Евгений Южин

Инженер. Часть 5. Феникс

1

* * *

Что-то происходило. Несмотря на то, что занятия никто не отменял, несколько лекций были сорваны неявкой преподавателей. Молодые практикантки, заменившие маститых профессоров, ничего вразумительного сказать не могли. Преподаватель общей анатомии, мрачная неулыбчивая скелле, явившаяся, к удивлению студенток, на практические занятия, отмахнулась от вопросов — мол, не ваше дело. Куратор группы исчезла и не появлялась уже пятый день. Ходили самые дикие и нелепые слухи. Болтали, что его величество при смерти, пока он лично не объявился на очередном дворцовом приеме. Судачили, что будет война, но не могли договориться, с кем и почему. Те, кто поумнее, предполагали, что исчезновение высшего преподавательского состава как-то связано с закрытием главной обители Ордена в Арракисе и срочным отъездом в неизвестном направлении Старшей сестры. Еще более запутывало ситуацию то, что сам город жил как ни в чем не бывало, и непонятное напряжение, витавшее в университете, не выходило за пределы узкого мирка высших скелле.

Фар и Онора недавно перешли на выпускной курс и, наконец-то, лишились опеки личных наставников. Теперь девушки были почти настоящими скелле и им позволялось то, о чем не могли и мечтать младшие сестры. Последние были уверены, что уж кто-кто, а отпрыски настоящих аристократических семейств, пусть и не из древних, к тому же без пяти минут представительницы настоящей касты избранных, должны быть в курсе непонятных событий. Они постоянно атаковали подруг то прямыми и неуклюжими требованиями, то тончайшими дипломатическими маневрами, в конечном счете сводившимися к одному — выведать, что происходит. В немалой степени этому способствовало то, что Фар, распознав очередного разведчика, неизменно принимала отрешенный и загадочный вид, отвечала как будто заученно и неохотно, что только убеждало того в их информированности. На самом деле они знали не больше, чем остальные. Даже те из них, кто были сестрами во всех смыслах — не только скелле, давшими присягу Ордену, но и послушницами обители — терялись в догадках. Единственное, что было достоверно известно девушкам: Старшая сестра и большая часть руководства Ордена покинули Арракис.

Несмотря на свой высокий статус, подруги по-прежнему не могли свободно оставлять территорию интерната, где проживали все студенты независимо от их происхождения. Во многом дружбе способствовал тот факт, что в небольшой комнате, жавшейся к угловой башне интернатской галереи, они провели вместе долгие пять лет с тех пор, как была определена их судьба и их сочли достойными того, чтобы продолжить обучение. Хочешь не хочешь, но ты обречен стать близким человеку, с которым разделяешь жилье и общее занятие долгие годы. Если бы не их дар, то вряд ли Фар — отпрыск благородного семейства с давним аристократическим прошлым, что было сразу же видно по длине ее имени, — подружилась бы с Онорой, которая, хотя и принадлежала к аристократии, но статусом пожиже — ее семья относилась к тому вечно кипящему слою низших аристократов, который постоянно пополнялся новыми членами или терял старых в зависимости от удачливости, а по большей части финансового положения семейных предприятий. Дар, доставшийся им по рождению, должен был навсегда уравнять их, определив их принадлежность к высшей закрытой касте общества Мау, но, как это чаще всего и бывает в жизни, даже если ты скелле, это скорее повод укрепить положение твоей семьи, чем безвозвратная потеря для нее. Пожалуй, лишь истинные сестры, давшие обет, обретали новую семью — Орден. Хотя надо признать, мало кто из них принадлежал от рождения к благородному обществу, несмотря на то, что чаще всего это были сильные и талантливые скелле.

По старинному правилу, все студентки после заката солнца обязаны были находиться на территории интерната. Теплые длинные вечера и ночи Арракиса способствовали тому, что с наступлением темноты все шесть дворов закрытой для посторонних территории превращались в вечно бурлящий жизнью женский клуб. Несмотря на все усилия кураторов, остановить или хотя бы упорядочить это движение еще никому не удавалось. От этого страдали не только пожилые тетки, служившие надзирателями над этой стихией, полной молодости и нерастраченной энергии, но и сами студентки, возжелай кто-нибудь из них отгородиться от докучливого внимания коллектива. Аристократическое происхождение давало подругам минимальную защиту, сводящуюся по большому счету к видимому соблюдению правил этикета: вломиться в их комнату без разрешения обитателей было бы оскорблением. Однако общее напряжение, царившее последнее время в университете, разогревало стихию этого замкнутого мирка, грозя прорвать последние условные преграды, защищавшие подруг. Все это привело к тому, что девушки буквально наслаждались дарованной новым статусом выпускниц привилегией посещать крыши угловых башенок, откуда открывался обзор манящего переливающимися огоньками города.

Ночь была темная. Облака, набежавшие с океана, закрыли звездное небо. Город уже утих — не гуляли подвыпившие компании, не переливался бегущими огнями хорошо видимый сверху речной порт. Лишь городская стража, легко определяемая по характерному свету магических светильников, вычерчивала замысловатые маршруты на потемневших проходах между домами. Три широких кривоватых аллеи, почти настоящие улицы — редкость для Мау — вели от порта сквозь живую темную ткань столицы куда-то прочь, во тьму. Ровным рядом бусин на черном бархате обозначал себя единственный здесь мост через великую реку, отвечавшую ему цепочкой дрожащих отсветов. Да еще по одной из аллей медленно полз запоздавший караван повозок. Все. Темно и тихо. Больше шума доносилось со двора интерната, чем с простора огромного города, — какие-то возгласы, обрывки разговоров, стуки дверей.

Девушки молча стояли в темноте, наслаждаясь этой тишиной, когда внизу скрипнула дверь, ведущая наверх. Интересно, кто бы это мог быть?

Нежданная гостья не торопясь поднялась по узкому проходу и повисла светлым, перехваченным по талии полосой тьмы силуэтом над чернотой крыши, помедлила пару мгновений — девушек коснулось движение искусства сильной скелле, и они узнали ее. Куратор!

— Вас нетрудно найти, — вместо приветствия объявила гостья.

— Добрый вечер, — синхронно поклонились подруги, ощущая некоторое возбуждение. Куратор никогда не приходила просто так — раз она появилась, да еще и в такое время, значит, у нее есть веские причины. И причины эти, скорее всего, так или иначе связаны с неразберихой, царящей последнее время.

— Добрый, — согласился силуэт и не спеша приблизился к парапету, всматриваясь в далекую цепь огней на мосту.

Девушки замерли. Несколько дней они тщетно пытались отыскать эту скелле. Они были переполнены вопросами, но именно сейчас понимали, что время для них не пришло. Если они понадобились, то куратор сама все расскажет.

Впрочем, их ожидания оправдались лишь отчасти. Благородная Орост, как звали скелле, повернулась к подругам.

— Занятия на завтра для вас двоих отменяются. По распоряжению Ордена из всех групп выпускников выделяются по паре самых сильных студенток. Завтра вы будете сопровождать меня в городе и делать то, что вам велят.

— И что нам велят? — машинально спросила Фар.

— После завтрака отправляйтесь в порт на набережную и ждите меня там около главной лестницы.

На несколько мгновений повисла пауза, которую с непонятным вздохом разорвала сама Орост:

— Вопросы?

— Куратор, что происходит? — вмешалась Онора, забыв об этикете.

Орост отвернулась, разглядывая темноту, поводила рукой по парапету, как будто смахивая с него невидимую пыль.

— Не знаю. — Немного помолчала и добавила: — Завтра кто-то важный для сестер прибывает в город. Кто — так и не удалось выяснить. Нас используют как усиление. Мы должны будем следить за порядком и пресекать.

— Чего пресекать? — почти хором вырвалось у девушек.

— Чего скажут, то и будем! — с какой-то злостью ответила скелле. — Я сама толком не знаю. Скажу вам так: без меня вообще ничего не делайте. Даже если какая-нибудь скелле велит вам — не делайте. За вас я отвечаю, а не эти сбрендившие сестры!

Было ясно, что говорит она сейчас о монашках. Давнее недовольство и даже иногда противостояние, которое существовало между теми и обычными скелле, прорвалось наружу, но Орост не стала себя одергивать — видимо, источником всего непонятного был именно монастырь, который категорически не желал посвящать в суть происходящего обычных членов Ордена, одновременно безжалостно руша во имя неясных целей привычный уклад жизни последних.

Повисшая после слов куратора тишина была вновь прервана Онорой:

— Но что-то же они объясняют? Не просто же так говорят: идите, мол, гулять по набережной.

— Все, девочки. Отправляйтесь спать. Завтра все узнаем. Повторюсь только еще раз: ни во что не лезьте без меня!

— Да во что лезть?! Мы что, городскую стражу подменять должны?

Куратор дернула головой — должно быть, поморщилась, но в темноте этого не было видно.

— Причем тут стража — люди не наше дело. Что они вам? Главное — никого из благородных не зацепить, а так хоть всех там положите, чтобы не мешались.

— Так серьезно? — вырвалось у Фар, почему-то ощутившей подзабытый уже страх.

— Не знаю. Надеюсь, что нет. Но сестры, которые знают, что происходит, боятся до ужаса. Но не говорят. Мы для них как прислуга! — вновь со сдерживаемой злобой из Орост вырвалось что-то внутреннее.

Она повернула голову на притихших подруг, те вновь ощутили шевеление искусства рядом, и добавила:

— Никому не слова! Тем более о нашем разговоре. Спросят, отвечайте: приказ Ордена. Точка.

— Куратор! — вырвалось из Фар, когда Орост быстрым шагом направилась к лестнице.

Но та не остановилась и не ответила, лишь махнула рукой — завтра.

Ночь прошла беспокойно. Сначала пришлось отбиваться от студентов, каким-то образом пронюхавших о визите, затем долго и мучительно бессмысленно обсуждать странный приказ Ордена, пытаться заснуть, таращась в темноту и слушая беспокойную возню соседки в своей кровати. Завершилось это раздражающим стуком в дверь, вырвавшим из объятий только под утро пришедшего неглубокого сна. Наскоро позавтракав, подруги выскочили за ворота интерната, едва только хмурая и вечно недовольная чем-то тетка открыла их.

Уже рассвело. Девушки шли знакомой дорогой между отдельными зданиями, большими поместьями, напоминающими крепости, и срастающимися в общую труднопроходимую массу мелкими домишками портовых рабочих. Несмотря на все усилия властей, они прорастали тут и там в районах города, тянувшихся вдоль реки, как деревья туа, выпускавшие свои многочисленные отростки везде, где по каким-то причинам погиб населявший опустевшее место благородный лес, и образующие компактные и совершенно непроходимые заросли. Если бы не нервное предвкушение, они чувствовали себя по-настоящему празднично. У них был абсолютно законный повод прогулять надоевшие занятия, и не просто так, но и, возможно, поучаствовать в самой гуще таинственных событий, назревавших в Арракисе.

Река распахнулась простором и прохладой, луч поднявшегося над далекими горами светила погладил пока еще ласковым теплом лица. Далекий правый берег прятался в утреннем тумане, но многочисленные лодки и баржи уже расползались по водной дороге по своим делам. Набережная шевелилась массой народа, стремящегося главным образом в одном направлении — к порту. В отличие от предыдущего дня наступающий обещал быть ясным и жарким. Формально девушки еще не стали настоящими скелле, но встречные уже чувствовали их природу и, несмотря на обязательную для университета униформу — ненавидимые всеми студентками длинные темные накидки поверх платья, аккуратно огибали, кося взглядами, высокомерную парочку молодых волшебниц, целеустремленно шагающую вместе с толпой.

Куратор нашлась там, где и договаривались — недалеко от центральной лестницы, широкой каменной полосой очерчивающей берег напротив самых почетных причалов. Суетливый, кипящий жизнью порт раскинулся еще дальше — там темнела сплошная масса водоплавающих посудин, зримо демонстрирующая ток жизни большого города. У протянувшихся ровной щеткой плавающих причалов напротив главной лестницы стояли лишь несколько сонных яхт да разгружался пассажирский паром, обслуживавший несколько больших островов на реке, которым не посчастливилось оказаться в стороне от моста. Девушки поздоровались с Орост. Еще довольно молодая скелле явно нервничала и едва ответила на их приветствие, постоянно осматриваясь. На широкой полосе набережной ничего особенного заметно не было. Разве что вдали виднелась парочка таких же, как и они, знакомых студенток с другого факультета в сопровождении своего куратора. Пока девушки обсуждали, каким образом те умудрились обогнать их, ведь Фар и Онора покидали интернат первыми, едва только распахнулась неширокая калитка, ведущая наружу, как рядом словно из воздуха появился молодой паренек, ловко выскочивший откуда-то из городских глубин. Протянув куратору крохотную трубочку записки, он не говоря ни слова рванул, маневрируя среди негустого потока пассажиров парома, по направлению к знакомой троице.

Орост молча прочла записку, что-то прошипела недовольно и обернулась к подругам.

— Остаетесь здесь. Ждете меня. Ни во что не вмешиваетесь, ничего не предпринимаете, кто бы вас об этом ни просил. Ясно?

— Ясно, — кивнула Онора.

— А зачем нам тогда здесь стоять? — с невинным видом поинтересовалась Фар.

— Чтобы не потерялись, — ледяным тоном ответила куратор и, ничего больше не говоря, зашагала к ближайшему проходу между парочкой богатых купеческих усадеб, высокие крыши которых украшали пестрые цветные коньки, вторящие тех же цветов флагам, развешанным по углам зданий.

— Чего делать будем? — спросила Онора Фар, рассматривающую таких же студенток в отдалении, куратор которых, в отличие от Орост, никуда не ушла, а стояла у ближайшего парапета, что-то высматривая на реке.

— Не знаю, — рассеянно ответила та, в свою очередь всматриваясь в изгиб реки, уходящей в многочисленные рукава начинающейся ниже дельты, протянувшейся до недалекого океана.

— Ух ты! Я знаю эту яхту! — воскликнула Онора, заметив появившийся оттуда длинный хищный силуэт, увенчанный неожиданно светлой, почти белой надстройкой.

— Еще бы, — согласилась Фар. — Уры.

Сказала и почувствовала легкое недовольство. Несмотря на то, что ее семья принадлежала к тем, кто участвовал в выборах монарха, то есть фактически могла бы и сама претендовать на то, чтобы ее представитель был избран, Фар всегда точно знала, что им никогда не преодолеть этот призрачный рубеж. Причиной тому была кровь. Формально равная в правах аристократия, тем не менее отчетливо делилась на белых и черных. Черными называли немногочисленных потомков древних владык Мау, сохранивших темный цвет кожи первых переселенцев с таинственной прародины. Распределение ролей между ними отчетливо иллюстрировала непреходящая мода на глубокий загар среди основной части так называемой белой аристократии.

Яхта стремительно приближалась, не обращая внимания на многочисленную мелочь, торопливо убегавшую с ее курса. Внизу раздались крики — паром, до того неспешно грузившийся на своем законном причале, отдавал концы. Не успевшие запрыгнуть пассажиры бежали вприпрыжку по лестнице, им кричали, поторапливая, матросы причальной команды.

— Чего это они засуетились? — спросила, не ожидая ответа, Онора.

— Может, все из-за них? — с сомнением проговорила Фар, разглядывая красивое судно, ходко поднимавшееся против течения.

То прошло выше, и на мгновение подумалось, что яхта Уров шла не в Арракис, но нет — резко развернувшись, она словно зависла на минуту на месте, сверкая белой надстройкой в лучах низкого солнца, и уже медленно и не спеша двинулась прямо к девушкам, точнее, причалам, раскинувшимся у их ног.

— Фар! — дернула подругу за рукав Онора. — Нам кричат.

Та повернулась. Парочка таких же, как и они, студенток, уходила с набережной. Сопровождавшая их немолодая скелле что-то выкрикнула и махнула рукой, явно призывая их присоединиться. Девушки, не сговариваясь, подняли руки в ответ, но и не подумали подчиниться. Приказ их собственного куратора был однозначен — оставаться на месте и не выполнять ничьих распоряжений. Суровые годы тренировок и ежечасной дрессуры вбили в них безусловное подчинение командам старших. Поэтому подруги и не думали двигаться с места.

Было заметно, что еще несколько групп молодых женщин, как правило, по трое, оставляли набережную. Значит, они сюда пришли не одни. Уходящих было отчетливо видно, так как людская толпа не соприкасалась с ними, неосознанно стараясь держать дистанцию до опасных скелле. Все это движение началось, как только стало ясно, что яхта Уров не минует Арракис. Неужели весь сыр-бор из-за этого? Что такого в этих Урах?

Девушки переговаривались, рассматривая приближающееся судно. Стали заметны люди на палубе и на мостике. Большей частью — команда, но высокая фигура, застывшая на носу, могла принадлежать только одному человеку — главе семьи Ур, старому Саму.

Подруги не испытывали никакого беспокойства — ласковое утро, отсутствие присмотра, осознание правоты своих действий, точнее, бездействия, и потенциально любопытное зрелище, что еще надо? Это как сходить в кино, пока твои товарищи протирают юбки на скучных лекциях, и все это на совершенно законных основаниях!

Причальная команда внизу торопливо перебежала на соседний пирс, приготовившись встречать флагманское судно одной из древнейших аристократических семей Мау. Возможно, матросы что-то знали, так как они, вопреки обыкновению, вели себя почти торжественно, замерев у причальных тумб в ожидании швартовки.

Фар недоумевала. Семья Ур исчезла из поля зрения столичного общества около восьми двадцаток назад. До Фар доходили какие-то невнятные слухи о дочери Сама, о ее исчезновении и внезапном возвращении через много лет. О распутном образе жизни, который та вела, даже позволив себе завести для развлечений личного муна — волосатого, как животное, представителя далекого горного племени. Сестры пресекали такого рода сплетни, и Фар не придавала им большого значения, тем более что такие истории были далеко не в новинку. Особенно, если дело касалось по-настоящему красивых женщин. А Ана — так звали дочь Сама — была предметом зависти многих. Фар никогда ее раньше не видела и надеялась, что она окажется на яхте. Тогда, перед исчезновением, об Урах шептались, но Фар относила те сплетни к политике, которой интересовалась мало, и, кажется, напрасно.

Яхта скучно и обыденно ошвартовалась. Сбросили сходни. Старый Сам, не покидавший своего места до тех пор, пока вся суета не закончилась, скрылся в надстройке. Было заметно, что аристократ поседел, его волосы приобрели какой-то серый, стальной оттенок, резко контрастировавший с темной кожей.

«Никакие они не черные, — подумала внезапно про себя Фар, — так, темная оливка в лучшем случае». Когда впервые за всю свою жизнь с девяти лет, с тех пор как ее забрали скелле, она отдыхала у родителей год назад, то загорела, пожалуй, даже темнее.

Мгновение спустя на палубе появился Сам в сопровождении целой процессии. Десяток личных телохранителей или охранников сбежали на пирс и прогнали с него зевак и причальную команду. Следом за ними на очищенное пространство спустился глава семейства. За ним, без сомнений, шла она — Ана. Фар, забыв про этикет, во все глаза уставилась на незнакомку, разглядывая ее.

«Пожалуй, недоброжелатели были правы — если бы рядом со мной ходила эдакая скелле, я бы тоже не вытерпела», — подумала Фар.

От стройной темнокожей красавицы с высоким непослушным узлом волос на прекрасной голове исходили волны опасности и недоступности. Фар знала, что та очень сильная и талантливая скелле, но, увидев ее вживую, буквально ощутила это. Касание сильного мага почувствовала и Онора — они вместе вздрогнули, когда темные глаза Аны впились в их лица. Впервые стало не по себе — это был взгляд человека, готового убить в любое мгновение. Точнее, даже не так — это был взгляд скелле, приготовившейся убить. Минуту они стояли ни живы, ни мертвы — противостоять опытному мастеру им было не под силу.

Ана внезапно холодно улыбнулась, ее взгляд оставил забытых на берегу студенток, и девушки выдохнули. Сами того не замечая, они не дышали все это время.

«Зачем вообще охрана при такой дочери, — подумалось Фар. — Она же способна зачистить эту лестницу от всего живого одним движением мысли».

Сошедшие на берег было двинулись вперед и вновь остановились. Разглядывая скелле, девушки поначалу не обратили внимания на идущую следом за Аной женщину с ребенком на руках. Но та сама обозначила ее важность, дождавшись замешкавшуюся служанку. Стало ясно, что последняя, вероятно, кормилица и ребенок на ее руках — ребенок Аны.

У нее есть ребенок?! От кого?! Фар была в курсе, что после возвращения пропавшей гулены ее бывший муж расстался с ней. Это как раз было понятно. Удивительно, как он вообще терпел столько лет ее отлучки. Но когда она притащила с собой свою волосатую игрушку, если это, конечно, было правдой, то тут ее, очевидно, спас только статус и личное искусство скелле. Фар не знала подробностей, но предполагала, что семье Ур, должно быть, недешево стоил этот скандальный развод. Вот так интрига! Фар была уверена, что все столичное общество озаботится в ближайшее время одним вопросом: чей это ребенок? Уж не волосатого ли муна?!

Процессия вновь остановилась. Сам и Ана, обернувшись, ждали кого-то, охрана, выстроившись на берегу, напряженно следила за зеваками, кормилица поправляла что-то в шевелящемся свертке на руках. Вдоль борта яхты проскользнула высокая фигура. Молодой, абсолютно лысый мужчина со странными чертами лица и, кажется, даже без бровей на нем, улыбаясь, легко сбежал по сходням и беззаботно подошел к заметно расслабившейся скелле. «Ага, а вот и папаша», — подумала Фар и удивленно обернулась, когда стоящая рядом Онора, о которой она почти забыла, выдохнула:

— Это он!

— Кто? — задала Фар совершенно дурацкий вопрос.

— Мун!

— Какой еще мун? — уставилась на незнакомца Фар, отлично понимая, о ком говорит ее подруга. — Мун же волосатые, как козлы.

— Это он! — каким-то задушенным шепотом повторила Онора так, что стало понятно, она знает что-то, о чем до сих пор не поделилась с подругой.

Процессия вновь двинулась, устремляясь с пирса на широкую лестницу, где ее поджидала неизвестно откуда появившаяся городская стража. Цель последней, очевидно, была не в охране прибывших, а прямо напротив — в охране окружающих не в меру любопытных жителей от могучей скелле, чье недовольство могло наделать много бед.

Девушки остались на месте, провожая взглядами пришельцев. Фар уже поджала губу, намереваясь устроить немедленный допрос подруге, едва только та оторвется от созерцания беззаботно шагавшего лысого парня, вертевшего головой от любопытства. Было очевидно, что странный незнакомец никогда в жизни прежде не видел такого большого и красивого города. Его взгляд на мгновение задержался на Фар, он добродушно улыбнулся, всмотрелся в нее на секунду и внезапно нахмурился, а в нем мелькнуло что-то, что испугало Фар больше, чем очередное касание искусства скелле. Девушке показалось, что на мгновение вместо симпатичного, хотя и со странными, какими-то узкими чертами лица — они напомнили ей лица древних, хотя те были поголовно темнокожими, а этот был еще более бледный, чем сама Фар, — появился другой человек, сосредоточенный, суровый и полный такой же готовности убивать, как и сама Ана. Хотя нет — он готов драться, но не убивать. Не было в его внезапной настороженности отстраненности убийцы — только готовность сражаться. А еще в его взгляде было какое-то методичное, деловитое любопытство, как если бы он видел не только Фар, но и ее семью, ее судьбу, ее призвание. И сейчас оценивал девушку на непонятных, с неизвестными мерами, а потому пугающих весах. Ана что-то сказала ему, его взгляд метнулся и вновь стал таким же, как прежде, — любопытная деревенщина, восхищенная богатством и масштабами столицы Мау. Вот только теперь Фар знала определенно: он не то, что ей кажется. И, может быть, и его деревня, или откуда там Ана его вытащила, не то, что она себе вообразила.

2

Квартира, где мы жили, досталось жене от родителей. Это была старенькая панелька, видевшая если не последних мамонтов, то охотников на них — точно. Я проснулся с ощущением, что совершенно выспался, но продолжал валяться с закрытыми глазами, пытаясь разобраться в какой-то нелогичности пробуждения. Завтра мне на работу — в этом я был совершенно уверен, но почему-то не мог вспомнить, как я лег спать и почему так рано проснулся. Тусклая лампочка настенного светильника горела — значит, супруга еще не ложилась. Когда же я успел выспаться?

Приоткрыв почему-то заслезившиеся глаза, я таращился какое-то время на ровный белый потолок, гадая, куда делась тонкая трещина на нем, так раздражавшая мою половину. В доме непривычно тихо. И даже не в доме — вообще было непривычно тихо. Москва тихонько гудела даже самой глубокой ночью, временами взрываясь лязгом цепей припоздавшего мусоровоза или ревом дырявого глушителя ночного джигита. Здесь же царила неестественная для громадного мегаполиса, битком набитого людьми и машинами, тишина. Лишь отчетливо хлопали по стеклам порывы несильного ветра, о котором забыло предупредить всезнающее МЧС.

Рывком вскочив, я завертел головой. Наша кровать стояла в дальнем углу комнаты, противоположную стену которой занимал выход на стандартную лоджию — универсальное утепление городского жилища, по совместительству склад для разнообразного малонужного хлама. И сейчас ветер хлопал и шипел отнюдь не там, где ему полагалось. Оглядевшись, я обнаружил, что нахожусь в небольшой квадратной комнате, наша кровать, как и полагается, стоит в углу, но вот только противоположную стену вместо выхода на балкон украшала солидная, по виду из темного дерева дверь, а окно, точнее, окна, окаймляли целый угол помещения за моей головой. На стене напротив кровати — лампочка. Неяркий шарик, похожий на светодиодный светильник, который купила супруга на распродаже в Икее, только на неожиданно изящном подвесе в виде красивой женской руки, блестящей бронзой.

Ничего не понимаю! Это не гостиница и не больница. Стены комнаты до самого высокого потолка отделаны светлыми и темными панелями из чего-то похожего на дерево, пол закрыт огромным красочным ковром, рядом со светильником у стены — некий предмет мебели, напоминающий гибрид стола и комода, слишком изящный и замороченный для отеля, который я мог бы себе позволить, и уж точно совершенно неуместный в больнице. Рядом — красивое легкое кресло с непривычной геометрией, но даже по виду удобное и прочное. Рамы окон, явно деревянные, набраны мелкими прямоугольными ячейками, что само по себе — наглый вызов зарвавшегося нувориша веку стеклопакетов, металла и пластика. Где бы я сейчас ни очутился, это было роскошное по моим меркам помещение. Пережив незадолго до этого капитальный ремонт квартиры, я отчетливо представлял, сколько могли стоить владельцу такие капризы. Да за одни только эти стены, если, конечно, это не последнее достижение химической промышленности, можно было бы отремонтировать всю нашу двушку!

Я вскочил на ноги. Голова закружилась, повело в сторону, я застыл на несколько мгновений, пережидая странную слабость. Ноги отказывались держать и, борясь с внезапно навалившимся ознобом, я плюхнулся задом на широкую кровать. Что происходит? Так это что, все-таки больница? Да нет — чушь! Может, какой-нибудь навороченный санаторий? Да за какие такие заслуги?!

Я давно уже сделал свой выбор — работа с людьми, коммерция и вся остальная гуманитарщина вызывали смертную скуку и отвращение, несмотря на то, что именно там и ковались богатство и успех. Возясь с железками или просчитывая очередную модель, я погружался в тот мир, который признавал меня своим. Именно там я был по-настоящему счастлив и свободен. Однако и плату за это приходилось отдавать сполна — пока мой закадычный школьный товарищ достраивал трехэтажный особняк под Москвой, не утруждая себя высокой математикой при расчетах себестоимости колбасы, я жался с женой и ребенком в крохотной квартирке на окраине, откровенно считая, что нам сильно повезло. Моделирование сложных газодинамических процессов при покидании изделием контейнера никак не помогало справиться с внезапно возникшим первым сентября или отремонтировать не вовремя развалившуюся помпу на отходившем свое автомобиле. И хотя в последние годы дела немного поправились и нам даже удавалось понемногу откладывать, я ясно осознавал, что мир больших денег безжалостно умчался прочь.

Интерьер комнаты, в которой я проснулся, был мне чужд. Мало того, что он, должно быть, стоил сумасшедших денег, так еще и был выдержан в каком-то нарочито историческом, незнакомом мне стиле. Чего стоили только эти деревянные, темного полированного дерева рамы. Или эта изящная женская рука, на ладони которой покоился шарик неяркой лампочки. Она была покрыта темной коричневой патиной, в натуральном происхождении которой я ничуть не сомневался, и оттого, казалось, принадлежала темнокожей женщине, прятавшейся за деревянной панелью.

Озноб перестал колотить, улеглась легкая тошнота, и я решился повторить попытку. Подняться удалось на удивление легко, и уже не обращая внимания ни на что иное, я устремился к окну. Снаружи было темно, я сам отражался в мелком остеклении неясным силуэтом. Заметно, что где-то за пределами моего поля зрения горели лампы. Их желтоватый свет лежал на длинном ряду чего-то, похожего на черепичное покрытие высокой стены или забора, бегущего ниже моих окон и терявшегося во тьме, но самих светильников видно не было. Больше ничего, никаких подробностей. Разве что несколько крупных звезд, кажется, висели за обманчивым отблеском стекла, намекая на ничем не стесненное пространство вокруг. Где бы это ни было, это не Москва!

Развернувшись, я осмотрелся еще раз. Смятая кровать, пустая комната. Поискав глазами выключатель или розетку, я с удивлением обнаружил полное отсутствие каких-либо электроприборов, кроме уже упомянутого светильника. Странно. Может быть, они не вписывались в замысел дизайнера и их спрятали. Я видел в сети ролики, где розетки вылезали из стола по желанию хозяев. И хотя по капризу богатого заказчика дизайнеры могли вообще отказаться от всех примет цивилизации, мне в это все же не верилось. Это было все равно как перерезать всякую связь с внешним миром, во что верилось с трудом.

Где мои вещи? И почему на мне такие странные трусы? Простая, крашеная в один цвет ткань и фасон напоминали мне армейскую молодость и никак не вписывались в роскошную и вместе с тем скудную обстановку, хотя я чувствовал, неуловимым образом с ней связаны.

Гибрид стола и комода был единственной целью, достойной немедленного обследования. Я уже немного пришел в себя и двигался достаточно уверенно. Еще раз оглянулся на окно за спиной — там ничего не изменилось, лишь слабый ветер лениво проверял остекление на прочность. Сквозило из дальнего угла комнаты, и, осознав это, я на мгновение растерялся. Окно за спиной, дверь — напротив, а дует каким-то ровным устойчивым потоком, хотя и слабым, еле заметным, из-под плинтуса, если не из-под пола, накрытого мягким, но тяжелым ковром. Отмахнувшись от очередной несуразности — их и так было более чем достаточно, я двинулся к комоду. По пути провел рукой по подвеске или подставке светильника — ровная гладкая поверхность прохладного металла, поблескивающая желтыми уголками изящная кисть. Я тронул шарик лампочки, и тот неожиданно качнулся. Он что, не закручен в патроне? Такая изящная, на грани искусства вещь, и болтающаяся на проводе лампочка? Ну, слава богу, я, по крайней мере, дома, в России! Взявшись за лампочку, попытался пристроить ее понадежней и опешил от неожиданности — никакого провода не было! Шарик оказался просто шариком, лежавшим на бронзовой ладони! Сейчас он, не обратив ни малейшего внимания на мое бесцеремонное вмешательство, все так же мягко светил в моей руке, тень от которой заплясала по стенам комнаты пугающими темными полотнищами.

На батарейках, что ли? Шарик был холодный — какой бы источник света ни прятался внутри, но он должен быть весьма эффективен. Яркий свет не давал разглядеть подробности. На ощупь ничего похожего на выключатель не обнаружилось, как и какого-нибудь шва, который, по идее, должен был разделять лампочку на половинки. Сквозь удивление пробилось ощущение себя как бесцеремонного гостя, который за спиной отвернувшихся хозяев позволяет себе заглядывать в чужие шкафы, и я торопливо положил шарик на место. Тени одобрительно успокоились. На мгновение я застыл в нерешительности. До того мне не приходило в голову, что содержимое длинного комода сложной формы мне, очевидно, не принадлежало. Могу ли я рыться в нем? С другой стороны, а где мои вещи?

В большом ящике сверху обнаружился странный набор, на мой взгляд, мусора. Какая-то картонка, камешки, небольшая шкатулка, короткий жезл или рукоять от чего-то непонятного. Ничего, что я мог бы назвать своим. Не пытаясь даже разглядеть содержимое, я аккуратно закрыл ящик. Интересно, но остальная часть весьма вместительного предмета мебели оказалась совершенно пуста.

Первое возбуждение медленно отступало, и организм напомнил о себе естественной надобностью. Почему-то я заглянул под кровать, но там было пусто. Во всей комнате ни воды, ни еды, ни удобств, лишь растерянный я в несуразных трусах. Очевидно, надо проверить дверь. За ней должны находиться люди, которые должны помочь и, главное, должны знать, как я сюда попал. Меня не смущала даже очевидно глубокая ночь, царившая за окнами.

Деревянная панель на стене слева от входа привлекла чем-то мое внимание. Я, уже догадываясь, что произойдет, надавил на нее и угадал — щелкнуло, и ровная темная доска выступила из общего строя стены, обозначив еще одну дверь. За ней прятался самый настоящий туалет, освещенный очередным шариком света, на этот раз лежавшим в неглубокой плошке, торчащей из стены немного выше моей головы. Растопырив руки в дверном проеме, я с удивлением рассматривал содержимое уборной. Светлые, почти белые стены, глубокая ниша справа, в которой поблескивало большое зеркало, раковина под ним, у дальней стены устройство, не вызывающее сомнений в своем назначении, однако совершенно мне не знакомое. Все детали, кроме стен, потолка и пола, — цвета темного дерева, да, похоже, они и вправду сделаны из него. Даже раковина под нишей. Пол немного отличается по виду от стен. Я наступил на него — по ощущениям такое же дерево, только очень светлое. В углу помещения обнаружилась ослепительно белая утка — тоже непривычного облика. Мне было ясно назначение каждого предмета, но совершенно точно я никогда в жизни ничем подобным не пользовался. Отсутствовали даже привычные мелкие детали, вроде сливного отверстия в раковине, вместо которого была ровная темная доска с неширокой щелью по краям, или кнопки унитаза. Последний, вообще, был странен — что-то вроде закрытого табурета с изящными закругленными формами, без малейшего намека на крышку, и с поблескивающей бронзой раковиной в нем. Едва я ступил на пол, как в мою спину толкнулся легкий поток воздуха — очевидно, заработала вентиляция. Однако ни шума от нее, ни каких-то видимых признаков ее присутствия я не обнаружил. Возможно, та узкая полоса по периметру потолка не просто декоративный элемент, а еще и вентиляционное отверстие. Терпеть, как это часто бывает, внезапно стало невозможно, и я шагнул вперед, намереваясь использовать главную достопримечательность этого музея диковинок. Фигура, метнувшаяся в зеркале, заставила вздрогнуть и замереть.

Это был я! Я узнал себя, несмотря на то, что никогда не брился налысо. Приблизив лицо, я не удержался от мата:

— «Гулящая девка»! «Остолбенеть»! Что за «непонятное и неприятное явление»?!

Я был не просто лыс, у меня вообще отсутствовала всяческая растительность не только на голове, но и на теле. Лишь легкий пушок крохотных ресничек каким-то чудом уцелел на глазах. В остальном я выглядел совсем неплохо — куда-то растворился привычный жирок, мускулатура, правда, тоже усохла, но жилистые длинные мышцы отлично вписывались в новый, как будто высушенный силуэт. Замерев над раковиной, я рассматривал себя, понимая, что мое вчера должно сильно отодвинуться. Такие изменения не происходят за несколько часов. Если бы это было возможно, моя половина душу бы отдала за такой опыт. Интересно, решилась бы она на такое, если бы ценой за это были ее волосы? Я нахмурился — внезапно сообразил, что не помню, как ее зовут. Хуже того, почему-то меня это не взволновало. Еще хуже, я точно знал, что мне завтра на работу, но эмоции по этому поводу отсутствовали совершенно! Меня это почему-то не трогало!

За стеной в отдалении послышались человеческие голоса. Похоже, меня услышали. Я жаждал общения, я желал, чтобы мне немедленно объяснили, что произошло, но прямо в данный момент это был бы перебор. Мне надо прийти в себя. На двери туалета с обратной стороны обнаружилась бронзовая ручка — какая-то мания на бронзу, и я торопливо потянул за нее. Немного еще постояв у зеркала, уселся на удобный теплый табурет и замер. Собраться с мыслями мешала загадочность окружения. Как, например, спускать воду в этом чуде техники? Или я вот вижу кран над раковиной, но ничего, чтобы его открыть, нет — никаких тебе вентилей, рычажков или чего-то подобного. Не хотите же вы сказать, что он работает, как в общественной уборной — от сенсора? И где, чтоб ее, туалетная бумага?!

Во входную дверь аккуратно постучали. Я не знал, как поступить. Казалось глупым и неуместным кричать из туалета: входите, мол. И я промолчал. Через несколько мгновений, по-видимому, дверь открыли, потому что хорошо слышный близкий голос спросил что-то непонятное с отчетливыми вопросительными интонациями. Блин! Я за границей!

Не найдя ничего лучшего, я бросил:

— Подождите, пожалуйста.

Тем не менее меня, видимо, поняли — все затихло.

Наконец, я нашел деталь, не вполне вписывающуюся в логику интерьера — под правой рукой на табурете обнаружился небольшой шарик. Он никак не реагировал на мои попытки сдвинуть его как окончание спрятанного рычага, но, когда я наклонился, пытаясь его рассмотреть, и нечаянно потянул, тот сдвинулся, под моим седалищем кто-то глубоко вздохнул, там хлопнуло. Я вскочил. Поверхность бронзовой чаши внутри, между прочим, с полностью отсутствующим сливом, была девственна чиста, и, кажется, даже суха — никаких следов моих усилий. Экспериментируя, я опять потянул за шарик — никакой реакции. Сил на то, чтобы проверять работу устройства, как говорится, в боевой обстановке, больше не было, и я решил сосредоточиться на раковине.

Вид лысого мужика повторно вогнал меня в ступор, и вместо исследования заморской техники я замер, рассматривая свое отражение. Не похоже, чтобы меня брили. Выглядело так, как будто волосы просто перестали расти. Ну, по крайней мере, один плюс есть: не надо бриться.

Во входную дверь вновь постучали, по-видимому, открыли, не спрашивая моего разрешения, и женский голос на незнакомом языке произнес:

— Домагилия?

— Минуту! — отозвался я, не зная, что делать. Постоял, приходя в себя и тщетно ощупывая кран, в конце концов решил, что, по крайней мере, мне помогут помыть руки, и открыл дверь.

Незнакомая невысокая женщина с округлым лицом и прямыми черными волосами счастливо заулыбалась, как будто мое появление из местного сортира доставило ей неподдельную радость. Странно, но хотя я впервые в жизни ее видел, эмоционально я тоже ощутил радость и доверие к ней. Как если бы встретил старую добрую знакомую. Последняя весело затрещала, беззастенчиво трогая рукой мою лысую грудь. Я улыбался, сам не зная чему, и пытался понять, на каком языке она говорит. Наконец, она прервалась, явно ожидая моего ответа. Пришлось честно признаться:

— Извините, я вас не понимаю.

Лицо женщины приобрело озабоченное выражение. Последовала новая серия вопросов, в ответ на которые я отрицательно мотал головой. Радость на лице незнакомки скомкалась — она была явно озадачена, и, воспользовавшись паузой, я потащил ее к раковине.

Женщина как-то вмиг изменилась и стала напоминать врача, серьезно и терпеливо выслушивающего что-то бормочущего больного. Сообразив, чего я добиваюсь, она обыденно и механически, явно думая о чем-то своем, подняла руку и сдвинула то, что я считал полочкой под зеркалом. Потекла вода, и я посчитал, что поиски мыла можно будет отложить на потом. Помыв руки, уже самостоятельно закрыл кран — вода, кстати, была холодная — и замер. Женщина, негромко комментируя что-то, открыла дверцу на стене, которую я совершенно не заметил, и протянула обычное полотенце. Я поблагодарил ее, вытирая руки, и попутно отметил, что ткань полотенца не имеет ничего общего с привычной мне фабричной продукцией, ставшей в двадцать первом веке одинаково узнаваемой во всем мире. Хоть бы этикетка какая-нибудь была! Это же капитализм — надо постоянно отмечать свою продукцию, а то не приведи господи спутают вас с конкурентом.

Незнакомка проводила меня к кровати, непрерывно пытаясь что-то меня спросить. В ответ я лишь разводил руками и тряс головой, глупо улыбаясь. Я по-прежнему был ей рад, хотя и не понимал почему. Я видел ее первый раз в жизни. А такое лицо я бы запомнил наверняка. Если бы меня попросили обозначить ее не то что предполагаемую национальность, а даже и расу, я бы растерялся — азиатка с характерным толстым и темным, практически черным волосом, с европеоидным узким прямым носом и большими глазами, со слабым эпикантусом, пигментация кожи выше, чем у белых, лицо уплощенное, но с выраженным подбородком. То есть непривычная мне смесь, которую я бы точно заметил.

Жестами показал, что хочу есть. Она о чем-то переспросила, потом устало махнула рукой и, развернувшись, направилась к двери. Все это время, напряженно вслушиваясь в ее речь, только в этот момент я сообразил, что слово «Илия», которое я постоянно слышал, — это мое имя, Илья. Я воскликнул от неожиданного открытия, женщина обернулась и машинально спросила:

— Что-то еще?

Я разинул рот от изумления — я ее понимал. Незнакомка, видимо, заметила что-то в моем лице.

— Что случилось?

— Да то и случилось, что я вас понимаю.

Она нахмурилась.

— Есть? Пить? — И повторила слова жестами.

Только тут сообразив, что говорю на русском, я махнул рукой в сторону кресла — садись. От напряжения заныл затылок, снова повело, как тогда, когда я только вскочил с постели, но все было тщетно. Я не мог выдавить из себя ни одного слова. Я понимал, что она говорит, но слов не помнил и сказать, соответственно, ничего не мог.

Подошедшая к креслу, но так и не опустившаяся в него незнакомка вновь заговорила:

— Ты понимаешь, что я говорю?

По-моему, спрашивала она по инерции, уже не веря в другой ответ, кроме отрицательного. Было забавно видеть, как вытянулось ее лицо, как она замерла, внезапно увидев мое энергичное кивание головой.

— Но я не понимаю, что ты говоришь! — вырвалось у нее.

Я развел руками. А потом старательно, аккуратно повторил за ней только что произнесенную фразу. Запоздало сообразил, что звучит она двусмысленно и замахал рукой, демонстрируя, что это не то, что я имею в виду, а всего лишь урок, простой повтор, и повторил снова. Чувствуя неправильность собственной речи, неровный строй, неправильные интонации и акцент, я морщился. Что за хрень?! Сам знаю, что говорю неправильно, а как правильно, не знаю! Я протянул руку моей хозяйке — помоги.

— Я понимаю тебя, — улыбаясь ответила та.

И я, как ученый попугай на жердочке, сидя в трусах на разобранной постели в таинственном заграничном санатории, затараторил:

— Я понима тебя. Я понимау тебя. Я понимаю тебя.

