Бине Лоран

Цивилиzации

Предисловие

12 октября 1492 года Христофор Колумб, за два с небольшим месяца до этого покинувший со своей экспедицией испанский город Палос-де-ла-Фронтеру, достигает восточных берегов Индии — так он, судя по всему, в тот момент полагает. Однако в романе Лорана Бине «Цивилиzации» дальнейшие события складываются иначе, чем об этом рассказывается в учебниках истории. Первооткрывателю Америки не суждено вернуться из дальнего странствия, и в результате Новым Светом становится Европа — ее колонизует цивилизация инков.

Отцом этого жанра принято называть Тита Ливия. В девятой книге «Истории Рима от основания города» он описывает гипотетическое столкновение римлян с силами Александра Македонского — если бы его жизнь скоропостижно не оборвалась и если бы он обратил свои интересы в сторону Запада.

Конструирование вымышленной исторической действительности как литературное направление складывается с середины XIX века в Европе, а следом и в Америке. Появлением термина «ухрония» (uchronia) мы обязаны философу-неопозитивисту Шарлю Ренувье. Этот неологизм впервые встречается в его книге «Ухрония, или Историческая утопия. Исторический очерк развития европейской цивилизации, каким оно могло быть, но не стало» (1876). Иначе говоря, ухрония — описание прошлого, которого не было. Слово образовано так же, как и «утопия», которое вынес в заглавие своего знаменитого сочинения Томас Мор. Утопия, несуществующее место (от греческого οὐ, «не», и τόπος, «место», то есть «место, которого нет»[1]), и ухрония, «несуществующее время» (χρόνος), — безусловно, родственные, хотя и не идентичные понятия.

«Цивилиzации» — третий роман Лорана Бине, опубликованный на русском языке. Как и два предыдущих — уже упомянутую «Седьмую функция языка» и «HHhH»(исторический роман об операции по ликвидации в 1942 году в Праге нацистского идеолога Рейнхарда Гейдриха), — его отличает документальность подхода. Почти все, что, на первый взгляд, кажется фантазией автора, здесь не случайно: на втором плане всегда присутствуют источники фактов, исторических реалий, текстов, которые используются в виде скрытых цитат.

Правила этой формальной игры, заданные в романе «Цивилиzации», требуют, чтобы переписывание истории происходило с максимальной исторической точностью. У всех действующих лиц романа есть реальные прототипы. Сведения о них читатель может найти в примечаниях. Правители (Атауальпа, император Карл V, король Франциск I — лишь главные представители этой галереи), государственные мужи (Лоренцо Медичи, Мишель де Монтень), духовенство (Тавера, Меланхтон, Лютер, Пий V), воины (полководцы Чалкучима, Руминьяви, Кискис, адмирал Колиньи), пираты (Барбаросса, Дрейк), банкиры (Фуггер), творцы (Тициан, Микеланджело, Сервантес, Эль Греко) — всех своих персонажей автор скрупулезно вводит в исторический контекст. Бине не просто придумывает альтернативный сюжет: он постепенно и очень последовательно отходит от того, как все было на самом деле (точнее, от того, что нам об этом известно). Сохранены обстоятельства, независящие от людей, — как лиссабонское землетрясение 1533 года. Есть игра случая: в романе, в отличие от реальной истории, противостояние двух братьев-соперников приводит к поражению Атауальпы, а не Уаскара. Но в целом по ту сторону Океанического моря, в Старом Свете, ставшем Новым, вымышленный исторический контекст поначалу не так уж сильно отличается от того, что мы знаем об этом времени. Конечно, кое-чего явно не хватает: не началась колонизация Америки, но в остальном все идет своим чередом: правители занимаются политикой и ведут войны, испанская инквизиция преследует еретиков, в Германии распространяется лютеранство и еще не забыты недавние крестьянские бунты. Лишь появление чужеземцев постепенно начинает менять известный нам ход событий и судьбы их участников — порой роковым образом.

Среди документальных и литературных источников, бесчисленных скрытых цитат, создающих своеобразный «культурный слой» текста, к которым обращался Бине в работе над романом, стоит назвать хотя бы некоторые. В первой части, «Сага о Фрейдис Эйриксдоттир», это исландский эпос, главным образом (но не исключительно) — саги винландского цикла: «Сага о гренландцах» и «Сага об Эйрике Рыжем». Их канва то более заметна — особенно вначале, то обозначена пунктиром, но продолжает соединять вымышленное действие с тем, что мы воспринимаем как историческую реальность, сохраненную в этих литературных памятниках.

Во второй части, «Дневник Христофора Колумба», канвой служит подлинный дневник мореплавателя — поначалу хроника первой экспедиции повторяется почти слово в слово, но по мере того, как меняется ход событий, возникают расхождения. Цитируются в этой части и более поздние хроники, а также письма, обращенные к «их величествам», католическим королям Изабелле и Фердинанду. Даже мрачный настрой последних записей подсказан не столько авторской фантазией, сколько духом пессимизма, характерным для документов, написанных первооткрывателем Америки в конце жизни.

Забежав вперед, отметим, что литературным фоном завершающей четвертой части, «Похождения Сервантеса», как легко догадаться, станет роман прототипа одного из главных персонажей — «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский». А в завершающих главах появятся отсылки к «Опытам» Мишеля Монтеня, философа и государственного деятеля — еще одного участника событий.

Третью часть, основную и самую объемную (более двух третей всей книги), можно отнести к традиционному историческому повествованию. Однако эта стройная на первый взгляд конструкция не чужда эклектизма. Частью общей игры становится жанровая игра. Здесь также много отсылок к литературным источникам. Поэмы Лудовико Ариосто о Роланде, повесть «Жизнь Ласарильо с Тормеса», «Государь» Никколо Макиавелли, которые цитируются или описываются в тексте, были в некотором смысле бестселлерами своего времени. (Заметим, что, цитируя «Жизнь Ласарильо» в главе «Саламанка», Бине позволяет себе отступить от точной хронологии: повесть была издана на пару десятилетий позже описываемых в романе событий, в 1554 году. Но роман — вымысел, да и то обстоятельство, что произведение анонимного автора вышло сразу в нескольких отличавшихся друг от друга версиях, допускает подобное отступление.)

Литературный первоисточник есть и у поэтических фрагментов, пунктиром проходящих через третью часть, пока инки, по сюжету, осваиваются в незнакомом и чуждом для себя мире, рискуя в любой момент погибнуть. Поэма «Инкиады» — это весьма близкое к литературному оригиналу переложение эпической поэмы классика португальской литературы Луиша де Камоэнса «Лузиады». Это произведение, не менее значимое для португальцев, чем, к примеру, «Божественная комедия» в Италии, посвящено становлению португальской нации и открытию новых восточных земель — тех самых Индий (как называли страны Южной и Восточной Азии), путь к которым пытался проложить Колумб.

Для историков, в разные времена занимавшихся изучением цивилизации инков, важный источник информации — хроники XVI века, оставленные непосредственными свидетелями и участниками конкисты, испанской колонизации Америки. Один из авторов, у которых Бине заимствует материал для своего романа, — Франсиско де Херес (1497–1565). Любопытно, что его книга «Подлинный рассказ о завоевании Перу и провинции Куско, называемой Новой Кастилией», вышедшая в 1534 году, стала полемичным ответом другому конкистадору, Кристобалю де ла Мене, вероятному автору публикации «Завоевания Перу, называемого Новая Кастилия», появившейся несколькими месяцами ранее. Авторские баталии вокруг актуальной темы, знакомые нам по современной литературной жизни (и не обошедшие самого Бине), происходили уже тогда.

Еще один автор, обогативший сюжет «Цивилиzаций», — Берналь Диас дель Кастильо (1492–1584), участник экспедиции Кортеса, написавший «Правдивую историю завоевания Новой Испании». В роман попали некоторые упомянутые в этом труде события, перенесенные в другую часть света (например, эпизод с поджогом храма в Толедо).

В то же время «Цивилиzации» — не только роман-хроника. Это еще и визуальный роман. Красочные описания Лиссабона, Гранады, Флоренции и других калейдоскопом сменяющихся мест точно соотносятся с реальной топографией и настолько подробны, что текст обретает кинематографичность. Предстают ли перед читателем залы крепости Альгамбра или фамильный замок Монтеня, эффект присутствия неизменен. Дьявол в деталях: мозаичное панно с белой колонной и девизом Карла V в его дворце в Гранаде, колючая маковка замковой церкви в Виттенберге, придающая ей схожесть с перевернутой черной розой, — все это можно увидеть воочию, побывав в тех местах или хотя бы посмотрев фотографии. «Тапир, из морды которого торчал большой рог», привлекает внимание прибывших в Новый Свет инкских странников на стене сооружения, в котором без труда узнается лиссабонская башня Белен. Экзотическое животное — правда, не рогатый тапир, а носорог, впервые привезенный в Европу в 1514 году, — как и другие скульптурные изображения, уже который век действительно украшает эту фортецию.

Между тем, подобно литературным произведе-ниям, представленным в романе в виде скрытых цитат, живописные работы, сохраненные историей живописи, также живут — и оживают — на его страницах. Портретные описания знатных и влиятельных персонажей «Цивилиzаций» зачастую «списаны» с реальных портретов их прототипов. Атауальпа на многих исторических изображениях предстает в венце с кистями и плюмажем, как в сцене разговора с полководцем Руминьяви на берегу моря. Облик Антона Фуггера, принимающего Верховного инку в своем доме в Аугсбурге, в точности повторяет детали одного из портретов кисти Ханса Малера, где банкир изображен в черной мантии, широкой шляпе, с тщательно убранными волосами и художественно вьющейся бородой. Благодушный с виду понтифик Пий V и правда как будто машет рукой на портрете, созданном Эль Греко.

Само его название — Civilizations — подразумевает игру. Появление z вместо s, как требовала бы французская орфография, — отсылка к орфографии американской. Но вольно или невольно автор оставляет читателю место и для других ассоциаций. Такое название может показаться знакомым поклонникам популярной во всем мире компьютерной игры (Civilization), версии которой регулярно обновляются уже три десятка лет. Задача игрока — построить собственную цивилизацию (читаем: империю) и стать ее полноправным правителем. «Объявляйте войны, ведите переговоры, развивайте культуру и бросьте вызов лидерам», — призывает описание на сайте игры. Не этим ли заняты персонажи романа Бине? И нет ли в том, что с ними происходит, сходства с событиями реального времени, в котором продолжает развиваться история современных цивилизаций?

Анастасия Захаревич

Часть первая

Сага о Фрейдис Эйриксдоттир

Жила когда-то женщина по имени Ауд Мудрая, дочь Кетиля Плосконосого, и была она королевой — вдовой Олава Белого, короля-воителя Ирландии. После смерти супруга она отправилась к Гебридским островам и добралась до Шотландии, где ее сын, Торстейн Рыжий[2], стал королем, но потом шотландцы предали его, и пал он на поле брани.

Как узнала Ауд о смерти сына, вышла она в море вместе с двадцатью вольными людьми и отправилась в Исландию, где поселилась в землях, простиравшихся от Завтрачного мыса до Шумной реки.

Прибыли с ней многие благородные некогда мужи: викинги пленили их в западных походах, и теперь они считались рабами.

Жил когда-то человек по имени Торвальд, из-за дела кровавого покинул он Норвегию, и был с ним сын, Эйрик Рыжий. Были они хлебопашцами, землю возделывали. Однажды Эйольв Дерьмо, родич соседа Эйрика, убил рабов оного за то, что из-за них случился оползень. Эйрик убил Эйольва Дерьмо. А заодно и Храфна Драчуна[3].

Тогда его прогнали.

Поселился Эйрик на Бычьем острове. Как-то раз он одолжил соседу скамьевые доски, а когда назад потребовал, тот отказался отдавать. Подрались они, и были убитые. И снова прогнали его по решению тинга [4] Мыса Тора.

В Исландии он оставаться не мог, и в Норвегию вернуться было нельзя. Потому выбрал он путь к земле, которую разглядел сын Ульва Вороны[5], когда сбился с пути и отклонился к западу. Землю эту Эйрик нарек Гренландией и сказал, что люди с великой охотой туда подадутся, если у края название будет красивым.

Женился он на Тьодхильд, внучке Торбьёрг по прозвищу Корабельная Грудь, и имел от нее много сыновей. А от другой жены имел дочь. Звали ее Фрейдис[6].

2. Фрейдис

О матери Фрейдис нам ничего неизвестно. Но от отца, Эйрика, унаследовала она, как и ее братья, тягу к странствиям. Однажды села она на судно, которое ее сводный брат Лейв Счастливый дал Торфинну Карлсефни[7], чтобы тот добрался до Винланда[8].

Пошли они на запад. Сначала пристали в Маркланде[9], потом добрались до Винланда, где нашли становище, оставшееся здесь от Лейва Эйрикссона.

Места показались им красивыми, богатыми лесом, он рос близко к морю, берега покрывал белый песок. Там было много островов и отмелей. Длительность дня и ночи разнилась не так сильно, как в Гренландии или Исландии.

А еще были скрелинги, они походили на троллей, только низкорослых. Они не принадлежали племени одноногих[10], о котором рассказывали странникам, но кожа у них была смуглая, а ткани любили они красного цвета. На ткани из своих запасов гренландцы стали выменивать шкуры животных. Так пошла торговля. Но однажды ревущий бык Карлсефни вырвался из загона и распугал скрелингов. В ответ те напали на становище и обратили бы в бегство людей Карлсефни, если бы не Фрейдис: видя, что гренландцы вот-вот кинутся прочь, она пришла в ярость, схватила меч и ринулась на нападавших. Порвав на себе исподнее, она стала хлестать мечом по груди, осыпая скрелингов бранью. В лютом бешенстве кляла она своих спутников за трусость. Тогда гренландцы устыдились и повернули назад, а скрелинги в страхе перед разъяренной великаншей бросились врассыпную.

Фрейдис была беременна, и нрав у нее был дурной. Она поссорилась с двумя братьями, своими союзниками, и решила завладеть их кораблем, ведь он был больше, чем у нее. Поэтому она приказала своему мужу Торварду[11] убить их и всех мужчин при них, что и было сделано. Фрейдис же зарубила секирой их жен.

Прошла зима, приближалось лето. Но Фрейдис не решилась вернуться в Гренландию, опасаясь гнева брата Лейва, а ему наверняка стало известно, что она виновна в убийстве. Только чувствовала она, что теперь ей не доверяют и не очень-то рады в становище. Она снарядила корабль двух братьев и отправилась в путь вместе с мужем, небольшой командой, скотом и лошадьми. Узнав, что она отбывает, маленькое поселение в Винланде вздохнуло с облегчением. Но перед выходом в море она сказала им: «Я Фрейдис Эйриксдоттир, и я даю слово, что еще вернусь».

Они направились на юг.

3. К югу

Широкобрюхий кнорр[12] шел вдоль берега. Случилась буря, и Фрейдис воззвала к Тору. Корабль чуть не разбился о скалы. Животные в трюме от ужаса ревели так, что люди готовы были скинуть их за борт, а то еще перевернут корабль. Но в конце концов гнев божества утих.

Идти по морю пришлось дольше, чем они думали. Команда не могла найти место, чтобы пристать: слишком высоки были прибрежные утесы, а когда обнаруживался отлогий берег, они видели скрелингов, которые грозно потрясали луками и метали камни. Поворачивать на восток было поздно, а идти назад Фрейдис не хотела. Люди ловили рыбу для пропитания, некоторые попытались утолить жажду морской водой и слегли больными.

В тот день, когда ни один из северных ветров не пожелал прийти им на помощь и надуть паруса, меж скамьями, где сидели гребцы, Фрейдис разродилась мертвым младенцем, которого нарекла Эйриком, в честь деда, и предала его волнам.

Наконец они нашли бухту, где смогли пристать.

4. Земля Утренней Зари

Бухта была такой мелкой, что до песчаного берега удалось добраться пешим ходом. Скот они взяли с собой самый разный. Место было красивое. Оставалось только как следует его изучить.

Здесь были луга и леса, где деревья росли, не мешая друг другу. Дичь водилась там в изобилии. В реках полно было рыбы. Фрейдис и ее спутники решили устроить становище у косогора, где нет ветров. Пищи хватало, и они договорились здесь перезимовать — догадывались, что местные зимы мягче или уж всяко короче, чем в их родных краях. Те, кто помоложе, родились в Гренландии, остальные были из Исландии или Норвегии, как отец Фрейдис.

Но как-то раз они ушли вглубь суши дальше обычного и набрели на возделанное поле. Ровными рядами там были высажены растения, напоминавшие желтые ячменные колосья, с хрустящими и сочными зернами. Так они узнали, что, кроме них, здесь есть кто-то еще.

Им тоже захотелось выращивать хрустящий ячмень, но, как это делается, они не знали.

Прошло несколько недель, и однажды на вершине холма, возвышавшегося над становищем, появились скрелинги. Были они рослыми и крепкими, тела их лоснились, а лица покрывали длинные черные полосы, и это испугало гренландцев, но больше никто не посмел бежать при Фрейдис, дабы не прослыть трусом. Да и скрелингов, казалось, привела не враждебность, а любопытство. Один гренландец хотел их задобрить и подарить небольшой топор, но Фрейдис запретила и вручила взамен жемчужное ожерелье и железную брошь. Видно, подарок пришелся скрелингам по душе: они стали передавать его из рук в руки и о чем-то переговариваться, а потом Фрейдис и ее спутники поняли, что их зовут в деревню. Приглашение приняла одна Фрейдис. Ее муж и спутники остались в становище, и вовсе не оттого, что испугались неизвестности, просто нечто похожее с ними уже случалось, и тогда они чуть не погибли. Они решили: пусть Фрейдис будет их посланником и представляет остальных, что немало ее насмешило, ведь она понимала, что никому из них не хватит смелости отправиться с ней. Она снова их выбранила, но на этот раз даже стыд не помог. И пошла Фрейдис со скрелингами; они натерли ее белую кожу и рыжие волосы медвежьим жиром, а потом все направились вглубь болот на лодке, выдолбленной из ствола дерева. Она легко вмещала десятерых, ведь деревья в этом краю были огромными. Уплыла лодка вдаль и исчезла вместе с Фрейдис и скрелингами.

Возвращения ждали три дня и три ночи, но искать никто не пошел. Даже Торвард, муж Фрейдис, и тот не рискнул податься на болота.

А на четвертый день она вернулась, и с ней был вождь скрелингов: он носил яркие украшения в ушах и на шее. Волосы у него были длинные, но одна половина головы выбрита, а статью он отличался такой, что и не описать.

Фрейдис поведала спутникам, что они в Земле Утренней Зари и скрелинги здесь называют себя народом Первого Света. Они ведут войну с другим народом, живущим дальше к западу, и, как считала Фрейдис, им следовало помочь. Когда спросили ее, как поняла она их язык, она рассмеялась и ответила: «А ну как я вёльва?»[13] Она подозвала того, кто хотел подарить скрелингам топор, и велела отдать орудие пришедшему с ней сахему (так они называли вождей). Спустя девять месяцев она родит дочь, которую наречет Гудрид, как свою бывшую невестку, жену Карлсефни и вдову Торстейна Эйрикссона[14], которую всегда ненавидела (но стоит ли говорить о тех, кто к этой саге отношения не имеет?).

Небольшое поселение выросло по соседству с деревней скрелингов, и они мало того, что мирно уживались, так еще и помогали друг другу. Гренландцы научили скрелингов находить в торфе железо, обрабатывать его и изготавливать топоры, копья, наконечники для стрел. Так скрелинги обзавелись надежным оружием и разбили своих врагов. В обмен они научили гренландцев выращивать хрустящий ячмень, высаживая зерна в окученную землю вместе с фасолью и тыквой, чтобы ростки оплетались вокруг высоких стеблей. Теперь гренландцы могли подготовить запасы на зиму, когда будет меньше дичи. Они только и мечтали остаться в этом краю. И в залог дружбы подарили скрелингам корову.

Но случилось так, что скрелинги стали болеть. Сперва на одного нашла лихорадка, и он умер. А вскоре люди начали умирать один за другим. Гренландцы перепугались и решили убраться восвояси, но Фрейдис была против. Напрасно спутники убеждали ее, что рано или поздно эпидемия доберется и до них, — она отказывалась покидать деревню, которую они построили, и стояла на том, что здесь урожайная земля и никто не поручится, что в других местах они встретят таких же мирных скрелингов и смогут с ними торговать.

Однако болезнь настигла и статного сахема. Как-то раз, когда он вернулся в свой дом (это был шатер на изогнутых опорах, покрытый полотнищами из древесной коры), привиделось ему, будто какие-то мертвецы вповалку лежат на пороге, а гигантская волна смывает его деревню и поселение гренландцев. Затем видение исчезло, он слег, охваченный жаром, и велел позвать Фрейдис. Когда она встала у его изголовья, он что-то прошептал ей на ухо, и слышала это только она, а после сказал так, чтобы слышали все: хорошо тем, кто в этом мире всюду находит свой дом, и дар странников, открывших его народу железо, никогда не будет забыт. Сказал он и о Фрейдис, что ее ждет великая судьба, как и ее дитя. И впал в забытье. Фрейдис всю ночь провела возле него, а к утру тело его охладело. Тогда она вернулась к своим и сказала: «Вот теперь пора загонять скот на кнорр».

5. Куба

Фрейдис хотела и дальше идти на юг. Много недель плыли они вдоль берега, и вот уже все запасы на борту кончились, оставалось только ловить рыбу и собирать дождевую воду, однако, где бы ни казалась им подходящей земля, Фрейдис не желала сходить на сушу, чем умножала сначала недовольство, затем недоверие и, наконец, гнев своих спутников. Фрейдис говорила им: «Мало вам случалось быть на волосок от смерти? Хотите стрелу в брюхо от одноножки? (Именно так погиб другой ее сводный брат, Торвальд, сын Эйрика, и она знала, что тот роковой случай все хранят в памяти[15].) Мы пойдем до самого конца, а нет — умрем в море по прихоти Ньёрда или по воле Хели[16]». Но где тот конец пути, о котором говорила Фрейдис, никто не знал.

И вот они нашли землю, которая могла быть островом. Фрейдис чувствовала, что нетерпение спутников ей уже не сдержать, и согласилась подойти к берегу.

Кнорр вошел в реку удивительной красоты. Прежде чем ступить на сушу, они поднялись по течению, и всюду вода была совершено прозрачной.

Такая красивая земля встретилась им впервые. К реке подступали зеленые деревья, все в цвету или увешанные плодами, и ни одно не походило на остальные. Вкус у плодов был волшебный. Всюду пели сладкоголосые большие птицы и мелкие птахи. Листья на деревьях были огромные — в самый раз покрывать дома. А местность — совершенно ровная.

Фрейдис спрыгнула на землю. Она приблизилась к хижинам, в которых, думалось ей, живут рыбаки, но их обитатели в страхе разбежались. В одной из хижин оказался пес, он не лаял.

Гренландцы вывели на сушу скот, и скрелинги, которые никогда не видели лошадей, вернулись. Они ходили без одежд, были низкорослые, но хорошо сложены; кожа у них была смуглой, волосы — темными. Фрейдис вышла вперед, полагая, что к беременной женщине они отнесутся по-доброму. Одному она предложила взобраться на лошадь и, держа ее за поводья, провезла скрелинга вокруг деревни. Все жители принялись ахать и ликовать. Они принесли пришельцам пищу и приютили их в хижинах. А еще угостили скрученными листьями — их поджигали, подносили ко рту и вдыхали дым.

Фрейдис и ее спутники обосновались рядом, так что деревня скрелингов стала и их поселением. Они построили хижины — такие же, как у местных: округлые, крытые соломой. А из деревянных бревен и брусьев соорудили храм, чтобы поклоняться Тору. Скрелинги показали им, как добывать воду из огромных орехов, которые росли на деревьях с большими листьями, — вода была очень вкусная. Рассказали они, как что называется: хрустящий ячмень на их языке именовался маис. Показали, как спать в сетях, подвешенных между двумя деревьями, — их называли гамаками. Круглый год здесь было так жарко, что о снеге никто и не слышал.

Здесь Фрейдис разрешилась от бремени. Ее муж Торвард принял Гудрид как собственную дочь, и это тронуло Фрейдис. Она стала к Торварду не такой суровой, как прежде.

Скрелинги сделались хорошими наездниками и научились выплавлять железо. Гренландцы узнали новых животных и начали стрелять из лука. Здесь водились черепахи и всевозможные змеи, а еще ящерицы с каменной чешуей и вытянутыми челюстями. В небе парили красноголовые грифы.

Два народа перемешались, и родились дети. Одни с черными волосами, другие — со светлыми или с рыжими. Они понимали язык обоих родителей.

Но вновь лихорадка поразила скрелингов, и стали они умирать. Гренландцев же она миновала, а потому стало ясно, что бояться им нечего и что это они привезли с собой болезнь. Поняли, что хворь в них самих. Северяне поставили усопшим могильные камни и высекли на них руны. Они стали молиться Тору и Одину. Но скрелинги продолжали болеть. Гренландцы решили, что если продолжат здесь жить, хозяева этих мест погибнут, останутся они одни. И наполнила их жалость. Скрепя сердце решили они вновь отправиться в путь. Разобрали храм Тора, чтобы увезти с собой, зато оставили несколько голов скота — подарок на прощание.

После того как они отплыли, лихорадка не прекратилась. Скрелинги продолжали умирать и едва не вымерли все. Выжившие расселились со скотом по оставшейся части острова.

6. Чичен-Ица

Что до Фрейдис, то теперь она с дочерью Гудрид пошла на запад, следуя вдоль побережья; ее муж Торвард и другие спутники тоже были с ними. Они убедились, что оставленная ими земля действительно была островом, а затем, по своему обычаю, Фрейдис решила идти дальше на юг. Но в один прекрасный день спутники отказались плыть в никуда, и Фрейдис предложила сбросить в море брусья храма Тора — пусть укажут направление. Она объявила, что высадятся все там, где Тор прибьет брусья к берегу. Едва брусья отнесло от судна, как воды увлекли их в сторону суши, лежавшей точно на западе, и странникам показалось, что движутся они быстрее, чем можно было ожидать. Затем подул бриз, и, повернув к западу парус, они миновали мыс острова, который назвали Островом женщин. Затем впереди обозначилась большая земля — они решили, что это материк, и зашли во фьорд[17]. И увидели, что он невероятно широк и глубок, по обеим его сторонам тянулись гигантские горы. Фрейдис назвала фьорд именем своей дочери. Затем они исследовали местность и обнаружили, что Тор выбросил брусья на сушу в северной части бухты — там, где над морем поднимался высокий мыс.

Рядом оказалась неглубокая река, в которую кнорр смог войти, потому что осадка у него была неглубокая. По реке они дошли до какой-то деревни. Время было позднее, солнце садилось, и Фрейдис направила своих спутников к песчаной отмели у противоположного берега. На следующий день к судну пришли скрелинги; они принесли кур с красными головами и немного маиса, но этого едва хватило бы на пару-тройку ртов, так что им велели забирать дары и прогнали прочь. Гренландцы решили, что на этот раз они здесь останутся, ведь место им указал сам Тор. Тогда скрелинги вернулись в боевом облачении, они были вооружены луками и стрелами, копьями и щитами. Гренландцы слишком устали, чтобы спасаться бегством, и предпочли принять бой. Но скрелинги быстро превзошли их числом, ранили десятерых и всех взяли в плен.

Они расправились бы с чужаками на месте, не случись у них на глазах неожиданного происшествия. Один из гренландцев, сражавшийся на лошади, упал с нее, и это ужаснуло скрелингов, они стали кричать. До сих пор они думали, что всадник и лошадь — одно целое. Они о чем-то договорились между собой, выстроили гренландцев цепью, связали их и повели, прихватив скот и оружие.

Идти по лесам и болотам пришлось при изнуряющей жаре. Да еще влажность — северянам казалось, будто они тают, как снег в костре. А потом они попали в город, подобного которому раньше не видели. Там были каменные храмы, многоэтажные пирамиды, статуи воинов, поставленные подобно колоннаде, и массивные изваяния в виде змеиных голов, напомнившие им носы кнорров и драккаров[18], только у этих змеев были перья.

Их вывели на площадку I-образной формы, которая была выкопана в земле, там шла игра в мяч[19]. Состязались две группы, каждая на своей половине; они перекидывали друг другу большой круглый предмет — он был упругим, но в то же время твердым и высоко подпрыгивал. Они поняли, что требуется перебросить шар на сторону соперника, удерживая его в воздухе без помощи рук и ног — только бедрами, локтями, коленями, ягодицами и плечами. На стенах, ограничивавших площадку, ровно посередине, были закреплены два каменных кольца, но зачем они нужны, гренландцам не сразу удалось узнать. Зрители следили за игрой со ступеней, поднимавшихся над площадкой. В конце нескольких игроков приносили в жертву, лишая их головы.

Дюжину гренландцев, в том числе Фрейдис и ее мужа Торварда, столкнули в эту яму. На другой стороне перед ними стояла дюжина скрелингов в одних наколенниках и налокотниках. Партия началась, гренландцы, никогда раньше не игравшие в эту игру, провожали взглядом мяч: он падал на их половине, и его было не отбить, а если вдруг удавалось, то неправильно — пленники нарушали правила, потому что не представляли, в чем они состоят. Они проигрывали, и чем дальше, тем жутче им становилось, ведь они понимали, что если проиграют, их принесут в жертву. Но вдруг мяч задел одно из каменных колец, и, хотя не попал в него, по рядам зрителей прошел гул. Тогда Фрейдис велела своим спутникам целиться в кольцо. Удачный бросок сделал Торвард, ее муж: он так ловко ударил по мячу коленом, что тот взмыл вверх, описал большую дугу и прошел сквозь кольцо под бешеный рев толпы. Игру сразу остановили, гренландцев объявили победителями. Капитан команды соперников был обезглавлен. Но гренландцы не знали, что в особых случаях казнят и лучшего игрока победителей, который должен считать это за великую честь. Так Торвард, муж Фрейдис, лишился головы на глазах у жены и приемной дочери Гудрид, которая плакала и прижималась к матери, ее обнимавшей. Тогда Фрейдис сказала спутникам: «Мы отданы на милость скрелингов, которые хуже самых злобных троллей, и, чтобы выжить, нужно их задобрить и делать все, что они потребуют». Затем она произнесла вису[20]:

Торвард пал, я знаю.[21]!

Как сурова Норна

Он в дружину Одина

Слишком рано позван.

Песнь ее поднималась в небеса и вдруг, к немалому изумлению скрелингов, упала вниз стрелой:

Гнев мой тлеет — позже

Дам ему я волю.

Тело Торварда торжественно сбросили в озеро на дне глубокой пропасти. Других гренландцев пощадили, но обращались с ними поначалу как с рабами. Одним достались самые тяжелые работы — они трудились на соляных копях под открытым небом или выращивали хлопок, который когда-то видели у шведов — те привозили его из Миклагарда[22]. Другие прислуживали в домах или на ритуальных церемониях скрелингов, поклонявшихся многочисленным богам, среди которых главными были Кукулькан, пернатый змей, и Чак, божество дождя.

Однажды Фрейдис подошла к изваянию, изображавшему человека, который лежит, приподнявшись на локтях, согнув в коленях ноги и повернув голову, увенчанную короной. Ярл[23], в услужение которому ее отдали, пояснил ей, пользуясь жестами, что это Чак, божество дождя. Тогда Фрейдис принесла молот и положила его на живот статуи. Она сказала ярлу, что знает этого бога, только зовут его Тор. Несколько дней спустя над местностью разразилась гроза. Так в этом краю закончилась долгая засуха.

В другой раз дочь Фрейдис, Гудрид, забавлялась с игрушкой скрелингов — ее можно было катать на маленьких колесах. Это удивило Фрейдис: игруш-ка у скрелингов есть, но ни повозок, ни колесного плуга они не знают. Те же не понимали, зачем нужны такие большие приспособления, если их вручную не сдвинуть с места. Фрейдис велела своим спутникам соорудить повозку, привести кобылу и впрячь ее. Скрелинги были очень довольны таким открытием и еще больше обрадовались, когда узнали, что, если повозку, к которой прилажен железный лемех, потащит лошадь или бык, пахать станет гораздо легче, а хлопка вырастет больше. Так Фрейдис внесла свою лепту в процветание города, который обменивал хлопок на маис и драгоценные камни с соседями.

В знак признательности Фрейдис и ее спутникам было даровано право пить шоколад — пенистый напиток, который здесь высоко ценили, хотя Фрейдис он показался горьким.

Так гренландцы перестали быть рабами, их стали считать за гостей. Разрешили наблюдать за играми в мяч и участвовать в церемониях вокруг священных колодцев. Скрелинги научили их читать по звездам и познакомили с основами письма, знаки которого напоминали руны, но гораздо более сложные.

Некоторое время гренландцы думали, что дочь Локи[24] про них наконец забыла. Но Хель не была забывчивой. И вот первые скрелинги заболели. Их обильно поили шоколадом, но они все равно умерли. Фрейдис понимала, что скоро все догадаются, кто принес болезнь. Она поспешила устроить побег. Безлунной ночью они выбрались из города, забрав скот, и направились к берегу, где ждал их корабль. Запряженная кобыла была жеребая и только всех сдерживала, но бросать ее они не хотели. Утром со стороны города донеслись крики, и они поняли, что скрелинги бросятся в погоню. Пришлось по мере сил ускорить шаг. Кнорр ждал их там, где его оставили.

Однако скрелинги из соседней деревни заметили их возвращение и решили помешать чужакам, так что гренландцы поднимались на судно в спешке. Жеребая кобыла отстала, и, когда все уже погрузились, недоставало только ее — она тяжело брела вдоль берега. Но вот с воинственными криками выскочили скрелинги и погнались следом. Гренландцы подбадривали и звали ее, ведь, притом что она еле держалась на ногах, до трапа оставалось всего несколько шагов. Кнорр ждал до последнего, но пришлось отплыть, чтобы преследователи на него не забрались. Гренландцы видели, как скрелинги схватили кобылу за шею: видно, подсмотрели, как они сами это делали.

Не проронив ни слова, они направились на юг.

7. Панама

Сколько прошел кнорр — кто знает? Когда бушующее море не давало поставить паруса без риска перевернуться, гренландцы гребли не разгибая спин. Ночи сменялись днями. Лишь рев скота и плач младенцев напоминали, что на борту есть жизнь.

К берегу они пристали под проливным дождем. Грязные, взлохмаченные, истощенные. Открывшаяся им земля казалась враждебной, хоть это и был зеленый край. Здесь водилась уйма всевозможных птиц, они кружили в небе. Из луков удалось отстрелить хорошую добычу. Но большинство гренландцев боялись осваивать край, который наверняка населяют другие скрелинги, еще более злобные, чем те, которые встретились им прежде. Они считали, что нужно пополнить запасы, простоять лагерем сколько понадобится, чтобы восстановить силы, и на этот раз повернуть на север, к дому. Фрейдис была в ярости и возражала, но один из спутников сказал ей так: «Нам известно, почему ты не хочешь возвращаться в Гренландию. Боишься, что твой брат Лейв накажет тебя за преступления, которые ты совершила в Винланде. Могу обещать, что никто из нас ни словом об этом не обмолвится, но, если Лейв все же узнает о твоих делах, придется тебе подчиниться воле брата или решению тинга».

Фрейдис промолчала. А утром ее спутники обнаружили, что кнорр наполовину затоплен и накренился. Все пали духом. Никто не решился открыто обвинить ее в том, что она потопила судно, но все только об этом и думали. Она же обратилась к ним и сказала: «Как видите, путь по морю теперь отрезан. В Гренландию никто не вернется. Мой отец назвал так открытый им край, чтобы заманить туда таких же, как мы, исландцев и укрепить поселение. На самом деле земля та не зеленая, а белая бóльшую часть года. Названные зелеными места вовсе не так приветливы, как эти. Взгляните на птиц в небе. На плодоносные деревья. Здесь незачем укрываться шкурами, греться у огня и прятаться от ветра в ледяных домах. Мы будем осваивать этот край, пока не найдем место лучше, чтобы основать поселение. Настоящая Гренландия — здесь. Здесь мы завершим дело Эйрика Рыжего».

Тогда одни принялись восхвалять Фрейдис, но другие удрученно молчали, со страхом думая о том, что еще уготовила им эта земля.

8. Ламбаеке

Были на их пути болота, леса, густые, как моток шерсти, и заснеженные горы. Вновь их ждал холод, но никто больше не роптал на приказы Фрейдис, словно потеря кнорра вместе с надеждой на возвращение отняла у них волю.

Всюду встречались скрелинги, они приходили обменивать украшения из золота и меди на железные гвозди и чаши свежего молока. На западе им открылось море. Они собрали плоты. И чем дальше спускались вдоль побережья, тем тоньше были выделаны украшения, которые им предлагали. Один скрелинг подарил Гудрид серьги в виде фигурок жреца, держащего отсеченную голову, это понравилось ее матери. Фрейдис решила, что в землях резчиков по золоту и серебру стоит поселиться. К тому же, сколько хватало глаз, всюду скрелинги возделывали поля. Равнины были перечерчены каналами. Край, как она выяснила, назвался Ламбаеке[25].

Скрелинги приняли железо и скот как дары свыше. Гости казались им посланцами Найлампа[26], их божества. Фрейдис стали почитать за великую жрицу, облачили ее в золото и наделили огромной властью. Ей приносили в жертву пленных, для этого использовались ножи с изображением Найлампа на резных рукоятях и лезвием в форме полумеся-ца. Здесь жили бонды[27], умело работавшие с металлами. Вскоре после появления гренландцев они уже ковали железные молоты — как малые, так и большие. Фрейдис околдовала их своими рыжими волосами.

И все же она знала: чему быть, того не миновать, и предсказала, что к ним придет болезнь, так что, когда они и впрямь заболели, а затем начали умирать, веры ей только прибавилось. Она призвала их приносить в жертву больше пленных и собирать больше урожая. Владевшие скотом и умевшие обращаться с железом гренландцы были у скрелин-гов в почете. Более того, когда скрелинги поняли, что пришельцев болезнь не берет, они стали убеждать друг друга, что перед ними божественные существа.

Потом вышло так, что один из скрелингов, настигнутый лихорадкой, выжил и поправился. За ним — второй, и понемногу болезнь, принесенная чужеземцами, отступила. Тогда гренландцы поняли, что их странствие окончено.

9. Смерть Фрейдис

Два года прошли без зимы. Гренландцы научились рыть каналы и выращивать незнакомые им овощи — красные, желтые, фиолетовые, одни сочные, другие мучнистые. Фрейдис сделалась царицей. Она вышла замуж за ярла из соседнего города под названием Кахамарка, и, чтобы скрепить союз, был устроен грандиозный пир. Рекой лилась ака[28] — маисовое пиво, подавали жаренную на углях рыбу, мясо альпаки — животного, похожего на стройную овцу, и приготовленных на вертеле куи[29] — эти напоминали кроликов, покрытых пухом, с маленькими ушами, а мясо у них было нежным и сочным.

У Фрейдис было много детей, и умерла она, осыпанная почестями. Похоронили ее вместе со слу-гами, украшениями и посудой. Ее лоб охватывала золотая тиара. Колье из восемнадцати нитей красного жемчуга покрывало грудь. В одной руке она сжимала железный молот, в другой — нож-полумесяц.

Гудрид выросла и, хотя волосы ее не были рыжими, как у матери, сумела добиться почета у народа Ламбаеке. Поэтому, когда жестокие бури смели все в округе и скрелинги горевали из-за потерянного урожая и затопленных полей, она убедила их, что это послание Тора. Она нисколько не сомневалась, что нужно двигаться дальше, и, как достойная дочь своей матери, повела к югу множество скрелингов и гренландцев, которые теперь стали единым народом. Говорят, они нашли большое озеро, но в этой саге о таком не сказано, ведь никто точно не знает, что было дальше.

Часть вторая

Дневник Христофора Колумба (фрагменты)

Пятница, 3 августа

Мы отшвартовались в пятницу 3 августа 1492 года в восемь часов утра и покинули остров Сальтес[30]. Пошли на юг и до захода солнца при хорошем вет-ре проделали шестьдесят миль, или пятнадцать лье, затем — на юго-запад, дальше — на юг и четверть к юго-западу, по направлению к Канарским островам.

Понедельник, 17 сентября

Уповаю на то, что Всевышний, в чьих руках все наши свершения, вскоре пошлет нам землю.

Среда, 19 сентября

Погода ясная, и если Господу будет угодно, всё то, что сейчас миновали, увидим на обратном пути.

Вторник, 2 октября

Море по-прежнему спокойное и милостивое. Нескончаема хвала за это Господу.

Понедельник, 8 октября

Слава Богу, воздух вокруг легкий, как в апреле в Севилье, и такой благоуханный, что пребывать здесь одно удовольствие.

Среда, 9 октября

Всю ночь мы слышали, как летят птицы.

Четверг, 11 октября

В два часа пополуночи на расстоянии двух лье показалась земля.

Пятница, 12 октября

Мы достигли небольшого острова, который на языке индейцев называется Гуанахани[31]. К нам вышли нагие люди, и я сошел на берег, со мной были Мартин Алонсо Пинсон, капитан «Пинты», и Висенте Яньес, его брат, капитан «Ниньи»[32].

Оказавшись на твердой земле, я вступил во владение означенным островом от имени ваших высочеств.

Тотчас вокруг собралась толпа островитян. Чтобы они были к нам дружелюбны и зная теперь, что подчинить этот народ и обратить в нашу святую веру много проще любовью, нежели силой, я подарил им несколько красных колпаков, стеклянные четки, которые они повесили на шеи, и множество других безделиц; все это их необычайно обрадовало: просто поразительно, как они нам доверились.

Видится мне, что эти люди вообще ничем не владеют. Ходят они в чем мать родила, и женщины тоже.

Если Господу нашему будет угодно, когда отправлюсь назад, увезу с собой шестерых для ваших высочеств, пусть научатся говорить. На этом острове не встретил я никаких животных, одних только попугаев.

Суббота, 13 октября

Едва рассвело, их мужчины во множестве высыпали на берег, все молодые и все прекрасно сложены. Это очень красивый народ. Волос у них не вьющийся, а ровный и плотный, как конская грива.

Они подошли к нефу[33] на лодках, выдолбленных из цельного ствола дерева и таких больших, что в некоторых умещалось по сорок человек.

Они готовы отдать всё за сущие пустяки, которые им предлагаются. С неизменным вниманием пытался я уяснить, нет ли у них золота. С помощью языка жестов мне удалось узнать, что на юге есть царь, у которого золота немерено.

Посему я решил идти на юго-запад за золотом и драгоценными камнями.

Пятница, 19 октября

Чего мне хочется, так это увидеть и открыть как можно больше, чтобы в апреле с Божьей помощью возвратиться к вашим высочествам.

Воскресенье, 21 октября

Стаи попугаев затмевают небо.

Хочу отправиться на другой остров, очень большой: вероятно, это Сипанго[34], если верить тому, что сообщают индейцы, которых я взял с собой; они называют этот остров Колба.

Вторник, 23 октября

Сегодня собираюсь отправиться к острову Куба: думаю, это и есть Сипанго, судя по тому, что сообщают эти люди о его размерах и богатстве. Не хочу надолго задерживаться: вижу, что золотых копей здесь нет.

Среда, 24 октября

Сегодня в полночь я снялся с якоря и иду к острову Куба, который, судя по тому, что я слышал от индейцев, весьма велик, там бойко идет торговля, много золота, пряностей, туда заходят большие корабли, приплывают купцы. Полагаю, если все именно так, как описывают индейцы, — их языка я не понимаю, — это и есть остров Сипанго, о котором рассказывают столько удивительного: на встречавшихся мне глобусах и картах мира он расположен где-то в этих местах.

Воскресенье, 28 октября

Трава высока, как в Андалусии в апреле. Скажу, что прекраснее острова еще никто на свете не видел, здесь много гор, красивых и очень высоких, хотя длинных цепей они не образуют. Берег высокий, как на Сицилии.

Индейцы говорят, что на острове есть золотые копи и жемчуг. Я и в самом деле видел место, где могут зарождаться жемчужины, и раковины — верная примета. Насколько я смог понять, туда приходят тяжелые торговые корабли Великого Хана, а материк в десяти днях пути.

Понедельник, 29 октября

Чтобы наладить общение, я направил две шлюпки к встретившейся деревне. Все ее обитатели — мужчины, женщины, дети — разбежались, побросав дома и все, что было внутри. Я приказал ничего не трогать. С виду дома — как солдатские палатки, но размерами — с королевский шатер; стоят они не вдоль улиц, а как придется; внутри прибрано, утварь аккуратно разложена. Дома построены из красивых пальмовых ветвей — все, кроме одного: он заметно вытянут, и у него земляная крыша, на которой растет трава. Внутри мы обнаружили множество статуэток в виде женских фигур и такое же множество искусно сделанных масок, под которыми можно полностью скрыть голову. Не знаю, служат ли они для украшения или им поклоняются. В домах встретились собаки — они не лают — и прирученные дикие птицы.

Должно быть, есть скот: я видел черепа, напоминающие коровьи.

Воскресенье, 4 ноября

Люди здесь крайне миролюбивы и боязливы; они нагие, как я уже говорил, и у них нет ни оружия, ни законов. Земли исключительно плодородны.

Понедельник, 5 ноября

На заре я приказал вытащить неф на сушу, а за ним и остальные корабли, но не все разом, чтобы два из них всегда стояли на якоре на случай опасности, невзирая на то, что люди здесь внушают доверие и на сухую стоянку можно было бы определить все суда.

Понедельник, 12 ноября

Вчера шестеро молодых мужчин на лодке подошли к нефу; пятеро поднялись на борт. Я приказал не выпускать их обратно и везу с собой. Затем я отправил людей в один из домов на западном берегу реки. Они доставили женщин, числом шесть, отроковиц и зрелых, и троих детей. Сделал я так, потому что с женщинами из родных мест мужчи-ны в Испании будут более покладистыми, чем без оных.

Нынче ночью к моему судну на лодке подплыл человек, он оказался мужем одной из женщин и отцом троих ее детей, мальчика и двух девочек. Он попросил разрешения отправиться с ними. Меня это только обрадовало. Теперь они все утешились, из чего я сделал вывод, что они между собой в родстве. Мужчине лет сорок или сорок пять.

Пятница, 16 ноября

Индейцы, которых я везу, выловили огромные раковины. Тогда я велел своим людям спуститься в воду и проверить, нет ли там перламутровых уст-риц, таких, в которых рождается жемчуг; устрицы нашлись, их много, но все без жемчужин.

Суббота, 17 ноября

Из шести юношей, которых я забрал в устье реки и приказал отправить на каравеллу «Нинья», двое, кто постарше, сбежали.

Воскресенье, 18 ноября

Я еще раз решил выйти на шлюпках, взяв с собой больше людей, чтобы на видном месте, где нет деревьев, поставить крест, который велел соорудить из двух бревен. Крест получился высоким, зрелище было красивое.

Вторник, 20 ноября

Не хочу, чтобы сбежали индейцы, которых я забрал с Гуанахани: эти люди мне нужны, надо доставить их в Кастилию. Сами они уверены, что как только найдется золото, я отпущу их назад в родные земли.

Среда, 21 ноября

В этот день Алонсо Пинсон ушел на каравелле «Пинта», не имея на то приказа и против моей воли, из корысти, полагая, что индеец, которого я переправил на его каравеллу, принесет ему много золота. Отправился в спешке, невзирая на ненастье, просто потому, что ему так вздумалось.

И это отнюдь не все, что он мне сделал и наговорил.

Пятница, 23 ноября

Весь день я шел по направлению к земле, строго на юг, при малом ветре. Держась этого курса, мы миновали другую землю: индейцы рассказывают, будто там встречаются люди с одним глазом на лбу, а еще те, кого они называют каннибалами и страшно боятся.

Воскресенье, 25 ноября

Перед восходом я спустился в шлюпку и отправился осмотреть мыс, поскольку мне показалось, что там должна быть какая-нибудь большая река. И в самом деле у оконечности мыса, пройдя расстояние в два арбалетных выстрела, я увидел полноводный ручей с очень прозрачной водой, которая с необычайным грохотом устремлялась вниз с высокой горы. Я пошел к этому ручью и увидел там камни: они сверкали и все были усыпаны золотистыми крапинами. Я сразу вспомнил, что в устье Тежу, ближе к морю, нашли золото: видится мне, что и здесь оно определенно должно быть. Я велел собрать таких камней, чтобы доставить их вашим высочествам. Обратив взгляд на горы, я увидел столь мощные, столь дивные сосны, что и не скажешь точно, какой они высоты, они похожи на огромные веретена. Думается мне, из них можно строить корабли, делать доски и мачты для самых больших испанских нефов. Здесь растут дубы и арбутус[35], есть подходящая река и место, где можно поставить лесопильню.

На берегу я видел много камней цвета железа, а еще такие, которые, как говорят, берутся из серебряных рудников, — их принесла река.

Кто не видел этого своими глазами, не поверит в то, что довелось увидеть мне, однако могу заверить моих сиятельных государей, что я и на сотую долю не приукрашиваю.

Я следовал дальше вдоль берега, чтобы основательно все осмотреть. Вся эта земля сплошь горы, очень высокие и очень красивые, не безводные, не скалистые, хорошо доступные, с роскошными долинами. Эти долины, как и горы, до того густо поросли высокими деревьями и полны влаги, что глаз радуется.

Вторник, 27 ноября

С южной стороны я увидел весьма примечательную гавань, которую индейцы называют Баракоа, а на юго-востоке необыкновенно красивые места — волнистые цветущие равнины среди гор. Там видны столбы дыма, крупные поселения и прекрасно возделанные земли. Посему я решил зайти в эту гавань, рассчитывая поладить с туземцами и приобщить их к нашим обрядам. Поставив неф на якорь, я спрыгнул в шлюпку и отправился исследовать окрестности, обнаружив в результате устье реки, вполне широкое для галеры. Как чудесно было, проходя по этому устью, любоваться деревьями и этой свежестью, невероятно прозрачной водой, птицами и прочими красотами — я даже поймал себя на мысли, что не хочу покидать этот край.

Да повелят ваши высочества построить здесь города и крепости, и тогда население обратится в нашу веру.

Должен сказать, что и здесь, и во всех других местах, которые мною уже открыты или, надеюсь, будут открыты на обратном пути в Кастилию, весь христианский мир найдет большую выгоду, и в особенности Испания, которой все должно быть покорно.

Среда, 28 ноября

Я решил остаться в гавани, поскольку идет дождь и небо плотно затянуто. Матросы сошли на землю, и некоторые направились выше по реке стирать белье. Они обнаружили большие поселения, однако дома там пусты: все жители разбежались. Вернулись они по другой реке, но на перекличке недосчитались одного юнги. Никто не знает, что с ним сталось. Быть может, его утащил крокодил или ящерица из тех, что населяют остров.

Четверг, 29 ноября

Идет дождь, небо по-прежнему затянуто, поэтому я остался в гавани.

Пятница, 30 ноября

Нам не удалось выйти, потому что навстречу дует левант[36].

Суббота, 1 декабря

Дождь сильный, ветер продолжает дуть с востока.

Среди голых скал при входе в гавань я установил крест.

Воскресенье, 2 декабря

Ветер по-прежнему встречный, и мы не можем отправиться дальше. В устье реки юнга нашел камни, в которых, похоже, есть золото.

Понедельник, 3 декабря

Погода все еще нам не благоволит, и я решил осмотреть весьма живописный мыс, отправившись туда на шлюпках с несколькими вооруженными людьми. Я пошел по реке и обнаружил небольшую бухту с пятью вместительными лодками, которые индейцы называют каноэ. Мы сошли на берег и отправились по пролегающей среди деревьев тропе, которая привела нас к хозяйственной постройке, довольно толково устроенной. Внутри было еще одно каноэ, как и другие, сделанное из цельного ствола дерева, длиной, как фуста[37] на семнадцать скамей. Была там кузница, где из торфа добывается железо, а возле печи стояли корзины с наконечниками для стрел и крючками для рыбной ловли.

Мы вскарабкались на плоскую вершину горы, где располагалась деревня. Жители, едва заметив меня и моих спутников, бросились бежать. Увидев, что у них нет ни золота, ни других ценностей, я решил повернуть назад.

К нашему удивлению и досаде, когда мы спустились на берег, где оставили шлюпки, их там не оказалось, как и каноэ. Это крайне озадачило меня, ведь к подобной дерзости аборигенов мы не привыкли. Наоборот, обычно они такие робкие и пугливые, что почти всегда убегают при нашем появлении, а когда все-таки решаются подойти, охотно отдают все, что имеют ценного, взамен на какие-нибудь безделушки. Как мне показалось, они не знают, что такое собственность, и не способны на воровство, ведь, когда просишь у них что-нибудь стоящее, они никогда не отказывают.

Между тем появились индейцы. Все они были разрисованы красной краской и наги, как если бы матери только что произвели их на свет, некоторые — с плюмажем или отдельными перьями на голове и все — с дротиками в руках. Они держались на значительном расстоянии, но время от времени с громкими криками воздевали руки к небу. Я спросил, пользуясь жестами, не молитва ли это. Они ответили — нет. Я сказал, что нужно вернуть шлюпки. Индейцы сделали вид, что не понимают. Я спросил, где их каноэ, рассчитывая забрать их, спуститься по реке и добраться до нефа.

И тут случилось нечто странное. Внезапно, как гром среди ясного неба, раздалось конское ржание. Индейцы бросились прочь.

Я поручил четверым своим людям добраться до наших по суше и предупредить о нежданных затруднениях. Сам же вместе с оставшимися решил пойти в ту сторону, откуда донеслось ржание.

Мы вышли на поляну — мне показалось, что это кладбище, поскольку она была утыкана камнями, они торчали всюду, и на них были выцарапаны надписи: литеры неизвестного алфавита состояли из линий, наподобие небольших палочек, одни были прямыми, другие наклонными.

Вечерело, и я приказал своим подручным устроить лагерь: слишком опасно было бы искать дорогу пешими в темноте, тем более что прибыли мы на шлюпках и не взяли с собой лошадей. Я также счел, что осмотрительнее провести ночь под открытым небом, не разводя костер. Так что мы с моими людьми устроились на ночлег среди могил, зато нас не мучил холод, ибо земля прогрелась как никогда.

Всю ночь по округе разносилось ржание.

Вторник, 4 декабря

На рассвете я велел поставить среди камней крест, дерево для него выбрали податливое, похожее на вяз. Мои люди хотели подкопать стелы и проверить, нет ли там золота, но я рассудил, что мудрее будет поспешить обратно на неф.

Я следовал со своими спутниками вдоль реки, но тропа пролегала по крутому склону, и приходилось спускаться по пояс в воду, огибая невероятно густую растительность. Над нами летали красноголовые грифы. Позади снова и снова раздавалось ржание, отчего мои люди нервничали: это напоминало им, что в таких обстоятельствах сами мы лишены возможности перемещаться верхом. Я попытался их отвлечь, указав на гальку, блестевшую в воде, и сказал, что здесь определенно есть золото, которое разносит река, причем, надо сказать, я в этом почти убежден. А потому дал себе слово, что еще вернусь и смогу доказать это вашим высочествам.

Но пока мы, преодолевая препятствия, шли вперед, одного из наших вдруг сразила стрела. Это вызвало смятение в отряде, и мне пришлось воспользоваться данной мне властью, чтобы всех успокоить. Уведомляю вас об этом, потому что нет ничего хуже трýсов, неспособных встретить опасность лицом к лицу; но знайте также, что если индейцы выследят одного или двоих, исход будет предрешен: ходить в одиночку — верная смерть. У стрелы был железный наконечник. Теперь мы были настороже, я приказал всем скрыть головы шлемами и лично убедился, что ремни нагрудников у всех надежно затянуты.

Среда, 5 декабря

Никоим образом я не хотел рисковать, поэтому мы осторожно шли через мангры — так называют эти леса аборигены, по названию кустарника, растущего в воде. (Во всяком случае, это сказал мне индеец, которого я забрал с острова Гуанахани и которого учили кастильскому, чтобы он был нашим толмачом, ведь здесь, кажется, говорят на одном языке.) Продвигаемся мы с трудом — мешает тина, зато больше происшествий не было. Мы видели, как река пронесла тело человека, одетого, как христианин, но выловить его не удалось, и он продолжил плыть по течению.

Завтра милостью Господа, который неустанно оберегает нас, мы доберемся до гавани, где нас ждут неф, «Нинья» и остальной экипаж.

Ржание тем временем не прекращается.

Четверг, 6 декабря

Мы отправились в путь до восхода солнца: мои люди нервничали и пребывали в нетерпении. Когда мы вышли к гавани, все вокруг было спокойно, слабый береговой ветер дул в сторону залива, красноголовые грифы парили в небе, ржание прекратилось.

Неф еще стоял на якоре, но почему-то не было «Ниньи».

По волнам двигалось каноэ, им правил всего один индеец, и казалось чудом, что он держится на воде, потому что ветер теперь дул довольно сильно. Мы стали звать его, но он не подплывал, а мы без шлюпок подойти к нему никак не могли. Я велел двум матросам добраться до нефа вплавь. Но не успели они преодолеть и трети расстояния от берега, как на воду спустили шлюпки, которые направились в нашу сторону, — это были те самые шлюпки, которые у нас забрали. Мы увидели на борту индейцев, они показались мне куда более шустрыми и сметливыми по сравнению с теми, каких я встречал до сих пор. Знаками они предложили доставить нас на корабль. Я сел в одну из шлюпок вместе со своей командой. У этих индейцев топоры с железными лезвиями.

На судне меня встретил индеец, которого остальные называли касик[38]: надо понимать, он правит здешними землями, учитывая, с каким почтением к нему относятся, хоть и ходят они все совершенно нагими. Странное дело, я не обнаружил и следа своего экипажа. Касик пригласил меня в ют отобедать. Когда я сел за стол, где привык есть, он жестом велел своим ждать снаружи, что и было выполнено со всей поспешностью и безупречным послушанием. Все уселись на палубе, за исключением двух мужчин в зрелых годах, которых я принял за советников, — они сели у его ног. Мне подали приготовленные ими блюда, как будто я их гость на моем собственном корабле.

Ситуация не переставала меня удивлять, но я не подавал виду, дабы представить моих сиятельных государей в самом достойном свете. В угоду хозяину стола я попробовал каждое блюдо и выпил немного вина, которое они взяли из моих запасов. Я попытался выяснить, куда делся весь мой экипаж и почему «Нинья» вернулась в открытое море. Касик говорил мало, но его советники заверили, что завтра меня проводят к каравелле. Так во всяком случае я решил; плохо, что мы пока не можем понимать их язык. Я также спросил, знает ли он места, где есть золото: думается мне, что здесь они добывают мало этого металла, однако мне известно, что по соседству расположены земли, где золото рождается и где его много. Касик заговорил о великом правителе по имени Каонабо[39] на острове где-то поблизости; мне кажется, это и есть Сипанго.

Я заметил, что ему понравилось покрывало на моей постели, и отдал его вместе с красивыми янтарными четками, которые носил на шее, парой красных башмаков и флаконом с флердоранжевой водой. Поразительно, как он был доволен. И он, и его советники огорчались, что едва меня понимают и что я не понимаю их. Но я все равно догадался, что они говорят: завтра я смогу увидеть своих людей, как и свой корабль.

Наверное, эти высочества — могущественные властители, — рассуждал он со своими советниками, — раз смело прислали меня сюда из такого далека. Они говорили между собой о чем-то еще — понять их я не смог, но заметил, что они все время улыбаются.

Когда час был уже поздний, он удалился со своими людьми и унес подарки, которые я ему вручил, оставив меня спать в моей постели.

Пятница, 7 декабря

Наш Всевышний, светоч и сила каждого, кто выбрал праведный путь, решил испытать самого преданного своего слугу, как и слугу ваших высочеств.

На рассвете индеец вернулся со свитой из семидесяти человек. С помощью всевозможных жестов и пантомимы он предложил препроводить нас к «Нинье». Пальцем он указывал на восток, так что я развернул паруса и со своим поубавившимся экипажем пошел в том направлении вдоль побережья в окружении каноэ. Находившиеся на борту индейцы наблюдали за нами, не произнося ни слова, но я догадывался, что они восхищены нашим умением управлять кораблем невиданных размеров, хотя численности нашей едва хватало, чтобы неф мог маневрировать. А ведь им было неведомо, что это судно за день способно пройти больше, чем они за неделю. Тогда я еще был далек от мысли об их коварстве.

Касик привел нас к деревне у моря, в шестнадцати милях, где я нашел подходящее место и бросил якорь возле пологого берега. Там была «Нинья»: ее вытащили на сушу, и это вновь озадачило меня и моих людей. А когда мы пожелали высадиться на берег, чтобы осмотреть каравеллу, касик и все, кто был с ним, категорически отказались покидать неф. Мне не хотелось тратить время на бесполезные пререкания, и я предпочел оставить на борту троих людей, которые должны были проследить, чтобы индейцы ничего не стащили и не повредили.

Едва мы высадились на берег, как вокруг нас собралось человек пятьсот, нагих, с разрисованными телами, вооруженных топорами и копьями. Вели они себя не так, как остальные — те, кого подталкивало любопытство и кто был готов обменивать ценности на безделушки. Эти, напротив, окружили нас, выстроившись в строгом порядке, словно полк ландскнехтов. Мы стояли спиной к морю, путь к нефу отрезали каноэ, а сам корабль находился в руках касика и его свиты, оставленных нами на борту.

Появились и другие индейцы, верхом на неоседланных приземистых лошадях; вооружены они были копьями и окружали царя на коне, покрытом золоченой попоной: наездник держался так горделиво, что в его статусе не оставалось сомнений.

Царь этот, увенчанный ореолом славы, каким только опыт прожитых лет дополняет властный нрав, зовется Бехекио[40]; он утверждает, что состоит в родстве с великим правителем Каонабо, о котором нам все рассказывают. (Полагаю, что это и есть Великий Хан.)

Не желая выказать ни смятения, ни слабости, хотя в эту минуту положение наше казалось мне не из лучших, я выступил вперед и, обратившись к царю, в самых торжественных выражениях сообщил ему, что прислан монархами могущественнейшей державы, по другую сторону океана, которым следует подчиниться, и тогда он сможет пользоваться их защитой и благоволением. Но, видимо, индеец, бывший при мне толмачом, рассказал ему, что христиане прибыли с небес и ищут золото, ибо такие речи он вел при каждой нашей встрече с аборигенами и никак не мог в этом разувериться, что, впрочем, до сих пор служило нам скорее добрую службу.

Затем я спросил, где мои люди. Тогда по знаку царя привели моих матросов (и видно было, что некоторых недостает), а с ними — экипаж «Ниньи», и надо сказать, состояние этих людей оставляло желать лучшего. Я был крайне возмущен столь скверным обращением с христианами и пригрозил Бехекио самыми страшными карами, заверив, что мои повелители не потерпят подобного оскорбления. Не знаю, что из этого понял царь, но отвечал он, повысив голос. Если верить толмачу, он винил христиан в том, что многих индейцев забрали против их воли, разлучили с семьями и надругались над их женщинами.

Я заверил его, что индейцев увезли ради их же спасения и что мы, насколько могли, старались не разлучать семьи, а если христиане успели надругаться над женщинами из этих мест, то совершено это было без моего позволения и их следует наказать. Мне неведомо, как были изложены мои слова и как истолковал их Бехекио, но, услышав это, он велел схватить всех плененных им христиан — экипаж «Ниньи» и моряков с нефа, которые не сопровождали меня. Их связали у нас на глазах. А затем посреди деревенской площади, перед всеми собравшимися привязали к заранее поставленным столбам и отрезали им уши.

Я бессильно наблюдал за этой жестокой расправой, ведь индейцев было слишком много и они были слишком хорошо вооружены: что бы мы ни предприняли, это обрекло бы нас на верное растерзание.

Наконец Бехекио знаком велел мне и тем, с кем я пришел, удалиться. Я громко ответил, что мы ни за что не оставим христиан в столь ужасном положении, в руках язычников, не ведающих о спасении души и Святой Троице. Он позволил нам отвязать несчастных братьев, но, когда мы собрались вновь овладеть нашими судами, их стражи преградили нам путь к морю и каравелле на берегу. Бехекио знаками показал, что для возвращения на небеса, с коих мы сошли, в кораблях нет нужды.

Нам оставалось только углубиться в лес, вместе с ранеными и без лошадей.

Нас тридцать девять.

Воскресенье, 16 декабря

Господь наш, кладезь мудрости и милосердия, ниспослал нам испытание, но решил нас не покидать.

Долго блуждая по лесу, мы нашли другие деревни, брошенные индейцами, ибо они трусливы и идут против нас только из великого страха. На наше счастье, они оставили немало припасов, а в их круглых хижинах можно выхаживать раненых.

Висенте Яньесу, капитану «Ниньи», увечья на месте ушей причиняют большие страдания, как и всем покалеченным. Раны чернеют, есть умершие.

Пленным удалось узнать, что Бехекио родом из тех же мест, что и Каонабо, которого местные призвали, чтобы нас прогнать. Не знаю, за что они нас так ненавидят, ибо мы не совершили по отношению к ним ничего дурного, и я всегда следил, чтобы с ними хорошо обращались.

Индейцы, находившиеся в украденных у нас шлюпках, завладели нефом, застав команду врасплох: людей перебили или взяли в плен. Четверо моряков, которых я отправил предупредить экипаж, не добрались до места. Те, кто пережил нападение, подтвердили мне, что одолевшие их индейцы прекрасно вооружены.

Увидев вокруг целый рой каноэ и опасаясь абордажа, капитан «Ниньи» стал уходить и нашел убежище в гавани (куда затем привел нас касик), но там его захватили аборигены. Кто мог ожидать такого коварства от людей, которые ходят нагими?

На этот раз я приказал выстроить башню и укрепления понадежнее, а еще вырыть широкий ров. Висенте Яньес и все остальные сокрушаются и говорят, что живыми нам Испанию не видать. Но я уверен в обратном: если бы нам удалось восстановить силы и завладеть оружием, с оставшимися людьми и подкреплением Мартина Алонсо Пинсона, когда тот соизволит вспомнить, что обязан мне повиноваться, и явится после своей выходки, я покорил бы весь этот остров, который, полагаю, превосходит Португалию территорией и вдвое — населением, только оно здесь нагое и бесконечно трусливое, если не считать войско этого Бехекио. Так что я подумываю взять Бехекио хитростью, чтобы вернуть корабли, оружие и припасы.

А пока разумно выстроить башню, и пусть она будет сооружена по всем правилам фортификации, ведь сейчас у нас только шпаги да несколько аркебуз и немного пороха.

Вторник, 25 декабря, день Рождества Христова

Случилась беда.

Неф оставался на якоре в гавани возле деревни, где подверглись истязаниям наши товарищи по несчастью. И вот нынче утром один из моих людей, которого я отправил охотиться, чтобы обеспечить форт пропитанием, предстал передо мной в крайнем возбуждении и сообщил, что видел издалека, как неф движется. Известие произвело необычайное впечатление на моих людей, которые жили надеждой снова заполучить этот корабль, как и другой, остававшийся на суше, и возвратиться в Кастилию.

Когда произошла моя встреча с касиком Бехекио, я оставил на борту троих матросов, и, если их не убили, быть может, им удалось высвободиться и завладеть судном. Или же это индейцы решили поупражняться в навигации.

Чтобы все точно выяснить, мы поднялись на довольно высокий уступ в скалах, откуда хорошо был виден порт.

Неф и в самом деле начал движение и, похоже, собрался выйти из гавани, но опасно приближался к скалистой отмели. Кто бы ни стоял на мостике, было видно, что со штурвалом он не справляется.

Неф неумолимо подходил к отмели. Потрясенные этим прискорбным зрелищем, мы громко кричали от ужаса. Когда судно в конце концов наткнулось на отмель и нам почудилось, будто мы слышим треск обшивки, дружный стон вырвался у нас из груди.

