

— В Сосенке, Василь Васильевич, ничего страшного не случилось, — сказал Мостовой.

— Это кто как на это посмотрит, Александр Иванович, — вздохнул Кутень.

— Ну, а как вы расцениваете собрание?

— Эх, Александр Иванович, болит у меня душа за вас…

— Чего это она у вас разболелась? — усмехнулся Мостовой.

— Скажу вам по секрету… Не нравится мне позиция товарища Валинова. — Наклонился к Мостовому и зашептал: — Собирает на вас компрометирующие материалы…

— Да что вы говорите, Василь Васильевич, — отмахнулся Мостовой.

— По всему видать, хочет пришить дело, а сам выйти из воды сухим…

— Какое дело?

— Сосенское… Будто вы с Гайвороном людей подбиваете против «Факела». — Кутень покосился на дверь. — Меня вызывал к себе… Выспрашивал, кто вы, откуда, были ли родственники на оккупированной территории…

— Не может быть!..

— Какие любите песни, спрашивал, когда обзавелись семьей, — нанизывал Кутень.

— Простите, Василь Васильевич, но все это меня абсолютно не интересует.

— Я ему сказал, — вел далее Кутень, — я ему сказал: вы… вы… бесчестный человек, товарищ Валинов, и я вынужден уйти от вас. И вышел, Александр Иванович… Теперь он найдет причины и освободит меня от работы. — Кутень подступил, наконец, к цели своего визита. — Пусть освобождает, но ответить по-другому я ему не мог. Что хотите делайте со мной, Александр Иванович…

— Я ценю вашу принципиальность, Василий Васильевич, но вы могли бы и не рассказывать мне об этом, — сказал Мостовой.

— Я полагал, что… Душа болит за вас, Александр Иванович…

— Пусть душа ваша успокоится, а сплетни, от кого бы они ни исходили, всегда остаются сплетнями!

Надо ж было купить хоть сто граммов конфет ребенку, — подумал Кутень, выходя от Мостового. Вот так, товарищ Валинов. Мы тоже знаем ходы… Захотите меня освободить — придете в райком, а там уже знают, почему это Кутень стал вам поперек горла… А кроме того, мы еще и грамотные… Не знаю, что вы о Мостовом напишете, а о вашем разговоре со мной материальчик направим. Пусть почитают в обкоме. Кутня, товарищ Валинов, не так легко слопать… Зубки поломаете.

Василий Васильевич заглянул и к Бунчуку.

— Чем это вы озабочены? — спросил Петр Иосипович.

— Да не знаю, рассказывать ли вам. — Кутень налил из графина воды и долго пил.

— Какая-то неприятность? Говорите, Васильевич! — сгорал от нетерпения Бунчук.

— Позвонил мне Мостовой… попросил, чтобы я зашел…

— Разве он уже на работе?

— Чтоб к нему домой зашел. — Кутень постепенно начинал верить, что рассказывает чистую правду.

— Ну, ну?

— И что вы думаете, Петр Иосипович? Он уже все знает… о вашем разговоре с Валиновым.

— Неужели? Откуда? — спросил Бунчук. — Наверное, двери были открыты и кто-то слышал… Там же рядом контора коммунхоза… Что же он у вас спрашивал?

— Спрашивал, значит, — тянул Кутень, — о чем вы говорили, какие материалы давали Валинову на Мостового…

— Но это же вы давали материалы, Василь Васильевич! — возразил Бунчук. — Обождите, обождите… А может, Валинов сам рассказал Мостовому о нас?

— Может быть, — согласился Кутень.

— Теперь я понимаю, почему меня директором завода не назначили… Нагородил обо мне Мостовому, а его дружка, Гавриленко, взял под защиту… Что же вы сказали, Василь Васильевич?

— Я сказал Мостовому, что нас с вами вызывал Валинов и требовал компре… вот проклятое слово, компрометирующих материалов на него, а мы отказались.

— Правильно! Мы с вами отказались! — радостно воскликнул Бунчук. — Пусть попробует установить, что это не так. Нас двое, а он — один. Не выйдет!

— Не выйдет! — подтвердил Кутень. — Мы его выведем на чистую воду, Петр Иосипович. Пообещал же вам, что примете завод, а что вышло? Теперь меня постарается выгнать…

— Пусть о себе подумает!

— Надо бы написать об этом в обком, — осторожно подсказал Кутень.

— Надо написать. Садитесь и пишите, Василь Васильевич. — Бунчук положил перед Кутнем ручку и бумагу.

— У меня почерк плохой. Может, вы…

— Не бойтесь, Василь Васильевич, мы ставить фамилии не будем, чтоб… нас не обвинили в необъективности, — успокоил Кутня Бунчук.

— Правильно, — согласился Кутень, — а то могут подумать, что мы в чем-то заинтересованы, а для нас главное — правда.

— Правда и только правда! — торжественно провозгласил Бунчук. — Итак: «Первому секретарю обкома партии товарищу Шаблею П. А. Мы, группа коммунистов из Косопольского района…»

Электрическая бритва гудела шмелем. Мостовой посмотрел на себя в зеркало — только глаза были прежними. Прибавилось седины на висках. Постарел за этот месяц. Сегодня наконец Александр Иванович выходил на работу. Никита уже несколько раз заглядывал в комнату.

— Еще полежал бы, Саша, — просила Галина. — Или на курорт поехал бы, врач же сказал…

— Галя, я уже отлежался, и ни на какой курорт никто меня не заманит. Поедем с тобой зимой. На лыжах будем кататься.

— Ты только обещаешь.

— Галина, не могу я сейчас поехать, — доказывал Мостовой, — в районе еще много дел, а самое главное — «Факел». Передадим земли Турчину и поедем…

— Когда ж это будет, Саша?

— Скоро, Галя…

— Куда везти? — спросил Никита Мостового.

— На Городище, Петровку, а потом в Сосенку. Но вначале в райком.

Прокоп Минович поздоровался с Мостовым, открыл дверь кабинета:

— Заходите, Александр Иванович.

Мостовой постоял на пороге.

— Я двину в колхозы, Прокоп Минович, а когда вернется Земцов, скажите, чтоб пригласил на вечер Турчина и Долидзе из «Факела».

Утро выдалось холодное, но чистое, ясное. Любил Мостовой эти прозрачные осенние дни, когда над огородами поднимались дымы — мальчишки жгли картофельную ботву — и опустевшие поля навевали легкую грусть.

Побывав на свекловичных плантациях нескольких колхозов, Мостовой сказал Никите:

— А теперь на Сосенку. Там и пообедаем у Платона…

— Через Выдуб или по трассе?

— Давай через Выдуб.

С востока Выдубецкие холмы окружены лесами. Могучие дубы, сосны и нежные березы замерли перед Выдубом, не решившись приблизиться к нему вплотную. Шелестела под колесами опавшая листва, а вокруг — тишина.

— Я пойду пешком, а ты, пожалуйста, на выезде из леса обожди меня, — сказал Мостовой Никите.

Александр Иванович шел просекой, вдыхая смолянистый запах сосны. По дороге замечал зимние кормушки для зверей, муравейники, старательно огражденные заборчиками, — Выдубецкий лес был заповедным, и везде чувствовалась заботливая рука хозяев — лесников. Неожиданно слуха Мостового коснулся стук топора. Он повторился через определенный интервал, словно кто-то старый и немощный после каждого удара отдыхал. Мостовой ускорил шаги. Вдруг сквозь гущину елок увидел человека в зеленоватом кителе и форменной фуражке лесничего.

Лесник, пройдя несколько шагов, остановился возле самого большого дерева, и его топор зло врезался в ствол. Потом он пошел дальше, снова остановился, и опять хищно сверкал топор.

— Эй! — крикнул Мостовой. — Что это вы делаете?

Лесник опустил топор и зашагал навстречу.

— Это вы, Гордей Антонович? — Мостовой узнал старшего лесничего Максимчука. — Что это вы размахались топором? — На огромной сосне уже глыбилась рана. — Смолу будете собирать?

— Нет… Она уже свое отжила, Александр Иванович. — Нижняя губа Максимчука задрожала, он бросил топор, сел на пенек и вздохнул.

— Что с вами, Гордей Антонович?

— Рублю, — скривился Максимчук. — Чтоб меня порубила нечистая сила, товарищ секретарь… Лучше б я не дожил до этого дня.

— В чем дело?

— Место под «Факел», чтоб он сгорел, освобождаю. Неделю назад приехали представители Турчина, нарисовали мне на карте и говорят: вырубим эту площадь. Лес ровный, как щеточка, а они рубить… Я — в управление к Турчину. Показывают мне постановление и приказ министра…

— Надо, Гордей Антонович, ничего не сделаешь. А зачем же вы эти отметины ставите?

— Это я у Турчина выторговал. Они на карте провели себе ровненько под линейку, и все. Граница гибели. А я сверил их план с картой Турчина и ме́чу — шестьдесят гектаров леса спас… А вы к ним едете?

— К кому? — спросил Мостовой.

— Тут недалеко, на поляне, Турчин, наш министр и Гайворон. Кашу варят. Идемте, я провожу.

— Привет честной компании! — поздоровался Мостовой, подойдя к костру.

— Вот это встреча! — воскликнул министр, радостно пожимая руку Мостовому. — А мне сказали, что ты из дома еще не выходишь.

— Разве он улежит? — Турчин помешивал в чугуне кашу.

— Что это вы, люди добрые, Гордея Антоновича обижаете? Сами ближе к каше, а его с топором по лесу послали.

— Уже нажаловался, — улыбнулся министр.

— Нажаловался, Николай Борисович, — сознался Максимчук. — Попробовали бы вы сами эти деревья рубить.

— Зачем самому, когда можно послать кого-то? — пошутил Маркиянов. — Я же вас учил, что когда приезжает начальство, то подальше от него, а то даст работу. А когда обедает — подходите ближе и выбирайте самую большую ложку.

— От вас будешь подальше, — махнул рукой Максимчук.

— Жалуется, а ведь сам меня вызвал, — уже серьезно сказал Мостовому Маркиянов, кивнув головой на Максимчука.

— Это мы вдвоем с Арсеном Климовичем, — уточнил Максимчук.

— Да, Турчин уже добрался со своим «Факелом» и до вашего леса. — Маркиянов развернул карту, показал. — Сто гектаров требует… Да еще столько к городу надо прирезать. Не откажешь. Но я, Александр Иванович, приехал не жаловаться. Мы решили посадить лес вокруг Русавского моря, как и договорились когда-то.

— Это прекрасно! — сказал Мостовой. — Мы вам будем очень благодарны.

— Благодарность мы поделим поровну с Турчиным. — Министр достал из костра уголек и прикурил сигарету. — Уже этой осенью посадим первые защитные полосы на юге «Факела». Хотели посоветоваться с тобой, Александр Иванович, насчет площадей, сколько отведете. С Гайвороном мы уже договорились.

— Приезжай сегодня вечером, мы как раз собираемся со штатом Арсена Климовича обсудить некоторые детали.

— Хорошо, — согласился Маркиянов, потом обратился к Максимчуку: — Гордей Антонович, может, мы где-нибудь найдем в нашем лесу липового чая?

— Может, и найдем, — ответил Максимчук и принес кошелку, которая стояла за кустом.

Арсен Климович с Маркияновым готовили закуску, время от времени пробовали и похваливали кашу.

— Саша, на минутку, — отозвал Платон Мостового. — Ты уже встречался с представителем ЦК?

— Нет. А кто приехал?

— Товарищ из парткомиссии. Он знает, что ты болен, и не хотел, наверное, беспокоить.

— По каким делам приехал? — спросил Мостовой.

— Валинов написал заявление в ЦК.

— Ясно. Что ж в нем?

— Нездоровые тенденции… Райком на поводу у отсталых элементов, а собрание было сорвано по твоему указанию…

— Какая богатая фантазия! — рассмеялся Мостовой. — Неужели человек может быть так примитивен?

— Есть там и о нашей крестьянской отсталой психологии. Нечипор Сноп обвиняется в том, что демонстративно оставил собрание и сагитировал других… Пять страниц.

— Удивляюсь, на что только можно пойти, чтобы защитить честь своего мундирчика…

— Я сожалею, что встретил тебя такой вестью после болезни, но все равно придется читать.

— Выдержим, Платон, не журись, — обнял за плечи Гайворона. — Что поделаешь? Есть еще и карьеристы, и дураки, и обыкновенные клеветники… Как они нам мешают!

— Просим к столу! — позвал Турчин.

На ковре — свежий хлеб и закуска. Над чугуном с кашей клубился пар.

— Бери, Саша, — министр подал Мостовому деревянную ложку.

— Нет, Николай Борисович, ты первый.

— Меня мать учила, чтобы я никогда первым не набрасывался на еду, особенно когда подают вареники. — Министр наложил в миску каши. — Мать говорила: пускай, сын, сначала берут люди, а ты доставай со дна… замурзанные. Весьма достойная наука… Когда же вы намерены провести собрание в Сосенке?

— Все зависит от Арсена Климовича. Мы хотим подготовить два макета нового села, — пояснил Мостовой. — Один — все как есть сейчас, а второй — уже с готовым «Факелом». Чтоб люди все увидели, так сказать, предметно.

— И еще я хочу попросить наших строителей, чтобы до собрания соорудили в Сосенке типовой дом, какие мы будем строить для тех, чьи дома придется снести, — сказал Турчин.

— Мы просили б, чтоб и ты, Николай Борисович, приехал на собрание. Приглашай, Платон, — Мостовой подмигнул Гайворону.

— Пожалуйста, но я не знаю, чем буду вам полезен, — Маркиянов на мгновенье задумался и засмеялся: — Понял. До чего же хитрый народ пошел! Деревом поможем, Платон Андреевич. Обещаю.

— Пора, товарищество, — посмотрел Мостовой на часы. — К шести часам приглашаю вас в райком, а сам заеду в Сосенку. До встречи!

— Хочу заехать к Нечипору Ивановичу, — уже в машине сказал Мостовой Платону. — Надо его успокоить.

— Нет Нечипора Ивановича.

— А где?

— Вчера уехали. Он, Кожухарь Чемерис. На «Запорожце».

— Куда?

— Не сказали.

С тяжкой обидой в сердце возвратился из клуба Нечипор Сноп. Как Савка Чемерис ни уговаривал его, как ни успокаивал, Нечипор грустно качал головой и повторял:

— Никому я уже не нужен, никому… ни земле, ни людям.

— Ой, Нечипор, не так, — Савка забегал Снопу наперед и заглядывал в глаза. — Не может без нас земля и… они не смогут…

…Когда стемнело, пришли к Снопу Кожухарь с Никодимом Дынькой — на совет.

— Надо тебе, Нечипор, — размахивал своими длинными руками Кожухарь, — ехать в обком к Шаблею.

— Правильно! — сказал Савка. — Я тоже поеду.

— А можно и выше! — добавил Никодим.

— Сначала к Шаблею, потом — выше… А то если сразу до самого высокого, то нижний может обидеться, — размышлял Савка. — Шаблей сам из хлеборобов и должен понять нас.

— Откуда он сам? — спросил Дынька.

— Из Подольской области, — ответил Михей. — Когда его избирали в депутаты, так я читал на плакате у Подогретого.

— Да и Нечипор с ним в дружбе, — размышлял Чемерис. — Поедем к Шаблею. Не может такого быть, чтобы один человек, хоть и областной представитель, да больше значил, чем общество.

— Если б хоть умный, — поддержал Кожухарь. — Ты же видишь, как тяжко людям расставаться с землей, так подумай и погрусти вместе, а тогда уже и решим, не чужим ведь отдаем землю эту. А он на крик: «переселю» да «демагогия»!

— А что это такое — демагогия? — спросил Савка.

— Это, — наморщил лоб Кожухарь, — когда ты, к примеру, языком треплешь, лишь бы пар со рта не зря шел.

— Понял, — сказал Савка. — Интересно, куда это он может меня или Нечипора переселить из моего села?

— Куда захочет, — Дынька всегда побаивался разных представителей и вообще официальных лиц. — Пришлет Валинов в село оргнабор, выпишут тебе бумагу, паспорт, дадут денег и… будь здоров.

— Демагогия! Хоть твой сын и секретарь сельсовета, а ты, Никодим, никаких законов не знаешь! — рассердился Савка. — «Куда захочет, переселит!» Демагогия. Правду говорил Михей, лишь бы даром изо рта пар не шел.

— Поедем к Шаблею, — согласился Сноп. — Только об этом никому, дело ведь серьезное, и крику нам не надо.

— А меня возьмете? — тихо спросил Кожухарь.

— Посмотрим! — ответил Сноп.

— Михея надо взять. Может, о политике зайдет разговор у Шаблея, так Кожухарь ему все расскажет…

— Про политику Шаблей не меньше меня знает, — скромно заметил Михей.

— Я подумаю, — так и не пообещал твердо Сноп.

— А когда же вы поедете? — поинтересовался Дынька.

— Завтра! — вырвалось у Савки.

— Нет, — возразил Сноп. — Нет, сначала закончим сев в третьей бригаде, вывезем на завод свеклу.

— А зачем это нам ждать? — Кожухарь сказал так, будто уже решено, что и он поедет.

— Для порядка. Спросит Павел Артемович: а как вы хозяйничаете? Так мы ему скажем: все работы закончили, так, мол, и так… мы хозяева…

— Мудрая у тебя голова, Нечипор.

Еще несколько неприятных дней пережил Нечипор Сноп, когда явился в Сосенку проверять заявление Валинова представитель партийной комиссии. Рассказал ему Сноп о собрании и о своей стычке с Валиновым. Но объяснение писать отказался.

— Извините, но получается, что вроде я должен оправдываться и писать на Валинова… А я ни на кого не писал и не буду… В глаза все скажу, а писать не буду. Обидел меня Валинов, всех обидел, и полагаю, что хочется ему легко по жизни ходить. Зачем это он написал? Не то у него болит, что у нас, и не о «Факеле» он печется. А о том, чтобы перед начальством оправдаться, чтобы все увидели, какой он хороший и преданный. Всех облил дегтем, а сам чистенький. Не буду я, товарищ инструктор, доказывать Валинову, что я, и Гайворон, и Мостовой — настоящие коммунисты… Если он не захотел понять нашей души, то пусть бы хоть на раны посмотрел… У меня и у Саши Мостового их столько, что может хватить на целый взвод.

Услышав, что отец собирается ехать в обком, Юхим начал отговаривать его:

— Тату, вы ж знаете, что такое диалектика, не можем мы с вами остановить движение. — Юхим попробовал обосновать закономерность появления «Факела».

— Я за разумную диалектику. Тебе, вижу, все равно. Пересядешь завтра на бульдозер и начнешь рыть Выдубецкие холмы…

— Вы, тату, за такую диалектику, чтоб вас не трогали, да?

— Ты еще мало каши съел, чтоб меня учить.

— А помните, вы рассказывали, что вам говорил ваш отец, когда вы первым в селе на «фордзона» сели? — наступал Юхим. — С палкой бегал за вами дед, чтобы вы землю керосином не паскудили. Бегал?

— Ты это к чему?

— Да о диалектике, тату…

— Больно все ученые стали, — буркнул Сноп и вышел из хаты.

За селом Нечипора догнали на конях Савка Чемерис и Кожухарь.

— Вот, послушай, Нечипор, что надумал Михей! — съехал Савка на обочину.

— Дня не проживет без какой-либо выдумки этот Кожухарь, — сказал Сноп. — Рассказывай.

— Михей говорит, чтобы мы направились сразу не к Шаблею, а к его отцу, — выпалил Савка.

— Зачем? — удивился Нечипор.

— Для подхода и маневра, — пояснил Кожухарь. — Отец Шаблея — бывший председатель комбеда и первого колхоза, с Котовским гражданскую прошел и цену земле знает. Так мы ему все расскажем и попросим, чтоб с нами к сыну поехал. И тогда вместе докажем Шаблею, что надо нашу землю спасать.

— Очень мудро, — одобрил предложение Кожухаря Савка. — Если отец скажет лично, то сын — сделает.

— Оно можно было бы и так, — после долгого молчания промолвил Сноп. — Но где живет этот старый Шаблей?

— Я уже все разведал, — Кожухарь вытянул из кармана сложенный вчетверо лист бумаги. — Нашел предвыборный плакат у Макара. Тут все написано. Подольская область, село Белая Гора. Это где-то за Деражней. Найдем. На своей машине вас повезу, — пообещал Михей. — И не качнет.

— А если он, борони боже, тово… преставился?

— Жив-здоров, — заверил Кожухарь. — Говорил мне шофер Никита, что Шаблей недавно Мостовому рассказывал об отце-матери.

— Добро! — решил Савка.

— Выезжаем на рассвете в четыре ноль-ноль, — перешел на военную терминологию Кожухарь. — Берите с собой харчи и что-нибудь в бутылках, потому что дорога далекая.

— А машина твоя выдержит? — спросил Сноп.

— Хоть в Америку! — заверил Михей.

— А Гайворону скажем? — взглянул на Снопа Савка.

— Не скажем, — ответил за Нечипора Михей. — Гайворон может Снопа связать по партийной линии и не пустить, а без Нечипора у нас не та сила.

— Поедем себе тихонько, и все, — решил Сноп.

…На рассвете «Запорожец» выбрался за село. Рядом с собой Михей посадил Снопа, хотя Савка очень хотел сидеть впереди.

— Ты, Савка, много говоришь и можешь меня довести до аварии, а Нечипор будет молчать. Сиди себе там и не рыпайся, — распорядился Кожухарь.

Выбрались за Косопольем на широкую асфальтированную дорогу, встречных машин было мало, и Михей вел «Запорожец» спокойно.

— Если вот так все пойдет, то завтра к вечеру окажемся у старого Шаблея, — прикинул Михей.

— Не кажи «гоп», пока не перескочишь, — посоветовал Сноп. — Через две области, считай, перемахнуть надо.

Взошло солнце, и на трассе появилось больше машин. Мчались «Волги», газики, тяжелые автопоезда, нагруженные трубами, досками, железом, кирпичом, камнем, удобрениями, мебелью, ящиками с телевизорами, картошкой, свеклой, сахаром и тракторами «Беларусь».

— Сколько у нас этого богатства! — восторгался Савка, провожая взглядом машины. — Смотрите, какой шифер повезли! Вот бы мне на хату…

— Это, Савка, добро народное, — сказал Михей, обгоняя длинную колонну машин.

— Так я тоже какой-то народ, — попыхивал сигаретой Савка, — уделили б мне машину шифера… на переселение… А то получается, что народ богатый, а я шиферу купить не могу… Философия.

— Ты, Савка, богатство понимаешь на свой манер, — обернулся к Чемерису Нечипор. — Ты думаешь, что богатство — это такой огромнейший амбар или склад, и там все добро лежит: шифер, мануфактура, кожаные упряжки, золото, бомбы, сахар, сапоги хромовые, тракторы, кожухи, вино, сталь, селедка?

— Хе-хе! — засмеялся Савка. — Но где-то ж оно все лежит?

— Все, Савка, в движении…

— Ты, Савка, одним словом, богатый, но не замечаешь этого, — объяснил Кожухарь. — Понял?

— Оно конечно, но тово…

— Что «тово»? — допытывался Михей. — Ты ж газет не читаешь… Если б читал, то знал бы, сколько у нас вырабатывается на твою душу нефти, ботинок, сукна… По стали, например, ты, Савка, самый богатый человек в мире, и по электрике, и по школам, и по больницам… Вот видишь, трубы повезли для газопровода, который на Чехословакию тянут. Там есть среди этих труб и твой кусок. И мой, и Нечипоров.

— Мне такая труба не нужна, если б тоньше, то я бы погреб перекрыл, — вздохнул Савка. — Перегнили бревна.

— Ты все б в свою хату тянул. Эта труба тебе ни к чему, а народу — польза. Проложат газопровод, пойдет газ за границу, к нашим соседям. «Дружба» называется, — пояснил Кожухарь.

— А у нас еще и не пахнет газом, — задумался Савка. — Я, конечно, за дружбу, но пусть бы раньше дома провели везде газ, а потом уже и за границу трубы тянули.

— Не дошел ты еще, Савка, до политики. — Михей снизил голос, видя, что Сноп задремал: — Живешь ты, например, на какой-то земле… Вот так твое село, а недалеко еще несколько…

— Ну живу, так что?

— Не сбивай меня с мысли. А вокруг вас — вражеские племена… И есть у тебя, Савка, кузница, и в других селах есть. Нашел ты, опять-таки к примеру, у себя на огороде уголь. Живешь, что-то себе куешь, а знаешь, что вороженьки твои не спят, а к походу готовятся. Просят у тебя соседи, чтоб ты им угля дал, чтоб и в их кузницах горн горел. А ты им говоришь: не могу дать, потому что моей жинке надо варить борщ.

— Разве я такой глупый? — обиделся Савка. — Я бы по всем кузницам, лично, поразвозил бы, да пусть бы плуги и мечи ковали, чтоб у нас общая сила была, а жинка и на кизяке борщ сварганит.

— Нет, Савка, ты умный человек… А сейчас, зачем это мы сорвались из дома, жинок оставили? Потому что… политика… Мог бы Сноп со своей Звездой сидеть с почетом на пенсии, и я, и ты, при орденах… Но мы, Савка, не о себе думаем, не о своих лоскутах поля, а о колхозе, — одним словом, о народе. Хотим сберечь родючие земли — для себя и для государства, чтобы и тот секретный уран был и чтоб руки наши возле хлеба были.

— Конечно, — согласился Савка.

Остановились возле колонки. Михей заправил бак бензином. Савка предложил перекусить, но Михей не согласился.

— Пока оно едет, — показал на «Запорожец», — надо ехать, а то неизвестно, что еще случится до вечера.

Спустились в долину. Возле моста, вздыбленного над узенькой речушкой, помахала им рукой девушка в замасленной фуфайке.

— Подвезем барышню.

— Дядя, возьмите меня до села, — сквозь слезы попросила девушка, — а то я ничего не могу с ним сделать.

— С кем? — спросил Нечипор.

— Да с трактором. Остановился и стоит как вкопанный.

— А ты ж кто?

— Трактористка… Только курсы закончила… Он стоит, а мне пахать надо…

— Ну, посмотрим. — Нечипор направился вслед за девушкой к трактору, маячившему среди поля.

— Теперь, Савка, можно перекусить: это дело длинное, — Михей открыл багажник и достал кошелку.

Савка подремать успел, а Нечипора все не было.

— Посмотрю, что он там ворожит, — решил Кожухарь.

Нечипор Сноп лежал под трактором и закручивал гайки.

— Передачу на вал заело, — сказал Михею, — пришлось разбирать коробку скоростей… Сейчас, дочка, поедешь.

— Ой, спасибо вам, Нечипор Иванович, — щебетала девушка. — Я вас сразу узнала. У нас на курсах плакат висел с вашим портретом. Мы изучали опыт вашей бригады.

Нечипор вылез из-под трактора весь в мазуте и улыбнулся:

— Паши, дочка, дальше. Да за глубиной следи.

— Спасибо вам, Нечипор Иванович. Чем же я вас отблагодарю?

— Хлебом, дочка, хлебом.

Они с Кожухарем подождали, пока трактористка завела мотор, махнула им на прощание рукой и потянула тяжелые плуги.

— Теперь и я заработал на завтрак, — сказал Нечипор, принимая от Савки рюмку водки.

…Солнце уже завернуло с полудня, когда Михей решил передохнуть. Остановили машину.

— Мигает все перед глазами. Я подремлю немножко, а вы посидите. — Кожухарь поставил машину на краю села в лесополосе и как-то умудрился прилечь на сиденье.

— Пойду я, Нечипор, на часок в село, — сказал Савка, — посмотрю, как оно здешний народ живет.

— Только ж скоро возвращайся.

— Я по часам, — пообещал Чемерис, взглянув на солнце, потому что часов у него сроду не было.

Прошел час, второй, Кожухарь уже выспался, а Нечипор походил по полям, поговорил с трактористом, Савка же будто в воду канул.

— Куда он мог деться? — волновался Сноп. — Может, под машину попал?

— Или заблудился? Ну, я ж ему! Весь график нам поломал!

Стояли на краю дороги, выглядывали Савку, но тот все не появлялся.

— Поедем в село да у людей расспросим, — предложил Сноп.

Зашли в кооперацию, спросили: нет, не видели. В буфете тоже не было Чемериса. Уже потеряли всякую надежду, когда попался навстречу какой-то подвыпивший мужчина.

— Такой маленький, в черном пиджаке, говорите?

— В хромовых сапогах и в синей рубашке.

— На свадьбе! Вон там будет хата под красной жестью, гармошка играет, так он там. Наш конюх Сазон сынка женит.

Подъехали. На подворье танцевали гости, пели девушки. Михея и Снопа тут же взяли под руки и отвели в хату.

За столом сидел в обнимку с Сазоном пьяный Чемерис и доказывал:

— А я тебе говорю, что коня никакая техника не пересилит!

— Не пересилит! — вторил Сазон.

— Это государство понимает…

— Понимает…

— И дали мне этот орден за коней, — Савка достал из кармана коробочку и показал всем орден.

— Дай я тебя поцелую! — воскликнул Сазон. — И выпьем… за коней!