3

Заговорить так и не получилось. Конечно, я быстро ухватил главное: «да», «нет», «стоять», «говори». Но в моем исполнении слова звучали чуждо и непривычно. Уверенный, что никогда раньше не знал этот язык, тем не менее я его прекрасно понимал. Более того, я чувствовал, что женщина говорит с небольшим акцентом. Не то чтобы язык был для нее не родным, скорее все выглядело так, как будто она родилась и выросла далеко от тех мест, где учил его я. Вот тут-то и была самая большая загадка.

Краткая история, бегло поведанная мне незнакомкой, которую, как я позже выяснил, звали Сурдара, окончательно выбила почву из-под моих ног.

Это не санаторий и не больница. Это мой дом. Я — Илия, я — хозяин. Хозяйка вместе с сыном и Владыкой уехали на север. Я живая легенда — человек, который сражался с какими-то скелле за жизнь Аса — моего сына. Владыку зовут Сам. Хозяйка — Ана, моя жена и тоже великая скелле. И уже заговорщическим шепотом, с оглядкой на дверь: я — эль. Самый настоящий!

После этой информации Сурдара долго испытующе смотрела в мои глаза. Пришлось соответствовать — хмуриться, делать вид, что не время и не место обсуждать такое. Удалось отбиться — не было никакого желания соглашаться с чем-либо, о чем у меня нет ни малейшего понятия.

Окольными путями выведанное «где» помогло мало.

— Как где? А-а! В поместье Владыки. Ну, к северу от Арракиса, в «соури». — Пауза, мое «где?». — Где Арракис? На Дону, где же еще?

Окончательно добила меня фраза: «Тебя спасла Хозяйка. Ана привезла тебя на яхте Владыки из-за океана. Ты очень сильно болел, а может, и не болел — кто вас, элей, знает, но теперь, похоже, скоро поправишься».

Я что, в Америке? Или в Австралии? Никак не мог вспомнить имя моей жены, но был уверен, что ее точно зовут не Анна. Пользуясь моим замешательством, Сурдара выскочила из комнаты и пару минут спустя — я все это время сидел, уставившись в темное окно, и пытался нащупать хоть какую-то связь между собственными воспоминаниями и этой безумной историей — она вернулась с миской незнакомой каши и самой настоящей деревянной ложкой.

Под потоком информации, в которой я уже даже не пытался разбираться, настолько она была мне чужда, быстро смолотил оказавшуюся необыкновенно вкусной сладковатую кашу с кусочками каких-то по виду макарон кисловатого вкуса.

Сурдара откровенно радовалась моему аппетиту и, когда я закончил, внезапно хлопнула в ладоши.

— Совсем забыла! Прости, хозяин Илия. Здесь в столе — твои вещи. Не все, конечно. Но Хозяйка сказала, что это самое ценное, что есть у тебя.

Она выдвинула уже знакомый мне ящик, и я честно кивнул, показывая, что узнал их.

— Утром принесу одежду. Вода на столе. Если что-то понадобится, просто крикни — я сплю чутко. Не переживай — буду немедленно. Теперь, если Илия не против, я бы пошла, — устало и вопросительно она смотрела на меня. — Надо выспаться.

Только тут я заметил, что моя собеседница держится из последних сил. Это я чувствовал себя выспавшимся, а для нее, похоже, была глубокая ночь. Я замахал руками, отправляя ее, уверяя всем своим видом, что со всем справлюсь — я же эль, а на самом деле торопясь избавиться от рассказчика, каждым новым словом вгонявшего меня в пучину фрустрации. И это было на самом деле так. Я хотел знать, как здесь очутился и что произошло, а вместо этого получал все новые загадки. Понемногу нарастало внутреннее напряжение и даже раздражение. Желаете еще порцию фантастического бреда? Нет, спасибо! Достаточно.

Проводя Сурдару, я выглянул за входную дверь. Интересно, но психологически я чувствовал себя как бы ограниченным в перемещении. Причина была банальна: трусы — моя единственная одежда. За дверью обнаружилась уходящая вниз и вверх шахта лестничного пролета и пара небольших боковых коридоров. Знакомые шарики-светлячки не вполне справлялись с освещением, и лестничные марши тонули в сумраке. Сурдара направилась куда-то вниз, я постоял минуту, прислушиваясь и разглядывая окружение. Все тот же стиль — много дерева, изящные, хотя и простые формы деталей отделки, довольно широкие марши лестниц. Меня ждал комод, и я вернулся.

Говоришь, это мои самые ценные вещи? Вот ими и займемся.

На единственном предмете мебели, кроме кресла, обнаружилась небольшая подставка под светящийся шарик, на которую я до того не обратил никакого внимания. Длинная бронзовая ножка бокала заканчивалась ложбинкой с лепестком, закрывавшим ее сверху, — очень удобно. Шарик, покинув женскую ладонь, уютно расположился в отведенном месте, закрытый от моих глаз бронзовой завитушкой, освещая лишь поверхность стола — получилась настоящая настольная лампа.

Итак, что тут у нас? Вот первая самая ценная вещь — картонка. Взяв ее в руки, я сразу почувствовал, что ошибался, — картонка оказалась довольно жесткой, миллиметра три толщиной, и скорее всего была сделана из какого-то пластика. Ровная, почти белая поверхность, никаких деталей или надписей, лишь аккуратный прямоугольник черного цвета в углу. Я перевернул ее, и пульс резко подскочил, руки задрожали — и не потому, что вся обратная сторона была занята солнечной панелью — я узнал ее по характерному очень темному цвету с синеватым отливом и тоненьким, едва видимым под светом чудо-шарика прожилкам токопроводящей схемы. Я едва не заорал от восторга, так как на самом краю мелким шрифтом, почти сливающимся с задником этого устройства, был напечатан QR-код, название неведомой мне компании, сакраментальное «Made in PRC» и еще цифры и буквы — вероятно, модель устройства. О том, что это такое, у меня не было ни малейшего понятия. Но вся толщина картонки намекала, что солнечная панель на заднике никак не была ее главным функционалом. Если есть электричество, то его надо немедленно использовать. Подумав это, я с аккуратной нежностью бережно положил картонку задником вверх под свет лампы. Ясно, что она не заменит могучего солнца, но, если он хотя бы пискнет, у меня будет шанс разобраться, что это.

Следующей на свет появилась небольшая карточка размером со стандартную кредитку и практически такой же толщины. Одна сторона ее оказалась идентичной по виду передней части картонки — почти белый пластик без каких-либо деталей. Зато на обороте обнаружилась куча информации. Во-первых, русский текст заглавными буквами сообщал, что у меня в руках «Сириус». Переливающаяся радугой голограммы огромная звезда в углу разбрасывала свои лучи по темному заднику, украшенному россыпью звездного неба, и, по-видимому, должна была обозначать именно его. По нижнему краю шла длинная шкала с непонятной надписью — «Рецикл». Между ними раскинулась шахматная доска из таинственных значков без подписей, среди которых, мне показалось, я узнал символ беспроводной сети, компаса и часов. Значение остальных иероглифов оставалось загадкой. И что с ним делать, с этим «Сириусом»? Чем дальше, тем все страннее и страннее. Я инженер — техника всегда привлекала мое внимание, неважно, относилась ли она к моей специальности или просто была очередной новинкой материальной культуры человечества. Но никогда раньше ничего подобного я не видел, несмотря на то, что эти «картонки» выглядели как обычные потребительские устройства — чего стоили, например, значки без подписей, намекавших на их общеизвестность.

Оставшееся содержимое ящика поставило меня в очередной тупик. Пара камешков, похожих на кварц, но идентичной треугольной формы, набор разных кристаллов, залитых чем-то похожим на смолу, — аккуратные шарики, напоминающие янтарь с запутавшимися в нем насекомыми, только более светлый, почти прозрачный, еще несколько кристаллов, аккуратно упакованные в коробочке. Там же, в коробочке, или в маленьком ящичке, как угодно, обнаружились в отдельной ячейке и совершенно разрушенные остатки. Я попробовал на язык знакомый белый порошок — соль, соль обыкновенная, она же поваренная. Химическая формула нужна?

Вы смеетесь?! Это мое самое ценное имущество?! Жезл вообще оказался простой палкой со слабым и ненадежным зажимом на конце. Да что же это такое?!

Начала болеть голова. Не решаясь пока трогать единственную оставшуюся у меня надежду — картонку с солнечной панелью, я встал. Дико болели мышцы спины и шеи. Вероятно, долгая отключка не прошла даром и достаточно оказалось банального возбуждения, чтобы я начал разваливаться. За окном ничего не изменилось. Если бы я был в наших привычных широтах, то решил бы, что такая долгая тьма могла висеть над Москвой только зимой. Однако хлипкая конструкция в одно стекло намекала на теплый и комфортный климат этого места. Какие-нибудь тропики? Я уже готов был поверить в это после рассказа о путешествии моей тушки через океан.

Мысли мешались, я вышагивал по комнате, вертя головой и вращая руками, пытаясь расслабить судорожно сжатые мышцы спины. В конце концов удалось сосредоточиться на языке — по крайней мере, тут была пища для размышлений, а не пустое перекатывание в голове бесконечных вопросов. Кося взглядом на картонку с солнечной батареей, загоравшую под неярким светом лампочки, — так и подмывало схватить ее и не отпускать, настолько родной она мне показалась — я обдумывал строй вполне, как оказалось, понятного мне языка. Я не лингвист, но по крайней мере один иностранный язык знаю — английский, хотя он для меня больше хобби, чем реальная необходимость. По той же причине — то, что это хобби, а не реальная нужда — я больше знал о языке, чем собственно язык. Носители, с которыми мне доводилось общаться, почти никогда не делали мне комплиментов о моей речи, безошибочно, хотя иногда и не сразу, угадывая иностранца, неизменно изумлялись количеству подробностей и загадок, которые я им сообщал об их собственном языке. Сейчас, на своем дилетантском уровне я пытался понять, к какому типу относится этот язык. Некоторые фразы отдавали аналитическим строем, в других слова обрастали какими-то служебными окончаниями, префиксами. Чем-то он мне напоминал германские языки, как я их себе представлял, местами даже казался близким нам — славянским или, может быть, балтским. Но вы видели лицо этой женщины? Мне трудно допустить, что она была хоть как-то связана с Европой, разве что Сурдара — потомок каких-нибудь эмигрантов или метис, как часть населения центральной Америки, например. Это, кстати, объяснило бы и ее странный облик, действительно напомнивший мне индейцев. И тут рассказ о путешествии через океан встал, как кусочек пазла, на свое законное место — точно, я где-то в латинской Америке!

Сразу же стало легче. Даже спина, похоже, расслабилась. Уверенными движениями человека, вновь обретшего точку опоры, я подошел к столу и поднял картонку. Глаза полезли на лоб — на обратной стороне того, что первоначально я принял за какую-то канцелярскую приблуду, висел аккуратно прорисованный синий значок аккумулятора с крохотным красным треугольничком на дне и цифрами — 1 %. Это — планшет! Но, боже! Я не мог не слышать о подобном экране! Что-то похожее на электронную бумагу, только цветное. Конечно, я уже видел обзоры устройств с цветной бумагой в сети. Но те блеклые и безумно дорогие образцы ни шли ни в какое сравнение с этим великолепием! Аккумулятор выглядел просто напечатанным типографской краской на бумаге. А я отлично помнил, что, как теперь стало ясно — экран до того был девственно чист. Перевернув планшет, я попытался прочесть наименование китайского бренда — набор согласных, перемежаемый редкими «i» и «j». Как это читается — бог его знает!

Я поводил пальцем по значку аккумулятора, и пониже его нарисовался аккуратный крестик. Ткнул, экран мигнул, и я с радостью прочел на простом и понятном, великом и могучем, что «Аккумулятор разряжен, для продолжения работы немедленно зарядите батарею», после чего экран мигнул еще раз, и всякое изображение пропало.

Есть! Я вернулся! Осталось дождаться, когда устройство зарядится и я обрету все, что мне надо, — где я нахожусь, связь, любую информацию!

Руки тряслись. Подсунув устройство под свет лампочки, я проверил, не появилась ли картинка аккумулятора на экране, — нет. Ну, ничего! Теперь осталось набраться терпения. Рано или поздно я получу все, что мне надо. Терпение, Илья, терпение! Но каков же девайс?! Не более трех миллиметров толщиной, с автономным питанием и фантастическим экраном! Быть может, моя отключка продолжалась дольше, чем я думаю? И за эти, может быть, недели или даже месяц никому не известный китайский производитель создал шедевр? Я возбудился от вида нового устройства посильнее, чем когда обнаружил себя лысым и голым неизвестно где.

В голове некоторое время крутились абсолютно неуместные фантазии о вариантах устройств, которые можно будет создать на основе такой технологии. Постепенно я успокоился и, как говорится, вернулся к реальности. Пока планшет заряжается, надо бы чем-то заняться. Несмотря на то, что на мне только трусы, чувствовал себя я вполне комфортно, лишь немного беспокоило постоянное ощущение странного сквозняка, который к тому же немного сместился и дул почти из-под пола. Ладно, Сурдара сказала, я хозяин. В таком случае может хозяин позволить себе каприз и выйти покурить наружу в трусах? Не знаю, как тут у них, но ночь в любом случае должна быть на моей стороне — прикроет, если что. Гораздо больше меня смущало то, что я был бос.

За дверью ничего не изменилось — сумрачно и тихо. Ступени были покрыты ковром, и я спускался бесшумно, как привидение. Площадка этажом ниже, показалось, выглядела попроще. Исчез ковер на ступеньках, интерьер по стилю не изменился, но стал как будто более прямолинейный, более функциональный: вместо изящных лепестков, на которых лежали знакомые шарики света, — простенькие плошки, вместо сложных составных балясин — скучные прямоугольные планки. Еще пролет, и я оказался у большой двери. Аккуратно потянул за нее. Освещенный тусклым желтым светом огромный двор прятался за массивными створками. Тихо и пусто. Пользуясь этим, я вышел наружу.

Последний раз, когда я был на улице, шел дождь, стояла темная и промозглая поздняя осень. По моим личным часам прошло всего ничего, а снаружи царил другой мир. Тепло, легкий ветерок, несущий непривычный запах и ощущение близости большой воды. Огромный двор, окруженный со всех сторон галереей, за ограждением которой прятались многочисленные двери и окна. По углам — большие массивные башни, верхние этажи которых украшены просторными окнами. Похоже, что все строения, включая башни и галереи, покрыты черепицей. Вдали через двор — большая арка, ведущая куда-то в темноту.

Я сделал несколько шагов вперед. Двор был покрыт большими квадратными плитами с плохо различимым в тусклом свете узором. Источником света служили четыре столба с крупными светящимися шарами, которые, на мой взгляд, не справлялись с обширным пространством, едва обозначая странную фигуру в середине — темный силуэт то ли сарая, то ли большого ящика на ножках. Наплевав на тусклый свет фонарей, ярко светили многочисленные звезды. Я засмотрелся — давно не видел такого ясного и такого звездного неба. Куда-то затерялась Большая Медведица, но кто его знает, как оно тут, за океаном. Может, я вообще ниже экватора — в другом полушарии.

Погуляв по двору, ничего интересного не обнаружил, обычный хозяйственный скарб, вроде каких-то корзин, метел, лопат и прочей утвари. Правда, появилось ощущение, что я в какой-то лютой глубинке, настолько предметы повседневной жизни — довольно грубые, едва ли не самодельные — противоречили передовому планшету, валявшемуся в моей комнате, или вот этим, например, странным лампочкам, светившимся без всякого видимого подключения к сети. Абсолютно непонятная ситуация! Как если бы меня похитил какой-нибудь наркобарон с приветом — вот понадобился ему русский инженер для опытов — и увез в глубинку какой-нибудь Колумбии, на ферму своего дедушки, где даже нормального электричества нет.

Глупая фантазия отчаявшегося сознания неожиданно нашла странное подтверждение — приблизившись, я обнаружил, что посреди двора покоится не что-нибудь, а самодельно слепленный, как говорится, из говна и палок, очень грубый корпус то ли вертолета, то ли самолета. Скорее вертолета. Кабина вертолетного типа с коротким хвостом и большим открытым дверным проемом, при этом никакого намека на двигатель или несущий винт. С другой стороны, крыльев тоже нет, как и места для их крепления. В темноте невозможно разглядеть внутренности, но, похоже, там было пусто. Остекление отсутствовало, и кто-то аккуратно прикрыл окна этого недоразумения брезентом.

Ну точно! Колумбийская мафия ищет инженера, который достроит сей пепелац до летабельного состояния, чтобы переправлять доверчивым американским гражданам дары благодатной природы. Строят же они подводные лодки в самом деле.

Немного смущало лишь то, что самолеты совершенно не моя специальность. Я, конечно, инженер и теоретически могу построить все что угодно, однако простые соображения целесообразности и разумности требовали воровать не всех подряд, а предварительно хотя бы наведя справки.

Меня совершенно не смущал идиотизм нелепых фантазий. Они, по крайней мере, давали какую-то точку опоры, позволяли окончательно не сойти с ума. Я готов был поверить чему угодно, лишь бы там присутствовали минимальные признаки логики.

Интересно вот еще что: все мои воспоминания были немного смазанные, как будто они — давно прошедшие дни, и этому полностью соответствовали эмоции. Я был совершенно равнодушен к тому факту, что завтра точно прогуляю работу, меня мало волновало имя жены, которое я почему-то даже и не пытался вспоминать. Одновременно я искренне радовался Сурдаре, хотя видел ее впервые в жизни, и совсем не удивлялся такой долгой ночной тьме, как будто уже привык к ней. Когда женщина принесла мне кашу, я обрадовался незнакомой мазне, как будто чувствовал, что она мне понравится, и мне было наплевать на то, что меня, возможно, похитили. Сейчас, стоя рядом с бескрылым уродцем, я почему-то испытывал чувство жалости, такое острое, что его невозможно было объяснить ничем из того, что я знал.

В длинном ряду нелепостей нет-нет да и всплывал странный сквозняк, который, стоило мне о нем подумать, обнаруживался тут как тут. Вот и сейчас, стоя в полутьме рядом с уродливой заготовкой летательного аппарата, я отчетливо ощущал слабую прохладу, идущую откуда-то из-под земли. Причем она еще более сместилась, как будто сквозняк медленно вращался под моими ногами.

— Ты кто такой? — негромкий, но жесткий мужской голос раздался за спиной.

От неожиданности я вздрогнул и обернулся — немного в отдалении стоял незнакомый мужчина в возрасте с характерными чертами лица. «Очередной индеец», — подумал я. Убежденность, что я в Центральной Америке, если не в Южной, еще более укрепилась.

— Глухой? Или говорить разучился? — угрожающе спросил он.

Мужчина медленно двинулся ко мне. По характерным повадкам сразу же определялся всечеловеческий типаж незнакомца — охранник. Я и рад был бы ему ответить, но из головы вылетел даже тот скудный набор слов, который я почерпнул из общения с Сурдарой. Я в растерянности развел руки и брякнул по-русски первое, что пришло в голову:

— Здравствуйте. Извините, я тут не местный.

— Чего-о? — явно не понял меня незнакомец, остановился, потянув из-за пояса что-то длинное, и с угрозой добавил: — Ну-ка, два шага вперед.

Пришлось подчиниться. Однако эффект оказался совершенно неожиданным и таким же нелепым, как и большинство из того, что я тут видел после пробуждения. Едва я появился в пятне света от ближайшего светильника, лицо охранника дернулось и исказилось в резкой гримасе. Я даже не сразу сообразил, что он банально страшно испугался. Охранник выронил предмет — недлинную дубинку, попятился и склонился, опустив голову и прижав руки к груди.

— Прости, хозяин. Виноват — в темноте не разглядел.

Я нахмурился. Взбаламученное его реакцией на мою скромную персону сознание готово было вывалить груду вопросов, но языковой барьер вгонял меня в оцепенение. Это чудовищно — понимаешь все, а сказать ничего не можешь. Я поморщился от досады, чем, по-видимому, окончательно добил незнакомца. Тот сжался, как будто стоял под стволом пистолета со взведенным курком.

— Позволь мне идти, хозяин.

— Какой я тебе, на хрен, хозяин? — не сдержавшись, я ответил по-русски.

Фраза на очевидно непонятном для него языке нисколько, похоже, его не удивила. Вероятно, он почувствовал, что убивать его я не собираюсь, радостно кивнул, торопливо подобрал выроненную дубинку и, пятясь как рак, боком двинулся прочь. Я невольно заметил, что, несмотря на очевидный испуг, он движется легко и бесшумно — несколько мгновений, и он буквально испарился из вида, запутавшись в тенях галерей.

Было ясно как дважды два, что он знал меня. Более того, этот явно видавший виды боец знал обо мне что-то, что пугало его до смерти. Мозг отказывался принимать новую информацию. Он словно чувствовал, что в комнате наверху меня еще ждет планшет, и пытался сохранить остатки рассудка до того, как привычная техника расставит все по своим местам.

Заснул я совершенно измотанный, когда новый день уже властвовал над имением семьи Ур. Приходила несколько раз Сурдара, приносила завтрак, учила меня словам. Точнее, я сам учился, старательно записывая то, что слышал. Кстати, ее имя было Дара. Сур — особый префикс, который чем-то напоминал нашу фамилию, но, по сути, свидетельствовал об особых отношениях носителя с семьей Ур.

Планшет оказался грандиозной подставой. В нем была такая огромная куча информации, что переварить ее за раз оказалось совершенно невозможно, и потому действовал я системно — не обращая внимания на все остальное, искал для начала ответы на самые общие вопросы: где нахожусь и какой сейчас день? Однако даже они сразу же выбили из-под моих ног ту хлипкую опору, которую я сам себе придумал. Моя гипотеза про Америку рухнула, оставив после себя зияющую дыру.

Для начала дата — 2034 год, декабрь. Ну, допустим, что из-за длительного разряда встроенная батарейка сдохла и часы планшета живут собственной жизнью. Тем более, что, как выяснилось, отсутствовали не только любые сети связи, но и не обнаруживались никакие спутники — ни наши, ни штатовские, ни китайские или европейские. Предположив, что по какой-то причине накрылась антенна спутникового позиционирования, я из чистого любопытства полез в настройки сего шедевра, чтобы получить информацию о нем самом — уж очень впечатлило меня это устройство. И здесь меня ждало нечто! В разделе «Об устройстве» было четко и без двусмысленностей заявлено: дата производства — 3 мая 2032 года!

Бред! Если допустить, что это правда, то мне должно уже быть под полтинник, а это прямо противоречило тому, что я видел в зеркале. Несмотря на немного пугающие изменения с моей внешностью — полное отсутствие волос, я выглядел даже лучше, чем вчера. То есть в том вчера, которое я помнил. Может быть, немного заострились черты, но это только сбрасывало пару лет с моего видимого возраста, и уж точно, такая уйма времени никак не могла пройти бесследно — разве что я все эти годы провел в анабиозе.

Попытка выяснить место, где я оказался, привела и вовсе к фантастическим результатам. На главном экране планшета было закреплено несколько приложений, которые, вероятно, наиболее часто использовались их владельцем — себя я им не считал, несмотря на все уверения Дары, что это мои личные вещи. Среди них «Карты» было первым и самым почетным. Я выдохнул и обрадовался, когда оно благополучно запустилось, отобразив на экране спутниковый снимок Земли. Чем-то оно напоминало старое гугловское приложение, хотя и было явно отечественного происхождения. К сожалению, из-за отсутствия связи и спутников никакой подробной информации, кроме бесполезного общего вида нашей планеты, получить было невозможно. Я даже закрыл его поначалу, но через некоторое время вернулся, запутавшись в многочисленных фотографиях и рукописных заметках. Покрутив так и сяк бесполезный глобус, я ткнул, ни на что не надеясь, в закладку «Свои карты» и надолго подвис, совершенно ошарашенный увиденным.

Владелец планшета, кто бы он ни был, использовал для создания своих карт собственную модель глобуса. Новый был гораздо меньше привычного земного, и вместо слоя спутниковых фотографий на нем использовались немного искаженные неуклюжей трансформацией фотографии какого-то помещения, похоже, мозаичного купола. Позже я нашел оригиналы этих снимков в отдельной папке вместе с фотографиями какой-то красивой темнокожей девушки и молодого растерянного парня в странной одежде. На снимках, похоже, был потолок обширного зала, украшенный этой самой картой. Нечего и говорить, что она не имела ничего общего с Землей. Следующим слоем на непонятном глобусе были нанесены многочисленные отметки, похожие на путевые точки. Кто бы их ни сделал, он изрядно попутешествовал, не только побывав на востоке, западе и даже юге основного материка, но и слетав за океан. Каждая точка сопровождалась указанием времени, магнитного азимута и еще какими-то неясными цифрами. На слое выше создатель глобуса поместил свои чертежи, исправлявшие базовую карту, собранную из фотографий. Материк за океаном на этом слое отсутствовал полностью, как и какие-либо отметки того места, куда путешествовал автор этой модели. Внимательно разглядывая его творчество, я заметил, что поездка за океан по отметкам времени заняла чуть меньше двух суток. Интересно! Такая скорость перемещения была возможна только при использовании воздушного транспорта.

Сначала я воспринял эту карту как детские фантазии. Помнится, я и сам в далеком уже детстве любил рисовать неведомые острова, подводные лодки и звездолеты. Однако по мере того, как я все более подробно изучал эту шараду, мною овладевало ощущение совершенно недетского объема работы и вычислений, проведенных этим фантазером. Было такое чувство, как если бы он пытался привязать фантастический чертеж к реальной местности, постоянно замеряя во время своих перемещений несколько параметров: время по часам планшета, времена восхода и заката на точке, магнитный азимут, еще какие-то цифры, похоже, относящиеся к дальности перелета или чего-то подобного. Кроме того, последние по времени отметки всегда сопровождались еще какими-то непонятными углами. И самое странное, во мне росло чувство гордости и удовольствия, как будто эта карта была моим личным достижением. Как всегда после пробуждения местные объекты вызывали во мне эмоции, ничем не подтвержденные в моей памяти.

Постучав, в дверь зашла Дара, как я предпочел ее называть, тем более она нисколько не возражала, и даже, как мне показалось, гордилась этим. Она принесла свежую воду в стеклянной посуде странной формы — пузатый горшок для цветов с крышкой. Погруженный в карту, я какое-то время молча таращился на нее. Она уже собиралась вновь исчезнуть, когда, осененный внезапной догадкой, я прочитал ей название, стоявшее на карте в той части, где ее владелец, похоже, частенько бывал:

— Дара, Арракис?

— Арракис? Чего Арракис? Ты уже спрашивал. На юг отсюда — недалеко. На яхте Владыки за день можно дойти. Хотя обычно он останавливается в Азуре на ночь. Чего-то еще?

— Дон?

— Я тебя не понимаю, Илия. Дон — река. На ней Арракис и стоит. Я все это тебе уже говорила! Ты, хозяин, я смотрю, в себя еще до конца не пришел. Послушай, прошу тебя — мне Хозяйка велела присматривать за тобой. — Она вопросительно уставилась в мое лицо.

Я кивнул.

— Ты, это твое дело, конечно, но, по возможности, не общайся пока с Сурами. Хорошо? — Видя, что я непонимающе нахмурился, торопливо добавила: — Суртах, отоспавшись, заявился в паб и теперь сидит там, важный, как господин, и всем желающим за порцию пастилы рассказывает, как повстречался в ночной тьме с хозяином Илией и как тот чуть не сжег его, но потом, видимо, решил, что такой хороший охранник — большая редкость. Даже похвалил, сказал: «Благодарю за службу». Нажрался уже до невменяемого состояния. Вокруг него десяток бездельников собрались — обсуждают, что теперь будет и как дальше жить.

Хотелось сказать, что никого я не хвалил, но тут я внезапно сообразил, что мое русское «Какой я тебе хозяин?» звучит на местном, хоть и отдаленно, но вполне похоже на это «Благодарю за службу». Я засмеялся и замотал головой. Не знаю, как это восприняла Дара, но общий смысл ее удовлетворил: хозяин не возражает, он доволен.

Я же, напротив, переживал настоящую ломку. Едва исчезла моя нянька, как я обратился к единственному, что, похоже, как-то соединяло меня сегодняшнего и вчерашнего — к эмоциям. Я в другом мире, возможно, на другой планете — никакого шока, никакого удивления. Точнее, новый я пытался удивиться, но как-то искусственно, как будто притворялся, как будто знал, но не хотел признаваться. Почти целый час я просидел, бездумно ковыряясь в собственном планшете, и, когда окончательно сжег оставшийся запас нервной энергии, принял если не новую реальность, то, по крайней мере, новую гипотезу — я действительно не дома. Я на другой планете. Очевидно, я здесь уже долго. Со мной что-то случилось, я во что-то вляпался и героически пострадал — потерял волосы и память. Все! Спать.

4

С высокого обрыва океан казался самим миром — гигантским синим столом, по которому ползали редкие мелкие черточки судов. С жаркими лучами местного светила сражался резкий морской ветер, несущий прохладу и пятнающий синеву моря частыми белыми барашками. Одна из черточек развернулась и ползла, безжалостно давя эти барашки, к берегу, точнее, изломанному как неглубокий фьорд заливу, служившему имению Уров морской гаванью. Уже можно было разглядеть длинный узкий корпус с одинокой надстройкой, сдвинутой на нем далеко вперед — на нос.

Прошло десять дней с того момента, как я очнулся. Я по-прежнему ничего не помнил, но уже многое знал. Планшет был тщательно изучен, все обитатели усадьбы, видевшие меня раньше, а таких немало, опрошены. Когда мне показали оплавленный кратер, оставшийся во дворе после того, как меня пыталась сжечь собственная супруга, о чем мне охотно насплетничали в благодарные уши дворовые люди, я с огромным вниманием отнесся к местной особенности — магии. Почти все время теперь я тратил на восстановление утраченных знаний и умений, используя как собственные заметки в планшете, так и постоянно экспериментируя.

Если верить моим собственным записям, источником магии на планете была настоящая черная дыра, висевшая где-то неподалеку от этой системы. Поток материи от этого объекта, точнее, той материи, которой посчастливилось его миновать, достигал Мау, искажая устойчивое равновесие. Как это ни удивительно, но местные прекрасно знали об этом. Более того, до того, как их настигла чудовищная катастрофа, навсегда изменившая развитие местной цивилизации, они успели разработать вполне рациональное объяснение местным чудесам. Древние — так они звали своих предков, считали эту теорию «новой физикой». Я долго пытался вникнуть в запись путаных объяснений по этой теме незнакомого молодого парня по имени Виутих, сохранившуюся на планшете. Но в результате отложил задачу до лучших времен — жизнь обрушилась на меня потоком более насущных и приземленных загадок, которые, в отличие от наследия далеких предков, долго ждать не могли.

Все, что я успел усвоить из этой теории, — это то, что материя, которая нас окружает, лишь отражение в нашем сознании череды случайных событий, порождаемых взаимодействием простейших элементов. Те из них, которым посчастливилось избежать поглощения уникальным звездным объектом, искажали вероятности формирования событий. Это напомнило мне, как в минувшие времена игроки в залах игровых автоматов внимательно следили за теми машинами, которые очень долго ничего не выигрывали. Считалось, что вероятность выпадения нужного события на них нарастала со временем. И хотя на самом деле изменялась вероятность только сложного составного события, они умудрялись тем не менее извлекать из этого иллюзорную выгоду.

Ветер и солнце, сверкающий океан и маленькое целеустремленное судно. Уже можно было разглядеть фигурки каких-то людей, вероятно матросов, лениво двигавшихся по палубе. Наверное, это была стремительная яхта и ее владельцы гордились своим судном, но отсюда, с обрыва, сцена выглядела почти неподвижной, и если бы не пенный след за кормой и периодически взлетавшие из-под носа яхты искрящиеся на солнце султаны воды, то можно было решить, что маленькое суденышко зависло на месте.

Источник моего собственного дара, если это можно так назвать, носил принципиально иной характер. Если верить тому, что нафантазировал забытый я, взаимодействие биологической материи и потока от черной дыры основывалось на механизме работы клеток нервной ткани — нейронов. На базовом уровне они занимались очень простой работой — накапливали энергию для передачи электромагнитного импульса, сортируя ионы разных веществ по разные стороны своей мембраны. По внешним или внутренним причинам эта энергия периодически сбрасывалась, для чего клетки открывали особые каналы, через которые, благодаря накопленной разности концентраций, устремлялся поток ионов. Для мозга это выглядело как испускание периодического импульса каждой клеткой с регулируемой частотой или по особому запросу. Но на атомном уровне ионы, например калия, ничего не знали о том, что за открывшимся рядом с ними каналом дефицит их собратьев. Их движение полностью определялось неумолимой логикой вероятностей. Черт его знает почему, но присутствие материи черной дыры приводило к искажению предсказуемой картины, и в конечном счете нейрон запаздывал с ожидаемым ответом или, наоборот, срабатывал раньше времени. Для высшего уровня сознания это имело видимые последствия. Я, например, ощущал местную магию тактильно — чувствовал ее шевеление, или дуновение самого Источника — черной дыры, притаившейся где-то над южным полушарием планеты. Это и был тот самый сквозняк, который меня озадачил после пробуждения.

Я повертел головой — кажущийся бесконечным обрыв, отделявший материк от океана, пустошь, как будто поросшая редкой серой шерстью, далекая темная полоса леса за спиной и просторно раскинувшиеся строения поместья семьи местных аристократов. Пейзаж совсем не казался инопланетным. Я был уверен, что-то похожее можно легко найти на Земле. Впрочем, возможно, опять вмешались эмоции — единственное, что соединяло меня с моей памятью. Судя по всему, я провел здесь не один год — привык.

Мое отличие от местных состояло в том, что основная часть моего организма состояла из вещества, которое я принес с собой с Земли. А значит, она не содержала в себе материи Источника. Все вероятностные процессы были однородны и предсказуемы — я был слеп и глух к магии, как и большинство женщин, и почти все мужчины здесь, на Мау — так называли они свой мир. Вещество, из которого состояли их тела, напротив, все местного происхождения. Но так как и оно было однородно, без примеси земного, то влияния Источника они, как и я, не замечали. Со временем, чем больше я здесь жил, чем больше ел и пил, можно сказать — потреблял тем или иным способом вещество, отмеченное необычной близостью, тем больше в моем организме накапливалась разница между земным и местным. В конце концов, она стала настолько существенной, что отразилась на работе нервной системы, исказив стандартные процессы, и я стал чувствовать то, что раньше мог наблюдать только через приборы или приспособления.

Еще позже, видимо, градиент достиг такой величины, что, уже совершенно непонятным для меня образом, я смог взаимодействовать с этим потоком — правда, не непосредственно. Мозг реагировал на искусство скелле — так называли местных носителей магии — или на поток, измененный движущимися в нем кристаллами. Скорее всего, и то и другое было принципиально одинаково — мозг скелле играл роль своего рода кристаллической решетки. Я же реагировал на тени, которые порождали подвижные кристаллы, обдуваемые воображаемым ветром. Непосредственное искусство, которым владели немногочисленные избранные женщины на планете, по-прежнему было мне недоступно. И кто его знает почему — то ли оттого, что я мужчина, то ли из-за моего земного происхождения.

Все эти мысли не случайно теснились сейчас в голове: приближавшееся судно принадлежало Ордену скелле — могущественной организации, объединявшей всех без исключения магов планеты. Исключения либо гибли сами без должной дрессуры и воспитания, либо их безжалостно уничтожали члены Ордена. Обитатели имения не смогли сообщить мне ничего существенного о недавних событиях, но одно они знали точно: причина, из-за которой я потерял память и волосы, — Орден. В отсутствие главной скелле семьи, до сих пор виденной мною лишь на фотографиях, — моей супруги — визит яхты Ордена не предвещал ничего хорошего. Суры, правда, по в очередной раз неясным причинам были уверены, что я с легкостью справлюсь. Если уж я чего-то такое учудил! Жаль только, что никто из них не был в курсе того, чем же я так отличился.

Стоявший рядом Сурхил, начальник охраны поместья, мрачно процедил:

— Кто-то ведь стукнул.

— Ты о чем? — я уже настолько освоился, что мог поддержать несложный разговор.

— Ясно, что им сообщили: ты проснулся. И Хозяйки нет, как назло! По твою душу, Илия.

— Если им сообщили, то Ане тоже должны были?

— Сразу же. Не сомневайся. Но только без твоего этого сарайчика она вернуться так быстро не сможет. — Сурхил покосился настороженно и на всякий случай добавил: — Извини, хозяин, никак не выучу, как эта штука летучая называется.

— Не за что. Называй ее самолетом.

— Ага. Вот я и говорю, настучал кто-то. Как бы подловить козла, — вернулся он к своему.

Если верить моим записям, аборигены попали сюда с Земли где-то в мезолите. С собой они принесли то, что было жизненно необходимо для них в то время — в основном домашний скот. На планете прекрасно прижились козы, овцы, коровы, свиньи, которые, правда, сильно отличались обликом от привычных мне. Здесь не знали домашней птицы, как и птиц вообще, у местных не было собак или кошек или были, но не выжили. Все это мне вспомнилось, когда Сурхил выругался в адрес неизвестного стукача. По понятным причинам, здесь не было ругательств, которые каким-либо образом затрагивали женщин. Ну разве что межпланетное «дура» присутствовало. Самые страшные оскорбления были связаны с наименованиями различных видов домашней скотины. «Козел», что удивительно для культуры, отделенной от Земли тысячелетиями, полностью соответствовал.

Местная биосфера оказалась удивительно приветливой к пришельцам, одарив их многочисленными неизвестными Земле благами и почти ничего не взяв в ответ. Вообще, уровень развития жизни на этой планете примерно соответствовал тем земным эпохам, когда жизнь впервые выбралась и закрепилась на суше. Существа, которые могли самостоятельно передвигаться, обитали исключительно в воде. Суша же, как говорится, почти по макушку, заросла неподвижной живой формой, отдаленным аналогом которой можно было назвать грибы. Плоская макушка обрыва, на котором мы стояли, была покрыта сероватыми кустиками, напоминавшими высушенные ветки кораллов. Из планшета я уже знал, что они все — единый организм. Точнее, все эти кустики — возвышающиеся над поверхностью грунта плодовые тела одного гигантского организма, обитающего под почвой. По совместительству, все эти отростки, от крохотных синих червячков до гигантских лесов черного цвета, занимались, вероятно, какой-то формой фотосинтеза, что однозначно все же отличало их от грибов.

Между тем судно уже миновало створ изогнутого залива. Еще немного, и скроется под скалой. Можно, конечно, прогуляться до береговой беседки, или ротонды, — оттуда виден причал, но Сурхил заявил, что это не по чину. Мне плевать на чины, но темнокожий пожилой индеец — у него была примесь древней крови — состроил такую физиономию, что я решил не травмировать его нежную психику и дождаться гостей в имении.

К тому же по такому случаю Дара настояла, чтобы я обязательно переоделся, а не шлялся по двору, как я обычно делал, в костюме бандита из Облачного края. Что такое Облачный край, я знал, но до сих пор не был в курсе, какое отношение я к нему имею, хотя и предпочел, неосознанно, одежду, раздражавшую моего заботливого опекуна. Сурдара категорически отказалась просвещать меня по этому поводу — что-то там было связанное с Аной, а Дара готова была рассказывать любые слухи и сплетни, но стоило им хотя бы отдаленно коснуться скелле, замолкала, как партизан на допросе.

Однако тут я взбрыкнул и ограничился тем, что накинул на свой «бандитский» наряд длинную темную накидку с цветами семьи Ур и вместо удобных мягких мокасин, почти тапочек, нацепил короткие сапожки, ноги в которых при местном теплом климате безжалостно прели. Ладно, цари вон какие железки на себе таскали, и все ради понтов — потерплю. Предки толк в дипломатии знали, и если так себя мучили, значит, это было необходимо и выгодно. По причине своей новоприобретенной лысины, а главным образом из-за отсутствующих бровей последние дни я привык накидывать на голову капюшон, не только защищавший от дождя, но и от солнца. Головные уборы на Мау почетом не пользовались, насколько я мог судить, разве что простолюдины частенько накрывались чем-то похожим на вьетнамские плетеные шляпы-конусы. Так что завершил я процедуру подготовки к дипломатическим переговорам, натянув на гладкую, как шар, голову капюшон под неодобрительным взглядом Дары.

Имение представляло из себя анфиладу просторных дворов, соединявшуюся арками. Мне почему-то совершенно не хотелось демонстрировать прибывшим, кто бы они ни были, мой когда-то летавший сарайчик, потому я решил, что если разговоры затянутся, то поведу гостей в большой зал, служивший Урам чем-то вроде клуба. Вот и Дара подтвердила, что это обычная практика.

Время подпирало — кто бы ни прибыл на яхте, они уже должны были забраться на береговой утес, и мы зашагали через арки. Впереди Сурхил, следом я, за мной Дара. Больше никого. Обычные Суры попрятались, соблюдая неведомый мне протокол.

— Дара, а если бы я тоже уехал, кто бы встречал гостей?

— Никто. Им бы еще на пирсе сообщили, что хозяев дома нет. До свидания.

Я от неожиданности остановился.

— Да ладно! А что, так можно?

Дара испуганно смотрела на меня. Сурхил, сделав несколько шагов, остановился и с усмешкой обернулся.

— Нельзя. Они знают, что ты здесь. Понимаешь?

— Хил, дружище, я-то понимаю. Но вот ты как объяснишь, почему приболевший хозяин кому-то, о ком и понятия не имеет, что-то должен?

— Никак. Я Сур. Мое дело — служить семье. Вели, пойду скажу, что ты не хочешь встречаться.

Мне вспомнилось азиатское понятие «потерять лицо», я вздохнул и сказал:

— Ладно. Почему нет? Пойдем, встретимся.

Не успели мы войти в соседний двор, как в арке напротив появились три незнакомые женские фигуры — пожилая, но крепкая тетка возглавляла процессию, следом, немного позади и по бокам, ее сопровождали две молодые женщины, одна — высокая и худая, вторая — плотная толстушка. Все одеты предельно скромно — длинные темные платья и странным образом повязанные вокруг головы платки, тоже черные.

— Сестры! — прошипел Сурхил и остановился как вкопанный.

Я сделал несколько шагов в одиночестве и оглянулся — Дара осталась стоять под аркой, Сурхил замер там, где остановился, мрачный как туча. Значит, отдуваться предстоит мне одному, что, учитывая мое состояние, потребует еще той дипломатии. Впрочем, гостьи никаких чувств во мне не возбудили.

Приближаясь к идущим навстречу женщинам, я заметил оплавленный кратер — так и не отремонтированное свидетельство бытовых семейных размолвок в семье скелле. «Неудачно получилось, — подумал я, — не самое ухоженное место для парадного караула и почетной встречи». Тетка, шагавшая впереди, тоже заметила артефакт и, не обращая на меня внимания, как если бы я не имел никакого значения, изменила курс, явно намереваясь осмотреть достопримечательность. Ее спутницы остановились, переглянулись и не сдвинулись вперед ни на шаг, уставившись на меня. Я пожал плечами — не очень-то вежливо со стороны гостей, но мне еще не доводилось встречаться с людьми, которые с весомым основанием считают себя хозяевами планеты, так что кто его знает, какое поведение для них естественно?

— Здравствуйте, — пришлось здороваться первым. Уши как будто заложило, точнее, в них повис тонкий комариный звон. Никакого волнения не было, и потому я озадаченно подумал: с чего бы это?

Тетка смешно оттопырила губы, покосила на меня взглядом и вместо приветствия поинтересовалась:

— Что, Хозяйке так напекло, что не вытерпела — прям тут кого-то спалила?

