Вера Порет

Жестокий эксперимент

1

Солнце ослепляет, не дает поднять глаза к небу и посмотреть, есть ли тут птицы. Голубой купол упирается в спокойное море. Есть ли в этом месте какая-то жизнь, помимо той, что скрыта в этих водах?

Держу стакан с оранжево-красным коктейлем. Мне намешали соки ананаса, грейпфрута и каких-то ягод. Странное сочетание кислого и сладкого щиплет язык. А еще там много льда, который делает напиток слишком холодным, и от него сводит зубы. Его хочется выплеснуть в море, но, боюсь, что рыбам он не понравится.

Жарко. Если я сниму рубашку и останусь в белом купальнике, не будет ли это чересчур вызывающе?

Я всего лишь расстегиваю несколько верхних пуговиц и позволяю легкому бризу щекотать тело. Длинные светлые волосы слегка вьются, и я чувствую себя обворожительной красоткой из романтического фильма.

Здесь много шумных людей. Все веселятся и пьют такие же оранжево-красные коктейли из полосатых трубочек. Я свою выкинула сразу. Надо было выбросить и коктейль.

И урны я тут не вижу. Куда девать мусор?

Кручу головой и замечаю, как один мужчина смотрит на меня не отрываясь. Будто раздевает взглядом.

Он высок, у него чуть смугловатая кожа, коротко стриженные темные волосы и карие глаза. Его брови чересчур густые, прямо-таки черная лесная чаща, но внешности не портят, как и нос с заметной горбинкой. Одна бровь будто надорвана, под ней наверняка прячется шрам. Впрочем, сейчас важно не то, как этот мужчина выглядит, а его настрой. Он уже готов покорять сердца, а я желаю сдаться.

Подмигиваю ему. Он улыбается. Не широко, а еле заметно. Он понимает мой сигнал и идет в мою сторону, протискиваясь между веселящимися людьми. Чувствую себя школьницей. Чертовски привлекательной, развязной и готовой на все.

– Привет! – говорит он и смотрит прямо в глаза, а я не выдерживаю этого изучающего взгляда, смущаясь, закручиваю прядь светлых волос и пытаюсь прикрыть ею улыбку.

Мы говорим о какой-то ерунде: о том, что слишком жарко, солнце заставляет жмуриться и чересчур много людей вокруг.

Он мне нравится. Я хочу его прямо сейчас и прикидываю, есть ли тут укромный уголок.

Цепляюсь за его последнюю фразу и предлагаю пойти туда, где будет потише.

Красавчик одобрительно ухмыляется и наконец берет меня за руку. Его ладонь прохладная – то, что нужно в жаркий день. Я не знаю его имени. Сейчас имена не имеют значения – мы просто наслаждаемся мгновением, и совсем не важно, что было до и что будет после. Радоваться без оглядки на прошлое и будущее – не это ли истинное наслаждение?

Слышу, как кричат чайки. Откуда они здесь? Берегов не видно, наше ослепительно белое судно окружает синее бескрайнее море. Взрывной хохот раздается справа, стук каблуков и бряцание посуды – слева. Здесь ресторан. Вижу круглые открытые окна, а за ними длинные прямоугольные столы. Люди едят, болтают и смеются. Всем весело.

Мне тоже!

Поворот, и я чуть не врезаюсь в белую стену. Хохочу и тут же прикрываю рот свободной рукой. Вторую крепко держит мой спутник.

Мы вбегаем в каюту с кроватью, накрытой бордовым покрывалом, и он вдруг останавливается. Лицо его серьезное, даже хмурое. Густые брови сдвинуты, и между ними пролегают вертикальные складки.

Он странно смотрит на меня, будто я не оправдываю его ожиданий.

– Где твой коктейль?

Ты разве пить сюда пришел, красавчик?

– Какая разница? Оставила где-то.

Не помню где.

Вешаюсь ему на шею и целую. Он холоден, как будто мы в браке уже тысячу лет и сейчас он уйдет на работу, а я останусь дома варить борщ. Я не этого жду!

Шепчу ему, какая отличная тут кровать. Какое изголовье! На вид будто бархатом оббито. Мягкое наверняка. Он сопротивляется, пытается меня отпихнуть, убрать мои руки с его шеи и говорит, что пришел сюда не за этим. А за чем же, милый? Я видела, как ты меня рассматривал там, на палубе. Оценивающе, с интересом. Глаз с меня не сводил. Нет, я не отпущу тебя. Ты слишком хорош.

Он сдается и целует меня в губы совсем как надо: долго, скользя руками по спине. Я сжимаю его еще крепче. Теперь ты точно никуда не денешься! Чувствую, что он расслабляется, и немного отстраняюсь, чтобы запустить руку под его футболку. Подразнить. Он отталкивает меня не сильно, будто играет, и я распаляюсь еще больше. Наконец он снимает с себя футболку, отбрасывает ее в сторону, снова впивается в мои губы, и мы вместе падаем на кровать.

Что это было? Эффект от цитрусового микса? Голова раскалывалась на тысячу частей.

Я пыталась проморгаться и избавиться от сонной пелены, все еще стоявшей перед глазами. Пришлось хорошенько потереть веки пальцами, чтобы окончательно отогнать цепкий мир грез. Все вокруг было красно-коричневым: шкафы, полки, прикроватная тумба. Даже на потолок не пожалели бордовой краски. У того, кто создавал интерьер этой комнатенки, были явные проблемы со вкусом и здравым смыслом. От этого темно-красного цвета тошнило. Я приподнялась на локте и увидела себя в большом зеркале, приделанном к дверце платяного шкафа. Алое покрывало пришлось натянуть до шеи, чтобы спрятать под ним наготу. Неужели я натворила дел прошлым вечером? Или днем. Или час назад.

Я обернулась. Возле меня лежал парень с широкой спиной и темными волосами.

Качало и мутило. Я пыталась вспомнить, где нахожусь. Боль в голове начала утихать. Бордовые полупрозрачные занавески не закрывали круглого окна, и оттуда в комнату проникал дневной свет.

Мы на корабле. Или на яхте. Короче – в море. А вот на этого мужчину я сама набросилась как голодная кошка. Не помню, чтобы я поступала так раньше: тащила в постель первого встречного. Какой стыд!

Мой кавалер обернулся. Он наверняка счел меня легкомысленной и доступной женщиной. Я отвернулась, чтобы не ловить его взгляд. Чувствовала я себя последней дрянью. Может, моя мать была права, когда называла меня гулящей?

– Как спалось?

– Нормально, – ответила я, пытаясь скрыть за напускным весельем свою неловкость. – Не помнишь, куда я швырнула платье?

– Под дверью остались твои брюки.

Ох…

Я была в розовых брюках, обтягивавших мой почти идеальный зад, и легкой рубашке в мелкую клетку. Минималистичный белый купальник валялся посреди комнаты на бордовом ковре.

Мне надо было одеться, а мужчина никак не отворачивался. Я совсем не помнила, что случилось между нами. Наверное, что-то неприличное. Но мне не хотелось скидывать покрывало и показывать незнакомцу обнаженное тело. Я ведь его совсем не знала. Помнила только его улыбку, густые брови, одну из которых рассек шрам, и глупый вопрос о коктейле. И правда, куда я дела эту оранжево-красную смесь?

– Тебе не надо умыться? – спросила я в надежде, что он уйдет в туалет, а я быстро схвачу свои вещи и как-нибудь под покрывалом нацеплю их на себя.

– Нет.

Не прокатило. Он смотрел на меня и, наверное, чего-то ждал. Нет-нет. Вчерашнее происшествие было разовой акцией. Тем более я ничего не помнила и не желала любовных развлечений. Извини, красавчик, тебе больше ничего не обломится.

– Отвернись, пожалуйста, – сказала напрямую.

Он отвернулся и подождал, пока я полностью оденусь.

– Я тоже отвернусь.

Пришлось отойти к круглому окну, за которым виднелось бескрайнее синее море. Оно выглядело слишком ярким и неестественно спокойным.

Чья это каюта? Никто не всполошится? Или я провела ночь с хозяином этой роскоши?

Он подошел ко мне, натягивая на ходу белую футболку.

– Что ты помнишь?

И что он хотел услышать? Похвалу своим мужским качествам?

– Почти ничего, – призналась я. Не помню, что на меня так подействовало и заставило прыгнуть вместе с ним в постель. И что будет дальше? Наши отношения на этом закончатся? Впрочем, никаких «отношений» я и не помнила. Мы целовались, рухнули на кровать, а потом проснулись вместе полностью обнаженные, и разум достроил недостающее событие.

Мужчина был серьезен, и от хмурого взгляда мне стало не по себе. Он использовал меня? Это, конечно, вряд ли. Я сама на него накинулась так, что стыдно вспоминать. Или он подумал, что я использовала его? Что теперь объявлю о своей беременности и стребую половину состояния? Тоже бред! Я не стала бы рожать от незнакомца. То, что между нами произошло – досадное недоразумение. Он мне нравился, и я, наверное, легла бы с ним в постель, но не так быстро. Не на первой встрече!

Он отвернулся и зашагал к двери:

– Я тоже ни черта не помню.

Кажется, меня звали Ольгой.

– Михаил, – угрюмо ответил мой спутник, не оборачиваясь.

Мы шли сквозь веселящуюся толпу. Лица людей ничего не выражали, просто рот растягивался в подобие улыбки и из нутра вырывался смешок. Фразы ничего не значили. «Какой чудесный день», «как здесь весело», «скажу спасибо капитану и шеф-повару», «замечательный коктейль». Вот и все. Никто не говорил о каких-то делах, не обсуждал прошлое и не рассуждал о будущем. Все были здесь, в этом странном временном отрезке, откуда не видно ни прошлого, ни настоящего.

– Давно мы здесь? – я не знала, что и думать. С памятью явно что-то случилось. Вчерашний день всплывал в голове несвязными обрывками. Улыбчивый бармен протянул мне коктейль, и я пошла греться на палубу, а там заметила вот этого высокого и невероятно обаятельного красавчика. Когда он смотрел в мои глаза, внутри рождался шторм, который заставлял сердце неистово биться. Наверное, со мной случилось то, что называлось «химией». Интересно, он испытывал то же самое ко мне или нет?

– Я тут примерно четвертый день. Тебя вчера заметил.

– Как мы сюда попали?

Мой вопрос так и остался висеть в воздухе над залитой солнцем палубой. Михаил остановился.

– Ты когда-нибудь бывала в морских круизах?

– Нет, наверное.

Вообще-то, я не помнила, что случалось со мной в прошлом.

– Я тоже.

Мы оба не знали, что должны ощущать люди, находящиеся на корабле. Меня качало и мутило, не сильно, а слегка, будто накануне съела что-то не то, а потом еще и ночь не спала. Впрочем, ночью я могла не спать из-за вот этого мужчины. Когда думала о том, что между нами случилось, становилось неловко. Надеюсь, в том прошлом, которое я напрочь забыла, в такие ситуации мне попадать не доводилось, и я не поддавалась дурацким сиюминутным импульсам. Я вроде бы из приличной полной семьи, где строгая мать контролировала каждый мой выход из дома. Нет-нет, я не могла вот так запросто лечь в постель с незнакомцем, пусть даже с очень красивым.

Солнце дарило тепло, и под его лучами клонило в сон. Внутри нарастала тревога и копились вопросы.

– Где моя каюта? – подумала, что спутник мне хоть что-то расскажет. Он ведь находился на корабле дольше, чем я.

– Ее нет. Здесь открыта только одна комната с красными шторами. Другие заперты. Еще есть ресторан и бар, где раздают коктейли. Люди меняются. Я уходил спать в бордовую комнату, а когда возвращался, публика была уже другая.

Людей вокруг было слишком много, и все они напоминали тупых зомби из фильмов про апокалипсис. И это слишком синее море вокруг. Неестественно яркое и чересчур спокойное. Разве оно должно быть таким? Михаил стоял напротив и рассматривал толпу.

– В коктейли подмешивают наркотик?

– Вряд ли, – Михаил сдвинул густые брови. – Все гораздо хуже.

Он что-то знал, но не хотел говорить? Что за идиотская игра? Я ведь совсем не помнила, как села на это судно, как собирала сумку или как покупала сюда билет. Что я хотела получить от этого путешествия? Как долго оно должно было длится? День? Неделю? Две?

– Пойдем за коктейлями, – он схватил меня за руку.

Что за чертовщина? Я не стану снова лакать это пойло!

– Улыбнись что ли, на тебе лица нет.

А откуда же ему взяться? Он остановился, стиснул мою руку еще сильнее и проговорил в самое ухо:

– Люди вокруг ходят, улыбаются, что-то говорят, а внутри чувство, будто рядом кто-то есть. Тебе не кажется, что за нами следят? Те, кого здесь нет. Кто-то наблюдает за всем, что тут происходит. Может, этот кто-то даже знает, что мы будем делать.

Его слова прокатились по моему телу и оставили мурашки. Я будто постояла под ледяным душем. Зачем кому-то нужно за нами наблюдать? Что с того, что группка людей беззаботно веселится на яхте?

Бармен выглядел как робот: его глаза не выражали ничего, как и его лицо. Он брал стакан, протирал его и аккуратно ставил на стол. Без эмоций. Когда мы подошли, его губы расплылись в улыбке. Но не глаза. Они остались пустыми и безучастными. Он выдал нам по коктейлю и проговорил, что сегодня отличный день. После этого улыбка исчезла, и он принялся начищать стаканы. Может, спросить, как давно началась его смена?

Я и рта не успела раскрыть, как красавчик потащил меня к комнате с бордовой кроватью.

Если это сон, то все вполне логично: во сне чего только не привидится! А если нет, то я куда-то влипла.

Я вспомнила свое детство, юность и даже третьесортный университет, который кое-как закончила. Потом пошла работать секретаршей, но меня хватило только на полгода. А после – непроглядная тьма. Уволилась и, наверное, стала искать новую работу. Или нет. Вот здесь память превращалась в черную дыру. Мне было двадцать два года. Я не помнила, как отмечала двадцать третий день рождения. Предыдущие днюхи справляла дома, с матерью и отцом и неизменным тортом с дурацкими съедобными цифрами. Мать заказывала эти бисквитные горы, щедро сдобренные взбитыми сливками и кремом, у одной своей знакомой, и непременно поверх кремовых цветов стояли цифры. Я ненавидела все эти кулинарные изыски и каждый торт в отдельности. Мать не считалась с моими желаниями и отваливала кучу денег за то, что мне было не нужно. Меня бы устроил простой торт из магазина, ведь суть праздника состояла не в поедании всяких дебильных блюд, а в совместном досуге. Подруг у меня не было. С несколькими я переписывалась в сети, но ни одну не рискнула пригласить домой, где царствовала моя мать.

Михаил щелкнул задвижкой. В комнате с красными шторами можно было запереться. Мы поставили коктейли на стол и задернули шторы поплотнее, чтобы никто не смог сунуть к нам любопытный нос.

Сколько на этом корабле тех, кто точно так же не в курсе, что происходит?

– Ты кажешься адекватной.

Спасибо! Именно это я и хотела бы услышать от кавалера на первом свидании. Ну или на втором.

– Ты тоже ничего, – буркнула я.

– Здесь нет камер. Я их не заметил.

– Что было ночью?

– Я спал. Наверное.

Вообще-то, меня интересовало, что было до того, как мы заснули. Успели ли мы пошалить, прежде чем вырубились? Или он вправду ни черта не помнил?

В комнате не было ничего примечательного: кровать с прикроватными тумбами, платяной шкаф, письменный стол, две полки над ним и стул. Все в бордовых тонах.

– Здесь ничего нет, я уже несколько раз проверял, – проговорил Михаил, когда я начала рыскать по шкафам. Мне самой надо было убедиться, что тут никто ничего не оставил. Никаких подсказок. Я откинула алое покрывало, свисавшее до пола, чтобы заглянуть под кровать, но наткнулась на два выдвижных ящика, которые тоже оказались пустыми.

– С каждым часом в моей голове появляются мысли, догадки, воспоминания, – начал Михаил, когда я присела на кровать. – Я почти вспомнил прошлую жизнь, которая была до этого корабля. У меня есть сестра, а у нее больной сын. – Он ходил взад и вперед по крохотной комнате: от окна к двери и обратно, рассказывая про свою сестру Катю и племянника и их непростую жизнь: постоянно приходилось доставать где-то деньги, брать в долг, и он старался изо всех сил помочь близким. – Нужны были деньги на операцию и лекарства. Я хотел их заработать и не знал как. Дальше – чернота. Не помню, чтобы где-то вкалывал. Сидел без работы, иногда ходил на собеседования. А ты что помнишь?

Я рассказала обрывки из своей жизни – те, которые, вероятно, предшествовали этой морской прогулке. Тоже сидела без работы в болоте, устроенным моей матерью. Она упирала на то, что с моими способностями (а вернее, с их отсутствием) я никому не нужна. Ни один нормальный работодатель меня не примет, потому что всем нужны рабочие лошади, а я не способна пахать. Потому что ленивая. Всей душой я желала выбраться из конуры, в которой жила. Может, этот корабль – своеобразный ад для тунеядцев? Однако котла и демонов я не заметила. Толпа снаружи не собиралась нас мучить. Люди просто смеялись и говорили друг с другом, не обращая на нас внимания.

– Тут есть странные помещения.

Его тон начал меня пугать. Он был слишком серьезен и сосредоточен на своих мыслях. Я еще в своих предположениях не разобралась, а он уже про странные помещения начал.

– Это чувство, будто тебя качает и немного мутит, какое-то странное. Фальшивое, что ли.

Меня мутило по-настоящему.

– Я думаю, – он остановился и посмотрел на меня в упор, не мигая и не отводя взгляда, – это все иллюзия, как будто сон наяву. Мы ощущаем запах мяса из ресторана, вкус дрянного коктейля, а на самом деле этого нет. Возможно, нет и коктейля. Не удивлюсь, если нет и тебя.

Я была вполне реальна!

– Все вокруг – обман. Солнца, неба, моря нет. Нет этих пустолицых людей. Ничего нет. Есть только иллюзии. Что-то происходит в наших головах. В моей голове. Мы встретились в каком-то измерении, далеком от привычной жизни. Возможно, наша привычная жизнь – тоже иллюзия.

Он не выглядел сумасшедшим и говорил убедительно. Я верила каждому его слову! Не могли же мы вдвоем сойти с ума!

– Послушай, – подскочил он ко мне и сильно сжал мои предплечья. – Прошу, запомни адрес моей сестры. Если я не выберусь, найди ее.

И он продиктовал адрес раз пять, чтобы я точно его запомнила. Мы с ним были из одного города. Лесная улица, тринадцатый дом, квартира на третьем этаже, из лифта налево. Да запомнила я уже, отцепись!

– Я хочу посмотреть, что за белой дверью.

Он резко разжал руки, и я чуть не завалилась на кровать.

Куда же мы вляпались? Я никогда никому не причиняла вреда. Некому было надо мной издеваться, пытать или устраивать такие эксперименты с иллюзиями.

Я самая обычная девушка с огромной дырой в памяти, которая хочет понять, что здесь происходит.

Мы шли к злополучной белой двери. Я озиралась по сторонам и растягивала губы, изображая улыбку. Будто мне тоже весело. Вообще-то, стало любопытно, что за дверь взбудоражила моего спутника. Он выглядел крепким мужчиной, и я чувствовала себя рядом с ним в безопасности. Надеюсь, он сможет дать отпор, если на нас кто-нибудь нападет. Сама я дралась последний раз в школе, классе в пятом, с мальчиком, который мне нравился. Он любил толкать меня так, что я падала, и приходилось давать сдачи: замахиваться и со всей силы бить его по спине своим миниатюрным кулаком.

Люди вокруг не представляли опасности. Они просто болтали, иногда бросая на нас пустые взгляды, и смотрели не на нас, а сквозь.

Белая дверь была на одном из нижних ярусов. Неприметная, узкая, с круглой хромированной ручкой и незапертая. Михаил уже туда заглядывал и увидел длинный коридор. Зайти туда в одиночку он не решился. А я будто обладаю суперзнаниями и являюсь мастером спорта по борьбе! Красавчик, ты что-то перепутал. Давай пойдем в ресторан и посмотрим, не дают ли тут креветок. Может, на этом судне не так уж плохо. К чему это любопытство? Нас никто с корабля не гонит, нам никто не угрожает. Мы же должны куда-то приплыть в итоге!

Он был настроен решительно и хотел знать, что там за белой дверью. Я желала оставаться в безопасном месте, но он убедил меня, что ничего страшного не произойдет. Возможно, все вокруг – сон, мы проснемся и забудем всю галиматью, которую сочинил уставший мозг. А если все вокруг реально, то вряд ли нам причинят вред, ведь кто-то невидимый допускает, что народ будет веселиться, а не страдать в пыточных камерах.

Дверь поддалась сразу, без единого скрипа. Мы прошли в тесный коридор и закрыли дверь, отрезав веселящихся людей, морской воздух и солнце. Пахло хлоркой, как в больницах. Стены и свет тоже напоминали лечебное учреждение. Лампы светили так ярко, что пришлось прищурить глаза. Мы быстро дошли до конца прямого коридора и уперлись в еще одну белую дверь. Она тоже была не заперта.

Мне подумалось, что мы попали в какие-то технические помещения, где рано или поздно должен был появиться мужик в тельняшке и разразиться ругательствами на двух идиотов, которые зашли туда, куда им заходить не следовало.

Я стояла за спиной Михаила и прислушивалась к звукам нового места. Было тихо. Он приоткрыл дверь, осторожно вышел и потянул меня за собой. Мы очутились в длинном широком коридоре с множеством дверей. Возле стен стояли обитые оранжевым дерматином диваны и черные журнальные столики. В ближайшем к нам конце коридора было окно, а за ним черная решетка. Мы метнулись посмотреть на мир за этими стенами и увидели асфальтированную стоянку, освещенную несколькими фонарями, где легковые автомобили ждали своих хозяев. Никакого моря, чаек и солнца. Шел дождь, и было темно. Мы находились на втором или на третьем этаже.

И ни души!

Что-то стукнуло сзади, и я резко обернулась. Никого не было видно, но чьи-то голоса раздавались совсем близко, за одной из ближайших дверей. Мне не хотелось ни с кем встречаться и выспрашивать, что тут происходит. Я схватилась за Михаила и увидела, что на нем сероватая пижама: мятая рубашка и штаны. На мне было такое же одеяние. Мы беглецы. Психи!

– Сюда, – он потянул меня в сторону двери с большим стеклом, за ней оказалась спасительная лестница.

– Эй!

Я увидела мужчину в белом халате, метнувшегося в нашу сторону с другого конца коридора.

Мы бежали вниз. Сердце колотилось с бешеной скоростью. В голове мелькали предположения. Я больна? Слетела с катушек из-за своей матери? А этот красавчик? Что с ним не так? Он казался нормальным. А я?

Заорала сирена.

Лестница гудела от топота преследователей. Я бежала так быстро, как могла. Сколько людей желали нас поймать? Не меньше десятка! У них есть пистолеты? Шприцы с какой-нибудь дрянью?

Дверь в самом низу оказалась закрытой. Лавина звуков нарастала, топот и гул голосов усиливались. Я схватилась за голову дрожащими руками. Что делать дальше? Кто мы? Михаил дернул дверь пару раз, но она не поддалась. Он отпихнул меня к стене и ударил по двери ногой. Она распахнулась, что-то звякнуло, и на нас дыхнула холодом темная дождливая ночь.

Мы выскочили на мокрый асфальт в мягких кедах. Далеко впереди виднелся забор высотой не меньше двух метров, за ним – чернота. Михаил крикнул: «Беги!»

Я кинулась через пустую автостоянку, машин было мало. Они остались за спиной. Нигде не спрятаться, на этой асфальтированной площадке мы как на ладони. Наши преследователи уже высыпали на улицу. Их голоса были пугающе близко. Слишком близко.

Раздался хлопок, я пригнула голову. Шлепок заставил сердце ухнуть.

Я обернулась и увидела, что Михаил распластался на асфальте. Только дернулась в его сторону, но тут же сообразила, что ему не выбраться: он лежал не двигаясь. Люди в белых халатах приближались.

Рванула к стриженым кустам, высаженным на клумбе посреди стоянки. Раздался второй хлопок, я споткнулась и чуть не завалилась на асфальт, но быстро поднялась и погнала изо всех сил к забору.

На решетки можно было взобраться. Никакой колючей проволоки или острых наконечников я не увидела. Влезла на самый верх, перекинула ногу и взглянула туда, где остался мой друг. Его уже окружили, а меня почти нагнал молодой мужчина в белом халате. В оранжевом свете фонарей блеснули его очки. Я оцепенела и чуть не слетела с забора. Он остановился. В его руках не было оружия, электрошокера или шприца – ничего, что помогло бы ему меня остановить. Я упала в мокрую траву на той стороне и снова взглянула в его сторону. Он был уже у забора и мог бы меня схватить за пижаму, если бы просунул руку через забор. На секунду я замешкалась, глядя в его худое лицо, по которому стекала дождевая вода. К нему бежали двое в белых халатах, и мне следовало делать ноги. Этот молодой врач просто смотрел на меня, не призывая остановиться и давая мне возможность удрать.

Я метнулась в лес, но ноги путались в сырой земле среди веток и высокой травы. Фонари и ругательства преследователей летели мне в спину. Как долго я еще продержусь? А если начнут стрелять? Выберусь ли я? Мысль, что где-то должны быть люди дала мне немного сил.

Ладони болели. То ли я ушибла их, когда слетела с забора, то ли разодрала об ветки. Я шла вперед, но понимала, что долго так не протяну и спряталась за широкий ствол черного дерева. Впереди меня ждала чернота, сзади – неизвестность. Я не понимала, откуда сбежала, и что эти люди в белых халатах от меня хотели. Куда девался корабль? Он был иллюзией?

Я выглянула из-за ствола. Было слишком тихо. Эти мужики, видимо, не стали марать белые халаты и пошли в обход. Мне следовало выбираться из этого черного леса. Где-то же должен быть свет!

Я закрыла лицо руками, чтобы глаза успокоились и привыкли к темноте. Когда я опустила руки и посмотрела вперед, то увидела, как вдали мелькнул свет фар, машина пронеслась где-то совсем рядом. Спасение было близко! Следовало брать себя в руки и двигаться дальше, пока меня не нашли эти обезумевшие доктора. Еще одна машина пронеслась где-то впереди. Я пошла на звук и вскоре выбралась на дорогу.

Выглядела я ужасно: грязная мокрая пижама, кеды все облеплены землей, спутанные волосы. Любой здравомыслящий человек должен был отправить меня туда, откуда я сбежала. Я попыталась отряхнулся, но только лишь размазала землю по мятым мокрым штанам. Теперь я точно похожа на сумасшедшую!

Свет фар разрезал темноту, легковушка ехала небыстро. Я смело шагнула на дорогу. Может, если машина переедет меня, я проснусь в теплой постели и подивлюсь тому, что мне привиделось.

Не знаю, что со мной произошло. Я либо больна на голову, либо в опасности. Что предшествовало той дьявольской прогулке на корабле? Почему я ничего не помнила? Меня могли похитить и чем-то накачать. Иначе как объяснить ненастоящее море?

Желтая машина с шашечками на крыше остановилась возле меня. Водитель опустил стекло.

– Трудный день? – спросил он, когда я осторожно подошла к пассажирской двери.

Я кивнула. Говорить не могла. Водитель предложил сесть, и я залезла в машину на заднее сидение, стараясь не сильно запачкать салон. Меня лихорадило. Я замерзла. Ноги промокли, одежду тоже залило дождем.

Мы поехали по дороге, сжимаемой деревьями. Редкие фонари не выхватывали ни знаков, ни построек. За окном были деревья, лес и дорога с белой прерывистой полосой посередине.

В салоне было тепло, и я немного согрелась.

– Куда едем? – спросил водитель.

В моей голове не нашлось адреса. Где я жила раньше? Я помнила город, саму квартиру, но напрочь забыла, на какой улице находился мой дом. Даже не помнила района, где жила, магазинов или каких-то примечательных построек. Что стояло возле моего дома? Торговый центр или парк? Память молчала.

Я помнила адрес сестры Михаила. Лесная улица, дом тринадцать, первый подъезд. Все. Были ли у меня тети и дяди, где они жили? В моей памяти образовались пугающие дыры. Почему в голове застрял только адрес сестры красавчика, которого я толком не успела узнать? Неужели я чем-то больна? А может, не стоило сбегать? Пить кисло-сладкий коктейль под ярким солнцем лучше, чем сидеть в грязной мокрой пижаме, ехать в неизвестность и надеяться, что тебя хотя бы выслушают.

Мы въехали в город, и дома с черными окнами оживили несколько воспоминаний из далекого детства. Я видела широкую улицу, по которой мы с матерью ходили в гости к каким-то ее подругам. Лавки мелькали в черноте, а трехрожковые фонари, стоявшие между ними, освещали пустой тротуар.

– Который час? – спросила я. Голос дрожал, меня по-прежнему трясло.

– Половина десятого, – ответил водитель.

Я потерла предплечья, стараясь сжаться в комок, успокоиться и согреться.

Мало кто гулял по темным улицам, прямо как во времена моего детства. Это в последние годы город разросся, понастроили в нем жилых домов и торговых центров. Кутить можно было всю ночь до утра.

Я увидела вход в парк. За большим забором деревья стояли близко друг к другу, и могло показаться, что там вовсе нет дорог. Но они были. Это я помнила. Я любила этот парк с его укромными беседками и тихими тропами и часто гуляла там с подругой или одна. Мать ненавидела это место, поэтому я пряталась там от ее чрезмерного контроля, отключая телефон или сбрасывая ее звонки.