— Нет, — возразил Савка. — Дай я тебя поцелую.

— Нет, я тебя, — не сдавался Сазон. — Ты у меня дорогой гость, Савка…

— О! — Савка, увидев Михея и Нечипора, так и не донес до рта рюмку. — А я, значит, тово… А это самый лучший конюх республики — Сазон! — отрекомендовал Чемерис хозяина. — А это ж мои друзья дорогие, — указал на Снопа и Михея.

Кожухарь хотел было обругать Савку, но самый лучший конюх республики при помощи родственников усадил новых гостей за стол, и как ни отговаривался Михей, а рюмку за счастье молодых пришлось выпить.

Савку еле убедили выйти из-за стола. Наконец он согласился, взял клятву с Сазона, что тот приедет к нему в гости. Они вдвоем с хозяином выпили еще по одной, сплясали на подворье ойру, и только тогда Чемерис усмирился и сел в машину.

Савка рассказывал, как он встретил веселое шествие, снял фуражку и поздравил молодых, как подхватили его и почти силком привели в хату. Сноп посмеивался, а Кожухарь обозвал Савку алкоголиком.

— Не имеешь права так меня называть, — возражал Савка, — потому что я пил не просто лишь бы пить, а с радости, что люди счастливые и что… Сазон — конюх, не какой-нибудь там бригадир огородной бригады.

Потом Савка пел. По его песням можно было проследить эволюцию его настроения. Начал с «Кину кужіль на полицю», а закончил «Взвейтесь кострами, синие ночи», которую часто слышал по радио.

Переночевать решили в небольшом городишке на границе области. Было уже темно. Кожухарь заехал во двор гостиницы, замкнул машину и пошел спать. Проснулся утром. Нечипора уже не было в комнате, а Чемерис еще спал. Михей разбудил его, вышел во двор и… чуть не упал: «Запорожец» исчез. «Украли», — мелькнуло в голове.

— Нечипор! Украли! Так и говорила Ганя, что украдут! — подбежал Михей к Снопу.

— Да не кричи, Михей, — спокойно сказал Нечипор. — Вон за крыльцом стоит твой «Запорожец».

— Да я его тут оставил, ей-богу, — божился Кожухарь. — Как он там оказался?

«Запорожец» стоял в уголке, за крыльцом.

— Его хлопцы перенесли, — сказал Сноп. — Ты же поставил машину у ворот, а им надо было выезжать. Так они втроем взяли «Запорожца» и перенесли, я видел…

— Тьфу!

…За Рясным Михей съехал с трассы и свернул на полевую дорогу.

— Ты куда, Михей? — удивился Савка.

— Надо, — тихо промолвил Кожухарь. — Тут в сорок четвертом году моя рота в атаку ходила… К хлопцам своим заеду… Поздороваюсь.

— Это здесь тебя поранило, Михей? — спросил Сноп.

— И меня… С того света вернулся… Тут немцы оборону держали, — показывал Михей, — а мы оттуда наступали… Нас вел в атаку комиссар Сережа Чупрун…

На окраине села возвышалась фигура воина. Он стоял в плащ-палатке, без шапки, с автоматом в руке, склонив голову над могилой побратимов. Сбросили фуражки, замерли в скорби.

— И ты здесь лежишь, Михей, — тихо сказал Сноп.

— Нет. Друзья мои боевые лежат. — Слеза катилась по лицу Михея.

— Прочитай, — показал Нечипор на длинный ряд фамилий, вычеканенных на камне.

— Сергей Чупрун, — еле шевелил губами Кожухарь. — Иван Терпугов, К. Платов, Захар Горденко, Алексей Ветвицкий… Михей… Кожухарь… Михей… Кожухарь… Вечная слава героям. Михей Кожухарь… Я лежу с вами, хлопцы…

Савка смотрел то на надпись, то на Михея.

— Ты — Михей?..

— Я. Меня тогда контузило… Медальон потерял… Санитары вынесли с поля боя.

Кожухарь встал на колени, поцеловал холодную мраморную плиту и, поднявшись, медленно зашагал к машине…

…В Виннице Савка скомандовал заехать на базар.

— Яблок здесь, говорят, как грязи, завались. Очень я люблю, когда фрукту продают.

— Заедем, — согласился Нечипор.

Базар благоухал яблоками, грушами «глеками», свежей домашней колбасой, хлебом, жареными семечками и молоком. Базар смеялся желтыми тыквами, астрами, оцинкованными ведрами, витринами, цветастыми платками и синим небом.

Потолкались между рундуков, приценились к товарам.

— Вот берите яблочки, уважаемые, — приглашала Савку и его товарищей красивая женщина в красной кофте и желтой косынке.

«Уважаемые» переглянулись.

— Сколько же за десяток?

— А мы на вес продаем. Рубль за килограмм!

— Дороговато берете, — покачал головой Савка.

— Но яблочки ж какие?! Съедите, оближетесь.

— За рубль я и так оближусь, — решил Савка. — Красная цена им — тридцать копеек, мадам.

— За тридцать копеек я с вами разговаривать не стану, — скривилась мадам, но цену сбавила. — Давайте за восемьдесят, а то уже домой надо идти.

— Взвесьте, — Михей подал деньги.

— Копейка будет за мной, — сказала мадам.

— Пусть будет за вами.

Проехали мост, улицу Ленина и выбрались на Литинское шоссе. Савка как увидел ларек с пивом, так и взвыл:

— Остановись, Михей, а то я пива хочу.

— Иди уж. — Кожухарь съехал на обочину.

Пока Савка смаковал пиво, Михей пощупал колеса, не греются ли, долил масла.

— Михей Федорович, здравствуйте! И вы тут, Нечипор Иванович? Какая встреча!

Оглянулся Михей: стоит Наталка с черночубым парнем — усмехается.

— Здравствуй, Наталка. Нечипор, узнал?

— Гора с горой не сходится, а… — подошел Чемерис.

— А мы вот здесь живем, — показала Наталка. — Зайдемте!

— Зайдем на минутку, а чего ж, давние знакомые. — Михей был рад, что увидел Наталку живую-здоровую.

На машине во двор не заезжали.

— Перед нами, Наталочка, еще дальняя дорога, — сказал Нечипор.

По-хозяйски осмотрели дом и сад.

— Познакомьтесь, пожалуйста, это мой друг, — с некоторым запозданием отрекомендовала Наташа Давида. — А куда ж это вы едете?

— Да в гости, — не хотел вдаваться в подробности Михей.

— Может, пообедаете? Скоро мама придет. Останьтесь, — уговаривала Наташа.

— Нет, спешим… А когда ж ты домой вернешься? — поинтересовался Савка.

— Не знаю…

— Наталка еще не совсем здорова, — сказал Давид.

— Оно конечно… Но и мужу без жены столько лет бурлаковать тоже не годится.

— А как он? — спросила Наталка будто о ком-то постороннем. Мужики переглянулись.

— Известно как — в работе, — ответил Нечипор.

Разговор не клеился. Наталка чувствовала, что начинает говорить и не знает, чем окончить фразу. Вспомнила, как они устанавливали телевизор в ее доме. Тогда эти люди были ей понятными и близкими. Неужели время создало между ними такую пропасть? Нет ни единого мосточка.

— Нам пора, — нарушил молчание Сноп. — Передавай, Наталка, привет родителям. С отцом твоим мы знакомы.

— И вы передавайте там, в Сосенке…

Скрипнула калитка, и на подворье вошла Ольга Аркадьевна. Глаза у нее округлились и лицо стало красным, как ее кофта.

— Мама, это мои знакомые из Сосенки. Я просила их остаться на обед, но они спешат.

— Очень жаль! А так… а вы… а может… — вырывались какие-то слова. Ольга Аркадьевна суетилась по двору, не зная, как быть. Если проговорятся, что она продавала яблоки, то Ольге Аркадьевне несдобровать!

Савка с самыми добрыми намерениями хотел было поинтересоваться, все ли яблоки и по какой цене продала хозяйка, но Нечипор Сноп, заметив смущение матери Наталки, упредил Савку:

— Ну, пусть вам счастит.

Они вышли со двора, и Ольга Аркадьевна облегченно вздохнула. Потом побежала в погреб, набрала в кошелку яблок и вынесла на улицу, но машины уже не было…

— Наталочка, нам надо съездить в Сосенку, — сказал Давид.

— Я… я не смогу посмотреть ему в глаза…

— Мы должны быть честными перед ним.

— Честными, — криво усмехнулась Наташа.

Артем Корнеевич Шаблей не знал, где и посадить своих гостей. Очень гордился, что по такому делу приехали за советом к нему. Часа два сосенчане рассказывали о своем колхозе и собрании, даже охрипли! Артем Корнеевич плохо слышал. Не от старости, хотя было ему уже за восемьдесят, а от контузии, которую перенес еще в первую мировую.

— Шахты нам давай! — кричал Сноп.

— Га? — прикладывал руку к уху Артем Корнеевич.

— Говорю, давай нам шахту, а не открытый способ!

— Просим, чтоб вы нас перед сыном поддержали! Чтоб поддержали! — надрывался Савка.

— Я ему… О, я ему! — грозился Артем. — Пусть себе тот уран ищет в другом месте, если ему надо… Ничего, я с ним поговорю… я ему растолкую… Так, говорите, по тридцать центнеров пшеницы собирали?

— По три-дцать, — скандировал Кожухарь. — Росла, как море!

— Я ему… О, я ему, — заходился от кашля Шаблей. — Что он, не может себе накопать того урана где-то в другом месте?! Попроси шахтеров, так они тебе накопают хоть эшелон.

Сухонькая, проворная жена Шаблея Устина выставила на стол все, что было в доме, Артем Корнеевич достал из буфета огромную граненую бутылку с цветной этикеткой.

Савка силился прочесть, но не сумел.

— Называется выска, — пояснила Устя. — Павлуша привез несколько бутылок старику, да уже с год стоят.

— Самогон заграничный, — постучал ногтем по бутылке Артем Корнеевич. — Но наш лучше. Есть у нас тут одна вдовушка, так очень уверенно гонит — огонь.

Устя уговаривала мужа, чтоб никуда не ехал, но Артем Корнеевич и слушать не хотел.

— Люди ж меня просят! И я должен за них постоять. Я тому Павлу расскажу… Я ему… о-хо-хо, ка-хи-кахи…

Артем Корнеевич натянул старенькие синие галифе и гимнастерку — суконную, командирскую, с дырочками от орденов, Устя подала ему короткое коричневое пальто и велюровую шляпу.

— Сыновнее донашивает, чтоб добро не пропадало. — Устя замотала шарфом шею Артема Корнеевича, а потом принесла яиц, пирогов, две баночки варенья и торбочку творога. Все это сложила в корзину и проводила гостей из дома. — Гостинец передашь. Да не задерживайся!

— Я ему… я ему расскажу, о-хо-хо-хо, кахи-кахи, будь здорова, Устя! А я ему… ох-хо-хо…

Без особых происшествий экипаж «Запорожца» благополучно прибыл в областной центр. Артем Корнеевич убеждал, чтобы ехали прямо на квартиру к сыну, но Сноп запротестовал:

— Мы по делам, Артем, а не в гости. Давайте в обком, я дорогу знаю.

Михей остановил машину возле огромного дома с колоннами. Милиционер открыл перед ними дверь:

— Прошу предъявить партийные билеты.

Нечипор показал свой билет.

— А ваши? — обратился к спутникам Снопа дежурный.

— А они… тово… беспартийные, — пояснил Нечипор.

— Тогда надо заказать пропуска, пройдите, пожалуйста, вон в те двери.

— Чего это он? — спросил Артем Корнеевич.

— Беспартийным пропуск надо! — крикнул Сноп, и милиционер вздрогнул.

— Что?! Мне к сыну по пропуску? — вопрошал Артем Корнеевич. — К Павлушке?! А что это он за такие порядки позаводил? А ну, позови-ка мне его! Скажи, что отец приехал из Белой Горы!

Растерянный милиционер куда-то позвонил, и через несколько минут по широким ступенькам сбежал, улыбаясь, Павел Артемович Шаблей.

Они обнялись с отцом, трижды поцеловались, потом Шаблей поздоровался с гостями.

Шаблей проводил их по красной дорожке на второй этаж, широко открыл дверь своего кабинета. За длинным столом сидели люди. Увидев старого Шаблея и его спутников, встали.

— Сидите, сидите, — махнул рукой Артем Корнеевич и начал раздеваться. — Что это у тебя, Павло, совещание?

— Совещание, тату!

— А я и думал, что совещание, — сказал старик и сел возле стола. — Так ты, сынок, поговори с людьми, а мы послушаем.

— Да нет, батька, мы потом. Извините, товарищи, отец приехал… А с вами встретимся вечером.

Павел Артемович попросил секретаршу, чтоб никого не соединяла с ним по телефону, и повел гостей в соседнюю небольшую комнатку. Тут стояли мягкие кресла, диван, столик и шкафы с книгами.

— Как же вы собрались все вместе? Не могу понять. Где Сосенка, где Белая Гора… Рассказывайте.

…Трижды звонил из Косополья Валинов, умолял соединить его с Шаблеем, но секретарша была неумолима:

— Занят.

— С кем же это он заседает? Большое начальство приехало?

— Очень большое…

— А кто, кто?

— Отец.

XV

Хуже всего на свете — это быть маленьким. Нет, не таким, что лежат в люльках или в сверкающих колясках. Те живут как при коммунизме или еще лучше: все возле них пританцовывают, не успеет рта раскрыть, а ему то соску, то конфетку, то игрушку, сказочки рассказывают, песенки поют — никакой заботы. А если оно, полеживая и подрыгивая ногами, вдруг пролепечет ба-ба-ба, то все в доме словно ума лишаются: поднимут такой тарарам, будто оно произнесло речь.

— Оно уже сказало «баба»!

— «Мама» — оно сказала. Ах, ты ж мое малое, умненькое.

— Оно сказало не «баба», — а «папа».

Хуже всего на свете быть малым — таким, как вот Тимка Чемерис: ходить в третий класс, пасти корову, помогать деду и бабе по хозяйству. Вроде весь свет клином сошелся на Тимке. Не успеешь прийти из школы, как уже:

— Тимка, принеси воды!

— Тимка, дай курам поесть!

— Тимка, сходи купи соли.

— Чего ж ты глаза на потолок пялишь, делай уроки!

— Дай-ка корове мешанки…

А в школе? Каждый, кто старше тебя на какой-то месяц-два, хочет взять над тобой верх и командовать. Хорошо быть большим, размышляет Тимка Чемерис. Таким, как Васько Гайворон или Алик Коза. Гусей и коров они уже не пасут, потому что у них нет, в кино ходят с девушками и за деньги, а не за то, что разгружают Федору Рыбке передвижку. На переменках, например, Алик Коза курит не в уборной, а за школой, брюки носит выглаженные, со складками. Как-то Тимка попробовал и на своих брюченятах загладить складку, но пропалил колени — ругала его баба на чем свет стоит…

Ну, если хорошо подумать, то не так уж и плохо живется Тимке Чемерису на белом свете. Может он с дедушкой ездить в ночное пасти коней, может отрясти грушу у Семена Коляды, промчаться по улице верхом на подсолнухе, изображая Семена Михайловича Буденного, или устроить такой бой «наших» с «белыми», что над селом будет стоять гвалт, будто сюда в самом деле ворвалось войско. Вообще, жизнь прекрасна. Васько или тот же самый Коза уже не могут играть «в перья» или стащить у бабы пяток яиц, выменяв на них в лавке двести граммов конфет «дюшес». А кроме этого, вокруг тебя всегда толпится десяток-другой мальчишек, еще меньше тебя. Каждое твое слово для них — закон. Их можно посылать в атаки на доты, в огороды за арбузами, можно дать приказ принести из дома сигарет, и затем дня три будешь горько кашлять от «Примы», «Прибоя», «Шипки» и даже «Столичных».

Тимка Чемерис, впрочем, доволен жизнью. Только у него среди одноклассников чуб зачесан на пробор, как у Васька Гайворона. Только у него есть настоящий лейтенантский ремень со звездой на пряжке, складной ножик, сверкающие коньки и шариковая ручка. Все это подарил ему Васько Гайворон за особые заслуги, о которых Тимка не расскажет даже под страхом смерти. Если бы даже Юрасик отдал ему свой велосипед, все равно Тимка не сказал бы, что он иногда передает Лесе Куприенко записки от Васька. Если б Тимке надо было передать какой-нибудь девочке записку, то он никому не подарил бы ни кожаного ремня с бляхой, ни ручки, а сам бы ей отдал, и пусть читает. А потом — кому нужны визгливые девчонки в черных форменных фартучках и с лентами в косичках? Правда, среди его одноклассниц есть одна, стоящая внимания, — Катька Бейлихо: на переменках он дергает ее за косички чаще, чем других.

У Тимки Чемериса и его надежной гвардии в лице Юрасика, Вовки, Петьки, Виля и Игнатка есть свои устоявшиеся взгляды на все окружающее. Например, бабушка плачет, что заберут землю под «Факел» и что снесут их хату, а Тимка считает: не будет бо́льшего счастья, чем когда начнут взрывать Выдубецкие холмы, добывать руду и делать в Сосенке атомные ракеты. Если не станет поля и поймы — не надо будет пасти корову и гусей. А начнут сносить хату деда, Тимка обязательно найдет старый штык, который дед еще в войну затолкнул куда-то под стреху.

И как не радоваться, когда уже сейчас можно часами смотреть, как огромнейшие краны переносят блоки, кирпич, как экскаваторы роют котлованы. Еще можно побежать за Выселок и понаблюдать работу путеукладчика. Вскоре начнут ходить поезда из Сосенки в Косополье и далее… Красота!

Говорил Ким Тузов, что за Выдубом они построят огромный город, и если Тимка захочет, то будет жить даже на пятом этаже. И ему будет видно море. Может случиться и такое, что от Сосенки до Переорок и Узгорья будут ходить пароходы. Вообще очень здорово, что в Сосенке сооружают «Факел», только Тимка не может понять, почему в клубе на собрании все шумели. Да поотдавали бы эти поля и жили бы себе на пятом этаже. Хлеб и так пекут в пекарне. Не понравилось Тимке только то, что приезжий дядька говорил, будто их могут переселить из Сосенки. Никуда Тимка из своего села не поедет, разве что в новый город за Выдубом. Жаль ему и тетки Текли с ее хатой: хата ведь славная, с резным крыльцом и ставнями. Тимка, сидя на акации возле окна, тоже аплодировал тетке Текле, когда она сказала на собрании, чтоб все быстро шли вперед к коммунизму.

Быстрее б уже в тот коммунизм прийти, — думает Тимка. Учительница часто рассказывает им, какая настанет жизнь при коммунизме. Все будут делать машины, электронные аппараты. В каждом селе появятся ракетодромы, космонавты будут свободно расхаживать по улицам — как сейчас тракторист Юхим или дед Сноп. И люди станут другими: добрыми, веселыми, такими, как дядько Кожухарь. Тимка сейчас же пропустил бы дядько Михея с теткой Ганной в коммунизм. Вот встретишь его на улице, поздороваешься, а он обязательно спросит тебя о чем-нибудь или скажет: «Ты гляди, как вырос. Парубок!» И после этих слов ты будто в самом деле становишься чуть выше. Или когда дядька Михей едет на «Запорожце», так — садись и катайся. «Запорожец» стоит в гараже, и все, кто только умеет управлять машиной, заходят, берут ее и едут куда хотят, — дядьке Михею не жалко. Несколько раз Тимка ездил на «Запорожце» с Васьком. Пропустил бы он в коммунизм и Васька Гайворона и Лесю — без нее, видать, Васько не пошел бы, — дядька Дыньку тоже, потому что его всегда можно попросить, чтобы смастерил автомат или дал… закурить… Вообще-то Тимка не любит курить, но иногда делает это для авторитета. Семена Коляду Тимка не пропустил бы. Дрожит над каждой грушей. Собак на цепи в саду держит.

Сегодня воскресенье, и у Тимки обширные планы: надо пойти на пойму, под Выдуб, где Ким Тузов прокладывает дорогу, и поездить на бульдозерах, потом сбегать к экскаваторам и поискать в котлованах скелет мамонта, древние монеты и медные наконечники для стрел и принести все это в школьный музей. Целый день можно не являться домой, так как бабушка пошла к родственникам, а дед поехал со Снопом и дяденькой Кожухарем в область «за другой головой». Так сказала бабушка Никодиму Дыньке.

Перед тем как махнуть куда-то со своим войском, Тимка заходит к Ваську: может, есть поручение.

И поручение, конечно, есть.

Васько, прикрыв рукой бумагу, пишет записку.

— Отнеси, Тима, Лесе. Отдай прямо в руки. Слышишь? Обождешь ответа и — бегом ко мне.

Тимка согласно кивает головой и, зажав в руке записку, мчится по улице. Что ж он ей написал? Возле кооперации Тимка останавливается и, оглянувшись на все стороны, читает:

«Дорогая моя Леся! Буду ждать тебя в четыре часа возле ветряка. Приходи! Что-то должен тебе сказать! Секретное. Напиши ответ. Тимки не бойся, он человек надежный. Василь».

Тимке чуток неловко, что он прочитал записку, будучи таким надежным человеком, но он успокаивает себя тем, что никому не выдаст тайну Васька.

Ну, если прочитана записка Васька, то Лесину тоже надо прочесть.

«Вася! Приду!» Он ей — «дорогая», а она ему — «Вася».

Почему это она ему такая дорогая, удивляется Тимка. Длинноногая, голенастая, глазищи вроде синькой заляпаны…

О чем же они будут говорить? Что у них за секреты? Тимке очень хочется знать, и он решает до обеда побывать на Выдубе, а потом подкрасться к ветряку и… Нет, он подслушивать не станет, а постоит на посту, чтоб никто не подошел к Ваську. А то кто-кто, а Коза наверняка приведет хлопцев, и тогда они поднимут его друга на смех.

Тимке очень нравится начальник бульдозеристов Ким Тузов. Он не обижается, если Тимка даже называет его просто Ким. Когда Тимка появляется со своей командой на трассе, Ким разрешает бульдозеристам взять в кабины по одному мальчугану. Тимка всегда ездит с Иваном — высоченным здоровилой в синем берете, которого все называют Ванькой. Иван только внешне сердит, а так — очень добрый. Угощает Тимку пряниками, показывает фотокарточку девушки, которая живет где-то под Тулой. Тимка любил слушать, когда Иван рассказывал о Сибири, о Дальнем Востоке, где они строили рудники, прокладывали дороги. Полсвета объездил Иван на своем бульдозере. Иногда Иван разрешает Тимке подержаться за рычаги. Тимка крепко сжимает их в руках и смотрит, как широкий отвал гребет впереди себя гору земли. Вырастет Тимка и станет бульдозеристом.

— Иван, который час? — спросил Тимка.

— Полчетвертого.

— Опаздываю! — Тимка выскакивает из кабины бульдозера, пулей мчится по лугам, перебирается через Русавку и по крутому склону берега вскарабкивается к полю. Как настоящий разведчик, подползает на животе и всматривается: сидят Васько и Леся. Вот если бы был бинокль! Бинокля нет, но Тимке и так хорошо видно, что Василь сидит против Леси и что-то говорит. А что? Не слышно. Вот если б… Обещал Васько сделать ему магнитофон, но еще не успел.

Тимка подбирается поближе к ветряку.

— Я сам поеду к ней, — говорит Васько.

— До Винницы далеко, — возражает Леся.

— Все равно поеду. Пусть она скажет мне правду. Я вижу, как страдает Платон. Только ты, Леся, никому ни слова.

— Поезжай, Вася… А тебе не стыдно будет говорить с ней про… любовь? — Леся низко склоняет голову.

— Я думаю, что про любовь говорить не стыдно. Все люди говорят про любовь… Одни громко, другие — тихо…

— Когда ж ты поедешь, Вася?

— Завтра. В школе скажу, что…

— Васько! — крикнул из своего убежища Тимка. — Ты скажи, что пойдешь к сестре в Косополье!

— Ты откуда тут взялся? — Василь вытащил Тимку из-под ветряка.

— Я не подслушиваю, я вас… охраняю, чтоб Коза не пришел и не…

Васько отряхивает Тимкин пиджачок:

— Спасибо тебе, верный Санчо! Иди встань вот там возле берега и смотри, чтобы Коза не приплелся.

Тимка немножко обиделся, что Василь назвал его каким-то чудным именем, но, вспомнив, что было сказано «верный Санчо», успокоился. Скорее всего, этот Санчо был разведчиком или партизаном. А если так, то Тимка готов стоять возле этого ветряка три дня, чтобы никто не помешал Лесе и Ваську.

— Знаешь, Вася, я тоже с тобой поеду, — решила вдруг Леся. — Вдвоем веселее, и, возможно, я тебе чем-нибудь помогу.

— А тебя отпустят? — засветились радостью глаза Васи.

— А я расскажу обо всем маме… И она отпустит.

— Только предупреди, чтобы Платону не проговорилась.

— Хорошо. А что ты скажешь Платону?

— Я… я скажу, что поеду в Киев, — прикидывал что-то в голове Васько. — Скажу, что куплю себе пальто на зиму, деталей разных для приемников.

— Отпустит?

— Почему ж нет? Он мне сам когда-то советовал поехать.

— А деньги есть у тебя, Вася? Если нет, так я попрошу у мамы, — сказала Леся.

— Платон отдает мне всю зарплату, деньги в столе лежат.

Добрый седой дедок, позевывая, высунулся из окошка и посмотрел на Васька:

— До Винницы? Скажем, скажем, усе скажем… Два? Бери простые, нечего к плацкартам привыкать, — громыхнул компостером и подал два билета.

Прекрасно ехать в плацкартном или общем вагоне. Чай горячий подают. Столько можно увидеть людей, столько услышать интересных разговоров!

В этих веселых вагонах едут люди с не очень набитыми кошельками, к вагонам-ресторанам на ходу не пробираются, едят взятое из дому, на остановках выскакивают с чайниками и бутылками за водой. Знакомятся в вагонах быстро, общий язык находят сразу: час-другой — и будто сто лет знают друг друга.

— Я где-то видел вас, но не помню где.

— И я вас видела… Вы, случайно, не Мартына Самовяза сыночек?

— Нет.

— А так вроде Мартына, даже и бородавка на ухе…

— Продала, глупая, хату, выписалась из колхоза и поехала к дочке… Вожу тех детей, как щенят, на ремешках да в кухне до ночи топчусь, а они на курорты, а они на воды… И благодарности никакой.

— Такие дети пошли…

— Спала на кухне, газ мне печенки разъедает. Плачу… Дома ж я была себе хозяйкой, в почете ходила. В воскресенье наряжусь да в клуб, как кукла из коробочки, приду… Теперь еду домой, пока у сестры перебуду…

— Америка, оно конечно, тово… но чтоб совсем, то нет…

— Против нашей силы — дудки! Я вот у сына был, майор он у меня, значит, ракетный. Говорит, батя, работайте себе спокойно, потому что мы…

— Сдала химию на тройку. Нет стипендии. Я — до декана. Говорю, если не разрешите пересдать, так я из этого ансамбля выписываюсь и пусть там поет кто хочет.

— Разрешил?

— Разрешил. Без меня же тот ансамбль и гроша не стоит. Я под Эдиту Пьеху пою, басом…

— Пил, пил, да и допился. Стоит в магазине с утра и просит: «Дай четвертинку». Продавец ему говорит: «До десяти утра не продаем». Подошла я к нему и говорю:

«Грицько, зачем ты пьешь? Бросил бы ты эту водку, женился да костюм купил бы и зубы вставил пластмассовые».

А он мне отвечает:

«Мамаша, здоровье дороже…»

— Ворует! И не говорите мне.

— Дачу поставил каменную, машину купил…

— Ворует…

— Жена и за холодную воду не берется…

— Ворует…

— А сам так выглядит, будто его только что на фабрике сделали.

— Ворует.

— Пошла с ним раза два в кино, а на третий он мне говорит: будь моей… А я ж и фамилии его не знаю.

— А потом что?

— Говорю: не-е…

— А потом что?

— Повел в ресторан… Назаказывал всего — полный карман троячек скомканных.

— А потом что?

— Выпил несколько рюмок и за колени начал меня…

— А потом что?

— Я его как турнула…

— А потом что?

— Всё.

В вагоне было много свободных мест, и Васько с Лесей удобно устроились возле окна… Сидели друг против друга, положив руки на столик, и смотрели, как проплывали в вечерних сумерках поля, далекие села, полустанки и полосатые шлагбаумы.

На какой-то станции в их купе вошла бабуся с внучкой — курносенькой, смуглой девушкой. Васько пересел к Лесе. Бабка угостила их пирожками с маком и яблоками, постелила старенькое пальтецо, перекрестилась и улеглась отдыхать. Внучка тоже собиралась ложиться. Василь опустил ей полку и вышел.

— Это твой жених? — шепотом спросила курносенькая Лесю.

— Нет, мы просто из одного класса… Это мой товарищ.

— А в каком ты классе учишься?

— В девятом, — ответила Леся. — А ты?

— А я в десятом.

— Как тебя звать? Меня — Олеся. Или Лесей, если хочешь.