Разглядывая немаленьких размеров промоину в каменном покрытии, окруженную красивыми волнами в затвердевшем камне, я спокойно ответил:

— Почему же сразу спалила? Просто хотела быть убедительной.

Странно, но мои слова, похоже, удивили гостью гораздо больше, чем вид кратера, — она отвернулась от него и уставилась под мой капюшон.

— Ты кто такой?

— Вам не кажется странным интересоваться этим в чужом доме, даже не представившись хозяину? — В свою очередь, я с интересом разглядывал первую встреченную мной после пробуждения скелле.

Ничего особенного — женщина как женщина. Лет шестьдесят, седые волосы выбиваются из-под платка. Характерные для местных черты лица — про себя я стал называть их индейцами. Уверенный, хозяйский взгляд темных, почти черных глаз. Не знаю почему, но я чувствовал себя совершенно спокойным, стоя рядом со смертельной опасностью. За последнее время эмоции стали для меня почти единственным, что соединяло меня с тем, кто провел здесь несколько лет жизни, и я приучил себя доверять им.

— Я задала вопрос!

— Ну, что же, извольте, я отвечу, — не стал я упорствовать. — Меня зовут Илья. А вас, позвольте поинтересоваться?

Какое-то неясное движение мазнуло по моему лицу, тетка резко подняла руку в останавливающем жесте, обращенном к ее спутницам.

Я, не знаю почему, внезапно напрягся. Почудилось что-то знакомое, что-то нехорошее, бросило в жар. Стиснув зубы и морщась от неприятного, но быстро прошедшего ощущения, я внимательно смотрел на тетку. Она почему-то молчала, похоже, удивленная.

Мне надоели эти гляделки и неожиданно для самого себя осипшим голосом я выдавил:

— Я тоже задал вопрос, если ты не заметила!

Лицо гостьи дрогнуло, она поклонилась и отступила на шаг назад.

— Сестра Ир. — Она немного помолчала, двигая губами, и продолжила, указав рукой на своих спутниц: — Сестры Аура и Рета сопровождают меня. — Она еще немного помолчала, неожиданно улыбнулась и продолжила: — Я виновата и прошу прощения, эль Илия. Я не узнала вас. Мы ведь не были знакомы.

Я посмотрел на ее спутниц — они склонились в похожем неглубоком поклоне, не спуская с меня глаз. Старшая не посчитала нужным обозначить, кто из них кто, поэтому для меня они стали Длинной и Короткой. Если последняя смотрела едва ли не с восторгом, как если бы я внезапно оказался известным артистом, любимцем дам и юных девушек, то Длинная сверлила меня взглядом, который не оставлял сомнений в ее чувствах, — она ненавидела меня.

— Что привело вас сюда, сестра Ир? — успокаиваясь, спросил я.

— Желание переговорить с вами, эль. — Она мягко улыбалась. — Хотя надо признать, наша разведка описала вас совершенно иначе. Что странно. Вы знаете, среди сестер ходят слухи о том, что вы заросший волосами варвар — мун?

— Среди местных обитателей ходят слухи, что общение с послушницами вашей обители стоило мне всех волос. Разве разведка об этом не докладывала? — я ответил совершенно честно.

Кто бы ни была эта сестра, но это первый человек, который мог пролить свет на мою странную болезнь. Правда, я чувствовал, что сообщать ей в простоте душевной о моих проблемах не стоило, тем более признаваться в том, что ничего не помню. Попробую говорить экивоками.

Улыбка сползла с лица Ир, как будто и не бывала. Мне показалось, что сейчас она стала более естественна, что ли.

— Этот прискорбный инцидент — наша незаживающая рана. И я здесь именно для того, чтобы уверить вас, что он не будет иметь никаких последствий.

— И все? — я изобразил удивление.

Сестра Ир оглянулась на своих спутниц, осмотрела двор и ответила неожиданно тихо:

— Илия, я видела на скале у лестницы милую беседку. Если вы не возражаете, мы могли бы переговорить там и, как я надеюсь, навсегда закрыть это недоразумение.

— Странный выбор места для беседы. Я хотел предложить вам уютное помещение, где нас могли бы достойно обслужить. Но вы здесь в гостях, поэтому поступим, как вам удобно.

— Благодарю вас. Честно говоря, у нас очень мало времени. Я надеюсь, что не задержу вас надолго, а прием по всем правилам — это жуткая волокита.

— Каждая потеря имеет свой смысл, — глубокомысленно заметил я. — Но давайте не терять лишнего времени, если его действительно не хватает. Пойдемте, — приглашающим жестом я поднял руку.

Сопровождающие Ир сестры развернулись, как орудия главного калибра линкора. Длинная едва не прожгла во мне дырку, Короткая готова была украсить меня розовыми слониками. Что было хуже, я не знал и предпочел бы не проверять вовсе.

В обсуждении погоды и особенностей навигации наша компания вернулась к обрыву над заливом. Интересно, но мои Суры так и не приблизились. Я заметил лишь Сурхила, мелькнувшего у входных ворот. Сестра Ир знаком велела своим спутницам оставаться на месте, после чего мы вошли в небольшое изящное сооружение, в другое время, очевидно, доставлявшее истинное наслаждение беседой и открывающимися видами его посетителям. Но не в этот раз — дул довольно сильный ветер и поначалу мне показалось, что выбор этого места был плохой идеей. Но, видимо, я о чем-то не догадывался — сестра напротив, похоже, казалась рада ветру. Она подсела поближе и заговорила:

— Эль, вы должны догадываться, что в монастыре сосуществуют люди разных взглядов.

— Я уже догадался об этом по вашим сопровождающим.

— Они не просто сопровождающие. Они соглядатаи. Условно говоря, представители разных фракций.

— Ну, хорошо. Вы ведь приехали не для того, чтобы сообщить мне очевидное?

Монашка кивнула.

— Официально я должна вам сообщить, что монастырь сожалеет о действиях некоторых членов общины и надеется, что произошедшее поставит на этом точку. Мне поручено добиваться от вас обязательства не мстить Ордену в обмен на обязательство не чинить вам препятствий в ваших действиях. Что, кстати, вы на это скажете?

— Орден считает эти предложения равновесными? У меня есть сомнения, и я хотел бы обсудить это со своей семьей, прежде чем принимать решение. — Я, что называется, лепил горбатого. — Да и почему я должен мстить Ордену? Не кажется ли вам, что кто-то путает почтенную организацию и свою личную шкуру?

Гостья одобрительно кивнула.

— Именно. Значительная часть сестер ничего не знала о действиях некоторых. И теперь, независимо от отношения к вам как к элю, не понимает, почему должна отвечать за чужие грехи.

На этот раз кивнул я.

— Ага. Те, кто меня ненавидит, но не убивал, не хотят сейчас отвечать за остальных. Они хотят сначала попробовать, а потом уже отвечать.

— Зачем вы так, Илия? Часть сестер вообще воспринимает вас как посланца богов. Они готовы сами умирать ради ваших непонятных целей.

— Не надо за меня умирать! — морщась, прервал я.

Сестра Ир не обратила никакого внимания на мой возглас.

— Речь не о том. Часть из нас не хочет, чтобы вы соглашались на эту сделку. И хочет, чтобы вы об этом знали. — Монашка внимательно смотрела на меня.

— Думаю, что я вас прекрасно понял. Сделка в любом случае не состоялась бы без моей семьи. Вы же это понимаете? Так что можете передать, что я вас услышал и пока не готов обсуждать первоначальное предложение. Такой ответ вас устроит?

Монашка откинулась на скамье, чем-то недовольная. Немного подумала — я ее не торопил — и вновь наклонилась, чтобы продолжить, когда позади раздался какой-то шум. Мы обернулись.

Среди эскорта посланницы обнаружился незнакомый мужчина в одежде моряка. Длинная посмотрела в нашу сторону, ее взгляд оцарапал мое лицо злобой, что-то сказала своей напарнице и быстро зашагала к нам.

— Что-то случилось, — объявила очевидное моя собеседница и вышла из беседки.

Я тоже поднялся, но остался позади, рассматривая неясную суету и спешку в свите посланницы. Длинная что-то объясняла сестре Ир, но расслышать из-за ветра ее слова было невозможно — монашка знала, что делала, когда предложила использовать для переговоров на первый взгляд довольно неуютное место. Наконец, Ир кивнула, всмотрелась куда-то в море, потом вернулась в беседку.

— Я очень сожалею, эль Илия, что вынуждена прервать нашу встречу. В любом случае, надеюсь, вы поняли главное, что я собиралась вам сообщить. — Она оглянулась на Длинную, по-прежнему стоявшую неподалеку. — Пожалуйста, не принимайте поспешных решений. Надеюсь, что мы сможем уладить любое недопонимание через переговоры.

— Может быть, вы объясните причину такой спешки? Мы, по сути, еще и не начинали говорить. Вы проделали неблизкий путь, но так ничего нового и не сообщили. Что происходит?

Монашка замялась, вновь посмотрела на море, повернулась ко мне.

— Ну, я думаю, вы догадываетесь. Мы не рассчитывали, что ваша супруга будет здесь, а она оказалась необыкновенно стремительна. По ряду причин — вы их знаете — наша встреча сейчас невозможна. Ана публично поклялась сжечь монастырь. И мы вынуждены, — она всмотрелась в тень моего капюшона, — отнестись к этому предельно серьезно.

Я оглянулся. Неподалеку мялась на ветру Длинная, не сводя с меня ненавидящего взгляда, чуть дальше стояла Короткая в сопровождении уже виденного мною матроса, на заднем плане у начала длинной лестницы, ведущей к причалам внизу, застыл мрачный Сурхил. Заметив мой взгляд, он замахал рукой, что-то показывая. Если бы не слова гостьи, я бы ни за что не догадался, что происходит и что могут значить эти ужимки начальника охраны. Откуда все эти люди знают о прибытии супруги?

— Хорошо. Не буду настаивать. Предлагаю вернуться к этому разговору позже, если вы не возражаете, — дипломатично ответил я, уже погруженный в неожиданную новость. Интересно же увидеть женщину — заметьте, необыкновенно красивую, если судить по снимкам в планшете, — которая, по уверению окружающих, моя жена и мать моего ребенка.

— Прекрасно. Приятно было познакомиться, эль Илия.

— Мне тоже. Благополучного вам возвращения, сестра Ир.

Гостья, не говоря больше ни слова, быстро зашагала, что-то бросив на ходу Длинной, к лестнице. Я отвернулся, рассматривая залив внизу и длинный утес противоположного берега, скрывавший подходы с севера. В этот момент острое жесткое жало, похожее по ощущениям на выстрел, ударило меня в затылок.

Тело охватил невыносимый жар, странно сочетающийся с трясучим ознобом, заставившим встать торчком несуществующие волосы на руках. Меня затрясло в буквальном смысле этого слова, я медленно повернулся, чтобы обнаружить рухнувшую Длинную, стоящую над ней с искаженным лицом сестру Ир и бегущую к нам Короткую. Терпеть невыносимую лихорадку стало совершенно невозможно, и я, толком не осознавая, что делаю, сбросил липкое возбуждение в сторону темно-синей воды залива, чтобы с немалым удивлением уставиться на последствия этого действа. Воздух на всем протяжении пятидесятиметрового отрезка до поверхности моря исказился, ломая очертания скал напротив, и уперся в могучий фонтан воды, выстреливший с оглушительным хлопком из безмятежного залива. Я ошалело следил, как сыпется вниз в центр расширяющегося кипящего круга взлетевшая вода, как что-то кричат внизу люди на палубе орденского судна, как несется стремглав вниз по береговой лестнице матрос гостей.

Лихорадка ушла. Сестра Ир, очевидно, была в ярости, но сдерживалась, закусив губу и нависнув над безмятежно разбросавшейся по дорожке, потерявшей сознание Длинной. Что-то внутри ожило на эти краткие мгновения, я успел вспомнить страшную боль, связанную с этими людьми, — такую сильную, что я почти наслаждался своим текущим взъерошенным состоянием. Поморщившись, переживая приступ чудовищного воспоминания, я открыл глаза и обнаружил ужас в лице гостьи, уставившейся на меня.

— Что?! — раздраженно вырвалось из меня.

Сестра Ир попятилась, но ответила:

— Я не думала, что она настолько глупа! Идиотка! Что теперь делать?! — Она бросила взгляд на по-прежнему пустое море. Внизу расползалось пятно пены на месте недавнего гейзера. Похоже, что сестра была в совершенном отчаянии.

— Лучше всего сейчас уехать, и как можно быстрее. — Во мне проснулось злобное раздражение, очевидно, такое же наследие забытого меня, как и почти все мои эмоции.

— Эль! Это не мы! — выкрикнула Короткая, на что сестра Ир тихо прошипела:

— Поздно, дура! Куда ты смотрела?!

Мне нестерпимо хотелось избавиться от них. Они раздражали и мешали — меня ждала встреча с человеком, который, вероятно, очень много для меня значил, а я был в совершенно неадекватном состоянии. Какие-то чужие эмоции, внезапно навалившаяся усталость, даже странный неприятный страх — хотелось вернуться в свое, ставшее уже привычным состояние окруженного заботой и вниманием любопытного овоща.

Неожиданно выяснилось, что пока я, застыв на площадке опустевшей беседки, собирался с мыслями и переживаниями, переваривая странные ощущения, нахлынувшие в результате подлой атаки, другие действовали быстро и по делу. Очнувшись от нежданных эмоций, я увидел потешную процессию, бодро двигающуюся вниз по лестнице — сестра Ир впереди, за ней пара матросов, тащивших так и не очнувшуюся Длинную — Короткой не было видно, а позади Сурхил с парой наших охранников — немного поодаль, но неотвязно сопровождающий покидающих нас гостей.

Я неприятно удивился. Настолько отключиться от происходящего рядом со мной — было невероятно. Никогда раньше я не отличался излишней эмоциональностью. Вероятно, сказывалось мое состояние. Мне казалось, что в краткий миг лихорадки я был на грани того, чтобы все вспомнить. Более того, мне казалось, что я уже вспомнил, просто все так быстро закончилось, что воспоминания не успели зацепиться за новую реальность.

— Илия?

Я обернулся.

— А, Дара! — Я обрадовался подошедшей женщине. — Гости уже покидают нас.

— Таких гостей нам и даром не надо! — недовольно буркнула она. — Ты как, Илия? Мне сказали, ты злился.

— Кто сказал? И почему это он решил, что я злился? — Меня отпустило, и я с улыбкой разглядывал Дару.

— Ну как же?! Бабахнуло-то как!

Я рассмеялся.

— Это так, побочный эффект! Не обращай внимания. Одна из сестер оказалась чересчур самонадеянной и нетерпеливой. Честно говоря, не ожидал ничего подобного. Так все спокойно было. — Со вздохом я посмотрел на море. — Кстати, они уверены, что Ана где-то рядом. С чего бы это?

— Как это с чего? Яхта уже, почитай, как на подходе. Если эти не поторопятся, то отправятся рыбу кормить.

— Откуда ты знаешь, что на подходе?

— Так видно же ее! — Она посмотрела на мое непонимающее выражение лица и пояснила: — На той стороне пост есть. — Она кивнула в сторону бухты. — Там всегда человек дежурит, это старинное правило. Вон, видишь мачту? — рукой показала Дара на непонятную мне палку, торчащую на далеком противоположном от меня утесе, замыкавшем бухту, с болтающимися на ветру цветными флажками. — Сигнал уже давно подняли, сразу, как только заметили.

Внизу спешно удалялось судно Ордена. Описав пологую циркуляцию, почти во всю ширину узкого залива, яхта, набирая ход, устремилась прочь. Людей на палубе видно не было.

Едва только первые волны открытого моря взорвались облаками брызг, встречая выскочившее им навстречу судно, как из-за каменистого склона появилось другое, смутно знакомое — длинный темный корпус и такая же длинная, почти во всю длину палубы надстройка. Яхта Уров. Ошибиться было невозможно — в отличие от орденской яхты, на невысокой мачте бились три длинных вымпела цветов семьи — значит, Владыка на борту.

Незваные гости, не меняя курса, уходили в море, забирая к югу. Уры рванули наперерез, но было ясно, что догнать беглецов они уже не успевали: суда обладали сравнимой скоростью, и, возможно, у Уров и был шанс настигнуть не желающих встречи с ними монашек, но это могло занять очень много времени. Какое-то время яхты шли вместе, затем судно Сама отвернуло и начало длинный разворот к родной гавани.

— Ну что, пошли встречать? — спросил я Дару.

— Мне нельзя на причал. Я здесь подожду Хозяйку.

— А почему на причал нельзя?

Дара равнодушно пожала плечами.

— Так принято. У каждого свое место в доме. Пока хозяин или Владыка не велел, то нечего шляться там, где тебе не место.

— Логично, — согласился я, подумал и добавил: — Но я же тоже вроде хозяина? Так?

— Конечно, Илия! — почему-то испугалась женщина.

— А раз так, то пошли. Мне с тобой спокойней. Прикроешь меня, если что.

— Как скажете, — по-моему обрадованно ответила моя опекунша, и мы зашагали к лестнице.

5

Считается, что женщины от природы более эмоциональны. Это не совсем так. Их разум мало отличается от мужского, но плавает он в совершенно других морях. Если мысль у мужчины — стремительный фрегат, рассекающий морскую гладь, то у женщины — это тот же корабль, но болтающийся на валах океанской зыби под переменчивым небом, готовым в любой момент обрушить на сверкающую под ласковым солнцем палубу снежный шквал. Когда девочка, наделенная даром — будущая скелле — взрослеет, то растет вместе с ее природной сущностью и размер зыби вокруг фрегата сознания. Даже искрящаяся под солнцем водяная гора может быть украшена пенным гребнем, обдающим лица окружающих ледяными брызгами. И то, что считается обычным делом для простых женщин, смертельно опасно для избранных. Незримыми связями свободный изначально корабль оказывается спутан с болтающимися в небе аэростатами, мечущимися по волнам буями и огромными тяжелыми сетями, скрыто бороздящими глубины океана. Одно неловкое движение капитана, управляющего судном на непокорной стихии, и скачет рывком воздушный шар, якоря цепляются за подводные скалы, ныряют захлебываясь под воду разноцветные буйки. Сколько деревень было сожжено и сколько людей погибло из-за неосознанного движения разума одаренных девочек, волею судьбы не обнаруженных вовремя старшими скелле.

Огромная часть воспитания потенциальных волшебниц, особенно в раннем возрасте, — бесконечная муштра и дрессировка, направленные на то, чтобы капитан будущего фрегата научился править кораблем неосознанно, рефлекторно, сохраняя его на верном курсе независимо от бушующего вокруг океана. Да и сам океан не остается прежним — особыми упражнениями, приемами, а позже и прямым воздействием на гормональную систему будущие скелле учатся делать его размеренно скучным и предсказуемо стабильным. Только так можно овладеть собственным даром или проклятием, как кому повезет. Только так скелле могут научиться применять его тогда, когда они сами решат это сделать, а не тогда, когда внезапно натянувшаяся связь, например во сне, разнесет в клочья комнату вокруг спящей девочки вместе со всеми ее обитателями.

И это еще не все. Успешно освоившая, честнее сказать, пережившая подобное воспитание женщина уже может считаться скелле — конечно же, после того, как даст присягу Ордену. Но для того, чтобы не просто справиться с сомнительным даром, а еще и научиться эффективно владеть им, требуются долгие годы тренировок совершенно иного рода, чем-то напоминающие обучение игре на музыкальном инструменте — гаммы, гаммы и еще много раз гаммы. К несчастью, и здесь есть большая проблема. Она в том, что инструмент у каждого свой — уникальный. И порой никто до определенной степени не может помочь ученице, как мастер игры на рояле иногда ничего не может подсказать тому, кто стремится освоить индийский ситар.

Истинные скелле — те, кто пусть и не в совершенстве, но овладел искусством, и составляют ядро Ордена. Эти женщины — суровые ветераны сражений с собственной природой, то, что пугает и власти, и обывателей своей нечеловеческой мощью и искаженной психикой. Они в любой момент готовы решительно защищать то, чему дали обет, вступая в Орден. Их незримое присутствие ощущается повсюду — и в экономике, и в военном деле и политике. Пусть оно и бывает чаще всего пассивным, как присутствие ядерного оружия, но от этого кажется только еще более пугающим.

Скелле никогда не смогли бы сохранить свое влияние, если бы оно основывалось лишь на страхе. Была еще одна часть владеющих искусством, которая, по мнению многих, отыскала свое истинное предназначение. Еще давно, задолго до Катастрофы и Второго Поворота, скелле были просто монашеским орденом, посвятившим себя медицине и помощи людям. Те из них, кто оказался не только достаточно талантливыми, чтобы справиться с даром, но и достаточно сообразительными, отправлялись в Университет. В далекой древности это почтенное учебное заведение было полным соответствием земных тезок, давая студентам знания в целом наборе гуманитарных и точных наук. После Второго Поворота и запрета артефактной магии Университет быстро угас, съежившись до медицинского факультета. Тот технологический уровень, на который откатилось человечество Мау после Катастрофы, уже не требовал настолько глубоких знаний, как до нее. К счастью, это не коснулось человеческой природы. Она осталась такой же сложной, как и у высокомерных повелителей науки древнего мира. Как результат — медицина сохранила свое значение и осталась последним прибежищем высших знаний о природе, оказавшихся на этот раз полностью в руках новой касты избранных — скелле.

Ана в свое время была не просто лучшей выпускницей Университета, но и специализировалась на самой тонкой и малоизученной материи человеческого организма — на нервной системе. Она была не просто талантливой девочкой, легко обуздавшей опасную стихию, но и редким знающим специалистом. Некоторые девушки, не преуспевшие до такой степени в овладении искусством и знанием, зло поговаривали, что эта специализация всего лишь делает из нее более неуловимого и изощренного убийцу. Их раздражение и зависть были более чем оправданы — мало того, что Ана талантлива, принадлежала к одному из древнейших аристократических родов, так она еще и фантастически красива. Потомок древних, темнокожий чистокровный аристократ, она и не пыталась преодолеть барьер, который сам собой вырос между ней и основной массой скелле. Отношения с Орденом не заладились с самого начала, послужив основой для некоторой фронды, зародившейся среди немногочисленных наследников древней крови, в которую она по молодости окунулась с головой.

Сейчас она внешне оставалась спокойной. Было ясно, что догнать яхту непрошеных гостей быстро не удастся. Да и исход такой погони без Ильи был бы сомнителен. Поэтому она никак не отреагировала на распоряжение отца разворачиваться и идти в гавань, домой. Внутренне она чувствовала, что ей скоро понадобится своеобразная медитация — специальное упражнение для погашения разбалансированного сознания. Обычные яростные проклятия в адрес беглецов могли бы вполне помочь справиться с гневом нормальной женщине, но не скелле. Неизвестно, для кого эта неконтролируемая буря сознания была более опасна, для окружающих или для нее самой.

Мысли вновь вернулись к Илье. Сообщение было кратким — он очнулся, понимает, что ему говорят, сам почти не говорит, бродит по имению. В каком он состоянии на самом деле, чем закончился визит тех, кто сейчас уходил в море, обдаваемый солеными брызгами, что там вообще происходит?

Яхта окончательно развернулась к берегу. Сразу же стало полегче — ветер перестал швырять на палубу мелкую соленую пыль, да и рубка отцовского судна надежно прикрыла от него. Знакомые скалы родной гавани неумолимо надвигались, и, последний раз качнувшись на океанской волне, судно вкатилось на ее загривке в узкую каменистую пасть гавани. Показались причалы и длинная лестница, прилепившаяся к скалистому обрыву. По ближайшему пирсу метнулись матросы — береговая команда. Кроме них, на самом краю застыла пара неясных фигур — невысокая женщина, кажется, Сурдара, пряталась за худым длинным силуэтом неизвестного в парадном сюртуке семьи, накинутом на какие-то дешевые тряпки. Голова незнакомца таилась в темноте накинутого просторного капюшона зеленой рубахи, как у тех, которыми пользовались горцы. Что за чучело?!

Сердце ответило раньше, чем в этом убедился разум, — это он, Илья! Неужели все благополучно завершилось и ему удалось выкарабкаться из чудовищного катаклизма?

Пока швартовалось судно, носились по палубе матросы, аккуратно огибая застывшую у борта фигуру скелле, она не отрываясь смотрела на знакомого незнакомца. Что-то было не так. Он видел ее, он жадно смотрел на нее, но ни следа улыбки на его лице, ни попытки поприветствовать — хотя бы взмахом руки.

Спустился отец и молча встал рядом. На берегу был Илья, но какой-то странный, он вел себя как чужой — стоял и терпеливо дожидался, пока уставшая яхта окончательно замрет, притянутая паутиной канатов к причалу. С явным любопытством вертел головой, то и дело посматривая на Ану смутно знакомым взглядом. Неожиданно она поняла: из-за привычки она не сразу узнала этот быстрый, немного смущенный интерес — так смотрели на нее незнакомые молодые люди из благородных, не в силах отвести взгляд и смущаясь своей слабости. Сердцу вновь стало беспокойно, шевельнулось искусство, и пришлось аккуратными дыхательными упражнениями корректировать баланс. Отец, похоже, ничего не заметил. Во всяком случае, он стоял молча, без комментариев, похоже, немного смущенный — на берегу его ждал человек, которому он был обязан жизнью своей и своего внука. А Ана опасалась, что тот, стоящий на берегу, заплатил за это более высокую цену, чем они надеялись.

Сбросили сходни, что-то прокричал матрос, возившийся с ними, и сбежал на берег. Илья взмахнул рукой и двинулся к узкому мостику. За ним двигалась, прячась от взгляда Аны, как от пулемета, Сурдара. Отец посторонился, пропуская напряженную дочь вперед, и Ана не спеша сошла на причал.

Под тенью капюшона прятались знакомые черты, стертые выгоревшей растительностью — от бровей не осталось ничего, только изгиб глазных дуг напоминал о месте, где они должны были быть. Едва Ана сошла на берег, как лицо Ильи ощутимо напряглось, он замер хмурясь и как будто к чему-то прислушиваясь, потом сделал осторожный шаг вперед и опять остановился, явно чем-то озадаченный. Девушка подняла руку и сбросила раздражавший ее капюшон, на солнце блеснул совершенно голый, безволосый шар головы.

— Лысый! — нерадостно улыбаясь, как будто дразня, заявила Ана, и в тот же момент неожиданно лицо парня дрогнуло, и он каким-то судорожным движением обнял ее.

На минуту все замерло. Ане казалось, что даже ветер утих и перестал поскрипывать борт яхты. Позади негромко прокашлялся отец, и Илья отодвинулся в сторону. Не обращая никакого внимания на остальных, он, будто бы с трудом подбирая слова, с паузами произнес:

— Все не так! Я не то, что ты видишь. — Он улыбнулся, заметив напряжение в лице девушки, и добавил: — Это не конец, а начало, я в этом смысле. И благодаря тебе теперь я в этом уверен.

Звучал он путано и непонятно, к тому же в его речи вновь прорезался давно уже исчезнувший акцент.

— Ничего не понимаю! — Озадаченная Ана не чувствовала никакого облегчения, напротив, невнятные слова Ильи беспокоили и пугали. — Давай отложим объяснения. — Ее глаза сузились. — Что здесь делали эти сучки из Ордена?! — Она огляделась, сообразила, что по-прежнему стоит на самом краю сходней под пристальными взглядами матросов, Сурдары, отца и бог знает кого еще, кивнула в сторону лестницы. — Пойдем. Наверху все объяснишь.

Под взглядом скелле матросы испарились, как роса на жарком солнце, служанка еще более съежилась и сдвинулась, прячась за парнем.

Илья кивнул и собрался уже двигаться, когда Ана остановилась, с нарастающим беспокойством начиная догадываться о происходящем.

— С отцом не хочешь поздороваться?

Сам уже спустился и теперь стоял рядом с дочерью мрачный как туча.

— Извините. Здравствуйте! — Илья кивнул Саму как будто между делом.

Ана поймала недоуменный взгляд отца.

— Здравствуй, Илья. Иди с дочкой объясняйся. Поговорим потом, — быстро сориентировался тот.

Знакомо побежали под ногами побелевшие на солнце и ветрах ступеньки лестницы. Ана шагала впереди, Илья держался рядом, иногда неловко дотрагиваясь до ее руки, позади сопела испуганная Сурдара. Гладь изогнутого залива постепенно уходила вниз, съеживаясь, немного позже по взбирающимся вверх людям ударил свежий порыв морского ветра, и Ана не выдержала, обернулась.

— Сурдара, что ты здесь делаешь?

— Господин Илия распорядился, чтобы я сопровождала его.

— Зачем? — Ана вопросительно уставилась на парня.

Тот беззаботно обернулся, пожал плечами, провел ладонью по своей макушке и, набросив обратно просторный капюшон, отчего его лицо превратилось в таинственный барельеф, ответил:

— Давай сначала объясню кое-что. Просил, значит, мне это нужно.

Он посмотрел наверх, окинул взглядом открывавшийся вид и добавил:

— Пойдем, надо поговорить. — Он кивнул замершей служанке. — Спасибо, Сурдара! Ты мне очень помогла.

Ана поймала себя на том, что бессознательно напряглась, как будто рядом стоял не родной человек, а опасный незнакомец. Она посторонилась, пропуская отправленную взмахом руки Сурдару, дождалась, когда та исчезла, мелькнув на фоне синевы неба, и обернулась к Илье.

— Что происходит? Что здесь делали эти твари?!

— Это неважно! Расскажу позже. Надо кое-что другое прояснить. — Илья всмотрелся в край обрыва над головой и неожиданно предложил: — Там беседка есть над обрывом. Пойдем туда, поговорим. Не хочу сейчас под крышу — хреновато мне.

Не зря многие называли скелле бездушными машинами — вместо того, чтобы обрушиться на странно изменившегося парня градом вопросов, Ана молча развернулась и направилась вверх, не произнеся больше ни слова. Никто на свете, кроме таких, как она, не мог знать, сколько боли и страдания стояло за этим жизненно необходимым хладнокровием и внешней невозмутимостью. Хотя почему внешней — природа скелле требовала оставаться внутренне спокойной и взвешенной, насколько это возможно, при любых обстоятельствах, не позволяя древним инстинктам и рефлексам вмешиваться в работу сознания.

Увы, наше тело не в нашей власти! Во всяком случае, не целиком. Древние отделы мозга, доставшиеся от бесконечной череды далеких предков, живут своей жизнью. В крови Аны бушевала настоящая химическая буря, спровоцированная потоком событий — недавней погоней, странным поведением мужа и ожиданием непонятного разговора, по-видимому, такого важного для Ильи. Контролировать себя становилось все труднее и труднее, и Ана беспокоилась уже не столько о предстоящих известиях, сколько о необходимости немедленного уединения, чтобы срочно вернуть стремительно исчезающий баланс. Сзади пыхтел отставший на пару шагов парень, но Ана неслась уже к другой цели, мимо беседки. Там, на краю сходящихся углом скал берегового обрыва и бухты была каменная площадка, которую она часто использовала для специальных упражнений. Обычно это происходило ночами, в темноте, чтобы не привлекать внимания лишних глаз, но сейчас времени и терпения не оставалось — еще немного, и она разнесет здесь все! Поговорить ему надо!

Она пролетела оставшиеся марши лестницы, длинную тропу, мощенную обломками камня, обогнула беседку, взмахом руки потребовав от Ильи оставаться на месте, и выскочила на знакомый ступенчатый камень, немного выдававшийся над скалой.

6

Ана показалась мне ослепительно красивой. Несмотря на то, что я уже видел ее на фотографиях, реальность оказалась намного сильней. Современный человек на Земле избалован изображениями красивых женщин. Можно сказать, что он видел все лучшие творения непредсказуемой природы. Но одно дело — привычные картинки, другое — реальная женщина во плоти, стоящая в шаге от тебя и всматривающаяся в твои глаза со смесью тревоги и радости на лице. Поначалу я, признаюсь, ошалел, но привычно выручили что-то помнящие эмоции — внезапно, сквозь вновь вспыхнувший звон в ушах, я ощутил такую радость и такое узнавание родного человека, что не задумываясь шагнул навстречу, обняв испуганную беззащитную девочку, которую я внезапно ощутил. На мгновение я растерялся, показалось, что наконец-то я вернулся домой, но память неумолимо отказывалась признавать в немного отстраненной невозмутимой красавице то родное и близкое, что билось где-то в глубине травмированного мозга.

Она неслась по знакомой тропинке как снаряд, выпущенный к неведомой мне цели. Мое тело, видимо, не вполне восстановившееся после болезни, едва справлялось с заданным темпом. Ана не задержалась, обогнула беседку, лишь махнув мне останавливающим жестом, и устремилась дальше к уже виденной мною скале на краю обрыва. Ее требование я проигнорировал: земной человек не мог себе позволить оставить в одиночестве родную женщину, очевидно, нуждающуюся в помощи. Но я был не на Земле и впереди убегала не обычная женщина. В результате я вляпался.

Едва девушка замерла изящным силуэтом на бесконечно синем фоне океана и неба, как в мое лицо врезалась жестким ударом плоскость невидимой стены. Я замер, мгновенно охваченный трясучим жаром, а от скелле грубыми полотнищами захлестали по мне жгучие удары. Нестерпимая боль обожгла уши и лоб, казалось, сейчас засветится нос, картинка вокруг подернулась душной пеленой и поплыла. Как чертик из табакерки выскочила память чудовищной боли магической пытки, заставив сжать зубы и зарычать от ненависти.

От Аны в сторону равнодушного океана протянулась широкая туманная полоса, напоминающая инверсионный след самолета, — она густела и шевелилась сверкающими на солнце клубами водяного пара. Ветер срывал и сносил их прочь, чтобы на их месте тут же вырастала новая бурлящая гряда. Вероятно, это было завораживающе красиво — в голове мелькнули обрывки воспоминаний об облачной реке, текущей между горных вершин, — какая-то проснувшаяся память, но я не вытерпел и сбросил накатившую непрошенно стихию. Жар, испепеляющий мое тело, память жуткой боли, облачная река — все слетело безобразным комком синеватого света, врезавшимся под углом в туманный шлейф, повисший над пропастью. Следом за ним гудящими электрическими разрядами устремились ветвящиеся молниями бледные диски ионизированного воздуха. Я не контролировал их и не понимал, почему это избавление приняло такую форму — энергия текла сама по себе, унося от меня боль и страдание, и резко оборвалась, стоило схлынуть потоку колючих ударов магии скелле.

Я замер. Второй раз за день я вляпался в искусство, вновь испытав мимолетное чувство воспоминания. Ана стояла не шевелясь, ее фигура мелькала в разрывах тумана, напоминающего паровозный шлейф, сдернутый с места и по прихоти ветра брошенный на случайных зрителей. Оглянувшись, немного ошалелый я рассматривал обрывки облаков, летящие над краем обрыва над прячущейся внизу бухтой и медленно растворяющиеся в морском бризе. Ни одного человека не было видно ни на дороге к поместью, ни на обширном пространстве прибрежной степи. Изящная женская рука цвета темной оливки легла на мое плечо.

— Мне не нравится этот твой капюшон. Сними.

Скелле была безмятежно спокойна. Она смотрела на меня так ласково, что мне стало не по себе — я ведь не помнил, по сути, ничего о наших отношениях и до сих пор ничего ей не рассказал.

— Пойдем. — Вздохнув, я сбросил защиту моей лысины от солнца. — Буду исповедоваться.

Ана выглядела невозмутимой и, мне казалось, даже безмятежной. Внутри же меня клубился бешеный водоворот. За время после того, как я обнаружил себя в этом месте, я считал, что уже немного освоился. Я тщательно изучил все записи, сохранившиеся в планшете, вернул слово за словом способность говорить и, наконец, постоянно экспериментировал с кристаллами, уцелевшими среди моих вещей. Мне казалось, что я уже привык и до какой-то степени разобрался с необычными последствиями моего земного происхождения в мире, полном всепоглощающего влияния близкой черной дыры. Я мог раскалить докрасна случайный булыжник, я учился создавать напряженности электрического поля, гасящие накопленную энергию в пугающих и слепящих пробоях разрядов, возился с содой, критически важной для воссоздания самолета. Но до сегодняшнего сумасшедшего дня, как выяснилось, я даже и не представлял, с насколько масштабной и опасной стихией я играл. Внезапное нападение сумасшедшей скелле, затем, уже по моей вине, столкновение с искусством Аны заставили испытать пугающе сильные ощущения, избавление от которых вылилось в неожиданно впечатляющие своим масштабом явления. Если бы я при этом хотя бы управлял процессом, но в обоих случаях под воздействием бездушной магии пробуждался кусочек того Ильи, о котором я ничего не помнил. Именно его эмоции, рефлексы, навыки и кусочки памяти спасали растерявшегося землянина. Это, с одной стороны, беспокоило, а с другой — дарило надежду. Оба раза, когда мое сознание раскалывалось под воздействием магии скелле, я словно бы прикасался к потерянному. Стоило уйти нещадному потоку, и уходили воспоминания, оставляя, как крохотные зудящие язвочки, память о себе. После Длинной в душе засело и никак не хотело покидать меня воспоминание о мучительной пытке вместе с невнятным ощущением ненависти. После Аны смущающей занозой повисло ощущение фантастической близости и неуместное возбуждение.

Я говорил, говорил и говорил. Рядом со мной был человек, которому я только и мог доверить невероятную правду — об этом твердили эмоции, которым я уже приучился подчиняться. Я увлекся, избавляясь от бремени одиночества, как вдруг в какой-то миг ощутил, что рядом уже нет того, кому я доверился. Рядом застыла красивым манекеном отстраненная и хладнокровная незнакомка со слегка надменным лицом. Ошарашенный наступившей переменой, я замолчал, всматриваясь в нее. Она тоже молчала. Пауза затягивалась, у меня было ощущение, что она рассматривает меня как забавный образец сумасшедшего. Уязвленное «я» взбрыкнуло, я отстранился выпрямляясь и, в свою очередь, всмотрелся в это деловое холодное равнодушие. Что произошло? Почему я с такой радостью доверился этой незнакомой красавице?

Ана, вероятно, тоже почувствовала эту перемену, она на несколько мгновений отвернулась, невидящими глазами всматриваясь куда-то вдаль, затем одним изящным движением поднялась.

— Пойдем в имение. Мне надо обдумать все это.

— Может быть, ты хотя бы расскажешь мне, что я забыл, что произошло, как я сюда попал?

Она замерла, задумчиво глядя на меня.

— Сомневаюсь, что тебе это надо. Да и рассказывать придется слишком много. К тому же я не уверена, что ты имеешь на это право.

— Как это?! — Я вскочил. — А кто же еще имеет на это право?

Ана двинулась прочь, бросив на ходу:

— Его здесь нет. Извини.

Я замер на месте. Изящная фигура молодой женщины удалялась в сторону поместья. Меня переполняли обида и возмущение. Я доверился ей! Меня же, внимательно выслушав, посчитали недостойным рассказа обо мне же. Кроме того, яростно бунтовали те эмоции, которые я не мог контролировать, те, что достались мне от забытого. Любимая женщина, с которой ты был в долгой разлуке, обнаружив при встрече, что ты лишился части себя, отказала тебе! Я ощущал себя безногим ветераном, вернувшимся с фронта, чтобы обнаружить, что ждали совсем не его. Кавардак в мыслях дополняла память о том, что ни на каком фронте я не был, а прогулял целую неделю на работе, наслаждаясь отдыхом и услужливой заботой в чужом мире, а теперь обижаюсь на то, что незнакомая красавица не обратила на меня должного внимания!

Голодный и злой, я просидел на ветру до сумерек, разглядывая полотно океана, пока за мной не явилась Дара.

— Илия. Пойдем в комнату — обедать пора.

Я оглянулся.

— А, Дара. Что там в поместье?

— Владыка заперся с Хозяйкой.

— Обо мне спрашивали?

— Велели, чтобы ты оставался у себя.

— Ладно. — Я поднялся. — Пойдем. Война войной, а обед по расписанию.

— Чего? — не поняла меня собеседница.

— Пойдем, говорю, обедать.

Вечер прошел в одиночестве, если не считать пару визитов всегда готовой услужить Дары. По ее словам, Ана вернулась к себе и велела не беспокоить. Владыка сам не свой. Несколько раз появлялся в башне дочери, но та не пожелала разговаривать. Сейчас заперся у себя.

Я сразу же заметил, что кто-то рылся в моих вещах. Маленькие треугольные камешки, назначение которых я до сих пор так и не выяснил, были аккуратно отложены в сторону. Остальное того, кто приходил в эту комнату, не заинтересовало.

Мне ничего иного не оставалось, как ждать. Ждал не только я, но и тот, кого я забыл. В душе ворочались неясная обида и ожидание встречи — ему не терпелось вновь увидеть Ану. Впрочем, ожидания эти оказались бесплодны, и мы оба уснули уже глубокой ночью, причем я чувствовал себя совершенно измотанным.

Проснулся очень рано. В комнате было темно, но за окном уже угадывался в небе слабый серый отсвет далекой зари. Сна, как говорится, не было ни в одном глазу. Я отчетливо понимал, что оставаться в постели бессмысленно, но еще какое-то время валялся, не в силах придумать себе занятие. Наконец, одуревший от бесконечного роя однообразных мыслей, я встал, неторопливо умылся, оделся и аккуратно, стараясь никого не разбудить, двинулся наружу — во двор.

Угловые фонари еще светили, но уже практически ничего не освещали, лишь расцвечивали мостовую вокруг себя желтым отблеском. Посреди двора застыл знакомый силуэт самолета. Странно было думать, что его создал я. Я бы точно сделал все по-другому. Оперение, конечно, самый дешевый способ стабилизировать аппарат в полете, но на предельно малых скоростях оно будет только мешаться. Располагая возможностями магии, можно было собрать самолет и без привычных аэродинамических поверхностей, повысив маневренность и вместимость.

Я тихо рылся во внутренностях когда-то летавшей машины, пытаясь рассмотреть в полумраке устройство ее приводов, когда знакомый голос сзади заставил вздрогнуть от неожиданности:

— Далеко собрался?

— Ана?! — Я застыл, вновь погрузившись в волну эмоций — неожиданная радость, какая-то детская обида, надежда.

В бледном сумраке ее лицо, казалось, потемнело еще сильней и своим совершенством напоминало мраморное изваяние, лишенное мелких недостатков, присущих живым женщинам.

— Да вот, мне кажется, переделать бы, — забормотал я, смущаясь, как будто она застала меня за чем-то очень интимным.

Девушка подалась вперед, внезапно оказавшись волнующе близко.

— Ты говорил, что под действием искусства память возвращалась. Так?

— Ну да. — Я помычал. — Не то чтобы совсем, просто было ощущение, что она рядом, что я могу коснуться ее в любой момент. Вот только времени на это не было. Что успело, то и всплыло. — Я поежился. — Приятного мало.

— Что?! Что всплыло?

Мне не хотелось ни говорить, ни вспоминать, но я понимал, что Ана что-то задумала, и в любом случае это было в моих интересах.

— Боль. Пытка какая-то. Не хочу рассказывать!

Я не узнал собственный голос — как будто горло перехватил спазм. Я звучал хрипло и зло. Ладонь девушки легла на мое лицо, отвлекая и успокаивая. На мгновенье мне показалось, что она собирается меня поцеловать, но Ана вновь отстранилась, схватив меня за руку.

— Пойдем. Тут есть одно место, где мы можем все проверить. Тем более, что почти все спят.

Увлекаемый ее рукой, я забеспокоился:

— Что проверить?

— Вернется ли память, если тебя хорошенько поджарить! — Она выпустила мою руку. — Не просто приложить магией, а дать тебе в ней повариться. Дать тебе время! — Она немного помолчала, всматриваясь в меня. — Справишься?

