Вячеслав Тюев

Голос из толпы дневниковые записи

ОТ АВТОРА

В 1989 году, уйдя на пенсию, я начал составлять и составил-таки свою родословную, используя архивные и книжные сведения, в том числе второй половины XIX века.

Ствол родословного древа образуют Сорокины, которые были рыбаками. Я даже разузнал адрес их дома, где они жили почти полтора века назад (рядом с Обуховским заводом). Скорее всего, они происходили из крепостных крестьян, которых завезли на берега Невы петровские вельможи, построившие на этих берегах свои дачи.

Подзаработав на продаже рыбы, прадед в 80‐х годах XIX века из далекой городской окраины перебрался поближе к центру столицы – построил большой, в два этажа деревянный дом на берегу Обводного канала, там, где он впадает в Неву и где, только на противоположной стороне канала, возвышается знаменитая Александро-Невская лавра. В этом же доме (в архивах я нашел даже его чертеж) открыл мелочную лавку.

Одна из дочерей Сорокина стала моей бабушкой (соответственно, ее дочь – моей матерью). Она вышла замуж за рабочего-чугунолитейщика некогда знаменитого Семянниковского завода. Впрочем, это был не совсем простой рабочий. Семья Терещатовых приехала из Тверской губернии в Петербург (муж с женой и четверо детей) в конце XIX века. Когда отец семейства умер, его старшего сына, Федора, поместили в привилегированное училище имени цесаревича Николая, созданное по инициативе и при участии царской семьи[1]. Естественно, богатых спонсоров у такого училища было не счесть.

Однако после окончания училища Федор, видимо ради семьи, был вынужден выбрать одну из самых тяжелых, но зато высокооплачиваемых рабочих специальностей – формовщика чугунного литья. Женился он на дочери домовладельца и лавочника, а одна его сестра вышла замуж тоже за домовладельца, вторая – за инженера, дворянина.

В конце концов Ф. В. Терещатов, мой дед, вырос в классного профессионала. В 20‐х годах стал героем труда (тогда еще не социалистического). В Публичке[2] хранится книга очерков о заводе (Невском машиностроительном им. Ленина)[3]. Так в ней один из портретов на всю страницу – деда. И это несмотря на то, что дед тогда уже не был рабочим. Был мастером, так сказать, мастером-выдвиженцем из рабочих.

Но истинно геройское свое деяние он совершил гораздо раньше. В первые послереволюционные страшные годы умерли голодной смертью два брата Сорокины, владельцы дома и лавки, и их семьи. У Федора Васильевича было четверо несовершеннолетних детей. А Невский завод стоял, не было работы. Делали гробы для своих умерших родственников (в архиве советских времен я нашел прошение рабочих, обращенное к директору завода, разрешить им делать гробы для умерших членов их семейств). Что ждало мою мать, ее двух сестер и брата? Директор завода позвонил на Адмиралтейский судостроительный: «Пропадает специалист высочайшего класса!» И судостроители согласились его принять.

Чтобы от Лавры добраться до судоверфи, требовалось из одного конца города пройти или проехать в другой его конец. А какой транспорт был в те суровые годы? И часто ли ходил? И не полз ли по-черепашьи? А человек-то рабочий, возвращается на домашний ночлег с большого устатка.

Между прочим, я еще ни слова не сказал о матери, Клавдии Федоровне. С точки зрения анкетных данных ее биография довольно скудна. Родившись в 1903 году в среде лавочников, она почти всю свою жизнь пробыла домашней хозяйкой.

А теперь представьте себе небольшой жилой массив напротив Лавры из двухэтажных деревянных домов (в блокаду их разобрали на дрова для обогрева ленинградцев, страдавших не только от голода, но и от зимних холодов). Обитатели массива называли его Бассейкой – из‐за вырытого в этом месте канала – бассейна, когда-то предназначавшегося для хранения плотов из бревен.

Так вот, мать, единственная из всех женщин Бассейки, зимой щеголяла в дорогущем котиковом пальто. Как и я был единственным среди тамошней ребятни, кто раскатывал по дощатым настилам вместо тротуаров на новеньком легком и быстром самокате, купленном в ДЛТ[4], что рядом с Зимним дворцом, тогда как мои приятели громыхали по доскам самокатами, сколоченными из досок же, и с колесами из шарикоподшипников.

Источником всего этого благоденствия являлся мой отец, Иван Александрович Тюев.

Если у матери лишь предки были крестьянами, то отец был крестьянином коренным, родился в 1903 году в небольшой деревушке Вешки, затерянной в малодоступных, топких лесах Новгородчины (кажется, она до сих пор существует, но уже в новом качестве, как дачное место для горожан). Не представляю, как и где отец окончил школу, как появился в Ленинграде и поступил в институт (я родился 9 октября 1931 года, когда он, судя по всему, был студентом), как окончил его в середине 30‐х годов. Причем окончил блестяще. Его дипломную работу преобразовали в учебное пособие для студентов, а самого отца направили на работу в Москву, в знаменитую Академию им. Жуковского[5]. Академия дала двухкомнатную квартиру в тушинских новостройках.

Однако мать заскучала по своим многочисленным питерским родственникам, и семья через год иль полтора вернулась на Бассейку, в свою старую квартиру. И мы с матерью вновь стали проводить каждое лето в Вешках. Там у родной сестры отца был огромный двухэтажный дом, в котором она жила с дочерью. Младший брат отца, не желая колхозничать, в 30‐х годах вместе с семьей тоже уехал из Вешек, но не в Ленинград, а в пригородную Поповку, где возвел опять же двухэтажный дом с цветными стеклами на веранде и с крышей выше яблонь. У него было два сына, но все равно трудно поверить, что втроем можно было соорудить такое чудо, не имея лишней копейки в кармане.

Во время войны Центральное конструкторское бюро военного судостроения, где работал отец, было эвакуировано в г. Горький. По возвращении в Ленинград его разместили во дворце Строгановых на Невском проспекте, сейчас там филиал Эрмитажа.

Отец был старшим группы инженеров. Более высокая должность беспартийному не доверялась. На вопрос, почему он не в партии, отец отвечал уклончиво, намеком, что, мол, его могли бы счесть сыном кулака и, чего доброго, еще и выгнать с работы.

Но существовала, по-моему, и другая причина. У отца в 30‐е годы был приятель из числа сослуживцев. Тот часто заглядывал к нам на Бассейку. Однажды пришел с дождя и развесил свой мокрый плащ на спинке стула, на котором сидел. На полу образовалась лужица, я подошел к нему (а было мне лет пять, не больше) и сделал ему замечание: дескать, мама не любит, когда в комнате разводят грязь. Смущенный гость быстренько покинул квартиру. А когда появился снова, преподнес мне замечательный подарок: морской бой с различного типа военными корабликами, вылитыми из свинца.

Однако вскоре он совсем перестал ходить к нам. И я еще долго приставал к отцу: когда же, наконец, придет этот замечательный дядя. Но он так никогда и не пришел. Отец же хмуро отмалчивался. Прошло более десяти лет, а я иногда все еще играл в морской бой со своим одногодком, соседом по коммунальной квартире.

Лишь много позже я понял, почему внезапно исчез отцов приятель. В памяти встали кое-какие слова из разговоров, которые вели на Бассейке он и отец: о предательстве властей, решивших разрезать на металлолом еще вполне боеспособные линкоры… Отец, выходит, извлек для себя урок из случившегося на всю жизнь, а именно: ни при каких условиях не совать нос в партию.

В свободные часы отец читал исторические романы вслух. Для меня, дошколенка. Помню, например, роман про Чингисхана[6]. Понимал ли я то, что слышал? Не помню, не знаю. Но слушал все же внимательно, хотя, конечно, это нельзя было сравнить с чтением вслух, скажем, сказки про волшебника из Изумрудного города[7].

Все это на первых порах кончилось тем, что в 4–5‐м классах, будучи в г. Горьком, я поменял свою книгу «Пятнадцатилетний капитан»[8] на социально-политический роман армянского классика «Хаос»[9] – настолько им увлекся. Наверное, нет ничего страшного в преждевременном забегании вперед. Видимо, это принесло мне некоторую пользу. Я стал рано учиться размышлять. Сначала о прочитанном, потом об услышанном и увиденном. Не обладая быстротой и глубиной мысли, такими, как хотелось бы, я научился путем длительных размышлений доходить до неожиданных умозаключений.

А в дальнейшем, начиная с класса седьмого, я вместо обычных домашних сочинений стал писать маленькие рассказы, скорее сочинять их жалкое подобие. Учительница литературы поведала об этом другим учителям, и на меня стали оглядываться.

В восьмом классе я решил окончательно: попытаюсь стать писателем! И чтобы начать учиться писать по-настоящему, на уровне художественной литературы, начал вести дневник. Стал постоянно ходить с карандашом и блокнотом.

Но не только это побудило взяться за перо. 1946 год, первый послевоенный, был очень тяжкий, голодный. В школьных столовых первоклашки, случалось, просили хоть какой-нибудь съедобный кусочек у старшеклассников. Наша семья бедствовала. «Какой зеленый стал», – говорила мать. Школа выделила «зеленому» УДП – усиленное дополнительное питание. Однажды на обед дали ножку курицы. Я впился в нее зубами и опомнился только тогда, когда увидел в руках мелкий остаток куриной косточки. Я косточку съел, сам того не заметив. Или: раздается звонок в дверь квартиры. Входит немец из военнопленных. В руках – свистулька, самоделка. Проходит на кухню, свистит, кладет свистульку на стол и произносит умоляюще: «Клеба». Но присматривается к «зеленому», оставляет свистульку на столе и тихо уходит. Или: вдоль всего моста через Фонтанку, того, что с конями Клодта, сидят на жгуче холодном ветру в ряд, плечом к плечу, безногие и безрукие дети, просят милостыню. И я все время хожу мимо них в шахматный клуб Дворца пионеров. Или: стоим с матерью часами в коммерческую столовую за тарелкой каши (дорого, но зато без продуктовых карточек), и такие истории от людей слышишь… В частности, записал рассказ бывшего солдата, побывавшего в плену у немцев. Его освободили американцы. И он возил на джипе их офицера. В общем, порассказал, какие американцы вояки. Пешком не ходят. Ездят только на автомобилях. Штурмом городов не берут. Предлагают неприятельскому гарнизону сразу сдаться. А если фриц не сдается, вызывают авиацию, выжидают, когда та сделает свое дело, и въезжают в город без единого выстрела. Вроде бы они и сейчас точно так же воюют.

В середине девятого класса, когда жизнь немного полегчала, я отложил дневник в сторону. Впечатляющих событий стало гораздо меньше.

В 1949 году поступил на филфак. И еще до первых занятий влюбился. На общем собрании абитуриентов. Сидел за ее спиной и положил в оттопырившийся кармашек ее кофточки записку с признанием в любви.

Вскоре – и чуть ли не на целых два года – эта записка превратилась в дневники, в особо толстые, специально купленные для этой цели тетради. Я и маялся любовью, изнывал от любви и в то же самое время в своих дневниковых записях стал изучать себя как человека, анализировать свои чувства и мысли, причем крайне честно, не скрывая от бумаги любые свои чувства, побуждения, какими бы плохими они ни представлялись, – все это должно было пригодиться в моей будущей писательской деятельности.

И вот тут-то, семьдесят лет назад, в описание страданий молодого Вертера я начал постепенно вкрапливать записи и о событиях, так сказать, общественного характера, как это было в мои школьные годы. И таких записей становилось все больше…

Делая записи, я более всего старался быть точным и правдивым. Всегда носил с собой наготове авторучку, карандаши, бумагу, чтобы после интересного события или беседы, найдя укромное местечко, записать главные детали, главные мысли своих временных героев и тем самым держать свободными мозги и память, если вдруг опять возникнет что-то любопытное. Дневниковые записи – это, по сути, моя копилка чужих мыслей, а укромные места – библиотека филфака, например. Последним таким местом (к концу дня) была скамья в трамвае.

Впоследствии, когда весной 1989 года я вышел на пенсию и вновь обратился к своему стародавнему письменному творчеству, надоумился отделить одни записи от других: перестучал на машинке пальцами правой руки сначала записи любовные, потом, отдельно, все остальные. Поскольку первых было намного больше, сохранил за ними даты их написания, а в отношении вторых, которые состояли подчас из двух-трех предложений, указывать дни и месяцы счел не всегда нужным.

ЧАСТЬ I

1951–1954 ГОДЫ

В эти годы я был студентом отделения славянского перевода филологического факультета Ленинградского университета и от случая к случаю, вперемешку с описанием двух своих любовных увлечений, заносил на бумагу то из увиденного и услышанного в общении с людьми, что так или иначе затрагивало душу. Это же касалось и разного рода событий, участником или свидетелем которых я был. На первых порах под мое перо без разбора попадало все – и светлое, и темное, дурное. Но постепенно темного становилось все больше. Сначала по причине чисто психологической, субъективной – на светлом темное заметнее. Потом появились причины более глубокие, объективные.

1951 ГОД

3 февраля. Сидел дома до 6 часов вечера. Потом поехал в Центральный шахматный клуб им. Чигорина. Играл легкие партии.

Казалось, так спокойно и пройдет этот день. Так же спокойно, бесцельно, как почти все дни каникул. Но у меня украли калоши.

Незадолго до этого, наигравшись, я спустился из турнирного зала в гардероб. Взяв пальто и калоши, вдруг вспомнил, что оставил членский билет наверху у Григорьева.

Вместе со мной одевался Витоль, шахматный мой приятель еще со школы.

Сняв уже было надетые калоши и попросив Витоля присмотреть за ними, я вернулся в турнирный зал. Был там минут пять. Спускаюсь вниз в гардероб: ни Витоля, ни калош. Побегал по вестибюлю. Но не очень обеспокоился. Надел, думаю, Витоль.

На остановке встречаю Витоля и гляжу на его ноги. Калош на них нет. Спрашиваю: где калоши? Он смеется, но дает честное слово, что не брал. Тут настроение мое упало. Вернулись с Витолем в гардероб, постояли, пока все не ушли. Гардеробщик видел, как кто-то надевал мои калоши. Теперь стало ясно: украли (хотя до этого я еще надеялся, что Витоль спрятал их здесь, в гардеробе).

По дороге на трамвай я удивлялся: украли калоши – и где? – в Центральном шахматном клубе! В то же время меня одолевала злость. Думалось, встреться мне тот, что обидел меня, я б его хорошенько вздул. Надо же! Благодушное настроение было у человека, а тут, нате вам, испортить его из‐за сорока рублей.

Было около двенадцати часов. Еще неприятность: дома буду в полпервого ночи – уже одно это вызовет недовольство родителей. Да еще без калош. Папе к тому же рано вставать на работу… И то, что время позднее, и то, что на ногах нет калош, действует угнетающе. Обычно, когда первый раз идешь без калош (после того как привык в них ходить), чувствуешь определенное облегчение – ногам свободно. Сейчас я этого не чувствую, наоборот, чувствую, что без калош я будто не в своей тарелке, будто чего-то мне не хватает. Наверное, это «свобода» ног не давала мне покоя и все напоминала, что калоши украли. И эта же «свобода» усиливала ощущение холода.

Витоль успокаивает. Но делает это так, словно насмехается над моим убитым видом. Взгляд у него смеющийся, слова тоже:

– Вещь, конечно, потерять обиднее, чем деньги…

Уже в трамвае он пошутил и так удачно, что я рассмеялся вместе с ним:

– Сейчас Вячик думает, что я вытащу калоши из кармана: на вот, мол, не оставляй больше.

Дома появился в половине первого. Пропажа калош воспринялась родителями довольно спокойно. И не упрекали за поздний приход. Настроение, конечно, повысилось, и, уже умываясь, я вспомнил, что сегодня суббота, вернее уже воскресенье, и что завтра отцу не надо на работу, и что зря я беспокоился о позднем своем возвращении домой.

13‐е, вторник. В воздухе пахнет войной. Все разговоры только об этом. К чему учиться, к чему заниматься шахматами, если война все порушит. Один из группы журналистики сказал вполне серьезно: «Я, вероятно, успею закончить университет еще до войны, а потом буду военным корреспондентом».

17‐е, суббота. Завтра выборы. На Кировском заводе от РСФСР выдвигают Сталина. Город украшен как в самые большие праздники. Горят, сияют тысячи огней. Помещение шахматного клуба занято под выборы.

22‐е, четверг. На комсомольском собрании курса выступил Алиев. Что-то говорил быстро-быстро, было не разобрать. Но зато все поняли, когда он сказал, что в комсомольском бюро не работают, а «поют, как холостыми патронами стреляют». Зал засмеялся, зааплодировал.

25‐е, воскресенье. Сегодня общефакультетский вечер. Мы, сербская группа, получили задание проверять билеты при входе.

По дороге на вечер замечаю: идет мамаша с сыном лет пяти, а то и меньше. Слышу, как она говорит пузану: «Пушкина все любят, не только один ты…» А ведь клоп!

Еду в трамвае, гляжу на грудного ребенка, завернутого в одеяло. Он на кого-то вылупил глазенки – на того, кто стоит сзади меня (да и так его держала мамаша, что он мог в одном направлении смотреть только). Неожиданно дитенок взглянул на меня: круглые, чистые глазенки, немигающие, как у котенка. Я не сдержал улыбки, покраснел, чувствую. Что за сентиментальность! Не дай бог, еще кто увидит. Пальцем попытался согнать улыбку с лица, стараясь больше не смотреть на сосунка.

На вечере бывалые старшекурсники, разузнав, кто дежурит, вовлекли нашу группу в аферу. Пропуская тех, кто с билетами, мы изымали у них билеты и тут же их перепродавали. Выглядело это так: показывали билет желающему попасть на вечер, за его обозрение он выкладывал трешку и проходил; таким образом собрали рублей девяносто. Во втором отделении концерта прокутили их в столовой. На каждого, однако, пришлось немного. Авторитеты утверждали, что раньше собирали в несколько раз больше. Домой возвратился навеселе в двенадцать, а вечер продолжался до полпервого ночи.

28‐е, среда. Сегодня было снижение цен на 10–15%.

Шел через Неву. Тихо. Синий свет на синем снегу. Подумалось: вот подо мной течет могучая река, летом она может представлять смертельную опасность для человека. Сейчас ее мощь скована толстой коркой льда, и все-таки она существует, смертельная мощь эта, она подо мной – это необычно и страшно… в воображении[10].

7 марта, среда. Преподаватель военной кафедры полковник Петров рассказывал: в блокаду Ленинграда он командовал артиллерийским подразделением, тогда в артиллерии еще были лошади. Но не было сена. Бойцы выкапывали из-под снега мох и варили его на корм лошадям. Тех лошадей, которые готовы были вот-вот околеть, забивали и везли на завод, где из конины делали колбасу для ленинградских детей. Директор завода постоянно жаловался: лошадей (трупы) доставляют обглоданными. Это бойцы кусочками срезали мясо…

Парторг курса Глинкин предложил Андрею Гервашу:

– Мы тебя в профком толкнем…

– Работа трудная, – начал отговариваться Андрей.

– Ты раскинь мозгами: для нас, переводчиков (Глинкин тоже из переводческой группы – польской), характеристика – первое дело.

И это говорит парторг!

После размышления над его словами я пришел к выводу, несколько самоуспокаивающему: мол, что бы они там, наши активисты, наши идейные отцы, ни говорили, как бы ни мыслили, подчас обескураживающе, но они ведь действительно работают, этого от них не отнимешь.

15‐е, четверг. Было профсоюзное собрание в группе. Говорили о создании коллектива. Коллектив, заявил Юрий Романов, – это контроль друг за другом. Такого коллектива у нас нет[11].

23‐е, пятница. Преподаватель сербского языка, политический эмигрант из Югославии Иван (ударение на первой букве) убежден, что нас после окончания университета пошлют в Югославию – люди там нужны (для свержения антисоветского режима генерала Тито, надо полагать, или для шпионажа)[12].

Отец, придя с работы, говорит, что из Кореи, где идет война с участием американцев[13], привезли в Ленинград маленьких детей и тем семьям, которые примут их к себе, дают по 600 рублей.

30‐е, пятница. Вечером был в ремесленном училище, по заданию комсомольской организации, рассказывал биографию Сталина. Слушателей было мало – человек десять.

Психологический момент: веду рассказ о Пресне. Слушают внимательно, аж глаза выпучив. Мне радостно, что так увлеченно слушают. Говорю о гибели машиниста Ухтомского[14] и в то же время улыбаюсь, глядя в глаза завороженно слушающего меня мальчишки, – приятно, что смог его заворожить. Однако говорю-то о смерти человека! А сам улыбаюсь. Прилагаю неимоверные усилия, чтобы погасить улыбку, но она то потухает, то вспыхивает снова.

8 апреля, воскресенье. Подходит к Андрею, комсоргу нашей группы, Цауне из комсомольского бюро: «Ты, – говорит она ему, – прими меры против прогульщиков – много их у вас. А не то вызовем всю вашу группу на партбюро, там цацкаться не будут. …Может, помощь группе нужна или сами справитесь?»

– Сами, – ответил Андрей.

Вот так администрация факультета, превращая в надсмотрщиков студентов-партийцев и комсомольскую верхушку, бдит за дисциплиной и успеваемостью основной студенческой массы. Хотя цели в общем-то хорошие.

11‐е, среда. Ребята атакуют полковника вопросами о положении в Корее.

– Мы им рожу набьем! – заводится полковник («им» – это американцам). – Во время Отечественной войны они пытались было помериться с нами силой, якобы не распознали нас, за немцев приняли. Да мы их быстро утихомирили.

Прагу, оказывается, почему поспешили освободить? Не потому, рассказывает полковник, что немцы хотели ее взорвать, а потому, что американцы были близко. Надо было не дать им Прагу.

25‐е, среда. Я на Дворцовой площади. Вдали – колонны офицеров. Блестят на солнце, кажется, погонами. Подхожу ближе. Не погоны блестят! Планки орденов и медалей на гимнастерках блестят.

5 мая, суббота. Морячок в трамвае попался удивительный. Со всеми разговаривает, помогает людям подниматься на подножку, говорит «спасибо», когда его благодарят за это. Вышел он из трамвая, видит: милиционер; морячок отдал ему честь; не ожидавший ничего подобного, удивленный милиционер тоже отдал честь, но пустому пространству, потому что морячок уже прошел мимо милиционера. А я вижу: он, этот морячок, засмотрелся на мамашу, вернее, на бабушку (пожилая уже) с двумя крохами, и заулыбался.

6‐е, воскресенье. Велика сила привычки. Живется хорошо, а по-прежнему люди выползли на огороды. В Невском районе роют повсюду, перед самыми домами. Дымят костры. Под нашими окнами на втором этаже скрежещут о твердую землю и камни лопаты. Стоит ребячий гвалт.

Слышу, говорят по радио, что советские люди с радостью узнали о новом займе. «С радостью, – зло произносит мать, – как бы не так!»

Действительно, зря лгут. Радости нет. Есть сознание необходимости: это надо Родине, вот мы и даем, ведь давали во время войны тысячи, миллионы. Надо было Родине! Но какая ж тут радость? Радости от того, что отдаешь свои деньги, нет[15],[16].

Поздним вечером по дороге из университета домой нагоняю Карионова, однокурсника. Идем вместе. Вдруг он останавливается, заслушавшись, как две девушки поют песню.

– Надо идти, – говорит потом, – а то останешься без ужина, магазины в 12 закрываются. Но и послушать хочется.

Он-таки остается слушать песни.

Я в Центральном шахматном клубе. Уже по тому, сколько народу поднималось по лестнице, можно было предполагать, что клуб будет переполнен.

Так и есть. Толпы народу. Гудят. Сидеть негде. А я играю первую турнирную партию.

Вот показали первые десять-одиннадцать ходов матча на первенство мира между Ботвинником и Бронштейном. Потом был доклад. Зажав уши ладонями, я думал над своими ходами. Вторая передача (сообщение из Москвы) примерно через час. Комментирует из Москвы Синявский.

…Вторая демонстрация партии московского матча. Мастер Ровнер показал залу, битком набитому шахматными болельщиками, десять ходов и закончил: «А дальше последовало интересное продолжение. Черные предложили ничью, и Бронштейн ее принял».

Сперва – всеобщее изумление, потом – бурные овации, Ботвинник – чемпион. Выиграй Бронштейн, он бы стал чемпионом. Но Бронштейн согласился на ничью на 22‐м ходу?! А все ждали сногсшибательной партии.

Выйдя поздно из клуба, я слышал, как прохожий спросил: «Ну, как там Ботвинник?» – «Ничья на 22‐м ходу». – «Что же этот дурак (Бронштейн) не играл на выигрыш?»

Н-да, какой-то заговор… против болельщиков. Непонятно.

У нас тут в районе два фраера ходят. Противно смотреть. Так первым когда-то начал ходить мой одноклассник Аркашка Федотов, попавший затем в тюрьму; эти сосунки как бы переняли моду от него – в длиннополых серых пальто, в глубоких, по уши, серых мягких кепках.

12‐е, суббота. На Невском все взрыто. Кто-то сказал: не дай бог, война начнется, так и останется весь Невский разрытым!

Идет реконструкция. И немалая.

…Вот образы молодых рабочих. Стоят на трамвайной площадке. Один через каждое слово – «б….» или еще что-нибудь в таком духе:

– Я вчера бухал.

26‐е, суббота. Сегодня свадьба Вадима Кошкина. Невесту никто не знает.

…Я засиделся дома.

Наконец собрался. Бегу на автобус, с автобуса на трамвай. Идет двенадцатый час ночи.

Подбегаю к дому. Стоят Андрей, Гайдаренко и еще один незнакомый парень. Вошли в квартиру. Народу! И все с курса. Не знаю, с кем и здороваться. Скинул пальто – и в коридор. Здесь куча ребят. Рассказывают анекдоты. Так проходит полчаса.

Начинается. Гайдаренко загоняет всех в комнату, где состоится свадебное торжество: «Заходите. Стесняетесь, как в гостях».

Вышла заминка: не хватает стульев и стола. Бросилось в глаза: стол накрыт беднее, чем на наших групповых вечерах.

Долго решали, как рассесться. Сербы и поляки (ребята) расположились в углу, я сел на ящик, стол – подушка от дивана, тоже на ящике. Четверо сидят перед этой подушкой на кровати, с одного ее края; с другого края, перед настоящим столом – девочки. Они передали нам со стола что надо. Глинтвейн, теплый! Входит Романов, сообщает: «Познакомьтесь со свадебным обрядом…» Объясняет его в двух словах.

– Учтите, сейчас первый час ночи. «Горько» можно кричать до часу.

Многие зароптали: до двух! Сегодня суббота, соседи отоспятся.

Романыч скрылся. Проходит минута. Дверь раскрывается. Шафер ведет Вадима. Вадим серьезный. Проходя мимо, схватил меня за руку, крепко пожал.

Ищу глазами невесту. И не вижу незнакомой девушки. Где же невеста? А вот, наверное… Это определяю по тому, что она идет впереди, густо покрасневшая и в новом платье. Удивляюсь: много раз встречал ее на факультете. Неказистая такая девушка. А шаферы уже берут рюмки. Пьют. Мы не пьем. Шаферы – Лешка и Романыч.

Выпили. И вдруг совершенно для меня неожиданно полетели через всю комнату рюмки. С треском разбились одна за другой. Вадим посмотрел на свой большой бокал и, по-видимому, пожалел его, поставил на стол. Тут и мы подняли стаканы. Чокнулись с Вадимом. Шум. Все пьют. Невеста с бокалом в руках обходит стол. Подошла и к нам. Узнав нас, сказала решительно и строго (почему-то я удивился, что невеста может так говорить, решительно, спокойно и отнюдь не нежно): «Ах, вы уже выпили!» И ушла.

Потом Андрей поднес молодоженам наш подарок – быка. Статуэтку внушительных размеров. Все хлопали. А пьяный Сосковец (он вино пил еще на кухне, сообщил с обиженным видом Андрей) запел: «О, бог Гименей!..» Голос плох, оттого ли, что пьян Сосковец.

С «горько» получилось неудачно. Были отдельные, разрозненные выкрики. Поэтому молодые в нерешительности переглядывались: целоваться ли…

Раздался голос Романыча:

– Жених говорит: мало кричите.

Хором гаркнули: горько!

Вадим сделал движение, словно махнул рукой невесте: эх, все равно пропадать! Они только начали целоваться, а все уже замолчали. В тишине и молодым неловко стало.

Потом, когда все «подзаложили», понеслись возгласы:

– Попоем!

Большинство ребят подалось в переднюю. Здесь стоял столик, и на этом столике для ребят было маненько припасено.

В комнате танцевали, в передней спорили. И я спорил – о Макогоненко: мол, революционер в литературоведении.

Кончив спорить, вернулись в комнату. Многие девушки лежали по кроватям, по двое, по трое. Засыпали.

Потом мы пели. И Димка Гайдаренко – с нами. Потом Рыжик сломал патефон, и пьяный Талицкий чинил его. Не починил, конечно. Потом раздался чей-то голос: «Где невеста с женихом?» (Они, оказывается, гуляли по ночному городу, ходили к Мойке.) Андрей дулся на Сосковца: выпил все! Поляки сидели у окна и никуда оттуда не вылезали. Я ходил из коридора в комнату и обратно. Валя и незнакомый парень сбежали целоваться (на следующий день ребята говорили: она вернулась с синюшными губами).

Перед утром многие спали. Кто не спал, пили чай. И только я вышагивал взад и вперед по комнате, ревел басом.

8 июня, пятница. На Невском видел Жарова в белой шляпе, в белом плаще, высокого роста, глаза сощурены или заплывшие смотрят поверх толпы[17].

16‐е, суббота. Я, Витька Калинин, Петька Замятин, Лида Песочникова, Нина Михайлова и другие девчата катались на лодке по Неве. Я греб, был участником их разговоров, видел их отношения, и явилась мысль, немного удивившая меня и обрадовавшая: у нас в группе меж ребят коллектива все-таки нет, а вот у Витьки и Петьки, живущих в университетском общежитии, и у этих девушек, тоже из общежития, – вот у них, хотя они из разных групп, коллектив есть. Я видел, слышал, какими простыми, открытыми, ничего не таящими про себя были они друг с другом. Лида купила всем по пирожку, а остальные говорили: у меня есть еще столько-то денег; там у нас, в общежитии, есть то-то и то-то – как-нибудь проживем. Это Лиде говорили. И я верю, что они так дружно живут. Вот бы всю нашу группу поселить в общежитии!

17‐е, воскресенье. Умер Павленко, писатель. Славят Горького. И здорово. Так что кажется: лучше Горького не было писателя. Последние известия по радио с него начинают!

День начался с того, что пошел в Палевский сад. Читал «Детство» Л. Толстого и загорал. Потом нечаянно-негаданно, как с неба свалились Валька, Сережка, двоюродные братья, и их приятель Алька Соколов. Здесь же, в саду, играли в козла, у меня дома пообедали и вернулись к Вальке, он завтра уходит в армию – в артиллеристы.

Купив два пол-литра, направились к Вальке на Конную улицу. Там, подавив разыгравшееся чувство досады на то, что загубил вечер, поехав с ними, сел в стороне от стола, взял журнал и уставился в него, ожидая, что будет дальше. От того, как и какую закуску они готовили, мне стало противно. А тут еще во рту появилось горькое, неприятное ощущение от вкуса водки. Зачем пожертвовал вечером, чтобы пить эту дрянь! Одно утешает: ведь это проводы брата в армию.

Но вот мне дан стакан. Я быстро его выпиваю и ничем не закусываю, кроме кусочка хлеба и белого сыра (оно так называется, это белое вещество). Ничем другим закусывать не решаюсь, брезгую. И в течение всей попойки ничем другим не закусывал, ссылаясь на то, что плотно пообедал дома. Пью, а меня преследует мысль, будто рядом со мной находится Рона, объект моей платонической любви на филфаке, я тихо ее предупреждаю, что, мол, потерпи из‐за брата моего. А терпеть, мыслится, ей надо: водку она не пьет, ей противно то, что ее окружает, то, как едят, как пьют, противен мой вид со стаканом водки в руке (специально из‐за нее, мыслится, я сбегал в магазин за вином. Не пить же ей то, что и я-то заглатываю с усилием!).

Закурили. Голова чуть закружилась. Постепенно брезгливость и сожаление о загубленном вечере пропадают. Водка берет свое. Мне приятно мусолить сигарету в мундштуке – это главное, что в мундштуке; от такого форса чувствуешь удовольствие.

Запели. Валька играет на рояле, я пою басом. Все удивляются моему голосу, у меня ж в мозгу мелькает: вот бы сюда Гайдаренко, он бы их удивил!.. О Роне забываю.

Водка кончилась. Послали меня за новой водкой – кабачок внизу.

Влетел в кабак и – петь. Веселый был, чуть ли не за студента консерватории себя выдавал. И кричал всё, что брат в армию уходит. Это обстоятельство, казалось мне, увеличивает мой вес в глазах слушателей: дескать, не смотрите на меня как на впервые загулявшего мальчика, смотрите как на взрослого, брат которого, ровесник этого взрослого, уходит в армию. Потом, помню, жали друг другу руки с каким-то папашей, с ним был сынок годков трех-четырех. Папаша: «Родина вам во что дала! Чтите!» Я, откликаясь на его призыв всем своим пьяным сердцем, снова жму ему руку, улыбаюсь и говорю, указывая на сына-пузана: вот тоже, мол, герой, замечательный человек растет.

Вернулся к ребятам, а дома уже Василий, Валькин отец. Заспорили о Шаляпине, Рейзене. Спор затянулся. «У тебя батькина хорошая черта, – говорит Василий. – Споришь хорошо. Хоть и не знаешь. На вот, выпей…» И я снова пью. В споре о моем голосе Василий, довоенный выпускник консерватории по классу вокала, утверждает, что у меня или тенор, или нет голоса вообще. Я, Сережка и Валькина мать настаиваем, что у меня бас. В общем, талант, приходят все к общему выводу, и мне весело думать о себе так.

Потом пошли гулять. Уже ночь, хотя и светло. Дворовые ворота закрыты. Пришлось лезть через забор во дворе.

(Спутал! Это был уже второй наш выход в ночь. Первый раз пошли гулять часов в 12, к Мишке пошли. Идем по улице, поем про негра. Хоть и пьяны, поем на удивление не похабную песню, а пропагандирующую мир; у негра черная кожа, но он тоже человек – такова главная мысль песни. Идем обнявшись. Прохожие смотрят, провожают взглядами, улыбаются, а мы идем с таким ощущением, будто победители по освобожденному ими городу; оттого и весело тем людям, что смотрят на нас, они, может, смеются над нами, но мы не догадываемся об этом, мы, победители, идем гордо, по самой середине улицы и поем про негра. Потом, помню, хватали девок, пытались их ловить.)

Но вот идем теперь уже глубокой ночью. Я держусь по сравнению с Сергеем[18] так, как будто мало пил, а пил я и больше его, и так, как никто не пил («Выпьешь по-польски?» – «Выпью!» И я выпил мелкими глотками почти стакан. И горло прополоскал водкой). Ребята говорят:

– Славка здорово держится.

– Еще бы, он физически сильнее.

То, что я, по их словам, физически сильнее, мне слышать приятно, и все последующее время я только и делаю, что стараюсь показать, что я почти не пьян, т. е. сильнее их физически. Мысль о том, чтобы не упасть в их глазах, все время сторожит меня.

Сергей признается мне, какие у него проблемы с бабами. От этого он становится мне почему-то ближе, милее. «Дорогой Сергей, – думаю я пьяно. – Тебе бы бабу, но ночью бабы не найти. Жалко».

А потом было…

летчик с девушкой. «Лучше, ребята, не связывайтесь!»

карты,

игра в булыжник посреди мостовой, как в футбол,

пьем газированную воду на Невском, отколупнув крантик в емкости, где эта вода содержится.

И еще: стою у умывальника, голова на кране, думаю: «Я пьяный, вдруг упаду, ведь может это быть, ведь я пьян», – мысль эта забавна.

Мне смешно от того, как было бы нелепо, если бы человек, находясь в здравом уме, вдруг упал возле умывальника; это необыкновенно, непростительно – упасть ни с того ни с сего рядом с умывальником. Однако сейчас, в ином человеческом состоянии, упасть мне можно, и это мне простится, это не будет никому казаться необыкновенным (а ведь и сейчас я все-таки нормальный!). И мне забавно, что сейчас мне можно упасть и что меня за это не осудят. И я чувствую, что мне хочется упасть, и мне задорно видеть себя упавшим и одновременно ждать: вот-вот упаду.

Возвращался от Вальки в семь утра. Не иду, а влачусь, голова трещит, в ней готова разорваться бомба. Губы, зубы пересохли, они мерзко, сухо соприкасаются друг с другом. В животе, во всем организме – яд. Чувствую: сейчас вырвет. Стону, и от того, что стону (хотя мог и не стонать – стонать в этом положении мне кажется картинным), мне все же легче.

25‐е, понедельник. Сегодня футбол: «Зенит» (Л-град) – «Динамо» (М-сква). Матч (состязание, как официально стали говорить недавно. Не привьется это «исконное» словечко, наверное. В лучшем случае эти два слова лет через десять будут существовать на равных правах) – этот матч имеет большое значение. Решается вопрос о третьем месте по результатам первого круга. А «Зенит» так успешно играет в последних турах и так много новых болельщиков у него появляется, что дух захватывает. В прошлом году «Зенит», правда, в общем-то лучше выступал и был на третьем месте, однако в этом году начал ведь с серии поражений. Никогда в этом году еще не ехало на стадион такое множество людей. На солнце блестят бесконечные ряды машин. Точно саранча. Даже посередине моста машины стоят и, постояв, медленно сползают с него и снова притормаживают – пробкам не рассосаться. Гордые чувства поднимаются из‐за того, что видишь столь могучую армаду автомобилей, видишь воочию мощь и силу страны, а во-вторых, из‐за того, что столь популярен «Зенит», что так его любят (наше «Динамо»[19] идет на предпоследнем месте). Трамваи набиты битком. Ни в прошлые годы, ни тем более в этом году их так не осаждали. Едут, цепляясь за борта, за рейки окон. Бортов трамвая не видно – сплошь люди. Трамваи не идут – плетутся. Глядишь на все это и думаешь: вот бы зенитчики посмотрели, почувствовали, как их любят, как надеются на них, тогда бы они сыграли ого как!

Я ехал на борту. Никогда еще в жизни так не утруждал рук: после поездки висят и больно от того, что они тяжелы, висящие, точно чугунные, и поднять нельзя – не гнутся в локтях; лишь только сделаешь попытку согнуть, ноют и болят невыразимо.

Да, никогда в этом году еще не было столько народу, никогда в течение семи лет я не слышал песенки, что играло сегодня радио на стадионе: «Там ждет тебя далекая, подруга синеокая» из фильма военной поры «Антоша Рыбкин»[20].

Ну и игра была! Замечательная. Здесь, в Ленинграде, был знаменитый радиокомментатор Синявский. Специально приехал. Счет 1:1. Первый гол Трофимова, второй – наш, Жилина.

28‐е, четверг. Слышал в трамвае:

– Дармоеды! (Это о милиционерах.) Одеты словно генералы (в белых кителях и фуражках). Вот если бы женщины были милиционерами, то их бы все уважали, и слушались бы, и хорошо было бы.

Загорал в Палевском саду, читал книгу.

Минут двадцать-тридцать готовился к экзамену по истории славянских стран. Невдалеке сидели две девушки и парень. Девушки повизгивали, когда парень их тискал. Тут они увидели третью – шедшую с ребенком по садовой дорожке. Наверное, она была им знакома, потому что они так же весело и шумно, как и возились, закричали: «Что, твой?» – «Да, мой», – подумав, так же задорно ответила та, третья. «Здорово работаешь!» – закричали первые две. «Пятилетку – за четыре года!» – добавил парень, и вся троица засмеялась. Потом, когда их знакомая с ребенком прошла, они как ни в чем не бывало продолжали разговаривать, шутить и возиться.

Сперва эта сценка вызвала во мне гадливость, особенно «Здорово работаешь!», но потом вдруг неожиданно я понял и почувствовал, что этот короткий шутливый разговор вовсе не пошл и не должен вызывать гадливости. Я видел, как они сами все это воспринимали, как они оставались обыкновенными, не жеманились и не гримасничали, как это наверняка сделали бы Рона и остальные факовые[21] девушки. Для них, факовых, которые (я почти уверен в этом) и матюгаться умеют, и думают о разных пикантных вещах, это было бы неприличием, сугубо внешним, а для этих, садовых, подобный разговор – дело житейское, как бы естественное, как сама жизнь. Он вызвал у них улыбку, а не гримасы жеманности и брезгливости. Главное, ничего похабного не было ни в их словах, ни в их мыслях. Каким простым, безыскусным показалось мне вдруг даже это «Здорово работаешь!» в их устах – оно выражало самые обыкновенные чувства! Как хорошо стало от их простой, умной естественности, особенно в противопоставлении этих троих тем, кто похож на девушек нашего факультета!

Сидел в шахматном клубе Невского дома культуры. Здесь же находились пятеро ребят и вроде бы их руководительница. От делать нечего я стал играть с 13-летним клопом (у него первый разряд, но, конечно, не играет в его силу). В клуб заходит новая группа его приятелей:

– Рыжий, выходи!

– Сейчас.

– По-быстрому делай этого лба (меня то есть) и выходи.

Потом, не дождавшись его, заглянули в открытое окно:

– Выходи же, рыжий!

– Да погодите…

– П….! – коротко бросили они и скрылись.

Парнишка сидит красный. Руководительница тоже.

Приятели вновь подошли к окну и, когда руководительница поднялась, чтобы закрыть окно, послали ее на х… Да, вот еще какое есть детство!

5 июля, четверг. В библиотеке рабочему предлагают книгу про литовцев.

– Про литовцев? Не надо, не надо! – торопливо проговорил он. – Про латышей я не буду.

Вот какая неприязнь! Может быть, побывал в Литве в войну, тогда понятно.

Настаивает: дайте ему книгу про путешествия. Любит он.

Библиотекарша предложила какую-то книгу. О путешествии. Но такую, какие никто не читает.

– Я читал, – сказал он и стал излагать содержание книги.

Он взял другую книгу. Про путешествия таки.

7‐е, суббота. Вечером с Витолем были в Бабкином саду (сад им. Бабушкина). Там проводы белых ночей. Вход платный.

Витоль успел сигануть через решетку, а меня заарканил милиционер, несподручно в новом моем макинтоше лезть через забор. Пришлось уплатить трешку.

Играли в шахматы. А больше нечего было делать. И не только нам, а и всем. Люди толпами бродили по парку взад и вперед, народищу много – не протиснуться. Единственное, что запомнилось: фейерверк и «котел», взрывающийся ракетами.

14‐е, суббота. Идет парень лет двадцати пяти со щенком на руках. Щенка крепко прижимает к груди. Навстречу парень с двумя девушками. Одна из девушек увидела щенка: «Ой, какой!» Погладила его и пошла дальше, оглядываясь на щенка, улыбаясь и приговаривая: «Какой хорошенький!» А парень со щенком стоит, смотрит им вслед и тоже улыбается.

21‐е, суббота. Вечером играл в Бабкине в шахматы с немецким мастером. Жали друг другу руки, улыбались (он вроде бы где-то на заводе работает). Первую партию я проиграл, зато во второй «зажал» его, он ушел, не докончив партии, – жена торопила.

Чувствовал себя с немцем смущенно – словно крестьянского парнишку позвали играть в шашки с барином. Ругал себя за это рабское чувство, возвращаясь домой.

Когда иностранцы по радио говорят: «Россия», у меня – гордость и радость, что говорят именно так, а не «Советская Россия» или «Советский Союз».

23‐е, понедельник. Собрались с отцом в Поповку.

Выехали пижонами, в плащах по 400 рублей каждый. В уголке вагона, где мы сидели, примостился еще один пассажир. Я сразу подумал о нем с неудовольствием; при этом всплыла мысль о наших с отцом дорогих плащах. И когда это люди, подумалось мне затем, перестанут бояться друг друга, смотреть один на другого подозрительно. Уверен: только уж совершенно простодушный человек мог бы не подумать плохо о человеке, затаившемся в углу и эдак фокусно поглядывающем на наши необычно шикарные для окружающих макинтоши. Может, бандит? Да, и такие мысли о нем были. Я тут же заклеймил себя за эти мысли, но потом с грустью продолжал думать, что большинство на моем месте не избежало бы их, этих мыслей – мыслей человека в новой, дорогой одежде среди периферийных рабочих.