— А меня Вера… Я бросила свою школу и село… Никогда больше не вернусь туда. Буду жить у бабушки.

— Почему, Вера?

— Так… Нет, тебе я расскажу. — Вера придвинулась к Лесе и зашептала, поглядывая на бабушку: — Я… полюбила одного парня… Мишу, из нашего класса… Мы с ним дружили, пока об этом не узнали его родители. И вот однажды… его мама, — голос Веры задрожал, — выгнала меня из хаты… И в школе рассказала, что я цепляюсь к Михаилу, потому что у них большой сад, пасека и они… богатые. А зачем мне их сад?.. Надо мной начали смеяться…

— А Михаил что?

— Он уже не ходит со мной, — вздохнула Вера.

— И ты переживаешь? Да я б на такого и не посмотрела! Это же шут, а не хлопец! — возмущалась Леся.

— Он красивый…

— Да плюнь ты на него.

— Э, Леся, тебе легко говорить, а я люблю… Если бы ты знала, что это такое…

— Надо быть гордой!

— Я не могу быть гордой, когда вижу его… — Вера вытерла заплаканные глаза и забралась на полку.

Леся представила на месте Веры себя, и ей стало страшно. А что, если и Василь… не любит ее, а только так… Леся тоже всегда думает о нем, ночами, даже на уроках… Нет, он писал ей много раз в записках, что любит, но еще никогда не говорил об этом… А она должна знать, услышать.

Надо подойти к нему и спросить. Где же он?

Леся тихонько идет по коридору. Василь стоит возле окна. Гулко выстукивают колеса. Здесь холодно, тускло светит маленькая лампочка.

— Что ты, Вася, стоишь?

— Я думал, что вы будете ложиться спать…

В темном стекле окна Леся видит красивое худощавое лицо Васька, с крутым, как у Платона, надломом бровей и непослушным каштановым чубом. Только губы у Васька еще пухлые. Он стоит, держась одной рукой за ручку окна, а другой уперся в дверь, будто загородил от кого-то Лесю. Васько здорово вытянулся, если она станет рядом, то… Леся тихонько придвигается к Василю. Так и знала: еле достает до глаз. Лицо Василя щекочут Лесины косы, и он не может пошевельнуться.

— Вася, — тихо спрашивает Леся, — а может в наше время быть так, что… девушка полюбила хлопца, а его родители против, потому что они… богатые, а она…

— Это было когда-то, а сейчас… Сейчас нет богатых… И это пережитки.

— А она говорит, что у них большой сад и пасека, а у нее, наверное, нет…

— Такого быть не может.

— А она плачет.

— Кто?

— Вера. — и Леся рассказала грустную историю Вериной любви. — Правда, что любовь всегда приносит горе? — спрашивает Леся.

— Нет, — ответил Васько без колебания.

— Ну, а у Платона и у Наталки?..

Как доказать Лесе, что у них будет все по-другому? Рука Васька нежно опускается на плечо девушки, и он чувствует на шее горячее дыхание Леси.

— Я люблю тебя, Олеся… Всю жизнь буду любить одну тебя…

Поезд с разгону наскочил на стрелки, вагон шатнуло.

— О! — Леся, чтобы не упасть, ухватилась обеими руками за Василя, ткнулась носом в его щеку.

Васько крепко прижал к себе девушку. Он не видел ее лица, глаз, ничего не видел.

А вагон шатало, а вагон бросало, казалось, что он уже встал дыбом, мчался боком, не по колее, а по откосам, а потом оторвался от земли и высоко взлетел в небо, расталкивая звезды, — все это Василь почувствовал за несколько секунд, когда слились в первом поцелуе их губы.

— Хочешь, я выскочу сейчас из поезда? — И если бы даже Леся не сказала, а просто кивнула головой, Васько уже нырнул бы в ночь, в ветер.

— Зачем? — тихо прошептала Олеся. — Ты ж сказал, что — на всю жизнь?

— Хочешь, я тебе поклянусь? — Ему необходимо было сделать сейчас такое, чтобы у Леси не возникло ни малейшего сомнения в правдивости его слов.

— Не надо, Вася, я тебе верю.

— Мы никогда не будем разлучаться с тобой, Олеся.

— Не будем… А если ты поедешь учиться?

— Платон сказал, что когда построят рудник, то откроют техникум и филиал Политехнического института. Турчин ему говорил. После школы я пойду работать на «Факел», а потом поступлю учиться… И ты, Леся…

— Ты хочешь стать физиком?

— Угу… Я когда думаю о тебе, Леся, то все могу… Открываю новые земли, звезды, строю ракетопланы… Ты замерзла?

— Немножко.

Они зашли в купе. Бабушка спала, Вера, наверное, тоже. Василь накинул на Лесины плечи пиджак. Так они и сидели, прижавшись друг к другу. Леся уснула, склонив голову на плечо Васька. И он боялся пошевельнуться, чтобы не разбудить ее. С верхней полки на них смотрела Вера и плакала…

Наталка вернулась из Прибалтики посвежевшая, веселая. Люда и Ольга Аркадьевна пришли к выводу, что она немного похудела и это ей к лицу. О подробностях пребывания на Рижском взморье не расспрашивали, хотя и мать и ее подруга сгорали от желания услышать, как проводили время Наталка и Давид. Ольга Аркадьевна сразу заявила, что дочь у нее «не такая» и вообще никаких подозрений быть не может. И не приведи господи, если что-либо дойдет до Михаила Константиновича.

— Мадам, — весело заиграла глазами Люда, — что вы делаете из меня дурочку? Ваша дочка вела себя там как непорочный ангел, но не надо это афишировать, потому что сегодня, когда мы на веранде ужинали, Давид все время под столом держал свою руку на ее колене.

Ольга Аркадьевна видела, как, прощаясь с Давидом, Наталка чмокнула его в щеку, а поэтому, когда остались с дочерью вдвоем, спросила:

— Наташенька, какие у вас отношения… с Давидом?

— Мир и дружба, солидарность и невмешательство во внутренние дела…

— Я серьезно спрашиваю.

— Не надо быть такой любопытной.

— Ты меня обижаешь, Наталочка. Когда-то ты обо всем мне…

— То было когда-то…

Чужая, она уже для меня чужая, — думала Ольга Аркадьевна. Навсегда исчезло то естественное доверие, какое бывает между матерью и дочерью.

В ту ночь, когда Ольга Аркадьевна пыталась не пустить Наталку к Платону, были порваны последние нити, связывавшие дочь с матерью. Нет ничего страшнее, чем оскорбить  ж е н щ и н у. Это не прощается никогда, никому, даже матери.

Ольга Аркадьевна тоже считала себя несчастной. Она всю себя отдала семье, была нянькой Наталки, готовила обеды и ждала из командировок мужа. Теперь, когда дочь почти выздоровела, а муж вместе с полковничьими погонами сбросил с себя значительность, Ольга Аркадьевна, как говорят, взяла вожжи в руки. Михаил Константинович, человек мягкого характера, покорно принял эту перемену: делай что хочешь. Наталка же, эгоистичная, избалованная постоянным вниманием, отнеслась к перевороту в доме по-иному. Ей казалось, что мать, подчеркнуто декларируя свое превосходство, хочет вынудить и Наталку и отца отблагодарить ее за потерянные годы.

И это была правда. Когда Наталка возвратилась из больницы, спасенная и выхоженная, Ольга Аркадьевна постепенно начала замечать, что смотрит на дочку, как на еще одну  ж е н щ и н у  в доме. А тот вечер, когда мать показывала Наталке свои украшения, был последним мосточком между ними.

Наталка примеряла перед зеркалом медальоны, перстни, сережки, клипсы, потом собрала все это добро в шкатулку и хотела отнести в свою комнату.

— Но это мое…

— Твое? — удивилась Наталка. — Оно тебе совсем не нужно.

— Почему?

— Потому что ты уже старая…

— Я не старая! Я не старая! — кричала Ольга Аркадьевна. — Это вы с отцом сделали меня старой! Вы! Вы! Вы превратили меня в служанку…

Наталка швырнула шкатулку и выбежала из комнаты…

Ольга Аркадьевна долго и неутешно плакала. Такого оскорбления она не могла простить.

А теперь и без комментариев Людмилы она поняла, что в отношениях Наталки и Давида произошли определенные изменения. Это было видно из того, как они разговаривали друг с другом, как Наталка доставала из его чемодана интимные вещи своего туалета.

Ольга Аркадьевна была бы очень довольна, если бы быстрее закончилась эта Наталкина сосенская история, пусть бы уж выходила она замуж за Давида и позволила ей самой пожить так, как хотелось. Они с Людой даже выработали план своих будущих путешествий: Крым, Кавказ, Ленинград.

— У меня много друзей, и мы с тобой, Ольга, еще вспомним молодость, — загадочно усмехалась Люда.

Ольга Аркадьевна старалась всякими путями выведать у Наталки об их с Давидом планах. Наталка хорошо понимала мать, но молчала. Она еще и сама не знала, что будет. После той дубултовской ночи Давид стал еще внимательнее к ней, но в их близости не было никакой романтической окраски, душевного трепета. Каждый вечер Давид раздевался перед Наталкой и ложился с ней в постель, будто делал какое-то обыкновенное дело — завтракал или обедал. Это оскорбляло Наталку. Она смогла бы еще найти для себя оправдание, если б все это делалось в неистовом порыве страсти, когда можно потерять разум и силу над собой, но чтобы вот так буднично, банально спать с ним… Внутреннего протеста у Наталки хватило ненадолго.

Все эти дни она думала о Платоне, но заговорил первый о нем Давид.

— Наталочка, мы… ты должна сказать Платону обо… всем.

— Нет!

— Но ведь так дальше продолжаться не может. Мы должны быть с тобой честными.

— Что ты предлагаешь, Давид?

— Надо ему написать или поехать предупредить, что мы… вступаем в брак.

— Я не поеду! Я не перенесу этой встречи!

— Надо, чтобы ты оформила развод, — трезво подходил к делу Давид. — У нас может появиться ребенок…

— Ребенок? Ты уверен? — вспыхнула Наталка, а потом согласилась: — Может.

— Вполне закономерно… И я должен поставить в известность твоих родителей.

— Мой отец… проклянет меня…

— Но я это обязан сделать, Наталочка.

…Ольга Аркадьевна выпила валерьянки и сквозь слезы промолвила:

— Что ж, надо покориться судьбе… Если вы полюбили друг друга, то что могут сделать родители?

Давид благодарно склонил голову и взволнованно сказал:

— Я был уверен, Ольга Аркадьевна, что вы… поймете.

Нарбутов с откровенным презрением взглянул на дочь:

— Когда человек отвечает на любовь изменой — такое не прощают, — и вышел с веранды.

— Не волнуйтесь, — успокаивала Ольга Аркадьевна. — У него старомодные взгляды на жизнь!

— Я пойду поговорю с ним. — Наталка надела пальто и поспешила за отцом.

Возле калитки с Нарбутовым разговаривал высокий красивый парень с каштановым чубом, в стареньком черном свитере. Немного в стороне стояла стройная русая девушка с синими глазами, держа в руках чемоданчик… «Из какой-то школы приглашают отца выступить на вечере», — подумала Наталка, любуясь девушкой.

— Наталка, — позвал отец. — Узнаёшь?

— Н-нет, — Наталка приблизилась.

— Добрый день, Наташа, — сказал парень. — Я — Василь Гайворон.

— Васько!..

Наталка обняла Василя и расплакалась. А он поглядывал на Лесю и не знал, что делать.

Вышла из дома и Ольга Аркадьевна (что за сосенское нашествие!), пригласила гостей в дом. Василь взял Лесю за руку и вел за собой, словно боялся, что их разлучат.

Наталка начала хлопотливо угощать Васька и Лесю, но они чувствовали себя не очень удобно под взглядами хозяев и незнакомого чернявого мужчины. Ваську пришлось выслушать восторги: какой ты стал! вырос!

Потом — воспоминания: а помнишь, как устанавливали телевизор? А помнишь, как мы ездили на голубой тележке?..

И ни единого слова о Платоне.

Васько посмотрел на часы.

— Ты спешишь, Вася? — спросила Наталка.

— Да. Мы уедем с Лесей вечерним.

— Почему же так быстро? Погостите, я покажу вам наш город, музеи…

— Нет, нам надо в школу… Мы приехали не в гости, а… — Васько вдруг стал решительным. — Я хочу поговорить с тобой, Наташа… Без посторонних…

— Тут посторонних нет, — сухо заметила Ольга Аркадьевна.

— Извините, я не так выразился. Я хочу поговорить с Наташей с глазу на глаз.

— Не будем вам мешать. — Давид вышел из комнаты.

Наталка повела Васька к себе.

Василь видел, как Наталка, зайдя в комнату, схватила со стула белую мужскую сорочку, галстук и бросила за шкаф. На столике лежала пачка сигарет.

Наталка не сомневалась, что именно Платон прислал Васька сюда. Васько, по-взрослому посмотрев на нее, спросил:

— Ты вернешься к нам? Скажи мне правду.

— Вася, ты понимаешь… передай Платону.

— Платон не знает, что я поехал к тебе, — сознался Васько. — Но мы, — так и сказал «мы», — должны знать.

— Так все сложилось. — Наталка не находила слов под требовательным взглядом Василя.

— Скажи правду. А то нам (опять «нам»!) плохо с Платоном. Ему плохо. Так жить… неправильно.

— А почему он сам не приехал? Я должна говорить с ним, а не… Ты, Вася, еще не все понимаешь и…

— Я все понимаю… и хочу… Мы с Лесей хотим, чтобы не было неправды, и вот приехали…

— Вы взяли на себя сложную задачу, — усмехнулась Наталка. — Надо было вам начинать свою… борьбу за правду с чего-то полегче…

— Надо начинать с той неправды, что рядом с тобой. — Это уже не тот Васько, которого когда-то Наталка купала в корыте.

— Я… я не смогу… сейчас вернуться к вам, — с болью, с жалостью промолвила Наталка.

— Это я и хотел услышать. Ты уже никогда не вернешься к нам. — Васько выбежал из комнаты.

Наталка догнала его на крутых ступеньках:

— Вася! Пойми, что… Не говори ему… все может измениться…

— Идем! — взял Лесю за руку Васько.

— Не уезжайте, побудьте, — просила Наталка.

— Наталка, они спешат на поезд, — с упреком напомнила ей мать.

— А ты… ты… я ненавижу тебя! — крикнула матери Наталка.

Она не отпускала Васька, хваталась за полы его пиджака, за руки.

— Не уходи, не уходи.

Давид что-то ей шепнул, и Наталка перестала плакать.

— Передай Платону, — сказал Давид, — что мы приедем с Наталкой, чтобы… поставить все точки над «i»…

Васько и Леся вышли на шоссе, освещенное высокими фонарями. И Лесе казалось, что каждый столб с яркой точкой плафона похож на букву «i».

XVI

Известно, что самые лучшие, самые высокие чувства люди высказывают в поэзии, особенно в песнях. И нет ничего удивительного в том, что появилось множество песен о городах и городишках, о больших водных артериях и обыкновенных речушках. Людям хочется опоэтизировать места, где они родились, и географические пункты, где они живут.

Песни слагают не только известные поэты и композиторы, потому что их мало, а населенных пунктов много. Но если, например, есть песня о Житомире, Тирасполе, Гомеле, Туле, Голой Пристани или Пятихатках, то почему не может быть песни о Косополье? Заведующий районным отделом культуры справедливо спрашивал об этом Юхима Снопа.

— Нет текста, — ответил Юхим.

— Напиши.

— Я не умею писать стихи.

— Ты что, неграмотный? Попроси учителя из Телепенек, ведь он написал песню о своем родном передовом селе? Помнишь?

Телепеньки мои, Телепеньки,

Дорогая ты мне сторона, —

дрожащим голосом запел заведующий райотделом культуры.

Юхиму было не до песен: заболел отец.

Возвратился с Кожухарем и Савкой из области, вошел в хату и слег. Юхим привез врача из Косополья, но старый Сноп даже не допустил его к себе.

— Что у вас болит, Нечипор Иванович?

— Ничего.

И на собрание Сноп не пошел. Лежал в белой сорочке, худой, сивобородый, глухо кашлял. Дождался, пока вернулся Юхим, спросил:

— Ну что, отдали землю?

— Отдали, тату. Шаблей был на собрании… Турчин показывал нам макет, какая будет Сосенка через год-два… Славно.

— А Кожухарь был?

— В президиуме сидел.

— Голосовал?

— Все проголосовали.

— Так и знал… Никому земли не жалко…

— Надо.

— Надо… Возьми-ка, Юхим, ручку да напиши. Слышишь? Юхим знает, что возражать отцу нельзя.

— Что писать?

— «В правление колхоза «Родное поле», — тихо говорит Сноп, — и председателю Гайворону Платону… Андреевичу… Прошу освободить меня с поста бригадира тракторной бригады, потому что бригада вам уже не нужна, а на том клочке земли, что останется в артели, вы справитесь и без меня…»

— Батя…

— Пиши: «…справитесь и без меня». Дай я подпишусь — и отнеси Гайворону. — Взял ручку, долго примерялся и вывел: «Сноп Н.»

Мария прочитала заявление мужа в сенях, встала на пороге, оперлась о косяк и горько заплакала.

К дому подходили Савка Чемерис, Дынька и Перепечка.

— Принимаете гостей?

— Рады будем.

— Кто это там? — спросил Сноп у Юхима. — Кожухарь? Давай мне одежду.

— Нельзя вам вставать, тату.

— Прикрой дверь. Пусть посидят в горнице, а я выйду. — Нечипор Иванович одевался. — Не хочу, чтоб Кожухарь видел меня лежачим. — И Сноп вышел к нежданным гостям.

— Проголосовали? — взглянул на Кожухаря и махнул рукой. — И ты, Савка, руку тянул?

— Я не тово, — кряхтел Чемерис. — Я не очень, значит, тянулся, можно сказать, что и… вот так немножко поднял руку.

— А ты слово говорил? — Сноп остановил взгляд на Кожухаре.

— Говорил. А что мне было делать, когда с шахтами ничего не получается?

— А ты ж обещал, когда мы от Шаблея возвращались, что будешь стоять, как каменная гора. Обещал? — допытывался Сноп.

— Было, — сознался Кожухарь. — Но нам же Шаблей выложил всю, значит, экономику. Не может государство такие деньги тратить, чтобы только тебе угодить… Турчин показал нам, какое наше село будет и город за Выдубом, так я подумал, подумал и сказал, что даю согласие на «Факел».

— Конечно, потому как полезные скопаемые, — пояснил Петро Перепечка.

— Выходит, что вы все умные, только один Сноп дурак и отсталый элемент. — Сноп говорил медлительно, ему было тяжело дышать. — А в машине вы мне что обещали? Вместе просить Турчина, чтоб шахты строил?

— Нечипор, у Турчина все на плане написано, и мы ничего не могли ему доказать, — убеждал Чемерис. — И Шаблей же тебе целый день втолковывал…

— Конечно, полезные скопаемые…

— Никодим тоже голосовал, — сказал Кожухарь. — Не мог же я против колхоза пойти.

— Я проголосовал, потому что мне Текля велела, — виновато посмотрел на Снопа Дынька. — Турчин ей показал, какую хату построят, так она и раскисла. Известно, баба.

— Очень славную хату поставили строители возле клуба, — заметил Перепечка, — для агитации и пропаганды… На три комнаты, с кухней и службами… Я в такую хату перешел бы.

— Добрая хата, — подтвердил Кожухарь. — Хотя бы на старости в такой пожить, а то моя, ей-богу, развалится.

— Тебе дадут! — заверил Сноп. — И на трибуну вылез, чтоб увидели, какой, значит, активный Кожухарь! Выслужился!

— Ты, Нечипор, не имеешь права говорить так обо мне! — возмутился Михей. — Не перед кем мне выслуживаться. И шапки я ни перед кем не снимал. И не буду. А на собрании выступил, так как меня спрашивали, что я думаю. И сказал, что верю Шаблею и Арсену Турчину. Они больше смыслят в этих шахтах и уранах, чем ты и я. А если ты меня так оскорбил, то знай: хоть и дали тебе Героя, а ты еще темный человек. И тово… Савка, как это? Демагог. И не думай, что только одному Снопу дорога земля.

— По этому разговору бывайте здоровы, — отрезал Сноп. — Иди, Михей, и чтоб мои глаза тебя не видели.

— То есть ты меня выгоняешь из своего дома? Дожил. — Кожухарь долго искал свою фуражку. — Будь здоров, порога я твоей хаты больше не переступлю.

— Михей, куда ж это ты? — встретила Мария Кожухаря на подворье.

— Выгнан я, Мария, из вашего дома. — Михей, низко опустив голову, пошел, пружиня на длинных ногах.

— Нечипор! Что ты наделал?! — Мария вбежала в хату. — Юхим, вороти дядька Михея! — заглянула в смежную комнату. — Чего же это вы повздорили? Да это уже конец света настает, если Михея из хаты выпроваживать!

— Поссорились из-за полезных скопаемых…

Нечипор молчал, растерянный таким поворотом, Савка тоже не мог сообразить, что случилось, только Никодим Дынька грустно качал головой:

— Весь век дружили, а…

— Я не изменил ни нашей дружбе, ни земле, — сказал Сноп. Он поднялся со стула, как-то неестественно выпрямился и, держась за стенку, пошел в другую комнату.

Савка думал, что Нечипор лег в постель, и кивнул Дыньке, чтоб идти, но вдруг Сноп опять появился, одетый в новый серый пиджак.

— Ты куда, Нечипор?! — испугалась Мария.

— На партийное собрание… Сказал Юхим, что Шаблей созывает всех…

— Не дойдешь ты, не ходи, Нечипор.

— Дойду.

— Юхим, иди с ним.

— Да иду же, мама!

Нечипор не хотел, чтобы его вели, часто останавливался, но возле конторы все-таки оперся о руку Савки. Так они вдвоем и вошли в кабинет Гайворона. Шаблей и Мостовой, увидя его, кинулись навстречу и усадили в кресло.

— А мы собирались после собрания вас навестить, Нечипор Иванович, — сказал Шаблей. — Что с вами? Сердце?

— Зачем вы пришли? Вам надо лежать, — посетовал Мостовой.

— Сейчас скажу, зачем я пришел… Сегодня мне один… мой товарищ… бывший заявил, что я, значит, темный… демагог… и что об этом знают все… И еще добавил, что мне Героя дали, что я, значит, не заработал, а просто мне дали. Так это истинная правда… Не заработал… — Сноп вынул из коробочки Звезду и положил на стол. — Орден, может, еще и заработал, а Звезду Золотую нет… Так хочу передать ее правлению для всего колхоза… И вот это заявление.

Шаблей прочитал, прочитали Мостовой и Гайворон.

— Нечипор Иванович, — Шаблей приколол Звезду к пиджаку Снопа, — наградил вас от имени всего народа и партии Президиум Верховного Совета, и мы не можем отменить Указ. И я вам вот что скажу, по секрету… Будет вам весной будущего года семьдесят.

— Если доживу, то будет, — тихо сказал Сноп.

— Так мы решили, Нечипор Иванович, представить вас к званию дважды Героя Социалистического Труда, — промолвил Шаблей. — Уже и написали. И Гайворон, и райком партии…

— Да вы что? Где это видано? Я не возьму! Артели всей надо, а не мне. За что ж?

— За хлеб, — сказал Шаблей. — И колхоз ваш наградим… И вас — как солдата, который верно служил… За хлеб наградим «Родное поле», а за уран ордена Сосенке пусть уж зарабатывают ваши дети… А это заявление не вы писали, Нечипор Иванович. Не ваш почерк. Сноп такого заявления не напишет…

После партийного собрания поехали на Выдубецкие высоты.

Турчин и Долидзе показывали Шаблею, как сооружается город за Выдубом. Несколько домов были уже заселены, бегали дети, на окнах белели занавески.

— Как назовете город? — спросил Шаблей.

— Еще не думали, Павел Артемович, — ответил Долидзе.

— Бога ради, пусть ваша фантазия поднимется несколько выше разных там «Горногорск», «Рудное» или «Урановое», — заметил Шаблей.

— Давайте назовем наш город — Выдуб, — предложил Мостовой.

— Прекрасно! — поддержал Отар Долидзе.

— Выдуб, — повторил Турчин. — Мне нравится.

— И мне, — Шаблей пожал руку Мостовому. — Быть тебе, Александр Иванович, крестным отцом.

— Почетным гражданином назовем Александра Мостового, — сказал Турчин.

К четырехэтажному дому подъехали три грузовика, нагруженные домашними вещами.

— Это откуда, Арсен Климович? — спросил Шаблей.

— Сейчас узнаем. — Отар Долидзе отошел, быстро вернулся. — Экскаваторщики приехали из Луганска, первая партия, вещи перевозят со станции.

Из кабины выскочила стройная, красивая женщина и крикнула Отару Долидзе:

— Что ж ты пришел, спросил и ушел, кацо? Зови-ка своих друзей, да пусть помогут вещи внести!

— Что ж, придется помогать, хлопцы, — засмеялся Шаблей, и все вместе подошли к грузовику.

Молодица подала Турчину пальму.

— Тащи на второй этаж! А вы, — обратилась к Шаблею, — берите швейную машинку. А вы, пацанята, тяните диван и шкаф.

— Как тебя хоть звать, красавица? — спросил Шаблей.

— Марта. А тебя?

— Павел.

— Очень приятно, тяните, Павел, машинку на второй этаж.

Когда вещи были внесены, Марта достала из сумки пол-литра, колбасу.

— Выпейте! Спасибо, что помогли, а то муж где-то машины разгружает, а мне хоть плачь.

— Ну, с новосельем, Марта! — сказал Турчин. — Приветствуем вас от имени управления «Факела».

— А вы кто? — смутилась Марта.

— Мы и есть управление, — рассмеялся Турчин. — Я — начальник, вот секретарь обкома партии Павел Артемович Шаблей, а это секретарь райкома Александр…

— Боже! Саша! Мостовой! Это ж вы приезжали к нам в Луганск за Галинкой… Простите меня! Что ж я наделала?!

— С новосельем в городе Выдубе! — поздравил растерянную Марту Шаблей.

Гайворон только теперь понял, что перед ним — мать Стеши и Фросинки.

Шаблей пригласил Гайворона в свою машину.

— И опять, Платон Андреевич, я возвращаюсь к нашему разговору. Придется тебе попрощаться с Сосенкой. Мы хотим рекомендовать тебя на заведующего сельхозотделом обкома.

— Я не могу, Павел Артемович, — сказал Гайворон.

— Надо смотреть на вещи реально, Платон. — Шаблей угостил Гайворона сигаретой. — Ты сделал здесь свое дело, далее пусть ведет Турчин… Через год у вас останется триста двадцать гектаров земли. Будете разводить на поливных землях огородину… останутся молочные фермы… Это не для тебя. Мало. Ты должен еще многое сделать, Гайворон… Я уже разговаривал в ЦК…

— Я не могу уйти из Сосенки, Павел Артемович.

— Почему?

— На первых порах людям будет тяжело… Я должен быть с ними…

— Платон, все продумано. Турчин пригласит на работу всех, кто только пожелает. Ни единая семья не почувствует материальных затруднений.

— Я понимаю, Павел Артемович, но в Сосенке начинается большой перелом, не только в севооборотах, а в душах. И я должен быть с ними… с этими людьми, которые верили мне. Я не хочу, чтобы Нечипор Сноп или тетка Текля подумали, что я убежал от них, когда исчез с полей хлеб…

— Но появится уран, Гайворон.

— Уран… Это они поймут позднее.

— Возможно, ты прав, Гайворон, — задумался Шаблей.

Их машину обогнал Мостовой, Никита затормозил.

— Павел Артемович, я тороплюсь, а то у меня сегодня еще встреча с директором школы. — Мостовой попрощался с Гайвороном.

— Я заеду в райком, — пообещал Шаблей. — Как он себя чувствует? — спросил Павел Артемович, когда машина Мостового исчезла за поворотом.

— Плохо, Павел Артемович. — Гайворон отвел взгляд. — Живет на валидоле и еще дьявол знает на чем — на характере, наверное. В прошлом году еще держался, а сейчас… И Валинов помог…

— Мы его отозвали из «Факела», — сказал Шаблей.

— Хорошо, что проверять его заявление приехал умный человек, — заметил Гайворон. — А если б попался другой — раздул бы дело…

— Платон, нельзя преувеличивать влияние разных валиновых на… — Шаблей подбирал слова, — на ход событий.

— Конечно, Павел Артемович, на ход событий нет, — согласился Гайворон. — А на жизнь отдельных людей?

— Это чей дом? — спросил Шаблей.

— Михея Кожухаря.

— Остановитесь, пожалуйста, — попросил Шаблей шофера. — Зайдемте, проведаем.

В приемной сидел Валинов. Увидев Мостового, он встал.

— Можно к вам, Александр Иванович?

— Заходите. — Мостовой пропустил его в кабинет. — Слушаю вас.

Валинов помолчал, надеясь, что заговорит сам Мостовой. Но тот сидел усталый, сухо и холодно блестели его глаза.

— Я приехал, Александр Иванович, чтобы извиниться перед вами. — Жалкая улыбка сопровождала эти слова.