Я криво улыбнулся и пожал плечами.

— У меня что, есть выбор? Пойдем, красавица, попробуем!

Ана посмотрела странно, и мне запоздало подумалось, что, пожалуй, я был слишком фамильярным, но извиняться не стал — в конце концов, забытый я был ее мужем.

Как выяснилось, неподалеку от имения, в противоположной стороне от причалов находилась еще одна бухта. Маленькая, округлой формы, с отвесными скалистыми стенами и крохотным зеркалом воды, усыпанным обрушившимися валунами, она была бесполезна для судов или людей, но подарила нам настоящее уединение, когда мы спустились по узенькой тропке на шуршащий каменным щебнем выступ над бездной.

Скальный амфитеатр окружил нас, отгораживая от моря и берега, оставляя лишь округлый сереющий кусочек неба наблюдать за происходящим. Немного встревоженный, я встал рядом с крупным каменным зубом, отделявшим природный балкон от продолжения обрыва. Внизу шипели волны, мечущиеся среди обломков. Их бесконечная возня с трудом пробивалась сквозь толстую подушку неплотного тумана, заполнявшую нижнюю часть провала. Потратив пару мгновений на всматривание в беспокойную темноту, я повернулся к скелле.

— Давай уж. Чего ждать?

Ана ничего не ответила. Она стояла, скрестив руки, на противоположной стороне неширокого выступа, и казалось, что ей зябко в тумане на краю моря.

Мягко толкнуло, зазвенело в ушах, по телу словно пробежались метелки нежного цветка, с каждым мгновением становясь жестче и острее. Знакомо затрясло, поднялись дыбом пропавшие волосы, укрывая сильный озноб и жар одновременно. Столкнув неприятные ощущения в клубившийся ниже жидкий туман, я, еще вполне контролируя себя, смотрел, как почти посередине пустоты провала в воздухе засветилось светлым зеленым размытое пятно. Оно едва мерцало, не в силах разогнать предутреннюю темноту пропасти, но туман вокруг окутал его мягким отчетливым ореолом, казалось, светившимся даже ярче, чем сердцевина.

Поток нарастал, и я вынужден был подчиниться, терпеливо пропуская его через возбужденное сознание в безразличное туманное марево. Закрыв глаза и сосредоточившись на ускользающей близости воспоминаний, я старательно обходил стороной вновь отчетливо вспыхнувшие пятна памяти о нестерпимой боли.

***

Сторож разбудил Сурхила под самое утро.

— Он ушел.

Не справившись с одурью прерванного сна, Сурхил задал дурацкий вопрос, уже зная ответ:

— Кто ушел?

— Илия.

Начальник охраны поместья поморщился. Годы брали свое — он ощутил это сейчас с отчетливой ясностью. Разозленный собственной запоздалой реакцией, он выдержал паузу, позволив улетучиться остаткам тягучего, как разведенная пастила, сна.

— Куда? Когда? Что-то взял с собой? — Сурхил исподлобья посмотрел на сторожа, и тот встрепенулся.

— Ушел с Хозяйкой. В сторону Круглой Дыры, только что.

Стало тоскливо. Приказ Владыки был однозначен — следить за Илией неотступно и докладывать о любом необычном поведении. Вот только Владыка забыл сказать, что делать, если вместе с Илией будет Хозяйка. Она скелле. Засечет слежку — конец! Не поможет ни Владыка, никто. Кроме того, Ана — жена Илии. Конечно, обряда никакого не было и формально он просто пришелец. Но Сурхил видел и понимал, что это тот случай, когда формальности вообще никого не интересуют. Пошли супруги прогуляться — вот только одна — скелле, которых боится всякий нормальный до оторопи, другой — неизвестно кто, но его боятся сами скелле. А следом он, такой красивый и с признаками старческого маразма — здрасьте, я не сам, мне Владыка велел.

Все эти мысли плясали в голове, пока начальник охраны торопливо топал через двор к дальнему выходу из поместья. Приказ Сама для него был важней собственной судьбы. Если уж суждено сегодня сдохнуть, то таков его удел, его служба. Посылать кого-либо иного он не решился — слишком щекотливая ситуация и слишком уж масштабные фигуры. Случись что, это будет выглядеть, как если бы Сурхил решил прикрыться чужой жизнью. После такого никакой скелле не понадобится — сам удавишься.

Прибрежная пустошь, или «соури», как называли ее между собой местные, встретила теплым ветром с моря, уносящимся куда-то во тьму, затаившуюся под набирающей свет, но пока еще серой полосой восхода. Разумеется, Сурхил отлично знал, где находится Круглая Дыра, и догадывался, какой тропой могли направиться к ней его подопечные, но намеренно двигался далеко в стороне, по самому краю обрыва, чтобы ненароком не привлечь их внимания. К тому же в этом направлении Илии просто некуда было идти. Далеко на юг, почти до дельты Дона тянулся высокий обрыв с известными наперечет удобными спусками, где, как правило, ютились рядом крохотные хутора ловцов лохов — надежная и бесплатная агентура Сурхила. Надо было понимать, что поместье не зря расположилось в такой глухой и безлюдной местности — несмотря на то, что семья Уров официально не владела этими землями, фактически она плотно контролировала все дальние и ближние подступы к своему убежищу. Кто-то непрошеный мог заявиться только по морю, и, двигаясь по береговому обрыву, начальник охраны его бы точно заметил. Неважно, что вместе с Илией была Хозяйка — подлинным хозяином для Сурхила оставался Владыка. И когда последний спросит, то он обязан ответить. Ведь Сурхил здесь — его глаза и уши.

Рассмотреть силуэты ушедших не удавалось — слишком рано и слишком еще темно. Но он не опасался, что потеряет их, если только они не станут намеренно прятаться — Сурхил знает здесь все дорожки и точно может предсказать, когда они появятся тут или там. Остается вовремя контролировать ключевые места, чтобы точно знать, куда они направились.

Светлеющее поле, покрытое как будто пушистыми кустиками «эссу», самым бесполезным растением на Мау, прерывалось обширной тьмой, глубоко врезавшейся в берег, — Круглая Дыра. Предстояло осмотреть подходы к Дыре со стороны моря и можно двигаться дальше. Если на воде не болтается незнакомое судно, то Илия с Аной будут вынуждены идти дальше — делать в Дыре было решительно нечего. Ее дно представляло из себя хаотичное нагромождение скалистых зубов, густо усыпанных каменными обломками, омываемыми терпкой, высоко взбитой морской пеной.

Под обрывом все еще властвовала ночь, но Сурхил был уверен, что на воде никого нет. Осмотревшись, он уже собирался двигаться дальше в обход, когда необычный свет заставил замереть на месте, а по спине пробежали мурашки испуга. В чернильной тьме провала, полной шипения и шорохов беспокойного моря, вспыхнул неяркий зеленый шар, высветив клубившийся вокруг него туман. Сурхил застыл, невольно приготовившись к неминуемой смерти, — засекли! Но шар не метнулся к нему, даря редкое зрелище последних секунд его жизни, а замер в глубине, понемногу набирая яркость. Туман вокруг пожелтевшей, отчетливо шипящей сферы с нечеткими яркими краями исчез, словно растворился. Повисшая в пустоте, подрагивающая субстанция уплотнилась, меняя свой цвет от зеленоватого к желтому и оранжевому, на мгновение рывком увеличилась, заставив Сурхила, завороженно уставившегося на ее метаморфозы, сделать шаг назад, и зашипев сжалась до размеров большого мяча, вернув себе зеленый отблеск и покрывшись сеткой трескучих, шипящих разрядов. Ее света не хватало, чтобы осветить Круглую Дыру, но и так было ясно, что Илия и Ана здесь.

Сурхил решил оставаться на месте и осмотрелся, ища удобное укрытие, чтобы и бесплатным представлением полюбоваться, и ни в коем случае не оказаться его невольным участником. Сфера трещала и переливалась в глубине, ухватив за хвост пытавшуюся улизнуть ночь и накрыв фалдой ее халата окрестности Круглой Дыры. Она казалось безопасной — ну, трещит и светится что-то внизу, и Сурхил осторожно шагнул к облюбованному им камню на краю провала. Не успела его нога опуститься на грунт, как длинная слепящая молния хлестко стеганула по краю обрыва поблизости, осыпав его дождем раскаленных искр. Изломанный светящийся силуэт разряда повис перед глазами, сквозь плывущее ослепление отчетливым якорем, привязавшим его к реальности, пробивался свет медленно угасающего пятна раскаленного камня в месте удара. От неожиданности Сурхил рванулся и упал на пятую точку, ощутив через мгновение всю нелепость своей позы. Он сидел на заднице, лицом к провалу, опираясь на отставленные за спиной руки, и пытался ползти назад, скребя непослушными ногами по каменному крошеву. В глубине же Круглой Дыры разворачивался настоящий хаос — гудящие ветви беспорядочно движущихся, извивающихся разрядов окружили пылающее ядро ужасающей короной. Последняя казалась живым существом, жадно ощупывающим стены и дно бухты в поисках добычи. Даже сквозь слепящий голубоватый свет, заполнивший провал, проступал желто-красный замысловатый рисунок, который оставляли на скалах эти щупальца. Резко и сильно воняло грозой. Провал трещал и шипел от злобы.

Так же внезапно, как и началось, жутковатое своей близостью представление резко оборвалось, ядро в центре потухло, и мир погрузился в совершенную тьму, испачканную светом раскаленного камня — следы царившего среди скал буйства. Все закончилось, но в глазах Сурхила по-прежнему плясали зеленые беспокойные змеи, переплетаясь с реальным узором остывающих камней. Ноги наконец-то нашли опору, и начальник охраны поднялся, потрясенный тем, что удача позволила ему выжить и на этот раз. Он все еще ничего не видел, но не дожидаясь, когда восстановится зрение, уже брел прочь. Ему есть что сказать Владыке и надо остаться в живых, чтобы до конца выполнить долг.

***

Моя память осталась со мной. Она никуда не исчезла, она была рядом, и она была огромна. Представьте, что вас впустили в комнату с тысячами шкафчиков. Их дверцы закрыты, но они в вашей власти. Вы можете открыть любую, вот только времени на это вам дано совсем мало. Какую выбрать? Где искать? И что? Вы не помните одного — что в каком шкафчике лежит. Из любопытства вы открываете пару дверок, чтобы в недоумении пожать плечами. Вот какой-то лес, озеро, вы куда-то идете. Вот силуэты незнакомых небоскребов, как будто недостроенных или полуразрушенных. Я скользил рядом с самим собой и не мог соединиться, не мог открыть все ячейки одновременно. Я чувствовал, как уходит время. Ана делала все, что могла, но мне этого было мало. Отчетливо пылала память о пытке, но я не хотел, не мог, был не в силах ее касаться. На пределе возможного я рванулся к тому, что казалось самым близким, и с отчаяньем очутился в очередном океане боли. Угол! Маленький кусочек меня вернулся, но боль, которую он принес с собой, оттолкнула. Воспоминания оказались мучительней реальности. Одно дело — сражаться за то, во что веришь, что считаешь правильным, переполненный яростью и гормонами, а другое — отстраненно наблюдать свою несбывшуюся смерть.

В следующее мгновение поток теней от искусства Аны иссяк. Я стоял немного потерявшийся в темноте скалистой бухты, глаза почти ничего не видели, воняло горячим камнем и кипяченым морем. Странный тускнеющий узор из светящихся прерывистых полос раскаленных скал дарил ощущение геометрии невидимого провала. Как если бы вместо реальности я включил компьютерную симуляцию пространства вокруг.

Ана! Шагнув вперед, я уткнулся в большой камень, которого не должно было быть передо мной. Запоздало сообразив, что это, ощутил озноб испуга — я едва не отправился в пропасть, потеряв ориентацию во тьме.

— Ань?!

— Я в порядке. — Слабый голос подсказывал, что порядок этот довольно относительный.

Сориентировавшись по голосу, я бросился к своей скелле, едва не наступив на нее. Девушка сидела, обхватив руками колени и съежившись в крохотный клубочек.

Опустившись, я обнял единственное, как казалось, родное мне здесь существо.

— Вспомнил? — в ее голосе звучала задушенная, но все еще живая надежда.

Я вздохнул.

— Вспомнил. Вспомнил, что люблю тебя. Вспомнил Угол — будь он проклят!

— И? — девушка распрямилась, повернувшись ко мне лицом.

Я оскалился, надеясь, что Ана не увидит этого.

— Мало. Ань, мне этого мало! Понимаешь? Я ведь вспомнил Угол! Там меня убивали десяток скелле! Ты очень сильная, но тебя мало против того потока! — Я помолчал. — Если честно, я начинаю бояться воспоминаний. Сплошная боль! Пытка эта непонятная! Я боюсь ее вспоминать, а она лезет и лезет. Угол. — Я опять замолчал. Ана молчала тоже, я чувствовал ее лицо совсем рядом. — Не понимаю, как я это сделал? Я, веришь, на Земле даже не дрался никогда. Наверное, мы так устроены, когда лезем в бой, ни о чем больше не думаем. И, знаешь, я счастлив, что все так закончилось! Покажешь мне сына? Кстати, где он?

Женщины бывают еще и очень конкретны. Пока мужчина рассусоливает о любви и читает стихи, они видят главное. Вот и сейчас вместо долгих объяснений я неожиданно почувствовал дурманящее прикосновение мягких губ, оборвавшее мой поток запоздалых страданий.

***

Утро вступило в свои права. Пусть местное светило еще не полностью появилось из-за далекой, прячущейся в дымке линии Великих гор, но наши лица уже ощущали его тепло, а небо налилось синевой, отражающей могучий океан рядом.

Мы стояли на краю Круглой Дыры, разглядывая последствия наших упражнений — «Поставьте ноги на ширину плеч. Начинаем утреннюю зарядку»! По большому счету, бухта изменилась не сильно. Больше всего выделялись скалы, расписанные неведомым гигантом хаотичными светлыми мазками в странный геометрический узор, смутно напоминавший что-то знакомое. Да еще балкончик, на котором мы провели все это время, поблескивал стеклом на оплавившихся гранях. А так все почти как было.

Ана резко повернулась ко мне, ее лицо выглядело крайне деловито.

— Илья, я знаю, куда тебе надо.

— Поесть и поспать?

— Нет. Я про вспомнить!

— Ага, вспомнить все! — хмыкнул я, но смотрел настороженно, кто знает, что за идея пришла в эту прекрасную голову.

— Тебе надо в храм!

Я все еще оставался слишком земным, несмотря на то, что уже отчетливо осознавал, где я. Поэтому первая мысль, которая меня посетила: меня хотят затащить к попу, чтобы я понюхал ладан и оплатил свечки с записками.

— Что за храм? — я подозрительно прищурился.

Ана посмотрела на меня с жалостью.

— Не помнишь? — Она помолчала, став серьезной, почему-то посмотрела в сторону и вновь обернулась ко мне. — В Арракисе есть остатки храма от времен до Катастрофы. Когда ты коснулся их в прошлый раз, тебя так шибануло, что ты там едва дырку в песке не прожег. Там очень сильная магия — то, что тебе надо.

— Отлично! Точно то, что надо! Пусть меня шибанет еще разочек.

— Не ерничай! — Ана оставалась серьезной. — Ты мечтал вернуться к нему. — Она нахмурилась, помолчала. Молчал и я, чувствуя, что разговор пошел «по делу». — Вообще-то, здесь тебя некоторые считают элем, если ты не в курсе. — Она всмотрелась в меня и поджала губы. — Ну да, извини. — Еще одна пауза. — Короче, твоего визита туда боятся очень и очень многие. — Она опустила глаза и тихонько добавила: — И я тоже, между прочим. — Ана вновь всмотрелась в меня. — Только одни хотят этого, а другие — нет. Я тебе рассказывать ничего не стану, мне кажется, что ты понимал в этом что-то, чего мы не видим. Если не вспомнишь там, то я не знаю, что еще можно сделать! Запомни только, — она смотрела почти испуганно, — то, что может там случиться, важнее даже, чем твоя память! — Посмотрев в сторону, тихо добавила: — Для Мау важнее.

— А почему ты этого боишься? — из ее немного путаных слов я запомнил именно это.

— Нам нельзя это рассказывать. Да и, по большому счету, это всего лишь легенды.

— Ань, но это ведь я собираюсь лезть туда! Какие секреты? Если ничего не произойдет, то все это легендой и останется. А если что-то случится, то я и так буду знать. Лучше чем кто бы то ни был. И еще, что такого в слове «эль»? Насколько я понимаю, это всего лишь «пришелец», «чужой» на древнем? Что в нем такого?

Ана молчала, даже отвернулась от меня. Я ее не торопил. В ней вновь отчетливо проявился образ скелле — застывшая холодная фигура, невозмутимая и отстраненная. Заговорила она так и не обернувшись, как будто видела что-то в набирающем синеву океане:

— По легенде, жрецы в храме — а они были всегда мужчины, между прочим, — общались именно с элями, не с богами. Эли направляли на Мау своих посланцев. По разным источникам, это случалось дважды. Может, и больше, точно неизвестно. Но все едины в том, что эль, вошедший в храм, обретал бога.

Ана замолчала. Я скептически хмыкнул:

— Не понимаю. Я своего бога уже обрел. — Рука машинально тронула крестик, привычно болтавшийся на шее.

Ана обернулась. Ее лицо было неподвижно, глаза в упор смотрели в мои. Она тихо проговорила, почти прошептала:

— Бог проникал в вошедшего в храм эля. Не ваш бог, который живет только в вас, а наш, который нам не принадлежит. Эль становился его носителем, вроде живого мертвеца. Тело живое, а разум — чужой.

— Ну, наш тоже, хоть и живет внутри нас, нам особо не принадлежит, — буркнул я, обидевшись на что-то. — И что было дальше? — Обрисованная Аной перспектива насторожила.

— Дальше все было хорошо. Боги милостивы и учили нас разному. По легенде, сюда, на Мау вот, мы тоже попали благодаря им.

— Похоже, у нас разные понятия бога.

— Я знаю. Ты рассказывал, — невозмутимо кивнула Ана.

— И что же, эль терял всю свою сущность? Переставал быть собой?

Ана вздохнула.

— Не знаю. Даже то, что я тебе рассказываю, известно теперь очень и очень немногим. Не забывай, у нас была Катастрофа, а за ней пришел Второй Поворот. Память о прошлом очень сильно подчищена — почти как твоя. — Она невесело усмехнулась. — Но я верю легенде.

Я подумал и спросил:

— И тем не менее ты предлагаешь мне идти туда. Вдруг я там превращусь в какого-нибудь монстра?

Как это произошло, я не понял, но высокомерная скелле, ни на секунду не изменившись, вдруг исчезла, и рядом со мной оказалась прекрасная, но такая ранимая и беззащитная девочка, что я невольно обнял ее.

— Илья, извини. Я просто хочу вернуть тебя! Я хочу вернуть того, с кем летала по небу! Я знаю, ты уже здесь, но мне тоже этого мало! Я хочу тебя назад целиком! Вместе с твоими самолетами и метателями, с этим твоим земным богом, вместе с этой жаждой знаний и…

Она вжалась в меня, мне показалось, что заплакала. Я нахмурился и выдал самое дурацкое, что могло прийти в голову:

— Вряд ли я опять обрасту волосами.

Что-то похожее на «дурака» глухо отозвалось и навсегда растворилось в моем плече.

— А хочешь, останемся здесь? Будем ходить сюда к этой Круглой Дыре. Ты понемножку будешь вспоминать. Скоро сына привезут — будешь учить его разному. — Ана оторвалась от меня, захваченная новой идеей. — Точно! Зачем нам это? Вдруг ты вообще там все забудешь!

Я погладил ее по голове и вновь притянул к себе.

— Нет, Ань. После того, что я услышал, это невозможно. Это уже буду не я! Это как перед носом у ослика помахать морковкой и ждать, что он гордо проигнорирует ее. — По правде говоря, я использовал местные эквиваленты слов, которые обозначали теленка и сердцевину хлебного бамбука — как я его называл.

— Не говори глупости! Наоборот, чем дальше, тем больше это будешь ты. И однажды ты вспомнишь все!

— Ань, я, конечно, забыл почти все, что здесь со мною случилось. Но остался собою. Поверь. Я обрел бога давно, еще на Земле. По сути, он — часть меня. Меня вырастили с ним вместе. Вот и ты говоришь, что я тебе об этом рассказывал. Так что новый вряд ли сможет заменить старого — для этого надо сначала убить меня. Наш бог — это часть нашего внутреннего устройства, пусть и неподвластная нам самим.

— Что за чушь ты несешь?! — Ана отстранилась. — Что, твой бог требует непременно убиться?

— Нет, конечно! Я не собираюсь убиваться. Но и хорониться по скалам тоже не буду. К тому же у меня есть ты, лучшая скелле на Мау! Случись что — вылечишь! Не в первый же раз! — я говорил не подозревая, насколько был прав. — Кроме того, я эль, да не тот. Эти ваши — они неизвестно откуда были, но точно не с Земли! Посмотрим, как ваши боги переварят землянина.

— Илья, ты не понимаешь, что говоришь! Раньше ты жаловался, что эта планета постоянно хочет тебя прикончить! Хочешь, чтобы это случилось?! По-моему, ты сам на это напрашиваешься! Никто не может знать, что там произойдет! И ради кого твоя жертва? Мне такая не нужна! И уж тем более твоему сыну! — Она окончательно отстранилась, даже сделала шаг назад. — Я уже жалею, что сказала тебе о храме!

— С чего ты решила, что я погибну? Прежние эли ведь остались целы и невредимы. Может, ваш бог вообще побрезгует землянином. А вспомнить мне надо! Я ведь знал о храме. Я мечтал снова туда попасть! Ты сама это сказала. Хочешь, чтобы я вспомнил об этом сам? Но тогда я буду знать, что ты это утаила. Хочешь, чтобы я вернулся целиком, но без маленьких неудобных деталек? Так не бывает! Целиком — так целиком! Считай, что вот он я! Здравствуйте! Такой, какой есть! Никаких самолетов и метателей не будет без того, кто лезет в закрытые двери. Кстати, метатели — что это за хрень такая? И я полезу в этот храм, тем более, если это вернет мне память. К тому же, если я правильно понял, я уже касался его и со мной ничего не произошло. Ну разве что тротуар испортил. — Я улыбнулся замершей скелле. — Поверь, я не самоубийца. Я буду предельно осторожен, и для меня, по крайней мере, сейчас главное в этом храме — память. Вспомню и сразу же вылезу. Ладно? Хуже, чем есть, уже не будет. Без памяти я как инвалид. В худшем случае буду инвалид с чужим богом в башке. Но он вроде добрый и, вообще, хороший. Ты не представляешь, как хочется пообщаться с ним! Не очень я верю в его божественную сущность. Я уже говорил, для нас боги — это совершенно другое!

Ана выглядела немного испуганной. И когда я задал дурацкий вопрос, неведомо как вынырнувший из глубин моего сознания, она побледнела, как если бы я уже стал покойником, а я испытал стыд, как если бы страшно и намеренно обидел ее.

— И вот еще, давно хотел спросить, а что это за камушки в моих вещах? Ну такие, треугольные.

7

С самого утра, как и весь день накануне, я практически безвылазно был на палубе. Унылая однообразная прибрежная пустошь, окружавшая имение Уров, долгое время была единственным пейзажем, виденным мною на Мау — смазанные воспоминания об Угле не в счет. Поэтому, когда яхта вошла в извилистые протоки дельты великой реки, я бросился с жадным вниманием рассматривать загадочное устройство чужой планеты. Удивительно, но если не принимать во внимание местную растительность, то пейзажи мало отличались от того, что можно было бы увидеть на Земле — поросшие от самого берега густым лесом узкие ленты проток переплетались в загадочный лабиринт. В отличие от родной планеты, каждый речной остров накрывался шапкой одинаковых растений, поэтому частенько наше судно двигалось по двуцветному миру — справа лес черный, слева голубовато-серый или бурый, или серо-бурый. Большая часть растительности здесь была невысокой, не более двадцати метров в высоту, и производила впечатление этакой коренастости — толстенные стволы разделялись на более мелкие и так далее, пока не обрывались шарообразной плотной кроной без малейших признаков листвы. В широких и чистых проходах между стволами царил сумрак, несмотря на яркий свет местного солнца, заставлявший меня то и дело набрасывать капюшон на идеально гладкую лысину, несмотря на все мои усилия, уже не раз горевшую.

На ночевку остановились на рейде в Азуре — небольшом городке, целиком жившем за счет обслуживания судов, вынужденных проводить здесь ночь, перед тем как двигаться по нешироким извивам речных рукавов дальше — вверх по Дону. Навигация здесь осуществлялась почти исключительно в дневное время. Я жадно всматривался в обрывки чужой жизни на недалеком берегу — суетящиеся мелкие лодочки, неспешные грузовые баржи, изящные морские суда, свет на причалах, грузчики, странные здания с высоченными двускатными крышами, украшенными цветными коньками. Ана объяснила, что эти детали заменяли на Мау земную нумерацию улиц и домов, а заодно и рекламу.

На берег не сходили по соображениям безопасности. Вообще, вся эта экспедиция в Арракис — столицу и место, где сохранились остатки храма, — мне казалась чересчур сложной. Достаточно сказать, что только подготовка к ней заняла почти десять дней. Ввиду моего состояния новорожденного я ни во что не вмешивался, лишь догадываясь по разговорам, что наше грядущее появление в столице виделось Урам не только как транспортное предприятие — подбросить до места туриста, но и как сложное политическое событие, которое обеспечивалось всеми возможностями семьи.

Буквально за пару дней до отплытия в имение привезли откуда-то с севера на небольшом, но ходком кораблике моего сына с кормилицей и охраной. Я с некоторым удивлением разглядывал вполне подросшего карапуза, уже пытавшегося осваивать искусство ходьбы на задних конечностях. Кожа ребенка была смуглой, что, как мне показалось, являлось предметом гордости его деда, но при этом он неуловимо был похож на мои детские фотографии, как я их помнил. Это немного расстраивало — я никогда не считал себя красавцем и искренне надеялся, что природное совершенство черт его матери сохранится в ребенке. Впрочем, загадывать было рано — дети здорово меняются взрослея. По тем же загадочным для меня политическим причинам появление в городском доме Уров Аны вместе с ребенком рассматривалось обязательным. Поэтому и так непростая экспедиция обросла еще одним измерением, требующим отдельной заботы и безопасности.

Когда наша яхта наконец выбралась из путаного лабиринта дельты, перед нами открылся простор широкой реки, которая была не в силах нести всю свою воду в одном русле — ближе к правому берегу жались многочисленные обширные острова, местами густо застроенные. Над сверкающей под светом утреннего солнца водной гладью висел далекий обрывистый противоположный берег, увенчанный темными силуэтами городской застройки, — Арракис. Темной линией купался в отраженном свете большой мост, перекинутый через великую реку в отдалении. Город, судя по всему, уже проснулся — многочисленные суда всевозможных размеров расползались по всей ширине водной глади, на далекой пристани кипела суета крохотных человечков. Я не вникал в местные судоходные правила, но, если судить по поведению нашего капитана, они сводились к одному главному — все остальные прочь с дороги! Вероятно, существовала какая-то иерархия судов, и, в отличие от земных правил дорожного движения, не все участники последнего были равны, а кое-кто, и, что приятно, конкретно яхта Уров была несколько равнее остальных.

В отличие от моря, поверхность реки почти не волновалась, и яхта стремительно поднималась навстречу течению, оставляя позади красивый кильватерный след, на усах которого бешено болтались мелкие лодочки. Рыбы в земном понимании на Мау не водилось, и фигурки гребцов в этих скорлупках большей частью принадлежали сборщикам лохов, проверявших с утра расставленные накануне ловушки. Судя по их количеству, большой город требовал много еды, и конкретно в данном случае — много свежих лохов.

Арракис надвинулся. Я с интересом разглядывал спускающуюся к воде с высокого берега широкую лестницу, обозначавшую, по-видимому, центральные, наиболее престижные причалы города — ровную щетку плавающих понтонов с немногочисленными крупными судами, ошвартованными на них. Сам город было видно плохо. Он прятался за высоким обрывистым берегом, вознося над ним густой частокол уже знакомых мне крутобоких крыш. Ровная балюстрада, отходившая от лестницы в обе стороны вдоль обрыва, вероятно, ограждала городскую набережную. Вдали, ближе к мосту, темным пятном виднелся грузовой порт, полный оживленного движения. Мы прошли немного выше по течению, дожидаясь, пока торопливо отойдет от причала напомнившее мне земную баржу, невысокое судно с широкой палубой, заполненной праздным людом — вероятно, пассажирами. Капитан дождался, пока то не спеша наберет ход, устремляясь куда-то поперек реки, и повернул нашу яхту к берегу.

Пора. Мне уже подробно расписали наши дальнейшие действия. Кто и в каком порядке сходит на берег, куда мы направляемся после этого, что обязан делать каждый из нас. Уже испытав однажды подлое нападение скелле — и это только после того, как я очнулся, а сколько их было до того — я с искренним вниманием отнесся ко всем предостережениям Сама, почему-то уверенного, что я непременно наплюю на все его рекомендации, едва только сойду с судна. Терпеливо объясняя мне все нюансы, он периодически вздыхал, явно переживая, что его просчитанные объяснения тратятся впустую. И напрасно. Я не видел причин, почему не ориентирующийся в местных реалиях турист должен нарушать, очевидно, выстраданные давним и обширным опытом правила.

Тем не менее пробравшись через запутанный лабиринт яхтенной надстройки, я умудрился опоздать и появился на причале, когда мои новые родичи вместе с охраной уже спустились и вынуждены были остановиться, дожидаясь. Видимо, Сам знал того меня, которым я был раньше, даже лучше меня самого. Впрочем, я не испытывал никакого чувства вины. Великолепное утро. Ни с чем не сравнимый запах реки. Новый чужой город впереди. Возбуждение и любопытство переполняли меня, я не мог себе вообразить, какая опасность может угрожать сильнейшей скелле, которой была моя жена, и мне. В кармане притаились пара кристаллов, на случай если меня не коснется тень чужого искусства — с их помощью я тоже был способен удивить потенциальных нападающих. О предстоящем визите в храм я не беспокоился, и виной тому в который раз были эмоции затаившегося в глубине моей личности забытого меня — похоже, храм вызывал у того меня скорее любопытство, чем какие-либо опасения.

Когда процессия зашагала вперед и вверх по лестнице, я ощутил некую неловкость — вокруг нас двигалась цепь настоящей охраны, призванной не допустить случайного беспокойства моей супруги. Похоже, ее гнев был главной угрозой всему живому вокруг. Как иначе объяснить внезапно обнаруженную на лестнице городскую стражу, энергичными толчками разгонявшую любопытных так, что собственные охранники Сама были вынуждены лишь демонстрировать свою решительность и готовность к действиям на случай, если бы какой-нибудь зевака прорвался сквозь строй городских. Таких, впрочем, не обнаруживалось. В итоге я чувствовал себя кинозвездой, вышагивающей по ковровой дорожке, — со всех сторон ко мне липли любопытные взгляды, по счастью, в массе своей тут же терявшие всякий интерес к моей персоне, и виной тому было присутствие рядом Аны. Вот кого разглядывали тысячи глаз!

Город распахнулся передо мной, стоило наконец преодолеть длинный ряд ступеней. В тот же миг я почувствовал взгляды, которые адресовались персонально мне, невзирая на красавицу скелле рядом. Две девушки в одинаковых длинных темных накидках, молоденькие и любопытные, всматривались в меня так, как будто мы были знакомы. Они стояли немного в стороне от лестницы, положив руки на перила ограждения набережной, — прямые и как будто невозмутимые, но их позы и то, как одна из них повернула голову, всматриваясь, говорили о том, что все их внимание обращено только на меня. Девушки, кстати, были вполне симпатичные, светлокожие, привычного мне уже индейского облика, одна только была немного повыше и с почти земными чертами лица, вторая — невысокая, но с правильной изящной фигуркой.

Я улыбнулся им и в следующее мгновение почувствовал, как словно мигнул, удвоился привычный звон в ушах, который я ощущал в присутствии Аны, — скелле! В глубине души шевельнулся недовольный этим вниманием забытый Илья.

На секунду замерев, я всмотрелся в их лица: может быть, я знал их раньше? Одеты они по-разному, тщательно и аккуратно, но сверху на них явно неуместные накидки, от которых воняло школьной формой. Для служивых скелле они слишком молоды и слишком, как по мне, человечны — я не заметил той высокомерной холодной отстраненности, которая была порой свойственна Ане. В глазах почти детское искреннее любопытство. Вероятно, студенты, живущие до поры в закрытом мирке университета, — в противном случае любая молодая женщина уже научилась бы скрывать свой интерес. Эти же были совершенно непосредственны.

Их лица сначала замерзли, потеряв искренность, затем как будто вытянулись от испуга, все также прикипев взглядами ко мне. С чего бы это? Чего такого ужасного они увидели?

— Студентки. Не обращай внимания, — тихо бросила Ана.

— Ага, — буркнул я, мельком взглянув на супругу: еще решит, что я интересуюсь симпатичными молодыми девушками, и тут же забыл о них, поглощенный чужим городом.

Честно говоря, большого впечатления он не производил. По моим внутренним часам я был только что из Москвы, и после мрачного осеннего мегаполиса, погружающегося в пучину последних предзимних дождей, Арракис казался небольшим южным районным центром, полным солнца и приветливых аборигенов, ведущих свои дела без спешки и столичной суеты. Необычная архитектура и беспорядочная застройка усиливали впечатление чертами экзотики и невольно заставляли ощущать себя заправским туристом. Живописно выглядящие торговые и купеческие дома, обильно украшенные разноцветными вымпелами и флагами, манили распахнутыми дверями.

Однако наша процессия целеустремленно двигалась по намеченному маршруту, через некоторое время окончательно запутав меня постоянным лавированием среди появившихся в глубине города крупных построек совершенно иного стиля — они занимали большую площадь и отличались наличием обязательного внутреннего двора и выраженных башен по углам. Благодаря своим размерам, такие строения виделись мне, привычному к земным порядкам, законченными небольшими кварталами, затейливо раскинутые проходы между которыми, наполненные тенями, напомнили сеть узких улочек старых южных городов Европы.

Путешествие продлилось недолго, и вскоре я прошел через гостеприимно распахнутые ворота городской резиденции семьи Ур. Вокруг воцарилась суета — часть охраны направлялась обратно на яхту, другая часть, усиленная местными стражами, небольшими группами уходила еще куда-то, Ана растворилась в глубине одной из башен вместе с ребенком, кормилицей и еще какими-то крайне нужными тетками, Сам с озабоченным видом выслушивал незнакомого толстяка, и на мгновение я оказался один, однако не успел этим воспользоваться. Ко мне подошел мрачный темнокожий дворецкий, как я его назвал из-за почти форменной одежды цветов семьи, и не тратя много слов, велел следовать за ним, направившись к одной из угловых башен. Несколько коридоров и пару лестничных маршей спустя я стоял на толстом ковре в небольшом зале, отделанном деревянными панелями, и рассматривал через широкое окно видневшуюся в проходе между соседними зданиями просторную площадь. Дворецкий оставил на маленьком столике в углу кувшин с разведенной пастилой и исчез, успев на прощанье подтвердить мою догадку.

— Это что, храм? — спросил я, указывая на идеально круглую плиту, раскинувшуюся почти во всю ширину площади.

— Его остатки. То, что не смыло водой во время Катастрофы, — равнодушно ответил тот и вышел, не дав мне удовлетворить мое любопытство.

Сверкающая под утренним солнцем, кажется, немного выпуклая, почти белая плита возвышалась над площадью невысоким пьедесталом. Люди уделяли ей мало внимания, просто прогуливаясь, общаясь или целеустремленно шагая через открытое пространство по своим делам. Храм напоминал археологический объект, памятник былого, а не живой центр культа. Местные, скорее всего, вообще не обращали на него большого внимания, терпя его присутствие как дармовую мостовую, и не более. Насколько я понял объяснения Аны, какое-то значение он сохранил только в среде скелле, и то среди того узкого слоя, который еще помнил древние легенды и обеты, дававшиеся членами Ордена в древности.

Вдали через площадь я заметил знакомых охранников, как будто невзначай остановившихся в одном из проходов, ведущих на площадь. Ясно. Значит, скоро меня позовут. Если бы не эффекты, которые, по всей видимости, проявят себя, стоит мне забраться на этот диск, я наплевал бы на ухищрения Сама и уже давно выбрался на площадь. На мой взгляд, она выглядела образцом безмятежности и спокойствия.

Скрипнула дверь, я обернулся — Ана.

— Пойдем, эль. Посмотрим, что стоят древние легенды. — Она улыбалась.

— Честно говоря, я не уверен, что вообще что-нибудь произойдет! — ответил я, подходя к жене.

Она глубоко вздохнула, ее взгляд вновь стал озабоченным.

— Что-нибудь точно произойдет! Можешь не сомневаться. Город еще помнит твой первый визит. Бухнуло так, что за рекой слышали.

— Не понял. Чего бухнуло? — обеспокоился я, вышагивая следом за Аной по лестницам.

— Никто не знает. Звук такой, как удар по металлу. Гудящий.

Я порылся в памяти — похоже, слово «колокол» в языке Мау отсутствовало или, скорее всего, мною забыто, и я промолчал. Ладно, сейчас разберемся. Поживем — увидим!

***

Едва прибывшие в окружении охраны и городских стражников исчезли в лабиринтах города, Фар обернулась к Оноре.

— Так! Рассказывай!

— Что? Чего рассказывать?

— Кто такой этот лысый? Он правда мун? Откуда ты его знаешь?

Онора поджала губы и отвечала так, как будто сообщала очевидные вещи проспавшей все события в городе подруге:

— Я видела его лично. Когда ты загорала у родителей — если ты помнишь, меня-то из интерната никто не отпустил — я сопровождала куратора вместе с одной девочкой, ты ее не знаешь. — Она оглянулась, как будто ожидая увидеть куда-то запропастившуюся Орост. — Мы были на площади. Ну, ты знаешь, там, где остатки древнего храма.

— И? — Фар буквально изнывала от нетерпения. Неужели она, наслаждаясь заслуженными каникулами, пропустила что-то реально важное?

— Короче. Я не обращала на него внимания, пока Орост не сказала что-то вроде: «Это он»! Он тогда был волосатый, с такой прической хвостиком, как у этих бандитов из Облачного края.

— У него что же, и на лице росли волосы?

— Не-т, — озадаченно протянула подруга. — С чего ты взяла? — Она недовольно нахмурилась. — Не перебивай! Я сначала не поняла, о ком она, но потом бухнуло так, что земля загудела. Я даже испугалась немного, и тогда я его увидела — он стоял на коленях рядом с плитой храма. И рядом с ним был Сам.

Онора замолчала.

— И это все?! — удивилась Фар. — Что было дальше?!

— Помню, что он посмотрел на нас. Дальше куратор велела нам молчать и никому не рассказывать, что мы там были и что мы там видели. Она нас сразу же увела оттуда. Так что и рассказывать больше нечего. Если бы не Сам, я бы его ни за что не узнала сейчас!

Фар задумалась. Как это у нее часто бывало, ее мысли сразу же обращались в слова:

— Значит, он уже был у храма и там что-то произошло. Возможно, он решил вернуться и это обеспокоило сестер. Но почему он стал лысым? И не просто лысым! Ты заметила, у него даже бровей нет!

— Ага, — согласилась подруга. — Я же говорю, я его без Сама и не узнала бы. Хотя он все равно заметный — высокий. Видела, какое у него лицо? Чужое совсем, узкое. И глаза светлые. Интересно, а все мун такие? — Она прищурилась. — В чем-то я Ану понимаю. Он больше похож на древних, чем наши мужчины. Только вот кожа совсем белая! Я светлее и не видела никогда.

Девушки стояли потерянные на том же месте, где их оставила куратор. Какое-то время, занятые обсуждением закончившегося представления, они обращали мало внимания на происходящее вокруг, но вскоре обнаружили себя выдохшимися и растерянными. Где куратор? Что им делать? Торчать и дальше под начинающим набирать жар светилом? Или найти местечко поудобнее? В тот же миг, как они решили, что проявили достаточное терпение и выдержку и имеют полное право посетить лавку и выпить по чашечке настоя водорослей, появилась Орост.

Куратор выглядела привычно невозмутимой, но по мелким признакам было ясно, что она чем-то взволнована.

— Следуйте за мной. — Орост была немногословна.

Устремившись за развернувшейся вновь вглубь города скелле, Фар попыталась на ходу выведать, что происходит:

— Куратор! Так это что, из-за Уров такая суета?

Какое-то время Орост молчала, делая вид, что не слышит вопросов спутницы, но стоило им оторваться от суеты набережной, окунувшись в тенистые лабиринты центра города, она остановилась.

— Так, девочки. Если уж вас впутали во все это, то я полагаю, что кое-что вам все же надлежит знать.

Если бы гениальный скульптор решил запечатлеть в мраморе композицию с говорящим названием «Внимание», ему следовало выбрать лица подруг в этот момент.

— Суета, как вы это назвали, вовсе не из-за Уров. — Она поджала губы, нахмурилась. — Хотя я не уверена, что-то там сестры скрывают. Но, по большому счету, главное — другое! Сопровождающий Ану — эль! Самый настоящий!

На мгновение воцарилось молчание. Новость казалась слишком невероятной, и спустя несколько ударов сердца Онора, в очередной раз презрев этикет, выпалила:

— Откуда это известно?!

Куратор помолчала, ее глаза сузились, пристально всматриваясь в подопечных, наконец, она, по-видимому, решилась:

— Скелле с востока каким-то образом определили это совершенно точно. Во всяком случае, они объявили его личность неприкосновенной и поклялись всеми силами помогать ему. Вы же помните Устав — он, между прочим, у нас одинаков. — Орост многозначительно замолчала.

Для ошарашенных студенток неожиданно открылись слова даваемой всеми скелле присяги, прежде считавшиеся неуклюжей древней формулой, не имеющей практического смысла: «… и, если понадобится, отдать жизни и все свои силы служению тем, кто следует дорогой богов»! Эти слова помнили все скелле, но до сих пор это была абстракция, далекая от реальных нужд и забот Ордена. «Теми, кто следует дорогой богов» называли элей, мифических пришельцев из иных миров, загадочных чужих, от которых остались одни легенды, такие же мутные и неправдоподобные, как и легенды о богах.

Медленно и неохотно в возбужденном разуме будущих скелле вставали на свои места кусочки загадки: странный облик незнакомца; внимание к нему могущественной семьи древних аристократов; слухи о связи между ним и Аной — одной из сильнейших скелле на Мау; суета сестер вокруг его появления; наконец, тот факт, что храм ясно дал понять, что узнает того, кто пришел. От внезапного открытия по телу Фар пробежали мурашки — накануне ты зубришь надоевшую анатомию, а сегодня ты почти прикасаешься к величайшему таинству Мау, оказываешься в нескольких шагах от невозможного.

— И что теперь делать? — тихо прошептала она.

— А тебе не ясно? — Орост вновь превратилась в преподавателя по химии, кем она и была в университете, — Если он пришел сюда, он пришел в храм.

— Но нам-то что делать?

— Наше место рядом. Мы идем к храму и выполним свой долг.

— Долг? — слово неприятно резануло ухо Фар. — А если он туда не пойдет? Что, если он решит отдохнуть с дороги, поспать, осмотреться? — Только что она была свободной, беспечной, могущественной волшебницей, элитой элит, и вот, здравствуйте — ты что-то там должна неизвестно кому.