Увы, неф сел на мель, и даже если вдруг Мартин Пинсон вернется на «Пинье», нам не хватит двух каравелл, чтобы всем добраться домой.

Великое испытание уготовил мне наш Господь в день Рождества, все равно для нас священный. Я не должен сомневаться в Его замыслах и твердо верю: нет равных мне в истовости служения Вседержителю нашему, и потому Он меня не оставит.

Среда, 26 декабря

Обезумев от горя и ярости из-за потери нефа, мои люди поспешили на место крушения, прежде чем я успел что-либо сказать или сделать, дабы остудить их гнев. Не найдя никого среди обломков, они проникли в отсек с запасами и забрали оттуда столько пороха и вина, сколько могли унести, а затем, еще более потрясенные плачевным зрелищем разрушенного корабля, направились к берегу, где находилась каравелла, в полной решимости пустить в ход клинки. Но воинов Бехекио там не было, и тогда, охваченные исступлением, с криками «Сантьяго! Сантьяго!»[41], они перебили всех до последнего жителей деревни — мужчин, женщин, детей, после чего разграбили ее и сожгли. Деяние они совершили предосудительное, но в их защиту скажу, что одним своим видом место это оживило в них воспоминания о перенесенных муках.

Когда их гнев утих, они выгрузили из запасов «Ниньи» все, что смогли, но не стали спускать ее на воду, ведь для этого понадобилось бы много времени и труда, а они опасались возвращения Бехекио. Доставленное ими оружие и особенно бочки с вином радостно встретили все выжившие. Правда, у нас так и нет лошадей.

Пришел вечер, и мы устроили пир, чтобы отпраздновать победу, ибо что это, если не она? Еще вчера, после потери нефа, положение казалось отчаянным, но теперь оно несколько улучшилось, и хвала за это нашему Господу.

Понедельник, 31 декабря

Шестеро моих матросов, которые вышли за пределы форта пополнить запасы воды и древесины, попали в ловушку и погибли. Индеец подъехал верхом прямо к входу в крепость, где оставил корзину с головами этих несчастных христиан.

Я приказал как следует укрепить все сооружения, поскольку не сомневаюсь, что Бехекио к нам еще вернется.

Вторник, 1 января 1493 года

Всадники напали на троих людей, посланных за ревенем, который я собирался привезти вашим высочествам. Одному чудом удалось от них уйти и укрыться в горах — там, где лошади не могли его нагнать.

Моя команда нервничает, страшась появления Бехекио, и считает, что оно неизбежно; в этом, впрочем, уверен и я.

Среда, 2 января

Покидать форт больше никто не рискует, все боятся, что попадут в засаду или их съедят: матросы вбили себе в голову, что индейцы питаются человеческой плотью. Они действительно бывают крайне жестоки и, одержав победу над врагом, отрубают ноги женщинам и даже детям.

Я много бодрствую и днем, и ночью и порой совсем не могу уснуть, так что последний месяц я спал не более пяти часов в день, причем последнюю неделю весь мой сон — три колбы с песком, по полчаса каждая, отчего я наполовину ослеп, а временами и вовсе ничего не вижу.

Как удачно, что у нас есть семена и живность, прекрасно приспособленные к условиям этой земли. Все овощи идут в буйный рост, а некоторые семена, если их посеять, могут дать сразу два урожая, и это я могу гарантировать для любых плодов, культурных или диких: настолько высокое здесь небо и сочная почва. Скот и птица размножаются просто на диво, и также удивительно наблюдать, как вырастают куры: каждые два месяца у них появляются цыплята, а дней через десять-двенадцать их уже можно есть. Что до потомства, рожденного тринадцатью свиноматками, которых я сюда привез, то его столько, что все они одичали и бродят в зарослях, скрещиваясь со своими лесными собратьями, но нам этим не воспользоваться из-за индейцев, рыщущих снаружи.

Наш последний толмач бежал.

Четверг, 3 января

Началась осада. Нынче утром появился Бехекио со своим войском, верхом на коне с золоченой попоной.

Сразу видно: действует этот индеец, как самый настоящий воин, у него несметные войска, собранные и упорядоченные с таким же знанием дела, как если бы это было в Кастилии или во Франции.

Пятница, 4 января

Чтобы выдержать осаду, воды и пищи нам хватит, но мои люди знают, что крепость недостаточно прочна и нападения не выдержит.

Да сжалится над нами милостивый Господь.

Суббота, 5 января

С башни можно следить за передвижениями войск Бехекио. Когда видишь, как его кавалерия и полки пехоты выстраиваются в боевом порядке, сомнений не остается: штурм неминуем.

Но Господь, никогда нас не оставлявший, ниспослал нам чудо в лице Мартина Алонсо Пинсона: отсюда, с нашей башни, моя команда заметила точку на горизонте — это была «Пинта».

Явленное чудо необычайно укрепило наши силы и дух. Завтра, едва забрезжит рассвет, мы попытаемся выйти и с Божьей помощью доберемся до берега, где найдем Мартина Пинсона и «Пинту» или падем в бою.

Мне остается только препоручить наши души предвечному Богу, Господу нашему, который дарует удачу тем, кто не сходит с Его пути вопреки кажущимся препятствиям.

Воскресенье, 6 января

Поутру мы выступили плотным строем с аркебузами и арбалетами наготове, раненые замыкали колонну, а из артиллерии был только фальконет, который мои люди принесли с нефа. Мужчин, способных принять бой, среди нас оставалось не больше тридцати, но мы были полны решимости сражаться до последнего вздоха.

Снаружи нас ждали больше тысячи индейцев: впереди стояли всадники, за ними и по флангам — пехота; у всех — стрелы, которые они выпускают из пращи быстрее, чем из лука. Все были вымазаны чем-то черным и размалеваны цветной краской, еще у них были свирели, а на головах — маски и медные или золотые зеркала, и, по своему обычаю, аборигены издавали ритмичные устрашающие крики. Восседавший на золоченом коне Бехекио расположил свой лагерь на высоком холме в двух арбалетных выстрелах от нас и оттуда руководил войсками.

Часть наших бойцов должна была выждать появления лошадей на открытой местности и за ноги стащить всадников вниз, ведь у них не было ни седел, ни стремян, только дело все равно оказалось чрезвычайно опасным: задуманное они проделали, но все были убиты.

Тем временем наши аркебузы смели́ часть кавалерии, а фальконет помог пробить брешь в их рядах. Мы теряли людей, которых пронзали стрелы и топтали кони, но и сами оставили немало убитых язычников; стрелять огнем на этом острове нам уже приходилось, но все равно грохот от фальконета и аркебуз посеял смятение в лагере противника, мы получили спасительную передышку и смогли спуститься по тропе, которая вела к побережью (ведь форт мы построили на возвышении).

До берега, где стояла «Пинта», мы добежали ни живые ни мертвые: мчались так, что дыхание перехватывало, а улюлюканье врагов подгоняло нас, словно языки адского пламени, и вот мы уже по колено в воде, и остается преодолеть вплавь всего несколько футов, отделяющих нас от спасения, — так, во всяком случае, нам в этот миг казалось, — как вдруг на палубе рядом с Мартином Алонсо Пинсоном, который застыл, как статуя, и был бледнее призрака, возникла фигура в короне из попугаичьих перьев, украшенной золотыми бляхами; лицо незнакомца скрывала резная деревянная маска с отверстиями для глаз, ноздрей и рта в золотой окантовке, а рост и горделивая осанка не оставляли ни сомнений, ни последней надежды: это Каонабо, царь Сипанго.

Я уже писал, что Бехекио впечатляет одним своим видом: знатная кровь сразу узнается в его благородной стати, исполненной превосходства, но не спеси, однако это ничто по сравнению с новым правителем, которого старый царь приветствовал с исключительной почтительностью, преклонив колено и поцеловав землю.

Каонабо явился в сопровождении супруги, царицы Анакаоны[42], сестры Бехекио, которая в красоте и совершенстве манер не имеет равных среди индианок, притом что достоинств у них не счесть.

Нас же, несчастных христиан, обезоружили и взяли в плен, а раненых добили.

Из уважения к нашим званиям — адмирала и капитана соответственно — нас с Мартином Алонсо разлучили с командой и позвали в царский шатер. Висенте Яньес, капитан «Ниньи» и брат Мартина Алонсо, тоже был бы с нами, если бы выжил в бою.

Каонабо, как и Бехекио, винит нас в том, что мы взяли в плен индейцев из его народа и надругались над женщинами, что для него серьезное преступление. Я адмирал и командую экспедицией, а потому, хоть я всегда приказывал как можно мягче обращаться с местным населением, мне и отвечать за грехи Мартина Алонсо и других мятежников. Пусть я не сделал им ничего плохого и ни с кем не был жесток.

Что бы ни уготовил Творец всего сущего своему смиренному слуге, я не потерплю больше оскорблений от этих злобных грешников, дерзко навязавших свою волю тому, кто оказал им столько чести.

После того как Мартин Алонсо в поисках золо-та высадился со своей командой на островной земле по соседству с островом Хуаны (такое название дал я Кубе) — выходит, это и есть тот самый Сипанго, — они силой захватили четырех взрослых индейцев и двух отроковиц, но тут же на них напало войско Каонабо, да такое, что в два счета разгромило христиан — большинство убили на месте. Так Господь наказывает за гордыню и безрассудство. Однако эта участь миновала Мартина Алонсо и шестерых его людей из экипажа в двадцать пять человек.

Из семидесяти христиан, покинувших Палос-де-ла-Фронтеру[43], осталось не более дюжины душ и Мартин Алонсо.

Среда, 9 января

Три дня подряд индейцы пляшут под звуки свирелей и тамбуринов и поют. Кажется, празднество никогда не кончится, и мы, христиане, пребываем в глубокой скорби, ведь ясно, что празднуют они наше поражение. Одно зрелище больно разбередило наши души. Чтобы развлечь царственных супругов, Бехекио вздумал разыграть перед ними сражение, в котором мы, защитники крепости, были побеждены. Для этой инсценировки старый касик снял с нас одежды и надел на индейцев, которые должны были нас изображать, так что теперь мы наги, как сами аборигены. Нам пришлось обучать их стрельбе из аркебузы, и, хотя грохот все еще немного их пугает, они вовсю ликуют под громовые раскаты, порожденные нашим оружием. Всадники окружили индейцев в одеждах христиан и, пока те делали испуганные гримасы и стреляли в воздух, непрерывно чертили вокруг них витиеватые арабески. Затем индейцы, игравшие христиан, рассредоточились и предались беспорядочному бегству, а всадники стали преследовать их и делать вид, что рубят.

Единственное наше утешение — царица Анакаона, которая поет и декламирует стихи: почти весь их смысл остается вне нашего понимания, но нет христианина, который не был бы очарован ее красотой и голосом. Как я уже сказал, супруга Каонабо и сестра Бехекио, видимо, пользуется огромным уважением среди индейцев, и не только в силу царственного родства и красоты — всеобщее признание и восхищение приносит ей поэтический дар.

Ее властительный супруг присутствует на всех увеселениях и явно получает от них удовольствие, особенно когда выступает Анакаона.

В надежде на его благоволение мы стали умолять, чтобы он вернул нам одежду или предал нас смерти, но и в том и в другом нам было отказано.

Четверг, 10 января

Царь Каонабо желает больше узнать о стране, из которой прибыли христиане, и поэтому захотел побеседовать со мной в обществе царицы Анакаоны и касика Бехекио. Понимать меня ему помогает толмач, которого он отобрал у Мартина Алонсо. Принял он меня в подпоясанной ремнем сорочке, в пелерине с капюшоном и головном уборе без полей: все это принадлежит мне, но сам я по-прежнему наг.

Так мне довелось рассказать им о ваших святейших высочествах, которые правят величайшим королевством на свете, а еще об истинной религии и истинном боге, Господе нашем небесном. Очень мне хотелось поведать им о тайнах Святой Трои-цы, и я увидел, что царица и ее брат слушают меня с большим интересом.

Я поклялся им, что нет большей чести на земле, чем служить таким государям, как ваши высочества, что крещение могло бы спасти их от адских мук по завершении земного пути и что только истинная вера дарует им вечную жизнь.

Я предложил им отправиться с нами в Кастилию и пасть к ногам ваших высочеств, гарантируя, что они будут приняты со всеми почестями, подобающими их положению. Каонабо больше заинтересовали наши фортификации, корабли и оружие, но я увидел, что мои слова тронули его прекрасную супругу.

Пятница, 11 января

Каонабо увел свое войско, оставив супругу и ее брата присматривать за нами и за этими местами, и это хорошая весть, ведь, думается мне, убедить этих двоих вернуть нам свободу и принять нашу веру будет проще.

Мартин Алонсо иного мнения и хочет подбить команду на побег: «Пинта» еще стоит на якоре в бухте.

Суббота, 12 января

Сегодня я долго рассказывал царице о Господе нашем Иисусе Христе, и она разрешила установить крест на площади в деревне, где мы находимся. Ее брат предложил мне вместе попробовать коибу, или табак, — так они называют сухие листья, которые поджигают в полых тростях, чтобы затем вдохнуть дым.

Мартин Алонсо болен.

Воскресенье, 13 января

Царица — женщина, я описал ей украшения и платья, которые носят при дворе в Кастилии, и заметил вожделеющий блеск в ее глазах, как у ребенка.

Мы достойно питаемся, спим в гамаках, но Мартин Алонсо жалуется на боли по всему телу. Он говорит, что не хочет здесь умирать, и думает только о том, как вернуть свой корабль.

Понедельник, 14 января

У Мартина Алонсо жар, какая-то жгучая лихорадка — это заставляет опасаться за его жизнь. Судя по тому, что я наблюдаю, заразу он, скорее всего, подцепил, ведя торговлю с индейцами. Он в отчаянии при мысли, что больше не ступит на христианскую землю.

На языке Анакаоны ее имя означает «золотой цветок», поэтому я предложил ей стать доньей Маргаритой.

Вторник, 15 января

Дьявол овладел телом и рассудком капитана.

За обедом у Бехекио, куда мы оба ежедневно приглашены (до сих пор он ни разу не дал нам повода пожаловаться, разве что обязал ходить нагишом, как и он сам), Мартин Алонсо, распаленный лихорадкой, схватил нож и убил старого касика ударом в шею. Затем, угрожая оружием царице, он заставил ее освободить наших спутников, велел, чтобы каждому дали лошадь, и бежал с теми, кто мог держаться в седле. Несчастный безумец надеется, что попадет на корабль. Но я-то понимаю, что своим поступком он всех нас обрек на гибель.

Среда, 16 января

Индейцы оплакивают смерть своего правителя. Потерявшая брата царица в трауре и далека от мысли о крещении, теперь все ее речи только о мщении. Крест, который она поставила, свалили и сожгли.

Я же даю обет вступить в орден братьев-францисканцев, если каким-то чудом мне суждено однажды вновь увидеть Кастилию, хотя при этой череде бед кажется очевидным, что Всевышний приберег для меня иной замысел. И все же я смиренно молю ваши высочества: если Господу будет угодно вызволить меня отсюда, позвольте мне отправиться в Рим и в другие паломничества. Да хранит Святая Троица ваши души и умножает ваше могущество.

Понедельник, 4 марта

Теперь с уверенностью можно сказать, что все кончено.

Каонабо вернулся с головами Мартина Алонсо и христиан, совершивших тот безумный побег. Так гибнут грешники.

По приказу царя «Пинту» вытащили на сушу. Бухту, где еще вчера она стояла на якоре, я окрестил заливом Заблудшего пилигрима — с оглядкой на свое нынешнее положение и желая увековечить эту скорбную участь.

Возвращение в Испанию теперь для меня немыслимо, и вашим высочествам остается только забыть несчастного безумца, обещавшего вам Индии[44].

Без даты

Оттого, что я пристально вглядываюсь в морскую даль в бессмысленной надежде увидеть на горизонте парус, глаза мои начинают чувствовать ужасную боль, а взгляд мутнеет. И все же я прекрасно знаю, что после этой неудачи, полагая, что я канул в пучину, ваши высочества не станут впредь отправлять кого бы то ни было в Океаническое море[45].

Без даты

Еще одна печаль разрывает мне сердце. Это мысль о доне Диего, моем сыне, которого я оставил в Испании, о сироте, лишенном отцовского положения и состояния, хоть у меня и нет сомнений, что справедливые и признательные государи возместили бы ему всё с лихвой, если бы мне удалось вернуться из странствия хотя бы с сотой долей сокровищ этой изобильной земли.

Без даты

Протяженность острова Хуаны, или Кубы, сравнима с расстоянием от Вальядолида до Рима, и сегодня он почти весь под властью Каонабо. Да будет благословенна его супруга за то, что ко мне здесь терпимы и дают пищу наравне с остальными их подданными, которые, как я выяснил, называ-ют друг друга таино, но царь их к этому племени не принадлежит — он происходит от карибов[46], что, разумеется, объясняет присущий ему дух превосходства, склонность повелевать и беспощадность в бою.

Без даты

Немногие остававшиеся при мне люди серьезно больны и все до одного подавлены. Последний испустил дух нынче утром, и вот я один среди этих дикарей. Какой смертный, не будь он Иовом, не умер бы от отчаяния вместе с ними? Не знаю, зачем Господь продлевает таким образом мое жалкое существование.

Я гол и похож на бездомного пса, почти слеп, и никто меня больше не замечает. Разве что у дочери Анакаоны есть интерес, какой дети иногда проявляют к старикам, которые рассказывают им разные истории. Каждый день она приходит ко мне послушать про великую Кастилию и ее озаренных славой монархов.

Без даты

Удивительно, как быстро маленькая Игуэнамота[47] усваивает кастильский, который прекрасно понимает, и уже умеет повторять разные выражения, чем невероятно забавляет мать.

В глазах царицы я всего-навсего шут, который только и может что развлекать ее дочь.

Без даты

Коль скоро у ваших высочеств не будет нужного случая, раз уж Повелитель всего сущего распорядился иначе, я молю Отца Небесного спасти все эти записи, чтобы однажды стало известно о моей трагической судьбе и о том, как я прибыл сюда издалека, служа своим правителям и оставив жену с детьми, которых в результате больше не увидел, и как теперь, в конце жизни, я лишен положения и состояния — без вины, суда и милосердия. Говоря «милосердие», я не имею в виду их высочеств, не они виновны в произошедшем и не Господь, а злые люди, которыми я имел несчастье себя окружить, они привели меня к гибели вслед за собой в этой забытой богом земле.

Без даты

Близится час, когда моя душа будет призвана к Богу, и если по ту сторону Океанического моря меня уже, верно, забыли, я знаю, что хотя бы одно существо еще заботится о поверженном адмирале: маленькая Игуэнамота, которая однажды станет царицей, мое последнее здесь утешение, будет рядом и закроет мне глаза. Господу угодно, чтобы ради своего спасения и в память обо мне она приняла нашу веру.

Без даты

Несчастен я, иначе и не скажешь. До нынешнего дня я оплакивал других: теперь же пусть, сжалившись, примут меня небеса, пусть плачет по мне земля. Без благ преходящих беден я, точно Лазарь. А что до духовных — какими путями попал я сюда, в Индии, известно. Я здесь один на один со своей бедой, хвор и каждый день жду смерти в окружении полчища дикарей, бесконечно жестоких и враждебных; не дано прикоснуться мне к святым дарам нашей церкви, и душа моя будет ею забыта, раз обречена покинуть здесь мое тело. Да оплачет меня проникнутый любовью к ближнему, истине и справедливости. Я пустился в странствие не в поисках славы и богатства; сие есть правда, ибо надежды таковые уже были для меня мертвы. К вашим высочествам явился я с чистыми намерениями и великим рвением и не лгу ни единым словом.

Часть третья

Хроники Атауальпы

1. Падение кондора

Нам, обратившим долгий взгляд назад после того, как история мира вынесла свой вердикт, ясность предзнаменований кажется неумолимой. Но истина в настоящем — пусть она ярче и звучнее, а потому в ней больше жизни — зачастую более туманна, чем в прошлом, а порой и в будущем.

Праздник Солнца был в разгаре, и Уайна Капак, одиннадцатый Сапа инка Империи Четырех Четвертей[48], мог быть доволен. От диких просторов Араукании до высокогорий Кито, где он устроил свою любимую резиденцию (вместо столицы — притом что сердце империи находилось и должно было оставаться в Куско), он растянул свои владения так, что дальше и некуда (как он сам полагал); сдерживали его лишь сплетенные канаты лесов да хлопок небесный. Еще трепетали внутренности во вспоротых брюхах лам, а их вырванные легкие наполнялись воздухом, когда жрецы дули в трахеи. Жарились на вертелах туши жертвенных животных, близилось время пира, все готовились к церемониальным возлияниям, как вдруг в небе показался кондор, за которым гналась стая хищных птиц помельче — луни, гарпии, соколы, беспрерывно его терзавшие. Они клевали его, не давали лететь, и обессиленный кондор, свернувшись кольцом, упал прямо посреди площади, где проходила церемония, чем привел собравшихся в бурное изумление. Уайна Капак поднялся с трона и велел рассмотреть птицу. Сразу стало ясно, что кондор болен и агония его не только из-за полученных ран: его поразила парша, облезлое туловище покрывали гнойники.

Инка и его приближенные решили, что это событие — добрый знак: прорицатели, созванные по случаю, увидели в нем предвестие завоевания большой империи где-то в дальних краях. Поэтому, как только закончился праздник Солнца, длившийся, как положено, девять дней, Уайна Капак поднял войско и повел его на север в поисках новых земель, которые можно завоевать.

Он оставил позади Томебамбу[49], затем Кито и попутно подчинил Империи Четырех Четвертей, Тауантинсуйу, несколько новых племен.

Но однажды, как рассказывают, шел он по дороге со своей свитой, и повстречался ему одинокий путник, рыжеволосый, которому он высочайше повелел отойти в сторону и пропустить его. Говорят, тон его не понравился путнику, он не послушался, не ведая, кто перед ним. Завязалась перебранка, рыжеволосый ударил императора по голове посохом, и тот упал как подкошенный, со смертельной раной. Его старший сын Нинан Куйочи[50] попытался прийти ему на помощь и встретил такую же смерть. А рыжеволосый странник был якобы сыном Верховного инки, прижитым некогда от жрицы из храма в Пачакамаке[51], но никто о нем больше ничего не слышал.

Империя же досталась другому из сыновей, по имени Уаскар[52]. Однако, перед тем как испустить дух, Уайна Капак изрек такую волю: Уаскар наследует его трон в Куско, но северные провинции пусть передаст своему сводному брату Атауальпе[53], сыну от принцессы Кито, которого он всегда щедро одаривал любовью.

Много жатв подряд Уаскар и Атауальпа так и делили между собой Тауантинсуйу. Но Уаскар нравом отличался подозрительным, завистливым, вспыльчивым. К тому же часть знати Куско замыслила против него заговор, когда он вздумал запретить культ мумий[54], который считал слишком обременительным для казны. Под мнимым предлогом — мол, Атауальпа проявил неуважение: отказался при-быть к нему и засвидетельствовать свое почтение — Уаскар объявил брату войну. А чтобы унизить его, отправил в подарок женские одежды и краску для лица. Но Атауальпа был любим отцовскими полководцами, он поднял армию и пошел на Куско.

Армия Уаскара превосходила числом, зато Атауальпе служили доблестные полководцы, и командовали они хорошо подготовленными воинами. Кискис, Чалкучима и Руминьяви[55] вышли победителями в кровавых битвах, которые привели их к воротам Куско. Всадники делали войну более стремительной и беспощадной. В попытке помешать этому безудержному наступлению Уаскар вынужден был лично возглавить оборону. И ему удалось остановить брата у берегов реки Апуримак, где произошла великая резня. Войско Атауальпы укрылось тогда в провинции Котабамбас, многие воины попали в окружение, оказались в ловушке в прерии и сгорели заживо. Выжившие отступили и пошли на север.

Началась долгая погоня.

2. Отступление

Уаскар раздумывал. Впрочем, недолго. Поначалу, когда ратная удача была к нему менее благосклонна, он собирался встретить брата на равнине Кипайпан и там сойтись в решающей схватке. Он тоже нес большие потери, и его люди устали, хоть и радовались теперь победам. Уаскар хотел выждать время, чтобы к ним вернулся боевой дух. Да и близость Куско, безусловно, придавала ему уверенности. Столица империи, пуп земли[56], осеняла благоволящей тенью войско законного наследника. Однако Куско был также золотой мечтой воинов Атауальпы: молва расцветала пышным цветом, рисуя им вожделенную цель, и Уаскар побоялся, что столь опасное искушение на расстоянии всего-то в несколько стрел заставит их, упавших духом, поднять головы. Он не хотел оставлять армии противника возможность собраться с силами. У него тоже была умелая кавалерия, которой командовал еще один из пяти его сводных братьев, Тупак Уальпа[57]. И вот Уаскар собрал войска и бросил их по следу отступавших с твердым намерением уничтожить мятежников. Он даже решился вывести стражей из цитадели Саксайуаман[58] — ничто не могло его остановить: чтобы укрепить армию полком лучших воинов, он готов был отвлечь их от исполнения священной миссии.

Атауальпе не понадобилось созывать своих полководцев — Руминьяви Каменный Глаз, Кискиса Брадобрея и Чалкучиму: он и без них знал, что еще один удар сейчас не выдержать. Две армии, точно хромые пумы, одна за другой двинулись в путь.

Пришлось преодолевать веревочные мосты, протянутые над реками, переправлять ржущих от страха лошадей, быков, лам, клетки с куи и попугаями, воинский провиант; бесчисленную свиту Верховного инки (только какого из двух?), рабов, наложниц, золотую и серебряную посуду, альпак — чтобы обеспечить их каждодневной одеждой, а еще раненых, которых несли на носилках, как и их повелителя.

Империя двинулась медленным маршем. Куда ни посмотри, всюду вдаль уходили горы, покрытые длинными складками маисовых и пататовых[59] полей, но уставшие воины едва способны были поднять головы, так что эти террасы, гордость империи, тонули в безразличии. Попугаи в клетках скрипуче твердили мрачные пророчества, а путешествовавшие рядом с ними мелкие грызуны тихо попискивали. Только собаки-целители[60], украшенные белым гребнем, оживляли тянущуюся процессию своим лаем, бегая вдоль вереницы бойцов, как будто сторожили стадо.

Склады, вехами расставленные вдоль имперских дорог[61], обеспечивали снабжение войск бастарда, и назначенные управлять этим хозяйством чиновники, проводив одну армию, с удивлением видели на подходе вторую, которую, глазом не моргнув, также снабжали всем необходимым, едва узнавали знамена суверена Куско, а между тем облако пыли еще не успевало улечься за арьергардом Атауальпы.

Уаскар принялся слать сводному брату депеши. Бегуны часки[62] были такими резвыми, а система почтовых постов настолько разветвленной, что Верховный инка всего за несколько дней получал известия буквально обо всем, что творилось в самых удаленных уголках империи. Воины не обращали внимания на этих щуплых бегунов, быстрых, как ягуары: даже Пачамама[63] не вызвала бы землетрясение в тот срок, когда один из них уже шептал что-то на ухо Атауальпе и тот таким же шепотом отвечал, после чего юноша немедля отправлялся обратно, а завидев на доступном голосу расстоянии своего собрата, готового броситься дальше, начинал передавать послание — так повторялось несколько раз, и Уаскар получал ответ. Два императора могли беседовать почти вживую, в то время как армия Куско шла по пятам китонцев.

— Брат, сдавайся.

— Нет, брат, никогда.

— Именем твоего отца, Уайны Капака, брось дурить.

— Именем твоего отца, Уайны Капака, не мсти.

Армии шли так близко друг к другу, что земледельцы, возделывавшие маис на горных террасах, провожая их взглядом с высоты, могли принять эту вереницу чуть ли не за одно войско.

3. Путь на север

Тем временем армия северян, собравшись с силами, достигла Кахамарки, где Атауальпа мог рассчитывать на гарнизон, оставленный в занятом не так давно городе. Со смешанным чувством изнуренные люди смотрели на зеленую долину и столбы пара, поднимавшиеся над термальными источниками, которыми славились эти места. Атауальпа, как и его предки, любил купаться там в мирные времена вместе с отцом. Он рассчитывал, что отдохновительные процедуры укрепят дух и тела воинов перед опасным переходом через горную цепь, отделявшую их от Кито, его столицы и дома. Но только если бы удалось оторваться от преследователей. А он по-прежнему чувствовал в затылок дыхание Куско. Армия брата встала лагерем возле города — на склоне холма плотно теснились их белые шатры, как будто полотно покрывало местность. Клубы пара, исходящие из-под земли, придавали картине еще большую нереальность.

Атауальпа сошел с паланкина и прикоснулся подошвами сандалий к центральной площади Кахамарки. Люди вокруг поили лошадей, снимали поклажу с лам и готовились к ночлегу. Тревога вдруг комом подкатила к горлу. Он решил продолжить путь раньше, чем начнет светать.

Утром разведчики Уаскара обнаружили, что Кахамарка пуста. Армия северян — люди и животные — уже начала восхождение, которому не видно было конца. Дорога сузилась, пропасть казалась бездонной, воздух сделался ледяным. Вверху парили кондоры. Безучастные Анды преграждали путь, но воинам северян эта тропа была хорошо знакома, пользовались они ею часто и теперь наконец могли хоть немного оторваться. Они миновали золотые копи, ущелья, расселины и пихтовые леса. Миновали крепости, балансировавшие на скалистых отрогах, куда их водрузил строительный гений инков. Вершина хребта позади, Кито притягивал, как магнит. «Вернуться бы к себе, — думали они, — там безопасно».

Нет бы вспомнить, сколько раз они расправлялись с народностями северных земель — чиму, карангами, но в первую очередь с каньяри[64], для которых Атауальпа был жестоким тираном, повелевшим их уничтожить. Не он ли стер с лица земли огромный город Томебамбу, основанный его отцом, но вставший на сторону Уаскара? Для выживших возвращение палачей явилось даром Солнца. Бог подарил им месть. Начались изматывавшие беглецов вылазки. Потери ослабевших китонцев свели на нет подкрепление из Кахамарки. К тому же, тратя силы на отражение нападений каньяри, они замедлились, и армия Куско в итоге их нагнала. Арьергард, которым командовал Кискис, почти полностью разметала кавалерия Тупака Уальпы, брата Уаскара (а значит, и Атауальпы, только родился он в Куско).

Когда наконец армия Атауальпы добралась до долины Кито, было уже поздно. Потери оказались слишком велики, о восстановлении раньше чем через несколько лун не стоило и мечтать, а времени не осталось. Тогда Атауальпа приказал своему лучшему полководцу, Руминьяви Каменный Глаз, сжечь столицу и взобрался на самый высокий холм, «сердце горы», как называли его китонцы, откуда потом мог смотреть на пожар. Взяв город, Уаскар попадет на пепелище.

Ни одной слезы не пролил Атауальпа. Он продолжил путь на север, за пределы империи. Остатки его армии углублялись в густые леса, где было полно ядовитых тварей. Он надеялся, что Уаскар дальше не пойдет. Но недооценил то ли упорство брата, то ли его ненависть. Кавалерия Тупака Уальпы наступала им на пятки. Вскоре прославленная армия Чинчайсуйу[65], Северной империи, превратилась в облезлого пса, снедаемого блохами.

Однако поверженный император все глубже уходил во влажные джунгли. После изнуряющей жары им пришлось ощутить на себе ледяные иглы андских вершин. Ни один воин из тех, кто остался в строю, не посмел возроптать, но осведомители докладывали, что они начинают проклинать день, когда появились на свет, и желают, чтобы смерть свела за них счеты с жизнью. Выбирая одного за другим, смерть внимала их мольбам.

Тем не менее Кискису удалось выжить после нападений Тупака. Теперь он ехал верхом рядом с императорским паланкином, обеспечивая личную охрану правителя. Полководцы не покинули Атауальпу. Они пошли бы за ним на край света.

Как-то утром они уже было подумали, что их преследователи остановились. Но вскоре во влажном воздухе разнеслись гулкие отзвуки боевой песни:

Череп предателя чашей нам станет,

Зубы нанижем — и вот ожерелье,

Кости — свирели, а кожа пойдет

На барабан.

И пляску начнем.

Если и слышал это Атауальпа, то виду не подал. Царственное достоинство он не терял ни при каких обстоятельствах.

Отступление стало напоминать странный сон. Им то и дело попадались убогие деревни, где жили ходившие нагишом люди, пугливые или, наоборот, любопытные. Некоторые поили и кормили пришельцев. Другие встречали враждебно, но все их оружие составляли несколько луков да копий с железными наконечниками, так что расправиться с ними удавалось в два счета. У них отбирали лошадей. Забивали скот. Брали всё подряд. И так восполняли отсутствие складов. Но хуже всего было то, что не стало дорог. Десятки раз люди и скот заходили в болота, изобиловавшие насекомыми. Одного раба, а затем одного быка утащили крокодилы.

Теперь двор Кито, обреченный на неминуемое растерзание, если бы остался на месте, вела армия, добавлявшая пестроты и без того потрепанному длинному кортежу.

Наконец они добрели до Северного перешейка, омываемого с востока мифическим морем, о существовании которого упоминали лишь несколько древних легенд, несколько чудом вернувшихся экспедиций да сбившиеся с пути выходцы из нескольких далеких племен. Оказалось, что это все же не миф, и некоторые, хоть и были безутешны, возгордились, почувствовав себя первооткрывателями. Другие, вспомнив древние предания о Рыжей царице, дочери Грома, посланнице Солнца, почтительно воздели руки к небесам. Атауальпа же суеверию предаваться не стал. Он преодолел перешеек и, собрав последние силы, еще дальше отодвинул границу известного мира, но затем остановился: на этот раз путь ему преградили не плохо вооруженные племена, а могучие воины, и доносившиеся с той стороны звуки не оставляли сомнений в воинственности их нрава, как и в непомерной любви к человеческим жертвоприношениям. Бесконечному отступлению все-таки настал конец: сам инка, его люди, жены, золото, скот и двор зашли в тупик, оказавшись теперь на длинном песчаном побережье, и это когда они оставили позади Анды, болота, перешеек на краю света и так далеко поднялись на север, что никто из их предков о таком даже не мечтал — ни Уайна Капак, его отец, ни великий реформатор Пачакути[66], так что оставалось ждать появления Уаскара и рокового исхода, который в итоге им удалось лишь отдалить.

Но пока властитель в печали размышлял об обстоятельствах, в которых ему скоро придется перейти в подземный мир, полководец Руминьяви явился просить об аудиенции. Происходящее к церемониям не располагало, да и сам Атауальпа сошел с паланкина и стоял, обратив лицо к морю; ароматы его не отличались обычной душистостью, волосы засалились, и он почти полдня не менял хитон, словом, напрочь забыл о формальностях, подобающих его сану, и тревожился, верно, что впоследствии тело его не будет бальзамировано, — тем не менее славный полководец предстал перед ним босым, преклонив голову и демонстрируя все положенные знаки смирения. Как-никак чело Атауальпы по-прежнему обхватывал императорский венец, с которого бахромой свисали красные кисти, а свер-ху красовался плюмаж из соколиных перьев, и для старого воина его отца этого было достаточно.

–— Сапа инка, видишь ли ты те лодки на открытой воде?

Не поднимая головы, он указал пальцем на мелкие точки в море, после чего хлопнул в ладоши, и два раба тотчас привели на веревке обнаженного человека, которого Руминьяви заставил встать на колени, обхватил пленника ногами и положил руки ему на плечи.

— Этот попался нынче утром, он говорит, что в нескольких днях пути по морю есть большие острова. Их жители приплывают сюда ловить рыбу и торговать, добираются они в выдолбленных древесных стволах, которые называют каноэ. Судя по запасам плодов, которые мы у него забрали, земли там изобильные, только нас и ждут.

Атауальпа был высок, но его полководец — еще выше, на целую голову, даже когда склонялся перед ним. Положение всегда обязывает: своим видом император не показал, как относится к предложению — с пренебрежением или с интересом.

— У нас нет лодок, — просто произнес он.

— Но есть лес, — ответил полководец.

Стали готовиться к отплытию. Доблестный Кискис вновь возглавил войско — теперь для охраны берега. Руминьяви привлек всех, у кого еще были свободны руки, чтобы рубить деревья, которые доставляли прямо на песок, Чалкучима отвечал за подготовку судов. Людей размещали в вырубленных наспех каноэ, скот и сундуки с золотом грузили на плоты из древесных стволов, связанных между собой веревками из шерсти лам, паруса вырезали из шатровых полотнищ. Знать, которая за всю жизнь ни разу даже воды себе не налила и не умела ни одеваться, ни умываться самостоятельно, кое-как помогала обтесывать, собирать и грузить небольшие суда. А воины Кискиса тем временем геройски отражали атаки отрядов Куско, и лязг оружия, крики, цокот копыт на лесной опушке сливались с шумом волн.

Отплыли. Кискис последним покинул сушу под градом стрел и проклятий, оставив позади берег, усеянный трупами, где носились последние лошади, которых не смогли взять на плоты. Несколько черепах, гнездившихся там же, в песке, за все время битвы ни разу не шевельнулись.

4. Куба

Море было спокойным, флотилия не распалась, обошлось почти без потерь.

Они высадились на белый песчаный берег, вдоль которого тянулись томные пальмы. В воздухе разносились крики попугаев. По песку бегали розовые свиньи, и это показалось им добрым знаком. Край был прекрасным, климат приветливым. Усталость как рукой сняло. В нетронутые снегом горы взобрались с песнями. Спокойные реки легко преодолевались вброд, а рыбы ловилось столько, что в руках не унести. Из глубин богатых дичью лесов порой выходили влекомые любопытством местные жители. Они были обнажены и прекрасны, а главное — как будто не таили враждебных намерений. От одного торговца из Попаяна, утверждавшего, будто он понимает здешний язык, Атауальпа узнал о старой царице, которая правит архипелагом из трех больших островов — Кубы, Гаити и Ямайки — и бесконечной россыпи малых, как, например, Тортуга, остров-черепаха. Они направились на север, сами не зная почему: то ли им просто нравилось осваивать красоты этой земли, то ли по привычке, ведь в Империи Четырех Четвертей их место всегда было на севере. Вечером они жарили свиней и лакомились плотью ящериц. Пришло ли в голову Атауальпе, что здесь можно будет забыть войну? Не исключено. Но только был ли он приспособлен к мирной жизни? Стечение обстоятельств, возобладавших над его судьбой, затрудняет ответ. Скажем так: мир не заглядывал к нему в колыбель.

Между тем страх постепенно оставлял сердца и в то же время в свите вновь воцарился церемониальный порядок: метельщики в клетчатых хитонах расчищали путь, за ними следовали танцовщики и певцы, затем всадники в золотых доспехах, вослед которым появлялся сам император на троне в окружении стражей янакуна[67], за ними полководцы на конях, придворные сановники, причем самые знатные, также перемещались в паланкинах, сестра-супруга правителя Койя Асарпай, двоюродная сестра и будущая супруга — совсем юная Куси Римай и не менее юная сестра, маленькая Киспе Сиса[68], вторые жены, наложницы, жрицы культа Солнца, слуги, пешие воины, и, наконец, тянулся плавный поток уцелевших китонцев. Кискис и его бойцы замыкали это вереницей бредущее поголовье.

Только пришлось кортежу остановиться. Авангард шествия дружно отступил в сторону, пропус-кая паланкин с Верховным инкой. Перед ними появились сорок всадников — без одежд, с перья-ми на головах, тела и лица у них были раскрашены, а в руках — оружие. На плече у командира лежала странного вида палка, обитая железом. Он явно не собирался пропускать чужеземный отряд вглубь своих территорий — пришлось начать диалог. Звали его Атуэй[69], он служил царице Анакаоне. Не зная порядков, обращался он напрямую к Верховному инке, глядя ему в глаза, не преклонив колено и даже не спустившись с лошади. Отвечать ему Атауальпа велел Чалкучиме. Все равно чужой язык никто не понимал. Но условились повстречаться с царицей — в месте под названием Баракоа. Вероятно, Атауальпа не решился сразу разделаться с незнакомцами, преградившими ему путь. И не менее вероятно, что Атуэй почувствовал его нерешительность, ибо направил палку вверх и, точно молнией, под громовые раскаты поразил красноголового урубу[70], посеяв панику среди китонцев. В памяти всплыли древние легенды. «Тор!» — раздались голоса. Даже великан Руминьяви вжал голову в плечи, словно на них грозило обрушиться небо. Один Атауальпа сохранил полную невозмутимость. Сын божественного Солнца не боялся молний. Однако счел благоразумным отпустить Атуэя целым и невредимым.

В других обстоятельствах он казнил бы всех дрогнувших до последнего, но поверженный император не имел права разбрасываться людьми и тем более не намерен был лишаться лучшего полководца.

5. Баракоа

Они вышли к морю и поняли, что остров — это узкая полоса, которую можно пройти пешком поперек за несколько дней. Попали они в эти земли не как завоеватели, а как беглецы, и это не могло не сыграть свою роль в судьбе Кубы и всего мира. Перед собственным появлением Атауальпа послал вперед гонцов и нагрузил их дарами. Среди подношений были золотая посуда, хитоны, попугаи. В ответ царица приняла его как давнего союзника — под звуки тамбуринов, устроив игры и танцы, осыпав дождем цветов. Кортеж встречали слуги с пальмовыми ветвями и букетами. Деревня сияла чистотой. На побеленных хижинах висели гирлянды из листьев. Полководцы Атауальпы обратили внимание на вытянутые строения с поросшими травой крышами и пустую кузню, из которой еще тянулся струйкой белый дым. На берегу среди свободно пасущегося скота высились остовы двух гигантских лодок. Все было готово к пиру. Царица пригласила Верховного инку занять место рядом с ней. Атауальпа не всегда был надменным, как его брат: он счел, что правильно будет отнестись к ней как к равной, и стал вкушать блюда, которые ему подавали. Была в этой женщине, в ее увядающей красоте, благородная изысканность, которая ему нравилась.

Празднества продолжались до глубокой ночи и возобновились на следующий день. Китонцы были в восхищении. И все же в разгар игр и песнопений Анакаона соизволила сделать намек: Атуэй, ее племянник, правивший этой частью острова, устроил представление и разыграл сцену битвы. Обнаженные всадники преследовали людей в белых хитонах, которые защищались длинными палками, обитыми железом. Палки были задраны вверх, и вновь гостей ужаснул невероятный грохот, но в результате всадники одержали победу и — важная деталь — забрали огненное оружие. Наблюдая, как его полководцы изо всех сил стараются скрыть нервозность, Атауальпа сделал вывод, что намек они поняли. Выходит, сюда по морю явились чужеземцы почти сорок жатв тому назад, прибыли они на тех самых судах, выброшенных на берег, и были побеждены. Дочь царицы Игуэнамота с большой охотой рассказала ему эту историю. Тогда инка поклялся, что вовсе не собирается разжигать войну и пришел как изгнанник в поисках приюта. Китонцы смиренно просят убежища у таино — так называл себя народ Анакаоны. Кстати, у них тоже был культ Тора, этого младшего божества неизвестного происхождения.

6. Уаскар

Кто знает, сколько еще Верховный инка мог бы пользоваться гостеприимством. Праздность будто и не тяготила его, обходительность царицы была приятна. На самом деле ее рассказы о чужеземцах, явившихся с востока, казались невероятными. Он узнал, что огненным палкам, чтобы из них вырывался гром, требуется какой-то порох, а на острове его нет или не хватает, так что расход строго ограничен — только по особым случаям, к каковым, несомненно, относится появление чужеземцев. Узнал он также, что предыдущие гости были одержимы двумя вещами: своим божеством и золотом. Они любили ставить кресты. И все до последнего были теперь мертвы.

Китонцам пребывание в Баракоа принесло одни удовольствия. Они без труда растворились среди хозяев, некоторые даже скинули одежды и стали ходить нагими, а таино ради забавы примеряли их хитоны. Память о минувших испытаниях постепенно стиралась, а настоящее протекало, словно песок сквозь пальцы.

Но грядущее, до поры до времени сокрытое тенью, неумолимо их настигло.

Разведчики Анакаоны донесли, что на соседний остров, Ямайку, высадились новые чужеземцы, неотличимые от китонцев, разве что больше числом. Пришлось Атауальпе сообщить царице, что его разыскивает брат и намерения у него отнюдь не мирные. Вокруг Анакаоны собрался совет, там были ее дочь и племянник, позвали Атауальпу — вместе с полководцами и сестрой-супругой Койей Асарпай.

Чего хочет Уаскар? Что означает его упорство? Выходит, он боится возвращения брата, раз отправился так далеко от Куско и так надолго? Таино эти вопросы не волновали: они опасались, как бы им не аукнулась эта братоубийственная война. Разгневанный Атуэй так сказал Верховному инке: «Уходи хоть в горы, хоть к морю, чтобы тебя здесь не было!» Снова бежать — но куда? Китонцы уже и не знали. Атауальпа видел, как его полководцы растерянно переглядываются. Игуэнамота указала им на море: «Ответ перед вами». На восток — но как? Где эти земли? Далеко ли? Им показали карты, найденные на судах. Атауальпа и его подданные непонимающе разглядывали изображения мира без Куско. Они никак не могли разобрать мелкие символы, начертанные на листах. В детстве Игуэнамота научилась говорить на языке незваных гостей, но систему их письма не освоила. Знали бы они, насколько неверны эти карты, ни за что бы не решились шагнуть в никуда.

Но как пересечь море? И вновь подсказала Игуэнамота: большие лодки, брошенные у берега, прошли в одну сторону, значит, могут пройти и в другую. Только древесина прогнила, для плавания они непригодны, и к тому же китонцы, которых предстоит взять с собой, на двух судах не уместятся, даже на таких огромных. Зато в свите Атауальпы лучшие плотники империи. И вот был дан приказ отремонтировать лодки и построить третью, еще больше. Чалкучима призвал своих инженеров, они сделали чертежи гигантской конструкции по образцам, которые видели перед собой, и по рассказам Анакаоны с дочерью. Те описывали огромное судно, когда-то разбившееся о скалы и до последней доски унесенное волнами.

Разведчики Анакаоны следили между тем за Уаскаром. Армия Куско пока оставалась на Ямайке, китонцам повезло: никто не знал, где их искать. Жителям архипелага приказали всеми способами сбивать незваных гостей со следа. Рано или поздно Уаскар выследит брата, но пусть сначала поблуждает по окрестным землям: каждый день, который уйдет на прочесывание очередного острова, будет в пользу мастеров Атауальпы. Если понадобится, преследователей направят на Гаити, откуда родом Анакаона, чтобы выиграть еще время.

Люди Атауальпы тесали бревна и резали доски. Женщины шили разноцветные паруса. Таино выплавляли тысячи гвоздей и окунали их в масло, защищая от ржавчины. Остовы наполнялись жизнью, преображались, подобно змее, сбрасывающей старую шкуру. Их медленное возрождение давало надежду на благополучный исход для обоих народов: при недолгой любви есть шанс расстаться друзьями. Конечно, когда китонцы отчалят, вздохнуть с облегчением сразу не получится: нет гарантии, что суда дойдут туда, откуда пришли, а Уаскар в досаде, что добыча снова ускользнула, не отомстит таино. Но расторопность лесорубов, плотников, швей и кузнецов делала худшее менее вероятным.

С другой стороны, хочешь не хочешь, а на круги своя ничто не вернется. Ось мира неустойчива, не так ли? Койя Асарпай, сестра-супруга, пускаться в странствие не хотела, ее беспокойство многие разделяли, хоть и с усердием принялись за дело. «Брат мой, это же безумие», — говорила она. Страх перед неизвестным боролся в ней со страхом перед очевидным. Она ужасалась при мысли, что где-то поблизости бродит армия Уаскара, но с не меньшей дрожью вглядывалась в горизонт. Как представить себе, что там, за морями? Атауальпа умел находить нужные слова: «Сестра, мы увидим, откуда приходит бог Солнце». Он понимал, что народу нужен вождь, и не стал обременять себя протоколом, на этот раз обратившись ко всем так: «Время Империи Четырех Четвертей прошло. Мы отправимся туда, где нас ждет новый мир, он не беднее нашего, и земель там немерено. С вашей помощью император ваш станет Виракочей[71] нового времени и, служа Атауальпе, вы обеспечите почет многим поколениям своих семьей и айлью[72]. Если пойдем ко дну — так тому и быть. На дне морском обретем свой Пачакамак. Ну а если доберемся… Вот будет странствие! Так вперед, в путь, к Пятой Четверти!» И китонцы, которым эти слова придали уверенности и отваги, дружно подхватили: «В путь, к Пятой Четверти!»

Однако три судна не могли вместить всех — тем более что Атауальпа не собирался жертвовать своим обозом. Надо было погрузить посуду, одежды, скот, продовольствие. Со слов Анакаоны он понял, что стоит взять побольше золота. И стал лично отбирать претендентов на участие в плавании — в зависимости от их положения и пользы: знать, воины, чиновники империи (счетоводы, архивариусы, прорицатели), ремесленники, женщины… Получилось не больше двухсот человек, но суда все равно были перегружены. С собой взяли несколько лошадей, лам, куи — для пропитания. Атауальпа не пожелал расставаться ни со своей пумой, ни с попугаями.

Незадолго до отъезда Игуэнамота пришла к императору и сказала: «Позволь мне отправиться с вами». Атауальпа понял, что принцесса всю жизнь не переставала думать о загадочной стране, откуда некогда явились бледнолицые мужчины. И решил, что она ему пригодится.

Наконец пришел день отплытия. Китонцы, не попавшие на суда, утирали слезы. Анакаона поцеловала дочь. Атауальпа в окружении полководцев в последний раз отдал почести принявшему его острову: ему было не избавиться от мысли, что он не скоро увидит его вновь.

7. Лиссабон

Плавание началось.

За время странствия Игуэнамота стала наложницей Атауальпы. Молодой император полюбил эту женщину, годившуюся ему в матери и по собственной воле оставившую родную страну ради преданий, которые помнила с детства.

Вместе они подолгу склонялись над старыми картами, найденными на борту, пытаясь их расшифровать. Ученые Атауальпы поняли, как пользоваться инструментом, помогающим ориентироваться по звездам, так что корабли держали курс не отклоняясь.

Однажды утром Руминьяви явился к Атауальпе в опочивальню, когда тот пил аку со своей возлюбленной. Снаружи в небе кружили белые птицы — значит, где-то поблизости земля. К тому моменту, когда она наконец показалась на горизонте, неде-ли, проведенные подле императора, принесли дочери Анакаоны прекрасное знание кечуа (этот язык Атауальпа предпочитал языку айямара, но говорил с характерным для Кито акцентом).

Они пошли вдоль открывшегося им берега. Как-то ночью, перед рассветом, случилось необъяснимое явление, напугавшее корабельные команды: море вдруг забурлило, хотя не было ни ветерка. Этот неслышный ураган чуть не разбил все три обессилевших корабля. Было бы жестоко встретить смерть, когда до земли рукой подать и все указывает на то, что путь завершен. Только проворство кормчих не позволило судьбе сыграть с ними злую шутку.

Их внесло в устье гигантской реки. Впереди возникла широкая каменная башня: она словно выросла из вод, чтобы никого не пропускать с моря. Зеленевшие по правую руку холмы позволяли рассчитывать на приветливость этих мест. Но при взгляде на затопленную долину слева становилось ясно, что разгневанная река вырвалась из своего русла. Вдоль берега тянулось огромное сооружение из белого камня — такого размаха, что сравниться с ним могли только дворцы Куско. Птицы не пели. Тишина встревожила странников, однако они не проронили ни слова.

Атауальпа приказал подойти к башне. Ее стены были украшены скульптурами невиданных зверей. Всеобщее любопытство привлек тапир, из морды которого торчал большой рог. А еще на камне были вырезаны кресты — Игуэнамота узнала в них символ чужеземцев из ее прошлого. Так они поняли, что достигли цели.

Суда продолжали идти вдоль берега. Им открылось донельзя странное зрелище. Каменные дома стояли в руинах. На холмах полыхали пожары. Земля была усыпана трупами. Среди развалин бродили мужчины, женщины, псы. Первыми звуками, которые услышали китонцы в Новом Свете, были лай и детский плач.

Река разлилась широко, словно озеро. Кормчим пришлось лавировать среди обломков полузатопленных судов. Наконец они обнаружили такую просторную площадь, что размерами она не уступала цитадели Саксайуаман: туда, похоже, выбросило множество разных лодок и кораблей — они лежали с покореженными килями, пробитыми бортами и сорванными мачтами. Слева великолепный дворец с заостренной башней как будто рухнул под собственным весом. Они сошли на берег.

О том, какой роскошной не так давно была эта площадь, теперь можно было только догадываться: она превратилась в болото. Сандалии гостей тонули в грязи, вода доходила до щиколоток, не исключая императорских: Атауальпа на всякий случай не стал призывать носильщиков, учитывая, что из-за луж почва довольно сильно размякла.

Им навстречу двигались обезумевшие человеческие тени в каких-то лохмотьях: они огибали разбитые корабли, еле волоча ноги, взгляд у них был пустой, иногда, точно слепые, они натыкались на какое-нибудь препятствие, а когда наконец замечали гостей, то смотрели на них с бессмысленным выражением, непонимающе, и не выказывали ни малейшего удивления. Временами со стороны города доносился зловещий треск, а следом — крики, переходившие в жалобные стенания.

Холод не чувствовался, но воздух был колючий. Привыкшие к суровости голых Анд китонцы не обращали на это внимания, зачарованные скорбным зрелищем, открывшимся их недоверчивым взорам. Но в Игуэнамоте, которая привела их сюда, на край света, текла кровь таино. На своих островах она знала лишь два времени года — засушливое и влажное, и оба — теплые. Атауальпа заметил, что она дрожит всем своим обнаженным телом. Корабельные команды устали за время странствия, все были на пределе. Инка решил, что пора сделать привал и где-нибудь укрыться. Но когда вокруг одни руины, где найти кров для ста восьмидесяти трех человек, тридцати семи лошадей, пумы и нескольких лам? Они вернулись к сооружению, замеченному ниже по реке, — единственному, которое, как и башня, выросшая из воды, казалось неповрежденным.

Это был длинный дворец с множеством выступов, укрепленный тонкими, заостренными, как копья, колоннами, словно подпиравшими его, с широкими прорезями сводчатых окон и россыпью изящных симметричных башен, над которыми возвышалась главная, массивная, с куполом: меловой камень удивительно тонко обработали — техника напоминала резьбу по кости.

Странные там были обитатели: мужчины, с выбритыми макушками, в коричневых и белых платьях, стояли на коленях, сложив ладони и закрыв глаза, и что-то бормотали себе под нос. Наконец они заметили гостей и, как испуганные куи, забегали туда-сюда, пронзительно вскрикивая и шлепая по булыжникам сандалиями. Один из мужчин в платьях — с золотым кольцом на правой руке, самый спокойный и выдержанный, выступил вперед и обратился к ним. Атауальпа спросил у своей наложницы, понимает ли она их язык, но та узнавала лишь отдельные слова — providencia, castigo, India[73], — а строение фраз разобрать не могла, хотя и оно было чем-то знакомо. Игуэнамота решила, что ее давние беседы с чужестранцем успели кануть в колодец памяти, сохранившей от его языка лишь разрозненные фрагменты. Впрочем, люди хоть и были напуганы, но выглядели безобидными. Атауальпа приказал своему отряду здесь и обосноваться. Скот вывели с кораблей, мужчин и женщин разместили в просторной столовой. Игуэнамота обратилась к золотому кольцу: «Comer»[74]. Она увидела, что ее поняли. Им принесли поесть: горячий суп и лепешки с хрустящей корочкой и воздушной мякотью, которые им пришлись весьма по вкусу, ведь они были очень голодны. Они также попробовали черный с красным отливом напиток.

Так долгое странствие наконец завершилось. Все — мужчины, женщины, лошади и ламы — выжили в море. И ступили на левантинскую землю.

Река снаружи заиграла золотыми отблесками, а может, это была солома, плававшая на поверхности.

В глубине дворца находилось священное место, украшенное полупрозрачными плитками — красными, желтыми, зелеными, синими. Свод напоминал паутину, вырезанную из камня, и был выше, чем во дворце Пачакути. В дальнем конце здания на богато украшенном постаменте — правда не покрытом сплошь золотом, как это было бы в Доме Солнца[75], — возвышалась статуя худотелого человека, приколоченного к кресту. Постриженные испытывали здесь поистине священный трепет. Китонцы сразу поняли, что перед ними местная уака[76]. Кто этот приколоченный бог? Скоро им предстоит об этом узнать.

Судя по всему, обитатели дворца что-то живо обсуждали между собой — странники догадались, что речь идет о них.

Повсюду шла уборка: дворец расчищали от обломков. Атауальпа решил, что постриженным нужна помощь. Китонцы взялись за дело. Родившемуся в Тауантинсуйу не составляло труда предположить, что здесь случилось: задрожала и разверзлась земля, после чего огромная волна обрушилась на берег. Атауальпа и его люди знали все это слишком хорошо. К тому же легкий восточный ветер разносил в воздухе характерный запах тухлых яиц.

Для себя и своих жен Атауальпа выбрал достаточно просторное помещение, где велел разложить циновку, чтобы устроиться на ночлег. С ним легли Игуэнамота, которой не удалось найти подходящее место для гамака, и сестра-супруга Койя Асарпай. Свита укрылась под сводами аркады внутреннего двора, туда же привели животных, к которым постриженные приближались с опаской, но и с интересом: они впервые видели лам. Наконец все уснули под бдительным оком Руминьяви, но прежде попросили еще черного напитка.

8. Земля левантинская

Постриженные, хоть и держались с опаской, сгорали от любопытства. Кто пожаловал к ним в гости? Теряясь в догадках, они рассматривали наши одежды, прикасались к ушам. И очень волновались в присутствии женщин, особенно это касалось Игуэнамоты: одним своим видом она слепила их пуще солнца — они прикрывали глаза руками и отворачивались, когда принцесса проходила мимо. Ее попытались укрыть убогим саваном — таким же, как у остальных, но она, смеясь, сбросила его. На кубинской принцессе были только доставшиеся от матери браслеты, которые она носила на запястьях и щиколотках, и золотое колье, подаренное Атауальпой.

Между тем постриженный с кольцом, главный и, очевидно, самый мудрый, видя, что она немного понимает его язык, провел ее в зал, где его собратья что-то деловито выцарапывали на матерчатых прямоугольниках, испещренных мелкими темными штрихами. Она узнала — поскольку видела раньше — говорящие листы, которые хранят в кожаных футлярах: они заполняли помещение до самого потолка. Постриженный с кольцом развернул один такой лист, на нем была нарисована карта — почти такие же они нашли на судне чужеземцев. Она поняла, что он хочет знать, откуда она явилась. Он показал ей на карте место, которое назвал Португалией. Левее не было ничего, пустота, только небольшой островок, намного ниже.

Кискис взял десять человек и отправился осматривать окрестности, а вернувшись, доложил Атауальпе, что вокруг всё в руинах. По всей видимости, город очень большой, народу в нем много. Жители не могут прийти в себя. На гостей никто не обратил внимание. Река богата рыбой, а земля до того, как задрожала, верно, была благодатной. Кискис принес показать существо, похожее на карликовую ламу, — оно встретилось по дороге. А вот птиц в небе они не заметили.

Густые тучи, спустившиеся с севера, прорвались, и дождь погасил пожары, продолжавшиеся на холмах. Пользуясь гостеприимством постриженной братии, китонцы восстанавливали силы после долгой переправы. Они обратили внимание, что черный напиток, который им подают хозяева, краснеет, попадая в прозрачные кубки, и это диво немало их впечатлило.

Сочтя, что его люди отдохнули достаточно, Атауальпа решил по традиции сжечь остатки своих трапез, скопленные по пути с Кубы; их с благоговением хранили в отдельных сундуках. Обычай требовал сжигать также одежды, которые он носил, однако беспрецедентность положения бывшего правителя Чинчайсуйу, прибывшего в неизведанную землю и не имевшего представления о местных запасах альпаки и хлопка (но неприятно удивленного грубым одеянием людей, живших как-никак во дворце), заставила его отложить эту часть ритуала.

С судов стали выгружать сундуки. Атауальпа водрузился на носилки для участия в церемонии. Он пожелал, чтобы она проходила на берегу реки, где наконец отступила вода. Торжественность и пышность, обычно присущие действу, пришлось умерить из-за скудости средств у беглецов, но вопреки всему поверженный суверен явно стремился вернуть царские привилегии, хотя никто их и не оспаривал. По такому случаю он отдал Игуэнамоте свое покрывало из подшерстка летучей мыши, потому что стало прохладно. Кубинская принцесса находилась рядом с ним, как и сестра-супруга Койя Асарпай, а юные Куси Римай и Киспе Сиса сидели у его ног. Три полководца верхом, с топорами наготове, замерли на страже. Сначала были танцы и песнопения, затем под звуки барабанов специально выбранная жрица Солнца подожгла первый сундук. Тут же вокруг разнесся запах жареного мяса и привлек окрестных жителей. Чумазые, оборванные, они таращились на сундуки и словно не замечали китонцев. Никто не посмел бы прервать церемонию без приказа Атауальпы, а тот его не давал, но все следили за новыми зрителями, которые подходили к реликвиям все ближе, сужая круг. И вот один не выдержал, запустил руки в костер и вытащил оттуда обглоданную кость. Его немедля схватила стража и перерезала бы ему горло, но Атауальпа подал знак — пощадить. Это послужило сигналом для остальных. Китонцы оторопело наблюдали за поистине животным зрелищем. Все сундуки вскоре были разворочены, и жители левантинской земли рыча отбирали друг у друга их содержимое. Они жадно заглатывали все подряд и отбивались пинками, защищая свою жалкую добычу. Покончить с пищей им дали больше от удивления, чем из жалости. Проглотив все до последней косточки куи, левантинцы как будто очнулись после горячки. Подняв сальные лица, они наконец увидели гостей. И в свою очередь обомлели.

Позже сцена будет запечатлена на знаменитом полотне Тициана: молодой прекрасный Атауальпа, исполненный царственного величия, с попугаем на плече и пумой на поводке, вокруг него — женщины: Игуэнамота в покрывале с коричнево-золотистым отливом, едва скрывающем обнаженную грудь, Койя Асарпай с брезгливым выражением на лице, младшая сестра Киспе Сиса, напуганная первыми левантинцами, которых ей довелось увидеть так близко, и остальные китонцы, неподвижно стоящие в красивых разноцветных одеждах с геометрическим рисунком, лоснящийся волос вороного коня Руминьяви и белых скакунов Кискиса и Чалкучимы. В центре, поджав ноги, сидит левантинец: он выпятил губы и обгладывает кость, а перед ним — остолбеневшая от ужаса жрица Солнца. Другой левантинец, более любопытный, пытается потрогать за ухо невозмутимого инкского вельможу. Еще один стоит на коленях и, воздев руки к небесам, о чем-то молит. Остальные почтительно склонились перед императором.

Своими глазами Тициан, разумеется, этого не видел, и на самом деле все выглядело не совсем так.

Один из левантинцев действительно вздумал потрогать ухо инкского вельможи, но Атауальпа, не сходя с паланкина, подал знак страже, его воины ударили копьями по щитам, и все местные бросились врассыпную, точно вспугнутые громом викуньи[77].

После этого происшествия весть о прибытии китонцев стала быстро распространяться. Левантинцы, все как один в рванье, столпились вокруг дворца постриженных. Кискису вновь поручили разведать, что происходит. Он доложил, что откровенно враждебными их намерения назвать нельзя, но исключительно дружественными тоже. Было решено без особой надобности не выходить. Все-таки за каменными стенами китонцы чувствовали себя увереннее. Запасов черного напитка было предостаточно, да и куда податься, они все равно не знали.

9. Каталина

Прошло время, одна луна, а может, и две. Запасы китонцев были на исходе. Но ведь история учит нас, что не многие события берут на себя труд предупредить о себе заранее, да и среди них есть такие, которые легко обманывают ожидания, большинство же в конечном счете просто вдруг случаются.

Вышло так, что во дворец постриженных явился король этой страны. С ним была молодая светловолосая женщина, его королева, и многочисленная свита из вельмож и воинов. Вельможи и королева были одеты с такой изысканностью, какой китонцы у местных жителей прежде не замечали: их костюмы были пошиты из материй, не затмевавших, конечно, ткани инков, но выглядевших в высшей степени изящно; зато король в простой черной мантии и такого же цвета приплюснутом чепце, которые удачно сочетались с его бородой, ограничился приметным колье, сплетенным из крупных звеньев, с подвеской в виде красного креста, вставленного в золотое кольцо. Светлые волосы королевы возбудили меньше любопытства, чем борода короля. Сначала бородач в черном поговорил с главным из постриженных, и от внимания китонцев не укрылась та почтительность, с какой хозяин дворца к нему обращался, целовал руки, многократно преклонял колено и ни разу не разогнул спины (правда, сандалий при этом не снимал).

Затем король изъявил желание побеседовать с Атауальпой.

Он сказал, что имя его Жуан[78], и, услышав это, Верховный инка повернулся к Игуэнамоте, уловив схожесть с некоторыми именами таино.

Если бородатого короля и смутила нагота принцессы, то он этого никак не выдал. Он сказал, что правит страной под названием Португалия, и при этом широко размахивал руками, как будто хотел показать, что это большая империя, но беседа складывалась нелегко: Игуэнамота понимала только отдельные слова. Он часто произносил слово deus[79]  — она его не знала. Атауальпа показывал рукой на запад, пытаясь объяснить, откуда они прибыли. Казалось, Жуан в недоумении. Он произнес еще одно слово: «Brasil?»[80] Но его собеседники и не слышали о таком.

Воцарилось молчание. Тогда король что-то сказал супруге — Игуэнамота отчасти поняла: он спрашивал, как бы найти толмача, говорящего «по-турецки». Королева с изяществом ответила, что для этого придется подождать, когда ее брат вернется с победой из новой «круазады» против некоего правителя по имени Сулейман[81], а Игуэнамота вдруг осознала, что понимает королеву. И тогда из глубин ее памяти вдруг вынырнули забытые, казалось, слова: «Hablas castellano?»[82]

Король и королева в изумлении уставились на нее.

Между дамами завязалась оживленная беседа.

Королева спросила, откуда они — из Индий, Африки или Турции.

Принцесса ответила, что живет на острове, расположенном дальше, чем садится солнце.

Королева сказала, что им известен далекий остров под названием Вера Круш[83], где народ ее супруга добывает древесину, но они туда ни разу не наведывались.

Принцесса ответила, что видела чужеземцев, похожих на португальцев: они высадились на ее острове уже давно, но им нужно было золото, а не древесина.

Королева вспомнила генуэзского моряка, который хотел доказать, что земля круглая, и ее дед и бабка, Фердинанд и Изабелла[84], снарядили его в поход на запад, искать путь в Индии. Он не вернулся, и впоследствии никто больше не отваживался пересечь Океаническое море.

Принцесса сказала, что в детстве знала этого моряка: он умер у нее на руках.

Королева спросила, не с Сипанго ли они, не посланы ли Великим Ханом.

Принцесса ответила, что Атауальпа — правитель Империи Четырех Четвертей, не упомянув о гражданской войне, в которой он уступил своему брату.

Атауальпа догадался, что речь зашла о нем, но разговора не понимал.

Жуан, похоже, понимал, но молчал.

Королева сказала, что ее зовут Каталина[85] и она из страны под названием Кастилия.

Юная Куси Римай тем временем прикоснулась к бороде Жуана, тот не возражал.

Принцесса спросила, велик ли край, где они оказались.

Королева ответила, что ее супруг правит заморскими королевствами, а брат — обширными землями.

Принцесса знала, что Испания объединилась с Кастилией и Арагоном.