— Это уж ваше дело, товарищ Валинов. Я не требую от вас никаких извинений, — сказал Мостовой.

— Да, но… мое заявление будет рассматривать бюро обкома и… понимаете, у некоторых товарищей в ЦК и в обкоме складывается мнение, будто я оклеветал вас, чтобы выгородить себя за срыв собрания. Вы опытный руководитель…

— Давайте без комплиментов, товарищ Валинов, — перебил Мостовой. — Говорите откровенно, что вы от меня хотите?

— Я просил бы вас, Александр Иванович, чтобы вы черкнули несколько строчек, что… в нашем с вами разговоре была излишняя горячность, и мы… не поняли друг друга…

— Иван Иванович. — Мостовой внимательно взглянул на Валинова. — Мы хорошо поняли друг друга. Я читал вашу докладную, и мне было страшно. Нет, не оттого, что вы приписали мне… организацию саботажа решений правительства — все это примитивная ложь. Мне стало страшно оттого, что вы идете на все, чтобы подняться еще на одну ступеньку…

— Александр Иванович, — уже умолял Валинов, — я не писал о саботаже… я только изложил вашу философскую концепцию… взгляды на… крестьянство и… На меня самого написали анонимку, что я… требовал от Бунчука и Кутня компрометирующих материалов на вас и Гайворона. А это вранье! Я выгнал Кутня, когда он начал читать мне записи о вас… Клянусь вам. Бунчук был тогда… Вот вызовите его и спросите.

— Я анонимками не интересуюсь, товарищ Валинов. — Мостовой распахнул окно: ему тяжело было дышать.

Подъехала «Волга». Из машины вышел Шаблей.

Еще с порога начал:

— Понимаешь, Александр Иванович, поссорился Сноп с… — Шаблей увидел Валинова, умолк, а потом спросил: — А вы что здесь делаете, товарищ Валинов?

— Я… я был на Косопольском заводе, — поднялся Валинов, — а потом…

— Садитесь. Выясняете отношения с Мостовым?

— Разговариваем, Павел Артемович, — выдавил усмешку Валинов. — Вместе начинали «Факел»… а уже первые дома появились на Выдубе…

— Разговариваете? Гм, — Шаблей придвинул к столу стул. — Я на месте Мостового, товарищ Валинов, не стал бы с вами разговаривать… Говорю это не официально, потому что, как секретарь обкома, я еще должен буду говорить с вами, копаться в той грязи, которая выплеснулась из вашей души…

— Павел Артемович, вы меня знаете не один год, я всегда… Я признаю, что ошибся, но я не хотел… На меня самого написали анонимку, — уже жаловался Валинов. — Я прошу защиты, прошу вас разобраться…

— От кого вас надо защищать, Валинов? — Шаблей вплотную наклонился к нему. — От Мостового? От Снопа? На вас написали анонимку такие же людишки, как и вы. Правда, вы свое заявление подписали, потому что у вас не было другого выхода. Мне стыдно за вас и… и таких, как вы… Я старею, когда читаю анонимки или клевету на людей… И не хочу их читать…

— Павел Артемович, я прошу вас, — Валинов никак не мог застегнуть плащ, — прошу вас…

— Меня просить не о чем. Мы поговорим на бюро.

Валинов понял, что разговор окончен.

На улице увидел возле сквера Бунчука и Кутня. Они притворились, что не заметили его, юркнули в магазин. Валинов дождался, пока они вышли.

— Я знаю, что анонимка — ваших рук дело, — прошипел Валинов. — Вы… вы будете отвечать.

— А вы что, не выспались, Иван Иванович? — нахально усмехнулся Бунчук. — Это шантаж! Сами заварили кашу, сами и расхлебывайте. Нас не впутывайте. Мы живем себе тихо с Василием Васильевичем. План перевыполняем, масло отгружаем, хе-хе…

— Мы себе тихо живем, — повторил Кутень. — Нам высоких чинов не надо, а если вас тово… из «Факела» попросили, то мы не виноваты.

— Кутень, — вскипел Валинов, — вы аморальный тип, и я еще доберусь до вас!

— Слышите, Петр Иосипович? Еще и пугают Иван Иванович. — Кутень взял под руку Бунчука и повернулся лицом к Валинову. — Руки коротки, Иван Иванович. Жизнь — она такова: вы начальник — я дурак; я — начальник, вы… Одним словом, будьте здоровы. Начальство приходит и уходит, а мы остаемся.

Валинов не мог найти слов. Еще неделю назад Кутень дрожал от одного взгляда Валинова, а теперь: «Руки коротки, Иван Иванович»… И долго еще будет жить этот Кутень, заполняя свой блокнот. В паре с Бунчуком тайком будут ходить по белу свету, паскудить потихоньку, мстя всем, кто достиг большего.

А он, Валинов, разве лучше? Такой же, как Кутень, как Бунчук. Мелкий карьерист, негодяй, — вынес он сам себе приговор.

Но об этом до конца своей жизни не скажет Валинов никому.

Не сможет.

Васько придумал целую историю о поездке с Лесей в Киев, но рассказывать ее не пришлось, потому что вместе с деньгами положил в стол билеты. Платон, собираясь утром на работу, случайно их увидел, хотел разбудить брата и расспросить о Наталке, но решил не тревожить.

И в школе на переменке Васько доказывал Лесе, что Платону необходимо знать об их встрече с Нарбутовыми, но переубедить Лесю не смог.

— Может, она еще приедет, Вася, — надеялась Олеся.

— Нет, Платон должен знать правду, — настаивал Васько.

Этот спор продолжался и вечером, когда они вместе готовили уроки.

— Моя мама сказала, что никогда не надо спешить к человеку с плохими вестями, — сослалась на непререкаемый авторитет Леся. — Платон и так переживает.

— Я не хочу, чтобы моего брата обманывали!

Они притихли, увидев Платона. Он весело поздоровался:

— Как, молодое поколение? Грызете гранит?

— Васько на пятерки грызет, а я, — Леся скривилась, — схватила по химии тройку.

— Бывает… Как же вам ездилось? Ночевали у тети Дуси?

— Да… Мы были в кино и… на Крещатике. Очень мне понравилось. — Леся почувствовала, как покраснела от этой неправды.

— И тебе, Васько, понравился Киев?

— Мы не были в Киеве, — сказал, глядя на брата, Васько. — Мы… мы к Наталке ездили. В Винницу.

Леся удивилась, что Платон воспринял эти слова спокойно.

— Зачем?

— Чтобы поставить все точки над «i»…

— И что, поставили? — с иронией спросил Платон.

— Нет. Он сказал, что приедет, — ответил Василь.

— Кто?

— Давид. Ты не обижайся на меня, Платон, потому что так… так неправильно, — Васько шмыгнул носом.

Платон обнял за плечи Васька и Лесю и притянул к себе.

— Я вам очень благодарен обоим, но, наверное, не мы с вами будем ставить эти точки…

— А почему она так сделала? — тихо спросил Васько.

— Это может объяснить только она, Вася.

— Разве можно любить, любить, а потом… — Леся порозовела и умолкла.

— Можно.

— Но это… неправильная любовь, — сделал вывод Васько…

— Чудак ты, Вася. Думаешь, бывает любовь «правильная» и «неправильная»? Просто есть любовь или ее нет.

Васько пошел провожать Лесю. Дом вдруг стал немым. Немые стены, слепые окна, безмолвные фотографии. Лукаво смотрела на Платона Наталка. Он привык к этому снимку, но сейчас он будто увидел ее впервые: глаза холодные, усмехается. Платон вытащил из стола письма Наталки и бросил в печь. Показался в эту минуту себе смешным и сентиментальным, но письма жег.

Каждый вечер, когда Нарбутов возвращался с работы, он всегда заставал в доме Давида. Ему не нравилось, что Ольга заставляла Давида помогать ей по хозяйству, посылала в магазины и называла «наш Давид». Нарбутов молчал, потому что каждая его попытка выяснить отношения Давида и дочери заканчивалась бурными сценами, которые устраивала жена.

— Он спас жизнь Наталке, а я буду выгонять его из дома! Я еще не выжила из ума. И что здесь, наконец, плохого, что они дружат?!

Но после того, когда однажды Давид остался у них ночевать, Нарбутов решил поговорить с дочкой. Он позвал ее к себе и спросил:

— Прошу пояснить, что это значит?

— Давид будет жить на первом этаже, — ответила Наталка.

— Наталка, это переходит всякие границы… Не забывай, что у тебя есть муж.

— Ну, — капризно скривила губы Наталка, — не забывай, папа, что я уже взрослая.

— Что здесь у вас за дискуссия? — вошла Ольга Аркадьевна.

— Отец хочет выгнать Давида, — попробовала обратить все в шутку Наталка.

— Что?! — Лицо жены вытянулось. — Давид будет здесь.

— Нет. Пока я здесь хозяин… Я с ним поговорю. Я…

— Не смей! — крикнула Ольга Аркадьевна вслед мужу.

Давид сидел за журнальным столиком, читал английскую газету. Увидев взволнованного Нарбутова, встал:

— Что-то случилось, Михаил Константинович?

— Да… Извините, Давид, но я должен сказать вам… точнее, спросить…

Послышались быстрые шаги, в комнату вбежала Ольга Аркадьевна.

— Давид, не слушайте его!

— Я должен поговорить с Давидом. Я хочу знать, что делается в моем доме!

— Вы так страшно кричите! — вошла Наталка. — Соседей стыдно!

— Я слушаю вас, Михаил Константинович. — Давид спокойно закурил сигарету.

— Я хочу знать, что делается в моем доме, — сухо повторил Нарбутов.

— Я предложил Наталке выйти за меня замуж.

— Но она же… У нее есть муж! Как же это так?

— Они полюбили друг друга, — сказала Ольга Аркадьевна. — Что же здесь удивительного?

— Я не тебя спрашиваю, — оборвал ее Нарбутов. — Наталка, это правда?

— Правда.

— Это невозможно! — воскликнул Нарбутов. — Я не позволю! Я сейчас же позвоню Платону! Пусть он приедет. Ты не сможешь, Наталка, изменить ему!

— Я беременна, отец, — тихо промолвила Наталка.

— Что?

— Она беременна! — сказала Ольга Аркадьевна.

— Какой позор! Какой позор! — Нарбутов сел в кресло, обхватил руками голову.

— Ты должен радоваться, а не устраивать детям скандал. — Ольга презрительным взглядом окинула сгорбленную фигуру мужа.

— Михаил Константинович, — нарушил молчание Давид. — Я люблю Наталку, и мы решили расписаться.

— А ты Платону написала? — спросил дочку. — Или и это забыла сделать? Какой стыд! Как это бесчестно, Наталка!..

— Я ему напишу, отец, он поймет.

— Эх, ты, — Нарбутов медленно поднялся из кресла. — «Напишу ему»…

— Их ничто не связывает, и не надо разыгрывать драму. — Ольга Аркадьевна стояла перед зеркалом и старательно поправляла прическу.

— Наталка, ты должна поехать к Платону и все ему рассказать, — потребовал Нарбутов.

— Никуда она не поедет, никуда! — заявила Ольга Аркадьевна.

— Я поеду сам, Михаил Константинович, — пообещал Давид. — Для Наташи это будет непосильная миссия.

— Миссия, — покачал головой Нарбутов. — И слово-то какое нашли!.. Мис-си-я.

Нарбутов вышел, хлопнув дверью.

— Не обращайте внимания, это быстро пройдет, — заверила Ольга Аркадьевна.

— Я… я думал, что вы сказали Михаилу Константиновичу. Я себя очень неловко чувствую перед ним.

— А-а, — махнула рукой Ольга Аркадьевна. — Он думает, что всю жизнь должен следовать военным уставам.

Нарбутов начал приходить с работы позднее, чем обычно, закрывался в своей комнате, и никто не знал, что он там делает. Несколько раз Наталка пыталась заговорить с ним, но он отвечал только молчаливым, полным укора взглядом.

— Если и дальше будет продолжаться бойкот, то я переселюсь отсюда, — пригрозила отцу Наталка. — Чего ты от меня хочешь? Тебе не нравится Давид? Но он нравится мне! Ясно?

— Ты должна поехать к Платону. Надо иметь элементарную порядочность.

— Хорошо, я поеду… Мы с Давидом поедем.

Ольга Аркадьевна была против поездки, но Наталка и Давид поехали в Косополье. На околице Наташа попросила шофера остановиться, вышла из машины.

— Давид… я… я не могу встретиться с ним. Иди один. Я побуду у ветряка. Вон там, видишь?

По знакомой тропинке Наталка подошла к ветряку. Смотрела оттуда на Сосенку и не узнавала: от моста на Выдубецкие холмы тянулась широкая дорога, сотрясавшаяся и будто стонавшая под колесами огромнейших самосвалов, а дальше вгрызались в землю ковши экскаваторов и высились башенные краны. Вдруг в небо взлетела красная ракета, вторая, потом третья. За Русавкой что-то глухо загремело, и сизая туча оторвалась от земли — тол кромсал каменные берега. Крылья старого ветряка, отозвавшись на прикосновение ударной волны, тихонько заскрипели.

Наталка подняла голову, прочитала на доске крыла: «Стешка + Платон = любовь». Стешка! Где она?! Теперь она дождалась! Теперь он… Нет, он всегда любил Стешку!..

Наталка попыталась дотянуться до крыла, чтоб ногтями содрать эти слова, ставшие для нее вдруг такими ненавистными… Руки не доставали, и она кинула под ноги чемоданчик. Все равно высоко… Поставила его на ребро и осторожно встала, балансируя, как на проволоке, еще, еще немного и… пошатнулась, упала, вскрикнув не от боли, а от бессилия. Лежала на холодной осенней земле, в холодной пыли, и текли по ее лицу холодеющие на ветру слезы. О чем печалилась она, что оплакивала? Сердце подсказывало, что это умирала ее первая, чистая любовь, пересиленная разлуками, болезнями, чужими словами и ласками. Умирала любовь под ударами жизни. Но разве жизнь может нести смерть любви?..

Опять вздрогнула земля от взрывов, и опять жалобно заскрипели крылья ветряка…

Давид застал Платона в кабинете, он разговаривал по телефону. Не выпуская трубки, пожал ему руку и показал глазами на стул.

— Александр Иванович, мы послали на «Факел» шестнадцать лучших трактористов, а шоферов я дать не могу! Это же несправедливо! Пусть помогут другие колхозы! Что? Хорошо, тогда я сам пересяду на самосвал, а ты садись на мое место! Ну, приезжай!

Платон положил трубку. «Что-то случилось с Наталкой!» — мелькнула у него мысль, когда он узнал Давида.

— Как Наталка? — вырвался у Платона первый вопрос. — Ей плохо?

— Не волнуйтесь, — успокоил Давид. — Она чувствует себя хорошо.

— Как же это вы оказались в наших краях?

— Приехали… Приехал, Платон Андреевич. Можно закурить?

— Пожалуйста. Но вы, наверное, голодны? У нас тут рядом буфет, идемте, — пригласил Платон. — А то дома… живем по-холостяцки…

— Благодарю, я сыт.

— Благодарить будете потом. — Платон встал.

Возле конторы стояло такси.

— Скоро поедем? — шофер взглянул на часы. — А то у меня план.

— Рассчитаюсь, — успокоил его Давид.

Платон открыл дверь в буфет.

— Ганя, чем ты нас угостишь?

— Холодец есть, Платон Андреевич, домашняя колбаса…

— Чай будете пить или кофе?

— Кофе.

— Я вот по какому делу к вам, — наконец сказал Давид. — Мы с вами, Платон Андреевич, мужчины. Я надеюсь, что вы поймете меня правильно. Жизнь — очень сложная вещь… Не всегда получается так, как хотят этого люди… Мне тяжело вести с вами этот разговор, но я…

— Я помогу вам, Давид Оскарович. — Платон отодвинул чашку и посмотрел в глаза Сокальскому. — Вы и Наталка решили пожениться?

— Да. Я ее люблю и…

— Это понятно, — перебил Сокальского Платон. — Наталка хочет оформить развод?

— Мы полюбили друг друга…

— Давид Оскарович, я же сказал вам, что все понял и не намереваюсь углубляться в ваши чувства. Передайте Наташе, что я… желаю ей счастья. И если у вас нет ко мне вопросов, то…

— Есть, — сказал Давид. — Вы не могли бы написать заявление… сейчас… или… я не знаю, что надо для развода… Извините, но и это надо оформлять юридически.

— Нет, сейчас не смог бы, Давид Оскарович…

— Простите, — спохватился Сокальский, заметив, как побледнел Платон, — что я с таким меркантильным вопросом.

Шофер нетерпеливо нажимал на клаксон.

— Та мадам, кем она вам приходится, замерзнет возле того ветряка, — сказал шофер, увидев Давида. — А я — горю синим пламенем. Вместе с планом…

— Какая мадам? — встрепенулся Платон.

— Наталка, — промолвил Давид. — Понимаете, ей тяжело, она…

— Я должен ее увидеть!

Прежде чем Сокальский успел что-то сказать, Платон сел в газик, который стоял возле конторы.

Наталка сидела согнувшись на чемоданчике. Услышав шум мотора, подняла глаза.

— Ты? — спросила почти неслышно, еле шевельнув посиневшими губами. — Зачем ты приехал?

— Чтобы увидеть тебя. Попрощаться. Почему ты сама не пришла, не сказала, а послала его?

— Я не смогла бы.

— Но ведь сказать легче, чем  с д е л а т ь.

На дороге сигналил таксист. Давид из машины не выходил.

— Иди, Наталка, тебя ждут.

— И это всё?

— Всё.

— И мы никогда больше не увидимся?

— А зачем? Мы с тобой чужие… Уже чужие…

— Боже, как это страшно! — Она смотрела на Платона, все еще не веря, что это правда. Вспомнила, когда впервые увидела его. Потом лес. Дождь… Он поцеловал ее… И сейчас стоит перед нею — высокий, худой, на висках седина, а на фуфайке вот-вот оторвется пуговица.

Опять длинный сигнал.

— Иди, Наталка. Тебе холодно.

— Я проклинаю себя…

— Зачем эти громкие слова, Наталка?

— Я любила тебя, Платон… Но моя любовь оказалась… такой мизерной. — Горько усмехнулась. — Ты…

Надрывался сигнал.

— Иди, Наталка. — Платон подал чемоданчик.

— Платон, ты… ты… пришей пуговицу, а то оторвется…

— Хорошо.

— Можно тебя поцеловать?

— Ветер срывается… Снег будет…

— Не хочешь?..

К ним подбежал запыхавшийся и злой, как черт, таксист.

— Мадам Сокальская, у меня горит план! — Он выхватил из рук Наталки чемодан и, переваливаясь с ноги на ногу, побежал к машине.

— Платон…

— Прощайте, мадам Сокальская. — Платон поднял воротник Наталкиного пальто, на какое-то мгновение задержал руки возле ее подбородка, грустно улыбнулся.

В эту минуту она согласилась бы окаменеть среди этого поля, принять самые страшные муки. Но не было кары. Сигналил таксист, который горел синим пламенем, и ждал ее Давид.

Взлетали над Сосенкой красные ракеты. Гремели взрывы, разлетались скалы и катилось над черными полями эхо. Яростный ветер рвал полы Наталкиного пальто, словно не пускал ее с этого поля. Она остановилась, почувствовав вдруг дурноту и слабость во всем теле, рванула полы, схватившись обеими руками за живот, — оно жило.

Капельки пота выступили на лбу. Еще мгновение — она побежала назад, к ветряку; спотыкалась, падала, опять поднималась и бежала. Он еще не уехал. Он еще там! Быстрее, быстрее!.. Но сна ведь не бежит, она лежит среди поля.

— Платон! Плато-о-он…

Давид подхватил Наталку на руки, крепко прижал к себе и понес…

Как сумасшедший, сигналил таксист. Вздрагивали от толовых громов Выдубецкие высоты, еще спал вечным каменным сном в их недрах уран, и первые снежинки засевали землю белым холодным пухом…

XVII

— Просили отец-мать, и мы просим — на хлеб, на соль, на свадьбу, — кланяются Светлана и София хозяевам дома и в сопровождении… дружек идут к другому подворью. Обе невесты в черных синтетических шубках, высоких сапожках, и только по убранным цветами головам, по лентам в косах можно отличить их от подруг. Да еще по глазам, сверкающим счастьем.

Хозяева и хозяйки домов сквозь сдвинутые занавески следят за молодыми: зайдут к ним или минуют? Но девушки не миновали ни единой хаты.

Михей Кожухарь и Ганна тоже смотрят на дорогу в боковое окно. Им видно, как девушки зашли в дом старой бабы Харитины Якимчучки.

Бабушка сидит на теплой лежанке в чисто убранной светелке, возле печи хлопочет проворная толстоногая дочка.

Якимчучка принимает приглашение на свадьбу, широким крестом осеняет молодых, присматривается: вы чьи же? А-а, это ты, Софийка? А это Макара Подогретого дочка? Да счастит вам… «А я своей тоже дождалась, — показывает на дочку. — Она у меня на шахтах семь лет была… Мать, как говорят, одиночка… На Выдубе будет работать, на бу… буране… Зачем же по тем Донбассам ездить, если шахта при доме?»

— К нам идут, — говорит Ганна Михею. — Иди открой дверь, а то ж ее никто с места не сдвинет.

Михей выходит в сени, дверь распахнута.

— Ганя, надо опять звать Дыньку: перекосилась стена. Если еще раза три ахнут на Выдубе динамитом, то придется переезжать в Косопольскую гостиницу, — говорит Михей.

Старенькую хату Кожухарей расшатало долголетием и взрывами. С философским спокойствием смотрит Михей, как оседают стены.

— Ничего, Ганя, до весны выстоит, — успокаивает он жену.

Через каждые два-три дня к Михею приходил с рубанком Дынька и поправлял сенные двери, которые после очередного взрыва перекашивались все больше и больше.

Михей и Ганна поблагодарили молодых за приглашение.

— Пойдешь ты, Ганя, одна, — объявил Кожухарь, проводив девушек.

— Придумаешь еще!

— За один стол со Снопом я не сяду.

— Нашел врага!

— Раз меня выгнали из хаты, я к нему не пойду.

— Но свадьба же будет в клубе, и не Сноп женится… Юхим и Мазур обидятся, — настаивала Ганна.

Молодые расписались в Косопольском загсе и на убранных цветами машинах приехали в Сосенку. Возле клуба, в котором были накрыты столы, их встретили родственники, друзья. Дядька Василь скомандовал своим оркестрантам — и они заиграли гимн. Юхим и Максим, как и полагалось бывшим воинам, замерли возле своих подруг по команде «смирно», притихла толпа.

Сноп и Мазур с женами поднесли молодым хлеб-соль и проводили их в зал. Рюмки были налиты, и Сосенка вместе со строителями «Факела» села за столы.

Не было только на свадьбе Михея Кожухаря. Он стоял возле своего покосившегося дома — одинокий, как журавель.

Была суббота, а Сосенка никак не могла утихомириться: сновали машины, ревели, нагребая плотину, бульдозеры, и содрогалась от взрывов земля. Хата Кожухаря, будто от страха, еще глубже ушла в землю и мелко дребезжала стеклами. Услышав донесшийся от клуба гимн, Кожухарь выпрямился, прижал огромные ладони плотно к туловищу и вспомнил своих друзей, похороненных в братской могиле возле Рясного. Кожухарь глотал слезы.

Поднялся над Русавкой косматый столб дыма, а потом прокатился гром. «Так начинается артподготовка», — вспомнил Михей. Упругая волна опять ударила в хату Кожухаря, подхватила с гребня крыши несколько старых снопов и швырнула куда-то в леваду.

…Нечипор Сноп обвел встревоженным взглядом зал и наклонился к Марии.

— Ей-богу, Кожухарь не пришел!

— Вот это дожили! — всплеснула руками Мария. — Сын, звали Михея?

— Светлана и София ходили, и мы с Максимом просили, — ответил Юхим. — Обиделся он, тату, что вы его тогда из хаты выгнали…

— Сходи, Нечипор, и позови, попроси прощения, — посоветовала Мария.

— Пойду. — Под звуки «Цыганочки» Нечипор выбрался из клуба.

Впервые в Сосенке на людях появились Марта и Ладько. Женщины окружили Марту, а с Ладьком были сдержанны, мужчины тоже здоровались с ним сухо, но и не сторонились: мало ли что может случиться с человеком в жизни.

Поликарп Чугай видел, как вошли Марта и Ладько. Она — подчеркнуто веселая, а он плелся сзади и виновато тыкал свою руку всем, кто только попадался на глаза. Пока добрались до своего места за столом, Ладьку показалось, что он прошел весь, свой путь длиной в восемнадцать лет — от той ночи, когда они, счастливые и захмелевшие, ехали с Мартой в кузове машины на Узгорье, и до того дня, когда по той же дороге провели свои экскаваторы к Русавке.

Только один раз осмелился Ладько пойти как-то вечером в Сосенку. Шел через Выселок и не узнавал села, завернул к Русавке и уже оттуда попал на свою улицу. Свое бывшее подворье узнал по высокому ореху за домом. Соседи, построившие новые дома после пожара, с обеих сторон обкорнали усадьбу Ладька, а точнее — огород; место, где стояла хата, заросло кустами бузины и жасмина.

У Ладька защемило и сжалось сердце, и он подумал, что слишком дорого заплатил за свое счастье с Мартой.

И на свадьбу шел Ладько с единственной целью — встретиться с Поликарпом. Он хотел увидеться с ним на людях и попросить прощения, чтобы все слышали. Ладько, идя за Мартой, блуждал глазами по залу, искал Поликарпа. Не видел, а может, не узнавал? Хотел уже было спросить Марту, как вдруг взгляды мужчин встретились. Решительный, ненавидящий взгляд Поликарпа и растерянный — Ладька. Смотрели друг на друга, не моргнув, будто одеревеневшие. Поднялся Гайворон и загородил собой Поликарпа.

От имени правления Платон поздравил молодых, вручил им подарки. Оркестр заиграл «На сопках Маньчжурии». Кто-то начал песню. Ладько опять взглянул на Поликарпа, но тот уже разговаривал с соседями.

А за столами звон рюмок и добрые слова:

— Дай боже внуков дождаться вам!

— Спасибо.

— Сваха, выпейте, дорогенька, не оставляйте на слезы.

— За здоровье молодых!

— Горько!

— Горько!

— Я такое понятие имею, что сейчас мне земля ни к чему…

— Правильно…

— Ты мне давай… полезные скопаемые и… тово… уран…

— Правильно…

— А он мне говорит: вози навоз…

— Правильно…

— А я хочу работать не по солнцу, а по часам…

— Правильно…

— А Ладько Мартыненко при фасоне…

— Забрал чужую жену, вот и весь тебе фасон… Поликарп даже почернел весь…

— Ой, не простит он ему…

— Нет, кума, в той беде вина не Ладька. Если б Марта не распустила подол по ветру, то ничего и не было б… Если баба запрета не знает, то…

— Мне своей хаты не жалко, пусть сносят, но пусть мне Турчин построит такую, какую я хочу.

— Они имеют проект…

— Но что же за хата, если в ней не будет печи? Без печи я своего согласия не даю. Мне печь подавай.

— А мне, слышишь, Чапаев и говорит: «Гаврюша, погибаю. Ты спасайся, а то и твоя жизнь дорога… Говорит, передай привет нашим и своей женке Оляне…» Так я, слышишь, на коня и в… отступление…

— Врете, дядька… Я читал, что…

— Я ему рассказываю, что видел, а он мне — читал… Так вот, Чапаев мне и говорит…

— И моя на производство собралась, говорит: пусть, мама, те свиньи подохнут, а я пойду на экскаватора учиться.

— Такое положение…

— Разве я ее удержу? Полсела в рабочий класс записалось…

— Такое положение…

— Приехал тот к Платону и говорит: полюбил я твою Наталку, а она меня… Иди, говорит, попрощайся, а то кончилась ваша любовь, как нитка на веретене…

— Сохрани и помилуй…

— И привез Платона к ветряку… Подошла она к Гайворону и отдала обручально кольцо… Отдала и сказала: «Мыла рыбку, мыла, да и не вымыла, любила казака, да и не почитала».

— А он что, Меланья?

— А он ей говорит: «Если б знал, так напился б, а на тебе не женился…» Взял обручку[7] в правую ручку… и забросил в Русавку.

…Нечипор Сноп подошел к Михею, снял шапку.

— Если не ко мне, то хоть к сыну приди, Михей, да стопку выпей. Вот стою перед тобой… Хочешь — в ноги поклонюсь, ведь за всю твою жизнь и нашу с тобой дружбу обиды на тебя не имею, а за то, что в хате случилось, извиняй… Не твоя то вина, и… не моя…

— А чья ж, Нечипор? Век с тобой прожили в дружбе и в доброй вере, а ты… меня выгнал из своей хаты… будто дорогу перекопал…

— Не я тебя, Михей, выгнал и не я дорогу перекопал. То Выдубецкие горы между нами встали… По одну сторону вы все, по другую, наверное, я один остался… Так мне тех полей жаль. Не видел я еще того урана, но он уже изранил мою душу, забрал у меня радость и смысл моей жизни.