— Вы, девочки, не представляете, какая здесь каша варится! Котелок надо либо немедленно снять с плиты, либо закончить начатое. Это как на войне — вы же помните лекции по боевому искусству — если армии выступили, то они должны найти друг друга и сразиться. Битва начинается не тогда, когда ударят первые боевые маги, а тогда, когда интенданты начинают закупку продовольствия для марша еще даже не собравшейся армии. Если солдат не отправить в бой, а оставить в ожидании — они сначала все сожрут, станут безобразничать, а потом разбегутся.

— Но мы же не собираемся сражаться? — робко спросила Онора.

— Надеюсь, что нет, — пугающе неуверенно ответила куратор. — Но сестры куда-то делись. И очень похоже, что они уже на марше, — тихо добавила она.

Темными уверенными силуэтами из глубины близкого переулка появилась троица городских охранников. Старший среди них, шагавший впереди пожилой дядька, неотрывно смотрел в сторону соседнего здания, поэтому, в отличие от застывших на полушаге молодых парней — его спутников, не сразу заметил недовольных вторжением в их разговор волшебниц. Хуже того, расслышав вместо мерных шагов за спиной повисшую внезапную тишину, он не нашел ничего лучше, чем обернуться к своим подопечным, вместо того чтобы искать причины их внезапной неподвижности. И лишь рассмотрев на лицах младших товарищей тень неминуемо приближающейся катастрофы, замер, медленно поворачиваясь, пока в упор не столкнулся взглядом с раздраженными лицами трех скелле сразу. Лицо налилось темной краской, казалось, еще мгновение, и он лопнет, забрызгав окружающих. Впечатление усилилось, когда охранник с сиплым вдохом набрал воздух, вероятно, собираясь что-то сказать, но так и застыл — надутый и покрасневший, с поджатыми губами и бегающим взглядом.

Тихонько засмеялась Онора, недовольная Фар бросила на нее взгляд и тоже невольно хихикнула. Улыбнулась Орост, отправляя кивком головы остолбеневшего охранника. Беспокойство и волнение, вызванные невероятными новостями, быстро растворились в переплетениях теней и накаляющихся пятен жаркого солнца. В визите эля уже не виделось зловещего предзнаменования, пропало пугающее ощущение возможных перемен. Три могучих скелле, повелительницы этого мира, не торопясь направлялись в сторону бывшего храма, уже не для того, чтобы отдавать неожиданный долг, а для того, чтобы присмотреть за неразумными горожанами да и за самим элем, если он там появится.

В широком знакомом проулке на подходе к площади им попался навстречу небольшой отряд мужчин в форме городской стражи, вооруженных настоящими дротиками и быстро шагающих куда-то в сторону от храма. Старший низко поклонился, заметив скелле. Стражники настороженно косились, но движения не прекратили, быстро исчезнув из вида за углом соседнего здания. Вернувшееся было равновесие вновь зашаталось: зачем здесь столько вооруженных людей? Орост замерла на месте, задумчиво глядя вслед исчезнувшему отряду, девушки вертелись рядом, ощущая вновь вернувшееся любопытство и возбуждение, смешанные с беспокойством.

В этот момент бухнуло. Низкий, протяжный, какой-то гудящий звук ударом стремительной крутой волны миновал застывших повелительниц мира, оставив за собой медленно затихающую вибрацию в домах и грунте.

— Он уже там! — бросила Орост и устремилась к площади, увлекая за собой студенток.

Открывшаяся картина ошарашила. Широкий остов древнего храма был пуст — не бродили тут и там многочисленные горожане, не слонялись уличные торговцы. Лишь один человек стоял недалеко от края этого просторного диска, и это был эль. Жадно разглядывая почему-то нечеткую, подрагивающую фигуру, одиноко застывшую на как будто побелевшей поверхности, они не сразу заметили настоящий бой, кипевший вокруг. Там, где стоял эль, у дальнего от Орост и студентов края плиты, между ней и ближайшим проулком — точнее, широким проходом, ведущим в сторону от реки, — виднелась фигура Аны, застывшей в напряженной позе с разведенными по сторонам руками. Ее окружал жидкий строй личной охраны Уров. Здесь же виднелась и мечущаяся высокая фигура главы семейства — самого Сама. Вокруг них кипела рукопашная схватка между незнакомцами без явных отличий и остальной охраной, среди которой мелькали и форменные куртки городских стражников. Девушки сразу же почувствовали мощные потоки искусства, стиснутые клубком между Аной и невидимыми отсюда скелле, стоявшими в глубине проулка. Если бы не это скрытое для взглядов простых смертных сражение, то у нападавших не было бы никаких шансов. А так, связанная могучими скелле — по ощущениям, боевыми магами, Ана ничем не могла помочь своей охране, медленно отступавшей под неравным натиском, из последних сил прикрывая неподвижную, сверкающую лысиной на солнце фигуру от града дротиков. Сразу же стало ясно, кто был целью незнакомцев. Пока часть нападавших связывала рукопашной охранников Уров, остальные из-за их спин атаковали метательным оружием застывшего безучастным истуканом эля. Ана еще держалась, с невероятным искусством раскидывая крохи своего внимания, но было ясно, что долго это не продлится. Невидимые потоки ворочались тугим узлом, медленно затягивавшимся вокруг одинокой скелле. Те, кто прятался за домами, явно уступали в умении и мастерстве, но так же явно превосходили Ану в сырой мощи — в конце концов, их попросту было больше.

Шум схватки, резкие выкрики команд, вопли раненых и яростный рев сражающихся кружили над опустевшей площадью. Орост и девушки замерли, не зная, что предпринять, и в этот момент из прохода между усадьбами прямо рядом с их застывшими фигурами посыпались вооруженные люди в форме городских стражников. Фар узнала их старшего — именно этот отряд они встретили, когда направлялись сюда.

— Они помогут? — воскликнула Онора, видимо, имея в виду прибывших и, вероятно, рассчитывая, что это подоспела подмога Уров.

Ей никто не ответил. Следом за развернувшимися бойцами из проулка появилась пара женских фигур — сестры! Талант к искусству не выбирает, кто будет награжден им. Он равнодушен к личности и ее способностям. Большинство девочек, благополучно укротив свой непрошеный дар, были не способны продолжить обучение в университете. У них отсутствовал дар иного рода — дар исследователя, дар врача, дар философа. Многие чувствовали отвращение к учебе любого рода, некоторые полагали, что самой возможности вершить судьбы иных людей достаточно, другие были просто недостаточно сообразительны. К чему тебе тонкости организации нервной ткани, если ты собираешься служить боевым магом или приглядывать за порядком на вверенной территории? Те из них, талант к искусству у которых был посильней, попадали в разряд боевых скелле — для них важнее была дальность поражения их личного оружия, чем владение точными и тонкими навыками. Именно пара таких монашек и появилась сейчас вслед за стражниками.

В развернувшейся над площадью магической буре они не обратили никакого внимания на тройку университетских сестер по Ордену. Скорее всего, они их даже не почувствовали. Девушки же сразу ощутили поднятые пришельцами в недоброй готовности мощные разрушительные потоки, способные убить всех на площади без разбора. Невольно они сжались и изготовились, пытаясь защититься, но Орост ответила мгновенно. От нее метнулось короткое, почти неощутимое нечто, как если бы мигнула свеча на ветру, в противоположность зримой напряженной волне, громоздившейся над сестрами. Знания и умения, как тут же выяснилось, значили не меньше, чем личный талант к искусству, — обе монашки рухнули как подкошенные, так и не успев обрушить накопленную мощь со спины на отчаянно сражающуюся Ану.

— Вы их убили?! — пискнула растерявшаяся Фар, расслабляясь и удивленно наблюдая, как прибывшие бойцы в форме городской стражи, не обратив внимания на упавших скелле, устремились через плиту храма к элю, готовясь дать залп дротиками.

— Еще чего? Много чести! — злобно зашипела Орост. — Вы чего смотрите?! Гасите этих! — уже в голос закричала она на растерявшихся студенток и побежала вслед за рассыпавшимися цепью бойцами.

Судя по всему, ее личный талант попросту был недостаточно силен, чтобы достичь удалившихся людей. Выведенные из строя монашки, скорее всего, с легкостью накрыли бы всю площадь, но на то они и были боевыми магами. Если же ты университетский преподаватель по химии — придется побегать!

Девушки рванули следом, поддавшись решительному настрою своего куратора, и если бы удалившиеся мнимые стражники знали, для чего несется вслед за ними тройка незнакомых скелле, то вряд ли остановились, чтобы изготовиться для атаки беззаботного эля.

До бойцов было метров пятьдесят, когда они одновременно по команде метнули дротики. Фар ударила тупой волной, с такого расстояния не способной ни на что, разве что напугать обычного человека, но повлиять на смертоносные снаряды, устремившиеся к цели, уже не могла. Рядом что-то пискнула Онора, вероятно отправив вперед часть своей злобы и отчаяния, резко остановилась Орост, что-то готовя, но было поздно. Ана повалилась назад, раздавленная наконец-то добравшейся до нее волей вражеских скелле, фронт охранников распался, и сражавшиеся на том краю рванули на плиту храма. Было видно, как рухнувшая навзничь наследница древней крови последним жестом агонии бросила остаток своей жизни навстречу взлетевшим над плитой храма темными росчерками дротикам. Фар продолжала бежать, уже точно понимая, что не успевает, когда внезапно осознала, что эль в какой-то, заплутавший в горячке боя момент открыл глаза и теперь стоит, вертя головой и злобно щерясь.

8

Вероятно, люди уже о чем-то догадывались. Стоило нашей процессии появиться на краю площади, как гуляющий по древней плите народ поспешил оставить ее. Кто-то торопливо уходил, просто рассмотрев большой отряд вооруженных людей, возглавляемый темной скелле, кто-то, вертя головой, следовал стадному инстинкту, стремясь на всякий случай присоединиться к первым. Замешкавшиеся торопливо убегали, испуганные одиночеством внезапно опустевшего пространства.

Плита сверкала под набирающим силу светилом, купающимся в ослепительной синеве чистого неба. Опустевшая, она немного пугала. Я замер у самого края, чего-то ожидая. Оглянулся. Сам стоял спиной ко мне, следя за рассыпавшейся охраной, и я встретил единственный взгляд — взгляд моей скелле. Захотелось развернуться и уйти, таким отчаянным и потерявшимся он показался. В следующее мгновение она улыбнулась:

— Ну, что замер, лысый? Иди, верни мне моего Илью.

Ее нарочитая издевка успокоила, и я, уже ни о чем не думая, вступил в пределы древнего храма.

Поток горячей лавы обрушился на меня тяжкой вязкой волной. Не было никакой возможности справиться с такой мощью, да я и не пытался. Бессознательно, одними рефлексами сбросил раскаленную гору под ноги, тут же обернувшуюся холодным потоком Ниагарского водопада, к счастью, пронизывающим меня почти не задевая. Ноги дрогнули, вторя гулкому удару, сотрясшему пол храма.

Точно, как тогда, подумалось, и я обрадованно понял, что вновь обрел себя, свою память. Счастливо улыбаясь, я наслаждался прохладой, вновь подарившей мне здоровенный кусок моей жизни — сложный, полный боли и опасностей, но такой родной и выстраданный! Эйфория накрыла с головой, захотелось еще немного постоять под этим потоком, очищающим разум, как чистая прохладная вода горного ручья, смывающая пыль и пот с утомленного тела.

Я спал. Храм, мои воспоминания — все было далеко и неважно. Знаете, так бывает: ты понимаешь, что сейчас проснешься, но сон еще не закончился, еще длится фантастическое видение, и у тебя есть выбор — выдернуть свой разум из липкого кошмара или задержаться еще на миг, наслаждаясь сладостью счастливого сна. Но не было ни того, ни другого. Меня окружал целый мир, бесконечная, переливающаяся всеми цветами радуги вселенная. Она вращалась и постоянно менялась, неуловимо оставаясь тем же самым, лишь вызывая легкую тошноту, с которой тело пыталось найти равновесие в кружащемся космосе. Тошнота усилилась, я напрягся, и мир на мгновение замедлился. Так вот оно в чем дело — я сам заставлял его менять цвета и переливаться радугой. Стоило мне сосредоточиться, и мир остановился, фиксируясь в одном постоянном фантастическом облике. Сразу же стало легче, появилась точка опоры — огромное нечто, такое гигантское, что занимало полмира, — шар, к которому я лепился сбоку. Мы висели посреди бесконечной разноцветной космической дали, полной света, рассеявшегося на непостижимо далеких застывших облаках. Видение казалось смутно знакомым, напоминая обои на рабочем экране компьютера, вроде — «вид спутников с орбиты Юпитера», которые я любил во времена жизни на Земле. Едва я осознал это, как вселенная вновь неуловимо изменилась, и я уже не висел мухой, прилипшей к шарообразной громадине, а стоял на поверхности метнувшейся под ноги планеты. Ну, точно — это же Мау! Вот и храм, оказавшийся большой полусферой, дрейфующей по планете как древний непотопляемый корабль. А вот и я сам — мутной пульсирующей игрой неярких сполохов стоящий на ее плоской поверхности, обращенной к небу.

Я попытался оглядеться. Это был очень странный опыт — я не чувствовал свое тело, но мир послушно сдвинулся, охотно повернулся, подстраиваясь под меня. Я крутнул его в другую сторону и замер. То, к чему я стремился, то, что было причиной и источником местной магии, если ее можно так назвать, было передо мной — черная дыра. Отсюда казавшаяся небольшой, в поперечнике меньше земной Луны, она висела непроницаемым черным зрачком посреди сверкающего ореола, перечеркнутого диском. Я видел и чувствовал этот диск, простирающийся в космос так далеко, что планета казалась крохотным комочком, бороздящим бескрайний тусклый океан, раскинувшийся в его плоскости.

Наконец-то я увидел темную звезду! Зачарованный зрелищем, я уже не обращал внимания на остальное. Мир менял свои цвета, высвечивая новые детали или скрывая прежние. Я мог сам выбирать, как будто меняя фильтры в объективе фантастического телескопа. Вселенная послушно менялась под моим взглядом, лишь одна деталь оставалась неизменной — четкий черный зрачок Источника. Нет — было еще что-то! Неясная пульсация, никак не связанная с моим телом, пробивалась в любых диапазонах, настойчиво раздражая. Я отвлекся от черной дыры, реагируя на это отчетливое движение. Космос послушно кувыркнулся, и передо мной раскинулся храм.

Сначала мне показалось, что он мерцает в неровном ритме, но всматриваясь, я начал видеть сложный рисунок, танцующий впереди. Чем дольше, тем отчетливей и сложней он становился. Поначалу каждая пульсация этих символов неуловимо цепляла, как будто касаясь чего-то в моем сознании, но с течением времени эти касания начали вызывать отчетливые ощущения — запах, свет, звук, прикосновение. Я понял, что чем дольше смотрю на эту свистопляску, тем более живой и яркой она делается. Пульсирующий хоровод ощущений становился неприятен, но я терпел — надо было понять, что это такое. Затем, разом, ощущения прекратились, несмотря на то, что рисунок никуда не пропал, разросшись в спутанный клубок разноцветных полос и ощущений, едва помещавшийся в поле моего зрения. Он уже не менялся целиком и выглядел как извивающийся огромный ежик-клубок, постоянно шевеливший своими переливающимися нитями-колючками. Его вид притягивал, время от времени очередная фигура рождала какие-то невнятные ассоциации, следы узнавания, но исчезала быстрее, чем я успевал сообразить, что она мне напомнила. Прошло еще неведомо сколько времени, и череда ассоциаций внезапно оборвалась, как до этого пропали ощущения, вызываемые этими символами, — в чем я был теперь уверен.

Рисунок застыл, после чего я осознал простую фразу:

— Я храм. Рад тебя видеть, Идущий!

Картинка чуть шевельнулась, и я с изумлением понял, что читаю ее, как если бы буквы могли рождать голос прямо в моем сознании:

— Спрашивай.

Я до сих пор был в некотором потрясении. Никакого голоса, никаких слов — фразы рождались в моем сознании как собственные, несмотря на то, что они, очевидно, индуцировались раскинувшимся напротив меня переменчивым символом. Знаете, такое бывает, когда ты увлечен книгой и уже не ощущаешь материи текста — просто в тебе рождается новый мир, порождаемый закорючками краски на белых листах бумаги.

— Ты кто? — возбужденное сознание разродилось оригинальным вопросом.

Забавно, но я тоже ничего не произнес — никакого звука, никакой речи. Просто я подумал так, как если бы вел немой мысленный диалог с кем-то.

— Храм, — разобрал я терпеливый ответ.

— Ну, здравствуй! — Мой интеллект начинал свой путь вверх от самого основания.

Я еще раз крутанул мир вокруг себя. Все так же висела планета, все так же пятнала космос пугающая своей близостью черная дыра, облака галактического ядра купались в свете звезд. Голос пропал. Обернувшись, я уперся взглядом в простирающееся во все стороны тело планеты, вновь повисшее близкой бесконечной стеной, и переливающийся символом ковчег храма, плывущий по ее поверхности. Стоило всмотреться в него, и я, сам не знаю как, прочел:

— Я не биологическое существо, поэтому в здоровье не нуждаюсь, но аналогия понятна. Спасибо за пожелание. Спрашивай.

На этот раз я справился с неожиданностью:

— Твоя цель, храм? Для чего ты?

— Я несу в себе зерно. Наши создатели разбросали нас по этому рукаву галактики.

— И что это за зерно? Во что оно должно прорасти?

— Прорасти должен разум, более могучий, чем твой.

— Ну и как? Судя по всему, еще не пророс?

— Зерно, человек, не растет в холодильнике. Я всего лишь хранилище. Зерну нужна почва, нужен свет и тепло.

— И какая же почва нужна ему? — спросил я, начиная догадываться.

— Вижу, что ты понимаешь. Точнее, догадываешься. Для разума нужна высокоорганизованная материя. Твой мозг вполне подойдет для этого.

— Я очень сожалею, но помещение уже занято. И ни в аренду, ни на подселение не сдается.

— Ни о чем подобном речи не идет, — храм был невозмутим. — Личность — уникальна и тесно связана со структурой не только твоего мозга, но и твоего тела. Значительная часть гормонов, например, вырабатывается вне систем головной части мозга. Заменить личность — нельзя. Но можно дать ей новую основу для развития.

— Дай-ка подумать. Ты хочешь сказать, что невозможно, скажем, переселить чей-то разум на новый носитель. Ну там, перенести личность в компьютер, например. Так?

— Нет. Перенести, конечно, можно. Просто, для того чтобы перенос был полноценным, необходим носитель такого же уровня сложности организации, как и исходный. Перенос на упрощенную систему неизменно приведет к деградации. Перенос на более сложную ущербен сам по себе. К чему тебе, к примеру, прививать сознание обезьяны. Переносить личность бессмысленно. Зачем ей, личности, копия?

— Ну, я мог бы предложить варианты. Но вернемся к твоей цели. Так что же ты предлагаешь?

— Все очень просто. Создатели нуждаются в тех, кого вы называете братьями по разуму. Но организмы вроде вас развиваются очень медленно. Тот уровень организации материи, на котором базируется твой разум, возник десятки тысяч земных лет назад и с тех пор практически не менялся. Весь ваш прогресс достигнут лишь за счет усложнения систем коллективного, общественного разума, выработки способов организации распределенного мышления. Но материя, на которой существует ваше сознание, осталась на прежнем уровне.

— Не очень понятно. Что ты имеешь в виду? По-твоему, я такой же примитивный, как и мои далекие предки кроманьонцы?

— Да. — Храм, похоже, особым тактом не отличался. — Ваше сознание использует особый механизм, который развился в нем, — язык. Это такая подсистема, которая позволяет возбуждать отражение реальности без непосредственного наблюдения. Понимаешь? Ты наблюдаешь вовне себя особым условным образом сформированное явление — символ, язык распознает этот символ и возбуждает в твоем сознании те области, которые с ним ассоциированы. В результате ты воспринимаешь то, чего в реальности не наблюдаешь. Например, я скажу «кот», и ты увидишь это животное, сможешь его представить, хотя никакого кота не видишь. Вот как ты думаешь, я обратился к тебе? Я использовал именно этот, существующий в твоем сознании механизм — язык, для того чтобы подсунуть тебе символы, вызывающие нужную мне реакцию. Теперь мы можем общаться — вы говорите, обмениваться информацией.

— Это понятно. Так причем здесь моя примитивность?

— Подожди, я еще не закончил. Символы материальны. Они существуют вне вашего сознания. Благодаря этому их можно хранить отдельно от человека, обмениваться ими и даже оперировать по искусственно созданным правилам вне сознания. Пользуясь этим, вы научились коллективному, распределенному мышлению, в миллионы раз усилив свой интеллектуальный уровень, но основной носитель, ваш мозг, практически не изменился.

Храм замолчал. Мне было жутко интересно, к чему он ведет, что он хочет от меня? После небольшой паузы тот продолжил:

— Ты на этой планете чужой. Ты должен был ощутить, насколько беспомощным стал, лишившись контакта с коллективным разумом Земли. Задачи, которые элементарны для тебя дома, должны казаться неподъемными здесь. Я не знаю твой путь и как ты попал сюда, но предполагаю, что это так. Подумай сам.

— Да знаю! — я пытался досадливо поморщиться, но вряд ли это получилось во сне. — Я уже даже не пытаюсь найти новые знания! Какой смысл, если у меня просто не хватит времени их освоить и применить! На Земле я обычный инженер. Чтобы им стать, я учился двадцать лет! Школа, университет, аспирантура! Да и до того меня учили с пеленок — говорить, считать, читать. Да и потом, без этой бесконечной учебы я просто не смог бы работать! А тут мне говорят: все, чему тебя учили, не совсем так. Вот, мол, тебе новые учебники — зубри. А где мне еще двадцать лет взять?! Да и учебники эти еще найти надо! И родителей, которые будут меня кормить все это время, нет! — Меня внезапно осенило. — Слушай, можно же передать все эти новые знания домой, на Землю! Как ты говоришь, коллективный разум со всем разберется.

— Я вовсе не предназначен для того, чтобы учить или передавать какие-то знания. У меня другая задача.

Разговор поглотил меня, я чувствовал, что наконец-то нашел то, что искал, того, с кем можно говорить. Было ощущение, как если бы прорвалась тысячелетняя стена одиночества — рядом со мной нечто, которое меня понимало! В этот момент я неожиданно осознал, что порой нестерпимо скучал вовсе не по Земле как таковой, а по единству с земным человечеством, его культурой. Вот почему простой планшет — забавная игрушка, почти бесполезная здесь — казался таким родным и близким. Радость обретения, однако, почему-то окрашивалась смутным беспокойством. Я отбросил его как неуместное.

— Ну так объясни же, наконец, какая!

— Я дам тебе аналогию. Сначала то, как это видится тебе. Ты думаешь, что попал на заброшенный далекий остров, где обитает доисторическое племя людей. Они во всех смыслах такие же, как и ты, но по культуре живут еще в каменном веке. Ты знаешь, как построить реактивный истребитель. Они очень любопытны и тоже жаждут этих знаний. Но для того, чтобы их передать, тебе нужно сначала научить их твоему языку. Тебе придется взять местного ребенка и терпеливо учить его двадцать лет. Но проблема не только во времени. Без контакта с твоей культурой — а это сугубо материальная субстанция: книги, машины, компьютеры и бесконечное множество иных вещей — даже этого времени будет мало. Ведь сначала ты должен будешь воссоздать основные элементы этой материи. То есть двадцать лет на одного ученика, которого ты научишь математике, двадцать на другого, который будет зубрить физику, еще двадцать на металлурга и так далее. И каждый из них будет тратить свою жизнь на то, чтобы порождать вокруг себя материальную культуру, необходимую для постройки самолета. Проще было бы просто присоединить их к общему разуму человечества, и тогда, при наличии мотивации, они прекрасно справились бы и сами за пару поколений. Не так ли?

— Ну, хорошо. Я представитель дикарей. Ты предлагаешь присоединить мое племя к культуре твоих создателей? Правильно?

— Увы, нет. В нашем случае ты попал в племя, как ты выразился, дикарей, которые совсем не такие же, как ты. Например, они не различают цветов, точнее, видят совсем другие и в ином порядке, видят глазами звуки, а гравитацию ощущают на вкус, и у них циклическая память, да еще и сознание подвержено регулярной перестройке — что-то вроде вашего сна, только раз в год, а не раз в сутки, например. Понимаешь?

— Да, — уныло ответил я, борясь со вновь беспричинно нахлынувшим беспокойством.

— Твоя задача — привести систему восприятия реальности этих дикарей к общему знаменателю. Так, чтобы они, не теряя своих природных особенностей, были способны обучаться твоему языку. Чтобы образы, которые он, язык, будет генерировать в их сознании в ответ на демонстрацию символов, были адекватны тем, которые они вызывают у тебя и других представителей твоей культуры.

Меня уже не по-детски трясло. В чем дело? Отчего это ощущение надвигающейся беды? Вселенная все также равнодушно вращалась вокруг, казалось, что невозможно найти более безмятежное место. Откуда же это беспокойство? Пришлось приложить усилие, чтобы отодвинуть его в сторону, сосредоточиться на чтении переливающегося символа.

— То есть ты считаешь, что наше восприятие реальности отлично от того, что у твоих создателей?

— Верно. Ваш мозг сохраняет примитивные черты, унаследованные у древних предков. Например, в материи вокруг нет времени и расстояний — это одно и то же явление, которое ваш мозг интерпретирует по-разному, просто из-за наследия древности, когда распознавание последовательности событий — того, что ты считаешь временем, — обеспечивалось примитивными механизмами памяти, а распознавание градиентов реакции на событие разных рецепторов давало иное восприятие — расстояния. Даже трехмерность пространства — лишь функция топологии связей в вашем сознании. Не сформировав новую топологию, обмениваться культурами бесполезно.

— Храм, мне хреново что-то. Кажется, мне надо проснуться. Коротко — что ты предлагаешь?

Храм совершенно не реагировал на мое беспокойство. Кажется, он вообще не распознавал эмоций. Он читался спокойным и невозмутимым:

— Я буду учить тебя особому языку. Реакции, которые он будет возбуждать в твоем сознании, не будут отражением реальности или памятью о ней. Они будут постепенно формировать новую топологию. Со временем она позволит присоединить тебя к той части культуры моих создателей, которой я располагаю.

— Храм, меня что-то дергает! Я должен уйти! Как мне вернуться?!

— Ты источник энергии для моей функции. Я осознаю себя, только когда ты приходишь. Мне безразлично то время, которое ты проводишь вне меня, — я его не замечаю. Поэтому можешь уходить и приходить, когда тебе будет удобно. Реализация моей цели доставляет мне наслаждение — я рад, когда ты здесь.

— Ага. Я тоже рад! Храм, я ненадолго — так, мелкие делишки дикарей. Дождись меня, у меня сто-пятьсот тысяч вопросов!

— Сколько? — по-моему, храм впервые продемонстрировал удивление, но я уже отвернулся от него, стряхнул сон, оказавшийся тягучим и вязким, и проснулся.

9

Странное чувство неловкости, как если бы я подвел людей, было первым, что посетило меня. Знаете, как будто я на приеме в мою честь и заснул за столом, а все присутствующие терпеливо ждали, пока я высплюсь. Эта неловкость цеплялась за сознание, пока я вертел головой, разбираясь в неожиданной сцене, развернувшейся вокруг во время непрошеного сна.

Когда я наконец сообразил, что происходит, то реально вспотел, несмотря на могучий поток прохлады, по-прежнему рвущийся сквозь меня в плиту под ногами. Вокруг сражались. Сквозь мельтешение бегущих и падающих людей, какие-то палки, с грохотом сыпавшиеся на поверхность храма, сквозь невнятные касания магии я увидел главное — недалеко от меня, у самого края плиты гибла моя скелле, атакованная из глубины проулка напротив невидимыми мне противниками. Чертова планета не успокоилась! Не справившись со мной, она решила прикончить то, что держало меня здесь, отнять того, кто принял меня, кто подарил мне смысл, заставив забыть про цель!

Ана падала, неловко заваливаясь назад. Ее голова запрокинулась, и я почувствовал касание жесткого покрывала, скользнувшего по лицу. Слева что-то загрохотало по плите, но я уже не смотрел туда. Небольшая часть потока, равнодушно несущаяся сквозь меня, устремилась в недобрый проулок. Две усадьбы стояли на самом краю площади, разделенные нешироким проходом. Далее в глубине виднелась стена еще одной, украшенной замысловатыми сложными крышами, уводящая проход куда-то вправо, и небольшой темный просвет между ней и ближайшей к площади, откуда накатывало знакомое ощущение шевелящегося искусства. Туда я и ударил.

Когда используешь кристаллы, всегда знаешь, какая будет реакция от сброшенной энергии — тепло, электрический потенциал, импульс, что-то еще не выясненное. Что за поток бил сквозь меня, я не мог и догадываться, да мне, честно говоря, было и не до того. Поэтому результат оказался абсолютно неожиданным. Пространство переулка дрогнуло, поплыло, как будто искаженное горячим маревом, и взорвалось густым облаком пугающе черного цвета, тут же замерцавшим изнутри электрическими разрядами. Никакого хлопка, ударной волны — просто миг, и проулок затянуло пеплом, взметнувшимся выше крыш. Даже сквозь глушивший звуки водопад вокруг я ощутил мгновенно наступившее спокойствие — теребившие мое сознание прикосновения и отголоски искусства скелле исчезли. Я повернул голову, собираясь тем же способом смахнуть шум и крики боя, бесившие до крайности, но обнаружил лишь замерших обессиленных бойцов из охраны Сама вперемешку с очевидно союзными им городскими стражниками. Противники умудрились удрать с поля боя так быстро, что мой взгляд зацепил лишь пару спин, мелькнувших в глубине проулков, ведущих на площадь. Позади шевельнулось последнее слабое дуновение искусства, и я резко обернулся. Там вдали стояли три скелле — одна чуть впереди, усталая и, кажется, немного испуганная, еще две — уже знакомые мне молодые девушки с набережной, запыхавшиеся, но с непередаваемой смесью безмятежного восторга и ужаса на лицах. Пачкая светлую поверхность храмовой плиты, перед ними застыл кучами тряпья длинный ряд павших тел. Вдали у выхода на площадь, кажется, валялась еще парочка. Я с удивлением смотрел на чистое округлое пространство вокруг себя, контрастно выделявшееся на фоне площади, густо засыпанной сотнями дротиков, каким-то мусором и жутковатыми телами неподвижных людей.

Ревущий водопад не давал окончательно оторваться от себя, вернуться в мир полный людей, жизни и смерти. Он глушил. Мне казалось, что я смотрю на окружающее немного со стороны, как будто оно меня совсем не касается. Надо было выбираться из его уютных объятий, и я почему-то с трудом, как будто окруженный настоящей водой, а не ее воображаемым ощущением, зашагал к Ане.

Стоило выйти за пределы храма, как жизнь набросилась знакомой полнотой ощущений — гомонили бойцы, слышались команды, я внезапно заметил хмурого невредимого Сама, склонившегося над моей скелле. Он поднял голову, взглянув на меня через плечо — хмурый, сосредоточенный, но спокойный. Я выдохнул — значит, Ана жива. Метнулся к ним, всматриваясь в застывшие черты родного лица. Ана напомнила мне себя же после падения с небоскреба на востоке, с той счастливой разницей, что теперь я был уверен: она жива.

— Ну как? — ворвался прямо в ухо короткий вопрос Сама.

Я опустился на колени рядом с женой и ответил, не смотря на него:

— Нормально. Помню, кто меня пару раз едва не отправил на тот свет.

Раздался невнятный звук, я посмотрел на отца моей скелле — тот довольно улыбался. Звенело в ушах. Я не обращал на это внимания, устраивая отключившуюся, но ровно дышавшую Ану, пока женский голос за спиной неожиданно не сообщил:

— Сильное перенапряжение с последующим выгоранием. Нервная система истощена. Необходим полный покой и восстанавливающая терапия. Хорошее питание и сон. И немедленно достаньте жемчуг морских лохов.

За нашими спинами обнаружились те три скелле, которых я уже видел на площади. Самая старшая, высокая симпатичная дама, смотрела спокойно и бесстрашно, хотя я еще помнил испуг на ее лице несколько минут назад. Молодые девчонки толкались позади с нескрываемой смесью любопытства и опаски на лицах.

Сам зарычал. Рядом мгновенно нарисовалась пара озадаченных охранников. Их можно было понять — что они могли сделать с настоящей скелле? Задержать? Как? Ценой жизни?

— Сам, оставь. — Я поднялся, повернувшись к подошедшим. — Мне кажется, уважаемые, нам пора познакомиться.

Почему-то я уверен, что эти скелле мне не враги, хотя времени на то, чтобы разобраться с воцарившимся после моего пробуждения хаосом, еще не было.

Старшая оторвала взгляд от лица Аны, потом он метнулся за мою спину, в нем что-то изменилось, и я невольно обернулся. Пыльная, густо-серая взвесь, накрывшая переулок, медленно оседала. Открывшееся под ней зрелище заставило на мгновение забыть о том, что здесь все еще лежит на тротуаре потерявшая сознание моя скелле. Может быть, это и сотворил я, но очень захотелось зачем-то оправдаться — вроде того, что «я только на кнопочку нажал, я же не знал, как оно будет?!»

Если вы внимательно посмотрите на каменную стену любого дома, то обнаружите множество привычных деталей, упускаемых сознанием за неважностью: неровная кладка, щербатый кирпич, штукатурка, мелкие детали декора, цоколь, водоотводные желоба, отмостка, нависающие сверху скаты крыш. А теперь вообразите, что неведомый архитектор забавы ради слепил все это в мельчайших подробностях из воска, после чего, разочарованный результатом, плеснул кипятком из чайника. И вот они, все те же стены! Те же формы, размеры, цвета. Только потерявшие все детали, крупнейшие из которых лишь угадываются по странным сосулькам и наростам. Сами они сглажены, словно промыты, прогнулись впадинами и вспухли пузырями, готовясь рухнуть бесформенной массой, но так и не удосужившись это сделать, застыли памятником капризу безумного создателя. Медленно оседавшая в безветрии тонкая пыль уже накрыла мостовую между усадьбами серым пепельным ковром, почему-то оставляя в чистоте уцелевшее окружение. В глубине проулка из-за угла ближайшей усадьбы пугливо выглянуло чье-то лицо, увидело наши взгляды и мгновенно испарилось. Никакого желания входить в этот сюрреалистический просвет между домами не было, да никто и не пытался этого делать, несмотря на суету, царившую вокруг после боя.

Когда я обернулся к своим собеседницам, они по-прежнему зачарованно разглядывали новое украшение города — музей Дали под открытым небом.

Я кашлянул.

— Простите, эль! — среагировала старшая. — Меня зовут Орост. Я преподаватель в университете. — Она посмотрела на Ану. — Между прочим, мы учились вместе, — добавила она, не отводя взгляда, потом мотнула головой за плечо, не оборачиваясь. — Это мои студентки. Фар и Онора. Хорошие девочки.

— Очень приятно, Орост. — Я вздохнул. — Мне сейчас не до светских разговоров, извините. Что мне делать с Аной?

— Отнесите в дом и дайте мне возможность заняться ею. — Она посмотрела на наши с Самом лица. — Не волнуйтесь. Насколько я вижу, теперь с ней все будет в порядке.

— Теперь? — опередил меня с вопросом Сам.

Орост невозмутимо кивнула.

— Думаю, никто не ожидал, что мы здесь окажемся. Мы и сами этого не знали. К счастью для Аны. Я уже сделала все самое неотложное, но скорость и полнота восстановления зависят от дальнейшего ухода и лечения.

— Надеюсь, вы все-таки поведаете мне, как оказались здесь так вовремя.

Орост осталась невозмутимой, хотя ее спутницы, без пяти минут скелле, казалось, сжались в комочки при этих словах отца Аны.

— Полагаю, у нас будет возможность объясниться позже.

Какой-то натянутый, неживой разговор начинал раздражать.

Сам бросил быстрый взгляд на меня, чему-то кивнул — хотя я так и стоял столбом, не реагируя, — отдал команду, и четверо охранников, уже ожидавшие этого, подскочили к его дочери.

Я задумчиво посмотрел на них и наклонился к Ане, собираясь лично уложить ее на неведомо откуда взявшиеся носилки. За моей спиной глухо прозвучал вопрос Сама:

— И кто же, по-вашему, были эти нападавшие?

Ответ скелле совсем не удивил:

— Сестры.

***

Внутри городской усадьбы Уров было тихо. Темнело. Я рассматривал через знакомое окно белеющую в сумерках площадь с раскинувшимся на ней храмом. После утренней стычки власти выставили вокруг площади и усадьбы широкий круг оцепления, внутри которого царили тишина и спокойствие, отчего казалось, что никакого боя не было и что город живет прежней жизнью. Лишь охрана на воротах и постоянный поток курьеров и порученцев говорили, что это не так — Арракис гудел растревоженным ульем. Ана все еще спала. Орост, пробывшая с ней почти до самого вечера, ушла, предупредив, что та может проснуться в любой момент. Студенток, которые с ней были, я больше не видел. Несмотря на свой исключительный статус почти скелле, те, насколько я понял, оказались подвергнуты основательному допросу, на котором я незримо присутствовал в качестве пугала — стали бы они говорить что-то даже самому родовитому аристократу против своей воли. Пока сама Орост возилась с доставленным жемчугом, появилась пожилая, можно даже сказать, старая скелле, осмотревшая Анну в ее отсутствие. Она долго общалась с Самом, после чего тот объявил, что доверяет Орост лечение дочери. Последняя, как тут же выяснилось, никакого пиетета по отношению к Ане не питала и вмешалась в не до конца ясную историю исключительно из-за меня. По ее мнению, к этому ее обязывала клятва скелле, о которой, честно говоря, я ничего не знал.

Впрочем, и само нападение, как стало ясно, едва удалось немного собраться с мыслями и обсудить произошедшее, было организовано исключительно с одной целью — убить вашего покорного слугу. Причудливый вид этой атаки — со всеми этими наемниками и метанием дротиков — придала убежденность сестер в моей неуязвимости их искусству. Хотя я сам задним умом, как это обычно и бывает, быстренько придумал десяток более, на мой взгляд, эффективных способов прикончить меня. К счастью, сестры, по-видимому, так и не выяснили, насколько я пострадал после стычки в Угле. Да и, вероятно, сказался вековой женский консерватизм монашек, так и не осознавших, что я очень даже уязвим традиционными способами убийства. Иначе меня бы с легкостью прикончила еще Длинная в стычке на мысу, атакуй она меня не непосредственно магией, а какой-нибудь сосулькой, сотворенной с ее же помощью.

Я сам был вымотан и одновременно возбужден до предела. Еще утром я бегал любопытным туристом в сопровождении полузнакомой красавицы по инопланетному городу, днем, вознагражденный возвращением собственной личности, общался с творением неведомых чужих под нависшим зрачком черной дыры, еще позже немножко повоевал без большого напряжения, немножко попереживал за любимую женщину, успевшую отдать все свои силы за целостность моего безмятежного туловища, и сейчас ощущал все эти «немножко» как доставленное домой и с большими трудами перегруженное в комнату тяжкое наследство — бесконечный ряд ящиков и коробок, с содержимым которых еще надо бы разобраться. Никаких сил на это не оставалось. Тем более, что моим сознанием всецело владел храм.

Вот он — безмятежно плывет неуничтожимым ковчегом по поверхности бушующей вокруг планеты. Тусклое пятно обширного круга — палуба таящегося ниже таинственного корабля. Мозг готов взорваться от количества вопросов. Но нужно терпеть. Вновь заснуть, посреди огромного города, полного могущественных недоброжелателей, рискуя жизнью и здоровьем родных людей, — немыслимо.

Скрипнула дверь.

— Илия, Владыка зовет! Хозяйка проснулась, — сообщив известие, служанка мгновенно испарилась, не дожидаясь моей реакции.

Вообще, после произошедшего отношение ко мне Суров изменилось, на мой взгляд, не в лучшую сторону. Если раньше они воспринимали меня как личный каприз Хозяйки, могущественной скелле, — забавную игрушку, настоящего муна с далеких гор — то теперь они относились ко мне как к источнику страшной и непонятной опасности, способной погубить весь город, если не весь мир. Мне досталась сомнительная слава ядерного реактора — полезный, хозяева его ценят и возятся с ним, могучий, но лучше держаться от него как можно дальше, и если уж тебя заставляют к нему приближаться, то безопасней будет сбежать, как только исполнишь поручение. Он с виду-то мирный, но радиацию никто еще не отменял. Без свинцовых трусов лучше держаться подальше. Вон в Козьем переулке чего было! То-то.

Я поспешил по лестнице в комнату Аны. Супругу положили в спальне, выходящей во двор поместья, — безопасней и спокойней. Рядом по большому залу целый день под присмотром пары нянек носился маленький слоненок, осваивавший искусство бесить постоянным топотом тех, кому не повезло поселиться этажом ниже. Наследнику рода и внуку Владыки, впрочем, на это плевать. Для Сама же этот топот был сродни биению сердца его семьи. Однако, надо заметить, обитал глава рода в отдельной башне.

Ана сидела в кровати, опираясь на большую цветную подушку, — между прочим, пошитую из лоскутов исключительно цветов рода Уров. Рядом суетилась пара девушек из прислуги, в углу комнаты, развалившись в большом кресле, восседал усталый Сам. Меня встретили четыре взгляда, четыре пары глаз, но волновала только одна. Ана выглядела усталой, но уже успела скрыть человечность под отстраненной маской невозмутимости. Даже в постели она держалась так, словно ей было безразлично, где она находится — черный бриллиант нисколько не теряет, а порой даже выигрывает от того, что его небрежно бросили на смятое покрывало. В глубине ее пристального взгляда — словно она пыталась рассмотреть во мне последствия посещения храма — плескалось беспокойство.

— Ну, как какашки лоха? Подействовали? — глупости сами прыгали мне на язык.

Одна из служанок хихикнула, Ана осуждающе нахмурилась.

— Илья!

Я не заметил, что она сделала, но девушки вдруг сжались и очень проворно выскочили за дверь, очевидно, чем-то напуганные.

— Что такого? Могу же я поинтересоваться эффективностью терапии? — Я играл беспечность, подходя к постели любимой женщины для поцелуя.

Изящная узкая ладонь с отчетливо более светлой кожей внутри уперлась в мое лицо, останавливая движение. В ушах слегка зазвенело.

— Папа сказал, что ты вспомнил даже то, что не требовалось, — в ее словах звучал скрытый вопрос.

— Если ты про память, то все отлично! Как мы и предполагали, промывка чакр и устранение засоров сработали великолепно. Это я. И у меня есть вопросы. — Я скорчил озадаченное лицо. — Что это за хмырь крутился рядом с тобой в мое отсутствие?

Ладонь скользнула по моей щеке, я наконец добрался до бархатистой кожи неземной красавицы, но та оставалась сдержанна.

— Что? — Я в упор смотрел в прекрасные глаза с густыми ресницами, полные беспокойства.

— Это все? Вернулась память, и больше ничего? — Она говорила очень тихо, и казалось, что она не хочет, чтобы это слышал ее молчаливый отец за спиной.

— Остальное — потом, — мой ответ был двусмысленным и явно ее не успокоил. Но врать Ане я не мог.

За спиной зашевелился Сам, раздался его голос:

— Так, детвора, я вас оставлю. Завтра будет тяжелый день и начнется он, Илья, с большого разговора. Так что не залеживайся. Встретимся после завтрака.