С жадностью вглядываюсь в ландшафт за окном и чувствую наслаждение видеть то, что сделано людьми. Ведь когда возвращался из эвакуации в Ленинград, когда ездил в Гатчину за ягодами, все под Ленинградом было разрушено.

Вот и Поповка. Жуть! Какую я помню Поповку до войны и какая она сейчас! Домики с конуру, с одним оконцем. Есть и получше, но они только строятся. А сколько домиков-лачужек! И пустота кругом. А я такую помню Поповку, что рай кругом, город по сравнению с этой. И дома почти везде были двухэтажные. Здесь же, кажется, всего один такой. Везде пусто, голо и «младые рощи разрослись»[22].

Не зная, где живут Тюевы, все же их нашли. Тут целый детсад. И Танька, и Славка. И дед 82 лет. Прадедушка Таньки и Славки. А голос у деда молодой и читает без очков («Евгению Гранде»!). Но ходить не может. Он рассказал, как в их деревню пришли наши: «Старуха плачет: вот и русские убьют! Я (дед то есть): нарочно-то не убьют, если только нечаянно. Вижу – идут. Дверь открыл и кричу: “Товарищи!..” Боюсь, чтобы за немца не приняли и не убили. Вышел. Солдаты навстречу бросились. Старуха заплакала: сейчас убьют. Они подбежали, обняли, на руках в избу внесли. В деревне-то, кроме нас, двух стариков, никого не было – всех в Германию угнали».

Ходили с Сергеем Тюевым, двоюродным братом, по Поповке.

…Вот ребятишки, пятеро, играют в городки. Одеты не совсем по-деревенски, но босы, кроме одного, он в русских сапогах.

Посреди улицы – искореженный осколками железный тарантас, еще что-то. Даже каска в канаве. Черная кость. Может, и не лошади.

В лесу, говорит Сергей, много черепков. Школьников посылают собирать кости, их потом закапывают.

Железных таких тарантасов везде много. Железо сейчас почти не собирают, продолжает Сергей, только броню: за сталь больше платят. Эту броню подтаскивают к железной дороге и увозят на завод.

Действительно, сейчас там башни танков и еще что-то массивное…

До места, где раньше был дом Сергея, не дошли. Все заросло. Нынешняя Поповка здесь кончается.

Зашли в болотистые кустики, нашли саперную лопату. Везде железные обломки и ямы, сплошные ямы (воронки), заросшие травой и наполненные водой. Здесь была вторая линия немецкой обороны, рассказывает Сергей, так что даже труб от домов не осталось.

Нашел часть немецкой каски, повертел ее в руках и с жалостью и содроганием от представившейся в воображении картины, что тут было лет 7–8 назад, сказал: «Вот когда-то человек ее носил, и это у него на голове так разорвало каску». – «И не только каску, – спокойно ответил Сергей, – и самого на кусочки». Нет, он не испытывал той жути, что я (что ж, Сергей ведь с отрядом партизан прошел до г. Себежа Псковской области, был ранен).

Возвращаемся к станции. Тишина. Возле насыпи сидят два парня. Третий, в безрукавке и шляпе, возится в луже под насыпью, не может выудить из лужи велосипед. На насыпи стоит чуть ли не старик (издали не видно) с палкой. Парень в шляпе и старик злобно переругиваются.

Старик, бранясь, говорит: «Меня не тронь! Я один и их пять» (хотя вдалеке видна одна старуха). Старик покричит, передохнет и снова, захлебываясь матом, крутит палкой: «Меня не тронь! Я один и их пять…»

Молодой в шляпе тоже ругается. Наконец он вытащил велосипед из лужи. Поехал. А потом повернул и – к старику. Сейчас будет драка – с замиранием сердца подумал я.

Нет. Парень проехал по луже, качаясь. Но все-таки лужу одолел. Пьяный, говорит Сергей, в первый раз лужу не переехал.

Молодой в шляпе и старик опять вступили в перебранку.

Идем с Сергеем дальше. Строится дом. Стены уже есть – крыши нет. Из дома доносятся громкие звуки патефона. Я мельком заглянул за стены дома – какая-либо обстановка отсутствует. Патефон, вероятно, стоит прямо на полу.

Всюду строятся. Застройщикам выделяют по 12 соток.

…Возвращаемся с отцом из Поповки. Глядя в окно, узнаю очертания уже заросших травой окопов, блиндажей. Охватывает воспоминание о войне. Вот развалины печи. Высоко в небо устремилась изрешеченная пулями кирпичная труба. Это первая труба, увиденная мною сегодня. И неспроста ее не снесли! Сперва я не поверил своим глазам. Но нет, это так: вокруг кресты, 6–8 крестов и звезды на них – кладбище. И следы пуль на еще белой в некоторых местах печи. Герои… Братская могила. Вокруг – места, где они отчаянно защищались. Тяжелое, грустное, грозное чувство сжало сердце, и вдруг затрепетало оно, вдруг поднялось необыкновенной силы возмущение. О, как я ненавидел в ту минуту всех немцев! Даже Гейне, даже Вильгельма Пика, всех, всех немцев, всю нацию, этих гадких людей, которые пришли на чужую землю, незваные, непрошенные и убивали людей, моих, родных, русских. Они пришли на чужую землю!.. Только сейчас я всем сердцем и телом понял, что такое освободительная война, что значит смерть на своей земле, что под этими крестами, в могилах этих мои, русские люди, и я, ими защищенный, их брат, тоже русский. Герои… А гадов-немцев всех, всех надо убить! Это был неистовый гнев – и одновременно радость за наших людей!

Еду в трамвае. А кругом возводятся все новые и новые здания. Это в нашем, нецентральном районе. Стройка кипит, и почему-то представляешь, какими будут эти здания, когда на них посыпятся бомбы.

27‐е, пятница. Сегодня, как обычно, был в Палевском саду.

Пришла шумная ватага ребят. Стали играть в футбол. С криками, ругательствами. Все отчаянно матерились, так что босоногая девка, что работала с тележкой вдали по уборке сада (там много курносых девок работает сейчас), не выдержала, крикнула: «Эй, вы! Перестаньте ругаться, а то я вас из сада повышвыриваю». Куда там!

Сперва на душе у меня стало горько за наше матерящееся будущее. Потом подумалось: повзрослеют – перестанут матюжничать. Да нет, не перестанут. Впрочем, матюг – не главное в них, это от их отцов, и еще не одно, не два поколения сменятся, пока искоренится мат.

Это были, кажется, ремесленники. Сколько характеров! Один выделялся среди всех. Матюгался на всех, играл лучше всех и никому не пасовал. На него почти все злы: «Жила, жила!» Но большего допустить по отношению к нему не смеют. Он даже поддал одному пацану под зад и выгнал из игры: «Ты что глотничаешь[23]!» Против него были настроены, пожалуй, все, и были они сильнее его физически. Да слабже характером.

Интересны такие люди, задиры. Интересна их судьба в коллективе – держится такой задира силой, храбростью, но в конце концов доводит ребят до озлобления, и те когда-нибудь изобьют его. Если найдется в коллективе настоящий герой, он первым выступит против задиры и поведет за собой остальных, уже давно готовых последовать за ним.

Вот другой характер. Задира поспорил с одним из пареньков: была или не была рука. Подбежал третий (кажется, он ни разу не матюгнулся) и заговорил быстро-быстро: пускай будет рука, т. е. пускай бьют 11‐метровый штрафной удар, если они выиграют, то нечестно, а мы будем честно играть.

Еще о задире. Как ругается! Сколько фантазии, смекалки! Художественная ругань. У задиры звонкий голос. Говорит скороговоркой, как бабы ругаются. Он и смеется хорошо: согнется, руку под живот (правую) и зальется звонким смехом, немножко, может, неестественным, – уж больно шибко смеется.

Ребята вместо выгнанного взяли в свою команду чужого паренька. Задира: «Е…л я вас вместе с ним. Пусть не играет!» Но тот стал-таки играть… Он поживее и вроде поголовастее задиры и играет хорошо. Только и слышно: «Пацан, пасуй! Пацан!» Он стал держать задиру, на которого шла вся игра. Сам стал держать, по своей воле. Тоже – характер. Не суетился и действовал умело. И задира не кричит на него, хотя пацан и мешает ему играть. Под конец, правда, задира и на него заматерился. «Сам лезешь, сам на руку наскочил», – отвечал пацан, и хотя он был посильнее, но чувствовалась в голосе неуверенность, видимо, опасался, что за задиру вступятся все остальные, если что… Я думаю, не вступились бы.

Из рассказов преподавателей военной кафедры ЛГУ:

– Трудно, очень трудно было в первые дни войны. Гвоздили они нас! Но им тоже попадало. Под Лугой здорово им дали…

– На Курскую дугу привезли тысячи вагонов дорогостоящей МЗП[24]. Она была выставлена перед всем фронтом: чтобы немецкие разведчики не могли проникнуть на нашу территорию и узнать о готовящемся наступлении, а также для того, чтобы предатели не перешли к немцам. По утрам немцев пачками вытаскивали из МЗП. Перебежчиков же расстреливали или просто не вытаскивали.

На той же Курской дуге через каждые десять метров на своей же территории установили заграждения. Чтобы пройти в столовую, надо было преодолеть три-четыре заграждения. Из-за этого многие взводы оставались без обеда: преодолевая препятствия, солдаты расплескивали суп, и те два-три котелка, что удавалось донести, делились на всех. Так было два месяца. Зато за это время солдаты так научились преодолевать препятствия, что в атаку шли с легкостью необычайной.

Наши научились ловко подрывать проволочные заграждения. Бралась доска – на нее клалась пачка тола, сверху еще доска, все это связывалось и засовывалось под заграждения. Немцы, сидя в окопах, видят вдруг, что русские идут в атаку, и думают: дураки, мол, лезут на заграждения… Метров за сто до заграждений выделенные особо солдаты поджигали бикфордов шнур, все взрывалось. Дым от взрывов прикрывал атакующих, и они, как снег на голову, валились на немцев. Тогда по ночам немцы стали обстреливать подступы к своим заграждениям – всю ночь неугомонно трещали их пулеметы. Однако наши и тут нашли средство – что-то вроде троянских коней.

…В зимней операции под Киевом наши танки вошли под воду и на другом берегу, пробив лед, неожиданно появились перед немцами.

Подполковник Горбунов с военной кафедры. Все на нем блестит – и лысая голова тоже. Держится прямо, руки в тонких перчатках. Но как говорит! Вот образцы его речи: «Отверствие», «Слушай сюда! Нет, отставить!» (когда оговорится), «Закупляет», «К занятиям относитесь как следует быть!», «Сделал вам задание», «Ходит на четверинках», «Если песок будет на винтовке, снимите».

Актовый зал филологического факультета. Заканчивается комсомольское собрание курса. Аудитория – битком. Докладчик слабым голосом что-то читает. На задних и средних рядах – сплошной гул, каждый говорит о своем. А кто-то спит.

Председатель: «Тише, товарищи!»

Гул не смолкает.

Идут прения. В них участвуют те, кто сидит в первых рядах. Они же спорят. «Средние» и «задние» болтают. Или спят.

На первом курсе занимался только спортом, не учился, волынил. На втором году выбрали чуть ли не в профбюро курса. И стал сознательным. Укоряет нерадивых. Говорит: «В конце концов спорт – не так важно…» Лицемер! Если бы все были профоргами, то все были бы и «хорошими»? К такому активу нет уважения.

Много фальши в действиях и речах комсомольцев. Одна говорит: «Подготовка к зачету – большое дело. Ведь экзамен и зачет по существу одно и то же».

Лжет! Все знают, что лжет (экзамен – вопрос стипендии). И сама, поди, знает, что лжет. И догадывается, что остальные знают, что лжет.

На комсомольском собрании присутствует член партии. Говорит в один из удобных моментов:

– Меня не послушаете – партию послушаете. Партию везде послушают!

И столько бравады, хвастовства: я, я… А потому, что член партии.

Ремесленник про футболиста:

– Жирно ударил.

Девушка:

– Сколько народу! Прямо не могу.

Из студенческого жаргона: «кляузник» (ведомость успеваемости).

Полковник сказал:

– Вступная часть.

Но тут же поправился:

– Вступительная.

Парнишка – парнишке:

– Не бери этот камень, он ломатый.

«Милое дело» – выражение интеллигента.

«Думать надо» – в значении «наверное».

Ребячий жаргон: «по-быстрому отколоться», т. е. быстро уйти.

Ишь как насвинячил!

Парень, когда ему объясняют:

– Ясно. Чудесно!.. Понятно. Чудесно!

Прямо невозможно, прямо невыносимо.

Жаргон: «Ты не капай на меня!»

Военный: знаки приличия (явился ко мне со всеми знаками приличия).

Шалтай-болтай.

Не давай ему больше конфет! Они у него и так уже к зубам липнут.

Студент купил новый портфель и видит себя со стороны профессором. В общем, играет немножко роль. Другой – комсомольский работник. Играет роль руководителя, любуется собой со стороны… Но, кроме этой игры, один на самом деле здорово учится, другой – отличный организатор.

Все сейчас проходит под знаком мира или строек коммунизма. Гулянье – в честь мира, вахта на заводе – в честь мира или строек.

В воздухе носится угроза войны. Иногда грустно и тревожно становится.

Всегда после таких минут со злобой думаешь: пусть начнется война, простым солдатом пойду на фронт, бить буду американцев насмерть. В плен брать? Ни за что! Бить, бить и бить. А потом пусть будет жизнь. Хотя бы для потомков.

2 октября, вторник. Профсоюзное собрание курса. Председатель профбюро Максимов[25] объявил, сколько присутствует, сколько отсутствует и по каким причинам:

– Начинать или нет?

– Начинать!

Избрали президиум – старое бюро и новое.

Ведет собрание Кузин[26]. Объявляет: выберем редакционную комиссию и секретариат.

Выбрали.

Объявляет план проведения собрания:

– Докладчику по первому вопросу даем 50 минут.

– Меньше, – кричат озорные голоса.

На выступления в прениях дали по пять минут.

Доклад делает Максимов. Начинает читать о стройках, о внутреннем и международном положении страны (так же начинал и Вален Кузин на комсомольском собрании). Потом – как сдали марксизм-ленинизм. Говорит о значении марксизма-ленинизма. О необходимости записывать лекции. О пропущенных недобросовестными студентами часах, о двойках. Персонально и обо мне! Говорит о работе бюро, бичует себя, бюро.

После доклада все закричали:

– Перерыв!

Но все же предоставили слово для отчета председателю кассы взаимопомощи.

Потом снова закричали:

– Перерыв!

Кузин:

– Сейчас выступит еще…

– Перерыв! – орет зал.

Сделали перерыв на 10 минут.

После перерыва начали с того, что Кузин объявил:

– Н. просит ее отпустить, у нее билеты в театр.

– Отпустить! – кричат все.

Выступает Мельников. Хвалит работу Максимова:

– Максимов такой товарищ… Отличный товарищ!

– Ха-ха, – смеется зал.

– Да, – улыбаясь, продолжает Мельников, – Максимов влияет на своих товарищей. На Татищева, например.

Тут Максимов встает из‐за стола президиума и что-то шепчет на ухо Мельникову.

– Да, он на Люсю, например, тоже повлиял.

– Ха-ха, – ржет зал.

Потом Мельников оборачивается к Максимову и говорит:

– Я тебя хвалю, а погоди, и ругать буду…

Был на факультете писатель К. Симонов. Задали вопрос, здорово его смутивший:

– Вы знаете турецкий язык?

– Нет. Самед Вургун знает. Мы вместе переводили. Он давал хороший подстрочник[27].

– Думаете что-нибудь написать о студентах?

– Нет. (В зале недовольный гул.)

Сказал, что приступает к написанию пятитомного романа о войне[28].

Слышал, что студенческие стройки будут якобы запрещены: они себя не оправдывают, электростанции сооружены студентами плохо, рушатся. Например, группа строителей во второе лето переделывала то, что было сделано в первое лето.

Из жизни «большого» комсомольского бюро:

1. Один год решили к каждой учебной группе приставить члена бюро, чтобы направлял работу группы. На следующий год отказались: не оправдывает себя метод, член бюро отрывается от широких масштабов деятельности, интересы одной группы затмевают интересы общекурсовые.

2. На политзанятиях положено было изучать биографию Сталина. Все недовольны: что изучать? знаем! Действительно, получалось школярство.

На занятиях пересказывали всем известные факты, не слушали и пр. А ведь надо, наверное, на подобных занятиях решать вопросы современности, сегодняшнего дня, увязывая их со сталинской теорией.

6 ноября, вторник. Из среды студенчества надо выделить особую категорию: тех, кто раньше работал и одновременно учился в вечерней школе. Пришли в вуз в основном уже женатые. Обычно это фронтовики, члены партии.

Трудно было учиться в рабочей школе. Чтобы не свалиться, травили себя «подбадривающими» средствами. В дни экзаменов ходили с ввалившимися глазами. Ни одного экзамена без фена[29] не сдавали. Сидят в школе за партой, и сон клонит головы. Чтобы не заснуть, приставляли к носу перышко ручки. Чуть что – колко! Все равно не очень помогало – спали. Волосы выдирали, чтобы было больно, чтобы не заснуть.

(Из рассказа однокурсника.)

Среди студенчества есть и свои «классы» Один «класс» – те, что в бюро, в общем, общественники. Равны им и даже выше – отличники, будущие аспиранты (это касается ребят). Последних каждый год выдвигают в комсомольское бюро, и всякий раз они отказываются: у них-де огромная работа в СНО (студенческое научное общество).

Остальные или по способностям, или по характеру – скромные, замкнутые, одинокие, известные не курсу, а только в пределах своих групп. Отдельно стоят «выдающиеся» личности – знаменитый каламбурист, сочинитель стихов (будущий поэт) и спортсмены; последние ближе к «болоту».

Цвет советских юношей и девушек – это такие, как Рона Петрова и ее друзья, члены комсомольских бюро и студенческих научных обществ, смеющиеся, радостные, глядящие на себя эдак значительно и что-то забавное рассматривающие вокруг себя.

14‐е, среда. Бурное летучее комсомольское собрание. Комсорг Саранцев выступил против Речкаловых: Женя стала наплевательски относиться к группе, Рудик газет не читает, оба втихаря сачкуют и любят на других сваливать.

Выступил Рудик:

– Я читаю газеты.

– Нет, не читаешь!

– Я не буду говорить с тобой. Ты таким тоном со мной не разговаривай! Выходит, я тебе вру, группе вру, когда говорю, что читаю. Откуда ты знаешь, что я не читаю?

– Не читаешь!

– Да не говори ты с ним, – на всю аудиторию шепчет Женя.

– И не буду… Научись сперва разговаривать!

За Рудика заступился Герваш.

Выступает Зайцев, преподаватель:

– Гляжу, нет у вас коллектива. Не советское у вас поведение. Грызетесь зло, с ненавистью. Это не полемика, это ругань.

Ребята сидят злые, нахмуренные. Юрка Саранцев – свой парень, а Рудик и Женя так себе… Но многим кажется, что Юрка гнет неправильную линию. Все молчат.

Саранцев в сердцах:

– Они кричать горазды. А хоть одна собака когда поможет? Пусть ребята скажут, как я поставил себя в группе (Рудик и Герваш обвинили Саранцева в том, что поставил себя так, будто он «указка для всех» и пр.).

В соседней парадной нашего дома повесился 16-летний парнишка. Ушел на неделю из дома, вернулся. Ребята со двора весь день к нему зачем-то бегали (оказалось, он задолжал им 80 рублей). В школе он остался на третий год в одном классе, учебу бросил… А в тот день было так. Мать ушла на работу, он выгнал сестренку из дома, заперся, пришла мать – он уже мертвый. Сестренка говорит: «Он меня выгнал, а сам качели себе делал». Повесился из‐за 80 рублей? Что-то не так. А может, и так. Жили они плохо, а он был «с чувствами», и чтобы не огорчать мать своим долгом и пр. и пр.

На культпоход только одной нашей группы Большой профсоюзный комитет университета выделил 240 рублей. Все-таки это сила – профсоюзная организация студентов! Точь-в-точь как на предприятии.

Стало известно, что секретарь ЦК компартии Словакии, самый видный деятель после Готвальда, – шпион[30]. Здорово!

По радио сообщили, что в Корее появился свой Александр Матросов. 18-летний боец прикрыл телом амбразуру. И такое чувство меня охватило! Подумалось: если бы Америка предстала в виде некоего существа, которое я держал бы за шею и которое глядело на меня глазами Говарда Фаста, Поля Робсона и Трумэна, я, не задумываясь, с радостью бы превеликой задушил это существо вместе с Фастом, Робсоном, Трумэном.

– Весной война будет, – шепчутся женщины.

9 декабря, воскресенье. На факультете висит объявление: кто потерял деньги, обращаться туда-то… Плоховато живется студентам, а вот надо же какая честность! О потерянных и найденных авторучках, платках и т. п. тоже сообщают.

Разговаривал с Кошкиным.

– Хорошо бы до войны успеть окончить университет, – сказал он настолько серьезно, что я ужаснулся: никогда не верил, что будет война, а тут человек умный, авторитетный считает за удачу, если в течение ближайших лет не будет войны. Вообще-то я тоже допускаю, что война может начаться хоть завтра, но в душе сопротивляюсь этому верить. Ну, а если воевать, так всем, всем пожертвую, чтобы разбить американцев. И даже погибнуть за наше общее дело готов, только хотелось бы погибнуть под конец войны, чтобы побольше убить янки.

23‐е, воскресенье. Был в нашем районном доме культуры. Танцуют девушки и парни – рабочие. У кого короткие юбки, у кого безобразные лица (шалавы). И парни всякие есть. Быстрей бы кончить университет. Тянет в среду этих людей, рабочих. Хочется писать о них, знать их самих, их жизнь. Жить, работать среди них[31]. Мне кажется, их жизнь не совсем такая, как о ней пишут современные писатели. Они пишут-то мало, потому что не знают рабочих, видят их издали.

27‐е, четверг. На днях было комсомольское собрание курса. Единогласно исключена из комсомола Лора Петрова за то, что в библиотеке С. Щедрина[32] из ценной испанской книги вырвала 50 листов. На собрании она сказала: «Я это не раз делала: вырву, прочитаю, а потом снова вкладываю».

Я все борюсь с социалистическим реализмом. Что-то не удовлетворяет в нем, именно что-то, и на этом «что-то» строится вся наша литература, ее ограниченность. Из-за этого «что-то» почти все произведения наших писателей не могут быть исторически достоверными, эпоху по ним нельзя будет изучать.

Витька Калинин живет в профилактории. Заботятся о студентах!

У Юрки Саранцева от голода шелушится у губ.

Видел немцев-инженеров в маршрутном автобусе. Переживал за то, чтобы они, разглядывая нашу жизнь, смогли увидеть наше богатство и физическую полноценность людей. Немцы были дородные и головастые. Но автобус ехал в рабочем районе, и люди, что находились в автобусе и садились в него, были по внешнему виду жалки и убоги. У меня сердце обливалось кровью: то какой-то щупленький, в карман посадить можно, человечек, то сразу несколько давно не бритых мужиков в тулупах, правда, новых, а то вошла Коробочка[33]. Ну и образина! Не только немцы, а и я смотрел на нее с немалым удивлением… Что немцы о русских людях подумают? (Хотя я догадывался, что они у нас не первый год и знают наш город.)

И вдруг взяло зло: думайте что угодно, гады, смотрите пренебрежительно на щупленьких людей наших, на людей с широкими квадратными лицами. Эти люди сильнее, умнее, человечнее вас. Вас били и еще будем бить, и не смотрите так, не думайте… Наш скуластый (только в предместье) народ – великий народ, сердечный, умный, а вы…

Немцы подошли к выходу из автобуса. Там сидел старичок, высокий, хорошо одетый, в роговых очках, как у американцев. Вот, думаю, смотрите, какие и у нас есть физически красивые люди, и их, ежели собрать всех вместе, больше будет, чем в десяти Германиях. Только я так подумал, как немцы, подойдя к старичку, заговорили с ним по-немецки.

1952 ГОД

18 января, пятница. Вчера и сегодня был у Рыжика (кличка Юрия Коробовича), готовили шпаргалки к экзамену по славянской литературе. У Рыжика живет Юрка Саранцев и только на ночь уезжает от него Лешка.

Еда – хлеб с солью, но маловато (когда я уходил вечером, хлеба уже не оставалось) и кипяченая вода. Воды пьют много.

27‐е, воскресенье. Был в общежитии. Поехал туда в час дня. В комнате находился только Петька. Было скучно. Я уже собрался ехать домой. Петька уговорил дождаться вечера: будут танцы, может быть, выпьем. Я остался.

Общежитие вполне нормальное. Все ново, чисто и даже висят занавески на окнах, как в хороших гостиницах. Есть кухня, где студенты готовят еду. Видел стенгазету. Про Петькину комнату было помещено ироническое извещение о смерти чистоты в комнате № 18, в связи с чем необходимо привлечь к ответственности старосту.

На столике в комнате стояла бутылка из-под одеколона. Смеясь, я спросил у Петьки, чем объяснить ее здесь нахождение. Оказалось, одеколоном ребята перебивают запах водки, когда надо идти на занятия.

Затем в комнате появились четверо – двое вскоре ушли на концерт. А мы организовали небольшую попойку – вчетвером. Пригласили Витьку Калинина. Баскаков[34] и его дружок Борька уезжали в Вятку на две недели. Баскаков нехотя вынул из кармана 50 рублей: «Как, доедем?» – «Ничего, доедем», – сказал Борька.

Этот Борька, политехник – колоритная фигура. Сначала, когда я его увидел и тотчас же услышал (что ни слово, то мат), я почувствовал отвращение к нему, но потом откуда-то появилась гитара, и Борька преобразился. Играл и пел он с душой, хотя поначалу стыдился – склонил голову, закрыл глаза. Было и хорошо его слушать, и как‐то неловко.

«Не хватает водки», – подумалось мне.

Борька все более смелел. Перестал краснеть. Иногда бросал взгляды на нас, но по-прежнему смотрел в основном на левую свою руку, что без устали работала у грифа гитары. Он пел песни про ленинградский трамвай, жену, почему я не султан, над тихим Доном – и как пел! Жил, творил, играл его сморщенный в напряжении лоб, двигались вдохновенно брови.

Потом мы достали водки, вина, выпили, стали рассказывать анекдоты, курить (хороший, чисто студенческий вечерок!), потом пели под гитару. Тут Борька уже не стеснялся вовсе. Ногу закинул на стул и в этакой позе бренчал без устали. Слух у него отличный, а не голос!

Мы сидели, закрывшись на ключ. Ища Калинина, в комнату постучался какой-то юрист, робкий, прилизанный, тихий, хоть и старше нас. «Извини, но мы все выпили», – сказали мы ему и из двух стаканов (их заменяли баночки из-под варенья!) слили в один стакан оставшийся у нас портвейн. Юрист брезгливо и, боясь выказать эту свою брезгливость, мельком взглянул на «стакан», чуть приложился к нему вытянутыми губами – к самому его краешку – и вылил содержимое стакана в рот. Достав платочек, вытер губы. Калинин его обнял.

Видел еще тип студента. В галстуке, не новом, но чистеньком костюме, с завитыми волосами. Он купил у Петьки два билета на концерт с кавказскими танцами.

Почему? Его, как он сказал, не интересовали танцы. Но там, на концерте, должна быть бабешка! «Сегодня 27‐е?» – «Да, 27‐е». – «Говорила, 27‐го буду в…».

Потом мы пошли в танцевальный зал. Небольшой зал с радиолой, роялем и лощеным гладким полом. Открыли его в десять вечера.

– Кто этим ведает? – спросил я Петьку.

– Студсовет.

Народу сперва было мало. Танцевали восточники с блестящими, как у европейцев, черными волосами. Головастые, а в талиях узкие, в костюмчиках.

Пришел какой-то студент с густой шевелюрой на голове и с дамочкой: тонкая юбка до колен, копна зачесанных назад волос, большие крашеные глаза и крашеные брови. Лакомый кусочек мяса!

Я ушел с танцев в половине одиннадцатого. Петька вышел проводить меня на улицу без пальто. Мы простились.

Мне пришла открытка: приглашение в школу на вечер встречи с выпускниками. Идти не хочется, но надо: там учителя соберутся, а если все ребята, как я, решат не идти и понадеются друг на друга, то кто же придет тогда? А во-вторых, интересно: в моей жизни еще не было ничего подобного. Интересно, кто придет, что и как будет.

2 февраля, суббота. В шесть вечера я, как из пушки, был в школе. Пришел, как приглашали – точно к шести, но оказалось рано, очень рано, на целых два часа. Ходил из угла в угол – скверно и неловко было. С Марией Осиповной о чем-то перекинулся, с завучем. Главное, не танцую. Школьников и школьниц собралось много – танцуют, а я хожу и хожу.

Пришла Мария Павловна, бывшая моя классная руководительница, и сразу начала остроумничать. Вот две ее шутки: «А мама не придет?» – «Что же ей здесь делать?» – «Как что? (Вспыхнула почти негодующе.) Пыль с листьев вытирать и еще что-нибудь найдем ей делать».

Подошел Топеха. Расспрашивает, а потом вдруг кидает: «Миллион двести стипендия! Как тут не жить?» Я ж только на все это «делал» улыбки. Заплесневел, высох мой мозг. Лишь потом подумалось: «Надо было ответить: у нас стипендия еще больше».

К нам подошла «немка». Я и Герман делаем неловкое телодвижение, собираясь поздороваться с ней за руку, она тоже, хотя вроде бы раздумывает, не решаясь подать руки, мы в замешательстве ждем, наконец она первая протягивает нам руку. Между нами завязывается нудный такой разговорчик – о моем языке, сербском, о студенческой жизни вообще. Я мельком озираю ее маленькие тугие грудки и думаю, что с ней еще можно было бы…

Мы с Германом походили по школе, зашли в буфет, но, увы, там даже лимонаду нет.

А школа изменилась. Какой стал спортзал! Среди школьников есть даже чемпион СССР. Есть свой радиоузел. Висят программы радиопередач на переменах, концерт по заявкам. В коридоре на первом этаже, где начальные классы, вдоль стен поставлены шахматные столики, маленькие грифельные доски.

Но вот радио перестало наигрывать танцы. Объявили: все – в актовый зал на торжественное собрание.

В этот момент пришел Бродский, мы сели с ним вместе, разговорились. Выбирают президиум из учителей, выпускников – по одному от каждого выпуска. Из нас двоих в президиум выбрали Бродского, ему нужно будет толкать речь. Я краснею, чувствую себя уязвленным. Бродского (какого-то!) предпочли мне? По чьей же из учителей указке?

Выступает с краткой речью Макс: мол, решено проводить такие встречи по первым субботам февраля, мол, в первую такую встречу они собрались в пионерской комнате, а теперь вон сколько собралось, через два года и того больше будет, ибо сейчас в школе два десятых класса и четыре восьмых, так что в будущем и этого зала не хватит.

Во время его выступления приходят наши – Александров, Макаров, Сметанин, Мишка Новиков и другие.

Увидев, что наши пришли и сели невдалеке, я смутился, не стал глядеть в их сторону: встретимся-де после доклада (а тотчас пересесть к ним не догадался). Они меня увидели, зашептались, я обернулся, и они позвали меня к себе.

Первые двое, выступавшие от имени выпускников, блеснули иностранными словечками: Воронов – абитуриенты, Бродский – интеллектуальный. Последние двое не блеснули: они еще молоденькие студенты.

Ребята изменились, конечно.

Александров[35]. Внешний вид – профессор. Он готовится им стать. Привычки тоже профессорские: горбится, костюм широкий и длинный; когда Александров сидит, застегнута лишь нижняя пуговица пиджака; сгорбился, а голова – прямо, подвижные руки – вниз. По-профессорски держится, говорит бойко, быстро, пересыпая речь острыми словечками; лицо полное, начинает заплывать жиром, белые, почти незаметные усики, лоб узкий, но голова большая, сплюснутая с боков, как у лошади; черные блестящие с пробором волосы. Даже в его шутках сказывается жизненная его цель. «Когда вы пополнеете?» – обращается Варвара к Сметанину. Александров смеется: «Когда кафедру получит».

Сметанин. Мешковат, робок и все время ходит красный; с неловкими, резкими движениями. Но тоже не совсем студент. Это кандидат наук, причем вечный.

Мишка Новиков. Пополнел. Вечно хохмит. Весело встречается с такими же, как он, донжуанами из третьего-четвертого выпусков. Завидя его, они радостно здороваются с ним. Он же здоровается с несколько пренебрежительным оттенком. Со своей неизменной Тамарой, видно, на ножах – тихо поругиваются. Он что-то сказал ей, она передернула плечами: «Если ты еще хоть слово скажешь, я встану и уйду». Как пришел, сразу стал перебрасываться шутками с Александровым, но потом вместе с Нелепецом ударился в танцы. У них девочки те же, что и три года назад. Он и Нелепец курили очень дорогие папиросы, наверняка специально, для шику купленные (целый портсигар).

Ваня Макаров. В его облике нечто Рудинское[36]. Прежде всего, когда начал выступать, сказал так: «Дорогие друзья мои» (среди нас, его однокашников, смешок). Непринужденно облокотился на трибуну, потом выпрямился, заложив длинную руку за спину, потом… нервические такие движения.

Он по-прежнему часто трогает пальцами свой нос. Стоит, разговаривает (любит прохаживаться, разговаривая), заложив руку за руку. А то было и так. Прислонился к стене, молчит, слушает, скрестив руки на груди, и голова склонена набок, глядит в пол. Ну прямо Чайльд-Гарольд[37]! И в то же время в нем прорывается много детского: вдруг схватит обеими руками за плечи и начнет возбужденно: «Ой, Славка!» В разговорах, которые, видимо, его не интересуют, поддакивает с ученым видом знатока, лицо при этом серьезное, сморщенное. Верит многим наивным шуткам и с убеждением о них повествует.

Ходили по коридору я, Ваня, Сметанин, Герман. Встретились опять с завучем.

– Да и вы шалили! – сказала она. – Это возраст такой. Все шалят, а мы, как можем, сдерживаем эту шалость в нормальных рамках.

Она же сказала: теперь в школе два десятых класса, сорок человек, а в первый выпуск был один класс, 16 человек, во втором (нашем) – 18, в третьем – 20. Жить стало лучше, вот и идут учиться в старшие классы.

Подошел физкультурник:

– Взять вас каждого по отдельности – хорошие ребята. А на занятиях! Посмотришь, длинный лоб, а как начнет коленца выкидывать, дурак дураком. Малыш. Раньше парни были все-таки попроще. Первый выпуск так сразу нелегальную пьянку организовал.

3‐е, воскресенье. Вечером поехали в общежитие. Приезжаю. Шахов и Петька спят. Почему спят? Жрать хочется, а есть нечего: деньги все прогуляли. Дал свои 15 рублей – Шахов пошел в магазин. Ребята поели.

Скоро танцы. Пошли наверх. Начались танцы. Играет музыка, но танцующих крайне мало. Петька говорит: после 12-ти народу будет много.

Танцует Милка с каким-то пижоном с длинными волосами и в не застегнутой, спускающейся до колен тужурке.

Они скоро ушли.

Шахов мне рассказал: одному студенту-юристу захотелось узнать, кто такая Милка. Со стипендии израсходовал на нее 100 рублей. Она напилась и призналась, что она – самая настоящая б… . Парень ушел от нее и расплакался. А на следующий день приходит к ним в комнату этот длинноволосый пижон с Милкой и говорит юристу (а юрист после свидания с Милкой второй день пьет): «Ты пойди выйди и до шести утра не приходи. Мы с Милкой дело будем делать». Юрист ушел и где-то проболтался до шести утра, чуть не плача: «Они, может быть, на моей постели, гады!» Над юристом потом шутили: «Тебе Милка собирается отдать 100 рублей?..»

В зале – танцы, а в предзалье – множество ребят; почти все курят, а Славка, тот, что поет, силач, поднимает подвижного, словоохотливого корейца за локти. Поднял, и тот, улыбаясь, бьет Славку, тоже улыбающегося, по плечу и немножко сконфуженным от неловкости и слишком сердечных отношений голосом говорит: «Чемпион! Ты чемпион». Славка улыбается и еще раз поднимает корейца, потом русского, который невзначай подошел.

Разодрались у радиолы здоровенный русский (филолог) и казах (юрист). Казах, человек горячий, психанул. Их еле разняли.

Но русский, ему лет под тридцать, тоже оказался психопат.

Казах чуть не плачет, лезет первый: «Я казах, да, но я не дамся даже потому, что он русский». – «При чем тут национальность, – уговаривают его. – Дело в силе. Он сильней тебя». Другие разнимающие: «Да не ругайтесь вы: здесь же девочки!»

Наконец филолога уговорили уйти. Через час он пришел вновь. Позвал казаха, и они ушли в темную даль коридора. Кажется, договорились, больше не дрались.

(Еще были такие уговоры: «Да полно вам! Дерутся как не знаю кто. Вы ведь в университете учитесь!..» А разнимали их старшие ребята, курса с четвертого или пятого.)

Разговариваем больше о девках. Например, Петьке снятся такие сны. В первую ночь он видит: идут четверо военных и дева, заходят в дом. Петька – за ними. Деву начинает… первый военный. Петька смотрит. Начинает второй… Проходит ночь. Во вторую ночь Петька видит во сне, как третий военный… Ах, черт, вздыхает Петька по утрам. Никак не дождаться, когда они кончат… Тогда бы и я мог.

Если в первую ночь он раздевает наполовину, во вторую ночь совсем раздел. И уж в третью ночь приступает к делу…

Я говорю, засыпая:

– Хотелось бы хоть день девчонкой побыть. Послушать, что девки об этом говорят. Наверное, тоже похабное.

– Еще бы! Говорят, – уверяют меня ребята. – Они еще хуже ребят в этом отношении. Они с такими подробностями об этом рассказывают!

И как это они уверенно говорят! А мне не верится. Не хочется верить, и в то же время каким-то вторым чувством верю.

– Здесь, в общежитии, все ночи по углам е…, – говорят ребята. Мы засыпаем в разговорах об этом. (Забыл сказать: сегодня в общежитии показывали пять документальных фильмов, прямо на белой, меловой стене, и даже со звуком.)

Утром ребята встали и, не евши, на мои последние десять рублей, если быть точным, на деньги моего отца поехали в город в кино, а я домой.

22‐е, пятница. Солдат говорит своей подруге (оба едут в трамвае):

– Она ему не нравится. Я знаю его вкус.

Долго ли будут баб, как вино, на вкус выбирать?

Юрка Саранцев ушел со второго часа занятий: больной. И вид у него какой-то забитый. «Он каждый день болеет», – говорит Короб, у которого Юрка фактически живет.

От каждого по способностям? Раньше хоть и глупый, но если граф, то служит в большом департаменте, ворочает государственными делами. Потому что граф. Хотя в народе были умнейшие люди, но «безродные». Теперь самые умные – не графы, а партийные работники и ученые, а народ работающий (слесаря, рядовые служащие) – средний народ. Среди такого народа уже не может быть умнейшего. Потому что (ибо все у нас получают образование) умнейшие в середняках не задерживаются, они идут вверх и руководят. Руководят умнейшие, партийные, а прочие просто исполняют, но все же именно они делают жизнь. Делают! Что, так и положено общественной природой?

Состоялось собрание по книге «Иван Иванович» Коптяевой[38]. Ну и толки были! Удивлен. Наверное, в каждом коллективе бывают один-два инициативных человека, зажигающих коллектив, смелых в «раскручивании» надутых поначалу разговоров. У нас – это Герваш. Он первый начал прения (что у нас называется: «преть»). Автора обвинили в нетипичности: неинтересно, потому что нетипично.

Рудик:

– Почему она, например, в актрисы не пошла или в журналистику?

Вадим:

– Ни один муж не захочет, чтобы жена стала актрисой.

В ответ, конечно, хохот.

Дали на курс сто билетов в кино. Потребовали деньги внести сразу. Фейертаг как главный по культработе отдал свою стипендию. И вот комсорги бегают: заплатите восемь рублей за два билета (кино двухсерийное).

– А мы не хотим идти!

– Ну и что ж? Фейертаг… и т. д.

Потом начались разговоры: «Надо в “Филолог” (название стенгазеты) такие дела помещать. Продрать их с таким культпоходом!»

– Пожалуй, не поместят, – заявляет Герваш, член редколлегии. – Мы однажды написали сатиру. И карикатуры нарисовали. Приходит Игошин (секретарь партбюро): «Исключите это!» И никаких возражений. Хотя факты были проверенные.

Идет набор в пионервожатые на три месяца. За три месяца – четыреста рублей (вычет за еду 60 рублей). Экзамены – досрочно, в апреле; свободное расписание. Направляют на проверку. В райком, что ли? Там гоняют по международному положению, как на экзамене. Кроме того, нужна характеристика комсорга.

4 марта, вторник. 28, 29 февраля только и говорили, что о снижении цен. Так много говорили (каждый ведь год снижают!), что все прочно поверили, что с 1 марта будет снижение. Ждали. Рыжик сказал: «Верный признак того, что будет снижение, – в витринах магазинов нет дешевых вещей. Только самое дорогое». Сомневающихся, что снижения может не быть, мало. И вот… снижения не было.

9‐е, воскресенье. В городе эпидемия гриппа. Врачи на дом ходят даже ночью. На прорыв брошены студенты пятых курсов медицинских институтов.

Смотрел венгерское кино «Колония под землей»[39] (исполнилась четвертая годовщина договора Венгрии с СССР). Кино-то хорошее, да только как там, в Венгрии, еще трудно! Сколько предательства, вредительства! Смотришь и кажется, что, может быть, кто-нибудь из актеров тоже шпион или агент Америки. Да, трудно в странах народной демократии.

Гардеробщик в библиотеке говорит девушкам:

– Как же так, идете в библиотеку, а паспорта не берете. Теперь даже на свидания ходят с паспортом.

– Почему же? – смеются девушки.

– А потому: стоишь на улице, подойдет милиционер, предъявишь ему паспорт, и отвяжется. А так ведь не даст покоя.

Женя Речкалова:

– Если из меня не выйдет переводчика, буду учительницей русского языка.

А ведь еще на втором курсе, когда я говорил ей, что она будет учительницей, она брыкалась, негодовала.

Студенты, как и школьники, позвоночные существа: у тех и других занятия начинаются по звонку.

Было профсоюзное собрание. Выступал председатель профбюро факультета. И точно как на карикатурах наших курсовых газет: спокойно, рассудительно бичевал себя – мол, помогал мало и контакта не наладил. Наверное, потому спокойно бичевал, что (как он под конец признался) его выдвинули на этот пост недавно.

Выступил Максимов (интересен его путь от морячка, еще в форме ходившего сдавать вступительные экзамены, до популярного уже в начале третьего курса студента). Говорил про отстающих в учебе: придет-де осень и цыплят сосчитают.

Сопоставил труд на заводах и наш. «Да если сопоставить!..» – восклицал он.

14‐е, пятница. Весь день вместо концертов по радио передают сообщения о Сталинских премиях.

Раздали Сталинские премии за литературу. Дали и писателям из стран народной демократии и даже одному французу – за их книги, переведенные на русский язык[40]. Политика и на культурном фронте!

30‐е, воскресенье. Был на факультетском вечере в клубе ГОМЗ[41]. Запомнится, как туда добирались и как бродили по каким-то дореволюционным закоулкам. Чудилось: вот-вот из‐за темного угла выйдет городовой или мещаночка в эдакой шапке.

Главное в этот вечер – разговор с Фейертагом. Самый острый вопрос, который мы с ним обсуждали, – о евреях.

– Я считаю, это перегиб, – говорит Фейертаг, – что евреев зажимают. Талантливый народ. Чем я виноват? Я узнал только тогда, что зажимают, когда мне с баллом «пять» отдали документы обратно. А во мне еврейской крови только 25%, мать еврейка: моя беда, что я ее фамилию взял.

Я противился: потому-де евреев зажимают, что их полно в Америке, и во Франции, и…

Затем спорили о джазе. Фейертаг за джаз, я – против.

Разговорились о товарищах по факультету.

О Валене Фейертаг говорил: хороший парень, а как получил кандидатский билет в партию (здорово, я впервые об этом узнал!), стал считать, что с ним теперь все первыми должны здороваться, первый не поздоровается, возгордился.