Королева рассказала ей об Италии и Риме, где живет верховный священнослужитель, о Германии и ее князьях, а еще о далеком Иерусалиме, городе некоего Иисуса, попавшего в руки враждебного народа.

Принцесса спросила, что за стихийное бедствие поразило город.

Королева поведала, что, когда затряслась земля, устье реки разверзлось и исторгло в небеса корабли.

Снаружи кто-то мрачно заголосил, только непонятно было, человек это или животное.

Тогда Жуан вновь обратился к постриженному с кольцом. Видно было, что он озабочен, говорил твердо.

Игуэнамота спросила у королевы, что обсуждают эти двое. И узнала, что находятся они в храме, а постриженные — служители культа. Королева объяснила, что некоторые из них предрекают новое бедствие, а Жуан хочет положить конец слухам. Местный народ считает, что бог обрушил на эту землю свой гнев, и присутствие чужестранцев, явившихся по морю, только подогревает страхи и суеверия.

Принцесса спросила, что это за бог.

Королева быстро поднесла руку к лицу, затем к груди, изобразив что-то жестом; кубинка уже видела этот знак — так часто делали испанцы, которых она знала прежде.

После этого король и королева удалились. Их резиденция находилась не здесь, а на другом берегу реки: они опасались болезни, которую называли чумой.

10. «Инкиады». Песнь I, строфа 1

Воспеть хочу я странников отважных,

Что, предков край покинувши нежданно,

От берега кубинского однажды

Ушли, взрезая волны океана.

Все грозы и ветра презрев бесстрашно,

Пришли они к земле чужой и странной,

Могучую державу основали

И тем себе бессмертие снискали[86].

11. Тежу

Несколько дней Атауальпа не покидал отведенную ему комнату и часто требовал принести черного напитка. Встреча погрузила его в тревожную задумчивость. Если раньше он помышлял о завоевании Нового Света — так же, как его предки завоевали северные земли, — то теперь понимал наивность этого плана: страну не захватить, когда у тебя меньше двухсот человек. Только безумец мечтал бы о таком. К тому же, увидев охрану короля Жуана, он мог теперь домыслить, на что способны в бою здешние мужчины, дисциплинированные, хорошо экипированные — эти, если придется, точно будут драться.

Но собственное войско, даже малочисленное, следовало держать твердой рукой, а значит — показать впереди нечто такое, за что можно зацепиться, дать хотя бы иллюзию надежды. Атауальпа знал, как губительно бездействие, и понимал, что нужно снова пускаться в путь — но куда? До Нового Света добрались — что дальше? Как действовать? Он никак не решался покинуть эту каменную гавань, столь богатую черным напитком.

Обстоятельства — как это почти всегда бывает с любым из нас (если честно это признать, а не воображать себя хозяином собственной судьбы) — решили за него.

У ворот храма росла толпа левантинцев, а вместе с нею усиливался зловещий ропот. Каждый день, отправляясь на разведку, Кискис и его люди обнаруживали, что собравшихся все больше, а гул все мощнее. Уже находились отдельные смельчаки, швырявшие в них камни. Конечно, большинство при их появлении по-прежнему трепетало и не отваживалось что-либо предпринять, но никто не мог точно сказать, как долго продержится незримая плотина страха, прежде чем река гнева вырвется на свободу. Игуэнамота попросила постриженных объяснить, что происходит. Главный священнослужитель, говоривший на кастильском, объяснил, что люди в этих краях очень суеверны. Землетрясение они восприняли не как природное явление, во что верил он сам, а как божественное возмездие, с которым они невольно связали прибытие войска Атауальпы. Мнение лиссабонцев нашло отклик: некоторые приняли гостей за турок. Другие решили, что они из Индий. Ничтожное меньшинство узрело в них посланцев небес. Но большинство видело в них ни больше ни меньше демонов. Даже в обители постриженных не все были единодушны.

Игуэнамота спросила священнослужителя, кого видит он, глядя на нее. Тот невольно бросил взгляд на грудь, бедра и чрево кубинки. И произнес глухо, явно смутившись: «Божественное создание».

Игуэнамота пересказала этот разговор Атауальпе, который принял решение: до новолуния они отсюда уйдут.

Стали выяснять, как запастись провизией, лошадьми, повозками и вином (так левантинцы называли черный напиток). Горожане невероятно обрадовались, что они убираются восвояси, и готовы были обеспечить их чем угодно.

Три своих корабля китонцы оставили на якоре возле башни, поднимающейся из воды. Суда настолько износились, что продолжать плавание было бы неразумно, тем более что они не знали, какая проходимость у реки, которую постриженные называли Тежу.

Не имея определенной цели и выбирая направление наобум, они пешком направились вдоль берега, который, по словам Каталины, вел в Кастилию. Что они там будут делать? Атауальпа этого совершенно не представлял. Но Кастилия — это звучало и пусть даже еще не имело наполнения, зато, по крайней мере, несло в себе силу слова. Цель как цель — не хуже других.

По пути они видели засыпанные землей трупы, разоренные деревни, сокрушенных левантинцев. Встречали их совершенно по-разному. Жители деревни с названием Алверка уставились на них как на нечто сверхъестественное. В Альяндре у них стали просить милостыню. Городок Вила-Франка-ди-Шира принял их радушно, хотя жители его пребывали в полной нищете. Зато в Сантарене пришлось сражаться с местными, которые вышли к ним с вилами, одержимые непреодолимой тягой к кровопролитию.

Со временем Игуэнамота стала убеждаться, что она все лучше понимает речь встречающихся им по дороге левантинцев.

Для Атауальпы это означало одно: они добрались до Кастилии. Но он попросил свою кубинскую подругу никому об этом не сообщать. Они продолжали следовать вдоль реки. Вести кочевую жизнь все-таки было лучше, чем попасться в руки Уаскару или сгинуть в море, а после бегства из Кито отряд к ней уже привык.

Так они шли дальше, продвигаясь вглубь суши, не выбирая дорог и поселений, пока не оказались в городе под названием Толедо.

12. Толедо

Они сразу полюбили этот город, примостившийся на скалистом холме, похожем на женский сосок.

Каменный мост, перекинутый через ущелье, где протекала Тежу, зубчатые стены, опоясывающие цитадель, храм, ощетинившийся под сводом небес, и внушительный дворец, словно поставленный на вершину горы гигантской рукой Виракочи.

Толедо предстал перед путешественниками неприступной крепостью, но стражи у ворот при виде кортежа инки отступили и пропустили их без лишних вопросов.

Отряд Атауальпы растекся по узким улицам. Лавок здесь было много, но сам город казался совершенно пустым. Затем они услышали какой-то гул, и он привел их на широкую площадь, где собрались все жители. Видно было, что повод особый.

Зрелище озадачило китонцев. Даже Атауальпа, снискавший славу и уважение тем, что умел не терять царственное самообладание перед самыми удивительными вещами и ситуациями, не скрыл легкого удивления.

Посреди площади, запертые в клетке, стояли мужчины и женщины: им на головы нахлобучили остроконечные колпаки, одеты они были в робы, кто — в желтые, а кто — в черные, на робах красной краской были нарисованы кресты и языки пламени. На желтых пламя смотрело вниз. У некоторых на шее была веревочная петля. Каждый держал в руке высокую незажженную свечу. Рядом стояли черные ящики и куклы в человеческий рост.

Перед ними вокруг большого белого креста, явно поставленного здесь не случайно, выстроились постриженные мужчины, немного похожие на тех, которые были в Лиссабоне: они слушали своего собрата, произносившего длинную речь и показывавшего гневным пальцем на околпаченных в клетке.

Рядом Игуэнамота заметила местных касиков: их выдавали хорошо пошитые одежды и стать. Одна молодая светловолосая женщина напоминала Каталину: те же осанка и взгляд. У лысого мужчины в красном платье, рядом с ней, лицо было настолько иссохшим и костлявым, что он походил на мумию. Позади стояла вооруженная стража, по всей видимости призванная их защищать.

На оставшейся части площади колыхалась тесная толпа и, внимая долетавшим с помоста словам, через ровно отмеренные промежутки принималась петь и чуть ли не танцевать.

Игуэнамота плохо понимала эту странную речь, а иногда язык и вовсе становился ей незнаком, так что даже общий смысл оставался непонятен. Людей в колпаках заставляли от чего-то отречься, но ради чего все затеяно, она уловить не могла. Они по очереди выступали вперед и повторяли, когда им задавали вопросы: «Si, yo creo»[87], — кроме тех, у кого во рту был кляп.

При всей торжественности ритуальный смысл церемонии ускользал от кубинской принцессы, да и от ее спутников тоже.

К ней робко приблизился какой-то юноша, бедно, но опрятно одетый, и уставился на ее наготу под покрывалом из летучей мыши. Пока песнопения летели в небеса, она попыталась расспросить его, что все это значит. Робкий юноша попятился, но, в отличие от священнослужителей, взгляд он не прятал.

Судили conversos[88] по подозрению, что они хранят верность своей прежней религии — иудейской. Или, вполне возможно, магометанской, а еще они могли быть иллюминатами или лютеранами, хотя в здешних местах последние попадались редко. Некоторых судили за непристойные речи, богохульство, суеверие, двоебрачие, содомиюили колдовство (иногда пунктов обвинения было несколько), но в этом случае наказание полагалось более мягкое: пеня, хлыст, тюрьма или каторга. Юноша объяснил, что если пламя направлено вниз, значит, удалось избежать костра. Он указал на одного из людей в колпаках, ему вменялось в вину, что он жарит пищу на оливковом масле вместо сала. Во всяком случае, так она перевела Атауальпе, хотя не была уверена, что точно поняла, в чем тут преступление. Песнопения продолжались.

Со слов юноши выходило, что все судьи — ядовитые гадюки, а их матери привыкли торговать своим телом, но все же одного из них он уважал, ведь тот учился в городе под названием Саламанка, где все отдано наукам и, по его словам, поддерживаются любые знания, какие только есть в мире.

Всеобщему обозрению явили зеленый крест, который до этого был накрыт черным полотнищем. Затем главный судья обратился к трибуне с касиками.

Молодая светловолосая женщина была королевой этой земли, а человек-мумия в красном платье — ее министром.

Церемония тянулась так долго, что участникам, судьям, обвиняемым и знати принесли еду.

Затем вооруженные люди увели приговоренных в черных робах, а заодно унесли черные ящики и кукол в человеческий рост. Атауальпа из любопытства пошел за этой процессией. Но не изволил сообщить полководцам о своих намерениях, поэтому Руминьяви велел остальным ждать, а сам отправился с ним, как и Игуэнамота: она решила, что к ней указание не относится; робкий юноша-левантинец поплелся за ней.

Они вышли на другую площадь, где стояли столбы с кольцами, обложенные вязанками хвороста. Сначала солдаты разожгли костры, в которые бросили ящики и кукол в человеческий рост.

Затем привязали приговоренных к столбам.

По странной логике, недоступной китонцам, некоторых удушили, прежде чем придать пламени, — робкий юноша объяснил, что это такой акт милосердия, — но остальных, чьи преступления, видимо, были серьезнее, сожгли заживо. Всем посылали знак, который рисовала перед странниками Каталина, — тем самым жестом от лица к груди.

Человеческие жертвоприношения не были инкам внове. Однако нам известно, что, хоть Атауальпа и пытался казаться бесстрастным, в глубине души он был глубоко потрясен, наблюдая, как корчатся в предсмертных судорогах тела и кричат казнимые.

До поздней ночи толпа оставалась на площади и смотрела, как догорают костры.

Появление китонцев не могло и дальше остаться без внимания. За ними прислали, чтобы представить их королеве.

Звали ее Изабелла[89], она была сестрой Жуана, короля Португалии, но, как и Каталина, говорила на кастильском, так что Игуэнамота ее понимала. Положа руку на сердце, следует сказать, что красотой она превосходила невестку, да и наряд у нее был богаче. Супруг ее властвовал над Испанией и далекой территорией, которую она называла Священной Римской империей германской нации: править ею он должен был, находясь в стране, где родился, к северу отсюда, и защищать от другой противоборствующей империи, лежавшей на востоке.

Брат отправил ей послание и предупредил о прибытии индейцев с запада. Она хотела оказать им теплый прием, полагая, что имеет дело с посольством из Сипанго или Катея[90]: поэтому, — сказала она со смехом, — приходится признать, что земля круглая.

Атауальпа наблюдал за постриженными, слушавшими этот разговор, и ему показалось, что они чем-то недовольны или, во всяком случае, насторожены, особенно человек-мумия в красном платье. Один из них, называвший себя obispo и inquisidor[91] и откликавшийся на имя Вальверде[92], спросил, признают ли они Santa Trinidad[93]. Атауальпа изволил ответить, что не знает ее. Последовала долгая пауза.

Китонцев поселили во дворце и позаботились об их животных.

На следующий день гости отправились бродить по улицам, вызывая неуемное любопытство жителей, вероятно насытившихся вчерашней церемонией и еще не вполне отрезвевших.

В свите Атауальпы был рыжеволосый кузнец по имени Пука Амару. Он заметил, что качество оружия, изготовленного мастерами Толедо, почти не уступает изделиям из Ламбаеке. Доложил об увиденном Руминьяви, и тот поручил ему привести в порядок оружие, которое у них было. Пука Амару принялся собирать топоры, мечи, копья, булавы с наконечниками-звездами — все это он нес к местным кузнецам, которые восхищались такой тонкой обработкой железа. Вместе они что-то смазывали, точили, заменяли детали. Для Пука Амару как нельзя кстати были хорошие инструменты — отменные рашпили, резцы, кузнечные меха, и его подмастерья обрабатывали железо на удобных наковальнях. Толедские мастера с интересом рассматривали тяжелые булавы-звезды. Нравились им и вытянутые топоры — здесь делали похожие и называли их alabardas[94]. Китонцам, в свою очередь, они показывали ровные шпаги с крестообразными гардами и гнутые сабли, напоминавшие длинные мачете. С этого, если не считать черный напиток с красным отливом, и начался культурный обмен между китонцами и жителями Нового Света. Впрочем, в Толедо черный напиток был не менее вкусен, чем в Лиссабоне. Молодые дамы из свиты Атауальпы вспоминали ужас в глазах тех постриженных, которым они захотели отдаться в Лиссабоне. Зато в Толедо мужчины и женщины быстро перемешались.

Но ладили они недолго.

Вопрос Святой Троицы, похоже, всерьез волновал местных священнослужителей, входивших в особый совет — его называли Супрема[95]. Они упорно желали знать, верит или не верит Атауальпа, что некий Иисус — это сын Божий. Атауальпа велел ответить, что Виракоча давным-давно создал этот мир, но что касается лично его, то в Пачакамака, сына Солнца и Луны, он больше не верит. Ответ был дан искренне, но, судя по всему, привел членов совета в замешательство: они не проронили ни слова и только искоса поглядывали друг на друга.

Было решено, что китонцы дождутся возвращения короля Карла[96], супруга Изабеллы, которому должны были незамедлительно сообщить о прибытии Атауальпы и его свиты. Между тем священник-мумия, носивший имя Тавера[97] и титул кардинала, явно не одобрял, что послали за королем: по его мнению, в северных землях, которые он называл Нижними[98], у государя были дела поважнее.

Иного мнения была королева Изабелла, желавшая возвращения супруга. Она попросила совет Супремы, и прежде всего священника Вальверде, чтобы они соблаговолили не докучать гостям. Просьба прозвучала весьма любезно, но Супрема не очень-то желала повиноваться. Вопросы продолжались: сколько таинств, соблюдают ли целибат служители культа. Атауальпа велел ответить, что в его стране делами божественными ведают только жрицы. Избранные девы посвящают себя культу Солнца и служат императору. Совет, весь до единого, аж вскрикнул. Дабы уладить недоразумение и не желая никого возмущать, Атауальпа направил к ним самую истовую жрицу из своей свиты, чтобы она пояснила, как устроен культ, раз уж они, как можно догадаться, проявляют к нему столь живой интерес. Ее не приняли.

Вскоре люди Кискиса стали докладывать, что по городу поползли слухи: поговаривают, будто гости на самом деле Morosили Turcos[99]. Часто произносилось слово hereticos[100], и Кискис понимал, что оно не хвалебное.

Как-то вечером одна старуха шепнула Игуэнамоте, что Супрема решила на заре взять их всех под стражу и что их сожгут, как тех conversos. Старуха была еврейкой, у нее на глазах погибла на костре вся ее семья. Остался только сын.

Игуэнамота поспешила передать этот рассказ Атаульпе. Собрался совет с участием полководцев и Койи Асарпай. Китонцы видели: что-то серьезное происходит между последователями разных вер — всеми этими евреями и выкрестами, морисками, которые притом оставались магометанами, лютеранами, старыми и новыми христианами. Они не вполне понимали, что стоит за всеми этими историями про приколоченного гвоздями бога и почему надо жарить на сале, но было ясно — все это задевает левантинцев за живое, что только подтвердила церемония с кострами.

Продумали план действий. Супрему решено было обезвредить. Как и стражу. Эскорт королевы и Таверы тоже. И всех солдат, находящихся в городе. А раз так, то и всех жителей, ведь предвидеть их реакцию невозможно, но, судя по донесениям разведчиков Кискиса, добра от них ждать не приходилось.

Игуэнамота возразила: не все такие и, кроме еврейской старухи, которая пришла их предупредить, среди жителей найдутся будущие жертвы Супремы.

Койя Асарпай ее не поддержала: раз уж они рано или поздно станут жертвами, незачем делать для них исключение. Да и убить их сейчас будет милосерднее — так они не попадут на костер.

Но Чалкучима заметил, что все эти выкресты, мориски, колдуньи, двоеженцы, иллюминаты и лютеране, кем бы они ни были, — возможные союзники, которых пока что у китонцев нет совсем, и других искать не приходится.

Кискис спросил, как в таком случае узнать, кого трогать не следует.

Игуэнамота предложила простой способ: жест рукой от лица к груди делают только христиане. Это у них на все случаи жизни, а если вспомнить испанцев, которых она знала в детстве, так те особенно усердствовали, когда чувствовали приближение смерти. Зато попавшие на костер не были добрыми христианами, это и вменялось им в вину.

Руминьяви сказал: значит, не будем трогать тех, кто не делает этот жест, и убивать всех остальных.

Атауальпа решил — так тому и быть, по мере возможности.

Всем раздали оружие и тайно подковали лошадей. Все, включая знать, женщин и детей, способных держать топор, приготовились к битве. Не для того они проделали весь этот путь, избегли мести Уаскара, пережили все бури, чтобы в результате их зажарили, как куи на вертеле, или задушили волосатые дикари.

Незадолго до рассвета Кискис подал сигнал.

Сначала разделались с конюхами, затем перебили дворцовую стражу, а священнослужителей и касиков посадили под замóк. Королеву заточили в ее покоях. На солдат напали внезапно и многих успели убить, прежде чем они сообразили, что надо защищаться. У трупов забрали огненные палки. А когда на крики повыскакивали из домов жители, ринулись на лошадях по улицам.

Это была великая резня. Шпаги Толедо и топоры Ламбаеке кололи и рубили, не разбирая ремесла, возраста и пола. Людей резали прямо в жилищах. Кто пытался защищаться, натыкался на клинок, как и все остальные. Некоторые укрылись в храме, который они называли собором. Кискис его поджег. Приколоченный бог на помощь им не пришел.

На робкого юношу, который заговорил с Игуэнамотой, навалились скопом. Он пытался спрятаться под крыльцом, потом во внутреннем дворе, но разъяренный отряд китонцев вытравил его оттуда. Он стал убегать по крышам, поскользнулся и свалился на мостовую. Смерть нагоняла его с воинственным кличем, он это чувствовал. Пука Амару, с которым они столкнулись нос к носу, ударом тяжелой булавы с наконечником-звездой раздробил ему плечо. Но раненый юноша, которого вела жажда жизни, сумел подняться и, точно загнанный зверь, вновь бросился наутек.

Пока продолжалась бойня, Атауальпа явился к членам Супремы. Он спросил, зачем они собирались уничтожить его вместе со всей свитой, — они заголосили наперебой, тыча пальцами в изображение приколоченного бога, висящее на стене. И неистово чертили рукой все тот же знак. Некоторые, как громом пораженные, падали на колени и бились в судорогах.

Он хотел было им объяснить, что бог, требующий жечь людей живьем, какое бы преступление они ни совершили, это дурной бог, ведь тела умерших полагается сохранять, чтобы они могли продолжить жизнь после смерти, так что такому богу не стоит и поклоняться.

Но рядом с ним не было Игуэнамоты, его слова никто бы не перевел, и он решил, что проще их всех казнить, — чтобы выставить их головы напоказ в назидание другим. Священник Вальверде умер, посылая проклятия, содержание которых никто так и не узнал.

Отлучилась кубинская принцесса, потому что хотела проследить, чтобы никто не потревожил предупредившую их старуху. Та жила с сыном в квартале, где почти никого не тронули: китонцы заметили, что здесь не делают жест рукой.

Вдруг до нее донеслись крики, послышался цокот копыт. Кто-то окровавленный бросился к ее ногам, за ним сворой гнались китонцы — их вел за собой рыжеволосый кузнец. Она узнала робкого юношу и велела преследователям оставить его. Пука Амару не собирался подчиняться чужеземной принцессе и заявил: приказ есть приказ — надо выполнять. Но Игуэнамота шагнула навстречу и уперлась грудью в острие меча, который он выставил. Он знал, что трогать ее нельзя, иначе — верная смерть. Поэтому воины с неохотой повернули назад.

Игуэнамота наклонилась к юноше, он еще дышал. Она спросила:

— Como te llamas?[101]

— Педро Писарро[102], — еле слышно прозвучал ответ.

Она решила, что если он оправится от ран — будет ее пажом.

За два часа они убили больше трех тысяч человек.

По возвращении во дворец Игуэнамоту позвали к Атауальпе — нужно было снова переводить. Он велел привести королеву и взятых под стажу касиков и спросил, зачем они собирались его убить; те ответили, что они ни при чем, их втянули в свои дела инквизиторы Супремы; святая инквизиция им не подчинена, а король Карл ни за что не одобрил бы подобное злодеяние, если бы ему сообщили.

Упрекнув пленников в вероломстве, Атауальпа вернул им свободу, и на следующий день город вновь наполнился людьми, всюду были женщины и дети, как будто ничего чрезвычайного не произошло.

Они провели в Толедо еще две недели, и в это время в городе и окрестностях царил полный мир: оживление на улицах не позволяло заподозрить убыль населения, дела велись, рынки гудели, как обычно. Лишь головы священников, выставленные на главной площади, напоминали о недавних событиях.

Но Атауальпа был в ответе за свой народ, и даже если число его подданных теперь не превышало двухсот, он должен был решить, как действовать дальше. Инка приказал сжечь большой зеленый крест, участвовавший в церемонии инквизиторов, но счел, что мудрее будет покуда не срывать бесчисленные изображения приколоченного бога.

Он напомнил королеве и ее министру Тавере о своем желании встретиться с королем Карлом. Королева ответила, что ее супруг отправился защищать большой город на Востоке, которому угрожает враждебная империя турок, но гонцы уже высланы и сообщат ему об иноземцах.

Следовало ждать, но Атауальпе было известно, что ожидание — злая мачеха: она губит моральный дух войска, особенно когда брачуется с бездействием.

К тому же Чалкучима заметил, что лучше бы все-таки не оставаться в городе, где они только что перерезали три тысячи жителей.

Кискис предложил отправиться навстречу Карлу, но Руминьяви был против: если из бедствия в Лиссабоне и начавшегося у них на глазах хаоса удалось извлечь выгоду, то ситуация войны, когда им ничего не известно ни об участвующих в ней силах, ни о местности, ни тем более обо всех обстоятельствах, таит много неопределенного и опасного — тем более для отряда, в котором далеко не все — настоящие воины, пусть даже так или иначе приняли боевое крещение в борьбе за жизнь, длящейся больше года.

С этим они предстали перед королевой: было условлено, что она даст им аудиенцию — они пожелали, чтобы все атрибуты королевской власти соответствовали протоколу, притом что понятия не имели, какие здесь приняты условности. Атауальпа украсил себя золотым нагрудником и облачился в длинный плащ из белой альпаки, чем впечатлил левантинцев, но первым взять слово не решился. Тогда Игуэнамота сказала, что они отправляются в путь и им нужен охранный лист.

— Adonde?[103] — спросила королева.

— В Саламанку, — ответила кубинка.

Королева бросила обеспокоенный взгляд на своего министра-мумию. Кардинал Тавера поинтересовался причиной такого выбора. Игуэнамота ответила, что они хотят использовать время, пока не вернулся король Карл, для изучения истории и обычаев Кастильского королевства и вообще — Нового Света.

— Barbari student![104] — произнес Тавера, закатив глаза.

Как бы то ни было, спорить левантинцам в тот момент не приходилось. Охранный лист был выдан вместе с рекомендательными письмами, адресованными самым видным богословам Саламанки.

К Игуэнамоте пришла старуха, шепнувшая ей об опасности. Она хотела остаться с китонцами, как и ее сын, а с ними — еще два десятка человек. «Cubanos! Cubanos!»[105] — твердила она. Атауальпа, слушавший и не понимавший ни слова, догадался, что для старухи, как и для большинства повстречавшихся им левантинцев, не исключая королеву и кардинала, все они — кубинцы, такие же как их переводчица. Он пожелал знать, почему эти люди хотят идти вместе с ними. Старуха сказала Игуэнамоте, что, как только они уйдут, появятся новые инквизиторы и снова станут их преследовать.

Так Атауальпа получил первое пополнение: несколько затравленных семейств выкрестов, горстка бледных еретиков с горящим — или потухшим — взором и юный Педро Писарро, который был еле жив.

13. Македа

Молодой правитель всегда находил если не цель, ради которой они могли бы забыть о себе, то хотя бы точку, направление, импульс, чтобы объединить своих подданных, направить, придать им сил; вот и это невозможное, немыслимое странствие сначала привело их к стенам Куско, а затем безвозвратно от них отдалило, и, коснувшись было пупа земли, они отправились на самый ее край; но никогда все это не превращалось лишь в бесцельное блуждание — во всяком случае, китонцам ни разу не довелось по-настоящему это осознать, а иначе они один за другим уж верно пристали бы к берегу умопомрачения. В жилах Атауальпы текла кровь Пачакути, она-то доселе и подсказывала ему решения, ведь он еще не был знаком с политической философией левантинца из Флоренции[106], чей труд только подтвердит, что он настоящий государь — есть у него этот дар, унаследованный от Великого преобразователя, как называли его прадеда.

По пути в Саламанку они остановились у ворот небольшого города под названием Македа. Не сомневаясь, что слухи о резне в Толедо успели распространиться по округе, Атауальпа расположился за городскими стенами и отправил в крепость Кискиса — как всегда, на разведку, а с ним Игуэнамоту, ведь она знала язык.

Жители собрались в храме. Кискис и Игуэнамота, старательно скрыв наготу плащами, стали свидетелями странной сцены, происходившей внутри. Какой-то постриженный, стоя в деревянной клети, наставлял довольно нерадивую аудиторию. Зрелище мало походило на торжественную церемонию, завершившуюся в Толедо кострами: не было здесь ни той пышности, ни суровой значительности.

Постриженного вдруг перебил человек со шпагой на поясе и осыпал его бранью. Игуэнамота разобрала не все, но поняла с его слов, что постриженный не тот, за кого себя выдает. Они начали поносить друг друга и продолжали до тех пор, пока постриженный в своей клети не пал на колени со сложенными ладонями и, подняв глаза к небу, принялся молить бога за него заступиться.

В тот же миг человек со шпагой рухнул как подкошенный, забившись в падучей, у рта его выступила пена. Присутствовавшие при этом левантинцы перепугались и в полном смятении стали молить постриженного снять заклятие. Тот смилостивился, вышел из клети, проложил себе дорогу сквозь толпу и склонился над припадочным. Он коснулся его головы каким-то свитком, произнес несколько непонятных слов, и судороги тотчас прекратились.

Придя в себя, человек со шпагой поспешил засвидетельствовать свое почтение и удалился. Едва это случилось, толпа бросилась к постриженному, протягивая ему медные и серебряные монеты. Все повторяли слово, которое кубинка не понимала: «Indulgencia»[107].

Кискис и Игуэнамота были впечатлены могуществом приколоченного бога (если они все правильно поняли, и постриженный именно его призвал покарать обидчика). Они доложили о происшедшем Атауальпе, который, как обычно, не выказал и тени смущения. Однако счел, что правильно будет оценить опасность. Моральный дух его войска и так расшатался, не хватало еще, чтобы его подрывали сверхъестественные и, вероятно, враждебные силы. Но как в этом разобраться? После Толедо Атауальпа хотел, чтобы о нем позабыли, и не собирался посылать за этим постриженным колдуном. Ему нужно было временно ограничить общение с местными. И тут он вспомнил, что к ним примкнули левантинцы.

Юный Педро Писарро, которого Игуэнамота спасла от расправы, понемногу оживал. Вечерами он рассказывал ей предания своей земли, которые она переводила женам и сестрам Атауальпы. Игуэнамота описала ему сцену, которую наблюдала в храме Македы, и спросила, где этот постриженный черпает силу. Педро Писарро внимательно выслушал свою покровительницу и негромко рассмеялся.

— Видели вы двух мошенников, — сказал он, — они заранее договорились разыграть эту комедию с единственной целью — вытянуть из горожан деньги. Священник торгует индульгенциями, то есть продает верующим грамоты, которые сам же и составляет — должно быть, на площадной латыни: покупая их, якобы можно искупить грехи и спасти душу. Уверен, что альгвасил[108], притворившийся, будто хочет призвать его к ответу, получает свою долю от прибыли этого нехитрого предприятия.

Игуэнамота перевела, ничего толком не поняв. Китонцам хотелось знать другое — что это за умение поражать недругов на расстоянии, которое постриженный, видимо, обрел через своего приколоченного бога, и как таким даром управляют. Тогда Педро Писарро, будучи юным, но смышленым малым, объяснил иначе, нарисовав следующую картину: «Если сегодня после захода солнца вы вернетесь в город, то наверняка застанете вашего священника дома и увидите, как они с подельником чокаются за здравие легковерного народа, для которого у вас на глазах было разыграно веселое представление. — И добавил, прежде чем повернуться на лежаке и уснуть в изнеможении от ран: — Сколько похожих трюков проделывают эти мошенники с простыми людьми!..»

Таким стал их первый урок в Новом Свете.

14. Саламанка

Эскалона, Альморокс, Себресос, Альвила… Были еще города и еще люди. Стаи бродячих псов, нищие, всадники, процессии с деревянными крестами. Вдоль дорог, совсем как в Тауантинсуйу, склонившиеся к земле крестьяне разгибали спины и провожали их взглядом.

Вечерами Педро Писарро рассказывал им о Роланде и Анджелике, о Ринальде и его верном скакуне Баярде, о Брадаманте и гиппогрифе, о Руджьере, Феррагусе, потерявшем шлем, и о драме Олимпии и фризского царя Кимосха[109].

А еще о том, как сериканский царь Градасс взял в плен самого императора Карла Великого, но затем потерпел поражение от Астольфа с его волшебным копьем: Атауальпа помнил, как в самом начале междоусобной войны его схватили воины Уаскара и как потом он бежал, так что этот фрагмент он слушал внимательно. И попросил повторить ему описания аркебуз из рассказов о злоключениях Олимпии. Он хотел все знать о пищалях, фоконах, бомбардах, ведь они были невыдуманными, а Педро Писарро уверял, что, в отличие от непредсказуемого приколоченного бога с его карами, молния из этих орудий, если научиться ими пользоваться, будет всегда ударять в нужный момент. Юноша также говорил, что сам хоть и молод, но от своих дядьев и кузенов кое-чему научился в военном деле. Во время стоянок, когда весь остальной отряд располагался на ночлег, воины под его присмотром упражнялись с огненными палками. Кискис считал, что от них больше шума, чем толку.

Игуэнамоте нравился этот сообразительный юноша, которого она взяла под свое крыло. Атауальпа ценил его за знания, которые он мог ему дать об этом крае и мире. Так инка узнал, что Испания воюет со страной под названием Франция.

Они взяли с собой маленького арапчонка, встреченного на постоялом дворе в Техаресе. Его мать была служанкой, обращались с ней плохо — ребенка пожалели жены Атауальпы.

Наконец на горизонте показалась Саламанка. Перед ними предстал город, превосходящий по красоте Толедо. Руминьяви не без опаски, но зато со всеми почестями предъявил местным властям охранный лист. И снова их вверили заботам постриженных — очевидно, эта категория населения занималась самой разнообразной деятельностью: поклонением местному божеству, производством черного напитка, хранением и поддержанием в должном виде говорящих листов. Они были и священниками, и архивариусами, но также амаута, поскольку спорили о таинствах этого мира и рассказывали бесчисленные притчи, и даже аравеками[110], ведь некоторые из них практиковались в поэзии и весьма искусно выстраивали комбинации стихов и строф. Кроме того, они много пели и всегда хором, выводя плавные и строгие мелодии, и никакими музыкальными инструментами, помимо собственного голоса, не пользовались. И хотя как будто бы ими дан обет бедности, занимали они — как и в Лиссабоне — самые роскошные здания.

Студенты, которых в городе было много, развлекались тем, что выискивали на портале одной из таких обителей каменную лягушку, спрятанную в завитках лепнины. Атауальпа остановился рассмотреть сие творение, но лягушку не увидел. Нищий слепец, сидевший возле портала с протянутой рукой, произнес, обращаясь к нему: «Quien piensa que el soldado que es primero del escala tiene mas aborrecido el vivir?»[111] Поскольку Верховный инка вышел из паланкина, он не возмутился таким обращением и попросил Игуэнамоту перевести (хотя сам уже начал понимать обрывки кастильской речи).

Странные вещи говорил этот попрошайка: «Ни одна книга, кроме какой-нибудь уж слишком отвратительной, не должна быть уничтожаема или отвергаема, все должно быть доведено до всеобщего сведения, в особенности если это нечто безвредное, нечто такое, из чего можно извлечь пользу».

Сопровождавший их постриженный хотел было заставить слепца замолчать, но Атауальпа подал знак рукой: это ни к чему. Нищий продолжил разматывать клубок своей туманной мысли: «В противном случае писали бы лишь немногие и только для одного какого-нибудь читателя, ибо писательство дается не легко, и те, кто этим делом занимается, желают быть вознаграждены — не столько деньгами, сколько внимательным чтением их трудов, а если есть за что, то и похвалами, по каковому поводу Марк Туллий Цицерон говорит: „Почести питают искусства“».

Педро Писарро, которому довелось кое-чему поучиться, стал шепотом объяснять, что Цицерон был великим амаута и жил очень-очень давно.

«Неужели вы думаете, что солдату, первым взобравшемуся на штурмовую лестницу, более, чем кому-либо другому, опостылела жизнь? Разумеется, нет, — только жажда похвал заставляет его подвергаться опасности, и точно так же обстоит дело в искусствах и в словесности».

Словно почувствовав, что здесь есть постриженный, слепой старик повернулся к нему: «Хорошо проповедует богослов, пекущийся о людских душах, но спросите-ка его милость, огорчает ли его, когда ему говорят: „Ах, ваше преподобие, какой же вы прекрасный проповедник!“?»

Слепец громко расхохотался. Атауальпа снял одну серьгу и положил ее в руку нищему. Они пошли дальше, постриженный все твердил об index, heretico и auto de fe[112].

Атауальпа и тем более Игуэнамота не переставали удивляться, заметив, что одни жители полнотелы и пресыщены всевозможными благами, а другие их собратья просят милостыню, обивая пороги, и тощают от голода и нищеты. Атауальпе и тем более Игуэнамоте казалось странным, что неимущие готовы терпеть подобную несправедливость, не пробуют вцепиться тем, первым, в глотки и не поджигают их дома.

Педро Писарро умел расшифровывать говорящие листы. К нему в руки попал некий труд, тайно переведенный одним постриженным и распространявшийся из-под полы; отрывки из него юноша зачитал императору инков и его кубинской спутнице: «Ибо когда гранды видят, что не могут более противостоять народу, они выдвигают кого-либо из своей среды и делают его государем, чтобы за его спиной удовлетворять свои аппетиты»[113].

Это был политический трактат, недавно доставленный из края под названием Флоренция, и молодой Атауальпа, впитавший мудрость предков, почувствовал, что из сочинения можно извлечь пользу на будущее, ведь было там и такое: «Кроме того, грандам нельзя угодить достойным способом, не причиняя людям обид, а народу — можно, ибо у народа, который только не хочет быть угнетаем, цель более достойная, чем у грандов, которые сами хотят угнетать».

Не то чтобы молодой император чрезмерно заботился о счастье простолюдинов. Он, глазом не моргнув, мог вырезать и мятежных каньяри, и подлых псов из Тумбеса[114], как сам он любил их называть, и точно таких же псов из Толедо. Но он чувствовал ответственность перед своим народом, пусть его численность не превышает двухсот человек, бежавших из Чинчайсуйу. Чтобы их спасти, ему предстояло встретиться лицом к лицу с могущественными и многочисленными недругами, в борьбе с которыми нужно разыграть замысловатую политическую партию, пользуясь всеми местными преимуществами, тончайшим пониманием баланса и расстановки сил. Этот Никколо Макиавелли показался ему неплохим советчиком.

Кискис проводил время, склонившись над картами этих мест: он хотел знать, как стоят горы, где пролегают долины и есть равнины, разбирался в особенностях рек и болот. Велики были его старания.

Чалкучима постигал дисциплину, ведающую применением законов и наказаний, — наставлял его постриженный, пользовавшийся здесь громкой славой, его звали Франсиско де Витория[115].

Игуэнамота училась у своего юного протеже расшифровывать говорящие листы — он стал ее наставником и, говорят, даже больше.

Атауальпа увлеченно осваивал запутанную историю местных королей.

Всех озадачивали объяснения постриженных касательно преданий, заключенных в говорящем футляре: их цитировали по любому поводу, с футляром почти не расставались и поклонялись ему одержимо. Структура духовной организации, которой они принадлежали, также оказалась бесконечно сложной. И все же две вещи китонцы поняли: есть место под названием Рим — оно внушает наивысшее благоговение, и есть священник по имени Лютер — этот вызывает просто бурю чувств. Даже Франсиско де Витория, казавшийся воплощением мудрости, невольно вспыхивал, когда слышал об этом своем собрате. Атауальпа и его подданные никак не могли уловить суть этой распри, но размах у нее, надо полагать, был немалый, раз привел к настоящим войнам где-то на севере.

Одно предание им особенно не понравилось: это была история пастуха, у которого бог отнял все: жену, детей, скот, здоровье, скопленное состояние, — и сделал это играючи, поспорив с неким демоном, словно от скуки или из гордыни — чтобы испытать благоверие несчастного и показать, насколько тот предан ему, что бы ни случилось. Китонцы сочли такого бога беспечным, а то, что в результате он вернул бедному пастуху все имущество, жену, детей, скот (и умножил все это, будто извиняясь за злую шутку), только добавило к нему недоверия. Виракоча никогда не затеял бы столь наивную и жестокую игру. Что до Солнца — этот бог в своем невозмутимом движении выше подобных ребячеств.

Зато ритуал мессы был любопытным. Орган поражал слух и проникал в сердца. Юные Куси Римай и Киспе Сиса придумали игру — они учились осенять себя крестным знамением и говорили, что хотят пройти обряд крещения.

Так сменяли друг друга дни, в Саламанке постриженные охотнее, чем в Лиссабоне, соглашались иметь дело с китонскими девами. Девы иной раз беременели. Постриженные заболевали.

Атауальпе нравилось слушать рассуждения Франсиско де Витории о естественном праве, позитивной теологии, свободной воле и других понятиях, в которых не так легко разобраться, а поскольку Верховный инка тогда еще очень плохо владел кастильским, его представления обо всем оставались лишь фрагментарыми, и потому у диалога были границы.

Но вот однажды до них дошла новость о возвращении Карла V. Педро Писарро до того очаровал их своими историями паладинов, что они рассчитывали встретить Карла Великого, императора франков, и его племянника Роланда с верным Дюрандалем[116]. Впрочем, и этот Карл был совсем не прост — в чем им вскоре предстояло убедиться. Его армия — обещалось, что это будет нечто громадное — подходила к Саламанке, а впереди нее летели слухи о славных делах на далекой чужбине. (Реальность была не столь однозначной, но это выяснится позже.)

Было решено отправить навстречу посольство. Возглавлять его поручили Чалкучиме и Кискису. А вот Игуэнамоте сопровождать их Атауальпа не позволил: нечего ей быть Анджеликой при этом Карле. Вместо нее толмачом отправили одного постриженного, проявившего интерес к языку кечуа. В любом случае посольство было прежде всего предлогом для разведки. Но Чалкучима счел нужным взять с собой пуму Атауальпы и несколько попугаев, на всякий случай.

15. Карл

Три десятка всадников двинулись в путь. Один раз дорогу им преградила река — они перешли ее вброд. Затем показался лагерь. Большие шатры покрывали равнину. Неужто об их приближении знали? Солдаты в пышных панталонах расступились, чтобы их пропустить. Лошади пробирались сквозь лес копий и знамен. Их встретил лысый человек с седой бородой: на нем была накидка из черного меха, на шее — серебряная цепь, на левой руке — перстень с красным камнем. Он пригласил Кискиса и Чалкучиму в шатер, охраняемый караулом из четырнадцати солдат, вооруженных с головы до ног. Оба полководца спешились и вошли внутрь, взяв с собой лишь толмача, попугаев и пуму на поводке.

Внутри в деревянном кресле в окружении придворных восседал Карл V. Борода у него была черная, камзол красный, чулки белые. Гостей поразила его крокодилья челюсть и длинный, как у тапира, нос. Чалкучима сделал было шаг вперед, желая подарить ему попугаев, но перед ним тут же выросли два стражника. Птиц унесли, и полководцы решили, что их дар принят, хотя монарх не произнес ни слова и даже мельком не взглянул на разноцветное оперение. Рот у него был приоткрыт — кто знает, где он витал. У его ног лежал длиннолапый белый пес, которого государь машинально гладил. Повисшая тишина нарушалась только рыками пумы, на которые пес отзывался глухим ворчанием, и этот диалог долго никем не прерывался. Оба полководца стояли и растерянно ждали. Наконец, по знаку императора им протянули кубки с очень светлой акой — отпил только Чалкучима. Карлу поднесли золотой кубок, который он залпом осушил. И тыльной стороной ладони смахнул оставшуюся на губах пену. К напитку на серебряном подносе подали зажаренную птицу, от которой король оторвал бедро и принялся методично обгладывать, а китонцы завороженно наблюдали, как на его бороду падают капли жира. Затем он швырнул остатки своему псу и заговорил странным, низким, едва слышным голосом. Он хотел знать, действительно ли, как написала его супруга, люди Атауальпы прибыли из Индий по Океаническому морю. У него нет сомнений, что их родина — не остров Вера Круш, откуда португальцы везут обожженную древесину: судя по посланиям его сестры, королевы Португалии, его населяют одни дикари-людоеды. Чалкучима попытался рассказать ему о Тауантинсуйу и о войне Атауальпы с братом, но монарх его перебил. Ему показалось, что кстати будет упомянуть о войнах, которые вел он сам против могущественного правителя по имени Сулейман. Чалкучима заверил, что по его желанию Атауальпа со своим войском покорит этого Сулеймана. Карл пронзительно рассмеялся. Свита принялась смеяться вместе с ним, но китонцы не поняли, самодовольный ли это смех, или идея им также показалась безрассудной. Наконец Карл поднялся с кресла, — был он не бог весть какого роста, — и воскликнул, что Атауальпа должен заплатить за надругание, совершенное в Толедо. Осмелев от хозяйского гнева и повинуясь характерному для этого вида инстинкту — подражать, нравиться и защищать, — длиннолапый белый пес вскочил и принялся лаять на посетителей. Только он слишком подался вперед. С шипением, переходящим в рык, пума молниеносно царапнула его по морде. Пес заскулил и попятился. Карл перестал распаляться и наклонился к голове животного. Он что-то тихо говорил ему на незнакомом языке. Повторял: «Sempere, Sempere...»[117] Пес лизал пальцы хозяина. На землю пролилась струйка крови.

Чалкучима сказал, что Атауальпа хочет встретиться с королем Испании и будет ждать его на центральной площади Саламанки перед церковью Святого Мартина.

Лысый седобородый придворный громко возмутился тем, что перечень титулов его господина неполон, и принялся перечислять их, загибая пальцы: император Священной Римской империи, король Испании, герцог Бургундский, но Карл V, склонившись над своим псом, нетерпеливым жестом велел посетителям уйти.

16. Площадь Святого Мартина

Явится ли он? И когда? Находясь в сомнениях, встревоженные слухами жители Саламанки стали покидать город.

Атауальпа собрал совет: постановили, что наилучший выход для китонцев, учитывая их отнюдь не завидное, если не сказать отчаянное положение, — устроить засаду этому испанскому королю. К тому же идти им все равно некуда, так почему не остаться на месте? Атауальпа напомнил, что уже не раз мог всё потерять в противостоянии со своим братом Уаскаром и все же выводил подданных из любых передряг. Но никто — ни его полководцы, ни жены, ни воины — не готов был сравнить смертельную опасность, грозившую им на этот раз, с теми, которые остались позади. Они дошли до конца пути, вот и всё, надежда только на славную смерть. Их ждет подземный мир.

Тем временем Руминьяви начал приготовления. Он поручил Пука Амару собрать стальные шары для пращей, стрелы для луков и весь метательный арсенал, отдавая предпочтение коротким топорам с двойным лезвием — если метнуть такой достаточно сильно и умело, он пробьет самые прочные доспехи. Полководец расставил людей на крышах домов, выходивших на площадь и на ведущие к ней узкие улицы. Велел повесить на лошадей бубенцы, чтобы наводить ужас на левантинцев, а затем запер конницу в церкви Святого Мартина. Все артиллерийские орудия, какие были, распорядился направить на недругов, расположившихся на равнине. И приказал взять Карла живым.

Чалкучиме хотелось верить, что все-таки можно договориться мирно, но Руминьяви его осадил: «О чем ты хочешь договариваться? Какое тут может быть решение? Что мы предложим — сдаться? И на каких услових? Пусть на костре сначала придушат? Подземный мир не примет пепел».

Атауальпа понял, что пора обратиться к людям с речью — без обиняков, не по протоколу, напрямую, ведь им предстояло вместе умереть, пройдя до этого столько испытаний. И он заговорил с ними, как со своими товарищами. «Неужели вы думаете, что солдату, первым взобравшемуся на штурмовую лестницу, более, чем кому-либо, опостылела жизнь?» В истории, — сказал он, — останутся те несколько человек, которые в этом далеком краю поднялись против множества. В монастырях Саламанки времени он не терял. Теперь он мог рассказать им о Роланде в Ронсевальской долине и о Леониде при Фермопилах. Но еще о триумфальной победе Ганнибала над римскими легионами при Каннах. Случись им умереть, подземный мир бога-змея[118] примет их как героев. А может, история прославит отряд из ста восьмидесяти трех бойцов, которые сокрушили империю, покрыв себя славой и богатством. Воспламенившись, бойцы гаркнули «ура» и стали потрясать топорами. Все заняли позиции.

К утру в городе не осталось жителей, кроме нескольких нищих да горстки выкрестов. Бездомные псы дивились такой пустоте. Тишина на улицах напоминала Лиссабон перед бурей. Ожидание давило, как непосильный груз. Я лично наблюдал, как многие китонцы, сами того не замечая, мочились от нахлынувшего страха.

Площадь Святого Мартина очерчивали выстроенные полумесяцем здания, смотревшие на церковь, расположенную с южной стороны. С севера и с запада ее ограничивали каменные дома, причем в северной части они возвышались над аркадами. Восточная сторона просматривалась лучше и была отгорожена только рыночными прилавками и башней с циферблатом, на котором день был поделен на двенадцать шагов. Этот фланг беспокоил полководцев. Лучше бы площадь была закрыта со всех сторон и оставались только узкие выходы под каменными арками, как, например, в Кахамарке. Но рассуждать об этом было некогда. Часовые сообщали, что Карл V уже близко.

Пехотинцы, вооруженные копьями с длинными наконечниками, расчищали путь императору, тот ехал верхом, в окружении свиты, под широким балдахином, развернутым пешими слугами. С каждой стороны — по колонне солдат в цветистой форме с алебардами и аркебузами. Замыкали шествие интендантские экипажи, запряженные лошадьми. Итого тысячи две человек. Главные силы, которые Кискис и Чалкучима оценили в сорок тысяч, остались на равнине. То есть соотношение всего один к десяти. Но, в отличие от Толедо, где помогла внезапность, когда жители спали, на этот раз другая сторона была вооружена и начеку.

Карл был в черных с золотом доспехах и восседал на вороном коне, покрытом красной попоной.

Игуэнамоте поручили выйти им навстречу, одной. Кубинская принцесса сбросила покрывало из летучей мыши и шла под полуденным солнцем обнаженной. Гул всколыхнул ряды солдат. Постриженный, сопровождавший войско левантинцев, подошел к ней и протянул свой говорящий футляр.

— Reconoces el dios único y nuestro señor Jesús Christ?[119]

Игуэнамота взяла у него футляр и, уже зная всё наизусть, ответила:

— Reconozco el dios único y vostro señor Jesús Christ[120].

Затем она насмешливо взглянула на священника и открыла драгоценное содержимое. Прочла:

— Fiat lux, et facta est lux[121].

Вдруг через площадь что-то просвистело, и в шею коню Карла V вонзилась стрела. Тут же более напористый, вибрирующий свист повторился, и коню в голову прилетел металлический шар диаметром не больше толщины пальца. И вот уже небо расчертили такие снаряды — все они летели во всадников. Стрелкам, засевшим на крышах, было приказано сначала убивать лошадей. Они метили в лошадиные морды из луков и пращей. Животные падали одно за другим с горестным ржанием. Послышались крики — кричали одно и то же: «Salva el Rey!»[122] Гвардия встала в каре, заслонив Карла со всех сторон. Это была их первая ошибка.

Вторую допустили аркебузиры, целившиеся в стрелков на крышах: со своих позиций, на таком расстоянии, они расстреляли весь свой запас, никому не причинив вреда.

Тогда церковные двери распахнулись, и оттуда хлынули конные воины-китонцы, вел их Атауальпа. Умение держаться верхом они унаследовали от пращуров и равных себе в этом искусстве не знали. Тактическое чутье и отвага, выкованная за время их одиссеи, решили момент атаки. Копыта лошадей застучали по мостовой; в окружение попал весь отряд левантинцев, еще больше уплотнившись из-за внезапного нападения, так что аркебузирам не хватало места, чтобы перезаряжать оружие: они прижимались друг к другу и натыкались на трупы лошадей, а тем временем часть королевской гвардии образовала внешнее оцепление и выставила вперед копья, чтобы никто не проник внутрь, отчего войско стало напоминать ежа, судорожно свернувшегося в клубок.

Теперь кольцо нельзя ослаблять, пресекая все попытки прорвать окружение. Лансьера, который пытается ранить лошадь и вырваться, бьет саблей по затылку всадник, едущий следом. На солдат без щитов продолжает сыпаться град стрел и метательных шаров, подбираясь к сердцу ежа. «Dios salve al Rey!»[123] Полководцы Карла V окружают его и защищают своими телами.

Испанцы гибнут, но и боеприпасы кончаются, а те, кто еще стоит на ногах, трубят в рога, снятые с трупов товарищей, и зовут на помощь. Оставшаяся на равнине армия вот-вот придет в движение, нужна развязка, иначе все пропало. Быстрое завершение. Руминьяви хлещет своего коня, скачет прямо на копья и, перемахнув через них в умопомрачительном, невероятном прыжке, приземляется за оцеплением из пик; конь топчет людей, а сам Руминьяви разит их справа и слева большим молотом и плющит доспехи, как отбивные.

Брешь пробита, все устремляются туда. В этот миг китонцы превращаются в демонов, жаждущих крови, и топорами прокладывают сквозь живую массу коридор, который должен привести их к королю — они не забыли, что это их цель, но руки-убийцы орудуют неистово, и нельзя поручиться, что все помнят о приказе взять Карла живым.

Атауальпа уже здесь, верхом вместе со всеми попирает живых и мертвых, стремится к центру схватки и в гуще дерущейся толпы различает доспехи короля: они по-прежнему сверкают под палящим солнцем, но гнутся под натиском тел, поэтому инка также принимается рубить саблей всех подряд без разбору — левантинцев, китонцев, ведь он знает, что от жизни Карла зависит, будет ли жить он сам и его воины.

Карл сражается смело, герцог Альба сражается и гибнет подле него от удара шпагой, герцог Миланский[124] сражается и гибнет от удара топором, испанский поэт Гарсиласо де ла Вега[125] гибнет, заслонив своего короля от клинков, которые свистят в воздухе и ищут бреши в доспехах, да и Карла тоже вот-вот настигнет смерть: он падает и под весом своих доспехов не может подняться, точно черепаха, а китонцы готовы его растерзать — набрасываются подобно псам, делящим кусок мяса, и, как трофей, рвут на части его кирасу. Но Карл отбивается, он еще не убит и корчится, как раненый зверь, так что добить его атакующим не так просто.

Наконец до них добирается Атауальпа, но теперь обе армии словно забыли об императорах; воины не слушаются его окриков, их не остановить, приходится хлестать их полотном топора и вздыбливать коня; затем, оказавшись все-таки рядом с королем, он разворачивает животное, спрыгивает и поднимает Карла.

У короля пострадали щека и кисть, из перчатки капает кровь, его облачение сорвано, он полуобнажен, но обхватившая его рука Атауальпы действует, как спасительный магический бальзам: атакующие внезапно пробуждаются от кровавого наваждения, десницы мести замирают. Бой окончен. Солнце по-прежнему опаляет площадь. Большая стрелка на циферблате башенных часов вернулась в исходную точку.

17. «Инкиады». Песнь I, строфа 11

Мне ни к чему тревожить ум заботой

И вымыслам бесплодным предаваться.

Не льстивых муз измышленные оды,

А правды песнь здесь будет раздаваться.

Историей великого народа

Я целый мир заставлю упиваться.

Мы превзошли Руджьера и Роланда,

Пред нами меркнет доблесть Родоманта.

18. Гранада

Говорили и так: дескать, устроив эту засаду, Атауальпа проявил недюжинное коварство, но нужно учитывать угрозы, которые услышали от Карла V посланники Верховного инки после Толедо. К тому же китонцы уже могли наблюдать, как адепты приколоченного бога поступают с теми, кто не разделяет их веру, — видно, они принимают его историю слишком близко к сердцу: недаром священник, подошедший к Игуэнамоте в Саламанке, первым делом потребовал от нее признать эти притчи.

Как бы то ни было, пленение повергло короля Испании в уныние и словно громом поразило Новый Свет.

Атауальпа знал, что спасение китонцев зависит исключительно от жизни их заложника. И решил перебраться из Саламанки в какое-нибудь лучше укрепленное место.

Кортеж прошел через всю Испанию, и всюду зловещей тенью следовала за ним армия Карла — так огромная пума не спускает глаз с куи, которую собралась сожрать. Пришлось столкнуться с несколькими попытками побега, устроенными снаружи, но меланхолия, в которую погрузился король, полностью подавила его волю, что помогло их все пресечь.

Окончив путь, они обосновались в красном замке на скалистом отроге, некогда возведенном последователями соперничающей религии, которые долгое время занимали эти места, пока в недавнем прошлом их отсюда не выгнали. Теперь крепость Альгамбра[126] в Гранаде должна была стать вторым Саксайуаманом.

Внутри, за каменными стенами, был дворец, построенный специально для Карла, но он здесь ни разу не появился. Работы так и не завершили, однако Атауальпа исправил упущение и поселил короля в этом чертоге вместе со слугами, свитой, псом, создав все удобства, подобающие его положению. Из Толедо к нему прибыли супруга и дети. Он постепенно вышел из оцепенения, в сломленном человеке вновь проснулся монарх. Чтобы его поддержать, Атауальпа вернул Карлу все атрибуты власти и занял делами империи. Теперь король неустанно принимал посланцев из разных областей Нового Света, стекавшихся оценить неожиданную, из ряда вон выходящую ситуацию и понять, к каким политическим последствиям она неминуемо приведет. Затем они шли на аудиенцию к Верховному инке. Так ему удалось составить для себя политическую карту континента, в центре которого правил суверен, находившийся в его власти.

Судя по всему, размахом империя Карла V не уступала Тауантинсуйу, хотя была более раздробленной: на юго-западе — Испания, на севере — Нидерланды и Германия, на востоке — Австрия, Богемия, Венгрия и Хорватия, которым угрожал Сулейман, суровый завоеватель во главе другой далекой империи. На юге, недалеко от Испании, но разделенная с ней морем, лежала область, на которую кто только ни посягал, место бесконечных войн — Италия, где жил вождь постриженных, наместник приколоченного бога на земле. Серьезным соперником Карла в борьбе за главенство в Новом Свете был король страны, делившей его империю надвое, — Франции, территория которой, в свою очередь, находилась под угрозой со стороны острова на севере, Англии. Небольшая конфедерация, расположенная в сердце континента, обеспечивала солдатами любые армии — называлась она Швейцария. Соседняя Португалия была королевством мореплавателей, странствующих по океанским просторам в поисках других миров.

На юго-западной оконечности Испании был пролив, его называли Геркулесовыми столбами: он выходил в Океаническое море, которое китонцы умудрились пересечь. На южном берегу пролива начиналась территория мавров, чьих царей прогнали из Испании сорок жатв тому назад. (По расчетам Игуэнамоты, это совпадало с появлением испанцев на ее острове.) Были мавры, оставшиеся в Гранаде даже после поражения их вождей, — таких называли морисками. Они жили напротив Альгамбры, на холме Альбайсин, что на их языке означает «отверженные».

Королевская армия стояла за чертой Гранады, в укрепленном городе под названием Санта-Фе, где собрался испанский двор, пытаясь выработать стратегию выхода из кризисной ситуации, сложившейся из-за пленения короля.

Присутствовали самые влиятельные — после суверена — персоны королевства: советник с ли-цом мумии Хуан Пардо де Тавера, седобородый Николя Перрено де Гранвель[127], встретивший Чалкучиму и Кискиса в лагере Карла, Франсиско де лос Кобос-и-Молина[128], государственный секретарь, носивший на шее большой красный крест с огромным рубином, Антонио де Лейва, герцог Терранова, князь Асколи[129], — он выжил в резне перед церковью Святого Мартина, но ему тогда отказали ноги, потому его оставили на площади, приняв за убитого. Он выступал за немедленный штурм, остальные же считали Альгамбру неприступной — во всяком случае, пока императора Карла удерживают там в заложниках.

Действия в Саламанке позволили китонцам исправить отчаянное положение. Но оно все еще оставалось весьма ненадежным. Атауальпа был доволен победой и весом, который она ему придавала, но понимал, что все преимущества окажутся преходящими, если их не упрочить. Внезапность скоро перестанет работать, а несоразмерность сил по-прежнему представляла собой проблему: они всё еще были ничтожны перед лицом целого мира.

Почтительность, с которой представали перед узником стекавшиеся отовсюду посланцы, обнадеживала Атауальпу: пока король Испании отдан ему на милость, у него в руках ценный товар. Карл сам утвердил его в этой мысли, когда в обмен на свое освобождение предложил оставить в заложниках двух его детей — юного наследного принца Филиппа, пяти лет от роду, и его сестру Марию, годом моложе. Предложение рассмешило Атауальпу. Карл тоже смущенно засмеялся, поглядывая на жену.

Каждого посетителя, которого Карл принимал в своем недостроенном дворце, затем препровождали в смежный дворец, принадлежавший прежним монархам, — там разместился Атауальпа. Он проходил по сумеречным залам и видел девиз Карла V, короля Испании и главы Священной Римской империи, начертанный на белой колонне, выделявшейся в центре керамической инкрустации в синей гамме: Plus ultre, что на ученом языке местных амаута означает «дальше предела»[130], — Атауальпа подумал, что неплохо будет его присвоить. Затем гость шел вдоль длинного огороженного пруда, в котором перевернутыми лодками отражались арки, — его охраняла внушительная красная каменная башня в форме куба с зубчатой окантовкой, — и, наконец, попадал в посольский зал, погруженный в слепящий мрак; в глубине зала были вырублены три ниши — сквозь них можно было бы смотреть на равнину и заснеженные горы Гранады, но окна закрывали ажурные витражи. Атауальпа сидел в амбразуре центрального окна. Справа стоял исполин Руминьяви. Слева возлежала на подушках принцесса Игуэнамота.

Посетитель, только что вошедший из залитого светом двора, щурился, ослепленный лучами, проникавшими сквозь глазницы окон, и едва различал в контражуре силуэты монарха и его советников, выраставшие перед ним асимметричными тенями. Над головой его нависал деревянный плафон великолепной работы с изображением звездного неба, который, в довершение всего, словно придавливал гостя к земле.

Это здесь Карл V, сравнительно недавно впервые увидевший зал, где его предки принимали капитуляцию прежних правителей, воскликнул: «Несчастен тот, кто лишился этой красоты». Он провел здесь восхитительные дни после свадьбы с королевой, правда, вынужден был сократить пребывание ради дел империи и с тех пор больше не возвращался. Узнав об этом эпизоде, Атауальпа сказал Карлу: «Несчастен тот, кто мог наслаждаться такой красотой, но не сумел воспользоваться этим, покуда была возможность». И утешал страдальца, показывая ему, что теперь тот может смаковать все прелести дворца, завоеванного его предками.

Одним из первых как нарочно объявился Боабдиль[131], бывший повелитель Гранады, изгнанный отсюда сорок жатв тому назад, — приехал что-нибудь попросить, вдруг дадут; ему ничего не дали. Старик в тюрбане возвратился в изгнание ни с чем и вскоре умер. Карла его появление взволновало, он даже признался своему окружению — и об этих словах доложили новому хозяину: «Я несчастнейший из несчастных».

Атауальпа принял совсем юного гостя из Флоренции, города амаута Макиавелли, чьи труды он штудировал в Саламанке. Юношу звали Лоренцино, он происходил из знатного семейства Медичи[132], и обуревала его какая-то страсть, судя по странным восклицаниям: «Эх, были бы республиканцы мужчинами!..» Ни Игуэнамота, ни Педро Писарро эту фразу не поняли, а он стал рассказывать Верховному инке о чудесных дворцах и удивительных сокровищах, рассчитывая втянуть его в какие-то замысловатые войны. Для начала он искал помощи, чтобы свергнуть кузена, короля Флоренции, распутника, тиранящего народ. Кискис, заинтригованный описаниями сказочных земель, уже мечтал скорее их увидеть, но Атауальпе ни о чем не говорил принцип политического правления, основанного на особой синьориальной коллегиальности, когда власть исходит от народа, а не от божественного Солнца, и полководец получил лишь обещание предоставить приют и защиту юному флорентинцу.

Из германского города Аугсбурга прибыл посланец семейства Фуггеров[133], которые, не будучи в сущности ни правителями, ни касиками, возглавляли своего рода айлью. Они вели торговлю, промышляли золотом и серебром. Посланник был одет очень просто, и Карл разговаривал с ним свысока. Однако китонцы почувствовали странное несоответствие. Ведь в левантинском обществе из золота и серебра не только делают украшения или атрибуты повелителя — они наделяют своего обладателя значительной властью и, отлитые в форме небольших плоских кругляшей, позволяют приобретать и обменивать самые разные вещи. Посланник Фуггеров убеждал императора внести плату за некие обязательства, прописанные на говорящих листах, заменявших кипу[134], а иначе обеспечение золотом и серебром прекратится. Такая перспектива, похоже, всерьез заботила Карла. Атауальпа же мыслями был далек и улыбался, вспоминая Андские горы, где эти металлы просто лежат под ногами.

Из Аугсбурга приехал один амаута — обсудить вопрос «реального» присутствия приколоченного бога во время религиозных церемоний, когда пьют черный напиток и едят хлеб. Он носил имя Филипп Меланхтон[135] и плоскую шляпу из черной ткани. Атауальпа сделал сосредоточенный вид, заметив, что Карлу не по душе ни сам гость, ни его образ мыслей, однако принимал его король долго, и казалось, эти вопросы вызывали у него если не тревогу (не могло это быть для него делом первой важности в нынешнем положении), то, во всяком случае, озабоченность. Меланхтон выступал посланцем демонической для Карла фигуры: того самого Лютера, сеявшего религиозную смуту, желая реформировать некоторые аспекты христианского культа и пересмотреть отдельные пункты учения, значимость которых китонцам оценить было трудно.

Постриженный из Парижа, прежде отправившийся туда набираться знаний, попросил Карла об аудиенции для разговора о том, как лучше противодействовать растущему влиянию Лютера. Новые обстоятельства, вызванные появлением Атауальпы, несколько изменили политические приоритеты; однако в глазах представителей местной религии, ревностным защитником которой видел себя король Испании, это не умаляло насущности борьбы с мятежными реформаторами на севере. Атауальпа с интересом слушал пояснения этого постриженного, чье имя было Иньиго Лопес де Лойола[136]. Он был невысокого роста, с живинкой во взгляде, в котором читались и хитрость, и доброта, любил говорить о своей вере, язык предпочитал ясный, поэтому китонцам его речи оказались полезны и обогатили их познания по части легенд Нового Света.

Левантинцы верили в семейство богов, в котором были отец, мать и сын. Отец жил на небесах и ниспослал сына на землю спасти человеческий род, но после всевозможных приключений и череды недоразумений позволил прибить его к кресту, причем дал сделать это людям, которых тот пришел спасать, а они его не признали. Затем сын вернулся из подземного мира и отправился к отцу на небеса. С тех пор прозревшие и страдающие в грехе левантинцы ждут и надеются на новое пришествие сына на землю. При этом они постоянно молятся и поклоняются матери, которая странным образом осталась девственной, когда отец ее оплодотворил. Было еще одно второстепенное божество, которое они называли Святым Духом и путали то с отцом, то с сыном, то разом с обоими. Жест, который по любому поводу делают последователи христианского культа, изображает крест, к которому пригвоздили сына. А все их поступки — якобы воздаяние за неблагодарность, которую предки проявили к своему богу, истязав его, прибив к деревянному кресту и водрузив на вершине горы в далекой земле, откуда затем были изгнаны, но мечтали ее отвоевать.

Вся война с маврами случилась, потому что те хоть и ведают о существовании приколоченного бога, но отказываются служить ему верой и правдой. Они признают отца, но не сына. И в еде имеют иные привычки, и язык у них иной. Видимо, этого оказалось достаточно, чтобы вести беспощадную войну сотни жатв подряд. Третье племя, евреи, чуть более древнее, обычаями напоминает мавров. Например, они удаляют крайнюю плоть у мальчиков вскоре после рождения, не едят свинину, прочее же мясо должно быть освящено служителями их культа, а животные забиты по определенному ритуалу. (Зато им можно пить черный напиток, который у мавров под запретом.) Культ приколоченного бога они тоже не исповедуют, хотя некогда этот бог был одним из них. Но, в отличие от мавров, которым разрешили остаться после поражения и изгнания их последнего царя Боабдиля, евреев, не имеющих ни царя, ни царства, насильственно выдворяют из Испании, за исключением разве тех, кто доказал свою верность приколоченному богу и отверг прежние обычаи. Оставшихся такой ценой называют выкрестами, их ни во что не ставят и постоянно подозревают в сохранении прежней веры. Их преследует инквизиция — доходит до сжигания на кострах. Постриженный Лойола не одобрял ни эту политику, ни так называемый принцип limpieza de sangre, «чистоты крови», который делает невозможным переход из одного племени в другое. И говорил так: «Господь наш Иисус не в жилах наших, но в сердцах».