Сам подошел к нам, поцеловал дочь и, похлопав меня по плечу, удалился. Ана улыбнулась отцу, но тут же вцепилась колючим взглядом в меня — она явно собиралась учинить мне допрос.

Едва за ним закрылась дверь, я заговорил:

— Ань, хватит меня сверлить!

— Говори!

— Я себя чувствую партизаном на допросе!

— Кем?!

Я отмахнулся.

— Неважно.

— Дорогой, ты же тот редкий случай человека, который знает, как выглядит допрос скелле. Не провоцируй слабую женщину.

— Не стоит поминать ту историю — я становлюсь от нее злым и неуступчивым, и еще больно бьюсь током.

— Угу. Значит, с него и начнем! — деловито решила моя скелле, состроив злобную гримасу.

Я тут же поспешил капитулировать:

— Ну, все, все, все! Рассказываю.

Вопреки собственным словам, на некоторое время я замолчал, собираясь с мыслями, — не так просто делиться снами, навеянными посланцем чужого разума.

— Если тебя волнует, не подселился ли в меня чужой разум, то — нет. Я — это я. В смысле тот самый я — Илья, как говорится, без купюр и изъятий.

В ушах звенело, лицо словно обдувал несуществующий ветерок — похоже, моя скелле была чрезвычайно напряжена.

— Но что-то, я вижу, было?

— Ань, расслабься или возьми себя в руки. Как вы там это делаете? Точно не было ничего, что стоит такой бури, в которую, похоже, я сейчас вляпаюсь. Дай мне спокойно рассказывать — ты знаешь, что бывает, если меня перегреть искусством.

Моя скелле на мгновение словно замерзла, затем на ее лицо наползла знакомая холодная маска высокомерной отстраненности, и тут же утих сквозняк, а звон в ушах понизился до терпимого уровня. Я более не стал испытывать ее терпение.

— Храм этот ваш — никакой не храм. Это устройство с заданной функцией, оставленное на планете неизвестными чужими. Возможно, именно их вы называли богами. Но это не факт! Может быть, их тут никогда и не было. Оно, это устройство, плывет по поверхности Мау как корабль. Это огромная полусфера, опрокинутая плоской частью вверх. Когда на ее поверхность попадает тот, кого вы называете эль, оно срабатывает. Эль для храма, как батарейка для фонарика. Как это работает, я не понимаю, но, вероятно, наличие вещества из областей космоса вдалеке от черной дыры, носителем которого я являюсь, важно для получения энергии. Когда я вступаю на его поверхность, он взаимодействует со мной.

Я замолчал, обдумывая следующие слова. Ана также молчала, являя собой настоящую квинтэссенцию скелле — невозмутимость и холодное внимание.

— Так вот, храм — назовем его так — ограниченно разумен. Ограниченно в том смысле, что не обладает свободной волей. Он функция. И его цель — изменить восприятие реальности Идущего, так он называет эля, чтобы сделать возможным общение с ним его создателей. Или, по крайней мере, чтобы Идущий мог понимать их язык.

Ана нахмурилась.

— Ничего не понимаю. Он что, говорил с тобой?

— Ну, в точном смысле слова — позволял себя читать. — Я видел, что скелле все еще меня не понимает, и поспешил объясниться: — У тебя было когда-нибудь, чтобы ты, читая книгу, забыла о ней самой, погрузившись в текст? — Я дождался озадаченного кивка и продолжил: — Если в книге были диалоги, то ты как будто слышала их. Так? — Очередной кивок. — Но, если ты вспомнишь, никаких голосов в твоей голове при этом не было. Лишь образы, порождаемые словами. Вспомни! Неважно, кто говорил — мужчина или женщина, речь воспринималась тобой одинаково. Это потому, что голоса как такового и не было: твой мозг сразу же порождал нужный образ — воображаемое отражение несуществующей реальности, — с паузами, расставляя слова, выдал я заумное определение. Ана, по-прежнему хмурясь, замедленно кивнула. — Примерно так же поступает и храм. Он демонстрирует символы, которые вызывают определенные образы. В результате в моей голове как будто звучит диалог, который на самом деле я читаю, а не слышу.

— Какая разница, как он говорит?! Что он хочет?!

Похоже, я все-таки немного преувеличивал выдержку скелле.

— Я же сказал. Он предлагает изменить восприятие реальности.

— А можно то же самое, но на понятном языке?

— Потерпи немного, я сейчас объясню на примере. Представь, что ты встретила инопланетянина.

— Чего тут представлять? Вот он, передо мной! И он меня начинает бесить!

— Нет. Мы с тобой — один вид. Происходим с одной планеты. У нас даже ребенок есть. А ты представь, что встретила настоящего чужого. Такого, у которого органы чувств — это то, через что мы воспринимаем окружающий нас мир, — совершенно другие. Свое представление об окружающем он строит не просто на восприятии других, чем мы, раздражителей, но и может интерпретировать их по-иному. Как нам общаться? Допустим, он с готовностью делится с нами своим языком. Но каждый образ — смысловой символ языка — не находит аналогов в нашем.

Я вскочил и прошелся по комнате, подошел к окну. Снаружи совершенно стемнело, двор поместья был ярко освещен дюжиной магических светильников. Удивительно, но людей почти не видно, лишь по центру двое характерного вида мужчин, вероятно, чистили или ремонтировали фонтан, да у ворот маялась бездельем пара охранников. Учитывая события прошедшего дня, это казалось верхом беспечности. Оставалось надеяться на то, что я как обычно чего-то не знаю.

— На Земле в свое время решили, что для подобного рода контакта можно использовать универсальный язык математики. Люди посчитали, что ее основа — система счисления, и законы оперирования числами будут едины для любых разумных.

— Логично. Что может быть проще и неизменней, чем число?

Я обернулся к моей скелле.

— Ну, во-первых, число — архисложный объект. Во-вторых, и это более важно, данные конкретные чужие думают иначе. Они считают, что наш разум базируется на сложноорганизованной материи нашего тела. — Я всмотрелся в Ану и пояснил: — Ну, что вместилищем наших мыслей является наш мозг и не только он. И вот это вот вместилище, по их мнению, слишком медленно меняется. Храм считает, что весь прогресс человечества связан с развитием коллективного разума, с вынесением интеллектуальной деятельности за пределы одной особи. В то время пока эта особь как была дикарем, так и осталась — в биологическом смысле.

Ана фыркнула:

— То есть они нас считают дураками?!

— Скажем так, они считают, что отдельная особь нашего вида осталась такой же примитивной, как и раньше — тысяч пятьдесят лет назад, как минимум. Коллективный разум, цивилизация, ушел далеко вперед, а его основа, отдельный человек, не изменилась. — Я в возбуждении вышагивал по комнате. — И ты знаешь, я готов с ним согласиться. Я яркий пример. Без земного человечества, без его материальной культуры я чувствую себя неполноценным. Внезапно выяснилось, что то, чему я всю жизнь учился, невозможно здесь использовать. Хуже того, большей частью я учился — и умею это лучше всего — пользоваться коллективным разумом моих соплеменников. Когда на Земле мне надо было что-то посчитать, я просто находил нужный справочник или программу — без них я бы даже не смог выполнять собственную работу. Достаточно сравнить самолет, который я построил здесь, с тем, что я делал на Земле. Да он выглядит как поделка деревенского энтузиаста! Все, чего в нем замечательного, та же магия, искусство скелле. Немудрено, что для меня так ценен тот планшет с Земли, — это кусочек ее культуры.

Я вернулся к Ане, присел сбоку. Она задумчиво произнесла:

— Хорошо. Допустим, храм предлагает тебе дать новое зрение или слух, или неважно что. Так?

Любопытна ее реакция. Все-таки это не совсем женщина. Скелле воспринимает возможность ощущать мир вокруг иначе нормально. Она и так видит и чувствует многое, что недоступно иным. Более того, даже ее сестры, другие скелле, воспринимают реальность каждая по-своему. Ее, похоже, совсем не пугает изменение способностей — ее беспокоит цель такой благотворительности и ее цена.

— Зачем это его создателям? Что это за нужда, заставляющая их создавать такие храмы? И зачем это тебе?

— Не знаю. Я ничего не успел там. Он охотно отвечает, но у меня просто не было времени на вопросы. Понимаешь, я чувствовал себя там, как на важной встрече с интересным и нужным человеком, но с непреодолимой нуждой выскочить в туалет. Мне надо вернуться так, чтобы никто не помешал, чтобы можно было узнать как можно больше, прежде чем принимать решение.

Я попытался продолжить, но она прервала меня, подавшись вперед и схватив меня за руку:

— Подожди. Поговорить им захотелось? Только для этого нужно немного подправить отсталого человечка? Для меня это так выглядит. Но ты же не знаешь, что с тобой произойдет в результате. Что, если этот подарочек изменит тебя так, что это уже будешь не ты? Может, тебе станет безразлично остальное человечество? Может, тебе станут безразличны эти недоразвитые людишки? Тебя не пугает, что ты сейчас часть, как ты тут умничал, одного коллективного разума, а после его вмешательства ты можешь стать частью уже совсем другого. Что ты думаешь о тех, кто останется со своим примитивным сознанием, дожидаться папу домой?

— Прекрати, Ань! Речи о том, чтобы менять мою личность, не было. Если мне будет угрожать подобное изменение, думаешь, я соглашусь?! Конечно, нет!

— То, что он собирается сделать, — это не новые цветные очки. Надел — красота, снял — опять все как прежде. Ты же сказал, он собирается изменить не только восприятие, но и интерпретацию его. Понимаешь? Сейчас ты видишь меня, а потом цветную пирамидку, например. Меня ты спросил? Хочу я быть пирамидкой?!

Я выставил ладони перед собой защищаясь.

— Ань! Я здесь, я рядом. Я тот же землянин, с которым ты скакала по галактике. К чему такие эмоции раньше времени?! Я что, объявил, что ухожу в инопланетяне?!

— Именно! В том-то и дело, что ты тот же! А я знаю этого упертого землянина лучше кого бы то ни было! Я уже вижу, как ты водишь своим любопытным носом и дергаешься от нетерпения! Если тебя не остановить, ты нырнешь в этот храм при первой же возможности!

— Ань!

— Что Ань?! Я надеялась, что эти древние легенды всего лишь старые сказки! А сейчас вижу, что это правда! Я, между прочим, тебе и десятой части не рассказала из этих сказок. И я категорически не желаю проверять, правда ли остальное, на собственной семье!

Ее лицо вновь заледенело, черты стали резче, напряженней.

— Я запрещаю тебе впредь подходить к храму! Если тебе дорога я и наш ребенок, ты больше не переступишь его границу!

Я замер. Конечно, я люблю и эту искореженную даром красавицу, и того мелкого, что наконец угомонился за стеной. Выходит, что я должен в очередной раз пожертвовать собой ради них? Именно пожертвовать, потому что моя сущность буквально вопила от нетерпения и любопытства — по крайней мере, я должен был задать храму еще кучу вопросов! Отказаться от этого — обречь себя на пожизненную пытку, на инвалидность, расписаться в собственной никчемности! Это казалось хуже смерти! Как ей это видится: я проведу остаток жизни, нянчась с детьми и строя самолетики? Неподалеку таится величайшая тайна, а в моей голове будет медленно истлевать пожелтевший листочек приглашения поучаствовать в ней?!

— Ань, ты слишком эмоциональна для скелле! Конечно, я люблю тебя! — Я протянул руку и накрыл своей ладонью ее. — Но ты сейчас делаешь мне больно. — Она выпрямилась, явно собираясь что-то ответить, но я не дал, сильно сжав ее руку в своей. — Мне казалось, что и я небезразличен тебе! Я надеялся, что ты тоже любишь. Понимаешь?

— Именно потому, что ты мне дорог, я и запрещаю тебе это!

Я криво усмехнулся и покачал головой.

— Странно, ты не понимаешь! Я же тебе много раз рассказывал про любовь!

— Это ваши земные истории про бога?! Илья, у тебя явно что-то повредилось в этом храме! Причем здесь легенды и мифы Земли? У нас своих предостаточно! И, замечу, наши боги намного реальнее, чем ваш!

— Ань! Выслушай минуту. Пожертвуй мне это время, пожалуйста.

Ана вырвала ладонь из моей и застыла, скрестив руки на груди.

— Хорошо.

— Для меня, как и для многих землян, любовь — это жертва. Жертва кусочка своей жизни, а иногда и всей жизни, ради тех, кого любишь. Наш бог — это всего лишь идея. Идея максимально возможной жертвы, когда ты жертвуешь всем, что у тебя есть — жизнью, ради всех людей без разбора — знаешь ли ты их лично или нет.

— Я это уже слышала, — не сдержалась моя скелле.

— Когда я говорю, что люблю, это значит, что ради тебя и этого пацана я готов пожертвовать собой. Если надо, то всей жизнью. — Ана сердито отвернулась, уставившись в окно. — Когда я говорю, что надеялся на то, что и ты меня любишь, я подразумеваю, что ты тоже готова на жертву ради меня.

Ана пристально уставилась в мое лицо, но я не дал ей времени на слова:

— Понимаешь? Мне дорог наш самолет, например. Но я не стану жертвовать собой ради вещи. Прошу, не говори, что я тебе дорог. Это причиняет мне боль. Я чувствую себя ценным приобретением семьи Ур. Жертва может называться любовью, только если она добровольная. Понимаешь, как некрасиво требовать от другого жертву, рассчитывая на его любовь? — Я сказал и почувствовал, что только что сам совершил тот же грех.

Ана заледенела, потом отвернулась, вновь уставившись в проем окна, едва подсвеченный отсветом магических ламп снаружи. Там окончательно стемнело, и комната, лишенная света, освещалась лишь тем, что отражался от стен высоких башен. Профиль моей скелле был в этот момент совершенен — мелкие детали потерялись в тенях, оставив поле боя лишь для темного идеального силуэта, просившегося на античный барельеф. Я почувствовал неуклюжесть и неуместность своих слов перед женщиной, которая еще совсем недавно была на грани смерти, защищая меня.

— Прости, Ань! Пожалуйста. Я люблю тебя. Просто, меня очень задел твой запрет. Извини!

— Иди, Илья. Мне надо отдохнуть. — Она по-прежнему не отворачивалась от окна. — Завтра поговорим.

— Ань!

— Иди! Я устала. — Ана посмотрела на меня, но выражение ее темного лица потерялось в тенях.

Я потянулся поцеловать скелле — она обозначила слабый ответ — вздохнул и поднялся:

— Ладно. Утро вечера мудренее!

10

Сон не шел. Несмотря на длинный день, возбужденный мозг не желал успокаиваться. Я подошел к окну, но рассмотрел только собственный темный силуэт — по каким-то причинам площадь ночью не освещалась, лишь тускло светилось окно в башне усадьбы, расположенной на ее краю. Бродить по темной комнате было глупо, и я вышел в коридор. Тело, подстегиваемое лихорадочно бурлящим сознанием, требовало движения.

Полутемный коридор. Скрипучая тишина лестниц. Дверь открылась беззвучно, выпустив меня на освещенное пространство обширного двора. В тени у ворот шевельнулись охранники, я приветственно махнул рукой — все нормально. Большое имение, полное людей, спало. Не светились окна, не открывались двери, никто не бродил в темноте галерей, окружавших двор. Я одиноким лунатиком пересек немного пыльные плиты двора и подошел к пустому фонтану посередине. На его парапете лежали инструменты ремонтников, видимо, не закончивших свою работу, да еще в чаше беспорядочной кучкой громоздилась декоративная обшивка центрального устройства — сейчас обнаженного и поблескивающего тусклой патиной бронзовых труб. Отвернувшись от скучной пустоты фонтана, я всмотрелся в окна башни, где разместились мы с Аной. Показалось, что в окне скелле шевельнулась неясная тень. Скорее всего, мне просто хотелось увидеть ее там. Я стоял, озираясь и вдыхая теплый, пахнущий рекой воздух. Ничего не происходило.

Охранники у ворот тихо играли в незнакомую мне игру — помесь карт и домино, по очереди выкладывая небольшие узоры из костяшек, затем сметаемые к себе одной из сторон. Заметив мое внимание, молодые парни напряглись, но я махнул рукой, показывая, что мне безразлично, и увлеченные игрой стражи скоро забыли про меня. Я немного постоял, пытаясь разгадать правила, но мозг отказывался переключаться — тянуло к площади, хотелось еще раз посмотреть на безмятежный артефакт действительно чужой цивилизации, как будто того факта, что я на другой планете, мне было недостаточно. Когда я подошел к воротам, крайний парень бодро подскочил, и я сделал шаг назад, ожидая чего-то вроде — «Запрещено!», но тот лишь услужливо отворил запертую изнутри калитку, выглянул наружу и кивком дал понять — проходите. Делая вид, что так и должно быть, я барственно кивнул — мол, спасибо, и вышел за пределы усадьбы.

Позади стукнуло, отчетливо скрежетнул засов. Вправо и влево тянулся пустой темный проулок. На меня впервые за долгое время накатило ощущение одиночества — когда ты сам по себе, никто не контролирует, не охраняет, не подсказывает. Ощущение было резким и сильным, как будто вдоль темноты переулка тянуло теплым и влажным сквозняком свободы, вспомнилось давнее путешествие по великой реке и та внутренняя свобода, которая царила в те времена в моей душе. Я постоял немного, наслаждаясь этим чувством, но оно скоро померкло, отступило, вытесненное присутствием близкой загадки.

Развернувшись, я неторопливо затопал в сторону недалекой площади. Проулок раздвоился. Справа неясно нарисовался знакомый проход между усадеб, через который я рассматривал из окна остатки храма. Осмотревшись, никого не обнаружил и двинулся в этот самый проход. Тот расширялся ближе к площади, стены домов отодвинулись, и уже смутно виднелось, даже скорее ощущалось, большое темное пространство впереди, слегка обозначенное чуть более светлым пятном храмовой плиты, когда из-за угла навстречу выступили тени.

— Стоять! — тон приказа был ясен, даже если бы я никогда не слышал местного языка. Значит, охрана все-таки имеется, и не только по внешнему периметру, но и вокруг площади.

— Стою, — я отвечал спокойно, почему-то чувствуя себя в особом праве и совершенно не беспокоясь.

— Кто такой? — голос приблизился, и мгновение спустя в лицо ударил неяркий свет магического фонаря.

В его отблеске, несмотря на то, что светили мне прямо в лицо, я разглядел двоих.

— Илья, — я не нашелся, как себя обозначить.

— И откуда ты такой красивый, Илия?

— Из дома. — Я мотнул головой на поместье сзади, одновременно замечая, как второй страж начал смещаться, огибая меня стороной.

Стало немного неуютно. Это я против скелле, да еще если они по незнанию или глупости оперируют против меня искусством, герой, а против парочки крепких ребят — обычный мужик. Привыкнув к постоянной опеке и некоторому пиетету по отношению к своей персоне, я даже не взял с собой шарики с кристаллами. Так что, вздумай стражники дать мне по башке, вряд ли удастся отбиться.

— Я эль. Хотел посмотреть на храм, — поспешно добавил, надеясь, что от меня сразу же отстанут.

— Кто? — похоже, мои слова не произвели на стражу, если это была она, конечно, никакого эффекта.

— Так, Илия, или как там тебя, медленно и без резких движений опустись на колени, — голос был заботливый и полный убеждения.

В темной глубине сознания что-то отозвалось на этот благожелательный тон острым беспокойством, тело затопил резкий выброс гормонов, и потому, почувствовав быстрое движение позади, я, толком не соображая, что делаю, резко нырнул под руку, державшую фонарь передо мной. Спину у лопатки обожгло болью: вероятно, зашедший сзади, пытался ударить меня чем-то по голове, но промахнулся. Стоявший впереди ловко выставил ногу, пытаясь сделать подсечку, но я, сам не понимая как, это предчувствовал и, крутнувшись, вырвался почти на четвереньках в темноту за его спиной. Свет фонаря метнулся, и тут же раздался резкий долгий свисток. Ага, это все-таки городская стража, а не ночные разбойники.

Вероятно, у охранников были четкие и неприятные для меня инструкции, и из-за них я лишился малейшей возможности объясниться да и просто заговорить. Первоначальное желание развернуться и уйти в усадьбу сейчас полностью сменилось еще более сильным желанием не получить дубинкой по голове. Чтобы что-то сказать, надо бы для начала оторваться от атакующих, но ни время, ни место мне этого не позволяли. Впереди распахнулась простором площадь, очерченная знакомым светлым кругом, с противоположного конца ее метнулись тени, справа выскочили пляшущие по основанию храма светляки магических светильников. Я почти уперся в храмовую плиту и остановился, развернувшись навстречу преследователям.

— Остановитесь! Я Илья из семьи Ур! — бессмысленным в темноте жестом я вытянул вперед руку с раскрытой ладонью.

— Ща! — раздалось там, где я не ожидал, рассматривая мечущийся позади свет магического фонаря, и мгновение спустя в меня врезался маленький тенистый носорог, снося с ног и подминая тяжелым потным телом.

Меня умело придавили, фиксируя руки и ноги. Приблизившееся сбоку сопение завело мою правую руку за спину, сверху еще немного повозились и затем мощным рывком, едва не выдернув меня из рубахи, перевернули на спину. Лицо осветила сразу пара фонарей, и голос позади скомандовал:

— Клади на плиту и вяжи!

— Дернешься — убью, — тихо сообщила мне в ухо похлебка из местного подобия лука и, зажав локоть руки в захват, еще одним рывком сдвинула на что-то жесткое.

Полыхнуло жаром. Голову словно опустили в бочку с кипятком. В довершение всего храм отозвался знакомым ударом колокола, басовито загудевшим прямо под моим черепом, невежливо приложенным к его поверхности. Этот гул, от которого, казалось, затрясся мозг, на несколько секунд парализовал меня, вконец запутавшегося в мельтешении света, теней, жара, звуков, людей, рук и ног. Но, к счастью, неожиданный могучий удар звука произвел похожее впечатление и на моих оппонентов. Как только я сообразил, что возня вокруг меня на мгновение затихла, то смог, преодолевая трясучий озноб и клацая зубами, произнести:

— Ребята, я не хочу вас убивать! Оставьте меня, или я за себя не отвечаю.

Ни сил, ни желания бороться с жаром больше не было, но и скинуть его на храм я не мог — кто знает, что бы произошло дальше? Легко представить утренний доклад охранников начальству: «Задержанный сообщил, что не желает нас убивать, после чего заснул». Кроме того, я не мог, не хотел встречаться с храмом вот так — без согласия моей скелле, без понимания того, ради чего я иду на этот контакт и, главное, какой ценой. Поэтому я сбросил трясучее пекло куда-то в сторону в темноту. Ухнуло. Завоняло раскаленным камнем, накрывая горячими газами трескучее шипение плавящегося песка.

Похлебка явственно икнула прямо над моим ухом — поэтому я и смог расслышать его через гул в голове. Я повернул голову, внезапно свободную, но рассмотрел лишь замерший темный силуэт. Жар не кончался — либо я немедленно покину храм, либо придется жечь все подряд. Живот напрягся, ничем и никем не скованное тело послушно отозвалось, и я сел, немного удивляясь свободе. Это движение наконец-то извлекло мое туловище из границ храма — гул в голове мгновенно смолк, теплая ночь вернулась неясными криками и исчезающими вдали магическими фонарями — один из них беспризорный валялся неподалеку прямо на земле, но накопленной энергии было так много, что от нее требовалось избавляться немедленно, пока мои собственные мозги не зажарились, как яйца в микроволновке. В стороне за силуэтом Похлебки тускло светилось, потрескивая и воняя, раскаленное пятно. Ага, вот значит куда я сбросил первую порцию. Так, хуже уже не будет, подумалось, и я торопливо слил в багровую массу остатки жара. Для этого пришлось подняться, так как замерший силуэт охранника мешал ориентироваться.

Как же хорошо тихо стоять в темноте, наслаждаясь покоем и жадно вдыхая ночной воздух! Немного портили ощущение безмятежности лишь фыркающий водоворот расплавленного песка да сопящий у ноги домашний носорог — тот самый ловкий стражник, который героически захватил меня. Он жив, и мне этого достаточно. Общаться не было ни малейшего желания. Я оглянулся на белеющую за спиной плиту храма. Жаль, конечно, что так и не удалось поговорить, но хочется верить, что я обязательно вернусь. Вышел, понимаешь, прогуляться.

Наступившее вокруг меня равновесие резко противоречило тому беспокойству, которое пробудилось, едва я отошел от схватки. Удар колокола должен был слышать весь город. И если город меня совершенно не волновал, то моя скелле — еще как! Что, если она решила, что я ушел? Ушел вопреки ее прямой просьбе! Пусть и звучала она, как взбесивший меня приказ. Ушел, наплевав на сонного малыша и на круговерть событий вокруг внезапно объявившегося эля. Ушел, поддавшись соблазнам новой страсти, на самом деле очень даже старой.

Мимо пронеслись темные проулки, показавшиеся гораздо длиннее, чем когда я шел несколько минут назад, сквозь их казавшуюся пустой тьму, от усадьбы. Ворота были заперты, но немедленно открылись, едва я постучал. Знакомый охранник, молодой парень, выглядел растерянно и взъерошенно. Увидев меня, он оглянулся за спину и только после этого посторонился. Я вошел.

У фонтана мялся небольшой отряд стражи, инструктируемый самим главой семейства. Увидев меня, все, включая Сама, замерли, выпучив глаза, как будто в гости пожаловало привидение. В тенях галерей носились тени, также застывшие силуэтами при моем появлении. Наконец, вдали у двери из угловой башни застыла фигура Аны, как всегда прямая и невозмутимая, но почему-то державшаяся за резной столб галереи.

Махнув рукой Саму, подожди, объяснюсь, я устремился к своей скелле. Вблизи стало заметно, что она все-таки очень измотана. Даже знакомый звон в ушах от ее присутствия был едва заметен. Еще на подходе я помотал головой в жесте отрицания, не желая громогласно объясняться посреди двора, полного глаз и ушей, но и не в силах терпеть больше — я не хотел, чтобы она хотя бы лишнюю секунду думала, что ее слова для меня ничего не стоили! Подойдя вплотную, я обнял девушку, внезапно почувствовав, что она едва стоит на ногах.

— Прости, что разбудил. Чистая случайность! Стража решила меня задержать и не нашла ничего лучшего, чем бросить меня на плиту храма — им так вязать меня было бы удобнее!

Ана отстранилась, и я в ответ на непрозвучавший вопрос продолжил тараторить:

— Не ходил, не был, не привлекался. Я все сбросил там неподалеку, хотя и жглось нестерпимо. Будет у них еще одна достопримечательность — стеклянная воронка. Ничего страшного — лишние туристы городу не помешают.

— Но как ты вообще стражу к себе подпустил?

— Как, как? Я же не скелле! Мне мои кристаллы нужны, — грустно признался я.

— Ты что, вышел из усадьбы без них?!

— Ага. Привык, что все вокруг обходят меня за километр! Я же такой страшный!

— Дурак ты! Ты хоть представляешь, что я решила?

— Представляю. Извини. — Я поцеловал ее. — А знаешь, как меня больно ударили?! Я как только отбился, сразу бегом домой, несмотря на героическое ранение.

Сзади раздалось деликатное покашливание — Сам. Пришлось повторно объясняться. На этот раз сухо и по-деловому. В отличие от Аны, Сам отнюдь не обрадовался благополучному разрешению недоразумения и, тщательно допросив меня, злой и хмурый, куда-то отправился в сопровождении того небольшого отряда, который все это время мялся у колодца.

Не прошло и часа после этого, как я, наконец, заснул. Быстро и сладко, как будто весь этот день вел меня именно к этому месту — мягкой и прохладной постели в темной и тихой комнате.

11

У Его Величества не было имени. Первое время он часто размышлял над этим. По-видимому, в основе этой традиции лежали особенности языка древних. В те далекие времена личное имя любого человека сопровождалось набором префиксов обладания: к какой семье принадлежит данный персонаж, какому клану принадлежит его семья, наконец, какое именно аристократическое семейство является сюзереном данного клана. В результате чем более скромен и ничтожен ты сам, тем длиннее твое полное имя. Пережитки далекого прошлого до сих пор сохранились и в именах современных обитателей великой равнины, хотя отчасти им следуют только в некоторых семьях из старой аристократии. Нечего и говорить, что избранные монархи Мау уже с незапамятных времен были лишены имен вообще. Хотя если признаться, Его Величество до сих пор внутренне вздрагивал, случайно расслышав адресованное кому-то другому имя Ом — именно так его звали когда-то родители. Впрочем, родителей давно уже не стало, и сегодня никто не осмелился бы обратиться к нему иначе, чем «Ваше Величество».

Свалившегося нежданно-негаданно на его голову эля звали Илья. Именно Илья, а не Илия, как пытались выговорить непослушные воле монарха губы. Довольно коротко. Впрочем, сегодня это уже мало что значило, тем более, когда ты имеешь дело с пришельцем. Может быть, это не полное имя — простолюдины, к примеру, уже давно взяли в привычку представляться лишь личной частью, игнорируя префиксы, если только речь не шла об официальном обращении. Возможно, там, откуда он пришел, принята совсем иная система именования, а возможно, эль намеренно скрывает свое полное имя.

Размышления на эту тему тем не менее не мешали монарху слушать бубнившего за столом с накрытым завтраком главу семейства Асов, исполнявшего чрезвычайно почетную обязанность презентации утреннего доклада. По давней привычке Его Величества к завтраку допускался только один человек, и во внутренней иерархии двора его значение могло сравниться лишь с председателем государственного совета.

Ас был еще не стар. Мужчина в расцвете сил — достаточно опытен, умен и в то же время уже оставил тот возраст, когда разум часто заменяют буйные гормоны. Когда-то и его семье посчастливилось выдвинуть монарха. Впрочем, те времена относились к темным годам, последовавшим сразу за Катастрофой. Сегодня Асы заметно обеднели, хотя и умудрились сохранить в чистоте древнюю кровь своих членов. К счастью, для того чтобы претендовать на избрание монарха, одной крови недостаточно. Под счастьем в данном случае Его Величество подразумевал собственное, искренне ценя таланты главы одной из древнейших и знатнейших семей, которые он вполне безопасно для самого себя мог использовать, не боясь конкурента в самом сердце монаршего домена.

— По нашим данным, Орден знал о его появлении уже много лет назад, — продолжал бубнить темнокожий мужчина с очень светлыми, почти желтыми глазами и длинной косой, небрежно отброшенной на плечо. — Однако установить, когда и как он появился на Мау, так и не удалось. Известно только, что с самого начала он как-то связан с Урами — точнее, с их скелле Аной. Монашки отказываются, как обычно, объяснять что-либо. Удалось, правда, кое-что раскопать.

Ас пристально посмотрел на монарха, и не думая притрагиваться к собственным приборам. Для него это была служба — ежедневная и важная рутина, а не редкая и высокая честь оказаться за одним столом с Его Величеством, о которой потом следовало рассказывать с восторгами доверенным знакомым, описывая изысканную сервировку или хвастаясь мнимой осведомленностью о вкусах монарха. Дождавшись благожелательного кивка, он продолжил:

— Каким-то образом он связан с семьей Сардуха. — Ас заметил нахмурившегося в непонимании сюзерена и поспешил пояснить: — Ну, тот жулик из Облачного края, который подмял под себя контрабанду орешка — я вам докладывал.

— А вы его все еще терпите? — изволил выразить некое любопытство последний.

— Ваше Величество, он, осмелюсь заметить, чрезвычайно полезен! Вместо того, чтобы гоняться за бесконечным потоком разномастного жулья, намного проще контролировать одного. Кроме прямой экономии на оперативной работе, этот еще и налоги платит.

— Оставим на время прошлое, Ас. Меня более волнует то, чем нам грозит этот пришелец сейчас.

— Да, Ваше Величество. Все, что нам удалось выяснить, так или иначе связано с храмами. Теперь уже, понятно, одним храмом. Храмы во все времена оживали, именно когда в них вступал эль. Наши древние жрецы, которые в последние годы перед Катастрофой общались с ними, научились это как-то обходить. Насчет «как-то» — понятно. Их предшественники — кстати, пользуясь тем, чему научили эли, — соорудили сложные артефакты, которые позволяли обращаться к храмам не только пришельцам. По некоторым данным, именно разрушение этой системы спровоцировало Катастрофу.

— Ас, я это знаю. Почему я должен повторять — меня не волнует сейчас прошлое. — Его Величество задумался. — Хотя разве не боги научили древних всем этим штукам?!

Собеседник видимо заерзал.

— Ваше Величество, очевидно, знает, что есть несколько сообщений и они все противоречат друг другу. Скорее всего, сестрам известно гораздо больше, но они как всегда молчат. На этот раз, правда, они все же кое-что сообщили. Точнее, сообщил наш источник в Ордене — сестры недоступны.

— И что же?

— Источник сообщил, что в Ордене есть Устав.

— Ты издеваешься?! Или это твой источник издевается?

— Простите, Ваше Величество, я не закончил. Устав все знают, но мало кто обращает на него теперь внимание. А между тем, в нем есть прямое требование к сестрам оказывать всяческую помощь элю. Причем безоговорочное — всяческую и во всем, что бы он ни собирался делать.

Ас замолчал. Монарх откинулся, нахмурившись. Устав — важнейший документ. Наличие такого нюанса одним махом превращало очередного эля из мелкой головной боли в могущественное существо, на стороне которого главная сила Мау — Орден.

— Ты же говорил, что у них чуть ли не война! — наконец размеренно и задумчиво произнес он.

— Именно. Не знаю, по какой причине, но сестры буквально пытаются его убить.

— Первый раз слышу о человеке, которого пытаются убить сестры, а он жив-здоров и занимается неизвестно чем в моем городе.

— Возможно, Ваше Величество, причина в остальных скелле — не монашках. Вероятно, он выживает благодаря их защите. Источник сообщил, что его признали скелле востока — еще одна кость в горле наших сестренок. Кроме того, Ана из семьи Ур не просто опекает его, они фактически муж и жена, и у них есть ребенок.

— Мальчик? Девочка?

— Увы, мальчик.

Монарх усмехнулся:

— Представляю разочарование Аны.

— Ваше Величество, вы же понимаете, что признание скелле превращает этого Илию в настоящего монстра? У нас с Орденом давний и отлаженный договор — мы не лезем в их дела, они не лезут в наши. Пусть их драгоценный эль делает, что хочет, но оставит в покое наши города. Получается же наоборот. Пострадали дома весьма уважаемых граждан, есть погибшие — по счастливому стечению обстоятельств — не члены семей. Козий переулок превратился в нечто пугающее! Там не осталось даже трупов. Мы вправе требовать защиты у Ордена!

— Орден же будет защищать эля. Что на это ответили сестры?

— Они недоступны. Мы не можем связаться с их официальными представителями. В городе остались лишь рядовые монахини, и они очень напуганы.

— Напуганы?! Скелле?! Не думал, что когда-нибудь услышу что-то подобное!

— Монашки, Ваше Величество! Большая часть скелле будет ждать сообщения руководства.

— А руководство сбежало.

— Совершенно верно.

Его Величество изволили задуматься. Некоторое время за столом царила тишина. Ас сидел на стуле выпрямившись, как будто проглотил дротик. Монарх откинулся в кресле и, повернув голову, разглядывал далекий мост, видневшийся из окна столовой.

— Где этот эль сейчас?

— В усадьбе Уров.

— Что они говорят?

— Уры, Ваше Величество?

— А кто еще?! — взорвался монарх.

— Сам объявил, что эль — член семьи.

— Понятно.

Ас замялся, это заметил монарх:

— Говори, не укушу. Я уже наелся.

— Ваше Величество, ночью произошел еще один небольшой инцидент. — Ас сжался под нахмуренным взглядом Его Величества и заговорил, вновь замерзнув в состоянии натянутой струны и стараясь избегать прямого взгляда на своего сюзерена: — Стража, выставленная вокруг храма, задержала этого самого эля, приняв его за нарушителя. Тот был без охраны и сопровождения, один.

— О, как! Скрутили?

— Так точно, Ваше Величество. Только эль заявил, что никого не хочет убивать, и расплавил песок рядом для убедительности. Я был там лично, Ваше Величество, — внушительная такая клякса! Можно было бы приготовить несколько стражников в собственном соку.

Монарх махнул рукой — все живы, и слава богу. Затем пристально всмотрелся в своего помощника.

— Этот эль, Илия, он только возле храма опасен? Правильно?

— Ваше Величество, вы знаете, у нас в семье Ур нет информаторов. Но источник, о котором я вам говорил, утверждает, что, по его сведениям, от рук этого человека погибло множество скелле. Если это правда, то тогда понятна ненависть сестер и почему они напуганы. Мы предполагаем, что они уже не в первый раз пытались его убить.

— Интересно, — задумчиво протянул монарх. — Сдается мне, что вам следует точно установить причину ненависти сестер к этому элю. — Он немного помолчал. — Слушай, Ас, меня тут посетила неожиданная мысль! Ты не пробовал поговорить с ним?! А?! Уж он-то точно знает, за что его так любят монашки. — Его Величество хихикнул.

Ас, похоже, немного расслабился, даже позволил себе положить руки на стол.

— С вашего позволения, Ваше Величество, я мог бы пригласить его на аудиенцию.

Монарх молчал, разглядывая своего помощника.

— Разумеется, припрутся Уры. Я понимаю, Ваше Величество, что вам бы этого не хотелось, но полагаю, что это неизбежно. Зато мы смогли бы получить информацию, как говорится, из первых рук.

— Сдается мне, что это твоя работа — получать информацию.

— Ваше Величество, уверен, что ваше присутствие окажет самое благотворное влияние на переговоры. Все-таки этого человека, теоретически, клялись защищать все скелле! Да и Уры, при всей их спесивости, одни из последних древних на Мау — их присутствие не нанесет ущерба вашему достоинству. В противном случае мы рискуем оказаться в роли наблюдателей, мнением которых никто не интересуется, — добавил хитрый Ас немного угрозы в свой, по всей видимости, только что родившийся план.

— А еще мы рискуем нарушить договоренность с Орденом. Ты понимаешь последствия?

Ас скорчил недовольную гримасу.

— После того, как сестры умыли руки, они первые ее нарушили. У нас появился крайне опасный субъект — достаточно одного взгляда на Козий переулок. И сестры не только не урегулировали свои дела самостоятельно, но и напали на него в черте города, создав угрозу жизни вашим подданным, а после этого самоустранились. Если мы никак не вмешаемся, то могут возникнуть проблемы помимо Ордена. Одна из пострадавших усадеб принадлежит членам семьи Омба.

Наступила очередь монарха скорчить недовольную гримасу. Эта семейка принадлежала к своеобразной аристократической оппозиции, мечтавшей об избрании совсем другого сюзерена, и инцидент мог дать им лишние козыри.

— Может быть, не стоит сразу же приглашать его во дворец? Ты мог бы встретиться с ним в менее формальной обстановке.

— Сожалею, Ваше Величество. Но он находится под плотной опекой семьи Ур. Вы полагаете, что эти люди с давними претензиями к нам, можно сказать, семейной обидой — вы помните ту историю с женой Сама, — Ас поднял голову, всматриваясь в насупившегося монарха, — позволят вести переговоры через свою голову?

— Я к той истории не имею никакого отношения, — поморщилось Его Величество.

— Сам полагает, что монарх имеет отношение ко всему, что происходит на Мау.

— Сам знает, что Орден не подчиняется нам.

Ас примирительно поднял руки.

— Ваше Величество, последнее, что мне бы хотелось делать, это выступать за вашим столом в качестве адвоката семьи Ур. Я лишь хочу обратить ваше внимание на еще один аспект ситуации. Полагаю, что аудиенция Вашего Величества могла бы если не исправить, то сгладить эту давнюю напряженность.

Монарх задумался. Уры никогда не были семьей монарха. Однако они, кроме того, что из немногих аристократов, переживших Катастрофу, пользовались значительным авторитетом. Ана, дочь Сама, считалась, насколько он знал, одной из талантливейших скелле. Мало того, но именно Уры с их предприятиями в Радужном Разломе обладали достаточными средствами, чтобы влиять на выборы. Размышляя о возможных последствиях их приглашения, он между делом поинтересовался у замершего Аса:

— У Аны ведь был муж, насколько я помню?

— Совершенно верно. Из семьи Ум. Едва ли не более древней, чем сами Уры.

— И что с ним?

Ас удивленно посмотрел на сюзерена.

— Ничего, Ваше Величество. Жив, если вы это имеете в виду. Просто в свое время, когда Ана исчезла на несколько лет, он, видимо, посчитав себя свободным, позволил немного увлечься. Поэтому последовавшие при возвращении скелле переговоры о расторжении брака обошлись Урам относительно малой кровью.

— Любопытно. Скелле куда-то пропадала надолго?

— Да, Ваше Величество. Сожалею, но никаких подробностей нам не известно. В то время нас это вполне устраивало.

— Говорят, она очень красивая.

Ас кивнул:

— Правда, видел я ее довольно давно. Но наблюдатели докладывают, что выглядит она на много лет моложе, чем должна бы. Если она и вправду не изменилась, я бы не приглашал на аудиенцию вашу супругу.

Вопреки кажущейся недопустимой вольности в советах Аса монарх отнесся к ним с полным пониманием — его жена, довольно сильная скелле, отличалась совершенно не свойственной ее племени возбудимостью, когда речь шла о ревности к мужу в присутствии красивых женщин. Поскольку Его Величество, со своей стороны, большой верностью не отличался, данная особенность монаршей семейной жизни служила источником многочисленных интриг и приключений — иногда с жертвами. В данном случае замечание было вполне уместно.

Завтрак затянулся. Вид на далекий мост потерял утреннюю свежесть, крыши города, синее небо над ними и пролеты моста налились жаром, словно немного выцвели. Вода великой реки нет-нет да и поблескивала ослепительными зайчиками, прыгавшими по невысоким волнам. Прислуга за дверью, вся поголовно выкупленная заинтересованными семьями, вероятно, уже в панике сооружала в головах срочные депеши своим контактам. Пора было заканчивать, но монарх не спешил, и Ас понимал почему. Его Величество с трудом переваривал общение с теми, кто был ему неинтересен или неприятен, — большой недостаток для политика и простительная слабость для сюзерена. Так как скучных для монарха персонажей при дворе было большинство, каждая лишняя минута, проведенная Асом наедине с сюзереном, поднимала на недостижимую высоту его личный рейтинг, хотя и служила источником отложенной опасности.

— Ладно! — монарх хлопнул по столу ладонью, и тут же скрипнула приоткрываясь дверь, впустившая любопытную физиономию личного слуги Его Величества, — готовь. Но без лишнего шума — ты понимаешь?

— Конечно, Ваше Величество.

12

Три дня я просидел в усадьбе Сама, как кот в клетке на берегу сметанного моря. Храм был рядом, но отправиться к нему я не мог. Никто не держал меня, но вздумай я войти в него, полагаясь лишь на себя, и результат никто бы не смог предсказать. Ясно одно: будет удар колокола, водопад, потом я засну, и то, что будет происходить вокруг меня, уже не смогу контролировать. Мне так и виделась застывшая в задумчивости посреди обширной площади моя драгоценная тушка, окруженная маньяками, насильниками и убийцами, с вожделением ждущими момента, когда меня можно будет брать, что называется, тепленьким.

Ана достаточно оправилась, чтобы надолго пропадать из поместья вместе с отцом. На мое недовольство реакция была как на жалобы капризного ребенка, всеми правдами и неправдами заполучившего долгожданный игрушечный самосвал и теперь справедливо требующего такой же игрушечный экскаватор — надо же как-то грузить простаивающую технику!