К вопросу о партии. Многие люди, что с ржавчиной на душе, лезут, ползут, карабкаются в партию: она дает профессию, помимо основной, что мы получаем в университете.

Два противоречия нашей эпохи, по Фейертагу:

1. Говорят о равенстве наций, а прижимают евреев.

2. Якобы с сердечными объятиями встречают друзей из стран народной демократии, но студентам немецкого отделения втихомолку говорят: приехали к нам из ГДР студенты – так вы с ними не сближайтесь, не дружите: хоть там их и проверяли, прежде чем сюда направить, но все же неизвестно, кто они.

На вечере видел двух немцев-студентов. Стало совестно за трущобы, по которым они шли в клуб, за рабочую столовую, пропахшую кислой капустой, за плохенький и скучный вечер.

1 апреля, вторник. Пятое снижение цен! Только на продукты и впервые на книги.

Смотрел кинофильм «Мы за мир»[42]. В какую необыкновенную и значительную эпоху мы живем! Когда так бывало, чтобы в Англии начиналась эстафета мира, проходила Францию и почти все страны Европы и завершалась в Берлине, где собралась молодежь со всего света! Когда было такое единение народов и одновременно разобщение мира на два лагеря! Мы, люди этой эпохи, пишем самую славную страницу истории, мы предваряем будущий новый мир, подводим итог всему старому, уходящему миру.

12‐е, суббота. Разговор женщин в автобусе после просмотра фильма «Тарзан»[43]:

– Мне Чита[44] так понравилась, так понравилась, ну просто изумительно! Как она хохочет, когда сын Тарзана купается и тогда, когда еще прыгает! Чувствуется, от души хохочет. Так заразительно!

17‐е, четверг. Вот человек! Все факультетские ребята кажутся ему лживыми. У него нет друга, но и у тех, у кого, казалось бы, есть друзья, их фактически нет. Ему кажется: все отношения между людьми фальшивы. Каждый живет для себя; себя более всего знает, о своей будущей жизни печется и только играет под общительного и общественного. Живет он в стаде таких же, как он сам. Нет дружбы, доверия, а главное, простого, сердечного чувства к другим. Студенты – это скопище будущих чиновников уже и сейчас со скрытыми наполовину душами. Так мерзко!

В 12‐м часу ночи по улице Ткачей идет орава деревенских – да, самых настоящих деревенских девок с одним пьяным гармонистом. Гармоника пиликает, девки орут, выворачивая легкие, так орут, будто коровы мычат, когда быка хотят.

Вот еще тип человека (встретил в автобусе).

Из-за того, что его толкнули, разгорячился (ему лет под тридцать):

– Нельзя таким быть, такие город портят! Когда вежливо, то и со стороны приятно смотреть (сам такой маленький, у него чуть рыжеватые курчавые волосы, выпученные, живые глаза, бойкий голос). Надо себя воспитывать: все после войны стали нервные; я тоже. И все же лучше губы себе искусать, чем навредить другому человеку. Я за правду один против пятерых выйду, чем бы они ни угрожали. Надо быть сознательным. Если бы мы все были сознательными, давно добились бы того, чего хотим. Но и так все же добьемся. Как хорошо мы живем! Каждый год цены на 10–15% снижаются. Что вы ни говорите, замечательно живем! Я лично от души благодарен партии и правительству.

Он же:

– Зачем мне в трактире пить? Я дома выпью с женой.

Он же:

– Я присмотрелся к красивым-то девушкам! По мне, лучше некрасивая, но чтоб до гроба уважала, тогда жить будет и лучше, и легче.

Он же:

– Я работал и первого, и второго мая. Думаете, с радостью? Но все равно я понимаю, что для себя, для народа работал, и всегда буду работать, когда надо… Нет, что ни говорите, от души благодарю партию и правительство!

Ермолин, как потеплеет, закладывает пальто в ломбард, до стипендии. А на улице еще холодно. Поэтому ходит в университет в чужих пальто. А иногда и без пальто.

У нас в районе открыта театральная касса. За стеклом витрины – объявление: «Имеются билеты на стадион. Играет: Зенит (Л-град) Тарпеда (М-сква)».

11 мая, воскресенье. Рассказы Коробовича о блокаде:

7 ноября немцы обрушили шквал огня на город. В это время все уцелевшие уличные радиоточки на пустынных улицах громко, как эхо в горах, передавали выступление Сталина; на улицах ни души, твердо звучит голос вождя, рвутся снаряды, дома дрожат от их разрывов.

…День прорыва блокады. Ходят люди по городу. Вдруг как началось! Стрельба. А снаряды вроде не рвутся, все спокойно на улицах, хотя дома качаются, земля гудит и воздух тоже. Люди растеряны: что такое? А это прорывают блокаду.

Наше правительство тоже обманными путями действует. Если верить Зайцеву[45], война с Японией началась в час ночи, но… по московскому времени (разница в семь часов). А еще: Вышинский на месяц задержался в Праге, возвращаясь из Парижа, и там произошел переворот, после которого убрали всех наших врагов[46].

Да! Зайцев порассказал: техники было на востоке напичкано – уйма, командиры уже за месяц знали о предстоящем переходе границы нашими войсками. Японцев давили танками. Танков – тьма. Раздавленные трупы японцев квадратиками лежали.

пос. – прошу оставить стипендию,

хор. – хотел отлично, растерялся,

отл. – обманул товарища лектора.

Студенческая хохма:

Принимает Евгеньев-Максимов экзамен по русской литературе. Девушке попался билет о Белинском. Сосед написал ей ряд тезисов в качестве шпаргалки. Она вышла отвечать и, увидев тезис «Белинский был поборником евр. просвещения», сказала: «Белинский был поборником еврейского просвещения».

– Что вы, что вы, – вспыхнул Евгеньев-Максимов, – тогда евреев не было. Жиды, жиды были, дорогая!

Нахожусь под впечатлением от первого посещения парикмахерской в центре города, угол Владимирского и Невского[47]. Даже раковины перед каждым клиентом есть!

13 декабря, суббота. Вечером состоялось комсомольское собрание курса: о работе комсомольской организации в свете постановлений XIX съезда КПСС. Из жизни курса выбиралось только плохое, и основной упор делался, конечно, на статьи в «Комсомольской правде». Собрание было шумное и, как сказал в своем выступлении Плавскин, по своему духу, темпераменту должно стать переломным в жизни курса, начинающей покрываться плесенью, обывательщиной.

И еще Плавскин сказал, что требование к поведению, образу жизни члена партии, записанное в уставе, есть идеал человека нашего времени, оно в такой же степени относится ко всем советским людям, т. е. и к студентам тоже.

Немало говорилось о тихих успехах и громких словах. Выступала учительница, три года назад окончившая университет. Она говорила, что человек с дипломом Ленинградского университета на периферии очень ценится, кадров там не хватает, даже в управленческом аппарате там сидят люди, многого не знающие. Человек с дипломом университета – большая фигура в районе, организующая, управляющая и просвещающая. И призвала: «Так учитесь сейчас на общественной работе, учитесь организовывать и направлять людей!»

Ее слова о Литве: когда она приехала туда, ее называли советской, мол, приехала из Советов.

1953 ГОД

13 февраля, пятница. На занятии Ксении Сергеевны Хитрово[48] Петька обозвал неприличными словами Тамару Стрелкову. Та в слезы. После занятий полтора часа с перерывами обсуждали поступок Петьки, а заодно и обстановку в группе: многие чуть ли не грызутся друг с другом.

Присутствовавший на собрании В. К. Зайцев, тоже преподаватель сербского языка, сказал:

– Мы живем в великий момент истории, когда должен решиться спор о преобладании одной из двух общественно-политических систем. Одна должна погибнуть. Поэтому в это ответственное время надо учиться всеми фибрами души ненавидеть наших настоящих врагов и учиться любить нашего слабого брата.

16‐е, понедельник. На шахматном матче нашего факультета с матмехом какой-то студент во весь голос говорил по телефону примерно такое:

– Я пообедал. Семь рублей заработал. (Смех играющих.) Где? Помог шкаф перетащить. (Смех сильнее. Парень замялся.) Ну, ладно… Ясно тебе? Здесь все свои ребята.

А ведь если по-серьезному, то, может, так: звонил своей жене, тоже студентке. Живут на две стипендии. Голодно. И он сумел пообедать (как ей хорошо от этого!). Взял деньги за шкаф? (Только голодный человек может взять.) И не глупый он, а простодушный.

3 марта, вторник. С 28 февраля (день получения стипендии) и до вчерашнего дня время промелькнуло быстро.

В субботу, 28-го, пили. Сперва нас было семеро в закусочной на углу Мойки и Невского. Потом Лешка, Романыч и Петька откололись. Мы вчетвером пошли в мороженицу, что напротив Казанского собора.

Пили вино. Сбегали в гастроном за водкой.

Потом в мороженицу пришел Сосковец с компанией. Потом пьяный Кошкин пролил вино, разбил рюмку.

2-го, в понедельник, ездил к Вадиму Кошкину. У него застал Саранцева. Пошли в закусочную на углу Невского и Литейного. Пили.

Забавно: порция сосисок на троих (официант несет одну порцию и три вилки).

Спорили о литературе, о жизни.

Саранцев:

– Вот ты говоришь: чуткость, любовь к человеку. А возьми цвет нашего факультета. Все – для себя, даже работают для себя: Нинов, Бессонов и прочие. На Петьку я положусь, он в бою не выдаст, а эти продадут. Все бюро – вор вора погоняет.

Я:

– Ты видишь в человеке его какую-то одну сторону, докапываешься до его эгоистической, себялюбивой черточки и возводишь это в фетиш. А в человеке много и другого, хорошего. С этими людьми надо жить, воспитывать их. И вообще не забудь: эти люди – наши, советские, лучшие во всем мире. На Западе люди – х….. А у нас лучше! Этим дорожить надо, ценить это надо. А то – все гады, все воры…

4‐е, среда. Заболел Сталин (первым принес эту весть в сербскую группу Герваш). Состояние его тяжелое. Все подавлены. Часто переносишься мыслью туда, где он сейчас в эту минуту. Видишь его, чувствуешь. Думаешь о нем. Умирает?!

Читал в газете сообщения о состоянии его здоровья: в уголках глаз нависли чуть ощутимые слезы.

5‐е, четверг. В киоски «Союзпечати» – очереди. Еще не продают газет, но люди стоят, дожидаются. Как-то Сталин?

В общежитии ЛГУ мы сидели с Ниной, моей подружкой, на привычном своем месте – на подоконнике в лестничном пролете верхнего этажа. Я посмотрел на часы – был десятый час вечера. Уговорил Нину расстаться.

Вышел на улицу. Еще несколько дней назад весна вроде бы начиналась, и тогда снег осел, почернел, стал таять, потом его прихватило морозцем, и он остался черным, ноздреватым. А тут свежий снег! Это было малость необыкновенно, неожиданно. Я ступал по свежему, никем еще не тронутому белому покрову. Снег падал легкими, невесомыми хлопьями.

6‐е, пятница. Утром просыпаюсь. По-видимому, нет еще и семи часов. Где-то на верхнем этаже громко говорит радио. Про Сталина. Сперва слышу плохо. Мама стоит в дверях. Отец лежит на кровати.

«Умер», – говорит он.

«Глупость, ерунда, – мелькает у меня в мыслях. – Как может он такое говорить! Стоит только передать о здоровье Сталина и – уже умер…»

– Да, умер, – скрипит папин голос. Мать что-то невнятно говорит, вроде бы отрицает.

Сердце у меня сжимается. По радио звучит странная скрипучая музыка. Внезапно она прерывается, и молотом начинают отстукивать по голове, по сердцу мрачные, тяжелые слова Левитана:

– Весть о кончине…

Так это правда?! Умер?

Что это? Как же так? Закричать, завыть захотелось. Нет Сталина, нет человека ЭТОГО…

Крик застрял в горле. Как молотком по сердцу, по голове, отстукивают мрачные, медленные слова Левитана.

Умер…

Уже не кричать, не выть, а плакать хочется.

Не смея пошевельнуться, да и не в силах пошевелиться, лежу на кровати, слушаю.

А голос в радио говорит еще и еще… Мать не выключает радио. Черти, почему они его не выключают?! Как можно слышать это во второй раз!

Какое несчастье случилось, люди!

По радио читают медицинское освидетельствование, потом – опять странная, скрипучая грустная музыка. После нее – снова передача: в 9 часов 50 минут… А в 10 часов вечера я смотрел на часы, мы с Ниной сидели на подоконнике и ничего не знали, о!

Соседи шумят. Голос: «Мама, открой дверь!» Вверху, этажом выше – топот…

Как это люди могут сейчас шуметь, вести себя по-обычному!

В памяти подспудно всплывает, что прежде я много раз пытался и не мог представить, что же такое неслыханное произойдет, когда умрет Сталин. И вот это произошло… И ничего. Все вокруг до неприличия буднично, обыкновенно, невозмутимо. Только по радио бесконечно играет монотонная траурная музыка.

Потом меня сковал сон. Устал.

Проснулись с матерью в 11 часов. Нудно играет музыка. Нудно и надрывно.

Вижу в окно рабочих на стройке. Как могут они работать сейчас! Почему все так обыкновенно? Сейчас ничто не должно напоминать об обычности, повседневности.

На нашем доме нет флагов. В день смерти Жданова, утром, были. И ребята гуляют по улице… Как они могут гулять? Как родители это допустили?

Боль тупая какая-то. Нравственная боль. А как сейчас люди, мне знакомые? Как Нина?

День хмурый, небо серое. Белый, чуть посеревший, тонкий налет снега на всем. Вчера не такой был снег.

Надо ехать в город, пройтись по городу. Надо – на факультет.

(Когда впервые услышал траурную музыку, мелькнула мысль: это не траурный марш Бетховена, не классика. Почему-то мне показалось, что должен был исполняться марш Бетховена… Плохая, какая-то скрипучая музыка. «Только что сочинили. Специально для Сталина», – мелькает следующая мысль. А сердце – болело. Физическое состояние – точно при смерти. Пульс бился здорово. Сердце колет: до того оно разболелось.)

До трех часов сидел дома: писал дневник. Даже Стендаля читал.

В три вышел на улицу; занятия нашей группы начинались в вечернее время – во вторую смену. Флаги-то есть, но все почему-то было обыкновенно. Это казалось невероятным в такой день… Даже какая-то баба громко и весело кликала мужика. На лицах людей тоже все обыкновенно. Хотелось, очень хотелось увидеть заплаканное лицо. Но таких не было. Поздно! Утром были, наверное.

Газета «Смена», поразило, была не совсем по дню траура. В черной кайме была всего одна первая полоса. А рядом висели старые, порыжевшие «Ленправда» и «Литературка»[49]. Даже газеты не свежие!

Невольно вспомнилось, как передавали утром, на что упирали: партия делала, делает и будет делать… Партия всегда была первой, партия всегда все делала… Все для того, чтобы не было паники, чтобы обошлось сравнительно обыкновенно.

На Невском. Здесь необыкновенное заметно: повсюду флаги с траурными ленточками, на домах – портреты Сталина, громкоговорители играют траурную музыку, чередующуюся с сообщениями о кончине… Не могу еще переносить спокойно слово «скончался», слезы навертываются. И вообще, как это Сталин и вдруг – скончался.

Присматриваюсь к людям. Плачущих нет. Все более или менее обыкновенны, только глаза у большинства кажутся необыкновенными, блестящими и смотрящими не на дорогу, не перед собой.

А в общем, инертность людей, их повседневность бесят.

Утром, наверное (верится), было не так. Были плачущие.

Встречаются просто гады: полковник, медленно и жирно идущий с беспечно, уверенно заложенными назад руками… Улыбающиеся парочки разодетых сикух[50].

На Литейном встретилась, судя по всему, группа знакомых, мужчины и женщины. Чему-то радуются, что ли?! Радуются встрече?..

Быстро пролетает мимо меня полный, расфранченный пижон, похожий на артиста. Эта быстрота, эта сытость, эта самодовольная рожа!

В Доме книги раскупают портреты Сталина.

Пришел на факультет. Утром там было траурное собрание, было полно студентов. И лишь меня не было – справедливый упрек Нины. Очень справедливый!

На собрании рыдали, падали (две-три девочки) в обморок. У ребят стояли слезы в глазах.

Голос преподавателя Зайцева дрожал (он потом признался: «Я был спокоен, но посмотрел в зал…»).

Утром на факультете, говорят, было что-то ужасное: все слонялись по углам, все были чернее ночи и плакали. Повсюду – пришибленные группы… А комсомольское бюро уже работало: товарищи, в Москву ехать запрещено. Без паники, товарищи!

Когда я пришел на факультет, первый человек, которого я встретил еще в вестибюле, была Нина. Я посмотрел на нее. Не знаю, вспомнился ли мне тот вечер, те 10 часов, когда мы сидели вместе? То ли потому, что это был самый родной мне человек, или по другой причине, но на глаза навернулись слезы. Я быстро прошел мимо, сжимая губы. Ни слова о случившемся, но оно, это слово, везде вокруг. Тошно. Еле удержал слезы. А Нина – ничего, шустрая. Потом – Витька. Сидит, словно пьяный, вид убитый, а глаза влажные, медленные.

Там – Кошкин, Саранцев…

Занятия…

Обстановка в группе никудышная. И не только оттого, что такой день. Саранцев, рассорившись с Вадимом, бродил один по коридору вдали от нас. Короб, Леха, Герваш уехали в Москву.

После занятий мы с Витькой дернули на Московский вокзал. Достали билеты на 6.55 и разъехались по домам, чтобы, поспав часа четыре, завтра утром встретиться на площади.

7‐е, суббота. Ранним утром еду на вокзал. Приехал на площадь Восстания. Запоминающаяся обстановка: утро малолюдное, черное. Над площадью звучат сообщения по радио о преобразованиях. Все сказочно необыкновенно, величественно, торжественно, грозно от ощущения серьезности того, что сейчас происходит в стране и здесь, на площади перед Московским вокзалом. Витька с Ниной не приехали.

Уехал один.

Поезд пришел в столицу в 10 часов вечера.

Я совершенно не знал Москвы. Толпа приехавших вынесла меня с поезда в метро, из метро – на какую-то площадь, запруженную несметным числом людей. Все стояли и как будто чего-то ждали. Что делать? В темени надвигающейся ночи я разглядел двух девушек. Вот оно – спасение. Побоку стеснительность! Знакомлюсь.

Какая это была ночь! Ночь на московских задворках, в «борьбе» с милицией, солдатами и машинами.

Девчата вели меня московскими дворами. Да не просто дворами, а и по крышам сараев. Мы прыгали с одной крыши на другую, пока не оказались рядом с Домом Советов[51]. Улицу перегородили машины, солдаты. Пока двери Дома Советов были закрыты, солдаты поместили девушек и меня с ними в парадный подъезд большого каменного здания, в котором и сами коротали ночное время. А ранним утром сквозь строй машин пропустили нас почти к самым дверям Дома Советов, где очередь стояла жидкой цепочкой вдоль стены здания.

В 9.10 в воскресенье 8 марта я уехал из Москвы.

Приехал в Ленинград в седьмом часу утра 9 марта, в понедельник (добирался «зайцем» на электричках).

9‐е, понедельник. Сегодня хоронят Сталина, и – не как в тот день, 6 марта – чувствуется: люди скорбят по нему.

Увидела кондукторша пьяного:

– В такой день, когда у всех горе, нализался!

– А я с горя.

Все равно высадила его из трамвая.

Газеты целиком Сталину посвящены, на радио – одна лишь траурная музыка…

А в Ленинграде не как в Москве – весна идет, все тает, на улицах стоят огромные лужи, тепло.

14‐е, суббота. После занятий в университете мы с Ниной приехали в общежитие. Узнал в 24‐й комнате о тяжелой болезни Клемента Готвальда. Вот тебе на: начали выходить из строя руководители нашего мирного лагеря!

Мы с Ниной – на привычном подоконнике.

Около двух часов ночи вдруг услышал траурную музыку – такую, как неделю назад… Готвальд умер, мелькнуло у меня в уме. А потом сорвалось и с языка.

– Не каркай! – оборвала меня Нина и потемнела в лице.

Я и сам не верил, чтоб Готвальд умер именно сейчас, когда мы опять на шестом этаже.

15‐е, воскресенье. Первым, что я услышал сегодня, проснувшись в 18‐й комнате на койке ее отсутствующего хозяина, было то, как Баскаков сказал: «Умер Готвальд». Сердце екнуло, вспомнилось: два часа ночи, траурная музыка. И еще – что и Сталин умер тогда же, когда мы с Ниной сидели на шестом этаже.

А день сегодня впервые по-весеннему солнечный. На Невском (я к 12 часам поехал играть в шахматы с историками) скопище народу. Все, как мухи, выползли на солнце – и ширины тротуаров не хватает. Народ кишмя кишит.

В 12 часов ночи передавали сообщение о 4‐й сессии Верховного Совета. Много нового.

8‐е, среда. После военных занятий пришли на факультет. Сегодня утром умер профессор Копержинский. Ну и год выдался! За два с половиной месяца: Державин, Сталин, Готвальд, Копержинский (наш преподаватель).

Сбор денег на венок. Собрание в славянском кабинете при огромном стечении славистов.

На уличных газетных стендах – снимки, статьи, посвященные Сталину, Готвальду: гроб с телом… Времена!

23‐е, понедельник. Купил фотопленку. Раньше ее делали дрянно. А теперь и наши стали делать под немцев, наконец-то! Скопировали, и хорошо получилось.

4 апреля, суббота. Феноменальное известие! Врачей-сионистов оправдали[52]. Оказывается, арестовали их ошибочно, чуть ли не под пытками заставили признаться в том, чего они не совершали. Работников МВД – к ответственности! Буржуазные газеты оказались правы, крича, что большевики несут вздор, травят евреев. Событие международного масштаба!

У газетных стендов – народ. Собираются небольшими группами. «Что за вредительство?! Шантаж», – говорят, стоя у газет, качают головами.

5‐е, воскресенье. Воскресным вечером на набережной Невы горят яркие огни, много гуляющих, много песен и даже под аккордеон. Много пьяненьких, много хорошо, празднично одетых людей… может быть, это оттого, что сегодня Пасха?

6‐е, понедельник. В разговорах о врачах-«вредителях» многие высказывают мнение, что правительство вынуждено было сделать такое заявление, чтобы не возбуждать враждебного отношения к евреям. На самом же деле никого, мол, не выпустили.

А против евреев продолжают высказываться на каждом шагу. В сплетнях договорились до того, что, дескать, одна еврейка кричала: будем и мы, евреи, вашей русской кровью расписываться… И верят.

14‐е, вторник. Герваш, Петька Замятин и я ходили по Университетской набережной. На наших глазах с середины Дворцового моста бросился в Неву человек. К месту его падения поспешила шлюпка с милиционерами.

Мы дождались, когда она выловила того человека и доставила его к ступенчатому спуску набережной.

Это был еврей.

Его пытались откачать. Но безуспешно.

25‐е, суббота. Сижу дома. В первой комнате стоит еврейка, знакомая мамы, и с негодованием говорит о шовинизме, о травле евреев. О том, как соседка не дает ей проходу.

1 мая, пятница. Впервые в демонстрации участвуют только представители трудящихся. Улицы перегорожены автомашинами – к представителям не пускают. А на загороженной с обоих концов улице ребята играют в футбол. Пустынно.

15‐е, четверг. На улицах убивают, грабят. Появилось множество бандитов (освободили заключенных).

Вот нынешнее время: старое возвращается, например джазы. Поговаривают, что срок воинской службы будет снижен с трех до двух лет.

Поползли слухи о том, что ограбили Черкасова, и рассказывают, как это произошло. В нынешних условиях эти слухи имеют некоторое основание.

1954 ГОД

22 февраля, понедельник. (Речь Булганина на торжественном заседании в честь годовщины Советской Армии прозвучала как набат к войне. Все кончено. Америкашек ничем не унять.) Слова Булганина: Будущий наш противник хорошо знает… Н-да! «Новые средства ведения современной войны…» Страх нагоняет: десять лет назад война была ужасная, а сейчас будет еще более ужасная. Ого!

23‐е, вторник. Передачи об армии по радио. Опаскудилось наше государство со Сталиным, опаскудилось. Как хвалили! Слушать было противно. И как сейчас замалчивают! Тоже противно.

«Армия создавалась под руководством партии и Ленина». (А где Сталин? Раньше особо подчеркивалась роль именно Сталина.)

И вот еще: ученик великого Ленина (раньше: великий Сталин). В песне «Красное знамя» выпущено «вива Сталин».

Годовщина со дня смерти проходит незаметно. Пока что читали по радио (в 11‐м часу) одну лишь статью из «Правды» со слишком необычным для нынешнего времени названием «Великий продолжатель дела Ленина». Весь упор на партию и то, что Ленин организатор ее. Скупая статья.

Здорово! Заговорили наконец-то по-человечески. Трагедии, мол, бывают и в нашем обществе. Например, жена потеряла мужа. Нам скажут – она найдет себя в работе, в среде советских людей, они ей помогут. Нет, мужа ничем и никем не заменишь. Здесь – трагедия! Как здорово! Не заменишь. Ни трудом, ни словоблудством.

30 апреля, пятница. Завтра Первое мая.

Вот что на наших глазах свершается: десятые классы переполнены, мест в вузах не хватает. Началась пропаганда за то, чтобы после десятого класса шли в рабочие. На эту тему по радио выступил писатель: мол, академик у нас равен плотнику (?!).

В мое школьное время не было такой политики. Времена в этом отношении быстро меняются.

А в другом отношении… встретил одного человека, говорит: «Что за сволочное время! Все матерятся и дерутся на каждом шагу. До войны люди были лучше».

1 июня, вторник. Водку «урезали»! Не стали продавать ее нигде, кроме магазинов. В пустующем пивном ларьке стоит мужчина перед бутылкой лимонада и жалуется буфетчице: «Это все женщины! Алименты стали платить тоже по их письмам в Президиум Верховного Совета».

17 августа, вторник. Город Бабушкин под Москвой.

1. Пьяные – штабелями.

2. Пьяный вцепился в дочку, отбивается от жены. Сзади подбегает второй ребенок, девочка постарше, и плачет.

3. Пять метров дальше – скопище людей. Что-то произошло, бежит милиционер.

4. Народ злой. В магазинах ругаются с продавщицами, те с покупателями на «ты», женщин обзывают «дурой», «лошадью» и прочими грубыми словами.

Это – плохое в Бабушкине. Его меньше, чем хорошего (интеллигенция, гуляющие семьянины, музыка), но оно слишком отвратительно и поэтому бросается в глаза.

В августе я проходил студенческую практику в Москве, в редакции газеты «За социалистическую Югославию», выходившей на сербском языке. Газета была органом Союза югославских патриотов, политэмигрантов и помещалась в здании Славянского комитета[53]. Печаталась на исключительно тонкой бумаге, так как распространялась в Югославии нелегально.

Во время этой практики жил в общежитии МГУ в г. Бабушкине.

19‐е, четверг. В редакции газеты Нина говорит: материальное обеспечение даже средних кругов интеллигенции, не говоря уж о рабочих, низкое. Мы вдвоем с мужем работаем на одного ребенка. Стоит мне заболеть – и денег не хватает.

20‐е, пятница. Статья в «Известиях» по поводу нашей трафаретно-традиционной лжи о жизни трудящихся на Западе. Здорово! Фурор!

Сербы, сотрудники газеты «За социалистическую Югославию», смеются: и нас пропечатают за наши статьи. Например, пишем: хлеб становится чуть ли не предметом роскоши для трудящихся буржуазного Запада.

26‐е, четверг. Искал, нашел Николая Генералова. Видел московские трущобы. Как живут наши люди в них (тот же Генералов) – срам, ужас![54]

Из последних записей студенческих лет:

Серегин, студент: «Пока будут деньги, гадство в людях не исчезнет».

Саранцев: «Все жлобы, потому что я знаю, что, если я приду к кому-нибудь ночью и попрошу сделать что-нибудь для меня, никто ничего не сделает».

Тамара: «Все люди сволочи».

Саранцев: «Все люди обыкновенные, но бывают в какое-то время сволочами (из‐за окружающих их условий). В острых положениях, когда встает вопрос: или “я”, или “не я”, люди поступают обязательно как сволочи, т. е. решают вопрос в пользу “я”».

«Я вышла замуж, чтобы не работать. А зачем же тогда выходить замуж, если при этом еще и работать?»

Другая: «Почудить можно – один раз живем на свете».

На четвертом курсе есть целые комсомольские группы и даже комсорги, которые считают, что на старших курсах комсомольская работа зашла в тупик, отлынивают от нее и пр.

Витька Калинин и Ткаченко подрались из‐за рубля?! Был товарищеский суд в общежитии.

Тамара Стрелкова: «Надо за офицера выходить! Но опять же офицеры на дороге не валяются».

Валя Зайцева: «Атомная война на носу, а тут молодые годы проходят, – подумала я так, плюнула на все и поехала к Николаю».

Зайцева – Речкаловой: «Ты представь себе: рост высокий, глаза черные, майор, три тысячи рублей».

Женщина берет банку консервов из рук продавца:

– Тьфу, какие они у вас грязные!

Продавец:

– Ерунда.

– Как ерунда! Сумка испачкается. Она сто рублей стоит.

Продавец:

– Сумку вы купите в любом магазине, а за консервами вы еще побегаете!

Очередь смеется.

– Какая она неряха! У нее всегда юбка мятая. Туфли грязные…

– Но и у тебя, в твоей комнате много пыли, все разбросано – где что.

– Но я же никогда не хожу в мятой юбке! И чтобы на моих туфлях были грязные засохшие брызги, фи!

Распределение (распределение студентов, окончивших вуз, по местам их предстоящей работы). Представитель из Москвы Стрепухов… Тихонов не соглашается, когда Стрепухов «толкает» его в районную газету. После распределения Вяземский (преподаватель) «накачивает» Тихонова.

Резюме Тихонова по поводу этой накачки:

– Я по-советски должен жить! На кого полез, букашка! Да он (Стрепухов) тебя в порошок сотрет, он и слова не скажет, а правда все равно будет на его стороне – второй заместитель Хрущева! По-советски жить! Не проявляй своих эмоций, главное в человеке ум, хитрость, обходи, обманывай тихо, но чтобы внешне все было чин чином: и патриотично, и сознательно и т. п.

Тут же в группе распределившихся возникают разговорчики.

Один:

– Какой-то писатель хотел сказать, что сера наша жизнь, так ему по шапке.

Другой:

– Безыменский – наш большой поэт?! Да он пишет в своей новой поэме: «Я счастлив, что ты, моя муза, даешь мне возможность воспеть тебя, кукуруза!» Если бы это не было напечатано с прямым указанием, что это серьезная вещь, воспринималось бы не иначе как пародия, сатира. Да это и есть пародия, черт возьми!

Третий:

– А наш спорт? Выиграли на международных соревнованиях – звонят во все колокола, портреты, статьи, романы. Проиграли – с лупой не сыщешь информации в газетах, а если пишут, то непременно так: нога подвернулась, а так шел в чемпионы; французский судья виноват.

Преподаватель Вяч. Зайцев рвется в ученые… После решения партийного комитета факультета об его отправке в колхоз председателем (козни врагов-соперников) говорит:

– Это вам, девушка, не художественная литература, а подлая правда. Жизнь. И наш главный подлец – парторг, держиморда.

Из трамвайного разговора:

Приехала работница на фабрику, отработала два часа, начальница ей говорит:

– Прекращай работу, езжай домой, через шесть часов приедешь, продолжишь работу в ночной смене.

Дело в том, что любимица начальницы попросилась в дневную смену.

Работница отказалась.

– Ах, не прекратишь работу? Не поедешь домой?

– Не поеду. Не имеете права!

– Ну хорошо. Я тебе покажу права.

И вскоре перевела непослушницу на месяц в уборщицы. Пыталась та жаловаться, да разве найдешь на начальство управу? Не сведешь концы с концами. Покориться ей надо было с самого первого раза. Потерял – молчи, нашел – молчи. Так-то приходится жить!

Валя Зайцева идет по Невскому. Вдруг толкает подругу в бок, шепчет:

– Видела? Видела? Сейчас лейтенант прошел, я ему глазки состроила, кажется, заметил.

В трамвае снова толкает подругу:

– Вон, смотри, смотри: курсант вошел! (Рассказано Евгенией Речкаловой.)

– Маньке наш бригадир всегда самые лучшие наряды выписывает. Из баб она больше всех зарабатывает.

– Она спит с ним.

– Ну и что! Не со всякой бабой бригадир спать будет. Небось завидуешь ей. Как-никак лишние 100–200 рублей.

– Глупости говоришь. Какие же они у нее лишние? Она с бригадиром больше пропьет, чем заработает.

Кондукторша в трамвае взяла деньги и говорит: «Сдачи сегодня не положено». Улыбается, прячет деньги в сумку и билета не дает: «Ничего, так доедете».

Соседка у соседки ворует письма, читает их, заклеивает и снова кладет в почтовый ящик.

У матери есть дочка, мать радостно всем сообщает: «Мотька вышла замуж за солдата». Через месяц печально: «Мотька с солдатом разошлась» (оказывается, не записывались). Через несколько дней – опять радостно: «Мотька вышла замуж» и т. п. Солдат меняет солдата, за солдатом – рабочий, а Мотьке никак не найти своего счастья.

Немолодая уже одинокая женщина вроде бы нашла это счастье: дом, уют, муж. Но тот не хотел записываться, медлил. «Что тебе еще надо?» И вот женщина, счастливая, говорит ему: «У нас будет ребенок». – «Ступай отсюда!» – последовал ответ… Женщина повесилась.

Встречаю Суханова, выпускника отделения журналистики, перед распределением на газетную работу.

Спрашиваю:

– Куда хотел бы попасть?

– Куда Родина пошлет!

И дальше следует тирада в том же духе.

Противно. Лучше уж «честный» жулик.

Вот оно, наше поколение. На языке – одно, в душе – другое.

ПРИЛОЖЕНИЕ 1. ИСТОРИЯ ТРЕХ КОМСОРГОВ

Вадим Кошкин

Вадим Кошкин намного старше большинства из нас. До университета он служил в армии, работал. На первом курсе его сначала избрали комсоргом нашей группы, потом – секретарем комсомольской организации курса. Скоро он стал заметной фигурой на факультете, прославился и как организатор, вожак молодежи, и просто как одаренный человек.

Привлекает в Вадиме его страсть к учению. Здорово знает языки. Зайцев спрашивает, как это будет по-итальянски или по-французски. Отвечает. Работает так: выписал из иностранного текста незнакомые ему слова, запомнил и нашел их в словаре, не заглядывая в тетрадь с выписанными незнакомыми словами. Потом так же на память поставил значения этих слов в тетрадь, теперь уже не заглядывая в словарь.

В ответах не быстр. Причем слушает обратившегося к нему с серьезнейшей миной на лице. Чуть склоняет голову и эдак сбоку смотрит на тебя, изредка потирая ладонью о ладонь и покачивая головой. Руки заносит высоко, почти на уровень плеча. Трет крепко, будто катает шарики грязи.

Если вопрос ему кажется глупеньким, отвечает столь же не спеша, твердо и рассудительно. Если очень глупый вопрос, не отвечает, не объясняет, не спорит, а как бы поддакивает.

Улыбка особенная – глаза особенные, масленые, тонут в веках, сияют из их щелок черными сливами. А щеки, как две груши, топырятся, и много веселых морщинок бежит от глаз, ото рта…

Записывает лекции по русской литературе сразу на французском. Записывает всего одно-два главных положения. Остальное время рисует квадратики и иные геометрические фигуры. Пишет карандашом, а потом переписывает чернилами в другую тетрадь.

В начале второго курса, минувшей осенью, Кошкин пустился в аферу, связанную со Стрелковой, оболгал ее и многих других, в общем чуть было не опутал ложью весь курс, пытаясь превратить доверившуюся ему молодежь в стадо баранов, и в конце концов был исключен из комсомола.

Не знаю подоплеки той шумной истории, но, думается, этому человеку доставляло несказанное удовольствие манипулировать людьми, вертеть ими как душе угодно, чтобы таким образом получать наслаждение от дарованных ему природой исключительных способностей.

Андрей Герваш

Избран комсоргом на первом курсе вместо В. Кошкина.

Одна из причин его общественной, так сказать, активности: чтобы по окончании ЛГУ дали хорошую характеристику и направили на престижное место работы. Когда-то готов был ноги лизать Кошкину. Кошкина теперь ему заменил Вербицкий (член партии!). Стоит Вербицкому вымолвить слово, как Андрей во всю прыть ему поддакивает. А другому надо потормошить Герваша за рукав, чтобы заметил, ответил… Видит, что теперь все против Кошкина, и сразу повернулся к нему на 180 градусов, смеется над теми, кто ныне защищает Кошкина.

Или, например: узнал, что Кошкин, Вербицкий и Герваш клевещут на него, и доволен: вот он, мол, какой! Кошкин и против Вербицкого, и против него, значит, он с коммунистом Вербицким на равных (а раньше подбежал бы к Кошкину: ты меня глубоко обижаешь!).

Любимое занятие Герваша – блистать хохмами. Даже завел специальную тетрадочку для записи услышанных или экспромтом сочиненных хохм. Например, фамилия Речкалов. Герваш записывает: Рычкалов. Фамилия Фарж, записывает: Фарш.

Откровенно радуется, когда о нем хорошо говорят. Улыбается вовсю.

В заметных делах он заметен: здесь уступит, там пожертвует своим свободным временем. Его кредо: быть популярным, выделяться, чтобы его знали по его «пожертвованиям» и уважали. Однако настоящее его нутро проявляется в малых поступках. Например, на летних военных сборах в Пярну тайком переложил полотенце с моей койки на свою. Когда же я опознал свое полотенце, тотчас признался, что взял его у меня. И с наигранным видом глубоко обиженного человека выдавил: а где, мол, его полотенце, куда дели?

Когда собирали с каждого по пятерке на общую кассу – на продукты вдобавок к скудному солдатскому пайку, признался, что у него есть пять рублей, но он их не может дать. «Ребята, раз я говорю, что они мне крайне нужны, значит, действительно нужны». А на что? Это он, мол, не может сказать… А потом, чуть погодя, заметил: «Я ведь мог бы не сказать, что у меня есть пять рублей, но сказал же!» Словом, проявил кристальную честность.

Или идем со стрельбища. Сперва говорит: я выбил 22, а еще там была чья-то пробоина в семерке, не моя. А мог бы выдать за свою! Потом спрашивают его: выбил сколько? Отвечает: 22, а вообще-то там была третья пробоина, прояви я настойчивость, засчитали бы ее мне. И под конец: я 29 выбил, только гад – наш сержант – не отметил.

Подает мне газету, и такая у него жалостная физиономия при этом: «Вот, почитай, в Париже расстреляли рабочих».

1951 год, 14 сентября, пятница. Сегодня в нашей сербской группе были перевыборы комсорга. Сперва думали: комсоргом станет Герваш, но потом пошла такая дрязга, что выбрали – кого? Саранцева. Трудно ему будет…

Когда ругались, Саранцев сказал Андрею (это было в середине собрания): «Тебя только потому и оставляют в комсоргах, что заменить некем». Эх и обиделся же Андрей!

Да, жаль ему расставаться с комсоргством. До сих пор был на факультете среди «сильных мира сего», а теперь не то.

Прогулял день, не приготовил перевод и ругается с новым комсоргом Саранцевым: «Я перед тобой отчитываться не буду! Я буду отчитываться перед деканом…» Вид раздраженный. Юрка же с виду спокоен, только нервно затягивается папиросой, говорит, что Герваш не прав. Главного, однако, не говорит, а именно того, что Герваш, будучи комсоргом, требовал, чтобы перед ним отчитывались.

Собрание началось стихийно. Все сидели в аудитории. Саранцев укорял Герваша, тот огрызался. Их почти никто не слушал. «Ну ладно, – сказал Юрка, – я с тобой ругаться не буду. Пусть теперь группа решит». – «Хорошо!» – обрадованно откликнулся Герваш. И собрание началось… Юрка обвиняет: «Ты самый отсталый сейчас студент, ничего не делаешь. Сачок!» И приводит два примера.

Герваш взбешен: «Врешь! Я сделал». Саранцев: «Я видел, как ты делал – на лекции, потому-то ты и отсел от меня на лекции в угол». – «Врешь! – негодует Герваш. – У меня было сделано». – «Ты будь спокойнее, не кричи», – говорят Гервашу ребята. «Буду кричать! Когда правду говорят, я готов выслушать, признать, а когда он лжет…» – «Я? Лгу?» – Юрка выходит из себя и начинает путаться в словах. Ему трудно переспорить Герваша. Он весь сейчас – оскорбленное, страстное чувство, вызванное ложью Герваша, и ребята это чувствуют, хотя Саранцев уже совсем запутался в словах.

Саранцев приводит пример из недалекого прошлого: ты матери сказал, что у тебя живот болит и поэтому не можешь пойти к родственникам, когда она тебя об этом попросила. А когда она ушла, ты смылся в общежитие. «Ты матери солгал, и мне можешь солгать. Иди вкручивай мозги Цауне, а не мне, понял!» (Цауне – секретарь комсомольского бюро курса.)

Герваш прибит. Смотрит на Юрку широко раскрытыми глазами, и хоть он черен от загара, на щеках проступает румянец. «А ты знаешь, зачем я в общежитие ходил?» – начинает он уже совсем иным тоном и с намеком, будто причина была крайней важности (на самом-то деле к девке ходил). Сказать ему больше нечего.

Все ребята против него. Еще бы! Он ведь всегда так лирически говорил о матери, какие грустные рожи строил, когда говорил о чем-то печальном для матери, постоянно заявляя: я, мол, ничем хвастаться не люблю, но то, что у нас с мамой, это чуть не святые отношения, мама у меня самая хорошая – и всегда говорил об этом громко и часто. А тут…

Но Герваш уже оправился после заявления Саранцева, начинает препираться, смеется над тем, что Юрка путается в словах: «Я это уже слышал три раза, повтори четвертый». Отчего Юрка волнуется и еще больше путается.

– Ты уже говорил. Так да так. Давай дальше.

Наконец Юрка говорит: «Буду я с тобой тут… Вот, ребята», – и обращается к группе. Несмотря на косноязычие, выступление Саранцева произвело эффект. Все ополчились против Герваша. Особенно впечатлительно было выступление Кошкина. Он выступил не спеша и как бы равнодушно, но на самом-то деле здорово, убедительно, авторитетно. Герваш сел, больше не кричал, не негодовал, не рыпался.

И этот сачок, лгун-хитрец, артист (и какой артист!) ходил в комсоргах! Да он водил за нос и Цауне, и ребят. Перед ними, правда, он в немалой степени выслуживался. Хитростью и даже делом, бывало, завоевывал авторитет.

А как относился к ребятам? В чешской группе, студентов которой считает по сравнению с «сербами» более умными, культурными, долго выпендривался, хоть его и не очень-то слушали. И даже сказал следующее: «Я понимаю, что я не в своей группе!»

Герваш, оказывается, еще тот притворщик. То он якобы болеет, то, гримасничая, говорит с трагическим видом, что не может, что занят. Или: «С удовольствием бы дал денег взаймы, да самому нужны». Зачем? Он-де сказать не может. Нужно, понимаешь! «Ты что, не веришь?» – и таким тоном произносит это, что невольно сомневаешься: черт его знает, может, и правду говорит!

«Неужто я ребят буду обманывать?!» Теперь всем стало ясно: обманывал.

Ему свойственны определенная тактичность, тонкость обхождения. Сижу в читальне (он это знал), приходит в читальню. Подходит. Поговорил немного о том, о сем. Собрался уходить. И тут как бы невзначай: «Нет у тебя денег сколько-нибудь? Поесть надо». А вид равнодушный. И уходит уже…

Примечательно в нем – его пальцы. Когда говорит, рассматривает кончик пальца или, сложив вместе кончики пальцев, тоже их рассматривает. То машет руками и разводит пальцы и говорит, говорит.

Когда говорит серьезные вещи, смотрит как-то тупо в глаза собеседнику – неподвижным взглядом. Неприятно, оттого что не взять в толк: откуда подобный взгляд у такого подвижного человека?

Мне говорит: «Тебе бы надо 55 рублей за вечер платить» (30 за себя, 25 за Рону). А потом выясняется, что Валя, его подруга, за него и за себя 55 рублей внесла.