Вооруженный этой информацией, Атауальпа решил, что пора искать союзников. Он предложил Карлу издать эдикт о правомерности различных культов по всему королевству — к ним только нужно будет добавить культ Солнца. У Карла отвисла крокодилья челюсть, поначалу казалось — он не понимает, о чем вообще речь, хотя Игуэнамота, достигшая совершенства в своем деле, в точности перевела предложение Верховного инки. Затем император заголосил от возмущения, стал плеваться, словно лама, и, наконец, во всеуслышание отказался.

Атауальпа был не вправе навязывать ему указы в масштабе целой империи или даже одной Испании, но поручил Чалкучиме и Педро Писарро донести его предложение хотя бы до жителей Гранады. Молва вмиг разлетелась по белым улочкам Альбайсина и добралась до соседнего холма Сакромонте, где царил дух инквизиции, порождая страх и безысходность. Сначала сжигали евреев. Все понимали, что будет дальше: скоро начнут жечь морисков. Однако последователи религии мавров не могли себе представить, как это им вдруг придется признать других богов. «Аллах велик», — наперебой твердили они. Вообще-то, у них не было никакого желания расширять пантеон. Тем не менее перед глазами был пример еврейских выкрестов (сами мавры гонений на них не устраивали, все жили в мире и согласии), приходилось задуматься: разве выкрестов не заставляют перенимать ритуалы и верования повелителей-христиан? И главное — разве не вынуждены они под страхом смерти отказываться от собственных обычаев?

В конце концов, «Аллах велик» не означает, что велик одинАллах. Это изречение, возможно, даже допускает сосуществование одного бога с другими, менее значимыми божествами.

Некоторые взглянули на солнце новыми глазами.

19. Маргарита

Оставаясь узником в собственном недостроенном дворце, округлые очертания которого ассоциировались с чем-то иронично-горьким[137] (с чем именно, ему было никак не вспомнить), Карл не мог избавиться от меланхолии, но успокаивал нервы и поправлял здоровье за игрой, напоминавшей хнефатафл[138], в которой черные фигуры противостояли белым на деревянной доске, поделенной на шестьдесят четыре клетки. Не заметить иронию было трудно: цель игры — пленить короля.

Он научил правилам инкских полководцев, и если Чалкучима вскоре превратился в опасного соперника, то Кискис, который, когда позволяла служба, проводил с императором вечера за бесчисленными партиями, почти всегда проигрывал.

Однажды часовые Кискиса доложили о новой посетительнице. Это была королева, сестра короля Франции, явившаяся в Альгамбру просить двух императоров об аудиенции. Ее сопровождала несметная свита, а паланкин несла четверка белоснежных лошадей. Волосы ее были убраны с изумительным тщанием, плащ привлекал роскошеством материи. Ее облик и ее кастильский могли служить образцом изящества, несмотря на бледность ланит и акцент, отличавшийся от местного.

Правда, с Карлом она беседовала на незнакомом языке, и никто из китонцев не сумел догадаться, о чем они говорили. Однако присутствующие заметили, как побагровел Карл и в который раз чуть не задохнулся от гнева; Маргарита же (так звали эту королеву) обращалась к нему крайне холодно.

Восполнить пробелы, затрудняющие понимание этой сцены, китонцам помог Лоренцино, еще не успевший вернуться в родную Флоренцию: королева не впервые наносила императору визит. Лоренцино помнил, что, когда был еще ребенком, французский король проиграл какую-то битву и в результате попал в плен к императорским войскам. Его сестра Маргарита отправилась тогда к Карлу просить об освобождении узника, но тщетно. В итоге король Франциск[139] получил свободу дорогой ценой — пообещав противнику уступить немалые части своего королевства.

По всей видимости, именем брата и Франции Маргарита требовала теперь вернуть эти земли.

Вооружившись новыми сведениями, Атауальпа согласился принять ее в посольском зале.

Он все лучше понимал местное наречие, но желал, чтобы Игуэнамота по-прежнему исполняла обязанности толмача, ведь это оставляло ему время на размышление, пока она переводит слова левантинцев, а еще ему нравилось, когда она рядом: кубинская принцесса всегда приносила ему удачу — и приводила в замешательство собеседника.

На этот раз место Руминьяви справа от императора занял Лоренцино, чтобы прояснять возможные темные места в речах посетительницы.

И таких было предостаточно.

Королевство этой королевы, Наварра, находилось между Испанией и Францией, и Маргарита просила гарантий: пусть Карл откажется от любых посягательств на ее земли.

Король Франции желал вернуть территории на севере — Артуа и Фландрию, утраченные по итогам Дамского мира[140] четыре жатвы тому назад.

Он хотел, чтобы король Испании бесповоротно отказался от Бургундии — области, которая, похоже, представляла особую важность для обеих сторон.

Он также требовал передать под его власть два итальянских города — Милан и Геную.

Заходила речь и о местности под названием Прованс, и о городах Ницца, Марсель и Тулон.

Во всем этом для Атауальпы интереса было мало. Что ему Бургундия или Артуа? Что значат Милан и Генуя? Ничего. Нечто абстрактное. Даже меньше. Просто слово. Местá, о существовании которых он не подозревал еще одну жатву назад, одну луну, неделю, день. У Атауальпы были виды на Андалусию: он решительно отверг притязания Боабдиля, который хотел вернуть свое добро. Но без всякого зазрения совести отдал бы задарма куски не принадлежащей ему империи. Он мог бы скормить их собакам — велика важность! Ведь это всего лишь точки на карте.

Только зачем ему это делать?

Маргарита Наваррская стала говорить тише. Она отдавала себе отчет в том, что Атауальпа прибыл из-за дальних морей, причем не с востока и не с юга, а с запада. Быть может, из Индий, с Молуккских островов, с Сипанго или еще откуда-нибудь. Она знала, что он далеко от дома, но в силу особых обстоятельств, поскольку ему улыбнулась боевая фортуна, держит в своей власти Карла V, императора римлян, короля Испании, Неаполя и Сицилии и герцога Бургундского. Сказочная ситуация.

Голос ее звучал бархатисто, но твердо. Христианский мир с таким положением никогда не смирится. Папа этого не потерпит. Он начнет крестовый поход, чтобы взять Гранаду, пусть даже у них с Карлом не лучшие отношения. Инквизиция неминуемо объявит еретиками всех, кто исповедует культ Солнца. Фердинанд, эрцгерцог Австрии[141], скоро прибудет на помощь брату и приведет огромную армию. Но великий король, явившийся по морю, — на этих словах Маргарита сделала совсем легкий реверанс, — если ему угодно, мог бы рассчитывать на поддержку короля Франции. Не зря Франциск, ее брат, заключил союз с Сулейманом, владыкой Блистательной Порты, вождем неверных. В отличие от Карла, христианнейший король[142] Франциск не всегда был ярым поборником христианства. В религиозных распрях, воспламенивших север, он проявил сдержанность и понимание по отношению к лютеранам. Из этого следовало, что, если император, явившийся по морю, согласен, два государства могут создать нерушимый альянс. Франциск I, король французов, предлагает Атауальпе дружбу и поддержку. Ведь кому охота враждовать с самим божественным Солнцем?

Атауальпа слушал очень внимательно. Красноречие королевы Наваррской и сложившееся у него представление о соотношении сил в Новом Свете побуждали дать ей все, о чем она просит, в обмен на столь ценную военную помощь. На самом деле предложение альянса с королем Франции было сродни чуду. Но мешало препятствие, которое непросто обойти: вопреки тому, во что хотелось верить Маргарите, в распоряжении Атауальпы был король, но не все королевство, и Карл, будучи пленником, оставался королем и императором. Он один мог уступать земли своей империи. Атауальпа наперед знал, что никакие способы давления, никакие угрозы не сделают его сговорчивее.

Маргарита отправилась во Францию с попугаем и обещаниями.

Инка собрал в Львином дворике[143] совет. Койя Асарпай предложила умертвить Карла или заставить его отречься в пользу сына, чей крайне юный возраст — ему не было и шести жатв от роду — гарантировал сговорчивость. Кискис высказался против смерти короля, мотив был прост: она грозит китонцам местью его подданных. Что до самого Карла, никакого интереса в отречении у него нет — напротив, он понимает, что статус суверена для него лучшая защита, а лишившись его, он станет никому не нужен. Таким образом, китонцы не имели возможности удовлетворить требования короля Франции. Покуда Карл жив, без его согласия земли не отдать. А смерть Карла делала их беззащитными против императорской армии. При таком раскладе самое большее, что они могли гарантировать, — это отсутствие приказа идти на Францию.

Так что военный вопрос оставался насущным. Нужны были люди, чтобы защищаться, и золото, чтобы их привлечь. Было решено вновь вызвать посланца Фуггеров. Тот не видел препятствий, чтобы ссудить средства, но требовал гарантий, дать которые Верховный инка был не в состоянии.

Тогда Атауальпа поручил Игуэнамоте секретную миссию. Кубинской принцессе предстояло вернуться в Лиссабон. Она попросила, чтобы ее при этом сопровождал юный Педро Писарро. С ними должны были отправиться несколько выкрестов, которые везли на спинах ослов груз: черный напиток, добротные толедские шпаги, огненные палки, говорящие футляры, зерно, картины и карты Нового Света. Карл согласился подписать послание королю Жуану III, своему шурину, обязывая его во имя любви к его персоне передать в распоряжение посольства хороший корабль и лучшего кормчего, какого удастся найти. Атауальпа доверил также своей кубинской подруге кипу из множества нитей — узелки были кропотливо сплетены его личным архивариусом, и даже Игуэнамота, которой, впрочем, он полностью доверял, не знала их содержания.

Кипу было посланием, которое предстояло передать его брату Уаскару лично.

20. Сепульведа

Был в окружении Карла амаута, на котором лежала обязанность вести хронику его правления, а еще заниматься образованием его сына, маленького Филиппа.

Интерес его к китонцам казался неподдельным. Он всегда готов был общаться с ними, задавал много вопросов об их истории, обычаях, вере и всем своим видом выражал самую что ни на есть искреннюю симпатию. Он первым понял, откуда все-таки они прибыли и что привело их в Испанию.

Звали его Хуан Хинес де Сепульведа[144].

Были у него наставник, Аристотель, которого он часто вспоминал, и два недруга, так же часто хулимых, — Эразм и Лютер.

В действительности же человеком он был лукавым и так ловко умел притворяться, что втерся к китонцам в доверие: они поручили ему стать их посланником в Санта-Фе. Он должен был убедить испанцев, что с их королем обращаются хорошо, как и с королевой и с его детьми, что он пользуется всеми привилегиями за исключением свободы передвижения, и так будет впредь, если Альгамбра не подвергнется нападению, а потому суверен приказывает командующим своей армии не предпринимать никаких шагов для его освобождения.

Вместо этого Сепульведа распалил их, как только был горазд, поклявшись, что, если не вмешаться, король не протянет и дня, а королева и инфант вынуждены терпеть дурное обращение и живут как в свинарнике, поэтому надо срочно что-то предпринять, иначе королевской семье и испанской монархии конец.

Добавил он также, что Атауальпа и его люди — нечестивцы, безбожники, почитатели Магомета, демоны, исчадия ада, язычники, имени Христа не ведающие, блудодеи и шлюхи, бесстыдно расхаживающие голышом, оскорбляя глаза и души праведных христиан.

Выдал он и то, что доверили ему по неосторожности: дескать, их предводителя изгнал из родных земель собственный брат, так что, выходит, это отряд беглецов, которые долго скитались по свету, как евреи.

И подтвердил в лагере испанцев, что варвары числом не превосходят двухсот, считая женщин и детей, при этом, по его собственным наблюдениям, с аркебузами, как и с любой артиллерией, управляются они плохо.

Антонио де Лейва, покалеченный в Саламанке, такими речами воодушевился. Другие — Та-вера, Гранвель, Кобос — были сдержаннее. Пусть чужеземцы — кровожадные дикари, но они не лишены разума, это подтверждают сообщения о том, куда они идут и что делают после высадки на Иберийском полуострове. И они понимают, что залог их спасения — благополучие Карла. Заложник ценен только живым. А значит, то, что они слабы и их мало, — гарантия жизни императора.

Впрочем, в пользу скорейшего наступления доводы тоже были. Войска надо содержать, а денег не хватает. Фуггер отказывается дальше давать взаймы, пока ситуация не прояснится. Между тем швейцарцы ропщут, ландскнехты теряют терпение. Из Фландрии, Галисии, Италии приходят донесения о лихоимстве, грабежах, бунтах. Никто не хотел повторения римского котла[145]. Если императорская армия продолжит деградировать, она даст Франции повод для наступления, а этого совет испанцев боялся больше всего.

И тогда Тавера произнес имя — к кому он обращался, осталось неясным, но прозвучало угрожающе: «Фердинанд придет». Непохоже было, что промедление ему по нраву.

Решили, что Сепульведа вернется и, находясь подле короля, будет шпионить и докладывать о том, что делают чужеземцы. Он подготовит побег Карла или спрячет его в надежном месте в преддверии штурма. И в урочный час откроет ворота Альгамбры. А пока будет по-прежнему притворяться — делать вид, что он их друг.

21. «Инкиады». Песнь I, строфа 20

Богов всей Пятой Четверти священный

Совет под ясным небом созывался.

Вершить дела людские в мире бренном —

Решать судьбу Востока он собрался.

Зов громовержца всем посланник верный

Донес, явиться каждый обещался.

По Млечному Пути чредою дружной

Спускались боги на совет послушно.

22. Альгамбра

Миновало еще несколько лун, Атауальпе не хватало рядом Игуэнамоты, но теперь он мог обходиться без толмача. Койя Асарпай его стараниями была беременна. Он беседовал с Карлом и совершенствовал свой кастильский. Вместе они строили планы, как победить Блистательную Порту, вернуть Иерусалим и захватить страну мавров. Верховный инка грезил южным морем, которое Карл называл Средиземным. Сепульведа растолковал ему, в чем таинство евхаристии, Атауальпа же в ответ поведал историю своего предка Манко Капака[146]. Кискис играл с маленьким принцем Филиппом и его сестрой Марией. Руминьяви следил за оборонительными системами крепости. Киспе Сиса и Куси Римай упрашивали Лоренцино взять их в Италию, а он со смехом обещал им самые красивые платья. В садах Хенералифе[147], таких же высоких, как Альгамбра, высаживали помидоры. Чалкучима присматривал за Сепульведой — не доверял ему. И не напрасно, ведь тот готовил побег своего господина.

У Карла уныние чередовалось с решимостью. Он часами молился в зале королей Львиного дворца — там, где его бабка Изабелла и дед Фердинанд провели первую мессу после взятия Альгамбры. Эти помещения располагались за периметром, отведенным ему в незавершенной постройке, — как раз в той части, которую занимали Атауальпа и его двор. Инка великодушно даровал ему такую свободу — в знак признания и уважения одного суверена другим.

На самом деле Карл не был настолько подавлен, чтобы нуждаться в долгих вечерах духовного созерцания. Это придумал Сепульведа. Зал королей открывал доступ в Львиный дворец, в свою очередь примыкавший к дворцу Комарес. Некогда молодой Боабдиль, запертый отцом в темнице башни Комареса, смог выбраться через окно, сделав веревку из связанных между собой шарфов, которые передала ему мать.

Карл должен был воспользоваться тем же путем. Люди Атауальпы несли караул, но их не хватало для такого большого дворца, и никто не счел нужным охранять пустующую тюрьму.

Попытка провалилась: в день побега у Карла случился приступ подагры, приковавший его к постели.

Хитроумный Сепульведа не сдался. Каждое утро ворота Альгамбры распахивались, чтобы впустить выкрестов и магометан из Альбайсина, приходивших пополнить рабочую силу — возделывать сады, готовить, стирать и исполнять всевозможные невоенные задачи, для которых у китонцев и подкрепления из Толедо не хватало рук. Вечером ворота вновь открывали, чтобы их выпустить. Сепульведа задумал переодеть Карла, чтобы он вышел вместе с ними. Предупредил людей в Санта-Фе. У выхода в засаде должен был ждать отряд — ему предстояло встретить короля и доставить его в надежное место.

В назначенный день, когда солнце пошло на закат, к работникам, возвращавшимся домой, примкнули двое. Чтобы проскользнуть незамеченными, они облачились в самые простые одежды, а лица прикрыли капюшонами. Но за открытием ворот наблюдал с крепостной стены бдительный Чалкучима — так было каждый вечер. Он узнал Карла по торчавшему из-под капюшона тапирьему носу — и тотчас объявил тревогу, приказав закрыть ворота. Однако сидевшие снаружи в засаде, услышав это, бросились на штурм с кличем «Сантьяго!». Вооруженные испанцы ворвались в Альгамбру. Китонцы открыли огонь, нападавшие ответили. Работников охватила паника, началась полная неразбериха. Засвистели стрелы и снаряды, выпущенные из пращи, повергая людей ниц и вырывая из их уст крики боли. Испанцев было мало, и, чтобы не попасться, они отступили. Сепульведа хотел было увести Карла, которого держал под руку, но тот вдруг повалился на землю, сраженный выстрелом из аркебузы. Сепульведа только успел выскочить за ворота, как они захлопнулись. Ему удалось бежать вместе с выжившими. Карл остался внутри и лежал, распростершись среди трупов. Чалкучима бросился вниз. Король Испании едва дышал.

Умирал он три дня. Последние его слова никто не разобрал.

Для китонцев это была катастрофа. Смерть надо было сохранить в тайне любой ценой. Тело похоронили в одном из садов Альгамбры — ночью, без почестей, среди грядок с помидорами. Сепульведа, видевший, как Карл упал, твердил знати Санта-Фе, что их король смертельно ранен и ничто больше не мешает штурму Альгамбры. Конечно, в ее стенах, в руках варваров еще оставались королева, инфант Филипп и его младшая сестра Мария, но сердце любого праведного христианина не может проникаться иными мотивами, кроме мести. «Represalia!»[148] — призывал он.

Но как все-таки убедиться в смерти Карла? Испанцы стали слать делегации — их отправляли обратно. Вопреки всему они надеялись на чудо и никак не решались признать, что их повелитель мертв. К тому же, со слов Сепульведы и других очевидцев, случившееся выглядело настолько неясным, что нельзя было с точностью сказать, откуда был сделан роковой выстрел. Сепульведа клялся, что стреляли с крепостных стен, но предвзятость делала его мнение сомнительным. Хотя что это меняло? Карл либо жив, либо мертв.

Китонцы решили воспользоваться моментом нерешительности и выбрать стратегию. Они догадывались, что королева с детьми — недостаточно весомый аргумент, чтобы сдержать испанцев, и штурм неизбежен. Да, Альгамбра неприступна, но было понятно, что их слишком мало и без преимущества, которое давал им заложник, осаду не выдержать. Чалкучима предложил загримировать тело и провести его вдоль укреплений, как будто это живой король. Предложение не поддержали, хотя похвалы за находчивость он услышал.

Решение, в общем-то, напрашивалось одно: надо попытаться уйти. Когда из Санта-Фе им передали последний ультиматум, требуя доказательств, что Карл еще жив, Атауальпа решил выдвинуться этой же ночью, как можно тише. Успеют забраться в горы — тогда, быть может, спасутся. Королеву и детей на всякий случай придется взять с собой.

Но только последняя лама ступила за пределы Альгамбры, как все надежды на этот план рухнули. Испанцы, которые их стерегли, напали на кортеж. Дорога в горы была отрезана. Китонцев оттеснили к подножию холма, где течет узкая река, там завязалось побоище. Койя Асарпай почувствовала, как сжалось ее чрево.

На другом берегу путь им преграждал Альбайсинский холм — они оказались на дне ущелья, теперь им грозила смерть. Но Альбайсин не спал. Напротив, холм шумел, напоминая колышущееся море. Его обитатели следили за тем, как чужеземцы геройски сопротивляются христианам, как их сметают залпы орудий и атакует испанская конница. Белые закоулки наполнились ропотом. Мориски на своем языке повторяли друг другу слова, которые считали заветом своего бога: «Вы получите тех правителей, каких заслуживаете». Видимо, они решили, что сейчас все сошлось: политический расклад, воля провидения и состояние души. Людские потоки хлынули с холма и влились в бой. Где они взяли оружие? На кухнях, в лавках, в мастерских и в полях. Хранили, или украли, или сами выковали на всякий случай.

Внезапность пресекла напор испанцев. Вооружение и численность были в их пользу — казалось бы, чего робеть, но они дрогнули и подались назад. Отступали, впрочем, не размыкая рядов. Однако этой передышки оказалось достаточно: китонцы успели выбраться из оврага, в котором было увязли, и скрылись в лабиринте белых закоулков, где испанцы не стали бы их искать.

23. Кадис

Бунт морисков распространился на всю Андалусию. Атауальпа воспользовался неразберихой и бежал. Альбайсин послужил ему временным пристанищем, чтобы выходить раненых, но это место не назовешь неприступным, оставаться здесь бесконечно не выйдет, рано или поздно испанцы вернутся. Да еще этот Фердинанд, у которого, по слухам, огромная армия, теперь явится отомстить за гибель брата.

Кордова, Севилья — в города они больше не заходили. Пришлось расстаться с попугаями, ламами, куи, даже с пумой Атауальпы, забрав с собой только трех последних заложников — королеву и двух ее детей, все, что к тому моменту осталось от испанской короны. Кто мог, ехал верхом; не было и носилок, лишь несколько телег — в них везли раненых. Скорбный стенающий кортеж двигался вслед за солнцем под крики грифов — местных кондоров.

Если бы Атауальпа намеревался просто добраться до моря, они направились бы на юг. Но он стремился на запад, шел и шел к западу с утра до вечера, не сворачивая, заставляя людей и скот сжигать последние силы, как будто гнался за Солнцем, хотел настичь его, поравняться с ним или обогнать, но Солнце, Инти, его предок и бог, все время ускользал — так они и прибыли в Кадис.

Казалось, в городе ни души, хотя на самом деле растерянные жители попросту укрылись по домам и заперли ставни. Китонцы чувствовали их скрытое присутствие и старались ступать неслышно, как пумы. Храм в Кадисе, выстроенный в честь приколоченного бога, представлял собой очередное грандиозное сооружение — там они собирались остановиться и немного отдохнуть. Но Атауальпа хотел любой ценой добраться до порта. Возникло подозрение: не ищет ли он корабль, чтобы вернуться домой. Некоторые полагали, что идея не так уж плоха. К несчастью, порт был пуст — лишь несколько лодок, все корабли ушли. Только тогда Атауальпа согласился расположиться в храме.

Один за другим потянулись дни. Выкресты и мориски, решившие остаться с китонцами, выходили в город и возвращались с провизией. Однажды сын старой еврейки из Толедо принес тревожную весть: на подходе отряд, солдаты ищут их, чтобы взять в плен или расправиться на месте, и это наверняка только авангард. Вся армия Карла, а может, и Фердинанда была на марше. Надо было срочно бежать.

Но бежать Атауальпа был не готов. Его подданные совсем обессилели, сестра-супруга вот-вот должна была родить. Всё, конец пути. Напрасно те, чей статус позволял обращаться к императору, твер-дили, что каждый час ожидания — ошибка и ее последствия могут оказаться непоправимыми: молодой инка хранил невозмутимость. Он поручил Кискису организовать оборону города. Кадис был укреплен со всех сторон, и можно было рассчитывать на силы морисков в окрýге, но если все равно держать осаду, зачем было оставлять Альгамбру? — задумывались полководцы. Стены Кадиса не выдерживали сравнения с гигантской красной цитаделью, взгромоздившейся на горе. Сказать это при Атауальпе, естественно, никто не отважился. Только Койя Асарпай, которая вот-вот должна была разрешиться от бремени, жалобно постанывала.

Вскоре положение резко ухудшилось. Кискис сумел сдержать испанский авангард, но началась еще одна осада, и ее исход был куда более неясным. Оставшиеся в городе жители китонцам не радовались, да и со стороны порта, в случае нападения с моря, осажденные были уязвимы. Но именно оно, море, поглощало все внимание Атауальпы, а оборону крепости он возложил на полководцев. Видно, было там нечто значительное, склонявшее чашу весов в его пользу.

И как-то утром, когда конец осады оставался делом считаных дней, а то и часов, на горизонте показались пять кораблей. Предполагая удар с тыла, китонцы решили, что на этот раз им и вправду конец. Лишь Атауальпа держал в голове иной вариант. Он не сводил глаз с корабельных носов. И пока его спутники, смирившись с судьбой, ждали первых пушечных выстрелов, узнал Игуэнамоту, Педро Писарро и Тупака Уальпу — их с Уаскаром брата. Тогда ему стало понятно, что они спасены и этот мир будет принадлежать ему.

24. «Инкиады». Песнь I, строфа 24

Бессмертные! С высот небес лазурных

Взгляните на китонских вы героев,

Что укротили ход событий бурных,

В дерзаниях не ведая покоя,

И позабыть заставят мир подлунный

Великих римлян время золотое,

Деянья ассирийцев, персов, греков

Затмят они отныне и навеки.

25. Покорение

Германия, Англия, Савойя, Фландрия его не привлекали. Зато влекла Андалусия. Кастилия. Испания. Теперь Андалусия стала его землей, и, если понадобится, он отдаст за нее жизнь — но не сегодня.

Трюмы кораблей были наполнены тремя видами грузов: золотом, серебром и селитрой.

Селитрой Кискис начинил пушки на крепостных стенах и разметал осаждавших. Это вовсе не означало конец испанской армии, но стало предупреждением: ситуация изменилась. Ваш мир больше не будет прежним. Вы — Пятая Четверть.

На золото и серебро можно было покупать людей. Весть о забитых золотом трюмах быстро разлетелась, и потянулись наемники. Сколько дезертиров покинули испанские ряды, чтобы вступить в войско Верховного инки!

Атауальпа заявил, что отныне выкресты, евреи, мориски, лютеране, адепты Эразма, содомиты и колдуньи находятся под его защитой.

Голословным заявление не осталось: каждый день его воинство вырастало на сотни голов.

В Наварру отправили гонца, второй уже скакал в Аугсбург.

Атауальпа завладел Севильей без единого пушечного выстрела. Королеву с инфантом он поселил при себе — во дворце Алькасар.

Он проложил водный путь между Севильей и Тауантинсуйу, проходивший через Кубу. Появился надежный канал поставки золота и серебра. Теперь Фуггер будет ссужать его деньгами — только проси.

Надо сказать, потребности Атауальпы были значительны, ибо планы — громадны.

Он созвал кортесы[149], чтобы незамедлительно признать инфанта Филиппа будущим королем Испании, а заодно утвердить свое регентство. Казалось, в этом мире с помощью золота возможно всё; во всяком случае, без него ничего не выходит. Золото и серебро упрощали всё на свете.

Едва не уничтожившей его партии всех этих тавера и гранвелей теперь нечего было противопоставить: легитимность ушла в небытие вместе с Карлом, золото иссякло, армию обескровила и выкосила неведомая болезнь.

Верховный инка поспешил подарить Фландрию и Артуа французскому королю, и Фердинанд с армией отправился защищать провинции своего брата, предоставив Атауальпе свободу действий.

Теперь он хотел быть на престоле. Точнее, раз уж испанская корона была не совсем свободна, править.

Что подарил он Уаскару ради примирения? Черный напиток, аркебузы, немного зерна, говорящие листы и картины. А еще понимание, что мир достаточно велик для них обоих. И перспективу новых богатств в обмен на то, что в Тауантинсуйу лежит под ногами: золото и серебро.

Так инки приобщились к торговле — занятию, состоящему в обмене товарами посредством монет.

Игуэнамота прекрасно справилась с поручением. Она могла бы остаться на Кубе, среди своих, и не возвращаться. Но решила иначе — быть может, из любви к Атауальпе, хотя не скрывала своей связи с юным Писарро. Но, скорее всего, ее выбор определили страсть к приключениям и любопытство. Она полюбила этот мир ярости и надежд; ей хотелось знать, куда все это их приведет. И потом, она мечтала увидеть Италию. И даже огорчилась, узнав, что Лоренцино уже вернулся на родину. Ей тогда было неведомо, какую роль уготовила молодому флорентинцу судьба.

Как неведомо и все прочее, что еще произойдет.

26. «Инкиады». Песнь I, строфа 74

Уже давно сулил мне рок жестокий,

Что ниспошлет в Европе он победы

Питомцам Чинчайсуйу столь далекой,

А мой удел — бесславье, плач и беды.

Но я рожден сияющим высóко,

Священные его я чту заветы.

Зачем мне ждать, пока судьбина злая

Свершит свой суд, всего меня лишая?

27. Манко-младший

Тупак Уальпа привез кипу с ответом Уаскара на послание Атауальпы.

Уаскар прощал брата и согласен был забыть прошлые обиды, раз тот отказался от притязаний на трон Империи Четырех Четвертей. По просьбе Атауальпы он отправил ему триста бойцов, много золота, серебра и селитры. В обмен ждал еще черного напитка, огненных палок и волшебных картин, создававших иллюзию глубины. Он благодарил брата за то, что тот прислал к нему военных дел мастера Педро Писарро, объяснившего, как обращаться с новым оружием. Как тот теперь может видеть, инки сумели изготовить первые пушки и оснастили ими корабли, зафрахтованные на Кубе.

В своей бесконечной доброте, откликаясь на просьбу брата и из любви к нему, Уаскар не станет захватывать остров, где родилась принцесса Игуэнамота (в обмен на скромную дань).

Кипу сплели в Томебамбе, где Уаскар разместил весь свой двор: он не захотел возвращаться в Куско, быть может предчувствуя, что главные события продолжат смещаться к северу (юг все равно был отрезан арауканскими дикарями).

Игуэнамоте нелегко было предстать перед императором, но кубинская принцесса умела произвести впечатление, где бы ни появлялась. В Лиссабоне ей удалось получить от Жуана не один, а целых три корабля — помогло, правда, то обстоятельство, что Изабелла, сестра короля и супруга Карла V, оставалась в руках у Атауальпы. По возвращении на Кубу таино, уже овладевшие нужными навыками, соорудили еще два — она в это время отправилась к Уаскару в сердце империи.

Император ознакомился с содержанием кипу и был впечатлен подношениями, доставленными Игуэнамотой, так что согласился внять просьбам Атауальпы, ведь Империя Четырех Четвертей изобиловала товарами, в которых тот нуждался. Доставить груз он доверил своему брату, полководцу Тупаку Уальпе. Атауальпа решил, а Игуэнамота, изучив карты, которые они к тому времени прекрасно научились читать, согласилась, что корабли должны пристать не в Лиссабоне, а в Кадисе, ближе к Гранаде.

Вместе с Тупаком Уальпой прибыл еще один их сводный брат, совсем юный Манко Капак[150], удостоившийся опасной чести носить имя великого предка-основателя. Тупак Уальпа собирался вернуться с судами, груженными оружием, вином и живописью, но Манко Капак-младший должен был остаться. Ему предстояла роль посланника Уаскара в Севилье, точнее говоря — шпиона: Атауальпа дипломатично притворялся, что этого не понимает.

28. Алькасар

Прием, который Севилья уготовила посланцам Империи Четырех Четвертей на этот раз, имел мало общего с предыдущими.

В тот день королева Изабелла въехала в город на белом коне и сама была в белом атласном платье в знак траура. Атауальпа ехал рядом, водрузив на себя алый венец Сапа инки.

Самые знатные городские вельможи — герцог Медина Сидония, герцог Аркос, маркиз де Тарифа[151] — встречали их вместе с мэром (куракой[152], который управлял городом) и дружно согнулись в поклоне перед королевой и Верховным инкой.

Следом шли юный Филипп, его сестра и армия из шести тысяч солдат.

Вступая в город, Чалкучима и Кискис переглянулись — нетрудно догадаться, что они вспомнили шатер Карла V в поле под Саламанкой и теперь прикидывали, насколько отличается тот прием от церемониала, устроенного для них нынче.

Кискис при этом посматривал, как скачет и резвится, обгоняя их, Семпере, длиннолапый белый пес императора, не оставивший Филиппа во время бегства из Гранады. На носу животного остался след когтей пумы Атауальпы. Видя восхитительно роскошные сады Алькасара, полководец думал о том, что хищнику здесь понравилось бы — можно взбираться на пальмы, купаться в прудах, охотиться на птиц, — и невольно спрашивал себя, где-то теперь этот зверь.

В этих садах Койя Асарпай и произвела на свет сына, получившего от отца имя Карл Капак — в честь его многострадального соперника. Юному Филиппу разрешили заглядывать в колыбель и стать младенцу padrino[153]. По настоянию Изабеллы, которая была очень набожной, местный священник на всякий случай окропил дитя водой. Атауальпа счел такое кумовство политически выгодным. И даже предложил Изабелле статус второй жены, но та предложение отклонила.

Из Италии вернулся Лоренцино и привез знаменитого художника по имени Микеланджело, за которым ездил в Рим. Сначала с ним обсудили строительство усыпальницы — чтобы перенести в нее тело Карла V, оставленное в Альгамбре среди помидоров. Затем поручили изваять статую Виракочи, сотворившего солнце, луну и звезды. Атауальпе хотелось получить портрет его сестры-супруги и новорожденного сына, но художник терпеть не мог изображать живых людей, и от идеи пришлось отказаться, а Лоренцино велели отыскать другого живописца — его хорошо знал Карл, и, насколько было известно Верховному инке, творил он в городе под названием Венеция. Зато Микеланджело сказал, что сделает исключение для принцессы Игуэнамоты, и создал потрясающую скульптуру, возвышающуюся сегодня в храме Севильи — том самом, где некогда венчались Карл и Изабелла.

Сказать по правде, Атауальпа предпочел бы вернуться в Гранаду — там, в Альгамбре, на верхотуре, он чувствовал себя увереннее, но ему нужна была резиденция, связанная по воде с землей, где он родился, а протекавшая через Севилью река Гвадалквивир хоть и была неглубока и труднопроходима для тяжелых судов, которые отправляли на Кубу, все же обеспечивала этот путь. Вскоре бочки с черным напитком и мукóй уже перекатывались по портовой пристани денно и нощно, встречаясь с бочками селитры и коки, катившимися в обратном направлении — их выгружали вместе с сундуками золота и серебра, которые отправлял Уаскар; одновременно наполнялись оливковым маслом, медом и уксусом кувшины — уж больно любили это все заморские инки.

Торговля приняла такой размах, что Атауальпа повелел учредить особый орган, который местные стали называть Casa de contratacion[154], — он должен был регулировать торговые отношения между Тауантинсуйу и Пятой Четвертью. Не только в Испании, но и на всех левантинских территориях торговля с Понантом[155] разрешалась не иначе как через Севилью; единственным исключением стал Лиссабон, ему даровали отступную — в благодарность за помощь Игуэнамоте: в противном случае китонцам в Испании пришел бы конец, и история повернулась бы совсем иначе. Впрочем, пятую часть всего, что доставляли португальские корабли, следовало приберегать для испанской короны.

Отчасти это рассматривалось как компенсация королеве Изабелле, сестре Жуана III, за утрату любимого супруга.

29. Кортесы

Другой компенсацией стало возведение ее сына на испанский трон.

Обычай требовал, чтобы собрание вельмож, священников и торговцев, прибывших со всех концов Кастилии, отдало почести новому королю. Называлось оно кортесами, торжественность церемонии немного смущала юного Филиппа. Чтобы ребенок не робел, Чалкучима написал ему речь, которую Игуэнамота вместе с Педро Писарро перевела на кастильский. Герцоги Аркос и Медина Сидония любезно согласились с ней ознакомиться, и она обогатилась их знанием как местных институций, так и официальных формулировок, подходящих для такого собрания.

Так юный Филипп заверил присутствующих, что будет достоин возложенного на него бремени, раз уж Всевышнему стало угодно доверить ему в столь юном возрасте судьбу Испании. Севильские вельможи, также приложившие усилия к подготовке этого выступления, сочли нужным подчеркнуть, что Господь призвал его отца в возрасте тридцати трех лет, и Чалкучима, заподозривший, что эта информация символически значима, неоднократно упомянул данный факт в тексте речи.

Однако Бог не оставил юного короля без опоры в столь грандиозном почине. Великий и милосердный Господь привел к нему из-за моря сына божественного Солнца, чтобы тот был ему наставником и советчиком.

Роль советчика, впрочем, и так была наглядно исполнена: когда юный Филипп запинался или терял нить своей речи, стоявший рядом Чалкучима опускался на колени и шептал ему на ухо слова, которые нужно произнести, что поначалу произвело на собравшихся не лучшее впечатление. Но потом старшее поколение вспомнило, что когда-то видело такую же сцену с участием юного Карла и его убеленного сединами наставника, сеньора де Шьевра[156]]. Надо признать, ситуация тогда заметно отличалась от нынешней, но в конечном счете едва ли уступала ей в необычности, ведь прибывший юный монарх ни слова не знал по-испански. Филипп же, по крайней мере, родился в Вальядолиде, а не во Фландрии. Что до заморского правителя — тот владеет золотом и, судя по всему, настроен им делиться.

Так юный король, вразумленный новым окружением, смог осветить первые планируемые шаги своего правления.

Для начала предстояло распустить Совет верховной инквизиции и безоговорочно упразднить священный трибунал. Одобрительный гул, пробежавший по залу и даже по рядам некоторых представителей духовенства, подсказал Атауальпе, что орган не очень-то популярен.

Второй шаг заключался в уступке Артуа и Фландрии Французскому королевству в обмен на союзнический договор, упроченный обязательствами взаимной помощи. Северные провинции испанцев не интересовали, и эта новость была встречена безучастно, с оттенком облегчения.

Наконец, заморский правитель Атауальпа, сын божественного Солнца, назначался на пост королевского канцлера вместо Николя Перрено де Гранвеля, за голову которого в числе других бунтовщиков была определена цена.

Награда, обещанная за Сепульведу, признанного виновным в гибели короля Карла, составила тысячу дукатов.

Педро де Писарро стал государственным секретарем, сменив Франсиско де лос Кобоса и Молину, который также пополнил список объявленных вне закона вместе с Хуаном Пардо де Таверой и Антонио де Лейвой.

Создали Министерство культов — его Атауальпа хотел доверить Иньиго Лопесу де Лойоле, но тот отказался, и пост получил Хуан де Вальдес[157], новообращенный гуманист, которого привез из Рима Лоренцино.

Альгамбрский эдикт[158] об изгнании евреев, датированный годом тысяча четыреста девяносто вторым старой эры и подписанный дедом и бабкой Карла V в Гранаде, был отменен.

30. Письмо Мора Эразму

Томас Мор Эразму Роттердамскому шлет привет.

Ты ведь знаешь, дражайший Эразм, до чего радостен мне уход от дел с тех пор, как сдал я Большую печать[159] и сложил с себя обязанности канцлера, коих соблаговолил удостоить меня его величество король Генрих.

Что до тебя, прослышал я, будто ты покинул Базель, ибо шаткое здоровье вынудило тебя искать больше покоя, и от души надеюсь, что мочекаменная болезнь дала тебе хоть какую-то передышку.

Взялся я сегодня за перо, любезный мой Эразм, чтобы молить тебя — не откажи в помощи старому другу, дело это касается не только меня, но затрагивает, не побоюсь сказать, судьбу христианства в целом.

Тебе, должно быть, известно, что его величеству королю Английскому вздумалось аннулировать свой брак с королевой Екатериной и взять в жены леди Анну Болейн и что папа отказывает ему в такой аннуляции, а это ныне делает его двоеженцем в глазах церкви.

Ты, должно быть, слышал и об этой новой религии, пришедшей из Испании, которую одни называют интизмом, другие — соляризмом; выступает она как религия божественного Солнца, и исповедует ее новый правитель, Атауальпа, — это из-за него не стало императора Карла, и говорят, что именно он теперь правит Испанией.

Только представь, что вздумалось его величеству моему королю! Он грозит, что примет веру Верховного инки, а с ним и вся Англия, если папа не сделает, как он хочет, ибо слышал он, что в этой религии можно умножать жен своих, как Господь наш умножал хлеба.

Напрасно святой наш отец грозит в ответ королю отлучением от церкви — тому все едино. Его величест-во настолько влюблены и упорны, что, по всей видимости, полны решимости не считаться с резолюциями понтифика.

Можно ли представить большее кощунство? Мало того, что мы вынуждены противостоять напору этого Лютера и его сто раз прóклятой ереси. Теперь же перед нами куда бóльшая опасность, дьявольская угроза — варварское идолопоклонство, сущее порождение ада.

Молю тебя, любезный Эразм, написать письмо королю, дабы открыть ему глаза на все последствия такого безумства, неотвратимо подтачивающего устои истинной веры в Господа нашего во всех ее проявлениях. Видишь ли, речь не только о том, чтобы побороть всех, кто в своих ухищрениях отвергает чистилище или отказывается от поста в Страстную пятницу. Под угрозой не только единство нашей святой церкви, но и само христианство, рискующее погрязнуть в нечестивости и атеизме.

Сказать прямо, с твоей стороны лучше всего было бы опубликовать сочинение, напоминающее о нашей неразрывности с истинной верой и осуждающее кощунственные суеверия.

Ведь ты единственный, в сущности, обладаешь достаточным авторитетом, чтобы положить конец этому безумству, и одно твое слово способно наставить всю Европу на путь истинный.

Кто знает? Быть может, этот Атауальпа послан нам Богом, чтобы примирить церковь с ее заблудшими агнцами, образумить поборников Лютера и вместе выступить против новых язычников.

Как тебе известно, я всегда горячо желал, чтобы сердце твое — орган, наиболее чуткий к истине, — произвело на свет творение, которое неопровержимо докажет истинность нашей веры. Полагаю, нельзя выбрать момент лучше нынешнего, и пусть ничто не отвлечет тебя от этой благородной работы.

Береги себя, Эразм, драгоценнейший из всех смертных.

Челси, 21 января 1534 года.

Мэтру Эразму Роттердамскому,

человеку выдающейся добродетели и знаний.

С тобой всем сердцем,

Томас Мор

31. Письмо Эразма Мору

Эразм Томасу Мору шлет привет.

Ты не ошибся, друг мой, предвидя, что я устал и растерял силы. Плоть моя действительно не дает мне покоя: не проходит и дня, чтобы не докучали мне новые хвори.

И все же из дружеских чувств к тебе, а еще потому, что коснулся ты вещей важных, достойных внимания, беру на себя труд ответить с величайшей готовностью, на какую только способен.

Для начала скажу тебе: столько сил отняли у меня клеветники, что ни твердости, ни огня не осталось во мне, без каковых не выступить вновь публично, — это касательно сочинения, о котором ты просишь.

С другой стороны, те же клеветники да слава брехуна, коей они меня наградили, заставляют меня сомневаться, что король Англии станет слушать старика, одной ногой стоящего в могиле, всеми забытого, да к тому же столько раз отвергавшего великодушные приглашения, адресованные ему твоим сувереном.

Что до папы, полагаю, лучший союзник в этом деле, который, как никто другой, поможет в твоем благородном начинании, это, пожалуй, сам Атауальпа: видится мне, слишком торопишься ты его чернить.

Ведь, обусловив гибель Карла, племянника королевы Екатерины[160], который сулил Риму репрессалии, если святой отец благословит с ней развод, этот вождь устранил угрозу в лице императора и тем самым — главное препятствие к расторжению брачных уз. Иных препятствий для законного супружества короля Генриха и леди Анны после аннуляции не останется, а легитимация этого союза удовлетворит твоего государя сполна и отметет любые причины, чтобы покинуть лоно католической церкви.

Помимо соображений сиих, прошу тебя обдумать свои слова об инке и его религии. Ты и правда думаешь, что она хуже и опаснее, чем вера лютеранских еретиков, которых ты хулишь? И приносит больше вреда нашей церкви, чем алчные монахи, чьи извращенные нравы ты некогда обличал? Лютер, бесспорно, знал, что делает, когда обнажил меч, дабы ее расколоть. Но Атауальпа в этом безвинен. Он ли грешен в том, что евангелическое послание еще не достигло его острова, где бы тот ни находился?

Ты, кажется, убежден, что враги церкви обречены гореть в аду, и в этом твоя правда, но вспомни, друг мой, что язычникам ад не грозит.

К тому же соблаговоли ближе рассмотреть эту религию Солнца, и убедишься, что она во многом близка нашей вере. Разве Виракоча и бог Солнце не напоминают хоть в чем-то Бога Отца и Сына Его Иисуса, Господа нашего? И не похожа ли Луна, сестра и супруга Солнца, — пусть отдаленно и образно — на Деву Марию? А гром и молния, которым они поклоняются, чем не наш Святой Дух? Если на то пошло, в наших церквях Святой Дух часто изображается в виде птицы — так почему бы Ему не предстать в виде молнии?

Поостерегись, друг мой, видеть еретиков в простых созданиях божьих. Оттого, что именование это ненавистно уху христианина, тем более не следует клеймить им ничтоже сумняся всех без разбора. Тебе известно, что Лютера я осуждаю за волю к разрушению и воинственный нрав. Так что, как видишь, любезный друг, тут я с тобой согласен: в этом Атауальпе, быть может, наша надежда на мир.

Здравия тебе тысячу раз, друг мой, целуй от меня госпожу Элис и госпожу Ропер[161].

Фрибур, 28 февраля 1534 года.

Томасу Мору, самому мудрому

и ревностному заступнику Господа.

Дезидерий Эразм Роттердамский

32. Письмо Мора Эразму

Томас Мор Эразму Роттердамскому шлет привет.

И вновь твоя прозорливость не знает промаха, мудрейший среди мудрецов: наш пресвятой отец сменил гнев на милость — он больше не грозит отлучением и в итоге разрешил аннуляцию брака. Отныне ничто не помешает королю Генриху сочетаться с леди Болейн.

Однако при всей своей удивительной проницательности ты не угадал того, что никто, кроме Всевышнего, предвидеть был не способен.

Казалось бы, Англия спасена, ведь у короля не осталось причин совершить святотатство. Но знай же: все как раз наоборот, и опасность велика, как никогда.

Вообрази, что его величеству вздумалось открыть храм Солнца, где будет полно девственниц, им самим выбранных и предоставленных в его полное распоряжение. Безумие его в самом деле зашло столь далеко, что он провозгласил себя сыном солярного божества по примеру этого Атауальпы с его варварским нравом.

Хотел бы я разделить твое благодушие в отношении этой глумливой религии, но ничто на свете не заста-вило бы меня усмотреть в ней связь с истинной верой. А если бы и заставило? Спору нет, Ветхий Завет стал предвестием Нового, о чем ты так верно мне напомнил, и, бесспорно, нес в себе знаки, указующие на приход мессии. Но скажи, любезный Эразм: если мы признаем, что Моисей подготовил явление Христа, повод ли это становиться евреем?

Как бы то ни было, благодарю тебя за письмо к понтифику: не сомневаюсь, что оно повлияло на его решение аннулировать брак, хоть в результате это и не возымело желаемых последствий.

Храни тебя Бог, Эразм, мой самый дорогой друг.

Челси, 23 марта 1534 года.

Засим прощай, Эразм Роттердамский.

Томас Мор

33. Письмо Эразма Мору

Эразм Роттердамский любезному Мору шлет привет.

Не я ли говорил тебе, что в этом чужеземце, варваре, как ты его называешь, надежда Европы? В сущности, не так уж велики мои заслуги, и совсем ни при чем дар предвидения, который ты пытаешься мне приписать, ибо во мнении таковом утвердило меня письмо нашего доброго друга Гийома Бюде[162].

Действительно, король Франциск принял в прошлом месяце в Париже посланца испанской короны в сопровождении нескольких индейцев, или инков, или как их там называют. (Может, они и вовсе из Персии, ведь там обожают солнце.) Похоже, это весьма утонченные создания и необычайно красивые, а главное, они немало содействовали подписанию мирного договора между Францией и Испанией, уступив Французскому королевству значительную часть наследия короля Филиппа. Со своей стороны, мудрейший король Франциск заявил, что отказывается от Миланского герцогства, и теперь Италия, край нескончаемых войн, быть может, увидит зарю прочного мира.

Но и это еще не всё. Признаюсь, что пишу эти строки с трепетом радости и удовольствия, и спешу сообщить, любезный мой Мор, какие вести пришли из Испании, если ты сам о них еще не слышал.

Вообрази, что юный король Филипп, следуя советам нового канцлера, издал в Севилье эдикт, провозглашающий право свободно выбирать себе религию и практиковать ее на всей территории Кастилии и Арагона. Единственное, что обязательно для всех, — это дважды в год отмечать праздник Солнца. (Даже самый ревностный поборник христианства согласится, что это не обременительное условие; надеюсь, ты разделишь мое мнение на сей счет.)

Понимаешь ли ты, что это означает, дорогой Мор, драгоценнейший мой друг? Наконец-то открывается окно в толерантную Европу, которую мы уже отчаялись увидеть, а может даже, если Всевышнему будет угодно, путь к всеобщему миру. Да послужит эдикт о веротерпимости примером королям и принцам, а заодно укротит ярость Лютера.

Узрел ли ты, любезный Мор, исходящую отсюда мораль? Мудрость язычника, направленная Господом, хотя бы и безотчетно, может принести человечеству больше, чем христианин, жаждущий крови. В конце концов, разве не был Сократ предшественником Господа нашего Иисуса Христа? Назвал бы ты Сократа и Платона нечестивыми варварами? А с другой стороны, добрым христианином монаха Савонаролу, сеявшего ужас по всей Флоренции именем Господа?

Милый Томас, с нетерпением жду твоего суждения обо всем этом и засим сердечно тебя обнимаю.

Фрибур, 17 апреля 1534 года.

Томасу Мору, моему другу-гуманисту.

Эразм

34. Письмо Томаса Мора Эразму

Дражайший мой Эразм,

твое письмо я получил с некоторым опозданием, ибо не оказался там, где оно должно было меня застать, и прошу у тебя прощения за долгий ответ.

Хотел бы я разделить с тобой радость и воодушевление от происходящих событий, но, увы, здесь все сложилось не так, как по праву можно было надеяться.

Как я сообщал в предыдущем письме, король Генрих и правда издал закон, по которому он, подобно твоему новому другу, канцлеру Испании, объявляется сыном божественного Солнца.

По всему Английскому королевству вместо монастырей и аббатств он открывает храмы Солнца, кои представляют собой ни больше ни меньше дома терпимости, где заправляют те, кого самые снисходительные назовут весталками, а самые здравые держат за шлюх.

В довершение к нашему стыду и великой скорби он повелел всем подданным поклясться, что они признают своего короля Божьей милостью истинным сыном верховного светила.

Вот почему пишу я тебе ныне из лондонского Тауэра, где заключен в ожидании суда и, вероятно, смертного приговора, ибо, как ты можешь догадаться, отказался приносить клятву и пособлять этой немыслимой ереси, увенчавшейся перед лицом всего мира неслыханным святотатством.

Прощай, Эразм Роттердамский.

Лондон, 15 августа 1534 года.

Томас Мор

35. Письмо Эразма Томасу Мору

Дорогой Томас, мой горячо любимый брат,

упоминая Сократа в предыдущем письме, я, конечно же, не хотел, чтобы ты повторил его путь и пошел на смерть по собственной воле.

Молю тебя, во имя нашей старой дружбы и любви, которую питают к тебе Элис, Маргарет и все твои дети, присягни на верность королю и поклянись во всем, чего он пожелает. Пусть объявит себя падишахом или самим Господом Богом, что тебе до его причуд? Ты ведь знаешь… мы оба в глубине души знаем, какова божественная истина, раскрытая словом Евангелия.

Любовь к ближним — вот что для тебя важнее, как и те дела, которые ты еще не совершил, и добро, которое можешь нести этой земле. Согласись, это гораздо значимее забав сумасбродного монарха. Умоляю, мой старый друг, спаси свою жизнь. Что значит клятва, вырванная под страхом смерти? Какую силу будет иметь она перед Богом и твоей совестью?

Позволь напомнить тебе один случай. Имел он место не так уж давно, и, быть может, ты его не забыл, хоть и восходит он к временам, когда ты был еще совсем юношей. Когда король Людовик XII, заняв трон, потребовал развода со своей супругой, дочерью Людовика XI, это не понравилось многим порядочным людям, в том числе Яну Стандонку и его ученику Тома[163], которые в проповедях стали говорить лишь одно: нужно молиться Богу и наставлять короля на путь истинный. Тот ограничился их изгнанием и призвал назад, как только развод свершился. Позволь же задать тебе вопрос: если грозный Стандонк приспособился к ситуации, оскорблявшей все же его совесть, то почему добрый Мор не может этого сделать? Берегись демона тщеславия, друг мой. Посоветовал ли ты жене, детям, друзьям последовать за тобой, отказавшись от клятвы? Разумеется, нет, ведь ты не желаешь им смерти и, с другой стороны, знаешь, что эта клятва нисколько не угрожает спасению их души. Почему же то, что хорошо для них, не годится для тебя? Что за тяга к мученичеству тобой овладела?

Молю Господа, чтобы Он вразумил тебя и научил смирению; собираюсь немедля написать королю Генриху и просить, чтобы он над тобой смилостивился.

Храни тебя Бог, друг мой, молюсь за тебя.

Фрибур, 5 сентября 1534 года.

Эразм

36. Письмо Эразма Генриху VIII

Эразм Роттердамский приветствует непобедимого короля Англии Генриха VIII.

Твоя прозорливость не знает равных, и оттого не сомневаюсь, что ты, о великий король, уже догадался о предмете сего письма. Затем сегодня я берусь за перо, чтобы молить Его Величество сохранить жизнь нашему великому общему другу, достопочтенному сэру Томасу Мору.

Вынужден напомнить, что неслучайно в прошлом, не столь уж давнем, ты осыпáл его почестями. Сегодня ты полагаешь его предателем, изменившим вашей дружбе, но предал ли он тебя, сознательно сняв с себя возложенное тобой бремя? Обманщик ли, заговорщик ли тот, кто самоотверженно выполняет высшую функцию при короле Англии?

Тебе, о король, известно, что наш Мор не способен причинить какой-либо вред Его Величеству — столь велика любовь, которую он к тебе испытывает.

Да, в делах религиозных его благочестие, при всей своей наивности, может дать повод для раздражения и порой граничит с предрассудками. Но что с того? Разве взрослый сын не будет прощать отца, как тот некогда прощал сына? Зачем тебе клятва безвластного горемыки?

Молю тебя, о непобедимый и мудрый король, останови занесенный меч и сохрани голову нашего славного Мора. Пощадив человека, чьи благочестие и ученость беспримерны настолько, что их уже коснулось бессмертие, король Англии сослужит добрую службу самому себе и собственной славе. Если ты действительно хочешь его наказать, изгони его из королевства, о блистательнейший из королей, и прояви тем самым одновременно свою власть и милосердие.

Что до меня, то не сомневаюсь, что эти слова сумеют тронуть сердце того, кто еще ребенком, постигая под моим наставничеством Плутарха, подавал прекраснейшие надежды, а став взрослым, оправдал их сторицей.

Фрибур, 5 сентября 1534 года.

Эразм Роттердамский

37. Елизавета

Севильский эдикт ураганом пронесся по всей Европе (так называли свой мир автохтоны до того, как он стал Пятой Четвертью).

В Испании первыми его поддержали мориски и выкресты, что было логично и разумно, ведь они получали прямую выгоду от нововведения. Атауальпа знал, что эдикт обеспечит их лояльность, но не рассчитывал, что она будет вечной, ибо изменчивость людских нравов также была ему хорошо знакома.

В Германии, во Франции, в Англии (о чем свидетельствуют вышеприведенные источники) и даже в Швейцарии — всюду, где росло число лютеран, где их преследовали и где они добивались смены старой религии на новую, омоложенную (хотя, если откровенно, не многим отличную от старой — боги те же, только поклоняться им желали по иным обрядам), Севильский эдикт был воспринят как луч надежды во мраке. В Испании зарождалась мечта о жизни без инквизиции, и, быть может, поэтому все становилось если не возможным, то, по крайней мере, мыслимым, в том числе мир и согласие.

Лютер не высказывался о религии Солнца, потому что не мог ее одобрить.

Снисходительный прежде французский король опомнился и теперь не помышлял о мире с лютеранами, поносил их за дерзость и хотел поскорее сжечь их всех живьем.

Но некоторым смертоубийства успели надоесть, и они тоже издавали эдикты, копируя их с Севильского.

Ходили ужасные слухи о людях, которых расчленяют живьем, жарят и едят, как делают это чиригуано[164], — китонцы менялись в лице от таких историй. В письме Маргариты Наваррской сообщалось, что во Франции разнузданная толпа католиков съела сердце какого-то лютеранина — рассказы об этом преступлении, которое сама королева назвала «кошмарной бойней», стали ходить по Алькасару и также приводили инков в содрогание. Из ее объяснений следовало, что эти жуткие деяния связаны с одним непонятным для них обычаем: во время церемоний в своих храмах левантинцы съедают из рук священника маленькую белую лепешку и выпивают глоток черного напитка. Какое-то чудо воображения, непостижимое для китонцев, убеждает последователей старой религии, будто на самом деле это кровь (ведь черный напиток на свету становится красным) и плоть их бога, которую они таким образом пьют и едят.

В новой религии в такое не верили, но китонцы знали, что преступлений от этого меньше не станет. Те, другие, тоже сжигали людей.

Сыны Солнца не переставали удивляться: неужели раздоры из-за этих невообразимых суеверий могут переходить в борьбу не на жизнь, а на смерть, порой внутри отдельных семей и айлью?

В Германии такие распри были особенно яростными, их отголоски докатывались до Севильи.

Одна княгиня, принявшая лютеранство, бросила мужа-католика, маркграфа Бранденбургского, сбежала к дяде, ландграфу Тюрингскому, и стала убеждать его, чтобы он утвердил в своих землях те же религиозные свободы, какие царят ныне в Испании. Она направила прекрасное пылкое письмо канцлеру Атауальпе, дабы засвидетельствовать свое восхищение и сообщить, что он принес северу новую зарю — надежду на мир (сама она родом из небольшой страны, о которой китонцы раньше не слышали, называется она Дания). Тогда Чалкучима подсказал своему господину, что тот мог бы предложить ей заключить брак — новые союзы нужны. Пришлось Койе Асарпай напомнить полководцу матримониальные обычаи Нового Света, подчиняться которым обязаны даже властители (теперь, правда, за исключением английского короля): Елизавета Датская[165] уже замужем и, пока ее супруг здравствует, не может сочетаться с другим, хоть они и расстались и находятся в непримиримом разладе. Да и нужен ей не брак, а войска для охраны. Она умоляла канцлера не отказать ей в защите. После кончины Карла над Европой простерлась тень Фердинанда: все боялись его гнева, точнее, понимали, что удара не избежать, и молили, чтобы молнии попали к соседу. Елизавета упоминала также Шмалькальденский союз[166], объединивший несколько небольших лютеранских государств, который, впрочем, не выдержал бы натиска императорской армии. Фердинанд, римский король, унаследовавший империю от своего брата Карла, хотел как можно скорее короноваться в Ахене. Елизавета заклинала Атауальпу помешать этой коронации, которая всех обречет на гибель.

Однако ни северные страны, ни Фердинанд по-настоящему не заботили Верховного инку, которому сначала необходимо было найти способ упрочить свое положение в Испании.

38. Валенсия

Страсти в Андалусии окончательно улеглись. Руминьяви вернулся в Гранаду — там нужен был гарнизон. В Кадисе строили корабли. Храм Солнца по проекту Микеланджело вклинился в здание собора Кордовы. В Севилье, которая с каждым днем становилась все богаче, прибавлялось население, превращая ее в крупнейший город Нового Света. Сюда стекались евреи, за счет них прирастала умелая рабочая сила, край все больше расцветал. Юный Филипп наконец захоронил останки отца, перенесенные из Альгамбры, в роскошной мраморной усыпальнице, возведенной внутри собора, где бывший монарх сочетался со своей супругой Изабеллой. Лоренцино, как и обещал, привез из Венеции живописца Тициана, чьи достоинства не уставал расхваливать, и тот немедля взялся за портрет Атауальпы в образе сына солнечного божества. На Гвадалквивире груженные на плоты сундуки с золотом и серебром неизменно встречались с бочками, полными черного напитка.

Были, однако, на оставшейся части полуострова два неспокойных очага. Один — Толедо в Кастилии, другой — Валенсия в Арагоне.

В Толедо нашли пристанище последние сторонники Карла V. Расположение на скалистом холме делало захват города непростой задачей. Впрочем, толедский плацдарм в штабе инков не вызывал особого беспокойства: без помощи извне бесконечно удерживать осаду мятежники не могли.

Другое дело Валенсия. Этот город — морские ворота на пути в Италию, оттуда корабли отправлялись в Геную, а дальше — в Неаполь и к берегам Сицилии, которую после кончины отца унаследовал юный Филипп. Само расположение делало остров предметом притязаний и постоянных нападений берберских пиратов, наемников падишаха Сулеймана. Более трети населения Валенсии составляли мориски, и старые христиане обвиняли их в том, что они будто бы заодно со своими братьями из Африки: у них общая религия, язык, а значит, и желание одно — вернуть Испанию прежним владетелям.

Солжет тот, кто скажет, будто Севильский эдикт благосклонно приняли по всей стране, ведь любой понимал, что выгоден он прежде всего евреям и морискам. И все же после краха инквизиции старые христиане стали терпимее к новым законам, да и отмена налогов, которыми Карл V при жизни то и дело их облагал, окупая свои странствия и войны, смягчила их сердца. Атауальпа же в сборах не нуждался — из Тауантинсуйу текли реки золота и серебра. Разброд порождается нищетой. А Испания с каждым днем все больше процветала.

Но опасен еще и страх. В Валенсии особенно много было морисков, которые так и остались маврами, и христианам, отражавшим нападения пиратов, казалось, что им в спины упирается холодная сталь изогнутых кинжалов. Так возникло движение сопротивления. Старые христиане объединились в братство — чтобы сражаться с новыми законами. Кураки, посланные к ним из Севильи, были убиты.

Атауальпа знал, что военного решения у проблемы Валенсии нет, только политическое, нужны ловкость и хитрость. И вновь он велел читать ему флорентинца Макиавелли.

39. «Большой совет»

Из всех портретов Атауальпы, выполненных Тицианом, наиболее известно полотно, созданное в садах Алькасара и вошедшее в историю под названием «Большой совет». Верховный инка представлен в образе сына божественного Солнца: алый венец вокруг головы, профиль прекрасен как никогда (художник постарался скрыть ухо, покалеченное во время междоусобицы с братом), на руке — синий попугай, золотой браслет на левом запястье. Он изображен в полный рост возле фонтана, на бортике которого выставлены корзины с апельсинами и авокадо. У его сандалий дремлет рыжий кот. Вокруг ноги обвилась змея. На заднем плане пальмы устремляются в небо, где одновременно сияют и солнце, и луна — в золотом и серебряном ореолах. На хитоне из альпаки император повелел вышить золотыми нитями свои гербы: здесь угадываются Кастильский замок, красные и желтые ленты Арагона, сокол между двумя деревьями и сиреневый силуэт каравеллы в лучах закатного солнца, символизирующий его странствие от берегов Кубы. В центре — радуга, а под ней — пять голов пум вокруг желтого плода с красными зернами, символа Гранады и всей Андалусии[167].

Позади Атауальпы, чуть поодаль — Койя Асарпай, которая держит на руках младенца (этот обычай она усвоила в Новом Свете), Игуэнамота, горделивая и обнаженная, Кискис, Чалкучима, Манко Капак, Педро Писарро и Лоренцино де Медичи.

Нет Руминьяви, Киспе Сисы, Куси Римай Окльо, Филиппа II и Изабеллы.

Вообще-то, рассматривая персонажей этой картины, можно проследить один из поворотных моментов в истории Испании.

Атауальпа действительно завел обыкновение собирать совет во время сеансов позирования.

Меры, утвержденные на одном из таких заседаний, определили судьбу не только ряда отдельно взятых и отнюдь не последних персон, но и целых стран.

Атауальпа тогда был просто канцлером. Испанские гербы художник добавил на хитон Верховного инки позже, когда завершал полотно.

Руминьяви находился в гарнизоне в Альгамбре; Киспе Сиса и Куси Римай играли где-то в саду; но отсутствие юного короля Филиппа и его матери объяснялось совсем иначе. Дело в том, что их и не пригласили.

Строптивые жители Толедо были все же сторонниками отца. Так что сыну и вдове доверять не стоило.

Решили, что Кискис возьмет Толедо в осаду. Полководца выбрали не только за воинскую доблесть, но и чтобы отдалить его от юного Филиппа — он учил мальчика фехтовать на деревянных шпагах, да и вообще привязался к ребенку.

Лоренцино поручили отправиться в Геную к адмиралу Дориа[168] — собирать флот для захвата пор-тов по ту сторону Внутреннего моря[169], где базировались берберы. Изабелле предстояло отбыть с поручением в Лиссабон и просить своего брата Жуана о содействии Португалии. Игуэнамота с той же целью должна была ехать в Париж, к королю Франции.

Одновременно морисков в Валенсии ждало переселение. Атауальпа счел, что такие меры смогут успокоить гнев арагонских старых христиан.

Игуэнамота заметила между тем, что неразумно гневить союзников, а такие меры для морисков — плохой сигнал. Чалкучима предложил подать депортацию как секретную миссию: морискам Валенсии будет поручено умиротворить германские государства, где свирепствуют людоеды, — оттуда, кстати, просили о помощи. Пойдут они через Францию и остановятся в Нидерландах, где правит тетка Филиппа Мария[170], чтобы сначала удостовериться, что суверенитет Испании после смерти Карла не ставится там под сомнение. Поведет их Манко Капак.

Надо было также решить судьбу Филиппа. Разведчики Чалкучимы перехватили письма Фердинанда: новый император клялся племяннику, что, как только в борьбе с турками будет хоть какая-то передышка, императорская армия направится в Испанию. В Алькасаре раскрыли план побега и вывели на чистую воду заговорщиков. И вновь встал вопрос, не выгоднее ли будет мертвый король, нежели живой. Атауальпа имел виды на трон, и его помощники уже не притворялись, будто этого не замечают.

Подставляя грудь маленькому Карлу, Койя Асарпай предложила публичную казнь — для острастки.

Но реакция испанцев непредсказуема. Они привыкли любить отца — есть опасение, что поддержат сына, тем более что тот еще слишком мал: ему нет и восьми жатв от роду.

Чалкучима предложил скрытый способ устранения — чтобы сошло за несчастный случай. У такого решения было преимущество: не придется иметь дело ни с королем Португалии, который приходится Филиппу дядей, ни с его матерью, ни с народом.

Кискис был резко против. «Это просто ребенок!» — твердил он.

Но Атауальпа, который все время молчал, в конце концов произнес: «Нет, это король».

Тогда и произошла эта знаменитая сцена. Живописец Тициан не понимал предмета дискуссии, ведь происходила она на языке инков, которым Лоренцино и Педро Писарро успели достаточно хорошо овладеть. Но, быть может, мрачное предчувствие заставило его руку дрогнуть и выронить кисть.

Атауальпа перестал позировать, сделал шаг вперед, наклонился, поднял кисть и протянул художнику.

Вот как все было в действительности, а вовсе не так, как описано у Гомара[171], который, впрочем, рассказывает еще много всего, на чем я останавливаться не собираюсь.

В связи с этим заявляю и прошу верить мне в том, что всё в этой книге — чистая правда. Это вам не бабушкины сказки, не предания мочика и чиму[172], которым уже семьсот жатв: все, о чем здесь говорится, случилось, можно сказать, вчера, со всеми вытекающими «отчего», «когда» и «как именно».

Как бы то ни было, вопрос о судьбе короля так остался нерешенным. Однако жизнь Филиппа держалась на волоске.

В самом деле, у Атауальпы были большие планы реформ в Испании, осуществить которые, как он полагал, можно, только обладая всей полнотой королевской власти и устранив любые династические препятствия.

Его советников это удивило. Реформа? Религиозная? Еще одна?