— Илья, подожди. У семьи куча проблем — из-за тебя, между прочим. Не уладив их, мы вообще будем вынуждены убраться из Арракиса. Тебе это надо? — увещевала меня супруга.

Я принимал эти аргументы, так как подспудно как бы подразумевалось, что нам зачем-то надо оставаться здесь. С моей точки зрения, причина для этого одна — храм. Формально Ана не отказалась от своего запрета, но, по крайней мере, говорила так, как если бы было решено — я вновь отправлюсь туда.

Нельзя сказать, что я оставался затворником. Хотя Сам и сделал такую попытку — запереть беспокойного эля. На следующее утро после того длинного дня он объявил мне, что я должен оставаться в доме и никуда не выходить без его разрешения. Ничего не ответив, я с удивлением уставился на близкого родственника, вновь вспомнившего былые привычки. Ана, присутствовавшая при разговоре, в свою очередь, посмотрела на отца с непередаваемым выражением искреннего недоумения: «Папа? Ты это чего сказал»? Сам, почувствовав с запозданием некоторую избыточность, поспешил уточнить, что он лишь требует, в моих интересах, конечно, чтобы я покидал усадьбу исключительно с охраной. Лучше всего с Аной. Тогда я согласился. Мне казалось, что гулять по незнакомому городу и вправду сподручней с сопровождением — а кто может быть лучше моей скелле.

Однако скелле эта немедленно умчалась, забыв даже сообщить любимому супругу куда. Волей-неволей пришлось обрадовать незнакомого охранника, что мы отправляемся гулять, для того чтобы час спустя обнаружить себя окруженным любопытными зеваками, едва маленький отряд из пяти бойцов покинул ближайшие к площади проулки, по-прежнему оцепленные городской стражей. Знакомства с городом не получилось. О событиях накануне уже знал последний торговец лохами. Моя лысая макушка еще имела шанс затеряться в толпе — насколько я помнил, аборигены Угла предпочитали именно этот тип прически, но в компании с хмурыми бойцами Сама, которые понятия не имели о скрытом охранении и с удовольствием мутузили любого случайного зеваку, нарушившего, по их мнению, мое личное пространство, это было невозможно. Уже через несколько минут после того, как мы появились из-за спин городских стражей, мы были окружены толпой, понятия не имеющей, кто я такой, но увлеченно тем не менее преследующей наш маленький кортеж. Мне, привыкшему полагаться только на себя, было неуютно. Одиночество не страшило — оно лишь заставляло острее чувствовать и зорче видеть. Почему-то вспомнился один политик из земного прошлого, пытавшийся попить пива в заведении, памятном ему по его былым годам, под прицелом десятков камер и сотен глаз. Это было чудовищно! Пришлось возвращаться.

Чтобы избавиться от тяжкого липкого безделья, я попробовал уйти в другой мир, попытавшись найти мастерскую в довольно большом доме Сама и занявшись возней с сохранившейся коллекцией кристаллов. Но к моему огорчению, ничего подобного не обнаружилось. Нет, конечно, наличествовала небольшая каморка, забитая плотницким, в основном, инструментом, но для тонкой работы с нежными кристаллами он не годился, а отправлявшийся в поездку сюда тот Илья почти ничего не помнил и не озаботился даже тем, чтобы прихватить инструмент, хранившийся в останках самолета.

Обследование близлежащих к площади проулков подарило мне еще день. Я выползал туда без охраны, но в пыльной тишине обезлюдевших проходов вынужденно обращал на себя внимание всех, кто меня замечал, — городских стражей, жителей окружающих домов или их прислуги, непонятных мне таких же одиноких, как и я, случайных прохожих. Радовало лишь то, что они не толпились вокруг, выпучив глаза и раскрыв рты, и то хорошо.

Наконец, на третий день, уже окончательно одуревшего от безделья в десятке метров от плиты храма, меня позвали, когда я задумчиво созерцал древний корабль, размышляя над тем, что если сейчас и засну прямо на площади, то вряд ли найдется поблизости кто-либо, кто рискнет подойти. Молодой парень, дежуривший у ворот в ночь, когда я неудачно решил прогуляться, окликнул меня, приближаясь:

— Хозяин!

Я поинтересовался, рассматривая его чем-то довольную физиономию:

— Чего это ты такой радостный?

— Да нашел вас сразу же — точно, как Хозяйка и сказала. Иди, говорит, он у площади вертеться должен.

— Чего? Обедать уже? Я еще не нагулялся.

Посыльный вытаращил глаза, несколько мгновений помолчал, ожидая продолжения, и затараторил:

— Хозяйка велела передать, чтобы вы немедленно возвращались! Чего-то важное вечером будет, — добавил он явно от себя в некоторой растерянности.

Я вздохнул.

— Ну, раз так, пошли. Узнаем, что может быть важнее обеда. — Уже вышагивая к усадьбе, добавил, как будто после некоторого раздумья: — Ужин, наверное.

Самое удивительное, что я оказался прав: нас ждал ужин. Точнее, малый прием у Его Величества — верховного правителя Мау. Ну, за некоторыми исключениями: Орден там, восток, далекие остатки затонувшего континента на западе, Облачный край, Великие горы с таинственными мун и еще какое-то количество забытых и заброшенных за ненадобностью островов — эти территории, хотя в широком смысле и считались Мау тоже, но никогда местным правителям долины великой реки не подчинялись.

Ану я обнаружил в большом зале, который условно называл детской, — там, окруженный заботой и уходом пары нянек, постоянно обретался наследник семьи и древней крови, немного смешанной с кровью таинственного эля — меня то есть. При моем появлении наследник изволил обедать, тестируя терпение и выдержку своей матери. Вполне себе упитанный, с моей точки зрения, ребенок, категорически отказывался от ложки с какой-то бурой жидкостью, настойчиво направляемой ему в рот. Позади Аны, увлеченно пытавшейся сохранить, по всей видимости, жутко полезное и необходимое растущему организму содержимое ложки от активно вертящего головой и уворачивающегося сына, застыла парочка нянек в недвусмысленных позах — позвольте нам, Хозяйка. Центр этой бурной активности, не сразу рассмотревший появившегося отца, наконец замер и радостно улыбнулся, за что и был тут же наказан порцией таинственной жижи, коварно протиснутой настойчивой матерью в беззубый рот.

Видимо, Ана решила, что родительских трудов с нее достаточно, потому что тут же увлекла меня вон.

— Сегодня вечером мы приглашены во дворец. Вероятно, Его Величество желают лично сориентироваться в происходящем.

— Ну и причем здесь я? Пусть ориентируется. Надеюсь, главы семьи ему будет достаточно?

Лицо Аны замерзло, но не в привычном надменном ознобе, а, как мне показалось, в растерянности. Она даже остановилась в полутемном коридоре, не дойдя до своей комнаты.

— Что-то не то сказал? — осторожно поинтересовался я.

— Даже не знаю, как тебе ответить. — Ана не двинулась с места, задумчиво меня разглядывая. — Думаешь, он оскорбил твое достоинство?

Настала пора замереть мне.

— В смысле?

— Его Величество пригласил персонально тебя, между прочим. Но, если твое величие от этого пострадало…

— Ань! Ты чего?

— Это ты чего? Считаешь, что он должен просить тебя об аудиенции? Вроде: великий эль, покоритель вселенной, говорящий с храмом, сегодня, к сожалению, занят и монархов не принимает.

— Все, все, все! Понял! Куда идти? Только больно не бейся! У меня нервная система нервная.

Моя покорность, похоже, не произвела большого впечатления на супругу — она еще какое-то время посматривала на меня немного отстраненно и задумчиво, отчего я чувствовал себя неловко. То, с чем мне пришлось столкнуться на Мау, действительно не шло ни в какое сравнение с заурядной сытой и скучной жизнью, которую я вел на Земле. Разница была настолько подавляющей, что, умудрившись выжить, я, вполне возможно, заразился болезнью избранности, уверовав в свою уникальность и особое место, предназначенное мне во вселенной, — чувство, естественным образом возникающее у подростков, когда активно растущий мозг и развивающееся сознание создают иллюзию стремительно увеличивающихся способностей, каким-то образом прокралось в голову совсем уже не такого молодого мужчины, много раз избегавшего гибели волею случая или усилиями других людей, на собственной шкуре ощутившего хрупкую грань жизни и смерти. Стало немного стыдно. Я чувствовал, что внутренне действительно поверил в свою исключительность, хотя и понимал, что исключительными были лишь обстоятельства моего попадания сюда.

— Ладно, Ань. Я же еще не вполне выздоровел, можно сказать. Три дня тому я и о себе почти ничего не помнил. Вот вспомнил, умом и повредился немного. Мне нужна забота и ласка. И хорошее питание, обязательно. А тут меня, такого раненого в голову, тянут в политику!

Несмотря на напускную шутливость, внутри, как затаившаяся инфекция, дремала убежденность, что я все-таки избранный. Храм — вот он, рядом! И боюсь, что Ана видела то, в чем я сам себе боялся признаться. После визита в его пределы я изменился. Теперь и днем, и ночью меня грызло искушение. На самом деле от немедленного погружения меня удерживал не я сам, а неумолимые обстоятельства и еще семья: без поддержки других я не мог безопасно отдаться своей страсти, как и отбросить в сторону, как мелкую помеху, доверившихся мне людей. Ноющая душа заставляла вести себя послушно и скромно, как если бы этим я мог избавиться от невидимой червоточины. И, кажется, именно эта моя покорность настораживала Ану.

Как бы то ни было, за время до вечера мне открылось много нового в особенностях местной аристократической жизни. Так, я выяснил, что у монарха нет имени. Он терял свое личное, как только становился условным полномочным лицом всей аристократии. С этого момента он говорил и действовал как бы от лица всех. Отказать монарху — означало отказать всем аристократическим семьям одновременно.

По древней традиции, берущей свое начало в доисторическом прошлом, каждая семья — в текущих реалиях, семья аристократическая — несла своим символом набор определенных цветов. Всего их было семьдесят. И честно говоря, я в большинстве случаев затруднился бы перевести их названия на русский. К счастью, в планшете, позаимствованном мною с Земли, нашлась программа распознавания, поковырявшись в которой, я выяснил, что цветами семьи Ур были сине-зеленый, зеленоватый беж и фуксия. Поскольку приглашение во дворец уже было верхом формальности, то и нам — мне, как главному приглашенному, Саму, как главе семьи, и Ане, как моей жене и скелле, — надлежало вырядиться в парадные цвета. Тут же выяснилось, что Ана, как скелле, оставалась свободной в выборе одежды и ей было достаточно украсить себя какой-нибудь деталью правильных цветов, в то время как я и Сам должны были соответствовать по полной программе. Кажется, Ана ждала от меня заявления на тему того, что я, мол, вообще эль и меня ваши условности не касаются, но внутренняя борьба с избранностью дала о себе знать, и я безропотно облачился в длинное расшитое пальто без пуговиц нараспашку. Нечего и говорить, что на нем присутствовали все необходимые оттенки, каким-то образом, как оказалось, связанные с морем. Заявившийся уже под вечер Сам был разодет в точно такое же платье, с тем отличием, что еще и тащил на плечах то ли шарф, то ли накидку, символизирующую его положение. Несмотря на то, что одежда ощущалась довольно легкой, я бы не смог оставаться в ней сухим, если бы не помощь жены, периодически касавшейся меня щекотным дуновением магии, от которого становилось ощутимо прохладнее.

Опираясь на земные шаблоны, я ожидал, что Ана заявится в чем-то, напоминающем бальные платья. К моему удивлению, если не сказать больше, она предпочла комбинезон — украшенный сложной вышивкой, но комбинезон! Надо, правда, отдать ей должное — выглядела она в нем потрясающе! Немногие женщины могут похвастать идеальной фигурой, особенно после родов. Ана могла, и возможно, ее выбор, опирающийся к тому же на неведомые мне традиции, должен был подчеркнуть именно этот факт. Я ожидал, что цвета семьи найдут свое место на тонком поясе вокруг талии, как много раз бывало раньше, но сегодня им соответствовал крупный браслет, украсивший левую руку темнокожей красавицы.

Ко дворцу мы отправились без охраны, в сопровождении лишь одинокого парнишки, разодетого во все белое и вооруженного настоящим знаменем, пестрящим ромбиками всех семидесяти цветов Мау. Подразумевалось, что этого флага достаточно, чтобы гарантировать тем, кто шагал под его тенью, безопасность. Однако, покинув уже наскучивший мне район вокруг площади, я заметил патрули городской стражи, ненавязчиво расставленные во всех прилегающих проулках. Двигались мы, мягко говоря, неспешно, и стража, по-видимому, успевала перемещаться в глубине городских лабиринтов. Иначе трудно поверить, что ради нашей скромной процессии были перекрыты все проходы между домами от храма до резиденции его величества. Учитывая, что дворец располагался почти на самой окраине Арракиса, для этого понадобилась бы целая дивизия. Как бы то ни было, но никто не отваживался приближаться к нам, что меня более чем устраивало — в кои-то веки я мог рассмотреть неземной город без толпы и помех.

Я уже видел останки городов древних и, несмотря на их принципиальные отличия от земных, ощущал себя в них почти как дома. Все эти подземные коммуникации, каньоны-провалы щелей между кварталами, бетон жилых построек находили отклик в многообразном мире земных мегаполисов. Арракис же порождал совершенно иные ощущения — тихий провинциальный городок, частная застройка, по неведомому стечению обстоятельств переполненный толпой приезжих, как приморский город в пляжный сезон. Даже самые высокие здания — как правило, торговые дома — не превышали высоты наших пятиэтажек. Вместо улиц — хаотичное переплетение пестро мощенных проходов между отдельно стоящими усадьбами, иногда весьма обширными. Никаких скрытых коммуникаций — по крайней мере, я не обнаружил ничего, что напоминало бы канализационный люк или нечто похожее. Полное отсутствие проводов, редкие столбы, украшавшие важные повороты, снабжены магическими светильниками. При всем при том этот город — настоящее буйство красок, особенно, когда дело доходит до торговых зданий. Повсеместные флаги, знамена, вымпелы, и ни одной вывески, ни одной надписи, несмотря на то, что, насколько я знал, грамотность на Мау была практически повсеместной.

Солнце еще не скрылось за горизонтом, но его лучи уже не могли дотянуться до мостовых, по которым мы вышагивали цветистой процессией. Казалось, что мы медленно бредем, преодолевая сопротивление воды, по дну обширного тенистого озера, в которое погрузился город, выставив над поверхностью лишь ярко горящие макушки высоких крыш и традиционных квадратных башен. Поэтому, когда мы наконец-то вынырнули из переплетения городских переулков, дворец его величества предстал перед нами феерическим розовым айсбергом, гордо возвышавшимся над гаснущей округой. Если бы не фантастическая подсветка, резиденция монарха не произвела большого впечатления на бывшего жителя Москвы. Она напомнила мне средневековые крепости Земли, с той лишь разницей, что ее башни не только замыкали на себя внешние стены, но и громоздились, с виду беспорядочно, по всему пространству за ними.

Дворец раскинулся на восточной окраине Арракиса прямо напротив видневшегося моста через Дон. Исторический центр города, связанный с тем, что местные считали руинами древнего храма, остался на западе. Мост, а впоследствии и дворец неподалеку были построены позже, в месте, где обильные воды великой реки разбивались на несколько рукавов островами, послужившими подспорьем при его сооружении. По-видимому, селиться поблизости с резиденцией монарха было запрещено, и какое-то время мы двигались по неширокой мощеной дороге, прорезавшей обширное, расцвеченное заходящим солнцем поле, густо поросшее высокими мягкими побегами, напомнившими своей податливостью ветру земной ковыль. Город остался позади, ломая горизонт темными силуэтами крыш.

Никаких привратников, лакеев, вопросов о цели прибытия и еще чего-то подобного. Парнишка со знаменем целеустремленно вел нас через лабиринт дворов и переходов к высокой башне, которую я приметил еще на подходе. Вероятно, этот монарший посыльный обладал каким-то иммунитетом, так как за все время движения никто, даже случайно, не заступил нам дорогу. Сам вышагивал молчаливый и серьезный следом за знаменосцем, мы с Аной не спеша двигались позади, держась под ручку, совсем как парочка настоящих землян. Стража все же имелась — только намного более умелая, чем головорезы Сама. Я то и дело ловил быстрые деловые взгляды людей, мелькавших в проходах и галереях вдоль нашего маршрута.

В самом сердце лабиринта, как оказалось, располагалось одинокое, никак не связанное с другими сооружениями здание классической для Мау четырехугольной формы с башнями по углам. Башни были разновысокими — одна другой выше, и только последняя — та, которую я и приметил на подходе к резиденции, — еще сверкала золотом заходящего светила. Если вся эта светомузыка была заранее задумана, а не сложилась по воле случая, то я должен отдать должное организаторам приема — даже у меня, человека, выросшего в мире телесериалов и фантастики, сложилось впечатление об участии в нашей встрече еще одного персонажа — солнца.

Неожиданности, впрочем, на этом не закончились. Мы вошли через калитку в массивных воротах во внутренний двор, который и оказался конечной целью нашего путешествия — а я, между прочим, мечтал посмотреть на отделку дворца! Двор был накрыт гигантским полотнищем, вяло колыхавшимся высоко над головами. Грандиозное белое покрывало просвечивало отраженным от башни светом, пространство под ним было наполнено разнокалиберными магическими светильниками. Шагнув за порог, какое-то время я стоял, задрав голову и наслаждаясь игрой отблесков всех цветов радуги, плясавших на многоэтажных галереях, окруживших двор.

— Ваше Величество! — раздался голос Сама, и я вернулся на землю.

Знаменосец исчез, словно растворился. Мои спутники стояли, высоко вскинув в воздух правые руки с ладонью, обращенной к одинокой фигуре впереди. Жест настолько напомнил мне нацистское приветствие — хорошо еще, что без ударов кулаком по груди, — что я растерялся. Немолодой, немного грузный мужчина во всем черном лениво махнул рукой в ответ и посмотрел на меня. Я замер, не понимая, что делать. Какие-то забытые инстинкты, занесенные с Земли, не давали мне вскинуть руку в приветствии монарха. Рефлекторно, не думая, что делаю, я приложил правую руку к груди и поклонился:

— Ваше Величество.

Подняв глаза, неожиданно обнаружил его совсем рядом — на темном лице блестели умные светло-карие глаза.

— Илия, рад вас видеть в моем доме. — Повернув голову к Ане и Саму, он добавил как бы походя: — Скелле Ана, Ур Сам, спасибо, что нашли время заглянуть.

Ана извернулась ужом, захватив мой локоть в борцовский захват, в ушах зазвенело, лица коснулись летящие по ветру лепестки:

— Мы благодарны Вашему Величеству за оказанное нам здесь, в великом Арракисе, гостеприимство.

Лицо моей жены в этот момент было поистине прекрасно — белоснежная улыбка сверкала ярче магических огней, как будто из-под тропической оболочки промелькнул ледяной сверкающий холод айсберга.

Монарх — кстати, на Мау его титул звучал как «Рада» — неожиданно легко рассмеялся:

— Ана — вы прекрасны! Мне докладывали о вас в превосходных тонах, но только встретив вас воочию, я убедился, как мало поэзии осталось при дворе. Вы позволите сделать вам небольшой подарок за те неудобства, которые вы встретили в этом шумном городишке? — Он протянул руку в приглашающем жесте и добавил, взглянув на меня: — Не забывайте только, что, защищая вас, гибли и городские стражники.

Борцовские тиски слегка ослабли, звон немного утих, но поток лепестков по-прежнему отвлекал — все время хотелось смахнуть надоедливые прикосновения со щек. Я слегка тронул руку жены, увлекающую меня в глубину пространства двора следом за монархом.

— Ань.

— Это не я, — тихо ответила Ана и добавила уже громче: — Это скелле его величества никак не успокоится.

Ее услышали — лепестки опали. Я вертел головой, пытаясь определить, где прячется неведомая скелле, но других женщин, кроме моей супруги, видно не было. Лишь двое мужчин в цветастой одежде, отдаленно напоминающей наши с Самом пальто, терпеливо ждали в стороне. Блин! Мне бы сейчас мою подзорную трубу — я бы быстро ее вычислил. Машинально я сунул руку в карман и поболтал тремя шариками с кристаллами. Все, что мне удалось сделать за время безделья, — нанести насечки на смолу, памятуя опыт Угла, чтобы можно было выбрать нужный кристалл на ощупь. Пальцы послушно запнулись за глубокие царапины — тепло, электрическое поле, импульс. Ну, если что, я им устрою — подумалось самонадеянно.

— Надеюсь, любезная скелле, — продолжал между тем Его Величество, — что нам удастся поладить. Двор должен хоть изредка видеть вас. Ваша красота способна преобразить любой вечер не хуже заходящего солнца.

Ана оставалась невозмутимой, а я подумал: «Надо же! Значит, это была не случайность! Местные умели украсить прием, призвав само солнце в участники».

Его Величество остановился у длинного изогнутого стола, взял в руки небольшой сверток и кивнул незнакомцам, до сих пор стоявшим в стороне. Высокий темнокожий мужчина с длинной блестящей косой антрацитового цвета не спеша приблизился к нам, его спутник — невысокого роста, светлокожий абориген с практически лысой головой — на секунду замешкался и поспешил следом. Лысым, впрочем, он был не из-за магической эпиляции, как я, или традиций своего народа — просто его голову украшала обширная проплешина, оставившая лишь жалкие кустики седых волос над ушами.

— Скелле, позвольте представить вам моего ближайшего помощника, — монарх улыбнулся и движением руки указал темнокожему место рядом со столом, — Ас Ас.

Я взглянул на жену — та оставалась невозмутима, на лицо ее вновь наползла маска высокомерного равнодушия. Услышав имя человека с косой, она лишь отстраненно кивнула. Лысый замер позади, но монарх, похоже, не посчитал нужным его представлять. Между тем, того, кажется, это совершенно не трогало — он во все глаза таращился на меня. Весь его облик говорил, что это, должно быть, умный и образованный человек. Однако у меня было ощущение, что он рассматривает мою скромную персону не как другого человека, а как некий забавный экспонат.

— Приветствую вас, уважаемый Ас! — неожиданно тепло отозвался Сам. На его хмуром лице впервые за весь вечер промелькнула тень улыбки.

— Должен сказать, скелле, что подарок, который я вам приготовил, стал возможен исключительно благодаря огромным усилиям этого человека. — Монарх повернулся к нам и протянул крохотный пакет Ане. — Уверен, что вы не откажетесь его принять.

Мы повернулись к Ане, даже лысый на мгновение прекратил буравить меня взглядом, и терпеливо ждали, пока она неторопливо разворачивала сверток. Из-под скромной ткани, в которую он был упакован, блеснула потемневшая бронза — какая-то закорючка из постаревшего металла. Ткань упала на пол. Почему-то я ждал холодной невозмутимости от Аны, ее обычной защитной реакции, и поэтому удивился и всмотрелся в ее лицо, когда она неожиданно порывисто вздохнула. Моя скелле, очевидно, была потрясена.

— Это мамина, — наконец выдавила она из себя и зажала непонятную загогулину в кулаках, прижав их к груди.

Было ясно, что отобрать эту штуковину, что бы это ни было на самом деле, уже не удастся, не разрушив замок и пол Арракиса до кучи.

Монарх был доволен произведенным эффектом. Он явно относился к тому типу людей, которые получают намного больше удовольствия, даря, чем принимая подарки.

— Вы позволите, Ваше Величество? — произнес Ас, дождался кивка сюзерена и продолжил: — Хочу представить Вам архивариуса Ордена, почтенного Сомтанара.

Лысый, услышав свое имя, обеспокоенно завертел головой, как будто не зная, что ему делать. Ас немного отступил в сторону, давая возможность гостям рассмотреть архивариуса.

— На самом деле, без помощи Сомтанара, — продолжал Ас, — отыскать «скел» вашей матери было бы невозможно.

Ана, не разжимая кулаков, пристально смотрела на архивариуса.

— Спасибо, Ваше Величество! Спасибо, Ас Ас! Благодарю Вас, Сомтанар! — наконец произнесла она, по-прежнему уставившись на смутившегося лысого.

— Ужасно рад, что вам понравился подарок! — Монарх протянул руку в широком жесте к креслам, стоявшим вдоль этого странной формы стола. — Прошу Вас, располагайтесь. — Он повернулся ко мне. — А вас, Илия, я попрошу присесть вот сюда. — Его рука указала на большое, отдельно стоящее кресло у самого края.

Все задвигались. Сам, не дожидаясь монарха, церемонно уселся чуть в стороне, Ана, по-прежнему сжимая в кулаках непонятный мне «скел», опустилась в кресло почти там, где и стояла, Ас умелыми жестами усадил растерявшегося архивариуса и опустился напротив Сама, я же замер — предложенное место категорически меня не устраивало. Прежде всего, потому, что я отдалялся от моей скелле, а в этом мире по-настоящему родным для меня была лишь она, сын и, как ни странно, в какой-то мере далекая семья Сардуха. Его Величество терпеливо ждал — вероятно, по местному этикету монарх занимал свое место только после того, как рассаживались гости. Я повертел головой. Пересаживать супругу было немыслимо — она до сих пор пребывала в состоянии легкого нокдауна, всматриваясь в завитушку, убаюканную в ее ладонях, и я незатейливо подхватил тяжелое кресло, занять которое мне предложил монарх, и переставил поближе к жене. Все это, похоже, изрядно позабавило Его Величество, он хмыкнул и без затей переставил собственное так, чтобы оказаться напротив меня.

Из ближайшей галереи появилась прислуга, поставившая перед каждым по бокалу, и так же стремительно исчезла. Его Величество взял свой, нахмурившись, всмотрелся в его содержимое, отпил, дернул губами, вероятно, не очень довольный, и поставил его обратно. Я ждал. Что еще, кроме орешка, там могло быть? После Облачного края я очень сомневался, что меня можно было удивить этим напитком. К тому же он меня бодрил, как кофе. Поэтому я терпеливо дожидался начала разговора.

— Илия. — Его Величество не стал ходить вокруг да около. — Вы наверняка знаете, что вы не первый эль на Мау? — Я кивнул, не отрывая взгляда от него. — Как вы понимаете, ваши собратья не так уж часто нас посещали, и уж точно ни одного не было со времен Катастрофы. Все, что мы сегодня знаем, очень туманно и расплывчато. Многое не восстановить никогда. Поэтому мы были бы весьма признательны, если бы вы рассказали нам о том, как вы пришли на Мау. Может быть, наша Катастрофа с вашей стороны видится совсем другими событиями? Ну и конечно, хотелось бы понимать цель вашего путешествия. Прошу Вас.

На мгновение я опустил глаза, раздумывая, а когда поднял обратно, обнаружил себя в перекрестье внимательных взглядов. Даже Ана, которая знала меня как облупленного, сама была на Земле, смотрела так, будто надеялась услышать что-то новое. Я взял бокал, отхлебнул — превосходный орех, никаких красителей или вкусовых добавок, что могло ему не понравиться?

— Ваше Величество, я не тот эль. Боюсь, что ничего не могу сообщить вам о тех, кто бывал здесь до Катастрофы. Не имею ни малейшего понятия, откуда были те люди и как попали на Мау, хотя как мне кажется, догадываюсь, что они здесь делали.

Я еще раз отхлебнул раствор орешка. В обширном дворе, превращенном в приемный зал Его Величества, царила тишина. Полотнище над головой окончательно погасло — наступил вечер.

— Я случайный прохожий, оказавшийся на Мау благодаря останкам артефактов древних — так называемого проекта «Дорога домой».

— «Дорога» не сработала! — раздался трескучий незнакомый голос. Оказалось, что, внезапно наплевав на этикет, заговорил архивариус.

Кажется, вздрогнул от неожиданности даже сам монарх. Архивариус же подался вперед, и по его виду было ясно, что ему сейчас совершенно наплевать на всех, кроме меня.

— И почему вы так решили? — спросил я его, оправившись от удивления.

— Было отправлено пять экспедиций! Все безрезультатно.

— Н-да, — я скривил рот. — И когда была последняя?

— Да прямо накануне Катастрофы.

— Ага, — кивнул я, — триста лет назад! Земных — так все четыреста.

Архивариус вскинулся:

— Каких?

Я вздохнул.

— Земля — так в моем языке называется планета, откуда родом ваши далекие предки. — Было ощущение, что Сомтанар хотел вскочить в возбуждении, но присутствие монарха привязывало его седалище к стулу, а оттого он вытянулся в кресле как змея и даже закачался похожим образом.

— Начну с того, — продолжил я, — что на наших планетах разное количество дней в году, да и продолжительность суток тоже разная, поэтому ваши триста лет примерно соответствуют четыремстам земным. Магии, или искусства, как вы это называете, у нас нет, и развитие нашей цивилизации шло гораздо медленнее и по совсем другим принципам, чем у вас. Мир, в который попадали ваши экспедиции, — это, по нашему летоисчислению, где-то шестнадцатый век — был довольно суров. Я уже не говорю о том, что вы, судя по всему, начисто забыли, что такое времена года. Легко могу представить, как где-то в заснеженной бескрайней степи шестнадцатого века появляются несколько отважных путешественников в легкой одежде и вере в могущество своего искусства и принесенных артефактов, построенных на той же магии. — Я покачал головой. — Даже землянину в такой ситуации выжить было бы непросто. Инопланетянину — невероятно. Так что боюсь вас расстроить, но, похоже, они все погибли, сразу или постепенно. В нашей истории не сохранилось никаких сведений о пришельцах с других планет в то время.

— Попав в сложные обстоятельства, они наверняка не стали бы рисковать и просто вернулись бы обратно! — Сомтанар был не готов соглашаться.

Я поднял руку, останавливая архивариуса, явно собравшегося прочитать мне лекцию по основам экспедиционной техники безопасности.

— Уважаемый Сомтанар, должен вам сообщить, что место, куда прибывают люди, воспользовавшиеся проектом, отстоит от места, откуда можно вернуться на Мау, на очень большое расстояние. Скажем так: два с лишним месяца пути пешком, если ты знаешь, куда идти, если тебя поят и кормят по дороге и не стремятся ограбить или убить к тому же. Боюсь, что у них не было никаких шансов.

Сомтанар откинулся в кресле, все такой же вытянутый как палка, его глаза недоверчиво прищурились, рассматривая меня.

— Но вы же как-то нашли эти точки, насколько я понимаю. Вы говорите о них так, как будто точно знаете их расположение.

— Увы. Это всего лишь игра случая. По его воле точка обратного маршрута в те годы располагалась на дальних задворках затерянной в лесах столицы одного древнего государства. Тогда это был настоящий медвежий угол, да там и до сих пор существует кусочек дикого леса. Но за прошедшие века тот город не просто сохранился и не исчез в пламени войн и пожаров, но и превратился в огромный — один из крупнейших на Земле — мегаполис, центр обширного и очень важного государства. Он настолько вырос в размерах, что точка возврата оказалась в границах нового густонаселенного района. Мне не пришлось ничего искать, я житель одного из домов, который стоял буквально в нескольких метрах от того места.

— Размером с Арракис? — с озабоченным чем-то видом поинтересовалось Его Величество.

Пришлось вновь глубоко вздохнуть.

— Нет, Ваше Величество. Намного, намного больше. Земля сама по себе более крупная и разнообразная планета, чем Мау. Кроме того, сейчас на ней живет в десятки, если не сотни раз больше людей, чем здесь. Сравнить с временем до Катастрофы я не могу — просто не знаю.

— Но как же вы могли воспользоваться возвратом, если сами не прибыли отсюда? И откуда вы знаете, куда попадали путешественники туда? — не унимался архивариус.

— Ваш предшественник, уважаемый Сомтанар, некто Миутих. Вы знали его?

Было заметно, что архивариуса, что называется, сбили с ног. Он явно знал Миутиха. Враз как-то скукожился в кресле, его рот в изумлении приоткрылся. Съеженному состоянию Сомтанара, очевидно, способствовало и внезапное осознание того, что именно он в данный момент стал центром внимания — глаза всех присутствующих скрестились на вновь потерявшем уверенность архивариусе. Какое-то время он молчал.

— Я так и не услышал ответа, — задумчиво произнес монарх, и его пальцы выбили короткую дробь по подлокотнику.

Сомтанар дернулся, сгорбился и торопливо закивал:

— Да-да, конечно, знал. Но это было так давно! Мы с ним немного спорили как раз по поводу наследия древних. Но, вы же понимаете, это все закрытая информация! Сугубо теоретические споры! Я никогда не мог подумать, что это выйдет за стены Башни. — Внезапно к архивариусу словно подключили дополнительное питание: он вновь выпрямился, едва не выскочил из самого себя. — Так он, значит, смог?!

— Смог, — кивнул я.

— И не погиб в этой вашей, как вы сказали, «степи»?

— Прошло много лет. На Земле все изменилось очень сильно. Думаю, что наша жизнь сейчас напоминает то, как жили древние до Катастрофы с поправкой на масштабы Земли. Когда он попал туда, никто уже не стремился грабить чудака без документов и знания языка. Его нашли, сочли нелегальным мигрантом — каким он и был на самом деле, признали не вполне вменяемым и поселили в специальную больницу для таких людей. Но он не псих, и для врача, который его должен был лечить, это, в отличие от властей, оказалось очевидным. Этот врач, женщина, поверила ему и помогла освоиться в новом мире. Уверяю вас, что его способности к языкам вполне пригодились на планете, где существуют десятки живых и несчетное количество мертвых языков, не считая всяких специальных.

— Значит, это он помог вам отправиться на Мау, — задумчиво вынес вердикт Его Величество.

— Случайность, Ваше Величество. Я нашел камень — специальный маяк, настроенный на путешествие, который он потерял еще тогда, когда считался психом. Мы даже не были знакомы. И он тогда не знал, где находится точка возврата. Одна случайность за другой. — Я задумчиво помолчал. — Может, тот факт, что все дороги у нас на Земле ведут в этот город, немного помог. Он стянул нас, сблизил достаточно, чтобы все сработало.

— Ваше Величество, вы позволите? — впервые за время разговора шевельнулся Ас и продолжил после кивка монарха: — Я правильно вас понял, что те эли, которые приходили на Мау до вас, были не с Земли? Ведь задолго до Катастрофы проекта «Дорога Домой» не существовало.

Его Величество зашипел и, когда все удивленно на него уставились, неохотно пояснил:

— То, что считается страшной тайной, как оказалось, известно всем подряд! «Дорога Домой»! Да мне о ней поведали сестры как эксклюзивную секретную информацию! Любезный мой Ас, мне кажется, тебе придется объясниться.

— Конечно, Ваше Величество! — Ас переглянулся с Сомтанаром.

— С Вашего позволения, Ваше Величество, — продолжил я, глядя на чернокожего аборигена с косой на плече. — Могу лишь предположить, что если ваши предки смогли попасть сюда, на Мау, и к тому же не один раз, то логично считать, что кого-то еще могли переселить и в другие миры. Все визиты элей, о которых я что-то узнал, как-то были связаны с вашими богами. На Земле никто ничего не знает о подобных сущностях. Наши боги — нечто принципиально иное. Так что — да, я не тот эль. И боги к моему появлению здесь не причастны.

— Но храм-то на тебя среагировал! — взгляд монарха был напряжен.

— Он реагирует на любого эля, — я ответил спокойно.

— Илия, у меня много вопросов. — Его Величество нахмурился. — Но главных два. Первый: что происходит в храме? Второй: почему сестры против того, чтобы ты ходил туда?

13

В далекой древности, задолго до того, как разразилась Катастрофа, задолго до того, как поднялся из безвестности Орден, уже существовали «маути» — женщины-волшебницы, повелевавшие материей. В те далекие годы они не считали себя отдельной кастой избранных, хотя и пользовались по объективным причинам особыми правами. Они были женами и матерями, они творили свое искусство не ради него самого или ради Ордена, они вершили его, как неотъемлемую часть большой цивилизации. Их способности были основой чудес древних, но не безусловной необходимостью. Потеряй все женщины Мау, наделенные даром, свое искусство в то время, и мало что изменилось бы на планете. Да, много что пришлось бы менять, переделывать, многое ушло бы безвозвратно, но жизнь не закончилась бы только оттого, что ушел дар богов. По-прежнему служила бы людям артефактная техника, по-прежнему таланты ученых и инженеров преодолевали бы беспомощность голого человека. Тем не менее те, кто был отмечен, как тогда считалось, прикосновением богов, не отказывали себе в удовольствии демонстрировать свою особенность, свою избранность. Среди маути тех времен пользовались особенным почетом и уважением носители наследственных способностей, те, чье предназначение искусству подтверждали поколения избранных предков. Такие женщины с гордостью и достоинством носили особый магический артефакт — скел. Маленький бронзовый иероглиф того же имени нес на себе прописанную древним способом формулу, заставлявшую его светиться на теле истинного хозяина. Для маути этот скел был подобен и паспорту, и диплому, и редкому ордену. Тем более, что его могла носить лишь старшая в поколении могущественных.

Ана страшно завидовала матери — единственной известной ей скелле, носившей чудом сохранившийся знак древней крови. Она мечтала, как однажды он достанется ей и засияет на ее груди, подтверждая ее высшее достоинство — более древнее, чем искусство сестер.

Подарок монарха потряс. Она сразу же узнала его. Он молчал, но тончайшим чутьем, которым она так гордилась, она ощущала, как древнее устройство пытается приспособиться к новому носителю. Вопрос времени — когда он засверкает, возрождая древнюю гордость семьи. Погруженная в сложный водоворот переживаний, она даже не сразу заметила, что говорит Илья. Она смотрела на него, кажется, даже слушала, но все внимание было отдано скелу. Ее не отвлекали более придворные скелле Его Величества, прятавшиеся в верхней галерее, не забавлял изысканным шармом двор центральной резиденции монарха, не раздражал сам сюзерен, отношения с которым у скелле базировались на одном принципе: ты не лезешь в наши дела, мы не лезем в твои. В конце концов, он действительно помог. А за этот подарок Ана готова была вытерпеть любой дворцовый прием! К тому же, как ни крути, а скел считался артефактом, запрет на которые был частью договоренности монархии с Орденом. Передав его Ане, Его Величество шел на пусть и небольшое, но все же нарушение — это надо было ценить.

Немного раздражала безыскусная искренность Ильи, превращавшего все преимущества владения знанием в тщету, легко раздававшего их сокровенные секреты ни за что. Отсутствие тонкого расчета было несомненным недостатком землянина, но, стыдно признаться потомственной наследнице древних маути, именно это и подкупало в нем. Слушая его, она часто ощущала, что его кажущаяся простоватость сродни глупой, с точки зрения бродяги, щедрости залетного незнакомца, только что бросившего попрошайке целый золотой — откуда мог понимать этот самоуверенный нищий, что то, что для него состояние, для незнакомца безделица, пустой кусочек металла. Кажущаяся неискушенность эля отдавала презрением к ценностям местных избранных. Она заметила эту его черту давно, еще в пору их путешествий по Мау, когда Илья с открытой улыбкой приветствовал людей, скрытно подсмеивавшихся над недотепой. Они смеялись, она это видела, а ему было плевать — его ждал укрытый на высокой крыше самолет. Он улетал, а они оставались внизу, убежденные в своем превосходстве.

Тренированный ум скелле застыл, умытый отголоском сильной магии. Ана ощутила себя так, как будто только что проснулась.

— … Почему сестры против того, чтобы ты туда ходил? — отпечатался в зазвеневшей тишине прямой вопрос монарха.

Что-то почувствовал Илья, резко развернувшийся в сторону скрывающегося за стенами Арракиса. Монарх в удивлении поднял бровь — он ничего не понял. Для него все выглядело так, как будто эль отвернулся, не желая отвечать на заданный вопрос.

Ослабевший отголосок мощного волшебства вновь окатил Ану звенящей длинной волной. Не сговариваясь, она вскочила со своего кресла вместе с мужем, несмотря на то, что вставать без разрешения при сидящем сюзерене считалось верхом неприличия.

— Ваше Величество! — В проеме небольшой двери возник человек. — В Арракисе нападение скелле. Охрана доложила, вестовой будет через несколько минут. Дворец в безопасности.

Монарх вскочил.

— Что за нападение?

— Какие-то скелле атаковали храмовую площадь. С верхних галерей все прекрасно видно, если вы позволите. — Незнакомец, вероятно, охранник, докладывал громко и отчетливо, не переступая невидимую границу двора, но и не пытаясь скрыть что-либо от гостей. Это тоже было частью дворцового этикета: гости Его Величества считались до момента окончания приема доверенными лицами. Если бы требовалось сообщить монарху что-то тайное от них, ему пришлось бы покинуть двор.

Монарх нахмурился, следом за ним поднялись со своих кресел и Ас с Сомтанаром.

— Ну что же, пока вестовой не появился, пойдем посмотрим, что там такое. — Его Величество сделал приглашающий жест рукой и, не дожидаясь гостей, устремился к угловому входу в ту самую высокую башню.

Ана посмотрела на Илью — тот был нахмурен и явно прислушивался к чему-то доступному только ему. Заметив ее взгляд, он шагнул навстречу, подхватил локоть своей скелле, и они вместе поспешили за монархом. Сам продемонстрировал редкостную реакцию, едва не опередив сюзерена, — остальные Ану не волновали.

Полутемные лестничные марши пронеслись мимо спешащих людей, отнимая воздух и наполняя слабостью трясущиеся ноги. Волны магии колыхались вокруг щедрым океанским простором. Когда Ана наконец выскочила на просторную площадку крыши, ей уже казалось, что она сама начинает взлетать и падать в такт биения невидимого прибоя. Сердце сжалось, отказываясь впускать страшное: рядом с площадью, совсем неподалеку, резиденция Уров и в ней ее сын, лишенный надежного присмотра матери.

Илья полуобнял ее, протискиваясь следом и мягко отстраняя с узкого прохода замершую супругу.

Солнце уже скрылось за горизонтом, и лишь на западе, там, где прятался в тенях Арракис, небо еще светилось бледной зарей. Город на ее фоне казался беспросветным темным силуэтом, посреди которого билось, пульсируя, ослепительное голубоватое сияние.

— Как сварка, — невнятно пробормотал Илья.

Ана его не поняла — вероятно, какая-то земная аналогия. Ее волновал намного больше далекого зарева масштаб магического шторма, который она сейчас ощущала. Он был поистине грандиозен. Если здесь, на таком расстоянии, он накрывал ее длинными валами прибоя, то что же творилось там, на площади? Не было никакого сомнения, что там работали могучие скелле. И не просто работали — они исполняли сложный, хорошо отрепетированный ритуал, сродни творчеству сыгранных опытных музыкантов. Ана ни на секунду не сомневалась, кто мог это сотворить, о чем и поведала тут же замершим наблюдателям:

— Это сестры! И с ними Старшая.

В темном тоннеле лестницы раздался мерный топот, и минуту спустя вестовой замер на самой границе прохода, соблюдая все тот же ритуальный этикет.

— Ваше Величество!

— Говори давай! — махнул рукой обернувшийся к нему монарх, как будто расстроенный невыразительным фейерверком.

— На храмовую площадь напали сестры. Они разогнали охрану и уничтожают останки храма. Больше ничего не трогают, но часть зданий по границам площади серьезно пострадали. Опасаемся, как бы не было пожаров. — Молодой симпатичный парнишка, разодетый в длинную накидку, пестрящую ромбами всех мыслимых цветов, как и флаг, под которым мы сюда пришли, бросил быстрый взгляд на Ану, чему-то смутился и добавил: — Резиденция Уров не пострадала, ее охрану никто не трогал.