Водитель свернул в переулок, и я с ужасом подумала, что мне нечем платить. У меня не было с собой ничего, кроме дурацкой пижамы и грязных кедов.

Машина остановилась.

– Простите, мне нечем заплатить, – виновато проговорила я и вцепилась в ручку, чтобы сбежать.

– Считайте, что я заработал плюс в карму, – отшутился водитель. – Я живу в соседнем доме.

Судя по голосу, он и вправду был добрым человеком. Я поспешила выйти, пока этот человек не передумал. Впрочем, по моему внешнему виду и так было понятно, что денег у меня не имелось.

Я осталась одна возле подъезда с огромной черной дверью. Где-то далеко шумели машины. Фонари окрашивали все вокруг в оранжевый цвет. Тропа пролегала через палисадник и уводила в черноту.

Я подошла к подъезду. В это мгновение из него выскочил какой-то угрюмый парень в толстовке и даже не взглянул на меня. Я юркнула в подъезд. Совсем не хотелось звонить в домофон и пытаться на весь двор объяснить, кто я такая и что мне нужно.

Я и сама не знала, зачем пришла к этой незнакомой женщине.

А вдруг она здесь не живет? Или случится так, что она куда-нибудь уехала. В санаторий. В больницу. У нее ведь больной ребенок.

Я поднялась по лестнице на третий этаж и нашла нужную дверь. Осталось позвонить.

Нажала на черную круглую кнопку и услышала громкий перезвон, похожий на птичью трель. Что я скажу? Кто я? Зачем пришла? Из миллиона вопросов выделялся один: почему ничего не помню? Я надеялась, что люди по ту сторону двери дадут ответ на этот вопрос. Кто бы там не находился.

Дверь распахнулась, и я растерялась.

Темноволосая женщина одной рукой придерживала дверь, а другой уперлась в косяк. Она была красива, даже очень. Как ее брат. Лицо узкое с высокими скулами, тонкие губы и огромные карие глаза. Сперва она осмотрела меня сверху вниз, а потом снизу вверх, взгляд ее остановился на моих глазах и парализовал язык.

Я опустила голову и стала разглядывать ее ноги в серых тапочках на танкетке, соображая, что же сказать, чтобы эта женщина меня впустила и выслушала. Да, выглядела я крайне паршиво. За полчаса, что ехала в такси, мокрая пижама не просохла, а кеды по-прежнему были облеплены землей. Не догадалась их обтереть об траву.

– Вы Екатерина? – это все, что я смогла выговорить.

– Да, – ответила женщина, и по интонации, уместившейся в одном коротком слове, было ясно, что она не в духе. Я бы на ее месте тоже была не в духе.

– Мне о вас рассказывал Михаил, ваш брат.

Она все еще смотрела на меня и, скорее всего, прикидывала, какую службу вызывать. Я сама чувствовала себя больной на голову, которой и вправду место в лечебнице.

– Я просто хочу поговорить, – промямлила, подняв глаза и снова встретившись взглядом с этой остролицей красавицей.

– Входите.

Женщина отступила и дала мне зайти в прихожую. Я приготовилась говорить с ней возле двери. В подъезде слишком сильно дуло. Не так, как на улице, но в квартире было заметно теплее. Я надеялась, что перестану по-идиотски дрожать и смогу рассказать странную историю про корабль и встречу с Михаилом.

– Разувайтесь и проходите.

Женщина закрыла дверь, но замок не провернула. Я хотела убедить ее, что не причиню ей вреда, но подходящих слов не нашла. И ноги подкашивались.

Я сняла грязные кеды и стянула мокрые носки, которые до побега, скорее всего, были белыми. В гостиной стояла серая мебель. Что-то темнее, что-то светлее, но все – серое. Даже большой диван, на который очень хотелось упасть, был серым, но моя одежда не сияла чистотой, и сесть я не решилась.

– Садитесь.

Женщина бросила плед на диван. Ее движения были точными и грациозными, как у ягуара. Внутри меня затаился непонятный страх. Я боялась того, что эта красотка начнет осуждать меня, не даст высказаться и прогонит из своего дома.

Просторная комната была поделена на две зоны: гостиную, где я мялась возле дивана, и кухню. За диваном стоял большой стеклянный стол с четырьмя стульями, а за столом – кухонный гарнитур с черными глянцевыми фасадами.

Я села на тонкий плед из флиса серого цвета с черными и красными квадратами. Просто божественно мягкий плед! Я бы в него завернулась, но это было бы неприлично. Ноги налились свинцом. Или отекли. Или уже отвалились. Паршивое ощущение.

Екатерина отошла к стенке напротив дивана, где часть полок была открыта, и на них стояли книги, вазы и сувениры. Наверное, сюда планировали повесить телевизор, но так этого и не сделали.

На одной из полок стоял снимок, где Михаил держал на руках мальчика лет семи, к ним прильнула Екатерина. Они улыбались. Эта женщина умела улыбаться. Но сейчас она не выглядела столь беззаботно, как на фото.

Женщина, от которой так и веяло холодом, стояла, спрятав руки в карманы домашних штанов. Этот ее простой костюм и тапочки на танкетке никак не вязались с острым суровым лицом. Она смотрела на меня, а я не знала, с чего начать, и мяла грязными пальцами мягкий плед. Я чувствовала себя зайцем, попавшим в капкан, который так и не дождется охотника. Его сожрет хищник.

– Михаил мне не брат. Это он вам так сказал?

– Да…

Я была удивлена и растеряна. Все мои планы и надежды на помощь основывались лишь на том, что Михаил приходился братом этой женщине.

– Он мой муж.

Шок. Вот что я испытала. Как хорошо, что не успела проговориться, что мы были близки. Впрочем, с этой женщиной совсем не хотелось болтать.

– Простите… – я закрыла лицо ладонями, соображая, что говорить и делать дальше. Только бы не смотреть в эти глаза. Я ощущала на себе ее взгляд, она всматривалась в каждую складку моей мятой пижамы.

– Вы сбежали.

Это было утверждение. Я кивнула.

– Не помню, как оказалась в больнице.

– Это не больница.

Екатерина прошла за диван к кухне, где в черных фасадах отражался свет от люстры. Три белых блика отпечатались на гладких дверцах верхних шкафов. Здесь было неуютно. Вся эта черно-серая обстановка, в которой обитала странная женщина с пугающим взглядом, вызывала только одно желание: сбежать. Знать бы куда!

Она что-то знала о том месте, где находились мы с Михаилом. У меня не вовремя пересохло во рту и никак не получалось выдавить и слова. Да и что я ей скажу? Как соблазнила ее мужа? Она взглянет на мою мятую пижаму, грязные руки и не поверит ни единому слову. Эта женщина была гораздо красивее меня. О таких густых и вьющихся волосах, как у нее, я могла только мечтать.

– Хотите чаю?

Угукнула, но проходить «на кухню» не решилась. И так диван уже испачкан. Ужасно хотелось пить. Не чаю, а просто воды, но я побоялась озвучить свое желание. Чай помог бы мне согреться. Надеюсь, эта женщина не хранит в шкафах кухни какие-нибудь яды или снотворное, а если и хранит, то не станет их использовать сейчас. Я ведь совсем беззащитна, не смогу даже оттолкнуть ее.

Зашумел электрический чайник. Екатерина потерла шею обеими руками, на ее лбу обозначились горизонтальные морщинки. Сколько ей лет? Явно за тридцать. Может, ей тридцать пять. Она не молода, но красива. Ее красота и восхищала, и пугала одновременно. Я боялась ее мыслей, слов и того, что она могла сделать. Эта черноглазая красотка наверняка хотела позвонить куда-то, чтобы незваную гостью увезли туда, откуда она сбежала.

Она опустила руки на стол и посмотрела на меня. Ее взгляд впился в меня, и я будто ощутила физическую боль, идущую из груди. Эти глаза и голос были такими знакомыми.

– Наш с Мишей сын болен. Он говорил, что у него есть сын?

– Говорил.

– Он хотел заработать на лечение. Нужна была огромная сумма. Срочно. Где достать такие деньги, мы не представляли.

Чайник щелкнул. Екатерина достала одну чашку, бросила в нее заварку и залила кипятком. Заостренные черты ее лица мне кого-то напоминали. Будто я когда-то видела кого-то очень похожего на эту женщину.

– Был один способ достать много денег быстро и законно. Мы все обсудили. Условия были непростыми, но сейчас многие обращаются в этот Институт.

Екатерина взяла чашку и принесла ее мне.

– Осторожно, горячий, – она поставила чашку на журнальный столик перед диваном. – Суть в том, что Миша заключил контракт на два года. Он полностью отдал свое тело в распоряжение Институту. С ним проводят опыты, какие-то испытания.

Меня трясло. Я все-таки накинула плед на плечи, а он предательски сполз до локтей.

– Мы хотели сбежать вместе, но его поймали.

– Деньги нам уже перевели, теперь ему нужно выполнить свою часть контракта. Осталось несколько месяцев. Это не так уж много.

Она говорила спокойно и убедительно. Ее слова могли оказаться правдой.

– А как же я?

– На вашем браслете есть метки.

Она подошла ближе и посмотрела на мой браслет, который я раньше не замечала.

– У вас контракт на три года. Здесь есть даты. Вам осталось отслужить еще два.

Я не помнила ничего ни об Институте, ни о контракте.

– Вы пошли на это добровольно. Не знаю, что вас заставило, но вы сами отдали свое тело Институту.

Не помню!

– Ваш чай, наверное, уже остыл.

Я взяла в руку чашку, и приятное тепло окутало ладони. Внутри была жидкость темно-красного цвета. Рука дрогнула, чашка качнулась. Несколько капель упали на серый ковер и оставили бордовые следы.

Я не хочу это пить! Это не чай!

– Вы должны вернуться, вы еще не исполнили условий контракта.

– Мне нужна помощь, – я вернула чашку на стол.

– Случился какой-то сбой, вы не должны были сбегать. В Институте разберутся.

– Я не хочу туда возвращаться. У меня нет умирающего сына.

Я осеклась, поняв, что высказалась слишком резко. Екатерина выглядела спокойной, но в ее глазах полыхал огонь справедливого гнева. Мне не следовало к ней приходить.

– Вы уверены, что нет? – подалась она в мою сторону, я вжалась в диван. – А вдруг есть? Вы сами подписали контракт. Вы должны его исполнить!

Почему мне нужны были деньги? Зачем я решила отдать три года своей жизни? Что произошло?

– Я отправила сообщение, пока заваривала чай. За вами скоро приедут.

Меня обдало холодом. Единственное, чем я успокаивала себя, что снова увижу Михаила и мы опять будем искать ответы на вопросы вместе. Он ведь остался там, «в Институте». И пусть он женат, я это переживу и не стану больше вешаться ему на шею. Он был нужен мне как союзник, попавший в ту же ловушку, что и я.

Раздался звонок. Я вскочила и уронила флисовый плед на пол.

– Сидите.

Я положила плед на диван и села. Екатерина открыла дверь, тихо поздоровалась и вернулась ко мне. Она снова встала перед диваном, у стенки с полками, на одной из которых стояла фотография. Я обернулась и увидела того молодого мужчину в очках, который почти нагнал меня у забора. Теперь на нем не было белого халата, и в темно-серой ветровке и черных джинсах его можно было бы не узнать. Но я узнала.

– Пока вас не забрали, хочу кое-что спросить. – Женщина отвернулась и взяла фотографию с полки. – Какого цвета ваш браслет?

– Красный, – ответила честно я и встала. Слабость в теле чуть не вернула меня обратно, но я посчитала, если буду стоять на ногах, то смогу защитить себя.

Не знаю, зачем она спросила про браслет. Она ведь сама на него смотрела и даже трогала три минуты назад.

– Ты еще не готова.

Она обернулась ко мне. Ее взгляд был холодным и знакомым, будто я не просто видела эту женщину, а была с ней на ты. Может, иногда заходила к ней, в эту квартиру, сидела на этом диване, брала книги с этих полок. Я почти вспомнила, как пялилась на свое отражение в черном фасаде кухонной тумбы, сидя на полу и прислушиваясь к шагам. К ее шагам.

Я почти вспомнила! И в тот же миг почувствовала мертвую хватку: мужчина прижал меня одной рукой к своему корпусу. Шею пронзила острая боль. Этот человек мне что-то вколол. Сердце выдало бешеный ритм. Я перестала чувствовать руки, потом онемели ноги, только колотилось сердце в груди. Мужчина ослабил хватку и посадил меня на диван, его взгляд оставался безучастным. Он выпрямился и куда-то отошел.

Женщина смотрела на меня, и ее лицо оставалось неподвижным. Ее большие черные глаза не моргали.

– Я просто хотела узнать… – язык меня уже не слушался, и я не смогла договорить. Просто хотела понять, что со мной произошло.

Доктор сзади придерживал мои плечи. Я пробовала шевелить пальцами рук, но получалось плохо, в голове крутились вопросы, на которые никто не мог ответить. Эти двое, что находились в этой комнате, не собирались мне ничего объяснять. Они оба хотели меня просто вырубить.

Что со мной будет? Где правда, а где ложь? Где я проснусь в следующий раз и проснусь ли вообще? Контракт закончится, и меня отпустят? Смириться с этим и ждать? Похоже, у меня не было выбора. Не в ту минуту. Я отчаянно пыталась сопротивляться до последнего, но раствор завладел всем телом и добрался до мозга. Хотелось спать. Пальцами рук шевелить уже не получалось. В глазах начало двоиться. Я изо всех оставшихся сил разлепляла тяжелые веки. Дышать стало тяжелее, будто из комнаты ушел весь воздух. Екатерина подошла ближе, взяла мое лицо в свои ладони и прошептала:

– Засни, тебе будет легче.

И после этих слов я провалилась в черноту.

2

Перед глазами стоял туман, а в нем угадывался нечеткий силуэт человека в белом халате. Тело не слушалось. Во рту все пересохло, ужасно хотелось пить. Я не могла выговорить ни слова, а только медленно открывала и закрывала глаза. Чернота чередовалась с размытым лицом какого-то доктора. Он навис надо мной, и я попыталась понять, кто это.

– Ольга, просыпаемся, – отчеканил врач.

Я глубоко вздохнула, и, наконец, все вокруг стало четким. Белый потолок переходил в белые стены. Все было белым, до рези в глазах. Светло-серые жалюзи закрывали окно, но сквозь вертикальные полоски пробивался дневной свет.

Рядом стоял доктор. Тот самый, который вколол мне в шею какую-то дрянь. На нагрудном кармане белого халата висел бейджик, который следовало разглядывать разве что с помощью лупы. Или бинокля. Врач выглядел молодо. Ему на вид было лет тридцать, не больше. Очки придавали важности узкому лицу. Он был слишком худым, и было бы не плохо, если медсестра принесла бы пару бутеров: для меня и моего врача.

– Ваш контракт подошел к концу. Я буду сопровождать вас в течение всего периода реабилитации, – говорил доктор шаблонные фразы, словно автомат, и тыкал кнопки на каком-то приборе возле моей головы.

Кучка заученных словечек. Контракт.

Что-то пикало. Не удавалось повернуть голову из-за присосок и проводов, соединяющих меня с белой коробкой. Желтая лампочка на ней то загоралась, то гасла. Медсестра ходила практически бесшумно, я видела иногда ее голову с черными волосами, собранными в тугой пучок.

Я подписала какие-то бумажки. Мне что-то было нужно.

– Память будет возвращаться постепенно. Отдыхайте. Я зайду к вам через пару часов.

Врач ушел, оставив меня с медсестрой, которая пошуршала чем-то возле моего уха и тоже удалилась, не проронив ни слова.

Я желала стать свободной и поэтому отдала всю себя Институту на долгие годы. Стоило ли оно того?

В палате я была одна. Лежала на кровати и смотрела в белый потолок. Кроме приборов, стула и стола ничего не имелось. Ни шкафа, ни тумбочки. Где же мои вещи?

Я ощущала голод, смятение и разочарование. Не могу сказать, какое чувство в тот миг преобладало.

Ко мне два раза заходила медсестра и оба раза спрашивала, как настроение. Паршивое, если честно, но отвечала, что все в порядке, чтобы казаться вежливой. Медсестра выдавала неискреннюю улыбку и уходила. Мать всегда отчитывала меня за резкие словечки, брошенные мной ее подругам, нагло влезавшим в мою жизнь. Они вечно спрашивали, когда я выйду замуж или найду нормальную работу. Это их не касалось, и я возвращала вопрос про замуж шестидесятилетней разведенке Ирине, тучной и страшненькой бабенке, у которой уже родился внук. Она выдала дочь замуж, едва той исполнилось девятнадцать, и очень этим гордилась. И внуком тоже. Сама же эта бабенка родила в сорок и вечно причитала, как тяжело поднимать детей, когда ты уже старуха. А я не желала, чтобы кто-то совал свой любопытный нос в мою жизнь. Мать тоже не имела права туда лезть. И вот я вспомнила об этом сейчас, когда медсестра нарушила мое одиночество и спросила про настроение. Спросишь в третий раз, милочка, отвечу правду и пошлю тебя. За едой хотя бы.

Желудок начал урчать. Мне кто-нибудь принесет поесть?

Доктор зашел через два часа, как и обещал. Он был чрезмерно любезен и представился Дмитрием Игоревичем. Фамилию я не запомнила.

– Как вы себя чувствуете?

Может, сказать ему правду?

– Нормально, – ответила я и попыталась улыбнуться. Актриса из меня никакая. Медсестра и то улыбалась лучше.

– Вы помните день, когда подписали контракт? – доктор подвинул стул ближе к кровати и сел. Его лицо не выражало искреннего интереса, наверняка этот вопрос он задавал всем своим пациентам. Он раскрыл мою медкарту, щелкнул ручкой и приготовился записывать все, что я выдам.

– Смутно.

– Что именно вы помните?

А вы-то помните? У вас за последние несколько лет наверняка произошла целая куча событий. Толпа таких же, как я, пациенток и пациентов, опыты, статьи в научных журналах, конференции и все в этом духе.

– Вы помните, на что вам нужны были деньги?

Ах, контракт…

Помню, что хотела сбежать. Я только окончила университет и устроилась на работу, где платили копейки. С такой зарплатой снимать жилье не получалось. Да чего уж там говорить! Я не могла купить себе одежду, приходилось занимать у родителей. Мать давала денег и считала, что теперь я обязана ей подчиняться. Кто платит, тот и заказывает музыку – так говорят. Отец зарабатывал немного и отдавал все матери. Иногда в день получки мне удавалось перехватить немного денег у него. И ему я возвращала в первую очередь, хотя он этого не требовал. Чего нельзя было сказать о матери. Во время ссор, которые случались у нас почти каждый день, она упрекала меня, что я неблагодарная сволочь. Столько заработанных тяжелым трудом денег было на меня потрачено, а я выросла такой неправильной. Мне хотелось иметь свой угол. Несколько полок в шкафу и письменный стол с кроватью – это все, что в нашей однушке считалось моим. Причем мать регулярно наводила порядок в моих вещах: в одежде, письменных принадлежностях. Иногда она брала мою косметику, шариковые ручки и как-то раз забрала дамскую сумку, которую я купила на свои деньги. Иногда мать выбрасывала мои книги, ведь они занимали чересчур много места, рвала на тряпки футболки, потому что, на ее взгляд, они износились. Мои кремы я часто замечала в мусорном ведре, пахли они, видите ли, чересчур плохо.

Я просто хотела пойти своей дорогой, а для этого требовались деньги. Много денег! Я не знала, как можно заработать столько, чтобы снимать сносное жилье, покупать еду и все необходимое. Наверное, молодой девушке стоило подумать о хорошем замужестве и найти обеспеченного мужика, но я не нашла. Было неинтересно встречаться с мужчинами и оценивать толщину их кошелька. Я желала избавиться от тирана в лице матери, а не менять одного тирана на другого. Да и с личной жизнью не клеилось. Мать донимала расспросами про каждого, кто на меня всего лишь взглянул. Она хотела, чтобы я вышла замуж, но при этом звонила мне по пять раз в час, когда я выходила из дома.

Прощу ли я когда-нибудь ей то, что она нагло влезла в мою личную жизнь и разбила отношения с мужчиной, который был мне дорог?

Я встречалась с ним всего два месяца, но за это время мать успела вымотать все нервы мне и ему. Однажды выследила нас и устроила ему допрос прямо посреди улицы. Ей хотелось знать, чем он занимался, где и сколько зарабатывал, собирался ли на мне жениться. Я стояла рядом и хотела провалиться сквозь землю! Она не слышала моих криков и призывов прекратить бессмысленный разговор. Может, я и сама бы поняла через неделю или две, что этот парень – не мой человек. Но в ту минуту я ненавидела мать и готова была на все, чтобы вырваться из-под ее контроля.

После того случая я несколько раз звонила своему мужчине. Он больше не хотел со мной встречаться. Я ревела, но понимала его. Он мог сбежать, а я нет.

Или могла?

Однажды, когда мать крепко заснула и мне захотелось получить иллюзорную поддержку в социальных сетях, я увидела объявление со счастливыми мужчиной и женщиной, где возле их улыбающихся лиц большими красными буквами было написано «Осуществи свои мечты».

Конечно, я уже слышала об Институте. Опыты, которые в нем ставили на добровольцах, двигали науку вперед и помогали разрабатывать новые лекарства. Публикации о проведенных исследованиях печатались в журналах мирового уровня, их читали ученые из других стран и тоже делали для нашего мира много хорошего. Подопытные получали сказочное вознаграждение. Всего-то и требовалось отдать несколько лет своей жизни.

Я хотела собственную квартиру. Оформили документы быстро. Я даже успела съездить в нее пару раз и дать указания по поводу ремонта. Она была такой огромной и абсолютно серой. Все квартиры в новостройках продавали такими: с бетонными стенами и отсутствием каких-либо признаков жизни.

Вознаграждение получаешь сразу, авансом. Деньгами Институт не расплачивается никогда. Он оплатит ваши счета на лечение, купит вам квартиру, дом или машину, но хрустящих бумажечек вы не получите.

Одна из моих однокурсниц взяла академотпуск, чтобы отдать этот год Институту и получить крохотную студию на окраине рядом с вонючей свалкой мусора. Она расписывала в красках, как здорово стать причастной к великим исследованиям да еще и получить вознаграждение. У меня не было иллюзий насчет науки и моего в ней участия. Я хотела свое жилье, а Институт предлагал самый простой вариант по его приобретению.

Был пунктик, что пока надо мной будут ставить опыты, Институт подыщет аккуратных жильцов, сдаст им мою квартиру и двадцать пять процентов от выручки будет перечислять на мой счет. К пробуждению в моей собственности окажется квартира и счет на кругленькую сумму. Это предложение казалось выгодным, ведь я трезво оценивала свои возможности. Денег у меня не водилось. Квартира и небольшой капитал стали бы хорошим началом моей самостоятельной жизни.

Мать устроила скандал, обвинила в том, что я хочу сбежать от надуманных проблем. По ее мнению, я каталась, как сыр в масле. Она же меня полностью обслуживала: готовила, убирала. Всегда после ссор с ней я чувствовала себя редкой дрянью. Хотела сама себе готовить еду. Вредные макароны или магазинные котлеты. Но к кухне мать меня не подпускала, чтобы я не испортила ее любимую сковородку с каким-то идиотским покрытием. Я хотела больше простора для своей жизни. Без ее упрекающих взглядов, без постоянных телефонных звонков с вопросами, где я и с кем. Я полагала, что всему виной наша маленькая жилплощадь. Разве можно построить нормальные отношения с близкими, если вы с ними ютитесь на сорока квадратных метрах?

Помню, как переоделась в белую сорочку, которая была на пять размеров больше, чем нужно. Помню врача. Да, именно этого. Слишком молодого и чрезмерно худого. Я тогда подумала, что ко мне прислали практиканта, чтобы он отработал на мне какое-нибудь задание. Он будто выучил фразочки заранее. В его словах не было искренности, он просто говорил то, что в него сунули наставники или учителя. Ведь есть кто-то, кто готовит таких врачей-роботов к тому, что придется лить в уши подопытным подслащенную водичку, чтобы эти самые подопытные почувствовали свою значимость. Мне было плевать на науку. Я желала получить то, что помогло бы начать собственную жизнь.

Все медсестры были чересчур вежливыми, как будто я спустилась с небес и удостоила их, холопов, своим вниманием. В глубине души я понимала, что отдаю гораздо больше, чем получаю.

Я отдала время. Семь лет своей жизни.

Семь! Сперва я хотела отдать только три, но потом подумала, что однокомнатной квартиры в пригороде мне будет мало и лучше взять просторную трешку в новом районе с красивыми дворами, парковочными местами, лавочками и детскими площадками. Я много размышляла о том, сколько лет отдать, и так до конца не определилась. Три года – это не так уж много. Вечно улыбающаяся девушка-администратор, сошедшая с обложки глянцевого журнала, убедила меня, что лучше один раз вложиться и взять квартиру, в которой я проживу всю оставшуюся жизнь. Ведь однушку потом придется менять на что-то побольше. Опять придется вкладываться. А так за семь лет я получу прекрасную просторную квартиру в удобном новом районе. Наверное, этой улыбавшейся красотке выдавали премии за каждого клиента, который согласился отдать больше, чем собирался. Я ведь планировала завести семью когда-нибудь в будущем. Когда очнусь после оговоренных в контракте лет, сделаю карьеру и найду подходящего мужа. В трех комнатах проще воспитывать дочь или сына, ведь у нас не возникнет разногласий из-за того, что у ребенка нет своего угла. Я согласилась отдать семь лет своей жизни.

Многие знакомые говорили, что пойдут в Институт и так заработают себе на жилье или на учебу за рубежом. На выпускном вечере моя соседка по парте объявила, что уже подписала контракт, и через три года получит малогабаритную двушку недалеко от центра. Жилье не новое, поэтому так дешево: всего три года. Деньги, которые накапают с аренды она планировала пустить на ремонт. Больше я ее не видела. Увижу ли когда-нибудь?

Парень из параллельной группы, который был мне симпатичен, ушел в Институт на пять лет, чтобы получить место в одном из крутых университетов за рубежом. Не помню, в каком. Да и не важно это теперь, когда прошло столько лет.

Где же мои друзья? Удастся ли их найти? Ведь теперь у них своя жизнь с осуществленными материальными мечтами, в которой мне уже нет места.

Доктор что-то рассказывал про Институт и про важность исследований. Наверное, ко мне прислали робота, который выдает каждому пациенту один и тот же набор слов.

– У вас наверняка возникнут вопросы, – сказал зануда, поднявшись со стула. – Я к вам зайду вечером.

– Я тут буду ночевать? – вырвалось у меня. А как же мой новый дом? Разве меня не отпустят прямо сейчас?

– Вам нужно пройти короткий курс реабилитации. Нам следует убедиться, что с вашим здоровьем все в порядке, и вы должны узнать, как изменился мир.

Ну мир я могу изучить и без тебя, док. А про здоровье мне и самой было интересно. Когда я подписывала контракт, то не вчитывалась, что со мной будут делать. Улыбчивая девушка-администратор пояснила, что после окончания контракта я очнусь с ощущением, будто все семь лет спала. Я и вправду чувствовала, что спала слишком долго, как во время болезни, когда спишь с температурой днями и ночами. Только не было облегчения, как при выздоровлении.

Голова разрывалась от вопросов, но я смогла выдавить только шаблонное «хорошо». Нет, я не превратилась в робота. Мне требовалось больше времени, чтобы разобраться, что же со мной случилось.

В туалете над раковиной висело зеркало, и в нем отражалась совсем другая женщина. Не я!

Какой я себя помнила? Юной красоткой с темно-русыми волосами и блестящими глазами, а из зеркала на меня смотрела бледная женщина с тусклой кожей и светлой паклей на голове. Я блондинкой родилась, но в юности стала краситься в темный. Волосы мне просто грубо обстригли, и теперь они едва касались плеч. Почему эти умники со своей наукой не догадались пригласить хотя бы парикмахера-ученика?

Мне явно требовалось посетить салон красоты, а лучше – купить туда абонемент. Ногти были грубо подстрижены, как у пятилетки, которая попыталась навести маникюр самостоятельно. Ночнушка на мне висела, будто была на пять размеров больше. Эй, вы меня тут не переодевали, что ли? Я никогда не выглядела так паршиво.

Мне принесли ужин, и я, наконец, поела. Макароны с котлетой были божественными. Хотя, подозреваю, любая еда вызвала бы во мне восторг, я была готова съесть слона!

Поздно вечером пришел доктор. У него вообще есть дом, семья и все такое? Или он живет на работе?

– Пару дней вы полежите в палате, потом вас переведут в реабилитационный корпус. Вы будете посещать курсы, где узнаете, что изменилось в мире за те годы, которые вы провели в Институте.

Ну и на том спасибо.

– Вы помните что-то из того, что было после заключения контракта? – спросил Дмитрий Игоревич, оторвавшись от моей карты и взглянув на меня. На мгновение мне показалось, что в его взгляде проскользнуло искреннее любопытство. Или участие. Мне так не хватало простой человеческой заботы. Я хотела услышать что-то ободряющее. Не из рекламных брошюр про светлое будущее.

Может, рассказать ему про мой сон? С кораблем и побегом из больницы.

– Кое-что помню. Наверное, это просто сон.

– Расскажите.

И я вывалила в общих чертах, как плыла на корабле, познакомилась с красавчиком, сбежала с корабля-больницы, таксист довез меня до дома номер тринадцать на Лесной улице, и там я познакомилась с сестрой-женой красавчика, которая сдала меня с потрохами.