На вечере по пьянке Саранцев проболтался Гервашу, что Романов сказал о нем: «Герваш – говно». Герваш покраснел, обиделся, конечно, но промолчал… А теперь Герваш с Саранцевым поехал в больницу к Романычу. Почему? Кажется, не особенные приятели. А вот в чем дело: никто, кроме истинных друзей (Лешка, Саранцев), не приезжает к Романычу в больницу, а теперь и Герваш, как «истинный» друг, как хороший товарищ, поехал: смотри, мол, а говорил, что я говно…

Главная особенность Герваша – умеет расположить к себе всякого, мастер втереться в душу человека и потом при случае извлекать для себя из этого пользу.

Весь его двойственный характер сказался в следующем случае. Списал у меня перевод сербского текста и пошел с ним отвечать Зайцеву. Тот долго смотрел, присматривался и наконец спросил: «С кого списывали?» – «Не списывал». Засмеялся, заулыбался Зайцев: «Вот давайте честно, положа руку на сердце, скажите! Я зачту, ручаюсь вам. Зачту эти страницы».

– Нет, я сам переводил, – краснея, упрямился Герваш.

– Сами? Ну ладно, читайте дальше.

Прошло еще некоторое время, и Зайцев говорит:

– Тех слов, которые у вас выписаны, в словаре нет. Я их, помню, кому-то говорил. Вот это слово, например. Точно так сказал…

Все заржали. Но Герваш не сознается. Продолжая краснеть, что-то говорит, что некоторые слова, правда, он у кого-то спрашивал, а все остальное сам…

Петька сказал, что еще не познакомился с новым выступлением Сталина. Рядом оказался Герваш: «Я так и знал, что ты…», и его лицо исказила гримаса возмущения: мол, как не стыдно! Все газеты до половины этим заполнены. Как это можно! (Противно становится, глядя на него.)

Говорит о Шапошникове, артисте: «Он поет хорошо. Только его долго зажимали, потому что он не член партии. Был бы в партии, давно б гремел».

А через два дня я от него слышу: «Самая моя большая мечта – вступить в партию».

В этих словах, конечно, и бескорыстное, истинное желание, как у многих, но все же главное – расчет на приобретение хорошего места в жизни. Нет! Поменьше бы таких членов партии, пусть даже деятельных!

Как я уже отмечал, его особенность: к любому подлезет, с каждым так познакомится, о каждом столько узнает (как со мной и обо мне), – и каждый говорит ему о своем сокровенном, – что это обретает форму власти над людьми. И с каждым может говорить «по душам»… Хитер, опасен, бес!

Романов сперва не был в близких отношениях с Гервашем, сказал о нем правильно: говно. Герваш, узнав про это, подлизался к нему, облапошил, как и всех почти, очаровал своей дружбой, готовностью пожертвовать собой ради друга, и Романов, простая душа, переменил свое мнение. «Я начинаю менять свое отношение к Гервашу, – сообщил он. – Ничего парень».

В общем, полностью доверять Гервашу нельзя. Есть у него в крови и лицемерие, и хитрость, и привычка манипулировать людьми, используя их слабости.

И тем не менее Андрей во многих отношениях действительно хороший человек. Привлекает, например, его искренность во многих делах, даже лично его никак не затрагивающих.

Признаюсь, трудный для моего понимания человек этот Андрей, многогранный.

Помнится, однажды он уговорил меня поехать с ним в общежитие студентов ЛГУ на Охте.

И вот мы идем по Университетской набережной, переходим Дворцовый мост, и тут я узнаю, почему Герваша так тянуло на Охту: мать больна, обеда дома нет, надо в общежитии поесть у девчат, убить время, чтобы, приехав домой, сразу завалиться спать.

У Московского вокзала мы сели на 16‐й трамвай. Сколько знакомых оказалось у Герваша! Он сразу отделился от меня и, здороваясь и отпуская реплики направо и налево, пристал к какой-то группе девушек.

Всю дорогу я наблюдал за Гервашем. Он непрерывно говорил, говорил по обыкновению страстно, приподнято, красноречиво жестикулируя руками.

«Какой он все же хороший, – думал я. – И какой по-жизненному сильный! Столько знакомств, стольких знает людей и с каждым может увлеченно, с толком поговорить, посмеяться. Даже с Калининым в троллейбусе разговаривал о выставке картин советских художников в Третьяковке. Сколько вдобавок знает об искусстве!»

Я не завидовал Андрею, я им любовался, как золотоискатель любуется самородком.

Юрий Саранцев

Хотя Саранцев и утверждает, что он разбирается в людях, а некоторых из нашей группы насквозь видит, в людях он все же не разбирается, не понимает их. Он видит плохое в человеке (чувство на это у него развито), а хорошее не видит, не знает ему цены (плохое легче увидеть, почувствовать). Отсюда непонимание человека, нечуткость, эгоизм, грубость и прочая дрянь.

Ходит, чуть покачивая плечами (занимается в секции бокса).

Часто голодает. Ирина Владимировна через Андрея передала ему завернутые в кулек бутерброды. Андрей говорит Саранцеву:

– Вот, Юрка, подарок прислали! Здесь что-то есть.

Юрка краснеет, бормочет:

– Меньше тысячи рублей в подарок не беру.

Став комсоргом, пока еще не приказывает: мол, завтра ты должен сдать зачет, а только предлагает это сделать. И к каждому по отдельности подойдет, не кричит на всю аудиторию, как прежде Герваш: «Кто завтра сдавать будет?»

Саранцев по уму, развитию ниже многих, над кем поставлен. Его плюс: сразу признал, что он один ничего не сделает, обратился за помощью к коллективу. Поэтому у него создался определенный авторитет. В общем, опора на коллектив придала ему силы. Саранцев вырос.

Вот, например, первое его профсоюзное собрание. Сидим вместе, я ему шепчу: «Ну, начнутся сейчас излияния». – «Без разговоров, Слава, нельзя», – сказал примирительным тоном. А недавно сам говорил так же, как я!

Дали слово ему, комсоргу. Встал, начал повторять то, что уже говорили. Говорит нескладным языком, не находит слов. Раз остановился и шепчет про себя: «Ну, как…» Подсказали ребята. Руками ломает, мнет стол.

Употребляет неверные в политическом отношении выражения вроде: «Профорг нужен для чего? Для треугольника. Должен быть в коллективе треугольник. И чтобы этот треугольник работал» («треугольник»: комсорг, профорг, староста). Когда присутствующие на собраниях нашей группы представители партбюро что-то говорят, он с места вслух, обрывками даже не фраз, а слов поддакивает, но никто, кажется, на это внимания не обращает.

…Один из нас опоздал на первый час занятий, так после занятий Саранцев вдруг восклицает: «Подождите, ребята! Ты почему опоздал?» И стал говорить с гневом, с чувством, иногда только сбиваясь.

…Сегодня почти никто не приготовил домашнего задания. И он, Саранцев, немного понурясь, прошептал: «Я тоже не успел».

Тогда Ирина Владимировна стала спрашивать его по прошлому материалу; кое-что можно было ответить, но он нарочно путался, не находил слов, всем видом показывая, что раз он, комсорг, не приготовил, то не достоин снисхождения, не хочет выпутываться за счет старых знаний.

…Хмуро, изредка поглядывает назад: не занимается ли на занятии кто-нибудь посторонними делами. Увидел, что Люся читает книгу, тихо свистнул ей сквозь зубы: убери, мол. Но этот случай не характерен для него.

Его новый метод: «Я не буду с тобой ругаться, пусть группа скажет…» И выдает теперь умные вещи:

– Ты здесь на работе. Попробовал бы ты с работы сбежать! А почему с лекции сбежал?

– Рудик больной? А я откуда знаю? Надо было к доктору идти. А если он домой уйдет, то легче ему дома не станет. А то, видите ли, отсидел четыре часа, а двух не смог.

Но здесь он срезался. Почти все, и Женя в первую очередь, утверждали, что Рудик действительно болен. Тогда Саранцев стал кричать:

– Я Рудьку знаю! Врет он, ничего он не болен.

Я предложил прекратить спор:

– И чего кричать? Спор не по существу.

– Да, надо прекратить. Рудика же нет здесь, – воспользовался он моментом.

В среду было собрание-летучка. Сами, без куратора, организовали политчас. Кошкин докладывал. Потом бурно решали вопрос о культпоходах: в какой театр пойдем. Как с будущей стипендии соберем на культпоходы сразу по 30 рублей. Какую новинку литературы будем читать, разбирать. Саранцев (не как Вадим, который своим умом брал, сам за всех решал) как бы синтезирует все, что говорят ребята. Зато там, где видит неправду, и сам выступает. Страстно, гневно, путано. Но все же он ориентируется на Вадима и на собраниях нередко его спрашивает: «Как Вадим?..» И ходят они вместе.

Вот такой случай. Коробовичу дали задание проверить в понедельник, кто как читает газеты – между перерывами. Наступает понедельник. Проходит пять часов. Осталась одна перемена.

– Ты что не проверяешь, Короб? – сурово и со своим обычным грозным видом спрашивает Саранцев.

Короб вспылил:

– Откуда ты знаешь? Может, я хотел на последней перемене проверить.

Разгорелась перебранка. Вмешались Герваш, Пасечников, Вадим.

Потом Саранцев вспомнил о курсовой работе Коробовича:

– Ты мне говорил, что не думаешь о курсовой…

– Не говорил я этого тебе! – рубит Короб.

И Саранцев задыхается в возмущении, слова застревают в горле, он не знает, что ответить на такую наглую ложь. Заикаясь, машет руками.

А Короб:

– Я этого не мог говорить, потому что еще утром думал делать курсовую работу.

Ну, кто Коробу поверит? Видно: врет и аргументы в оправдание приводит глупые… Оба в конце концов дают честное комсомольское слово… Выступает Рудик и заявляет:

– Кто-то из них не прав. Значит, кто-то дал нечестное комсомольское слово. А это что значит? Надо выяснить!

В разговор вмешивается Кошкин и заминает вопрос о комсомольском честном слове, ибо знает, что это значит, какие могут быть последствия, и тем самым «спасает» положение. А Короб, дурак, стал корить Саранцева, что тот в прошлом году, не будучи комсоргом, срывался с лекций и при этом говорил: «Я не приду на лекцию». И не приходил… Саранцев тушуется от этих слов, бормочет что-то.

Наконец как комсорг Юрка дошел до того, что в группе полуразлад: можно не записывать лекции, можно даже заниматься потихоньку посторонними делами. Но прогуливать нельзя!

Обстановка в группе безрадостная. Валя ни с кем не здоровается. Андрей ходит хмурый, ни на кого не смотрит. Юрка Короб и Калинин не заметны, не слышны.

Саранцев, если прогуливает кто, созовет в субботу группу: ну вот, мол, как вы считаете? А группа молчит. Только Рудик в защиту провинившегося что-то бормочет. Всем надоело…

Сегодня «разбирали» Герваша. Андрей, видя, что Саранцева никто не поддерживает, разорался:

– Ты мне не веришь? Так и скажи, что не веришь. А то лицемерничает тут. Что, я буду врать ребятам?

Юрка сначала пытается отрицать, что он лицемер, но в словесной перепалке Герваш его одолевает, и под конец Саранцев произносит:

– Да, я не верю тебе.

А группа молчит.

Решили было идти в воскресенье в Русский музей, а чуть позже половина группы идти в музей отказалась. Надо на картошку двоих – нет желающих.

– Не хотите? Что это такое! В культпоход не хотят, на картошку не хотят. Да ладно, к черту вас! – срывается у Юрки.

Или вот объявил Саранцев, что надо принять участие в платном культпоходе. Все отказались, как он ни уговаривал. Оставшись наедине со мной, сказал со злостью:

– Взять бы половине из них набить морды.

Ходит голодный, осунувшийся и еще по комсомольской линии работает – по заседаниям, на занятиях. Да и нотации каждому читать надо! Или вызывает его Зайцев отвечать.

– Спросите другого!

– Но вы знаете материал?

– Да.

– Так ответьте, пожалуйста.

Начинает отвечать, а потом неожиданно садится и зло бросает:

– Не буду!

На обложках своих тетрадей, просто на бумажках разрисовывает по-всякому: Юра Саранцев, Юра Саранцев…

В последнее время стал сильно критиковать все, что касается нашего поведения, разговоров, и критикует в общем-то глупо, так что ему время от времени противоречит только Калинин. Вот пример: «Футбол существует для того, чтобы разговорами о нем убивать скуку». «В группе 14 лицемеров» (он, пятнадцатый, – не лицемер).

Признается:

– Мне еще в авиационном училище один хороший человек говорил, что если я умом не возьму, то возьму чувством – хорошо чувствую ложь, всякую неправду. Чувствую: это вот плохо, и это, точно, плохо. А словами иногда не могу сказать. Знаешь, верю в эту самую способность и всегда ей следую.

Очень плохо, в материальном смысле, живется сейчас Саранцеву, отсюда и его поведение – резко озлобленное. Ничего, дескать, ему сейчас не надо. Ничего он читать, мол, не будет. Главное – где бы денег достать. Хотя зол больше на словах. Стал нервозен, поэтому часто начинает спорить (в сущности, ругаться). Как, например, с Хитрово, преподавательницей, праправнучкой Суворова.

– Я не люблю сербские песни и не хочу рассказывать о них.

– А что вы любите?

– Деньги.

– Не читаю, не люблю читать, – режет на следующий день, хотя читает много.

Через пять лет после окончания университета Юрий Саранцев покончил жизнь самоубийством.

ПРИЛОЖЕНИЕ 2. ОТ ШУГОЗЕРА ДО ВОЛХОВА

Ленинградская деревня в 1954 году

Летом этого года по путевке обкома комсомола я прочитал в колхозах Ленобласти несколько лекций о дружбе, товариществе и любви. Одновременно вел дневниковые записи, которые легли в основу этого очерка.

В шесть часов вечера 11 июня, в пятницу, пригородным поездом я выехал из Ленинграда в Тихвин. Оттуда мне предстояло добраться до Шугозера, районного центра, находившегося примерно в 70 километрах от Тихвина.

У меня был билет в плацкартный вагон, малолюдный и тихий, с белыми занавесочками на окнах – единственный такой вагон на весь состав.

В купе нас оказалось двое. Мой попутчик, мужчина средних лет, не обращая на меня ровно никакого внимания, вытащил из кармана завернутые в газету чайную колбасу и тонко нарезанные ломтики хлеба, методично сжевал все это и молча уставился в окно.

Поезд двигался медленно, подолгу задерживаясь на каждой станции. Платформы почти всюду отсутствовали, и люди с трудом карабкались на подножки прямо с песчаной насыпи. Сходившие на остановках пассажиры поезда везли с собой кто что, большинство – продуктовые сетки, набитые батонами.

В Тихвин поезд пришел в половине первого ночи. У станции его уже поджидал автобус, прямо до Шугозера.

Кругом была лесная глушь. Деревень почти не попадалось.

«Осенью и весной совсем беда, – обронил кто-то из пассажиров, – дороги размывает, грязь стоит непролазная, машины не ходят. Районный центр оказывается отрезанным от железной дороги. Не пойдешь же пешком 70 километров! Впрочем, кому надо, ходят».

В Шугозеро мы приехали на рассвете. Я без проволочек устроился в Доме колхозника – он пустовал, а в одиннадцать часов уже был в райкоме комсомола.

– Лектор из обкома?

Из-за стола поднялся низенький, в выцветшей гимнастерке парень, протянул руку: «Шарковкин, второй секретарь». Поинтересовался, когда я приехал и где остановился.

Дверь соседней комнаты отворилась.

– Александр, – обратился к вошедшему Шарковкин, – к нам лектор из обкома… Знакомьтесь, Ганибалов, первый секретарь райкома.

Вихрастый и веснушчатый Шарковкин производил впечатление натуры деятельной. Наоборот, Ганибалов, высокий, с гладко приглаженными черными волосами, тонким интеллигентным лицом, был сдержан и немногословен.

– Я могу предложить вам два маршрута. – Шарковкин стал вычерчивать их на бумаге. – Первый маршрут немного труднее. Вы пойдете отсюда в колхоз «Ленинский путь». Это семь километров. Оттуда в колхоз «Заря коммунизма» – 10 километров. Из «Зари» – в «Заветы Ильича». Здесь порядка 20 километров. Многовато?

Не успел я ответить, как Шарковкин зачеркнул первый маршрут:

– Нет, пожалуй, вам лучше идти по второму маршруту! Как ты думаешь, Александр? В «Заре коммунизма» уже был лектор.

Ганибалов подтвердил, что по второму лучше.

– Итак, решили! Пойдете по второму маршруту. Здесь между колхозами не очень большие расстояния, 7–10 километров. Где на машине подъедешь, где пешком пройдешь. Ничего, ты молодой. Как, ничего?

– Ничего! – И я отправился в путь.

На краю поселка у обочины дороги стояла грузовая машина. На траве около нее развалились три человека, причем двое из них, что меня удивило, лежали, подложив под себя байковое одеяло. На всякий случай я спросил, не собираются ли они ехать…

– Тебе куда? – поинтересовался один, обнаженный до пояса.

Его спина, что меня тоже удивило, была слишком белой для любителя позагорать.

– В колхоз «Разгар».

– В «Разгар»? Мы как раз туда едем…

В разговор вмешался второй, весь в сером, в серых брюках, серой рубашке и в серой же кепке:

– Поставь три по сто, довезем.

– Да, да, поставь три по сто, довезем! – поддержал первый.

– Если б у меня были деньги!

– Ну, тогда поставь сто пятьдесят. Если хочешь ехать.

«Разыгрывают, наверное», – подумал я неуверенно.

– Ты живешь там?

– Нет, я еду туда читать лекцию. Я из Ленинграда.

– Мы тоже из Ленинграда!

Оказалось, это были рабочие одного ленинградского завода, шефствующего над «Разгаром». Они везли в колхоз оборудование и заводского тракториста. Их начальник пошел в райком партии. Его ждали с минуты на минуту.

Вскоре появился начальник:

– Все в порядке. Едем.

«Кепка» встала и полезла в кабину, начальник – туда же. Любитель загорать забрался в кузов. Я тоже встал, решив проявить, так сказать, личную инициативу: раз не приглашают садиться в машину, значит, то, что я еду с ними, будем считать делом само собой разумеющимся.

Я устроился поскромнее, у заднего борта. Кузов был завален инструментом, ящиками, частями какой-то машины, толстым перекрученным проводом. Сидеть на корточках, прислонясь к борту, было неудобно.

– Ты что там уселся? Как бы тебя не пришибло. Трясет здорово. Иди сюда! – сказал один из рабочих.

Другой, сидевший на свернутом в рулон одеяле, пододвинулся: «Садись со мной. Да свою полевую сумку возьми с проводов. Они грязные».

Деревня Палуя колхоза «Разгар» с первого же взгляда поразила своим видом. Первые три дома, одноэтажные махины, обшитые почерневшей от времени дранкой и оттого как бы чешуйчатые, словно древние ящеры, были пусты. На дверях висели замки. Многие окна были заколочены, а за незаколоченными зияла черная пустота. Приусадебные участки густо заросли. На одном из них пасся конь.

Но вот показался жилой дом, потом второй, третий, похожие друг на друга, как куриные яйца.

Опять проехали мимо покинутого хозяевами дома, на этот раз двухэтажного.

Брошенные дома выглядели прочными, и, странное дело, многие были добротнее жилых, среди которых я увидел покосившиеся, даже полуразрушенные… Одна половина дома, рассыпаясь трухой, криво оседает к земле; другая половина по всем признакам заселена. Наконец мы проехали мимо вовсе развалившегося дома: бревна, как карандашные огрызки, грудой лежали на земле. Над ними одиноко возвышалась печная труба. Дальше, через дом снова развалина.

Людей нигде не было видно. Ребятишки – и те не выбежали нам навстречу. Машина, проехав почти всю деревню, остановилась у предпоследнего дома. Отсюда была видна околица – изгородь, перегораживающая дорогу, за нею проглядывалось поле.

Из дома выскочил человек и побежал к машине. Я услышал, как хлопнула дверца кабины. Это вышел начальник. (Как вскоре выяснилось, рабочие называли «начальником» заводского парторга.)

Бежавший к машине радостно сиял. Он даже вытянул на бегу руку, как бы в нетерпении поприветствовать гостей.

Мы трое, сидевшие в кузове, спрыгнули на землю. Из кабины выглядывал шофер. Я уже понял, что никакой платы за проезд с меня требовать не будут.

– Наконец-то, наконец-то приехали, а то мы заждались! А у нас ваш трелевочный трактор стоит без действия. Понимаете, тракториста не найти! Ну, а как вы, хорошо доехали? Когда из Ленинграда?

Это был председатель колхоза.

Когда парторг сказал, что с ними приехал тракторист, который будет работать в колхозе две недели, Судзиловский (председатель) возликовал:

– Вот спасибо, большое спасибо! А то, понимаете, такая мощная техника попусту простаивает! Обидно. Это нам большая подмога – трактор, лес будем возить, избы починить надо, а то, если сверху взглянуть на деревню, все равно что после бомбежки. Трудно живем. С деньгами беда: в колхозной кассе 160 рублей…

Забавным оказался председатель. Много в нем было ребяческого. Худощавый, как подросток, но и голос имел высокий, звонкий, лицо маленькое, с глубоко впавшими щеками. Короткие брюки открывали полуботинки, на которые складками сползали носки. И, как мальчишка, он был шумный, восторженный. Разговаривая, размахивал руками, глаза – сияющие. Даже при словах «трудно живем» выражение его лица не изменилось.

– Вы обождите вечера, – сказал он мне. – Вечерами сюда, к правлению, иногда приходит молодежь. У нас комсорг есть. Теперь-то он в поле, а к вечеру придет.

Рабочие стали разгружать машину. Председатель с парторгом пошли в правление, и я – за ними.

Правление колхоза находилось в большом двухэтажном доме с маленькими окнами и низкой дверью. Крутая лесенка вела наверх – на первом этаже жила колхозная семья. Под лесенкой возились козы.

В огромной комнате правления находился один-единственный стол да вдоль стен стояли лавки. За столом расположился молодой мужчина, он курил и что-то писал. На одной из лавок сидели двое колхозников.

По мере того как рабочие вносили вещи в правление, Судзиловский возбуждался все больше.

– Хо, какая вывеска! – восклицал он, вертя в руках фанерную доску с выведенными на ней масляной краской словами «Правление колхоза “Разгар” Явосемского сельсовета». – Теперь хоть лопни, а надо строить новое правление!

– Для нового другую привезем, – отозвался парторг.

В следующую минуту Судзиловский кидается к писарю:

– Поди сходи, там хороший ящик привезли. Что-нибудь вроде несгораемого шкафа сделаешь. Всё деньги держать будет в чем. Лучше, чем с собой носить.

– Да какой там ящик! – отмахивается кассир. – Зачем он мне?

Вдруг председателя осеняет новая мысль:

– Здорово! У нас теперь есть тракторист. – Обращается к кассиру: – Николай Иваныч, они нам тракториста привезли. Знаете (парторгу), к нам два слесаря с завода приезжали – надо было косилки починить, – а они по косилкам не специалисты. Приехали, поудили рыбку и уехали. Эх, зачем было посылать их сюда! Уж лучше бы мы те косилки за свои 160 рублей починили! А то ради них двух понимающих людей прислали. Ведь какие государственные деньги на это потратили!

Шефы привезли радиоприемник с запасом батарей – огромный, чуть не с человеческий рост ящик. Батареи были необходимы – электричества в колхозе не было, как и телефонной связи с центром.

По словам Судзиловского, загвоздка была в столбах. Для того чтобы провести электричество от соседнего колхоза, необходимо иметь столбов на десять километров.

– Теперь будем слушать Москву. Подумать только: Москву!

В разговор вступили двое колхозников, оба старички: как, мол, хорошо слушать радио и знать, где что творится. С радио перекинулись на телевизор. Судзиловский когда-то смотрел телевизионные передачи и начал с жаром распространяться о них. Выражение его лица переменилось. Оно стало серьезным, даже строгим.

– И цирк можно смотреть? – спросил один из старичков.

– А как же, и цирк!

– Комедия. Сижу я, значит, дома, пью чай и смотрю на представление в цирке.

– Надо ж было придумать! – подал голос второй старичок.

– Теперь борьба идет за цветное изображение. Чтоб изображение было цветным, как в цветном кино.

– И сколь тому товарищу дали?

– Нет, это не наш, не советский изобрел, – продолжал председатель. – В Европе, в Америке телевизоры уже давно. И у нас до войны были. Только не в массовом распространении. Ну, конечно, каждая капиталистическая страна свой секретик не отдавала! Наши советские ученые сами дошли, что к чему. Весь секрет в лампе! Есть такая лампа в телевизоре, на ней изображение получается. У нас уже перегнали Европу и Америку в этом деле! У них изображение в клеточках, а у нас чистое. Сейчас наши советские ученые стараются, чтобы наши телевизоры были еще лучше. Конечно, тот человек будет отмечен правительством, если что новое предложит, Сталинскую премию или еще какую-нибудь ему дадут.

Потом Судзиловский куда-то исчез. Вернувшись, стал зазывать шефов к себе в дом:

– Пойдемте, перекусите чего-нибудь. Не ахти что, а все же… Молочка попьете. Отдохнете. Поди, устали.

Шефы, двое рабочих и шофер, оглянулись на меня:

– Идем с нами!

– Да, да, идемте. Жена моя приготовила кое-что…

Мысль, что я увеличу число «нахлебников» радушного председателя, вынудила отказаться от приглашения. Я сказал, что сыт, однако не прочь отдохнуть, и хорошо бы на сеновале.

Меня отвели на сеновал. Правда, вместо сена я нашел там только матрац, набитый сеном.

Кругом царила тишина, пахло хлевом, над головой в просветах дырявой крыши голубело небо, далекое, чистое и заманчивое.

Еще дошкольником я бывал летом в деревне моего отца, на Новгородчине, и теперь в памяти стали оживать картины далекого детства.

Тишина оказалась обманчивой.

Около хлева бегала девочка и кликала корову, называя ее человеческим именем: Кать, Катя, Катенька. Иногда сильно и густо хлопал крыльями и заливался громким криком петух. Откуда-то издалека ему отвечали другие петухи. А голос девочки все звал, то удаляясь, то приближаясь: Катя, Катенька. Потом что-то стало царапаться, и время от времени раздавался сухой щелчок по дереву. Я приподнялся, посмотрел. Это курица ходила по бревну, поклевывала его и выжидающе, с опаской поглядывала на меня влажным глазом. Потом девочка загнала корову в хлев, и корова замычала сначала протяжно и тонко: му-у-у, потом коротко, басом: мо-о! Позвякивал колокольчик на ее шее. Потом корова заревела отчаянно, жалобно. Потом что-то зажурчало внизу, и тотчас раздалось негодующее кудахтанье. Вслед за ним во всех уголках хлева поднялся куриный галдеж.

Под его аккомпанемент я заснул.

Проснувшись, снова пошел в правление. Там встретил нового человека, маленького, но телом плотного и еще молодого. Он не был похож на колхозника: на нем были выглаженные брюки и спортивная куртка. Однако и на сельского интеллигента, по моим представлениям, он тоже не был похож. Лицо простоватое, давно небритое.

– Председатель сельсовета, – отрекомендовался он, протягивая руку.

Мы немного поговорили о моих лекциях, и он снова обратился к колхозному счетоводу.

Мне показалось, они вели речь о Судзиловском. Счетовод сказал:

– Он все кричит, придирается…

– Понятно, что кричит. Фактический посев, он с твоими шнуровыми книжками не сойдется. И моими тоже.

Я решил им не мешать и вышел вон.

За околицей начиналось ржаное поле. За полем торчали островерхие кровли домов. Я уже знал, что это была другая деревня, не Палуя, и пошел туда.

Посреди поля работал старик. Он огораживал поле от дороги.

– Зачем вы здесь делаете изгородь?

Старик ответил не сразу. Положил на землю топор, сел, искоса взглянув на меня. Вытаскивая из штанов кисет с табаком, ответил:

– Это чтоб скотина ржи не попортила. Мы тут коров гоняем. Так они рожь портят. Ты что, из Шугозера?

– Нет, из Ленинграда. Лекцию приехал читать.

– А, лекцию. Хорошее дело.

– Только вот народу у вас не видно.

– Народу? А что народ? На работе сейчас, все по колхозу работают. Да и немного у нас народу, одни бабы да ребята.

– Ну а молодежь есть?

– Молодежь? Молодежь есть. Тоже, почитай, девки одни.

– Колхоз у вас бедный?

– Бедный. Это точно: бедный. Хуже не придумаешь. Так-то, парень.

– А почему?

– Работать некому! Мужиков, почитай, нет, бабы – какие они работники… Живем мы плохо. Своего, что нарастим, не хватает. На шее государства сидим. Спасибо хоть государству: помогает.

– Разве вы государству ничего не сдаете?

– А чего сдавать? Нечего сдавать-то. Немножко молока, немножко сена. Вот тут объединили три колхоза в один, и, почитай, хуже стало. Какая деревня была побогаче, та тоже бедной заделалась. Эта вот, – старик показал на деревню, куда я направился, – она ничего, хорошо жила. А как объединили, и там люди бедно зажили. В Палуе-то плохие работники. А чего зря стараться, ежели все поровну делится!

– Только поэтому и не работают?

– Нет, не только поэтому. Главное, колхоз бедный. Работать заставляют, а не платят. Уж какой год задарма работаем. Я вот сюда приставлен. Разве мне заплатят? Шиш заплатят. Надо отработать – торчишь здесь. Голодный много не наработаешь! Згодно тому, у кого корова. Тот на молоке сидит. А у кого нет, к примеру? Тот ничего не ест. Поэтому вот и плохо работаем. Не до работы тут.

– Но осенью вы же получаете от колхоза что-нибудь?

– От колхоза, говоришь? Чего там получать! Ничего не получаем. За все лето двадцать рублей. Разве это деньги? Ржи дают – курам на зиму не хватает, не то что для себя. Картошки и той нет. Кабы платили за работу, мы разве не работали б? Вот здесь недавно лес заготовляли. Так вся деревня подалась на лесозаготовки. Знатно тогда поработали! Нет, молодой человек, работать мы хотим, когда не задарма. А так что? Ведь есть-то надо, и поневоле бежишь где-нибудь рубль достать, кору ивовую собираешь. Пятьдесят копеек за килограмм дают.

– Значит, люди колхозом недовольны?

– Почему? Мы не против колхоза. В колхозе бы хорошо. Да бедный колхоз-то! Раньше, до войны, в колхозе хорошо жили. Это после войны как пошло и пошло – туго стало. Теперь вот, если у кого есть коза, думает: я веников ей нарву и проживу зиму, колхоз меня все равно не прокормит.

– Вы бы одно лето поработали дружнее, и тогда б у вас все было…

– Э-э, нельзя так, не выйдет. Тут не одно лето надо. Да и где взять людей? Земля какой стала? Камень. Нет, сынок, здесь дело мудреное, не простое.

– Я видел много покинутых домов. Они вроде бы еще крепкие. Почему в них не живут?

– Их хозяева убегли в город. Не пофартило тут. Двери «тюк-тюк», заколотили и убегли. А дома, точно, есть хорошие. В домах, которые хуже, живут.

Я оставил старика и пошел ходить вдоль полей ржи и картофеля.

Меня поразила земля. Трудно даже было представить, что на такой земле может что-нибудь расти. Крепкая – пальцем не проткнуть, она вся высохла под солнцем. Извилистые трещины испещряли ее, даже сорняков почти не было, жиденькие стебельки ржи торчали редко-редко.

Я дважды встречал группы работавших в поле людей, разговаривал с ними, перепроверяя слова старика, и все говорили то же, что он: не хватает самого необходимого – хлеба, рабочей силы. Я высказал предположение, что у колхоза, может быть, мало техники, которая возместила бы недостаток в людях. Ответ был неожиданный.

Теперь везде работают трактора. Техника есть, да толку в ней нет. С лошадьми было лучше. Больше вспахивали. А вот с тракторами не успели. Конь работает в любую погоду, а трактор не может. И особой сноровки с конем-де не надо.

Вернувшись в деревню, я стал свидетелем того, как Судзиловский выяснял отношения с трактористами, приехавшими с поля. Его и без того худое лицо еще более обострилось от гнева.

– Денег у меня нет, и не приставайте! – кричал он резким, срывающимся голосом. – У кассира шестьдесят рублей. Я сам уже второй месяц не получаю зарплаты! Взаймы никто не дает. В магазине Иван Семенович уже в долг не верит. Кому? Председателю!

Перед правлением на скамеечке сидели председатель сельсовета и старик со свежевыбритым лицом. Я подсел к ним.

– …Что и говорить, слабый, очень слабый этот колхоз, – согласился со мной председатель сельсовета. – По всему району один из самых отсталых (район, вы знаете, тоже не сильный, до железной дороги семьдесят километров). К примеру, колхозы сельсовета уже вспахали всю землю, а в «Разгаре» еще семь га не запахано, и кто их знает, может, вовсе не запашут. Это оттого, что народу нет. Разбежались кто куда: в Шугозеро, в Ленинград.

– Вы не знаете? – обратился ко мне старик, и его глаза, сузившиеся под тяжестью век, заслезились. – Говорят, будет постановление повыгонять всех, которые жили в деревне, из Ленинграда обратно в деревню. Я вчера был в Шугозере, у сына, так слышал, что такое постановление будет. Это правда иль нет?

– Враки! Такого постановления не может быть, – отрезал председатель сельсовета. – Выгонишь их, как бы не так! Раз уехали, ищи ветра в поле. В общем, остались в колхозе старики и девки. Ребята молодые, допризывники, ходят, поплевывают: «Нам беспокоиться нечего. Скоро пойдем в армию. Там получим специальность и обратно уже не вернемся». Девки тоже не лучше. Тоже норовят убежать. У них один козырь: окончить десятилетку и – в город. За этим только и учатся. Раньше я сдуру всех отпускал. Как получит паспорт, так в город уедет. Теперь все, крышка! Никого не отпущу. Здесь нужны!

– Школы в колхозе, кажется, нет?

– В «Разгаре» нет. Вообще в этом колхозе отсталый народ. Образование почти у всех – три класса. В пятые, шестые классы мало кто ходит. Семилетка далеко, десять километров отсюда. В других же колхозах и десятилетки есть. Вообще, изменился народ. На работу ходят в одиннадцать часов, работают плохо, больше для виду. Взять, к примеру, сено. Сейчас скоро начнется сенокос. Постановление есть: прежде накоси в колхоз, потом – себе. Не дают, понимаете, косить для себя, пока в колхоз положенную норму не накосишь. Так они что делают? Ни для колхоза, ни для себя не косят: мол, все равно отберут в колхоз.

– Как, совсем не косят?

– Косят, конечно, но плохо. Обычно, при настоящем-то сенокосе, люди почти сутки работают, а они – до пяти часов. По правилу рабочий день должен кончаться в пять – и баста! Косить в воскресенье не идут. Все по правилу! Сидят сиднем на завалинках. Пойдет дождь, сено мокнет, гибнет, им хоть бы что! Не идут его спасать: положено отдыхать – и весь сказ. Было бы свое, вмиг убрали бы.

– А разве колхоз не выделяет часть накошенного сена колхозникам?

– Как же, выделяет. Правда, небольшой процент. Но они могли бы достаточно накосить сена для себя и по проценту. Только для этого работать надо хорошо. У нас был случай. Тимофеич (вот он, – председатель сельсовета показал на старика) накосил одиннадцать тонн, а вся бригада пятнадцать тонн. Понятно, что у него, как у всей бригады, процент невелик оказался. А если бы все по одиннадцать тонн накосили! Свои же подвели старика. Того сена, что он получил, ему на корову не хватило. Этой зимой ее пришлось зарезать. Во какая обида!

Тимофеич закивал головой, и его глаза опять сузились и заслезились.

– Я здешнему председателю, – продолжал мой собеседник, – даю устное распоряжение: разреши людям косить одновременно в колхоз и себе, пусть хоть по ночам косят. Тогда б они лучше работали. В общих интересах – такое одновременное кошение. А он: дай, говорит, мне бумажку, чтобы в случае чего можно было отчитаться в райкоме. Понятно, бумажки я ему не даю. Нет на это закона. Вот и гибнет трава. А сколько ее! И какая! Простоит до зимы, и занесет ее порошей.

Под конец нашего разговора я спросил председателя сельсовета: как же быть дальше? Нельзя же работать без перспектив, без надежды на лучшее.

– А у нас есть перспективы, есть надежды. Справимся с трудностями, возьмем дело в руки! Земля плохая – камень, глина, сохнет, но возьмем. И на такой земле можно хорошо собирать! Наладим подвоз удобрений. Сколько лет землю насиловали без удобрений, без севооборота! Конечно, истощалась. Скоро целину примемся подымать. Кустарники у нас здесь есть. Срежем их под корень. Молодежь из колхоза теперь отпускать не буду… Возьмем, конечно! Не сразу, но будет и у нас хорошо. Твердо верю!

Наступил вечер. Несмотря на субботу, деревенская улица по-прежнему была тихой и малолюдной. Вот женщина с ребятенком идет за водой. Вдалеке на крыльце дома сидят двое, попыхивая табачным дымком. В густеющих сумерках иногда образуются группки женщин, да быстро рассеиваются.

Прогуливаясь по деревне, я подслушал короткий диалог двух парней:

– Куда идешь, Петька?

– В магазин.

– Принеси-ка мне пол-литру! – С этими словами парень полез в карман за деньгами.

«Нет денег, нет хлеба, картошки, – мысленно повторил я не раз слышанные за день слова. – А вот деньги на водку находятся!»

Поздно вечером у правления собралось человек двенадцать. Тут были и двое трактористов, что недавно ругались с председателем, вышел сам председатель вместе с заводскими шефами, и неожиданно, начавшись с нескольких замечаний председателя о колхозных делах, разгорелись горячие споры. Все сидели на бревнах, наваленных кучей, председатель стоял – ну прямо летучее собрание.

Перепалка была ожесточенная. Все почему-то ополчились на трактористов, двух молодых парней. Тот, что был пониже ростом, отчаянно чертыхался. На его черном от машинного масла лице глаза грозно и выразительно сверкали белками. Его товарищ был спокойнее, он молчал, играл желваками и поглядывал на окружающих исподлобья тяжелым, немигающим взглядом.

– Тот участок плохой! Там только один раз собрали, – кричал низкорослый тракторист. – Там одни камни. Всех их не уберешь, только машину поломаешь!

– Врешь, тот участок хороший! Собираем с него.

– Обленились, не работают!

– Ты, тракторист, тыщу рублей получаешь, а колхозники – шиш! В банке у тебя, наверное, тыщ двадцать.

– А ты? Один час в день работаешь! Чего тявкаешь? Какие тебе деньги? За что? – отбивался тракторист.

– А ты? – вступал новый обвинитель. – Знаем, как работаешь! Ты весь день на меже лежишь да в небо поплевываешь.

И вслед звучит чей-то спокойный голос:

– Чем меньше будет трактористов, тем больше будет хлеба.

– Цыц, черти! – осадил споривших председатель. – Чего кричите попусту? Нам семь га еще надо запахать. Как хошь, а запахать!

– Запашешь, пожалуй, – буркнул молчавший до этого колхозник, видимо бригадир. – Ты их прежде заставь на работу выходить как положено.

– Сознание, во! – поддакнул кто-то. – Покамест сознание не работает, ничего путного у нас не получится. Сегодня двадцать семь человек не вышло на поливку капусты.

– Верно! Я ему наряд даю, а он шапку набекрень и пошел. Чем тут возьмешь? Сознание нужно!

– На завтра назначаю собрание! – в сердцах выкрикивает председатель. – Пропесочим этих бездельников!

Обернувшись ко мне, заводской парторг сказал вполголоса: «Тяжелы здесь люди на подъем. Уперлись, что в колхозе жить плохо, единолично – лучше, и ничем их не переубедишь».

«Словами трудно переубедить», – подумал я, вспоминая, как в обкоме комсомола из текста моей лекции повычеркивали все ура-патриотические фразы: «Вы едете в сельский район, там – живые люди, не говорите с ними таким языком. Для них это пустой звук. Опирайтесь на факты, убеждайте не словами, а примерами из жизни».

Когда посиделки у правления окончились, мы с колхозным комсоргом отправились в соседнюю деревню, где я побывал днем. Там, посередине деревни, сходились две дороги, образуя некое подобие площади. Здесь мы нашли молодежь.

Свою первую лекцию я прочитал под открытым небом, стоя перед крыльцом дома. На крыльце расположились мои слушатели, исключительно девчата, совсем еще юные пареньки да малыши, вившиеся среди старших.

После лекции пришло четверо парней с гармоникой. Было около полуночи. Гармонист поиграл на гармонике; девушки отплясали «русского», шумно притопывая кирзовыми сапогами и выкрикивая частушки; ребята под общий смех позубоскалили на предмет моей лекции, упоминая про задранный подол да про то, что рожь уже высокая, и вскоре все стали расходиться.

«Ну к чему им лекции о любви? Пустым делом я занялся», – печально думалось мне по дороге в Палую.

У правления на скамеечке маячила в темноте чья-то фигура. Это был ленинградский шофер.

Он заговорил первый, и заговорил о том, чем был переполнен я сам, – о колхозе:

– Плохо живут, н-да. Неважно… Но ничего, одолеют! Только организовать надо людей, собрать их вот так, в кулак… Одолеют! Теперь у нас все идет на сельское хозяйство. Да учти: наша помощь, заводская… У меня брат живет на Дону. Как живет, ты бы знал! Богато. Молоко птичье, и то, кажется, есть. А раньше что там было? Сейчас здесь, как там, на Дону, было в тридцать третьем году. Работать никто не хотел, из колхозов удирали, жили каждый само по себе. Теперь же гляди: кто государство поддерживает? Донские колхозы! А были такими, как этот.

Утром следующего дня, в воскресенье, я входил в деревню Григино колхоза «Явосьма» (по названию речки Явосьма – «Я восьмая»).

Уже один вид деревни говорил, насколько она зажиточнее Палуи. Дома добротные, крепкие. Ни одного повалившегося на бок, и повсюду – столбы. Здесь были и электричество, и телефон.

Звуки, незнакомые по Палуе, поразили мой слух – отовсюду несся гомон скворцов. Я взглянул вверх, пригляделся и увидел не только самих скворцов, но и скворечники.

На телефонном проводе у скворечника сидел скворец. Он вдруг прокричал истошно, широко разевая клюв – издали как две черные иголки. В скворечнике поднялся отчаянный писк. Прокричав, скворец улетел, но скоро вернулся. В его клюве торчала стрекоза – топорщились по сторонам хищного клюва ее крылышки и болезненно скрюченное туловище. Скворец не сразу подлетел к скворечнику, а сел поодаль от него, не переставая и с сомкнутым клювом гнусаво кричать. Посидел, покричал, осмотрелся и – шмыг к скворечнику. Там раздался страшный, душераздирающий писк. Скворец сунул голову в дыру, тотчас вынул ее оттуда, уже без стрекозы в клюве, торжественно заорал и снова улетел. Скворчата успокоились. Только тихие звуки, отдаленно похожие на поскрипывание, доносились из скворечника. Я пошел дальше.

Возле домов лежали ленивые собаки; в «Разгаре» я их не замечал, кажется, видел всего одну собаку. Но, как и Палуя, эта деревня пустовала. Может быть, еще рано? Да нет, везде видны и слышны ребята. По одежде их не так уж легко отличить от городских. Я не встретил ни одного мальчика или девочку, которые были бы босы. На ногах у всех – туфли, башмачки. Это никак не вязалось с моим детским довоенным представлением о деревне.

Из окна одного дома, потонувшего в зелени, раздавалось пение девочки, в притихшей деревне особенно привлекательное.

Повстречав женщину, я спросил, где мне найти Быстрову, секретаря комсомольской организации колхоза. Она указала мне дом Быстровой… И вот я вхожу в сени. Навстречу так и пахнуло острым, горячим запахом свежеиспеченного хлеба. Из сеней попадаю в комнату. Их две в доме. Из второй комнаты выходит женщина, за ней – девушка. Это и есть Быстрова. С матерью. Мы знакомимся.

– Я вас ждала. Мне позвонили из Шугозера, что будет лектор.

Минуту спустя я сидел за столом, на котором попыхивал медный самовар, и разговаривал с хозяйками.

Прежде всего узнал от Быстровой, что лекция не состоится. В деревне никого нет, кроме стариков. Все ушли в соседнюю деревню, где справляется праздник святой Троицы.