Сердце дрогнуло и забилось уже ровнее. Значит, сестры держат слово, и сын в безопасности. А храм? Она взглянула на Илью — тот был невозмутим, спокойно разглядывая вестового, затем молча отвернулся к далекому зареву. Ему все равно? Это же его храм?!

Ана подошла к элю вплотную, прижалась к нему. Илья отозвался, полуобняв скелле и не отрывая взгляда от города. Почему-то накатывающие валы далекого шторма не утихли, но стали как будто невесомыми, поменяв тяжелую вязкость воды на упругое колебание ветра. Может быть, сказывалась природа пришельца, а может быть, сестры выдохлись или просто доделали то, за чем пришли.

Его Величество отослал вестового, повертелся, явно недовольный зрелищем, дождался, когда сполохи яркого света окончательно затихли, и произнес:

— Ну что же? Пожаров не видно, и это хорошо! Прошу вас.

В отличие от дороги наверх, вниз монарх явно собирался спускаться последним.

— Ваше Величество! С Вашего позволения, мы бы хотели вернуться в усадьбу. — Илья говорил в своей обычной обманчиво простоватой манере, не замечая, как невольно опускает высшего аристократа Мау до уровня собственных тревог и забот.

Впрочем, на этот раз Ана была с ним полностью солидарна — ее сердце уже летело к дому, к ребенку. Как жаль, что они решили не тратить время на восстановление самолета — можно было бы обернуться за несколько минут!

Монарх замер. По его виду было ясно, что он совершенно не ожидал этой просьбы.

— Вы еще не ответили на мои вопросы, Илия, — его тон был сух, и казалось, что сюзерену не хватает подлокотника кресла, чтобы нетерпеливо постучать пальцами.

Ана подобралась — независимая натура скелле неожиданно охватила ее, заставив вскинуть голову и замораживая кривую усмешку, но она не успела ничего ответить, вновь заговорил Илья, освобождая свои объятия:

— Вы спрашивали, если немного расширить ваши слова, о причинах нашего конфликта с сестрами, Ваше Величество. Так вот, дело в том, что сестры, не справившись со мной и заплутав в собственном высокомерии, позволили себе напрямую затронуть мою семью. Они похитили нашего сына прямо во время родов. — Заметив удивленно вскинутые брови монарха, добавил: — Теперь с ним все в порядке. Они просто решили, что, взяв такого заложника, смогут управлять нами. За что и поплатились! Позже официальный посланник Ордена сообщил мне, что они сожалеют о случившемся, просят меня отказаться от мести, за что обещают более не препятствовать мне в моих делах.

Его Величество нахмурился и застыл неподвижным монументом. Вместо него вмешался Ас:

— Позвольте, Ваше Величество? — Дождавшись кивка мрачнеющего с каждым мгновением монарха, он поинтересовался: — Но вы так и не объяснили причину этой вражды. Как она связана с храмом? И для чего он вам?

Ану начинал раздражать откровенный допрос, разворачивающийся под окончательно потемневшим небом, поднявшийся слабый ветер с запада, принесший отдаленный запах гари, темные силуэты собеседников, выражения их озабоченных лиц, которые с каждым мгновением было все труднее разбирать в опустившемся на Арракис вечере. Что эти люди хотят от них?! Она скелле! Она не обязана никому, кроме Ордена, давать отчет! Привычным усилием она усмирила свои эмоции, замерев напряженной струной. Отдаленно шевельнулись обеспокоенные дворцовые скелле, почувствовавшие эту борьбу. Ане было плевать на них! Но вид отца, скрывавшего под мрачной маской свою растерянность, заставил сдерживаться. Между тем, Илья отвечал спокойно, демонстрируя выдержку, как если бы объяснял что-то бестолковым ученикам:

— Уважаемый Ас, наша вражда никак не связана с храмом. Попав сюда, я пытался выжить и делал это, используя знания и умения, выращенные во мне на Земле. Я создавал предметы и устройства, которые помогали мне использовать особенность вашей планеты. Орден называет это артефактной магией и строго запрещает занятия ею под угрозой смерти. Мне никто ничего не объяснял, меня просто схватили и пытали. Такая встреча задала тон всем нашим отношениям с Орденом.

— Вас пытали?! Кто? — очнулся от задумчивости монарх.

— Скелле, Ваше Величество! Кто же еще?

Над окутавшейся мраком крышей повисла тишина. Лиц толком не разобрать, но можно было представить их потрясение. Ана протянула руку и положила на плечо замолчавшего мужа. Тот шевельнулся, накрыл ее ладонь своей, и она поняла, что он спокоен — далекое прошлое уже не мучило его.

Затянувшееся молчание прервало какое-то нервное покашливание Сомтанара.

— Это не объясняет, почему Орден очевидно против вашего визита в храм, — глухо прозвучал голос Его Величества.

— Не забывайте, Ваше Величество, я член Ордена, и я никогда такого не говорила. — Голос Аны был холоден. Почему-то тепло от монаршего подарка улетучилось как не бывало.

— Честно говоря, Ваше Величество, — Илья положил руку Аны на свою знакомым земным жестом, — я не знаю, какая связь между храмом и Орденом. Но я знаю совершенно твердо, что противостоит мне не Орден, и даже не монастырь, а лишь небольшая часть монашек. Если не ошибаюсь, то, согласно уставу Ордена, его члены берут на себя обязательство, напротив, помогать мне во всех моих делах.

— Именно так! — вмешалась Ана.

— Тем не менее именно сестры и, как вы сами, любезная скелле, только что нам сообщили, Старшая сестра организовали уничтожение останков храма. По мне, так это весьма внушительное заявление позиции. Вы же не будете возражать, что именно Старшая — глава Ордена.

Ана почувствовала движение дворцовых скелле, легкое шевеление магии, и на площадке медленно разгорелись небольшие шары светильников, установленные по углам балюстрады.

Монарх, похоже, принял какое-то решение, его лицо разгладилось, он заговорил с откровенным любопытством и доброжелательностью:

— А что там, в этом храме? Я, честно говоря, думал, что от него ничего не осталось.

Ана ожидала, что Илья, по своему обыкновению, тут же выложит монарху все, что он ей рассказывал, поэтому удивилась, хотя постаралась это никак не показать, когда Илья заговорил.

— Мне это неизвестно, Ваше Величество. Храм пытался установить со мной контакт, но, видимо, на это требуется намного больше времени. Я предполагаю, что он пытается наладить связь как во времена до Катастрофы, когда существовали особые люди — назовем их жрецами — общавшиеся с ним. Полагаю, что последующие визиты все расставят по своим местам. В любом случае вы будете первым, — Илья улыбнулся Ане, — кому я расскажу о результатах.

Ану затопило странное противоречивое чувство — значит, Илья не отказался от общения с храмом. С одной стороны, это пугало ее — отрывочные сообщения, которые ей удалось собрать, говорили об элях, посетивших храм, крайне скупо, но всегда как о чуждых человеку существах. Несмотря на то, что они всегда были людьми по облику, легенды описывали их как чужаков — иногда возвышая их до уровня богов, иногда опуская до пустой куклы, носителя чужого разума. С другой стороны, разрушение храма воспринималось Аной почти как посягательство на семейную собственность. До сих пор она считала, что храм — дорога Ильи, и она, как его жена, единственный человек, который имеет право влиять на решение мужа. Известие об атаке принесло некоторое облегчение, создав определенность и устранив мучительное противоречие, но само по себе вызывало злость и раздражение: как они смели?!

— Давайте продолжим в более комфортной обстановке, — монарх вновь приглашающе поднял руку. — Нас еще ждет ужин. — Он улыбнулся. — Я понимаю Ваше беспокойство, Илия. И считаю его вполне простительным в данной ситуации, но, полагаю, вы можете не волноваться. Насколько я понял, сестры не собираются вредить вашей семье. Уверен, что и ваша любезная супруга приняла меры, — он с улыбкой посмотрел на напряженную Ану, — иначе ее бы ничто и никто здесь не удержал.

Новый вестовой — такой же молодой, как и предыдущий, — возник на пороге, уставился на Ану, похоже на своего товарища смутился, дождался кивка монарха и затараторил:

— Ваше Величество, охрана докладывает: сестры ушли, фундамент, оставшийся от храма, вроде, не пострадал, у трех домов по краям площади разрушены фасады, раненых нет — все сбежали еще раньше. — Он снова мельком посмотрел на Ану. — Оцепление вокруг площади восстановлено.

Вестовой исчез. Монарх, нахмурившись и забыв про собственное приглашение, замер в раздумье. Ана повернулась к Илье и тихо спросила:

— Ты знал?

— Ну, почти.

Его слова прозвучали едва слышно, но все присутствующие, включая Его Величество, уставились на них. Что-то изменилось. Монарх развернулся и отошел на несколько шагов в сторону. Ас последовал за ним. Остальные вынуждены были ждать. Хмурый Сам, похоже, окончательно растерявшийся — настолько мрачно он выглядел — подошел к Ане и Илье. Сомтанар отвернулся, делая вид, что вся эта история его не касается.

Наконец, Его Величество изволили вернуться. Окончательно стемнело, и мир скукожился до неширокого круга света от магических светильников, парившего в темноте. Огни моста и заблестевшие вдали искры Арракиса обозначили существование иных обитаемых миров. Легкий ветер утих, огней дворца не было видно за высокими парапетами, и Ана подумала, что они напоминают группу заговорщиков, таящихся чужих взглядов.

— Спокойствие Мау после Катастрофы хранит равновесие договора между Орденом и королевством, — неожиданно торжественно заговорил монарх. — Мы намерены последовательно соблюдать это древнее соглашение. Сегодня Старшая сестра недвусмысленно заявила позицию Ордена. Следуя нашим намерениям, я объявляю мой монарший запрет на посещение элем Илией того места, которое он называет храмом, а мы считаем останками храма древних, что бы это ни было на самом деле. Данный запрет будет действовать до тех пор, пока Орден, в лице Старшей сестры, не изменит свою позицию. Если уважаемый эль нарушит данный запрет, то, согласно того же договора, семья Ур потеряет его защиту.

14

Впереди вышагивал знакомый паренек с флагом. Довольно оживленные, несмотря на вечер, улицы Арракиса пустели и затихали, по мере нашего продвижения отзываясь возобновившимися криками и шумом у нас за спиной. Ана шла рядом, цепко держась за меня, — очевидно, ей нравился этот земной обычай ходьбы под руку. Мне казалось, что она немного успокоилась — от нее больше не исходили волны холодного презрения, от которых даже его величество чувствовал себя не вполне уверенно. Утих звон в ушах. Запрет монарха она восприняла с чисто женской ревностью — тот покусился на ее право запрещать что-либо супругу. Я же помалкивал. В голове уже созрел план, но делиться им со скелле в расстроенных чувствах было немного боязно. К тому же, стыдно признаться, но возникшая определенность дарила ощущение предсказуемости и спокойствия — ну вот что поделаешь? Нельзя так нельзя! И хотелось немного насладиться этим чувством.

Сам окончательно запутался: все семейное хозяйство, тщательно охраняемое и окруженное его заботой, не имело никакого отношения к затеям его взбалмошной, но могущественной дочки и непонятного, не укладывающегося в привычные рамки, неуклюжего пришельца — нового родственничка. Мне было немного жаль, но я собирался здорово напрячь главу семьи.

В душе уже шевелился, как зародыш в утробе, новый проект — свет клином не сошелся на вашем храме, Ваше Величество! Храмов на Мау — два! И второй, в отличие от этого в Арракисе, никто не охраняет. Он тихо и мирно покоится себе на дне неглубокого моря, постепенно мелеющего за годы, прошедшие после Катастрофы, там, где когда-то лежал второй континент. Я был совершенно уверен, что творению неведомых творцов этого устройства ничто не грозит. Если уж скелле, с их реально могучей магией, ничего не смогли сделать местной копии храма, то купание в соленой водице точно ему не повредило. Конечно, чтобы добраться до него, придется серьезно подготовиться. Но именно это меня и радовало! Я ужасно соскучился по тому, чему с детства учился — создавать новое, творить устройства и механизмы, которые позволяют человеку, такому слабому и беззащитному, повелевать материей. Желаете летать, как птицы — пожалуйста! Надо опуститься под воду — никаких проблем! Точнее, проблем выше крыши, но они все знакомые и решаемые — были бы ресурсы. И вот тут-то семья Ур мне и пригодится. Да и у бывшего контрабандиста и волосатого мун тоже кое-что найдется в загашнике!

Правда, было еще опасение, что усилия сестер не прошли даром. Мало ли, что показалось охранникам, увидевшим невредимую плиту храма? Может быть, это теперь просто большая скала, навсегда застывшая бесполезным камнем посреди живого города. Проверить это не было никакой возможности, не подставляя Уров, и я, конечно, не собирался этого делать.

Наш сопровождающий выбрал несколько иной маршрут обратно — намеренно или случайно, но мы отклонялись все дальше в сторону реки, огибая храмовую площадь по широкой дуге. Я был не против. Прогулка давала возможность не спеша обдумать сложившуюся ситуацию. Ана, похоже, считала также. Стремление немедленно оказаться рядом с сыном бесследно испарилось, стоило утихнуть неожиданному фейерверку. И причиной такой безмятежности вряд ли был доклад вестового — подозреваю, что в данном случае Ана пользовалась собственными средствами, о которых даже не позаботилась рассказать мне. Я же ориентировался на нее — если уж она спокойна, значит, и мне не о чем волноваться.

Сам вышагивал прямо следом за пареньком, время от времени оглядываясь на нас, но ни о чем не спрашивая. Он прекрасно понимал, что нас всех ждет большой разговор и здесь не время и не место начинать его.

Над закрытой от нас особняками площадью слабо засветился неровный свет. Я остановился. Ана, не ожидавшая этого, отпустила мою руку, развернулась, провожая мой взгляд, затем всмотрелась в мое лицо.

— Ты чего?

— Свет над площадью видишь?

Повернувшееся ко мне через несколько мгновений лицо было напряжено.

— Нет. Что там?

Ушедшие от нас Сам с знаменосцем остановились, краем уха я расслышал короткую фразу, брошенную отцом Аны, но уже не смог ее разобрать — пульсирующий свет мигнул, как будто утихая, разгорелся с новой силой и неожиданно полыхнул голубым.

Меня качнуло, почва под ногами дернулась вырываясь, резкий свет ударил по глазам. Машинально закрыв их рукой, я вдохнул полной грудью прохладный океанский ветер. На возбужденной сетчатке отпечатался песок под ногами, какие-то близкие горы справа, раскинувшаяся до горизонта морская гладь и слабый прибой, лижущий широченную мокрую полосу песка — пляж. Щурясь заслезившимися глазами, я торопливо осмотрелся.

За спиной в некотором отдалении начинались сплошные заросли невысоких серебристых деревьев, переходившие резкой границей в черный, почти черный лес, густо облепивший гряду невысоких гор. Никаких сомнений — это Мау. На скалистом холме, слегка торчащем из черных стен, сверкал белизной уже знакомый шарик — модель храма. Такие мне уже доводилось видеть в своем путешествии в Угол. Слабый ветер, чистое небо с редкими облаками и никакого солнца. Вероятно, раннее утро и берег, на котором я застыл, ошарашенный, обращен на запад, укрывая меня от первых лучей восходящего светила тенью гор. Рядом никого. Голова ясная и чистая. Я не ощущал себя ни спящим, ни бредящим, после пережитого опыта нежданных путешествий был уверен — все это реально. Меня, похоже, снова перекинули — и на этот раз не спросив моего согласия. Хорошо хоть, что по всем признакам я на Мау, а не на Земле или еще неведомо где, и мне не придется по возвращении заново знакомиться со взрослым сыном или постаревшей женой. В груди шевельнулось беспокойство: один раз мне уже довелось потерять семью. Пришлось торопливо давить его — сначала надо разобраться, а эмоции потом.

Развернувшись спиной к океану, я всматривался в заросли неподалеку и длинный пустой пляж, убегавший вдаль за нависающие склоны. Остров, что ли?

Прибой как-то особенно протяжно вздохнул и зашипел, оставляя идеально выглаженный темный песок. Я обернулся и ошалело замер, потрясенный. Возникло полное ощущение, что морская гладь прогнулась широченной неглубокой впадиной, потемнела и так же не торопясь выгнулась пологим бугром непрозрачной воды. Я невольно попятился, ожидая появления из пучины грандиозного монстра, вроде Годзиллы. Что бы ни пряталось под водой — это должно было быть невероятно крупное существо — если, конечно, это вообще живой объект. Но бугор осел, породив длинную волну, далеко выкатившуюся на берег, так что она почти достала моих ног. Показалось, что море слегка закрутилось над неведомым созданием, и минуту спустя все утихло.

Я стоял, застывший соляным столбом, и таращился на пугающую прячущимися под ней монстрами поверхность моря, на которой безразлично перекатывались невысокие гребешки волн. Далекий горизонт сверкал золотистыми звездочками — солнце, видимо, выбралось достаточно высоко, тень острова лежала на воде, притворяясь живым телом, ждущим в засаде беспечного купальщика. Я ждал продолжения, но оно оказалось совсем не тем, на что я уже настроился.

Песок дернулся под ногами, и в глазах резко потемнело. Я не удержался и присел на колено, упершись рукой в землю. Последняя ощутила твердый камень брусчатки, теплый, пахнущий рекой воздух защекотал нос. Зрачки медленно расширились, и стало ясно — я вернулся туда, откуда меня выдернули.

— Илия! — позади раздался знакомый окрик Сама.

Поднявшись, я обернулся и обнаружил лишь темные силуэты — ослепшие глаза еще не успели перестроиться.

— Илья? — это уже голос Аны, и следом быстрое жесткое прикосновение.

— Э, э! Поосторожней там! — отозвался я, борясь с жарким отголоском искусства.

Мгновение спустя меня окружили. Ана вцепилась в мою руку, очевидно, собираясь скорее позволить кому бы то ни было оторвать ее, чем добровольно отпустить меня. Сам навис с другого бока, сопя и едва не рыча. В довершение пара незнакомцев, оттеснив любопытного знаменосца, сунулась вплотную, осветив меня светом магического фонаря.

— Пошли вон, — зашипела скелле, но незнакомцы ничуть не смутились.

— Извините, служба, — буркнул один пониже и, кося глазом на опасную скелле, обратился ко мне, правда, убрав свет: — Куда это вы подевались, уважаемый эль?

— Писать ходил. — Я прекрасно понимал, что ребята просто делают свое дело, но в данный момент был слишком переполнен произошедшим, чтобы вести себя адекватно.

Те переглянулись, но, видимо, сказалось присутствие шипящей скелле, настаивать не стали, еще раз извинились и отошли в сторону. Очевидно, они собрались лично проводить нас до усадьбы. Парнишка-знаменосец, получив негромкую команду, оттаял, подхватил свой инструмент и, оглядываясь на нас, двинулся вперед. Никто ни о чем больше не спрашивал. Ана тащила меня как на буксире, Сам едва не наступал мне на пятки, незнакомцы, вертя головами и оглядываясь, брели по сторонам. Похоже, всеми присутствующими, хотя и по разным причинам, владела одна цель — доставить меня до точки назначения. Я отнюдь был не против. Хотя и посматривал время от времени в сторону храмовой площади, но никакого свечения там больше не видел.

Вопросов стало еще больше. Что самое противное, ответы на них лежали совсем рядом. Что стоило пробраться на площадь и спросить у бесцеремонного храма? Что за хрень? Какого на фиг?!

Планета, казавшаяся такой простой по сравнению с Землей, такой незамысловатой, несмотря на всю эту местную магию, показала зазнавшемуся землянину, большому любителю морских лохов, его место. Мне на мгновение даже стало неуютно, когда я вспомнил, как купался на далеком востоке в ласковых волнах океана. Примитивный юмор помогал мысленно справиться с шоком и возбуждением от произошедшего. Шутка ли, кто-то или что-то, пожелавшее узреть меня, выдернуло мое тело, как репку из грунта, перекинуло неведомо куда, лишь для того, чтобы разочарованно вернуть обратно — зеленый еще!

Голова тем не менее пыталась анализировать произошедшее. Получалось, что сестры вольно или невольно предоставили в распоряжение храма энергию для его фокусов, которой тот и воспользовался. Правда, проделано это было весьма бесцеремонно — мне даже не удосужились объяснить, что происходит. Пожалуй, впервые мое общение с этим устройством неведомых творцов насторожило, если не сказать больше, напугало меня. До сих пор я был уверен, что храм ведет честную игру, оставляя выбор за посетителем — соглашаться на его предложения, взаимодействовать с ним или нет. Он казался мне довольно откровенным, хотя и лишенным чувства юмора. Последняя выходка, если, конечно, он сам не был использован как простой инструмент, пугала своей непредсказуемостью и масштабом. Даже если бы я пожелал, то не смог бы противостоять ей. Меньше всего мне хотелось оказаться в роли игрушки неведомых сил, на фоне которых все мои планы, мечты, привязанности, да и сама жизнь мало чего стоили.

Дальнейшая дорога до усадьбы прошла без приключений. Окружающие дом семьи переулки оказались заполнены патрулями городской стражи. Нас безропотно пропускали, разглядывая с боязливым любопытством. Городские охранники казались мне в тусклом свете магических фонарей похожими друг на друга, как солдатики — широкие лица с характерными индейскими носами, остриженные под горшок черные прямые волосы, смуглая, но не темная кожа. Они жались к стенам, собранные по пять человек, и их лица, казалось, светились в темноте, провожая нашу маленькую процессию как локаторы станций ПВО.

Оказавшись в пределах знакомых стен, Сам преобразился — растерянность, до того прятавшаяся за хмурой молчаливостью, испарилась, и в освещенном дворе дома объявился суровый хозяин семьи, вокруг которого тут же заклубился водоворот людей. Стало ясно, что мы покидаем Арракис, хотя при мне об этом даже речи не заходило. Мне не позволили собрать вещи, притворно указав, что, мол, не мое это дело — найдется кому позаботиться. Но у меня не было никаких сомнений — на самом деле Ана боялась отпустить меня одного даже на несколько мгновений. Надо просто видеть, как она мялась, не в силах оставить меня без своего контроля рядом с отцом. Хотя со стороны это вряд ли кто-либо мог разглядеть — моя скелле выглядела как всегда надменной и отстраненной, и только сполохи искусства, нет-нет да и касающиеся меня своими мягкими крыльями, выдавали ее внутреннее возбуждение.

— Ань, иди. Никуда я не исчезну. Если тебя это успокоит, я даже в сторону площади смотреть не буду.

— Обещаешь? — с надеждой переспросила моя скелле, по-прежнему крепко держа мою руку.

— Обещаю-обещаю. Я хоть и привык уже исчезать без спросу, но люблю это делать по своей воле.

— Расскажешь? — тихий вопрос, сопровождавшийся пристальным взглядом.

— Конечно, — ответил я, замечая, как на это мгновение иссяк поток приказов и распоряжений Сама, очевидно, вслушивающегося в наш разговор.

— Иди уже. Я присмотрю, — угрюмо буркнул он дочери.

Стоило Ане исчезнуть под галереей, как я неожиданно осознал, что природа иногда сильнее наших обещаний — ужасно захотелось посетить сортир. Я завертелся, не зная, что делать. Сам, отвернувшись от очередного вестового, пристально рассматривал меня.

— Чего вертишься?

— В туалет хочу.

— Ты уже был там — хватит.

Я уставился в изумлении на Сама.

— Любезный Сам, меня может держать мое слово жене, но никак не ваше распоряжение! Вы не находите?

— Я нахожу, что за твои выкрутасы отвечать придется семье Ур. Поэтому и ходить в туалет ты будешь тогда, когда это мне захочется.

Если еще несколько мгновений назад я думал дождаться Ану, то теперь просто молча развернулся и двинул к ближайшей башне. День выдался насыщенный, нервы были порядком измотаны, и не только у меня — будем считать, что этим можно оправдать странное заявление Сама. Однако мой внутренний мирок порядком штормило: это чучело мало того что трижды пыталось меня убить, едва не подставило все дело в Углу, так еще и теперь смеет мне приказывать! Да еще и в делах, которые его точно не касаются! Вероятно, отойти в сторону было хорошей идеей в любом случае. Так и подмывало приложить главу семейства небольшим разрядом, чтобы у него волосы на голове дыбом встали! Говорят, что шоковая электротерапия была вполне легальным средством в психиатрических лечебницах еще век назад. Этой чернозадой образине совсем не помешало бы поправить немного сдвинувшийся набекрень мозг!

Из дверного проема мне навстречу вышел один из матросов — я узнал его — он остановился на мгновение, пропуская, и вдруг неожиданно скакнул горным козлом в сторону. Странное движение оборвало сосредоточенное планирование предстоящего лечения главы семейства, и я остановился, в удивлении разглядывая матроса. Тот замер с испуганным выражением на лице, уставившись на меня и быстро озираясь в сторону двора, как будто ища поддержки.

— Чего? — озадаченно поинтересовался я.

— Я просто в туалет ходил, — неожиданно ответил растерянный матрос.

— Молодец, — согласился я. — А чего скакал?

— Так, вы…

Я всмотрелся в матроса — тот, уже успокоившись, наставил палец мне в лицо, потом прерывисто глубоко вздохнул и внезапно заявил:

— Извините!

Это «извините» окончательно вывело меня из себя.

— Какого хрена! За что ты извиняешься?! И чего прыгаешь тут как ошпаренный?! Я что тебе, скелле?!

— Вы эль, — спокойно и твердо объявил он, вероятно, считая ответ исчерпывающим.

— Ага, ясно. Ну, я бы тоже испугался, если б, выйдя из сортира, столкнулся с инопланетянином, — пробормотал я, успокаиваясь, и отправился по своим делам, раздумывая, что вряд ли этот матрос еще год назад вообще знал такое слово — «эль».

Не успел я расположиться, как мягкое, но неуступчивое полотнище искусства мазнуло по лицу — ясно, Ана вернулась. Знакомый жар нагрел голову и быстрой волной пробежал по телу. Тут же всплывшая в голове аналогия с самоваром заставила хихикнуть, и немного погодя я выбрался во двор, уже совершенно успокоившись и в прекрасном расположении духа. Шальная энергия бродила по телу, требуя выхода, но я, понимая состояние людей вокруг, сдерживался, потихоньку нагревая камни под ногами и жалея о неиспользованной возможности проверить ее действие на выгребной яме.

Ана, застывшая рядом с отцом, впилась недоверчивым взглядом в мое лицо, минуту выискивала там что-то, пока я приближался, и неожиданно, так что, кажется, напугала охранников, мявшихся неподалеку на страже ворот, засмеялась. Мрачный Сам дернул лицом, на мгновение оно исказилось в непонятной гримасе, чтобы спустя еще миг засверкать белоснежной улыбкой. От нее, как от факела, расползлись новые улыбки по лицам до того наряженных людей, собравшихся во дворе. Я счастливо растянул рот до ушей — прорвемся!

15

От тазика со смолой слегка пахло ацетоном. Рядом в большой матрице сохли отлитые заготовки под остекление самолета. Обширный навес, который соорудили по моей просьбе, пришлось загородить со всех сторон, превратив в натуральный сарай. От этого внутри стало душно, зато я окончательно избавился от пыли, вечно задуваемой постоянным ветром с океана на мои отливки.

Убедившись, что смола достаточно схватилась и уже не сползет неровным наростом к центру выгнутой формы, я с удовольствием вышел под теплый ветер, показавшийся после духоты помещения приятной прохладой. Оглядевшись по сторонам, я, грешно сказать, облегченно выдохнул, убедившись, что нянька утащила наконец-то в дом сына для обязательных процедур — еды и сна. Парень категорически отказывался гулять где бы то ни было, кроме тех мест, где в данный момент я работал. Однажды нянька — к слову, неслабая скелле — не нашла ничего лучше, чем позволить маленькому сорванцу играться со вполне себе исправным шокером. Мне чудом удалось заметить это, когда едва начавший говорить будущий великий механик Мау пытался дернуть за спуск, привлеченный шевелением маховика под корпусом. С тем пор под навес могли заходить только я или Ана, что породило поток возмущения наследника Уров, от которого реально можно было сойти с ума.

Сейчас в обширном дворе царила тишина, если не считать уже привычного ветра. Суров не было видно, и я, нисколько не сомневаясь, что любое мое перемещение сопровождается любопытными взглядами, направился в любимое место — беседку над кручей. Надо было немножко подумать, разорвать на полчаса вереницу дел и забот, затягивавших своей неявной логикой все свободное время в глубокую воронку. Я уже не раз думал, что настоящий мыслитель должен быть записным бездельником — лучше всего аристократом, лишенным от рождения бесконечной череды нужд и обильно снабженным свободным временем.

Океан и ветер. Редкие облака под синим небом. Если не оборачиваться назад, то разве что отсутствие птиц могло намекнуть на то, что я не на Земле. Вода, даже при меньшей силе тяжести, ведет себя необыкновенно похоже на то же вещество на моей далекой родине. Длинные пологие валы накатывали на обрывистый берег, окаймленный понизу непроходимым каменистым пляжем. На полпути к горизонту ползло какое-то судно, направляясь на север.

Разговор с Самом оказался тяжелым и закончился совсем не тем, на что я рассчитывал.

— Я в ответе за благополучие семьи, — твердил набычившийся главный Ур. — Я не могу тратить ее ресурсы на проекты, которые не только не принесут ей никакой выгоды, но и могут оказаться опасными для самого ее существования. В разумных пределах каждый член нашей семьи волен распоряжаться ее средствами для удовлетворения своих нужд и потребностей. Но! — Сам поднял открытую ладонь вверх. — В разумных пределах! Никто, даже я, не может тратить эти ресурсы в ущерб остальным! Ты же, Илия, — Сам так и не научился или не захотел учиться правильно произносить мое имя, — требуешь слишком многого. Я уже не говорю о цели этих расходов!

Разумность пределов, надо думать, определял именно он, Сам. С целью тоже не задалось. Ана больше не пыталась запретить мне искать встречи с храмом. Но она всячески при этом демонстрировала свое неодобрение, мягко сказано, моей страсти. Шок от странного путешествия в тот вечер уже улегся. С моей точки зрения, ничего необратимого не произошло, а объяснения, я был уверен, ждали меня в храме. Для Аны же произошедшее послужило еще одним наглядным подтверждением опасности и непредсказуемости контактов с наследием древних. Природная скелле, привыкшая, что ее воля — высший закон на этой планете, никак не могла смириться с существованием совсем рядом чего-то, настолько огромного и могучего, что все ее способности не могли никак повлиять на это нечто.

Я же не мог, со своей стороны, отказаться от начатого. Более того, именно масштабы неизвестного притягивали меня как магнит. Признавая очевидные риски, я никак не мог соотнести их с потенциальными возможностями. Они казались мне несоизмеримыми. С моей точки зрения, той, которая была выращена поколениями моих земных предков, жизнь одного человека не самая высокая цена, которую видела моя родина, и за меньшее. Конечно, если это ваша жизнь стоит на кону, вы сто раз подумаете, прежде чем решиться на риск, но тут, по крайней мере, пока и речи не шло о моем физическом существовании, если я, конечно, правильно понял храм при нашем кратком и пока единственном свидании.

В результате я мог рассчитывать на исполнение моего почти любого каприза, лишь бы не ныл о путешествии к далекой затонувшей копии храма в Арракисе — чем я и начал пользоваться. Ана обрадовалась, обнаружив, что мои усилия сосредоточились на восстановлении самолета. Негласно легализованное транспортное средство занимало в ее планах центральное место. Я помалкивал, не желая сживаться с ролью штатного водителя ее высочества. Супруга же в непривычной для нее оживленной манере фантазировала, как быстрая птица позволит ей попасть и туда и сюда, назло заносчивым сестрам, устроившим моей скелле молчаливую обструкцию. Но пока ремонт затягивался по причине отсутствия необходимых материалов и инструмента, деятельная натура Аны не выдержала ожидания, и она убыла по делам на папиной яхте, оставив малыша с нянькой и игрушками, а персонального пилота — с сараем, полным разобранных деталей летательного аппарата.

Подаренный Его Величеством скел за прошедшее время восстановился и теперь едва заметно светился, приколотый к лямке любимого комбинезона моей повелительницы. Это не было яркое свечение фонарика — свет скела оставлял впечатление легкого зеленоватого отблеска фосфора — яркого в темноте и почти незаметного на солнце, хотя даже там глаз невольно притягивался к бронзовой безделушке.

Я наслаждался одиночеством, тишиной, полной шума ветра и далекого прибоя, теплым светом солнца и временной беззаботностью — смола сохла очень медленно, не меньше трех суток, и у меня бездна времени, чтобы обдумать свои планы.

А их у меня было множество. Кроме очевидного желания добраться до храма, мной владела еще одна мысль. Рука привычно гладила жадно впитывающий солнце земной планшет, до сих пор безотказно служивший мне. Я скучал. Сказать больше, я тосковал по Земле. Наверное, будь моя профессия попроще, мне было бы легче прижиться в новой цивилизации, но я инженер. И очень скоро мне стало очевидно, что без Земли, точнее, без ее материальной культуры, я неполноценен. Огромная удача, что сок местного растения оказался по своим качествам похож на полимерные смолы, продававшиеся на моей родине в любом хозяйственном магазине. Вот только для того, чтобы получить его в необходимом количестве и должного качества, мне пришлось ждать больше десяти дней, потратив на это огромные деньги — как ворчливо заметил вечно хмурый Сам. На Земле я бы вообще с ним не связывался, просто заказав нужное остекление и получив его с доставкой дня через три. Уже готовое, а не в виде бочки мутноватой жидкости. И так во всем! Миллионы людей каждый день трудились, изобретали, строили, поддерживая воспроизводство земной технической культуры. Все вместе мы были одним целым — одним могучим организмом, способным творить настоящие чудеса! Для того чтобы сделать прочностной расчет, не надо было быть узким специалистом в этой области — достаточно использовать программу, которую создали другие. Я видел на Земле людей, которые строили турбореактивные двигатели, очевидно, не имея даже базового образования в газодинамике! Будь у меня связь с моей родиной, плюс местные особенности, условно называемые мною магией, я бы развернулся по полной! Я ни на секунду не сомневался, что Земля быстро раскусила бы «новую физику» древних, и Мау, с ее уникальным климатом, очень может быть, превратилась бы в популярный у землян курорт. «Дорогая, я в командировку, на три дня! Я быстро — вернусь через десять лет». — «Ничего страшного! Мне тоже пора отдохнуть! Полечу на Мау — как раз через десять лет и месяц буду здесь». — «До встречи, дорогая! Хорошего отдыха»!

Мне нужна Земля. Пусть при самом удачном стечении обстоятельств ее ответ будет здесь через десяток лет! Я дождусь. Если не я, то другие. Я задумал отправить на Землю посылку, пользуясь сохранившимся функционалом древних с их «Дорогой домой». И сейчас в вынужденных перерывах, ожидая нужные мне материалы, я писал — писал послание для землян, для Михаила, если он еще будет жив. Кроме массы всевозможных образцов местной биоты, которые я заботливо собирал, шляясь по окрестностям, я приготовлю еще и описание моих приключений здесь, которое я начал набирать в планшете. Все вместе я запаяю в стеклянные емкости, сопровожу соответствующим текстом, приложу маяк и отправлю домой. Конечно, оптимально было бы добавить ко всему этому еще и аборигена, соответственно подготовленного, но пока кандидатов не было. Хотя честно признаться, я еще никому кроме Аны о моей задумке и не говорил. Она же отнеслась довольно равнодушно — чем бы дитя не тешилось, лишь бы не храмом.

Сзади раздались далекие крики. Я оглянулся — пара девушек, Суров, перекликались на лестнице, ведущей вниз к причалам. Меня они не видели, и это было именно то, что я сейчас искал. Солнце начало напекать лысую голову, и я неторопливо сместился, прячась в тени.

Как бы там ни было — я улечу. Сначала я должен вернуться на мою любимую скалу — к запасам инструментов, материалов и нехитрым станочкам. В секретной расселине таился рюкзак, набитый изрядным количеством денег — память о полете на восток. Он должен сыграть важную роль в моей самостоятельности — было ясно, что оставаясь под крылом Уров, как бы тихо и спокойно здесь ни было, я никогда не сделаю то, что задумал. Более того, судя по намекам Сама, мне уже готовили роль в сложной семейной иерархии. Стоит мне в это впутаться, и моя жизнь окажется расписана на много лет вперед — сытая и благополучная, полная власти и сложных интриг. Думаю, большинство людей мечтают именно о такой участи, и возможно, я сам был таким, пока не вляпался в Мау, но теперь, когда мне выпало прикоснуться к настоящей тайне, — я обречен. Что мне положение мужа могучей скелле, когда у меня есть шанс поговорить с богами?! А у меня к ним много вопросов!

Ветер донес отголосок как будто детского крика, я подобрался, прислушался, но больше ничего. Послышалось. Далекая посудина окончательно скрылась за утесами, оставив океан пустым наедине с небом, понемногу наполняющимся облаками. Пятна их теней разбросались по сверкающему на солнце полотну воды кошачьим узором. Земля не отпускала — я вспомнил кошек, мысль скакнула к Ваське, нашему коту, голову заполнили воспоминания о земной жизни, о жене, дочери, привычных заботах. Позади лежит чужая планета, моя жена могущественная волшебница, мой сын наследник древнего рода, за ним охотится самая могущественная организация на планете, в глубине океана таится неведомый монстр, за горизонтом ждет затопленный храм инопланетян, а я едва не плачу, вспоминая рыжий комок шерсти, так любивший забираться ко мне под одеяло и сопеть там от счастья, намертво прикалывая своего хозяина к постели в гнутой нелепой позе.

Ана. Когда-то она была маленькой непослушной девочкой. Все изменил предсказуемый дар. Ее психику, ее тело, ее душу ломали долгие годы, вгоняя в жесткие противоестественные рамки, чтобы однажды она могла стать настоящей скелле. Но девочка не погибла, не сломалась — она лишь испуганно спряталась, забившись в далекий угол сознания и глядя оттуда испуганными глазами на ужас суровых тренировок. Там бы она и осталась, постепенно тускнея со временем, до самой смерти, но ей повезло — она встретила инопланетянина, для которого все ограничения и строгие рефлексы, навязанные муштрой, не имели значения. Магия не убивала его случайным шевелением стихии. Маленькая девочка, превратившаяся в красивую девушку, могла расслабиться и стать тем, кем было назначено ей земной природой, женщиной. Казалось бы — счастливый финал! Но годы, проведенные в интернате, никуда не исчезли. Скелле осталась скелле, лишь наедине со мной иногда превращаясь в выросшую копию озорной девчонки. Вот и сейчас — она уехала. Уехала, несмотря на карапуза, жаждущего ее любви и ласки. Конечно, все женщины так делают — жизнь не заканчивается с рождением ребенка. Но я чувствовал разницу. Я ощущал ту борьбу, которую вело между собой ее тело и ее изломанная тренировками душа. Я уже понимал, что скелле — это навсегда. Не сказать, что это меня трогало. Но внутренне мне часто хотелось ей ответить, когда я слышал упреки в недостаточной ответственности, что я инженер. И это тоже не переделаешь! Там, где поэт видит любовь, купец — выгоду, а воин — страсть, я умел видеть работу гормональной системы, наложенную на объективные материальные и социальные элементы человеческой культуры. Я даже мою тоску по коту мог объяснить холодными научными фразами. Правда, оттого, что я понимал механизм, я не переставал быть человеком. И как человек, я не мог не сунуть свой любопытный нос туда, где все густо намазано тайной и загадками!

Я отвернулся от океана. Но небо никуда не делось, наливаясь синевой позади. Я принял решение — улетаю. Конечно, я вернусь, и не раз. Но мой настоящий путь незримо ведет меня в неизвестность. И если не пройти по нему, то никогда и не узнаешь — куда. Порыв ветра толкнул меня в спину, подбивая отброшенный капюшон. Я поправил непослушную одежду, но это не помогло — ветер опять толкнул меня. Ладно! Пойду посмотрю, как там сохнет остекление.

Послесловие

Привычно гудит под набегающим потоком воздуха обшивка. Проносится бесконечным ковром разноцветный лес внизу, изредка прерываясь извивами поблескивающих рек и ручьев. Облака над головой совсем рядом и уже окончательно скрыли солнце — Облачный край все ближе. Туманные отростки иногда лижут корпус самолета, но тот пролетает мимо безразличной серебристой каплей. Еще немного, пара часов полета, и лесная равнина вспучится, взбугрится невысокими холмами, окружавшими скалистую границу страны орешка.

Почти два дня в полете, пусть и с посадками и с ночевкой. Но два дня сидения в не самом удобном кресле — это тяжело. Стыдно признаться, но я наслаждался этим. Ни тебе телефонов, звонков, встреч, разговоров — только полет, гул ветра, приборы и земная музыка из планшета. Я как будто вырвался на свободу! Наверное, то же самое испытывают птицы, покидая клетку.

Храм на груди утонувшего континента остался далеко на западе за сверкающим океаном, но я уверен, что с каждым часом он все ближе и ближе — планета ведь круглая.

Ана так и не вернулась. Ждать ее, бесконечно испытывая возродившийся самолет, было тягостно. Кроме того, я немного побаивался, что вернувшаяся супруга, тайно влюбленная в мой летающий сарай, тут же найдет ему применение, и я, не успев дернуться, сразу же попаду в новые силки — доверенного извозчика. Что-то в глубине души не желало смиряться с моим своеволием, червоточина совести ныла и дергала, пока я не объявил о своем решении Саму. Его спокойная, я бы даже сказал уважительная, реакция сразу же успокоила.

— Тебе лучше видно, Илия. Лети, не жди. Ана никогда не делится своими планами — я понятия не имею, когда она вернется. Лети. Я сообщу ей, как увижу.

Благословение главы семейства Ур дорого стоило, и я поспешил им воспользоваться. Как результат — вот она, свобода! Давно я не испытывал такого спокойствия, давно я не наслаждался дорогой, которую сам выбрал!

Облачность постепенно понижалась — точнее, плавно поднимался к ней снизу кучерявый ковер леса. Далеко впереди все смешивалось в сероватой мгле, и было ясно — там идет дождь. Рассмотреть в такую погоду скалистый рифт, ограждавший плато Облачного края от долины, будет трудновато. Хорошо бы не врезаться в какую-нибудь одинокую скалу, торчащую из него. С другой стороны, мой путь как раз и ведет меня к такому обломанному зубу — осколку былого величия. Найти бы его без долгого блуждания вдоль обрыва!

Сероватая пелена правее моего курса внезапно озарилась. Где-то очень далеко, среди струй дождя и туманного сумрака взорвалось ярким электрическим светом что-то очень большое. Мгновения я таращился на угасающий отсвет, пока волна беспокойного напряжения не поднялась из-под желудка. Очень похоже, что вспышка разразилась именно там, где и должно было быть мое, заждавшееся хозяина, убежище!

Я нервно оглянулся, проверяя — тяжелая железяка метателя лежала, крепко спеленутая, в хвосте самолета. Направив нос летающей машины прямо на место, где бесследно растворилось в летающей влаге яркое пятно, я, отметив курс, стал искать поляну снизу — прежде чем лезть в гущу неизвестного, лучше заранее подготовиться. Беспокойная волна отступала, оставляя после себя сухую злость: что же эта планета никак не успокоится?! Достала до самых печенок! Ну ладно! Не хочешь по-хорошему? Так и быть! Будет тебе по полной программе! И храм тебе будет! И эль будет модифицированный! Все будет!

Конец

Content

Евгений Южин
Инженер. Часть 5. Феникс

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Послесловие