Дурацкая история.

– Это не сон. Это часть эксперимента.

Хорошо, док, ты меня почти успокоил. Теперь я не буду чувствовать себя сумасшедшей.

– Вы дали мне сбежать, – я посмотрела в его глаза, он тут же отвел взгляд.

– Это было частью эксперимента.

Он снова превратился в безучастного робота, делающего свою работу.

У вас тут все по плану. Я вздохнула. Сказать, что была разочарована – не сказать ничего. Я чувствовала себя обманутой и опустошенной. Дмитрий Игоревич задал еще тысячу вопросов о том, что случилось после побега. Про таксиста, про квартиру. Про жену красавчика. Как она выглядела, что говорила. Доктор, видимо, уже забыл, что явился в дом к Екатерине и бесцеремонно меня вырубил.

Я больше не ощущала в нем участия. Наверное, мне просто показалось, что ему интересны мои переживания.

– Вы сами дотащили меня до машины?

Он уткнулся в мою карту и поправил очки. Я задала какой-то неудобный вопрос?

– Обычно санитары помогают возвращать пациентов в палату.

Я не хотела знать, как это происходит обычно, я желала услышать, как это произошло со мной.

Этот умник без конца от меня отворачивался, и во мне поселилось стойкое ощущение, что он мне врет или чего-то недоговаривает. Что за тупые опыты на мне проводились?

– На сегодня достаточно, – отрезал доктор и захлопнул мою карту. Он стал пугающе серьезным, а мне еще много чего хотелось выяснить.

– Вы вернете личные вещи?

В день заключения контракта у меня были деньги, телефон и целая куча полезных мелочей. Вряд ли по их плану тут до сих пор дежурит таксист, который не берет с пассажиров денег.

– Да. Когда придет время.

Тупой робот!

Он тут же сослался на поздний час и других пациентов. Я не видела на этаже других пациентов! Даже не уверена, что они существуют! Док, я тут. Мне нужен мой телефон. Хочу позвонить или написать кому-нибудь из прошлой жизни. Желаю побыстрее вернуться в мир, из которого выпала на семь долгих лет. Так помоги же мне!

Доктор поднялся и вернул стул на место.

– Вы получите телефон после нескольких занятий со специалистами из реабилитационного корпуса.

Бездушная машина! Ну и катись к другим пациентам!

Пару дней я провела в больнице. В той самой палате. У меня взяли кучу анализов и сообщили, что все в порядке. Чувствовала я себя неважно. Жаль, что нет таблеток для облегчения душевных страданий. Других пациентов я все же встретила. Они и вправду существовали и лежали в точно таких же палатах, как и я. Одной женщине, Марине из соседней палаты, оставалось провести в этом корпусе последнюю ночь. Ей было радостно осознавать, сколько полезного она сделала для других. В основном, конечно, для своей младшей дочери, из-за которой она тут оказалась. Малышке должны были оплатить серию дорогостоящих уколов, но как все прошло, хорошо ли себя чувствует девочка, Марина не знала. Ей, как и мне, не отдали телефон. Она просто слепо верила в чудеса, которые творила современная медицина, и прочий бред, которые несли доктора. Я пожелала ее дочери скорейшего выздоровления и больше с ней не общалась. Ни к чему мне было грузить себя тяжелыми историями других людей. Надеюсь, с Марининой дочкой и вправду все в порядке. Не хочу думать о плохом.

Я старалась держать себя в руках и не показывать своему врачу, что творилось в голове. Дмитрий Игоревич еще несколько раз меня допрашивал, опять выпытывал подробности про Екатерину и про то, что она мне говорила. Спроси у нее сам, док. Или она ни черта не помнит? Вряд ли можно забыть ситуацию, когда поздно вечером к тебе в дом приходит грязная беглянка и несет какой-то бессвязный бред.

Перед выпиской из больницы я спросила у доктора о своих родственниках. Я уже получила бумажку-направление и сидела на застеленной кровати в ожидании, что меня кто-то проводит в реабилитационный корпус. Не пойду же на улицу в дурацкой ночнушке. Я в ней похожа на воздушный шар.

– Вы оставляли контакты родителей, – ответил Дмитрий Игоревич. Он стоял ко мне боком, спрятав руки в карманы и глядя в окно. Сквозь вертикальные жалюзи было видно автостоянку. Ту самую, через которую я бежала вместе с Михаилом.

– Они мной интересовались?

– Нет.

Он повернулся ко мне и поправил очки. Не чувствовала я в нем души. Я была для него очередным рабочим днем. Это в моей жизни произошли изменения, не в его.

– С ними что-то случилось?

– Вам предстоит это узнать.

Слушай, док, выключи уже своего внутреннего робота! Просто дай мой телефон. Я позвоню им сама!

– Хочу забрать свой телефон.

– Еще не время.

Бездушный автомат! Даже люди в моем сне про корабль и побег из больницы были куда реальнее! Может, я все еще сплю?

Медсестра принесла одежду: джемпер, штаны и кеды безликого серого цвета. Ни узора, ни рисунка. Даже логотипа Института не приклеили. Трусы с носками были из каких-то скользких материалов. Медсестра терпеливо ждала, пока я напялю на себя все эти дрянные шмотки, и глядела в окно. А я старалась не проронить ни одного ругательства. Этот Институт тратил кучу денег на вознаграждение таким, как я, и закупал одежду в вонючем подвале. Нитки торчали отовсюду. Надеюсь, за несколько дней эти тряпки не разойдутся по швам. Носки точно не доживут до вечера. На новом месте ведь будет что-то на смену?

Я наконец оделась. Медсестра заулыбалась и проговорила, что я отлично выгляжу. Вранье! Эта дамочка в белом халатике просто запрограммирована выдавать шаблонные фразы в определенный момент.

Медсестра проводила меня в реабилитационный корпус. Это было серое унылое здание, такое же, как и все остальные корпуса. Единственное, что отличало это архитектурное недоразумение от других, – небольшой парк, разбитый на заднем дворе. За парком – забор, за забором – лес. Прямо-таки санаторий.

Корпус, куда меня привели, напоминал дешевую гостиницу. Длинные обшарпанные коридоры вмещали несколько десятков дверей. Никаких картин или комнатных растений тут не наблюдалось. Ничего не сделали, чтобы хоть попытаться добавить уюта. Сюда же селили людей, которые проспали лучшие годы! Всего несколько картин, более теплая краска на стенах, тюль и шторы вместо пыльных жалюзи преобразили бы этот безжизненный коридор.

В моей комнате на прикроватной тумбочке лежал листок с расписанием занятий и часами работы столовой. Меньше всего на свете хотелось посещать какие-либо занятия. Я просто хотела уйти! В шкафу имелась сменная одежда. Джемпер и штаны были свернуты и сложены стопочкой. Не было нужды вешать их на плечики: ткань, из которых их сшили, не мялась. Долбанная синтетическая синтетика! Окно прикрывала серая занавеска. Тюль тоже был серым. Почему никому не пришло в голову, что серые тона всюду наводят скуку? Где же краски? Хоть бы картину какую повесили. Распечатали бы что-нибудь на цветном принтере и сунули в самую дешевую рамку. Это было бы лучше, чем голые белые стены, серая мебель и серый синтетический текстиль.

Ну хоть кровать была гораздо удобнее, чем та, что стояла в моей палате, и на новом месте я спала, как котенок.

Утром в столовой ко мне прицепилась девчонка. Бодрая такая, веселая. После звонкого «Привет» она перескочила на дебильные лекции, которые мне только предстояло посетить.

– А ты уже слышала про новое лекарство от диабета? Его начали производить в прошлом году, – тараторила она, идя за мной по пятам. Да мне плевать. Ни ты, ни я, милочка, не имеем к этому отношения. Ни ты, ни я не воспользуемся благами, которые производит этот Институт. Все эти лекарства и прочие штуки, продлевающие жизнь, не для нас.

Жаль мне было эту наивную дуреху. У меня, по крайней мере, не возникало мыслей о том, что я получу в будущем какое-то суперлекарство. Мне обещали квартиру и деньги. Все, больше ничего. В эту чушь про важность моего участия в опытах я никогда не верила. И тебе, девочка, следовало бы спуститься на землю.

– Ты только проснулась? – спросила она, когда я села за стол. Сама же она стояла и глядела на меня, держа в руках поднос. На нем была такая же тарелка с кашей, кусок белого хлеба и какао, как у меня. Как у всех остальных, кто недавно проснулся.

– Да. Утро ведь.

Я поняла, о чем она спросила, но мне не хотелось ни с кем говорить. Совсем. И по моему кислому лицу она все поняла, развернулась и ушла в другой конец зала. Девчонка выглядела молодо. Наверняка пришла сюда лет в восемнадцать и провела тут года три. А я…

Что натворила я?

Я не просто отдала семь лет своей жизни. Я отдала семь самых ценных лет моей жизни. Свою молодость. Свои возможности.

Я только проснулась, и это было проблемой. Семь лет мой разум был отключен от жизни, и теперь я жалела о своем поступке. Можно ли отмотать время назад, порвать контракт в клочья и прожить эти семь лет, ощущая и пропуская через себя каждую минуту?

Я бы съехала от матери в вонючее общежитие с тараканами и гнилыми соседями, с поросшей плесенью ванной и крохотными комнатушками. Нашла бы работу. И не одну, а две. Я бы справилась, наверное.

Или нет?

Нет, семь лет назад я не была готова впахивать в поте лица и мириться с суровой стороной благородного пути к успеху. Я хотела съехать от матери без усилий, без изнуряющей работы и без вонючего общежития.

Почему же на душе так мерзко?

Я уже пила коричневатую муть, которую мне сунули вместо какао, когда услышала знакомый голос.

– Как вы здесь устроились? – доктор присел на соседний стул. Выглядел он уставшим. Будто всю ночь провозился с пациентами. Его лицо совсем осунулось, покрасневшие глаза потухли. Кто над кем ставил эксперименты сегодня?

– Отлично, – сухо ответила я. По крайней мере, выглядела я сегодня получше своего помятого опытами врача.

Хотелось поговорить о том, что происходило со мной в последние годы. Доктор это знал. Наверняка сам ставил опыты. Расскажет ли он мне хоть что-нибудь?

Он предложил прогуляться по парку, и мы вышли из душной столовой на свежий воздух. В этом докторе иногда чувствовалось что-то человеческое. Очень редко. Порой я отмечала интонацию в словах, что шли из души, участливый взгляд или усталость, как сейчас. Иногда ему было не все равно. Изредка его официальный тон слабел, и он на еле уловимое мгновение превращался в обычного человека.

– Вы помните что-то за последние годы? Что-то из того, что было помимо корабля и поездки к Екатерине.

– Больше ничего.

И это было чистой правдой. Хватит уже мусолить мои воспоминания. Пора кончать с этой психушкой. Он снова спросил про мой побег, а меня уже тошнило от этой темы. Почему нельзя рассказать мне об экспериментах? Я об этом и спросила.

– Простите, не имею права раскрывать детали, но могу вас заверить, что их результаты были ценны для научного сообщества.

Слишком шаблонно прозвучала эта фраза, он будто экзамен сдавал. И больше не ощущалось, что рядом со мной стоял человек. Этот очкастый умник снова превратился в робота и начал меня раздражать.

– Когда мне вернут телефон? – спросила я, глядя на закрытую дверь столовой. Где-то там все еще завтракала та молодая девчонка и наверняка рассказывала кому-то о чудесных лекарствах, исцеляющих все болезни.

– Когда вы будете к этому готовы, – ответил доктор все тем же официальным тоном.

Треснуть бы тебе по башке, но тогда все настройки собьются, и придется программировать нового робота, чтобы тот выдавал пациентам шаблонные фразы да научные словечки. Не хочу тебя больше видеть, док. Я бы пообщалась с человеком, но ты просто автомат, управляемый Институтом.

Весь следующий день я избегала встречи со своим доктором: не пошла на завтрак, не сидела в палате, а бродила по белым коридорам и постоянно вертела головой. Я обошла большую часть территории Института и не увидела ничего впечатляющего. Просто несколько серых пятиэтажных корпусов, парковка для автомобилей сотрудников, сонная охрана у ворот и парк. Вокруг невысокий забор и лес. Я не услышала шума машин, будто дорога находилась не поблизости или же не пользовалась популярностью у автомобилистов.

Я познакомилась с женщиной из соседней комнаты. Ее звали Нина, и она отдала два года. Ее мужу требовалась какая-то сложная операция на ноге, а Нина очень хотела, чтобы ее любимый мог ходить. Эта дурацкая история вызвала во мне неприятное чувство. Я не могла понять эту женщину, которая была безмерно благодарна Институту и рассказывала о своем муже с горящими глазами и идиотской улыбкой. Она была счастлива. Ей разрешили ему позвонить, и оказалось, что ногу ему спасли. Он даже обещал прийти за ней, когда ее отпустят.

Вознаграждение за мое время на фоне этой улыбающейся женщины и ее истории померкло. Она пожелала здоровья для близкого, искренне, от всего сердца. Из-за большой любви. Я бы так не смогла. Я так никогда не любила.

А может, не стоило прятаться от доктора?

Я пошла на обед в надежде, что мой знакомый прольет свет на часть моих вопросов, но он все не появлялся. Неужели устроил себе выходной?

Доктора не было целых три дня. Я хотела спросить у медсестер, куда он подевался, но не стала. По-прежнему грустила о потерянном времени и пыталась вспомнить подробности своей жизни до заключения контракта.

Приходилось отсиживать лекции про политику, новую технику, открытия, совершенные якобы благодаря таким, как мы, и прочую муть. Я садилась подальше от вещателя и просто дремала. Не хотелось слушать про туристические полеты в космос. Я еще не разобралась, что происходит на Земле. Все эти люди, читающие лекции, выдавали помпезные речи о том, как много было разработано лекарств, сколько жизней удалось спасти, и при этом никто не называл имен. Я хотела услышать что-то в духе: «Вот благодаря вам, Ольга, мы создали лекарство от рака. Выпил пару таблеток, и опухоль со всеми метастазами рассосались». Такого никто не говорил. Никакой конкретики не звучало, только общие слова, которые меня совсем не трогали и не заставляли почувствовать себя особенной. Скорее, я ощущала себя идиоткой. Особенно, когда говорили про новые бытовые приборы. Крутой многофункциональный бытовой помощник вымоет окно в два счета. Нужно лишь прилепить его к окну с внутренней стороны. Не нужно ничего открывать. Ведь так важно навести чистоту безопасно, если вы живете на тридцать пятом этаже. А купить такой мойщик окон можно вот в таком магазине. Я смотрела на других слушателей и видела, как они жадно глотали россказни про бытовых роботов и записывали адрес магазина, пуская слюни.

Похолодало. У меня не было с собой серой дурацкой синтетической кофты, а так хотелось посидеть в парке подольше. Между неинтересными лекциями перерыв выдался аж в полчаса. Не желаю возвращаться в корпус и терять драгоценные минуты своей жизни. Я готова выйти в изменившийся мир, как есть. Сама буду его изучать, как это делают маленькие дети. Буду ходить по улицам и смотреть, как они преобразились. Позвоню по всем номерам в моем телефоне. Обниму отца, поговорю с матерью. Скажу, что больше не буду трепать ей нервы и приглашу к себе в гости. Куплю самый обычный торт, и мы поговорим о том, чем она жила все эти годы. Она немного поругает меня и успокоится.

Как же мне хочется туда, к своим близким! Просто отдайте мои вещи и отпустите, наконец!

Я скрестила руки на груди, сунув кисти рук в подмышки, чтобы согреться. Тишина убаюкивала, и я ощутила, что веки стали тяжелыми. Так не хотелось проваливаться в сон здесь, среди каштанов и ясеней, где между лавочками разбиты клумбы с яркими цветами. Как же они назывались? Бархатцы. Или ноготки. Никогда не разбиралась в цветах, но мне нравилось на них смотреть. Их оранжевые лепестки привносили красок в мои унылые серые будни. Нет, среди такой красоты спать нельзя. Посплю на одной из дурацких лекций!

Я потерла веки пальцами, и сон отступил.

– Это твое любимое место, – услышала знакомый голос. Мой доктор сел рядом. Слишком резко, как будто был чем-то обеспокоен. И руки сцепил сильно, не так, как это бывает с теми, кто хочет поболтать о ерунде.

Вообще-то я думала о нем. Он был вежливым. Это, конечно, входило в его обязанности, но хотелось верить, что он всегда такой и со всеми. Даже если бы мы вдруг подружились, он бы подбирал слова, чтобы не задеть меня неосторожной фразой. И мне это нравилось. Это то, чего так не хватало мне. Я могла ляпнуть что-нибудь не то, а потом сожалеть об этом.

– Хочу рассказать о некоторых экспериментах, которые проводили с твоим телом.

Давай, док. Я уже ко всему готова. Меня заразили чем-то неизлечимым, а потом вылечили, но вылезли побочные эффекты?

В парке никого, кроме нас, не было. Проснувшиеся отправились на скучные лекции, а медперсонал наверняка занялся пациентами. Из-за деревьев выглядывал реабилитационный корпус, серый и унылый, как небо над нашими головами. Август выдался холодным и пасмурным.

Доктор мял руки, а я ждала, когда же он начнет говорить, и смотрела вглубь парка. Густые кроны не пропускали света, а в такие дни, как сегодня, ровные стволы сливались с черным забором и превращались в одну темную массу.

– У тебя родился ребенок.

Молодец, ты меня удивил. И, кстати, почему это мы перешли на ты?

Я только подумала о том, что мой врач может быть деликатным, а он взял и перешел невидимые границы моего личного пространства. А еще сказал, что у меня родился ребенок.

– Это шутка такая?

– Нет.

Дмитрий Игоревич хмурил лоб, и меня это настораживало. Что-то пошло не по плану? Ребенок родился больным? Или умер?

– Что ты помнишь?

– Помню прогулку на корабле, который оказался больницей. Побег. Все. Я уже рассказывала.

– Ребенок родился позже. Ты была в сознании и во время подготовки, и во время беременности.

– Ничего такого не помню.

Значит, я все же переспала с красавчиком.

Чувствовала я себя в тот момент умалишенной, больной на голову неполноценной идиоткой. Как я могла пропустить такие крупные изменения в моем теле? В моей жизни! И что теперь с ребенком?

– Родилась девочка, – обозначил доктор.

– Где она сейчас?

– Здесь. Ее эксперимент еще не закончен. К ней пока нельзя.

– А что с отцом ребенка? Это ведь тот красавчик с корабля?

– Нет.

Я не переспала с красавчиком. Это хорошо или плохо? Сама не пойму. О Михаиле я тоже думала, но он был слишком хорош для меня. Рядом с ним гармонично смотрелась бы ослепительной красоты супермодель, начитанная, умная и умеющая хорошо готовить. Такая бы смогла его удержать. А я нет. Я пару раз выскажусь резко, сготовлю яичницу вместе со скорлупой, мать моя начнет ему названивать, и он сбежит.

– Подготовку начали два года назад, – проговорил Дмитрий Игоревич и прервал мои размышления о том, как бы неудачно сложился мой роман с Михаилом. – Мы тебе все разъяснили, и ты восприняла новость с радостью. Нам нужен был определенный материал, в качестве донора подходило несколько человек.

Доктор замолчал. Я ничего такого не помнила и не могла представить себя на месте той женщины, о которой говорил он. Док, ты в своих бумажках ничего не перепутал? Речь точно обо мне? Я жила с родителями и не могла позаботиться даже о себе. Я бы не рискнула завести ребенка от какого-то там донора, с которого и алименты стрясти не удастся. Такое материнство для сильных женщин, которые умеют зарабатывать. Не для меня.

– В то время я работал с тобой каждый день, мы сблизились.

О нет! Неужели я позарилась на этого тощего блондина? Он же несимпатичный!

– Ты мне понравилась с самого начала…

Чувак, ты не в моем вкусе. Сбавь обороты!

– Я тоже подходил в качестве донора.

– Мы переспали? – спросила я напрямую. Чего тянуть?

Доктор опустил голову, и я не видела его лица, но мне показалось, что он смутился. Наверное, я опять высказалась как-то не так.

– Нет, – ответил он, наконец. – Это было ЭКО.

Я шумно выдохнула.

– А как же этика и все такое?

Или за семь лет чего-то изменилось? Разве могут позволить врачу обрюхатить свою пациентку даже с помощью ЭКО?

– Нужен был определенный материал.

Ах да, я на минуту забыла, что ты робот и выдаешь шаблонные фразы. Ладно, эту кнопку я больше не стану нажимать.

Как такое возможно? Это же Институт! С новейшими технологиями, лучшими врачами и всякими примочками.

В голове не укладывалось. Как я могла забыть беременность и роды? Ведь они дарят любой женщине бурю самых разных эмоций! Почему в голове осталось дурацкое воспоминание про ненастоящий корабль?

Башка гудела от вопросов. Сто тысяч почему, как и зачем. А выдала я всего лишь один:

– Что будет с ребенком потом?

– Тебе не стоит беспокоиться. Когда завершатся эксперименты, я заберу его себе.

А у меня кто-нибудь спросил, хочу ли я иметь ребенка? Или по бумажкам я ему не мать вовсе?

– А как же я?

– Обычно наши пациентки не забирают детей.

– А рожать от своего врача тут тоже обычная практика?

– Нет, – ответил он, и между нами повисло напряженное молчание. Прости, док, но я сейчас разражусь ругательствами!

Я ощутила волну гнева и постаралась сосредоточиться на дыхании. Вдох-выдох. Я сама отдала свое тело для каких-то дебильных опытов. Подписала контракт не глядя. Мне обещали, что через семь лет я очнусь и не буду ничего помнить об экспериментах. Квартира, счет на некоторую сумму и отсутствие воспоминаний об Институте – такие условия семь лет назад меня устраивали.

Доктор не виноват, что я не вчитывалась в слова, прописанные мелким шрифтом.

– Между нами что-то было?

Я постаралась задать этот вопрос максимально тактично. Довольно колкостей! Мне просто надо успокоиться и переварить услышанное.

– После того, как ребенок родился.

Я вдохнула и сконцентрировалась на том, как воздух проходит в легкие, а потом быстро выдохнула, потерла лоб и чуть не начала материться, однако удалось оставить брань только в мыслях. Я посмотрела вперед, туда, где ветер едва касался зеленых листьев. Кое-где они уже пожелтели, говоря о приближающейся осени. Все вокруг оставалось неподвижным, кроме меня, моего врача и листьев на деревьях. В парке всегда было тихо, этим он мне и нравился. Здесь хорошо думалось.

Могла ли я влюбиться в этого человека? Наверное, да. Если бы он остался единственным мужчиной на Земле. Меня раздражало, что он никогда не выключал своего внутреннего робота и почти всегда говорил на своем мудреном языке, но были в нем и интересные черты. Та же вежливость, например. И такой мужчина понравился бы моей маме, потому что работал врачом в престижном месте и наверняка получал хорошую зарплату.

Впрочем, я его слишком плохо знала и рисовала в своей голове образ, который мог не соответствовать действительности. Мне казалось, он неплохой человек. Он, конечно, вырубил меня тогда в квартире Екатерины, но я ведь сама сбежала. Этот доктор не представлялся мне мучителем, как и другой медперсонал, включая громадных санитаров с квадратными челюстями. Все эти люди просто делали свою работу. Я сама пришла сюда и приняла условия этой системы.

– И вас не отстранили от работы со мной?

– Нет. Мы не афишировали наши отношения.

Абсолютно все, что рассказал доктор, казалось бредом сумасшедшего. Не могло такого произойти в серьезной организации! Институт – именно такая организация с безупречной репутацией. Многие знакомые отзывались о нем хорошо, но никто не рассказывал, каким именно экспериментам подвергался. Кто-то должен был заметить, что один из врачей запал на пациентку, и настучать куда следует. Кто-то должен был принять меры!

Доктор ушел, оставив меня с кашей в голове.

Мне хотелось найти того, кто помнит о своих экспериментах чуть больше, чем ничего. Один человек должен был помнить.

Сердце выдавало бешеный ритм и заглушало все разумные мысли. Почему в мою голову приходят только бредовые идеи?

Я осмотрелась и ни одного человека не заметила. Дмитрий Игоревич уже скрылся за реабилитационным корпусом. Идеальный момент для осуществления моей авантюры настал. Я отыскала укромный уголок среди высоких деревьев, перелезла через забор и затаилась в траве. Парк был пуст, а двери реабилитационного корпуса закрыты. Из окон никто не высовывал любопытных носов. Если тут и висели камеры, которые засняли мой побег, то охране стоило поторопиться. Мне всего лишь хотелось успеть поговорить с одним человеком. Я знала, куда пойду, и примерно понимала, где дорога. Вскоре я к ней вышла.

Никого. Ни одной машины.

Я не помнила, далеко ли отсюда город, меня вела интуиция. Где-то в подсознании сидела мысль, что все делаю правильно. Я должна проверить, спросить, узнать.

Начало темнеть. Я пошла по обочине наугад. Мне казалось, что я иду в верном направлении: в том, в котором ехала с добрым таксистом в прошлый раз. Наконец послышался заветный шум, в предзакатных сумерках блеснули фары. Я подняла руку, призывая машину остановиться и стараясь выглядеть максимально спокойной.

За рулем был мужчина. Он опустил стекло и спросил, куда я еду.

– В город, навестить подругу, – ответила я. Еще хотела рассказать небылицу, как у меня отняли сумочку вместе с деньгами или как поссорилась с мужем, и он меня вышвырнул из машины посреди леса, но этого не потребовалось. Мужчина кивнул, проговорив «садитесь», и я быстро запрыгнула на пассажирское сидение. Пока этот мужик не передумал. Надеюсь, он не маньяк и не расчленит меня в лесу.

Мы покатили вперед по узкой дороге с белой прерывистой полосой посередине. Я изредка поглядывала на профиль водителя и ждала, когда этот странный тип заговорит. Ведь только странный тип мог посадить к себе в машину странную тетку в сером синтетическом костюме.

– Вы из Жуковки? – спросил мужик.

– Да, – ответила я, а внутри все похолодело. Надеюсь, он не догадается, что я беглянка, не высадит меня на этой дороге, где нет ни одного фонаря. Поселок, который он упомянул, остался далеко позади.

– Я плохо ориентируюсь в городе, – произнесла я. Если уж у меня вид не очень, то пусть буду странной до конца. Вдруг получится добраться до нужного места с минимумом потерь.

Он бросил на меня взгляд. Да, выглядела я по-идиотски. Не так плохо, как в тот раз, когда сбежала с корабля, но и сейчас на мне дебильный серый костюм, растрепавшиеся волосы, озабоченное лицо и нет с собой никакой сумки.

Я обнаглела вконец и назвала адрес: Лесная улица, дом тринадцать.

– Вам повезло, это по пути.

Я выдохнула с облегчением. Надеюсь, все вокруг не часть эксперимента.

Водитель молчал, а я думала о своем враче и о том, что он будет делать. Наверняка станет приставать, дарить цветы и все в таком духе. Это потешило бы мое самолюбие, за мной уже давно никто не ухаживал. Может, я и растаю, мы заберем нашего ребенка и будем жить одной семьей.

Нет, это очередная бредовая идея!

Я не готова вот так с бухты-барахты стать матерью. Это уж слишком! Сперва мне надо с собой разобраться.

Еще предстояло сообразить, как вернуться в реабилитационный корпус. Однозначно не через главные ворота! Я подумала, что ночь следует переждать в городе, а рано утром, как только начнет вставать солнце, попытаться найти нужную дорогу. Впрочем, Екатерина уже однажды меня сдала и знала, куда следует позвонить. В крайнем случае попрошу помощи у нее. Если она снова меня не сдаст. Такая вероятность существовала, и я всего лишь хотела успеть поговорить с Михаилом о том, что он помнит.

Мужик высадил меня на Лесной улице, но во двор заезжать не стал, и мне пришлось отыскать тринадцатый дом самой.

Снова передо мной возвышалось серое унылое здание, а рядом находился палисадник с тропой, протоптанной местными жителями. Фонари давали оранжевый свет, искажая реальные цвета окружающего мира. Темные листья каштанов были обрамлены бронзой, и по черным окнам ползали оранжевые блики.

Я мялась у подъезда и ждала, что кто-нибудь выйдет или войдет за эту огромную черную дверь, чтобы не выкрикивать на весь двор сочиненные на ходу сказки.

Впрочем, у меня не было заготовлено внятной легенды. Я не знала, что скажу. Наверное, правду, как в прошлый раз.

Мне улыбнулась удача: из подъезда выскочила молодая женщина в желтом пальто и белых сапогах до колен, слишком ярких для позднего вечера в конце лета. Дурацкая мода, не хочу так одеваться.

Я поднялась на третий этаж и встала напротив знакомой двери. Вдохнула, медленно выдохнула, позвонила и опустила голову. К серым кедам прилипла земля, и выглядели они чересчур неряшливо. Чувствовала я себя отвратительно, эти дебильные дыхательные практики срабатывали не всегда.

Дверь осторожно открылась, и я увидела знакомое лицо. Темные длинные волосы спадали с плеча, второе плечо скрывалось за дверью.

– Я вас, кажется, помню, – Екатерина открыла дверь. Она была в сером домашнем костюме. Футболка и штаны. Снова на ней были серые тапки на танкетке.

Я поздоровалась и протараторила, что вместе с ее мужем находилась в Институте.

– Мой контракт завершен, – подытожила я, чтобы эта дамочка не кинулась звонить и отправлять сообщения в Институт, как в прошлый раз.