– Разве ваша молодежь религиозна? В Бога верят?

– Не верят. Но делать-то нечего, вот и ходят! Все-таки веселье… Клуб у нас – пустое помещение. Хотим радиолу достать, чтоб можно было танцевать.

– А вы тоже пошли бы на праздник, если бы не ждали лектора?

Девушка неуверенно улыбнулась и дала утвердительный ответ.

Я стал расспрашивать про колхоз. Оказывается, и этот колхоз, по словам Быстровой, из отстающих.

– Живет за счет государства – на ссудах. Денег в колхозе нет. Колхоз задолжал колхозникам еще за 1953 год. Трудодень стоит 50 копеек («И при такой стоимости трудодня колхоз не в состоянии расплатиться с людьми!» – удивился я). Народу у нас не хватает. Кабы не помощь МТС, не справились бы ни с чем. Машины за людей работают.

– А в Палуе недовольны тракторами и трактористами. Говорят, если бы их не было, было бы лучше. Жалуются, что есть нечего. Как у вас живут? Тоже сильно жалуются?

– В Палуе, в «Разгаре»? Ну, это не колхоз. Тамошние и умеют разве что плакаться, но не работать. У нас никто не жалуется, что нечего есть. Голодными не ходим. В нашем колхозе только две семьи нуждающихся: наша и Половинкиных. Нам помогают. Недавно, например, дали сорок килограммов ржи. Это во-первых. Во-вторых, у нас есть где подработать. Летом – молочный завод, зимой – лесозаготовки. На лесозаготовках хорошо платят. Все бегут туда работать. Работать в колхозе не хотят, потому что невыгодно. Сейчас стали насильно загонять в колхоз. Я, например, работала на молокозаводе. Ко мне пристали – вступай да вступай в колхоз. Пришлось вступить, так как я комсорг. Не была бы комсоргом, не вступила. Сейчас со всеми так делают. Если живешь в деревне, увольняют с работы: иди в колхоз. Я уж к Ганибалову обращалась: оставьте меня на молокозаводе, мы с мамой все-таки нуждающиеся, а он ни в какую: ты комсорг, ты должна показать пример. Дали мне добровольную путевку и определили в колхоз.

– И все же ваш колхоз побогаче «Разгара».

– Кто его не богаче? «Разгар» хуже всех. У нас в позапрошлом году тоже было худо. Потом сменили председателя – лучше стало. Теперь председатель хороший. В прошлом году дал каждому на себя по воскресеньям сено косить. Потому сена накосили много, колхозу и себе. Недавно построили новый коровник. У нас колхозное стадо неплохое. Правда, колхозные коровы дают по три-пять литров молока, личные – по десять-двенадцать литров в день.

– Как у вас с дисциплиной? Честно работают?

– Какая там честность, если никто не хочет работать в колхозе! Работать начинают с 11–12 часов. Обед длится два-три часа. Обедают не в поле, по бригадам, а уходят домой. Бригадиров, бывает, обманывают. Получит наряд, а на работу не выйдет. Все оттого, что невыгодно работать в колхозе. Каждый своим хозяйством живет. Зимой подрабатывают в лесхозе.

Я спросил о школе. В деревне была школа – четырехлетка. Ребят в ней много, и учительница, по словам Быстровой, завалена работой. Много молодежи учится в средней школе, расположенной за несколько километров от деревни.

– Но зачем они учатся? – поставила вопрос моя собеседница и сама же ответила: – Чтоб получить образование и уехать в город. Окончит восемь классов, получит паспорт – только ее и видели. Потому сейчас решили паспортов не давать, пока десять классов не окончит… Вот колхоз «Большевик» – богатый колхоз. Там в школу не особенно-то ходят. Потому что никто не хочет уезжать из «Большевика». Оканчивают четыре класса и перестают учиться.

– Значит, в районе есть колхозы, где люди работают с охотой?

– Есть. «Большевик». В этот колхоз все хотят вступить, не то что уходить. Трудодень у них стоит три рубля. Есть свои машины, гараж. Потому там и народу много.

– И земля в «Большевике» такая же, как у вас?

– Такая же. Земля, в общем, ничего. Если применять удобрения, хорошие можно получать урожаи.

Далее Быстрова поведала о конфликте с приусадебными участками. На приусадебный участок вместе с домом полагается 26 соток. Поэтому правление колхоза отобрало излишки, и теперь земельные отрезы находятся в запустении. И колхоз не может их использовать, и людям не возвращают.

– Неправильно применять так закон, – убежденно сказала Быстрова. – Надо отдать землю обратно. Отдать только колхозникам. Не колхозникам не отдавать!

Пожаловалась она и на то, на что жаловались в «Разгаре»: невыгодно сеять хлеба, от них больше убытков, чем проку. Надо сделать колхозы специализированными: или животноводство, или овощеводство.

Само собой разумеется, в нашем разговоре речь зашла и о комсомольской организации.

– Тематических собраний мы не проводим. Воспитательной работы вообще нет никакой. Есть комсомольцы, которые хуже не комсомольцев. Есть которые по два года не платили взносов. Сейчас их исключили – они из годов вышли.

– Ну а из района руководят вами, проверяют?

– Нет никакого руководства! Спросят по телефону (ехать-то к нам далеко, двадцать километров), ври что хочешь. Один раз в год приедет Шарковкин на собрание – и все. Сильно звонят, когда отчета не пошлешь с собрания. Случай был. Мы посеяли кукурузу. Приехал парень, что в газете работает (он в нашей деревне живет), узнал об этом и напечатал. А в райкоме не знают, не спрашивают. Но в общем-то заботятся, звонят: проведите то, это… Если надо, мы проводим собрания сами, без звонков. Когда райком советует делать, что не нужно делать в колхозе, мы не делаем, врем, что выполняется. Но постановят на колхозном собрании устроить воскресник, мы, комсомольцы, выходим первые. Какую другую работу по колхозу надо сделать, мы тоже первыми начинаем.

– Сколько у вас комсомольцев?

– Двенадцать. Больше половины – колхозники.

Вечером мы с Быстровой пошли в клуб.

До начала лекции я присел покурить к собравшимся возле клуба бородатым старичкам. Разговорились.

– Да, – сказал я, – живете вы лучше, чем в «Разгаре». Вон клуб какой! И школа есть.

– Они там, в «Разгаре», даже не моются, – хихикнул один из дедков.

– Спасибо советской власти – помогает, – монотонно поддакнул другой.

– Да, да, правительству нашему спасибо! – поддакнул кто-то. – От поставок освободило.

«Хитрят, наверное», – подумал я и, подыгрывая своим собеседникам, с воодушевлением произнес:

– Лет через двести вообще будете во как жить!

– Какое двести! Через пятьдесят.

– Однако ж, – несмело раздалось с другого конца скамьи, – при Столыпине-то, при хуторах было попригожее.

– Не гунди! – решительно возразил тот, что сидел рядом со мной. – Разве можно было раньше, чтоб рабочий в санаторий попал! А нынче рабочий – главный, он в санаторий – прежде всех.

Затем разговор перекинулся на международную политику, и тут старички проявили необычное рвение – видно было, что радио они слушают внимательно, – и буквально засыпали меня вопросами, большинство которых вертелось вокруг проблемы мира и войны. Общее мнение было единодушным: если начнется война с американцами, мы их задавим. Атомная бомба не страшна. Как сказал товарищ Сталин, успех решает народ, а не атомная бомба.

На объявление о лекции собралось человек десять. Я прочитал им лекцию, вернее побеседовал на тему лекции, и остался в Григине на ночлег.

В понедельник, отмахав 20 километров, я вернулся в Шугозеро и провел здесь три дня, понапрасну ожидая, когда райком ВЛКСМ соберет местную группу докладчиков, чтобы их проконсультировать (их, наверное, и в природе не существовало, этих докладчиков). Дважды срывалась моя лекция и в поселковом клубе. Шарковкин попытался оправдаться, объясняя срыв лекций бездеятельностью заведующего клубом: «Он не хочет работать, просится уйти, а мы не отпускаем. Замены нет».

В книжном магазине мне попалась брошюра о сочетании личного и общественного в колхозах. Встретились в ней слова В. И. Ленина о том, что «хозяйство нужно строить на личном интересе, на личной заинтересованности, на хозяйственном расчете».

Слоняясь по поселку, я набрел на Доску показателей, где была отражена работа колхозов района, и мог сравнить «Явосьму» и «Разгар» с другими колхозами. По картофелю «Разгар» занимал последнее место, 26‐е. Правда, по силосу он стоял на 11‐м. «Явосьма» по картофелю была на 15‐м, по силосу – на 18‐м месте.

В районной газете мое внимание привлекла заметка, в которой рассказывалось о вступлении в колхоз комсомольцев. Каково же было мое удивление, когда в числе сознательных, передовых комсомольцев, вступивших в колхоз добровольно, я увидел фамилию Быстровой!

В этом же номере газеты был помещен фельетон, пестревший такими, например, выражениями: «скрипя душой», «впирая взгляд», «доказывал о пользе похмелья».

Я рискнул зайти в редакцию газеты. Ее редактор Зуев, когда я ему поведал о случае с Быстровой, запальчиво ответил:

– Я вам найду в этом районе двадцать возов отрицательного! Вы мне найдите хорошее! В наших условиях к факту надо подходить с особой стороны.

Разве можно, возразил я, выдавать за хорошее явный обман?

«…Найдите мне хорошее!» – до сих пор стоит в моих ушах голос Зуева.

Немало встретил я грустного, обескураживающего в колхозах, да только вот настроение, вынесенное оттуда, почему-то не было печальным. Слишком глубоко отозвались в моих чувствах надежды людей на лучшую жизнь, их планы поднять целину (не где-нибудь на Алтае, а здесь, под боком редакции районной газеты). Слишком впечатлительно для меня было хотя бы то, что в доме Быстровых я видел лишь металлические ложки. «Деревянные – толстые, неудобные», – объяснила мне хозяйка. Не только трактор вытеснил соху, металлические ложки вытесняют деревянные – вроде бы наивное сопоставление, и все-таки!

Или – сижу в буфете. Ловлю отрывки разговоров, что идут между собутыльниками за соседним столиком. Один из них произносит: «Ежели молодой человек ошибается, его надо поправить. Коллектив должен его поправить. Такая наша советская политика!»

Все это, может быть, мелочи. А не мелочи? К примеру, следующее: отсутствие электричества и радио в деревнях, даже бедных, кажется людям каким-то анахронизмом. Электричество и радио, книга и газета прочно вошли в быт деревни – это не выдержка из доклада на торжественном собрании, это сама действительность.

«Я вам найду двадцать возов отрицательного! Найдите мне хорошее…» Ну конечно, хорошее пока найти трудно, если не ищешь его в людях.

За три дня, проведенные в Шугозере, я немного присмотрелся к работникам райкома комсомола.

Ганибалова я почти не видел. Он все сидел в своем кабинете, а когда выходил и обращался к Шарковкину, был безукоризненно вежлив и во всем с ним соглашался. Чаще я встречал Ганибалова по вечерам в парке. В сопровождении матери-старушки и жены он, такой же чопорный, прохаживался по тихим закоулкам парка.

Шарковкин был попроще. Казалось, работа кипела в его руках. Он все звонил и звонил: «Готовьтесь к севоуборочной! Каждому комсомольцу обязанности определите! Обяжите участвовать школьников. Организуйте их на оказание помощи колхозу».

Мне вспомнилось, что в первом разговоре со мной он сказал: «До “Знамени коммунизма” десять километров по дороге. Если идти по тропке, где я хожу, шесть километров». На отчетные собрания в Григино приезжает также не Ганибалов, а именно он, Шарковкин.

Но вот в райком пришла девушка.

– Я новый работник газеты, – отрекомендовалась она и тотчас пошла в атаку на Шарковкина: – Плохо работаете! Молодежь поселка о вас ничего не знает! Сидите за канцелярскими столами, не видно вас и не слышно.

– Мы в основном обращаем внимание на периферию, потому что у нас аппарат маленький, всего пять человек.

– Аппарат у вас не маленький! Или у вас нет местных руководителей? В колхозах, в школах. Умейте руководить ими! А как вы на периферии работаете, я еще посмотрю, съезжу! Скучно здесь молодежи – и по вашей вине!

– Вот вы нам и помогайте. Мы не можем разрываться на части!

– Кстати, в райцентр приехал массовик, – сообщила журналистка. – Уже два дня здесь, и пока ей нечем заняться. А это же ценный работник!

– Вот видите! – парировал Шарковкин. – Два дня она живет здесь, а мы не знаем. Нас не информируют. Что, у меня особый нюх, что ли?

– Надо среди молодежи чаще бывать, хотя бы в том же клубе. Тогда будете в курсе!

Действительно, райком, в сущности, не работал, а лишь изображал работу. Нельзя же назвать работой телефонные указания! Что до конкретного дела, то чего уж проще провести лекцию, но и ту не смогли организовать за целых три дня.

Шарковкин, конечно, пытается хоть как-то руководить районным комсомолом, изредка даже «выходит в народ», и все-таки, подумалось мне, это – лишь видимость деятельности. А Ганибалов – так тот и созданием видимости работы себя не утруждает. Возможно, «сослан» сюда обкомом комсомола – больно уж мало похож он на местных жителей.

Напоследок я еще раз убедился в райкомовской бестолковости. Шарковкин предложил мне прочитать лекцию в колхозе, находившемся на пути к железнодорожной станции. Колхозный клуб, сказал он, находится в деревне Михалево. Я доехал до Михалева на автобусе. Однако оказалось, что клуб совсем в другой деревне, в Огонькове, которая на пять километров дальше. Делать нечего – пришлось оттопать эти несчастные километры.

Огоньково – одна из семи деревень колхоза «Путь Ильича». Она побольше и с виду подобротнее, чем Григино, и уж ни в какое сравнение не идет с «Разгаром». Там крыши у большинства домов были соломенные, здесь крыты дранкой.

Сельсовет и правление колхоза – в разных избах, причем изба, где разместился сельсовет, совершенно новенькая.

Хорош клуб. Тоже новый, достраивается. В нем неплохая библиотека. Из развлечений – танцы под баян (в роли баяниста выступает заведующий клубом), а также религиозные праздники. В каждой деревне свой религиозный праздник.

У колхоза есть грузовая машина с гаражом. В числе достопримечательностей – чайная. Но это больше объясняется не потребностями самой деревни, а тем, что она расположена на сравнительно оживленной трассе между Шугозером и Тихвином.

В пятнадцати километрах в соседней деревне живет много рабочих. Квартируют у местных жителей. Хотя кое-кто начал и сам застраиваться. Вот у рабочих религиозных праздников нет, у них – 1 мая, 7 ноября.

Судя по разговорам, принадлежность к колхозу всех тяготит. Будь возможность, вышли бы из него. Трудодень, например, стоит 30 копеек. Да и то не платят, ибо денег в колхозной кассе нет ни копейки, как и в Григине.

Хотя до войны в колхозе жили хорошо. Теперь же людей не хватает. Мужиков побило на войне, молодые ребята, уйдя в армию, не возвращаются. В колхозе на семь деревень – 70 человек, преимущественно женщины, включая старух. Хорошо еще, что МТС помогает.

Да я и собственными глазами видел, как на всем пространстве огромного поля работали пять женщин и трактор.

Собирать урожай помогают ленинградские шефы и солдаты.

Солдаты – это хорошо, надежно. Но вот городские шефы поначалу бездельничали, загорали, в общем, приносили только вред. Правда, в последнее время на шефствующем заводе стали строже отбирать людей, посылают лучших, и в прошлом году те неплохо поработали.

Колхоз, хоть и считается средним по показателям, крайне беден. Тем не менее люди живут в нем довольно сносно.

Многие (зимой в том числе и колхозники) работают на соседних предприятиях или в Тихвине.

Комсомольцев мало. В Огонькове всего двое. Поэтому по всему сельсовету комсомольцы объединены в одну организацию, называемую Михалевской территориальной. В ней 17 человек. Но никакой комсомольской работой они не занимаются. Даже воскресники не организуют, это делают коммунисты. Из райкома комсомола никто не бывает.

И последняя запись:

«Возвращаясь в Ленинград, услышал сообщение по радио о постановлении ЦК ВЛКСМ: за успехи в заготовке кормов учреждены награды трех степеней. Вот это здорово. Взялись наконец за деревню».

С 5 по 10 июля я читал лекции в Новоладожском районе и в завершение своего очерка решил описать один из его колхозов – колхоз имени Сталинской Конституции. Сделал это, наверное, потому, что, начав очерк как бы за упокой, хотелось его закончить за здравие.

По обыкновению, я направился в правление колхоза.

Перед добротным бревенчатым домом, где помещалось правление, стояла «Победа», судя по номеру, из Ленинграда.

Я поднялся на крыльцо и в распахнутую дверь увидел обширную, со множеством окон комнату, битком набитую людьми. В комнате было душно, накурено.

За столом, что у самого окна, расположились несколько человек.

Выступала молодая женщина:

– Нам нужен детсад. Как хочешь, товарищ председатель, а нужен! Почему он не строится? Нет экономических возможностей? Есть они! Обставить детсад – игрушки и все прочее – ленинградские детсады помогут. У меня уже есть договоренность.

С мест раздались женские голоса:

– Правильно!

– Детсад нужен!

– У меня парнишке пять лет. Ухожу на день, он один со взрослыми парнями. А что среди них ребенок видит? Матюги и все такое…

– Помещение для радиоузла надо строить – вот что! – перебил женщин сидевший в центре стола мужчина; у него было плоское, с крупным подбородком и маленьким прямым носом лицо, волосы ершиком. – Небось никто не захочет сидеть без радио! На детсад, ладно, даю две тысячи рублей. Остальное будет зависеть от шефов.

Другой мужчина, в костюме и при галстуке, сейчас же откликнулся:

– Радиоузел я из своего материала сделаю.

– А какой краской будем красить крышу правления? – быстро спросил председатель.

– Уж какую найду.

– Нет, не пойдет так. Какую мы поставим!

По рядам колхозников прокатился довольный смешок. Улыбнулся и председатель.

– У меня тут еще вопроса два. – Над столом поднялась его грузная фигура. – Надо прикинуть, по сколько, значит, с минералогов за квартиры брать. Мы тут решили, что по шесть рублей в месяц. Жить они у нас будут два месяца.

– Мало по шесть рублей! – выкрикнул кто-то, и сразу все заволновались.

– По шесть мало!

– Мало!

– Шесть рублей в месяц – кончено! – отрезал председатель. – Проголосуем, кто за то, чтоб шесть рублей?

Половина присутствующих медленно, вразнобой подняли руки. «Мало…» – то там, то здесь вспыхивали отдельные возгласы.

– Так. Кто против?

Прошла секунда, другая. Поперхнулся последний голос протеста, и все затихли.

– Решено: берем по шесть рублей с человека в месяц, – объявил председатель и продолжал: – Вскорости к нам приедут 58 плотников. Будут ремонтировать скотный двор, каркасный ток строить с цементным полом. Так вот, значит, надо подготовиться их принять. И еще: меж вас есть такие, которые не заплатили по займу. Неуплату надо ликвидировать в срочном порядке, понимаете! Чтоб с получки рассчитались!

На этом собрание закончилось. Люди стали расходиться. Протолкнувшись среди них, к столу подошел старичок и положил на красное сукно стола двадцать пять рублей.

– Плачу заем!

Признаться, меня это удивило: колхозник сразу подписывается на заем – у него есть карманные деньги, и немалые! Председатель, недолго думая, выделяет на детский сад две тысячи рублей. Как здесь не вспомнить Судзиловского и его 160 рублей! Колхоз, расселив минералогов, готовится принять новых 58 человек… Имея радио, а значит, и радиоузел (как вскоре я узнал, он находился здесь же, в правлении, в отдельной комнате), собираются строить специальное помещение для него! Поначалу и это кажется чем-то из ряда вон выходящим. Впрочем, я скоро перестал удивляться.

Хорош, крепок был колхоз имени Сталинской Конституции. Одно внутреннее убранство помещений колхозного правления говорило о многом. Здесь был даже кожаный диван, в радиоузле – мягкие кресла. Повсюду на стенах были развешены плакаты, графики, планы, объявления, нормы выработки, записи трудодней, стенгазеты. Целых две стенгазеты: колхоза и МТС[55].

Оставшись один, я внимательно просмотрел все это.

В колхозе около ста тридцати человек. Много мужчин. Не прошло еще и половины лета, а против фамилий колхозников количество трудодней достигает 200, даже 328. Отведена специальная таблица для учета трудодней подростков. Подростков выделяют – хорошо! На стене – вымпел: «Лучшему кукурузному звену». Значит, сажают кукурузу. Да к тому же кукурузных звеньев несколько. За вымпелом – грамота обкома ВЛКСМ за отличную организацию молодежи на работу. Доска почета «Лучшие люди», плакат во всю ширь стены: «Да здравствует советский народ – строитель коммунизма!».

В газете же такое, что хоть поэму пиши.

«Колхозники, готовьте косы! – гласил призыв. – Бруски, грабли сготовит правление». Дальше шли заметки о сеноуборочных машинах, об увеличении количества рабочей силы в колхозе: в прошлом году в овощной бригаде было двадцать человек, нынче – тридцать пять; доход колхоза в прошлом году составил 73 тысячи рублей, а уже теперь он равен 100 тысячам. Ежедневно от молока и яиц колхоз получает тысячу рублей (колхоз в основном животноводческий).

Узнал я из газеты и о том, что если в прошлом году колхозники в это время еще не получали за трудодни, то сейчас за трудодни выдано тридцать тысяч рублей. «10 июля будет выдача аванса, – сообщала газета и агитировала: – Надо колхозникам понять это и усилить темп работ».

В правление пришел паренек-почтальон, принес свежие газеты. «Надо же, есть свой почтальон, – подумалось мне. – И разумеется, ему платят. Штатная должность!»

После почтальона пришли сперва двое мужчин, потом женщина. Не заходя в кабинет председателя, откуда не прекращаясь доносились голоса и телефонные звонки, они пристроились в той же большой комнате, что и я. На глаза женщины то и дело навертывались слезы. Беспрестанно вытирая их платком, она говорила срывающимся от волнения голосом:

– На парнишку, на ребенка напали! Нашли с кем связаться. Заметка – кляуза. В ней нет ни капли правды, а ребенок теперь не хочет работать: оклеветали! Сидит дома. Мучается. В колхозе хочет работать – не принимают. Говорят, плохо в МТС работал.

– Да, переборщил Егоров, – согласился один из мужчин.

– Вот видите! – вскинулась мать. – Видите, ни за что ребенку жизнь портят…

Вскоре я разобрался, в чем суть. В стенгазете МТС была помещена заметка «Учетчик Федоров»:

«Учетчик тракторной бригады № 5 Федоров работает из рук вон плохо. Он надеется, что за него основную работу сделает его мать, а поэтому учет проведенных работ в бригаде запущен, прием выполненных работ от трактористов не проводится. Федоров у трактористов в поле не бывает, работой их не интересуется. В бригаде плохо организован подвоз горючего к тракторам, а учетчика Федорова это не беспокоит. По этой причине наблюдается простой тракторов. С этим учетчиком надо что-то делать, что-то надо предпринять» (последние строки были именно такие – песенные).

– Вона, висит! – Женщина вскинула глаза на стенгазету, и они снова подернулись влагой. – Опозорили перед всем народом! Секретарь партийной группы, он должен ребенка в комсомол вовлечь, воспитать, а он кляузы пишет. Мать одна воспитывай…

– 17‐го он у тебя не работал. Почему? – спросил второй мужчина.

– Праздник был (религиозный. – В. Т.). Бригадир тракторной бригады напился в стельку, нарядов не выдавал…

– Почему вы не сказали об этом раньше?

– …а ребенку пятнадцать всего. Работать уж не хочет. Оклеветали!

Женщина, облокотясь на стол, уткнулась лицом в платок.

Я покинул правление.

Еще не закончился рабочий день, и в деревне было тихо. Изредка навстречу попадались старушки, чаще – дети. Во дворике одного из домов раскатывал на трехколесном велосипеде карапуз, руль плохо слушался его слабых ручонок, и велосипед вилял из стороны в сторону. Напротив другого дома стоял, прислоненный к стене, «взрослый» велосипед. Хозяина не было видно, – поросенок, воспользовавшись этим, блаженно терся спиной о его колесо. За садовыми изгородями зеленели яблоки. Это было мне внове. В капшинских деревнях яблонь что-то не встречалось.

Я зашел в колхозную библиотеку. В ней все было чин чином: полки с книгами, упиравшиеся в потолок, стол библиотекаря с ящиками, полными абонентных карточек, круглый столик с разложенными на нем журналами и газетами, приемник «Нева» в углу.

– Библиотека у нас хорошая, – похвасталась библиотекарша, располневшая, но еще довольно молодая женщина с мягкими пухлыми руками. – И стар и млад – все записаны. Особенно любят книжки про колхозную жизнь. Недавно записалась одна старушка и так втянулась в чтение, что прочтет, а потом о прочитанном рассказывает в бригаде. Серьезные книги читает. В сеноуборку, например, запланировано обсуждение «Зари» Лаптева[56]. У нас и самодеятельность есть. Даем концерты в соседних колхозах. Есть лекторская группа из интеллигенции: учителя, агроном, зоотехник.

Когда я рассказал ей о Палуе, она ужаснулась:

– Господи, как живут! В нашем колхозе нет ничего подобного! В этом году собираемся получить пятьсот тысяч рублей дохода.

– Чем же объяснить такой контраст? Ведь не на разных концах Земли ваши колхозы.

– Не знаю уж, чем и объяснить. Работаем как все… Осенью возим продавать продукты в Ленинград – в колхозе есть машины, большие деньги от этого выручаем.

Из библиотеки я пошел в клуб. Уличные громкоговорители, пока я шел туда, два раза передавали сообщение о лекции. Потом я услышал, как одна девушка спросила другую: «Маня, ты пойдешь на лекцию?» – «Как же! Пойду», – и я почувствовал, что волнуюсь.

Клуб был переполнен молодежью. Когда я поднялся на сцену и встал за трибуну (была и трибуна!), свободных мест в зале не было.

Лекция длилась полтора часа. Это была моя самая лучшая лекция.

После ее окончания часть молодежи осталась в клубе. Раздвинули стулья, завели патефон.

Я вышел на улицу. Там, взявшись за руки, ходили девчата и пели песни. Кто-то катался на велосипеде.

«А в общем-то молодежи здесь скучно», – подумал я и спустился к Волхову.

Вдоль берега раскинулись луга. Их, видимо, осушали. Всюду были вырыты канавы, обнажившие черную, сочную землю.

На противоположном высоком берегу виднелась пристань с баржами. Рядом с пристанью попыхивал паровозик – значит, там проходила железнодорожная ветка.

Возвратившись в деревню, у ворот одного из домов я увидел мужчину. Одетый легко, в безрукавке, он, по-видимому, вышел подышать свежим воздухом и стоял, скрестив на груди руки.

– Скажите, – обратился я к нему, – ваш колхоз считается неплохим?

– Ну, неплохим.

– И колхозники живут в достатке?

– Чего спрашивать! Раз колхоз хороший, то и мы хорошо живем.

– А у вас не бывает так, чтобы кто-нибудь не хотел работать в колхозе, предпочитая жить единолично?

– Таких не имеется. К чему уходить из хорошего колхоза? Я сам приехал сюда из Ленинграда.

– Вы ленинградец? Раньше в Ленинграде жили?

– Я там работал. Теперь сюда приехал. Живу, не жалуюсь. Всего хватает.

– А ведь здесь много и плохих, бедных колхозов.

– Это которые далеко от центров. А здесь – дорога, Волхов.

Из колхоза имени Сталинской Конституции я уезжал на рассвете.

Над деревней распростерлось белесое, без единого облачка небо, обещавшее жаркий день. Но в воздухе еще гулял холодный, знобкий ветерок, колыша придорожное разнотравье и глухо шумя в ветках ближайших сосен: шу-у… Иногда он вдруг замирал, и сразу начинала чувствоваться ласковая теплынь солнца, и становилось заметно, как по земле стелются и жужжат мухи.

Рядом с клубом паслись две лошади. Они побрякивали привязанными к их шеям колокольцами. С неба доносились пока негромкие птичьи посвисты, изредка в разных концах деревни всхрипывали первые петухи. И все же без звуков человеческой речи все кругом казалось тихим, безмолвным. Однако уже курились дымком трубы на двух домах, а на дороге ровный, отсыревший за ночь песок взрыхлился цепочкой свежих следов – какой-то человек проходил здесь раньше меня.

Из-за угла одного дома вышел теленок. Навстречу ему выбежала собака, потянулась носом к морде теленка. Он боднулся, зашатавшись на тонких ногах, собака исчезла за домом, и теленок продолжал пощипывать траву, казалось брезгливо морщась от прикосновения к росе.

На дороге появилась старушка. Впереди нее, задрав хвост, шустро семенит та самая собака, что испугалась теленка. На крыльце другого дома возникла фигура растрепанной женщины с ведрами в руках. «Здравствуй, Алексеевна», – приветствует ее старушка поутру громким, ясным голосом.

А время идет. Все ярче голубеет небо, ветерок понемногу утихает, и уже припекает солнце, и зарождаются новые, радующие душу звуки. Вот в каком-то дворе послышалось кудахтанье кур и следом – женский голос, зовущий «цып-цып». Потом за стеной следующего дома заплакал грудной ребенок…

Пробудилась природа. Пробудились люди. Все было в преддверии дня, и день начинался прекрасный, многообещающий, как сама жизнь.

И все-таки колхоз имени Сталинской Конституции в Новоладожском районе был чем-то вроде оазиса в пустыне. Все прочие колхозы, где я побывал, едва сводили концы с концами, да и то благодаря государственной помощи.

– Понимаешь, я бригадир, а получаю 30 рублей в месяц! – жаловался мне колхозник. – Еще зерна дают. По 120 граммов на трудодень. Курам не хватает! А у меня – семья, шесть человек.

Некоторые колхозы и вовсе бедствовали. На трудодень выходило по 30–50 копеек.

В самом же бедняцком – колхозе «Ленинский путь», двойнике шугозерского «Разгара», – трудодень в течение двух лет вообще не оплачивался.

– До укрупнения колхозов мы жили, однако, неплохо, – поведал председатель. – Люди от работы не отлынивали, как сейчас. Напротив, осаждали меня: дай еще поработать хоть два часа! Ценили трудодень.

После того как к «Ленинскому пути» присоединили колхозы, где было, как выразился председатель, по две-три бабы, и когда стали делить все поровну, хозяйство пришло в упадок. Никто по-настоящему не работает, картофельные поля зарастают сорной травой – по осени с куста снимешь не больше двух картошин.

– Нас выручают МТС, – сказал в разговоре со мной один из комсомольских руководителей района. – Кстати, трактористы в МТС хорошо зарабатывают, до двух тысяч в месяц. Из-за этого колхозники их ненавидят. Но в слабых колхозах техника себя не оправдывает. Трактористы работают там халтурно. Сейчас мы этому объявили войну. Напортачит тракторист, выносим ему строгое взыскание, если комсомолец. А если уже в возрасте, заставляем перепахивать. За свой счет.

– Самая большая наша боль, – продолжал мой собеседник, – заготовка сена. Допускается раз в неделю косить на себя. Только это у нас не привилось. За один день колхозник накосит для себя больше, чем за все остальные дни. Поэтому начали было применять другой метод. Накосит бригада 10 тонн – одну себе. И это не помогло. Колхозы посильней обеспечивали себя сеном, большинство же осталось без кормов. Тогда поступили следующим образом – трем-четырем колхозам стали давать наказ держать упор на сено, и только на сено. Образовавшиеся у них излишки скупали по государственной цене (естественно, низкой) и передавали другим колхозам. Так колхозы-сенозаготовители изловчились занижать свои отчетные данные: накосят десять тысяч тонн – пишут пять-шесть. А все оттого, что народу не хватает. Поэтому сейчас основная задача – вовлечь в колхозы как можно больше людей.

Такова вот наша национальная особенность: любые проблемы, начиная с военных, решать по методу шапкозакидательства – числом людей, а не их умением (любопытно: умение – от слова «ум»).

При всем том, как ни парадоксально, в колхозах Новоладожья жили довольно-таки сносно. Развалюх в деревне не было. В какую избу ни зайдешь – в ней обязательно звучит радио. И жители одеты по-городскому.

Что еще бросалось в глаза, так это обилие автомашин.

«На дорогах района ни днем, ни ночью не утихает шум моторов! – восторженно записал я в свой блокнот. – Всюду автомобили. Даже во дворах колхозников рядом с традиционными санями и деталями от телег можно встретить колеса грузовых автомашин, прицепы. В Новой Ладоге, удаленной от железной дороги на многие километры, кроме автобуса, имеется такси, и два старичка, сидя рядом с “Победой”, ожидающей пассажиров, разговаривают о том, как много стало машин, и один из них с плохо скрываемым удовлетворением произносит: “Скоро, вишь, в туалет на машинах будем ездить!”».

Сравнительно безбедное существование местных жителей объяснялось не столько тем, что район находился ближе к Ленинграду, чем Шугозерский, сколько наличием в нем промышленных предприятий, скажем такого, как гигант в Сясьстрое[57]. Вот мое тогдашнее впечатление о нем.

Подхожу к комбинату ближе, и все больше сжимается в тоске сердце. Комбинат – в дыму. Его самого даже не видно – из дыма торчат одни трубы. Сквозь дым едва различаются мутные ореолы уличных фонарей, и с каждым шагом все более нарастает натужный свист каких-то заводских машин. Улицы, как при пожаре, тоже утопают в дыму. В нем постепенно вырисовываются стены домов. Кажется, они, как и фонарные столбы, покрыты толстым слоем пыли. Неподалеку от комбината – фабрика-кухня. Возле нее сгрудились оставленные водителями грузовики, такие же серые, туманно-расплывчатые, как и все вокруг.

Вот на этом-то комбинате, равно как на других промышленных предприятиях помельче, и трудилось большинство мужского населения деревень. А женщины, по преимуществу именно они, работали в колхозах, ясное дело, не ради пропитания – на колхозные трудодни не проживешь, а затем только, чтобы семья имела право на приусадебный участок. Так вот и жили – на заводской заработок да на овощах с огорода.

Вообще-то нелепость. Крестьянин, пахарь, земли радетель не мог прокормиться на земле и принужден был искать свой хлеб на Сясьском комбинате, из всех щелей которого, благодаря в том числе ему же, крестьянину-неумехе, валил дым, не то пар. Хорошо еще, что комбинат хоть не взрывался!

1954 г.

ЧАСТЬ II

1955–1956 ГОДЫ

Летом 1955 года, окончив отделение журналистики филологического факультета Ленинградского университета, я получил направление в республиканскую газету «Красное знамя» (Коми АССР). В столицу республики Сыктывкар добирался сначала поездом до Котласа, потом – по реке Вычегде на пароходе.

Вот краткие записи, касающиеся пребывания в Котласе:

Ночь. У речного вокзала ходит обворованный мужик со щепкой в руке: «Сволочи! Убью!»

Плачет. Сел на ступеньки лестницы, в другой руке дымится папироса. Стонет, ругается.

Собака в столовой подходит к столику, за которым сидят обедающие. Садится на задние лапы и долго и терпеливо ждет подачки.

Другая собака, маленькая, тощая, все рыскает носом по земле, не поднимая головы. Позовешь – не обратит внимания, земля как магнит для ее носа.

Катание мотоциклистов по стене в маленьком цирке-шатре. Прочая ерунда.

Вдоль берегов Вычегды все тянутся и тянутся какие-то нищенские, почти совершенно голые поля. Из земли пробивается что-то зеленое вроде травы.

– Это кукуруза, – объясняют бывалые пассажиры, мои попутчики.

– Как кукуруза? Уже середина августа. Она ж не вырастет.

– Конечно, не вырастет.

Из рассказа Александра Мурзина, сотрудника сельхозотдела газеты[58]:

– В Коми отделении Академии наук на площади в один гектар вырастили кукурузу, – разумеется, применяли специальный уход. И доложили в ЦК партии: кукуруза в Коми растет! Первый секретарь Коми обкома партии понимает, что это блеф, кукуруза на Севере расти не будет. Но перечить Хрущеву, после поездки в США помешавшемуся на кукурузе, не смеет. Вот в чем боль-то наша: если прикажут сеять рис, и рис будут сеять!

Он же:

– Оболванивание начинается со школы.

Из разговора:

– Местные колхозы посеяли кукурузу в огромном количестве, а она не взошла. Колхоз должен рассчитаться с колхозниками, но ни зерна, ни денег нет.

К Евгению Анатольевичу, заведующему отделом газеты, пришла женщина. Живет в полуразрушенном доме. Она уже писала в газету, была в горкоме партии. Дом ее взялись ремонтировать, да бросили: ремонту не подлежит. Дом списали, перестали брать с женщины квартплату. А комнаты новой не дают: мол, нету.

После ухода женщины Евгений Анатольевич сказал с досадой:

– Как бы не так – нету! По блату, по знакомству квартиры получают те, кто в них и нужды-то не испытывает: хорошую квартиру меняют на лучшую.

А в горкоме женщине говорят: «Жалуйтесь хоть Булганину – не поможет».

Где еще искать справедливость простому человеку? Куда податься? Он как в мышеловке.

Из письма в редакцию: «Иванов своим поведением развращает половую жизнь».

– Если Урода виноват, Уроде дадут по шапке, а вы в дело не встревайте!

Повар высказывает свое мнение о человеке:

– Он как вареная курица, даже хуже – как переваренная.

В читальне города Ижмы. Пусто. Сидит один, на вид – рабочий, вероятно, даже чернорабочий, в грязной, драной спецовке. Читает.

Вдруг вынимает пачку «Севера» и карандашом пишет на ней, заглядывая в книгу. Карандаш у него нашелся, а вот бумаги не оказалось.

Лесоруб приходит в учреждение, говорит:

– Поузнать надо бы, откуда начинать – с комля или с вершины (т. е. снизу или с начальника).

Пришел к начальнику рабочий, жалуется, что нет на месте заведующего.

– Вы обедаете? – спрашивает начальник.

– Да.

– Вот и ему надо обедать. Ушел на обед.

Приходит другой рабочий, тоже с жалобой на отсутствие заведующего, только другого…

– Вы ведь болеете, так? Ну и он заболел. Он тоже человек, как и вы.

Рассказывают: в отдаленном таежном районе прокладывают железную дорогу. Пущен паровоз. Из окрестных деревень сбежались много коми. Машинист выглядывает из паровозной будки:

– А ну, разойдитесь, сейчас в лес буду сворачивать!..

Все бросаются врассыпную.

Баба готовит обед. Вся плита уставлена ночными горшками.

Баба:

– Да я все понимаю, родненький! С души воротит от такой посуды, но в магазине другой-то нету!

1956–1963 ГОДЫ

Весной 1956 года, вернувшись из Коми АССР в Ленинград, я устроился литературным сотрудником многотиражной газеты «Молот» (Невский машиностроительный завод им. В. И. Ленина). С течением времени стал ее редактором.

1956 ГОД

Ходят слухи: филологи ЛГУ организовали общество «Сопротивление вмешательству партии в литературу и искусство» и носили на лацканах пиджаков электрические сопротивления[59].

Распространяется масса политических анекдотов. Один из них: все улицы Васильевского острова переименовали в улицы имени партийных съездов, а Косую линию назвали «Генеральная линия партии».

Девочка лет тринадцати:

– Уж кого, а Зойку я знаю как свои пять. Треплется она. Я ни на кого не надеюсь. Я надеюсь только на саму себя.

Дети, поймав стрекозу:

– Оглуши ее! Оглуши.

Летом на пляже ребятенок, завидев костер, кричит другому:

– Иди сюда погреться!

Парень на Невском:

– Когда мой старик даст дуба, к тому времени у меня будет отличный доход.

Нонна Лукьянова, технический секретарь заводского комитета комсомола, – о Наташе в итало-американском фильме[60]:

– Артистка играет слишком современно. На всех вешается, со всеми целуется, причем первая бросается на шею.

Идеал нынешней молодежи – Целли из фильма «Рассыльный из отеля»[61]: деньги, выпивка, машина, безделье.

А малые ребята играют в бродягу (под влиянием фильма «Бродяга»[62]). Раньше играли в Чапаева.

Заявление в комитет ВЛКСМ: «Иванов погубил меня пять раз. До этого я ни с кем не жила и была честной девушкой».

Заводская молодежь не стремится учиться. Зачем? И так до тысячи рублей в месяц получают. Особенно отлынивают от учебы в школе рабочей молодежи девушки. У них танцульки на уме.

Не вся молодежь, конечно. Рабочий Малышев зарабатывает 1800 рублей. Идет в техникум. Вопрос: зачем идет? Вдобавок это очень трудно.

Впоследствии он стал-таки инженером в ОГК[63]. Самым заурядным.

Конструкторы Богорадовский и Бурдин («б в квадрате», как их еще называют) предложили новый, усовершенствованный вариант газовой турбины – с разрезным валом. Администрация, особенно директор Аракчеев, встретили предложение в штыки. Сотрудник нашей газеты В. Кантор (по профессии инженер, в будущем заместитель директора завода по экономике) выступил на страницах газеты в защиту проекта «б в квадрате». Заручился поддержкой даже какого-то московского ученого.

В парткоме состоялось обсуждение статьи в газете. Директор выступил злобно. Держался этаким хозяином завода. Все остальные ему поддакивали.

Н. Егорьков, редактор «Молота», после этого обсуждения:

– Вот когда я почувствовал, что во главе государства нужно поставить рабочие Советы!

Саввун, начальник АХО[64], приятель и собутыльник Егорькова:

– Все равно ерунда получится. Составят списки, голоснут кого надо. Антидемократичность так прочно в нас въелась, что ничем не перешибешь. Из-за этого у большинства нет творческой инициативы. Лишь незначительная часть людей пытается барахтаться. Многие рассуждают так: зачем я буду чего-то добиваться, доказывать, когда наперед знаю, что мне, с моей ничтожной силенкой, не проломить стены. Вот и сидят, молчат.

Рабочий:

– Я сравниваю свою трудовую книжку за 1953‐й и нынешний годы. По радио мне говорят: жизнь рабочих улучшается из года в год. А я сравниваю – нет никакого улучшения, все это белиберда.

Три года назад комсомолец прочитал вслух стихи Есенина. Его исключили из комсомола. А сейчас театру присвоили имя Есенина[65].

Девушка – пожилой женщине:

– Я порвала с Николаем. Невыгодно с ним.

– Как, взяла просто так и порвала?

– Милая, мы другое поколение. Мы живем разумом, а вы жили чувствами.

Зашел в «Молот» корреспондент «Ленинградской правды» Чертков:

– Выборы у нас – пародия. Как будут в этот раз выбирать, не представляю. Начинается заваруха. Жизнь усложнилась.

Егорьков:

– Хорошо бы, если заваруха. Может, тогда и удастся добиться демократии. На некоторых заводах, говорят, – забастовки. Есть даже такие, где образованы стачечные комитеты. На одном заводе директор, как все – хозяин, бросил рабочим в глаза: ваше дело работать, а не политикой заниматься! Его выгнали, потребовали министра. Приехал. Бюро обкома партии было в полном составе. Требования удовлетворили. То же самое – на Кировском заводе. Хрущев ездил куда-то унимать восстание… Создать рабочие советы – вот что требуется. Чтобы рабочие были хозяевами заводов на деле, а не на словах. Искусство тоже опошлено. Существует тем, что прикажут сверху. А оно должно идти впереди, выдвигать народные идеи. Наше искусство не путеводитель, а нянька, даже еще хуже. Попробовал было Дудинцев, да быстро прижали (Дудинцев – автор романа «Не хлебом единым» критического содержания[66]).

Главврач заводской поликлиники Иванова, вышибала честных врачей.

Собрание у конструкторов по этому поводу. Подписи под письмом протеста, в том числе подписи коммунистов.

На партийном собрании всем подписавшим письмо – чуть ли не по выговору. Мол, надо было предупредить, что хочешь подписывать.

Холин, главный инженер:

– Я считаю это письмо провокационным. Это ведь не обращение по поводу ненападения на Египет[67].

Ведущий конструктор:

– У Богорадовского много сторонников, считают, что он прав. Но сказать об этом вслух боятся. Такая у нас на заводе обстановка. Самый главный зажимщик критики – главный инженер.

История борьбы начальника цеха № 2 Попова с мастером Зайцевым.