Ответ Атауальпы не смогут оспорить ни Франсиско де Гомара, ни Антонио де Гевара, ни Алонсо де Санта Крус[173], да и вообще ни один летописец Пятой Четверти: «Не религиозная. Аграрная».

40. Филипп

Их двое, они еще совсем дети, за ними присматривает дуэнья. Их отец скончался, мать далеко. Возле большого искусственного пруда в Алькасаре они играют с деревянными корабликами. Мечтают о славе, о бурях и приключениях. Филипп представляет, как командует флотом, собранным со всех концов света. Он отправится покорять страну пиратов — вместе с Кискисом, когда тот вернется. Мария не намерена отставать. «Сначала мы захватим Тунис. Потом захватим Алжир». Брат и сестра спорят, как возьмут в плен Барбароссу[174]. Дуэнья в черном глядит на них с нежностью.

Пришло письмо из Лиссабона: их мать уже в пути, с ней ее брат, инфант Луиш, герцог Бежа[175], их дядя, он везет им двадцать три каравеллы. Но их воображение больше будоражит Дориа, старый адмирал во главе генуэзской галерной флотилии. А где эти чудны´е индейцы?

Кискис предает огню Толедо.

Игуэнамота спит с королем Франции, тот пришлет десять тысяч солдат.

Манко вместе с морисками прибывает в Брюссель, завершив долгий переход из Валенсии.

Руминьяви на пути в Барселону, где собираются войска.

За прохладными стенами дворца, где некогда правил король Педро I Жестокий[176], Атауальпа в окружении своих инженеров склоняется над картами и рисует чертежи: он с головой ушел в грандиозные проекты разработки земель, на которых в испанских горах будут выращивать маис и патат. На юге — хорошо знакомый ему массив Сьерра-Невада: они переходили его, когда бежали из Гранады. На севере — Пиренеи, там живет его подруга Маргарита Наваррская. Слишком долго он был в бегах, теперь будет созидать. Глаза у него, как обычно, красные.

Из дворцового окна за детьми следит Чалкучима. Глаз у него черный, как и душа.

От Чалкучимы добра не жди.

Вот он спускается и что-то шепчет дуэнье. Старуха бледнеет, но повинуется. Под каким-то предлогом уводит Марию. Девочка упрямится, не понимает, она хочет еще играть, пытается вырваться, но боится помять красивое платье. Уступает и идет за старухой.

Филипп мальчик добрый, но в глубине души он рад, что теперь весь пруд в его полном распоряжении. Никто не спорит с приказами. Он и только он командует армадой корабликов. Пальмовой ветвью, подобранной в Прудовом саду, он поднимает волну, чтобы игрушки поплыли. Волна расходится, корабли послушно плывут.

Он не замечает Чалкучиму у себя за спиной. Пес Семпере спокойно дремлет.

Юный Филипп совсем легкий, он наклонился над водой, китонец справляется одной рукой. Всплеск — как будто камень упал, не громче. От криков ребенка просыпается пес, все понимает и бессильно лает. Сцена невыносимо долгая. Бегут на подмогу стражи, но, увидев, что их командир неподвижно стоит у пруда, осторожно пятятся. И вот уже хрупкое тельце беззвучно плавает на животе. Собачий лай переходит в жалобный скулеж.

В то же самое время Изабелла минует Гибралтарский пролив; она счастлива, что повидалась с братьями и скоро вернется к детям.

Атауальпа мыслит только о реформах, он увлечен местными культурами и разведением белых карликовых лам, населяющих испанские просторы.

Потревоженный непривычной суетой в своем пруду лебедь взмывает над головой инки, который даже не оглядывается.

От Чалкучимы добра не жди; и он верно служит своему господину.

41. Тунис

Филиппа не стало, и все сделалось проще.

Кортесы Кастилии и Арагона, буквально погребенные под золотом Тауантинсуйу, провозгласили Атауальпу I королем Испании, Неаполя и Сицилии. Из практических соображений он прошел столь важный для левантинцев обряд крещения. Его нарекли Антонио, но история это имя не сохранила, ибо все — и друзья, и враги — за исключением некоторых кастильских старых христиан, продолжали называть его настоящим именем.

Зато остались в истории его обеты кортесам. Как и его предшественник, он поклялся в решимости жить и умереть ради Испании. Слова не разойдутся с делом.

Последовала череда политических браков, призванных укрепить позиции инков в Европе.

Изабелла, подавленная гибелью сына, не нашла в себе силы снова отвергнуть предложение Атауальпы — так вдова Карла V стала второй супругой Верховного инки. Из-за траура церемония была нерадостной, но торжественной. Чтобы не добавлять печали новобрачной, бракосочетание провели не в соборе Севильи, где теперь возвышалась гробница Карла, а в Кордове. Вся пышность, на какую только были способны инки, сошлась с помпезностью испанской короны. Король Испании надел сандалии на ноги своей новой супруге; затем, по обычаю, принесли в жертву лам. Королеве преподнесли сундуки с драгоценностями.

Киспе Сисе повезло больше: она вышла за Лоренцино и отправилась вслед за ним в Италию. В качестве свадебного подарка Атауальпа сделал юношу герцогом Флорентинским вместо его кузена Алессандро. Тот в свое время утратил доверие Карла V и вынужден был покинуть город под градом проклятий и камней.

Манко был помолвлен с дочерью Маргариты Наваррской, юной Жанной д’Альбре[177].

Маленькому Карлу Капаку предстояло соединиться с Марией, дочерью Карла V и Изабеллы Португальской, внучкой Хуаны Безумной и Филиппа Красивого[178], правнучкой католических королей Изабеллы Кастильской и Фердинанда Арагонского.

Толедо пал под градом раскаленных докрасна валунов. Пращи Кискиса, как и его неиссякаемые запасы пороха, уничтожили всех непокорных до единого. Антонио де Лейву живьем сбросили с крепостной стены. Кобос и Гранвель спасли себе жизнь, капитулировав. Тавера отказался присягать на верность новому королю и был повешен после избиения кнутом. Предателя Сепульведу бросили в темный подвал, полный змей, а кожу, содранную с его трупа, натянули на барабан и отправили Верховному инке.

Поскольку Атауальпа крестился, экспедиция в Тунис получила благословение папы. Флот Барбароссы численностью был куда меньше — его разбили и полностью потопили. Порт Ла-Гулета захватили после месяца затяжной и трудной осады. Атауальпа был родом с севера, чилийские пустыни ему были незнакомы; его мучили жара и жажда, но он не подавал виду. Взятие Ла-Гулеты открывало путь на Тунис, где корсар Барбаросса, которого Сулейман назвал генерал-капитаном морей, окопался с пятью тысячами янычар, отборных турецких воинов. Ситуация казалась неразрешимой, жара изматывала людей, доводила до болезни, Атауальпа терял терпение, но помогло восстание рабов. Двадцать тысяч христиан, которых держали в городских тюрьмах, поднялись против своих палачей и бросились к подъемным решеткам укреплений.

Педро Писарро первым ворвался в городские ворота во главе собранного Руминьяви полка альбайсинских морисков. Пука Амару, со времен Толедо ставший его правой рукой, и теперь был рядом — раскраивал черепа своей звездчатой булавой. У Тинторетто есть полотно, изображающее эпизод, во многом добавивший славы рыжеволосому китонцу.

Двадцать тысяч христианских рабов, взбунтовавшихся против бывших хозяев, опустошили прекрасный берберский город. Атауальпу встретила груда костей под открытым небом среди дымящихся руин. Но он все же не преминул восславить эту блестящую победу, трижды выкрикнув перед своими войсками девиз Карла V: «Дальше предела!» В ответ трижды отозвался громогласный хор.

Правда, триумф был неполным: Барбаросса исхитрился бежать. А сам по себе Тунис недорого стоил. Предстояло вычистить все берберское побережье. Португальский инфант Луиш настаивал на том, что пирата надо затравить в собственном логове, в Алжире. Атауальпа был бы и рад угодить новоиспеченному шурину, но по каким-то своим причинам не хотел надолго застревать в тех краях. Ослабленный Сулейман, занятый к тому же новой войной с персами, дал Фердинанду передышку на восточном фронте, а с ней и повод для похода на запад. Заполучив королевство, Верховный инка рассчитывал теперь посвятить ему все свои заботы. Мулая Хасана[179], мавра, который был султаном Туниса, прежде чем Барбаросса его оттуда изгнал, восстановили в правах, а за это, по договору, его царство обязывалось платить дань Испанскому королевству. Как-никак Атауальпа избавил город от турецкого ига, верно? На месте остался постоянный гарнизон — полк морисков из Альбайсина.

Флот вновь вышел в море и направился к Сицилии. Оказанный в Палермо прием позволил Атауальпе оценить эффект маленькой победоносной кампании. Инка внезапно сделался героем христианского мира. В его честь воздвигли триумфальную арку. Сам папа его приветствовал. Все сравнивали его с каким-то Сципионом[180]. Алонсо де Санта Крус, который еще не помышлял о статусе хроникера и был простым картографом, изобразил карту, воспроизведенную художником Вермееном[181] на монументальном гобелене «Покорение Туниса». Черный напиток лился рекой.

42. Митá[182]

Атауальпа исчерпал до дна все наслаждения Палермо и только тогда вернулся в Севилью с грузом — ящиками сицилийского вина.

Из донесений Манко он узнал, что морисков, депортированных во Фландрию, местное население встретило в штыки. Регентша Мария Венгерская оказалась не настолько гостеприимной, как того требовало ее положение: готовность этой особы служить королю Испании оставляла желать лучшего. Затем Манко направился в Германию, в те места, которые были в руках лютеран. Там все пошло еще хуже: после того как Лютер призвал «бороться с бесовской силой», морисков попросту вы´резали, спастись удалось лишь немногим. Манко и сам чуть не расстался с жизнью. В ответ Атауальпа ограничился советом: ему стоит отправиться в Наварру с подарками Маргарите, своей будущей теще. По большому счету брожение севера по-прежнему оставляло его равнодушным. Масштаб происходящего там он пока не осмыслил.

Письмо Лоренцино, отправленное из Флоренции, обнадеживало: отныне слава Верховного инки столь высоко сияет на небосводе Пятой Четверти, что Фердинанд долго еще не осмелится выступить против спасителя христианского мира, боясь всеобщего осуждения и изгнания из Европы. Это все, что ему хотелось знать.

Наконец-то он мог предаться своей тайной страсти. Спору нет — какому монарху не по вкусу упоение успехом. Но Атауальпа давно усвоил истину: править труднее, чем воевать. Его предок Куси Юпанки широко раздвинул границы империи — ни одному правителю такое не удавалось. Зато имя, которое дали ему следующие поколения, красноречиво свидетельствует о том, какой он оставил след: Пачакути. Преобразивший мир.

И действительно, устремления Атауальпы не ограничивались прочерчиванием уступов в волнистых предгорьях Сьерра-Невады. Разномастный сброд, который Уаскар целыми кораблями поставлял ему из Тауантинсуйу, — колла, чачапойя, чиму, каньяри, кара[183], — словом, все отбросы империи служили ему поначалу рабочей силой. На еще не освоенных землях, на горных склонах, в заснеженных массивах или на безводных плато — всюду, где прежде никому бы и в голову не пришло что-либо выращивать, он высадил маис, киноа и патат, к которому жители Пятой Четверти пристрастились настолько, что переименовали в земляное яблоко. Обширные возделанные пустоши принарядились, а чтобы орошать почвы, до сих пор считавшиеся бесплодными, были прорыты густые ветви каналов.

Овцы, эти мелкие белые ламы, которыми пестрела вся Испания, слишком долго жевали ее дерн. Атауальпа нашел, кто виноват в том, что земля оголилась, высохла и превратилась в пыль. Он повелел забивать их целыми отарами. Новый испанский король не желал править пастухами. Он хотел пустить корни.

И стал строить хранилища. Мясо нарезали длинными ломтями, солили, сушили. Зерна маиса и киноа перемалывали в муку, клубни патата ночью держали в холоде, а днем сушили, и так они хранились много лун. Запасы помещали в глиняные кувшины или рыли для них глубокие ямы.

С такими резервами он сможет прокормить страждущих во времена нужды, мора, неурожая.

Испанские крестьяне стали жевать коку — она спасала их от усталости и обладала целебными свойствами. (Правда, некоторые теряли меру и тогда впадали в отупение.)

Он положил конец издольщине и распрощался с лихоимцами, снабжавшими армию ссудами в рост.

Отменил большинство налогов, раздал участки земли крестьянам, объединившимся в айлью, и уже сложившимся общинам — comunidades, чтобы все работы и блага распределялись внутри отдельных групп.

С другой стороны, ввел систему обязательных работ, заменивших налоги и подати — по принципу миты´, принятой в Тауантинсуйу. Часть времени крестьяне должны были трудиться на землях Верховного инки и божественного Солнца (чьей долей также ведал инка — на правах его наместника на земле, но вверил все заботы служителям культа). Эти периоды всегда отмечались новыми праздниками — на радость населению.

Размах перераспределений вызвал резонанс во всем обществе. Немало католических священников покинули приколоченного бога и преобразили свои церкви в храмы Солнца ради выгод от новой системы. По тем же причинам женские монастыри стали переустраиваться под дома для жриц.

Повинности назначили и мастеровым: их обязали выделять время для труда на благо как общества (класть камень, ковать, строить мосты, рыть каналы), так и самого Верховного инки (производить посуду, украшения, ткани) — в конце концов, какая разница?

Все айлью или общины обязывались кормить, обеспечивать кровом и окружать заботой калек, стариков, вдов и больных.

Плоды земли, включая излишки, отныне принадлежали тем, кто ее возделывает, но не сама земля. Распределение земель регулярно пересматривалось и по необходимости корректировалось. Если состав какой-либо группы сокращался, пропорционально уменьшалась и площадь отведенной ей земли. И наоборот: там, где население росло, земли добавляли, чтобы группа могла прокормить новые рты. В группах, слишком различавшихся численностью, перераспределяли мужчин. Целые армии кипукамайоков[184] вели учет и составляли реестры: мужчины, женщины, дети представали в виде узелков на цветных нитях, образующих бахрому кипу.

Кое-где порой возникало напряжение, редкие бунты сурово подавляли.

Посланцы Верховного инки, наместники, кураки и даже специально подряженные идальго знали свою задачу — донести светлейшую мысль до населения всех областей, деревень и городов Кастилии и Арагона, а именно: инка забирает ненужные левантинцам земли — они все равно не знали, что делать, и не умели их обрабатывать; теперь на подданных лишь возлагается обязанность собирать урожай с угодий, возделанных на его средства, — стало быть, он делится с ними собственным богатством, раздавая все, что осталось после покрытия нужд армии и двора; благодаря этому прекратились распри и ссоры, вспыхивавшие по пустякам, и, наконец, все королевство может быть твердо уверено, что ни богатый, ни бедный, ни первый, ни последний не претерпят обиды.

Напоследок Атауальпа распорядился, чтобы каждый крестьянин в день свадьбы получал в подарок пару лам от своего короля.

43. Государь

И все же власть Верховного инки еще напоминала молодое вино, а он понимал, что молодость значит уязвимость. Сын Солнца не внушал здесь того почтения, какое снискал в родных краях.

«Ничто не приносит государю такого уважения, как великие походы и необыкновенные поступки», — наставлял Макиавелли на говорящих страницах.

Новый король позаботился о том, чтобы не обделять в привилегиях испанских грандов. Он стал раздавать ордена Золотого руна[185] — награда ценилась высоко, а ему ничего не стоила, зато связывала с ним награжденного, что было выгодно. Конечно, числом испанская знать была ничтожна и мало что могла, но все равно потенциально представляла опасность, и ее нужно было как-то отвлечь.

Атауальпа жадно впитывал слова этого Макиавелли — ему казалось, что, рассказывая чужую историю, тот говорит о нем: «Возьмем Фердинанда Арагонского, ныне здравствующего короля Испании. Можно считать его государем почти новым, ибо из незначительного властителя он стал самым главным и знаменитым королем христиан, и, рассматривая его деяния, вы найдете их великими и иногда необычайными. В начале своего царствования он вторгся в Гранаду и тем самым заложил основание своего правления. Во-первых, он приступил к этому завоеванию в мирное время, и никто не мог ему помешать; при этом войной были заняты умы баронов Кастилии, которые уже не могли замыслить крамолу. Король же в это время увеличил свое влияние и власть над ними незаметным для баронов способом».

Выходит, сам того не ведая, инка шел по пути прославленного предшественника, деда Карла, чье место он занял, и Фердинанда, который на этот трон претендовал.

Однако в продолжении между двумя монархами обозначились различия, если не сказать — принципиальные расхождения: «Фердинанд мог набрать войско на народные и церковные деньги и в течение этой длинной войны заложить фундамент своей армии, которая впоследствии принесла ему славу. Кроме того, чтобы перейти к еще более великим предприятиям, он прибег к благочестивой жестокости, под прикрытием той же религии, и изгнал из своих владений марранов[186], почти лишив их имущества. Трудно подыскать пример столь редкой бесчеловечности».

Что сделал Фердинанд Арагонский, то Атауальпа свел на нет. Тем не менее инка чувствовал близость с этим человеком, как ни с кем другим. Полный жадного любопытства, узнавал он, что было дальше: «Под тем же предлогом он напал на Африку, совершил поход в Италию, недавно вторгся во Францию, и, таким образом, он всегда вынашивал и совершал великие предприятия, которые держали в напряжении и поражали умы его подданных, ожидавших их исхода. Все эти события следовали одно за другим, так что у людей никогда не оставалось возможности в промежутке замыслить против него что-либо дурное».

Атауальпа жестом оборвал читавшего ему слугу: он решил идти на Алжир.

44. Алжир

Адмирал Дориа посоветовал Верховному инке поспешить с вторжением, если он не хочет попасть туда в сезон зимних бурь; его совет был услышан.

Атауальпа дождался конца праздников маиса и Солнца и тут же собрал гигантскую армаду, чтобы не полагаться на случай.

Король Франции, которого Игуэнамота убедила в том, что и он заслужил свою частицу славы, не заставил себя ждать.

Как и цвет испанской знати, выстроившийся под флагами Верховного инки.

Сам папа отрядил ему своего личного географа, крещеного мавра по имени ал-Хасан ал-Ваззан[187], прозванного Львом Африканским за обширные познания по части магометанского мира.

Позаботился Атауальпа и о том, чтобы взять с собой целые полки´ морисков, которым вторжение преподнесли как действия по освобождению от турецкого ига, а заодно и полк евреев — им открывалась возможность встретиться со своими братьями, когда-то подвергшимися изгнанию.

Армада вошла в Алжирский залив, и вскоре солнце и крест заменили собой полумесяц над укреплениями Пеньона, островка, преграждавшего дальнейший путь.

Христиане опасались, что не обнаружат Барбароссу, но пират ждал их, укрывшись за городскими стенами.

Педро Писарро отправили обсудить условия почетной сдачи. Сопровождал его Пука Амару, которого выбрали в расчете, что его рыжие волосы помогут скорее договориться, но, как оказалось, напрасно: Барбаросса оказался совершенно седым и, судя по всему, рыжим никогда не был.

И все-таки свою роль Пука Амару сыграл. Разумеется, Барбаросса с презрением отверг предложение о сдаче и проявил невероятную дерзость, дав Педро Писарро ответ, дословно звучавший так: «Скажи своему хозяину, что ни один христианский пес еще не брал и никогда не возьмет Алжир, а прознай мой господин о ваших намерениях, он прислал бы первого же из своих рабов и несколько собранных наспех отрядов, чтобы вымести отсюда вашу жалкую армию и всех вас сбросить в море».

Тогда Пука Амару, выслушав толмача, вскочил и произнес слова, оставшиеся в веках: «Не христианин господин мой, зато ты — раб».

Педро Писарро решил, что настал его последний час, и успел положить руку на эфес шпаги, собираясь защищать свою жизнь, но Барбаросса уважал всеобщие правила ведения войны и дипломатии, поэтому отпустил их восвояси живыми и невредимыми.

Людей у корсара было мало, оборонялся он храбро, однако через несколько недель город все равно пал под неослабным огнем неутомимой артиллерии.

Во время перестрелки под Франциском I была убита лошадь: король Франции ликовал.

Сначала Атауальпа собирался доверить город сыну бывшего эмира Салима ат-Туми, некогда свергнутого первым Барбароссой, Аруджей с серебряной рукой[188]. Когда отца не стало (он был задушен в собственной купальне), Яхья ат-Туми бежал в Испанию. После всего этого он принял предложение Атауальпы как благословение свыше. Но Верховный инка передумал, поняв, что отец во время своего правления не мог похвастаться избытком популярности. Мало быть мавром, чтобы потеснить самого султана. Второй Барбаросса увенчал себя еще более ярким ореолом легенд, чем брат, чье место ему досталось. Атауальпа желал покончить с династией корсаров на службе у оттоманов, но решил также, что мудрее будет соблюсти принцип преемственности. И потому назначил губернатором Алжира Пука Амару, представив его толпе как третьего Барбароссу — Барбароссу Истинного. Имя Барбароссана языке берберов ничего не значило, да и подбородком Пука Амару был чист — в Тауантинсуйу борода была не то чтобы диковиной, но всегда считалась отклонением, физическим недостатком, нередким, впрочем, при рыжих волосах. Амару, напротив, напоминало местным народам слово «рыжий». Инка велел изготовить для него эмблему в виде красной змеи, а валенсийских морисков сделал его личной стражей. Визиря ал-Хасана ал-Ваззана назначил его помощником на новом поприще. (Хотя родом этот Лев Африканский был из Гранады.) Атауальпа полагал, что будет разумно, если править в этих местах станут испанские мавры, преданные ему после Севильского эдикта и исповедовавшие ту же веру, что и местные. Начальником стражи стал мориск по имени Кристобаль: раньше он был рабом некоей дамы из Бургоса, города на севере Испании, и присоединился к Верховному инке, чтобы улучшить свое положение.

На стенах дворца Пука Амару были развешаны полотна, изображавшие его подвиги у ворот Туниса. А чтобы до всех дошло, что в Алжире теперь другой хозяин, голову корсара, которого он сменил, выставили на крепостной стене.

Без Барбароссы зачистка оставшегося побережья оказалась плевым делом. Беджая, Тенес, Мостаганем, Оран — флот, которым командовал Дориа, в два счета завладел всеми берберскими фортами. Для испанцев Атауальпа отныне стал конкистадором. Для мавров — освободителем. Но когда генуэзский адмирал собрался продолжить это несокрушимое наступление и предложил отвоевать Родос, дальше к востоку, Атауальпа решил, что приключения пора заканчивать. Изгонять Сулеймана из Внутреннего моря ему было неинтересно, заботы о восточных границах он предпочел оставить Фердинанду. Стратегической важности Родос для Испании не представлял. От Неаполя до Кадиса путь на Кубу кораблям Пятой Четверти был открыт, а на большее он не посягал. Кстати, Франциск I одобрил это решение — у него и прежде не было излишних предубеждений в отношении султана, когда тот воевал с Карлом V. Вскоре французский король подпишет торговое соглашение с Блистательной Портой.

45. Фландрия

На этом история могла бы завершиться. Но деяния человеческие — как река, чье течение одно лишь солнце, если бы оно вдруг погасло, сумело бы остановить.

Фердинанд был на пути в Ахен, где должен был принять корону Священной империи.

Мы сказали, что Германия Атауальпу не интересовала, и до сих пор это было сущей правдой. Но одно событие все изменило.

Мария Венгерская, регентша Нидерландов, принадлежала к Австрийскому дому и была сестрой Фердинанда. Она происходила из Габсбургов. Визит брата представлялся ей возможностью порвать с новой испанской короной и вернуться в лоно собственной империи. Предвидя реакцию Франции как союзницы Испании, она ввела новый налог, дабы содержать армию наемников. Но жители Гента, того самого города, где родился Карл, решили, что хватит им оплачивать из своего кармана чужие войны, и выступили против нового обложения.

Слух об этом бунте достиг Севильи, а заодно, отголосками, и толки о заговоре Габсбургов.

Атауальпа не забыл, какой прием оказали Манко и валенсийским морискам. Он бы с радостью уступил Фердинанду Германию, это множество неспокойных княжеств, которыми император, в сущности, и не управлял. Однако Нидерланды входили в бургундское наследство[189] Карла V — нога Верховного инки там еще не ступала, но здравое размышление влекло. Он решил отправиться туда лично.

Во главе своей армии Атауальпа пересек всю Францию и оказался во Фландрии.

46. Гент

Где бы они ни проходили, он запрещал своим людям снабжать войска за счет местных, а потому нужна была недюжинная интендантская служба. И вновь, как в пору гражданской войны, которая развела их с Уаскаром, императорская армия змеилась в облаке пыли. Меньше стало теперь попугаев и куи в клетках, меньше лам, ручных ягуаров и пум, зато больше овец, быков, больше артиллерии — пушек и телег, до отказа груженных бочонками с порохом, а еще неизменных соколов в небе и псов, бегавших вдоль воинских шеренг.

Он построил казармы и склады, заполненные впрок провиантом из Андалусии, часть которого доставляли из Тауантинсуйу.

На подходе к Генту поставил гигантский лагерь.

За короткое время ему удалось пройти по всем областям, где были волнения, и посадить там наместников с гарнизоном. Затем он вернулся в лагерь, оставил бойцов отдыхать, а сам, не тратя времени даже на то, чтобы сменить одежду, вошел в город с малым эскортом в сопровождении двух своих полководцев — Руминьяви и Чалкучимы. (Кискис, удрученный гибелью Филиппа, остался в Севилье следить за королевской столицей.)

Верховный инка миновал городские укрепления — решетка ворот была поднята, — затем проследовал по пустой улице, окаймленной домами с закрытыми ставнями, и оказался на широкой площади, где стоял очередной каменный храм с устремленной в небо колокольней. Здания в несколько этажей не переставали его изумлять. Камень здесь был красным, как в Гранаде, но крыши домов — зубчатыми и более заостренными. Каждое место отличалось собственным стилем — Атауальпе нравилось это разнообразие.

Через площадь тянулся неглубокий канал.

Там вдруг образовалась толпа.

Женщины и дети бежали впереди, размахивая зелеными ветвями, и восклицали на том языке, какой в ходу у французов: «Прости нас, единственный наш господин, сын Солнца, утешитель бедных».

(Вести о реформах, которые он затеял в Испании, дошли и до этих провинций.)

Инка встретил их весьма милостиво и велел сказать, что пострадали они от его фламандских представителей. Впрочем, он с открытым сердцем прощает всех бунтовщиков и явился встретиться с ними лично, чтобы, услышав слова снисхождения из его уст, они умиротворились и оставили все страхи, рожденные собственными прегрешениями. Он распорядился, чтобы гентцам дали все необходимое, проявляли к ним любовь и милосердие и, как дóлжно, позаботились о содержании вдов и сирот — отпрысков тех, кто погиб в столкновениях с регентскими войсками.

Жители-то боялись, что он устроит большую резню. (Толедо еще оставался у многих в памяти.) И потому речь его была встречена с преогромной радостью под одобрительные возгласы толпы. Одни целовали его и стирали с его лица пот, другие стряхивали пыль с его одежд, третьи бросали цветы и ароматные травы. Инка дошел наконец до главного храма, где в его честь провели церемонию по обряду последователей приколоченного бога. Затем он нанес визит собранию именитых горожан, заверив, что не обложит их больше ни одним налогом. И за это лишь обязал их отводить часть времени и забот на поддержание в достатке его складов.

Атауальпе предложили остановиться во дворце Карла и чествовали его там три дня кряду.

Затем он отправился в Брюссель к Марии Венгерской.

47. Брюссель

Войско Марии оказалось неподготовленным, плохо вооруженным, да и оплачивалось не лучше — и было сметено.

Члены совета прошествовали по городу раздетыми, у каждого на шее болталась петля. Регентша взмолилась, чтобы ее избавили от позора, но Атауальпа поблажек не делал. К тому же Игуэнамота бы не позволила.

Внешне Мария Венгерская походила на своего брата Карла, только губы были пухлее, щеки румянее, а бедра шире. Верховный инка счел приятным ее лицо, а грудь еще достаточно твердой — и сделал своей наложницей; вскоре она стала беременна.

Он мог бы вернуть ее брату Фердинанду, откупившись. Но Чалкучима увидел в этом союзе явную пользу и посоветовал господину жениться на регентше. Тогда Мария будет следующей второй женой короля Испании, после Изабеллы.

И родится наследник, наполовину инка, наполовину — Габсбург.

Торжественную церемонию устроили в соборе Святой Гудулы, главном брюссельском храме. Атауальпа в алом венце, сплетенном из шерстяных нитей, принимал почести от регентши и своей новой супруги Марии, которая преклонила перед ним колени и надела ему сандалию в знак верности. В руках он держал по золотой чаше, наполненной черным напитком, и в знак дружбы протянул ей ту, которая была в левой. Затем Верховный инка и его новая супруга испили из одной чаши, засвидетельствовав взаимное уважение. Содержимое другой перелили в золотой кувшин, чтобы преподнести божественному Солнцу.

Сцену эту сегодня воспроизводит витраж храма Святой Гудулы; там же на ученом языке, которым владеют только амаута Леванта, перечислены регалии Атауальпы: Atahualpa Sapa Inca, Semper augustus, Hispaniarium et Quitus rex, Africae dominator, Belgii princeps clementissimus, et Maria ejus uxor[190]. Действительно, берберское побережье, где находились Тунис и Алжир, именовали также Африкой, а жители Брюсселя называли себя бельгийцами, полагая, что являются потомками одноименного племени и народа. Кто интересуется языками, верно, не заскучают оттого, что я привожу все эти подробности. А остальные пусть меня простят.

Восемь тысяч брюссельцев, признанных смутьянами, поскольку сражались за регентшу, призывали к сопротивлению или встретили Верховного инку враждебными разговорами, были высланы в Испанию, в малонаселенную провинцию под названием Ла-Манча.

Чтобы Гент умер от зависти, а о мятеже больше никто не думал, объявили девятидневные празднества. Главные торжества проходили во дворце Куденберг, который прежде принадлежал почившему Карлу V, а ныне служил резиденцией его сестры Марии: парадной залой такой протяженности не мог похвастаться ни один дворец в Куско, а ее окна выходили как раз на отлогую улицу, по которой регентше и членам ее совета пришлось, терпя унижение, подниматься без одежд с веревкой на шее. По горькой насмешке судьбы регентша председательствовала на балу рядом со своим новым супругом. В саду принесли в жертву черных лам, после чего парадом прошли войска Верховного инки.

На этом я вынужден ненадолго отвлечься, чтобы перенести своего читателя в Севилью, куда день за днем прибывают корабли из Империи Четырех Четвертей: они привозят золото и порох, а еще толпы переселенцев, решивших попытать счастья в Новом Свете, так что после ста китонских первопроходцев Испания обогатилась значительным числом выходцев из Тауантинсуйу, в большинстве своем пополнивших ряды испанской армии.

Командующий войсками Руминьяви организовал их с учетом различных национальностей, входящих в личный состав. Известно, что ни в коем случае нельзя соединять чинча и их давних врагов юнка, и тем более юнка и чиму, ведь когда-то между этими двумя народами вспыхнула кровавая война, и точно так же для кечуа, ненавидящих чанка, было бы немыслимо бок о бок идти с ними в бой.

Так что брюссельцам довелось увидеть, как проходит каждый полк — в цветах тех народов и племен, к которым принадлежат его воины.

Свирепые чанка в бою выделялись особо и потому шли первыми. За ними следовали валенсийские мориски, андалузская кавалерия и единственный еврейский полк, набранный по всей Испании. Чара привлекли внимание и вызвали восхищение крыльями кондоров за спиной. Юнка в уродливых масках заставили зрителей вздрогнуть: они жестикулировали и гримасничали, как одержимые, безумные или просто дурные. В руках они держали нестройно звучавшие свирели и тамбурины, а со шкурами что только ни выделывали. Завершала парад, как обычно, конная гвардия янакуна, элитное войско Верховного инки, которое в отсутствие Кискиса вел Педро Писарро.

После парада настало время песен, танцев, игр с мячом на широком выкошенном газоне, раскинувшемся перед королевским дворцом. По глади пруда скользили большие белые лебеди.

Пиво — разновидность аки (с той только разницей, что делают его не из маиса, а из другого злака) — текло рекой: напиток в этих краях высоко ценился.

Вместо старой конституции Атауальпа распорядился ввести новое законодательство Испании. Он заявил, что Фландрия, как и все провинции Нидерландов, неотделима от Испанского королевства, за исключением той части, которую уступили Франции, с городами Лилль, Дуэ и Дюнкерк.

Таким образом Бургундия, созданная Карлом Смелым[191] и остававшаяся предметом мечтаний Карла V вплоть до его смерти, прекратила существование.

Мария родила дочь, нареченную Маргаритой Дучичела, в честь Маргариты Австрийской из дома Габсбургов, тетки Карла V, которая до Марии исполняла регентские обязанности, и Пакча Дучичела[192], принцесса Кито, мать Атауальпы. Со временем юной инфанте предстояло выйти за своего сводного брата Карла Капака.

48. Германия

Тем временем Германия, готовившаяся к коронованию Фердинанда, по-прежнему разрывалась на части. В Гессене, Тюрингии, Померании, в имперских городах — Страсбурге, Ульме, Констанце, в ганзейских — Бремене, Любеке или Гамбурге считали, что хватит уже римской церкви пользоваться доверчивостью бедняков, а если тело приколоченного бога может заключаться в соленой лепешке или корке хлеба, то это все равно корка и коркой быть не перестает.

Герцог Саксонский, ландграф Тюрингский, маркграф Бранденбургский, пфальцграф Рейнский, все курфюрсты[193] германской части Священной Римской империи и не думали видеть в Фердинанде, поборнике старой веры, реинкарнацию мессии. Ландграф Гессена Филипп I Великодушный[194], сдружившийся с Меланхтоном, возглавил Шмалькальденский союз, чтобы привить Германии лютеранские идеи или, по крайней мере, добиться от императора терпимости, действуя хоть мечом, если придется. Все украдкой зарились на церковные богатства, желая их конфисковать, да и на избыточные права государя — как бы их отнять, чтобы распорядиться получше.

Но мятежному духу ведомы были границы, и преступившие их анабаптисты, рассудившие, что ребенку, покуда тот не обзаведется разумом, нельзя навязывать религию приколоченного бога через церемонию крещения, поплатились за это жизнями. Равно как и крестьяне, увидевшие в Лютере борца за их дело и порицателя нищеты, изничтожены были за то, что во имя справедливости подняли головы от земли. Лютер, впрочем, заступиться за них не подумал — наоборот, призвал правителей вырезать их до последнего.

Фридрих III Мудрый[195], Филипп I Великодушный, видные курфюрсты, обратившиеся в лютеранство, принялись рьяно и усердно выполнять его волю, убивая зачинщиков и калеча выживших. С тех пор в германских деревнях встречаются тысячи людей без носа и ушей.

Одновременное появление Фердинанда и Атауальпы только подлило масла в тлеющий огонь этого бурного прошлого.

С одной стороны, для лютеранских князей Севильский эдикт служил образцом, которым должна вдохновиться Германия во имя религиозного примирения. Они рассчитывали, что Атауальпа явится в северные провинции, надавит на Фердинанда до коронации в Ахене и вырвет уступки: перед лицом объединенных сил Франции и Испании, не говоря об угрозе за спиной в лице Сулеймана, новый император не сможет оттолкнуть от себя немецких князей, пусть даже они лютеране.

С другой стороны, надежда блеснула и в глазах немецких крестьян, наслышанных об аграрных реформах, которые после Испании коснулись Нидерландов. Они представляли Верховного инку новым Лютером, а может, и новым Мюнцером[196].

Жители Германии, этой странной земли, населенной блуждающими призраками и туманными видениями, еще не бывали в таком смятении. Безносые молча собирались в войска. Вспоминали вчерашних героев и их разбитые мечты. Плакали по бедному Конраду[197]. Но раздавался и скрежет зубовный. Имена ножовщика Каспара Прегицера, Иоанна Лейденского, Яна Матиса[198], но особенно Томаса Мюнцера не сходили с уст калек, рассказывавших детям на ночь страшные истории минувших дней. Некоторые призраки вдруг обрели плоть, словно воскреснув из прошлого, из укромных закутов, где скрывались так долго, что считались мертвыми. Своим появлением Атауальпа творил чудеса. Один вышедший из леса бродяга заявил, что он анабаптист Пильграм Марпек[199]. Скорняк Себастьян Лотцер и его друг, кузнец Ульрих Шмид, объявились в Швабии с прежними требованиями[200], как будто ни дня, ни одной жатвы с тех пор не прошло.

«Каждая община вправе сама назначать пастора и смещать его при неподобающем образе действий. Пастор должен проповедовать Евангелие точно и ясно, не привнося в него человеческое. Ибо путь к Господу может быть только через Писание, через веру истинную». Так говорили они, и густое дыхание равнины ощущал на своем лице каждый, кто им внимал, в землю воткнув лопату.

«Вознаграждаются пасторы из большой десятины. Возможный излишек дозволителен, если будет роздан местным беднякам или пойдет в счет военного налога. Малая десятина упраздняется, ибо придумана людьми, а Господь сотворил для человека скот, не требуя платы». Так говорили они, и согласный сокола клёкот звучал в серой небесной дымке.

«Долгий обычай серважа[201] возмутителен, ибо Христос-искупитель избавил от грехов всех нас без исключения, от пастуха до высоких особ, тем, что кровь свою пролил. Согласно Писанию, все мы свободны и свободными быть желаем». Так говорили они, и дружески лес отзывался шелестом листьев.

«Закону братскому и слову Господнему претит, что бедняк обделен правом отлавливать дичь, птиц и рыбу. Ведь когда Господь Бог сотворил человека, он дал ему власть над всеми тварями, что над птицами в высях, что над рыбами в водах». Так говорили они, и сумрачный лес откликался рычаньем звериным.

«Властители присвоили себе все леса. Если вдруг бедняк в чем-либо нуждается, обязан он платить двойную цену. Так что все леса, какие не были куплены, надлежит вернуть общине, чтобы каждый мог по нуждам своим строить и дрова добывать». Так говорили они, и замшелого хвороста хруст радостен был и грозен.

«Повинности, которые день ото дня множатся и отягчаются, следует значительно сократить, ведь родители наши исполняли их, следуя исключительно слову Божию». Так говорили они, добавляя при этом: «Властители не должны утяжелять повинности без заключения нового договора».

«Многим хозяйствам на земле не справиться с оброком. Честные люди должны бывать на таких фермах, оценивать положение дел и устанавливать новые правила для оброка, чтобы крестьянин не трудился даром, ибо всякий труженик имеет право на плату». Так говорили они, и вóроны, коченея, камнем падали вниз, точно град.

«Штрафы накладывать надлежит по новым правилам. А покамест покончить следует с произволом и вернуться к правилам старым, записанным». Так говорили они, но было сие до Лютеровой измены.

«Многие присвоили общинные поля и луга: мы хотим забрать их в свои простые руки». Так говорили они, и при этих словах тень Атауальпы над ними тотчáс воспаряла.

«Налог на наследство подлежит полному упразднению. Недозволительно впредь подло грабить вдов и сирот». Так говорили они, и казалось, что близится ночь: ухали в сумерках совы.

«Если какое положение не отвечает слову Господнему или является несправедливым, его следует изъять. Негоже привносить то, что может быть Богу противно или причинить вред ближнему». Так говорили они, возвышала их честность, признак наивности детской и твердости духа, что на преданьях и на суеверьях взросли.

49. Младенец Йохан

Между молотом ереси соляризма и наковальней крестьянской ярости верного способа действий князья не находили. На севере и на востоке, охваченных лютеранством, дававшим возможность конфисковать несметные богатства церкви приколоченного бога, не очень-то жаловали Фердинанда, который был стражем дедовской веры и противником любого несогласия с верховным римским священником, но также заслоном от султана. Вместе с тем они по опыту знали, что крестьянский гнев выходит далеко за рамки религиозных вопросов — причастия с двумя сущностями и нюансов ритуала, — для простолюдинов это дело десятое по сравнению с их бедственным положением. Теперь отголоски этого гнева зазвучали вновь, а князья Саксонии, Тюрингии и Бранденбурга продолжали выжидать, пребывая в нерешительности и рассчитывая на инструкции из Виттенберга, бранденбургского города, где жил Лютер.

Иначе было на западе и на юге, в Вестфальской, Эльзасской, Швабской землях, где князьям не терпелось истребить бунт, — как топят котят, — пока он вновь не воспламенил их владения. Зачищать деревни и города поручили наемникам.

Вышло так, что ландскнехты стали ловить одного страсбургского садовника — решили, что он возмутитель спокойствия, раз ходит по деревням и выступает за право свободно рубить лес, охотиться и ловить рыбу. Однажды его чуть не схватили на ферме, где он прятался, но обнаружили там только его жену и новорожденного сына — их жестоко убили. Вскоре весть о подлом преступлении разлетелась по всей стране. Убитого младенца звали Йохан, и вот уже не было деревни, фермы, лавки, где не говорили бы о мести за «der kleine Johan»[202]. И так на смену прежнему братству «Бедного Конрада» пришло новое, не просто требовавшее справедливости, а жаждавшее мести.

Но все-таки хоть и праведен был их гнев и распален злодеянием, не мог он стать веским аргументом против алебард и мушкетов наемников. Слишком хорошо помнили крестьяне, как в не столь давние времена, каких-то два десятка жатв тому назад, голова их предводителя Томаса Мюнцера скатилась в опилки и оказалась среди гниющих трупов ста тысяч их собратьев, усеявших собой окрестные поля.

Ни Лютер, ни император, мягко говоря, и пальцем не пошевелили, чтобы им помочь. Но теперь положение дел изменилось.

В Брюссель отправили посланца — просить о помощи Атауальпу, заступника бедноты, ибо все знали, что без защиты со стороны ждать от герцога Лотарингского (вот уж не к месту звали его Антуаном II Добрым[203]) можно только показательных расправ и полного разорения.

Атауальпа не спешил возвращаться в Испанию. На востоке манил его один город, до которого от Брюсселя езды было всего сутки верхом, и это был Ахен, где предстояло короноваться его сопернику Фердинанду. Верховный инка знал, что, пока он в Бельгии, тот не рискнет подойти близко, если только не вздумает объявить войну, а это заставило бы его прогнать свою армию через всю Германию и оголить восточный фланг.

Король Испанский, государь Бельгийский, суверен Нидерландский и повелитель берберов решил поддержать восстание за младенца Йохана и отправил в Эльзас войска во главе с Чалкучимой.

Герцога Лотарингского, оказавшегося между крестьянскими отрядами, с одной стороны, и непобедимой армией Верховного инки — с другой, быстро разбили, и город Мец, где он укрылся, распахнул ворота перед осаждавшими, поскольку торговцы и ремесленники сочувствовали крестьянам и считали их требования здравыми, ведь ясно же, что их «часто обирают, объедают и притесняют без всяких на то оснований». Однако Чалкучиме не удалось взять герцога в плен: его вместе с братом, герцогом де Гизом[204], захватили разъяренные крестьяне и растерзали живьем, а головы насадили на пики.

Впрочем, политику это не отменяло: представителю Верховного инки восставшие преподнесли новоиспеченную версию старых требований, некогда выдвинутых их швабскими братьями. Чалкучима отправил бумагу в Брюссель. Половина луны миновала, когда от инки пришел ответ. Привожу здесь полный текст этого документа, который лежит у меня перед глазами с пометками, оставленными рукой самого Атауальпы.

50. Двенадцать статей эльзасского крестьянства

Статья первая

Евангелие дóлжно проповедовать по истине, а не по интересу господ и священников.

Каждый может свободно исповедовать свою религию при условии, что будет участвовать в праздниках Солнца.

Статья вторая

Мы не будем платить десятину, ни большую, ни малую.

Принято.

Статья третья

Земельная рента будет сокращена до пяти процентов.

Она будет упразднена и заменена системой посменных трудовых повинностей.

Статья четвертая

Все воды должны быть в общем пользовании.

Статья пятая

Леса вернутся в собственность общин.

Статья шестая

Дичь будет в общем пользовании.

Принято, но только в определенные периоды, установленные Верховным инкой, по случаю праздников Солнца и некоторых других. Сие чтобы сохранить должное воспроизводство дичи.

Статья седьмая

Сервов больше не будет.

Принято.

Статья восьмая

Мы сами будем избирать власти. И будем делать сувереном кого пожелаем.

Статья девятая

Судить нас будут равные нам.

Принято при условии, что судьи назначаются с санкции Верховного инки или его представителей.

Статья десятая

Бальи[205] будут выбираться и низлагаться нами.

Отказано. Эту прерогативу Верховный инка оставляет за собой, но вы можете свободно предлагать ему своих кандидатов.

Статья одиннадцатая

Мы больше не будем оплачивать случаи смерти.

Принято. Семья любого усопшего будет получать помощь от общины и провиант на личных складах Верховного инки.

Статья двенадцатая

Все общинные земли, присвоенные господами, вернутся к общинам.

Принято.

51. Шарлемань

Едва огласили условия договора, Германия взорвалась, как пороховая бочка.

Победа эльзасских крестьян вдохновила остальных. Теперь во всех немецких деревнях самый обездоленный и оторванный от мира крестьянин знал, что он не один и может рассчитывать на грозную силу, ниспосланную провидением, почти божественную, властную над любыми князьями, да к тому же благоволящую вилланам[206].

В самом деле, где бы ни нужна была помощь, Атауальпа отправлял туда войска. И сам повел армию в Вестфалию. Так что он смог собственными глазами увидеть Ахен, где когда-то короновался Карл[207]. Довелось ему воссесть на трон Шарлеманя — Карла Великого[208]. Атауальпа собственноручно прикоснулся к его золоченой гробнице. Истории, звучавшие из уст Педро Писарро, когда тот читал ему о похождениях Роланда, Анджелики, Медора и Брадаманты, внушили инке восхищение и зависть перед этим великим императором. Тогда, верно, и зародилась в его царственном черепе мысль, зрея день ото дня так же безустанно, как растет и твердеет патат в своем глухом затворничестве.

Где бы ни восставали крестьяне с именем младенца Йохана на устах, всюду у них был символ — шнурованный башмак и знамя в цветах радуги[209]. Радугу Атауальпа принял на свой счет[210]. Ему виделось, что именно такой стяг подобает иметь империи Шарлеманя.

52. Аугсбург

Рейхстаг[211] был своего рода германским аналогом кортесов, с той лишь разницей, что здесь собирались только местные князья и властители, а также представители городов Священной империи; но они были так многочисленны, а Германия до того раздроблена, что на эти собрания стекались сотни людей.

Созван он был в Аугсбурге, имперском городе, расположенном на стыке Швабии и Баварии. Верховный инка, сделавшийся властителем всей западной Германии, мог быть там полноправным гостем. Однако в тех же краях находился и Фердинанд, что затрудняло, а то и вовсе перекрывало Атауальпе дорогу, тем более что притязания узурпатора испанского трона, каким он выглядел в глазах эрцгерцога Австрийского, теперь были ясны как день — сомнений не осталось: на кону вся империя. Фердинанд считал, что с момента, когда был убит его брат, они смертельные враги и столкновение, видевшееся ему неизбежным, все ближе, потому и собирал войска в Баварии: она была для него воротами в Германию, а ныне еще и буферной зоной, отделявшей его от Швабии, почти целиком занятой войсками Атауальпы.

В сущности, ситуация была патовая: Атауальпа перегородил Фердинанду путь в Ахен, не давая короноваться; Фердинанд же не пускал Атауальпу в Аугсбург, чтобы тот не пролез со своими притязаниями в рейхстаг.

Армии стояли лицом к лицу, но никто не решался ударить первым. Они изучали друг друга. Опасливо. Ожидание подточило их дух и плоть. Особенно нервничали люди Фердинанда — и страдали от недугов. Но на другой стороне армия Атауальпы, успевшая вместе с крестьянами повоевать против католических князей, была изнурена, вымотана германской кампанией.

Время застыло над швабской равниной.

И вновь Игуэнамота сумела найти выход для своего повелителя и друга.

В личном послании королю Франции кубинская принцесса посоветовала ему отправить Сулейману письмо. Донести оно должно было следующее: «У Фердинанда другие заботы, пора брать Вену».

Турецкая армия, занявшая уже почти всю Венгрию, в свою очередь, вновь пришла в движение.

Фердинанд узнал об угрозе, и ему ничего не оставалось, кроме как поспешить обратно в королевство Австрийское — защищать столицу. К тому же его армию успела поразить странная болезнь, которая сначала распространилась в Испании, Франции и Фландрии, а затем и в Германии: у заболевших был жар, выпадали волосы, тела покрывались красными пятнами и ганглиями. Начиналось все с появления язвы на члене, анусе или глубоко в глотке. Сперва испугались чумы, охватывавшей целые страны и способной унести любого за несколько дней, но эта хворь не была смертельной: недужные в конце концов оправлялись — не сказать, что полностью выздоравливали, но признаки болезни постепенно уходили. Однако оставалась слабость, и это не укрепляло моральный дух войска. Армия Фердинанда охотно убралась восвояси. Султан был кровожадным противником, зато хотя бы понятным, а этим индейцам, явившимся из-за моря, помогал не то сам Господь Бог, не то дьявол.

Путь перед Атауальпой был открыт.

По прибытии в Аугсбург он немедля вступил в диалог с самым влиятельным человеком в городе, да, верно, и во всей Германии.

Действительно, Антон Фуггер[212] был настолько важной персоной, что Атауальпа явился прямиком к нему — погостить, отложив на потом визиты в рейхстаг и к местным властям. Банкир принял его в своем просторном доме в самом центре города так же, как некогда принимал его предшественника Карла V. Песчаный камень, из которого было построено здание, Верховному инке понравился. Своей массивной простотой особняк напомнил ему дворцы Кито. (А в Куско, скажем честно, он так и не побывал.) Пришелся ему по вкусу и пир, устроенный его визави. Весьма недурным оказалось пиво.

Двум собеседникам было что обсудить.

Антон Фуггер одевался просто, хотя причудливо даже по меркам Пятой Четверти. Он облачился в черную мантию, из-под которой виднелась белая рубаха без воротника, шляпа на голове напоминала большую лепешку. Волосы были спрятаны в специальную кисý[213], а борода с ее необъяснимой воздушностью казалась густой и редкой одновременно. Руки были скрыты под тонкими белыми перчатками.

Он обращался к Верховному инке на итальянском, тот отвечал на испанском. Понимали они друг друга довольно хорошо.

На самом деле каждый вполне осознавал собственный интерес: оба старались донести, что именно могут предложить, а главное — чего хотят взамен.

Вот так, в стороне от праздничных утех, в кабинете Фуггера и был заключен союз, ставший прочнейшей скрепой на фоне грядущих потрясений.

В кабинете стоял предмет мебели с множеством ящиков, на которых Атаульпа, уже успевший научиться читать и писать, распознал знакомые названия городов: Лиссабон, Рим, Севилья, Аугсбург. Но были и доселе неведомые: Венедиг[214], Нюрнберг, Краков.

Что до Фуггера, мотивы, которые привели к нему этого мужа в юбке и венце из перьев, он видел как на ладони. Еще недавно за этим же являлся и Карл V: империя обходится дорого, и причин тому две. С одной стороны, надо платить наемникам, чтобы воевать. А с другой — покупать голоса выборщиков. Заморское золото недостаточно быстро попадает в Севилью, а из Севильи слишком долго доставляется сюда, не говоря о том, что здесь его требуется обменять на звонкую монету. Фуггер мог одолжить колоссальные суммы для поглощения махиной, с которой Атауальпа шел покорять империю. Верховный инка, конечно же, понимает, что в обмен на золото получит у Фуггера особые мерные единицы круглой формы. Атауальпа сделал неопределенный жест. В Тауантинсуйу деньги в таком виде не ходят, но он понял, в чем тут хитрость, с тех пор, как оказался в Испании.

Фуггер разъяснил ему, каково достоинство этих монет: один гульден можно обменять на двадцать пять кур, килограмм перца, десять литров меда, девяносто килограммов соли и десять дней труда опытного мастерового.

И пусть Атауальпа не сомневается: гульденов ему понадобится много.

Верховный инка внимательно выслушал собеседника и теперь хранил молчание. Не хотел задавать вопрос, на который банкир сам сейчас ответит.

Что взамен?

Фуггер налил два бокала черного напитка из графина, стоявшего на бюро, на почетном месте, и протянул один гостю, который принял его без церемоний. Вино было из Тосканы, региона Флоренции. Банкир словно гордился этим. За годы, проведенные в Новом Свете, а вообще-то — со времен гражданской войны, которую Атауальпа вел с братом там, у себя, он научился не оскорбляться небрежением протокола, соблюдать который обязывало его царственное происхождение. Он уже давно позволял обращаться к себе непосредственно — и даже не через завесу, натянутую между ним и собеседником. Ему вполне хватило времени, чтобы познакомиться с обычаями Пятой Четверти: он знал, что здесь напитки предлагают в знак дружбы и расположения и участники ритуала обычно равны между собой — так отмечают встречу, особый повод или деловое соглашение. А еще это может быть хитростью — чтобы отравить гостя. Но у этого немца решительно не было причин подливать яд тому, кто собирается сделать его богатейшим человеком в Европе и дать возможность окончательно потеснить давнего конкурента — Вельзера[215], еще одного аугсбургского банкира, а с ним и генуэзцев, и коммерсантов из Антверпена.

Немец, конечно, не сразу решился остановить свой выбор на Верховном инке. Естественнее было бы поддержать Фердинанда, назначенного преемника Карла V во главе Священной империи. Всё определили два обстоятельства: платежеспособность Атауальпы, чьи запасы золота и серебра казались неиссякаемыми, и перспектива новых рынков.

На самом деле Фуггер просил не так уж много. Когда-то португальский король выдал его дяде, а затем отозвал разрешение на торговлю с городом Гоа[216] — в Индии, далеко на востоке. Антон Фуггер просил у испанского короля такую же лицензию для покупки товаров на заморских территориях. Фуггеры были из семьи разбогатевших ткачей. Антон желал заниматься коммерцией, а именно — торговать шерстью альпаки, с качеством которой в Европе ничто не могло сравниться. Он также подумывал возить каучук, видя в этом многообещающее вложение: по сию сторону океана плачущей древесины[217], из которой добывали этот материал, не было совсем.

Атауальпа не возражал. Он уже хотел было звонко чокнуться и тем самым скрепить уговор, как здесь принято, но Фуггер вдруг замер с бокалом.

Еще одно условие.

Он хочет, чтобы Верховный инка избавил его от Лютера.

Атауальпа удивился: хозяин дома показывает свою религиозность?

Но суть в том, что Лютер мешал вести дела. Мятежный священник постоянно хулил главное, на чем зиждется банкирское дело: займы под проценты. Именно он, этот несчастный виттенбергский постриженик, развалил столь прибыльную торговлю индульгенциями, за счет которых Рим покрывал колоссальные долги перед дядюшкой Якобом[218].

Племянник не хочет превращать это в личное дело, но желает, чтобы по прошествии двух лун Лютера не стало, иначе договор потеряет силу, любые платежи прекратятся.

Плохо представляя себе, как осуществить эту часть соглашения и какой политический резонанс это может вызвать, ослепленный грезами об империи, Атауальпа согласился. Они наконец произвели бокалами звон и выпили — за дружбу между народами и за всемирную Священную империю.

Верховный инка забрал ящик с пятью тысячами гульденов: говорят, это была тысячная часть богатств Фуггера.

53. Протестантские князья

Оставалось — силой ли, убежденьем ли — подчинить восточногерманских и южногерманских князей, которые в большинстве своем поддерживали начатую Лютером реформу.

В особенности это касалось маркграфа Бранденбургского Иоахима II Гектора, его кузена — герцога Прусского Альбрехта Бранденбургского, ландграфа Гессенского Филиппа, прозванного Великодушным, но прежде всего личного покровителя Лютера, племянника Фридриха III Мудрого, саксонского выборщика Иоганна Фридриха, также прозванного Великодушным[219] (видно, эта черта была присуща многим князьям).

Был также Мориц Саксонский[220], кузен и соперник последнего, однако он не был ни выборщиком, ни лютеранином по большому счету, да к тому же обладал значительными военными ресурсами, чтобы в случае чего обороняться, так что Атауальпа решил сосредоточить усилия на других.

Лютеранские князья оказались перед дилеммой. С Фердинандом они заведомо находились на разных берегах, как некогда с Карлом, ведь, подобно своему усопшему брату, он и слышать ничего не хотел о реформировании официальной религии, гарантом которой себя считал, а им только и нужен был Севильский эдикт по-немецки, который распространит на Священную империю религиозные свободы, дарованные Атауальпой Испании.

В то же время если принять Верховного инку в Германии и вверить Священную империю ему, а не Фердинанду, то придется ввести в обиход и этот его культ Солнца — не просто ересь, а, насколько они могли судить, чистой воды язычество.

И все же компромисс не исключался. Прежде в удушении крестьянских бунтов они рассчитывали на помощь Карла, затем — Фердинанда. Армия Атауальпы для этой цели вполне подходила.

Настораживала только программа политических реформ, которую Атауальпа затеял в своих королевствах, и уступки, сделанные для эльзасских крестьян. Князья ни за что не желали отказываться от жирных доходов, которые приносили им земли и крестьянский труд — основа общественной модели, опиравшейся на привилегии, с незапамятных времен присвоенные себе знатью. А при Атауальпе в окрýге могли вспыхнуть факел мятежа и одновременно — надежда на реформы, списанные с той дюжины статей, которые из-под полы передавали друг другу в саксонских и прусских деревнях. Своеобразное тождество, совпадение планов Атауальпы и крестьянских чаяний казалось неприятным и опасным. Самое большее, о чем могли подумать князья, это об освобождении сервов — крестьян, находившихся в полном рабстве. Но сама мысль о перераспределении земель в пользу хоть общин, хоть самого черта была для них совершенно недопустима. А ведь именно это и произошло в Эльзасе, Вестфалии, Рейнланде, коснулось Швабии и некоторых уголков Пфальца...

С теми самыми князьями, совершенно растерянными, откровенно не знающими, что им делать, и встретился Атауальпа. Вести переговоры он в который раз призвал хитроумного Чалкучиму. Полководец умело дозировал угрозы и обещания, тонко сочетая твердость и елей: он знал, как помочь противоположной стороне принять верное решение.

Между тем протестантские князья все никак не могли отринуть сомнения.

Чтобы сдвинуться с мертвой точки, они предложили устроить Верховному инке личную встречу с Лютером. Пусть он укажет им верный путь — они обязались прислушаться к его мнению. Естественно, это не исключало ни множества синекур, которые они истребуют у нового императора — и которыми Атауальпа готов был их обеспечить, — ни громадных компенсаций за их поддержку и голоса: эти средства должен был ссудить Фуггер.

Атауальпа дал согласие. В Виттенберг, где жил Лютер, отправили приглашение. Получателю предлагалось незамедлительно прибыть в Аугсбургский рейхстаг для встречи с королем Испании и новым претендентом на императорский титул, чтобы выслушать его доводы и оценить, достоин ли он, иначе говоря — совместима ли его кандидатура с евангелизмом.

Ответ прибыл спустя несколько дней: доктор Лютер благодарит досточтимое собрание за приглашение, но с сожалением вынужден его отклонить. Монах изволил почтительно напомнить своим корреспондентам об эпизоде, который они, конечно же, не забыли: явившись в недавнем прошлом в заседание Вормсского рейхстага, чтобы предстать перед Карлом V, он узнал, что объявлен в Священной империи изгоем, после чего его похитили неизвестные в темном лесу и он уже решил было, что пробил его последний час. В связи с этим он нижайше просил князей, своих благодетелей, простить его отказ и вверял всех воле Господней.

Атауальпа славился легендарным самообладанием, но по некоторым признакам стало видно, что и он теряет терпение.

Тогда герцог Саксонский предложил ему отправиться в Виттенберг самому. Там он лично организует Верховному инке прием со всеми приличествующими его положению почестями и устроит встречу с Лютером.

Этот тучный человек с заплывшими глазами-полумесяцами, рыжей бородой и коротко стриженной шевелюрой внушал Верховному инке безотчетное недоверие, но, бегло посоветовавшись со своим штабом, правитель предложение принял. Слишком уж манила его империя.

Среди семи выборщиков, голосовавших за назначение императора, было трое священников и четверо князей. Архиепископства Трира, Майнца и Кёльна перешли под его контроль в ходе войны из-за младенца Йохана, в которой Атауальпа успешно сражался на стороне крестьян. Так что эти голоса он, можно считать, получил. Фердинанд унаследовал Богемское королевство, а правитель Курпфальца укрылся в своих восточных землях, потерпев поражение от армии, которую вел Руминьяви. Эти два голоса были не за него. Требовалось заполучить хотя бы еще один. Оставались два избирателя-лютеранина. Судьба Священной империи была в руках герцога Саксонского и маркграфа Бранденбургского.

Инка отправится в Виттенберг в сопровождении Игуэнамоты и Чалкучимы. Присутствовать на встрече будут другие лютеранские князья и все желающие. Да, увидеть такое зрелище не терпелось всей Германии и даже Дании с Польшей.

54. Виттенберг

По дороге открылось много нового. Видели они оборванных крестьян, голодающие семьи, чахнущих детей. Видели людей без носов и ушей. У некоторых на правой руке не хватало двух пальцев. Женщины не произносили ни слова, не плакали, но смотрели вокруг суровыми взглядами, полными ненависти, словно животные, которые загнаны в угол и норовят в вас плюнуть. Какой-то нищий с выколотыми глазами протянул деревянную плошку, когда Верховный инка проезжал мимо. Стражи янакуна хотели прогнать попрошайку взашей, но Атауальпа велел подвести его к своему паланкину. Нищий тряс плошкой, как бубном. Уставив на Верховного инку белые глаза, он произнес: «Господь сострадающий, защити права бедных». Отпущен он был с золотым кольцом и двумя гульденами.

Вскоре кортеж сделал остановку в имперском Нюрнберге, великолепие зданий которого являло разительный контраст с убожеством окрестных деревень.

На дальнейшем пути, включавшем этап до Лейпцига — города, знаменитого своими рынками, — зрелище ничуть не менялось и на мысли наводило прежние. Тут — люди с отрезанными носами, там — блистающая роскошь.

Наконец они прибыли.

Виттенберг был знаменитым центром наук, но во всем отличался от Саламанки.

В городе жили монахи, они носили платья и сновали туда-сюда, как деловитые муравьи: в руках — говорящие листы и футляры, под мышкой — молочный поросенок, каравай или бочонок с пивом, на шее — деревянный крест.

Над замковой церковью возвышалась грозная башня — круглая, увенчанная колючей маковкой, она напоминала перевернутую черную розу и простирала над городом зловещую тень.

На рыночной площади толпились монахи, студенты, торговцы и бабы с ферм. Между ног путались овцы и свиньи.

Сам замок после смерти Фридриха Мудрого пустовал. Там его племянник и наследник и предложил разместиться Верховному инке со свитой, даже прислал им поваров — их отправили обратно. Делегация заняла безлюдный чертог, и Чалкучима немедля отправился к правой руке Лютера — Филиппу Меланхтону, которого Атауальпа не так давно принимал в Гранаде: эпохальная встреча требовала подготовки.

Не было языка, на котором бы не говорил Меланхтон: беседа прошла на кастильском. Собеседник был невелик ростом, приветлив, прятал улыбку в рыжей бороде. И хотя лицо его рано покрылось морщинами, было в нем то юношеское выражение, которое обычно сразу внушает симпатию и доверие, однако эти два чувства оставались почти неведомы Чалкучиме. Зато инкский полководец отметил ум, сквозивший в его приветливости.

Ученый муж и воин, звякнув бокалами, пригубили пиво, приготовленное самим Лютером: похоже, Меланхтона забавляла эта мысль, хотя он не был особо пристрастен к напитку.

Проговорили они до вечера, не обращая внимания на домашнюю суету: старый слуга заходил наполнить жбан с пивом, студенты заглядывали оставить или забрать листы — необычный посетитель будил их любопытство, и они украдкой разглядывали его, прислушиваясь на ходу к обрывкам диалога, который не понимали.

Вот что сообщил инкский полководец, вернувшись с отчетом к своему господину: люди здешние называют себя «протестантами». Они хотят свободно исповедовать свою религию по собственному разумению. Хотят изменить формы поклонения приколоченному богу. Одними обрядами очень дорожат, другими нет. Хотят, чтобы их священники могли жениться, и это уже действующее правило: Лютер священник, а у него есть жена и дети, что в теории запрещено, как и любые плотские связи. Они озабочены вопросом, куда попадут после смерти и как лучше спастись, то есть отправиться на небеса к своему приколоченному богу (который, впрочем, в один прекрасный день должен вернуться на землю — и возможность встречи с ним Чалкучима не исключал), а не под землю, где умершие вечно горят в пламени; но все это не касается одного промежуточного места, которое спустя какое-то время разрешается покинуть, однако при жизни откупиться гульденами от пребывания там не выйдет.

Еще один вопрос, к пониманию которого Чалкучима, по собственному мнению, стал ближе, касался так называемых благих дел. Надо или не надо совершать добрые поступки в надежде обрести спасение? Протестанты твердо верят, что это не поможет и обстоятельства их бытия после смерти абсолютно не зависят от их поведения при жизни. Добрые дела надо совершать бескорыстно, вдохновляясь лишь примером приколоченного бога, а не из желания получить за это награду. Чалкучима не стал спрашивать Меланхтона, как в таком случае приколоченный бог решает, кто спасется, а кому — гореть под землей. Откровенно говоря, местные суеверия интересовали полководца только в той мере, в какой сулили политическую выгоду. Возникающие в связи с ними вопросы и вытекающие моральные проблемы оставляли его равнодушным.

Чего не скажешь о Меланхтоне. Тот задал много вопросов: его занимал край, откуда прибыл гость, местные обычаи, божества; он спросил, воюют ли там между собой, есть ли рабы, знают ли в тех местах о приколоченном боге, вознаграждает ли бог Солнце праведников, карает ли злодеев. Его чрезвычайно интересовало местонахождение Тауантинсуйу. Кажется, он яснее других понимал, что китонцы — не индийцы, с которыми их постоянно путают.

В общем, Чалкучиме показалось, что его собеседник открыт для общения и переговоров. Но тот с полуслова дал ему понять, что с Лютером будет не так просто, что нрав верховного священника Реформации порой бывает крутым и, по общему мнению, не улучшается с течением времени.

Завершилось все разговорами на отвлеченные темы. Когда было выпито много пива, рыжебородый амаута как бы между прочим заметил: «Аугсбург — это немецкая Флоренция, а Фуггеры — Медичи нашего времени». Чалкучима счел эту брошенную походя реплику достойной внимания своего господина и потому ее передал.

55. Лютер

Первая встреча состоялась во внушительном здании, называвшемся Universität, перед тысячной аудиторией, в присутствии саксонского выборщика.

Лютер напомнил Атауальпе разъяренного быка — Верховный инка восседал на возвышении между Игуэнамотой и Чалкучимой, когда перед ним предстал вождь протестантов. Слова священнослужителя звучали как удары топора, Меланхтон переводил на испанский. Речь его, впрочем, была путаной, следить за мыслью оказалось непросто. Он много говорил о евреях, которых обвинял в страшных преступлениях и желал им всем злейшего из зол. Послушать его, так они — «вместилище дьявольских экскрементов» и грех их не убивать. Их как минимум следует изгнать из Германии, точно бешеных псов, а домá сжечь.

На эту тему Лютер распространялся около часа кряду. Атауальпа слушал молча, бесстрастно, как водится в подобных случаях (хотя надо сказать, что нынешние обстоятельства сравнению все же не поддавались), и ничем не выдал недоумение.

Затем Лютер заговорил о прибывших к нему заморских гостях.