– Проходите, – она отошла от двери, дав мне зайти в коридор.

Я сняла грязные кеды. Белые синтетические носки больше не были белыми, их подошвы потемнели. Дурацкие носки! В них ноги все время потели. Надеюсь, от меня не сильно воняет.

Я прошла в гостиную и села на тот диван, на котором сидела в прошлый раз. Серого пледа из флиса поблизости не наблюдалось. Екатерина возилась на кухне за моей спиной.

– Извините, чай только желтый остался, я привезла его из Египта этой весной. Будете?

– Да, буду.

Мне все равно. Честно. Я просто хочу поговорить.

Ничего в этой квартире не поменялось. Та же самая мебель стояла на своих местах, с фотографии на полки смотрело улыбающееся семейство: Михаил, Екатерина и их мальчик. На полу валялась погремушка: желтый шар на оранжевой палке. Типа такой маракас. Дебильная погремушка. Они завели второго ребенка?

Я повернулась к Екатерине.

– Как дела у Михаила и у вашего сына?

Я рассчитывала поговорить с красавчиком, узнать, что он помнит, чтобы не чувствовать себя сумасшедшей.

– Миша с сыном уехали на рыбалку, – сказала Екатерина, – вернутся послезавтра.

Женщина прошла в гостиную и поставила чашку на журнальный стол:

– Еще горячий.

Чай был насыщенного желтого цвета, будто мультифруктовый магазинный сок. Этот «сок» дымился и вызывал отвращение. Мне хотелось пить, но не эту желтую бурду!

– Миша ничего не помнит, – она скрестила руки на груди, а ее лицо стало слишком острым. Над точеными скулами чернели глаза, губы были плотно сжаты и вытянуты в одну линию. Надеюсь, она не вцепится в мои волосы. Я не спала с ее мужем!

– Совсем ничего? – спросила я с надеждой и мольбой.

– Совсем.

Было в ее взгляде что-то по-звериному отталкивающее. Она отстаивала свою территорию со своим потомством. Но я помню! Он тоже должен помнить! Это был наш эксперимент.

– Я помню…

– В Институте разберутся, – пресекла Екатерина.

Ледяная волна рухнула на мою грудь. В прошлый раз эта дамочка отправила сообщение, пока заваривала чай. Надеюсь, в этот раз она не успела никому настучать!

– Пожалуйста, не надо никого вызывать.

Мой контракт уже завершен. Я отдала Институту все, что должна была отдать. Я ведь просто хотела поговорить с тем, с кем попала в западню. Существовала вероятность, что он забыл меня, но я упорно верила, что он все вспомнит. Когда увидит меня, услышит мой голос. Когда расскажу ему тупую историю про побег с корабля.

– На вас браслет.

На мне и вправду был тонкий мягкий браслет с датами. И как я раньше не обращала на него внимания?

– Какого он цвета? – Екатерина смотрела мне в глаза, не на браслет.

– Позвольте поговорить с Михаилом. Я всего лишь хочу узнать, что он помнит.

– Какого цвета браслет?

Вот прицепилась эта хищница!

– Желтого, как и ваш вонючий чай!

Она медленно отстранилась и отвернулась к фотографии. Я хотела еще спросить про погремушку, но это было уже нетактично.

– Вы видите даты? – спросила она не оборачиваясь.

Раздалась электронная птичья трель, и я не успела посмотреть, что было написано на браслете.

Я желала, чтобы пришел Михаил и рассказал своей женушке про корабль в воображаемом море, про ненастоящее солнце и искусственное небо. Как он вот с этой блондинкой в сером синтетическом костюме сбежал из той иллюзии. Как мы превратились в беглецов в дурацких мятых пижамах. Как он упал, но видел, что мне удалось сигануть через забор.

Екатерина открыла дверь и вернулась ко мне. Кто-то возился в коридоре.

– На вашем браслете стоят даты. Вы их видите? – повторила она вопрос.

Конечно, я видела цифры. Первая дата – день подписания контракта. Вторая – день, когда контракт истекает. В обеих датах стоял сентябрь. Не август!

– Ваш контракт не завершен, – проговорила Екатерина. – Браслет еще на вас. Его снимут, когда эксперименты завершатся.

– Прошу, дайте поговорить с вашим мужем! – я вскочила с дивана.

В комнату кто-то зашел, и я резко обернулась.

Мой врач. Эта женщина снова меня сдала!

– Я просто хочу поговорить с ним, – умоляла я.

Екатерина взяла с полки фотографию.

– Вам нужно вернуться в Институт, это в ваших интересах, – убеждала она. – Вам не желают зла и не сделают ничего плохого.

Не верю! Там происходит что-то странное. Почему я помню кусок эксперимента? Я не должна его помнить, как и не должна помнить этот адрес!

– Прошу… – повернулась я к своему доктору. Хотела попросить ничего мне не вкалывать. Я сама пойду с ним куда угодно. Но было уже поздно: он вцепился в мое плечо и что-то вколол. Я опомниться не успела. Он усадил меня на диван, ноги стали ватными.

Он держал меня за плечи и смотрел, как я постепенно слабела. И не было в его взгляде ни капли сострадания. Этому роботу требовалось вернуть на место непутевую пациентку. Он выпрямился и отошел за диван.

Зачем так? Почему нельзя было договориться? Дмитрий Игоревич придерживал меня за плечи сзади. В этом не было никакой необходимости. Сил во мне не осталось.

Я видела большие черные глаза Екатерины под аккуратными бровями, высокие скулы и худые щеки. Она мне кого-то напоминала, как и тот снимок, который она держала в руках. Он что-то значил, но я никак не могла вспомнить, что именно.

– Я верну вас в палату. Вы еще не готовы, – сказал Дмитрий Игоревич перед тем, как я вырубилась.

3

Яркая вспышка ударила по глазам, и я зажмурилась. Мои веки кто-то с усилием пытался разлепить. Это был мой врач. Он выключил чертов фонарь, шепнул медсестре что-то на своем медицинском языке, и та защелкала кнопками на огромном белом приборе, к которому была присоединена моя голова.

– Ольга, просыпаемся, – доктор снова полез в мои глаза с фонарем.

Да проснулась я уже. Отвали, наконец! Или выключи свой дебильный фонарь!

Язык не слушался, и послать доктора вслух не вышло.

Он отлепил какой-то провод от моей головы, и я смогла осмотреться. Снова меня окружали белые стены палаты.

Кровать зажужжала, спинка приподнялась. Медсестра сунула мне под голову подушку, и стало страшно неудобно. Зато я могла разглядеть доктора, медсестру и эту палату-коробку получше.

Доктор стоял возле меня и смотрел в крохотный монитор с разноцветными линиями. Медсестра подошла к нему и тоже уставилась в монитор.

И я почти все вспомнила. Почти. Кое-что еще казалось сном. Например, та странная история про корабль, который оказался больницей, но потом выяснилось, что это не больница, а Институт, куда я пошла по собственной воле.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор, не отрываясь от монитора.

– Паршиво.

Зато честно.

– Ваш контракт подошел к концу, я буду сопровождать вас в период реабилитации.

Если бы мне рассказали про машину времени, я бы не удивилась.

– У вас могут возникнуть вопросы. Я зайду к вам через пару часов.

Я уже была в подобной палате и слышала эти шаблонные фразочки. Пришлите ко мне человека, а не автомат с ограниченным набором слов.

Вокруг меня ходила медсестра, не та, которая заглядывала ко мне в прошлый раз. Ее волосы, выкрашенные в светло-желтый противный цвет, были собраны в хвост. Она отключила все приборы и ушла, пожелав мне скорейшего пробуждения.

Я лежала, глядя в пустую белую стену напротив, и корила себя за необдуманный побег. Поговорить с Михаилом все равно не удалось. Не следовало заваливаться в гости к дамочке, которая меня уже однажды сдала. Надо было подкараулить красавчика у подъезда. Он наверняка бы вернулся домой поздно вечером или вышел бы на улицу утром. Существовала вероятность, что он куда-то уехал, и я бы его не дождалась, но мне не хотелось о ней думать.

Дмитрий Игоревич пришел через два часа, когда обе черные стрелки на белых часах указывали на двенадцать. У него что, будильник сработал? Такой пунктуальный!

– Меня зовут Дмитрий Игоревич, и я буду…

– …сопровождать вас в период реабилитации. Я уже выучила эту фразу. Придумайте что-нибудь новенькое.

Снова эти дебильные слова. Неужели он всем пациентам говорит одно и тоже? Свихнуться же можно!

– В следующий раз обязательно, – ответил он и отвернулся к прибору, из которого торчал какой-то листок.

Чувак, прости, я немного не в себе. До сих пор не верю, что у нас родился ребенок, а потом случился роман, который мы скрывали. Бред какой-то.

– В период действия контракта ваш мозг искажал реальность, трансформировал факты, и вы воспринимали информацию в наиболее интересном для вас свете.

А попроще можно? У меня были глюки?

Нет, док, это вряд ли. Такой бред даже моя больная фантазия не смогла бы выдать. Это ты с другими докторишками перемудрил во время идиотских опытов.

– Посмотрите внимательно на лампочку над входной дверью. Какого она цвета?

– Зеленого, – ответила я.

– Значит, ваш мозг воспринимает реальность такой, какая она есть. Мы можем начать мероприятия по выводу вас из трансформированного состояния.

Эй, я не медик, давай говорить на понятном мне языке!

– А что там про искаженную реальность? – уточнила я у умника. Он стоял рядом и что-то записывал в мою карту.

– Расскажите, что вы помните, – попросил он, не отрываясь от карты.

Начать с дурацкой истории про корабль? Или спросить про нашего ребенка?

– У нас с вами случился роман.

Наверное, я покраснела. Доктор поправил очки, но от моей карты не оторвался. Так было даже лучше. Если бы он взглянул на меня, то я бы не выдержала и раскричалась бы. Начала бы махать руками и убеждать, что ничего не помню, больше не хочу с ним иметь ничего общего. Любовь, если и была, то уже прошла. Прости-прощай. И все в таком духе. И попросила бы прислать ко мне другого врача. Какую-нибудь женщину. А то мало ли что.

– Вы не должны стесняться своих мыслей и образов. Просто расскажите, что помните.

Благо, я не помнила пикантных подробностей того, что между нами происходило: ни поцелуев, ни чего покрепче.

– И еще у нас родилась дочь.

Доктор поднял брови. Похоже, он был удивлен. Неужели предыдущее пробуждение мне приснилось? Дмитрий Игоревич все писал и писал что-то в мою карту. Надеюсь, не краткое содержание нашего разговора. Я не выдержу такого стыда!

Он, наконец, оторвался от карты и взглянул на меня. Я отвела взгляд. Сжала слабыми пальцами белый пододеяльник.

– Что еще вы помните?

– Достаточно и этого.

Не хотелось говорить. Я не знала, что правда, а что нет. Может, и это пробуждение мне только снилось.

– Вы были под действием препаратов семь лет. Это большой срок. Вы наверняка помните еще что-то. Мне важно знать. От этого будет зависеть, насколько успешно вы будете восстанавливаться. Пока я вам назначу витамины.

А что ты сделаешь, док? Почистишь мою память? Пускай я помню какой-то несвязный бред, но это лучше, чем ничего. Лучше, чем проснуться и осознать, что семи лет твоей жизни больше нет. Они ушли безвозвратно. Я хочу помнить хотя бы сны. Пусть и безумный, но это тоже опыт. Я чувствовала жар солнца на ненастоящей палубе и липкий холод, когда вся мокрая бежала под дождем через лес. Слышала звуки: сперва галдеж толпы, потом вой сирены. Ощущала запахи. Свежий морской бриз отрезала вонючая хлорка. Помнила кисловатый вкус коктейля, который пила на корабле. Я проснулась в точно такой же палате. Рядом был ты, док. И я помню все, что ты мне говорил.

Я пролежала, глядя в потолок и терзая себя за безответственный поступок, до самого ужина. Мне не стоило отдавать свое время. Следовало хотя бы прочесть контракт перед тем, как поставить туда свою подпись. Я доверилась улыбающейся девушке-администратору, которая рисовала слишком яркие картинки из моего будущего. Мне обещали просторную трешку в хорошем районе, счет на сумму, достаточную для начала самостоятельной жизни, и бесценный вклад в науку. На науку мне было плевать. Квартира и деньги, с помощью которых я смогла бы стать свободной, – вот, что мне было нужно. Тогда, семь лет назад. Не сейчас.

Сейчас я поняла, что поступила глупо. Следовало дать матери возможность достучаться до моего рассудка. Мы же вылили друг на друга по ведру помоев, и я совершила необдуманный поступок. Оказалась здесь, в этой белой холодной палате.

Мне принесли макароны с котлетой и сладкий чай. Было действительно вкусно.

Я походила вокруг своей кровати, поглядела в окно и высунулась в коридор. Никого. Белые стены, закрытые двери. Там было так же пусто, как и в моей душе.

Кто-то вдали негромко хлопнул дверью, и я вернулась в палату. Спустя минуту ко мне заглянул доктор.

А как же семья и все такое? Наш роман и общий ребенок остались в моих снах, так что же, док, ты не спешишь домой?

– Как вы себя чувствуете? – он прошел к столу, раскрыл небольшой тонкий ноутбук и принялся стучать по клавиатуре.

– Паршиво, как и утром.

Он на секунду оторвался от ноута и взглянул на меня.

– Выглядите вы лучше, чем утром.

Ну спасибо! Слишком уж он был вежливым. До тошноты.

– Вы что-нибудь вспомнили?

– Нет.

Я села на кровать. Он повернулся ко мне. Не было в его спрятанных за очками глазах участия, которого я так жаждала. Мне хотелось, чтобы кто-то посочувствовал мне и моей потере. Не напирал бы на дурные поступки и ошибки, а просто по-человечески сказал бы, что все образуется.

– Вы почистите мою память?

К чему юлить? Я хочу знать правду. Дмитрий Игоревич сидел на стуле между мной и ноутбуком.

– Я всего лишь проанализирую ваши воспоминания и помогу вам понять, что произошло на самом деле.

На самом деле мне больше не двадцать два, а двадцать девять. Мне скоро исполнится тридцать, и это вовсе не радостный юбилей. Я буду реветь и сожалеть об отданном времени до самой смерти.

Доктор, наверное, понял, что я не готова делиться сокровенным, закрыл ноут и повернулся ко мне.

– То, что вы помните, вероятно, снами не является. Скорее всего, вы помните обрывки рабочего процесса. Эксперименты. Мы вместе восстановим всю картину целиком. Я расскажу о том, что с вами происходило на самом деле.

Просто начни с начала, док. Расскажи, что было в течение всех семи лет. Опиши день за днем, час за часом. Мне это важно знать. Правда.

– Ваш браслет…

– Зеленый. Вы спрашивали.

– Именно. Сейчас вы воспринимаете реальность такой, какая она есть.

– Почему после первого пробуждения вы мне не вкололи, что следует, чтобы я воспринимала все, как надо?

– Наш мозг устроен чуть сложнее, чем вы можете себе представить. Пробуждение должно быть мягким.

Куда уж мягче!

Он встал, сунул руки в карманы и прошел к окну.

– Во время экспериментов вы не спали, однако не должны были запоминать все, что с вами происходило. Это связано с болью, побочными эффектами и…

– Я бы хотела запомнить. И боль, и все остальное.

Снова меня начало душить отчаяние. Я хотела вырваться из этих белых стен и начать изучать изменившийся мир самостоятельно или с помощью родных. Не с этим врачом. Если он когда-то и разбудил во мне какие-то чувства, то сейчас они снова заснули и не желали пробуждаться.

– Такое случается с нашими пациентами. Я пропишу вам легкие успокоительные. Поверьте, я не причиню вам вреда. Институт благодарен вам за то, что вы стали частью наших исследований.

– Док, ты можешь говорить как человек, а не как тупой робот?

Я сказала это вслух?

– Извините, – я потупила взор. Уставилась в белые тапки. – Правда, вы не тупой. Просто говорите как робот.

– Я постараюсь стабилизировать ваше состояние, и мы чуть позже обсудим ваши воспоминания. Это действительно важно.

Он забрал ноут и ушел, а я легла и снова уперлась взглядом в белый потолок. Покатились слезы. Поторопись, док. Принеси свои успокоительные пилюли прямо сейчас!

Утром упитанная медсестра-блондинка принесла мне целую горсть таблеток. Я съела их за завтраком. В обед эта медсестра отчитала меня как школьницу. Надо было выпить не все таблетки разом, а по одной утром, в обед и вечером. Но ведь они помогли. Чего кричать?

Мне и вправду стало легче, спокойнее. Я даже задремала после обеда. Меня разбудил доктор. Вошел бесцеремонно в палату с ноутом под мышкой, сел на стул и положил свою технику на заляпанный стол, где я ела. Когда полная женщина забирала мои тарелки, то смахнула крошки со стола, но он так и остался жирным из-за того, что я неловко взялась за тарелку и суп из нее расплескался. Впрочем, мне было плевать на его ноут с этой долбаной наукой.

– Как ваши дела?

Никак.

Я поднялась и спросила, когда мне можно будет выйти.

– Через несколько дней, когда мы определимся с дальнейшим лечением.

Он хотел, чтобы я рассказала о своих воспоминаниях. Опять.

– Я обязан сообщить вам о побочных эффектах.

Валяй. Я уже ничему не удивлюсь. Он встал и подошел ко мне. Мне стало неуютно в его присутствии.

– Сейчас вы в подавленном состоянии, и ваше подсознание может сгенерировать ложные воспоминания. Они будут реалистичны, и вскоре вы перестанете понимать, где наша действительность, а где плоды вашего воображения. Моя задача не допустить этого и подготовить вас к жизни в реальном, но изменившемся мире.

Сложно ты говоришь, док. Сгенерируй что-нибудь попроще. Что ты хочешь сделать с моими воспоминаниями, которые я так тщательно оберегаю от уничтожения?

– Что будет, если я все же стану принимать сны за реальность?

– Тогда, как вы выразились, нам придется почистить вам память и заново запустить процесс реабилитации. Вы можете мне довериться. Опыт по выведению пациентов из забвения у меня более десяти лет.

А выглядишь ты молодо, док. Не обманываешь?

– Я должна рассказать, что помню?

– Да. И вам обязательно нужно посетить психотерапевта. Завтра в десять у вас первый сеанс.

Считаешь меня шизанутой? Да я и сама себя таковой считаю.

Психотерапевт и вправду промыл мне мозги. Я осознала, как ничтожны мои страдания по сравнению с наукой, с тем, какую пользу я принесла обществу, и прочее бла-бла. Я почти поверила и решила не сопротивляться. Что мне терять? Только горстку жалких воспоминаний, которые, вероятно, и не воспоминания, а сны, возникшие в моей перегруженной экспериментами голове.

– Я хочу рассказать, что помню, – сказала доктору, стоя в коридоре на холодном полу. Просто вскочила с постели, выбежала из палаты и решила, что из-под земли достану своего врача. Он говорил с другим мужиком в белом халате, а я бесцеремонно его окликнула и чуть не вцепилась в его руку. Наверное, Дмитрий Игоревич никогда не расслаблялся, не брал выходных и всего себя посвящал науке.

– Хорошо. Вернитесь в палату, я к вам приду через пять минут.

Его не было гораздо дольше. Я боялась, что передумаю! За это время успела обойти свою палату раз сто и наконец надела тонкие неудобные тапки, а то ноги закоченели.

– Мне нужны ответы, – выпалила я, когда доктор открыл дверь в мою палату. – Почему в моей голове такие воспоминания?

Он сел за стол и раскрыл ноут.

– Рассказывайте.

И я вывалила тупую историю с кораблем и про безумное первое пробуждение. Какой же бред я несла! Доктор слушал внимательно, и только когда я высказалась, стал щелкать по клавиатуре.

Ну как? Достаточно бредово, док?

– Я могу вам объяснить природу ваших воспоминаний, но завтра. Нужно кое-что приготовить.

Шприц с отрубающей жидкостью?

– Видеозаписи, – уточнил доктор. – Они помогут вам понять, что было на самом деле.

Я не могла заснуть, металась из одного угла палаты в другой. Хотелось знать правду. Мне нужны были подтверждения, что образы в голове – это воспоминания, а не иллюзии. Я всей душой желала, чтобы последние семь лет жизни отразились не только в моей голове. Хотела убедиться, что все эти семь лет я жила.

Он показал правду, как и обещал. Пришел на следующий день рано утром, часов в девять, раскрыл ноут и включил видеозапись, где я и Михаил ходили по светло-серой постройке, очень похожей на корабль. Она стояла в огромном белом зале. И не было ни моря, ни солнца. Ненастоящий корабль окружали стены с большими окнами, откуда любопытные докторишки с умными лицами наблюдали за толпой зомби.

– Мы тестировали один новый препарат, который изменяет сознание пациента и рождает новые образы на основе внушенной информации. Минимальные декорации необходимы, поэтому нам пришлось создать подобие морской прогулки. К сожалению, у нового средства наблюдается много побочных эффектов, особенно, когда мы начинаем уменьшать дозу для вывода из иллюзии.

Ну ты и загнул!

Я еще кое-что хотела спросить. Например, про ту женщину со звериным взглядом.

– А та квартира, где жила Екатерина?

– Вам внушили реальный адрес. Квартира существует, но там не живет ни Михаил, ни его жена, ни его сестра.

– Но я была в ней снова, когда в первый раз проснулась! – я откинулась на спинку стула и уставилась на своего врача.

– Вы в ней ни разу не были, – ответил он спокойно. – Это игра вашего воображения, как и многое из того, что вы увидели во время первого пробуждения. К сожалению, новый препарат дал нежелательный эффект и создал в вашем сознании мост к событиям из прошлого.

Он склонился к столу, покопался в ноуте и включил видеозапись. Я пришла в парк и села на скамейку. И очень долго там сидела. Очень-очень долго. Доктор даже включил перемотку. Он щелкнул кнопкой, и время замедлило ход. Я все еще сидела на лавке. Ко мне подсел мой врач. Похлопал по щекам, что-то сказал, и я даже что-то несвязное ответила. Отмахнулась от доктора и попыталась встать, но не вышло: опять плюхнулась на лавку. Я будто бы была под чем-то одурманивающим. Доктор залез в карман своего халата, вынул ампулу со шприцом и сделал мне укол в плечо. Я начала сползать с лавки, но он меня придержал. Вскоре появились санитары с каталкой. Меня уложили на нее и увезли.

– В испытании с кораблем мы не могли допустить побег пациентов. Мы обязаны были остановить вас у забора. Что и случилось.

– Я помню, как перелезла через забор, а вы смотрели на меня.

– Этого не было. Первый выстрел попал в вашего компаньона, второй – в ваше плечо. Вы упали. В это время ваш мозг создал образы на основе ваших воспоминаний. Я сделал вам укол, чтобы не допустить углубления в иллюзию. Пациентам с такими симптомами, как у вас, тяжело дается период вывода из забвения. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы облегчить вам переход к новой жизни.

Я никак не могла угадать по этому тщедушному докторишке, врет он мне или нет. Кто из нас шизик: я или он? Я помнила тысячу мелочей, связанных с Екатериной и ее квартирой. В ушах стоял электронный перезвон дверного звонка и некоторые фразы этой ледяной женщины. И «вы пошли на это добровольно» – одна из них.

Я не могла сказать по видео, меняли ли в нем что-то или нет. Склеек и очевидных ляпов не заметила, но ведь Институт мог привлекать специалистов экстра-класса. Впрочем, стал бы кто-то заморачиваться с монтажом из-за какой-то одной неадекватной пациентки?

– Что-то же было реальным? – спросила я, внимательно наблюдая за врачом. Он стоял рядом со мной, скрестив руки на груди.

– У вас родился ребенок, это правда.

Как такое возможно? Но ты давай, док, продолжай выкладывать свою версию.

– Кто его отец?

– Один из наших доноров.

– Вы мне скажете, кто он?

– Нет, не имею права.

– Что вы можете рассказать?

Пусть этот очкастый умник выложит хоть что-то! Буду восстанавливать свое прошлое по крупицам, отобранным из тонны его неправдоподобных объяснений.

– Это девочка, сейчас ей… – доктор взглянул в ноутбук и отошел. – Ей год и три месяца. Вы можете не беспокоиться о ее судьбе. Наших детей охотно берут в семьи, потому что они полностью здоровы. Вам не нужно ее забирать.

Как это не нужно забирать своего ребенка? Ты вообще рехнулся?

– Я ее заберу!

– Вы слишком взволнованы, мы можем продолжить завтра.

Я и вправду была на взводе. Чуть не вскочила со стула. Вцепилась в стол, хотя надо было вцепиться в глотку этому всезнайке, чтобы вытрясти из него, врет он мне или нет. Слишком много в его словах было странного и непонятного. Не верила я, что схожу с ума и что у меня мог родиться ребенок. Почему тогда не запомнила беременность и рождение дочери? Почему вместо этого важного события в моей голове остался дурацкий эксперимент с ненастоящим кораблем?

– Пожалуйста, расскажите, что еще происходило с моим телом.

Я постаралась угомонить бурю, шумевшую внутри, и взяла под контроль дыхание. Сделала резкий вдох через нос и медленный выдох. Только бы мой врач продолжил говорить.

– На сегодня достаточно. Мы продолжим через пару дней, – и он сослался на других пациентов, которые его очень ждут. Мне, по его словам, следовало отдыхать и читать брошюрку, где на глянцевых страницах с цветными картинками расписано, как чудесен мир за этими стенами. Рекламная чушь!

Меня не интересовали, какие изменения произошли в мире, я хотела знать, что изменилось во мне.

Два дня я просидела на успокоительных, а психотерапевт усиленно прочищал мне мозги. Просил рассказать, что я буду делать, когда выйду отсюда. Мне приходилось чесать затылок и изображать примерную девочку. «Найду работу, найду мужика, рожу ребенка», – отвечала я, ведь именно это входило в пакет «нормальная женщина». Но этот въедливый мужик пресекал мою ложь и пытался проникнуть туда, куда я не хотела его пускать. Я и сама не знала, чем займусь после того, как стены Института окажутся за спиной. Мне придется как-то общаться с матерью, выслушивать ее упреки, искать работу. С работой было сложнее всего: я понятия не имела, чем займусь на свободе. Наверное, постараюсь понять, к чему у меня есть склонности. Трудиться по специальности не хотелось. Я ошиблась с выбором университета и профессии. Думала, что все финансисты автоматически находят отличную работу и купаются в деньгах, а оказалось, что без любви к этой теме далеко не уехать. Мне нравилось читать фантастические романы, листать глянцевые журналы со всевозможной мебелью для дома и залипать в соцсетях. Так себе увлечения.

На втором сеансе мой психодоктор попросил в подробностях описать, какой он, мой идеальный дом. Да понятия не имею! Я была в своей новой квартире давно, прошло семь лет, и просто надеялась, что жильцы не разгромили там мебель, их дети не изрисовали стены, а вонючие коты не обгадили диваны. С представлениями о квартире, где мне предстояло жить, у меня были проблемы, и я описала жилище Екатерины. Этому психотерапевту было все равно, что я болтаю. Я наполнила квартиру остролицей дамочки всякими статуэточками, разноцветной посудой и добавила благовоний. Врач одобрительно кивал и в конце похвалил за старания. Спасибо, чувак, я прямо почувствовала себя дизайнером воображаемых интерьеров.

После этого сеанса я попросилась в парк, и мне разрешили немного погулять перед обедом. Однако в парк при реабилитационном корпусе меня не пустили. Я села на скамейку возле выхода из больничного корпуса и сперва чувствовала себя неловко. За мной приглядывали: пухлая медсестра-блондинка то высовывалась из окна, то выходила и спрашивала, не холодно ли мне, не принести ли воды.

Сзади был корпус с моей палатой. Впереди возвышался какой-то пятиэтажный серый урод. Бетонный колодец. А мне так хотелось сбежать! Куда? В ту самую квартиру, где я была уже дважды, где говорила с Екатериной о красавчике Михаиле. Я хотела проверить, существует ли это место и те люди.

Сбежать отсюда не вышло бы: я не знала, где тупик, а где нет.

Когда меня вели на прогулку, я заметила еще одну дверь на улицу. За ней невдалеке был черный забор, через который я уже перелезала. Я бы справилась.

У меня будет шанс сбежать, когда меня поведут в палату.

Я хотела проверить. Не могла ждать. Чувствовала себя одинокой и отверженной этим чужим миром. Михаил был в той же западне, что и я. Он понимал меня, ощущал, что за нами следят, и знал, что все вокруг – иллюзия. Я хотела увидеть его вновь, поговорить. Он должен меня помнить. Я ведь его помню!

Пора действовать!

Я встала. Тут же подскочила медсестра и спросила, как я себя чувствую.

Буду чувствовать себя лучше, когда удеру отсюда!

– Отлично, – сказала я вслух, и медсестра включила идиотскую автоматическую улыбку.

Надо было пройти в здание и повернуть в одном из длиннющих коридоров. Вспомнить бы, в каком именно.

Медсестра шла впереди. Я позади.

И вот мы в длинном коридоре, справа и слева двери. Впереди стена.

Мы свернули. Где-то близко находилась нужная дверь.

Я заметила прикрепленную к потолку зеленую табличку «ВЫХОД» и стрелку.

Извини, толстушка, мне в другую сторону. Туда, куда показывает эта стрелка над нашими головами. Я увидела нужную дверь, которая в этот раз была закрыта, и чуть к ней не метнулась. Толстушку кто-то окликнул, и она обернулась. К ней подошел высокий парень в белом халате. Неужели тут нет медсестер посимпатичней? Иди, чувак, поищи кого-нибудь еще и позволь мне сбежать из этого места, где все пропитано ложью.