— У тебя одного забрал, а тысячам дал. — Кожухарь стоял напротив Снопа тоже без шапки. — Сыну твоему… внукам. Сыновья всегда должны идти далее своих отцов. Я тебе сказал то, о чем передумал за это время… и на свадьбу к твоему и Мазура сыновьям пойду… к тебе, Нечипор, пойду…

Поликарп Чугай сидел захмелевший, молчаливый, будто ему не досталось и крошки от этой общей радости. Несколько раз обжигала его своими глазами Марта, но Чугай еще больше хмурил брови.

— Поликарп, хочу выпить с тобой лично, — перегнулся через стол Чемерис. — За твою дочку, за Стешу, за народную, значит, артистку!

— Спасибо, — Поликарп взял рюмку и поклонился Савке Чемерису.

К Чугаю потянулось еще несколько рюмок, и впервые сегодня ему стало как-то легче на душе. Забыл и о Ладьке и о Марте. А она стояла перед ним с пузатенькой рюмкой и усмехалась.

— Выпьем за Стешу!

Чугай не заметил, когда она подошла, не подготовил себя к этой встрече. Он чокнулся. Марта лихо выпила, махнув рюмкой к потолку, а потом… Потом оркестр заиграл «Цыганочку», и Марта повела перед Чугаем плечами, приглашая к танцу. Все, кто стоял рядом, начали хлопать в ладоши, приохочивая Марту и подбадривая Поликарпа. И он не успел опомниться, как Марта вывела его из-за стола на середину зала и положила теплые руки ему на плечи… Поликарп, покоряясь бурному ритму и этим теплым рукам, подхватил Марту и повел ее по кругу. Наверное, тридцать лет не танцевал Поликарп, собственно, он и сам не знал, умеет ли танцевать. И вдруг оказалось, что он танцор. Чудилось, что он носил Марту, не давая ей притронуться к земле, и сам взлетал вместе с ней. Прогибался пол, поскрипывали крашеные доски, а Чугай забыл обо всем на свете: с перебором, с выкрутасами кружил в «Цыганочке» Марту, крепко держа, будто боялся, что как выпустит ее из рук, то уже никто Марту не остановит.

И вдруг музыка оборвалась. Поликарп будто споткнулся и опомнился: смотрели не на них, а на Ладька Мартыненко, который, чуть пошатываясь, направлялся в круг. Ладько держал за горлышко продолговатую черную бутылку. Поликарп сделал шаг, прикрыв собой Марту, готовый схватить Ладька, скрутить, смять.

Ладько уронил бутылку и тихо сказал:

— Поликарп, нет сейчас над нами суда… потому что никто еще не судил жизнь. Если твоя воля — прости, а то мне… нам с Мартой тяжело жить на свете. У нас обоих дочери… Я ничего не могу возвратить тебе, ни лет, ни твоего счастья. Если можешь, то хоть прими эти слова…

Чугай не видел Ладька, только слышал его голос, а сам вспоминал, как слепая мать ощупывала дрожащими руками его поседевшую голову, когда он возвратился из колонии, и наказывала:

«Иди, сын, в каждый дом, упади на колени и проси прощения у людей, потому что тебе с ними жить… Иди…»

Поликарп ходил, падал на колени: «Простите меня, и пусть дети ваши простят…»

— Не будем вспоминать, Ладько, — сказал Чугай. — Не будем.

Полагалось бы пожать друг другу руки или выпить по рюмке за примирение, но они разошлись, каждый к своему столу, уже не врагами, но и не друзьями.

Ладько дождался, когда к нему наконец подсела взволнованная Марта, и шепнул ей:

— Я пойду.

Не дожидаясь, что ответит ему жена, Мартыненко вдоль стены, лишь бы не обратить на себя внимания, пробрался к раздевалке, взял пальто и вышел на улицу. В свете желтоватых фонарей низко висело серое небо, рвались, цепляясь за деревья, тучи и засыпали Сосенку снегом. Ладько постоял несколько минут в переулке: выйдет или нет? Теперь она была вольна выбирать, в какой дом ей идти.

Ладько увидел Марту. Она вышла из клуба, оглянулась по сторонам — искала его.

— Марта! — позвал.

— Ты ждешь?

— Пойдем домой?

— Домой…

Возле Русавки Мартыненко остановил какой-то самосвал и попросил шофера подвезти их до Выдуба. Прожекторы освещали трассу и берега речки — подрывники работали и ночью. Турчин перебросил к карьерам несколько бригад экскаваторщиков, автоколонну, чтоб быстрее насыпать плотину водоема. Здесь работала и бригада Мартыненко.

— Я, Марта, пойду к своим хлопцам, посмотрю, как они там, — сказал Ладько.

— Переоделся бы, а то замерзнешь.

— Да ничего.

Шофер затормозил, и Мартыненко вышел из машины.

Марта поняла, что он просто не хотел оставаться с нею наедине после разговора с Чугаем. Он сказал все, а остальное должна была решать Марта.

Поблагодарив шофера, Марта сошла у городка. То ли от выпитой рюмки, то ли от морозного воздуха легко кружилась голова, как тогда, когда танцевала с Чугаем…

Данила Выгон посмотрел на часы и вышел из клуба. Пусть уж ради свадьбы он пропустил и десятый, и одиннадцатый час, но о полуночи обязательно должен оповестить. Возле столба, на котором висит рельс, Данила окинул взглядом седое небо — ни единой звездочки.

Бам-м-м — катится над селом. И — словно в ответ — над Русавкой вспыхивает зарево и взрыв потрясает ночь.

— А побей тебя сила божья, — шепчет Данила и опять шкворнем по рельсу: бам-м…

Гур-р-р, тррах — стонут русавские берега, и Даниле кажется, что это от его ударов вздрагивает земля. Смотрит на свою большую высохшую и немощную руку и, будто для проверки силы, еще раз бьет по рельсу: бам-м. Молчит берег, молчит ночь. Но ненадолго. Пошли колонны автомашин, насыпают плотину и днем и ночью. А к этому грохоту и содроганию еще и Михей Кожухарь со своими песнями:

Дощик іде, дощик іде —

На дворі — негода.

Не дай личко цілувати,

Дівчино молода.

Что до любви, тут всегда было много советчиков. За Кожухарем уже целый хор поучает какую-то девушку:

Не дай личко цілувати,

Із розуму звести,

Не дай свої русі коси

Без музик розплести.

Только Михей Кожухарь вытянул длинную шею, взмахнул руками, чтобы еще от какой-то беды предупредить влюбленную, как в зал вбежал запыхавшийся шофер и с порога завопил:

— Граждане! Без паники, граждане! Беда!

— Что там?!

— Горит?!

— Да не горит, граждане, — уже спокойнее сказал шофер. — Чей-то дом… развалился… На бугорке, близ Русавки, такой… под стрехой… маленький…

Все повскакивали с мест и бросились к дверям.

— Небось моя!

— Да ты ж на Выселке живешь!

— Матвей, какой ты болячкой сидишь? У нас же дети там!

— Ой, боже мой!

— Спокойно, товарищи, — встал возле дверей Гайворон. — Сейчас пойдем и увидим.

— Да можно и не идти, — сказал Кожухарь. — Это моя завалилась… Так и знал: моя же на пригорке, возле Русавки… Идем, Ганя… А «Запорожец» не привалило? — спросил шофера.

— А бес его знает, — пожал плечами шофер. — Иду я от моста, когда вижу: клонится дом, клонится… да и сел…

— Мой, — махнул рукой Михей, выпил рюмку и вышел с Ганной из-за стола.

— Ой, бедна же ты моя хатенка, родная моя крыша, — приговаривала Ганна. — А я за тобой ухаживала, зельицем устилала.

— Ганя, не плачь, — успокаивал Михей жену. — Значит, вышел ее срок.

Пока Михей и Ганна добрели до дома, туда полно сбежалось людей. Гайворон остановил несколько машин, и они осветили фарами подворье. Юхим и Максим оборвали электрический провод, чтоб не возник пожар.

Ганна, скрестив на груди руки, стояла в неутешном горе. Михей держал ее одной рукой за плечи, а в другой сжимал ключ от замка.

Сноп, Дынька и Савка Чемерис обошли хату и определили: завалилась стена над погребом и потянула за собой боковую. Соломенная крыша, перекосившись, еще держалась на двух уцелевших стенах, часть ее лежала на изувеченных трухлявых стропилах. Почерневшие снопки прикрыли от людского глаза руины, и хата Михея напоминала старую аккуратную бабушку, присевшую отдохнуть.

Юхим с парнями сорвали с петель дверь. Вдоль комнаты лежала матица, упершись одним концом в печь. Мужчины стропилами приподняли потолок, чтобы не упал совсем, и Платон приказал выносить вещи. Вытянули сундук, буфет, стол и скамейки. Кровать и шкаф были раздавлены. Женщины вытряхивали одежду, одеяла, простыни и складывали на сундук возле Ганны.

— В чулане, считай, лично, ничего не осталось, как после оккупации, — сказал Чемерис, обращаясь к Михею. — Ни посуды, ни пожитков — все смешалось. А погреб цел-целехонек. Картошка есть и бочки с капустой да огурцами…

Оставив Ганну, Михей пробрался в хату, поснимал со стен фотографии, взял сапожничий стульчик и старую фуражку.

Ганна уже не плакала.

— Когда было добро в хате, так мне казалось, — усмехнулся Михей, — что и на три телеги не погрузишь, а оно…

— Зато, Михей, честным трудом нажито, — сказал Никодим.

— Ой боже ж мой! — вдруг заголосила Текля. — А куда ж ты. Ганя, теперь пойдешь со своей бедой, где же ты голову прислонишь?! Не будут уже светиться окошечки твоей хаты, не поднимется над трубой дымочек.

— Текля, ну что вы? — подошел Гайворон. — Окна будут светиться, и дым будет… Построим Михею новую хату, да не такую халупу, а дом настоящий. А пока пусть переезжает ко мне.

— Да у тебя же теснота, Платон. Ко мне, Михей, перебирайтесь.

— Нет, люди добрые, — сказал Сноп. — Выпадает Кожухарю у меня жить.

— Вот так сказал! Молодые ж в хату придут, а он… Перебирайся, лично, ко мне. Вот и весь разговор, — решил Чемерис.

— Я вам комнату выделю, — подошел к Ганне Подогретый.

— Я просил бы, чтобы ко мне, — промолвил Мелентий Линь. — Вот и Параска моя просит.

Возле Кожухарева подворья остановилась заснеженная «Волга». Люди расступились, давая дорогу Турчину и Долидзе. Турчин молча обошел хату.

— Я и не знаю, как вас утешить, — обратился к Ганне и Михею.

— Не думаю, чтобы наши подрывники просчитались, но мы проверим.

— Я к вам, Арсен Климович, претензий не имею, — заметил Кожухарь. — Она и от ветру качалась… Когда лет десять назад копал погреб, так еще тогда перекосило вот эту стену.

— Мы с Отаром Варфоломеевичем посоветовались, — сказал Турчин, — и… просим, чтобы вы, Михей, переехали в Выдуб… Есть для вас квартира… На втором этаже… Две комнаты…

— А там что, никто не живет? — спросил Михей.

— Никто не живет! — поспешил заверить Отар. — Пожалуйста, вот ключи… В село можно автобусом ездить…

— Так как, Ганя? — спросил Кожухарь жену.

— И не сомневайтесь. А весной построим вам дом, где вы захотите, — пообещал Турчин. — А сейчас попрошу товарища Подогретого составить акт, и все, что пропало у вас, мы возместим.

— Зачем же мы будем людям надоедать, Михей? — спросила Ганна. — Поживем на Выдубе.

К подворью подъехали грузовики, шоферы открыли кузова, будто собирались грузить не сундук с буфетом и несколько узлов, а развалившийся дом…

Парни бросили в кузов Кожухаревы вещи, Ганна так плакала, будто выезжала за тридевять земель.

— Простите, — поклонился Кожухарь, — что не догуляли свадьбу и песен не допели. Не наша с Ганей в этом вина. Стихия, как говорят…

Отъехали машины, порасходились люди, и хата Михея грустно смотрела на мир одним уцелевшим окном…

…Отар Долидзе открыл дверь.

— Заходите и будьте хозяевами, — пригласил Михея и Ганну.

Ганна заглянула на кухню; газовая плитка, баллон, две тарелки на столике. Одна комната была пустой, во второй стояла раскладушка. На подоконниках книги. На стене висела одежда, прикрытая простыней, и небольшое фото: толстый усатый мужчина с ребенком на коленях и две женщины — молодая и старая. Когда внесли все вещи Кожухарей, Отар начал складывать книги. Ему помогал Турчин.

— А кто тут жил? — спросил Кожухарь.

— Да один… временно. Ты не волнуйся, отец. — Отар снял фотографию.

— А кто это у вас на карточке? — поинтересовалась Ганна. — Такой славный хлопчик.

— Это сын Валико.

— Обожди, Отар. — Михей отодвинул чемодан. — Так это, выходит, твоя квартира?

— Отар будет жить у меня, — сказал Турчин. — Пока наши семьи съедутся, мы тут город построим.

— Нет, — возразила Ганна, — никуда ты, Отар, отсюда не пойдешь. Выпадает нам вместе жить. Тебе одна комната, а нам с Михеем… Помиримся. А я ж вам и сварю что-нибудь и приберу. Михей, чего ты молчишь?

— Оставайся, Отар, — просил Михей, — и нам веселей будет.

Ганна взяла из рук Отара фотографию и повесила на стену. Отар несколько растерянно смотрел на Турчина.

— Что ж, соглашайся, Отар, — промолвил Турчин. — Хата теплая, люди добрые…

— Ну, спасибо, мама. Буду тебя слушаться, — пообещал Отар. — Только не кричи, когда приду поздно. И курить буду…

Отар вышел и быстро возвратился с раскладушкой. Затем принес матрац и тумбочку.

— Давай, мама, прибирай, а я буду забивать гвозди.

Ганна достала из узлов коврик, рушники и скатерть. Развесила на стене карточки, комната стала уютней.

На рассвете Отар и Турчин распрощались с Кожухарями.

Ганна постелила постель.

— Пусть тебе, Ганя, снятся добрые сны на новом месте.

— Уже отснились, Михей… И лежанки нет, — вздохнула Ганна. — Ничего нет… За каких-нибудь пять часов вся наша с тобой жизнь перевернулась… Так мне жаль нашей хаты, уголка нашего. Там и молодость промелькнула, оттуда провожала тебя на войну и встречала в ней.

— Ганя, не плачь… Надо ж было хате когда-нибудь развалиться… Хорошо, что «Запорожец» цел… А что горшки побились — разве это печаль? Я тебе каких хочешь привезу из Косополья…

— Чудной ты у меня, Михей, ой, чудной… Прожила с тобой полвека, будто на празднике. — Ганна поцеловала Михея. — Хата развалилась, а я, как глупая девка, ласкаюсь…

— Не пропадем, Ганя… Даже Мелентий Линь приглашал жить в его хате… Политика, Ганя…

— Опять ты, Михей, со своей политикой.

— А что поделаешь, если всё — политика? Когда-то после такого несчастья по белу свету с сумой пошел бы Кожухарь… А сейчас… еще и мыши из нашего чулана не разбежались, а мы в Отаровой хате… Не зря я тебе говорил, Ганна, что нужный я человек на этой земле и ни за единым днем не жалею, как я его прожил. Не для себя живу…

— А этот Отар, видать, грузин? — шепотом сказала Ганна. — Это у них так заведено, что ко всем на «ты»?

— У них как и у нас: друзьям говорят «ты». Спи, Ганя.

Михей задремал и вдруг проснулся: Ганны не было.

— Ганя, где ты?

— Вот я.

Ганна, набросив на плечи платок, стояла возле окна.

— Ты плачешь, Ганя?

— Плачу…

— Чего ты, Ганя?

— Думала ж побелить ее на май или на пасху, — всхлипывала Ганна. — Печку хотела петушками разрисовать.

— Большое дело — петушки! Тут себе намалюешь. Стена большая.

— Скажешь такое! Михей, слышишь? — вдруг вспомнила Ганна. — Ты не видел там, в нашей хате, над скамейкой, подойничек стоял…

— Не видел.

— Пропал… такой был славный подойничек и пропал…

XVIII

Приморцы уже отпраздновали Новый год. Утихла веселая суета, осыпались в витринах елки, какими-то будничными казались даже деды-морозы с почерневшими ватными бородами. Спокойнее стало в магазинах, с утра очереди были только там, где сдавали бутылки. А вечерами город еще кичился праздничной иллюминацией и огромнейшей красавицей елкой на бульваре. Возле нее всегда было полно детворы, бабушек, мам и вообще разного люда, который еще не желал разлучаться с веселыми новогодними днями и ночами, когда фраза «С Новым годом» была паролем счастья.

Возвращаясь вечером с лекций, Стеша любовалась смешными зайчиками, хитрыми лисицами и добрыми волками, мирно кружившимися вокруг деда-мороза, покоряясь электромагнитному реле.

За праздники Стеша очень устала: приходилось часто выступать с концертными бригадами в порту, на фабриках, в институтах и на школьных утренниках. Стеша читала стихи и иногда изображала Снегурочку. Новый год ей пришлось встречать в научно-исследовательском институте с весьма заковыристым названием — НИИэстсамрекламмехторг[8].

После общего тоста за счастье и успехи в новом году директор очень долго убеждал свой огромнейший штат, который нетерпеливо посматривал на бутылки и закуски, в том, что их самоотверженный труд приносит народу неоценимую пользу и двигает прогресс в нужном направлении.

— Дружный, спаянный, стойкий коллектив НИИэстсамрекламмехторга заверяет вас, — директор поискал кого-то глазами и, не найдя, кого бы заверить, обратился к актерам, — что мы добьемся успехов и наш НИИэстсамрекламмехторг еще скажет свое слово.

Директору, наверное, удалось убедить всех присутствующих, потому что они зааплодировали и дружно выпили. Но директор не выпил. Подняв рюмку, он устремил взгляд куда-то в потолок и сказал:

— Мы докажем, что нельзя закрывать наш дорогой НИИэстсамрекламмехторг!

После этой торжественной клятвы директор опрокинул рюмку. Тостов произносилось много, хотя после третьей рюмки уже никто не осмеливался выговорить сокращенное название своего учреждения. Даже начальник отдела кадров величал его просто и скромно: «наш институт».

Стеша сидела в окружении двух бывших работников института, в котором ныне трудились уже их дети. Один из них после второй рюмки начал петь «Ш-што стоиш-ш-шь, качаясь…». Но, наверное, забыл слова, потому что попросил Стешу, чтобы записала их ему на салфетке. А второй все рассказывал, как ему живется у старшей дочери:

— Меня и в комнату пускают, когда приходят гости, м-да… А на кухне сижу, сколько хочу… м-да… Мне хорошо. А у вас отец есть? — спросил у Стеши.

— Он в селе живет. Один…

— Одному хорошо… Не забирайте его к себе…

Стешка вспомнила отца, и ей стало вдруг грустно. Он, самый близкий ей человек, сейчас одиноко живет в своем доме, а она послала ему стандартную открытку и уже несколько дней изображает добрую Снегурочку… Надо поехать в Сосенку! Можно, наконец, и не встретиться с Платоном, можно прогнать его, если придет…

…И сейчас, стоя возле городской елки, Стеша думала, что ей необходимо повидать отца. Дома ждало ее письмо от Фросинки.

«У меня скоро каникулы, Стеша. Если ты можешь, то давай вместе поедем в Сосенку».

— Клава, я хочу домой! — сказала Стеша.

— Я бы на твоем месте уже побывала там раз пять. Ты, Стеша, для меня странный персонаж из оперы: что это за манера не ездить к отцу? Не поехать с группой и не показать свою картину? Это же удовольствие! Я б явилась назло тому Гайворону, чтоб он пропал от горя натурально и бесповоротно. Я тоже уважаю Джульетту из пьесы Шекспира, но такая любовь бывает только на сцене театра, а в нашем в самом деле хорошем городе я такой любви не видела. Так зачем тебе, Стеша, играть Шекспира, когда ты могла уже трижды выйти замуж?

— Клавочка, никого я не могу полюбить…

— Тогда пусть в нашем городе будет еще одна старая дева. Разве я против? Только никому от этого никакой пользы — ни тебе, ни горсовету, ни искусству.

— Ты права, — грустно промолвила Стеша, — искусству от меня пользы нет и не будет.

— Что за паника, Стешка?! Ты будешь прекрасной актрисой.

— Не буду, Клава.

— А что же ты будешь делать? Иди в джаз, Стеша. Это то, что надо! — шутила Клава.

— Я должна закончить университет.

— Тоже неплохо, но скучно. Зачем красивой женщине изучать историю? Если бы я имела такие глаза, как у тебя, я б, эх… Ну, хватит болтать. Что ты подумаешь обо мне, если я тоже поеду в Сосенку?

— Клавочка, это прекрасно! Едем! — хлопала в ладоши Стеша. — Сейчас я пошлю телеграмму Фросинке, и мы встретимся в Косополье у Галины, а потом все вместе в Сосенку! Я так рада!

— Едем! — решила Клава. — Я имею два выходных и пять отгулов, я могу идти в плавание.

На второй день Фросинка телеграммой известила Стешу, что двадцатого января будет в Косополье.

Но на студии запротестовал Борис Аверьянович:

— Стеша, тебя срочно приглашают на «Мосфильм». Ты должна ехать в Москву, будешь сниматься у Корчмарева — прекрасного режиссера.

— Да… Я поеду, но позже… После Сосенки, — убеждала Стеша.

— Хорошо. Я позвоню на «Мосфильм», но если они будут настаивать, то придется ехать немедленно. — Борис Аверьянович пошел в диспетчерскую заказывать разговор.

Вскоре он возвратился, счастливый и веселый:

— Поздравляю, Стеша. Будешь играть главную роль! Тебя утвердили без актерских проб… Я счастлив, Стеша… — Лебедь обнял и поцеловал Стешу. — И в свою Сосенку можешь ехать, у тебя есть двадцать свободных дней. Гуляй — потом будет некогда…

Прослышав о поездке Стеши, пожелал присоединиться к компании и Алексей Кушнир. За последние два года он написал несколько сценариев, но ни один из них не был поставлен. Алексей бросал студию, переходил на телевидение, но нигде не мог найти себе места. Сейчас он делал дубляжи, грозился убежать из Приморска на край света, в тундру, на Сахалин, но все еще жил в общежитии, зарабатывал на хлеб и ждал писем от Фросинки.

Сразу же, как только увидел Стешу, Алексей влюбился в нее, но вскоре понял, что она недосягаема. На смену горячей любви пришла искренняя дружба и привязанность, которой дорожила и Стеша. Увидев Фросинку, Алексей влюбился и в нее.

— Стеша, это уже навсегда! — поклялся он.

— Ты, Алексей, сам скажи это ей, — посоветовала Стеша.

Алексей в ответ услышал трагическое для себя:

— У меня есть жених… Ефрем.

— Не может быть! — почему-то удивился Алексей.

— Может, — улыбнулась Фросинка Стешиными глазами.

Так и поехала, не сказав ему больше ничего.

— Стеша, возьми меня, я чемоданы буду таскать и вам не помешаю, — просил Алексей. — Я должен увидеть Росинку, иначе помру.

…В дорогу собрались быстро («Что мы, девочки?» — сказала Клава), и двадцатого утром на станции Косополье их встретили Фросинка и Галина: было условлено никому больше не говорить о приезде. У Алексея радостно забилось сердце: Фросинка была без жениха. Стеша и Галина встретились как давние подруги. Им не мешали разговаривать дорогой и дома старались оставить их вдвоем.

Галина принялась готовить обед, но инициативу перехватила Клава, мобилизовав на помощь Фросинку и Алексея. И он чистил картошку, мыл посуду, бегал за водой, носил дрова и не сводил глаз с Фросинки, будто от нее, а не от Клавы следовали поручения. Улучив минутку, Алексей тихонько спросил:

— Почему ты мне не написала?

— Потому что не было времени! — громко ответила вместо Фросинки Клава. — Перестаньте шептаться, я терпеть не могу, когда люди шепчутся! Подумаешь, у них секреты! Какие секреты? В Приморске вся милиция знает, что ты по уши влюбился в Фросинку! А он шепчет: «Почему не писала…»

— Потому что не было времени, — повторила, смеясь, Фросинка.

Алексей умолк.

— Спрашивай дальше! Ну! — приказала Клава. — Тебя интересует один вопрос, и что бы ты ни болтал, а думаешь об одном… Вспоминала ли тебя Росинка? Что, не так?

— Да, — вздохнул Алексей.

— На это я уже ответить не могу, потому что живу не в Луганске, — сказала Клава.

Фросинка смеялась.

Стеша и Галина сидели в спальне и занимались тем, чем занимаются все женщины мира, когда приходят друг к другу: примеряли платья, показывали кофты, туфли, сережки и кольца.

— Это синенькое шила здесь…

— Оборочки славные… К лицу тебе, Галинка… А надо было без рукавов… Тут надо немножко сузить, поясок сюда подойдет… А это что?!

— Саша из Москвы привез… Французский бархат… Тут на два платья, я и тебе дам.

— Не надо, Галя!

— Режь!

— А я тебе подарю эти сережки. Нравятся?

— Ой! Саша упадет, как увидит!

— Хорошо тебе с ним, Галя?

— Он так любит меня, Стеша! Так нам хорошо, что я временами даже боюсь.

— Чего, глупенькая?

— Ну, что так хорошо… Больной он, Стешенька, — помрачнела Галина.

— А что с ним?

— Сердце… Раны старые… Он не подает виду, а я ж вижу, я чувствую, — вздохнула Галина.

— Ты береги его, Галя.

— Как же я его уберегу? Ни дня, ни ночи не знает. Ко всему ему дело, все через свое сердце. Вот вчера приехал вечером — черный, как сажа. Что, спрашиваю, график ремонта тракторов срывают или бетона в Сосенке нет? Хуже, говорит. Доярка Марина Федорчукова умерла, двое детей остались, а муж пьяница. Сегодня в интернат привезли детишек…

Молчание. Лежат забытые платья на кровати, туфли и сапожки на полу.

— А как… Платон? — Стеша и глаз не поднимает.

— Как всегда. Работа, работа, и больше ничего. Диссертацию никак не защитит. А сейчас в Сосенке такое строят, что ты, Стеша, и не узнаешь села.

— Говорила мне Росинка, что какой-то комбинат сооружают, — вспомнила Стеша.

— Урановый. Огромнейшие залежи руды нашли под Выдубецким кряжем. Уже городок построили. Назвал его мой Саша… Выдубом. И железнодорожную линию проложили в Сосенке, поезд рабочий ходит.

— В самом деле? — удивилась Стеша.

— Комсомольцев со всего района на «Факел» возят… Тяжело Платону. Молодежь рвется работать на комбинат, а старики по полям плачут, новые надо севообороты заводить на той земле, которая осталась, луга ведь морем затопят — кормов для скота не будет… И об этом ему думать приходится.

— Так и живут вдвоем с Васьком, или… — Стеша не решается спросить, приехала ли Наталка.

— А ты что, не знаешь?! — всплеснула руками Галина. — Он тебе не писал?

— Нет… Мы не переписываемся.

— Наталка вышла замуж.

— Что?! За кого?

— Я думала, что ты знаешь, — пожала плечами Галя. — Хотя ничего удивительного нет, он мне сам только недавно рассказал… И в селе мало кто знал, пока через Дыньку не передал заявление в суд… Вышла замуж за своего врача, который выхаживал ее в клинике… Говорил Платон, что парень умный и симпатичный…

— Когда же это случилось?

— Месяца два назад… В конце ноября. Говорил Платон, что как раз первый снег тогда выпал на Сосенку… А я думала, Стешка, что вы переписываетесь… Хоть так, иногда…

— Если б переписывались, то Платон бы мне сказал, — промолвила Стеша.

— О себе ничего не говорит, вроде кто-то навсегда забрал у него личную жизнь и не оставил ничего, кроме ежедневных забот…

— Переживал?

— Наверное… Сказал мне, что… одиноким остался. Так болит у меня за него душа, Стеша. — Галина тихо плакала. — После смерти мамы ни одного дня радостного не знал. Пока нас с Васьком поставил на ноги… Наталка, потом колхоз… да и поседел.

Стеша упала лицом на подушку и тоже залилась слезами.

— Стеша, не плачь, не надо, — теперь уже успокаивала Галина. — Я знаю, что и ваша любовь за ветрами пошла… Такая жизнь.

— Какая жизнь?! — почти вскрикнула Стеша. — Я всю эту проклятую свою жизнь любила его. И сейчас люблю. Я умоляла его, чтобы поехал со мной, просила, чтоб не отпускал меня из Сосенки. Об этом он тебе не говорил?! Она украла мою любовь, а теперь забыла его… Теперь она пошла к другому, — и ей безразлично, что из-за нее ходят по земле двое несчастных…

— Стеша, вы должны встретиться с Платоном…

— Что?! — вспыхнули каким-то черным огнем глаза Стеши. — Я уже, Галя, встречалась. Теперь я не хочу мешать ему… страдать… И ты ему ничего не рассказывай… Я беру с тебя слово.