У него нет сомнений, что Атауальпа со своей свитой послан богом покарать грешников и очистить церковь.

Солнце, которому они поклоняются, — не что иное, как метафора Господа, так что Атауальпа, по всей видимости, если не перевоплощенный мессия, то уж верно новый пророк или ангел, ниспосланный на землю.

Между тем он, Лютер, также избран Господом ради воцарения справедливости, так что молчать он не может, нет, не станет он молчать. Он просто обязан предупредить Верховного инку: негоже, чтобы эта женщина (он указал пальцем на Игуэнамоту) находилась с ним рядом. Меланхтон запнулся, переводя, но все и так поняли его слова — даже те, кто не знал немецкого.

С некоторых пор Игуэнамота решила ходить в одежде: в этих краях климат был прохладнее. Но до Лютера наверняка долетали слухи об обнаженной принцессе. Естественно, он подозревал, что она послана дьяволом. Игуэнамоту это позабавило. И тогда на глазах у всех была разыграна та фантастическая сцена, которую живописец Кранах запечатлел на знаменитом полотне: принцесса встала, и ее платье как будто невзначай соскользнуло вниз, явив перед потрясенной аудиторией ничем не прикрытое тело.

Она предстала перед ним гордо, вызывающе, с дерзкой улыбкой на устах, вызвав в зале одновременные крики негодования и восхищения, смешавшиеся в общий гул, и даже смешки. Забыв о почтительности и направив гневный перст в сторону обнаженной кубинки, Лютер выдал: «Мужчины широки в плечах, но узки в бедрах. И наделены умом. У женщин плечи узкие, а бедра широкие — чтобы рожать детей и сидеть дома».

Продолжение встречи решили перенести.

56. Дилемма

— Убей его, — твердила Игуэнамота.

Но это было не так просто.

Устранив Лютера, он выполнил бы свою часть уговора с Фуггером, и это гарантировало бы, что банкир обеспечит его сотнями тысяч гульденов, необходимых для покупки голосов двух протестантских выборщиков. Но одновременно он оттолкнул бы от себя тех же выборщиков, а с ними и всех князей — сторонников строптивого монаха, примкнувших к Шмалькальденскому союзу.

Справиться с этой коалицией военными средствами он не мог: Кискис с третью его армии находился в Испании и в случае чего должен был отразить нападение Сулеймана или Фердинанда, а еще треть он рассредоточил в Бельгии и западной Германии.

Однако мирного избрания ему тоже было не добиться, ведь его условием оставались как смерть, так и одобрение Лютера.

Пока Атауальпа размышлял, в Виттенберг стекалась толпа. Казалось, встреча Лютера и Верховного инки всколыхнула в народе по всей стране великую надежду. Конечно, никто не забыл дела прошлого — измену Лютера, когда тот отверг Томаса Мюнцера и повелел князьям расправиться с восставшими крестьянами, но ныне умами завладели двенадцать статей эльзасского крестьянства: все надеялись, что император Атауальпа распространит на Германию свой новый закон от и до. На рыночной площади и улицах городка народу все прибывало.

Чалкучима тем временем вновь отправился распивать пиво с Меланхтоном, пытаясь спасти исход встречи.

Субтильный бородач убедил своего друга Лютера принести извинения перед тем, как дискуссия продолжится.

Теперь предстояло обсудить важный момент: статус религии божественного Солнца. По очевидным политическим причинам, трактовка, относящая ее к ереси или религии лжепророка Магомета, исключалась. Победы Атауальпы свидетельствовали, что Господь на его стороне. Если на то пошло, поражение королевств Пятой Четверти, несомненно, стало карой Господней, ниспосланной за растленность, и в очередной раз доказывало истинность лютеранских тезисов. И потому мудрец Лютер рассматривал Атауальпу как посланника Божьего, но не дьявольского и, по здравом размышлении, мог бы признать религию Верховного инки метафорой или версией Евангелия, адаптированной для народа по ту сторону моря, как Ветхий Завет в представлении приверженцев приколоченного бога есть собрание повествований, предваряющих и предвосхищающих Новый.

— Вроде эскиза? — спросил полководец.

— Скорее вариации на ту же тему, — ответил хозяин дома.

Тогда Чалкучима спросил, как понимать рассуждения Лютера о евреях.

От этого вопроса Меланхтон отмахнулся:

— Никак. С возрастом он стал одержим этой темой, это его слабая струна, лучше с ним не спорить. Пусть просто выговорится.

Решено было, что следующая встреча пройдет в церкви того же замка. Визит обнадежил Чалкучиму и даже слегка воодушевил, но, надо сказать, выпил он много. Зато слово в слово донес до своего господина совет, который дал ему Меланхтон: «Пусть говорит, по возможности соглашайтесь на всё. Тогда и он согласится».

57. Замковая церковь

Прошла молва, будто приехал великий амаута Эразм собственной персоной, притом что еще несколько жатв назад распространилась весть о его кончине в Базеле, куда он некогда бежал, скрываясь от религиозных преследований. Уже только это говорило об исторической значимости, которая придавалась встрече двух величайших реформаторов текущего века. Но чем она обернется, предвидеть не мог никто, и вся Германия, да что там — вся Пятая Четверть до самого Рима ждала, затаив дыхание.

Город бурлил все заметнее. В ходу были брошюры и печатные листы. Из рук в руки передавались двенадцать статей с иллюстрациями, портретами Атауальпы, Мюнцера и младенца Йохана. Все стены разрисовали шнурованными башмаками. Памфлетисты окрестили Лютера «виттенбергской отбивной». Крестьяне продолжали стекаться толпами и устроили лагерь у городских ворот, так что выборщик Иоганн Фридрих вызвал в помощь несколько полков ландскнехтов, чтобы людской поток не хлынул через край. Стяги с изображением радуги соседствовали с саксонскими.

Вместе с тем в замковой церкви выказывались сплошь благие намерения. Лютер публично принес извинения Игуэнамоте. И сказал, что религию Солнца можно принять как евангелическую метафору. Он, конечно, сурово осуждает собравшихся снаружи сектантов и фанатиков, которые хотят перевернуть Божественный порядок, и требует, чтобы все присутствующие решительно отвергли призывы к насилию. Он не называл вещи своими именами, но было ясно, что это намек на двенадцать статей. Да, он готов признать законность отдельных требований. («Наконец-то!» — подумали одни. «Поздновато», — сказали другие.) Он также призвал князей поступить по совести и поделиться всем, чем возможно. И меньше клял евреев.

Атауальпа, в свою очередь, согласился поменяться ролями: он занял место в первом ряду среди прихожан, на деревянной скамье, рядом с ним села Игуэнамота, милостиво принявшая извинения Лютера, а монаху дали подняться на кафедру, то есть обратиться к ним сверху вниз, чего в обычные времена Верховный инка ни за что бы не допустил. «Империя стоит обедни»[221], — со смехом сказал он выборщику. Чалкучима и Меланхтон стали встревоженно переглядываться, когда Лютер снова начинал поносить евреев, но в целом в его речи это была пустая шелуха.

Главное, что принцип соглашения, повторяющего Севильский эдикт, как будто бы определился. Прения закончились, все друг друга поздравили. Два выборщика, Иоганн Фридрих Саксонский и Иоахим II Гектор Бранденбургский, уже торговались, обсуждая цену своего голоса с Атауальпой. (Поговаривали о ста тысячах дукатов, которых у Верховного инки, ясное дело, не было.) Меланхтон и Чалкучима о чем-то перешептывались. В тот миг разумной казалась надежда на то, что удастся быстро составить и подписать текст.

Но сегодня мы знаем, что сложилось все по-другому.

58. Церковные врата

На утро пятого дня над башней кружили вóроны. У входа в храм, где вновь должны были собраться стороны, чтобы прийти к окончательному соглашению, образовалась толпа. Толкались любопытные: второй раз за двадцать пять жатв на деревянных дверях вывесили текст, который читали вслух, размеренно, и тающее эхо успевало облететь весь город. (Текст был на немецком.)

Затем вышел тот, чье появление встретили гулким шепотом, — все перед ним расступились. Это был брюхатый монах, весь в черном, на голове — черный берет; его одутловатое лицо казалось суровым, но изможденным, взгляд утратил былую пронзительность, поступь — твердость, однако выглядел он по-прежнему внушительно. В его присутствии все словно становились меньше.

Под нарастающий гул он приблизился к дверям, которые с давних пор — и не без причины — считал своими. И все увидели, как побагровело лицо монаха.

59. Девяносто пять тезисов божественного Солнца

1. Бог Солнце — не аллегория Бога-творца.

2. Он и есть творец и источник всякой жизни.

3. Виракоча — его отец, или сын и отец, или сын Луны.

4. Верховный инка — наместник Солнца на земле.

5. Верховный инка происходит от Манко Капака, отца-основателя, и его сестры Мамы Окльо[222], оба они — дети божественного Солнца.

6. Верховный инка принадлежит к этому роду и потому считается сыном божественного Солнца.

7. Верховный инка принадлежит к младшей ветви божественного Солнца, ибо Манко Капак был младшим сыном или внуком Виракочи.

8. Посему папская власть, представляющая старую религию, не распространяется ни на Верховного инку, ни на его подданных, ни на последователей религии Солнца.

9. Год 1531-й старой эры становится годом первым новой эры, ибо ознаменован пришествием Верховного инки по Океаническому морю.

10. Земля содрогнулась, и Лиссабон открыл сыну божественного Солнца двери, закрыть которые не дано на этом свете никому.

11. Святая Троица, описанная Тертуллианом[223] в начале старой эры, есть несовершенное аллегорическое представление Солнца, Луны и Грома.

12. Представление это несовершенно, ибо аллегорией Луны в такой троице должна быть Дева Мария, а не Святой Дух. Или же, когда бы захотелось соединить Гром с тремя главными божествами, следовало бы говорить о Четверице.

13. Что бог Гром может поразить землю молотом — правда, но ему далеко до могущества божественного Солнца, которому он хранит верность.

14. Святое семейство также не может быть аллегорией истинного Солнца, Луны и их сына-отца Виракочи, ибо в старой религии Иосиф рассматривается не как бог, а как человек, всего лишь приемный отец лжемессии Иисуса.

15. Непорочное зачатие лжемессии Иисуса — небылица, придуманная, несомненно, чтобы оправдать неподобающую беременность Марии, ведь Иосиф, муж ее, был бессильным стариком.

16. Бог Солнце сам оплодотворил Луну, произведя на свет Виракочу, его брата Манко Капака и Пачамаму.

17. Кто утверждает, что Луна — аллегория Марии, а не наоборот, не должен упорствовать в своем заблуждении, ибо, будь это так, христианский бог не допустил бы явления и побед Верховного инки, но очевидно обратное: Атауальпа покорил эту часть света с благословения предков — божественных Солнца и Луны, мы же пребывали в заблуждении с нашими ложными идолами и лжемессией.

18. Истинный Иерусалим не в Иерусалиме, а в Куско, по ту сторону Океанического моря, где находится пуп земли.

19. Ни папа, ни его представители не могут взимать плату за искупление грехов, ибо нет у них на то права.

20. Умирающие искупают смертью все грехи.

21. Поэтому заблуждаются проповедники, говоря, что папские индульгенции избавляют от лю-бого наказания и посредством их человек может быть спасен.

22. Христианам следует внушать, что подающий бедным или ссужающий нуждающихся поступает лучше, чем если бы он покупал индульгенции.

23. Христианам следует внушать, что того, кто не заметит нищего, но заплатит за индульгенцию, ждет не папское прощение, а гнев Виракочи.

24. Христианам следует внушать, что, если они не осыпаны чрезмерными благами, им надлежит сохранять у себя необходимое и никоим образом не растрачивать его на индульгенции.

25. Придется держать ответ тем епископам, священникам, богословам, которые ведут такие речи среди народа.

26. Когда от христиан требуют ответа, почему их бог изгнал первого мужчину и первую женщину из рая, они говорят много нелепостей и, понимая, что путаются, придумывают аллегории исходя из известной небылицы про змея-искусителя, запретный плод и негодную женщину.

27. Когда старых христиан, вкушающих тело и пьющих кровь собственного бога, спрашивают, как могут они предаваться такому варварскому обычаю и антропофагии, они удивляются и не находятся с ответом, за исключением лишь некоторых лютеран, допускающих, что присутствие бога на церемонии — сугубо символическое.

28. Что до последователей Лютера, полагающих, будто есть люди, которых заведомо ожидает спасение, так же как некоторых других ждет гибель, а все прочие обречены после смерти топтаться в передней ада, не осознавая ни трудов своих, ни поступков, таким впору удивляться жестокости и тирании бога, спасающего одних, но отказывающего другим по собственному изволению, подобно еврейскому богу, которого они, впрочем, чуть что поносят.

29. Тем не менее в одном Лютер прав — когда утверждает, что если дева мнит себя выше других и даже просто им равной, то это «сатанинская дева», пусть сам Сатана — плод христианского суеверия: имеется в виду, что девственность не самоценна и не может служить условием для брака.

30. Почему последователям приколоченного бога так важно, чтобы его признавали, отвергая всех остальных? Это загадка, которой мы не находим объяснения.

31. В то же время приколоченный бог может служить образцом, как Моисей и другие святые. Но его жизнь принадлежит ему самому и никоим образом не спасает иные души.

32. Бог Солнце не требует гибели других богов. Чтобы быть первым и сохранять свою власть, ему этого не нужно, ибо ни одному из них до него не подняться.

33. Бог Солнце не ревнив, он не выбирает себе народ и не спасает меньшинство, оставляя прочих блуждать во мраке, — он несет свой благой свет всем людям на земле.

34. Точно так же Верховный инка, сын божественного Солнца, несет великую доброту всем людям на земле, никого не исключая.

35. Есть немалое число тех, кто проповедует учение Христа только для экзальтации, умиления, поношения евреев и ради других слабостей и ребячеств.

36. Наивно также полагать, будто отец приколоченного бога создал мир, а потом, в один прекрасный день, направил своего сына, чтобы спасти людей. Где был этот бог во время Троянской войны? Может, спал? Почему не явил себя грекам, оставил их в неведении?

37. Почему не оповестил он о себе мудрецов Платона и Аристотеля? Чего так долго ждал? Разве не было грешников, заслуживавших спасения?

38. В сущности, эры сменяют друг друга так же, как разрушение приходит на смену созиданию, а созидание разрушению.

39. Вначале была эра первых людей, носивших одежды из листьев.

40. Второй была эра нового рода людского, жившего в мире. Конец роду положил потоп.

41. Третьей была эра дикарей, поклонявшихся Пачакамаку. Они непрестанно воевали. Тогда дочь Грома дала им железо.

42. Четвертой была эрой воинов. Тогда-то мир и поделился на четыре части.

43. Пятая эра — эра Солнца. Она совпадает с воцарением на земле инков. Мир расширился за счет пятой части, где мы живем.

44. Насколько старая религия была жестокой и поражала воображение несправедливостью, произволом наказаний и неправедностью велений, настолько религия Солнца справедлива, добра и гармонична.

45. В конце концов, разве отец, достойный называться таковым, принесет в жертву сына?

46. Зачем наделять людей свободной волей, если они при этом творят зло?

47. Зачем плодить грешников, а потом их наказывать?

48. О приколоченном боге дети не ведают до тех пор, пока какой-нибудь христианин им о нем не расскажет; Солнце же они видят с первых дней появления на свет. Потому поклоняющимся Солнцу незачем принимать крещение — ни детям, ни взрослым.

49. Павла волновало, что могут быть люди, не ведающие о существовании приколоченного бога: «Как веровать в того, о ком не слыхали?» (Рим 10, 14) Солнце не нуждается в проповедниках, ибо сияет в небе и ежевечерне уходит за океан, а ежеутренне поднимается из-за гор.

50. И вновь Павел: «Вера от слышания» (Рим 10, 17). Но вере в Солнце не учат. Достаточно поднять голову.

51. И все же было у Павла прозрение, когда он изрек: «Ночь прошла, а день приблизился: итак отвергнем дела тьмы и облечемся в оружия света» (Рим 13, 12).

52. «Немощного в вере принимайте без споров о мнениях» (Рим 14, 1).

53. «Ибо иной уверен, что можно есть все, а немощный ест овощи» (Рим 14, 2).

54. «Кто ест, не уничижай того, кто не ест; и кто не ест, не осуждай того, кто ест, потому что Бог принял его» (Рим 14, 3).

55. Ибо царствие Виракочи не пища и не питие, но праведность, мир и радость, которые несет Солнце, согласно Посланию к римлянам (14, 17).

56. Да уйдут пророки, внушающие пастве приколоченного бога: «Война Антихристу», — ведь послушать эти речи, так Антихрист везде, где их нет!

57. Бог Солнце защищает права бедных.

58. Он породил землю, дабы все вкушали ее соль.

59. Ни Солнце, ни земля ни от кого не требуют десятину — ни большую, ни малую.

60. Земля не покупается, не арендуется, не ссужается под процент.

61. Землю нельзя присвоить. Она раздается по потребностям каждого.

62. Воды — часть земли, они свободны для всех.

63. Рыба принадлежит реке.

64. Дичь принадлежит лесу.

65. Леса принадлежат земле, принадлежащей Солнцу.

66. Бог Солнце не знает рабов. Он знает только людей.

67. Верховный инка — потомок божественного Солнца на земле, но бог Солнце всех нас видит своими детьми.

68. Под Солнцем Каин не убивает Авеля.

69. Если же такое случится, Каин будет судим людьми, прочими своими братьями.

70. Живые не должны платить ни за своих мертвецов, ни за чужих.

71. Лицемерны те правители, кто берет вторых жен и называет их фаворитками.

72. Папа не менее лицемерен, рассаживая своих бастардов на лучшие места.

73. Земля вращается вокруг своего отца — Солнца.

74. Солнце — по праву центр мироздания.

75. Господь наш Иисус Христос — сын божественного Солнца, сотворившего людей.

76. Он младший брат или внук Виракочи.

77. Господь наш Иисус Христос для Пятой Четверти тот же, кем Манко Капак стал для Империи Четырех Четвертей.

78. Однако между Иисусом Христом и Манко Капаком старшинство принадлежит второму, ибо это сыновья Манко Капака прибыли в наши края, дабы сделать былью благую весть Господа нашего Иисуса Христа, а не наоборот.

79. Бог не пожелал, чтобы мы отправились нести благую весть за море.

80. Папа представляет лишь себя самого, он не есть сын святого Петра.

81. Лютер прав, что обличает скупость и алчность папы.

82. Лютер не прав, что обличает крестьян, требующих больше справедливости.

83. Лютер прав, что осуждает лень и развращенность правителей.

84. Лютер не прав, что осуждает мнимую распущенность народа.

85. Лютер прав, что видит в замке Святого Ангела обитель вавилонской блудницы.

86. Лютер прав, что видит Антихриста в папе, но не прав, что увидел Антихриста в Томасе Мюнцере, вся вина которого в желании блага беднякам.

87. Лютер — пророк скончания времен.

88. Но Лютер не узрел наступление времен новых.

89. Верховный инка олицетворяет новый Закон и Дух.

90. Правители не могут представлять на земле Солнце.

91. Верховный инка — единственный законный его представитель.

92. Правители не есть кураки Верховного инки, а значит, не представляют оного в его отсутствие.

93. Правители получают власть от Верховного инки.

94. Законы Верховного инки есть законы Священной империи.

95. Богом именуется бог Солнце.

60. Смерть Лютера

Кто сочинил этот текст, никто так и не узнал, хотя под подозрение попали многие, в том числе Христофор Шаппелер[224], проповедник из Швабии, Ульрих Шмид, автор «Двенадцати статей», якобы еще здравствующий, братья Ханс Зебальд и Бартель Бехамы[225], оба — художники, некогда обвиненные в безбожии, Пильграм Марпек, анабаптист, разные печатники, студенты, причем были среди них ученики самого Лютера, думали даже на Меланхтона. Был ли заказчиком Атауальпа? До сих пор ни одного доказательства тому не нашлось.

Естественно, Лютер пришел в бешенство. Манифест стал для него тем, чем, бесспорно, и был — по крайней мере, отчасти: личным выпадом. Ни на какие соглашения он не пойдет, дудки! Раскаты его голоса грохотали по всему университету, где он заперся. Скандал был грандиозный.

Но это еще не всё. Иоганн Фридрих смекнул, что происходит, и тотчас ввел комендантский час: город стали патрулировать его ландскнехты.

Только без толку. Первые возмущения вспыхнули на следующий день после того, как вывесили тезисы. Войскам выборщика пришлось столкнуться с мятежниками. Заполыхали дома. На улицах валялись трупы. Призывы к спокойствию, звучавшие из уст самых почтенных ученых мужей, действия не возымели. Даже студенты и те раскололись на два лагеря. В университете вспыхнул пожар и охватил примыкавший к нему дом Лютера. Тот решил укрыться у Меланхтона, но, говорят, ему не открыли.

Во время этих событий Атауальпа ни во что не смешивался. Его армия, находившаяся за пределами города, получила приказ не сходить с места ни под каким видом. Он остался глух к призывам выборщика о помощи. Личная стража Верховного инки не вышла за порог замка, где продолжала стоять гарнизоном.

При попытке бежать, спрятавшись в повозке под охапкой сена, Лютер попал в руки крестьянского отряда со стягом «Союза башмака».

Его избили, долго терзали, лишили глаз, четвертовали, расчленили и останки сожгли.

Однако его смерти оказалось недостаточно, чтобы погасить крестьянский гнев. Герцогство Саксонское запылало, а следом за ним и вся Германия.

Иоганн Фридрих, Иоахим II Гектор Бранденбургский, а с ними и остальные бросились обсуждать условия гражданского мира с Атауальпой, который только и был способен его восстановить. Меланхтон заместо Лютера ратифицировал Виттенбергский договор, узаконивший свободу вероисповедания — принцип согласовали по всем правилам: в каждой области — своя религия. Иначе говоря, любой князь может принять решение от лица своих подданных, независимо от опеки Рима. С либеральным Севильским эдиктом, конечно, не сравнить, но не это главное. Князья почти без оговорок согласились признать двенадцать статей, вырвав обещание сохранить им некоторые привилегии. Иоганн Фридрих и Иоахим II Гектор, фактически уступившие Верховному инке немалую долю собственного суверенитета, не преминули истребовать взамен финансовое вознаграждение. Лютер умер, из Аугсбурга, как и было обещано, пришли деньги: сто тысяч гульденов каждому. Там, откуда прибыл Атауальпа, он научился не укрощать свою щедрость, особенно когда на кону политика. И не стал торговаться, ведь терпимость его была стратегической. Да и, по правде, императорское достоинство не предполагало иного, будь то здесь или там.

61. Коронование

«Сир, коль скоро Господь одарил вас неизмеримой милостью, возвысив над всеми королями и князьями христианского мира до той вершины власти, которой прежде достигал только ваш предшественник Карл V, а до него один лишь Шарлемань, теперь вы на пути к всеобщей монархии и сможете объединить весь… христианский мир под одним скипетром».

Такими словами архиепископ Майнца Альбрехт Бранденбургский[226], дядя Иоахима II Гектора, сам маркграф и выборщик от Бранденбурга, встретил Атауальпу в храме Ахена, стоя под огромной люстрой из золоченой меди возле статуй святого Павла с крестом и святого Петра с ключом (двух популярных в этих краях идолов), где собирался торжественно вручить ему атрибуты императорского достоинства.

Атауальпа и бровью не повел, слушая речь, в которой этот дряблый священник с сальными женоподобными губами и косящим взглядом представлял его спасителем католической веры. Выглядело это, скажем прямо, несколько нарочито: ведь Верховный инка не только завоевал значительную часть Пятой Четверти, оставив за пределами своих территориальных притязаний лишь Францию, Англию и Португалию, но также лишил Фердинанда Священной империи и оттеснил католического короля в его австрийский фьеф[227], одного, без опоры перед лицом Сулеймана.

С тех пор храмы Солнца рассеялись по просторам Нового Света, и даже немецкие князья, что католики, что лютеране, начинали понемногу обращаться в эту веру. Выборщик от Бранденбурга, кстати, был из их числа.

Поэтому сложно было утверждать, что Атауальпа совершает свои деяния во славу местного божества — Иисуса Христа.

К тому же главный римский священник известил, что отлучит от церкви Верховного инку, если тот займет место, предназначенное для Фердинанда, законного преемника своего брата. (Отлучение было своеобразным символическим изгнанием из католического сообщества, которому короли по большому счету подвергались редко.)

Но архиепископа это не волновало: когда-то он уже успел выступить протагонистом в комедии с индульгенциями, считался одним из наиболее решительных соперников Лютера и дорого продал свой голос, когда выбирали Карла V («Мне стыдно за его позор», — сказал тогда посланник испанского короля). Вся его политическая карьера подсказывала, что совесть, как и слово, кому-либо данное, никогда излишне его не обременяли, при этом расклад боевых сил и взятие Рейнской области армией Верховного инки не оставили священнику выбора, а значит, и угрызений совести. Его покорность новому хозяину Германии подразумевалась сама собой, и, в отличие от Карла, Атауальпе не пришлось за это платить: золото порой заменяет железо, но бывает и наоборот. Чтобы короновать Верховного инку, священник надел свою лучшую алую сутану, пальцы его украшала россыпь перстней с разноцветными драгоценными камнями.

Остальные выборщики, за исключением Фердинанда, пришли поприветствовать нового императора. У всех на душе был осадок, поскольку им пришлось отказаться от некоторых полномочий, но к этому примешивалось и чувство облегчения, ведь все могло быть гораздо хуже. Лютер умер и горел в аду вместе с герцогом Лотарингским и его братом, герцогом де Гизом, — зато все прочие были еще живы.

Меланхтон также присутствовал на церемонии в Ахене: удивительна все-таки находчивость китонского путешественника в деле всеобщего объединения, если не сказать — примирения.

Долгое время Священная империя была поделена на части, и символические заботы о ней обычно вверялись наиболее влиятельному германскому семейству.

Атауальпа перевернул страницу — и не одну, а две, не являясь ни германским князем, ни абстракцией. Зато стал реформатором и защитником бедных — в этих титулах, дарованных ему народом, не было ничего символического, он их заслужил: корону, скипетр и державу Шарлеманя священник с одутловатым лицом вручал ему в тот момент, когда его законы уже начали применяться на большей части империи и даже за ее пределами, в некоторых областях на востоке Франции и севере Швейцарии, где местным властям пришлось согласиться на реформы, чтобы избежать новых волнений.

Король Франции прислал вместо себя свою сестру Маргариту — вместе с зятем Манко.

Король Португалии направил брата, инфанта Луиша, герцога Бежу, который, как и Франциск, некогда участвовал в берберской кампании.

Прибыла вторая супруга английского короля, Анна Болейн (первая приходилась Карлу V теткой, и ей не подобало приветствовать его преемника, учитывая события, повлекшие за собой его смерть).

Из Алжира добрался визирь ал-Хасан ал-Ваззан.

Приехал Лоренцино, а с ним Киспе Сиса, одетая по итальянской моде: молодая женщина была так красива, что провожали ее всегда восхищенным шепотом.

Восседая на каменном троне Шарлеманя перед столь знатным собранием и слушая, как вибрации гигантских свирелей, которыми была оснащена церковь, передаются этим восьмисотлетним стенам, Атауальпа наверняка думал о своем брате Уаскаре. Теперь он сравнялся с ним в положении и совершил то, о чем никто из его предков, не исключая самого Пачакути, не осмеливался даже мечтать.

62. Десять законов империи

Первый и главный гласит, что никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя требовать подати от тех, кто от них освобожден. К таковым относятся инки королевской крови, высшие и младшие военные чины, вплоть до центурионов, их дети и внуки, все кураки и их родственники. Слуги при дворе, занятые черной работой, не платят подать, пока исполняют свои обязанности, как и солдаты, участвующие в войне или в завоевательных кампаниях, и мужчины младше двадцати пяти лет, ибо до этого возраста они обязаны служить родителям. Старики освобождаются от податей с пятидесяти лет, как и все женщины — девицы, вдовы или замужние; больные — пока не восстановят здоровье; увечные — незрячие, хромые, однорукие и прочие недееспособные; при этом немые и глухие привлекаются к занятиям, не требующим говорить или слушать.

Второй закон налагает подать на всех остальных левантинцев, не относящихся к вышеназванным, исключая, однако, священников и служителей храмов Солнца, а также избранных дев.

Третий не позволяет ни одному лицу требовать от левантинца что бы то ни было из его имущества заместо подати, каковую он может возместить своим трудом, исполнением различных обязанностей, службой королю или государству.

Согласно четвертому закону, никого нельзя принуждать к занятию не своим ремеслом, за исключением пахотных работ и военной службы, к которым привлекаются все.

По пятому закону, каждый должен выплачивать подать тем, что есть в его местности, не отправляясь в чужие края за тем, чего не находит дома, ибо Верховный инка считает весьма оскорбительным требовать от своих подданных продуктов, которых не дает их земля.

Шестой предписывает снабжать работников, занятых на службе у Верховного инки или его кураков, всем, что им нужно для занятия своим ремеслом, а значит, позолотчику для работы выдаются золото, серебро и медь, ткачу — шерсть и хлопок, живописцу — краски и так далее. Принцип таков, что работник платит своим трудом в течение установленного срока, а именно двух или трех, но не более месяцев и по истечении этого срока работать он более не обязан.

Седьмой требует, чтобы работники снабжались всем необходимым по части провизии и одежды, как и вещами деликатными, а также снадобьями, если случится им заболеть.

Восьмой закон касается взимания податей. В определенный период в столицу каждой области съезжаются судьи-сборщики и счетоводы или секретари и ведут учет податей с помощью бечевки, на которой вяжут узлы. По этим узлам видно, сколько труда вложил каждый левантинец и какую работу выполнял, куда ездил по приказу князя или старост, чем еще занимался, и все это вычитается из подати, которую он должен внести. Одновременно проходит учет всего, что хранится на складах в каждом городе.

Девятый закон обязывает передавать остатки дани, которые не пригодились королю, в коллективное пользование и хранить на общественных складах на случай неурожая.

Десятый закон декларирует, каким занятиям должны предаваться левантинцы как на службе у короля, так и для блага своих городов и государств; эти работы вменяются им в качестве подати, и выполнять их следует согласованно и сообща: к таким работам относятся, например, выравнивание дорог и мостовых, перестройка или ремонт храмов Солнца и других святилищ этого культа, содержание всего, что касается храмов. Они обязаны возводить общественные здания, как то: склады или кварталы для судей и администрации, ремонтировать мосты, служить гонцами и часки, возделывать землю, давить плоды, пасти стада, охранять недвижимые владения, посадки и другую коллективную собственность, устраивать у себя постоялые дворы для поселения путешественников и лично их обслуживать, снабжая из королевского имущества всем необходимым.

63. Век патата

Для Пятой Четверти начался период мира и невиданного процветания. Был он недолгим, но вспоминать о нем стоит как о счастливой вехе в истории Нового Света. Да и кто знает, сколько бы сохранялась гармония, когда бы ее не нарушили чрезвычайные обстоятельства.

Атауальпа продолжил перемещение народных масс: бедных крестьян из Швабии, Эльзаса и Нидерландов переселили в самые бесплодные области Испании, где поручили им масштабные ирригационные работы.

Испанцы же отправились выращивать патат и киноа на холодных германских полях. Вскоре патат и киноа распространились по всем областям Священной империи и за ее пределами.

В саксонских землях устроили колонии чанка, чтобы присматривать за очагами протестантства, сохранявшимися вокруг Виттенберга.

Верховный инка организовал обмен продовольствием с учетом потребностей каждого: он велел поставлять в Германию авокадо и томаты, а испанцам, в свою очередь, шло немецкое и бельгийское пиво. Черный кастильский напиток стали обменивать на желтый эльзасский.

Удалось договориться с Португалией: та уступила территорию под названием Бразилия. В ответ Священная империя обязалась не претендовать на торговлю специями и не перекрывать путь в Индию вокруг африканского полуострова.

Посланцы Уаскара регулярно наведывались узнать новости и поприветствовать императора от лица его брата.

Севилья сделалась осью мира. Лиссабон блистал. Северные порты — Гамбург, Амстердам, Антверпен — росли вместе с состоянием Фуггеров.

Храмы Солнца множились, тесня местных идолов, хоть к ним и сохраняли терпимость, поскольку их существование в Испании гарантировалось Севильским эдиктом, а по всей остальной империи — условиями Виттенбергского мира.

Вся Пятая Четверть узнала о теории одного астронома, выходца из земель за восточными границами Германии, который назвал центром мироздания солнце, а не землю. Напечатанное и распространявшееся сочинение на ученом языке называлось De Revolutionibus Orbium Coelestium, что означает «О вращениях небесных сфер»[228]. Его успех только умножил приток новообращенных. (Астронома пригласили в Севилью и возложили на него обязанности первого королевского астролога.)

Между тем в испанских деревнях стали объявляться посланные Римом шпионы: они подстрекали народ к бунту во имя прежней католической веры. Это была настоящая тайная армия, командовал ею священник Иньиго Лопес де Лойола, которого Атауальпа некогда видел в Гранаде. Верховный инка воспринял угрозу всерьез и поручил Чалкучиме бдительно выслеживать членов этого общества, называющих себя иезуитами по имени приколоченного бога, которому они поклоняются, поклявшись ради него умереть.

Сопротивление настораживало Атауальпу, и нельзя сказать, что это было неоправданным: будущее подтвердит его правоту, подвергнув большим опасностям.

64. Нет вестей с Кубы

В Севилью вдруг перестали приходить корабли.

Сначала перемены были незаметны: на пристанях по-прежнему царило оживление, ведь продолжалась погрузка судов, отправлявшихся на Кубу. Думали — какая-то задержка, списали на плохую погоду, шторма. Путь, в конце концов, неблизкий. Вот только никто из уплывших не вернулся.

Океан молчал — жители Севильи внезапно это поняли. И почувствовали, как их сердца наполняет смутная тревога. Какое-то время все делали вид, будто ничего не происходит. Но вскоре главный вопрос уже был у всех на устах: «Где золото?» Почему великий золотой путь вдруг оказался перекрыт? Каждый раз, когда очередной корабль покидал порт, чтобы это выяснить, и не приходил назад, среди оставшихся нарастала тревога. Моряки стали понемногу отказываться от плавания в один конец. Пристани опустели. Никто не перетаскивал ящики с золотом, серебром, порохом, шерстью, вином, кокой и табаком. Город погрузился в удручающую тишину.

И вот докатился слух из Лиссабона. Посреди Океанического моря был архипелаг, принадлежавший Португалии. Говорили, что туда пришла флотилия с людьми в одеждах из перьев и в ягуаровых шкурах. Позднее гонцы из Наварры стали сообщать, что у французских берегов замечен флот. И будто бы случаются набеги и грабежи.

Официальное письмо Франциска I, адресованное Атауальпе, выражало удивление присутствием этого флота во французских водах и напоминало про договор о дружбе, связывающий две страны.

Кроме того, Атауальпа получил письмо от Генриха VIII: загадочный флот объявился в проливе, разделяющем Францию и Англию. Английской артиллерии до сих пор удавалось предотвратить высадку, но у короля это угрожающее присутствие также вызывало вопросы.

Верховный инка собрал совет, пребывавший в необычайном замешательстве. Что за игру затеял Уаскар? Почему перерезал связь с Кубой? Зачем прекращать обмен, который так выгоден обеим сторонам? Что означает отправка этого флота? Каковы его намерения?

Игуэнамота не могла понять, почему соотечественники — таино — держат ее в неведении и не попытались сообщить о происходящем.

Руминьяви полагал, что все признаки военного вторжения налицо.

Койя Асарпай не сомневалась, что старую ненависть, разделившую двух ее братьев, удалось лишь временно усыпить и теперь она вновь пробудилась.

Чалкучима это мнение разделял: все указывало на то, что Уаскару показалось мало коммерческого соглашения и он задумал прибрать к рукам богатства Пятой Четверти.

Но полководец указал и на более насущную проблему: не пополняясь из Тауантинсуйу, казна Священной империи пустела.

Атауальпа и без того прекрасно это понимал: он уже получил из Аугсбурга письмо с напоминанием, дерзкий тон которого лишь подчеркивал шаткость его положения:

Его Величеству, разумеется, ведома та преданность, которую всегда демонстрировал наш род на службе у Испанского дома. Ему также известно, что без нашей поддержки Он не сумел бы взойти на императорский трон, что могут подтвердить многие Его подданные. В этом предприятии мы никоим образом не колебались и шли на значительный риск. В самом деле, куда менее рискованным было бы отдать предпочтение не Вашему прославленному дому, а дому Австрийскому, который, со своей стороны, тоже позволил бы нам получить существенную прибыль. Учитывая нашу преданность, не угодно ли будет Его Величеству отблагодарить нас за скромную и верную службу, которую мы Ему сослужили, и распорядиться, чтобы одолженные Ему суммы были возвращены без отсрочки и с положенными процентами.

В любом случае требовалось восстановить связь с Кубой, а главное — как можно скорее вступить в переговоры с Уаскаром.

Было решено, что Игуэнамота отправится в Фонтенбло, где находился двор короля Франциска, и отбудет туда немедленно, а по пути заглянет в Наварру, где встретится с Манко и его тещей Маргаритой.

65. Письмо Игуэнамоты Атауальпе

Привет тебе, сын божественного Солнца,

Прежде всего, полагаю, ты будешь рад узнать, что твой брат Манко, которого я имела удовольствие навестить при королевском дворе Наварры, пребывает в добром здравии и счастлив со своей женой Жанной, дочерью Маргариты, с которой сочетался по твоему мудрому решению. Эти двое не расстаются с утра до вечера и в дворцовому саду, где их можно встретить, хохочут, как дети, а с вечера до утра, по слухам, они и вовсе неразлучны, так что отголоски их игрищ разносятся по всему городу По. Ни у кого здесь нет сомнений, что Жанна скоро забеременеет.

Однако ее мать Маргариту тревожат новости, приходящие из Франции: она опасается, как бы на королевство ее брата не навлекло беду предательство. Она умоляла, чтобы я велела тебе в доказательство верности данному слову отозвать корабли, бороздящие французские воды, и не готова была мне поверить, когда я пыталась объяснить, что ты понятия не имеешь, откуда они и куда идут. Никакие утешения не помогли, я оставила ее в слезах и крайнем смятении, поклявшись, что король Испании ей друг и не оставит ни ее саму, ни ее брата.

Франция полна чудес: я не переставала восхищаться видами, открывавшимися мне в пути, словно впервые оказалась в этом краю. К тому же там восхитительное вино, хотя по вкусу значительно отличается от испанского.

Король Франциск принял меня во дворце Фонтенбло со всеми почестями, к которым обязывают мой статус и его учтивость. Он встретил меня на площадке лестницы, напоминающей два рукава каменной реки, которая стекает к ногам гостя, и приказал при моем появлении играть оркестру с фифами[229], трубами, гобоями, флейтами и виолами, а еще устроил бал в мою честь в роскошной галерее с украшенными резьбой стенами, где разместил свою королевскую резиденцию.

Должна сказать, что его придворные — само очарование, и это настоящее счастье — гулять по садам дворца, среди дам в причудливых платьях, ученых, вглядывающихся в небеса, итальянских живописцев и архитекторов, как и поэтов, воспевающих красоту роз и хрупкость жизни.

Мне показалось, что, в отличие от своей сестры, его величество, как он велит себя называть, ничуть не обеспокоен новостями о кораблях, курсирующих у его берегов, и не утратил знакомой мне жизнерадостности и обходительности. Вместе с тем он уже не так красив, как прежде: он заметно ссохся, хромает и просит прощения за то, что не может пригласить меня на танец, а ведь когда-то был неутомимым танцором. Твой посол, пребывающий там, сообщил, что у французского короля порвана и гниет какая-то жила под седалищем, так что лекари теряют надежду на его долголетие. Похоже, у короля то, что здесь называют испанской болезнью, а мы в Испании зовем лиссабонской.

И все же, если не замечать признаков телесного недуга и огромной усталости, порой проступающих на его лице, он решительно не подает вида и продолжает вести государственные дела с прежней уверенностью.

Не случайно король Франциск, в отличие от английского, не пожелал утвердить в своем королевстве религию Солнца, — хотя сестра его к ней весьма благосклонна, — и преследует тех, кто не объявляет себя добропорядочными христианами и католиками.

Что касается занимающего нас дела: судя по всему, флот твоего брата все-таки достиг берегов Англии, с которой, как тебе известно, Франция пребывает в состоянии войны, и посему больше ничего узнать нам не удалось. Не вдаваясь в излишние подробности, я уведомила Франциска о вероятном происхождении этих визитеров, но не стала уточнять обстоятельства ваших с Уаскаром прошлых разногласий. Тем не менее я заверила его, что упомянутые корабли, верно, сбились с курса и возобновят путь к Севилье, как только получат приказ, посланный от твоего имени. Покамест, кажется, это объяснение его удовлетворило.

Да хранит Солнце твою тень и защищает империю.

Фонтенбло, 30 апреля 1544 года старой эры,

тринадцатая жатва Пятой Четверти.

Твоя верная принцесса Игуэнамота

P. S. Ношу твое покрывало из летучей мыши.

66. Письмо Атауальпы Игуэнамоте

Привет тебе, лучезарная принцесса,

Я безмерно признателен за вести из Франции, как и за то, что ты отправилась в это долгое путешествие из любви ко мне и к империи.

Мне также есть чем поделиться, причем новости эти важные и касаются тебя в первую голову.

Сюда наконец прибыл корабль с Кубы, а на его борту, представь себе, твой кузен Атуэй, поведавший нам о событиях, из-за которых оборвалось сообщение с Тауантинсуйу.

На Кубу с западной стороны явилось племя, именующее себя мексиканцами.

Это свирепые воины, и намерения их оказались враждебными. Они разбили отряды моего брата на острове, как и войско твоего кузена. Он сумел бежать и вместе с таино, которые в состоянии были за ним последовать, укрылся на острове Гаити, где, насколько я знаю, был ваш первый дом и где вы появились на свет. Но мексиканцы погнались за ними, и Атуэю пришлось прятаться на горе, где он жил подобно дикому зверю вместе с товарищами по несчастью, пока им не удалось завладеть судном, и так он добрался до Севильи.

Из того, что ему известно, следует, что мексиканцы прогнали инков к Панамскому перешейку, где бушует война и войска Уаскара дерутся за каждую пядь, ибо, если варварские орды просочатся сквозь это узкое место, ничто больше не помешает им хлынуть в Тауантинсуйу, и Империи Четырех Четвертей наступит конец.

Сообщи Франциску о таком повороте событий и скажи, что флот, прошедший вдоль его берегов, не имеет к нам отношения.

А главное — повтори вот что: дружба наша заставляет меня принимать заботы моего брата Франциска как свои, для меня они суть одно, и, если кто вздумает покушаться на его земли, я сочту это вредом лично себе. И наконец, передай, что действовать он должен так, как если бы готовился к самому что ни на есть дикарскому вторжению.

Севилья, 9 мая 1544 года старой эры,

тринадцатая жатва Пятой Четверти.

Твой преданный суверен Атауальпа

67. Письмо Игуэнамоты Атауальпе

Сапа Инка, солнце Кито, привет тебе.

Вчера мексиканцы высадились в Нормандии, новость дошла до нас к вечеру. Сначала несколько крестьян заметили их на пустующем обычно побережье, а затем они вошли в порт под названием Гавр-де-Грас и теперь движутся вверх по течению реки, ведущей к Парижу.

Франциск поднял армию, чтобы выступить им навстречу. Известие словно взбодрило его дух. Несмотря на проблемы с седалищем, он решил перемещаться верхом и желает сам вести войска наперерез незваным гостям, а если придется, то и в бой. Его дряблое тело ликует в предвкушении новых приключений, как он сам это называет, не переставая твердить, что они напоминают ему времена бурной юности. Главнокомандующий Анн де Монморанси[230], которого я прежде хорошо знала, больше ему не служит. Похоже, его место занял рыжебородый Франсуа де Гиз[231]. Рядом едет верхом и дофин Генрих[232].

При дворе царит возбуждение, подготовка к кампании протекает словно в легком опьянении и откровенной радости.

Во дворце, кстати, ходит из рук в руки книга, которой все восторгаются, — некоего месье Рабле, повествующего о похождениях великана по имени Гаргантюа: по возвращении нужно будет прочесть тебе несколько отрывков, это такая умора и так ловко написано — надеюсь, ты, как и я, оценишь всю дерзость автора. Или мы, несущие королевское бремя, не вправе развлечь свой ум?

А пока повелеваю тебе молить отца своего, солнечного бога, чтобы он поддержал нас в предстоящих заботах и помог, если вдруг пришельцы явятся к нам с войной. Сама же я, мой любезный друг, целую руки императору и его детям, которых люблю как своих.

Фонтенбло, 7 июня 1544 года,

тринадцатая жатва Пятой Четверти.

Твоя нагая принцесса Игуэнамота

68. Письмо Атауальпы Игуэнамоте

Солнце островов, любезная принцесса, привет тебе.

Из Тауантинсуйу пришли тревожные вести. Мексиканцы преодолели Панамский перешеек и движутся на юг. Армия моего брата Уаскара сражается доблестно, но сдает позиции. Кито готовится к осаде, ожидая ее к следующей луне.

Мой брат Тупак Уальпа сам прибыл сообщить мне о положении дел. Ему и его людям удалось спуститься по реке, которая берет начало в Андах и течет к Океаническому морю через леса; затем они прошли вдоль берега до земли Бразильской, некогда занятой португальцами, там смогли отремонтировать корабль и добраться до Севильи после долгого странствия. Выходит, что существует еще один путь, связывающий Тауантинсуйу с Новым Светом, хотя пользоваться им в обратном направлении не выйдет. Не сомневаюсь, что мой брат направит по нему другие суда, чтобы я знал, как идет война и развиваются события.

Скажи Франциску, что мексиканцы — народ свирепый и кровожадный, их надо опасаться как самого страшного бедствия. Мой совет — истребить до последнего тех, кто уже топчет французскую землю, пока они не подготовили плацдарм для вторжения, которое в этом случае станет неизбежным.

Да хранит бог Солнце тебя и всех французов.

Севилья, 18 июня 1544 года старой эры,

тринадцатая жатва Пятой Четверти.

Атауальпа, император, целующий твои руки

69. Письмо Игуэнамоты Атауальпе

Солнце Нового Света, привет тебе.

Как хорошо нести добрые вести, представляя радость того, кто их получит, и осознавая, что если не сама их творишь, то хотя бы о них извещаешь!

И правда, не исключено, что наши опасения беспочвенны.

Встреча Франциска и мексиканцев состоялась, и было это близ города с названием Руан.

Чтобы произвести впечатление на визитеров, Франциск велел поставить лагерь, да такой богатый, какого я еще не видела. Пять тысяч палаток рассыпались по равнине, а в центре — гигантский шатер, предназначенный специально для встречи. Шатер и палатки покрывала золотая флорентинская парча. Ловчие прошерстили все окрестности, поймав невероятное множество дичи, дабы устроить для гостей пир невиданного размаха. Франциск облачился к случаю в сияющие голубые доспехи с золоченым гербом в виде лилии. С ним был сын Генрих, которому от него достались титул и обязанности губернатора Нормандии. Ради такого повода к ним присоединились королева Элеонора[233] и их младший сын Карл, герцог Орлеанский[234].

У мексиканцев прекрасная выправка, они хорошо сложены и цвет лица у них — не то что у французов, бледный и болезненный. Мужчины, как и в моих, и в твоих родных краях, не носят бород. Их предводитель крепок, привлекателен, пребывает в расцвете лет, статен, но все же не такой рослый, как король Франции, который кажется великаном. Зовут его Куаутемок, и служит он императору, которого именует Монтесума[235]. Под головным убором из перьев у него длинные волосы, которые он заплетает. Одежды его выделаны весьма посредственно, зато бросаются в глаза украшения тонкой работы.

Говорит он, что служит божеству, которое называет Кетцалькоатль, слово это на его языке означает «пернатый змей». Но я также заметила, что порой он взывает к богу дождя, его они зовут Тлалок, и у него есть молот, как у нашего бога грома Тора Ильяпы[236].

Его воины вооружены копьями и круглыми щитами, некоторые умудряются водрузить на себя вместо шлема голову ягуара, и их лица словно выглядывают из пасти животного, что придает им особенно свирепый вид.

Тем не менее Куаутемок как будто бы не имеет враждебных намерений. Он утверждает, что пришел с миром, прознав о славе королевства, шагнувшего за моря. Он испросил у короля Франции разрешения устроить факторию в порту Гавр-де-Грас, именуемом также Францискополис, чтобы между его землей Мехико и Францией могли курсировать корабли с товарами. В то время как я пишу эти строки, вот-вот увидит свет торговый договор, который безотлагательно должен быть подписан.

К тому же Куаутемок необыкновенно учтив в отношении королевы Элеоноры, а она, как вы знаете, сестра усопшего императора Карла. Он и мне засвидетельствовал свое почтение с самой изысканной простотой и заверил, что его народу по ту сторону моря от таино нужна обыкновенная фактория да право прохода через наши воды, и, как только появится договор, он прикажет своим войскам уйти с Кубы, оставив лишь небольшой гарнизон, и откажется от вторжения на Гаити.

Судя по всему, войны не будет. Нам всем повезло, что мексиканцы столь мирно настроены. Твоя империя молода, ей нужно пока укрепляться в мире, а не в войне. Посему не сомневаюсь, что ты будешь так же доволен, получив эту новость, как я, ее отправляя.

На прощание шлю тебе поцелуи и строки одного местного поэта — видится мне, они как нельзя лучше подходят к нашей общей истории, которая запечатлелась в летописи и привела нас в день сегодняшний:

Весь мир весельем упоен,

И это значит молод он[237].

Руан, 7 июля 1544 года,

тринадцатая жатва Пятой Четверти.

Игуэнамота, твой давний кубинский друг

70. Кипу Уаскара Атауальпе

Кито взят.

Отступление, армия инков: 38 000 человек.

Потери: 12 000 человек.

Пленные, мирные и военные: 15 000.

Вражеская армия на пути к Томебамбе: 80 000 человек.

Принесенных в жертву: 2000.

71. Письмо Атауальпы Игуэнамоте

Моя драгоценная Игуэнамота,

Молю тебя, передай это письмо Франциску и немедленно возвращайся в Испанию или хотя бы в Наварру, где ты будешь в безопасности: мексиканцы пришли не с миром! Право, не будь я и сам в этом убежден, мои опасения подтвердились бы последними новостями из Тауантинсуйу. Действительно, мой брат Уаскар передал мне послание, задокументированное его кипукамайоками. Мексиканцы — народ крайне воинственный и безжалостно расправляются с пленниками. Они и не думали прекращать войну — она продолжается на земле моих предков: Кито пал, мексиканцы продвигаются все дальше на юг.

Отправляю в сей миг депешу господину де Сен-Морису[238], но не знаю, успеет ли его посольство застать короля раньше тебя. Скажите же ему, что мексиканцы готовят ловушку. Французам следует как можно скорее начать бои, чтобы завладеть инициативой.

Что до тебя, моя милая принцесса, умоляю, беги, как только представится возможность. Я написал Манко, чтобы тот отправлялся в поход со своим наваррским войском: он сможет добраться до Парижа за десяток дней и приведет подмогу для французской армии.

Повторяю, друг мой, беги, спасайся! Да не задержится это письмо в пути. Знаю, что французские дороги не так хороши, как наши, но вручаю это послание своим лучшим часки и не теряю надежды, что оно будет у тебя не позднее чем через неделю.

Севилья, 14 июля 1544 года.

Твой преданный слуга и друг, Атауальпа

72. Письмо Игуэнамоты Атауальпе

Мой государь,

Не знаю, ушло ли уже твое письмо из Испании или ты ждешь, когда появится больше сведений, чтобы мне ответить. Не имея от тебя новостей и не зная, как лучше поступить, я осталась возле короля Франции, чтобы присутствовать при заключении мира.

Там меня и настигла беда.

Вчера, 19 июля старой эры, будучи гораздо меньше числом, мексиканцы предательски напали на французский лагерь, сея панику и смерть, и вырезали всех, кого застали врасплох.

В то же самое время мы узнали, что англичане из Кале осадили город Булонь.

Король Франциск чудом спасся при атаке мексиканцев, он укрылся на расстоянии в несколько стрел от Руана и вынужден теперь стоять на два фронта. У него нет сомнений, что англичане и мексиканцы сговорились о нападении. Он приказал отступать в боевом порядке к Парижу.

Сама я чудом вырвалась из западни, устроенной мексиканцами, воспользовавшись хаосом рукопашной битвы и смуглостью кожи, благодаря которой они приняли меня за свою. Я бежала среди дерущихся, как будто сквозь лес копий, уклоняясь от топоров и мечей, рассекавших воздух, пока не вскочила на лошадь, оставшуюся без всадника. И так смогла выбраться из лагеря, оставив позади французов, которых неистово топили в крови мексиканцы. Ныне я невредима и нахожусь в безопасности, добравшись до лагеря спасшейся части французской армии, но не знаю, надолго ли это.

Мант, 20 июля 1544 года.

Твоя неудачливая принцесса Игуэнамота

73. Письмо Манко Атауальпе

Привет тебе, брат мой, император и единственный владыка Пятой Четверти.

Отправившись выручать короля Франции во главе войска из пятнадцати тысяч бойцов, я пересек страну, охваченную смятением.

Французские войска, дезорганизованные внезапным нападением мексиканцев, укрепились на подступах к Парижу. Французскому королю приходится также сражаться с англичанами, примкнувшими к мексиканцам. По последним донесениям, Булонь скоро падет.

У французской армии огромные трудности перед этой двойной угрозой, хотя ситуация могла бы быть и хуже. Достаточно направить сюда Кискиса во главе тридцати или сорока тысяч воинов, и могу гарантировать, что с таким подкреплением мы откинем мексиканцев и англичан к морю.

Рассчитывая, что ты получишь это письмо в срок не позднее пяти дней, полагаю, твоя армия доберется к нам через две недели. Ручаюсь, столько Париж продержится.

Пуасси, 24 июля 1544 года старой эры,

год 13-й Пятой Четверти.

Моему суверену и брату,

генерал Манко, принц Наваррский

P. S. Королева Элеонора пропала, и неизвестно, мертва она или захвачена в плен врагом.

74. Кипу Уаскара Атауальпе

Томебамба в осаде.

Упорное сопротивление.

Потери инков: 20 000.

Потери врага: от 10 до 15 000.

Контрнаступление: 60 000 человек (из них 20 000 чанка, 10 000 чара, 8000 канарцев, 4000 чачапойя).

Артиллерия: 120 пушек.

Кавалерия: 6000 лошадей.

Битва за Кито: 30 000 убитых с каждой стороны.

Переговоры. (Командующие Аток, Тупак Атао[239] и ?[240])

Возможно перемирие.

75. Письмо Игуэнамоты Атауальпе

Мой король,

Отчего я не получила вовремя твое письмо? Быть может, мне удалось бы убедить Франциска в двуличности мексиканцев, чтобы избежать катастрофы, обрекшей нас на отступление вместе с разбитой армией.

Знай, что положение здесь заметно ухудшилось. Мексиканцы теснят французов, почти каждый день на судах, швартующихся в Гавр-де-Грас, к ним прибывает подкрепление. Англичане, в свою очередь, взяли Булонь и идут на Париж, угрожая взять нас в тиски.

Говорят, что королева Элеонора стала подругой Куаутемока и делится с мексиканцами самыми разнообразными сведениями, которые могут быть им полезны, как то: обычаи местных жителей, рельеф и фауна Франции или вооружение и тактика войск короля, ее супруга. Это не укладывается у Франциска в голове, но, в конце концов, она как была из Габсбургов, так и остается, и, поверь мне, ничего удивительного в этом нет.

Манко привел пятнадцать тысяч воинов, и эти силы дали нам передышку, без которой французская армия была бы сметена, и мы вместе с ней. Однако этого будет мало, чтобы противостоять согласованному наступлению мексиканцев и англичан. Ты один только и можешь еще нас спасти. Умоляю, вышли войско без промедления, приди к нам на помощь и избавь от челюстей мексиканских псов, пока они окончательно нас не сожрали.

Сен-Жермен-ан-Лэ, 6 августа 1544 года.

По-прежнему верная тебе Игуэнамота

76. Кипу Уаскара Атауальпе

Договоренность о перемирии.

Требование прекратить бои в Пятой Четверти.

77. Письмо Игуэнамоты Атауальпе

Друг мой, все пропало!

Манко убит в бою: до последнего вздоха он отважно сопротивлялся свирепым мексиканцам. Пожертвовал собой, защищая осажденный Париж, и вместе с ним все до одного погибли его люди.

Мы с королем укрылись во дворце, в Лувре, но его до того мучает седалищный свищ, что он не может не то что сидеть верхом, но даже держаться на ногах и почти весь день не встает с постели. Оборону города ведет герцог де Гиз, ни минуты не щадя сил своих и живота, но положение настолько скверное, что будь у него в сто раз больше ресурсов, этого все равно бы не хватило.

Надежда только на тебя, мой государь, мы ждем, не появится ли вдали армия, во главе которой я смогу узнать Кискиса или Руминьяви, а может, и горделивое лицо самого императора. Эти грезы посещают меня каждый раз, когда тревога на сердце и звон оружия за окнами дают мне передышку и позволяют усталости раствориться в коротком сне.

Всех благ тебе, сын божественного Солнца, и, если ты меня больше не увидишь, вспоминай свою кубинскую принцессу.

Париж, 10 августа 1544 года.

Твоя Игуэнамота

78. Кипу Уаскара Атауальпе

Мир с условием прекратить бои на всех территориях.

Договоренность о возобновлении сообщения с Кубой.

10 торговых кораблей готовы к отплытию.

Запасы почти исчерпаны. Империя истощена.

Чинчайсуйу и Антинсуйу[241] на грани гражданской войны.

Требование немедленно прекратить бои.

79. Письмо Атауальпы Жану де Сен-Морису, имперскому послу во Франции

Я, Атауальпа, император Пятой Четверти, повелеваю тебе настоящим письмом без промедления передать командующему Куаутемоку от моего лица изъявления дружбы и заверить его в моем высочайшем и безусловном стремлении к взаимному согласию и прочному миру со славным народом Мехико.

Пусть он знает, что император Пятой Четверти и король Испании помышляет лишь об одном: подписать с ним и его повелителем Монтесумой договор о мире, и желание это столь велико, что я намерен отказаться в их пользу от союза с Францией, сняв с себя таким образом любые обязательства по предоставлению военной и любой другой помощи французам, а также их королю.

И еще передай, что, если к нему в руки вдруг попадет принцесса Игуэнамота, пусть проследит, чтобы ей не причинили вреда и хорошо с ней обращались.

Полагаю, ни к чему уточнять, сколь важно это поручение, и рассчитываю, что ты выполнишь его с расторопностью и ловкостью, за которые тебя выбрал Карл, ведь и он сам, и я, его преемник, всегда их ценили. От этого зависит мир в Империи. Да пребудет с тобой мой отец, бог Солнце.

Севилья, 15 августа 1544 года старой эры,

тринадцатая жатва Пятой Четверти.

Атауальпа I, король Испании, правитель Бельгии и Нидерландов, король Туниса и Алжира, Неаполя и Сицилии, император Пятой Четверти

80. Письмо Атауальпы Игуэнамоте

Возлюбленная моя принцесса, душа моя, ниспосланная свыше спутница во всех моих начинаниях, сотни раз помогавшая мне избежать самых грозных опасностей,

Я всей душой желаю, чтобы это письмо все-таки тебя нашло.

Знай же: подкрепление не придет. Франция погибла. Если можешь, беги. Оставь Париж. Возвращайся в Испанию. Это приказ.

Севилья, 15 августа 1544 года.

Атауальпа, твой повелитель

81. Письмо Игуэнамоты Атауальпе

Мой повелитель, друг мой,

Не знаю, получишь ли ты это письмо. Полчища мексиканцев окружили дворец: если не этим вечером, так завтра будет штурм.

Прости, я не бросила Франциска. Ты знаешь, что я тебе бесконечно предана, и именно потому в прежние времена, направившись по твоему велению в Париж договариваться о союзе с Францией против Карла и Фердинанда, принесла ему себя в дар, беззаветно, но и не без удовольствия. На закате его жизни и царствования мне не хватает духа оставить его одного. Слишком велики нежность и дружеское участие, испытываемые мною к этому сломленному человеку, чье королевство рассыпается в прах прямо у него на глазах. Если бы ты мог видеть, как он плачет от боли на своем ложе, взывая к богу, которому поклоняется, и моля смерть избавить его от мук, не сомневаюсь, что ты, как и я, проникся бы состраданием перед этим скорбным зрелищем.

Слышу, как мексиканцы снаружи бьют в барабаны. Их боевые песни что звериный гвалт, от которого стынет кровь. Готовится большая резня. На этот раз мне едва ли удастся спастись.

Вспоминай меня. И прощай.

Париж, 1 сентября 1544 года.

Твоя И.

82. Письмо посла Жана де Сен-Мориса Атауальпе

Моему повелителю Атауальпе, сыну божественного Солнца, императору Пятой Четверти

Сир,

Отвечаю сим письмом на послание, которое Вашему Величеству было угодно отправить мне пятнадцатого дня прошлого месяца.

Первым делом, сир, я намереваюсь приступить к неукоснительному исполнению поручений, данных мне Вашим Величеством касательно спасения принцессы Игуэнамоты и предложения о взаимном согласии, которое надлежит передать командующему Куаутемоку.

Но прежде, сир, позвольте проинформировать Ваше Величество о последних случившихся здесь событиях, которые, уверен, непременно привлекут Ваше внимание.

На исходе недели кровопролитного противостояния мексиканцы все-таки завладели Лувром. Вследствие этого бои в Париже прекратились, за исключением нескольких бастионов и отдельных очагов сопротивления в восточных пригородах.

Тем не менее герцог де Гиз сдался командующему Куаутемоку и вручил ему ключи от города. Дрался герцог с исключительной доблестью и получил ужасное увечье лица от удара копьем, так что на церемонии капитуляции рана его еще кровоточила. В данную минуту им занимается один молодой хирург и, как говорят, творит чудеса, сшивая плоть и вправляя кости.

Король ныне заключен в своих покоях вместе с двумя сыновьями.

Здоровье оного в последнее время было столь плачевно, что лекари не прочили ему долголетия. Но после того как король перенес три приступа трехдневной лихорадки, те же лекари утверждают, что она восстановит здоровье государя и вернет ему силы.

Как Вы и надеялись, Ваше Величество, принцесса Игуэнамота жива — притом что столько душ вокруг погибло в страшной резне: я лично убедился, что она пользуется привилегиями в обращении, и хочу верить, что Ваше Величество это обрадует.

Должен добавить, сир, что слухи относительно королевы Элеоноры подтвердились полностью и даже с лихвой. Так, мне довелось стать свидетелем престранного зрелища: королева Франции вошла в Париж под руку с командующим Куаутемоком, с которым, как я впоследствии мог наблюдать, она делится советами и прекрасным знанием мест. Характер их отношений, сир, не оставляет сомнений.

Что до последнего и наиболее сложного вопроса, его решение стоило мне немалых трудов и заставило пережить настоящий страх, ибо, как Ваше Величество, несомненно, догадывается, в царящей здесь неразберихе представиться новым властям оказалось нелегко. Но в соответствии с Вашим повелением, моими хлопотами предложение Вашего Величества было вручено командующему Куаутемоку, и он обязал меня передать Вам слова приветствия и почтения, а также заверить в своем самом благожелательном расположении. Он верит, что стороны сумеют найти общий язык к выгоде «как инков, так и мексиканцев» (таковы его собственные слова, переведенные стараниями толмача и самой королевы Элеоноры).

Сир, молю Создателя, чтобы Он вознаградил Ваше Величество полным свершением Ваших высоких, благородных и добродетельных помыслов.

Париж, 18 сентября 1544 года старой эры,

год 13-й Пятой Четверти.

Ваш смиреннейший и покорнейший слуга,

Жан де Сен-Морис

83. Письмо Игуэнамоты Атауальпе

Сын Солнца, слава Кито, верный союзник,

Франциск сегодня скончался при обстоятельствах, о которых мне хочется тебе поведать.

Твои новые мексиканские друзья распорядились построить во дворе Лувра пирамиду. Это каменное сооружение довольно внушительное и, право, можно сказать — гармоничное: состоит оно из уступов, чем-то напоминающих террасы, которые вы, инки, высекаете в горах.

У меня не было сомнений, что постройка предназначена для некоего ритуала. Но все же я не могла предположить, для какого дела она уготована.

Ты будешь обрадован, узнав, что у мексиканцев есть свой бог Солнца, которому они поклоняются особенно истово, при этом он еще и бог войны. Правда, занятное совпадение? И удачное, ты не находишь?

Этому божеству и принесли в жертву короля Франции, двух его сыновей, герцога де Гиза и еще сто представителей французской знати, среди которых немало девиц: должно быть, они считают, что для их богов это особенно лакомый дар.

Хочешь знать, как выглядела казнь?

Короля, у которого не было сил взобраться по ступеням, ни живого ни мертвого, отнесли на вершину пирамиды. На нем разорвали рубаху и уложили его на камень. Четверо держали ему руки и ноги, пятый — голову, а еще один, видимо жрец, острым клинком вскрыл его грудь, погрузил в нее руки, вырвал сердце и стал потрясать им под испуганные возгласы толпы. Затем он положил сердце в специальный сосуд и, словно этого кошмара было мало, столкнул тело вниз, так что оно скатилось по окровавленным ступеням к подножию пирамиды. Там ждали мексиканцы, которым поручено уносить трупы: судя по всему, тела потом расчленили, чтобы делать из костей украшения или музыкальные инструменты.

О Солнце, если вдуматься, каких только преступлений не совершалось во имя твое!

Зато Франциск, казненный первым, был хотя бы избавлен от горького лицезрения казни двух его сыновей, Генриха и Карла: оба бились отчаянно на жертвенном камне.

От Сен-Мориса мне известно, что моя жизнь была одним из условий, которые ты положил на весы, торгуясь с мексиканцами о мире, и я благодарю тебя за это, хоть и достигла тех лет, которые, уж верно, уберегли бы меня от вожделения богов, а потому мне не пришлось бы подниматься на пирамиду.

Но, несомненно, ты должен понимать, что желания оставаться твоим советчиком у меня больше нет, и, буду откровенна, после трагических событий, потрясших Францию, — тех, которые я имела несчастье видеть и в которых не обошлось без твоего участия, — к возвращению в Испанию у меня также не лежит душа. Естественно, не может быть и речи о том, чтобы пойти по стопам королевы Элеоноры, хотя не хочу судить о причинах, побудивших ее предать супруга и вторую родину. Как дочь королевы, я служила лишь одному государю и служить другому не стану. Однако ныне взываю к твоему прославленному благородству: да позволит оно мне засвидетельствовать свою верность иначе. Прошу, соблаговоли доверить мне регентство в Нидерландах вместо твоей супруги Марии, которой ты по доброте душевной оставил этот статус после нашего туда похода, но которая прежде не вполне заслуживала твоего доверия.

Прощай, правитель Священной империи, владетель Кито.

Париж, 9 октября 1544 года.

И.

84. Раздел в Бордо

Сказать, что появление мексиканцев на арене Нового Света сотрясло политическое здание, которое терпеливо возводил Атауальпа, — это ничего не сказать.

Решение отвернуться от короля Франции оказалось сложным, но на самом деле неизбежным и даже не обсуждалось: Пятая Четверть не обошлась бы без остальных четырех. Пала бы Тауантинсуйу, и империя Атауальпы последовала бы за ней, как дитя, внезапно отнятое от материнской груди. Ослепленная привязанностью к королю Франциску Игуэнамота не захотела это признать, как и не учла, что дает мир с Мехико ее родине. Куба вновь становилась перекрестком двух миров. Гаити не пострадал. Возобновлялась доставка масла, вина, зерна, золота и серебра. Таино снова ждало процветание. Табак скоро будут курить во всех странах.