Он бросил «увидимся» и прошел в тот коридор с выходом, но пролетел мимо заветной двери.

– Идем, – поторопила медсестра, заметив, как я провожаю взглядом ее кавалера.

– Идем, – повторила я.

Нельзя уходить далеко, я же потом забуду, где выход!

Сердце билось о ребра.

Я должна проверить, что в той квартире, куда я попадала дважды. Кто мне лжет? Что помнит Михаил? Вот что меня больше всего заботило: что помнит тот красавчик. Помнит ли он меня? Уверена: помнит.

И я рванула!

Резко развернулась, побежала. Медсестра вскрикнула.

Мы ушли слишком далеко.

Я летела по белому коридору. Сзади мужские голоса призывали остановиться.

Нет нужной двери. Нет табличек с надписью выход. Нет зеленых стрелок!

Я заблудилась.

Меня нагнали и повалили на пол.

Укол. Предательски неожиданно мне вкололи какую-то дрянь в плечо. Я пыталась сопротивляться, но ничего не выходило. Мужики в белых халатах оказались сильнее. Среди них был и охранник в черной форме. Он сдавил мои руки слишком сильно, до боли. Я ослабла и понеслась куда-то в туманную даль. Охранник меня отпустил, и я распласталась на полу. До сознания доносился писклявый голос медсестры-толстушки и хрипловатый голос санитара. Они говорили про кофе. С двумя ложками сахара и молоком. Чей-то день продолжался, для кого-то все, что со мной происходило, лишь обыденный эпизод посреди рабочей рутины. Меня уложили на каталку и куда-то повезли. Я видела белый потолок с яркими лампами и дверные проемы и слышала реплики о поездке в лес в конце недели. Чья-то жизнь продолжалась, а моя, возможно, уже закончилась. А если и не закончилась, то такой, как прежде, уже не будет никогда.

4

Сперва я услышала голоса, женский и мужской, они были далеко и смешивались в неразборчивый гомон. Мне казалось, что я слышу голос мамы. Он летал где-то далеко, эхо множило слова, и я никак не могла их разобрать. Хотела бы сейчас увидеть ее, услышать ее голос и почувствовать прикосновение нежных рук. Характер у нее был жестким, слова порой грубыми, но руки – всегда нежными. У нас не сложилось дружеских отношений, но мне стало бы легче, если бы она пришла и села возле моей кровати.

– Ольга, просыпаемся, – отчеканил знакомый мужской голос.

Яркий свет не пробивался сквозь веки, но давал красное свечение. Я пыталась раскрыть глаза. Не выходило. Что же мне вкололи на этот раз? Никак не могла проснуться.

– Ольга, вы меня слышите?

Я попыталась кивнуть, но голова была чересчур тяжелой. Зато разлепила веки.

Медсестра с черными волосами, собранными в тугой пучок, нажала на какую-то кнопку и, когда кровать зажужжала и начала приподниматься, подложила мне под спину подушку, чтобы я лучше видела врача и эту дурацкую белую палату.

Дмитрий Игоревич стоял рядом со мной и что-то писал в мою карту. Наверняка что-нибудь про мое неадекватное поведение.

Я приготовилась получить нагоняй за побег, что меня привяжут к кровати или типа того.

– Как вы себя чувствуете?

– Спать хочу.

– Это нормально. Сейчас разгуляетесь.

Да не хочу я разгуливаться! Отстаньте и дайте подумать о том, что меня толкнуло на побег. Мне нужны подтверждения, что семь лет моей жизни не прошли зря. Плевать на пользу, которую я принесла миру. Оставьте эту чушь для своих рекламных буклетов. Мне необходимы доказательства, что я существовала. Друг и ребенок – это те самые доказательства. Хочу увидеться с Михаилом. Он меня вспомнит, я уверена!

А дочь… я ее даже не видела и в полной мере не ощутила, что такое быть матерью. Я бы хотела это почувствовать. Но не сейчас. Не здесь. Не так! Как я могла дать согласие на такое? Что мне пообещали? Или мне что-то вкололи, чтобы я не сопротивлялась?

– Меня зовут Дмитрий Игоревич, и я буду…

– …сопровождать вас в период реабилитации. Да, я помню.

– Вот и отлично. Зайду к вам через пару часов. У вас наверняка появятся вопросы.

У меня и так вопросов миллион, док. За два часа их станет больше.

Я расслабилась и закрыла глаза. Надо быть умницей, чтобы меня поскорее выпустили из этого чертова Института. Я больше не буду сбегать, просто подожду.

Мне хотелось снова съездить на ту квартиру и встретиться с Михаилом. Меня должны отпустить, я исполнила условия контракта и провела в этом месте столько лет, сколько и было оговорено. Пройду реабилитацию и уйду. А после этого, на свободе, буду искать ответы на все вопросы, которые не дают мне покоя.

Я была паинькой в течение семи дней. Доктор не отчитывал меня за побег, а только повторил раз сто, что мне тут никто не желает зла. Спасибо, уже поняла, когда мне заламывали руки и вкалывали какую-то хрень. Правда, это был мой третий побег. Наверное, на месте доктора я бы приковала себя к кровати. Цепями. А потом бы чего-нибудь вколола, а не вежливо намекала на плохое поведение.

Я и в самом деле поступила неправильно. Доктор и его команда всего лишь делали свою работу. Я пришла в Институт добровольно, чтобы получить то, что мне на определенном жизненном этапе казалось важным. Потом мои ценности поменялись, но Институт в этом не виноват. Я знала об условиях. Знала, что мне придется отдать свое время и отказаться от жизненного опыта, который я могла бы получить.

Хватит уже сопротивляться. Я сама лишаю себя драгоценных дней. Буду вести себя хорошо в этих белых стенах, пройду реабилитацию и научусь ценить то, что у меня есть. То время, которое у меня осталось.

Я не смирилась, а ждала.

Я знала, что через несколько дней меня выпустят в большой изменившийся мир, и тогда я смогу узнать больше о том, что меня беспокоит. Из-под земли достану Михаила и спрошу, что он помнит. Он обязательно ответит, что я та самая чокнутая с корабля, с которой он прошел сквозь белую дверь и попытался сбежать из иллюзии.

Было тепло. Я сидела на лавке возле реабилитационного корпуса и глядела в голубое небо с невесомыми белыми облаками. Не справилась с новыми приложениями для смартфона, о которых так усиленно рассказывали на двух последних лекциях. Телефон стал чересчур умным. Целый мир в кармане. Мой мир был по-прежнему в голове.

Я пыталась звонить родителям и друзьям по тем номерам, которые остались в телефоне, но каждый раз девушка-робот отвечала, что абонент временно недоступен.

Ко мне подсел доктор и спросил, как дела.

Жду не дождусь, когда выйду отсюда.

– Нормально, – ответила я, чтобы казаться адекватной.

Доктор ни разу ко мне не приставал и не вспоминал того разговора в парке. Мне даже стало обидно. Я бы хотела, чтобы за мной кто-нибудь поухаживал.

– Уже разобрались с приложениями?

Он кивнул в сторону смартфона.

Дурацкая фигня. Зачем мне знать, сколько шагов я сделала и какова частота моего пульса? Этот карманный умник даже мог считывать сны, если лежал возле головы. Создателям всех этих приложений явно было нечем заняться.

– Да, почти.

Неловко как-то стало в его присутствии. Он вроде бы что-то хотел сказать. Что-то важное. Не про гаджет.

– Вас скоро выпишут, – он помял руки.

Даже немного грустно.

– Я очень хочу домой.

Улыбнуться не вышло. У меня вообще-то нет дома. Есть квартира, которую я получила, отдав свое время, а дома нет. Нет такого места, где бы меня кто-нибудь ждал.

Не знаю, что сказать родителям. Перед поездкой в Институт у нас случился скандал. Мать назвала меня сумасшедшей. Да, она была права.

Дмитрий Игоревич положил свою руку на мою и сжал запястье, будто бы мы были друзьями. Или даже любовниками.

– Хорошего дня, – он встал и пошел прочь. Быстро, будто убегал.

Мне впервые показалось, что есть в нем что-то притягательное. Он был похож на человека, когда не пересказывал энциклопедии и не сыпал умными словечками. Наверное, между нами и вправду что-то случилось, просто потому что я соскучилась по мужскому вниманию.

И все же мне надо не витать в облаках, а поразмыслить о том, как зарабатывать на жизнь. Придется куда-то устраиваться. Денег на моем счету за аренду квартиры оказалось не слишком-то и много.

А все-таки хорошо на улице в начале сентября: свежо, нет одуряющей жары, листья кое-где желтеют, деревья готовятся к обновлению. К новому этапу.

Я тоже вхожу в новый этап моей жизни и размышляю о том, чего хочу от него получить.

Меня выписали и отдали жалкие вещи: наличку, одежду, которая оказалась мне немного велика, заколку и побелевшую шоколадку. Ребят, вы не могли выбросить ее в помойку? Ваши супертехнологии этого не позволяют?

Еще дали инструкцию, как жить дальше. Кучу листов, где мелким шрифтом написано, в каких случаях я могу обратиться за помощью в Институт, и мне по гарантии все исправят. Будто я бытовая техника.

И вот черные ворота Института остались за спиной, а впереди стояло такси, которое должно унести меня в изменившийся мир.

Я назвала адрес. Моя квартира находилась где-то на краю города. Таксист, скучный тип, даже радио не включил. Мы ехали в тишине, и я просто смотрела на мелькавшие за окном дома, магазины и парки. В городе почти ничего не поменялось, только людей стало меньше, хотя погода стояла отличная. Когда я уезжала в Институт было также тепло и сухо, на улицах гуляли люди, наслаждаясь приятными деньками бабьего лета. А я ехала избавляться от своих проблем. С их решением мне помогли, но возникли новые. С ними мне предстояло как-то жить дальше.

На месте, за которое я отдала свое время, были голые стены, выкрашенные в серый, скучная мебель в комнатах и белая кухня с безликой белой посудой. Почему я не распорядилась, чтобы сюда повесили картин? Хоть каких-нибудь.

Из окна виднелся такой же многоэтажный дом. Множество окон смотрело друг на друга. Солнце не могло запустить сюда свои лучи. Пришлось включить свет. Тусклые энергосберегающие лампы не справлялись. Ночник, который мама включала мне в детстве, и то светил ярче.

Неужели семь лет назад я мечтала о темной конуре на высоте птичьего полета? Это не гнездо. Это серая коробка. Холодная и чужая.

Не моя. Даже не чувствую себя здесь гостьей.

За пару дней я так и не встретила соседей. Консьержка уныло здоровалась автоматическими фразами «добрый день» или «добрый вечер». Всегда с одной и той же интонацией.

Возникло ощущение, что в этом муравейнике я живу одна. И не живу, а существую.

Я пыталась дозвониться до родителей, но они не отвечали. Миллион раз слушала длинные гудки и надеялась, что вот сейчас мать или отец возьмут трубку, но этого не происходило. Пришлось съездить на квартиру, где я раньше жила, но мне никто не открыл, и мой ключ не подошел. Предки сменили замки? Я достучалась до соседки. Она сообщила, что мои родители уехали в санаторий на три недели. Интересно, помнила ли мать, что я должна была проснуться?

Одиночество напало на меня сразу, как только я переступила порог своей серенькой квартирки. Пощелкала всевозможными пультами, чтобы переключить на что-то свое внимание. Куда-то запропастился пульт от кондиционера. Надо было внимательно слушать нудятину про приложения на очень умном телефоне. Сейчас бы скачала одну программку, и она запустила бы кондиционер. Я не разобралась с кондиционером и по старинке открыла окно. Сделать это было непросто: следовало открыть два замка. Хорошо, что ключ от них лежал тут же, на подоконнике. Слишком сильно стали заботиться о безопасности, люди теперь запирались на все замки. Со всех сторон. Прохладный воздух бросился в лицо и коснулся волос, и я увидела внизу нескольких человек, похожих на букашек. Моя квартира находилась на двадцать втором этаже, и над ней было еще столько же. В одном из буклетов, который я листала в Институте, говорилось, что три года назад перестали строить дома меньше сорока четырех этажей. Новые технологии позволяли возводить жилые дома в шестьдесят этажей, и это было выгодно всем: обещали, что люди будут общаться между собой, а по факту каждый замыкался в своем мирке, ставил замки всюду и никого к себе не подпускал.

Мне вздумалось кое-что узнать.

Я разворошила бумажки, которые мне сунули при выписке, и нашла кое-что очень важное. Кое-что, что приметила еще в стенах Института.

Номер телефона.

Я набрала эти цифры и задержала дыхание, вслушиваясь в гудки. Один, второй, третий.

– Алло, – раздался знакомый голос.

Я быстро протараторила, кто я. Он сказал, что узнал меня по голосу.

– Мы можем встретиться? – тупой вопрос. Будто зову его на свидание.

– Да, – позвучало так, будто он согласился на это свидание. – Вас что-то беспокоит? – снова прорвался этот ледяной официальный тон.

– Хочу встретиться с Михаилом. С тем типом с корабля. Я вам о нем рассказывала.

Он пошлет меня или предложит записаться на сеанс к психиатру?

– Хорошо, – ответил Дмитрий Игоревич как бездушный робот. – Я попробую его найти.

Серьезно? Вот так просто?

– Позвоню, когда договорюсь с Михаилом.

– Спасибо, буду ждать звонка.

Нас разделяло молчание. Эта дебильная пауза, когда не знаешь, что сказать, и кто-то должен попрощаться первым.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

– Нормально, – ответила я так, будто тоже являюсь роботом. Не знаю, почему так сказала. На автопилоте вырвалось. И чувствовала я себя отнюдь не нормально.

– Берегите себя.

Я угукнула, и он отключился.

Дмитрий Игоревич позвонил на следующий день, и я приехала в Институт. Пришлось показать пропуск на своем смартфоне охраннику. Он увидел картинку, кивнул и тут же ко мне подошла улыбающаяся медсестра. Она провела меня в главное здание, предназначенное для администрации, бухгалтерии и прочей немедицинской публики.

Мы прошли по коридору, выкрашенному в нежный персиковый цвет. Окна были прикрыты белым тюлем, на стенах висели пейзажи. Все в одном стиле: черные силуэты деревьев, слонов и жирафов на фоне оранжево-красного заката показывали кусочки из жизни в африканской саванне. Об уюте в этом помещении кто-то заботился, здесь ощущались руки людей, а не бездушных автоматов.

Я вошла в указанный кабинет. Меня уже ждали: в одном из кожаных кресел сидел Михаил. Как же я была рада его видеть! Женщина в белом халате и с черными волнистыми волосами, собранными в хвост, стояла спиной ко мне.

Михаил поднялся. Женщина-врач обернулась.

Это была Екатерина! Клянусь! Я запомнила ее лицо и готова отдать что угодно на отсечение. Это Екатерина из той квартиры Михаила. Он представил ее сестрой, а она назвалась его женой.

– Екатерина Сергеевна, – отчеканила женщина. Она была строже, чем в моих снах.

– Ольга, – ответила я.

– Сейчас подойдет Дмитрий Игоревич.

Ее карие глаза были подведены черным и заметно выделялись бледном лице. Она смотрела на меня, и даже когда я опустила глаза, то всем своим телом ощущала тяжесть ее взгляда.

Мой доктор появился через минуту. Я успела сесть на кожаный диван и пожалеть о своем любопытстве. Если бы мой врач задержался, Екатерина Сергеевна просверлила бы во мне своим взглядом дыру.

– Можем начинать нашу встречу, – произнес Дмитрий Игоревич и прошел к столу, где лежали какие-то бумажки. Наверняка это были медицинские карты.

– Честно говоря, – начал Михаил, – я не понимаю, зачем меня позвали.

Он был весел, и это его приподнятое настроение не получало поддержки в серьезных лицах врачей. Дмитрий Игоревич и Екатерина Сергеевна смотрели на нас так, будто ставили очередной опыт.

– Ты меня не помнишь? – спросила я, догадываясь, каким будет ответ.

– Нет. Мы разве на ты?

Мы чуть не переспали и вместе сбежали с дурацкого некорабля. Я считала тебя другом, единственной ниточкой, из которой соткано мое прошлое.

– Екатерина Сергеевна вела Михаила и тоже участвовала в эксперименте, – пояснил мой врач. – Вы ее запомнили.

– Я тоже вас помню, – ответила Екатерина. Прозвучало как угроза.

Совсем не так я представляла встречу с красавчиком.

– У тебя есть сын? – спросила я.

Михаил смотрел на меня с интересом, как на обезьяну в зоопарке, которая вытворяла что-то забавное. Он улыбался. Мне же было не до смеха.

– Есть.

– Ты ведь из-за него пошел продавать свое время?

Он на мгновенье отвернулся. Я задела его своей фразой.

– Я что-то вам рассказывал?

– Да.

И не только рассказывал. Ты держал меня за руку, целовал. Мы даже лежали в одной постели.

– Ему сделали операцию.

– Это помогло?

– Не все так просто. – Михаил помялся. – Институт помог оплатить одну из операций. Мой сын уже почти восстановился.

Одну из. Почти. Институт немного помог. Неужели эта помощь стоила нескольких лет жизни? Почему же ты не был рядом?

– Ты мог бы работать на обычной работе, а вечерами сидеть с сыном, дарить свое время ему, – вырвалось у меня.

– Нужна была большая сумма и сразу. Я бы не смог столько заработать.

Все. Тупик. Это не тот Михаил, которого я помню. Этот мужчина, сидящий в кожаном кресле, выглядит точно так же, он тоже красив, но его слова, движения, мимика – все совсем другое. Я не знаю того, кто внутри этой оболочки. Он мне чужой. Я не с ним ходила по идиотскому кораблю.

Я встала, желая сбежать из этой душной и тесной комнаты.

Так я и сделала: вышла, не закрыв за собой дверь. Дмитрий Игоревич кинулся меня догонять.

– Ольга, постойте, – окликнул он.

Не хотелось оглядываться. Казалось, если повернусь, то увижу глаза своего врача, а в них – его искреннюю веру, что Институт что-то кому-то дает. Он должен верить в эту чушь, как и весь остальной персонал вплоть до уборщицы. Иначе он не сможет убедить пациента, что катастрофы не случилось. Наука благодаря тем, кто жертвует частью своей жизни, шагает вперед.

Я остановилась, где коридор заворачивал. Отсюда можно было увидеть кабинет, где проходила встреча. Мне казалось, что Дмитрий Игоревич провожал меня взглядом. Так и было. Он смотрел на меня так, будто хотел, чтобы я осталась, и тогда у него появился бы шанс убедить меня, что я дала этому миру нечто невероятно полезное.

Меня влекла его искренняя вера в свое дело. Этот доктор был убежден до мозга костей, что эксперименты – это благо. Он почти всегда был вежлив и изъяснялся умными словами, и иногда сквозь его официальный тон проскальзывало что-то человеческое. Будто он всей душой болел за своих пациентов и старался им помочь. Как мог.

Я пыталась жить, но не выходило. Надо было искать работу, а у меня не получалось. Мои дни протекали однообразно: я смотрела дебильные передачи на большом экране для тупых зрителей, ела полуфабрикаты и казнила себя за то, что сломала себе жизнь, отдав свое время.

И одна мысль сидела в голове, как заноза. Не могла никак от нее избавиться.

Та квартира. Я помнила адрес! Дом номер тринадцать на Лесной улице.

Я выглядела нормально. Как все. Моя обувь больше не заляпана грязью, а вместо дурацкой мятой пижамы на мне самая обычная одежда.

Мне не пришлось вызывать такси. Я дошла пешком и оказалась в знакомом дворе, перед до боли знакомым домом. Как же я хотела зайти туда и узнать, кто там живет. Что сказал бы Михаил, если бы мы встретились без свидетелей? Надежда скреблась глубоко внутри, а любопытство прорывалось наружу.

Я села на лавку у подъездной двери и стала ждать, когда кто-нибудь выйдет или войдет. К подъезду уверенным шагом шла молодая женщина в красных лакированных туфлях на шпильках. Я вскочила и сделала вид, что тоже живу в этом доме. Даже ключами загремела. Женщина осталась ждать лифт, а я поднялась по лестнице на третий этаж.

Эта квартира существовала. Входная дверь была точно такой же, как и в моих иллюзиях. Осталось проверить, кто тут живет.

Я нажала на кнопку звонка. Снова по ту сторону раздалась электронная птичья трель, а когда послышались шаги, мое сердце заколотилось слишком быстро. Я вдохнула побольше воздуха, стараясь сконцентрироваться на потоке, наполняющим легкие, и медленно выдохнула, надеясь, что на этот раз к нежданной гостье выйдет сам Михаил.

Дверь распахнулась, и я увидела своего врача. Он был в серой футболке и темно-синих трениках. Что за бред? Это его квартира?

Он, видимо, тоже был ошарашен. Не мог ничего сказать. Первые секунды мы просто пялились друг на друга.

– Входи, – пригласил он.

И я робко зашла в коридор. Неловкая ситуация вышла, я желала провалиться сквозь землю!

– Разувайся и проходи, – сказал он так просто, будто я была его родственницей. Или знакомой. Или даже подружкой.

Здесь был кто-то еще. Я четко слышала чью-то возню. Доктор молчал и просто наблюдал, как я воюю с молниями на сапогах.

Когда я вошла в гостиную-кухню, то уже понимала, кто там находился.

Это был ребенок.

Я увидела его в детском стульчике. Вернее, ее. Она была во всем розовом. Слюнявчик весь перепачкан. Папаша промахнулся несколько раз, когда кормил дочурку. На вид этому розовому созданию был год или чуть больше.

А где ее мама?

Я не знала, что у доктора есть семья. Не знала, что он живет по этому адресу.

Неудобно получилось. Почему он не сказал, что впихнул в мою голову свой адрес? Мне вовсе не хотелось столкнуться с его женой.

Диван по-прежнему стоял напротив стенки. За диваном – большой стол с четырьмя стульями, дальше – кухонный гарнитур с глянцевыми черными фасадами. Ничего не поменялось. Дмитрий Игоревич сунул ребенку соску и погремел возле личика погремушкой. Девочка взяла игрушку и начала ее рассматривать.

Я бросила взгляд туда, где в предыдущие визиты видела фотографию. И в этот раз фото стояло на своем месте. В той же рамке. Только на снимке был не Михаил, а мой доктор. Он обнимал одной рукой Екатерину, а в другой держал грамоту или сертификат. Оба были в «гражданском» – в обычной одежде, не в белых халатах. Они улыбались. И не было мальчика.

Клянусь, это было то же самое фото из моих воспоминаний! Будто кто-то поработал в фотошопе. Неужели они пара? Эта железная Екатерина и мой тощий врач. И у них родился ребенок. Вот это розовое создание.

– Это фото… – прозвучало над моим ухом.

Я вздрогнула и чуть не выронила фотографию. Не знаю, когда успела ее схватить.

Дмитрий Игоревич взял его из моих рук и всмотрелся в счастливые лица.

– Это фото было сделано года три назад.

Он поставил его на место, рядом с кошкой-сувениром и стопкой журналов.

– Екатерина Сергеевна на работе?

– Да, она сегодня дежурит.

Мой врач прошел на кухню.

– Вы сидите с девочкой по очереди?

Я тоже прошла в зону кухни, пялясь на круглые синие глазки. Эта девчонка похожа на своего папку.

– Катя сидит с ней редко.

Катя. Словно раздался гром. Вот так неофициально он назвал остролицую дамочку с суровым голосом и тяжелым взглядом. Я чувствовала себя отвратительно, будто посягнула на то, что принадлежит не мне. Наверное, взыграла ревность. Дурацкое чувство.

– Она моя сестра.

Я была удивлена.

– Не родная. Двоюродная. Она дочь сестры моего отца.

Дочь сестры… да какая разница! Она кровная родственница. Будто камень с плеч свалился.

– Чаю?

– Да, не откажусь.

Я даже улыбнулась. Вообще-то, следовало отказаться. Я бесцеремонно вторглась к доктору домой и интересовалась его личной жизнью. Осталось выяснить, где мама этой розовой хрюшки.

Я глядела, как Дмитрий заваривает чай. Сыплет заварку в чашку и заливает кипятком. Не энциклопедично, по-простому. И я поняла, что он мне нравится. Не чай, а мой врач. И пора делать ноги. Потому что вряд ли я могу на что-то надеяться.

Девчонка заверещала, что-то ей не понравилось. Наверное, чужая и угрюмая тетя.

Нет. Она уронила погремушку. Дмитрий Игоревич сунул дочурке другую. Мило.

Хочу уйти. Пока не стало слишком поздно. Пока я окончательно не влюбилась.

– Что ты помнишь?

– Дурацкий корабль, Михаила. Я ведь рассказывала.

– Как тебе удалось запомнить этот адрес?

– Красавчик мне его назвал. Тут жила его сестра, которая оказалась его женой, а потом она оказалась врачом. И вашей двоюродной сестрой.

Шизанутый бред.

Мой врач был серьезен.

– Ты не должна была запомнить адрес.

– Значит, вы где-то просчитались.

– Мы пытались обойти контракт.

Дмитрий Игоревич подался в мою сторону. Мне не понравился его тон. Будто под словом «мы» он имел в виду не Институт, а нас. Как будто пытался впихнуть в мой мозг какую-то запрещенную информацию, но у него не вышло.

– Что произошло? – спросила я.

Он подошел еще ближе.

– Ты не помнишь?

– Нет.

Он смотрел на меня и, наверное, ждал, что воспоминания всплывут сами собой. Я воскликну, что все помню, и мы пообсуждаем веселые случаи, в которые попадали между экспериментами. Или во время экспериментов.

Он посмотрел на девочку.

– Я ведь говорил, что у тебя родилась дочь.

Да, было дело. Она ведь наверняка такого же возраста, как и эта малышка.

– Это она.

– Она?

И я тоже уставилась на ребенка, весело размахивающего ручками.

Не верилось.

– Почему она здесь?

– Ее эксперимент завершился.

– Я имела в виду, почему ее не отдали приемным родителям, не отправили в детский дом или не предложили мне забрать ее. Ведь я ее мать!

– Потому что я ее отец.

То первое пробуждение мне все-таки не приснилось! Мой врач сказал тогда правду. Почему же он осторожничал позже и не пытался снова меня охмурить? Неужели боялся, что его поймают на флирте со своей пациенткой?

Стучало в висках, ладони вспотели.

Он хотел что-то еще сказать, но в дверь позвонили. Ему пришлось отойти.

Я встала напротив девочки и просто смотрела, как она машет ручками, хмурит лобик и попискивает. Опять ей что-то не понравилось. Знаешь, мне тоже много чего не нравится.

Голос. Знакомый женский голос прорезал мои розовые фантазии. Сердце ушло в пятки! Это она.

– Здравствуй, – поздоровалась Екатерина. Я терла похолодевшие ладони и надеялась, что у нее в кармане нет шприца.

– Извините, мне пора, – выпалила я.

– Попей с нами чаю, – предложил Дмитрий Игоревич так, будто бы мы только что говорили о погоде, а не о вещах, способных перевернуть мою жизнь.

– Нет-нет. Я пойду.

Я кинулась к выходу, второпях надела сапоги и схватила пальто.

– Оля…

Он выглядел взволнованным и подскочил ко мне. Я побоялась, что он схватит меня за руку, попытается остановить, но этого не произошло.

Случилось чего-то такое, чего я не могла вспомнить. Что-то очень важное. Что-то, что нас связывало. Как будто бы у нас была общая тайна. Я выпрямилась и поймала его растерянный взгляд.

Прости, док, я ничего не помню.

– До свидания, – бросила я и ушла.

Два дня я была как на иголках. Ничего не могла делать. Даже вакансии смотрела невнимательно, а следовало бы взять себя в руки да сходить куда-нибудь на собеседование. Скажу, что у меня в голове дурацкие воспоминания и я ни черта не умею делать. А еще у меня вроде как есть дочь, но я не занимаюсь ее воспитанием. Это как раз работодателю понравится, ведь мне не придется часто брать больничные и выходные. Всем нужны работники-роботы.

В общем, паршиво.

Я сидела на скамейке возле своего подъезда. Там было что-то вроде мини-сквера с тремя лавками и извилистыми дорожками. Красиво и непрактично. Маленькая девочка в оранжевой шапке вприпрыжку бежала к детской площадке, что находилась за моей спиной. Ее мама старалась не отставать. Женщина вдруг притормозила и заулыбалась. Она узнала меня, а я ее. Это была Марина, я с ней познакомилась в больничном корпусе в Институте. Она крикнула дочке, что присядет на лавочку, и спросила о моем самочувствии. Искренне, с участием. И я ответила, что все нормально.

– Как твоя младшая? – спросила я. Не хотелось говорить о моей жизни.

Марина взглянула в сторону детской площадки и сказала, что уколы помогли. Ее жертва была не напрасной. Это было видно по ее сияющему лицу, горящим глазам и теплой улыбке.

– Прости, нам пора бежать. Увидимся!

Она поспешила к своей дочери, выкрикивая на ходу, что их уже заждалась бабуля.

Я ковыряла сапогом землю и радовалась за эту улыбчивую женщину.

Серебристая машина припарковалась напротив моего подъезда. Тут нельзя было оставлять своих железных друзей, эвакуаторы работали круглосуточно и освобождали ценное место для спецтехники и привередливых пешеходов, но этому лихачу, похоже, было плевать.

Из серебристой иномарки выскочила знакомая фигура.

Я хотела его увидеть, но думала, что мне самой следует сделать первый шаг.

Он направился к подъезду.