Были дружками. Попов вытащил Зайцева из рабочих. Вместе потом подделывали данные о выполнении плана – ради премии.

Как-то выпили и рассорились.

– Ну я тебя выведу на чистую воду! – пригрозил Зайцев. – Сообщу куда следует, как подделываешь документы.

Тогда Попов подстроил «дело» на Зайцева, чтобы его уволить. Тот – к прокурору, разоблачать и вот уже месяц не берет расчет, надеется перебороть Попова.

Новые веяния – пока, правда, слабые, но уже явственные: Рожков, заместитель председателя завкома, в прошлом рабочий, перед новыми выборами в завком трусит, признается: «Сейчас стало не то, что раньше – какую кандидатуру предлагали, за ту и голосовали, всем было наплевать. Теперь иначе. Как проходили выборы в цеховые комитеты? Скидывали неугодных. Голос подняли…» Да, боится за себя Рожков, аж в краску его бросает. Его все-таки выбрали.

Пришел этот лупоглазый журналист. И у него – собственное мнение о демократии. Да, говорит, языки сейчас поразвязались. Впрочем, что значит поразвязались… Все только по поводу бытовых вопросов. В этом нет ничего особенного, предосудительного, хотя еще недавно подобное воспринималось как антисоветчина. Даже мне казалось антисоветчиной. А почему? Органчиками у наших людей мозги заменили, и эти органчики так туго завинтили…

Далее начал рассуждать про демократизм Ленина: обручальное кольцо носил и пр. Вот это демократизм! А идеологическая борьба с Троцким?

Переходит к временам, недавно минувшим. Бывало, говорит, приезжает на завод секретарь горкома партии Андрианов, а при нем две машины МВД. Охранники приезжали, впрочем, еще раньше: где, мол, у вас на заводе тайные выходы на случай чего? В машинах – автоматы. В обком, горком было не попасть. Это сейчас стало просто, по партбилету… Вот против этого в Венгрии и поднялись.

Продолжает: в 30‐е годы ввели соревнование среди сотрудников НКВД – кто больше «врагов народа» засадит в тюрьму. Зато и хватали всякого, кто жил хотя бы на одной улице с настоящим врагом.

Еще говорит, показывая на фото:

– Вот этот отсидел в тюрьме 15 лет.

– За что?

– Наверное, за то, что старый большевик. Историю партии знает.

Закрытое письмо ЦК: о критиканстве в народе, о людях, якобы развязавших языки, о националистических требованиях молодежи прибалтийских республик[68]. Громят Паустовского за демагогические речи по поводу романа «Не хлебом единым»[69].

Н-да, вроде бы и надо по болтовне ударить, а ведь ударили, выходит, по критике. Так это в заводском парткоме и восприняли.

Секретарь парткома Солодов:

– Надо изъять этот сатирический номер в праздничном концерте (заводском).

Кантор:

– Почему?

– В связи с письмом ЦК.

– Но ведь письмо ЦК против огульщины, а не против критики.

Но где им объяснишь, мильонам маленьких и трусливых руководителей!

Разговоры перед новым годом о денежной реформе: маленькие, мол, деньги будут, как до революции. Иначе рубль больно дешевый стал. И опять паника – ринулись в сберкассы, вещи, какие попадут под руку, покупают. И вот по радио – опровержение слухов, в газетах – фельетоны о тех, кто поверил слухам[70].

Кантор:

– Опять вчера «Правда» перепечатала передовую из «Женьминжибао»[71]. Большая передовая, много интересного. У меня в связи с этим появилась мысль: почему это наши события, нашу жизнь дают объяснять китайцам, а сами народу ни словом не обмолвятся, молчат?

1957 ГОД

Секретарша:

– Начальники только о премиях и думают! Задолго начинают готовить списки, чтобы получить свой куш прежде всех.

Однажды она взяла и засунула списки подальше в стол: мол, пусть побесятся, хоть на этот раз не первыми получат.

Все говорят уже открыто, повторяя слова Гомулки: хватит голосовать, надо выбирать!

А вот газета «Молот» 20–30‐х годов. Карикатуры на директора. Заголовки: «Директор не сдержал своего слова», «Когда же конец обещаниям?». Газета – орган парткома, без дирекции.

Премии в связи со 100-летием завода им. Ленина. Начальники выписывают начальникам. Рабочий 20 лет проработал – ему шиш, начальник – один год, ему – горы золотые.

Директор на декадке[72] всем, старым и молодым, – «ты». А все ему: «вы».

А в первый год своего директорства всем говорил «вы». Теперь же нос задрал! Завод в передовые вышел.

В свою очередь, начальники своим подчиненным: «ты», подчиненные им: «вы». Робертович, начальник УКСа[73], в своем кабинете обращается ко всем, в том числе к женщинам, на «ты». Подходит к его столу старичок:

– Можно перелистать эти бумаги? Вы ими кончили пользоваться?

– Давай листай! Кончил.

Пришел мастер 5‐го цеха Григорьев:

– С карандашом прочитал итоги выполнения плана, удивился: в первый раз узнал, как мы еще отстаем от Америки. Почти по всем отраслям промышленности. Как там, черти, работают!

В помещении конструкторского бюро темновато. Конструкторы решили: надо сюда побольше лампочек. И написали заявление. Подписались. Принесли заявление на подпись к начальнику бюро. Он взорвался: «Подписывать не буду! Вот с такого и в Венгрии началось».

Шаблоны: «величественная поступь завода», – пишет Чертков в своей книге. «Величественная поступь нашей страны», – пишет в передовой «Правда».

Кантор, после ознакомления с учетом на заводе:

– Противно до тошноты, насколько все изверились друг в друге. В мелочах, и то отгораживаются один от другого бумажками, перестраховываются подписями. Никто никому не верит, каждый почему-то ждет от коллеги подвоха, обмана, жульничества.

Группа ОГК сконструировала новую машину. Каждому члену группы – премия: 400 рублей. А начальнику ОГК – 3000 рублей (в целом по отделу ежегодно делают по пять новых машин. 15 000 премии начальнику?).

Певзнер, из флотской газеты, вспоминает о 30‐х годах:

– Как жалко, что дневника тогда не вел! А впрочем, и вести его было нельзя – забрали бы меня.

Рабочие бывают разные. Одни работают честно, и мировоззрение у них честное. Они не скрывают его под красивыми фразами, и на красивую фразу их тоже не возьмешь.

Другие знают одно – деньги. И вот такие на первом же митинге, через несколько часов после опубликования постановления о госзаймах, талдычат:

– Говори, говори, Шишков! (Шишков – председатель завкома.) Не дураки, понимаем: опять к нам в карман лезут.

А первые, как рабочий Иванов, выступают:

– Отдадим облигации государству!

И, чудо, в зале – по-настоящему бурные аплодисменты.

Но… идешь по улице, прислушиваешься, всюду – о займах по-шкурнически: в карман к нам залезли.

А сегодня, 20 апреля, – новое постановление о займах. Послабление сделали: подписка этого года будет выплачиваться вскорости, а не через 25 лет… Доходит до верхов брожение в низах!

Вчера приходит в редакцию Шурупов, главный технолог завода, разъяренный на критическую заметку в газете. Кричит:

– Вот начнется как в Венгрии, вас первых будут вешать! А не меня. Я из народа.

Пришел и сегодня. Полились разговоры с Егорьковым (Шурупов сидел при Сталине, кажется, за космополитизм).

Егорьков:

– Посадили вас, а что вы сделали? Сопротивлялись? Слово за правду подали? Вы молчали!

Шурупов:

– Я один?! Все 200 миллионов молчали.

Егорьков:

– Вот именно, все молчали: и печать – все!

Зашла речь о профсоюзах.

Шурупов:

– Нет у них никаких прав. Перчатки надо рабочим выдать, и то не могут… Профсоюз у нас числится только на бумажке.

Егорьков:

– Недавно дали чуточку прав. Но в общем-то так: только ответственность и – никаких прав.

Шурупов:

– То, что дали, капля в море. Вот что было на Уралмаше. На собрании, где присутствовало 20 тысяч рабочих, выступает один: надо заново создать профсоюзы! Чтобы в них – ни одного служащего, ни одного ИТР. Чтобы были в профсоюзах те, кто на своей шкуре знает нужды рабочих. И ни одного члена партии! Мы им не верим… В ответ – аплодисменты. Да что далеко ходить! На партсобрании в цехе № 7 выступает карусельщик: то, что случилось в Венгрии, правильно. Кто мы такие? Крестьяне – они как крепостные, а мы, рабочие, – рабы. Директор – всем хозяин. Все перед ним лебезят. Секретарь нашей парторганизации Виноградов – прихлебник у начальника цеха, сидит у него в кармане, его боится – и не может не бояться! А между тем кто этот карусельщик? Кончил высшую партшколу, был чуть ли не секретарем парткома на каком-то заводе, и когда сидел на высоком стуле, ничего, был довольный, «гнул» политику. А как за станок поставили, то и заговорил.

Егорьков:

– У нас по своей инициативе вопроса не поставишь – настолько верхи привыкли заправлять народом, а народ привык, чтобы им заправляли. Однажды, когда зашел спор с одним «инакомыслящим», мой сосед, присутствовавший при этом споре, нагнулся ко мне и говорит тихо: «Хорошо было при Сталине, тогда хоть Колыма была!» Боже, какая привычка к кнуту! У нас: знай выполняй предписания, о политических или других правах лучше не заикаться.

Шурупов:

– Кто мы: граждане или подданные?

Когда в Венгрии происходили известные события, у нас развешивались листовки с призывом к восстанию, – это факт. А вот из слухов: во всех учреждениях пишущие машинки на выходной день – под замок. Чтобы кто-нибудь не печатал на них листовок.

Евгеньев из железнодорожного цеха рассказывает про немцев – у него после войны к ним как к нации ненависть осталась:

– Наши глупые атаки они встречали руки в боки, нахально гоготали, подпускали и клали штабелями, в общем, с издевкой нас убивали.

Еще рассказал: пошли они в разведку, нарвались на немцев. Сидят под минами, вдруг он видит, что командир за голову схватился, хотел сказать: «Товарищ командир, вы ра…» И уже сказал это, но тут его самого в бок сильно ударило, и что-то теплое хлынуло изо рта; видит: кровь… Шатаясь, побрел назад, к своим. Идет. Перед ним поле. И вдруг вспоминает: это же поле заминировано нашими. Ошибся в пути. Надо идти обратно. Но сообразил: если повернет обратно, то не дойдет, зальется кровью. И пошел по минному полю. Прошел. Подлез под проволочное заграждение и потерял сознание. Из той разведки он один вернулся.

В Баку судили Багирова – за шикарную жизнь, собственность на дворцы и за «мокрые» дела. «Да, я расстреливал, – признался он. – Расстреливал тех, кто хотел подставить мне ножку и занять мой пост. А Хрущев, когда на Украине был, разве не расстреливал? И на его совести немало жертв. Если по чести, то он должен сидеть на этой скамье вместе со мной».

Анекдоты.

«“Правда” есть?» – «Продана. Не хотите ли “Труд” за 20 копеек?»

«Слыхали, ТУ-104 разбился?» – «Как разбился, о что?» – «О высокий жизненный уровень трудящихся».

«Кто самый большой рационализатор?» – «Хрущев» (в связи с займами).

Спрашиваю Яркова, молодого инженера ЦЗЛ[74]:

– Интересная, должно быть, у тебя работа?

– Была бы интересная, если б не отношение… Сам знаешь какое. Каждый только о своем заработке думает, а не о деле. Так и ко мне относятся: что, мол, ты хочешь, зарплату получаешь, ну и сиди себе тихо, мирно. Вот почему тихие считаются самыми лучшими работниками.

Шурупов – о двух заводских авторах книги по обмену передовым производственным опытом:

– Халтура! Ересь пишут. Деньги сюда положили (показывает на карман), глупость – сюда (показывает на книгу).

Он же:

– Много у нас тупиков.

Мальчики-пижоны в трамвае. Говорят про своих друзей:

– Они околачиваются возле гостиниц и скупают у иностранных туристов по дешевке разные вещи. Туристы думают, что у нас эти вещи стоят так же недорого и даже еще дешевле. Поэтому и отдают за бесценок.

«Коммунист» за апрель. Опять Дудинцева бьют?![75]

Анекдоты о займе сыплются как из рога изобилия. Вот один.

В зоопарк пришла дама с большим пакетом. Ее спрашивают:

– Что вы несете?

– Облигации. В зоопарке, говорят, слоненок народился. Хочу ему подарить. Слоны ведь по триста лет живут.

Спрашивают рабочего:

– Почему ты не подписываешься на заем? Ты что, партии не веришь?

– Партии-то я верю…

– Кому же тогда не веришь?

– Сормовским рабочим.

А есть и такие мнения. Михаил Григорьевич:

– Правильно Никита гнет! И с займом правильно. Года через три-четыре во как будем жить! И масло, и мясо – все будет.

22 мая. Хрущев об этом на Дворцовой площади речь произносит. Хорошая речь. А говорит косноязычно, безграмотно. Как дворник.

Козлов (шахматист) о Хрущеве:

– Новый культ. Телеграммы шлет за границу – подписывается единолично. Речи повсюду он один произносит. Недаром масса анекдотов про него. Про Булганина, например, нет.

Ведутся разговоры:

– Спиридонов на Дворцовой площади крикнул: «Ура Хрущеву!» А в ответ – разрозненные хлопки.

Был сам свидетелем: в легковой машине с открытым верхом едет по Невскому проспекту Н. Хрущев. Скорость машины небольшая, и хорошо видно: генсек сидит хмурый, насупившийся. Верно, оттого, что на проспекте стоит чуть ли не гробовая тишина. Среди жиденьких цепочек случайных прохожих вдоль тротуаров раздаются лишь редкие хлопки… Ничто меня так не поразило, как эта тишина.

23 мая. Фомин, начальник участка, встречает меня, говорит про митинг на Дворцовой:

– Вон кричали: родному и любимому… А какой он мне родной! Я ленинградец, он украинец.

И дальше в таком же духе. А Фомин – правильный мужик.

Кантор о Сталине:

– Большинство недовольно, что взялись за его реабилитацию. То, что он погубил тысячи людей, еще б ничего. Самое главное – он веру в идею погубил. Теперь, после разоблачения культа, почти никто ни во что не верит. Верили в Сталина, а он вон какой… Чему, кому после этого верить? Многие сейчас с таким настроением.

24 мая. Н.:

– В вопросе снабжения заводов сырьем ни обком, ни горком помочь не могут. Там только бумажный отчет. Надо было изменить систему, и наконец-то изменили (речь идет о реорганизации управления промышленностью).

М.:

– Попробовал бы кто-нибудь так о системе в обкоме сказать год, полтора назад, заживо бы съели. Вот, например, Хрущев сейчас открыто говорит, что люди в Америке живут лучше. А у нас полгода назад один выступил и сказал, что в Германии лучше живут, чем мы, так его из партии исключили.

Х.:

– Его не только за это исключили.

19 июля. Не так давно вышло постановление об антиправительственной группе. В день выхода постановления пьяный:

– Пускай меня расстреляют! Я эту ЦК!.. Молотов пятьдесят лет революционер, а советской власти сколько? Только сорок.

В трамваях много толков, все недовольны. Опять, мол, как со Сталиным. Ни во что веры нет. Ворочают там, помимо народа, какие-то дела, а народу спускают приказы: одобряйте! И уже вышколенный народ «одобряет». В трамваях же, на улице – ругает власти. Кругом анекдоты. Например: почему возникли разногласия между Хрущевым и Маленковым? Хрущев: «Догоним Америку по маслу и перегоним!» Маленков: «Догоним! Но перегонять не будем. Иначе наш голый зад виден будет».

Многие считают: сейчас культ Хрущева. В самом деле, поехали в Чехословакию Хрущев и Булганин. Хрущева назвали по имени-отчеству одного. Он поехал в один город, Булганин – в другой. О Хрущеве – и речи его, и все прочее – сообщают подробно. Булганина только упоминают.

Голос из толпы: всегда так было и будет, массы должны молиться одному какому-то богу…

Идем домой с одним шахматистом, он член партии. Говорит:

– В действиях руководства много фальши, неискренности. Народ это чувствует и соответственно относится, мыслит. К примеру, на наш завод должны приехать американцы. Завод захламленный, рабочие грязные. Из обкома звонят директору: срочно исправь! А исправить нет возможности, сил нет. Тогда ночью на завод присылают дивизию солдат. Солдаты все делают, даже асфальтируют. Утром рабочие приходят: у каждого рабочего места – новый комбинезон… Или вот тебе еще пример. Пришли мы в столовую. Ужасная чистота. Пообедали. Выпили по 150 граммов. Нам подают счет: за все – семь рублей. Говорим официанту: вы обсчитались. Он: нет, не обсчитался, у нас здесь болгарская делегация. Ах так! Один из нас взял и сунул официанту бидон: наливай три литра водки. И налил. По одному рублю семьдесят копеек за сто грамм. Вот оно, очковтирательство!

1 августа. В журнале «Огонек» – фотографии о пребывании Хрущева и Булганина в ЧССР: 8 фото о Хрущеве, одно – о Булганине.

Из выступления на заседании завкома:

– Бьют стекла в общежитии! У молодежи нет сознательного отношения к общественной собственности. Нам, старикам, надо как-то воздействовать на молодежь.

На Экскаваторном заводе[76] для международной выставки «вылизывают» экскаватор. А так-то выпускают дрянные. Люди все это видят и учатся лицемерию. Внешне держат идейную линию, а по своей психологии превращаются в беспринципных стяжателей.

Пример того, как партия руководит промышленностью: история со стальным и бронзовым подшипниками на руле экскаватора. Представитель ЦК указал: надо делать бронзовый подшипник. А это ошибочное решение, неправильное. И вот над ним работают, пытаются внедрить. А как же! Если на заводе снова вскроют недостатки, в ЦК скажут: где уж вам работать хорошо, коли вы наше указание не выполнили.

(Боятся партии, ЦК, начальства и готовы делать любую глупость, как в данном случае – переделывать гайку в руле.)

А тем временем молодой рационализатор придумал настоящее усовершенствование, и его внедряют под видом бронзового подшипника.

(Страх! Видят, знают, что высокий товарищ ошибся, но сказать слово против не смеют…) Из рассказа двоюродного брата, начальника цеха.

Завод получил премию, Красное знамя. А ведь обманным путем: подделали цифры (машина не сделана, ее пишут сделанной). Все это на заводе знают, и 2000 коммунистов обманывают государство. Из-за премии, из‐за денег.

Кмец, начальник отдела труда и зарплаты, еще и такое «оправдание» выдвигает:

– Это сделали из‐за директора. Новый! Неудобно перед ним: только пришел на завод, и сразу премии бы лишились (прежде-то получали!). Что люди тогда скажут про директора? Наша заводская газета тоже знает об этом обмане. Наш долг – поднять вопрос. Так нет! В редакционный план вписали эту тему с одной целью: чтобы партком потом вычеркнул, т. е. чтобы ответственность с себя переложить на партком.

Непонятная интрига в верхах все продолжается. Закрытое письмо за закрытым. Теперь о Жукове[77].

Все на стороне Жукова.

Веденяпин, инженер:

– Ну, теперь и я не знаю, что сказать (т. е. Маленков, Шепилов – это еще куда ни шло, но Жуков! Дальше ехать некуда). Хрущев просто освобождается от инициативного товарища.

Стали вспоминать войну. Даже немцы говорили: русские долго совещаются, все согласовывают с верхами, а мы в это время действуем.

Н.:

– Когда-то Ануфриев на собрании выступал: ура Жукову! Приветствуем его избрание в ЦК.

М.:

– Теперь ему выступление написали: приветствуем и одобряем решение ЦК об изгнании Жукова… Он согласился выступать.

Все смеются. Кто-то подает реплику:

– Он как Микоян. За все голосует.

Из рассказа инспектора милиции:

– Торговые руководители, директора – все члены партии и все воры, каста жуликов, тысячеонеров. Их ловят другие члены партии – инспектора милиции.

Вот случай. Поймали с поличным директора. На стол ему выложили вещественные доказательства – лишнюю ткань и пошли обедать. Приходят: ткани нет. Директор ее сжег и в глаза смеется. Инспектор рвет на себе рубашку. А ничего не поделаешь: акт-то не подписан.

Да и как директору не быть вором! Невольно им станешь. Привезли в магазин, допустим, 50 метров излишней ткани. На фабрику ее отправить? Потом ничего оттуда не получишь; ведь фабрике неприятность, что она недосмотрела и прислала 50 метров лишку. Продали эти 50 метров. Деньги за них в банк сдавать? Спросят: откуда? Опять скандальная история, тупик. Но они, директора, и без того… воры.

Пришел в редакцию рабочий, жалуется, что в общежитии плохая кладовая. Раньше-то, говорит, после войны, всего один костюм, да и тот на себе носил, а теперь у людей по два, три костюма. Где их хранить? Надеваешь-то по праздникам.

Кое-кто, в частности мои родственники Борис Терещатов, Гранский, начинает верить в Хрущева: он-де к Ленину приближает, к истинной демократии, радеет за нужды народные.

Кантор:

– Все дело в людях! Их надо воспитывать по-настоящему. Вот у Попкова была дача. Разоблачили его[78] – дачу отдали под детдом. А сейчас, говорят (слухи – они часто не без оснований!), детдом выселяют: в нее хочет въехать Козлов.

Комсомолец цеха № 7 (получает 800 рублей, жилья нет) всем недоволен:

– Комсомол – организация для выкачивания денег. Вся государственная система – дрянь. За что боролись в 17‐м году?!

Комсорг цеха № 41 Петровский написал письмо в «Ленинградскую правду» о соседе-дебошире, сосед – коммунист. Письмо действия не возымело.

Петровский:

– Нигде правды не добьешься. Правда под семью замками. Вот посмотри кинофильм «Рядом с нами»[79]. Такая грязь! Еще лет 50–70 чистить да чистить…

1958 ГОД

«Промышленно-экономическая газета» за 17 января. Описана история ну прямо как в романе Дудинцева: ведется речь о министерстве, о волоките, о тех же чугунных трубах, об институтах, проталкивающих свои «лучшие» машины. Два подвала! Редакционная статья!

Корреспондент из «большой» газеты:

– Не умеем мы хозяйствовать. На Западе строят тогда, когда это выгодно, мы – зачастую ради политической стороны дела. ТУ-104 обходится в копеечку. На линии Москва—Лондон государство за каждого пассажира добавляет по 300 рублей.

Конец января – начало февраля.

Из разговоров о лотерее:

– Везде пишут «строго добровольно», а в самом деле на цех, на завод дают плановую сумму: 5 процентов от заработка. Это тот же заем…

Опять всюду недовольство. Депутат райсовета долбежник Михаил Иванов, ухмыляясь, говорит:

– Один рабочий после отмены займов как-то бросил, что, мол, не радуйтесь, что-нибудь новое вместо займов придумают. Выходит, он был прав.

В редакцию пришел внештатный корреспондент «Литературной газеты», собирает материал о правонарушителях.

– Одна из причин возросшей преступности – я этим давно интересуюсь – низкий материальный уровень жизни. Например, почти все женщины-матери вынуждены работать.

– А вы вот и напишите об этом.

Смеется.

Вайс, австриец, приехавший в Союз после 1945 года, высказывает мнение о советских писателях:

– Каждый пишет не саму правду, а то, что ему выгодно по каким-нибудь соображениям.

Егорьков о Хрущеве:

– Здоровый все-таки мужик. Как самостоятельно и смело мыслит, не считаясь с прошлыми авторитетами! Взял и разогнал МТС – невыгодны.

Постановление ЦК про лотерею: дескать, бюрократы сделали из нее принудиловку. Строго добровольно!

Пожалуй, добровольно… Тогда и рубля не соберешь.

18 февраля. Пришел конструктор Лежепеков. Опять разговор про двухвальную машину. Утверждает: Холин – рутинер, препятствует внедрению новой техники. Почти все начальники – трусы, только о себе думают. В коридорах костят Холина на чем свет стоит, но чтоб высказаться вслух, принципиально – боже упаси! Райком в этом вопросе молчит, его позиция: ни вашим, ни нашим. Да и кто они, все эти партийные руководители? Работа денежная, работа только языком. В дело вникать, разбираться? Зачем? Зачем портить отношения с руководством заводов? На рядовых же, возмущающихся рутинерством технических руководителей завода, – ноль внимания. Что им рядовой человек?

Да, как развратно ведем хозяйство! Государственные деньги расходуем не глядя… Что это у русских – в крови? Ко всему новому такое отношение. Старое спокойнее, проверенней. Новый директор (Андреев) послал проект двухвальной на рецензии, отзывы, а Ремезов, недавний главный инженер, заявляет: «Мы не позволим хороших отзывов!» Да это просто государственное преступление! И Холин должен не просто уйти с завода, а в тюрьму.

Егорьков:

– Масютину (бывший секретарь парткома) не хватило принципиальности.

– Ха, у кого она сейчас есть, принципиальность? За принципиальность миллион людей сгноили. У Масютина обычная «философия», ему ее, как кролику оспу, привили.

– Аракчеев совсем охамел, зазнался: «К черту двухвальную! Плевать я хотел на мнение профессора».

– А помнишь, на прощальном вечере, когда провожали Аракчеева, Ануфриев выступил: за 40 последних лет было-де два замечательных директора – Н. и Аракчеев. Только Н. был деспот, а Аракчеев – святая дева Мария. Раздался крик из зала: «Кончай! Аракчееву не нужны подхалимы». Рядом со мной сидел Круглов, бросил реплику: «Нет, нужны!» В общем, Аракчеев заткнул рот Ануфриеву… И вот такие, как Ануфриев, ходят в начальниках.

– Читали «Собственное мнение» Гранина[80]? Лучше Дудинцева. За этот рассказ, за его объективность надо Ленинскую премию давать!

– А в «Новом мире»? Номер девять. Разгромная статья про наших художников[81]. Да, было недавно короткое время, когда появлялись хорошие вещи, правильные статьи[82].

21 марта. Пришел к мастеру:

– Подпишите как автор положительную заметку о вашем рабочем.

Он прочитал.

– Хорошая заметка. Однако насчет того, чтоб подписать… Вы согласовали с начальником цеха? Как бы мне по шее не дали!

Шарапов, заведующий сектором печати горкома партии еще при Сталине, вызывал Егорькова и накачивал его: «Почему мало пишите о роли партии? Главный недостаток вашей газеты: не пропагандируете вождей, Сталина».

Шарапов и теперь сидит в горкоме. По-прежнему накачивает, но совсем иными идеями.

Сталин в «Экономических проблемах социализма» дал по шапке Саниной, и автора смешали с грязью: антимарксист-де…[83] А сейчас, по Саниной, отменили МТС. Так лектор обкома партии, профессор, на вопрос об этом ответил:

– Партия и тогда имела в виду подобную постановку вопроса. Но тогда колхозы были слабы.

Имела! А Санину тем не менее смешали с грязью. И тогда же – в крик: сильны колхозы!

Анекдоты:

1. В спутнике кончилась собачья жизнь (про Лайку), а здесь, на Земле, продолжается.

2. Сталин оставил Хрущеву завещание, запечатанное в два конверта. На первом: «Когда будет трудно». Хрущев вскрыл конверт перед 20‐м съездом, в письме – совет: «Вали все на меня». Второй конверт «Когда будет очень трудно». Хрущев вскрыл, когда его хотели сделать министром сельского хозяйства, и прочитал: «Действуй, как я».

3. Докладывают Хрущеву:

– Марки с вашим изображением не покупают.

– Почему?

– Они не приклеиваются.

Хрущев берет марку, слюнит ее и приклеивает.

– Как так? Хорошо приклеиваются.

– Да люди не на эту сторону марки плюют.

До конца марта осталось три часа. На стенде испытывается новый компрессор. В нем обнаруживаются какие-то неполадки, но какие именно – за три часа не установить. И все-таки машину снимают со стенда как якобы прошедшую испытания: надо выполнять план!

В новом месяце делают такие же компрессоры, хотя потом их придется, может быть, переделывать. Ведь не проверили же до конца, не установили и не устранили технических неполадок! Но это сейчас никого не волнует, лишь бы план выполнялся. Живут сегодняшним днем…

Из заметки, опубликованной в газете «Молот»: «Испытания осевого компрессора первой газовой турбины ГТ-700-4 показали, что компрессор не дает того, что требуется для нормальной работы агрегата. Поэтому было решено срочно внести необходимые изменения в конструкцию… Второй, уже измененный компрессор был изготовлен почти с месячным опозданием. 18 апреля он был поставлен на стенд для испытаний.

“Прокрутив” компрессор всего полтора часа, его разобрали и передали в цех № 6 (там он нужен, чтобы, собрав его совместно с турбиной, отчитаться в выполнении плана). Вполне понятно, что в результате этих полуторачасовых “испытаний” конструкторы не смогли получить всех необходимых данных, чтобы решить вопрос о пригодности этого варианта конструкции.

Итак, опять ничего не ясно. Никто не знает, годится машина в таком виде или не годится. А пока что в цехах изготовляются следующие машины, и вполне возможно, что каждую из них придется переделывать… Так как же назвать деятельность людей, сорвавших испытания 18 апреля?»[84]

4 апреля. Лосев, фотокорреспондент «Советской России», – о миллионерах-корреспондентах столицы: по 10 тысяч (по 10 «рублей») в месяц получают при безделье. Об атмосфере подхалимажа, низкопоклонства в центральных газетах. Заведующего отделом или его зама глазами едят, приторно вежливы. Идя в столовую, предлагают свои услуги занять место. А все потому, что боятся за свое благополучие.

Кантор после известия об одностороннем прекращении Советским Союзом испытаний атомных бомб: «Это пропагандистский трюк». Вечером по радио я слышу: американцы-де извращают решение советского правительства, утверждая, что это пропагандистский трюк. Совпадение буквальное, слово в слово.

Появились тяжелые, мрачные слухи о самоубийстве Жукова (как несколько раньше – о Маленкове)[85].

Речь Хрущева на сессии Верховного Совета о разрухе в деревне при Сталине (1950–1952 гг.). Приводит страшные примеры. Тут же вспоминаются Бабаевский, другие писатели. Видели все, но молчали. Или подхалимничали, как Бабаевский. Вот «роль» советской литературы и издателей-цензоров.

Недавно возвращался из шахматного клуба с Марченко и Н. Говорят про Хрущева недобрые слова: у него, мол, как у городничего Салтыкова-Щедрина, фаршированная голова (Марченко).

Н.:

– А как быстро, как жестоко свернул шею всем, кто был ему неугоден!

В общем, обычные разговоры. А вот слышать хорошие слова о Хрущеве почти не приходится.

Через несколько дней после этого разговора заходит один товарищ в редакцию:

– Вы читали? Читали, как на 13‐м съезде ВЛКСМ Шелепин в своем докладе раскланивался перед Хрущевым?

Кореньков из завкома рассказывает:

– Сегодня в завком приходит Суриков: «Освобождайте меня от председателя цехкома!» – «В чем дело?» – «За месяц получил 92 рубля зарплаты! Оттого, что покритиковал начальника цеха Евтушенко…»

Дело все в том, что начальники цехов обычно доплачивают предцехкома, а тут начальник не стал доплачивать: получай что заработал. Формально Евтушенко прав… Какой уж может быть деятельность председателей цеховых комитетов при таких порядках – ни слова против начальства! Чуть что – бьет рублем.

Продолжается история с разрезным валом Богорадовского и Бурдина. Руководство всячески препятствует их новшеству, подтасовывает факты. А «б в квадрате» делают, совершенствуют свой проект, но пока без толку.

Новый главный конструктор Семичев – бездарность. Его выдвинули, чтобы держал линию Холина. Держит. Умрет, а сдержит. Потому что Семичев понимает, что ничем не может взять – ни умом, ни знаниями, ни организаторскими способностями, кроме как подхалимством, «держанием линии».

Ден, конструктор, пришел в партбюро ОГК, вскрыл недостатки в работе: так, мол, работать нельзя. Создали комиссию. Факты подтвердились. Дену – выговор. За развал работы (он ведь секретарь партгруппы отдела).

Второй раз пришел Ден с указанием на недостатки. Разобрались. И снова ему выговор.

– Больше меня в партбюро за помощью и на аркане не затянешь! – говорит Ден.

Пришел Циунчик. Рассказывает… Ну и гадость же была в период Сталина! Циунчик и сейчас не верит ни в какие законы, ни в какие права. Его, редактора «Молота», забрали в 37‐м году. Вот почему.

Получил для редактирования заметку, в которой имя Сталина упоминалось раз двадцать. Четыре раза – для сохранения логики изложения – он имя Сталина вычеркнул. Ему предъявили обвинение: препятствует народу выражать любовь к своему вождю.

Циунчик продолжает дальше: прокурор сам написал вопросы и антиправительственные ответы якобы Циунчика. Заставляли это подписать, насильно рукой водили по бумаге… Подпись вышибить с него не удалось. А подписал бы – расстрел. Таким образом сотнями расстреливали (при царизме такого не было!). Действовали на психику: мол, твоя жена гуляет… В камере – ни клочка бумаги. Без книг, газет. Еле выжил.

А потом на работу не принимали. Подыхал с голоду. Сначала, как началась война, даже в армию не брали (Циунчик – еврей).

20 июня. Все поры жизни пронизало это – где бы схимичить, поживиться легкой деньгой. Рассказ больного в больнице им. Урицкого: грузчик на складе химичит (там все химичат!), директор магазина химичит (ворует), кондуктор химичит (обсчитывает)… Урывают у государства по мелочам вроде бы, а в целом получается уйма растранжиренного добра.

Другой грузчик, тоже в больнице, рассказывает про молодежь, стиляг, про танцы и драки:

– Ну, пошла нынче молодежь! В какое-то время, посмотришь, все льнули к волейбольным площадкам, к спорту, а ныне на уме одни танцы да выпивка. У меня у самого такой сорванец растет. А все мы – старшие… Как подопью, то уж знаю: через два-три дня жди от сына реакции. То двойку принесет, то набедокурит. Не пью я – и все хорошо, чинно и гладко у сына идет.

Рассказ соседа по палате, инженера, о войне:

– Вскакиваю в окоп, навстречу – немец с финкой. Я увернулся, вижу перед собой человечье лицо близко-близко, и – хрясь прикладом по черепу, на меня – мозги фонтаном. После боя меня долго трясло. Страшная, брат, это вещь – война.

Или вот его рассказ. Из десятилеток в полк приходили девицы, фронтовички. Всех их портили. Одна была честнейшая, никому не давалась, даже начальникам. Те ее в отместку упекли на передовую. Вскоре дивчина погибла.

Сошлись два инженера по палате, один еврей. Ведут разговор о делах инженерных, производственных. И такая возникает страшная картина, как и на заводе нашем…

Еврей:

– Дармоедов мильоны. Сидят в ЦКБ[86], бездельничают, молодежи боятся. Из инженеров превратились в дипломатов. Инженерное дело их уже не интересует, а лишь сводки, отчеты, подделки, подножки друг другу – за место, конечно. Поэтому у нас и низкий жизненный уровень.

Продолжает:

– Гвоздей полтонны, и тех не получить, не достать. Во всей промышленности бардак, сплошной бардак. Теперь я прихожу к мысли, что ракеты, спутники не отражают уровень промышленного развития страны, как раньше думал.

Продолжает:

– Собралась нас группа инженеров. Одно дело взялись делать: себе известность создавали, да и платили хорошо. Так мы, конструкторы, 10 человек, за три месяца такое сделали, что в любом ОГК 100 человек в лучшем случае за два года сделают… Н-да, дармоеды. Работают с прохладцей. Неделю рисуют ручку, месяц – ножку, а тут еще чертежницы, копировальщицы и тысячи раздутых штатов. Так на всех заводах.

Интенсивность работы инженеров, рабочих – 30 процентов возможного. Слесари на стенде для испытания турбин филонят, могут три недели копаться над сборкой одной машины – ждут, когда им подкинут надбавку, дадут премию, и тогда враз сделают всю работу. Сам директор ходит на стенд их умасливать (турбина считается изготовленной лишь после стендового испытания, а это вопрос о выполнении или невыполнении заводского плана).

В цехе № 7 – столовая, куда ходят и начальники (заместители и помощники директора, главный конструктор, другие). Рабочие видят: начальникам – особое кушанье, хотя меню и деньги одни и те же: из особых маленьких горшочков, всегда с плиты, горячее. Вот тебе и равноправие! И это делается открыто, будто оно вполне закономерно, это барство… И среди начальников все тот же Ануфриев – был рабочим, вышел из рабочих, а сейчас подхалим из подхалимов, над которым чуть не в открытую смеются, но зато среди «аристократии», суп из отдельного горшочка.

Да, правы, правы приезжавшие на завод югославские товарищи: власть у нас бюрократическая, у власти – административная аристократия (в отличие от потомственной не переходит от отца к сыну). И все под начальниками дрожат, особенно служащие. Рабочий-то еще нет-нет да и огрызнется. Впрочем, многие рабочие под мастерами ходят. И на ершистых рабочих управа находится.

«Стариками» торговал, т. е. старыми трамвайными билетами.

7 августа. Приехал в отпуск мой школьный знакомый, летчик. И его настроение, и взгляды на жизнь как у большинства сейчас. В частности, с ненавистью говорит о политруках, за гонения на которых поплатился Жуков. Политрук – это армейский дармоед. Ради денег глупо, неумно «движет идеи» – противно слушать даже интонации его голоса. А главное, это самые безмозглые, ничего не умеющие, в летном деле ни черта не понимающие людишки.

Вот его слова о нашей жизни:

– Прошло 40 лет. Если сравнить, какая была промышленность в царской России и какая сейчас – в 20, 30, 40 раз увеличилась ее мощь. А насколько улучшилась за это время жизнь простого человека? Ни на грош. Старые люди говорят (а на Западе это есть и сейчас): уж если рабочий человек работал, а не был безработным, он один кормил семью в 5–7 человек. А у нас? Жену не прокормить. Бедно, голодно, худо живет народ. Если так, то к чему было 40 лет назад…?

И это говорит, между прочим, офицер Советской Армии.

На следующий день, 8 августа, на стадионе возник разговор в связи со Стрельцовым. Один:

– А, ерунда! Веры нет. Что этот Хрущ? Чем он лучше Сталина? Я что-нибудь знаю, что делают верхи? Могу им верить? Ничего не знаю. Без меня, простого человека, все вершится. Может, хорошо вершится, а может, плохо. Никто из нас не знает, все мы пешки. Вон, бывало, на груди рубаху рвет, кровь хлещет из ран, подымается и вперед с криком: «За Сталина!» А все оказалось блеф.

Вот такие разговоры возникают на улице, говорят открыто, не боясь, первому встречному. Почему? Не сталинское время, во-первых. Накипело на душе, наружу само выливается, во-вторых.

Да, кругом лицемерие, демагогия, обман во имя идеи. Фразы: партия ведет к улучшению жизни народа, год от году повышается жизненный уровень, хотя, действительно, 40 лет прошло, а худо живет народ. Кругом одни лишь лозунги и враки.

Н.:

– А еще скажу: партия сама себя дискредитирует. Что Ленин говорил? Коммунист от некоммуниста должен отличаться только тем, что у него больше обязанностей. У нас же наоборот. Оттого многие начинают воспринимать слово «коммунист» как ругательство.

Да, партия все больше обрастает лицемерами и ложью. Чуть ли не так: взошло солнце – это благодаря мудрому руководству партии. У нас на заводе, например, в приказе директора об успешной работе над деталями сельского хозяйства читаешь: «Без партийного руководства этого успеха достичь было бы нельзя». Какая общая фраза!! А главное, какая чушь! Спустили программу, и сделали эти самые детали, как делают все, независимо от того, вмешивалась или не вмешивалась в это партия. Чувствуется влияние венгерских событий и заокеанского «голоса».

1959 ГОД

19 мая. Вот этого нигде у нас не прочитаешь.

– Много женских болезней, – говорит врач на заводском собрании по травматизму и заболеваемости. – Женщины зачастую заняты непосильным трудом, такие тяжести ворочают, что впору мужчинам. Одна из основных причин травматизма – тяжелые условия труда, особенно в таких цехах, как чугунолитейный. Много профессиональных заболеваний.

В бане банщик открывает свой сейф, достает оттуда часы, бумажник посетителя. Тот: «спасибо» – и ни копейки за услугу. Вижу кислое лицо банщика. Он подходит ко второму банщику, шепчет: «Вот гад! Часы, кошелек хранил, а ни рублика не дал».

Всюду: рублик!

В газете на уличном стенде – портрет Хрущева. Глаза и нос выцарапаны.

27 мая. Хрущев на съезде – о положительном («убил» сатиру!)[87]. И тотчас в «Огоньке» – о Бабаевском: лучшее произведение Бабаевского «Кавалер Золотой звезды» с самобытными характерами. Вот, всплыл и этот самый главный лакировщик сталинских времен. Что, опять к старому? А в газете «Советская культура» целая полоса: главное – положительный герой[88].

В редакцию «Молота» приехал писатель Юрий Помпеев. Спрашиваю его, почему так много всякой швали в литературе, даже неправды. Щелкает многозначительно языком:

– Политика! Она у нас во главе всего – искусства, литературы. Правильно ли это, трудно судить. По-ли-ти-ка!..

Приехал из Москвы Богданов, литсотрудник «Молота», был у тестя-министра:

– Как министр мыслит? Лишь бы мне было хорошо, на остальных плевать! Москва – самое то место, где больше всего нарушают советские законы. Все по блату, свояк свояку.

И приводит пример, как его устраивали в редакцию всесоюзной газеты «Труд». Он отказался[89].

1963 ГОД

Саша Крюков, литсотрудник «Молота», о советской политической системе, вернее о ее своевременном состоянии:

– Нет, должно все-таки что-то измениться. Не может так долго продолжаться!

Анцелович, редактор одной из многотиражек:

– Пришел к своему другу – заместителю редактора большой газеты. Попробовал поискать у него защиты в случае, произошедшем на нашем заводе. А он мне и говорит: «Ну и чудак ты, правду ищешь! Глупо». Эти его слова меня убили. Если уж такие люди, поставленные непосредственно бороться за правду, так рассуждают, то…

Шурупов – о директоре завода Андрееве:

– Плевал он сейчас на завод! Скоро уйдет в горисполком. Ведь с первым секретарем обкома Толстиковым они приятели: вась-вась.

Еще байка Анциловича:

– В «Правде» опубликовали статью о передовом технологическом методе, который на заводе резиновых изделий в загоне. Но и «Правда» не помогла. Дело в следующем. Старый метод был внедрен при бывшем директоре, который сейчас вторым секретарем обкома. В бытность свою директором он за тот метод получил премию; так и после выступления «Правды» новый метод не внедрили, разговор о нем замяли, отписались в «Правду», так как вмешался второй секретарь. Тот самый новатор, предложивший новый метод, простой рабочий, опять остался в тени.

Рассказывают:

– Есть в городе витрины дружинников под названием «Они мешают нам жить». Однажды утром идут люди на работу и видят: стекло одной такой витрины выбито и туда вставлен портрет Хрущева.

На заводе «Красный треугольник» выступает лектор из райкома. Его спрашивают:

– Почему у Хрущева две главные должности: первый секретарь ЦК КПСС и председатель Совета Министров?

– Он просил, чтобы его освободили от должности председателя, да по желанию народа оставили.

Все смеются:

– Какого народа? Вот мы – народ. Мы не просили.

И забросали лектора вопросами: на что жить? Заработок маленький, цены большие (на заводе в основном женщины). Сбежал лектор, ни на что толком не ответив. (Из рассказа жены.)

Валька, двоюродный брат:

– Сейчас, как раньше, за язык начинают таскать в «Большой дом»[90].

1964–1969 ГОДЫ

Записи сделаны в основном, когда я работал вольнонаемным редактором газеты «Ленинградская милиция».

1964 ГОД

Редактор заводской газеты «Звезда» Хесин (разговор в типографии):

– Вот ты упрекаешь меня за то, что я долго и кропотливо работаю над формой газеты. Это мне нравится. А содержание?.. Такое, что ли: приезжают к нам из Москвы делегации соревнующегося с нами завода. Такой поездке каждый рад – едут выпить, развеяться, отдохнуть. На заводах же друг у друга почти не бывают, так, ради формы проведут собрание… Главное – подпить. А мы, газетчики, пиши: соревнование Москвы и Ленинграда – ура! И все прочее… Фальшь. Это как раз мне и не нравится.