Мексиканское вторжение имело немало последствий, одно из них — развитие города Бордо, ставшего столицей Франции. Там-то и подписали мир, приняв решение о разделе Нового Света.

Атауальпа прибыл на встречу с Куаутемоком. Дабы обрести в глазах французов легитимность, которая позволила бы ему беспрепятственно править, мексиканский командующий женился на дочери Франциска Маргарите Французской. Вскрыв грудь двум сыновьям, он мог больше не опасаться королевской семьи, к которой отныне принадлежал.

Куаутемок оказался не только грозным воином. Это был еще и стратег, ловкий политик — он довольно быстро сумел разобраться в местных порядках. Новый правитель решил, что ему будет выгодно принять религию приколоченного бога: не случайно сына, которого принесет ему супруга Маргарита, он собирался крестить под мексиканским именем, чтобы вписать свой род в историю здешних мест и воспитывать наследника, следуя обычаям и обрядам левантинцев. А обычай этих краев требует, чтобы у короля были еще и вторые жены в разнообразном числе, которых называют «фаворитками» и часто предпочитают главной супруге, так что и положение у них порой более выигрышное. Куаутемок оставил своей фавориткой вдову Франциска Элеонору.

Первыми признали новую власть вальденсы[242], лютеранская секта на юге Франции, гонимая прежним королем. Остальное население последовало за ними без восторга, но и не особо возмущаясь, — если не считать нескольких сурово подавленных мятежей.

Прибыли короли Португалии и Англии, один как союзник Верховного инки, а другой — мексиканца.

В благодарность за военную помощь во время вторжения во Францию мексиканцы официально признали за Генрихом VIII северное побережье в районе Кале и Булони, но других территорий ему не досталось.

Наварру разделили надвое между Испанией и Францией.

Португалия получила гарантию суверенитета, а еще такое же разрешение на торговлю с Ост-Индией от Франции — по пути, огибающему Африку, — какое некогда выдала ей Испания.

Кубу и Гаити объявили беспошлинными зонами, свободными островами Океанического моря, обязав их принимать суда, наделенные правом ходить тремя морскими путями, связывающими Кубу с Кадисом, Лиссабоном и Бордо.

На Азорские, Канарские архипелаги и Мадейру, которые в силу их географического положения использовались для промежуточных остановок в Океаническом море, наложили такие же обязательства. При этом Азорский архипелаг уступили Франции. Мадейра и Канарские острова остались во владении Португалии и Испании соответственно.

Англия получила право осваивать другие морские пути между Азорским архипелагом и Исландией (ледяным островом, расположенным на севере Океанического моря); договор гарантировал, что острова и земли, обнаруженные в этой части водного пространства, переходят в ее владение.

Все единодушно согласились с тем, что в случае, если корабль, принадлежащий одной из вышеназванных держав, заблудившись, направится по чужому морскому пути без предварительного согласия, его безопасность до достижения нужного порта будет обеспечена стоимостью пятой части груза на его борту.

Договор скрепили печатями за бокалами с черным напитком, который пользовался здесь громкой славой, и все согласились с тем, что она заслуженна.

Тем временем последние левантинцы, еще сопротивлявшиеся пришедшим по морю завоевателям, собрались в итальянском городе под названием Тридент, где принялись вести разнообразные дебаты, дабы понять, в чем причины их поражения и почему приколоченный бог не смог их защитить. (В те дни, когда записывается эта хроника, спор все еще идет[243].)

Фердинанд удалился в свои восточные королевства — Австрию, Венгрию и Богемию; под его правлением по-прежнему оставались обширные земли; конечно, надо признать, что пребывали они под постоянной турецкой угрозой, хотя Сулейман был всецело занят войнами с персами.

Генуэзская и Венецианская республики поддерживали союзы, соответственно, с Атауальпой и Фердинандом, но сохраняли независимость.

Испания между тем прибрала к рукам герцогство Миланское.

Священная империя подписала договоры с лютеранскими странами на севере Германии: Данией, Швецией и Норвегией.

Атуэй был назван великим адмиралом Океанического моря.

Мария Венгерская лишилась регентства в Нидерландах, которое перешло к Игуэнамоте.

Атауальпа больше не встретился со своей кубинской принцессой.

85. Смерть Верховного инки

Мир воцарился в Пятой Четверти, познавшей времена согласия и процветания.

В один прекрасный день Атауальпе захотелось увидеть красоты Италии: ведь ему их так расхваливали и столько великолепных художников они породили. Быть может, меланхолия овладела императором с тех пор, как его кубинская принцесса удалилась в Брюссель, отказываясь его видеть, и даже не отвечала на письма, если они не касались управления Нидерландами. Не искал ли он отдушины, которая заставила бы его забыть свою верную подругу?

Лоренцино не уставал слать приглашения из Флоренции, но до сих пор тщетно, ибо дела империи не дают отдохновения тому, кто ею правит.

И вдруг Атауальпа сообщил герцогу, что навестит его в знаменитейшем городе по случаю четвертого праздника Солнца в шестнадцатую жатву новой эры.

Праздник обрел здесь большую популярность, поскольку считается, что во время него отступают недуги, а на города Пятой Четверти часто нападала чума — смертельная болезнь, косившая народы Нового Света.

Начинаются празднества с поста в первый день луны, которую здесь называют сентябрем.

В хлеба, которые выпекают в местных печах, также добавляют кровь, но не юношей, а девиц, которые еще не бывали с мужчиной, ибо, судя по всему, неопытность здесь в цене (особенно женская, мужская в этом плане интереса не вызывает). Кровь у дев забирают через прокол между бровей — так же, как мы делаем это с мальчиками.

Прежде император никогда не поддавался ностальгии, так что в некоторых умах нет-нет да и рождалась мысль, будто он по складу характера убережен от чувства, столь неподходящего для покорения нового мира. А может, просто череда из ряда вон выходящих событий, отметивших его жизнь, не давала для этого повода. Открывая для себя Флоренцию, Атауальпа словно распахнул двери в грезу, перенесшую его в родные края.

Расцвеченный радужными флагами город приветствовал его, а сам он восседая в колеснице, слушал и словно не слышал льстивые речи стоявшего рядом Лоренцино: правитель в изумлении рассматривал дворцы, так напоминавшие своей каменной кладкой, несмотря на более грубую обработку, инкские постройки.

На другом берегу реки, среди холмов, возвышалась крепость, которую он принял за Саксайуаман.

Со склонов террасами спускались сады, а над ними расцветали огни фейерверков — как на просторах Тауантинсуйу.

Но самое сильное впечатление произвел на него дворец Синьории, где расположились герцог и правительство. Верно, надоели ему изысканные сады Алькасара с их апельсиновым благоуханием, и в этой серой каменной постройке, которую венчала зубчатая башня, он вдруг увидел непосредственное воплощение власти в понимании, заложенном его предками. И пока Лоренцино с гордостью рассказывал что-то о статуях царька по имени Давид, которые он выставил в большом Зале Совета, Атауальпа мысленно перенесся из одной империи в другую. Под конец он сделал вид, будто смеется над чем-то, и попросил представить ему зодчего, сотворившего столько чудес, поскольку готов сделать ему предложение, от которого тот не сможет отказаться, и увезти в Севилью. Лоренцино тоже засмеялся, как требовал этикет: он, конечно же, помнит, как в угоду своему повелителю сам когда-то лишил Флоренцию ее величайшего скульптора и привез его в Андалусию. (На самом деле мастер тогда уже успел перебраться в Рим, но об этом лучше было молчать.)

Стоит заметить, что старик Микеланджело по-прежнему здравствовал: он трудился над чертежами в своей мастерской в Севилье, где под вечер любил бывать Атауальпа. Не было только прежнего Лоренцино. Теперь герцог Флорентинский велел именовать себя Лоренцо. Это был человек в расцвете сил, правивший мудро и твердой рукой. Его супруга, герцогиня Киспе Сиса, считалась главным сокровищем Тосканы и подарила ему двух прекрасных детей, которых он обожал. Его город оставался жемчужиной, красоту которой славила вся Пятая Четверть. Он заключил мир с Римом и Генуей. Его почитали в Вене, столице королевства Фердинанда. При дворе его были собраны величайшие художники империи.

Словом, Лоренцо де Медичи правил в полном смысле слова. А властолюбие не терпит равных и даже вторых. Позавидовал ли Атауальпа? Захотел ли он упрочить свой авторитет, решив, что Флоренция оспаривает его собственным великолепием? Попытался ли он унизить вассала, предъявить счет за помпу, с которой тот его встретил? Если так, то его есть в чем упрекнуть. Или же он просто думал воспользоваться правом, доставшимся ему от предков? Однако нравы в Пятой Четверти были не такими, как в Тауантинсуйу, и император, как никто другой, должен был это понимать.

А его, в свою очередь, поразила красота сестры. У нее были широкие бедра, мягкая грудь, молодая смуглая кожа. Овал ее лица подчеркивали густые темные волосы, спадавшие на обнаженные плечи: в этом ей подражали как знатные итальянки, так и простолюдинки — все пытались на нее походить. Она воспламенила в брате такие чувства, которых, как говорят, он не знал с тех пор, как на их утлом корабле по пути в Лиссабон познал принцессу Игуэнамоту. И он потребовал сестру у герцога. Тот отнюдь не горел желанием уступать супругу, будь то самому императору. Конечно, Лоренцо знал, что Верховному инке не отказывают. Да и сама Киспе Сиса, видимо, была не против и сочла желание брата за честь.

Лоренцо решил тогда действовать хитростью и лицемерием. Он притворился, будто готов охотно исполнить просьбу Атауальпы и чуть ли не польщен. Но стал находить предлоги, отсрочивавшие дело: то у его жены недомогание, то она хочет как можно лучше подготовиться, чтобы принять своего супруга и брата. Ей нужно больше времени для поста. Она ждет из Португалии редкие индийские благовония, чтобы ими надушиться. Лучшие ткачи города шьют для нее наряд, достойный такого случая, а шить его положено тончайшими золотыми нитями.

Лоренцо тем временем тайно договаривался со Строцци, одной из самых богатых флорентинских семей, издавна соперничавшей с Медичи и мечтавшей вернуть республику. (Я уже упоминал об этой оригинальной форме правления, когда группа нотаблей распределяет власть внутри себя и выбирает суверена, как это происходит с дожем в Венеции или Генуе.)

Что он пообещал Строцци? Что за немыслимая клятва скрепила их уговор? Чьей поддержкой они могли заручиться? Венеции? А может, Фердинанда? Едва ли. Чего им было ждать от вчерашнего угнетателя, если не верного возвращения тирании? Для того юный Лоренцино и примкнул к Верховному инке, чтобы устранить своего кузена Алессандро, ставленника Габсбургов. А если папы? Это более вероятно. Поводырь адептов приколоченного бога скрепя сердце дал согласие на коронацию Атауальпы, и его тревожило, что у религии солярного бога прибавляется последователей. Причем к подобным махинациям ему было не привыкать: не он ли в недавнем прошлом руководил из Рима убийством Дориа в Генуе?

Эти разговоры Лоренцо вел со Строцци, Риччи, Ручеллаи, Валори, Аччайоли, Гвиччардини и даже с Пацци и Альбицци, у которых были все основания ненавидеть его семью[244]: «Время не может заглушить жажду свободы, ибо сколь часто бывали охвачены ею во многих городах жители, никогда сами не вкушавшие ее сладости, но любящие ее по памяти, оставленной их отцами, и, если им удавалось вновь обрести свободу, они защищали ее с великим упорством, презирая всякую опасность. А если бы даже этой памяти не завещали им отцы, она вечно живет в общественных зданиях, в местах, где вершили дела должностные лица, во всех внешних признаках свободных учреждений, во всем, что стремятся на деле познать все граждане»[245].

По правде говоря, политические намерения Лоренцо были не вполне ясными: казалось, им скорее движут личные мотивы. Зато в его решимости заключался изъян. Колеблющимся он заявлял, что не участвовать в столь славном деле из-за неопределенности его исхода — чистое малодушие.

Вскоре брожение в умах, вызванное планами строптивого герцога, привело к тому, что о таковых стало известно.

Слухи о заговоре дошли до разведчиков Руминьяви: он попытался предупредить своего господина, но тот и слушать не хотел. Будь рядом Чалкучима, глядишь, он убедил бы властителя, что опасность реальна, ведь интриги и заговоры были по его части — старый полководец с каменным глазом в них мало смыслил. Но, может, Атауальпа попросту устал, а усталость притупляет осторожность, внимание к знакам, животный инстинкт самосохранения. Быть может, Верховный инка, покоритель Нового Света, император Пятой Четверти, почувствовал, что его миссия на этой земле завершена и так или иначе пора ее прервать. Человек, своей судьбой превзошедший в величии самого великого Пачакути, несомненно, желал покоя. Помышлял ли он об озаренном солнцем уединении в тихом месте, среди апельсиновых деревьев, красочных полотен, говорящих листов и избранных женщин, или предпочел бы курить табак и писать мемуары? Этого нам не узнать.

Празднества продолжались девять дней.

На площади Санта-Кроче устраивали состязания на копьях, затем в жертву приносили множество малорослых белых лам, их жарили на вертелах, народ пировал с грандами, всюду танцевали и пели.

Ночью по улицам шествовали вестники божественного Солнца и, словно пращами, размахивали факелами, а потом сбрасывали их в воды реки Арно, чтобы течение унесло в море все беды, которые они изгнали из своих домов и из города.

Утром, поспав всего несколько часов, жители собирались к мессе. Религия приколоченного бога по-прежнему была в ходу во Флоренции, где стоял самый внушительный во всей Пятой Четверти храм. Беломраморное здание возвышалось до небес и напоминало огромное украшение, изготовленное лучшими позолотчикми Ламбаеке. Атауальпа посетил мессу на следующий день по прибытии, но больше себя не утруждал и поручил Руминьяви представлять его на этих торжественных церемониях, которым левантинцы, как известно, придают большое значение, особенно в Италии. Старый полководец выполнял поручение старательно, если не сказать — с душой.

Герцогиня Киспе Сиса обычно являлась на службы к великому удовольствию флорентинцев, приходивших ею полюбоваться, но череда праздников, устроенных в честь прибывшего императора, нарушила это постоянство: после утомительных ночей сказкам про приколоченного бога она предпочитала эфемерность сновидений.

Будучи невысокого роста и субтильного сложения, Лоренцо чувствовал, что один не справится с Атауальпой, который был на голову выше и на редкость статен. Но служил герцогу один янакуна, по-настоящему верный, знали его под именем Скоронконколо[246], и выполнял он самые деликатные поручения. Герцог спросил, не раскрывая своего плана, готов ли тот отомстить за него страшному недругу, и, говорят, молодчик ответил: «Да, мой господин, будь он хоть сам император». Тогда Лоренцо задумал действовать так: утром, во время мессы, он заманит Атауальпу к себе в спальню, уверив, что там его ждет сестра, а на самом деле, спрятавшись за дверью, будет караулить наемник, чтобы убить. В ту же минуту его пособники в большом храме заколют Руминьяви — в расчете, что в толпе и общей неразберихе легче скрыться. (До этого, приветствуя старого полководца, Лоренцо приложил руку к его груди, сделав вид, что жест этот — от избытка чувств, а на самом деле — дабы удостовериться, что под его накидкой нет ни кирасы, ни кольчуги.) Затем все соберутся в Синьории, каменном замке, где заседает правительство, и оттуда призовут жителей к восстанию против императорской тирании, а Лоренцо провозгласит восстановление республики.

Так и сделали: во время вечернего пира, устроенного после состязания на площади Санта-Кроче, Лоренцо шепнул Атауальпе, где и когда состоится его встреча с герцогиней. Нужно в час мессы наведаться во дворец Медичи, и герцог лично проводит его в покои, где их будет ждать Киспе Сиса. Император рассчитывал на эту весть и легко в нее поверил. Остаток вечера он то и дело шутил с сестрой, но никто из них ни словом не намекнул на предстоящее свидание: Киспе Сиса — поскольку ни сном ни духом о нем не ведала, а Атауальпа — из вежливости.

В тот вечер пир проходил в огромном дворце, который Медичи недавно приобрели в Олтрарно — расположенном на возвышенности флорентинском квартале, где они решили поселиться. Когда герцогине пришло время покинуть гостей, почивать она отправилась в свои новые апартаменты, чтобы не ехать обратно в город, в старый особняк Медичи, где по-прежнему была ее спальня. Герцог не стал посвящать Атауальпу в эти детали, чтобы на следующий день тот оказался перед дверью, за которой если кто и будет его ждать, так это смерть.

Праздник затихал. Последние свидетели проводили взглядом императора, который поднялся через дворцовый сад к форту Бельведер, парившему над просторами Тосканы. Он несколько минут постоял один на крепостной стене, наблюдая восход. Силуэты сосен сливались с зубчатыми башнями, выделявшимися на фоне неба вдоль гребней холмов.

По утрам после таких пышных празднеств в город возвращался запах ила. Атауальпа решил вернуться во дворец Синьории, где его поселили, собираясь подготовиться к рандеву. Он изъявил желание пойти пешком с небольшой свитой: ему хотелось вдохнуть рассветную свежесть. Прошел по уже оживавшему Старому мосту, переступая через тела пьяных горожан, валявшихся прямо в стоках, и скорее непроизвольно, нежели из суеверия стараясь не касаться погасших факелов, все еще валявшихся на улицах, — тех самых, с помощью которых из города изгоняли беды.

В условленный час в облегающей накидке из альпаки он предстал у дверей дворца Медичи, который узнал по характерной эмблеме: пять красных кругов, а над ними — еще один синий. Ему открыл сам герцог. Стражу Атауальпа отпустил. Они прошли через апельсиновый сад, изобилующий римскими статуями, пересекли внутренний двор с изящными арками, вместе поднялись по каменной лестнице, которая вела в частные покои, миновали небольшую часовню, полностью обитую шпалерами со сценами охоты, — впоследствии Лоренцо расскажет, что перед одной из них император задержался и стал спрашивать, как называются некоторые изображенные на ней животные. Затем их путь продолжился через анфиладу — до спальни герцога. Тот трижды осторожно постучал и отошел, уступая императору дорогу.

Шторы были задернуты, так что в спальне царил мрак. Едва различалась кровать и неясный силуэт под покрывалами, среди подушек: этого было достаточно, чтобы распалить вожделение Атауальпы, и он сделал несколько шагов вперед. Кровать была пуста, а за дверью ждал человек герцога, сжимая в руке кинжал.

Он метил в горло, но было так темно, что пришлось колоть наугад, и клинок вошел в плечо. Атауальпа вскрикнул и, резко повернувшись, набросился на врага. Скоронконколо несколько раз вонзил лезвие ему в бок, но император был так крепок, что задушил бы его голыми руками, если бы не вмешался Лоренцо. Герцог ничего не мог разглядеть, и ему пришлось сначала раздвинуть шторы. В спальню ворвалось солнце, осветив на полу борцов в яростной схватке. Казалось, Атауальпа вот-вот одержит верх, но у герцога был кинжал, который он и всадил в спину императору по самую рукоять. Атауальпе хватило сил обернуться и взглянуть на своего убийцу. «И ты, Лоран?» — были его последние слова, но тело его, все исколотое, еще продолжало жить. Он взревел, бросился на герцога, укусил его за большой палец и погрёб под собой.

Так умер император Атауальпа.

В тот момент в большом мраморном храме начиналась месса, но Руминьяви на нее не пришел. Заговорщики, собиравшиеся его заколоть, растерялись. Пока священник говорил с толпой на своем ученом языке, они стояли в нерешительности и думали, что делать дальше. Наконец конспираторы, чей шепот перекрывали голоса поющих единоверцев, летевшие ввысь под самый купол, решили отправиться в Синьорию. Это себя оправдало: полководец был занят там какими-то делами. (Ему доложили о подозрительном движении войск под близлежащими Пизой и Ареццо.) Посетители попросили срочно их принять, Руминьяви дал им аудиенцию в просторном Зале Пятисот — в окружении статуй, из которых почти все, за исключением царька Давида, изображали поединки животных, — когда-то там в полном составе собирался совет. Явились сенаторы Баччо Валори, Никколо Аччайоли, Франческо Гвиччардини, Филиппо Строцци[247] и один из членов семейства Пацци. Они окружили полководца, но не решались перейти к делу: в дверях стояла стража, которую ни во что не посвятили, а потому ее реакцию трудно было предвидеть. Не зная, что делать, сенаторы всячески старались не вызвать у командующего подозрений и разыграли сцену, будто предупреждают его о военном мятеже, который готовится в Тоскане при поддержке Рима, что, впрочем, было правдой. (Умолчали они только о том, что сами были зачинщиками.)

Так они описывали перед генералом круги, словно хищные птицы, которые всё не решатся напасть, как вдруг в белом шелковом платье явилась Киспе Сиса. Проснувшись, она была удивлена, что не находит во дворце Питти ни своего супруга, ни брата. Тогда она отправилась в собор, а не увидев их там — в Синьорию.

Где Лоренцо? И где император? Ответить на эти вопросы сенаторы, разумеется, не могли и делали удивленный вид, словно это исчезновение для них сюрприз. Руминьяви не знал этих людей и не говорил по-итальянски, но их прекрасно знала герцогиня. И насторожилась: была в их поведении какая-то недосказанность, не просто замешательство, обусловленное этикетом. Она слушала, как они запинаются, видела их растерянность и распознала скрытые за смущением приметы страха.

Снаружи раздался гул. Пятеро сенаторов, герцогиня и полководец тут же его услышали: он нарастал, контрастируя с мертвой тишиной, воцарившейся в Зале Совета.

Киспе Сиса что-то сказала Руминьяви на кечуа.

До них донеслись призывы бунтарей, от имени Медичи требовавших республику.

Весть о смерти Атауальпы уже начала разноситься. Достигла она и Зала Пятисот. Герцогиня побледнела. Ободренные успехом Лоренцо сенаторы осмелели и потянулись к кинжалам, но Руминьявил был настороже. Инка-великан выхватил из-за пояса топор и булаву со звездчатым наконечником. Проломив череп первому нападавшему и проткнув глаз второму, он разоружил трех оставшихся и велел страже их арестовать.

Снаружи в двери замка колотили бунтовщики, которых вели Ручеллаи и Альбицци. Руминьяви приказал забаррикадировать вход. Тут раздался голос одного их зачинщиков, вероятно Леона Строцци, сына сенатора, ибо звучал он молодо и пылко. Он призывал инков сдаться во имя свободы. Император мертв. Его силы уступают в численности. Провозглашена республика.

Удары в дверь были все сильнее.

Лоренцо не появился, но толпа его восхваляла. Слышалось: «Да здравствует герцог! Да здравствует республика!» Киспе Сисе были знакомы нравы флорентинцев, а Медичи — тем более. Она не сомневалась, что мятеж организовали Лоренцо и его сообщники. Было ясно, что большинство смутьянов, кричавших снаружи, подкуплены. Сын Строцци требовал выдать им Руминьяви. Заговорщики думали, что после убийства Атауальпы достаточно арестовать его главнокомандующего, чтобы овладеть ситуацией.

Сам Лоренцо не пришел на площадь Синьории, и в этом был его просчет. Покажись он народу — за ним тотчас пошла бы вся Флоренция, Тоскана и Италия вплоть до Неаполя. Но он, видно, сначала был озадачен тем, что не слышно возгласов в храме, где должны были заколоть Руминьяви. И несомненно, решил подождать, когда ему сообщат о развитии событий и выяснят реакцию флорентинцев, дабы понимать, поддерживает ли его народ. Не хватило ему смелости, проявленной при убийстве императора, чтобы извлечь выгоду из содеянного.

Толпа перед Синьорией собралась, однако, огромная.

Руминьяви раздумывал. Он знал, что есть ход, связывающий замок с противоположным берегом реки, и предложил герцогине немедля им воспользоваться. Так они покинут город, который все равно не контролируют, и помчатся в Милан, где можно быстро подготовить ответный ход. Или пусть она остается с супругом, если того желает. Он понимает, что для герцогини выбор одной из сторон — это конфликт интересов. Но что бы она ни решила, принимать решение нужно быстро.

Киспе Сиса указала на пятерых сенаторов на полу, двое из которых были уже мертвы, и сказала командующему на кастильском, чтобы поняли все: «Повесь их на стене». Трое раненых посмотрели на нее, не веря своим ушам. «Немедленно».

Заговорщиков сбросили на веревках с верхушки башни. Толпа вскрикнула и замерла. Тогда Киспе Сиса в белом платье вышла на балкон. На площади воцарилась тишина. Все глаза смотрели на герцогиню.

— Флоренция! — вскричала она, и все удивились хрипотце в ее голосе — при таком-то изяществе. — Флоренция! Взгляни на тех, кто хотел твоей гибели! — произнесла она, указывая на раскачивающиеся тела. — Вглядись в их лица: таков облик предательства. А как хороши одежды — это цена твоего пота и крови. Чего хотели эти предатели? Выйти из империи. Зачем? Чтобы безнаказанно тиранить народ. Вдумайся, Флоренция: отречься от империи — значит отвергнуть ее законы. Хочешь назад, в те времена, когда несколько семей вытягивали из тебя все жилы? Хочешь, чтобы эти враги народа вернулись? Чтобы закрылись общественные склады? Где ты возьмешь хлеб при новом неурожае? Где были они, эти предатели, во время чумы? С их обещанными приютами для больных! Что они сделали для твоих стариков и детей? Смотри, Флоренция, не дай этим людоедам одурманить себя пустыми словами. Я слышала, что император мертв и убил его герцог? Если так, причисляю герцога к предателям и плачý тысячу флоринов тому, кто доставит его живым, чтобы судить. И еще тысячу тому, кто принесет головы его сообщников! — С этими словами она указала на сына Строцци и нескольких Ручеллаи, которых заметила в толпе. По площади разнесся нестройный гул голосов. Герцогиня продолжила свою пламенную речь: — Если мой брат мертв, пусть никто не обманывается! Убить хотят Флоренцию. Живи, Флоренция! Встань с колен! Жемчужина Европы, не допусти возвращения алчных тиранов! Да здравствует закон! Да здравствует Тоскана! Да здравствует Флоренция! — На этих словах луч солнца пробился вдруг сквозь облака. И герцогиня воздела руки к небу с финальным призывом: — Да здравствует империя Солнца! Да здравствует народ, смерть предателям!

Воспламененная толпа заревела и поднялась волной. Ручеллаи и Альбицци растерзали, спастись удалось только сыну Строцци: он расчистил себе дорогу к Арно, размахивая шпагой.

Увидев, что чаша весов сместилась, довольная Киспе Сиса вернулась и сказала Руминьяви: «Отправляйся в Милан за помощью».

К полудню весть об убийстве Атауальпы подтвердилась. Киспе Сиса написала письмо Койе Асарпай и доверила его своему лучшему часки: нужно было срочно сообщить о случившемся, чтобы Койя подготовилась к передаче власти наследнику, которым был ее сын, будущий Сапа инка Карл Капак.

Лоренцо бежал. Говорят, супруга сама помогла ему раздобыть коня и тайно приказала открыть городские ворота. Он решил укрыться в Венеции, где его и убили разведчики Чалкучимы, сбросив тело в лагуну. (Существует картина кисти знаменитого Веронезе, изображающая эту сцену.)

Кискиса во главе внушительного войска направили в Италию, чтобы усмирить Тоскану и предотвратить выпады со стороны Рима. Он овладел принадлежавшей папе Болоньей, да там и осел. Стал губернатором, а затем герцогом Эмилии и Романьи, двух итальянских областей, откуда оказывал большое влияние на все государство и защищал Флоренцию от любых новых угроз. Женился он на Екатерине Медичи[248], вдове Генриха, сына Франциска I, и она принесла ему девятерых детей.

Тело Атауальпы забальзамировали и доставили в Андалусию. Траурные церемонии длились целый год, как велит обычай инков. Ныне его мумия восседает в соборе Севильи — рядом с его прежним соперником Карлом и их супругой Изабеллой.

Часть четвертая

Похождения Сервантеса

1. Обстоятельства, при которых юный Мигель де Сервантес покинул Испанию

В одном мадридском квартале, название которого мне совсем не хочется вспоминать, жил в недавнем прошлом каменотес, из тех деревенщин, кто обзаводится молодой женой, красивой и задорной, и так богатеет, что любого альгвасила, унтера или алькальда[249] держит в кулаке.

И вышло так, что этот каменотес не поладил с молодым соседом, отзывавшимся на красивое имя Мигель де Сервантес Сааведра. Соседу не исполнилось и двадцати пяти лет, был он хорош собой, образован, любил поэзию, и, хотя голова его уж больно туго была набита пьесами Лопе де Руэды[250], знавшие его находили, что, несмотря на легкое заикание, он способен очаровать всех, кто бы ни оказался рядом.

Рассказывают, что каменотес как-то застал этого юношу со своей женой не то в хлеву, не то на близлежащей конюшне. Как далеко зашли их невинные игры, история умалчивает, хотя с большой вероятностью можно предположить, что зашли они довольно-таки далеко — впрочем, для нашего рассказа это не имеет никакого значения, главное, чтобы, повествуя о нашем герое, мы ни на шаг не отступали от истины[251].

Важно знать другое: молодой человек ранил каменотеса на дуэли, устроенной, верно, в аркаде на Пласа Майор.

Наслышанный о том, что у каменотеса все схвачено, Мигель бежал из города, дабы не навлечь на себя гнев правосудия, склонного, как ему было известно, принимать сторону того, кто богаче. Так он нашел приют на постоялом дворе в Ла-Манче, где поселился в каморке под лестницей, которая в прежние годы, очевидно, долго служила чуланом, где хранилось сено. И правильно сделал, потому что вскоре пришли новости из Мадрида о том, какой ему вынесли приговор: его заочно приговорили к прилюдному отсечению правой руки, а вдобавок — к изгнанию на десять лет из империи.

Так что Мигелю ничего другого не оставалось, как попытаться поскорее покинуть Испанию, чтобы избежать назначенного жестокого наказания. Несколько дней еще он провел в своем чулане, куда, едва опускалась ночь, угодливая служанка приносила ему чем подкрепиться, а затем ушел с шестью пилигримами, направлявшимися в Виттенберг — увидеть портал церкви, где некогда прибили знаменитые тезисы божественного Солнца. Они охотно взяли его с собой, увидев красивое лицо и решив, что в любом городке на их пути подавать ему будут не меньше реала серебром. Он тут же раздобыл посох с двумя яблоками[252], суму из невыделанной свинячьей кожи, в которую служанка, питавшая к нему расположение, напихала хлеба, сыра и олив, да еще бутылку вина про запас, и они двинулись на север, в направлении Сарагосы.

Из множества книг, принадлежавших ему, он оставил лишь часослов Нотр-Дам и некомментированного Гарсиласо, рассовав их по карманам.

Пилигримы собирались идти в Германию через Францию, но на одном постоялом дворе, где они ночевали по пути в Сарагосу, их убедили в полной безрассудности такого плана из-за волнений, сотрясавших Наварру и часть Окситании, где были бунты против мексиканской короны.

Через Сарагосу они решили не идти и повернули на Барселону, где занялись поисками судна, которое позволит обогнуть отрезанный для них путь по суше. В конце концов нашелся кнорр, направлявшийся во Флоренцию с грузом вина, вследствие чего веселье не покидало их на всем пути, ибо прикладывались они постоянно и на итальянскую землю ступили нетвердой ногой, пошатываясь. Молодой Мигель еще не ведал, что вскоре вновь отправится в море, и не мог представить, при каких обстоятельствах.

2. О том, как молодой Сервантес повстречал грека Доменикоса Теотокопулоса[253], и тот привел его в Венецию

Флоренцией тогда правил великий герцог Козимо Уальпа де Медичи, старший сын несравненной Киспе Сисы и Лоренцаччо, убийцы императора. И если герцог в своих наместнических делах пользовался относительной свободой, то город и вся Тоскана, находившиеся на его попечении, все равно принадлежали Пятой Четверти, откуда Мигель был изгнан на десять лет под неизменным страхом лишиться правой руки. Он думал податься в Рим и там поискать убежища, но слухи о движении войск к Священному городу, якобы пребывающему в осаде, удержали его от этой затеи. Со своими друзьями-пилигримами он проследовал до Болоньи, где правил другой Медичи, герцог Энрико Юпанки, чьей советчицей была мать, Екатерина, вдова великого полководца Кискиса, а затем в Милан — также имперскую землю. Оттуда он рассчитывал добраться до Швейцарии, где сможет наконец укрыться от жестокости правосудия и спокойно проживать свои дни в Женеве, Базеле или Цюрихе.

Однако судьба распорядилась иначе. Вышло так, что на подходе к Комо им встретился дозор из китонцев, заселивших север Италии: их стражи следили за движением в обе стороны через границы Пятой Четверти. При императоре Карле Капаке всюду воцарилось согласие, и все же среди старых христиан немало было тех, кто не желал соседствовать с сынами Солнца и тем более не намерен был подчиняться их порядкам, так что находились желающие попасть кто в Рим, кто в Венецию, а кто в Вену (некоторые подавались даже в Константинополь, заявляя: чем закон язычников Понанта, уж лучше магометанский — падишах[254] хотя бы признает единобожие).

Его друзья-паломники давно уже обратились в интизм и носили на шее миниатюрное золотое солнце, символ их религии, так что обосновать, куда и зачем они идут, им не составило труда. Но роковая судьба, которая решает, как повернутся события, добавляет им соли и перца или перемешивает, как ей вздумается, не пожелала, чтобы для молодого Мигеля все прошло так же гладко: подозрительным показалось, что нет у него солнца на шее и тем более — что в кармане спрятан часослов Нотр-Дам, ведь, надо признать, это мало соответствовало объявленной цели паломничества — посещению храма Солнца в Виттенберге. К тому же он не смог ни бумагой, ни письмом каким подтвердить цель путешествия и даже собственную личность, поэтому его приняли за смутьяна-христианина, из старых, который через Швейцарию хочет попасть в Вену, и отправили в кандалах в Милан.

Из Милана его путь лежал в Геную, в одной связке с другими заключенными, которых должны были выслать на каторгу, а его первым же судном — назад, в Испанию, чтобы там с ним разобралось правосудие.

Было в этой веренице двенадцать мужчин, у всех на руках — кандалы, а на шее — цепь, соединившая арестантов, как бусины в четках. Сопровождали их двое конных и двое пеших. У конных были эскопеты с колесцовым замкóм[255], а пеших вооружили пиками и шпагами.

Юный Мигель, чья плоть была жестоко изранена оковами, еще больше страдал душой и сокрушался из-за своей несчастной судьбы, а тем временем навстречу этому небольшому отряду вышел путник. Молодой, прилично одетый, хоть и выглядел просто: шею его обхватывали брыжи, борода была аккуратно пострижена, он был в черном, без головного убора, на поясе висели фляга и нож. Поравнявшись с группой, он заинтересовался, что за преступления совершили эти несчастные в железных оковах, и весьма учтиво стал расспрашивать об этом стражей. Один из всадников ответил, что перед ним каторжники его величества императора и добавить к этому нечего, да и знать больше ничего не надо. Однако незнакомец в брыжах стоял на своем — со всей учтивостью, на какую только был способен, и по его акценту Мигель понял, что он не итальянец; тогда второй стражник предложил путнику самому всех расспросить — мол, коли захотят, расскажут.

Одни признавались в страшных преступлениях, других было жаль и верилось в их невиновность, у некоторых история была до смешного нелепа; и был еще один, весь в цепях, изумивший и ужаснувший всех рассказом о своих леденящих душу подвигах, о которых я поведаю вам как-нибудь в другой раз. Дошел черед и до Мигеля: удрученный своей злосчастной судьбой, он даже двух слов связать не смог, так что его похождения так и остались загадкой; но все следили за каждым движением его губ, до того растрогал их этот горемычный юноша — с таким-то жалостливым лицом, видать, и участь его печальна, если эти уста не могут издать ни бе ни ме.

И вот, увидев, что все внимание приковано к обливающемуся слезами молодому Мигелю, человек в брыжах воскликнул: «Что бы они ни совершили, все они — дети Божии!» И в тот же миг схватил за сапог первого всадника, скинул его с коня, уложил лицом в землю, после чего с проворством, потрясшим всех очевидцев, выхватил из-за пояса нож и всадил стражу в сердце. Остальные охранники замерли, оторопев от такой прыти, но потом второй всадник опомнился, потянулся за эскопетой, а пешие схватились за пики и бросились на незнакомца в брыжах, однако он уже вырвал эскопету у убитого стража, выстрелил в другого, который в него целился, — тот захрипел и рухнул на землю. Оставались еще двое пеших с пиками — против них у путника в брыжах был только нож. Каторжники смекнули, что это шанс вырваться на свободу, и попытались порвать цепь, которой были скованы. Поняв, что ничего у них не получается, арестант в утяжеленных кандалах, невзирая на путы, бросился на стража, который был ближе, и придушил его цепями. Последнего тут же оглушили, и в результате все обрели свободу, избавившись от оков.

Человека, которому они были обязаны чудесным исправлением своего положения, звали Доменикос Теотокопулос; представлялся этот грек воином Христа. Он предложил всем отправиться вместе с ним в христианскую землю — защищать истинную веру, сражаться с узурпатором и тем самым искупить грехи ради спасения души. Ответил ему тот, кого все держали за предводителя: «Да будешь ты возблагодарен, чужеземец, за милость, оказанную нам возвращением свободы, но слишком долго мы терпели бремя оков, чтобы добровольно принимать на себя любое другое, даже служение небесное. Что до спасения наших душ, боюсь, на то трех жизней не хватит, ибо долог перечень злодеяний, который ты выслушал. Разбойники мы, разбойниками и помрем. Достоинство наше единственно в том, чтобы ни одному закону и никакой власти не покоряться, если это не закон бандольеро[256], недаром любит наша братия поговорку: на нет и суда нет». С этими словами бандит наклонился, подобрал еще заряженную эскопету, прицепил две шпаги к портупее, взятой у одного из стражей, забрал у него также камзол и сапоги, вскочил на лучшего из двух коней, пришпорил его и пустился в галоп. Остальные каторжники, недолго думая, бросились врассыпную и скрылись среди холмов. Остался только молодой Сервантес: один, без поддержки, в бегах, а теперь еще и разыскиваемый в чужой стране, где после него остался один убитый и двое тяжелораненых, он предпочел следовать за своим спасителем.

Судя по всему, грек знал эти места как свои пять пальцев. Умел обмануть дозоры, избегая самых оживленных дорог и крупных городов. Наотрез отказался вернуться в Болонью — предпочел срезать путь через леса и спать под открытым небом. Так они добрались до Анконы, а оттуда отплыли в Венецию, которая не знала бы равных, не родись на свет Атауальпа: верно, неисповедимые пути небесные открыли нам великую столицу Мехико, чтобы у великой Венеции появилась, так сказать, достойная соперница! Эти два знаменитых города похожи улицами, заполненными водой: европейский восхищает старый мир, заморский изумляет новый.

3. Славнейшее предприятие веков прошлых, века нынешнего и веков грядущих, ставшее равно и самым большим злоключением неудачливого Сервантеса

«Либо церковь, либо моря, либо дворец короля». Знаменитый капитан Диего де Урбина[257], которого войны и судьба привели из Гвадалахары в эту венецианскую таверну, где он теперь занимался опустошением пивных кружек вместе со своим другом-греком, обратился к молодому Сервантесу, сидевшему с ними за столом, с такими словами: «Есть у нас в Испании пословица, по моему разумению, весьма верная, как, впрочем, любая из пословиц, ибо все они суть краткие изречения, принадлежащие людям, многолетним опытом умудренным, та же, которую я имею в виду, гласит: Iglesia o mar o casa real[258]. Он замолчал, опрокидывая в себя кружку с пивом, чтобы юноша тем временем постиг всю глубину произнесенной истины, но тот как будто не понимал, и Урбина принялся ему объяснять: «Кто желает выйти в люди и разбогатеть, тому надлежит или принять духовный сан, или пойти по торговой части и пуститься в плавание, или поступить на службу к королю, — ведь недаром говорится: „Лучше крохи с королевского стола, нежели милости сеньора“».

Мигель возразил: Максимилиан[259] не король, а эрцгерцог, но ему тут же досталось от грека: «Не богохульствуй! Его величество не просто король Венгрии, Хорватии и Богемии; его дед — Карл V, король Испании, правитель Священной империи. Будет на то воля Божья — внук все себе вернет». С этими словами он махнул рукой, чтобы принесли еще кружку.

Мигелю показалась удивительной такая приверженность католицизму, ведь от грека ждешь, что он, скорее, окажется адептом другого культа, византийского или магометанского, и Доменикос рассказал, как совсем юным покинул родную страну и отправился в Италию — сначала в Венецию, где учился живописи, а затем в Рим, где поступил на службу к кардиналу Алессандро Фарнезе[260], а после вступил в Общество Иисуса[261] и стал воином Христовым; рассказал он также, как шпионил и вербовал новобранцев на вражеской территории во имя Господа и Святой церкви.

Капитан, который то ли уже много раз слышал эту историю, то ли счел, что сейчас для нее не время, не вытерпел, велел принести еще три кружки и призвал вернуться к тому, ради чего они собрались, ведь надо было решить, что станет с Мигелем: «Ты молод, к церкви и позже успеешь примкнуть. Заниматься торговым делом в твоем положении не получится: в Испании и в Пятой Четверти ты вне закона, так что путь в Понант тебе заказан, ты не сможешь торговать ни с Мехико, ни с Тауантинсуйу. Значит, остается самый славный путь — солдатский». Чтобы окончательно его убедить, грек добавил свое слово: «Не будем забывать о славе служения Господу, когда сражаешься на стороне защитников христианства, а мне никаких доказательств не нужно: я и так вижу, что ты из старых христиан, чистой крови». Впечатленный такой красивой речью, капитан осушил кружку, расхохотался и хлопнул Доменикоса Теотокопулоса по плечу. Под их хохот, выбросив из головы слова каторжника, Мигель согласился.

Так Мигель де Сервантес Сааведра попал в армию эрцгерцога Максимилиана Австрийского.

И начались приключения, о которых он ни разу не пожалел.

Вместе с полком он побывал в Польше, в Швеции, на границах Германии — всюду, где шли бои, где новый и старый императоры, а точнее, их сыновья и внуки оспаривали господство над Европой. Он познал гарнизонную жизнь, закалился в битвах. Но приобщиться к событиям, определившим судьбу Старого Света, ему довелось на Средиземном море.

Карл Капак, как и его отец, всегда старался католиков не трогать, учитывая, что их в Священной империи большинство — по крайней мере, в Испании и в Италии, — а значит, по возможности, лучше без особой нужды их не злить. Кстати сказать, отец не забыл крестить его при рождении, так что сам он официально принадлежал Римско-католической церкви, хотя, естественно, не мог претендовать на статус старого христианина, да и на чистоту крови, которой окопавшаяся в Риме инквизиция продолжала требовать от своих последователей, как и прежде, когда, по велению католических королей, не сводила с них глаз, держала в строгости, а если надо, могла и огнем покарать.

Императору было известно, что Рим плетет против него интриги, а Пий V[262] поддерживает постоянную связь с Австрией. К добродушному с виду старику он относился как к ядовитой гадюке. Однако известие об альянсе Священного города с турками застало его врасплох: он-то считал, что подобное вообще невозможно. Его разведчики действовали как в Риме, так и в Блистательной Порте, и донесения, которые они слали в Геную (а кадры были лучшие в империи), двойного толкования не допускали: все указывало на то, что зарождается Лига Большой книги (которую некоторые христианские историки называют также Лигой Писания), и это была серьезная угроза для Пятой Четверти.

В итоге Карл Капак направил в Рим войска, чтобы папа отказался от альянса, в котором так мало христианского.

Что до Пия, христианство он понимал иначе и крепким объятиям имперского соседа предпочел бегство на бригантине в Грецию, где Селим II[263] предоставил ему кров и защиту.

Карл Капак пришел в бешенство и решил: кто из Рима бежит — саном не дорожит, а потому распорядился разжаловать святого отца. Созвали конклав, в итоге избравший Алессандро Оттавио де Медичи, который взял имя Лев XI[264]. Надо сказать, новый папа обещал быть куда более сговорчивым по отношению к императору.

Пий V между тем вовсе не собирался отказываться ни от сана, ни от своих полномочий и, по договоренности с Селимом, постановил перенести Святой престол в Афины, ставшие де-факто новым Римом.

Таким образом — ситуация экстраординарная, но прежде виданная — христианский мир оказался между двух пап. Один, безусловно, был лишним, и Карл Капак использовал этот очередной раскол как предлог для своего рода крестового похода, объявив, что намерен доставить Пия V назад в железной клетке, хотя истинные мотивы, скажем прямо, почти не скрывались: расширить Пятую Четверть, присоединив к ней Грецию, сделаться властителем Средиземноморья, выдворить турок из Европы и взять Максимилиана в тиски.

Полгода спустя две сильнейшие армии, какие только видел мир, встали друг против друга ровно посреди Средиземного моря, в Патрасском заливе.

С одной стороны, турецкая армада капудан-паши, венецианский флот старого Себастьяно Веньера, австро-хорватские силы, к которым примкнули испанский и римский контингент изгнанников под командованием, соответственно, Альваро де Басана и Маркантонио Колонны[265].

С другой, испано-инкская армада, которую вел Инка Хуан Мальдонадо, подкрепленная франко-мексиканским флотом адмирала Колиньи и расширенная за счет португальского флота, генуэзских галер находчивого Джованни Андреа Дориа, племянника великого адмирала, и тосканских кораблей — Филиппо Строцци, а главное — суровых берберских корсаров грозного Улуча Али[266] по прозвищу Фарташ, «шелудивый вероотступник».

В целом около пятисот судов, в том числе шесть венецианских галеасов, плавучих крепостей, способных вести невероятно мощный огонь.

Близилась битва четырех империй, и Мигелю де Сервантесу под началом капитана Диего де Урбины предстояло в ней участвовать. Контингент испанских отступников должен был подчиняться венецианскому командованию, и не все шло гладко. Но никто так рьяно, как эта братия, не рвался в бой.

Каково было удивление Мигеля, когда на галере, к которой его приписали, он встретил своего друга-грека, оставшегося в Венеции около года назад. Чем он занимался все это время? Как бы то ни было, похоже, он рвался в бой.

В ночь накануне битвы на Мигеля напала лихорадка, да такая, что наутро его лоб все еще горел, и капитан Урбина велел ему не вставать с койки во время атаки. Но молодой Сервантес успел познать вкус солдатского товарищества и ни за что на свете не нарушил бы усвоенный кодекс чести. Он встал, собрал оружие, пристегнул портупею и, поднявшись на палубу вместе со всеми, протиснулся к самому открытому месту.

Все летописцы поведали об этой битве: великое столкновение судов, таранящих друг друга и объятых пламенем, скрип и треск ломающейся, подобно костям, древесины, мужество бойцов, грохот орудий, яростные атаки, люди в море, которых добивают, как рыбаки — тунца, вода, смешавшаяся с кровью, и запах смерти. Джованни Андреа Дориа не был похож на своего дядю, и его неуверенность в тот момент, когда предстояло идти в решающую атаку, несомненно, стоила победы инкской коалиции. Венецианские галеасы, встав в открытом море, тысячами выпускали смертоносные литые стрелы, самая легкая из которых весила двадцать фунтов. На глазах у Колиньи голову молодого Бурбона-Конде[267] снесло одним из таких снарядов. Все португальские галеры захватили или потопили. Мальдонадо вынужден был отступить. Но Улуч Али, рисковый и удачливый корсар, продолжал наносить огромный урон рядам исламо-христиан.

«Ла Маркеза», галера, на которой находился Сервантес, уцелела после франко-мексиканских атак, но, пройдя между Сциллой и Харибдой, оказалась на пути Улуча Али, когда тот, извиваясь, как хитрый дьявол, выбирался из тисков, в которые взяли его христиане и турки.

Алжирский паша (таков был его титул) только что потопил мальтийскую флагманскую галеру, когда «Ла Маркеза» бросилась наперерез, чтобы преградить ему проход; столкновение было неизбежным, галера Сервантеса готовилась разлететься пополам, жертвуя собой, чтобы Улуча Али взяли в плен. Но изворотливость вероотступника превзошла самые невероятные рассказы. Каким-то чудесным маневром, который ни один свидетель до сих пор не сумел объяснить, ему удалось проскользнуть на своей галере вдоль «Ла Маркезы». Корпуса прошли, встретившись бортами, с продолжительным треском.

И пока корабли терлись друг о друга, грек запрыгнул на вражескую галеру со шпагой в одной руке и пистолетом в другой.

Дюжина солдат ринулась за ним с кличем «Сантьяго!», и в этом уверенном хоре был голос Сервантеса. Но, на беду храбрецов, берберская галера отошла от атакующей, что помешало другим последовать их примеру, так что они остались один на один с врагом, превосходящим в числе, и, не имея возможности сопротивляться, все израненные, вынуждены были сдаться.

За время боя молодой Сервантес сделался мишенью для такого множества аркебуз, что теперь истекал кровью: ему пробило грудь и руку.

Как вы уже поняли, Улуч Али бежал со всей своей эскадрой, а несчастные, выжившие при штурме, стали пленниками, отданными ему на милость.

Уцелевшие галеры инкской коалиции пришли в Мессину: все они были переполнены ранеными и все — в плачевном состоянии. Оставалось только затопить их в порту и забыть раз и навсегда. «Инки и находившиеся с ними союзники были уверены, что их атакуют в самой гавани, и уже собирали пожитки и готовили башмаки, чтобы поскорее убраться восвояси по суше, не дожидаясь нового боя, до того велик был страх, который они испытали, встретившись с нашим флотом; но небеса распорядились иначе — и не по ошибке или небрежению нашего командующего, — сообщает нам грек, — а в наказание за грехи христиан, ибо произволением и попущением Божиим на каждого грешника всегда есть свой палач».

Непогода, людские потери и ущерб, причиненный христианскому воинству, нежелание падишаха продолжать войну на западе, когда понадобилось усмирить бунт крымских татар, возмутившихся у него за спиной, — все сказалось, и шанс был упущен.

Переломить судьбу Европы не получилось.

Когда Сервантес пришел в себя после долгих недель лихорадки, тело его было обмотано корпиевой повязкой, левая рука покалечена — без надежды, что когда-нибудь она снова ему послужит, — и оказался он на каторге, в Алжире, куда Улуч Али привез его вместе с другими пленными — турками и христианами, без разбора.

4. Продолжение злоключений молодого Сервантеса

Алжирский паша не стал избавляться от пленных, поскольку привык наживаться на них, получая выкуп, и это, несомненно, спасло жизнь Сервантесу, которого тот пощадил на пороге смерти, но не прибавляло надежд на обретение свободы, ведь собственных средств у него не было, у его родни — тем более и некому было оплатить его освобождение.

Его товарищи по несчастью, как и он сам, провели все плавание в трюме, однако грек поведал им об одном пленнике, который все это время находился в каюте Улуча Али, где его никто не видел, и кто он, было неизвестно; на берег его вывели отдельно и разместили не с каторжниками, а в доме одного мавра с окнами, выходящими во двор их тюрьмы и напоминающими скорее отверстия в стене — что типично для этих краев, — нежели настоящие окна, да еще с массивными ставнями с узкими прорезями. Вышло так, что однажды Сервантес и грек рисовали на площадке перед тюрьмой раздобытыми для развлечения мелками и, подняв глаза, заметили, что кто-то наблюдает за ними, скрывшись за одним из этих небольших окон.

Они стали приходить каждый день, чтобы рисовать, и всякий раз чувствовали, что за ставнями кто-то есть.

А однажды утром за греком явились стражи и привели его обратно только на закате. Вернулся он очень возбужденным и сказал Сервантесу следующее: «Друг мой, похоже, провидение открывает нам возможность вырваться с каторги! Только вообрази: меня отвели в соседнее здание, где представили человека, который был у окна, — он тоже пленник, причем важный, мы просто не знали, кто он. Еще бы! Поверишь ли, Мигель, в этом доме держат святого отца собственной персоной».

Действительно, пока готовилась битва, люди Улуча Али отправились в Афины, в строжайшей тайне похитили Пия V и доставили к вероотступнику на галеру.

Верховный инка дорого бы заплатил за то, чтобы заполучить папу, которого разжаловал, но Улуч Али подумал, что Вена заплатит больше, и решил, что союзникам не стоит сообщать о пленнике.

«Его святейшество, — продолжал грек, — спросил меня, верно ли, что я учился в Венеции у Тициана, а когда я ответил, что это сущая правда и что учитель всегда был мною доволен, он удостоил меня милости и чести написать его портрет. Слушай дальше, Мигель, самое чудесное впереди! Он обещал, что, если я справлюсь на славу, он сделает так, что меня выкупят, и заберет с собой в Вену, как только доставят золото. Но при этом не может быть и речи, чтобы я бросил тебя одного и без средств в этом аду, — это было бы совсем не по-христиански, поэтому я осыпал его святейшество мольбами и поклялся, что не смогу бросить товарища, ибо остаюсь перед тобой в долгу — ведь это я вовлек тебя в авантюру и отныне ты мне как брат, — так что он согласился на выкуп и для тебя, чтобы ты смог отправиться вместе с нами».

Мигель безмерно обрадовался этим словам; все следующие недели он каждый вечер ждал, когда грек вернется из дома мавра, и расспрашивал его, как продвигается портрет.

Работа завершилась к великому удовольствию святого отца: тот был вполне удовлетворен результатом, ибо благодушие облика на портрете скрывало его суровость и жестокосердие, — но пришлось еще ждать, ибо плата, запрошенная за папу, была под стать его сану и исчислялась неимоверной суммой.

И все-таки Вена заплатила — золото наконец прибыло.

Чтобы доставить святого отца в Венецию, зафрахтовали галеру — на ней благополучно уплыл и портрет, но грек и Мигель остались.

Обманул ли понтифик живописца? Забыл ли про них? Или Вена в итоге отказалась увеличить и без того баснословный выкуп, который пришлось собрать? А может, это Улуч Али изменил слову? Как ни гадай, его святейшество предоставил их самим себе, не попрощавшись с греком, но увез полотно, на котором поднятая рука стала знаком прощания.

Так, благодаря или в силу алчности берберов христианский мир вновь получил двух пап, одного — в Риме, другого — в Венеции. Но это ничего не меняло в судьбе многострадальных Мигеля и Доменикоса.

В довершение всех бед им объявили, что раз никто за них так и не заплатил и сделать это не собирается, их продали Испании.

Горестями своими они поделились с товарищами по плену, и те из них, кто родом был из Севильи или Кадиса, предупредили: Тауантинсуйу нуждается в рабочей силе на серебряных рудниках, самый большой из них, неиссякаемый, называется Потоси[268] — условия там столь ужасны и с рабами так скверно обращаются, что они умирают от истощения за несколько лет, а то и месяцев. Говорят, что некоторые даже предпочитают свести счеты с жизнью. Как ни верти, Потоси — верная смерть.

Если их отправят в Севилью, то есть еще шанс остаться на испанской земле, сделавшись рабами при иберо-инкской знати. Зато если курс будет взят на Кадис, то это считай конец — следующий этап станет последним.

Их посадили за весла на галере, отправлявшейся в Кадис.

5. О невиданных и неслыханных доселе перипетиях, из каких еще ни один на свете матрос или мореплаватель не выходил с меньшею для себя опасностью, чем доблестный Сервантес и его друг-грек[269]

Случай особенно своенравен в смутные времена, когда империи сталкиваются под стук весел и утопают в бурях, и потому уготовил нашим друзьям немало сюрпризов.

Галера с грузом специй и пленниками шла в сторону Кадиса. Мигель и грек гребли молча, бесстрастно принимая удары хлыста, смирившись с печальной участью, которая их ожидала.

Но близ испанского берега весь экипаж вздрогнул от долетевших издалека громовых раскатов, хотя небо было совершенно чистым и над головами сияло солнце.

Едва берберская галера вошла в Кадисский залив, по рядам гребцов разнесся все более звучный шепот. «Дрейк! Дрейк!» Охранники внезапно побледнели и принялись хлестать с удвоенной силой. «Лево руля! Лево руля! Курс на север!» — кричал капитан, сын знаменитого корсара Барбароссы.

Но голоса не замолкали. На одной скамье с Мигелем и греком сидел испанский капитан, схваченный задолго до них, звали его Иеронимо де Мендоса[270]. Типичная для пленника худоба, длинная седая борода и выдубленная загаром кожа — таков был его облик. Однако взгляд оставался живым, и в тот момент глаза его озарились каким-то необычным блеском. На вопрос двух своих спутников он ответил, что прибыли они в самый разгар набега знаменитого корсара Фрэнсиса Дрейка[271]. «Море, — сказал он, — это бескрайний ничейный лес, где рыщут англичане». С тех пор как Англия подверглась согласованному вторжению мексиканцев с юга и шотландцев с севера, королева Елизавета бежала вместе с подданными, расхватавшими все, что могло держаться на воде: галеры, галиоты, шхуны, фрегаты, флейты[272], бригантины, бриги, всевозможные торговые суда, вплоть до утлой рыбачьей барки и последнего корыта. Сначала она укрылась в Ирландии, затем в Исландии. Там знаменитый корсар Дрейк восстановил флот и стал осуществлять грабежи в Атлантическом море, все чаще устраивая захваты и набеги на французские, португальские и испанские берега. В тот день он в очередной раз совершил налет на прибрежный город, зайдя на юг дальше обычного. И чтобы не ввязываться в бой, алжирской галере оставалось только немедленно отойти обратно в открытое море. Знакомый с логикой торговцев, Иеронимо де Мендоса решил, что они не станут возвращаться в Алжир, а попытаются дойти до Лиссабона и там продать груз, чтобы путешествие прошло не зря. Попадут ли они в Лиссабон, было неясно, но перспектива была всяко лучше Кадиса, потому что не подразумевала Потоси.

Но случай, не пустивший их в Кадис, не пустил и в Лиссабон. Когда капитан, сын Барбароссы, увидел, что на английской галере их заметили и теперь она выходит из порта, чтобы пуститься в погоню, он заревел пуще прежнего, удары хлыстов посыпались градом и всё усиливались по мере того, как паника охватывала алжирских стражей.

Что до гребцов — когда они поняли, что галера англичан гонится вслед за ними и вот-вот настигнет, все разом выпустили весла из рук, захватили капитана, погонявшего их с верхней палубы, и, пока волокли его через ряды скамей от кормы к носу, пересчитали ему все зубы и так отходили, что еще до того, как он полетел за борт, душа его, скорее всего, уже устремилась в ад: уж больно он с ними лютовал — и за это люто они его ненавидели.

Гребцы встретили английских моряков, захвативших галеру, возгласами «Слава Англии! Слава Дрейку!», ведь для них этот захват был равнозначен обретению свободы. На грот-мачте подняли английский флаг, и через несколько дней, пополнив запасы пресной воды и сухарей, галера пошла в сторону Исландии под бодрые взмахи весел и пение пленников, сбросивших оковы.

Да вышло так, что галере, к великой беде, повстречался на пути шотландский корабль. Впередсмотрящий предупредил экипаж возгласом «Красноногие!» (так принято называть шотландцев, потому что они ходят в клетчатых юбках), гребцы удвоили темп — бедняга Мигель греб плохо, ведь у него не действовала левая рука, — но как ни старались, шотландский корабль все равно их нагнал; начался еще один кровавый абордаж, в котором молодой Сервантес, хоть и мешала ему безжизненная рука, вновь отличился беспримерной храбростью, однако их все равно взяли в плен.

Они было решили, что их отправят в шотландское королевство, где правила королева Мария, и это представлялось меньшим из зол, но вскоре их ждало разочарование, когда стало ясно, что гребут они в направлении французского берега и галера входит в устье очень широкой реки, которая может привести только в Бордо.

В который раз судьба над ними посмеялась. Шотландцы собирались передать их мексиканцам, а такая перспектива, по словам их соседа по скамье Мендосы, была даже хуже Потоси.

Мексиканцам и правда нужна была не столько рабочая сила, сколько живое мясо для их варварских ритуальных жертвоприношений.

Мигелю предстояло умереть не на серебряном руднике в другой части света, а во Франции, на вершине пирамиды, и последним, что он увидит, будет его сердце, вырванное из груди и еще пульсирующее.

6. Глава, в которой рассказывается, как провидение позволило Сервантесу и греку избежать смерти и как им удалось укрыться в башне

Порт Бордо примостился в излучине Гаронны, образуя своеобразный полумесяц. Пленников высаживали под присмотром гасконцев, неотесанных и разнузданных парней, которые зубоскалили, обзывали их опарышами, и это не предвещало ничего хорошего. Сервантес спустился по трапу под улюлюканье, стоически храня молчание; грек же был не так терпелив и в ответ обозвал стражей паршивыми козлами, проклиная всех христиан, якшающихся с язычниками, и в первую очередь французов. Один, услыхав его слова, резко вскинул приклад аркебузы и, верно, размозжил бы пленнику череп, не останови его окриком командир-мексиканец. Спускавшийся с ними Мендоса не нашел повода обнадежить товарищей по скамье. «Им нужно, чтобы те, кого принесут в жертву, держались на ногах», — сказал он.

Оживлением набережные Бордо не уступали Севилье: перекаты бочек с вином убаюкивали портовый город с утра до вечера, а сквозь них прорывались крики грузчиков, которых гасконцы, выстроившие пленников в длинную шеренгу, разгоняли пиками, чтобы расчистить дорогу.

Они прошли через Дворцовые ворота с ощетинившимися над крепостной стеной сторожевыми башнями, дальше открывалась площадь, где мексиканцы возвели пирамиду. Пленники не могли не заметить засохший след — русло кровавого ручья, спускавшегося по ступеням к подножию, и протяжный стон вознесся над их вереницей. Их отвели в застенки замка, где им предстояло покорно дожидаться своей участи: у отправлявшихся в Старый Свет бочек с вином и то было больше шансов обмануть судьбу. Зато их хотя бы хорошо кормили: хлеб и суп приносили утром и вечером. В воскресенье десятерых забрали и повели на казнь — от барабанного боя, доносившегося с площади, у оставшихся стыла кровь. В тот день всем разрешили выпить по стакану вина. Молодой Мигель не боялся смерти, но предпочел бы умереть сражаясь. Грек что есть сил сыпал проклятиями.

В другой раз пленников забрали вдвое больше и удвоилось число барабанов. Сменились стражи. А через неделю никто не пришел, барабаны умолкли. Миновало еще несколько дней, стражи перестали приносить им еду. Никакие звуки из города теперь не долетали. Пленники сидели в своей темнице, в непроницаемой тишине. Жажда и голод становились мучительными, и они решились выйти, хотя могли за это дорого поплатиться: заточили железные ложки и стали пилить деревянные двери.

Когда наконец засовы поддались, оказалось, что дворец пуст, на стойках оставалось оружие стражей, а вокруг десятками валялись мертвые крысы; узники набросились на остатки еды, разложенной на столах. Мендоса, который за долгое время в неволе научился не зевать в толпе пленников, ухватил куриное бедро. Сервантес и грек были менее опытны и опоздали — слишком уж не терпелось им ощутить воздух свободы. Шагали они прямо по мертвым крысам, которыми была усыпана мостовая.

Едва они вышли наружу, аппетит пропал: в небо поднимались столбы дыма, город был отравлен зловонием, вóроны отнимали друг у друга останки человеческой плоти, устилавшей улицы. Люди-призраки перевозили в тачках умирающих, издававших стоны, или сваливали трупы на повозки. Всюду валялись дохлые крысы. В первый миг Сервантесу показалось, будто он попал в гигантскую адскую дубильню. На самом деле сомнений быть не могло: это чума. Нужно было немедля покинуть город, иначе — смерть. Они подались к порту, где царил полный хаос: стражи пытались сдержать тех, кто стремился бежать морем. Их догнал Мендоса и убедил, что надо выбираться в сельские места.

Они пересекли город, пребывавший в агонии. Кого болезнь не скосила, те в спешке скидывали скарб на повозки или уезжали верхом на мулах. Кому повезло владеть лошадью, пускались галопом. В такой ситуации ни командирам, ни солдатам было не до наших беглецов. Но путь на запад оказался закрыт: Форт-дю-А, где стоял военный гарнизон, еще проявлял бдительность, и в той стороне нельзя было ни войти, ни выйти.

Пришлось вернуться и вновь затеряться на пристани. Грек оглушил двух стражей, а может, даже убил — история об этом умалчивает. С наступлением ночи они перебрались через реку вплавь, оставив позади стоны умирающих и запах трупов.

Начались долгие скитания по равнинам вокруг Бордо. Во всех деревнях, которые им попадались, их встречали с вилами наперевес — боялись впустить заразу, — или же стонами, если она там уже поселилась, — такие места они сами предусмотрительно обходили. День за днем они питались плодами на виноградниках, и вскоре у них начались колики, сопровождавшиеся такими щедрыми излияниями, что выйти на их след не составило бы труда.

Наконец они очутились возле замка, судя по всему брошенного владельцем. Там оставались лишь несколько слуг, которые сначала отказали им в ночлеге. Впрочем, у одного сердце было добрее, он все же сжалился над ними и позвал за стол, но при условии, что затем они сразу уйдут. Наелись они от пуза и выпили за здоровье хозяев. Под конец трапезы Мендосу вдруг вырвало, и это вызвало панику среди слуг, они бросились прочь — как корова языком слизала; в общем, к утру Мендоса был уже мертв, а в замке — ни души. Сервантес и грек сожгли тело во дворе и стали осваиваться.

Куртина связывала между собой небольшие башни, где можно было разместиться: в одной нашлось все, что нужно для жизни в уединении, — кровать, небольшая часовня, удобства для гигиены, несколько сундуков с одеждой, а наверху — роскошная библиотека с несметным числом томов, по ее потолку пролегали балки с резными надписями на латыни и греческом. В замке обнаружился амбар, полный запасов, и хлев, где стояла ослица, у которой было молоко, поэтому двое друзей решили, что лучшего искать не приходится, и устроились в башне. Грек прочел одну надпись на балке в библиотеке, она была на его родном языке: «Вот бы жизнь быстротечную мне, зато и без бед»[273]. Сервантес, знавший латынь, прочел другую: «Всюду я гостем примчусь, куда б ни загнала погода»[274].

7. О том, как Сервантес и грек познакомились с хозяином башни и некоторое время прожили у него в мире и согласии

Уединение было им в радость, они прочли много книг. Грек не любил Екклезиаста, но обратил внимание на фразу, также выгравированную на балке: «Сполна настоящим живи, все прочее недосягаемо»[275]. Этому они и следовали, пользуясь тем, что их оставили с миром, то есть все то время, пока чума выкашивала эти края, не подпуская ни случайных гостей, ни жителей соседней деревни, ведь все, кто не убрался куда подальше, заперлись по домам.

За много недель никто не осмелился наведаться в замок, оставались с ними только ослица, которую они доили, и несколько кур-несушек, но в один прекрасный день в библиотеке вдруг появился невысокого роста человек. Он застал там Сервантеса за чтением «Хроник Атауальпы» и грека, рисовавшего портрет друга углем.

Звали его Мишель де Монтень, и он вернулся в свой дом.

Грек вскочил, готовый его убить, но Сервантес решил, что разумнее будет объяснить причины их появления, и во всех подробностях рассказал о похождениях, которые привели их в этот дом.