– Дмитрий Игоревич!

Я поднялась с лавки.

Он быстрым шагом подлетел ко мне, будто хотел обнять. Нет, я к такому не готова. Понимаю, у нас общий ребенок, но давай-ка притормози!

– Извините, – я отвернулась. Он успел коснуться предплечья.

В груди шевелилось такое странное чувство. Этот человек раньше не привлекал меня внешне. Это совсем не мой типаж! И все же что-то внутри откликнулось на его взгляд и на это едва ощутимое прикосновение.

Нет, не надо торопиться. Я хочу чувствовать каждую минуту. Хочу потомиться в предвкушении чего-то большого и искреннего. Хочу побыть в неведении…

Какой там! У него все на лице написано!

– Можем поговорить?

Я кивнула.

– Поднимемся к тебе? Я хотел бы поговорить без свидетелей.

Слушай, док, тут из свидетелей максимум три голубя. Они никому ничего не расскажут. Честно.

– Тут, кажется, никого нет.

Не хочу я, чтобы ты поднимался ко мне. Будет сложно тебе отказать. Что-то поднималось из глубин моей души, но еще не добралось до сознания.

– Мы на ты. Уже давно.

– Я не помню, и мне как-то неловко…

Он снова вторгся в мое личное пространство. Между нами явно что-то было. Что-то важное, что я забыла.

– Я попробую.

Он был близко. И кажется, ему стало холодно. Он спрятал руки в карманы джинсов.

– Пойдем, погреемся в машине?

– Пойдем.

Я хотела отказать, но само собой так получилось, что согласилась.

Мы сели в его серебристое авто с серым салоном. Я ждала, когда он начнет приставать, а он завел машину, и мы помчались куда-то. Быстро.

Я уже догадалась, куда мы неслись. Он хотел, чтобы я увидела ее еще раз. Я была не против. Он заглушил двигатель, но из машины не вышел. Мы просто сидели полминуты в тишине, а потом он меня поцеловал. Как положено, в губы. У меня аж голова закружилась! Наверное, я могла бы попросить его отвезти меня домой и прекратить этот роман, который напрочь забыла, но мне вдруг захотелось продолжения.

То ли память возвращалась, то ли в ту минуту во мне проснулись чувства. Яркие и пугающие. Если я любила этого человека, родила от него ребенка, то почему память так долго молчала?

В его квартире нас встретила няня, отчиталась, что уложила крошку спать. Малышка покакала. Наверное, это важно. Я угукнула, типа тоже этому рада.

Няня ушла.

Он позвал меня к кроватке, где под розовым одеялом в розовых одежках спала девочка, и ее окружали розовые бортики. Все вокруг напоминало зефир. Док, с розовым тут явный перебор.

Он стоял за моей спиной и вдруг сжал мои предплечья. Я поняла, что не смогу его оттолкнуть. Внутри сомнения смешивались с запретным желанием и создавали острый коктейль, кружащий голову.

Я просто схожу с ума!

Внутри сидело стойкое чувство, что поступаю неправильно, и я старалась найти оправдания своей оплошности. Я больше не была его пациенткой, мы оба были свободны. На расстоянии вытянутой руки спала наша общая дочь! А расслабиться все равно не получалось.

Да, мы переспали и утром проснулись вместе, когда розовое чудо включило сирену. Он поднялся и взял дочку на руки.

– Ты мне так и не сказал, как ее зовут.

– Ксюша, – он поцеловал пухляшку в носик. Я откинулась на подушку. Слишком мило.

Мы позавтракали как семья. Я, он и розовая девочка Ксюша, наша дочь. И это было так непривычно для меня: пить кофе в компании маленькой девочки, смеяться вместе с ней, удивляться ее капризам из-за того, что не вышло донести до ротика все содержимое ложки. Вообще, ее фруктовое пюре выглядело неаппетитно. Надеюсь, когда-нибудь я научусь варить кашки.

Это было волнительно. Я все еще не решалась брать ее на руки, но уже держала ее ручонку, когда она другой засовывала в ротик свою фруктовую размазню.

Мой бывший врач жевал бутерброд и запивал его чаем. Наблюдать за всем этим было так удивительно и даже приятно. Я бы хотела, чтобы завтра мы точно так же ели за одним столом, улыбались и говорили о какой-то ерунде. Что за окнами солнце, что день будет теплым, а потом Димка посоветовал бы мне не забыть надеть шарф, чтобы я не застудила горло.

И мне все еще было неловко называть его вот так, по-простому.

Девочку после завтрака пришлось переодеть, и я впервые прижала ее к себе. Оказалось, это не так уж сложно, а даже приятно. Я поцеловала ее в круглую щечку, посадила на пол и высыпала рядом с ней игрушки.

Только села за стол, чтобы посмотреть на девочку со стороны и обдумать, что делать дальше, как раздался звонок в дверь, и я в ужасе представила, кто сейчас разрушит нашу идиллию.

Это была она. Брюнетка с тяжелым взглядом и металлическим голосом. Екатерина.

Она ничуть не удивилась, увидев меня за столом, а мне казалось, будто меня поймали за чем-то нехорошим.

Пора уже успокоиться. Мне есть восемнадцать. Ему тоже. У нас даже есть общий ребенок.

Я с ужасом отметила, что мы с этой темноволосой дамочкой семья. Надо дружить. Она же дочь брата… сестра матери… или как там? Двоюродная сестра моего кавалера.

– Как тебе Ксюшка? – спросила Екатерина, когда прошла в зону кухни и поставила на стеклянный стол пакеты с продуктами.

По полу между игрушками ползала девочка в розовом. Она не вызывала у меня той бури чувств, которую я ожидала ощутить от материнства, но кое-что в моей душе начало откликаться. Наверное, я забыла слишком много.

– Миленькая.

Диме кто-то позвонил, и он ушел в спальню. Не понравилось мне его слишком серьезное выражение лица. Только бы его не вызвали на работу.

Пожалуйста, не уходи!

– Мне нужно съездить в Институт на пару часов, – сказал он, выходя из спальни и застегивая на ходу рубашку.

– Мы присмотрим за Ксюшей, – ответила Екатерина, взглянув на меня.

Нет, не мы. Я не хочу ни за кем присматривать. Не хочу оставаться с этой женщиной. От нее так и веет холодом!

Он ушел. Я осталась.

Екатерина шуршала пакетами, доставала гостинцы и совала их в раскрытый холодильник. Он начал противно пищать. Мне тоже не нравилось в обществе Екатерины, и я бы тоже запищала, если бы была холодильником.

– Ты помнишь Димку?

– Нет, – честно ответила я, обреченно опустившись на стул. – Помню свой воображаемый побег с корабля. Дима мог бы меня нагнать, но дал уйти.

– Мы проводили эксперимент.

– Да, я в курсе.

– Вряд ли.

Екатерина смотрела на меня пристально, будто пыталась залезть в мозг и отыскать воспоминания. Нет их там. Вы же их стерли.

– Мы хотели проверить, что будет, если между врачом и пациентом возникнут чувства.

Вот это уже интересно.

Екатерина продолжила:

– Взяли несколько пар и всячески способствовали сближению. Ребенок тоже был частью этого эксперимента. Мы добавили много якорей, чтобы понять, что сильнее: чувства или наши препараты.

Я была подопытной мышью. Сама на это пошла, сама хотела узнать подробности того, что со мной происходило. Теперь, когда эти самые подробности вывалили на мою голову, вдруг стало не по себе.

– И что же сильнее?

– Ты здесь. Ответ очевиден.

– Дурацкий эксперимент.

– Почему же? Теперь можно моделировать отношения между врачами и пациентами так, чтобы никому не было плохо.

– Нам с Димой очень даже хорошо!

Екатерина перестала отправлять продукты в холодильник, уперлась обеими руками в стол и внимательно вгляделась в мое лицо. Я ненавидела этот взгляд, пронизывающий все тело. Хотела отвести глаза, но не могла. Черные магниты не давали дернуться. Ведьма проговорила, не моргая:

– Проблема в том, что одной стороне вычистят память. Другой будет страдать.

Не верю, что серьезную гигантскую организацию интересуют чьи-то там чувства. Деньги, репутация – да. Чувства подопытных и врачей – вряд ли. Я слышала, что устроиться в Институт на работу не так-то легко. Слишком много желающих работать в престижном месте, двигать науку вперед и получать зарплату заметно выше среднего. Никто из руководства не будет считаться с чувствами какого-то одного врача. Проще на его место взять другого!

– Вы можете сохранить часть воспоминаний, – сказала я, вглядываясь в острые черты черноглазой женщины.

– Не можем. Институт над этим работает. Тебе сохранили воспоминания про корабль и побег. К слову, после того побега ты вырубилась у забора.

Екатерина взялась перекладывать какие-то коробочки в навесные шкафы кухни. Внутри эти шкафчики тоже были черными. Дурацкий гарнитур.

– Я помню вас!

Черноволосая женщина продолжала рассовывать чай, специи и какую-то ерунду по шкафчикам и противно хлопала дверцами. Меня в этой женщине отталкивало все. Ее внешность, низковатый голос, резкие движения. И в то же время она мне кого-то напоминала. Я видела ее прежде, в одной из своих прошлых жизней. Вот только не могу понять, я встречала ее до Института или во время пребывания там.

– Ты помнишь меня, потому что часть опытов ставила я.

Почему мое нутро сопротивлялось? Почему я не верила ей? Она не выглядела как врач. Неужели эта пугающая особа работала с беззащитными людьми вроде меня?

– И наш совместный с Димой эксперимент тоже?

– Верно, это мой проект.

В ее хищном прищуре было что-то неестественное. Она нападала. Я защищалась. Не чувствовала я в ней ничего человеческого. Эта женщина была закрыта на все замки. Она что-то замышляла или недоговаривала!

– А эта квартира! Тут та же мебель, фотография…

Екатерина собрала со стола пустые пакеты, скомкала и сунула их в ящик. Все. Между мной и этой особой остался пустой стеклянный стол.

– Ты здесь была, но не в рамках эксперимента с кораблем. Тебя сюда водил Дима.

Она села напротив.

– Он хотел, чтобы ты хоть что-то запомнила. Ваш эксперимент длится уже несколько лет.

– И что теперь?

– Теперь вы можете делать, что пожелаете. Я всего лишь буду наблюдать.

Не хочу видеть ее в качестве няньки. Она нас сожрет!

Я отвернулась, чтобы посмотреть, как там малышка. Девочка сидела на полу и держала в пухлых ручках красного плюшевого дракона с белыми зубами, торчавшими из раскрытой пасти. Знаешь ли, детка, твоя тетя прячет своего дракона за черными глазами и тонкими неулыбающимися губами. Он гораздо больше и намного страшнее твоего. Когда-нибудь она его выпустит!

– Почему Дима мне ничего не сказал?

– Боялся тебя потерять.

Обязательно допрошу своего бывшего врача! Сразу, как только он вернется! Лучше бы он мне все рассказал. Я всего лишь хотела знать правду, какой бы безумной она ни была.

– Вы меня выбрали?

– Ты в его вкусе.

Она улыбнулась. Слишком наигранно.

Я вижу, что улыбка твоя неискренна. Ты просто морочишь мне голову!

– Вы хорошая пара, у вас может получиться семья. Вон дочурка какая умница.

– Какие еще эксперименты со мной ставили вы?

Под словом «вы» я не имела в виду Институт. Я хотела знать, что творила со мной эта жестокая женщина.

– Разные. Тестировали медикаменты, исследовали сны, брали восполняемый биоматериал.

– Кровь?

– И кровь тоже.

Бледная, худая, с большими карими глазами и длинными черными волосами, она и вправду походила на вампиршу, пьющую по ночам кровь.

– Почему вы мне все это рассказали?

В двери щелкнул ключ, и я побоялась, что она не ответит, но она ответила, вставая из-за стола.

– Потому что это часть эксперимента, – и ушла встречать братца.

Я хотела выбежать на свежий воздух. Пролететь сквозь улицы и укрыться в своем углу. В своих серых стенах. Чтобы сперва угомонить разбушевавшееся сердце, выдававшее слишком частые удары, а потом остудить разум, обдумать услышанное и самой сделать выводы. Я подготовлю вопросы своему доктору! Целую тонну вопросов о том, что с нами происходило в этом чертовом Институте!

Девочка расплакалась. Зажмурила глаза и широко открыла рот. Что делать с вопящими детьми? Ее плюшевый дракон остался в стороне. Ты не из-за него ревешь? Я куплю тебе нормальную куклу. Не с худым лицом, не с черными глазами и не с черными волосами. Она будет по-доброму улыбаться, моргать и петь песенки.

Екатерина подскочила к малышке, приторным голосом уговаривая успокоиться. Даже ребенок тебя боится!

– Прости, мне пора, – шепнула я Диме. Не стала одеваться в квартире. Напялила сапоги и выскочила в коридор. Кое-как замотала шарф и накинула пальто, сбегая по лестнице. Такси не стала вызывать, чтобы не торчать у этого подъезда ни одной лишней минуты.

Я мчалась к дому, смахивая слезы. Меня обманули! Я подписала договор на семь лет и не хочу продолжения. Хватит с меня экспериментов!

Он позвонил вечером, когда его кузина ушла. Девочка плакала в трубку. Я бы тоже так хотела: громко рыдать, чтобы меня услышали, но у взрослых так не принято. И я до конца не разобралась в своих чувствах.

– Прости, Катя наболтала всего.

– Что будет дальше? У тебя дома камеры? За нами следят?

– Нет! – чуть ли не вскрикнул он. Малышка на секунду затихла и снова начала реветь. – Приезжай ко мне.

Нет, не хочу туда, где орущий ребенок, с которым я не представляю, что делать, и ведьма с тяжелым взглядом и давящим голосом.

– Давай ты ко мне. У меня тут точно не понатыкано камер, и твоя сестра-экспериментаторша не придет.

Он согласился и приехал через час.

Мы просто выпустили пар, высказали свои обиды. Он не желал начинать все с начала: снова ухаживать за мной и натыкаться на стену. Он пытался сохранить мне воспоминания о нас, вколол мне две дозы какого-то там препарата, но они не подействовали, я все равно не запомнила наш роман. И это было нашей проблемой, но мы ее утрясли. И снова переспали.

Он ушел в одиннадцатом часу, потому что надо было отпустить няню. Хотела ли я все и сразу: мужа и ребенка? Вот так – бах! – и свалилась эта семейка на голову. С мужем-врачом, дочкой-капризулей и черноглазой женщиной, от которой леденеют ладони и подкашиваются ноги.

Мы не виделись несколько дней. У меня было время подумать, пока Дима работал: выводил из сна других женщин и мужчин, выдавал заученные фразы про реабилитацию и все в этом духе. Он мне звонил, и в течение двух долгих недель мы много говорили по телефону.

Я спрашивала о его работе, но он отвечал неохотно. Он сам придумывает эксперименты? Сколько у него пациентов? Умирает ли кто-то во время опытов?

Все эти вопросы он оставил без ответа и попросил направить мое любопытство в другую сторону. Ему нельзя было рассказывать о своей деятельности из-за всяких договоров, соглашений и врачебной этики. Он говорил только, что старается смягчить пациентам пробуждение и переход к жизни в изменившемся мире.

Я записалась на курсы по дизайну интерьеров. Никуда ездить не требовалось, все уроки проходили онлайн. Следовало освоить несколько программ. Я хотела внести красок в серую обстановку, которая меня окружала. Деньги у меня почти кончились, но Дима обещал помочь.

Он был таким заботливым, что я сдалась!

Я согласилась переехать к нему, возиться с розовой зефиркой и даже стать его женой.

Мы подали заявление в ЗАГС в конце октября. Дима настаивал, что его сестричка обязательно должна прийти на празднование такого события. Я не желала ее видеть ни на этом празднике, ни на свадьбе. Мы чуть не поссорились, но эта остролицая мегера много значила для моего любимого, и я уступила. С ней и вправду надо было подружиться. Или хотя бы научиться не прятать глаза от ее черных магнитов, вызывавших дрожь во всем теле.

Я хотела позвать на праздник родителей, но их телефоны по-прежнему выдавали длинные гудки. Никто не отвечал. Они еще не вернулись из своего дебильного санатория. Я написала сообщение матери, но оно так и застряло в электронном пространстве между нами. Мать его не прочла. Это сообщение было сто пятидесятым. Я писала ей длинные послания, моля ответить хоть одним словом. Чего такого важного происходило в ее жизни, что нельзя было откликнуться на призыв своего ребенка? Многое в моем сознании перевернулось, и теперь мне хотелось поговорить с близким человеком. Несмотря на то, что мать всегда лезла в мою жизнь, никого ближе нее у меня не было.

Мы отмечали знаменательный день втроем: я, мой будущий муж и его двоюродная сестра. Девочка играла в конструктор на полу возле дивана. Она больше не была слишком розовой. Я купила ей желтую футболку и фиолетовые штанишки. Екатерине понравилась моя стряпня: она похвалила мясо по-французски и шарлотку.

Дима ушел в детскую укладывать малышку на дневной сон. Наверное, и сам заснул. Такое случалось: работа отнимала много сил. Тихо было в спальне, никакой возни оттуда не доносилось.

Екатерина вызвалась мыть посуду. Я вытирала.

Впервые мне удалось расслабиться в обществе этой черноглазый красотки и ощутить, что жизнь наладилась. Мы шутили и смеялись. Годы, отданные Институту, больше не представлялись мне как потеря. Я многое приобрела: мужа и дочку и стала частью важного эксперимента, который действительно дал значимый результат.

Ну вот. Я тоже стала цитировать энциклопедии, как мой любимый.

Кольнуло в груди, и голова закружилась. Накрыло такое мерзкое чувство, что сознание вот-вот меня покинет. Я выронила тарелку, и она неприятно звякнула, ударившись о столешницу.

Екатерина была похожа на мою тетку, старшую сестру матери. Черная копна волос, бледная кожа. Она умерла рано, ей и сорока не исполнилось. Мне было восемь, когда ее не стало.

Эта квартира очень походила на ту, в которой жила тетя Лиза. Только там была еще и детская. Здесь то место, где в теткиной квартире стояла дверь в третью комнату, закрывал встроенный шкаф. Никогда туда не заглядывала.

Однажды я услышала ссору: мама и тетка раскричались. Мама считала, что тетке такая просторная квартира ни к чему, ей и однушки хватило бы. Мать с отцом и с шестилетней мной жили в однокомнатной квартире. Ссоры из-за жилья происходили часто. Так уж вышло, что тете Лизе досталась в наследство от отца такая просторная квартира. Моя мать приходилась сводной сестрой, не родной. Отцы у них были разные. Мать всегда отзывалась о своей сестре плохо. Даже после ее смерти.

Я пряталась в детской. Вообще, эта комната была гостевой. Она превращалась в детскую, когда к тетке приезжала я. Там были игрушки: плюшевый заяц, железная машинка, небольшая кукла с растрепанными волосами и два дебильных пластиковых маракаса.

В тот день сестры разошлись не на шутку. Тетка выкрикнула, что Ольке не видать ее квартиры, и швырнула желтый пластиковый маракас. Я приоткрыла дверь как раз тогда, когда игрушка стукнулась о стенку и упала на пол. Маракас врезался в стеклянную дверцу шкафа, и там осталась трещина. За треснутым стеклом стояла фотография, на которой моя мама и тетя Лиза улыбались и между ними стояла трехлетняя я.

Когда маракас шмякнулся на пол, тетка резко взглянула на меня, и все мое нутро пронзила молния. Я насмерть перепугалась, что тетка обрушит на меня свой гнев, и ощутила себя виноватой, ведь мне тоже нравилась ее квартира.

Тетя Лиза была неплохой женщиной. Строгой, иногда жесткой. Она меня не баловала, говорила со мной как со взрослой. Я иногда представляла, как мама, папа и я переезжаем в теткину квартиру и живем там все вместе. Но у взрослых были свои загоны. Теперь я поняла и мать, и тетку. Каждая хотела отвоевать немного счастья для себя.

Маленькая я тоже хотела жить счастливо. Мне казалось, что для счастья нам не хватает большой квартиры. Вот такой же просторной, как у тети Лизы.

Та трешка нам так и не досталась. У тетки родился сын. Ему был год, когда случилось несчастье, и тетки не стало.

Дурацкое воспоминание. Оно до сих пор ранит.

Теперь у меня есть квартира. И даже у любимого такое уютное гнездышко, очень похожее на то место, где я бывала в детские годы.

Я засмотрелась на встроенный шкаф. Две серые дверцы с круглыми черными ручками, над ними антресоль. Что же за ними скрывалось? Хотела пойти и посмотреть, что там, но Екатерина меня окликнула.

– Оль, – она вдруг отложила губку, хотя в раковине оставалось несколько тарелок. – Хотела спросить…

И она замолчала, будто что-то обдумывая и не решаясь продолжить. Давай, спрашивай уже!

– Красивый камень на браслете. Это гранат?

Я посмотрела на правую руку. Там и вправду был браслет. Не помню, когда успела его надеть. Его носила моя мама когда-то давно. Я была малышкой и жаждала сама обладать такой красотой. Это действительно был гранат.

Я выронила полотенце и отшатнулась от стола. Гранат. Красный.

Ложь.

Голова закружилась. Я увидела красные капли на полу и приложила руку к носу. У меня пошла кровь. Все тело затрясло.

Я осознала, что со мной происходит! Эта квартира, эта женщина…

Дышать стало трудно, и я шире открыла рот, чтобы дать больше воздуха бушующему сердцу.

Нет! Не хочу этого! Черноглазая зараза! Почему ты меня никак не отпустишь?!

Ноги ослабели, я сползла на пол и прислонилась спиной к черному фасаду кухонного шкафа.

Екатерина не торопясь опустилась ко мне.

– Прости, мне придется сделать укол.

Я не помнила лица тети Лизы. Была лишь фотография за треснутым стеклом. Мать ее сунула в один из альбомов, а я нашла и начала спрашивать, что случилось с ее сестрой. Мать отвечала уклончиво, а потом порвала фото, и я увидела обрывки счастливых лиц в мусорном ведре.

Екатерина держала шприц одной рукой, а второй взяла мою вялую руку, уже неспособную дать отпор.

Почему я не могу остаться в этой иллюзии? Здесь я жила бы счастливо в той квартире, о которой мечтала в детстве. Этот диван выделялся ярким оранжевым пятном в бежевой гостиной. Стенка была светло-коричневой, на ней стояли разноцветные сувениры. Тетка много путешествовала. Фасады кухни были черными, глянцевыми, и маленькая я любила смотреть на то, что в них отражалось. Я видела в них очертания себя. Это место – символ хорошей жизни, вытянутый из детства. Как же мне хочется тут остаться!

Пол вокруг меня побагровел. Кровь, хлеставшая из носа, залила все вокруг.

Черноволосая женщина вдавила в мою вену иглу и ввела все, что было в шприце.

Ты не Екатерина, ты моя тетка, которую подсознание вызвало с того света, чтобы сказать, что у меня теперь тоже есть своя квартира. Она даже побольше твоей.

Я свалилась в красную лужу и увидела, как женщина уходит. Моя кровь отпечаталась на ее белых носках. Сил не осталось, чтобы подняться и озвучить все, что во мне копилось долгие годы. Это из-за тебя я пошла продавать свое время. Ты и моя мать вбили в мою голову, что иметь собственную просторную бетонную коробку необходимо. Я верила, что свое жилье – это моя цель.

Нет, это не так. Мне не это нужно!

Щелкнул замок. Женщина ушла, заперев за собой дверь.

Веки стали чрезмерно тяжелыми, я больше не хотела сопротивляться. Эта иллюзия завершилась.

Я смирюсь и приму, что быть счастливой могу только во снах.

5

Я лежала на спине. Язык прилип к небу, руки не слушались. Хотелось пошевелиться и понять, что происходит. Где я?

– Ольга, просыпаемся.

С трудом открыла глаза и увидела белый потолок с яркими лампами. Какие-то присоски не давали повернуть голову, но сжать и разжать пальцы рук получилось. Я чувствовала себя так, будто меня переехал бульдозер. Ноги и спина все еще были ватными и меня не слушались.

– Ваш контракт подошел к концу. Меня зовут Дмитрий Игоревич, и я буду сопровождать вас в период реабилитации.

Кровать зажужжала и приподняла мое туловище. Теперь я могла рассмотреть палату. Из-за приоткрытых жалюзи пробивался дневной свет, и его наверняка хватило бы, чтобы осветить палату, но лампы были включены, и электрический свет вкупе с белыми стенами ослеплял. Хотелось закрыть глаза и дать им привыкнуть к такому яркому освещению. Пахло какими-то лекарствами.

Доктор нажимал на какие-то кнопки, и они издавали противный писк. Медсестра начала снимать присоски с моей головы, вырывая волосы клоками. Я поморщилась, и девчонка извинилась. Небось, еще руку не набила на пациентах. Надеюсь, она не все волосы содрала с моей головы.

– Как вы себя чувствуете? – доктор глядел не на меня, а в монитор.

– Так себе.

– Посмотрите на лампочку над входной дверью. Какого она цвета?

Он не отрывался от разноцветных линий на мониторе.

– Зеленого.

Эта маленькая дурацкая лампочка не мигала, а просто неярко светила зеленым.

Доктор сам снял последнюю присоску с моего виска.

– Отлично. Значит, вы воспринимаете реальность такой, какая она есть.

– А может быть по-другому?

– Может, – усмехнулся доктор. Его худое лицо выглядело так, будто он тусит на вечеринке и наблюдает за идиотскими фокусами аниматора. Мне его настроение не передалось. Хотя не спорю, пациентка с всклокоченными волосами и затуманенным взглядом выглядит смешно.

Я будто очнулась после столетнего сна. Или не столетнего, но чрезмерно продолжительного. Сколько я была в отключке?

– Вы помните, как подписали договор?

– Помню.

Да, я это помнила. Мне очень хотелось сбежать, а идти было некуда. Я желала иметь свой угол.

Вообще-то, не угол, а большую и просторную трехкомнатную квартиру. Я просто отдала несколько лет своей жизни в обмен на жилплощадь.

– Вот и хорошо. Отдыхайте, я зайду к вам через два часа. У вас наверняка появятся вопросы.

Я пялилась в белую стену напротив кровати и собирала свои воспоминания в единое целое. Не верилось, что прошло целых семь лет! Может, кто-то ошибся, и меня разбудили раньше?

Ко мне зашла худощавая медсестра с тугим пучком из темных волос, и я спросила у нее, какой сегодня день. Она заулыбалась. Согласна, дурацкий вопрос. Оказалось, что действительно прошло семь лет. Обалдеть! Теперь мне двадцать девять лет и у меня есть своя квартира. Трешка в новом районе. Впрочем, я плохо помнила, в каком именно. Я приезжала в свою квартиру дважды перед тем, как заснуть. Там делали ремонт. По контракту Институт должен был это жилье сдавать и четверть от вырученной суммы перечислять на мой счет. Надеюсь, там накопилась кругленькая сумма. Мне потребуется какое-то время, чтобы понять, каков мир, в котором я очнулась.

Вопросы начали появляться через час после пробуждения. Хотелось знать все. Что со мной происходило все эти годы? Почему я не помню даже снов? Где мои родные? Мать. Отец. Интересовались ли они мной?

Врач у меня был пунктуальней некуда. Он пришел ровно через два часа и снова спросил о самочувствии. Мне стало лучше. Уже не тянуло в сон, хотя от кофе я бы не отказалась. Эй, когда мне принесут еду?

Врач вывалил кучу умных фразочек о пользе, которую я дала науке и медицине. О том, что благодаря мне и другим, кто позволяет вытворять со своим телом все, что угодно, удается спасать тяжелобольных пациентов. Он нес подобную чушь четверть часа, я начала зевать. Просто расскажи, док, что происходило со мной. Плевать мне на твою науку. Хочу знать, что с моим телом все в порядке, и я не рассыплюсь, как только выйду за ворота Института. Все-таки планирую пожить в своей квартире, завести семью и нарожать детей.

– Вы полностью здоровы. Можете на этот счет не беспокоиться, – подытожил Дмитрий Игоревич.

– Когда я смогу уехать домой?

– Не торопитесь, надо убедиться, что ваше психическое здоровье тоже в норме.

Я вроде бы не собиралась буянить, и зеленые человечки мне не мерещились, но доктор настаивал на том, чтобы я внимательно отнеслась ко всем процедурам. Он спросил, помню ли что-нибудь из тех семи лет, что провела в Институте, но я ни черта не помнила.

Мне принесли вкуснейший в мире обед: макароны с котлетой. Я съела всю порцию и попросила добавки. Не дали. Жмоты!

В палате был туалет и душ. Над раковиной висело зеркало. Мой внешний вид не мог продвинуть науку вперед, поэтому за ним никто не следил. Тело выглядело так, будто бы я спала не в палате, а на жесткой доске в концлагере. Как же сильно я похудела! Ладно. Зато не надо будет сидеть на диетах.

Я прошла курс лечения дурацкими витаминами и отходила на все занятия в реабилитационном корпусе. Оставалось несколько дней до выписки. Мне предстоял один самый важный шаг: связаться с родными.

Телефоны матери и отца молчали. Я дозвонилась только младшей сестре моего папы, тете Лене. Оказалось, что отец умер в тот же год, когда я заснула. Сердце подвело. Он иногда жаловался на боли в груди и обещал сходить как-нибудь при случае к врачу. Так и не сходил.

Матери не стало год назад. Она очень хотела дождаться моего пробуждения, но неожиданно вылезли старые болячки. Ей было шестьдесят, и она могла бы пожить еще много долгих лет, наполненных заботами, трудом и волнениями о своей непутевой дочери.