На кухне послышался голос Клавы:

— Если б я была партийной, то встала бы на учет только в вашем райкоме…

— Идем, Стеша, Саша пришел.

— В моем доме еще не бывало ни одной кинозвезды, — воскликнул Мостовой и обнял Стешу. — Вот это гости!

— А с Фросинкой целовался?! — погрозила пальцем Клава.

— С Фросинкой мы давние друзья, она мне Галину придержала, чтобы замуж за какого-нибудь почетного шахтера не выскочила, — рассмеялся Мостовой. — И вообще, Фросинка уже наша. Я вчера виделся с ее отцом, и он сказал, что дочка после техникума приезжает работать на «Факел».

— Ясно, — сам себе сказал Алексей. — Все ясно…

— Если ясно, так давайте обедать. — Мостовой начал раздвигать стол.

Обедали весело, хвалили Клаву, пили по очереди за здоровье всех, за любовь, за дружбу и за «Факел».

— Чтоб он горел ясно! — сказала Фросинка.

— Это будет зависеть от тех, кто будет на нем работать, — добавил Александр Иванович.

— Что это у вас там за «Факел»? — спросила Клава. — С самого утра слышу: «Факел», «Факел»…

— Комбинат в Сосенке строят, — ответил Мостовой.

— Нефть нашли?

— Нечто серьезнее.

— Саша, что за секреты?! — сказала Клава. — Я все понимаю и молчу… Наверное, нашли титан или уран… Если бы я тебе сказала, что иногда своим краном гружу в трюмы, то… Ты тоже знаешь что?.. Надо… Подцепишь такую штучку, кран сгибается… А что поделаешь? Надо…

— Когда вы собираетесь в Сосенку? — спросил Мостовой.

— Сегодня, — решила за всех Стеша.

— Я вам пришлю машину.

— Нет, Александр Иванович, — сказала Стеша, — мы поедем поездом. Только подумать: до Сосенки — поездом.

— Поездом! — поддержала Фросинка.

— Я могла б и машиной, но если вы хотите поехать рабочим, то и я с вами, — согласилась Клава.

— Тогда до встречи. У меня еще много дел. — Мостовой попрощался. — Мы с Галиной приедем завтра.

— Стеша, передай, пожалуйста, этот сверточек Ваську, — попросила Галина. — Рубаху ему купила.

…Несколько стареньких пассажирских вагонов стояло возле перрона — это и был поезд Косополье — Сосенка. Стеша побежала в кассу и постучала в окошко:

— На Сосенку когда отходит? Четыре билета, пожалуйста.

— Ох-хо-хо, — зевнул уже знакомый Стеше кассир. — Скажем…

— Скажем, скажем, усе скажем, — подхватила Стеша, и они рассмеялись.

Вагон был пустой — такое время: с базара сосенчане уже возвратились, а рабочим второй смены ехать еще было рано. Стеша и Фросинка стояли возле окна, отыскивая глазами знакомые приметы.

— А то что такое, Стеша?! — воскликнула Фросинка. — Когда я была, то этого не видела.

— Это насыпают плотину, — догадалась Стеша. — Море будет.

— Море? — подошла к окну Клава. — Каждый порядочный город должен иметь свое море.

— Какая красота! — восторгался Алексей. — Посмотрите, как вписываются в этот пейзаж краны и эта дамба. А какие высоты! Представляю их весенними, зелеными… А луга, Стеша, ты там пасла телят?

— Там.

— А ветряк! Нет, это очаровательно! Видите ветряк, девушки?

— Видим…

— Вот что надо снимать! — решил Алексей.

Поезд сбавил ход. Показались огромнейшие склады и маленькая станционная постройка.

— «Выдуб», — прочитала Стеша.

Они вышли из вагона, и Фросинка спросила:

— А куда мы пойдем?

— В самом деле, мы ж не договорились, — задумалась Стеша.

— Идемте к маме, — предложила Фросинка. — Или ты, Стеша… Я тебя понимаю, но все равно надо ж когда-то вам встретиться.

— Надо, Фросинка…

— Девушки, будьте мужчинами, — сказала Клава и отдала Алексею чемоданы.

Широкая дорога с бетонными брустверами для тротуаров на обочинах привела их в Выдуб. Собственно, в городе была только одна широкая улица с пятиэтажными домами, просторными дворами и хлипкими деревцами, посаженными осенью. В одном из домов был «Гастроном».

Приезжих обгоняли груженные блоками и кирпичом автомашины, звонили краны, перенося контейнеры; пели девушки, красившие стены огромного дома.

— Они здесь-таки работают, — сказала Клава. — Краны у них — то, что надо…

— А недавно здесь были поля, — мечтательно промолвила Стеша, — а там был лес…

— Вот наш дом. Двадцать восьмой. А квартира… шесть…

— Вот, уж пришли, будем швартоваться?

— Вы к кому? — поинтересовалась молодица в большом цветастом платке, прервав разговор с соседкой. Это была Ганна Кожухариха. Она сделала шаг к Стеше, бросила на землю какой-то сверток и ударила руками о полы кожуха. — Марта! Это же твоя Стешка!

— Мама!

Марта так и не сообразила, чей это был голос — Стеши или Фросинки…

Платон перечитывал автореферат своей диссертации, присланный ему с пометками профессора. Вот и закончен многолетний труд. Платон весьма критически относился к своей диссертации, ведь столько уже исписали бумаги ученые и не очень ученые мужи об организации труда в колхозах, о резервах дальнейшего развития хозяйства! И лежат эти труды балластом в библиотеках, никто их не читает, и пользы никакой. Платон прочитал немало так называемых научных работ. К сожалению, многие были просто разбухшими информациями; в них к общеизвестным теоретическим положениям притягивались конъюнктурные выводы, которые, в свою очередь, основывались на случайных фактах. Надо выступить против трав — пожалуйста. За кукурузу, горох? Просим…

Гайворон обобщил опыт колхозов в организации труда всего района и своего, Сосенского. Его труд прочли во всех артелях, а потом обсудили на районной теоретической конференции с участием ученых академии и научно-исследовательских институтов.

Работу Гайворона оценили высоко, хотя кое-кто обвинял его в излишнем «практицизме». Платон шел на это сознательно, ему хотелось, чтобы простой бригадир или звеньевой, прочитав книжку, понял все, чтобы она помогла в работе.

Зазвонил телефон.

— Слушаю, — снял трубку Платон.

— Платон, приехала Стеша, — сказал чей-то взволнованный женский голос.

— А кто это говорит?

— Не скажу… Приехала Стеша с сестрой. Сейчас они у Мартыненков на Выдубе, а потом придут… — Голос в трубке утих, послышалось перешептывание, — потом придут к Чугаю… А может, уже и пришли.

— Кто это говорит? — Но в трубке частые гудки.

Платон посмотрел на часы: одиннадцатый. Неужели приехала? Почему не написала? Нет, наверное, это пошутили девушки. Светлана или София. Точно, это был голос Светланы. Ну, я же вам! Платон надел полушубок и вышел на улицу. Никого. Зайду к Поликарпу, проведаю, подумал Платон. Давно не был у Чугая.

Поликарп обрадовался:

— Вот спасибо, Платон, что заглянул, а то за целый вечер и дверь не скрипнула. Раздевайся.

— Благодарю, — Платон огляделся в хате. — Я ненадолго. Что вы делаете, Поликарп Васильевич?

— Да заставил Кожухарь дневник нашего бригадного опытного участка переписать, а то, говорит, какая-то наука о картошке требует из Киева, так я вот уже неделю пишу. Ужинал? Може, давай вдвоем, по-холостяцки?

— Благодарю… Это мне позвонил кто-то, Поликарп Васильевич, и сказал, что Стеша приехала, так я зашел… по дороге.

— Стеша? — удивился Чугай.

— Сказали, что они с Фросинкой у… Марты…

— Стеша? У Марты? — Чугай недоверчиво посмотрел на Платона. — Не может быть… Она домой пришла бы. Это пошутил кто-то. Стеша не обошла бы свою хату, нет…

— А может, они поездом в Выруб приехали?

— Поездом? — переспросил Чугай. — Если вдвоем с той Фросинкой, то могло быть, могло… — Чугай умолк, закурил. — Мне как раз Михея надо было навестить… Не разберу, что тут в дневнике написано, — показал пальцем на неровные рядки. — То ли калийные удобрения вносили, то ли сульфатные…

— Так сходите. — Платон притворился, что поверил наивной выдумке Поликарпа. — Для науки это весьма важно… А мне как раз надо заехать к Отару, чтобы помог запчастями…

— Надо, надо, Платон, запчасти, это дело такое, что куй, пока горячо, — притворяется и Чугай.

— Так, может, я возьму газик, и поедем? — несмело предложил Платон.

— Хорошо бы, Платон, а то Отара днем с огнем не найдешь на том «Факеле». — Чугай быстро оделся.

Уже за селом услышали, как Данила Выгон вызванивал полночь.

— Несколько поздновато едем, Поликарп Васильевич, — со смущением сказал Платон.

— Ничего, Михей ложится спать поздно, — успокоил Чугай. — Отар его учит грузинским песням. Так они, говорила Ганна, до полуночи поют. А там, у Мартыненков, если гости, то тоже не спят…

— А вы еще не были у них?

— У Ладька? Нет, Платон. Сейчас у меня не жизнь, а, как говорил мой комбат, ситуация… сплошная ситуация. Тебе одному сознаюсь, Платон, что… Марта, значит, хотела ко мне вернуться. Ох, и тяжко мне.

— Отвыкли или…

— Люблю ее, Платон.

— Так пусть возвращается. Или гордость не позволяет?

— Гордость уже переступил, Платон. Ты ж был на свадьбе… — вздохнул Чугай. — А сейчас о другом думаю: у них же с Ладьком дочка. Опять разобьется семья. Свежая рана будет. А моя уже зарубцевалась… И не знаю, как Стеша на это посмотрит.

— Обе дочери уже взрослые, — подал надежду Платон, — поймут… Кажется, в этом доме Михей живет? Здесь… Приехали, Поликарп Васильевич.

Дверь открыла какая-то незнакомая женщина.

— Простите, мы, кажется, перепутали этажи, — извинился Платон, но вдруг увидел Михея.

— Заходите, заходите! — обрадовался Кожухарь. — Знакомьтесь, кто кого не знает.

— Мы вам перебили разговор, — сказал Платон, увидев Отара, который что-то рассказывал, оживленно жестикулируя.

— Это Отар рассказывает, каким будет «Факел», — пояснила Фросинка. — Я так рада, что вас вижу, — сказала Чугаю и Платону.

Поздоровался и Ладько. Не было в квартире только Стеши и Марты.

— Стешу с матерью мы оставили наедине, — шепнула Ганна Чугаю. — Пусть… познакомятся.

— Извините, что мы так поздно, — начал Поликарп. — У меня дело к тебе, Михей. Вот тут написано, что тринадцатого числа мы вносили удобрения под картошку, а какие — не разберу…

— Скажем, скажем, усе скажем, — ответил за Михея Отар. — Садитесь. Вино будем пить! Мама, подавай, пожалуйста, вино.

— Какое подавать? — засуетилась Ганна. — «Хванчкару» или «Цинандали»?

Ганна так привычно выговорила названия этих вин, что все со смеху покатились.

— Давай, мама, и «Цинандали», и «Хванчкару»! — Потом Отар обратился к Алексею, видимо заканчивая свою мысль: — Вот так, Алекс, поработаешь на строительстве «Факела» — сам будешь всю жизнь светиться от гордости. И твой Ефрем, Фросинка, приедет, а не приедет — так тут выдадим тебя замуж. Это говорит тебе Отар — значит, правда. Мама, давай бокалы, а нет бокалов, давай кружки. Спасибо, мама. Тебе первой стакан вина.

— Отар, может, обождем Стешу и Марту? — спросила Клава.

— Клава, ты умная женщина! Фросинка, иди зови! — приказал Отар.

Стеша больше всего боялась слез, истерики, проклятий прошлому и оправданий, но ничего этого не было.

Марта как-то по-будничному придвинула Стеше стул, а сама села напротив, не показывая своей взволнованности и отчаяния перед… доченькой. Даже тогда на улице, когда впервые увидела ее, Марта обняла не Стешу, а Фросинку и услышала от нее безжалостное: «Только не хнычь, а то Стеша возненавидит тебя».

— Тебе, Стеша, наверное, Фросинка все рассказала, — заговорила Марта, удивляясь, как прозвучало это ее «Стеша».

— Да, мне Росинка рассказала все…

— Как ты ее зовешь?

— Росинка… — Стеша смотрела на мать, замечая сходство с собой. Эта красивая женщина родила ее, а потом бросила. И вот сейчас сидит она перед ней.

И Стеша и Марта в мыслях совсем не так представляли эту встречу, обе готовились к драме, которая могла бы закончиться обвинениями в адрес Марты и разрывом навсегда. Так, наконец, и могло случиться, если бы не был проложен невидимый мосточек между двумя чужими еще женщинами. Ни Марта, ни дочь не могли уяснить себе, что этим мостом была Фросинка.

— Да, я все знаю, — повторила Стеша. — И я тебе скажу правду. Я, наверное, никогда не чувствовала, что ты мне нужна была как мать… У меня была бабушка, а потом… потом я быстро стала… взрослой и поняла все, когда возвратился отец. Мне было жаль только его… Я знаю, что ты приезжала к нему.

— Он писал тебе? — насторожилась Марта. — Что писал?

— Только несколько слов. Я узнала обо всем от Росинки. Ты не думай, что она глупенькая девчонка. Она догадывалась обо всем.

— О чем? — Опять тревога в глазах Марты.

— Даже о том, что ты… не любишь… своего мужа.

— Теперь вы вдвоем с Фросинкой и… с Ладьком будете осуждать меня…

— Я не буду, — твердо сказала Стеша.

При этих словах вбежала Фросинка.

— Я… вас ждут там… у дядьки Михея… там все… ждут… Стеша, пришел Платон.

— Зачем он пришел? — Стеша еще никак не могла опомниться от тяжкого разговора с матерью.

— Как зачем? — не поняла Фросинка. — Наверное, он хочет увидеть… ну, хотя бы меня или Клаву… Мама, ты пойдешь?

— Вы идите, а я попозже…

Фросинка остановила сестру перед квартирой Кожухарей:

— Ты должна с ним поговорить!

— Я ему уже обо всем сказала… Больше он от меня не услышит ни единого слова, Росинка. Хватит.

— А если он тебе… скажет?

— Что он скажет? — Стеша резко открыла дверь. — Отец, любимый, родненький!

Платону подала руку:

— Добрый вечер!

— Здравствуй, Стеша!

— Команда собралась, можно отдавать концы! — подняла стакан с вином Клава.

— Еще не все, — тихо сказал Ладько.

— Мама сейчас придет, — Фросинка подошла к отцу.

— Отбой! — скомандовал Отар.

— Алешка, чем ты встревожен? — Стеша обняла Кушнира за плечи. — Ну, улыбнись… так. Теперь я тебя узнаю.

Платону захотелось выбежать из комнаты, чтоб не видеть этих рук, которые легли на плечи какого-то Алеши. Платон и убежал бы, но Платон Андреевич Гайворон должен был остаться и даже улыбаться Клаве. Вошла Марта. Красивая, спокойная. Поздоровалась. Чугай подал ей стул.

— Если вино уже налито, — сказал Отар, — то его надо пить. Я предлагаю тост за гостей!

Платон выпил, поставил граненую рюмку.

— Спасибо вам, но мне нужно ехать. Кто со мной — прошу, машина стоит.

— Поедем, дочь? — спросил Чугай.

— Поедем, тату. А Росинка? Мы поедем с Клавой и…

— Алексей останется ночевать у нас, — сказал Отар.

— А завтра прибегу к тебе, Стеша, — пообещала Фросинка.

— Буду ждать! И тебя, Алеша!

Стеша и Клава улеглись в маленькой комнате и еще долго не могли уснуть.

— Ты держалась с Платоном, будто посол, который пришел к главе другого государства, чтобы объявить войну, — заметила Клава. — На его месте я бы и не посмотрела на тебя.

— Он и так не смотрел…

— А эти объятия с Алешей! Стешка, ты иногда бываешь такой неразумной. Конечно, Платон подумал, что Алексей — твой жених или любовник.

— Пусть себе думает, мне безразлично… Я знаю, что он меня не любит и, может, никогда не любил. — Стеша отвернулась к стене.

— Боже, — вздохнула Клава, — мне кажется, что нет на свете людей глупее, чем влюбленные. Любит, любит он тебя.

— Он страдает, что его оставила Наталка… И мы завтра уедем отсюда, Клава, — вдруг созрело решение у Стеши.

— Ша, я никуда не спешу. Если вы оба такие салаги, то придется взяться за дело мне, — объявила Клава.

— Тогда мы с тобой поссоримся навсегда! Слышишь, Клава? Если ты молвишь ему хоть слово…

— Стеша, не надо меня пугать разрывом дипломатических отношений. Кто-то же должен сделать первый шаг? Так сделаю это я.

На столике у Платона лежала телефонограмма, записанная Васьком: «Просим прибыть двадцать второго областное совещание председателей колхозов». Итак, утренним поездом надо ехать. Стешу он, конечно, уже не застанет. А может, это и к лучшему? Как мальчишка, искал ее по селу, среди ночи приехал к Кожухарю, чтобы увидеть, как она обнимает какого-то… И в машине не сказала ни единого слова.

Платон начал складывать в чемодан бумаги, рубахи. Все это делал машинально — мысли о Стеше не оставляли его. Надо быть эгоистом и самовлюбленным дураком, чтобы сохранять надежду, что Стеша простила, забыла то прощание у ветряка, когда умоляла, чтобы он не отпускал ее из Сосенки. А кто этот Алексей? Наверное, какой-нибудь актерчик, привезла, нарочно привезла, чтобы досадить. Уже не здравый смысл, а слепая ревность направляла мысли Платона. Он понимал, что не может ждать ничего от Стеши, потому что отверг любовь, веря, что Наталка вернется. А сейчас, когда Наталка навсегда ушла от него, идти к Стеше, уверять, что он любит? Кто поверит ему?..

Утром возле Русавского моста Платон увидел Фросинку и Алексея, они шли в село.

— Останови! — притронулся к плечу шофера и открыл дверцу. — Доброе утро!

— А вы куда, Платон? — щурилась от яркого солнца девушка.

— На совещание в область.

— Надолго?

— Это известно начальству.

— Я хочу о чем-то вас спросить! — Фросинка отвела Гайворона в сторону. — Вы что, поссорились со Стешей?

— Нет, у нас, кажется, нормальные отношения. А что?

— Вы… так холодно встретились… Вы вчера говорили с ней?

— Алексей может быть спокойным…

— Вы, наверное, думаете, что Алексей… ну, что он… что они… — Девушка никак не могла подобрать нужные слова. — А он приехал, чтобы встретиться со мной.

— С тобой? — переспросил Платон. Ему стало стыдно. — Нет, я ничего… Сколько вы пробудете в Сосенке? — Платон посмотрел на часы: до отхода поезда осталось тридцать минут, он уже не успеет заехать к Стеше.

— Еще дня четыре, — ответила Фросинка.

— Я еще ее… вас застану.

В дом Чугая с утра сбежались. Стешкины подруги, и не было конца расспросам, разговорам, воспоминаниям. И только после того, как они разошлись, условившись встретиться вечером у Снопов, Фросинка рассказала Стеше, что видела Платона.

— Привет передал, — закончила рассказ.

— Наши акции поднимаются! — усмехнулась Стеша. — Нам даже приветы передают!

— Стеша, ты сегодня в плохом настроении, — заметила Клава. — А это еще никого не украшало.

— Оставьте меня в покое.

После, обеда Стеша решила отнести Ваську сверток, переданный Галиной. Алексей и Чугай пилили дрова, а Клава и Фросинка пошли со Стешей.

Васько мыл пол и очень смутился, что его застали за черной работой. Он быстро засунул под кровать ведро с водой, помыл руки и только тогда отрекомендовался Фросинке и Клаве:

— Василь Гайворон. Садитесь. — Потом выбежал в чулан, принес свежих яблок. — Угощайтесь, пожалуйста.

— Галина передала тебе, Вася, рубашку. — Стеша подала сверток, внимательно рассматривая парня: вылитый Платон.

А Васько переводил взгляд с Фросинки на Стешу. Могут же быть так похожи люди! Чтобы избавиться от охватившей скованности, Стеша сбросила пальто и достала из-под кровати ведро. Васько смутился еще больше, принялся отнимать, и закончилось дело тем, что они залили водой весь пол, сами забрызгались, как черти, а потом все вместе начали наводить порядок.

Скрипнула дверь, и в комнату вошла стройная девушка с русой косой и такими голубыми глазами, что Клава не удержалась и воскликнула:

— Я думаю, что Сосенка должна быть провозглашена заповедником: такие здесь красивые девушки! Как тебя звать?

Девушка покраснела.

— Леся, — тоже краснея, сказал Василь.

— Я Леся Куприенко, — уточнила девушка.

— А я Стеша, а это моя сестра Росинка…

— Я вас знаю. Подождите, я сейчас — Леся быстро выбежала за дверь.

— Ты дружишь с ней, Вася? — спросила Фросинка.

— Мы… учимся в одном классе.

Леся внесла две огромные афиши с «Чародейкой».

— Вы здесь как живая… Напишите мне что-нибудь на память, Стеша. Одну мне, вторую — Василю.

Василь подал ручку, и Стеша написала: «Дорогая Леся! Не будь чародейкой, будь счастливой. Стеша Чугай». А на второй афише: «Василь! Лучше быть зачарованным, чем разочарованным. Стеша».

— Я повешу ее на этой стене, — сказал Васько, осмотрев комнату. — Нет, лучше там.

Васько открыл дверь комнаты Платона и прикрепил афишу возле окна:

— Правда, тут будет лучше?

— Конечно, — согласилась Фросинка. — А кто это, Вася? — Фросинка показала на фотографию Наталки над столом.

— Это Наташа… Нарбутова.

— А-а… — сникла девушка.

Стеша выбежала из хаты.

Теперь она никогда, ни за что не приедет сюда. Опять Наталка… Тогда, в ветряке, в ту проклятую ночь, когда она, Стешка, отдалась ему, он называл ее Наталкой, и даже теперь, навсегда чужая, Наталка висит перед его глазами, незабытая, прощенная и любимая.

…На второй день Стеша и Клава уезжали из Сосенки. Чугай поверил, что дочери надо немедленно на студию, Служба…

— Когда же, доченька, приедешь?

— Я тебе напишу, тату…

— С матерью попрощалась? — не мог не спросить Чугай.

— Вчера вечером ходила… Я хочу, чтоб вам было хорошо, — сказала, зная, что отец ждал этих ее слов. Вспомнила отца Росинки и добавила: — Все не могут быть счастливыми… Только ты извини, тату, если я… еще не буду называть ее мамой. Может, я когда-нибудь научусь говорить это слово…

На станцию отъезжающих провожали Фросинка и Алексей. К Галине Стеша не зашла.

— Передай привет… меня срочно вызвали на студию. Срочно. О Платоне — ни слова, — наказывала Фросинке.

— А если я его встречу?

— Тоже передай привет. И скажи, что на свадьбу приглашу…

— На какую свадьбу? — вмешалась Клава.

— На свою! — Стеша рассмеялась на весь перрон. — У меня ж есть муж! Я и забыла! Скажи, что я к Кутню возвращусь.

— Сумасшедшая! — сделала вывод Клава. — Фросинка, не смей.

— Нет, скажи! — настаивала Стеша. — А ты когда приедешь, Алексей?

— Не знаю, — ответил тот, взглянув на Фросинку. — Я, наверное, тут, на «Факеле», останусь.

— Ты на «Факеле»? — удивилась Клава.

— Отар сказал, что у них на строительстве будет выходить газета… Я останусь, Стеша…

Перед отходом поезда Стеша вышла с сестрой в тамбур:

— Может случиться так, что наша мать…

— Я думала об этом, Стеша… Я не оставлю своего отца. А что будет — увидим, жизнь — длинная и крутая…

— Ну, а с Алексеем что у тебя? Серьезно или…

— Н-не знаю.

— А Ефрему не давала слова, что выйдешь за него замуж?

— Ты, Стеша, знаешь, что такое настоящая любовь?

— Я? Знаю.

— А я еще, наверное, нет. — Поцеловала сестру в щеку и соскочила со ступенек вагона. — До встречи, до встречи-и-и!

Поздно ночью телефонный звонок разбудил Васька.

— Вася, это я, Платон…

— Ну, здравствуй, — сквозь сон промолвил Васько.

— Вася, будь другом, сбегай к Чугаю и попроси, чтобы пришла Стеша… Мне надо ей что-то сказать, очень, понимаешь, важное. Я через полчаса опять позвоню. Вася, оденься и…

— Стеша уже уехала.

— Как это? Она еще три дня должна быть… Сбегай, Вася!

— Нет, — крикнул в трубку Вася. — Сегодня Стеша уехала…

— Что говорила?

— Ничего. Подписала нам с Лесей афиши со своим портретом… Я прицепил ее в твоей комнате. С надписью странной…

— Что написала?

— Лучше быть зачарованным, чем разочарованным. Слышал?

— И больше ничего не сказала? — допытывался Платон.

— Ничего. Фросинка увидела фотографию Наталки и спросила, кто это… Ну… я ответил, а Стеша выбежала из хаты и ничего больше не сказала…

XIX

Перед началом утреннего заседания председателей колхозов к Гайворону подошел в коридоре Шаблей.

— Как дела с диссертацией, Платон Андреевич? Пригласишь на защиту?

— Если приедете, то пожалуйста, Павел Артемович.

— Приехать, наверное, не смогу, но свое мнение я уже написал. Ты выступишь сегодня?

— Нет, Павел Артемович. Я… Я…

— Плохо себя чувствуешь? В самом деле, друже, вид у тебя не казацкий. Заболел?

— Я просил бы вас, Павел Артемович, отпустить меня с совещания… Мне обязательно надо поехать в Приморск, — сказал Платон.

— Что ж, поезжай! — Шаблей пожал Гайворону руку.

Купив в кассе аэропорта билет, Платон считал минуты, оставшиеся до полета. Но посадки не объявляли. В справочном бюро курносенькая дежурная прогундосила, что вылет задерживается из-за непогоды. Проходил час, второй: Приморск не принимал самолетов. А поезд уже ушел… Диктор аэропорта любезно приглашал пассажиров рейса на Приморск устраиваться в гостинице… До утра самолета не будет: в Приморске штормовой ветер и туман.

Утром тоже никто ничего сказать не мог… Ждали сообщения метеостанции.

Платон поехал на вокзал и еле успел на поезд. Столько времени пропало зря! Только лишь завтра в середине дня увидит он Стешу. Улегся спать, чтоб быстрее прошел этот день. Но уснуть не мог, каждый нерв в напряжении. Казалось, поезд тормозит возле каждого телеграфного столба. А самолет, возможно, уже над Приморском. Чем занята сейчас Стеша? Она приехала еще вчера… Послать телеграмму с какой-нибудь станции? Нет, он приедет без предупреждения, найдет ее и все скажет. Поедет она с ним или останется там, но пусть знает…

Под утро Платон уснул тревожным сном.

Борис Аверьянович удивился, что Стеша возвратилась так быстро:

— Видать, плохо тебя встретили.

— Нет, так сложилось, — уклонилась от ответа. — Надо еще уладить перед отъездом университетские дела, видимо, придется перейти на заочное отделение.

— Боюсь, Стеша, что ты уже не вернешься к нам, — с откровенной грустью сказал Лебедь. — Тебе поступило еще одно приглашение — с Киевской киностудии. Поедешь и забудешь о нас.

— Я вас никогда не забуду, Борис Аверьянович.

— Такой закон жизни, чародейка, ничего не попишешь. Хочу только, чтобы у тебя, Стеша, не закружилась голова от славы, от успехов; ведь мы с тобой еще не много умеем.

— Я все время об этом думаю, Борис Аверьянович.

— Все время — не надо. Самоунижение, Стеша, тоже зло. У нас есть актеры мирового класса, но мы не умеем показать их миру, или тратим их таланты, поддаваясь моде, успеху сомнительного новаторства, забывая простую истину, что учить нас, как отображать нашу жизнь, не иностранным штукарям от искусства. Я хочу, Стеша, чтобы ты всегда помнила, какой народ воспитал тебя, в какой стране живешь и чей хлеб ешь.

— Я буду помнить, Борис Аверьянович.

— Верю в тебя, Стеша. Если бы я ничего больше не сделал в искусстве, а только нашел для него тебя, то и тогда я считал бы, что сделал многое.

Над городом шумел ураган, на море разгулялся шторм, ломая ледовые припаи. Огромные торосы были похожи на окаменевшие волны. Прижимаясь к домам, Стеша шла по узенькой улочке домой, словно по аэродинамической трубе. Казалось, стоит только выпрямиться и расставить руки, как ее подхватит ветер и она полетит. При мысли, что вскоре она начнет сниматься в большом фильме, на лучшей студии страны, что поедет в Москву, а потом в Киев, Стеше и в самом деле хотелось взлететь в это косматое, взвихренное поднебесье. Стеша набрала полную грудь воздуха, расставила широко руки и повернулась против ветра. Он разбросал полы ее пальтишка, сорвал с головы платок и…

— Что за фокусы? Что вам здесь, цирк? — услышала Стеша.