Господин де Монтень не отличался ни ростом, ни густотой волос, он носил аккуратные усы, бородку, брыжи, одежда его была пошита из дорогой материи, но загрязнилась в долгой дороге. Тем не менее взгляд его оставался ясным, и держался он любезно. Сносно изъяснялся на тосканском наречии, обильно украшая его латинскими выражениями; ему не составляло труда говорить так, чтобы гости его понимали, и тем более понимать, что они отвечают, ведь греческий и испанский также оказались ему не чужды. Он был членом парламента и советником Чимальпопоки[276], короля Франции. Когда он назвал свои должности, грек чуть не схватился за нож для резки бумаги, который хотел вонзить ему в шею, но Сервантес удержал его руку.

Подвижный ум господина де Монтеня уже успел оценить все сложности ситуации, поэтому хозяин предложил гостям продолжить тайное пребывание в его башне — сколько им заблагорассудится: он хоть и ценит одиночество, но чувствует, что это общество будет ему приятным. Ни его супруга, занимающая соседнюю башню, ни слуги не будут знать, что они здесь. Он позаботится, чтобы в рабочем кабинете были подушки и одеяла, и они смогут устроить себе ложе, а еще будет следить, чтобы корзина с фруктами и жбан с вином, предоставленные в их распоряжение, не пустели.

Выбирать им не приходилось — можно было только пуститься в бега на враждебной территории, подобно зайцам, которых гонит по полям свора собак, но это их совсем не прельщало, и они согласились.

В кабинете был камин (в библиотеке господин де Монтень велел замуровать очаг, опасаясь, как бы огонь не поглотил ценные книги), так что наши друзья не знали недостатка в комфорте, и при этом не будем забывать, что каких-то пару месяцев назад они сидели на скамье гребцов, на берберской галере.

Теперь их дни протекали за чтением, трапезами и беседами с хозяином дома. Вечером, перед отходом ко сну, они ужинали, но из башни не выходили, разве что изредка, с наступлением ночи — глотнуть свежего воздуха и размять ноги в саду замка, где их провожали глазами совы.

Господин де Монтень был человеком гибкого ума, любознательным и необычайно осведомленным во многих областях, беседы с ним доставляли одно удовольствие, а поскольку наш ум укрепляется в общении с умами сильными и ясными[277], молодой Сервантес увлеченно подхватывал разговоры о поэзии, театре и прочих разнообразных вещах ради звучавших всегда исключительно к месту цитат из древних авторов — Вергилия, Софокла, Аристотеля, Горация, Секста Эмпирика, Цицерона.

Но еще больше нравилось ему слушать, как спорят между собой хозяин и грек, ибо споры эти обычно перерастали в настоящие диспуты, ни с чем не сравнимые по силе и изобретательности мысли. Конечно, любил он предаваться чтению трудов, которые находил в библиотеке, но штудирование книг — пассивное и расслабленное занятие, безо всякого пыла, тогда как живое слово и учит, и упражняет.

Грек, сам воин Христа и член Общества Иисуса, с горячностью осуждал господина де Монтеня, невзирая на обстоятельства, которыми тот был стеснен: дескать, связался с язычниками, предал единоверцев.

Молодой Сервантес пытался остановить друга, который мог зайти слишком далеко — того и гляди хозяин оскорбится и откажет им в пристанище, — но усилия были напрасны, грек не прекращал попреки: «Да будут прокляты христиане, если сговариваются с неверным!» — твердил он.

Однако это ничуть не омрачало настроение месье де Монтеня — напротив, он словно давал пищу для осуждений, ему даже была по душе эта грубая мужская фамильярность, с которой нападал на него грек. «Никакое мнение не оскорбит меня, как бы оно ни было мне чуждо, — говорил он, чтобы развеять опасения молодого Сервантеса. — Я готов хоть целый день спокойно вести спор, если в нем соблюдается порядок. — И со смехом добавлял: — Я действительно больше ищу общества тех, кто меня поучает, чем тех, кто меня побаивается». Выходит, внимание его пробуждал сам спорящий, а не гнев.

Надо сказать, грек оправдывал его ожидания и обвинял то в неверии, то в варварстве, ведь тот служит узурпатору, занявшему место христианнейшего короля Франции, и мало быть слугой адептов культа пернатого змея, так он еще и пособляет такому гнусному обычаю, как человеческие жертвоприношения, — уж верно заполучил свой пост по трусости и корыстолюбию, вместо того чтобы сражаться на стороне защитников истинной веры.

На это господин де Монтень сначала напоминал, что христианнейший Франциск I некогда, не колеблясь, заключил союз с падишахом против своего прославленного соперника, католического короля Карла V, так что ему видится затруднительным и по меньшей мере дерзким укорять его, Мишеля де Монтеня, скромного члена магистрата, в том, что сам папа стерпел от великого короля, ибо стоит напомнить: если король Английский Генрих VIII и монах Лютер были отлучены от церкви, тогда как желали лишь ее реформировать, то на друга Сулеймана кара сия не обрушилась. Обошла она стороной и Атауальпу с Куаутемоком, принявших крещение, как и их преемники. В конечном итоге это было мудро и в отношении новой коалиции, соединяющей ныне Максимилиана, Пия V и Селима.

Грек возражение принял и изменил тактику: видя, как хозяин дома увлечен греческими авторами, он заговорил о любви к отчизне, в которой когда-то черпали силы лакедемоняне в Фермопилах и афиняне при Марафоне, противостоя захватчикам-персам.

Восхищенный Монтень обратился к Сервантесу: «Ты ведь из Кастилии? Известно ли тебе, что Карл Пятый, взойдя на испанский трон, едва понимал твой язык? Да и как могло быть иначе, если родился он в Генте и был немцем? Почему же в нем больше испанского, чем в его преемнике, можешь ты мне сказать?» Сервантес попытался возразить, что у Карла V мать все же была испанкой, но Монтень словно только этого и ждал: «Да уж, матушка! Хуана Безумная, у которой он отобрал корону. Славный сынок! И матушка славная! — Затем он повернулся к греку: — Да, Карл Пятый был христианином, только это не помешало ему разграбить Священный город в лето Господне тысяча пятьсот двадцать седьмое старой эры. Заботило ли папу Климента Седьмого, который, как кролик в норе, засел в замке Святого Ангела, исповедуют ли христианскую веру ландскнехты, едва его не порешившие? Заботит ли Пия Пятого, что воины и галеры Селима — не христианские, если тот дает ими распоряжаться? Лично я скажу так: мне важно, что чужеземцы, прибывшие из-за моря, принесли в Испанию и во Францию религиозное примирение. Знай, Доменикос, что я был советником Куаутемока, мир праху его, и активно участвовал в обнародовании эдикта в Бордо, составленного по образцу Севильского, чтобы каждый мог исповедовать выбранную религию, не боясь, что его побьют, изгонят, повесят или сожгут на французской земле. Ответь, Доменикос, разве не будет это мне оправданием в Судный день?»

Грек все больше распалялся: «Ты вспоминаешь сожжения христиан, а что твои друзья-мексиканцы, которые разрывают грудь тем, кого приносят в жертву на своих пирамидах? Не видишь себя соучастником еретических злодеяний?»

Монтень вынужден был признать, что одобрить подобную практику никак нельзя, но сказал, что работает над тем, чтобы молодой король Чимальпопока ее отменил.

В ответ грек усмехнулся: «К счастью для всех нас, чума оказалась убедительнее тебя».

Тогда, чтобы прекратить этот разговор, Монтень наполнил бокалы вином из собственных погребов и шутливо произнес: «С волками жить — по-волчьи выть!»

«А если волки сами к тебе пришли?» — спросил проницательный Сервантес.

И все погрузились в чтение.

Как-то раз, когда господин де Монтень отсутствовал, через одно из башенных окон Сервантес увидел во дворе замка молодую женщину, кормившую кур. Различить ее черты он не мог, но она произвела на него весьма яркое впечатление, осанкой и силуэтом напомнив знатную даму. Какое-то особое изящество увиделось ему в том, как она разбрасывает зерна.

Монтень вернулся позже, ближе к вечеру, с подарком для грека: это был мольберт и живописные принадлежности, ибо склонности гостя он угадал, рассматривая его рисунки.

Грек стал писать портреты хозяина дома и своего друга, а еще пейзажи окрестностей Бордо, которые наблюдал из окна.

Монтень и Сервантес с восхищением и испугом изучали собственные лица, словно присыпанные землей, слепленные из глины и наложенные на холст.

И все равно живописец не прекращал спорить с тем, кого считал отступником и пособником новых ересей. «Нужна смелость, чтобы быть на стороне побежденных», — говорил он.

Монтень смеялся в ответ: «Что же тогда я здесь с вами делаю?»

А потом сказал так: «Видишь ли, Доменикос, совсем скоро все мы будем потомками победителей и побежденных. Первые дети, ставшие плодом двух миров, уже выросли, это зрелые мужчины и женщины: наш государь Чимальпопока, сын Куаутемока и Маргариты Французской, — наш Адам. Марга-рита Дучичела, дочь Атауальпы и Марии Австрийской, — наша Ева. Король Наварры Тупак Генрих Амару, сын Жанны д’Альбре и Манко Капака, герцог Романьи Энрико Юпанки и его восемь братьев и сестер, сыновья и дочери Екатерины Медичи и полководца Кискиса, — такие же французы и итальянцы, как инки или мексиканцы. Инфант Филипп Виракоча, сын Карла Капака и Маргариты Дучичелы, наследник испанского трона и король всех римлян, — Авель нашего нового времени. Атауальпа, выходит, наш Эней: был ли Эней римлянином? Что, если для инков и мексиканцев мы в конечном счете этруски?»

Сервантес слушал его и через окно, выходящее в сад, заметил даму, которая прежде появлялась во дворе. На этот раз она обходила грядки с помидорами и подстригала деревья авокадо. Пребывание взаперти и долгая череда злоключений, приведших их в эту башню, несомненно, распалили его воображение. Юность сделала остальное. Он влюбился.

Как-то вечером он вышел во двор выкурить трубку и увидел, как дама мелькнула в окне второй башни — точь-в-точь такой же, где скрывался он сам, — в мерцании свечей, озарявших, по всей видимости, ее покои. Вокруг было темно, он не боялся, что его обнаружат, — разве что предусмотрительно скрывал в ладони трубку с табаком, — и долго наблюдал, как женщина движется в амбразуре окна; не ушел он, даже когда в башне воцарилась такая же тьма и все указывало на то, что дама отправилась спать, так что в конце концов уснул под деревом.

Перед самым рассветом грек, обеспокоенный тем, что проснулся один и не обнаружил в комнате товарища, спустился вниз на поиски — убедиться, что его не застал какой-нибудь слуга или крестьянин, и нашел там же, под деревом: глаза его были закрыты, он спал без задних ног. Сначала грек осторожно потеребил его за плечо, но Сервантес не просыпался; пришлось повернуть его и расшевелить — тогда он наконец потянулся и, ошарашенно озираясь по сторонам, произнес: «Да простит тебя Господь, друг мой, ибо ты оторвал меня от самого восхитительного зрелища, какое только может представить мужчина». На что грек, ударяя его по щекам, чтобы привести в чувство, счел нужным сообщить: «Полагаю, ты о госпоже де Монтень, супруге хозяина. Ее зовут Франсуаза».

Они вернулись в кабинет, служивший им спальней, и легли досматривать сны до первых петухов, но Сервантес больше уснуть не смог и провел оставшееся до рассвета время, рисуя в мыслях даму, лежащую на постели в одной ночной сорочке.

На следующий день он вновь мечтательно стоял подле выходившего во двор окна библиотеки, в надежде, что внизу пройдет дама его сердца, она же супруга хозяина, и слушал, как господин де Монтень пытается убедить грека, что не все верования мексиканцев заведомо невозможно принять: «Ведь они точно так же, как и мы, полагают, что мир близится к концу, и знаком этого служит им разорение, которое сеет на своем пути человек. Можно ли отрицать, что в этом они проявляют великую мудрость и прозорливость, скажи, Доменикос?» Не меньше будоражило сознание Монтеня бытующее как у мексиканцев, так и у инков представление, будто существование мира проходит через пять возрастов и жизнь пяти солнц, причем для четырех из них время уже истекло, и теперь нас освещает пятое. Каким образом должно погибнуть последнее солнце, Монтень пока толком не понял. «Но, в конце концов, — вопрошал он, — кто мы такие, чтобы утверждать, будто их вера уступает нашей?»

Услыхав такие слова, куривший трубку грек аж задохнулся, закричал: «Богохульство!» — и выпалил: дескать, истинный Бог, единый и неделимый, не пожелал торжества неверных при Лепанто и тем самым неопровержимо доказал свое превосходство над заморскими лжебогами, и пусть Его высшая воля была в том, чтобы испытать Своих чад, наслав на них бедствие сие из-за океана, она же, вне всяких сомнений, в итоге вознаградила истинных христиан победой. «Настоящие христиане в беде не прячутся, они упрочивают триумф истиной веры! Где ты был во время Лепантского сражения, а, Мишель? Где был, когда чума обрушилась на твой город? Если всемилостивый Господь дарует нам победу, а я в этом не сомневаюсь, твоего вклада здесь не будет».

Не утратив привычного благодушия, Монтень ответил не менее твердо: «Я не могу примириться со стремлением утвердить и подкрепить нашу религию ссылками на успех и процветание наших дел. У твоей веры, Доменикос, достаточно иных оснований — ее не нужно оправдывать событиями».

Грек, во всем видевший богохульство, не стал такое спускать: «Слышишь ли ты себя, Мишель? Ты сказал твоя вера».

«Я имею в виду, — подхватил Монтень, — что ваша… что победа, о которой ты говоришь, кстати, дорого обошедшаяся вам с Мигелем, — спору нет, великолепное морское сражение, выигранное в недавних месяцах у империи инков и Франции — заметим, под командованием капудан-паши, — но были и другие, угодные Господу, и не раз, и не в вашу пользу. Господу было угодно, чтобы Карл Пятый попал в плен, сражаясь в Саламанке. И угоден был разгром Франциска Первого Куаутемоком, сговорившимся с англичанами. Ему стало угодным вырвать Священную империю из рук Габсбургов и вверить ее потомкам Атауальпы. Желая внушить нам, что благо, на которое может надеяться добрый, и зло, которого должен страшиться злой, не имеют ничего общего с удачами и неудачами мира сего, Господь располагает ими и распределяет их согласно своим тайным предначертаниям, отнимая тем самым у нас возможность пускаться на этот счет в нелепейшие рассуждения». Затем, почувствовав, что речь его начинает принимать оборот, который для христианского уха созвучен ереси, он решил сменить тему.

Слуха Сервантеса достигла цитата из Горация, сказанная в предостережение греку: «И мудрого могут назвать безумцем, справедливого — несправедливым, если их стремление к добродетели превосходит всякую меру». Дошли до рассуждения о вреде чрезмерности — даже в том, что есть благо, о лучнике, который целит выше своей мишени. Дальше он не слушал.

Наш молодой человек снова увидел госпожу де Монтень, идущую через двор, и окончательно потерял счет времени: ему показалось, будто прошло уже много дней — что, впрочем, могло быть и правдой, — когда мысль навела его на разговор, который каким-то неведомым для него самого образом коснулся темы брака.

Грек с неизмеримой суровостью осудил презренный обычай заморских суверенов иметь несколько жен, и на этот раз Монтень был согласен. Где сыскать суверена, столь же добродетельного, как Карл V, у которого была лишь законная жена перед Богом, ни фавориток, ни бастардов — если не брать в расчет времена его ранней юности? Разве у понтификов не бывало любовниц и незаконнорожденных детей, которых они продвигали на самые престижные места? Но жениться на любовнице — грех перед Богом, с этим он был согласен.

В этот миг внимание Сервантеса окончательно пробудилось.

Монтень говорил об опасностях любви в супружеской жизни, в которой, по его разумению, не должно быть места для бурного сладострастия и, напротив, требуются умеренность и воздержание, ибо цель супружества — продолжение рода, а излишняя пылкость, чувственность и рьяность наслаждений портит семя и затрудняет зачатие.

Он похвастался, что сам посещает комнату супруги всего раз в месяц, и исключительно с целью сделать ей дитя. Когда бы он поддавался любовному порыву, взаимное уважение и связывающее их согласие от этого бы, вестимо, пострадали. Брак — неразрывный контракт, а прихоти удовольствий, — говорил он, — не стоят свеч по сравнению с дружбой.

Затем он высказал о женщинах то, что Сервантес принял непосредственно на свой счет, и это открывало молодому человеку опасные горизонты: «Пусть лучше их учит бесстыдству кто-нибудь другой».

Жизнь в башне продолжилась. Монтень читал, или диктовал письма секретарю (Сервантесу и греку приходилось в это время скрываться внизу, в часовне), или отлучался в Бордо по возложенным на него государственным делам. Грек писал холсты, и, чтобы скоротать время, вдохновленный книгами из библиотеки, Сервантес стал сочинять небольшие пьесы, которые читал вслух вечерами, после ужина. С приходом ночи он непременно ходил курить трубку под окна дамы Франсуазы. Иногда слышал, как молодая женщина напевает колыбельную, и, очарованный ее голосом, вздыхал, томясь пуще прежнего. Грек боялся, что Мигеля обнаружат люди из замка, проклинал эту страсть и ругал друга за неосторожность.

И все равно однажды Сервантес не выдержал и прошел по куртине, соединявшей две башни.

Грек извелся, прождав его всю ночь. Вернулся молодой человек в небывалом восторге и возбуждении, растерзанный, взлохмаченный, и нес такую бессвязицу, что напугал своего товарища. На этом месте автор сего повествования вынужден заметить, что не может ручаться за истинность рассказанного Сервантесом греку, но в точности передает его слова. И действительно, молодой человек утверждал, что, целый час проведя на куртине и не зная, что делать дальше, он решился осторожно постучать в дверь дамы. Она же, подумав, что это ее супруг, поскольку обычно лишь он попадал к ней таким путем, открыла. При виде молодого человека она вскрикнула от изумления, но что-то подсказало Сервантесу, что, возможно, он ей знаком и она уже давно заметила его во дворе или в окне, пока он за ней наблюдал. Как бы то ни было, она стала умолять его, чтобы он не шумел и не разбудил ребенка. В ту ночь луна была полной, и видно было как днем. Быть может, чтобы избежать пересудов или опасаясь, как бы не подняли тревогу, — этого Сервантес не пояснил, — она его впустила.

Продолжая рассказ, молодой человек пришел в исступление, грек взмолился, чтобы он говорил тише, ведь вот какую в точности сцену — при всем ее неправдоподобии — он описал другу: госпожа де Монтень молчала, он стоял в нерешительности, и тогда богиня обвила его белоснежными руками и согрела нежным поцелуем. Его мгновенно охватил знакомый огонь, давно привычный жар наполнил нутро и дрожью отозвался в трепещущих членах. Так бывает, когда вспыхнувшая молния прорезает тучи огненным зигзагом. Потом он заключил ее в объятиях, которых она ждала, и, положив голову ей на грудь, поддался чарам сна.

Правду от вымысла в этом невероятном рассказе греку было не отличить, но он попытался взять с товарища клятву, что тот больше ни ногой не ступит на куртину. Однако Сервантес со счастливой улыбкой на устах уже лежал на постели и крепко спал.

Прошла еще неделя. Пять месяцев утекли с тех пор, как они попали в замок господина де Монтеня. Молодой человек готов был провести там всю оставшуюся жизнь, но как-то утром в ворота постучали стражи, вооруженные луками: у них был приказ задержать двух беглецов, откликающихся на име-на Мигель де Сервантес Сааведра и Доменикос Теотокопулос. Они отыскали обоих друзей, еще спавших в кабинете, и схватили их за шкирки. Сервантес от неожиданности даже не сопротивлялся, грек же грубость всякого сброда терпеть не стал и что есть силы вцепился лучнику в горло, так что, не приди ему на подмогу подельщики, тот скорее расстался бы с жизнью, чем Доменикос ослабил хватку.

Господин де Монтень, в домашнем халате, попробовал вмешаться, но это не помогло: беглецов повязали и заковали в цепи, чтобы везти в Бордо. Грек сыпал ужасающей бранью, обвиняя хозяина: продал-де их мексиканцам, а тот все пытался, но никак не мог урезонить лучников, ссылался на свое положение магистрата, советника государя — все тщетно. Сервантеса, который, плечо к плечу с другом, в оковах, вышел из башни, проводила взглядом возлюбленная, несравненная Франсуаза, прибежавшая в смятении вместе со всеми слугами замка, чтобы узнать причину шума. Единственный раз он лицезрел ее так близко, при свете дня — солнце под солнцем, — единственный и последний.

8. Как Сервантес в итоге пересек Океаническое море

Возвращение в Бордо было бесславным: их снова бросили в застенок, где целый месяц продержали в ожидании, как они думали, казни.

В то утро, когда за ними пришли, они вверили свои души Богу, полагая, что настал их последний час. Они поднимутся по ступеням, ведущим на вершину пирамиды, где ждут палачи с ритуальными ножами, на резных рукоятях которых будет лицо, лицо смерти, тогда и придет им конец — конец их похождениям и земной жизни.

Но пирамиду они миновали, даже не замедлив шаг, — вместо этого их отвели в замок Тромпет, королевскую резиденцию, высоченный каменный мыс, выступающий над Гаронной, и оставили ждать в коридоре, увешанном золотыми щитами.

Стражи-мексиканцы в шлемах из перьев, вооруженные копьями, на их вопросы не отвечали.

Ждали долго; наконец их провели в просторный зал, который украшала гигантская железная люстра, угрожающе нависшая над их головами.

Перед ними, спиной, стоял человек в черном берете — их разделял массивный деревянный стол, на котором были разбросаны какие-то бумаги; незнакомец смотрел в окно, обращенное к порту. В этот час (как, впрочем, и в любое другое светлое время) на пристанях вовсю трудились грузчики.

Сервантес толкнул грека локтем: он заметил сваленные в углу картины друга.

Незнакомец заговорил, не оглядываясь: «Благодарите покровителя, отправившего мне ваши произведения, и Господа, который вам отчасти благоволит».

По властному голосу несложно было понять, что перед ними важная персона, и в самом деле: это был адмирал Колиньи.

Обернувшись наконец, он сгреб разбросанные по столу бумаги и потряс ими перед носом Сервантеса: «Беседа говорящих собак? Право же, потешно. А эта комедия о театре чудес...[278] Он вам ее читал, господин живописец? Нет? Позвольте рассказать вам сюжет: два ловких прохвоста убеждают народ, что театр чудес показывает свои сокровища лишь старым христианам чистых кровей, без всяких там примесей еврейских и мавританских. Разумеется, это обман. Но как по-вашему, что из этого вышло? О, диво дивное! Не нашлось зрителя, который громко не восторгался бы мнимыми чудесами театра».

Первый советник короля Франции хохотал от души.

«Ну разве не славная басня?»

Ни грек, ни Сервантес отвечать не смели. Адмирал перебирал пальцами толстую золотую цепь, висевшую у него на шее: «Великие заморские нации, Мексиканская империя, под чьим протекторатом находится Французское королевство, и Западная империя инков, ее верный союзник, друг Пятой Четверти и нам всем, ищут живописцев и литераторов, ибо живопись и сочинительство суть две области, в которых эти великие империи, при всей своей мощи, не успели еще превзойти наш Старый Свет. Вы не обделены талантом и потому отправитесь ближайшим судном с данью, которую Франция платит Мексике. Там вас продадут тому, кто больше заплатит, а если Господу будет угодно, сможете выкупить свободу». И он жестом приказал стражам их увести. На следующий день они оказались на борту галеона с вином и людьми, взявшего курс на Кубу.

Один старый испанский моряк как-то сказал Сервантесу: «Хочешь научиться молитве — выйди в море». Между тем путешествие, которое не заняло и двух лун, прошло, как во сне.

На борту двое наших друзей повстречали женевского сапожника, мексиканского торговца, еврея из Фессалоник, гаитянского изготовителя табака и принцессу Чолулы[279], странствовавшую со своим ягуаром.

Все они расхваливали им красоты заморских краев, бескрайние просторы, щедрую природу, несметные богатства и возможность поймать удачу за хвост, если только ты отправился в путь, не имея крамольных планов.

И вот однажды утром на горизонте показались очертания Баракоа, кубинской столицы и перекрестка дорог, ведущих из двух миров. Это был город дворцов, пальм и терракотовых хижин, где собаки переговаривались с попугаями, а богатые торговцы продавали рабов и поили всех вином, где улицы наполнял аромат незнакомых фруктов, а обнаженная знать таино скакала верхом на чистокровных чилийских лошадях, и единственным их убранством были колье из красного жемчуга в восемнадцать рядов и браслеты из крокодильей кожи; даже нищие напоминали там поверженных античных царей с медными и золотыми масками и зеркалами на головах, а лавки изобиловали товарами, и вечерами ящерицы с гребнями опасливо выползали на улицы в поисках ящиков, которые можно опустошить. Говорили там на любых языках, любых женщин любили и молились любым богам.

Ослепленный таким ливнем красок, грек, чьи нервы не выдержали этого вавилонского бурления, стал смеяться как безумный.

Воздев глаза к нему и позабыв о неопределенности грядущего, Сервантес восхищенно следил за красноголовыми грифами-урубу, которые кружили над ним, и вообразил, что все, кого он видит вокруг, — призраки этого заколдованного острова и сам он, вне всякого сомнения, тоже призрак.

Примечания

1

Первая часть слова трактуется также как εὖ, «благо» — то есть «благое место».

2

Ауд Мудрая (834–900) — правительница викингов, сыграла заметную роль в истории заселения Исландии; Кетиль Плосконосый (790 — около 866) — норвежский конунг (король), правитель Мэна; Олав I Белый (около 820 — около 871) — конунг-воитель, правитель Дублина; Торстейн Рыжий (около 846 — между 875 и 890) — конунг-воитель, один из предводителей викингов, участвовавших в покорении Шотландии. Фигурируют в двух винландских сагах, выделяемых в ряду исландских саг, — в «Саге об Эйрике Рыжем» и «Саге о гренландцах». Имена приводятся по текстам исландских саг в переводе М. Стеблина-Каменского.

3

Эйрик (Эрик) Рыжий (около 950 — около 1003) — основатель первого поселения в Гренландии; Торвальд Асвальдсон (умер в 980) — его отец, норвежец, известен главным образом по «Саге об Эйрике Рыжем»; Эйольв Дерьмо, Храфн Драчун, как и упомянутые далее Тьодхильд и Торбьёрг Корабельная Грудь, также являются персонажами винландских саг.

4

Тинг — народное собрание в Древней Германии и Скандинавии.

5

Гуннбьорн Ульфсон, или Гуннбьорн, сын Ульва Вороны (X н. э.) — норвежский мореплаватель, считается первым европейцем, открывшим существование Америки.

6

Фрейдис Эйриксдоттир (около 980–?) считается единственной дочерью Эйрика Рыжего.

7

Лейв (Лейф) Эйрикссон Счастливый (около 970 — около 1020) — сын Эйрика Рыжего, известен как первооткрыватель Северной Америки; Торфинн Карлсефни (около 980 — после 1007) — исландский мореплаватель.

8

Винланд — название, которое Лейв Эйрикссон дал землям Северной Америки.

9

Маркланд (Лесная Страна) — предположительно, часть побережья Лабрадора.

10

Скрелинги — термин, использовавшийся древними скандинавами для наименования народов Винланда. Одноногие скрелинги описаны в винландских сагах.

11

Торвард, муж Фрейдис, — еще один персонаж винландских саг.

12

Кнорр — тип деревянного плоскодонного корабля викингов.

13

Вёльва — провидица в скандинавской мифологии.

14

Тортейн Эйрикссон (около 970 — после 1000) — мореплаватель, младший сын Эйрика Рыжего. Торстейн Эйрикссон и Гудрид также фигурируют в винландских сагах.

15

Гибель Торвальда от руки бегуна-одноножки описана в «Саге об Эйрике Рыжем».

16

Ньёрд — скандинавский бог плодородия, олицетворяющий также ветер и морскую стихию; Хель — повелительница мира мертвых.

17

Фьорд — узкий и глубоко вдавшийся в сушу морской залив со скалистыми берегами.

18

] Драккар — еще один тип судна викингов, узкий длинный корабль с поднятыми носом и кормой.

19

Здесь описана площадка для традиционной игры в мяч, популярной у народов, занимавших территорию от современной Центральной Мексики до Гондураса и Никарагуа. Игра проходила в длинной части такого «стадиона», а соотношение длинной и коротких поперечных его частей составляло обычно 4:1.

20

Виса — жанр скальдической поэзии, в сагах служил для передачи слов персонажей. Виса Фрейдис перекликается с фрагментом исландской «Саги об Эгиле» (см. главу XXIV). Перевод В. Кошкина и С. Масловой-Лашанской. Приводится с изменениями.

21

Норна — божество судьбы в германо-скандинавской мифологии.

22

Миклагард — древнескандинавское название Константинополя.

23

— один из титулов древнескандинавской знати, изначально — вождь племени.

24

Локи — германо-скандинавский бог хитрости, обмана, а также огня, считается отцом Хели.

25

Ламбаеке — регион на северо-западе Перу, территория распространения сиканской культуры, предшествовавшей появлению инков.

26

Найламп — мифический основатель цивилизации Ламбаеке. По легенде, он пришел из-за моря со своими воинами и поселился в тех местах.

27

Бонды — вольные земледельцы в Скандинавских странах.

28

Ака — напиток, более известный под названием чича.

29

Куи — морская свинка на кечуа. В оставленных европейцами документах XVI в. упоминается именно под этим названием.

30

Сальтес — остров в устье реки Одьель на западном побережье Испании.

31

Гуанахани — остров, которого Христофор Колумб достиг 12 октября 1492 г. во время экспедиции, завершившейся открытием Америки; он назвал его Сан-Сальвадором.

32

Мартин Алонсо Пинсон (1441–1493) — испанский мореплаватель и судовладелец; Висенте Яньес Пинсон (около 1460 — около 1523) — его младший брат, мореплаватель и конкистадор. В ходе экспедиции Христофора Колумба действительно командовали вышеупомянутыми каравеллами.

33

Неф — деревянное торговое и военно-транспортное судно X–XVI вв.

34

Сипанго — использовавшееся в те времена название Японии.

35

Арбутус, или земляничное дерево, фигурирует на гербе Мадрида с 1222 г.

36

Левант — восточный ветер.

37

Фуста — быстроходная венецианская галера.

38

Касик — вождь, старейшина у латиноамериканских индейцев. Слово заимствовано из языка таино.

39

Каонабо (?–1496) — один из пяти верховных вождей острова Гаити, касик горной долины Магуана. Организовал военное сопротивление испанским конкистадорам. Попал в плен и погиб на судне, потерпевшем кораблекрушение по пути в Испанию.

40

Бехекио (конец XV — начало XVI в.) — касик гаитянской провинции Харагуа.

41

¡Santiago y cierra, España! — «Святой Иаков с нами, рази, Испания!» (исп.) — боевой клич христианских воинов времен Реконкисты. Святой Иаков Зеведеев (Старший) — в испанской традиции Сантьяго (святой Яго, мавроборец) — считался их покровителем.

42

Анакаона (1464–1503) — супруга Каонабо, после его гибели стала править при поддержке своего брата Бехекио. Была казнена конкистадорами.

43

Палос-де-ла-Фронтера — портовый город в Испании, примыкает к ранее упомянутому острову Сальтес. Оттуда 3 августа 1492 г. вышла экспедиция Колумба.

44

«Индиями» во 2-й половине XV в. называли страны Южной и Восточной Азии, представлявшие для европейцев интерес пряностями и предполагавшимися месторождениями золота.

45

Океаническое море — одно из названий Атлантического океана.

46

Таино — общее название племен, населявших в конце XV в. Гаити, Пуэрто-Рико, Кубу, Ямайку, Багамские и ряд других островов; карибы — группа индейских народов Южной Америки.

47

Игуэнамота, дочь Анакаоны, упоминается в некоторых источниках — в частности, в книге Вашингтона Ирвинга «Жизнь и путешествия Христофора Колумба» (1828).

48

Тауантинсуйу, или Империя Четырех Четвертей, — империя инков, существовавшая на территории Южной Америки в XI–XVI вв. и объединившая четыре провинции. Название Тауантинсуйу на языке народа кечуа означает «совокупность из четырех частей; Сапа инка (Единственный инка, он же Верховный инка) — титул верховного правителя; Уайна Капак (около 1476 — около 1527) — одиннадцатый правитель империи инков и первый Сапа инка, родившийся не в Куско.

49

Томебамба — крупный город-государство в империи инков.

50

] Нинан Куйочи (1490–1527) — старший сын Уайны Капака. Как и отец, умер от оспы, завезенной европейскими завоевателями в Латинскую Америку.

51

Пачакамак — город неподалеку от современной Лимы, был центром поклонения божеству, по имени которого назван. Бог Пачакамак считался создателем первых мужчины и женщины.

52

Уаскар (около 1500–1532) — двенадцатый правитель империи инков. Погиб в ходе войны за власть со своим братом Атауальпой.

53

Атауальпа (1497–1533) — последний Верховный инка, правитель региона Кито, был казнен испанскими конкистадорами.

54

Существовавший у инков культ предков предполагал сохранение мумий инкских правителей и знати и проведение связанных с ними ритуалов.

55

Полководцы, участвовавшие в гражданской войне инков (1529–1532) на стороне Атауальпы; Кискис (умер в 1535) — участвовал в сопротивлении конкистадорам, был убит в результате мятежа в войсках. По одной из версий, имя переводится как «брадобрей»: брить себя доверял ему Уайна Капак; Чалкучима (2-я половина XV в. — 1533) — участвовал в боевых действиях против конкистадоров, был казнен; Руминьяви (1490–1535) — после гибели Атауальпы возглавил сопротивление конкистадорам, был взят в плен, подвергнут пыткам и затем казнен. Одна из почитаемых фигур в современном Эквадоре. Имя переводится как «каменный глаз».

56

Пуп земли — так переводится название города с языка кечуа.

57

Тупак Уальпа (около 1500–1533) — еще один сын Уайны Капака, после гибели Атауальпы был назначен конкистадорами императором. Скончался спустя несколько месяцев.

58

Саксайуаман — древняя цитадель и храмовый комплекс, выполнявшие стратегические и религиозные задачи. Куско был построен неподалеку.

59

То есть картофельных.

60

Имеются в виду перуанские лысые собаки — разновидность бесшерстных собак, иногда — с небольшим шерстяным гребнем на голове. Считалось, что их кровь и внутренности обладают целебными свойствами.

61

Система мощеных дорог в империи инков охватывала десятки тысяч километров и нередко пролегала в самых труднодоступных местах.

62

Часки — профессиональные гонцы в империи инков, занимавшиеся доставкой информации и материальных грузов — как правило, по принципу эстафеты.

63

Пачамама — богиня земли и плодородия в мифологии кечуа, распространенной на территории империи инков.

64

Каньяри — народ Южной Америки, который подчинил инкам Тупак Юпанки (1441–1493), отец Уайны Капака, дед Атауальпы.

65

Чинчайсуйу — одна из четырех провинций империи инков, расположенная на севере.

66

Пачакути, или Куси Юпанки (около 1391 — около 1471) — девятый Верховный инка, правитель королевства Куско, значительно расширивший границы империи. Прадед Атауальпы.

67

Янакуна — особая категория мужского населения Тауантинсуйу, существовавшая вне общины и привлекавшаяся для различных видов службы.

68

Полноправной супругой Верховного инки в Тауантинсуйу традиционно становилась его сестра, носившая титул Койя, который добавлялся к имени. Койя Асарпай (?–1533), Куси Римай (Окльо) (конец XV — начало XVI в.), Киспе Сиса (около 1518–1559) — инкские принцессы. Койя Асарпай и Киспе Сиса являлись родными сестрами Атауальпы по отцу, Куси Римай многие источники также относят к его роду.

69

Атуэй (?–1512) — вождь одного из племен таино. Был казнен за сопротивление конкистадорам. На Кубе считается национальным героем.

70

Урубу — птица семейства американских грифов.

71

Виракоча — божество, которое многие коренные народы Южной Америки почитали как творца мира.

72

Айлью — община у инков.

73

Провидение, кара, Индия (порт., исп.).

74

«Есть» (порт., исп.).

75

Имеется в виду расположенный в Куско Кориканча, «Золотой храм», изначально, в переводе с кечуа, называвшийся «Обитель Солнца». Известен своей необычайно богатой отделкой из золотых пластин и золотыми статуями. Был разрушен конкистадорами. В XVII в. на его фундаменте был возведен католический собор Санто-Доминго.

76

Уака — место поклонения божествам.

77

Викуньи — небольшие животные семейства верблюдовых, обитают в Андах.

78

Жуан III (1502–1557) — король Португалии, правил с 1521 г.

79

Бог (порт.).

80

«Бразилия?» (порт.)

81

Сулейман I Великолепный (1494–1566) — десятый султан Османской империи. Его правление принято называть «золотым веком» в истории Оттоманской Порты.

82

«Ты говоришь на кастильском?» (исп.)

83

Португальская экспедиция, достигшая в 1500 г. берега нынешней Бразилии, решила, что открыла остров, и дала ему название Вера Круш (остров Истинного Креста).

84

Имеются в виду католические короли, как принято называть монаршую чету — Фердинанда II Арагонского (1452–1516) и Изабеллу I Кастильскую (1451–1504).

85

Екатерина (Каталина) Австрийская (1507–1578) — супруга Жуана III, урожденная эрцгерцогиня Австрийская, принцесса Бургундии и инфанта Испанская.

86

В основе «Инкиад» лежит текст поэмы «Лузиады» Луиша де Камоэнса (около 1524–1580), посвященной освоению Индии португальцами, потомками мифического Луза; отсюда топоним Лузитания — так называлась древнеримская провинция, занимавшая юго-западную часть Иберийского полуострова. Русскоязычная версия является переработкой стихотворного перевода «Лузиад», выполненного О. Овчаренко.

87

«Да, я верю» (исп.).

88

Новообращенных, выкрестов (исп.).

89

Изабелла Португальская (1503–1539) — императрица Священной Римской империи. Была регентом Испании в 1528–1533 и 1535–1538 гг. во время отъездов мужа.

90

Катея — так в Европе называли Китай.

91

Епископом и инквизитором (исп.).

92

Висенте де Вальверде (1498–1541) — испанский монах-доминиканец, первый католический епископ Южной Америки.

93

Святую Троицу (исп.).

94

Алебардами (исп.).

95

От исп. suprema — верховная. Имеется в виду Совет верховной инквизиции — Consejo de la Suprema Inquisición.

96

Карл V Габсбург (1500–1558) — король Испании, император Священной Римской империи.

97

Хуан Пардо де Тавера (1472–1545) — архиепископ Толедо (с 1534), Великий инквизитор (с 1539).

98

Нижние земли — имеются в виду Нидерланды.

99

Мавры или турки (исп.).

100

Еретики (исп.).

101

Как тебя зовут? (исп.)

102

Педро Писарро (1515–1602) — испанский конкистадор, автор хроники, описывающей завоевание Перу.

103

Куда? (исп.)

104

Варвары учатся! (лат.)

105

«Кубинцы! Кубинцы!» (исп.)

106

Имеется в виду Никколо Макиавелли (1469–1527).

107

«Индульгенция» (исп.).

108

Альгвасил — служитель правосудия в Испании.

109

] Здесь и далее упоминаются персонажи поэмы Лудовико Ариосто (1474–1533) «Неистовый Роланд», впервые опубликованной в 1516 г.

110

] Амаута — ученые и учителя у инков (философы, астрологи, астрономы). Аравеки — инкские поэты.

111

«Неужели вы думаете, что солдату, первым взобравшемуся на штурмовую лестницу, более, чем кому-либо другому, опостылела жизнь?» (исп.). Перевод К. Державина приводится с незначительными изменениями.

112

Своде запрещенных книг, еретике, аутодафе (исп.).

113

Здесь и далее цит. по: Макиавелли Н. «Государь». Перевод М. Юсима.

114

Тумбес — город и одноименная провинция на северо-западе современного Перу. Был столицей народа каньяри.

115

] Франсиско де Витория (1480 или 1483–1546) — испанский богослов, один из основоположников международного права.

116

Дюрандаль — легендарный меч Роланда, часто упоминаемый в литературе и фольклоре.

117

Семпере — кличка пса Карла V, предположительно изображенного вместе с ним на портрете Тициана. Буквальный перевод: «Всегда, всегда» (каталан.).

118

Змей считался у инков священным животным, воплощением мудрости и символизировал мир мертвых.

119

Признаешь ли ты единого Бога и Господа нашего Иисуса Христа? (исп.)

120

Признаю единого Бога и Господа вашего Иисуса Христа (исп.).

121

Да будет свет. И стал свет (лат.). Быт 1, 3.

122

«Спасай короля!» (исп.)

123

«Боже, спаси короля!» (исп.)

124

Франческо Мария Сфорца (1495–1535) — последний герцог Милана, получивший этот титул от Карла V в 1525 г.

125

Гарсиласо де ла Вега (1501 или 1503–1536) — испанский поэт и офицер. Участвовал в походах Карла V, в одном из них был убит вместо императора в результате покушения.

126

Альгамбра — мавританская крепость, служившая резиденцией правителей Гранадского эмирата до начала 1492 г.

127

Николя Перрено де Гранвель (1486–1550) — советник Карла V, пфальцграф Бургундии, сюзерен Безансона.

128

Франсиско де лос Кобос-и-Молина (1477–1547) — государственный секретарь и главный советник Карла V в Испании.

129

Антонио де Лейва, герцог Терранова, князь Асколи (1480–1536) — видный военачальник, особенно ярко проявивший себя в войнах с Италией, первый испанский губернатор Милана.

130

Первоначально девиз звучал иначе: «Nec Plus Ultra», то есть «не дальше предела» мира, «дальше некуда». Согласно греческой легенде, эта надпись была начертана на Геркулесовых столбах, которые считались границей мира, как предупреждение мореплавателям. В таком виде этот девиз был помещен Фердинандом Арагонским на герб Испании после победы Реконкисты и установления контроля над выходом в Атлантику. Однако после открытия Колумбом Нового Света Карл V убрал из девиза отрицательную частицу.

131

Мухаммед XII Абу Абдаллах, или Боабдиль (1459–1527 или 1533) — последний эмир Гранады, при котором город перешел к католическим королям Фердинанду и Изабелле.

132

Лоренцино (Лоренцаччо) Медичи (1511–1548) — итальянский политик и литератор. Известен как организатор убийства своего кузена, Алессандро де Медичи, лорда Флоренции.

133

Фуггеры — одна из крупнейших банкирских династий Германии XV–XVII вв.

134

Кипу — инкская система счета и сохранения информации с использованием сплетенных между собой нитей, на которых по определенным правилам завязывали узелки.

135

Филипп Меланхтон (1407–1560) — германский богослов, гуманист, соратник Лютера.

136

Иньиго (Игнатий) Лопес де Лойола (1491–1556) — испанский католический священник, основатель ордена иезуитов. В ранние годы состоял на военной службе. Канонизирован в 1622 г.

137

Внутренний двор во дворце Карла V в Альгамбре действительно представляет собой круг.

138

Хнефатафл — скандинавская игра.

139

Франциск I (1494–1547) — король Франции, чье правление отмечено продолжительными войнами с Карлом V, но также культурным и экономическим расцветом государства.

140

Камбрейский, или Дамский, мир был заключен между Франциском I и Карлом V в 1529 г. Название «Дамский» связано с участием матери Франциска I Луизы Савойской и тетки Карла V Маргариты Австрийской в подписании мирного договора.

141

Фердинанд I (1503–1564) — брат Карла V, король Венгрии и Богемии, эрцгерцог Австрии, король Германии и носитель титула «римский король», то есть избранный наследник престола Священной Римской империи; впоследствии, после смерти Карла V, получил императорский титул.

142

Христианнейший, или архихристианский, король — почетный титул короля Франции.

143

Львиный дворик — двор в Львином дворце Альгамбры с фонтаном, чашу которого поддерживают двенадцать каменных львов.

144

Хуан Хинес де Сепульведа (1490–1573) — испанский религиозный деятель, историограф Карла V. Придерживался идеи неполноценности коренного населения Америки.

145

Имеется в виду взятие Рима войсками Карла V 6 мая 1527 г., когда папа римский Климент VII (в миру Джулио де Медичи, 1478–1534) был осажден в замке Святого Ангела.

146

Манко Капак (?–1231) — основатель государства инков Тауантинсуйу. Легенды часто называют его сыном бога Инти, то есть Солнца, и богини Кильи, Луны.

147

Хенералифе — летняя резиденция эмиров Гранады, расположенная рядом с крепостью и дворцовым комплексом Альгамбра.

148

«Возмездие!» (исп.)

149

Кортесы — сословно-представительное собрание в Испании, прообраз парламента.

150

Кортесы — сословно-представительное собрание в Испании, прообраз парламента.

151

Герцог Медина Сидония — старейший герцогский титул Испании, учрежден в 1380 г.; Герцог Аркос — наследственный титул, учрежденный в 1493 г.; Маркиз де Тарифа — испанский дворянский титул, учрежденный в 1514 г.

152

Курака — глава общины андских индейцев на языке кечуа. То же, что и касик.

153

Крестным отцом (исп.).

154

Каса де контратасьон (буквально: торговый дом) — испанский государственный орган, основанный в 1503 г. для управления колонизаторской, исследовательской и торговой деятельностью на заморских территориях.

155

То есть с Западом.

156

Гийом де Крой (Мудрый), сеньор де Шьевр (и обладатель ряда других титулов; 1458–1521) — государственный деятель Священной Римской империи, воспитатель и правая рука Карла V.

157

де Вальдес (1509–1541) — испанский литератор, сторонник идей Реформации.

158

Альгамбрский (или Гранадский) эдикт — изданный в 1492 г. указ католических королей Фердинанда и Изабеллы об изгнании из их королевств всех иудеев, которые откажутся принять христианство.

159

Большая государственная печать Соединенного Королевства ставится на документах особой государственной важности; хранится у лорд-канцлера.

160

Екатерина Арагонская (1845–1536) — первая супруга Генриха VIII, сестра Хуаны I Безумной (1479–1555), матери Карла V.

161

Элис Мор, в первом браке — Миддлтон (1474–1546 или 1551) — вторая супруга Томаса Мора (с 1511); Маргарет Ропер, урожденная Мор (1505–1544) — его старшая дочь от первого брака.

162

Гийом Бюде (1467–1540) — французский мыслитель, языковед, библиофил.

163

Ян (Жан) Стандонк (1453–1504) — фламандский религиозный деятель, литератор, ученый; Тома Варне (? — около 1504) — сподвижник Стандонка в просветительской деятельности. Эпизод с изгнанием действительно имел место в 1498 г.

164

Чиригуано (чиригуанос) — коренной народ Латинской Америки, проживавший в предгорьях Анд на юго-востоке современной Боливии. Оказали активное сопротивление империи инков, а позднее конкистадорам. В «Истории Нового Света» испанского хрониста Бернабе Кобо (1580–1657) описываются как варвары и каннибалы, пожирающие своих пленников.

165

Елизавета Датская, Норвежская и Шведская (1485–1555) — датская принцесса, супруга курфюрста Бранденбурга Иоахима I Нестора (1484–1535), от которого сбежала в 1528 г. из-за идейных разногласий — после того, как прониклась идеями Реформации, — и нашла приют у своего дяди, курфюрста Иоганна Саксонского (1468–1532).

166

Шмалькальденский союз — оборонительный союз на основе заключенного в 1531 г. договора между германскими протестантскими князьями для противостояния религиозной политике Карла V.

167

Имеется в виду изображение граната, присутствующее на гербе и флаге Гранады. После завершения Реконкисты, с 1492 г., гранат является одним из символов Испании.

168

Андреа Дориа (1466–1560) — генуэзский адмирал, фактический глава Генуэзской республики в конце 1520-х гг., командующий войсками Карла V в ходе кампаний в Северной Африке.

169

Внутреннее море — так древние римляне называли Средиземное море.

170

Мария Австрийская (1505–1558) — родная сестра Карла V, была супругой короля Венгерского и Чешского Людовика (Лайоша) II (1506–1526), а после его гибели стала наместницей императора Священной Римской империи в Нидерландах.

171

Франсиско Лопес де Гомара (около 1511 — около 1566) — испанский священник, историограф колонизации Америки.

172

Мочика — латиноамериканская культура, существовавшая на побережье Перу в I–VIII вв. н. э.; чиму — культура, пришедшая ей на смену.

173

Антонио де Гевара (1480–1545) — испанский священник, мыслитель, литератор и издатель; Алонсо де Санта Крус (1505–1567) — испанский картограф, занимался составлением карт вновь открытых заморских территорий.

174

Барбаросса Хызыр Хайреддин-паша (1475–1546) — османский корсар, правитель Алжира, позднее — адмирал Османской империи.

175

Инфант Луиш Португальский, герцог Бежа (1506–1555) — один из младших братьев Жуана III, видный участник тунисской кампании Карла V.

176

Педро I Кастильский Жестокий (1334–1369) — король Кастилии и Леона.

177

Жанна д’Альбре (1528–1572) — дочь Маргариты Наваррской, с 1555 г. — королева Наварры.

178

Филипп I Красивый (1478–1509) — король Кастилии, первый Габсбург на испанском престоле. После его скоропостижной кончины его супруга Хуана I Безумная долго отказывалась хоронить тело, не желая расставаться с усопшим.

179

Мухаммад аль-Хасан, или Абу Абдалла Мухаммад аль-Хасан ибн Мухаммад, Мулай Хасан (около 1500–1549) — халиф из династии Хафсидов, правившей землями, включавшими территорию современного Туниса. В 1534 г., после захвата Туниса Барбароссой, бежал. В 1535 г. вернулся на престол после успешной военной кампании против Османской империи, проведенной Карлом V.

180

Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (235 г. до н. э. — 183 г. до н. э.) — знаменитый римский военачальник, консул. Наиболее известен победами в войне с Карфагеном, по итогам которой Риму отошла Испания, и другими кампаниями в Северной Африке.

181

Ян Корнелизон Вермеен (1500–1559) — голландский живописец, трудился при дворе Карла V, сопровождал его в тунисской кампании 1535 г.

182

Форма принудительного труда в империи инков, а позднее — в испанских колониях в Америке, обязывавшая бóльшую часть населения отрабатывать определенный срок на строительных, сельскохозяйственных и других работах.

183

Колла, чачапойя, чиму, каньяри, кара — народы Центральной и Южной Америки, находившиеся в зависимости от империи инков.

184

Кипукамайоки — чиновники-счетоводы в империи инков, ведавшие составлением и чтением кипу.

185

Орден Золотого руна — рыцарский орден, учрежденный в 1430 г., его вручение является прерогативой монарха.

186

Марраны — буквально: свиньи, так называли в Испании насильно крещенных евреев. Впрочем, на деле им, в отличие от правоверных иудеев, разрешено было остаться в Испании. Примечание из цитируемого перевода Н. Макиавелли.

187

Аль-Хасан ибн Мухаммед ал-Ваззан, или Иоанн Лев Африканский (около 1488 — между 1527 и 1555) — географ и дипломат арабского происхождения, автор ряда трудов, посвященных Африке и арабскому миру. Родился в Гранаде, откуда вместе с семьей перебрался в Марокко. Позднее, оказавшись в Италии и пользуясь покровительством папы Льва X, в 1520 г. принял крещение. По некоторым сведениям, в дальнейшем вернулся в Африку и вновь принял ислам.

188

Салим ат-Туми (умер в 1516) — эмир Алжира; Арудж Барбаросса (около 1473–1518) — пират, османский адмирал, брат Хайреддина Барбароссы. По некоторым данным, пользуясь доверием Салима ат-Туми, собственноручно задушил его во время купания, после чего провозгласил себя алжирским эмиром. Пользовался серебряным протезом, утратив левую руку в боях с испанцами.

189

Раздел Бургундского герцогства, в состав которого входили Нидерланды, произошел в результате военного конфликта между Францией и династией Габсбургов, известного как Война за бургундское наследство (1477–1482).

190

Атауальпа Сапа инка, августейший, Испании и Кито царь, Африки властитель, Бельгии милостивейший государь, и Мария, его супруга (лат.).

191

Карл Смелый (1433–1477) — последний герцог Бургундский, противостоявший укреплению централизованной Франции. После его гибели начался раздел бургундских земель между Францией и Габсбургами.

192

Маргарита Австрийская (1480–1530) — сестра Филиппа Красивого, отца Карла V, наместница Испанских (Габсбургских) Нидерландов; Пакча Дучичела (1485–1525) — супруга Уайна Капака, принцесса Кито, которую многие источники называют матерью Атауальпы.

193

В Священной Римской империи князья-выборщики, обладающие правом избирать императора.

194

Филипп I Гессенский Великодушный (1504–1567) — ландграф Гессенский, активный сторонник Лютера.

195

Фридрих III Мудрый (1463–1525) — курфюрст Саксонский.

196

Томас Мюнцер (1490–1525) — немецкий проповедник, сторонник Реформации, вдохновитель движения, переросшего в масштабное крестьянское восстание 1524–1526 гг.

197

Аллюзия на тайное общество «Бедный Конрад», устроившее в 1514 г. восстание крестьян и горожан в герцогстве Вюртемберг, в итоге подавленное.

198

Каспар Прегицер (годы жизни неизвестны) — ножовщик из Шорндорфа в Вюртемберге, один из участников движения «Бедный Конрад»; Иоанн Лейденский (настоящее имя Ян Бейкелсзон; около 1509–1536) — портной, примкнувший к движению анабаптистов (сторонников «сознательного» крещения в зрелом возрасте), один из лидеров Мюнстерской коммуны — теократического режима, действовавшего в Мюнстере в 1534–1535 гг.; Ян Маттис (1500–1534) — нидерландский пекарь, ставший проповедником, одна из ключевых фигур нидерландских и немецких анабаптистов, возглавлял Мюнстерскую коммуну.

199

Пильграм Марпек (около 1495–1556) — инженер в области гидравлики, ставший богословом и одним из лидеров анабаптизма.

200

Себастьян Лотцер (около 1490 — после 1525) — скорняк, участник крестьянских войн в Германии, один из авторов «Двенадцати статей» — своего рода манифеста Реформации, принятого в 1525 г. и излагавшего основные требования германских крестьян; Ульрих Шмид (годы жизни неизвестны) — кузнец, активный участник крестьянских войн, командир отряда, инициатор написания «Двенадцати статей». Текст, который приводится далее, составлен на основе этого документа.

201

Серваж — вид феодальной зависимости крестьян, во многом аналогичный крепостному праву.

202

«Маленького Йохана» (нем.).

203

Антуан II Добрый (1489–1544) — герцог Бара, Лотарингии и Гелдерна.

204

Клод I Лотарингский (1496–1550) — основатель династии де Гизов, участник военных кампаний Франциска I.

205

Бальи — королевский чиновник во Франции, выполнявший административные и судебные функции.

206

Вилланы — феодально-зависимое крестьянство в некоторых странах Западной Европы (Англии, Франции, Германии, Италии) в Средние века.

207

Карл V короновался в Ахене в 1520 г. как король Германии (римский король). В качестве императора Священной Римской империи папа Климент VII короновал его в Болонье в 1530 г.

208

Карл I Великий, или Шарлемань (между 742 и 748–814) — легендарный король франков, первый император Священной Римской империи.

209

«Союз башмака» (нем. Bundschuh) — возникшее в 1503 г. тайное общество, направлявшее крестьянское движение в Германии в начале XVI в. Башмак стал символом повстанцев и изображался на их знаменах; радуга — выбранный Томасом Мюнцером символ «Вечного союза с богом» — организации, также руководившей крестьянскими восстаниями и возникшей в 1520-х гг.

210

Радужная символика была широко распространена в государстве инков. Флаг империи предположительно представлял собой полосатое (цветов радуги) полотнище.

211

Рейхстаг — законодательный орган Священной Римской империи, учрежденный в 1495 г.

212

Антон Фуггер (1493–1560) — представитель династии Фуггеров, глава аугсбургского торгово-кредитного дома.

213

Кисá — мешок, затягиваемый шнурком.

214

От нем. Venedig — Венеция.

215

Вельзеры — аугсбургская и нюрнбергская династия коммерсантов, известная в Аугсбурге с 1246 г.

216

Имеется в виду Старый Гоа, или Гоа-Велья, город в индийском штате Гоа, с XVI в. — столица Португальской Индии.

217

Буквальный перевод слова «каучук» с языка индейцев майнас — «слезы дерева» или «плачущее дерево».

218

Якоб Фуггер-младший, Богатый (1459–1525) — видный представитель дома Фуггеров. Будучи бездетным, выбрал своего племянника Антона Фуггера в качестве наследного главы семейного предприятия.

219

Иоахим II Гектор (1505–1571), Альбрехт Бранденбург-Ансбахский (1490–1568), Иоганн Фридрих Великодушный (1503–1554) — германские курфюрсты, поддерживавшие протестантство.

220

Мориц Саксонский (1521–1553) — курфюрст Саксонский, полководец, соратник Карла V.

221

«Париж стоит обедни» — фраза, приписываемая Генриху Наваррскому (будущему королю Генриху IV), который, будучи гугенотом, принял в 1593 г. католичество ради возможности занять престол.

222

Мама Окльо — по легенде, сестра-супруга Манко Капака, считается первой царицей инков.

223

Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан (около 160 — около 220) — раннехристианский богослов, одним из первых сформулировавший концепцию Троицы.

224

Христофор Шаппелер (1472–1551) — немецкий проповедник, поддерживавший крестьянское движение. Сыграл важную роль в подготовке «Двенадцати статей».

225

Ханс Зебальд Бехам (1500–1550), Бартель Бехам (1502–1540) — немецкие живописцы и граверы, ученики Альбрехта Дюрера. Оба были обвинены в ереси и изгнаны из Нюрнберга за «безбожную живопись» и гравюры откровенно эротического содержания.

226

Альбрехт Бранденбургский (1490–1545) — архиепископ Магдебурга и Майнца, курфюрст; известен как покровитель многих выдающихся живописцев (Дюрера, Кранаха и др.).

227

Фьеф — то же, что феод.

228

Разумеется, речь идет о труде Николая Коперника (1473–1543), впервые изданном в 1543 г.

229

Фифа — духовой инструмент семейства флейт.

230

Анн де Монморанси (1492–1567) — военный и государственный деятель Франции, командующий французской армией. В 1541 г. попал в опалу и был удален от двора в результате дипломатической неудачи.

231

Франсуа I Лотарингский, герцог де Гиз (1519–1563) — военный и государственный деятель, участник религиозных войн во Франции.

232

Генрих II (1519–1559) — сын Франциска I, наследник французского престола.

233

Элеонора Австрийская (1498–1558) — старшая сестра Карла V, бывшая супруга короля Португалии Мануэля, после смерти которого был заключен ее брак с Франциском I как одно из условий Камбрейского мира.

234

Карл II Орлеанский (1522–1545) — французский принц, сын Франциска I от первого брака с Клод Французской (1499–1524). Скоропостижно скончался в возрасте 23 лет, заразившись чумой в боевом походе. Его отца не стало два года спустя.

235

Куаутемок (около 1500–1525) — последний тлатоани (титул правителя самостоятельных городов) в государстве ацтеков. Был казнен конкистадорами. Считается национальным героем Мексики; Монтесума II (около 1466–1520) — последний император ацтеков.

236

Кетцалькоатль — пернатый змей, одно из главных божеств пантеона ацтеков; Тлалок — ацтекский бог дождя, грома, а также сельского хозяйства, огня и юга; Ильяпа — бог грома и молний в мифологии инков.

237

Строки Клемана Маро (1496–1544) из переведенного им на французский язык сочинения Эразма Роттердамского «Девица, отвергающая брак» (в сборнике диалогов «Разговоры запросто»).

238

Жан де Сен-Морис (не позднее 1499–1555) — посланник Карла V при дворе Франциска I.

239

Аток — полководец, во многих источниках назван родным братом Уаскара, в ходе гражданской войны инков был захвачен в плен и погиб от руки Чалкучимы; имя на кечуа означает «лис»; Тупак (Топа) Атао — также командующий военными силами Уаскара и, по некоторым источникам, его брат; после поражения в сражении против армий Чалкучимы и Кискиса его судьба остается неизвестной.

240

Неразборчиво. Примечание автора хроники.

241

Антинсуйу — юго-западная провинция империи инков.

242

Религиозное движение в Западной Европе, зародившееся в XII в. и подвергавшееся жестоким гонениям, особенно в XVI–XVII вв. Его последователи проповедовали идею «евангелической бедности».

243

Аллюзия на Тридентский собор, продлившийся с 1545 по 1563 г. и утвердивший основные догматы христианства.

244

Семьи Пацци и Альбицци участвовали в заговорах против членов семейства Медичи с неблагоприятными для себя последствиями.

245

Макиавелли Н. «История Флоренции». Книга вторая, часть XXXIV. Перевод Н. Рыковой.

246

Скоронконколо известен как пособник Лоренцаччо в покушении на Алессандро Медичи.

247

Баччо Валори (1477–1537) — флорентинский политический деятель, был папским уполномоченным и губернатором Флоренции; Франческо Гвиччардини (1483–1540) — флорентинский мыслитель, историк, политический философ, автор «Истории Флоренции»; Филиппо Строцци-младший (1489–1538) — флорентинский политический деятель, кондотьер, банкир; в 1534 г. отправился в изгнание из-за конфликта с находившимися у власти представителями семейства Медичи, затем организовал военный поход на Флорен-цию, попал в плен и умер в заточении.

248

Екатерина Медичи (1519–1589) — королева Франции, супруга Генриха II, мать Маргариты де Валуа (1553–1615), «королевы Марго», и одна из ключевых фигур в событиях Варфоломеевской ночи 24 августа 1572 г.

249

Алькальд — городской судья в средневековой Испании.

250

Лопе де Руэда (около 1505 — около 1565) — испанский актер и комедиограф, чаще всего обращался к комичным сюжетам из обыденной жизни.

251

Здесь и далее в текст включены скрытые цитаты из романа Мигеля де Сервантеса Сааведры «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский»; при цитировании частично используется перевод Н. Любимова.

252

Два яблока — здесь: округлые утолщения на древке посоха. Посох с двумя яблоками, размещенными на разных уровнях, был непременным атрибутом пилигримов, направлявшихся к могиле апостола Иакова в городе Сантьяго-де-Компостелла.

253

Доменикос Теотокопулос — имя, данное при рождении живописцу Эль Греко (1541–1614).

254

Падишах — титул монарха в некоторых странах Ближнего и Среднего Востока.

255

Эскопета — гладкоствольный карабин (дробовик), широко использовался стражами порядка в Новой Испании (испанских территориях в Латинской Америке) в XVII–XIX вв.; колесцовый замóк — механизм в виде колеса с насечками, высекающий искру для воспламенения порохового заряда в огнестрельном оружии; был распространен в XV–XVII вв.

256

От исп. bandolero — разбойник.

257

Диего де Урбина (середина — 2-я половина XVI в.) — испанский капитан, под командованием которого Мигель де Сервантес участвовал в битве при Лепанто — морском сражении, произошедшем 7 октября 1571 г. в Патрасском заливе с участием сил Священной лиги (коалиции католических государств) и Османской империи.

258

Либо церковь, либо моря, либо дворец короля (исп.).

259

Либо церковь, либо моря, либо дворец короля (исп.).

260

Алессандро Фарнезе (1520–1589) — итальянский кардинал, известен как покровитель искусств.

261

Общество Иисуса — орден иезуитов.

262

Пий V (в миру Антонио Микеле Гизлиери, 1504–1572) — папа римский с 1566 г., идеолог и вдохновитель антитурецкой Священной лиги.

263

Селим II (1524–1574) — одиннадцатый султан Османской империи.

264

Лев XI (в миру Алессандро Оттавиано Медичи, 1535–1605) — папа римский с 1605 г., скоропостижно скончался на 28-й день своего понтификата.

265

Капудан-паша — титул командующего флотом Османской империи; Себастьяно Веньер (Sebastiano Venier, 1496–1578) — венецианский дож, военачальник и дипломат; Альваро де Басан (1526–1588) — испанский адмирал, маркиз, в битве при Лепанто командовал резервной эскадрой; Маркантонио II Колонна (Marcantonio II Colonna, 1535–1584) — кондотьер, адмирал, представитель старинного итальянского рода; в битве при Лепанто командовал флотом Папской области.

266

Хуан Альварес Мальдонадо (около 1524–1612) — испанский конкистадор, участник колонизации территорий инков; Гаспар II де Колиньи (1519–1572) — французский адмирал, государственный деятель, командовал силами гугенотов в религиозных войнах во Франции, был убит в ходе Варфоломеевской ночи; Джованни Андреа (Джанандреа) Дориа (1539–1606) — внучатый племянник Андреа Дориа, командующий генуэзским флотом; Филиппо ди Пьеро Строцци (1541–1582) — сын флорентинского кондотьера Пьеро Строцци (около 1510–1558), находившегося на французской службе, двоюродный племянник Екатерины Медичи. Погиб в морском сражении с испанцами у Азорских островов; Улуч Али (имя при рождении — Джованни Диониджи Галени, 1519–1587) — корсар итальянского происхождения, обратившийся в ислам, попав в плен к пиратам. Позже — адмирал, паша Алжира и Триполи. Упоминается в романе Сервантеса о Дон Кихоте.

267

Генрих I де Бурбон-Конде (1552–1588) — принц крови, последователь кальвинизма, командовал силами протестантов в религиозных войнах.

268

Потоси — крупнейшее месторождение серебра в Южной Америке, активно разрабатывавшееся в XVI–XVIII вв.

269

Парафраз названия главы XX первой части романа «Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский»: «О доселе невиданном и неслыханном подвиге, какого ни один славный рыцарь на свете не совершал с меньшею для себя опасностью, чем доблестный Дон Кихот Ламанчский».

270

Иеронимо де Мендоса (умер после 1607) — португальский историк, участвовал в колонизаторской кампании, которую Португалия пыталась вести в Северной Африке, побывал в марокканском плену. Автор книги «Iornada de Africa» («Африканская экспедиция»), посвященной этим событиям.

271

Сэр Фрэнсис Дрейк (1540–1596) — английский капитан, вице-адмирал на службе у королевы Елизаветы I (1533–1603), награжденный рыцарским титулом. Помимо участия в военных кампаниях, занимался каперством, то есть захватом недружественных торговых судов, чаще всего — испанских.

272

Флейт — парусное трехмачтовое грузовое судно, созданное в конце XVI в. в Голландии.

273

Здесь и далее цитируются изречения, которыми оформлен плафон библиотеки французского писателя и философа Мишеля де Монтеня (1533–1592) в его фамильном замке близ Бордо. Грек прочел цитату из элегий Феогнида Мегарского (570 до н. э. — 485 до н. э.).

274

Квинт Гораций Флакк. «Послания». Перевод Н. Гинцбурга.

275

Слова, начертанные в библиотеке Монтеня, не обнаруживаются в канонической Книге Екклезиаста, однако ссылка на них есть в «Опытах» Мишеля Монтеня (том II, глава XII: «Принимай, говорит Екклезиаст, за благо вещи такими, как они представляются тебе и видом и вкусом своим повседневно, все остальное выше твоих познаний», Перевод Ф. Коган-Бернштейн).

276

Чимальпопока II (годы жизни неизвестны) — по некоторым сведениям, сын Монтесумы II.

277

В текст этой главы включены скрытые цитаты из труда Мишеля Монтеня «Опыты». При цитировании используются фрагменты переводов А. Бобовича, Ф. Коган-Бернштейн, Н. Рыковой.

278

«Новелла о беседе собак» — одна из вещей, входящих в сборник Мигеля де Сервантеса «Назидательные новеллы»; «Театр чудес» — пьеса его же авторства.

279

Чолула — индейский город в Мексике.

Content

Бине Лоран Цивилиzации

Предисловие

Часть первая Сага о Фрейдис Эйриксдоттир

Часть вторая Дневник Христофора Колумба (фрагменты)

Часть третья Хроники Атауальпы

Часть четвертая Похождения Сервантеса

Примечания