Я не успела понять, что произошло, а тетка уже трещала, что сдает однушку, где жила моя мать. Квартиранты чистоплотные, платят вовремя. А еще у нее в кладовке лежат и занимают много места две большие сумки с моими вещами. Она попросила их поскорее забрать и перескочила на своих детей. Я сбросила звонок, закрыла глаза и попыталась осознать, что случилось.

Мне плевать на чистоплотных жильцов, сумки с барахлом и на людей, которых я не знаю. Я только что потеряла семью!

Тетка оплакала брата давно и уже с этим смирилась. Ее больше беспокоили какие-то житейские мелочи. То, что окажется в итоге неважным.

Мне теперь некуда идти. Не с кем говорить. Не с кем ругаться. Моей прежней жизни больше нет. Я хотела все изменить, но не так радикально.

После выписки чрезмерно вежливая медсестра вызвала для меня такси. Я вспомнила свой новый адрес с трудом. Больше мне некуда было податься. Тетя Лена жила далеко, я не хотела ее видеть и не желала слушать рассказы о чужой жизни.

Я прихватила с собой серую синтетическую кофту. Она не защитит от холодного ветра, но будет напоминать о том времени, которого я сама себя лишила.

Такси мчало меня сквозь изменившийся город. На торцах домов висели огромные экраны, и реклама вырывалась из них яркими вспышками. Вот улыбающиеся мужчина и женщина. Они не держатся за руки, просто стоят рядом. И тут же всплыл возле них слоган: «Осуществи свои мечты», а на следующем слайде крупные красные буквы призывали заключить контракт на срок от года до семи лет. Институт предлагал заснуть несчастными, а проснуться счастливыми. Экраны поменьше стояли на обочинах, и снова Институт зазывал всех заснуть. Интересно, сколько денег потратила эта контора, чтобы рекламу ее услуг крутили во всем городе?

Иногда показывали дома посреди леса, квартиры со стильными интерьерами и блестящие автомобили. Еще реже призывали отправить ребенка на обучение в какой-то университет. Противные яркие картинки резали глаза. Чересчур много было идиотской рекламы! Из-за этих экранов я не могла разглядеть город. Что здесь снесли, а что построили, помимо щитов, билбордов и экранов?

Я отвернулась от окна и закрыла глаза, чтобы дать им отдохнуть от неестественно счастливых лиц.

– Приехали, – обозначил таксист. Я расплатилась и вышла на улицу. Впервые за семь лет оказалась на свободе, в городе, возле своего дома, и почувствовала себя песчинкой, которую вот-вот сдует ветер. Слишком большие дома меня окружали. Гигантские серые монстры упирались в небо, последний этаж наверняка выходил в космос! Уверена, там, наверху, нечем дышать. На торце дома, где не было окон, висел громадный экран, а с него на район глядели улыбающиеся мужчина и женщина.

Ко мне подлетела невысокая девушка в зеленой толстовке. Из-под капюшона торчали темные волосы. Она сунула мне листовку и сбежала. Я даже не успела опомниться.

Мне бросилось в глаза одно слово, написанное крупными черными буквами: «ОПАСНО!»

Я бегло прочла, что еще напечатали на этом небольшом листке. Там было много странного и неправдоподобного, но одна фраза отозвалась в моей душе. «Вы лишитесь здоровья и многих лет вашей жизни, и никакие материальные блага не восполнят вашу потерю».

Девочка, ты опоздала на семь лет! Я жалею, что отдала свое время. Если бы я не заснула, у меня бы был шанс сбежать от этих экранов!

Я выбросила листок в мусорное ведро и зашла в свой подъезд. Меня встретила консьержка автоматическим «добрый день». Она даже не спросила, кто я и к кому пришла. В этой высотке, скорей всего, тысячи жильцов. Всех не запомнишь!

В почтовом ящике я обнаружила газету и такую же листовку, которую отправила минуту назад в мусорку. И этот невзрачный листок с большими буквами «ОПАСНО!» полетел в коробку с горой ненужных газет и рекламных флаеров.

И вот я зашла в свою квартиру, о которой когда-то мечтала. Серые стены, серая мебель, белый тюль. Ничего примечательного. Неужели я мечтала о такой клетке? Семь лет здесь кто-то жил, но присутствия людей не ощущалось. Не было никаких забытых вещей, закатившихся под кровать игрушек или ободранных котом дверных косяков. Институт стер все следы жизни, когда готовил квартиру к моему возвращению.

В пестрой газете были всякие статейки о жизни нашего города. Какая-то фигня. Я включила телевизор и пока пыталась отыскать хоть какую-нибудь еду, до моих ушей долетал всякий вздор.

Предыдущие жильцы, похоже, ничего съестного не оставили. Холодильник был выключен из розетки и стоял с открытыми дверцами. В шкафчиках я нашла белую посуду, но ничего съестного там не завалялось. Ни сухарей, ни печенья, ни чая – ничего.

Очаровательная девушка-ведущая в сером костюмчике проговорила строгим голосом, что на сто двадцать четвертом году жизни скончался какой-то известный мужик. Он был выдающимся общественным деятелем и политиком и сделал много чего замечательного. Не хотелось слушать эту муть. Я нажала на кнопку, и экран погас. В голове щелкнуло, и я просто стояла, глядя на свое отражение в черном прямоугольнике.

Слова из выброшенной листовки, наконец, добрались до моего сознания. Девчонка с надвинутым на лицо капюшоном хотела всего лишь меня предостеречь, но опоздала. Опоздала на семь долгих лет!

Кто-то отдает время, а кто-то его покупает. Я отдала не семь лет, а больше. Мое здоровье подорвано многочисленными экспериментами. Где же статистика, сколько в среднем живут те, кто отдал Институту пять или семь лет своей жизни? Нет ее. И не будет! Все заверения врачей о том, что я абсолютно здорова, наглая ложь. Сейчас я не развалюсь на кусочки. Начну ходить по врачам с вылезающими из ниоткуда болячками через пять, десять, двенадцать лет. Я не доживу до ста двадцати четырех. Даже до девяноста не дотяну.

Я помру, как и остальные наивные дурни и дурехи, отдающие свое время могущественному Институту, в лучшем случае после семидесяти. Скорей всего, раньше. Сейчас мне двадцать девять, и у меня в запасе сорок один год. Может, чуть меньше. Наверное, еще успею завести ребенка, но увижу ли внуков?

Есть что-то более важное в этом мире, чем всякие идиотские вещи, машины и дома.

Я созвонилась с теткой и сказала, что приеду. Электричка домчала меня сквозь лес и деревеньки всего лишь за час. Соседний городок находился близко, но тетя Лена редко наведывалась к нам в гости.

В тесной двухкомнатной квартирке, где одна комната была проходной, ютились тетя Лена и двое ее детей: девочка-школьница и сын-студент. И все же эта двушка была лучше той однокомнатной квартиры, где я жила с родителями. Здесь у каждого был свой уголок. Тетя Лена спала в большой комнате, тут же стоял ее письменный стол с ноутбуком. Ее дочь и сын заняли маленькую комнату, там у каждого было по столу и по двустворчатому платяному шкафу. Кровать стояла двухъярусная. Удивительно, но в маленькую комнатенку тетке удалось впихнуть все, что было необходимо ее детям. Семь лет назад ее спиногрызам было четыре и одиннадцать. Они вымахали и стали взрослыми. Почему дети так быстро растут?

Девочка ушла гулять, парня я так и не увидела живьем, только на фото.

Мы с теткой остались вдвоем, и она рассказала немного о моем отце. Повспоминала, каким он был смелым мальчишкой, дерзил родителям и отгонял от нее чересчур упрямых ухажеров. Наверное, я до конца не осознала, что случилось. Не было во мне слез и горечи. Мир вокруг слишком сильно изменился.

Пришлось покопаться в своих старых вещах, и я кое-что оттуда забрала: джинсы, пару джемперов и футболку. На осенних сапогах потрескалась кожа, часть одежды стыдно было предлагать бомжам. Время жестоко обошлось со всеми этими шмотками. Я попросила тетю Лену самой разобраться с теми вещами, которые остались. Пусть выкинет их или порвет на тряпки.

У меня были деньги на счету, и на следующий день, прямо по пути с вокзала, я прикупила себе одежды.

В моей квартире не чувствовалось уюта, и я не знала, как сделать это место хотя бы просто милым, чтобы туда тянуло после насыщенного дня. Впрочем, насыщенных дней у меня не случалось. Я просто смотрела вакансии и пыталась понять, как устроить свою жизнь. Кем хочу быть? Чему посвящу оставшееся время?

Я всей душой желала, чтобы убогая серая коробка, наконец, превратилась в уютное жилье. Хотелось посмотреть на современные интерьеры. Я пыталась искать примеры в Интернете, но голова чуть не взорвалась от обилия разноплановых картинок. Мне нужен был журнал. Я видела подобные прежде, еще до того, как заснула. Мне требовалась отправная точка – что-то, что я возьму за основу.

Погода стояла дрянная. С начала октября сильно похолодало. Я была в черном пальто, а следовало бы надеть пуховик. Правда, сперва надо было его купить. Мне казалось, что в середине осени достаточно будет пальтишка, но ошиблась. И очередь никак не двигалась. Я всего лишь хотела купить журнал в киоске. И не только я. Передо мной мялись двое человек. Приземистая старушка долго выбирала брошюрку с рецептами и еще выспрашивала у продавца, где рецепты попроще. Сейчас все читают со своих умных телефонов, таких палаток осталось мало. Я полгорода объехала, прежде чем нашла эту. Она стояла на остановке рядом с вокзалом, и обложка со стильной желто-коричневой кухней уже глядела на меня. Цена не кусалась. Я просто стояла и ждала, когда смогу заполучить журнальчик с заветной картинкой.

Люди сновали туда-сюда. Мигал светофор.

Очередная толпа подошла к зебре.

Бабулька перескочила с рецептов на комнатные растения.

Я заметила одного мужчину среди той толпы, что ждала, когда загорится зеленый. Он был высок и до неприличия красив. Темные волосы, карие глаза под густыми бровями – все, как я люблю. Черное пальто сидело на нем как влитое, темно-синие джинсы вместе с начищенными черными туфлями выглядели стильно. Он смотрел на меня пристально, и от его взгляда робела душа. Я как-то не думала о том, что пора бы начать устраивать свою личную жизнь. Не до того было.

Красавчик отделился от толпы и зашагал в мою сторону.

Ух! Вот это мне нравится больше всего в мужчинах: он не боится просто взять и подойти!

– Привет, Оля! – поздоровался он. Я аж обалдела от такого напора. И откуда он знает мое имя?

– Я ведь не ошибся? Ты Ольга?

– Да, – засмущалась я и расплылась в улыбке. Как же он был хорош! И шрам, разрывающий бровь, вовсе его не портил. Рядом с таким мужчиной я чувствовала себя хрупким цветком.

– Михаил. Ты меня не помнишь?

И как я могла забыть такого красавца? Или, может, он обознался? Мало ли на свете Оль.

– Нет, не помню.

– Есть минутка? Зайдем в кафе погреться?

Кафе находилось через дорогу, надо было всего лишь преодолеть светофор. Я согласилась. В конце концов, стало любопытно, откуда меня знает этот обаятельный мужчина и почему я его не помню. Или это такой оригинальный способ познакомиться с девушкой? Журнал куплю как-нибудь потом.

Мы сели за круглый столик возле огромного окна, до половины которого свисала гирлянда из крохотных лампочек, дающих неяркое желтое свечение. Окно было изрисовано кривыми сердечками. Какой-то не очень умелый художник обмакнул пальцы в краску и нарисовал, что смог. Или это оригинальная задумка, которой я не поняла. Не по душе мне такая мазня. Возможно, когда я обзаведусь парнем, сама начну рисовать сердечки везде и всюду, а сейчас они меня бесят.

Михаил заказал капучино. Я тоже. Я бы и пирожное взяла, но пока не разобралась: у нас свидание или нет. И кто будет платить? На чашку кофе налички мне точно хватит.

Красавчик выложил на стол свой смартфон. Я взглянула на других посетителей этого кафе. Так было принято: класть на стол свой суперумный телефон, чтобы не пропустить ничего архиважного. Я свой телефон держала в сумке и не собиралась его оттуда доставать.

Михаил сказал, глядя мне в глаза:

– Мы были вместе в Институте.

У меня внутри что-то обвалилось. Речь явно шла не об учебном заведении. Он видел меня там, где я была в отключке. Впрочем, вежливые доктора не обещали, что я буду спать. Меня семь лет назад не волновало, что со мной станут делать. Мне лишь гарантировали, что я ничего не запомню.

– Я тебя не помню. Совсем.

– Вот экспериментаторы! – ухмыльнулся он.

Не смешно!

– Они тебе все же почистили память, – выговорил он, когда перестал по-дурацки ухмыляться. – Ты разве не помнишь наш побег с корабля?

Какой еще побег? Почему он помнит, а я нет?

– Расскажи.

Как бы я ни хорохорилась, в глубине души понимала, что у меня что-то отняли. Что-то очень важное.

Молоденькая официантка принесла наш заказ. Я вдыхала чрезмерно густой аромат кофе, смотрела на неказистые сердечки за желтоватыми лампочками и слушала странную историю, в которую трудно было поверить.

Михаил нес какой-то бред. Он плыл на корабле, видел море, солнце, смеющихся людей, потом заметил меня. Мы чуть не переспали, а после прошли в белый коридор и оказались в больнице. Море и солнце исчезли – они нам привиделись. Мы попытались сбежать, но его поймали.

– В тебя чем-то выстрелили, попали в плечо. Ты споткнулась, чуть не упала, но пробежала до забора и свалилась там. Ты шевелилась, пыталась ползти. Очкастый доктор тебе еще чего-то вколол, и ты перестала дергаться. Потом и мне что-то вкололи, и я отключился.

Мой врач мне вообще ничего не рассказывал!

– Эти знатоки в Институте тестировали свои препаратики. Я много что помню из той истории. Даже адрес сестры: Лесная улица, дом тринадцать.

Бред сумасшедшего! Зачем проводить такой дурацкий эксперимент?

– Что за адрес?

– Какая-то квартирка на краю города. Не знаю, я там не был. Моя сестра живет в другом районе.

Он отхлебнул из чашки, а мне уже не хотелось ни кофе, ни пирожных, ни горького, ни сладкого. Я хотела чего-то такого, что успокоило бы поднявшееся в груди волнение.

– Я ничего, ничего не помню!

Обидно.

Нет, не так. Меня обманули!

– Давно это произошло? Та история с побегом?

– За полтора года до моего пробуждения, а я уже три месяца как проснулся.

Ему сохранили воспоминание, а мне – нет.

– Я знал, что ты спишь. Очень хотел тебя найти, встретиться, поговорить, узнать, что ты помнишь. Мой врач рассказал, что ты существуешь, назвал сроки. Он беспокоился за мой рассудок. Не все могут выдержать такого рода воспоминания. В Институте моделировали разные странные ситуации. Понимаешь, подопытные там общаются, с ними что-то происходит. У двоих моих знакомых тоже сохранились воспоминания. Такие же нереальные, как наше про корабль.

Это воспоминание не было моим. Его у меня отняли.

– Мой врач мне что-то втирал про этот эксперимент, – говорил Михаил, – но я не вслушивался. Получил вознаграждение за свое время, и больше меня ничего не интересовало.

– Что тебе было нужно? – спросила я. Хотела понять, почему такой красавец решил продать свое время, а не использовать его по максимуму.

– Мой племянник болел. Нужны были деньги на операцию. Срочно. Я сидел без работы.

– Он поправился?

Михаил опустил взгляд в чашку, повертел ее в руках и сдвинул брови.

– Он умер полгода назад.

– Прости… – я склонила голову, желая провалиться сквозь землю. Ты потратил свои годы впустую. Вместо того чтобы быть рядом с родными, ты отключился. Сбежал от проблемы. Отдавать свое время – не выход.

– Я сделал, что мог.

Неловко как-то стало.

– Хочешь, я покажу тебе сестру? – он начал водить пальцами по экрану смартфона. – Она сильная, уже почти оправилась. Я предложил ей пойти в Институт на два-три года. Может, ей бы создали какую-нибудь ситуацию с сыном, чтобы у нее остались хорошие воспоминания, но она наотрез отказалась. Сейчас Катя ведет блог, призывает не поддаваться рекламе и не уходить в Институт. По-моему, гиблая затея, но у нее много последователей. Даже среди тех, кто получил от Института жирное вознаграждение.

Вознаграждение изначально не может быть чрезмерно большим. Человек отдает в разы больше!

– А вот и она.

Я увидела на фото объемную женщину со светлыми волосами, красными щеками и легкой улыбкой. Немного фальшивой. Такой, которую изображают под прицелом камеры. Я не знала эту женщину, но кое-что меня до глубины души поразило.

– Она блондинка. И толстая.

Я вообще-то не это хотела сказать, но красавчик меня понял.

– Мы слишком разные, – заулыбался он, обнажив ровные белые зубы.

Они были чересчур разными. Я ожидала увидеть как минимум черноволосую кареглазую стройняшку.

– Меня усыновили.

Михаил был редким красавцем. Наверняка и в детстве тоже. Неужели и от таких отказываются?

– В Институте иногда проводят опыты с беременными или с новорожденными. Я был подопытным. Когда эксперименты со мной закончились, меня забрала семья. В ней уже была четырехлетка Катя. Мать с отцом родили ее с помощью ЭКО. С пятой попытки. Они хотели еще ребенка, даже снова попробовали ЭКО, но ничего не вышло. Мать подумала, что проще будет обратиться в Институт. Их дети стоят дешевле.

Я слышала краем уха о таком направлении. Институт помогал семьям, которые желали стать родителями. За вознаграждение пара получала маленького здорового ребенка. Такой бизнес. Впрочем, меня это не волновало.

– У моей знакомой, пока она была в Институте, родился ребенок. Мальчик, кажется. Она ничего не помнит. Ей просто сказали об этом.

Он слегка прищурил глаза и всмотрелся в мое лицо, будто бы пытаясь угадать, родился у меня кто-нибудь или нет.

– У меня никто не родился.

Даже жалко. Мне нужен был кто-то, кто скрасил бы мое одиночество.

– Уверена? – ухмыльнулся он.

– Мой врач мне бы сказал.

– Тебе память почистили. Может, ты как-то не так среагировала…

– Нормально я среагировала!

Я готова была закипеть. Нет. Я кипела! Меня не могли обмануть. Есть контракт. Институт должен был соблюсти условия договора!

Михаил сказал, что угостит меня пирожным.

Мне не нужна жалость! Я хочу знать правду!

Злиться было бесполезно. Я ведь обещала себе, что буду использовать с толком каждую минуту.

– Одна моя знакомая работала в детском отделении. Мы познакомились через Катю, – говорил Михаил. – Сестра с ней готовила какие-то листовки к очередной акции. Так вот Вера мне рассказывала о том, что происходит с детьми.

– И что же?

– На некоторых испытывают какие-то лекарства, а после эти дети умирают. Или им делают укол, чтобы не мучились, потом на органы разбирают. Это бизнес. Сейчас же медицина шагнула далеко вперед. Продолжительность жизни увеличилась…

– За счет таких детей?

– Какая разница? Эти дети все равно ничего не понимают.

– А женщины?

– Ты ведь ничего не помнишь. Может, тем, кто начинает протестовать, вычищают память. Эти женщины живут дальше обычной жизнью. Все в плюсе. Понимаешь, Институту надо, чтобы довольных клиентов было гораздо больше, чем недовольных. Тогда подавить бунт будет просто.

Хотела ли я бунтовать сейчас? Наверное, нет. Все эти россказни меня не касались. Я ничего не помнила из тех семи лет, что провела в Институте.

Я посмотрела сквозь стекло на мигавший светофор, на разношерстную толпу под ним.

– Расскажи о себе, – попросила я, переведя взгляд на красавчика. Свою злость на врача и Институт пришлось запихнуть куда подальше. Обмозгую эти новости потом, когда вернусь в свою серую коробку.

Михаил удивился. Не ожидал такого вопроса.

– Как ты после пробуждения? – уточнила я, чтобы ему было проще найти ответ.

– Устроился на работу. Жизнь продолжается. Все почти так же, как и до Института.

Почему у меня все не так? Почему кто-то может не грустить из-за потерянного времени, а я нет?

– У тебя есть кто-нибудь?

Он ухмыльнулся, сцепил пальцы на столе и склонил голову. Такой красавец не мог быть один. Я задала дурацкий вопрос.

– Есть.

Ожидаемо.

– Мы познакомились на курсах в реабилитационном корпусе.

Начало темнеть. Мы так долго торчали в этом кафе, общались, и я надеялась, что он спросит мой номер, но потом поняла, что он слишком хорош для меня. Я просто выпала за борт этой жизни. Наверное, все же утону. Как найти в себе силы, когда вокруг мир поменялся, а ты к таким переменам оказалась не готова?

Он достал смартфон и щелкнул, сфотографировал меня, сидящую с потерянным лицом. Блеск стерся с губ, волосы взлохмачены. Я как есть, без прикрас. Обидно.

– Продиктуй свой номер.

Вот так просто. Нельзя так кружить голову девушке!

Я, естественно, продиктовала. Вряд ли мы будем встречаться. Пока не переведутся все красавицы мира, мне не на что надеяться.

Ладно уж. Может, у него есть друг попроще. Не такой ослепительно красивый, не такой обаятельный, а просто душевный. Впрочем, мне рано крутить романы. С собой надо разобраться.

И был еще один вопрос, который я хотела задать Михаилу.

Я смотрела на то, как он отсчитывал деньги и клал их в маленькую коричневую папочку, которую ему подала официантка. Он заплатил за мой кофе. Щедрый ты, красавчик.

– Откуда у тебя шрам? – выговорила я. Вообще-то мне хотелось спросить о другом, но про шрам тоже было интересно.

Михаил на секунду замер, а потом с улыбкой рассказал, что его приняли в семью с таким небольшим недостатком. Приемные родители даже свозили его в столичную клинику, где пластические хирурги немного подправили ему бровь и сделали шрам не таким заметным.

Обещания Института про здоровых детей такая же наглая ложь, как и про все остальное!

На следующий день я взяла такси и отправилась к черным воротам. Туда, откуда недавно меня выпустили. В Институте со мной что-то происходило. Что-то, что я хотела бы запомнить.

Был будний день, одиннадцать часов. Надеюсь, мой врач не сильно загружен выводом бедняг из забвения.

На проходной охранник повторял и повторял, что не положено отвлекать врачей от работы. Даже если пришел бывший клиент и готов все тут разнести. В итоге робот превратился на полминуты в человека и позвонил куда-то. Это был не мой врач, но охранник передал в общих чертах, что происходит. Одна эмоциональная дамочка хочет видеть Дмитрия Игоревича.

– Пусть захватит с собой ребят.

Эта фраза мне совсем не понравилась. Я хрупкая женщина и просто хочу поговорить.

Охранник заверил, что доктор сейчас придет, и я села на жесткий кожаный диван.

Не пробиться. Такое чувство было у меня внутри, когда я мучила охранника. Когда ждала своего врача. Он наверняка связан какой-нибудь врачебной тайной или своими договорами. Или он такой же робот, как и все вокруг.

Дмитрий Игоревич шел быстро. Я увидела его в окно. На нем был белый халат поверх рубашки. Он не мерзнет. Впрочем, на проходной было тепло. Я поднялась с дивана и бросилась в его сторону.

– Добрый день. Как вы себя чувствуете? – спросил Дмитрий Игоревич, когда подошел ко мне. Вообще-то, вид у него был такой, будто он хотел меня послать, но правила приличия требовали сперва поинтересоваться самочувствием.

– У меня родился кто-нибудь во время экспериментов?

Я старалась держать себя в руках и соблюдать правила хорошего тона.

– Это закрытая информация.

– Я могу подождать, пока вы проверите.

Он ведь мог не помнить, что происходило именно со мной в течение долгих семи лет.

– К сожалению, не могу ответить на ваш вопрос. Это в ваших интересах.

– В моих интересах знать правду!

Мне хотелось схватить его за грудки и вытрясти все, что он знает о моем пребывании в Институте.

– У меня родился ребенок? – выкрикнула я так, что задрожали стекла и вздрогнул охранник. – Это все, что я желаю знать!

– В контракте было прописано, что мы можем использовать вашу репродуктивную функцию.

Паршивый робот, набитый кучей умных фраз!

– Мы обязаны отпустить вас отсюда здоровой.

Я теряла над собой контроль. Врач оставался спокойным. Он сунул руку в карман, и я поняла, что мне следует угомониться. Не хочу, чтобы он мне что-нибудь вколол.

Подошли санитары: два огромных мужика-робота с каменными лицами.

Правду я тут не узнаю, а огрести по полной программе могу. Доктор, санитары, охранник – они все винтики в этой системе. Не хотелось возвращаться в эти белые стены. Не хотелось становиться роботом. Делать мне тут больше нечего. Правду здесь я точно не узнаю.

– Извините. Я погорячилась. Мне пора домой.

– Вы можете обратиться в наш центр психологической поддержки клиентов.

Тупая машина! Ты просто выдаешь заученные фразы! Ты не представляешь, что я чувствую. Не нужен мне твой центр поддержки. Мне нужно совсем другое!

– Спасибо, я подумаю.

Пришлось склонить голову, чтобы скрыть лицо и не выдать того, что творилось у меня внутри. Этот бой я проиграла.

В субботу я поехала в соседний город к тете Лене. Она утверждала, что очень занята, а ее дочь простужена и сидит дома с сильным кашлем. Да плевать, мне просто хотелось поговорить об отце и сходить в какой-нибудь платный медицинский центр, но не к врачу-роботу, а к врачу-человеку. Я уже отыскала во всемирной сети один медцентр с душевной обстановкой и приветливой девушкой-администратором. Она записала меня на УЗИ и прием. Все в один день с интервалом в полчаса. Очень удобно. И недалеко от дома моей тетки.

Тетя Лена, конечно, заулыбалась, когда меня увидела. Как же фальшивы были ее улыбки! Как и слова. Впрочем, в этом был большой плюс: тетя Лена не была роботом. Я сказала ей, что ухожу кое-куда, и она попросила меня прийти попозже. Ей не хотелось переносить свои дела ради встречи с племянницей. Ничего страшного, я переживу. Поговорю с ней об отце вечером, когда она переделает все, что запланировала, и сможет уделить мне хотя бы час.

Меня больше интересовало мое женское здоровье. Ведь врач мог определить, рожала я или нет.

Женщина в белом халате бросала на меня взгляды поверх строгих очков с черной оправой. Я требовала ответа всей своей позой: сидела на стуле, подавшись в ее сторону, и нервно мяла руки. Она осмотрела меня на кресле молча, хотя я беспрестанно просила сказать, рожала я или нет. У меня на руках уже были результаты УЗИ, на котором рубца не обнаружили. Значит, кесарева мне не делали.

– Вы не первая про такое спрашиваете.

Ей, похоже, нельзя говорить правду. Она скрестила руки на груди, будто бы закрылась от меня. Понимаю, ей не нужны неприятности, но ведь я никому ничего не расскажу. Просто хочу знать, что происходило с моим телом.

– Вы там что-то заметили? Я рожала?

Я уже была готова опуститься на колени и умолять сказать мне правду.

– Скорей всего, да.

Женщина опустила глаза и принялась что-то записывать.

Мне не нужно никаких бумажек, не надо заводить карту. Я уже узнала все, что хотела. Спасибо.

– Давно?

– Не в прошлом месяце. Может, год назад или больше.

Такой ли ответ желала услышать? Не знаю.

Я вышла из медцентра, перебирая в голове варианты того, где сейчас мой ребенок. Надеюсь, у моей дочери заботливая мама, не такая, как я. Она покупает ей развивающие игрушки, кормит правильной едой и водит в парки аттракционов.

Холод забирался под пальто и даже под синтетическую серую кофту, которую я надела, потому что уже второй день тучи не собирались выпускать солнце.

К тете Лене я зашла ближе к вечеру. Хотела уехать, но та смягчилась, предложила чаю и закрыла сопливую дочку-школьницу в отдельной комнате. Не желала тетя Лена брать на себя ответственность, если меня по дороге прибьет маньяк. А днем, наверное, маньяки спят. Если я уеду днем, тетка не будет волноваться.

Ее сын должен был вернуться с работы в половине десятого. После техникума ему приходилось подрабатывать на автомойке. Платили мало.

Тетка с гордостью говорила, что как только сын закончит учебу, то сразу пойдет в Институт на года три-четыре. «Заработает» квартиру. Дочка отказывалась отдавать свое тело и засыпать на несколько лет, и тетка искренне не понимала такого упрямства, ведь надо было как-то собрать приданое. Сама тетя Лена проспала год. Нужна была машина в семью. Хотя бы крепкая иномарка, рабочая лошадка. Но пока тетка спала, ее муж нашел себе другую и укатил к ней на новеньком автомобиле. Паршивая история. Понимаю, почему сопливая школьница не желает отдавать себя на всякие опыты. Я бы тоже хотела отмотать время назад и отказаться от услуг дьявольского Института.

Мои родители умерли, а меня не было рядом.

Я спросила об отце. Тетя Лена с ним почти не общалась в то время. Они созванивались по большим праздникам и обменивались новостями. Она вспомнила несколько случаев из их общего детства, и мы вместе погрустили за чашечкой чая. И в этот миг мы были чем-то единым. Семьей. Мы обе потеряли родного человека и мысленно унеслись к нему. Тетка – к мальчику, которого хорошо помнила. Я – к зрелому мужчине, мудрому и спокойному. Тетя Лена неожиданно вернулась в действительность и начала выспрашивать, что делать с моими вещами, которые все еще хранились в чулане и занимали много места. Я снова попросила выкинуть все, что осталось. Мне эти вещи больше не нужны. Хрупкая связь, соединившая нас на несколько мгновений, исчезла.