В Смольном собрали совещание редакторов многотиражных газет. Заведующий отделом агитации и пропаганды обкома КПСС Смирнов рассказывает:

– Пришел в горисполком корреспондент ЛенТАСС. Там его знали, своим стал. Ему и дали список кандидатов в депутаты горисполкома, выдвинутых в избирательных комиссиях. Думали: он-то уж знает нашу кухню… А корреспондент переписал фамилии из списка и – в печать (газетчики, оказалось, не знали установленных сроков выдвижения, эти сроки еще не наступили, – список был подготовлен заранее). Вот и пошла по всем газетам Ленинграда информация: выдвинуты такие-то и такие, в том числе кузнец Бурлаков с НЗЛ (Невский завод им. Ленина). Начались звонки в обком: как так выдвинуты? Кто же это их выдвигал? На заводах у нас еще не было собраний…

Вот такая политическая ошибка была допущена корреспондентом ЛенТАСС и ленинградскими газетами. Со стороны можно было подумать, что у нас нет демократии.

И далее Смирнов продиктовал нам, заводским газетчикам, сроки выдвижения тех-то и тех-то, предусмотренные законом, сроки различных кампаний. Чтобы знали! Чтобы впредь не прошляпили. Оплошка с лентассовцем – это, видимо, и заставило ОК и ГК КПСС провести с нами такое совещание. А чтобы мы были паиньки, Смирнов как бы между прочим сказал: «Конечно, тому тассовцу дали по заслугам».

Еще заявил следующее:

– Мы в обкоме партии выдвинули идею школ коммунистического труда…

Тем временем в газетах это подается как идея, выдвинутая трудящимися, самими бригадами коммунистического труда. Есть и «инициаторы» среди них.

Создается впечатление: сидят в ОК – только и делают, что идеи выдвигают.

Смирнов – радостно:

– Моя идея – вручать новорожденному в Ленинграде медаль. Японцы приезжали – понравилось… Правда, писатель Смирнов, мой однофамилец, выступая по центральному телевидению, критиковал эту идею. Пустое! Сам ЦК ее одобрил.

Приводил факты из секретной записки ЦК. А факты, между прочим, – это выдержки из газет. Что, разве в ЦК жизни не знают? Черпают сведения из газет.

Впрочем, и такие факты приводил: мол, простые люди произносят разные высокие фразы, но только для проформы: так-де надо, так положено. Сами же не верят в то, что говорят, на практике гнут свое…

Или вот о чем еще поведал:

– Секретарь партийной организации завода дает нахлобучку секретарям цеховых парторганизаций: «В районе 90 процентов охвачены соревнованием за коммунистический труд, у нас же – 89,9 процента. Безобразие! Чтоб завтра же довести до районного уровня»…

Смирнов продолжает:

– С политсетью выправлять положение надо! Мы в прошлом году увлеклись кружками по конкретной экономике, – чтобы завлечь людей. Действительно, политсеть в прошлом году посещали активно. Но потому лишь, что это давало профессиональные знания. Это неправильно. Нам нужно двигать в массы марксистско-ленинскую теорию.

Оперуполномоченный Юра Кузнецов:

– Что ни делали в Караганде, как ни поднимали вопрос, даже на коллегии министерства, местная милиция по ночам там спит, работать не хочет. Однажды просыпаются милиционеры, а весь забор у здания отдела внутренних дел разрисован карикатурами на Хрущева. Народ спозаранку в очереди стоял – как раз в это время был перебой с хлебом – смеется, гогочет.

Он же:

– Все делается ради галочки (у нас, в милиции, называют «палочки»). По служебной обязанности оперу нужно иметь как можно больше агентов, так он предлагает стать агентом пьянчужке с базара – тот соглашается, и таких «агентов» набирают много; кто больше наберет, тот и передовик. Потом этот балласт, конечно, списывается. А до настоящего дела руки не доходят. Вон сколько я убил времени, чтобы организовать дежурство дружинников у ресторана – оттуда официанты и повара выносили кусочками осетрину, бывало, до шести килограммов каждый. Мы так поставили дело, что безобразие прекратилось. Но зато «палочек» я не успевал заиметь – значит, был плохой.

У нас в Ленинграде объявился 15-летний выродок. Убил женщину, впустившую его в квартиру, и трехлетнего ребенка. Сегодня его привезли в управление. Кузнецов был на допросе. Тот выродок рассказывал, как убивал, был спокоен, даже смеялся. Поведал, как тут же, в квартире, ел шоколадку. Как женщина просила пощадить ребенка. А потом снял с нее штаны и сфотографировал… Но сам он из тяжелой, трудной семьи. Отец алкоголик, страдает недержанием мочи. Когда к ним пришли, в комнате нечем было дышать от зловония. В таких вот условиях произрос этот «цветочек». Да уж, в его доме шоколадки не было.

16 октября. Это день официального объявления о свержении Хрущева. Официальная версия (сообщение пленума): освобожден по болезни.

По болезни? А в газетах вовсю трезвонят, дают откровенные намеки:

«Васильев ответил мне так: “Мастер должен, конечно, знать свое дело. Но основное: быть вместе с коллективом. Именно вместе, а не над ним”.

Эти слова – завершающий штрих портрета передового производственника, руководителя, коммуниста, по-ленински строящего свою работу и отношения с людьми. Весьма полезный, поучительный рассказ».

Хесин смеется: вот, старшего мастера бьют за «над коллективом» – нашли козла отпущения.

И в «Коммунисте» – статья, полная намеков о причине снятия Хрущева. И все тот же эзопов язык[91].

На улицах, у газетных стендов люди вроде бы спокойны, даже равнодушны, будто им сообщили об очередном дожде в сводке погоды: мол, наплевать на Хрущева и на тех, кто потом будет, все они – пауки в банке.

Так это или не так?

А еще вчера в типографии: Хрущев, Хрущев, цитаты… Сегодня же – приказ: ни слова о Хрущеве, ни единой его цитаты. Словно и не было человека.

Сидит, корпит над макетом газеты редактор «Кировца», у него переверстка: дал в своей газете хрущевскую цитату.

С утра у всех делающих сегодня газеты вопрос: перепечатывать сообщение о свержении или нет? [92]

Лев Захарович, выпускающий: перепечатывать! Я уж знаю – в подобных случаях всегда дают сообщение. Если не дадите, ломать полосы придется, через два-три часа позвонят из обкома: давать…

Но нет, не позвонили. Я позвонил в обком. Телефон молчит, словно там набрали в рот воды. Там, верно, не до нас, гадают, что-то с ними будет, кого и как коснется. Да, может, еще и потому молчат, что «ценное» указание сегодня напомнило бы культовские времена?

Среди нас, газетчиков, страсти постепенно разгораются. В коридоре газетного сектора, в его комнатках образуются группки. В голосах все больше возмущения.

Входит один:

– Да, какой бардак!

– Где мы живем? Где? – ему в ответ.

Третий:

– Вообще грустно.

Четвертый:

– Да, грустно. Очень грустно. Противно даже делается.

Пятый:

– Ну и зачем врать? По личной просьбе, из‐за состояния здоровья… Так бы и сказали: развалил!

И вот уже вечер.

– Я сейчас подписываю газету, – говорит один наш коллега. – Никаких там изменений нет? А то уж веру потерял.

В ответ:

– Пока нет.

Все смеются.

В уголку собрались газетчики-старички. Говорят тихо-тихо. Сергеев, редактор «Красного треугольника», рассказывает про какое-то неопубликованное письмо репрессированного адмирала Раскольникова. Тот сбежал во Францию и написал Сталину: возвращаю вам пригласительный билет в социализм, от которого вы далеки. Из партии Ленина вы сделали свою собственную партию. Всех лучших людей вы убили. Даже Мейерхольда, такого далекого от политики[93].

– Да, трагедия, – вставляет другой старичок.

Еще старичок:

– А ведь про Якира, которого сейчас реабилитировали, Хрущев еще в те времена сказал: собаке собачья смерть.

Сергеев:

– И Троцкий был не шпион, не агент Америки, а просто идейно боролся – так сталинисты в Южной Америке кирпичом его по голове из‐за угла… И личный его архив в Турции сожгли.

Вмешался молодой редактор:

– Говорят, Тольятти в предсмертном письме правильно ставил вопрос: надо разобраться, почему, в какой обстановке вызревает культ.

Разговор все больше распространяется на обстановку в стране, на сложившуюся систему, когда народ ничего и ни о чем не знает, а только голосует и пр.

Приехал с Невского завода сотрудник «Молота» Юра Кочугуров:

– В парткоме завода собрали руководящий состав. Секретарь парткома Великанов говорит: «Некоммунисты выйдите!» Двое встали и вышли. Тогда Великанов сказал: «Хрущева сняли из‐за культа, за развал сельского хозяйства» (а еще вчера кричали: развал – при Сталине, а Хрущев и ЦК подняли!). «За то, что за границу ездил с семьей, а членам ЦК не позволял». Я, – продолжает Кочугуров, – спрашиваю: «А как же объяснить людям: “верный ленинец”?» Великанов усмехнулся: «Это вы, газетчики, виноваты. Вы так назвали». Гм, газетчики. Впрочем, что мог ответить Великанов? Действительно, усмешкой только…

Встревает еще один из моих коллег:

– Я вчера в половине пятого был в обкоме. Там – растерянность. Каждый начальник: как бы себя уберечь. Даже в газеты звонить приказали мелкой сошке – инструкторам: мол, дайте указание задержать первые полосы.

…Не правительство, циркачи какие-то. Говорят одно, а в жизни – другое. И весь народ, вся заграница об этом цирковом представлении знает («Некоммунисты выйдите!»). Так нет, каждый раз одно и то же: недомолвки, близкие ко лжи, и сама ложь. Вот и это объяснение: в связи с состоянием здоровья… И про космонавта, который еле выжил, официально объявляют: самочувствие отличное, уря! Полет, говорят, был запланирован на длительное время. Недаром же в программах радиопередач, опубликованных вечером в газетах, было указано «Полет продолжается», а в 10 утра следующего дня по радио вдруг сообщили: полет закончен, программа полета выполнена. Опять ложь. Но правду народ и весь мир все равно узнают. Запад даже раньше. Так зачем же так делать? Кого обманывают? Себя?

Кто они? 30–40 человек, стоящих у власти. После очередной грызни за власть спустят народу предложение: одобряйте, уря! Как однажды, чему я был свидетелем: на завод, в партком, позвонили из обкома с указанием срочно провести собрание. Рабочему, пока он стоит у станка и, конечно же, еще ничего не знает, в спешном порядке пишется выступление: одобряем мудрую политику партии, уря!!!

Грызутся… Хрущев клеймит Сталина, сейчас поносят Хрущева. А кто и кого дальше? Со страной (и какой страной!) обращаются как с игрушкой. Каждый победитель в той грызне делает с игрушкой что хочет, проводит любые эксперименты, благо страна богата природными ресурсами, покрывает любые глупости экспериментаторов, да и народец безропотный, доверчивый и недемократичный по своему историческому «воспитанию», привыкший к указам сверху.

Сейчас начнут говорить и уже говорят: это напортачил Хрущев, а еще совсем недавно приказывали кричать «ура» Хрущеву, и народ кричал – официально, с трибуны. Между собой же – анекдоты… Например, о культе Хрущева когда еще в народе начали травить анекдоты! Народ все видит, чувствует, и намного раньше, чем власти предержащие. Хотя интересно: кто их сочиняет, анекдоты?

Почему же все-таки народ молчит? Лишь только закулисничает. Почему узурпаторы, кучка людей, заправляют? Может, сейчас власть возьмут «хорошие» и народу повезет. Как в лотерее. А может…

Сначала, в 30‐х годах, народ подавал голос протеста, так это кончилось тысячами и тысячами загубленных душ. Репрессии, а затем и развенчание Сталина подавили народ, его инициативу и веру, способствовали замыканию каждого в своей скорлупке, и сейчас народ, рядовой рабочий и начальник цеха (и министр – вспомним рассказ Богданова о тесте!) предпочитают думать о собственном, прежде всего материальном, благополучии, ничего больше не остается. Ануфриев – наиболее яркое порождение нынешней эпохи. Из-за всего этого народ переродился в жвачное животное с единственным помыслом о собственном брюхе, его некогда революционный дух и дух Отечественной войны вдруг выветрились. И потому кричат лениво «ура». Часть народа вообще во всем разочаровалась, не скрываясь говорит: нет и не будет правды, но тоже – «ура» и тоже все более переходит к «идее» своего брюха. В общем, весь этот обман, отсутствие подлинной демократии народ хорошо видит, особенно молодежь. Сравнивает с красивыми словами нашей глупой, шкурнической пропаганды и… совершенно развращается. Живет без веры в бога и черта. С водкой и девкой. Вот, в частности, причины распущенности. А не отсутствие преподавания половых вопросов в школе, как пишет «Литературка»… Или наша цензура. Сами ее работники называют себя цензорами, я даже стащил у них кадровую карточку (как вещдок), где печатно представлена графа: «цензор (такой-то)». Но ведь официально у нас отрицают наличие цензуры и цензоров. Их заведению дали название «горлит», никому не понятное, даже самим цензорам. То, что есть цензура, не страшно. Но то, что скрывают, что у нас есть цензура, – это как раз и страшно. Это ложь. И про царские времена, где была цензура, а у нас… тоже ложь.

Еще ложь: нет проституции, наркомании. Нет якобы социальной почвы для них; нет, потому что это противоречит теории социализма и пр.

Еще. В «Большом доме» предложили познакомиться с тем, что нельзя давать в печати, – например, количество преступлений. А почему нельзя? Если сравнить с зарубежными странами, то откроется, что в стране победившего социализма преступлений ничуть не меньше. И это при том, что наши данные о преступлениях куцые, многие преступления скрываются от учета.

Или – проходящая в Токио Олимпиада. Во время других Олимпиад кричали на всех углах о нашей победе, подсчитывали очки, печатали каждодневные таблицы: СССР на первом месте (это был не просто патриотизм, а опять же политический трюк для доказательств преимущества социализма). А ныне молчок. Не итожат. Нет таблиц. Сколько у команд очков, не сообщают. Вернейший показатель: наших бьют[94]. А заодно и преимущества социализма.

А как кучки правителей образуются? Пришел в УООП[95] начальником Соколов из Октябрьского района – вытянул за собой на руководящие должности в милиции «своих» из этого же района, в частности Лебедева. Лебедев, в свою очередь, притащил оттуда замов для себя… Так и правят кучки «своих», те самые 30-40 человек.

В народе о смене власти говорят мало. И коротко.

– А, пакость!

– Докатились.

– Сталина – за культ, Никиту – за культ. Безобразие творится!

Все слушают Америку, все говорят о ее передачах, уточняют друг у друга переданные ею новости.

Принимают мою жену в партию, спрашивают:

– Какие события произошли в последнее время?

– Трое в космосе…

Мнется.

– А еще?

– Олимпиада в Токио…

– А еще?

Наконец отвечает:

– Брежнев стал…

– В связи с чем Хрущев оставил свой пост?

– По состоянию здоровья.

– А что рабочие говорят?

– Жалеют Хрущева…

– А вы читали передовую «Правды»? Там все ясно сказано. Объясните вашим рабочим.

Вот какая игра в прятки идет в райкомах: по состоянию здоровья, объясните передовую «Правды». А что там объяснять? Одни общие слова.

Игра в недомолвки.

Новое правительство преподнесло подарок народу: в жактах на каждую живую душу дают талончик на муку (тем, кто заплатил за квартиру). По два килограмма на талончик. Идет люд в магазины: «Слышали? Муку дают! То-то пирогов поедим. К празднику подарочек!»

У нас везде культ – снизу доверху. Даже небольшой начальник – уже культ. Вот откуда культы! Это вошло в саму жизнь, пронизало ее.

Когда полетел в космос Гагарин, на домах и асфальте мелом писали: «Ура, Гагарин!». И т. п. Сейчас о космонавтах такого не пишут. Но вот на асфальте, и не сказал бы, что детским почерком, написано: «Мука по талонам!».

Драки подростков. Район на район. Улица на улицу. Писали об этом в «Смене» – про Петроградский район.

Старуха-читательница говорит: было такое на Ивановской улице, на Ткачей, а сегодня милиция взяла пацана – пришел с Ивановской улицы к нам во двор с пистолетом и ножом.

Пистолетов делают много.

На районном совещании говорят директору завода им. Ленина Андрееву:

– Посмотрите, каких пищалей наделали ваши подростки…

– Нет, это не мои, – смеется он. – Мои делают другой конструкции.

Люди стали злее (были злыми и раньше, не в связи с Хрущевым). Стоит только послушать, как грызутся в трамваях, автобусах: «Сволочь!», «Гадина!», «Как дам!»

На автобусном кольце лезут в пустой автобус, как бараны. Давятся, старух – побоку (все молодые девки). Практика жизни такой стала: иначе нельзя. Иначе сейчас жить нельзя.

После Хрущева эгоизма, кажется, стало еще больше. Ничего другого не остается, как думать о себе, остальное все ложь.

Даже воровать, кажется, стали больше.

Пришел в кассу бани за полчаса до закрытия. Кассирша: заплатите деньги банщику, он в женском классе, билет вам оторвет, а я уже подсчитываю выручку. Никогда раньше в это время не «подсчитывала». А банщик ходит, бренчит полным карманом мелочи. И билетов не дает.

Все об этом, о ерунде хрущевской… И кто заводит разговор! Секретарь партбюро ОБХСС[96] Дьячков. И как чешет! (Мои мысли, мысли тысяч):

– Вся жизнь культом пропитана. Это там, в головке… А у нас возьми! Седьмого ноября будет торжественное собрание – так начальство отгорожено от всех столом президиума. Прислали мне, секретарю парторганизации, билеты на этот вечер, все билеты – в одном конверте. А начальнику отдела – в особом, персональном, с фамилией, хотя ему, конечно, и так бы выделили. А посмотри этот билет: «в президиум». А с парторганизацией посоветовались? Нет. Как же, начальник! Какая уж тут демократия, когда даже в партийной жизни, на праздновании седьмого ноября чинопочитание. Начальству – все. Получают большую зарплату, так еще и остальные им блага – бесплатные путевки в санатории для жен, всякое другое.

Разговаривают двое, солидные мужчины:

– Сегодня обсуждали кандидатуры на Ленинскую премию. Я говорю: «Вычеркивайте меня, ребята! Я свое получил».

Вот-вот, даже Ленинскую премию воспринимают не как честь, а как доллары.

Сегодня был в обкоме партии. 8 полос газеты «Ленинградская милиция» – в честь дня милиции, вдвое против обычных четырех, 9 приветствий – от Черкасова, Акимова…

Пронина, зав. сектором печати:

– Живете по инерции. Старым. Сейчас проще надо. Новая сейчас линия.

В общем, по характеру разговора получается так: приди завтра новый Сталин, она завтра же скажет: «Почему не даешь портреты? Сейчас новая линия».

Правителем в одном лесном массиве

Был мудрый лев, жестокий и спесивый.

Звери, от волка и до певчей птахи,

Все жили в почтении и страхе.

Шли годы, и, состарясь, одряхлев,

Навеки опочил великий лев.

В последний путь владыку проводив,

Ждал нового вождя лесной массив.

Так после шумных дрязг и многих споров

В правители был избран боров.

И начал он с того, что, влезши на пенек,

Покойного и вдоль, и поперек

Испотрошил в своей пространной речи.

Что будто лев, от власти ошалев,

Не одного убил и изувечил.

Что будто все звериные заслуги

Себе присваивал, себя лишь восхвалял.

Что запустил дела во всей округе

И что вообще он плохо управлял.

Стал боров наводить свои порядки.

Объездил лес на дальние посадки.

Собрал он как-то всю звериную молодь

И бросил клич: «Все на борьбу за желудь!»

И звери, угодить ему дабы,

В лесу сажали лишь одни дубы.

Признаться надо, кроме желудей,

Правитель много выдвигал идей.

И хоть от них бывало мало толку,

«Ура» ему кричали без умолку.

Зазнался постепенно боров,

Стал проявлять чуть ли не львиный норов.

С лисой, министром иностранных дел,

Он не считался. И слушать не хотел.

Медведь финансами ворочал – он дело знал,

Но слишком часто на него ворчал.

Медведя вон! И так конца не видно…

К тому же стало всем зверям обидно,

Что самая паршивая свинья

Других считалася умней и деловитей

И позволяла быть вершителем событий

Лишь потому, что борову родня.

И вот собрались с духом как-то раз

Все сильные того лесного края,

Изгнали борова из рая,

И власть закончилась свиная.

Рядили новость эту вкривь и вкось

В самом лесу и за пределом.

Прогнать свиней – оно святое дело,

А то их, право, много развелось.

Но кто же может твердо поручиться,

Что вновь история не повторится,

Что новый власть имущий, осмелясь,

Не рыкнет грозно, как покойный лев?

Что он, как боров, вдруг не хрюкнет,

Когда ему седьмой десяток стукнет?

У этой басни нет морали.

Мораль давно перемарали.

Из народного «эпоса» – про Хрущева и будущее.

Только народного ли? Кто и где таким творчеством занимается?[97]

Лежит на пляже кверху пузом

Полуфашист, полуэсер,

Герой Советского Союза[98]

Гамаль Абдель Насер[99].

Разговор начался так:

– До коммунизма-то уже лет 16-17 осталось!

Старый цензор:

– Как бы не так… Будет вам коммунизм.

Окружающие смеются, язвят.

Он продолжает:

– Сейчас люди даже хуже стали, чем, скажем, десять лет назад.

Реплика:

– Правильно. А кто виноват?

Реплика:

– Да, нищая страна. Космические корабли запускаем, а ведь иной раз гвоздя не хватает.

Старый цензор:

– Нет, богатая могла быть страна! Вон в 26–27 годах еды было везде завались. Хозяйствовать не умеем! Читал я в «Молоте»: комиссия ПГК нашла на заводе заброшенное уникальное оборудование. Был потом ответ редакции: меры приняты. Смешно читать! Неужели, чтобы заметить подобные безобразия, нужен партийно-государственный контроль?

Реплика:

– А что? Директор за всем должен смотреть, что ли? Все один на плечах тяни? Все видели, но равнодушно проходили мимо.

Отчего это происходит? Социалистическая система хозяйствования виновата? Капиталист такого б не допустил. Он – хозяин. А тут все хозяева. Но, как говорится, у семи нянек дите без глазу. Теоретические хозяева не чувствуют себя практически хозяевами.

Нет, не система. Система лучше, справедливее капиталистической. Неумение хозяйствовать – ерунда. За 47 лет могли научиться и научились хозяйствовать. Виновата лживость, с какой подается идеология. Из-за этого, из‐за неправды очевидной и неочевидной, всем на все наплевать. Виноват весь строй мыслей, лживых действий руководителей страны. Анекдот ведь: Хрущеву именем народа присваивают четвертого Героя Социалистического Труда. А через несколько месяцев – пинок в зад.

«Молодцы!.. Или – молодци?!»

Вот вопрос, который нас волновал совсем недавно. Каким возгласом мы будем встречать следующих космонавтов? Старым, привычным, мужественным словом «молодцы» или каким-то пискливым и хилым – «молодци»?[100]

Сразу после Хруща вопрос о реформе русского языка отпал (воевали за реформу аджубеевские «Известия»[101]). Бедный русский язык! Чуть не пострадал от нашей демократии. Вот цена высоким словам: коллектив, народ, партия. Один человек, Хрущ, при поддержке родственника-журналиста и верноподданных шавок чуть было не исковеркал русский язык – могучий русский язык, складывавшийся тысячами лет. Вытурили этого человека – вопрос о реформе сам собой отпал.

Партком, райком, обком – это партия? Нет! Партия – это с десяток московских партийных боссов, даже один. Партком поддакивает райкому, райком – горкому, горком – обкому, обком – ЦК, ЦК – президиуму, где ворочает делами один… Все – исполнители воли одного, в лучшем случае десятка людей – это и есть партия. Впрочем, иначе можно ли управлять страной?

Появились анекдоты о конце Хрущева.

Армянское радио спрашивает:

– Что будет, если ударить по лысине?

И отвечает:

– Мука будет. (Имеется в виду выдача талонов на муку после снятия Хрущева.)

В Сиверской к Карповым пришла за молоком украинка. Радуется:

– Так ему и надо, черту лысому. На Украине в тридцатых годах всех голодом морил. Прямо изо рта кусок вырывал.

Валентин Алешин:

– Из Перми на наш завод приехал командировочный. У них – жиры по карточкам: 300 грамм на месяц. Ничего нет. А в Куйбышеве, когда приехал туда Хрущев и хотел выступить перед народом, добровольцы за два часа до выступления разобрали трибуну.

Он же:

– За Никиту Сергеевича я в прошлом году получил отгул. Вызвали меня и говорят: «Дадим отгул, если после демонстрации будешь охранять портреты вождей. Сам понесешь Никиту. А то после демонстрации портреты всегда плавают в Неве». На других заводах и деньги платили. По пятерке за главный заводской транспарант.

Перед покойницкой Борис Терещатов – старику:

– Так рано будем умирать, как Михаил Гранский, до коммунизма не доживем.

Старик:

– И очень хорошо!

Появилось: «Как теперь будем жить? По-брежневу» (т. е. по-прежнему).

Многие волнуются: что-то нет тиража Олимпийской лотереи; разыграли 28 октября, а сегодня – 11 ноября. Один и говорит: «Будут три старых билета менять на один новый». Другой: «Во черт! Опять одурачили». Все смеются – товарищ понял хохму серьезно. Беда, что серьезно: привыкли к одурачиванию.

Из уличного разговора:

– Мы ничего не знаем. Какая там группировка сейчас обрела силу? Кто прав? Кто виноват?

– Да, грызутся за большой портфель.

Вот как народ понимает происходящее в стране. И ставит себе одну цель: грызться за кусок послаще, за мелочишку всякую.

Из Куйбышева приехали работники милиции. Оказывается, у них белый хлеб до недавнего времени был в диковинку. Теперь хоть масло появилось, правда, шоколадное.

– У вас в Ленинграде, – говорят, – пьяных на улицах мало.

– Да ну? (Что же тогда в Куйбышеве, в других городах творится?)

– Правда, наш город, – оправдываются гости, – город бывших бурлаков. Водка в почете.

Башкин из организационно-методического отдела УООП:

– Сама милиция себя обманывает – и знает, что обманывает. Борясь за «палку» (показатель), не регистрируют многие преступления. Мы в УООП, суммируя цифры по районам, это знаем. Суммируя в Москве данные по СССР, цифры тоже округляют в сторону снижения. Цифры получаются не очень большие. И нам же от этого плохо. Глядя на эти цифры, партийные верхи говорят: надо сократить численность милиции.

Вмешивается Надсон, начальник отдела:

– А в обкоме и не хотят точных цифр!

Башкин:

– Вот в Америке точные цифры. Там о работе полицейского судят по раскрываемости, а не по общему числу преступлений.

Обком не хочет точных, больших цифр. И в то же время обком требует: нельзя скрывать преступления! Следом и начальник УООП требует: нельзя скрывать!

Какая-то обманная страна! Где люди дурят друг друга.

Справки, справки. Как они растут – и положительные в них цифры, – достигая верха!

Голдобин, сотрудник газеты «Ленинградская милиция»:

– Именно из‐за этого я ушел из РК ВЛКСМ. Там вся работа – составление справок. Липовых. Кого обманывают? Ведь взрослые, умные люди. Мышиная возня.

1965 ГОД

В «Вечерке» – заметка женщины, пассажирки автобуса: шофер вышел из автобуса, чтобы вывести хулигана. На улице на шофера набросились еще двое. В автобусе сидели мужчины. И не помогли. Кто-то из них вышел и… ушел вовсе. Другие смотрели.

Вывод заметки: трусы подобрались.

Но не только это. Волна индивидуализма захлестывает. Это при нашем-то прославленном коллективизме!

Девочка 1-3‐го класса:

– Дяденька, он меня зарезать хочет!

За ней бежит мальчишка (меньше ее возрастом) с перочинным ножом. Она вновь побежала, он – за ней. Игра?!

Минут через десять – другая картина: на горке катаются дети. Пятиклассница (примерно) толкает мальчишку:

– Да ты пьян!

– Но-но! Не знаешь, какой я пьяный.

Парень – один из троих. Эта троица тут же договаривается, кажется, даже всерьез:

– Два с полтиной есть. Давай на полбанки!

Шепчутся. А обоим лет по 13. У одного шкета воротник поднят, козырек зимней шапки надернут на нос.

Поколение… Впрочем, таковы сейчас яблони – взрослые.

11 апреля. Ленинградский спортивный комментатор Набутов, выступая по телевидению, говорит: есть большие люди, на работе своей приносят огромную пользу, но вот в минуты отдыха вмешиваются в дела футбольные… Помогло Тампере[102]. Там выиграли в хоккей, и это придало смелости центральному спортивному совету отстоять свое мнение перед меценатами в вопросе о количестве команд в первой футбольной лиге. Для придания веса ЦС пришлось специально раздуть победу в Тампере, чем занялись спортивная пресса и спортивные руководители.

Славка Смыслов рассказывает: показывал первый акт своей пьесы Акимову. Что хорошо – Акимов с ним как равный… Говорит:

– Язык ваших героев слишком обыденный. Конечно, так наши люди говорят в жизни, но там – Акимов поднял палец вверх, к потолку, – этого не любят. Надо сделать язык героев поблагороднее[103].

В типографии. Старик-цензор опять начинает дебаты. Все уже как‐то и не спорят – надоело. Или же коротко отбрехиваются: брюхо – вот эталон, каждый тащит…

Изотов, вообще порядочный прохиндей, поддакнул:

– Надоело в идеи играть. Жить хочу. Для себя хочу пожить. Только, если честно жить, не получается.

Старик продолжает свое. Оправдывает Сталина. Да, были репрессии, но не такие, как разрисовал Хрущев. Ругает Хрущева. Продолжает: наша главная беда – бесхозяйственность. Она-то и погубить нас может.

Сейчас все поняли, что духовные ценности, которыми пичкает пропаганда, на 80% – бред, обман, утопия, мечта. И устремились к материальной пище – шмотки и пр. Это реальность.

Во дворах – кривые столбы для волейбола, баскетбола. Площадки не посещаемые. Это тоже результат лжи, лицемерия. Таким образом жилконтора проявила «заботу» о детях – эту заботу требуют от нее руководящие товарищи, то же УООП. В общем, жилконтора отмероприятилась. А души за всем этим, действительной заботы о детях нет. Бюрократизм как результат лживой пропаганды, неискренней идеологии.

Шофер у пивного ларька:

– Да, мы химичим. Но дайте нам заработать на вполне приличную жизнь – разве будем химичить?

(Водители пивовозов закачивают в баки уличных пивных ларьков разбавленное водой пиво.)

Встретил Толю Самойлова, сейчас начальник кузнечного цеха НЗЛ[104]. Говорит: «Что теперь главное? Денег побольше. Пожить получше. А ты с завода ушел с 200 рублей на 150?!» (Сначала даже на 110.)

22 мая. В «Смене» – статья о хулиганах «Почему они молчали?». Они – это 950 молодых рабочих. А хулиганов трое. Плюс дружки на улице.

А дело в том, что хоть наша пропаганда и блажит о коллективизме советских людей, но его нет. Все 950 – вразброд, тогда как у хулиганов есть хоть какой-то коллективизм. Поэтому они «сильнее».

Рассказ Голдобина об обыске на «Красном треугольнике». Как в сталинские времена, но вежливее по форме. Искали антисоветскую литературу. Нашли письмо Раскольникова Сталину и особенно выпытывали: откуда перепечатали? (Кстати, это письмо есть и у меня. И дали мне его сотрудники милиции – шахматисты, с которыми я играл!)

Что это – выдумка Голдобина?

Нет, не выдумка. Славку и Балцвиника из многотиражной газеты «Красного треугольника» уволили. Был закрытый судебный процесс. Среди подсудных много молодежи, студентов. Дошли до создания чуть ли не фашистской организации[105].

29 декабря. Валентин, двоюродный брат:

– Слышал речь Павлова, секретаря ЦК ВЛКСМ, об идеологии? Снова будут закручивать гайки. У нас в библиотеке месяц назад изъяли «Не хлебом единым».

Из речи Павлова: нам нужны идейно подкованные поэты (т. е. конъюнктурщики).

Все, что было при Хрущеве, постепенно меняется: не коммунистический труд, а только «бригада за коммунистическое отношение к труду», не партийно-государственный контроль, а народный контроль.

Заметки с совещания в обкоме партии

Снизились темпы экономического развития. Надо не исправлять положение за счет строительства заводов, а повышать эффективность производства, фондоотдачи. Простаивают станки – нет запчастей, мало сменности. Бесхозяйственность. Низкая дисциплина труда. Нет чувства ответственности, потеряно оно у рабочих, инженеров – разговоры, перекуры… Гэс Холл: «У нас в Америке так в обеденные перерывы работают».

Капстроительство все же нужно, только по новейшей технологии. В этом тоже отстаем.

Задача легкой промышленности – а она слаба – не только обеспечивать население, без нее отстает тяжелая промышленность. Проблемы здесь: нужна мобильная легкая промышленность, иначе грозит затоваривание; тяжелая промышленность не дает нужного оборудования для легкой.

Скопили много масла. Сейчас экономисты подсчитывают, что выгодней: строить хранилища или снизить цены на масло.

(Первая моя мысль при этих словах: мы, как капиталисты, не о людях, а о деньгах думаем. Вторая мысль: если все же снизят, партийные пропагандисты преподнесут это как заботу о людях (?!). А в общем-то правильно: если будем снижать цены на сельскохозяйственные продукты, без штанов останемся. В сельском хозяйстве высока еще себестоимость, низка производительность труда. В США она в четыре раза выше.)

Моральный фактор. Он должен возрастать все больше. В производстве, везде, т. е. это вопрос экономики. Дисциплина, чувство ответственности, психологическая подготовка человека – все эти моральные категории переходят в экономические.

Об экономической реформе. Прибыль (всего 9 показателей у заводов, не только прибыль). Это – новая система стимулирования и планирования. Но… если не проводить воспитательную работу, то страна уйдет в сторону, появятся отрицательные моменты: рвачество, частнособственническая психология, предпринимательство. Велико должно быть значение морального стимула. Воспитывать моральные категории! Реформа изменила отношения человека и коллектива.

Культурная революция. Плохо ее осуществляем. Пьянство, хулиганство… Повышение культурного, образовательного уровня населения – вот основа, а не административные меры. Эти меры были вынуждены, ибо плохо провели культурную революцию.

О критике. Нужна конструктивная критика, т. е. анализ плюс совет.

Публицистика. Пропагандировать теорию марксизма-ленинизма. Соединить теорию с публицистикой. Ярко пропагандировать, публицистично. Теоретическое осмысление обыденных фактов – вот в чем соль журналистики сейчас. Битва за умы и сердца идет и в рядовом цехе. Жизнь сейчас – сложный процесс, а у нас глупенькое «ура».

Проблема нравственного воспитания. Молодежь получает хорошее образование, но нравственности мало. Нравственное воспитание – отстающий участок. Пока в газетах преобладает мелкотемье. И все же главное – показывать положительные моральные качества советского человека. Положительные!

В моральных материалах доходить до социальных обобщений. О людях не с точки зрения процентов. Идейная закалка героя, его отношение к труду. Не нужны чисто производственные материалы. Нужны морально-производственные.

Выступил Кузин, замзав отделом пропаганды: «Нас откровенно информировали». Откровенно!.. Сказал про колхозы: в этом году колхозам много оставили на разживу. И раньше планы закупок зерна выполняли. Но как? Обирали колхозников (так и сказал), теперь оставляем, чтобы богаче, зажиточнее жили.

Из доклада завотделом пропаганды ЦК КПСС Степакова:

Научно обоснованные идеалы. Примитивно считать: эффект идеологии – пуды стали. Не пуды. Но и не сфера чистого сознания. Не один показатель, а весь комплекс показателей. Это помыслы, чувства, действия личности, прежде всего общественная деятельность. Критерий идеологии – социальная активность и ответственность людей. Эффективность идеологической работы – связь с жизнью.

Надо раскрывать социализм как живую формацию с достижениями за 50 лет и с его проблемами. Общества без противоречий не бывает. Не бывает очищенного социализма. Тот, кого учат очищенному социализму, встречаясь с реальными трудностями, опускает крылья.

Много ручного труда, много неграмотных. Влияние разговоров о культе – плохое.

Идеологическую работу конкретно связать с решением экономических задач.

Дальнейшее совершенствование человека – это не какая-то линия партии, а потребность развивающегося общества.

Идеология – это не только какие взгляды проповедует человек, но и как он действует.

Единство практики и книжных знаний.

Научно-технический прогресс требует повышения культуры.

Реформа выдвигает много проблем. Толкает на выявление резервов. Люди начинают мыслить экономически (еще более возрастает значение пропаганды экономических знаний).

Материальные и моральные стимулы – не параллельные рычаги. Их взаимодействие. Чтобы материальное поощрение было моральным.

Элементарные вопросы труда и быта, благосостояние – это тоже идеология. В цехах не только осуществляем производство, но и строим коммунизм, коммунистические отношения.

Сила теории в том, чтобы предвидеть те или иные явления жизни. Наши же общественные науки проявляют робость. Обосновывают то, что уже решено.

Тактика умолчания бьет нас, идеологов.

Западная пропаганда про нас: новый класс, правящая верхушка, элита. Но уравниловка отбросит нас назад. Главное, у нас нет экономического и политического неравенства. Всякое другое неравенство постепенно исчезнет.

О свободе и демократии. Запад: у нас нет оппозиции, а без этого, мол, нет демократии…

У нас патриотическое воспитание – на истории партии, страны, пролетарский интернационализм. Запад же играет на национальных чувствах.

Необходимо, чтобы самостоятельный метод пронизывал все звенья учебы. Успех учебы – это пропагандистские кадры.

Массовая пропаганда: не хватает квалифицированных кадров. Отсюда примитивизм. Никто массовую пропаганду не планирует – ни профсоюзы, ни общество «Знание». Морально-этические проблемы: нет авторов, нет кадров.

Убеждение. Но не только убеждение. И воспитание элементарных норм нравственности (не только высоких коммунистических норм). Много пьянства, воровства на предприятиях. Низка трудовая дисциплина.

Нужна пропаганда не только прав и льгот, но и обязанностей советского человека. Нет свободы вне ответственности, нет демократии вне организованности.

Все лучшие черты советских людей передать молодежи. Укреплять классовый подход к явлениям и событиям.

Пропаганда советского образа жизни. И конструктивная критика его недостатков, исследование противоречий.

Заслуга партии – воспитала кадры. Нет противоречия между руководителями и подчиненными. Должностное положение не может рождать конфликта с массами. В связи с этим демократический образ нашей жизни.

О кадрах, которые отвечают за идеологическое здоровье общества… Агитацию надо поднять на уровень зрелости народа. Наглядная агитация тоже во многом устарела.

Показывать прогресс духовно-нравственного облика народа.

О социальном значении физкультуры и спорта.

Изучение обстановки – это начало. Организация – дальнейшее дело.

1966 ГОД

11 июня. Пришел в редакцию В. Рудык, агитатор:

– В этом году многие не будут голосовать (в Верховный Совет СССР). В райкоме очень беспокоятся. А что сделаешь? Под пистолетами вести, что ли? Даже не спрашивают: за кого голосовать? Ограничиваются равнодушным: ладно, придем.

13 июня. Читаю в статье заведующего кабинетом политпросвещения парткома УООП: образцово проведен семинар в оргметотделе. Активно и пр. Если этот анекдотический семинар – образцовый, то каковы другие? А потому образцовый, что оргметотдел – это как бы личная канцелярия самого начальника УООП. Ох уж этот извечный русский подхалимаж!

Жена рассказывает:

– Учительница (в школе, где учится сын) жалуется: люблю свой труд, а надо уходить… Не могу больше. Такие ученики пошли! В 5-6‐м классе учиться не желают. Думают о водке, о девках.

Кондукторша в автобусе:

– Показывайте карточки! Мало говорить, что они есть. Показывайте! Доверие, говорите, необходимо? О доверии пока помолчим. Все говорят о доверии, но никто друг другу не доверяет.

Агитаторы… Они не словами, не агитацией берут, а ходят по квартирам в день выборов, чтобы тянуть, толкать людей к урнам, чтобы из домов вызволить. «Агитаторы» – хитрое название, выдуманное для толкачей, зазывал…

Жена:

– А двое из принципа так и не пошли голосовать. Наши агитаторы их записали – узнают, где они работают.

(Агитаторы-полицейские! Хуже – кагэбэшники!)

8 сентября. Интересные в областном и городском комитетах партии бывают анекдотики… Некогда слушал бывшего церковника, священнослужителя, а ныне лектора ОК Осипова. Он: у нас, как страусы, зарылись головой в песок. Мол, у нас баптистов нету. Во всем районе есть один (это на бумажке). А на деле – многие десятки. В деревнях – сотни. Себя (имеет в виду партийные органы) обманываем.

А на днях в ОК выступал замзав отделом адморганов ОК КПСС Иванов:

– Сейчас в указе (он публиковаться не будет) прямо сказано: проститутки. Раньше стеснялись: как это так, в СССР – проститутки? Называли: женщины легкого поведения.

Да, сделали милицейскую дубинку. Первый вариант – выбрасывающаяся. Скрывали от Запада. А что скрывать? Ну, сделали палку. Но вынуждены были отказаться. Во-первых, неудобная. Ломалась… Ввели в Москве, на окраинах. Мы же – Ленинград! Город трех революций – и вдруг палка (улыбается). Нет, пока воздерживаемся от этой инициативы.

Затем выступил инструктор по партучебе:

– Хорошую мысль подали колпинцы! Было много споров, как фиксировать учебу коммунистов. Одни: в учетной карточке коммунистов. Другие: не надо в учетной карточке. Зачем в такой важный документ? Наконец, в Колпине нашлись мудрые люди, всех удовлетворили: сделали вкладыши по формату учетной карточки.

(Вот какими «проблемами» мучаются, занимаются в высших партинстанциях! Вот какие после долгих лет «исканий» делают «открытия»: вкладыши по форме карточки!)

Он же, инструктор:

– Неправильно мы раньше писали «политсеть». А кто не охвачен, значит, надо ловить в сеть? Как рыбку. На эту тему уже карикатуры на Западе рисуют. Надо теперь называть: политсистема.

Инструктор отдела пропаганды обкома партии Шарапов:

– У нас, по вашим данным, много рабкоров…

Зал редакторов многотиражных газет взрывается смехом. И сам Шарапов улыбается. Но продолжает серьезно:

– А подписчиков на журнал «Рабоче-крестьянский корреспондент» мало. Если каждого четвертого рабкора охватить подпиской, как по вашим данным, то будет 10 тысяч рабкоров, а не 25 тысяч, как, опять же, по вашим данным.

Смех.

(А ведь по таким данным у нас строится все, в том числе хозяйственная политика!)

В Одессе.

Володя, шофер, ведет автобус из Кара-Бугаза в Одессу. Говорит пассажирам:

– Товарищи, проявим заботу о людях – завернем на пристань: должен прийти пароход! Как люди ночью будут добираться до дому?

Все соглашаются. Стоим у пристани полчаса. Никто не приехал.

И тут Володя чертыхается:

– Никого нет! Разве тут заработаешь?

Тотчас вспоминается, что он и нас-то обирал: отрывал билеты не всем, а деньги брал, хоть и 50% от стоимости билета.

В Одессе наглые партийные плакаты. На рисунке Ленин. И ему, улыбающемуся, с поднятой вверх рукой, приписаны слова: «Правильным путем идете, товарищи!».

Обкомовские карьеристы. Юра Кузнецов. Еще недавно был офицером милиции, попал в ОК КПСС (у него какая-то «высокая» родственница есть). И кем руководит этот милиционер, юрист? Идеологами. Газетчиками – он инструктор газетного сектора. Сам в этом деле ни бум-бум.

А Лыков Коля? Попал в райком, оттуда – заместителем директора какого-то завода. А я его тоже прекрасно знаю: откровенный карьерист, в недавнем прошлом малограмотный модельщик с НЗЛ[106].

Разговор девушек в трамвае:

– Вчера собрались девки. Выпили. Вино какое-то белое, похожее на лимонад. С первой же рюмки забалдели. Верно, ликер. Не помню, как домой пришла. Вела нас всех Женька. Помню, она у какого-то дяденьки прикурить попросила.