— А какое тебе дело? Гражданка хочет лететь и пусть себе летит.

— Что за вопрос!

— У меня есть пара прекрасных… дамских крыльев… Хотите посмотреть?

— Он уже имеет крылья… Тебе жена их еще не пообломала?!

— Дайте пройти, что вы стоите, как памятники?

— Это же артистка Стеша Чугай!

— Что он мне рассказывает! Я живу с ней на одной улице! И здрасьте!..

— Что, кого-то обокрали?

— Ша.

— Отдал бы море за такие глаза!

— Слышите, он уже имеет собственное море!

— Спекулянт!

— Ты, персона грата, хочешь по морде, да?

— Куда бы вы хотели полететь? Ресторан рядом…

— Вы были у нас на вечере, помните? Я имел черный костюм с бабочкой, помните? Я из НИИэстсамрекламмехторга.

— Ша, не толкайтесь, дайте мне поговорить со знакомой кинозвездой!

— По нашему Приморску кинозвезды уже пешком ходят, тоже не плохо…

Стеше наконец удалось выйти из тесного круга приморцев, которым даже ураган не мешал проводить время в приятных разговорах.

Клава еще не успела вынуть вещи из чемоданов, как кто-то настойчиво позвонил.

— Кто?

— Это я, Кутень. На минуточку.

Дмитрий вошел, разделся, пригладил перед зеркалом поредевшие волосы.

— Стешки нет?

— Пошла на студию. Садись.

— Как вам ездилось?

— Хорошо. А ты откуда знаешь, что мы уезжали?

— Знаю… Свадьбу отгуляли?

— Я уже забыла о своей свадьбе…

— Помирилась… с ним?

— Слушай, я тебе что, справочное бюро? И вообще, Дмитрий, я тебе советую забыть наш адрес, — сказала Клава.

— Сегодня поговорю с ней и… больше не буду приходить… Никогда… — дрожащими пальцами он достал сигарету, закурил. — Или… что я для вас, собака?

— Кутень, я эту твою песню уже знаю на память, — Клава сердито придвинула пепельницу. — Если б ты был человеком, настоящим, то я бы заказала для тебя еще один ключ от своей квартиры… Ты пишешь Стеше скотские письма, посылаешь на студию и в университет анонимки, запугиваешь ее… И после этого ты человек? Хам ты, Кутень. Я за тебя возьмусь!

— Я люблю ее. Она моя законная жена, вот в паспорте печать. — Кутень тыкал Клаве в глаза свой паспорт. — Я заберу ее!

— Ша, буксир, не поднимай волн. Она что для тебя, вещь? Оставь ее в покое, Кутень, если хоть немножко имеешь совести и порядочности!

Кутень бросил на пол сигарету, но тут же поднял.

— Что вы знаете о моих муках? Пять лет мук! Я не железный.

В передней послышался звонок. Клава выбежала, чтобы куда-нибудь отправить Стешу, однако Кутень уже стоял рядом.

— Ой, что было, Клавочка! — весело заговорила Стеша, но, увидев Кутня, сникла. — Опять ты?

— Я… — Он помог Стеше снять пальто. — Я тебе писал, что приеду…

Стеша села на диван, закуталась в плед, ее знобило.

— Я жду, что ты мне скажешь, — повысил голос Кутень. — Говори при Клаве. Спрашиваю последний раз, а если…

— Мне надоели твои угрозы, Дмитрий… Я тебе уже сказала давно: твоей женой я не буду никогда.

— А к любовнику своему ездишь?!

— Кутень, еще одно слово, и я тебя выпровожу! — Клава оттолкнула его от Стеши и встала между ними.

— Я… я… Стеша, хоть пожалей меня… Я ж тебя люблю. — Кутень сел на стул, тяжело опустил голову на руки и зарыдал.

— Как тебе не стыдно? Прекрати истерику! — прикрикнула Клава.

Кутень зарыдал еще громче. Скомкал длинными костлявыми пальцами скатерть, ударился головой об стол и вдруг вскочил:

— Шлюха! Я… я тебя не прощу, никогда не прощу! Клава успела схватить его за руки и вытолкнуть в коридор:

— Сейчас позову милиционера!

Кутень сорвал с вешалки пальто и выбежал на лестницу. Клава заперла дверь. Стеша сидела, забившись в угол дивана.

— Как долго это будет продолжаться?

И вдруг Кутень опять загрохал в дверь:

— Откройте! Стеша, дорогая моя, я больше не буду… Откройте! Слышите?.. Я тебя не прощу, не прощу!..

Из соседней квартиры вышел седой мужчина в кителе.

— Ты что, идиот, да? — бесцеремонно взял Кутня за плечи и повернул к ступенькам. — Отчаливай, друже, не шторми.

Стеша решила немедленно уехать в Москву.

— Ты знаешь, как мне будет плохо без тебя, но ты все равно поедешь… И я не удержу тебя. Езжай, — Клава обняла Стешу, словно это уже было прощание.

— Возьму билет на завтра, а потом схожу в университет, подам заявление, чтоб перевели на заочное… А вечером давай пригласим Бориса Аверьяновича, Славку, Игоря, Нилу и Нину. А?

— Стеша, я все приготовлю. В котором часу ты вернешься?

— В десять буду… Позвони, Клава, на студию Лебедю и ребятам.

— Я все сделаю, Стеша. Нет, ты обожди, надень свитер, ведь холодно. И чуток покрась веки, и вообще в последнее время ты совсем не следишь за собой. Я хочу, чтоб тобой любовался народ. Это ж так приятно увидеть красивую девушку…

— Клава, ты ужасная подлиза и фантазерка. До вечера!

Выйдя на улицу, Стеша невольно оглянулась: Кутня не было. Она остановила такси и поехала на вокзал.

Шофер, молодой, боксерского склада парень, не сводил со Стеши глаз, а потом затормозил, подъехав к бровке тротуара.

— В чем дело? — встревоженно спросила Стеша.

— Очень извиняюсь, — таксист открыл багажничек у ветрового стекла и достал оттуда открытку — фотографию Стеши. — Еще раз очень извиняюсь, но прошу дать автограф, я собираю артистов кино. Я — член клуба «Экран».

— Где вы ее взяли?

— Сегодня купил в киоске. Пожалуйста, — подал ручку.

Стеша расписалась.

— Очень извиняюсь. Вы на вокзале долго будете?

— Мне надо купить билет… до Москвы.

— Я вас буду ждать, а то сейчас такая метель и такси трудно поймать.

— Благодарю.

Стеше пришлось полчаса стоять в очереди, но таксист ждал ее.

— Очень вам благодарна, я так задержалась.

— Я могу стоять здесь хоть сто лет. Очень извиняюсь за грубость. — Шофер резко затормозил.

— Куда прешь, бегемот? — открыл дверцу водитель встречной машины.

— Вытаращил фары и не видит, что это я еду… Извиняюсь, — это уже к Стеше. — Хочешь быть культурным, не дают.

Водитель наотрез отказался взять у Стеши деньги.

— Что вы! Да меня же вся Черноморка засмеет, если узнает, что Сеня Петушок — разрешите отрекомендоваться: это я Сеня Петушок — взял эти рупии у Стеши Чугай. Очень извиняюсь, я возьму с вашей ручки, обратно, только две копейки, как сувенир. Пробью дырочку и буду, очень извиняюсь, носить на шее…

— Ну зачем, Сеня?

— Я, Стеша, очень извиняюсь, что не знаю вашего отчества, имею к вам свою фантазию. Каждый человек имеет фантазию, так почему не может иметь ее Сеня Петушок? Вы что, учитесь в этом высшем университете?

— Да, на вечернем…

— Очень извиняюсь, когда у вас заканчиваются лекции?

— В половине десятого. А что?

— Стеша, обратно очень извиняюсь, но я позволю себе просить вас разрешить мне приехать за вами. Зачем вам ходить пешком в такую непогоду, когда сегодня дежурит Сеня Петушок?

— Ну, если вы окажетесь в этом районе, то… но мне неловко, — деликатно отказывалась Стеша.

— Если я буду даже в Балаклее или мертвый, то ровно в полдесятого тут будет стоять эта машина, очень извиняюсь, с моим трупом…

Стеша рассмеялась и побежала по широкой лестнице.

— Машина свободна? — К такси подошел мужчина с какими-то свертками.

— Очень извиняюсь, — ответил Сеня Петушок, — но сейчас я не могу ехать.

— Почему?

— Я переживаю.

Последняя лекция. Еще пятнадцать минут, и Стеша выйдет из этой аудитории и, возможно, никогда больше сюда не вернется. В деканате ей сообщили, что переведут на заочное.

— Мне очень бы хотелось, — сказал ей декан, — чтобы вы, Степанида Поликарповна, закончили именно наш университет. Поэтому прощаться не будем. До встречи на сессиях и на экране… Вы очаровательная актриса, поверьте мне.

— Благодарю.

Звонок. Стеша быстро оделась и заспешила: наверное, друзья ее уже ждут. Еще со ступенек увидела машину Сени Петушка.

— Стой! — вдруг из-за колонны вышел Дмитро Кутень.

— Что тебе надо? Отойди!

— На всю жизнь запомнишь меня, на всю… — Кутень схватил одной рукой Стешу за грудь, а другой несколько раз с бешеной лютостью провел по ее лицу. Острые лезвия бритв обожгли глаза, скользнули по шее…

— Ох, — не вскрикнула, а будто выдохнула Стеша.

Сеня вылетел из машины, бросился на Кутня, сбил его с ног, К Стеше уже сбежались студенты, кто-то истошно кричал.

— В машину ее! — Сеня никак не мог протиснуться к Стеше. Ребята подняли ее и понесли к машине.

Сеня держал Кутня за воротник.

— Гад! — И опять удар в челюсть.

Подоспела милиция. Кутень сумасшедшими, какими-то белыми глазами смотрел на людей. Он уже не пальцами, а кусками мяса ломал зажатые лезвия…

Студенты внесли Стешу в приемный покой больницы. Дежурный испуганно отпрянул и закричал:

— В операционную! Быстрее!

В приемной сидел на стуле Сеня Петушок и плакал…

Поезд наконец сквозь пургу и заносы пробился к перрону Приморского вокзала. Платон спросил милиционера, как добраться до студии. По дороге зашел в парикмахерскую побриться.

— Позасыпало все линии, я три часа пешком топал на работу…

— Он шел пешком — трагедия! Вот вчера возле университета женщину зарезали — это драма.

— Что, насмерть?

— Никто не знает, выживет ли…

— Артистку зарезали, — уточнил другой. — Артистку?

— Стешу Чугай… Вы что, не знаете Стешу Чугай?

— Кого?! — Платон рванул с себя салфетку. — Стешу Чугай? Не может быть. Кто?

— Вы не верите? Об этом весь город знает! Бритвами все лицо ей исписал, подлюга. Вешать таких надо…

Платон выбежал из парикмахерской, вытирая рукавом остатки мыльной пены. Он вскочил в кабину грузовика, проезжавшего по улице.

— Я прошу вас, отвезите меня на киностудию. Мне очень нужно, прошу вас!

Шофер круто развернул машину…

В коридоре студии Платон встретил уборщицу.

— Скажите, что со Стешей Чугай? Кто знает, что с ней?

— Зайдите к Лебедю, — показала на обитую дерматином дверь.

— А-а, это вы, Платон Андреевич? — Борис Аверьянович пожал руку Гайворону. — Как вы успели так быстро приехать? Стеша просила, чтобы в село не сообщали.

— Что с ней, жива? — не ответил на вопрос Платон. — Да говорите же вы!

— Жива… Нет, это… это ужасно! Ужасно, — обреченно повторял Лебедь.

— Расскажите, что с ней! — Платон дернул Лебедя за лацкан пиджака.

— Извините, — опомнился Борис Аверьянович. — Вчера вечером она вышла из университета…

И Платон услышал страшный рассказ.

— Она что, слепая?

— Не знаю. К ней никого не пускают. Встретиться с врачом мне еще не удалось…

В приемном покое сидела Клава. Увидев Платона, она произнесла сквозь слезы:

— Лучше б меня, лучше б меня…

Борис Аверьянович поговорил с дежурной, та взглянула на Платона, покачала головой и скрылась за дверью кабинета.

— Кутня задержали? — только теперь спросил Гайворон.

— Сидит.

В это время в приемный покой вернулась сестра.

— Врач Тищенко вас ждет, — сказала она, подавая халаты.

В маленьком кабинете сидела молодая женщина-врач.

— О, сколько вас! Садитесь. Кем вы приходитесь?

— Она квартирует у меня, — пояснила Клава, а затем представила остальных: — Это режиссер Лебедь и Платон…

— Гайворон? — Тищенко внимательно посмотрела на Платона. — Стеша в бреду называла ваше имя…

— Как она? — несмело спросил Платон.

— Могло быть хуже… Сейчас ее жизни ничто не угрожает, но… мы еще не знаем, как с глазами, собственно, с одним… Сегодня соберется консилиум… Не исключено, что переведем ее в глазную клинику, но это после того, как закончат работу хирурги… Может, предстоит пластическая операция…

— А лицо Стеши… очень…

— Мы сделаем все, чтоб… вы узнали ее, когда выйдет из больницы, — поняла Тищенко вопрос Клавы.

— Когда можно ее увидеть? — спросил Платон.

— Надеюсь, дня через три-четыре… Сейчас у Стеши высокая температура и критическое нервное состояние. Понимаете? До свидания! — Тищенко посмотрела на часы, потом на Платона: — Я скажу, что вы приехали.

— Может, ей что-нибудь принести? Апельсины или конфеты? — Клава не могла успокоиться.

— Нет, Стеша сейчас ничего не может есть. Всего доброго.

Клава и слушать не захотела о том, что Платон поселится в гостинице.

— Никаких отелей! Пока я живу в Приморске, тебе гостиницы не нужны.

Простившись с Лебедем, Платон вместе с Клавой зашел в парикмахерскую за чемоданчиком.

— Что же вы не дали мне вас добрить? — Мастер усадил Платона в кресло. — Та артистка ваша знакомая? Я так и подумал: если человек, услышав о Стеше Чугай, срывается с кресла и убегает — это неспроста. Говорят, он порезал ее за любовь. Может быть? — Платон был благодарен мастеру, что тот не требовал ответов. Сам спрашивал и сам себе пояснял. — А если любовь, то надо резать? А что? Он себе купил пять бритвочек «Нева» и идет резать людей. Тоже мне парикмахер…

— Слушайте, маэстро, — обратилась Клава к парикмахеру, — вам не кажется, что вы очень много говорите?

— Я много говорю? — удивился маэстро. — Я ж молчу, как вобла на нарах. А что? Уже нельзя, мадам, и слова сказать? Вы меня удивляете. Если бы вы услышали мою родственницу Маню, то вы б имели удовольствие. Она может выступать в английском парламенте… Когда мы ехали из Приморска в Одессу, так она никому не дала сказать ни единого слова. Вы себе представляете? Одеколон? Я даю вам «Шипр». Будьте здоровы, вы, мадам, тоже.

Пока Клава еще не выходила на работу, Платону было не так тяжко, а сегодня он ходил сам не свой. Вера Григорьевна Тищенко, с первого взгляда суровая и официальная, оказалась на удивление сердечным человеком. Сегодня утром она позвонила Платону и сообщила, что Стеша чувствует себя лучше, снизилась температура, но ее глаза вызывают у врачей серьезное беспокойство. Вечером опять соберется консилиум.

— Я сказала ей, что вы приехали, Платон Андреевич, и признаюсь, сначала пожалела.

— Почему, Вера Григорьевна?

— Потому что ей стало плохо. Она, наверное, не ждала, что вы приедете… Сейчас это уже позади… Я кое-что поняла… хорошо, что вы приехали…

— Когда вы позволите мне прийти?

— Терпение, Платон Андреевич. Я сама вам скажу… Стеша очень просила ничего не сообщать отцу и сестре…

Платон позвонил в Косополье, рассказал Галине о несчастье и попросил предупредить Васька, что он еще на несколько дней задержится в Приморске. Галина записала номер телефона Клавы.

— Зачем вы мучаете друг друга, Платон? С той не было счастья, и тут не можете соединить свои дорожки, — укоряла Галина. — Забирай Стешу, и поезжайте домой.

— Если б можно было ее забрать, Галя…

Прошло еще два долгих дня, прежде чем врач разрешила Платону навестить Стешу. Длинным коридором он следовал за Верой Григорьевной, стараясь успокоить себя и ничем не выдать тревоги.

— Прошу сюда, — открыла дверь Вера Григорьевна.

В ординаторской стояла белая кровать на колесиках, белые стулья и шкаф с медикаментами. А где же Стеша? Платон приблизился к кровати и оцепенел: поверх одеяла лежали тонкие Стешины руки, и больше ничего он не видел. Лицо было забинтовано: ни глаз, ни губ, ни щек…

— Я даю вам десять минут, — сказала Вера Григорьевна и вышла.

— Стеша…

— Это ты? — еле заметно шелохнулась марля на губах. — Я очень рада, что это ты. Только немножко опоздал… Немножко опоздал.

— Стеша, если б ты не уехала тогда из Сосенки… Я позвонил, но тебя уже не было.

— Возможно, что я сделала глупость… но он нашел бы меня и потом… Я не могла, Платон, остаться, потому что… в тот вечер ты не сказал мне ни слова, а потом… я увидела над твоим столом карточку… ее… и…

— Стеша, — Платон взял ее руку, нежно погладил длинные пальцы. Раньше он не замечал, какие у нее красивые руки. — Неужели та карточка сильнее… нас?

— Не знаю.

— Я приехал, чтобы сказать тебе все…

— Надо было чуть раньше, а сейчас… Ты меня не узнаешь.

— Стеша, зачем ты это говоришь?

— Затем, что мне Вера Григорьевна и врачи из института глазных болезней рассказали все. Ты не бойся, я сильная…

— Все будет хорошо, Стеша, ты вылечишься и еще будешь сниматься в кино… и…

— Платон, я не слышала, чтоб снимали одноглазых актрис с изуродованным лицом…

— Я разговаривал с профессором, и он сказал, что ты будешь видеть! Ну, останется какой-нибудь шрам на лице.

— Ты говоришь так, потому что привык к этим клиникам. И знаешь, что надо говорить тем, кто лежит в них. Открой немножко окно, душно… Сейчас придет Вера Григорьевна, ты иди, Платон… Спасибо тебе… Только в Сосенке не рассказывай.

— Я не собираюсь пока уезжать домой.

— Тебе надо.

— Я без тебя не уеду.

— Без меня? — Стеша легонько сжала руку Платона. — Тогда не уезжай… обожди меня, Платон. А… если я буду страшная… слепая…

— Стеша, дорогая моя, ты самая лучшая для меня на всем белом свете. Теперь мы будем с тобой…

— Мы так долго шли друг к другу, — промолвила Стеша, — так долго…

Вошла Вера Григорьевна:

— Платон Андреевич, пора, Стеша должна отдохнуть.

— Я завтра приду, Стеша, — Платон поцеловал ее руку и вышел.

…Приехал из Сосенки Алексей, чтобы рассчитаться со студией, зашел к Клаве и целый вечер рассказывал Платону о селе, будто тот выехал оттуда бог весть когда…

— В селе говорят, что ты поехал в Приморск, за Стешей.

— Правильно говорят, — усмехнулся Платон. — Снег хороший выпал?

— Бульдозерами дорогу пробивали до Косополья, — рассказывал Алексей. — Отар три ночи дома не показывался. То цемента не было, то бетона. Мешалки позамерзали.

— Так ты уже наш, сосенский, Алексей?

— Выдубецкий. Через неделю выйдет первый номер «Факела». Это мы так назвали нашу газету… А Росинка уже уехала…

— Вернется?

— Осенью… Ох, как долго ждать этой осени, — грустно сказал Алексей.

— Разве время — препятствие для любви?

— Если, она настоящая, тогда нет, — ответил Алексей. — Стешина могла б выдержать все… даже пережить смерть. Возможно, я сумею, когда-нибудь рассказать людям о Стешиной любви… Когда ее подруги Светлана, Софья, твоя сестра и Росинка делились со мной тем, что они знают, так я не верил, мне казалось, что я слушал легенду.

— Разве они знают всё, Алексей?

— Люди, всё знают… Всё.

— Нет…

— Платон, ты неправ… Каждый человек, в большей или меньшей мере, художник, мыслитель и поэт. Он домысливает события, взаимоотношения между людьми и в зависимости от их характера, симпатий или антипатий передает услышанное через призму своего ощущения, — так рождается обобщенный образ не только отдельного человека, а и песня, и легенда. Мне только жаль, — продолжал далее Алексей, — что Стеша больше не может сниматься в кино… Мы потеряли необыкновенную актрису… Борис Аверьянович поседел за эти дни…

— Хорошо, что мы потеряли только актрису, Алешка…

— Вчера на студию приехал Корчмарев, режиссер, который хотел снимать Стешу в своем фильме. Вернулся из клиники, плакал, как ребенок… Старый, седой и — как ребенок…

— А ты чего киснешь? — с нарочитой грубоватостью Платон перебил Алексея. — Вытри, вытри слезы, Алешка. Главное, что Стеша есть, понимаешь, живая…

Через несколько дней, когда Платон, как и всегда, пришел утром в клинику, сестра не пустила его к Стеше.

— Но мне Вера Григорьевна всегда разрешала, пропустите, пожалуйста, — стал уговаривать Платон.

— Именно Вера Григорьевна и велела, чтоб вы здесь посидели.

Платон успел несколько раз перечитать на плакатах все врачебные советы больным желудком, диабетикам, знал уже, как надо кормить грудных детей и какая гимнастика рекомендуется беременным. Вдруг открылась входная дверь и в приемную ввалились три здоровенных парня в форменных фуражках таксистов. Они принесли большую корзину цветов и множество каких-то свертков. Один из них, похожий на боксера, на цыпочках подошел к сестре, снял фуражку и шепотом сказал:

— Валя, мы уже есть. Очень извиняюсь, но нас трое… Остальные придут завтра. Я им едва втолковал, что это не парад и не футбол, а… клиника.

— Сеня, придется немножко обождать. Вот он, — сестра кивнула на Платона, — тоже ждет.

— А что это, очень извиняюсь, за штамп? — Сеня старался сказать тихо, но голос сорвался, и Платон услышал.

Валя что-то шепнула Сене. Он позвал своих дружков, о чем-то проинформировал их, и они все трое подошли к Платону.

— Очень извиняюсь, — промолвил, поклонившись, Сеня, — что я назвал вас штампом. Я забираю свои слова обратно. Будем знакомы: я — поклонник таланта Стеши… Мы друзья с ней. Эти, — показал на своих товарищей, — тоже поклонники — самые активные члены нашего клуба «Экран». Коля, Женя… Обалдуи, представьтесь. Очень извиняюсь.

Коля и Женя пожали Платону руку. Женя достал пачку сигарет, но ее одним движением руки выбил Сеня.

— Ты что, чокнутый, да? Это тебе не ресторан «Калинка». Очень извиняюсь, — Сеня улыбнулся Вале. — Вы извините, я его еще только приучаю к культуре; он ведь думает, что если купил двести открыток с портретами киноактеров и выписал «Комсомолку», то уже культурный… Женя, человек, кроме свободы и зарплаты, еще должен иметь фантазию.

— А чего вы ждете? — не удержался, чтобы не спросить, Платон. — Разве вас пустят?

— Ты что, не знаешь? Сегодня снимут все бинты.

— Не знаю… А вам кто сказал?

— Что за вопрос? Сеня Петушок знает все. У меня контакты и агентура. — Сеня подал Вале плитку шоколада.

— Что здесь за митинг? — вошла Вера Григорьевна. — А-а, таксисты! Обождите немного.

— Хоть до вечера.

— Идемте, Платон, — пригласила Вера Григорьевна.

Они прошли через стеклянный переход в гостиную.

— Вот ваша красавица, — сказала Вера Григорьевна, подтолкнув Платона. — Узнаете?

Стеша стояла возле огромной пальмы в синенькой пижаме и улыбалась.

— Платон! — обняла и поцеловала его.

Платон не видел ее лица, ничего не видел, только чувствовал горячее Стешино дыхание.

— Ты моя маленькая! Стеша моя…

— Ой, осторожно, а то слетит повязка, — предупредила Стеша, и Платон только теперь заметил белую повязку, прикрывавшую ее левый глаз. — Я страшная? Я очень страшная? Только скажи правду!

— Стеша, ты такая, как и была!

— Платон, — погрозила пальцем, — сегодня мне дали зеркальце.

Через левую щеку и верхнюю губу Стеши протянулся шрам, на правой щеке второй шрам шел от уха к шее. Еле заметный рубец стягивал веко правого глаза.

— Во как меня размалевали, — Стеша поправила повязку. — Ослепну на один глаз — пусть пишут с меня жанровые картины.

— Стеша, — сурово взглянула Вера Григорьевна, — я не люблю таких шуток. В институте глазных болезней делают и не такие операции. От твоих глаз еще не у одного закружится голова… И шрамы постепенно разойдутся…

— Я и мои коллеги очень извиняемся, Вера Григорьевна. Но Жене надо на смену. Можно войти? — Сеня Петушок, Коля и Женя внесли цветы и свертки.

— Вы ж уже вошли, товарищ Петушок, — засмеялась Вера Григорьевна.

— С выздоровлением, Стеша! — галантно поклонился Сеня, согнулись и Коля с Женей. — Примите эти цветы и продукцию нашей кондитерской фабрики от имени водителей Чапаевского таксомоторного парка.

Сеня поставил корзину цветов перед Стешей, поцеловал ей руку. Стеша обняла Сеню и чмокнула его в щеку.

— Буду помирать — и тогда этого дня не забуду, — сказал Сеня, — не забуду, как человек, который имеет фантазию… Стеша, мы приглашаем вас к себе в гости.

— Мы обязательно приедем к вам, Сеня, — пообещала Стеша. — Если б вас не было тогда с машиной, то… Я никогда вас не забуду.

— Я уже имею благодарность от милиции, грамоту от «Скорой помощи», с меня сняли выговор на работе, написали обо мне в стенной газете и поместили там мою мор… физиономию. Как это вам нравится? Они делают из Сени Петушка героя. А на моем месте они поступили бы так же, — Сеня показал на Колю и на Женю.

— Каждый сделал бы так, — подтвердил Коля.

— Так точно, гражданин начальник! — отчеканил Женя.

— Будьте здоровы! Выздоравливайте и не волнуйтесь, глаз у вас будет, — заверил Сеня. — Скажите там, если надо, то Сеня Петушок отдаст вам свой… Я могу и с одним, а вы — женщина. — Затем Сеня галантно поклонился врачу. — Вера Григорьевна, все таксисты нашего парка будут возить вас бесплатно. Вы только скажите, что вы Тищенко. Будьте здоровы, Стеша, я, моя мама и вся Черноморка ждем вас. Адреса не надо, вы садитесь в такси, приезжайте на Черноморку и спрашивайте: где живет Сеня Петушок? И вы уже в моих апартаментах… Дверь справа, стучать два раза…

Вера Григорьевна проводила ребят, потом долго говорила по телефону, посматривая на Стешу.

— Хорошо, профессор, через час она будет в вашей клинике. — Положила трубку и сказала: — Стеша, переодевайся, поедем в клинику профессора Крамова.

Профессор осмотрел Стешу и пригласил в кабинет Платона.

— Вы можете спокойно уезжать домой, Платон Андреевич. Да, да, спокойно, мы со Стешей уже обойдемся без вас… Будем делать операцию.

— Когда, профессор?

— Я еще не знаю. Но думаю, что весну ваша Стеша увидит уже без повязки.

— Спасибо вам, профессор.

— Рано, тьфу, тьфу, тьфу, — трижды сплюнул Крамов. — Вот моя визитка, вы можете иногда звонить мне…

— А приезжать можно?

— Это уже будете спрашивать разрешения у Стеши и у Александра Ивановича Мостового.

— А вы разве знаете его? — удивился Платон.

— Лично нет, но мы с ним несколько раз переговаривались по телефону. И с Шаблеем тоже, — добавил Крамов. — Мы с Павлом Артемовичем давние знакомые, еще с фронта… Стеша, прощайся — и марш в палату! Можете целоваться при мне, я уже имею внуков и вот целую стопу историй болезней.

Платон обнял Стешу.

— Пиши.

— И ты, Платон, милый мой… Я так счастлива…

XX

— Как Стеша? — Галина бежала навстречу Платону. — Шрамы большие? Она в клинике у профессора Крамова?

— Сейчас все тебе расскажу, Галина. — Платон обмахнул веником ботинки, зашел в кухню. Бросил в угол чемоданчик и сел возле плиты. — Холодно…

— Раздевайся, сейчас я тебе дам чаю или кофе. И Саше позвоню, он просил сказать, как только ты приедешь.