Утром мы с теткой съездили на кладбище. Она показала, где лежат мои родители. Я стояла посреди могил, смотрела на черные плиты и никак не могла поверить, что теперь вот это – моя реальность. У меня больше нет родителей, но есть квартира. Даже две.

Я вглядывалась в выгравированные лица, знакомые и чужие одновременно. При жизни мать не была такой. Она редко улыбалась. И отец не был столь серьезным, как на этом камне.

Тетя Лена поинтересовалась, что я буду делать с квартирой, где жили родители. Ей не хотелось выгонять жильцов и, скорей всего, не хотелось отдавать деньги за аренду. Плевать мне, что будет с этой квартирой. Я не желала об этом думать.

Тетя Лена ушла на могилу к каким-то своим родственникам. Я осталась одна среди деревьев, крестов и оград.

Ощутила ли боль в груди из-за страшной потери? Я еще не поняла. Наверное, мозг пытался вытеснить то, что случилось с моей семьей. Иначе я сошла бы с ума. Даже возле каменных плит с лицами родителей я думала о том, как выяснить, что происходило в Институте.

Я приехала домой вечером. Тонкий белый тюль не защищал от черноты. За окнами виднелись желтые окна тех, кто жил напротив и сидел дома с включенным светом. Дурацкая идея строить дома так близко друг к другу. Придется купить плотные шторы.

Что я буду делать, если узнаю, что со мной вытворяли доктора-ученые? Что буду делать с ребенком? Ведь не представляю, как ухаживать за детьми. Я только учусь жить самостоятельно, без опоры, без близких. Пока выходит не очень. Деньги на счету тают, а я еще не нашла работу. Я едва ли осознаю, что со мной происходит. Паршиво как-то. Так не должно было получиться.

Утром я раз пять пила чай. По телевизору шла дурацкая передача для тупых зрителей, я никак не могла уловить, в чем там суть. Триста раз подходила к окну и теребила тюль. Теперь он уже не белый.

Я психованная идиотка с неадекватными идеями в голове.

Ждала, когда часы покажут десять, когда наступит время для телефонных звонков. Мне срочно нужно было поговорить с Михаилом, этим обаятельным красавцем, и уговорить его помочь мне. Моя затея чертовски нелогичная и абсолютно бредовая.

Я просто подумала, что люди не всегда ведут себя как роботы. Они должны превращаться в людей, когда подходят к своему дому и встречаются со своей семьей.

– Привет, – легко и беззаботно бросил Михаил. Как же мне нравился его голос!

– Мне нужна помощь.

По-хорошему, мне нужно к психиатру. Но пока меня не связали по рукам и ногам, хотела кое-что провернуть.

– Ты такой красавец, и голос у тебя сразу кружит голову, – замурлыкала я. – Может, окажешь мне услугу? Не беспокойся, я не говорю о свидании. Твоя девушка может не беспокоиться.

– Я уже заинтригован, – он заигрывал со мной, я это чувствовала. И наверняка улыбался, произнося эти слова.

– Я подумала, что ты можешь помочь мне узнать домашний адрес моего врача из Института. Дмитрия Игоревича.

– А фамилия?

– Не помню.

Дырявая башка! Как я могла не запомнить его фамилию?

– Ну, – Михаил ухмыльнулся, – посмотрю, что можно сделать.

– Спасибо. Я перед тобой в неоплатном долгу.

Надеюсь, он не подумал, что я втюрилась в своего доктора?

Впрочем, мне было плевать, что он подумал. Главное, чтобы достал адрес. Михаил просто воплощение мужской красоты. А как говорит! Сладость для ушей! Он наверняка имел кучу знакомых. Я твердо верила, что он сможет выйти через кого-то на моего врача. Он же общался в Институте и с проснувшимися, и с персоналом. В его копилке знакомств совершенно точно были нужные.

И сколько мне ждать?

Через пять минут после нашего разговора я наматывала круги по квартире в ожидании звонка. Глупо же. Ему надо кому-то позвонить, с кем-то встретиться. Договориться. Придумать легенду. Одной чокнутой нужен адрес врача, потому что она влюбилась в него по уши. Чем не легенда? Вполне сойдет.

Я вышла на улицу, потому что требовался свежий прохладный осенний воздух. Снова со всех экранов на меня смотрели счастливые мужчина и женщина, и красные буквы всплывали рядом с их улыбками. От этой рекламы нельзя спрятаться! Даже когда покупаешь хлеб в супермаркете, на тебя со стены смотрит эта застывшая на плакате парочка, которая вовсе не парочка, и призывает осуществить чьи-то чужие мечты.

Михаил позвонил на следующий день вечером. Я не сразу взяла трубку, а сперва сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Это все равно не успокоило сердце, рвавшееся наружу.

– Ну записывай, – проговорил красавчик, как только я сказала «алло».

Сердцебиение отдавалось в ушах, мешало слушать и думать. Михаил достал то, что мне было нужно. Он продиктовал адрес, и я дрожащей рукой его записала на попавшей под руку газете.

– Думаю, тебя кое-что огорчит.

Вот тут я испугалась и чуть не выронила телефон. Мой врач уехал в отпуск? Собирается переехать? По этому адресу его не найти в ближайшие дни, месяцы?

– Он женат.

Да плевать мне на это.

– Сама решай, что делать.

– Спасибо.

Я готова была расцеловать Михаила! И как мне его благодарить?

– Не хочешь встретиться, прогуляться по центру? – предложил этот ловелас.

Извини, дорогой. Ты, конечно, очень хорош, и я, возможно, когда-нибудь растаю в твоих объятиях, но не сию минуту.

– Сегодня не могу. Ты ведь дал мне адресок, и я, пожалуй, туда съезжу.

Он вроде бы не расстроился. Не знаю, я не поняла. Ему не составило бы труда найти девушку для прогулок по городу. И не только для прогулок. А мне требовалось сосредоточиться на том дельце, которое я планировала провернуть в ближайшие дни.

Я не знала, когда мой врач возвращался с работы, поэтому пришлось одеться потеплее. Специально для этого мероприятия купила зимний пуховик до колен и теплую шапку. Вообще-то температура на улице не опускалась ниже ноля, но мне не хотелось отморозить пятую точку на ледяной лавке.

В понедельник я пришла на место в половине шестого. Звонки в Институт ничего не дали: девушки тоненькими голосочками отвечали, что не могут ничем помочь. А я всего лишь хотела узнать, работает ли сегодня Дмитрий Игоревич, чтобы лишний раз не морозить ноги.

Ноги замерзали быстрее всего. Зимние сапоги я тоже купила. Надо было брать подороже, из натуралки, а я сэкономила и взяла искусственную фигню. Дурацкие сапоги. В домашних тапках и то теплее будет!

Дом, видимо, построили давно. В нем было всего двадцать четыре этажа, и он не упирался в небо. Вход в подъезд выглядел прилично, света многочисленных фонарей хватало, чтобы разглядеть каждую трещинку в асфальте, массивную дверь с домофоном и все окна нижних этажей. Слева от ступеней построили широкий пологий пандус с перилами. Объявления приклеивали на специальную доску, а не всюду. Нигде не валялось ни фантика, ни бумажки. Небольшой мусорный контейнер стоял по правую сторону от двери. Слишком культурно. Тут даже мусор не воняет.

Я видела, как в подъезд входят люди, как из него выходят, как припарковываются машины. Подземной парковки здесь не имелось, зато была заасфальтирована большая площадка возле дома. Свободных мест осталось мало, и я забеспокоилась. Часы показали семь. Вдруг я проглядела своего врача? Он мог быстренько поставить свою машину и юркнуть в подъезд. Он мог прийти на своих двоих, и я не заметила его, когда вглядывалась в лица тех, кто только что поставил свое авто возле дома.

Я скоро превращусь в ледышку. Или заболею.

Из очередной неприметной темно-серой иномарки вышел представительный мужчина. Типа топ-менеджера. Нет. У топа должна быть машина покруче, а эта была простенькой и никак не тянула на кругленькую сумму. С пассажирского сидения вылезла девушка: светлые волосы по лопатки, серое пальто, черные брюки, каблуки. Прямо модель с обложки. Правда, ее лица я не разглядела.

И тут меня осенило: это он. Мой врач. Даже сердце забилось чаще и задрожали руки.

Пара быстро прошла в подъезд, дверь за ними захлопнулась. Да я бы и не стала подходить к доктору при его жене. Мало ли что она подумает, будет нервничать на пустом месте.

Во вторник случилось то же самое: Дмитрий Игоревич быстро прошел к подъезду вместе со своей женой-моделью. Только я уже караулила его не с пяти часов, а с половины седьмого. Хоть не замерзла.

В среду он вообще не появился. Я села на лавку возле его дома около семи и мерзла до десяти, а потом испугалась, что мной заинтересуется какой-нибудь маньяк. Впрочем, я и сама походила на маньяка.

В четверг Дмитрий Игоревич приехал в семь, поставил машину на свое место, вышел и помог вылезти маленькой девочке. Мне показалось, что ей лет пять-шесть, не больше. Я только вздохнула, провожая их взглядом.

В пятницу Дмитрий Игоревич вышел из машины один. Я даже не поверила своей удаче и не сразу его окликнула. Рванула с места и начала выкрикивать его имя, когда он подошел к подъездной двери.

Он замер, уставившись на меня.

– Пожалуйста, я хочу всего лишь поговорить, – вырвалось у меня, и он отпустил подъездную дверь. Домофон перестал противно пикать.

– Вы помните меня? Я была вашей пациенткой.

Меня трясло, и бешено колотилось сердце.

– Да, помню. Пойдемте в машину. Вы, похоже, замерзли.

Замерзла – это не то слово. Я продрогла до костей. В тот день было особенно холодно.

Он помог мне сесть на пассажирское сидение, а сам сел за руль, отложил портфель на заднее сиденье и включил свет в салоне. Выглядел он очень даже хорошо. Нет, не салон, а Дмитрий Игоревич. Темно-синее пальто, полосатый шарф, очки. Будто он в офисе работает с такими же мажорами, а не с психопатками вроде меня.

Видок наверняка у меня был так себе: красный нос, шапка набекрень, из-под нее торчат спутанные волосы. Вообще-то я не видела себя в зеркало, но последнюю неделю выглядела именно так, когда заходила домой. Я сошла с ума, но мне хотелось кое-что узнать.

– Я провела в Институте семь лет.

– Да, верно.

Подумала, что стоит вывалить все и сразу, чтобы не занимать его время.

– У меня за эти годы родился ребенок?

– Зачем вам знать?

Он был спокоен. Надеюсь, в кармане его пальто нет заряженного шприца. И он точно не сможет позвать санитаров: они остались в Институте.

– Хочу знать, что происходило с моим телом. Я прошла обследование у гинеколога.

– Подумайте сами. Вашему ребенку сейчас может быть год, два, три, пять. Он уже в другой семье.

Он выдал заготовленные фразы. Такие ситуации, видимо, уже случались, и он знал, что говорить. Но сейчас мы не в казенных стенах. Пожалуйста, Димка, хоть на полчаса превратись в человека и скажи мне правду.

– Я была суррогатной матерью?

Он не ответил, и это было хорошим знаком. Что-то в нем происходило, пока он стучал пальцем по рулю и смотрел сквозь лобовое стекло. Ну же, мерзкий Институт, убери щупальца. Позволь своему верному слуге ненадолго отключиться от жесткой системы.

– Это был мой ребенок?

Я могу задавать вопросы, а вы будете всего лишь кивать. Пожалуйста, мне нужна правда. Не знаю, что буду с ней делать. Наверное, просто хочу убедиться, что существовала в течение семи лет, которые Институт стер из моей памяти.

Дмитрий Игоревич взглянул на меня:

– Мы об этом не говорим пациенткам, но почти все женщины, которые заключают контракт на длительный срок, несколько раз беременеют и рожают как минимум одного ребенка. Вы беременели четыре раза. Три раза вам делали аборт на разных сроках.

Он помнит, что со мной происходило.

Я готова слушать. Пожалуйста, не умолкай!

– Вы хотели знать правду, а она такая. Слишком жестокая для наших пациенток. Каждой женщине делают от трех до пяти абортов. Каждая рожает один или два раза.

Доктор смотрел на меня, и это давало мне надежду, что он говорил правду.

– А что с моей четвертой беременностью? Я родила?

Здесь нет никого, кроме нас. Никто не услышит этого разговора.

– Да, вы рожали один раз естественным образом. Вы были в сознании и во время беременности, и во время родов. Не беспокойтесь, вы ни с кем не вступали в интимную связь. Была проведена несложная процедура, вам просто ввели биоматериал.

– Кто родился?

Он отвернулся и уперся взглядом в лобовое стекло.

Давай продолжим, все так неплохо началось. Пусть правда звучит страшно, и от нее меня потом бросит в дрожь, но я ее жду. Я желаю ее услышать.

– Девочка вроде бы. Извините, я не помню.

Он сказал это искренне. Вряд ли можно запомнить все подробности многочисленных экспериментов, которые ставились над его пациентами.

– Сколько ей сейчас?

И снова между нами повисла давящая тишина.

– Я не пойду жаловаться на вашу контору и не стану влезать в семью своей дочери. Просто хочу знать.

Слишком тихо было в салоне, сюда не врывались звуки улицы. Я ощущала ритмичные удары своего сердца, оно билось чересчур быстро. В мою голову прокрались ужасающие предположения. Нет, сейчас я не должна думать о плохом.

– Примерно полтора года.

– Ее забрали в семью?

Мне нужно услышать, что с ней все хорошо, хотя моя интуиция кричит об обратном. Зачем столько детей? Ведь пар, которые не могут родить своего ребенка, не так много! Вынесу ли я всю правду или лучше оставаться в неведении?

– Она в семье с рождения.

Он отвернулся. Взглянул в боковое зеркало. Фальшиво прозвучала эта фраза.

Дмитрий Игоревич снова посмотрел на меня.

– Есть правда, которую лучше не знать.

Он смолк.

Что происходит с детьми? Что случилось с моей дочерью?

– А как же этика и все в этом духе?

Я озвучила вопрос, и когда его услышала, поняла, как он наивен.

– По бумагам все в норме.

Дмитрий Игоревич замолчал.

Я пыталась дышать. Вдох-выдох. То, что мой врач сказал, прозвучало слишком ужасно. Это не обо мне, это о какой-то другой женщине. Я уперлась глазами в потолок, пытаясь удержать слезы. Сейчас нельзя давать волю эмоциям. Мне нужна вся правда.

– Я делаю пробуждение мягким и стараюсь уберечь людей от того, что с ними происходило, – произнес доктор. Я взглянула на него:

– Я видела листовки, мне сунули одну. Есть те, кто говорит правду.

Неужели нет никакой управы? Должен же быть шанс что-то изменить!

– Ни у кого сейчас не хватит ресурсов, чтобы как-то повлиять на то, что происходит в стенах Института. Вам нужно принять, что с вашим телом было проведено множество испытаний, и попытаться встроиться в настоящую жизнь.

Что-то такое я уже слышала. Снова полилась официальная речь. Пожалуйста, не прячь своего внутреннего человека, он еще не все мне рассказал. Прошу, не превращайся в робота! Только не сейчас!

– Я столкнулась с одним человеком. Случайно. Он меня узнал, подошел сам и рассказал идиотскую историю про корабль.

Надо было сказать помягче. Я так боялась спугнуть своего врача, сбить с мысли или разозлить, а нехорошие словечки и дебильно-наивные вопросы так и слетали с языка. Надеюсь, он меня не вышвырнет из машины.

– Корабль оказался больницей, и мы оттуда попытались сбежать, – уточнила я. – Вы помните такой эксперимент?

Дмитрий Игоревич потер лоб и проговорил:

– Мы тестировали на вас один препарат, который должен был создать иллюзию красивого события.

Он замолчал. Красивого события, видимо, не получилось.

– Хочу знать, что было на самом деле.

Я уткнулась носом в высокий ворот своего пуховика. Если про детей нельзя говорить, то расскажи хотя бы про дурацкий эксперимент с кораблем, о котором мне твердил Михаил.

– Вы приходили в парк аттракционов, веселились на празднике в кафе и плыли на корабле. Институт планирует продавать подобного рода услуги тем, кто не в состоянии заплатить за настоящее впечатление.

Ну же! Не замолкай. Я хочу знать все! Давай прогоним эту удушающую тишину. Расскажи, что помнишь!

– У препарата слишком много побочных эффектов. В вашем случае он пробил окно в прошлое. После каждого эксперимента вы рассказывали о том, что сбежали и пришли в гости к своей родственнице. Каждый раз вы описывали одну и ту же квартиру и одну и ту же женщину. Имена называли разные. Мы пытались отсечь эти иллюзии, но вылезали другие побочки. Кроме этого, вы не должны были сбегать. Мы допускали такую возможность, поэтому были готовы вас остановить. Добиться нужного эффекта получилось только у нескольких подопытных. Поставить такой препарат на коммерческие рельсы не вышло. Его недавно списали, разрабатывают другой.

Снова он скатился в официальный тон, который у меня никак не получалось пробить. Наверняка у него срабатывала какая-то защита, чтобы не навредить ни семье, ни собственной психике. Довольно, что пациенты психи. Врачи должны оставаться нормальными.

– Из-за того, что вы стали периодически проваливаться в иллюзии, я вам убрал все воспоминания о пребывании в Институте.

– Вы помните всех подопытных?

– Не всех. Вас помню.

Наверное, потому что со мной было непросто. Может, и во время всех этих экспериментов, которые напрочь забыла, я что-нибудь откалывала. Обычная пациентка не стала бы доставать своего врача идиотскими вопросами. Она бы радовалась тому, что получила в обмен на свое время.

Я не знала, что сказать, чтобы остаться еще ненадолго. Наверное, он помнил еще что-то.

– Я никому не разболтаю о нашем разговоре, – сказала, чтобы врач не волновался из-за утечки ценных сведений. Мне хотелось его поблагодарить, но я не смогла этого выразить должным образом.

– Вас не услышат, даже если вы об этом кому-то расскажете.

И снова он оказался прав. И Михаил был прав, когда говорил, что довольных клиентов должно быть больше, чем недовольных. Если я заговорю, меня раздавит не только Институт, но и его довольные пациенты, которые осуществили навязанные мощной рекламой мечты.

– Что случилось с моей дочерью?

Я догадывалась, каким будет ответ, но внутри сквозь страшные предположения пробиралась надежда, что правда окажется не слишком жестокой.

– Есть официальная версия, которую врачи озвучивают сложным пациентам.

– Вроде меня?

– Вроде вас.

Институт готовит своих врачей к подобным разговорам с пациентами-психами. Это ощущалось в его тоне. Его внутренний человек спрятался.

– К нам обращаются пары, желающие завести ребенка, и мы легко можем решить этот вопрос.

– Мой ребенок попал в семью, где очень хотели иметь детей?

Я сидела с опущенной головой и теребила перчатки. В машине было тепло, и я согрелась. Даже сопли потекли, и я шмыгнула.

– У Института под контролем несколько центров планирования семьи. Мы помогаем тем, кто очень хочет завести ребенка.

Дмитрий Игоревич говорил без эмоций. Нажали определенную кнопку, и автомат выдал установленный набор слов.

– Вы видели тех, кто будет заботиться о ребенке?

– Они будут хорошими родителями.

Снова мой врач выдал механический ответ, лишенный чувств. Это ложь! Я ее ощущаю всем своим продрогшим до костей телом. Но как же сильно я хочу в нее верить!

– Пожалуйста, возьмите визитку.

Он обернулся, взял с заднего сидения портфель и начал там что-то искать.

Я взяла светлую карточку. Психотерапевт. Ожидаемо.

– Это хороший специалист, он вам поможет.

Я не знала, что мне поможет. Наверное, действительно стоит посетить такого врача, который вправит мозги, и я буду искренне верить, что дала этому миру что-то полезное. Мой ребенок принес кому-то пользу. Не хочу думать, что моя дочь мучилась и кричала, призывая на помощь свою непутевую мать.

– Во время контракта и я, и другие врачи вас постоянно спрашивали, какого цвета лампочки вы видите.

– Помню.

– И про браслеты тоже спрашивали.

– Да, и браслеты я помню.

Дурацкие зеленые браслеты с датами.

– Никаких браслетов не было. Когда вы перестали видеть на себе браслет, тогда вы полностью вышли из забвения.

Зачем вы мне это сказали?

Я посмотрела на него. Он уперся взглядом в лобовое стекло. Я поняла, что он хотел донести. Сейчас он человек, но такой же раб системы, как и пациенты. Возможно, он и не одобряет того, что творится за запертыми дверями, но вынужден там работать, чтобы не засыпать, а зарабатывать своим трудом на оплату счетов и обеспечение достойной жизни для жены и дочки. «Я стараюсь уберечь людей от того, что с ними происходило» – вот где есть он сам. Он просто буфер между кровавой мясорубкой и человеком.

– Вас подвезти?

Я хотела отказаться, ведь его ждала семья, но на улице стоял лютый холод. Мы молчали. Слишком много было сказано, теперь мне следовало это обдумать. Смогу ли принять правду? Ведь я не просто отдала время, но и угрохала здоровье. Позволила издеваться над своим телом и над своими детьми. Мне сделали три аборта, а что произошло с родившимся ребенком, и представить боялась. Я получила правду, но оказалась к ней не готова.

Дмитрий Игоревич высадил меня у подъезда и укатил к своим родным. Я пожелала доброго вечера консьержке и поднялась в свою серую коробку. Стянула сапоги, скинула на пол пальто, шапку и шарф. В кухне было прохладно. Я открыла перед уходом окно, чтобы выгнать застоявшийся воздух и впустить новый. По телу побежала дрожь. Надо было бы поискать серую синтетическую кофту, но я, дрожащая, закрыла окно и без сил опустилась на табуретку. Белый обеденный стол был пуст.

«У меня есть дочь. С ней все в порядке», – произнесла я еле слышно.

Тишина давила со всех сторон, никакие звуки не проникали в кухню. Я ощущала пульсирование в груди и подступающую тошноту. Надо было поужинать, но я в последние дни питалась полуфабрикатами и дешевым фастфудом. Из-за дурацкой еды меня часто мутило.

Зачем я караулила доктора столько дней? Разве затем, чтобы нырнуть в иллюзию? Нет. И я не стану ее создавать ложными установками.

Я хотела правды, а она такая: у меня родился ребенок и умер во время экспериментов. Его никто не забирал. Мне сделали три аборта, и теперь я не уверена, что смогу когда-нибудь родить.

Внутри меня была такая же пустота, как и в этих стенах. Как на этом белом столе. Мне даже не с кем было поговорить о том, что узнала. Я не успела сблизиться с тетей Леной, сестрой своего отца. Донимать Михаила своими проблемами не хотелось. Он не был похож на того, кто выслушает и поддержит в трудную минуту. Его сестра вела странички в соцсетях и призывала людей не связываться с Институтом. Мог ли абсолютно незнакомый человек меня выслушать? Наверняка этой женщине приходилось тысячу раз выслушивать истории, подобные моей. Нет, не стану ей писать.

Я бы позвонила маме, но вместо того, чтобы попытаться выстроить мост между нами, все разрушила. Я отключилась от этого мира с его чересчур сложными проблемами, а ведь мать никогда от них не уходила. Какой бы грубой и жесткой она ни была, как бы много ни работала, она отдавала мне все, что могла. Не ее вина в том, что мне требовалось чуть больше ее внимания и теплых слов, на которые она не была способна, совместных прогулок, а не поездок к ее сестре. Она показывала мне свой мир, а он был таким: с тяжелой работой на заводе, поездками к родственникам, бесконечной экономией на всем и жестким контролем над своей дочерью, в котором таился страх ее потерять. Мы все равно потеряли друг друга еще до моего побега в этот злосчастный Институт.

Руки заледенели. Воздух в квартире не желал прогреваться.

Я отыскала в кармане пуховика телефон и вернулась на кухню. Мне надо было с кем-то поговорить.

Гудки звучали слишком громко в бело-серой кухне, отражаясь от голых стен и гладких поверхностей столов и стульев. Первый, второй, третий…

Михаил бодро произнес «привет» и весело протараторил, что скоро уходит на день рождения к другу. Он с ним познакомился на курсах реабилитации. Намечалась жаркая вечеринка.

Я глядела из своего окна в окна других людей. Там наверняка заперты такие же, как я: те, кто хочет убежать подальше от бетонных стен, но не может, потому что отдал за них слишком много.

– Хочу спросить…

Никак не могла решиться произнести задуманное вслух и смолкла на несколько мгновений. Не получилось выдавить из себя этот вопрос, когда мы сидели в кафе.

– Ты жалеешь, что отдал свое время?

Пауза. Он задумался? Или просто не ожидал такого вопроса?

– Нет, – ответил он спокойно. – Я сделал, что мог.

Он пригласил меня на чужой праздник, к людям, которых я не знала и знать не хотела. Я отказалась. Он не настаивал. Мы попрощались, и он отключился.

Я осталась одна, запертая в серых стенах, ради которых отдала свое время. Из-за которых что-то страшное произошло с моей дочерью. Стоила ли такая жертва этого пыльного помещения и никчемного вида из окна?

На столешнице возле плиты лежала дурацкая газетенка, напичканная рекламой, и на меня опять глядели улыбающиеся мужчина и женщина, которые спешили осуществить свои мечты. Это не мы свои мечты будем осуществлять, а Институт воплотит свои замыслы и спляшет на наших костях! Я швырнула газету в мусорное ведро.

Довольно!

Доктор беспрестанно спрашивал, какой цвет я вижу, про дурацкие лампочки и несуществующие браслеты. Здесь я вижу серый, который в будущем станет темнее, а потом и вовсе превратится в черный.

Эта квартира – совсем не то, что нужно мне сейчас. Не желаю в ней оставаться. Хочу уехать и жить в маленьком городке где-нибудь на берегу реки. Или возле озера. Мне нужен настоящий колодец. С водой. Не бетонный, как здесь.

Все круто поменялось. Семь лет – это много. Я не должна была их отдавать, но теперь не изменить прошлого. Можно изменить будущее.

Михаил рассказывал про белую дверь на ненастоящем корабле. За ней был выход из иллюзии. Сейчас я хочу отыскать такую дверь и уверенно шагнуть в белый коридор. Он выведет меня в совершенно новое место. К обновленной себе.

Я не спала ночь, обдумывая, как жить дальше. Пришлось отыскать во всемирной сети кое-какие контакты, и утром я кое с кем созвонилась.

И вот наконец взяла ключи, присела на дорожку и в последний раз оглядела коридор и часть комнаты – то, что было видно с жесткой серой банкетки. У меня через час встреча с агентом по недвижимости. Хочу сдать эти серые стены вместе с заляпанным тюлем, диваном, даже вместе с дурацкой белой посудой. Я не пригласила риелтора сюда, чтобы не тратить свое время на ожидание встречи посреди этой пустой квартирки. Пусть агент сам сделает фотографии. Это его работа. Он прикинется роботом, взглянет на мою недвижимость механическим взглядом и даст стандартное объявление на специальных сайтах.

На моем счету оставалось достаточно денег, чтобы уехать в другой город и снять там скромное жилье на месяц или два. Потом я найду работу. Может быть, найду мужчину. Заживу счастливо и тогда продам эту ненавистную коробку и куплю другое жилье.

Я больше не буду отказываться от своего времени и каждый день проживу с благодарностью. Хороший. Плохой. Любой.

Часы тикают. Белый круг с черными стрелками остается висеть на серой стене. Не хочу ничего отсюда забирать. В моей жизни обязательно будут краски. Разные. А теперь я просто запру эту клетку и уйду из нее.

Навсегда.

2020г.

Благодарности

Выражаю огромную благодарность моей семье: мужу, детям и маме.

Спасибо маме за помощь и поддержку, за интерес к творческому процессу.

Спасибо моим малюткам: дочке Софе и сыну Севе. Дети мотивируют идти дальше и не сдаваться.

Благодарю мужа за то, что с пониманием относится к моему творчеству, не ворчит, когда я занимаюсь своими историями в ущерб бытовым делам, и уводит детей на прогулки, давая тем самым мне возможность поработать в тишине.

Спасибо няне Евгении Амосовой за то, что играла с моими детьми и дарила им свое внимание. Я в это время писала эту книгу.

Спасибо психологу Ирине Геннадьевне Зотовой за то, что помогла мне снять старые блоки. Теперь я могу открыто говорить о своих историях, не стесняясь своего увлечения.

Спасибо моим первым читателям – молодым писателям. Анастасия Евлахова, Алиса Арчер, Игорь Ким, Елена Дружинина, Джейн Р, Майя Маврина спасибо вам за замечания. Они помогли мне устранить нестыковки и доработать спорные места.

Спасибо редактору Клэр Вирго за плодотворную работу над текстом.

Спасибо Дарье (Orfina Murr) за замечательную обложку.

Спасибо читателям, которые оставляли отзывы в Интернете и присылали замечания в личку. Конструктивная критика помогла мне усовершенствовать текст.

Спасибо подписчикам моего блога в Инстаграм (@veraporet) за поддержку. Вы видели путь этой истории от рукописи до книги.

Спасибо Вам, дрогой читатель, за то, что прочитали мою книгу!

Content

Вера Порет
Жестокий эксперимент

1

2

3

4

5

Благодарности