Галина суетилась, звонила по телефону, варила кофе. Платон наконец снял шапку, и Галина вскрикнула:

— Платон, какой ты седой! Погляди! — тянула брата к зеркалу.

— Да что там смотреть, такой и был.

Галина подала кофе и выжидательно смотрела на брата.

— Я начну с конца, Галинка, — улыбнулся Платон.

— Хорошо.

— Стеша приедет в Сосенку, ко мне…

Вошел Мостовой.

— Наконец-то! — Саша крепко обнял Платона. — Хотя бы позволил. А то поехал и как в воду… Значит, к тебе она приедет?

Платон понял, что Мостовой слышал его слова.

— Только имей в виду, — продолжал между тем Мостовой, — чтоб обязательно была свадьба. А то у нас не так, как у людей. Мы с Галинкой просидели в поезде… Хочу, чтобы свадьба была настоящая, с музыкой, с песнями на все село, на все горы Выдубецкие. Согласен?

— Согласен!

— Галя, ты свидетель! — Саша обнял за плечи жену. — Ну, а в Сосенке Турчин с Отаром за эти дни развернулись! Начали делать великолепные блоки для домов колхозников, уже кладут фундаменты. Вот это, Платон, индустрия! Мы с нашей техникой лет пять строили бы эти дома. Деньги нам перевели, все согласно нашим актам, до копейки. Щедро, ничего не скажу. Приедешь домой, собирай комиссию, и выплачивайте людям наличными. Подскажи, чтобы больше разводили скота, пусть растят сады, не отступайте от плана застройки села.

— Ты, Саша, говоришь, чтобы скота больше разводили… — начал Платон…

— Как можно больше, Платон, и в колхозе и в каждой семье. Уже сейчас в Выдубе живет почти триста семейств, а всего рабочих на «Факеле» — около двух тысяч. Весной будет пять. Надо, чтобы у нас были большие базары, кооперативные магазины. Турчин обещал построить универмаг и десять магазинов, ресторан. Через год ты сам не узнаешь Сосенку и всего нашего района.

— Я все понимаю, Саша, но ты и меня послушай. Если мы затопим наши луга, то чем скот будем кормить? Чем? У государства просить или у Турчина? Ты мне об этом скажи, а о том, что надо разводить как можно больше скота, я сам знаю… Вот был в городе — очередь за мясом, рабочие стоят, их жены… Душа болит. Без кормов я ничего не сделаю.

— А какой выход, товарищ ученый? Диссертации пишете, — усмехнулся Александр Иванович, — а на деле что?

— Если б уран не забрал у Сосенки две тысячи гектаров земли, то мы б вам показали, товарищ секретарь райкома…

— Верю, Платоша, верю, друже, но мы должны с тобой думать и про, уран… Да, да. Он тоже наш… как и хлеб.

— Это правда, Саша, — задумался Платон. — Только прикоснулись к этому урану на Выдубецких холмах, а он уже в самом деле наш, входит, в каждый дом, не минует никого… Наш. Планы колхоза — вверх тормашками, судьбы людские и те ломаются… Сноп обеими, руками врос в землю, умрет за это поле, а Юхим смеется, кромсает берега Русавки и ждет, когда будет море…

— А ты мне так и не сказал, что будешь делать, как председатель колхоза, на своих четырехстах гектарах? — Мостовой наклонился к Платону. — Отвечай.

— Я думаю об этом и уже советовался с Мазуром, с Макаром Подогретым, Кожухарем, Колядой. Надо реорганизовать хозяйство, специализировать. Огородина, картошка — одним словом, овощеводство. Сады. Больше ничего мы не потянем, — сказал Платон. — К сожалению, больше ничего. Мало земли, очень мало.

— Ну, скажи, Платон, а сколько тебе надо земли?

— Как сколько? — не понял Гайворон. — Хотел бы всю, но… Я должен уступить урану… Нам надо с ним дружить…

— А если реально, чтобы… дружить и к тому же земля была? Только не размахивайся на тысячи гектаров, — предупредил Александр Иванович.

— Ну… ну… хотя бы еще гектаров шестьсот, — решил Платон.

— Столько не обещаю, а четыреста под зерновые и сто — лугов, полагаю, Сосенке можно выделить.

— Ты что, чародей? Где ты их возьмешь? — Платон все еще воспринимал это как шутку. — А-а, понимаю. Турчин ошибся в расчетах, и теперь нам возвратят. Тогда дело другое.

— Турчин не ошибался еще ни разу… И, к сожалению, он тебе, Платон, не сможет вернуть ни гектара.

— Тогда ты, Саша, просто морочишь мне голову, ну тебя! — Платон махнул рукой.

— Нет, Платон, — серьезно промолвил Мостовой, — я говорю правду.

— Откуда же эта земля возьмется? Очень хотел бы я это знать!

— Платон, — Мостовой положил руку на колено Гайворона, — самая большая ошибка руководителя, малого или большого, состоит в том, что он думает, будто его… умственные способности возрастают пропорционально должностям, которые ему приходится занимать. Ну, это ты знаешь… Есть огромное число умных людей, прирожденных мудрых политиков и среди тех, кого у нас так примитивно и поверхностно кое-кто называет простыми. Меня лично это возмущает. Разве есть люди простые и непростые? Если он в осенние ночи по двенадцать часов сидит на тракторе или добывает уголь, то это — простой человек. А я, например, секретарь райкома партии, или какой-нибудь писатель, мы уже не простые… Ну, об этом не здесь надо говорить, а на высоких форумах… Так вот, мы с тобой ничего не сумели придумать, как Сосенке легче, без большой боли, подружиться с ураном, а  п р о с т ы е  люди нашли выход. Читай, — Мостовой протянул Платону письмо, отпечатанное на машинке.

«Центральному Комитету Коммунистической партии Украины.

Копия: Секретарю областного комитета партии

тов. Шаблею П. А.

Секретарю Косопольского райкома партии

тов. Мостовому А. И.

Заявление от члена КПСС Снопа Нечипора, беспартийных большевиков Кожухаря Михея и Чемериса Саввы, потомственных безземельных пролетариев и организаторов колхоза «Родное поле» села Сосенки Косопольского района.

Дорогие товарищи! Мы получили от нашего правительства письмо с просьбой к нам, колхозникам, чтобы мы отдали свою землю для строительства объекта «Факел». Мы знаем, что это надо сделать для того, чтобы наше государство было еще более крепким и чтоб все мы стояли неприступной стеной против всего империализма. Потому, что нам надо строить светлое будущее всего человечества — коммунизм, как учил и учит нас товарищ Ленин.

Пишем вам правду, что на первом собрании мы такого решения не приняли, так как никто ничего не знал. Товарищ уполномоченный из области начал нас пугать тем, что будет переселение сосенского народа в Крым и в Казахстан. Мы, как сознательные коммунисты и беспартийные большевики, в это не поверили, но некоторая трудящаяся масса начала сомневаться и расходиться по домам… Расходились еще и потому, что вышеупомянутый уполномоченный сказал, будто решение примут и без нас. На втором собрании, когда перед нами выступил Арсений Турчин и районные руководители, когда нам показали на планах, что оно будет, и когда мы своими глазами увидели, какие построят дома для тех, чьи усадьбы будут затоплены морем, — мы проголосовали за «Факел», хотя нам было очень жаль нашей земли, на которой выращивали хлеб еще наши прадеды, и мы, и дети наши. Наша Сосенка в последние годы давала народу столько хлеба и всякой продукции, что многие колхозники были награждены лично орденами и медалями, а одному человеку даже присвоили Героя Социалистического Труда.

Теперь у нас строится «Факел», город Выдуб, дамба и идет такое движение в селе, что машины грохочут по целым суткам и по неделям. Наши дети тоже уже пошли в рабочий класс к Турчину и Отару Долидзе. Но близится весна. Вскоре прилетят журавли, и надо будет выходить в поле, а поля у нас очень мало. Так мы обращаемся к вам с прошением и предложением, чтобы этот уран, который наша земля даст народу, не лежал только на наших руках. Партия учит нас, что все наши народы — братья. Если так, то надо, чтобы все и делалось, как между братьями. Мы просим, чтобы народ наших соседних сел Переорок и Городища вошел в наше положение и выделил из своих колхозов для нашей артели по триста гектаров пахотной земли и немного лугов. Потому, что это тоже политика. Их земли смыкаются с нашими, так что отделить очень легко. А они не обеднеют. Мы полагаем, что это будет по-коммунистически, ибо человек человеку друг, товарищ и брат. А если мы получим хотя бы тысячу гектаров земли, то наш колхоз будет еще развиваться, давать продукцию и мы будем жить. Просим обсудить наше письмо и написать в Сосенку на имя Нечипора Ивановича Снопа.

С коммунистическим и большевистским приветом к вам

С н о п  Н е ч и п о р, К о ж у х а р ь  М и х е й  и  С а в в а  Ч е м е р и с».

— Ну, что ты скажешь, Платон? — спросил Мостовой, когда Гайворон закончил читать.

— Это все Нечипор Иванович!

— Павел Артемович пригласил Снопа в обком и поехал с ним в ЦК партии. Первый попросил, чтоб прибыл Сноп.

— А как это будет практически, Саша? — спросил Гайворон.

— Шаблей сказал, чтобы Нечипор Иванович, Михей и Савка Чемерис сами поехали на собрания колхозников в Переорки и в Городище и просто зачитали свое письмо… Можешь быть уверенным, Платон, что Сосенке колхозники не откажут. Четыреста — пятьсот гектаров вы получите!

— Вы будете обедать или уже забыли обо всем на свете? Сошлись! Хотя бы раз, когда встречаетесь, спели или в дурака сыграли, — сердилась Галина.

— Галинка, сдаюсь! — Мостовой начал помогать жене. — Пообедаем и как засядем в дурака, так… Нет, сегодня не смогу. Завтра будем с тобой играть…

Платон позвонил в Сосенку Макару Подогретому.

— Мы сегодня созываем правление, Платон.

— В котором часу?

— Сейчас начинаем. Хотим поговорить о подготовке к весне.

— Хорошо, Макар, я скоро приеду… Что? Все хорошо, ей лучше, успокой Поликарпа Васильевича… Разговаривал со Стешей по телефону? Тем лучше. От меня всем привет.

Прокоп Минович Котушка, ковыляя, ходил от окна к окну и сдирал с рам белые полоски бумаги, уборщицы мыли стекла, и по всем комнатам райкома гуляли весенние сквозняки, а на косопольских улицах звенели ручьи. Под тоненькой пленкой шершавого льда на посиневших речках, в ярах и в оврагах рождалось половодье.

В приемную Мостового уже несколько раз звонил Бунчук, интересуясь, когда будет секретарь.

— Александр Иванович в Сосенке, — отвечал Котушка. — Обещал скоро быть.

В эту ночь на «Факеле» был объявлен аврал: Русавка вдруг начала разливаться и, сдерживаемая дамбой, ширилась на глазах, подбираясь к стогам сена на лугах, к буртам картошки, свеклы и моркови на полях огородной бригады. Михей Кожухарь поднял тревогу, прибежал к Гайворону. Платон позвонил Турчину, и Арсен Климович поехал в общежитие — послал в Сосенку шоферов, экскаваторщиков, бетонщиков. Машины вязли на лугах, и люди вытаскивали их из весеннего месива.

На рассвете приехал в Сосенку и Мостовой…

К середине дня автоколонна «Факел» перевезла все, что было в буртах и на лугах.

Мостовой и Турчин пошли по дамбе к отводному каналу. Турчин посмотрел отметку.

— За сутки на двадцать сантиметров поднялся уровень воды, Александр Иванович. Хорошо, что успели переселить людей.

— Я прошу вас, Арсен Климович, быстрее закончить строительство домов. У нас еще девять семей живут в клубе, — озабоченно сказал Мостовой.

— Сегодня пошлем еще две бригады строителей, — пообещал Турчин. — Давайте, Александр Иванович, выйдем на тот берег.

Крутая тропинка карабкалась вверх. Турчин в кожаной куртке и резиновых сапогах легко шагал по дорожке и не заметил, что Мостовой далеко отстал. Каждый шаг давался Мостовому с усилиями, нечем было дышать, он хватался руками за колючие ветки боярышника и еле переставлял ноги. Ему казалось, что каждый шаг будет последним. Турчин оглянулся.

— Что с вами, Александр Иванович?! — Он подбежал к Мостовому.

— Ничего… просто я… устал.

Турчин взял Мостового под мышки и почти вытащил на крутой берег Русавки.

— Я забыл дома валидол, Арсен Климович, но в машине есть, если можно, то…

…Мостовой сел на камень, расстегнул воротник рубахи, закрыл глаза. Здесь, на высоком берегу, под свежими ветрами, Александру Ивановичу стало немного легче, и он уже пожалел, что побеспокоил Турчина. Поднялся, подставил грудь ветру, глубоко вдохнул настоянный на весенних почках воздух и почувствовал — приступ прошел.

Тут, на берегу Русавки, в самом деле было хорошо. Перед глазами Мостового вырисовывались контуры могучего «Факела», чернели Выдубецкие холмы, а поля кое-где еще были покрыты серым снегом. Прошел поезд с платформами, груженными саженцами, — лесной министр сдержал свое слово. Красиво будет, когда вырастут вокруг Русавского моря леса… Хорошо, что и земли прирезали соседи Сосенки. Был бы помоложе Нечипор Иванович, вот кого бы избрать секретарем партийной организации! Где же это Никита? Пора ехать в райком. Сегодня встреча с парторгом ЦК на строительстве — Сергеем Стояном. Надо готовиться к партийной конференции на «Факеле». Почти на восемьсот коммунистов увеличилась партийная организация района. Это сила! Эх, если б только здоровье, если б не это проклятое сердце… Ну, ничего, Саша, летом поедешь с Галей и Андрейкой к морю, в горы. Жизнь, собственно, только начинается. Хорошо, что Галина забеременела. Если б родила ему дочурку… Нет, Мостовой, все прекрасно на этом свете!

Примчались «Волга» и газик Гайворона. Никита подал Мостовому таблетки.

— Что с тобой, Саша? — подошел Платон. — Опять сердце?

— Мне уже хорошо. Спасибо вам за хлопоты, Арсен Климович. Мне надо в райком. Встретимся на партконференции!

— Саша, тебе надо лечь в больницу.

— Не выдумывай, Платон, — отмахнулся Мостовой. — Стеше звонил?

— На завтра назначена операция. Крамов сказал, что через месяц я смогу ее увезти. Саша, через месяц! Понимаешь?

— Понимаю. Давай закурим. — Мостовой протянул руку.

— Тебе нельзя! Не дам.

— Давай, давай, что-то потянуло закурить. — Мостовой взял сигарету и жадно затянулся. — Я еще вот о чем хотел тебе сказать. Звонил профессор из Киевского университета.

— Тот, что руководил физико-математической олимпиадой?

— Да. Степан Петрович Корчак. Просит, чтобы Васька, как победителя областной олимпиады, направить в школу особо одаренных учеников. Пусть закончит там десятый класс по специальной программе, и тогда Корчак возьмет его на свой факультет. Порадуй Васька, пусть едет.

— Хорошо. Пусть едет, — с грустью промолвил Платон. — Последний вылетает из нашего гайворонского гнезда… Останусь один…

— Почему один? Вы со Стешей еще гайворонят наплодите. Хоть пятерых. Чтоб род был крепкий, замешенный на сосенском хлебе и на уране. Будь здоров, Гайворон! — Мостовой шутливо толкнул Платона в грудь и уехал.

В кабинете Мостового на столе синели в вазе первые подснежники, а по стене бегали солнечные зайчики — ветерок покачивал форточку. Александр Иванович, просмотрев сводки, сказал секретарше, что начнет принимать посетителей.

Первым появился Бунчук. Был он почему-то в парусиновом белом кителе, в синих брюках и сверкающих галошах.

— С весной, Александр Иванович! — приветливо поздоровался и сел напротив. — Я насчет моего заявления… Хотел бы знать вашу мысль, а то Василий Васильевич уже тово… перешел на пенсию, так я… Заверяю вас и районную партийную организацию, что все планы и вопросы будут выполнены.

— Петр Иосипович, я не против, чтобы вы заняли пост директора маслозавода, но завод подчиняется тресту, и кадры подбирают они сами.

— Я написал уже в трест и прошу, чтобы вы поддержали мою кандидатуру, — канючил Бунчук. — Я не Кутень, я наведу железный порядок и все вопросы поставлю ребром.

— Кутень справлялся с работой, — заметил Мостовой.

— Масштаба у него не было. Мелкий человечишка, своих свиней откармливал государственной пахтой.

— Вы дружили с ним, вам виднее.

— Кто, я? Александр Иванович, не верьте. Разве может быть у меня общая платформа с Кутнем? Сыну его дали пять лет, а я чтоб дружил? В этом вопросе я — железный. Так что прошу поддержать.

В дверях Бунчук столкнулся с Кутнем, чуть заметно кивнул ему головой, поднял руку, будто приветствовал демонстрантов, и сказал:

— Все задания я выполню, товарищ первый секретарь райкома партии!

Кутень, маленький, сгорбленный, стоял посреди кабинета. У него дергался глаз, и поэтому казалось, что Кутень все время заговорщически подмаргивает собеседнику.

— Прошу садиться, — пригласил Кутня Мостовой.

— Нет-нет, я постою.

Пришлось Мостовому встать и проводить Кутня к креслу.

— Слушаю вас, Василий Васильевич.

— Хочу просить, чтобы вы, Александр Иванович, позвонили в Киев в Верховный суд… Пусть уменьшат срок, пять лет — это много. Он был пьян и… случилось.

— Я вам вчера по телефону сказал, что не имею никакого права вмешиваться в судебные дела. А во-вторых, считаю, что суд обошелся весьма гуманно с вашим сыном. Он — убийца… Только сломавшееся лезвие спасло жизнь Стеше… Понимаете? И все это лежит и на вашей совести.

— Я его воспитывал… — подморгнул Кутень, — а… он отбился от рук… Так что, не напишете?

— Нет, не напишу. Убийц нельзя защищать, да еще и всех тех, кто мешает нам жить — клеветников, чинодралов, карьеристов, анонимщиков. Они убивают души людские, веру.

— Если вы говорите о клеветниках и анонимщиках, — подморгнул Кутень, — то имейте в виду, Александр Иванович, что на себя я это не беру. Я не писал.

— Откуда вы взяли, что я имею в виду вас?

— Вы не сказали, а подумали, — заговорщически моргнул Кутень. — А я не писал. Бунчук писал и на вас, и на Гайворона, а я нет. Спросите у моей жены Надежды. Он и на меня писал анонимки в трест, будто я ворованной государственной пахтой откармливаю свиней и продаю мясо. А я пахту покупаю за собственные деньги, и у меня есть квитанции… Пусть народный контроль проверит. Что ж, я пойду. С комприветом, Александр Иванович… Думал, поможете, а оно…

— Кто там еще есть? — спросил Мостовой секретаршу, когда вышел Кутень.

— Товарищ Валинов.

— Просите, — сказал Мостовой и подумал: что это за букет сегодня такой?

Валинов еще на пороге протянул руку и так подошел к самому столу:

— Рад видеть вас в расцвете, так сказать, сил и энергии, дорогой Александр Иванович. — Заметив сухость Мостового, Валинов сразу перешел на официальный тон, но что-то и в этом его тоне звучало сладенькое, заискивающее. — Наношу официальные визиты, Александр Иванович, но начал с райкома, ибо как писал поэт: «Все мы ходим под Цекою…» Посылает партия, так сказать, на усиление мясо-молочной промышленности, — хрипло засмеялся. — Назначили директором Косопольского маслозавода…

— Если назначили, работайте, товарищ Валинов. — Мостовой возвратил бумажку. — Желаю успехов.

— Я скажу вам правду, Александр Иванович, — мялся Валинов. — Сами понимаете… Я привык к масштабам и… приехал сюда не по своей воле…

— Конкретно, что вы хотите, товарищ Валинов?

— После всей этой истории, которая случилась между нами… Я думаю, что вам не очень будет приятно видеть меня в районе, а поэтому я… просил бы вас, чтобы вы… нашли возможным… замолвить об этом слово в обкоме или в облисполкоме… и… отказаться от моих услуг. У меня определенные связи, прошу понять меня правильно, в Киеве и в Москве, а Косополье… Я был бы вам безмерно благодарен, если бы вы позвонили товарищу Шаблею. — Валинов даже придвинул ближе к Мостовому телефонный аппарат.

— Я вас понял, — улыбнулся Мостовой. — Вас, как коммуниста, инженера, обком посылает на работу в Косополье, а вы… вы не желаете выполнить это решение? Мы же вас охотно принимаем, вы хороший организатор, знаете производство, кроме того, мы хотим в этом году начать реконструкцию маслозавода, так что беритесь за дело… К вам у меня нет претензий, бюро обкома, как вам известно, во всем разобралось, а то, что вы писали про меня, это… ваше личное дело. Приветствуйте своих друзей в Киеве и в Москве.

Валинов вышел, хлопнув дверью, а потом, опомнившись, просунул в кабинет голову:

— Извините, Александр Иванович! — и тихо прикрыл дверь.

Через приемную прошел на цыпочках, и только на райкомовском подворье шаг его стал четким.

В восемь часов вечера к дому № 1 на Пушкинской улице прибыла колонна такси во главе с Сеней Петушком. Сеня принял на себя руководство проводами Стеши и Платона. По его команде все таксисты, явно нарушая порядок славного города Приморска, трижды протяжно просигналили, оповещая, что кортеж прибыл. Стеша в черных очках вышла на балкон:

— Мы уже идем, Сеня!

— Ну, на колеса! — улыбнулся Борис Аверьянович, когда Стеша вернулась в комнату.

— Счастливой дороги и счастливой жизни! — пробасил профессор Крамов.

— Спасибо вам за все, за все, — растроганно промолвила Стеша. — Я счастлива оттого, что у меня столько друзей и… что живу на этом белом свете.

— Попутного вам, Стеша и Платон, ветра и три фута под килем! — провозгласила Клава, заливаясь слезами.

— Я хочу Стеша, чтобы ты… еще вернулась в кино, — сказал Лебедь.

— Дорогой Борис Аверьянович, не надо показывать народу шрамы на лице какой-то Стеши Чугай! — Она обняла своего учителя.

— Я надеюсь, что они… исчезнут. Как, профессор? — Лебедь обратился к Крамову.

— Будем надеяться, — ответил Крамов. — И главное, чтобы не было у людей шрамов… на сердцах…

Все высыпали на улицу, Сеня открыл дверцу машины и посадил рядом с собой Стешу.

— Платон, вы должны знать свое место. — С этими словами Сеня подал Стеше маленькие сережки с голубыми камешками. — Стеша, это от моей мамы. Когда вы были у нас, видели, как она двадцать раз выходила из-за стола? Нет, вы видели?

— Видела.

— Это она ходила искать сережки. Моя мама, если что-то положит, то найти сумеет только великий специалист из уголовного розыска… Мама наказывала, чтобы вы их носили, они приносят счастье.

— Благодарю…

— Женя! Коля! Вы что, никогда не видели витрин, да? Возьмите отпуск и можете стоять перед ними хоть все двадцать четыре профсоюзных дня! По машинам, а то я не настолько знаком с начальником вокзала, чтобы задержать поезд.

К поезду подоспела с дежурства Вера Григорьевна, обняла Стешу:

— Делай все так, как я тебе велела. Закончится мазь, пришлю еще; не забывай о ежедневном массаже, — давала последние наставления. — И не прячься от солнца. Со временем никто и не увидит этих рубцов.

— Очки, очки, Стеша, не снимай полгода. Помни, — строго наказывал Крамов.

— Счастливого плавания! — пожелала Клава. — Летом жду тебя!

— Очень извиняюсь, — протиснулся к вагону Сеня. — Слово хочет сказать Женя.

Женя, краснея, протянул Стеше целую связку ключей.

— Это запасные — от наших машин. Мы дарим их вам, уважаемая Стеша Чугай. Если вы приедете в наш город, то любой таксист, которому вы покажете эти ключи, будет вашим другом.

Взволнованная Стеша прижала ключи к груди, как дорогой подарок.

— Очень извиняюсь, но Женя не имеет фантазии и забыл сказать, что это ключи, хоть они и железные, не только от машин, но и от наших сердец.

Поезд тронулся, и Сеня, выхватив из рук Жени бутылку шампанского, разбил ее о колеса вагона.

— Счастливо-о-о!

…Приехав в Косополье, они решили не заходить к Мостовым, а позвонить им уже из Сосенки и пригласить Галину и Сашу в гости. Сошли на станции Выдуб, подхватили чемоданы и направились к Сосенке через поле.

— Платон! — радостно крикнула Стеша. — Посмотри, все вокруг золотое! — Она не могла оторвать взгляда от широченного разлива Русавки.

Платон остановился у ветряка, подошла Стеша.

— Вот и наш ветряк! — тихо промолвила она. — Наш старенький добрый ветряк. Платон, Платон, погляди! — Стеша, подняв голову, показывала куда-то в небо. — Да нет, на крыло, вон на то, что вверху. Видишь?

— Вижу, Стеша.

— И я вижу, и я вижу, обоими глазами вижу! — Стеша сорвала очки и, не щурясь, глядела в синее небо.

— Стеша, надень очки!

— А я вижу, Платон, вижу! Прочти, что написано на том крыле, прочти!

— «Стешка плюс Платон — любовь». — Платон обнял Стешу и тихо сказал: — Любовь, моя ты любовь…

Из дому Платон позвонил сестре.

— Как вас встретила родная земля? — спросила взволнованная Галина.

— Стеша, Галина спрашивает, как нас встретила родная земля?

— Скажи, что встретила весной…

— Встретила весной, — повторил Платон. — Мы ждем вас сегодня, Галя! Это самый счастливый день в моей жизни, запомни, Галя.

— Я запомню, Платон. Это первый день вашего счастья.

— А где Саша?

— Еще на рассвете поехал в колхозы. Сказал, что будет в десять. Созвал бюро, люди ждут, а сам не появляется. Сейчас уже двенадцать.

— Не волнуйся, задержался где-то, — успокаивал сестру Платон. — Ждем вас!

— Как только Саша приедет, мы сразу же к вам…

Мостовому стало плохо, когда он выехал из Переорок. «Наверное, устал, — подумалось Александру Ивановичу, — надо было взять шофера, не послушался Гали… Ну ничего, доеду… на валидоле…»

«До Телепенек 16 км», — прочитал на дорожном указателе и улыбнулся, вспомнилась песня «Телепеньки мои, Телепеньки, ты родная моя сторона…».

Нет, надо передохнуть, решил он и свернул на обочину. Лежать в машине было неловко, поэтому взял плащ и поднялся на бугорок, — там сухо и солнце… Но почему подкашиваются ноги? И грудь будто налилась оловом… И страшный звон в ушах. Кинул на землю плащ, огляделся вокруг. С какой-то неутолимой жадностью вбирал в себя эту весеннюю красоту земли его взгляд…

Курли, курли, курли…

Летіли журавлі…

Журавлики, журавлики, журавлі,

Поклонитеся від мене всій рідні, —

вспомнил, как пела мать. Его старенькая мать…

Курли, курли, курли…

Чуєш, брате мій,

Товаришу мій…

Відлітають сірим шнуром

Журавлі у вирій…

«Кру, кру», — слышалось над самой головой Саши Мостового, хотя черный клин пролетал в высоком поднебесье… Саша проводил журавлей взглядом и упал на теплую сырую землю…

Похоронили Александра Мостового на Выдубе. Так пожелала Галина. Насыпали высокую могилу, и на ней черным пламенем мрамора рвется в синее небо памятник.

Шумят упругие ветры, где-то внизу бьется о берега Русавское море, цветут в Сосенке сады, а на холмах сотрясается земля от грохота машин, вгрызающихся отвалами бульдозеров и ковшами экскаваторов в ее недра.

Вгрызаются люди напряжением мысли и мускулов, чтоб добыть из Выдубецких холмов серебристую руду, которую на «Факеле» и в Сосенке все называют просто ураном…

Тянутся к солнцу цветы на могиле Саши Мостового, зеленеет трава — люди всегда стремятся чем-то  ж и в ы м  утвердить свое превосходство над смертью. И поэтому играют на улицах и в сквериках Выдуба дети, ездит на своей линейке по полям грустный Нечипор Сноп и поют вечерами девушки.

Жизнь…

Утром вышла газета с отчетом о пленуме райкома партии. После звездочек люди прочитали:

«Пленум рассмотрел оргвопрос. В связи со смертью Мостового А. И. первым секретарем Косопольского РКП Украины единогласно избран Гайворон Платон Андреевич».

Жизнь…

Примечания

1

Чистик — палочка с наконечником для очистки плуга от земли (обл.).

2

Гаття (межд.) — понукание лошадей.

3

Горобець — воробей.

4

«Как за батька» — старинная украинская поговорка.

5

Вовкулака — оборотень, вурдалак.

6

«Скакать в гречку» — грубо: блудить (разг., шутл.).

7

Обручка — обручальное кольцо.

8

Научно-исследовательский институт эстетики, самообслуживания, рекламы и механизации торговых учреждений.

Content

На белом свете. Уран

НА БЕЛОМ СВЕТЕ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

УРАН

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

Примечания