Заметка в газете: «В Англии преступность с каждым годом растет». У нас с каждым годом понижается. Какая же она у нас огромная, что десятилетиями снижается и все никак не может исчезнуть!

Как «откликались» и как «одобряли» китайское письмо[107]… По заранее составленным выступлениям. «Но выступления верните!» – предупредил Швецов, старый райкомовский волк.

Брат:

– До чего же Хрущ развалил сельское хозяйство! В частности, укрупнением колхозов. Был маленький колхоз, и был порядок. Председатель все же болел о нем душой, чувствовал ответственность. А стал бригадиром – никакой ответственности. Идет повальное пьянство во главе с бригадиром. Стали колхозники разбегаться…

Рассказ жены о том, как в Технологическом институте им. Ленсовета собирали деньги на памятник павшим в войне технологам. После получки. По заранее отпечатанному списку – 2% от зарплаты. Все ругаются, не хотят давать: мол, много…

В газетах же по такому случаю пишут: пожертвования трудящихся по велению сердца.

Выступление на партсобрании УООП Шумилова из КГБ: анекдотчиков – хватать! А то в последнее время укрепилось-де мнение, что можно высказывать все, что бог на душу положит. Нет, никто не отменял запрета на антисоветские высказывания.

Тикунов, министр охраны общественного порядка РСФСР:

– Введем резиновую дубинку!

В зале – гром оваций (и это после 50 лет советской власти!).

Выступал секретарь обкома Кокушкин. И что сказал? Ерунду. Пересказал цифры, подсунутые ему на бумажке[108].

Из передовой статьи в печатном органе ЦК КПСС газете «Правда»: «Повсюду в нашей стране широко развернулось обсуждение проектов Директив XXIII съезда КПСС по пятилетнему плану. Советские люди – полноправные хозяева Родины – коллективно обдумывают разработанную партией программу дальнейшего роста… Обсуждение проекта… вызывает у советских людей новый прилив энергии… Пусть же и впредь множится народная инициатива» и т. д., и т. п.

А позавчера – партсобрание в оргметотделе УООП как раз по обсуждению проекта директив. Партком спустил задание: не менее пяти выступающих! И секретарь парторганизации отдела Башкин мечется среди коммунистов:

– Ну, выступи! Ну, выступи!

Собрание. Председатель оказался глуповат:

– Итак, надо, чтобы выступили пять человек. Кто?

Молчат.

Я рискнул. Потом выступил подготовившийся по бумажке Лыткин. Привел цифры. Хрущев, мол, в программе дал завышенные. Сейчас меньше они, но реальные.

И не по бумажке Лыткин позволил себе сказать с издевочкой:

– Но ведь это программа съезда! А не Хрущева. Всех коммунистов!

Под конец, правда, оговорился, как принято сейчас в печати: сказались-де волевые качества Хрущева.

Отчего такие дохлые собрания? Все не дети, понимают: от них ничего не зависит, а болтать зря не хочется, напрягать мозги – зачем? Попадаются, конечно, болтуны. Это или дураки, или карьеристы.

Рассказ жены:

– Студенты снимают «углы». Институтское начальство ставит вопрос: всех в общежитие! А то из «углов» идут потоки жалоб на студентов: разврат, пьянство. Поэтому учатся из рук вон плохо. Получают стипендии лишь 37%. А с производства на выпускников идут характеристики: пьяницы, ничего не знают, по три раза сдают экзамен на мастера (это инженеры-то!), и безуспешно. Недисциплинированы.

Начальство:

– Усилить спрос на приемных экзаменах! Если на третьем курсе будут тройки – в техникум!

Но на этом же партсобрании выступает студент-коммунист:

– И так задушили! Создайте условия, и будем учиться без троек. А то сидишь на стипендии да еще за «угол» плати. Многие даже с третьего-четвертого курсов уходят – кто не получает стипендии. А что ведут себя вольно?.. Так новое поколение. И ведут себя по-новому.

Как все же народ недоволен, не верит ничему. Подвыпивший с завода Ленина разглагольствует вчера в автобусе:

– Э, показуха все! А молчишь. Чего боишься? Не дадут моих 170 рублей… Но должно же все измениться!

Да, показуха. О начальнике кузнечного цеха Анатолии Самойлове в передовой статье «Правды»: ура Самойлову, сэкономил 35 тонн металла!

Действительно, сэкономил. Но у него же в цехе, рядом, 400 тонн гниют.

«Восстание» шоферов такси. Собрались у Московского вокзала. Но пригнали гаишников – те ни одной машине не дали стоять… А все из‐за ГАИ: выдумала драконовское наказание за нарушение правил – вплоть до урезания зарплаты. Вот и взбунтовались.

В милиции же рассказывают: в Москве завод им. Лихачева забастовал, за два дня до начала съезда хотели уж было выйти демонстрацией на улицу. А вся дирекция (при поддержке партийной и профсоюзной организаций) воспользовалась новыми правами и за каждый брак – штраф… Говорят, приехала Фурцева усмирять. Из многотысячной толпы вышли старые рабочие, что раньше с ней работали: «А сколько ты получаешь?» Мялась-мялась, но вынуждена была сказать: 1400.

– Ну и катись отсюда! Нас не поймешь. Какой у нас с тобой может быть общий язык?

Потом приехал Косыгин. Признал действия дирекции самоуправством. Штрафы отменили.

Говорят, XXIII съезд трудящиеся завалили жалобами на неурядицы, несправедливость… А Брежнев, судя по газетам, в заключительном слове сказал: тысячи приветствий съезду, трудовых рапортов. Спасибо народу.

Участвовал в собрании комсомольского актива УООП. И вот какие мысли пришли по его поводу:

1. Выступает секретарь ГК ВЛКСМ. Одни громкие слова. Ему даже трудно сказать их от себя – шпарит по бумажке. Нынешняя молодежь к таким словам равнодушна. Общие слова… По бумажке! И это вожак молодежи! Тоска. Мертвечина. Отсюда и весь комсомол – мертвечина.

2. Наше социалистическое общество погрязло во всякой дряни: идеологическая ложь, лицемерие, очковтирательство, словоблудие… В лучшем случае лет через 100 все это исчезнет.

3. Комсомольцы УООП сразу же после XV съезда комсомола хотели одобрить его решения, да в ГК ВЛКСМ им намекнули: пока не было городского актива, городского одобрения, вам рано соваться. Вот, хотели чистосердечно, по горячим следам, так не дали. А когда соблюдут все формальности – пропустят все по инстанциям, то, пожалуйста, подключайтесь и низы. Только теперь по бумажкам, без души, для болтовни.

4. Секретарь ГК ВЛКСМ: «Вы наши помощники, вы – идейная советская молодежь» – с такими словами обратился к комсомолу ЦК КПСС… Это мы понимаем как большой аванс нам.

Всюду такого рода авансы. Они стали нормой жизни. Кстати, сразу после актива на эту же тему – тему авансов – показали кинофильм «Совесть»[109]. Во! Оттого и промышленность хиреет, и сельское хозяйство гниет.

5. «В ЦК партии, – продолжает секретарь горкома, – состоялась встреча с комсомольским активом: посоветовались и решили…»

Актив? Это такие-то, как он, бюрократы? Что они о жизни знают, смольнинские затворники? А если и знают, то правды не скажут. Поэтому у ЦК партии и нет жизненно необходимых решений.

Муж и жена едят дыню на черноморском побережье. Он ест жадно, быстро. Но оставляет большие куски. У-у, страшно! Она ест медленно. Но куски буквально обгладывает. Противно.

Из разговора: «У домов хороший фасон» (про фасады).

О Сашке из Черноморска. Ему 21 год, из зеков. Мать – о нем:

– Мало дали! Засадили бы лет на пятнадцать!

Дед – Сашке:

– Куда пошел на ночь глядя?

Сашка (грубо):

– Новую невесту искать.

Но тот же Сашка говорит:

– Стремление человека к музыке – это так естественно!

Он же:

– Радио, пресса, кино – все это пропаганда. Она нужна. Без пропаганды ни одно государство не продержится.

Живут в Черноморске в одном доме несколько семей. Одна из соседок любит играть на аккордеоне. Остальные соседи ищут в законодательных актах статью: можно или нельзя играть на аккордеоне на веранде (пусть-де играет в своей комнате!). А та назло соседям выходит на веранду. В отместку они строчат на нее кляузу – про сарай, который она сдает дачникам.

Маленький мальчишка весь день ходит грязный, мать не обращает внимания: ведь дома ходит, люди не видят. Вечером собрались гулять: иди мыться. Мы с тобой далеко пойдем. Что люди скажут?

Мальчишка ходит по дому, ревет – ноль внимания на него. Но вот приходят гости. Мальчишка опять заревел. Зашипела: замолчи! А он ревет. Тогда с садистской злобой сжала его губы.

Нагрузки-обузки.

Пытался в ОК КПСС поговорить с гостем – завотделом ЦК Степаковым. Зазерский, завотделом пропаганды ОК, говорит:

– Не лезь! Степаков делом занят, ты же с глупостью. Скажет: мы здесь, в Ленинграде, дураки. Мы-то с тобой свои…

Мы с ним свои? А Степаков в Ленинграде мировые проблемы решает? Да и с чем я лезу? Может, тоже с «мировой» проблемой. В общем, чиновники, бюрократы. И это – в партии? А что партия? Такие же люди. Как сторож какой-нибудь думает о своем брюхе, так и они. О народе, об отечестве? Ха!

Соседи зимой на кухне открыли форточку: пусть идет воздух! Но так как воздух холодный, включили все горелки на плите. От них же впервые услышал: отнимаем у государства свое, то, что оно не доплатило нам в зарплату.

«Неделя»[110] – о греке-мультимиллионере. Купил остров[111], построил на нем бело-розовый дворец. Каждому хочется… В той же «Неделе»: если каждому, получится ерунда. В Лос-Анджелесе все автовладельцы, бич города – смог, нечем дышать. Если каждому – быть беде.

Продавщица газированной воды протягивает малолетнему мальчику стакан с водой. Он жмется, не решается его взять.

– Ах, какой стеснительный! В наше время таким нельзя быть.

Отошли от газировщицы, мать мальчика и говорит:

– Проходимка! Воду только чуть подкрашивает. Дом на воде строит.

На кладбище завидует мертвецам:

– Эх, и пожили же они – такие богатые памятники: из мрамора!

Закончилась всесоюзная спартакиада. Шуму! Потоки слов – и наших, и зарубежных – о массовости советского спорта. А вот она, массовость. Брат, заместитель начальника цеха экскаваторного завода, дает приказ девчушке: «Выпиши мне всех моложе 35 лет». Она выписывает. Валька вызывает их к себе: «Вы – участники заводской спартакиады!» Брат смеется: «А как же иначе? Иначе со спартакиадой ничего не выйдет!»

Вспоминаю, какие замечательные, массовые спартакиады были на Невском заводе. Неужели за несколько лет все так изменилось?

Глухов в типографии:

– Как стали здорово жить! Пойдите в районы новостроек, там пылают костры – жгут мебель. Подайте им новый сервант! Старый же, но еще приличный шкаф в комиссионке – 15 рублей. Да еще везти надо. Вот и жгут. А мода? То юбка короткая, то длинная.

В нашем Невском рабочем районе часто можно слышать ругательства баб при виде пьяных: «Паразиты, всех вешать надо!»

Молодежь не подведет ли советскую власть? И в ЦК КПСС, как говорил его инструктор на семинаре в Москве, озабочены этим же. «Ура! Наша молодежь такая-то…» Это пропаганда. А в доверительном разговоре говорят о молодежи совсем по-иному.

Молодая девка говорит:

– Нынче такие ребята пошли: со второй встречи «дай», не дашь – на третью встречу уже не приходит. Останусь я в старых девах.

Парторганизация УООП дала мне строгий выговор. Пришел в парткомиссию Дзержинского РК КПСС. Там понимают, кто инициатор выговора – начальник управления комиссар Соколов… За критическую статью в газете.

Проникновенно спрашивают:

– Как по работе? Остались вы редактором?

– Остался.

Про пенсионеров. В передовой «Правды» им хвала: мол, старые большевики. А в РК КПСС, в УООП все говорят в один голос: «Это старые пердуны. Только в одном случае из ста они правы. Опасайся их!»

Однако парткомиссия РК КПСС сплошь из пенсионеров. Что это – одна из форм лицемерной пропаганды?

Во всяком случае, эти «пердуны» не видят былой ленинской правды в нынешней жизни, в РК КПСС, в УООП.

Совещание в ОК КПСС. Интереснейшее сообщение известного экономиста – ни слова об идеологии. Необходимо экономическое соревнование (читай: конкуренция). И ссылка на Америку: там, мол, вот так…

Далее говорит: прибыль, кредит, деньги, закон стоимости – раньше наши идеологи отрицали этот закон вообще. Потом признали его в отношении колхозного рынка. А теперь, после 50 лет, вновь признаем: это главный закон…

И приводит факты, аналогичные тем, какие раскапывал на НЗЛ Юра Кочугуров. Кочугурова за эти факты и эти же выводы чуть не кастрировали, мол, не наша это политика.

Далее говорит примерно следующее. Раньше-де директора заводов копили оборудование (ибо оно не мое, а государственное). Сейчас же – валяй, продавай! Копи «свои» деньги. Сделай так, чтобы не на словах, а на деле понимали, что это – мое, т. е. налицо стремление хотя бы директоров заводов сделать хозяевами (не высокие слова главное, а деньги).

Продолжает дальше: стала хиреть экономика, за последние годы ее прирост снизился в два раза. Далее: не смущайтесь капиталистических терминов! И употребляет тут же один такой термин: «прогорают» страны, предприятия. И об идеологии – в отделе идеологии ОК! – ни слова. В основном про цены.

Продолжает: национальный доход в СССР велик, но велики и расходы – на армию, на космос и на помощь другим народам… Всё мы, народ, на свои плечи берем, в общем, мы герои. Кормим других, народу своему отказываем.

Замзав отделом пропаганды Кузин продолжает совещание:

– Тяжело и с идеологией. Особенно поднимает голос интеллигенция. Например, поэт Рождественский заявляет: «Нет у нас ни свободы, ни демократии». А в чем дело? Его не пустили за границу – провинился, вот и высказывается таким образом… Солженицын пустил свой роман по рукам[112]… А в Ленинграде 17 человек организовали партию, лозунг которой: свергнуть советскую власть! Ратовали за буржуазную республику. Имели оружие. 200 человек знали о существовании этой организации, и никто их не выдал – вот в чем корень зла!

Говорит про Сталина: перестать писать о культе! Если кто-то напишет, что имярек погиб в 1937 году, вычеркивать. А почему? Вместе с водой и рыбку выплеснули (т. е. вместе с разоблачением культа выплескиваем и советскую власть).

Кузин далее:

– Я не против критики…

И тут же следует оговорка, вернее даже, говорит прямо:

– Критики с приближением юбилея давайте мало!

Выступает его помощник Осипов:

– Среди ваших рабкоров нет рабочих, крестьян. Если и встречаются авторы, то все начальники. Если же критическая заметка, то псевдонимы…

Реплика одного из редакторов:

– Иначе, без псевдонима, рабкор критической заметки не напишет!

Женщина:

– Как красиво Иванова одевается! Как изящно! Костюм – за 120 рублей. Кофточка нейлоновая – за 30 рублей. Туфельки заграничные – за 50 рублей.

Слова редакторши заводской газеты:

– Дело не в материальных условиях жизни. Есть пьяницы, быдло. Стали больше денег получать и стали больше пить. Сколько бы ни получало быдло, интерес у него один: водка да селедка. В рабочем классе это разделение особенно зримо: «денежная аристократия» и прочая сошка… К чему идем?

Слова старика:

– Вот мы были комсомольцами! Работали не за деньги. Был энтузиазм. А сейчас? Другие люди пошли. И наши руководители – другие. Современные вельможи. Нужна чистка в партии.

1968 ГОД

21 марта. Совещание в ОК КПСС. Выступает социолог. Признает: надо учитывать настроение людей (умонастроение). Сейчас у людей другой склад мышления, не столь примитивный, как раньше. Наряду с общим идейно-политическим единством народа есть и неверие в людях. Кризис веры.

Кузин (заместитель заведующего идеологическим отделом обкома партии, мой бывший однокурсник по ЛГУ):

– Нам, газетчикам, пропагандистам, надо быть тонкими. Избегать громких фраз. Иначе совсем оторвемся от народа (примерно в таком смысле говорил).

Вопрос редактора районной газеты:

– Было принято ЦК КПСС такое-то постановление… А можно ему верить?

Кузин улыбается:

– Вот плоды нашей пропаганды… Можно!

Продолжает:

– Идет процесс общей демократизации жизни. И вот до чего доводят демагогия в пропаганде, отрыв от жизни, от ее реальностей – Чехословакия. (Рассказывает о событиях в ЧССР, например, Новотный, как только ему намекнули: уходи, вызвал танки. А чешский генерал, что сбежал в Пентагон, был секретарем парторганизации Министерства обороны.)

Кузин:

– Мутят воду студенты да писатели…

И по-всякому их склоняет. Как недавно редактор «Правды» склонял Солженицына.

Кузин:

– Интеллигенция разболталась. Забыли мы, кто хлеб выращивает. И в газетах забываем! К рабочему надо поворачиваться, к рабочему классу.

(В общем, более реально заговорили в стенах партии. Но пока только в стенах. Да и не по своей воле: жизнь заставляет, побаиваются.)

В этот же день – лекция о молодежи в УООП:

– Молодежь у нас заорганизована. Организаторы есть, вожаков нет, боимся: куда поведут? Комсомол зачах. Еще: ханжество у нас в вопросах пола. Молодежь отвергает ханжество.

(И в то же время в милиции на апрель назначены оперативные учения: как действовать в случае массовых беспорядков.)

Играют наша и иностранная команды. Футболист противников упал.

Комментатор:

– Притворяется!

А когда «притворщика» унесли на носилках, радостно завопил:

– Наших больше! Давай-давай!

Разговаривают женщины после просмотра кинофильма «Анна Каренина»[113].

– Ну как, понравилось?

– Замечательно! Больше всего мне понравился мальчик. Сережа. Ах, какой милый мальчик!

Еврейская черта – хочет охаять человека и вот как о нем говорит:

– Иван Иванович отличный мужик. Простой. Честняга. Кончал… Матросом был. Сами понимаете, без образования. Туговат на мысль. Но отличнейший человек! Очень хороший.

Анцеловичу директор завода вынес строгий выговор. Анцелович стал биться за восстановление справедливости. Виноват-то директор, а не он, редактор газеты.

Анцелович:

– Добиваясь справедливости, я семь месяцев медленно умирал, маялся. А Толстиков (первый секретарь обкома партии), когда разобрался, отменил мне строгий выговор. А директору? Поставить на вид.

И заканчивает с подчеркнутой интонацией в голосе:

– А что вы еще хотите?!

28 июня. Однодневный военный сбор в районе Саперной. Из доклада полковника, представителя политуправления округа: многие искажают войну, мол, были трудности… Нет! Была образцовая организация.

Тон выступления таков, будто и не было горьких поражений, было чуть ли не запланированное отступление типа кутузовского.

Полковник добавляет: «Твардовскому за неверный показ начала войны ЦК КПСС объявил выговор. Фильм по сценарию Симонова “Солдатами не рождаются” после просмотра сняли. Переделывают, ибо в фильме не отражена роль партии[114]».

Впечатление от бесед с офицерами: только глубоко деревенские, из Пскова да Вологды, служат примерно.

Признавал перемены в людях, в том смысле, что они стали более грамотными, профессиональными, и полковник.

Более развитыми, более демократически мыслящими становятся люди, и голыми призывами теперь их уже не возьмешь. Не на свою ли голову дало им образование правительство? Кстати, этим последним обеспокоен и полковник. Он сказал: «Главное не то, что вы замполиты, а что коммунисты. Будьте коммунистами, не поддавайтесь сплетням о нашей власти, обывательскому взгляду на жизнь, боритесь со всем этим». И надо же! После всего этого услышанного возвращаемся в Ленинград, со мной рядом сидит один из таких замполитов-коммунистов, показывает на потоки легковых машин, рвущихся за город, и говорит: «Для этих социализм уже построен. На дачки катят!»

Из доклада начальника УООП Соколова на торжественном заседании в честь 51‐й годовщины милиции: «Вот уже 51 раз советские люди, разогнув спины от труда, торжественно-строго и весело праздновали годовщину Великой Октябрьской социалистической революции».

(Впоследствии один доклад – не помню, в честь какой по счету годовщины, – пришлось написать мне. Но выступил с ним не заболевший Соколов, а его 1‐й зам Карлов.)

Сентябрь. На занятиях в Высшей партийной школе.

Из лекции секретаря ГК КПСС одного из городов Ленинградской области:

1. Рассказал про случай на заводе. Выдвинули кандидатом в депутаты, по его выражению, демагога, незрелого… Его, лектора, вывод: секретарь парторганизации завода оказался-де незрелым (вдруг, видите ли, оказался). Горком решил заменить депутата, но, представьте, это было сделать трудно. На заводе и в городе – шум: хотим этого депутата!

А ведь и «незрелого» секретаря заводской парторганизации, и «незрелого» кандидата в депутаты выбирал коллектив. Однако оказывается, что в главных, принципиальных вопросах воля коллектива, самостоятельность секретаря парткома – блеф. Над всем хозяин – горком. Над горкомом обком, над обкомом первый секретарь обкома… Он один властвует.

2. Комсомол, говорит, политическая организация. Конечно, комсомолу надо заниматься спортом, в том смысле, что партийным органам надо «тащить» комсомол и в этом вопросе (но про спорт говорит без души… И, право, неужто еще и спортивной деятельностью за комсомол заниматься им, парторганам, надо?). Но прежде всего подчеркивает: по-ли-ти-чес-кая организация. Поэтому о комсомоле надо заботиться – чтоб не было в комсомоле отклонений, чтоб держать его в «правильном направлении».

Он:

– Предоставляем комсомолу часто вариться в собственном соку. А он такого наварит!

Всех недовольных, самостоятельно мыслящих называет демагогами.

Привел о комсомоле такой пример. В совхозе – лютый директор. Комсомольцы совхоза написали на него письмо-жалобу в «Смену». В газету позвонили из парторгана, запретили давать материал. Тогда выступила «Комсомолка».

Лектор:

– Да, директор груб. На бюро ГК КПСС мы его часто пробираем. Но он поднял совхоз!

После выступления «Комсомолки» ОК КПСС приказал секретарю ОК ВЛКСМ: поезжай в совхоз, утихомирь… И он поехал, затушевал конфликт.

Продолжает: наши профсоюзные комитеты иногда видят свою роль в том, чтобы перечить администрации. А надо помогать! Ограждать начальников от критики, не давать их критиковать. Надо всячески поддерживать их авторитет, чтобы не считали: начальник только о себе заботится.

Один из преподавателей ВПШ (высшей партийной школы):

– Это был еще тот хозяин! (про Сталина). Зажал колхозников (приводит пример).

Другой преподаватель:

– У нас раньше было так: задашь вопрос про Сталина, а тебе: «Что-что? А ну-ка, повтори!» И тихо садишься.

Смеется по поводу наших вопросов:

– Задаете провокационные вопросы.

(Все-таки партийные, идеологические работники реальнее смотрят сейчас на жизнь. Высказывают много критики.)

Заведующий Домом политпросвещения ОК и ГК КПСС:

– Трудно сейчас вести идеологическую работу. По разным причинам не все можешь объяснить, не обо всем можешь говорить.

И пошутил:

– В прошлом году газета «Смена» отказалась давать больше того, что прежде давала о политической учебе комсомольцев. Ну, с помощью демократического централизма исправили.

Еще преподаватель:

– У нас отрицали кибернетику из идейных соображений. Эти выверты ныне сказываются на постановке НОТ[115].

Из слов докладчиков:

«Есть неприглядные явления… Беспокоят интеллигенция, молодежь».

«Действительность опровергает…»

Докладчик: в вузах мала прослойка детей рабочих и крестьян. В ЛГУ всего 20%. Нужен отбор, чтобы увеличить прослойку.

Записка докладчику: нужен ли искусственный отбор? Ведь у интеллигенции более лояльное отношение к советской власти, чем у крестьянства.

Заведующий отделом ОК КПСС:

– Начальник «Лентрансагентства» отправил на Байкал турпоезд с семьей и друзьями. Бесплатно. За счет повышения цены на билеты для других туристов. Но прошла ревизия – его сняли. И таких примеров немало в других организациях. Да что вам говорить! Вы знаете…

И вот выступает замзав отделом ЦК. На фоне других выступлений – бездарное, набор общих слов, банальщина. Или такие слова: ЦК указал газетам… Или приводит пример, как актера, исполняющего роль Ленина, похлопывают по плечу, возмущается: это бестактно!

Но мелькнули однажды и правильные слова, признание: слаба дисциплина, много хищений. А ведь это – показатель идейно-политического настроения населения.

Из выступления декана факультета литературы Института культуры: настоящая литература зиждется только на решении глобальных противоречий. Рим и другие государства погибли, давая лишь одну показуху…

Такое выступление завернул, ой-ой! Так его слушали! Молодец.

Совещание-семинар редакторов милицейских газет в Министерстве охраны общественного порядка СССР, город Москва.

Из выступления на совещании инструктора ЦК КПСС:

– Кое-кто из писателей – всякая там интеллигенция – в поисках какой-то правды, что ли, этакое заворачивает!.. А надо бы привести эту интеллигенцию на заводы. И рабочий класс, тот, кто материальные ценности производит, скажет: «Ой, нет, это не в интересах нашего класса, мы не хотим такой правды, не нашу правду вы провозглашаете».

Приводит в пример статью Карпинского в «Комсомолке» с призывом отменить цензуру, государственный контроль[116]. И опять говорит: рабочий класс скажет этому: «Нет, это не в интересах нашего рабочего класса».

Интеллигент, а вот же говорит от имени рабочего класса, покрикивает на интеллигентов. И даже по ходу своего выступления кулаком размахивал.

Он же:

– Кое-кто говорит, что в канун 50-летия Октября слишком много похвальбы. Наоборот, мало! Мало – потому что о положительном, хорошем пишем скучно, серо.

Или вот какое безобразие: в одной южной республике в газете привели фамилии сразу шести министров и назвали их шляпами. Как это можно?! (Опять машет кулаком.)

Приводит в пример редактора другой газеты:

– Тот признается: «Вот эту статью я делал для РК КПСС. Мы же, журналисты, по зову сердца другое пишем». Ишь ты! Если зов сердца не совпадает с мнением РК КПСС, то и выгонять надо редактора из газеты, которая является печатным органом райкома партии! Мы же с такими редакторами еще нянчимся. На Западе такого «вольнодумца» на порог бы газеты не пустили! (Опять машет.)

Продолжает:

– В ЦК сейчас большое беспокойство по поводу молодежи. Проблема молодежи есть.

Еще бы! Развратили молодежь политической болтовней, часто противоречащей действительности, посеяли неверие этой ложью. Даже то хорошее, что было и есть, молодежь подвергает сомнению, а то и вовсе отвергает. Вот Зорин, мой старый знакомый, однажды признался: «Я пять лет потерял – верил во всякие высокие слова, во все, чему учили. А единственное, что оказалось достойным и главным, – деньги».

Кстати, Степанов, еще один представитель ЦК, выступивший на совещании, говорил уже осторожнее. Не надо, мол, молодежь воспитывать в таком «высоком» духе, а надо с умом. Иначе, встретившись с трудностями, она разуверится.

Видимо, сама жизнь заставила Степанова так сказать. Но на деле-то ничего не меняется. Всюду «ура»…

А у пивного ларя пьяный:

– Вон по радио Брежнев болтает…

Я поправляю:

– Докладывает.

– Нет! – громко кричит он. – Болтает.

Тезисы выступления заместителя министра МООП СССР Шумилина.

1. Критиковать следует тогда, когда подготовлен приказ о наказании сотрудника или его увольнении. Смысл: показать, что в милиции хорошие кадры. А со случайными людьми не церемониться.

2. Главная задача газеты – укреплять авторитет милиции, дать понять, что это орган советской власти, что в ней работают отличные люди.

3. Широко пропагандировать все формы связи с общественностью.

4. Убедительно разъяснять законы. Давать консультации.

5. Критика недостатков должна быть доброжелательной.

6. Показывать неотвратимость наказания за преступления.

7. Важная тема: повышение бдительности, боеготовности, укрепление дисциплины (еще много ротозейства, беспечности). Милиция – воинская честь! Показывать активный, наступательный характер деятельности органов внутренних дел.

8. Работники милиции должны не только уметь руководствоваться инструкциями и приказами, но и уметь самостоятельно ориентироваться в обстановке и принимать правильные решения. Подчеркивать это! А пока многие не подготовлены для работы в сложных условиях.

9. Боевая и служебная подготовка запущена (не знают приказов, инструкций, не умеют их применять). Пособия публиковать!

10. Не районные отделы милиции, а писарские пункты. Сонная обстановка. Два милиционера задерживают одного пьяного?!

11. Умело применять штрафы. А то 60–70% шоферов сразу наказываются… Это чревато бунтом.

12. Изучать настроение (даже через агентуру). Анализировать социальные последствия нашей карательной политики.

13. Движение отличников – форма соревнования. Отличники милиции должны постоянно подтверждать свое звание. Через отличников подтянуть всех остальных.

14. Давать зарисовки о тех, кто охраняет самые уязвимые места.

15. Без знания оперативной обстановки нельзя бороться с преступностью, грамотно руководить этой борьбой. В этом деле важна информация. Но у нас она статична, обильна, трудна для восприятия. Нужно осуществлять эту работу на основе использования счетно-вычислительных машин. Нужны не просто цифры, а еще и выводы. У нас же часто – субъективное, волевое планирование, оторванное от анализа оперативной обстановки. Сплошные призывы: «повысить»…

16. Много приказов – бюрократия. Много инспекторских проверок. Это сбор отдельных недостатков, борьба с отдельными недостатками, а нужна деловая помощь.

Выступление министра охраны общественного порядка СССР Щелокова (тезисы).

1. Давать прежде всего положительные материалы. Ради примера остальным. Нам нужен настоящий герой! Очерки же о людях – это часто фотография среднего профессионала.

2. Критике – предельную остроту. Но и чувство меры необходимо соблюдать. Не заострять внимания на тех недостатках, что случайны, нехарактерны.

3. Нам нужно воспитывать хороший тон, учить, как отдыхать. Есть разрыв между задачами МООП и тем уровнем, который имеют сотрудники. Страшное дело, если при нашем труде не будем ходить в кинотеатры, не будем читать. Закостенеем. Жандармами станем. Работа в милиции – благородная работа. Это работа с людьми. Здесь недопустимы чванство, грубое отношение к гражданам. Кроме службы, у милиционера должна быть духовная жизнь (друзья, семья).

4. Вопросам бдительности – повседневное внимание.

5. Неудовлетворительна физическая подготовка. Немощь физическая. Разве такие военные люди? А ведь мы – воинская организация.

6. Редакторам газет: общаться с начальниками МООП-УООП, знать оперобстановку, изучать настроение людей, быть в центре событий, которыми живет читатель. Чтобы каждый номер, как будильник, будил мысль. Обращение к постовому милиционеру, к оперативному сотруднику, к следователю. Не поучать, а учить читателя думать.

7. Товарищеские суды – большая сила. Но не действуют. Надо решительно исправить ситуацию. Не административно наказывать, а наказывать после суда товарищей, это как рекомендация суда чести.

8. Контроль в милиции имеет крайне важное значение, ибо сотрудники работают автономно.

9. Детская преступность, проблема молодежи требуют самого пристального внимания.

Спустя некоторое время министр внутренних дел СССР Щелоков, выступая перед начальниками горрайорганов Ленинграда и Ленинградской области, назвал милицейские многотиражки копеечными газетенками и пообещал создать общесоюзную милицейскую газету.

Вскоре газеты закрыли, а с общесоюзной, значит, не выгорело. (Я же, услышав мнение Щелокова о копеечных газетах, вскоре после этого без раздумий принял предложение руководства УООП стать референтом начальника УООП, начал со звания старший лейтенант милиции.)

1970‐Е ГОДЫ

После затянувшейся на многие месяцы болезни начальника УООП меня перевели в управление ГАИ на должность начальника отделения пропаганды правил дорожного движения.

Как-то разговорился с зашедшим в управление ГАИ народным артистом СССР В. Стржельчиком из знаменитого Большого драматического театра. И он поведал:

– Любовь к труду, творчеству? Помню, в театре, в зрительном зале мы, артисты, на шведской стенке физкультурой занимались. А сделал ее столяр дядя Вася. Мы собрались, сбросились, и он сделал. Позанимаемся, разберем – не оставлять же зрителям на стенку любоваться! – и уносим. А теперь? Все есть. Такой спортивный зал отгрохали! Пустует.

Смотрю на нашу молодежь. Не знаю, что будет? Кто будет играть? Старики уходят. А они? Говорить даже не умеют: бум-бум. Их не слышно. Труда, пота нет. Говорят: мало, мол, нам платят, 80 рублей… Да, они по 80 рублей получают. Да, тяжело. Но я, прежде чем свои 5 тысяч получать (говорит, как бы оправдываясь), тоже 80 имел и в массовках участвовал. Ролей не давали. А им все же – сразу после института! – роль дают. Не знаю, что за молодежь? Что будет?

Меркантилизм одолевает. И не только у нас – это повсеместно в мире. Бывал я много раз в Финляндии. Впервые – сразу после войны. В театр пошел. Не понимаю язык, но вижу: играют чертовски здорово. А сейчас? Я их теперь уже знаю. Но игры нет. Эти мэтры только и думают: о своей яхте (чтобы была лучше, чем у приятеля), о вилле – чтобы дворец, а не вилла была.

И у нас то же. На юге мне представляется: «Главный инженер секретного института». Одет – шик! А мне – потом: это же мясник с Арбата. Да, зайдите на Арбат! Там у меня знакомый винодел. Так у него в запонках – бриллианты. По два карата! И в открытую носит, хотя зарплата – сущая ерунда. А на юг едут – каких б….й везут, как одеты! Запад. Фраера все – дельцы эти.

(Вот начало второго капитализма в России! От мясников эстафету приняли руководители ЦК КПСС. Сам Стржельчик одет не броско. Но на одной руке – шикарные часы. Запад! На другой – браслет. И золотой перстень. В деталях – шик! И разбирается в каратах. Вот он, современный советский меркантилизм.)

– Мы, – продолжает Стржельчик, – про них, нынешних дельцов, пьесу поставили. Режиссер – так он что сделал? На сцене – какие-то гопники вонючие. В масляных штанах. Пришли эти фраера. Смотрят. И, знаете, обижаются: где вы таких гопников видели?

А сколько у нас безобразия в работе! Сколько безделья! На Западе пришел я к продюсеру – это по-нашему директор, а мне говорят: на студии юпитер сломался, продюсер его чинит. И точно: стоит с отверткой, в фартуке. И говорит со мной. И работает. А где вы у нас увидите, чтобы директор студии да с отверткой? Сидит в кабинете, и дуб дубом.

Если же гость заграничный придет или еще кто, у нас всю работу бросают: мол, пожалуйста, в кабинет, и лясы часами точат. А на Западе так нельзя – работа на первом месте.

У нас все государственное, социалистическое. Поэтому снимают так:

…Не тот угол комнаты сняли.

– Знаете, давайте другой.

Как будто заранее нельзя было это предусмотреть.

Пятисекундную сцену день снимали. А потом режиссер вспомнил:

– У вас же трубка была?

– Да.

– Стржельчику трубку!

И пошло по цепочке бездельников:

– Стржельчику трубку!

Потом оказалось: нет табака.

– Стржельчику табака! – опять по цепочке бездельников. А им что – зарплата ведь идет.

Стржельчик о пьянстве:

– Тоже безобразие. Тоже не понять отчего…

Знакомый директор завода говорит мне:

– Знаешь, хочу уходить.

– Почему?

– В пятницу пятьдесят процентов рабочих не работают. Пьют.

Я тоже пью. Люблю выпить, но знаю, когда, где и сколько, чтобы наутро, когда работать надо, руки не тряслись.

И еще эта сусальщина. Правду надо говорить! Правду сказать боимся. Русский народ – отличный народ. Столько выдюжил! Ты ему так прямо и скажи: этого пока нет. Он выдюжит. Но не юли, как будто и преступности нет, и прочего. Нет хороших сценариев, пьес.

Он же:

– А помощь эта черножопым? Безобразие.

Нам все равно за Америкой не угнаться. Мы в одной из африканских стран строили-строили институт. Построили. А американцы раз – и чуть ли не на другой день рядом такой небоскреб отмахали…

Профессоров лучших из Москвы везем! Помогаем им науку свою создавать. Американцы же шваль им дают и говорят нам: «Послушайте, вы нам всю политику портите…»

И что в итоге? Мы на черных миллиарды гробим, а они все равно к Америке тянутся.

Мне генерал говорил: «Как обидно было, когда мы уходили из Египта и на наших же глазах американская эскадра входила!»

Как это маленьким мозгом одного индивидуума осмыслить социализм?

Капитализм легче осмыслить: там – материальная выгода, внешняя мишура жизни. А социализм маленькому человечку разве понять?

Мы до сих пор расхлебываемся с привычками, оставшимися нам еще от крепостного права. Да и ближайшие поколения будут расхлебываться.

Нашел 10 рублей. Отдал. Умом понимает: правильно сделал. Ум воспитали (пропагандой, например).

А в душе – жалко отданных денег. Душу труднее воспитать.

Так и выдающиеся наши деятели: умом тоже хороши, а душу с трудом перебарывают. Да и то не всегда.

Долго не был в бане (уже несколько лет пользуюсь дома ванной). По дороге в баню вспомнил, что забыл взять мыло. Подумал: не беда, в бане найду (раньше в мыльне было полным-полно маленьких кусочков). Но теперь не нашел ни кусочка!

Начальник отделения ГАИ Кондратович:

– Не все данные в сводку даем. Чтобы начальство не раздражать.

– Но потом-то все равно в итоговых – все данные!

– Ну, это потом. Это уже не так раздражает.

А ведь это – шкурная забота о себе, а не о начальстве.

Капитан Исаков, партгрупорг:

– Люди теперь нахальные. Каждый о себе в первую очередь думает.

Он же – о памятнике Ленину (снисходительно):

– Дядя Володя.

Или:

– А какие проблемы мы решили? Безработицы нет. Так ее никогда у нас не было.

– Проблему нищеты.

– Разве что.

Сотрудники ГАИ.

Один:

– Советский народ не запугаешь – он воровал и воровать будет.

Другой:

– Русский человек такой: дарить ему будешь, не возьмет. А отвернешься – обязательно украдет. Не нужна ему вещь, а все равно украдет. Потом зайдет за угол дома: или выбросит, или кому-нибудь отдаст.

Какой грузин без винограда?

Какой еврей без «Жигулей»?

Какая Марья от Ивана

Без синяков и фонарей?[117]

– Как жизнь?

– Как колесо. Все время верчусь, и все время надувают.

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН[118]

Аджубей Алексей Иванович (1924–1993) – журналист, главный редактор газет «Комсомольская правда» (1957–1959) и «Известия» (1959–1964). Зять Н. С. Хрущёва с 1949 г.

Акимов Николай Павлович (1901–1968) – театральный режиссер, художник

Акинфиева Нина (1930–1953) – однокурсница Тюева

Александров – одноклассник Тюева, впоследствии аспирант физического факультета ЛГУ

Алешин Валентин Васильевич – двоюродный брат Тюева

Алешин Василий – отец В. В. Алешина

Алешина – мать В. В. Алешина

Алиев – однокурсник Тюева

Андреев Владимир Иванович (1909 – ?) – директор Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина с 1957 г.

Андрианов Василий Михайлович (1902–1978) – первый секретарь Свердловского (1939–1946) и Ленинградского (1949–1953) обкомов ВКП(б), член Президиума ЦК КПСС (1952–1953), заместитель министра государственного контроля СССР (1953–1956)

Ануфриев – начальник цеха Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Анцелович Израиль Маркович (1905–1977) – журналист, редактор многотиражной газеты в Ленинграде

Аракчеев Александр Акимович (1911–1988) – директор завода «Экономайзер» (1947–1954), Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина (1954–1957), Ленинградского металлического завода (1957–1960)

Бабаевский Семен Петрович (1909–2000) – писатель, журналист. Лауреат трех Сталинских премий (1949, 1950, 1951)

Багиров Мир Джафар Аббасович (1895–1956) – первый секретарь ЦК Компартии Азербайджанской ССР (1933–1953), председатель Совета министров Азербайджанской ССР (1953), кандидат в члены Президиума ЦК КПСС (1953)

Балцвиник Михаил Абрамович (1931–1980) – журналист и поэт, диссидент. Сотрудник многотиражной газеты ленинградского завода «Красный треугольник» (1958–1965)

Баскаков Владимир Николаевич (1930–1995) – однокурсник Тюева, учился сначала на переводческом отделении ЛГУ (польском), после 4‐го курса перешел на русское отделение, которое окончил в 1955 г. С 1956 г. – сотрудник ИРЛИ. С 1973 г. – зам. директора института по научной работе. Позднее работал в секторе новой русской литературы, с 1989 г. зав. отделом библиографии и источниковедения

Башкин – секретарь парторганизации отдела, потом организационно-методического отдела УООП

Безыменский Александр Ильич (1898–1973) – поэт, журналист

Белинский Виссарион Григорьевич (1811–1848) – литературный критик

Бессонов Борис Лаврентьевич (1931–2016) – историк русской литературы, сотрудник Пушкинского Дома

Бетховен Людвиг ван (1770–1827) – немецкий композитор

Богданов – литсотрудник многотиражной газеты «Молот» Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина, потом работал на Ленинградском телевидении

Богорадовский Геннадий Иосифович – инженер, сотрудник конструкторского бюро Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина, лауреат Ленинской премии (1965)

Ботвинник Михаил Моисеевич (1911–1995) – советский шахматист, чемпион мира (1948–1957, 1958–1960, 1961–1963). Гроссмейстер СССР (1935), международный гроссмейстер (1950), заслуженный мастер спорта СССР (1945). Доктор технических наук

Брежнев Леонид Ильич (1906–1982) – первый секретарь ЦК КПСС (1964–1966), генеральный секретарь ЦК КПСС (1966–1982)

Бродский – учащийся школы, в которой учился Тюев

Бронштейн Давид Ионович (1924–2006) – шахматист, гроссмейстер (1950). Чемпион СССР (1948, 1949)

Булганин Николай Александрович (1895–1975) – член Президиума (Политбюро) ЦК КПСС (1948–1958). Министр обороны (1953–1955), Председатель Совета Министров СССР (1955–1958)

Бурдин Александр Андреевич – инженер, сотрудник конструкторского бюро Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина, лауреат Ленинской премии (1965)

Бурлаков Иван Ефимович (1914 – ?) – кузнец Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина, Герой Социалистического Труда (1957)

Быстрова – секретарь комсомольской организации колхоза «Явосьма» в Капшинском районе Ленинградской области

Вайс – австриец, приехавший в Советский Союз после 1945 г. и работавший на Невском машиностроительном заводе им. В. И. Ленина

Валентин – см.: Алешин В. В.

Валька – см.: Алешин В. В.

Веденяпин – инженер Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Великанов Г. Ф. – секретарь парткома Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Вербицкий – однокурсник Тюева

Витоль Эдуард Николаевич – учащийся школы, в которой учился Тюев; впоследствии доктор химических наук (1976)

Воронов – учащийся школы, в которой учился Тюев

Вургун Самед (1906–1956) – азербайджанский поэт и драматург

Вышинский Андрей Януарьевич (1883–1954) – Прокурор СССР (1935–1939), министр иностранных дел СССР (1949–1953), постоянный представитель СССР при ООН (1953–1954). Доктор юридических наук (1936), академик АН СССР (1939)

Вяземский Борис Аркадьевич (1899–1985) – доцент кафедры теории и практики партийно-советской печати (1950–1969), и. о. заведующего кафедрой производства и оформления газеты, организации средств массовой информации (1969–1975) филологического факультета ЛГУ

Гагарин Юрий Алексеевич (1934–1968) – летчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза (1961)

Гайдаренко Дмитрий – однокурсник Тюева

Ганибалов Александр – первый секретарь райкома Капшинского района Ленинградской области (районный центр – Шугозеро)

Гарлеман Сергей – знакомый Тюева

Гейне Христиан Иоганн Генрих (1797–1856) – немецкий поэт и публицист

Генералов Николай – знакомый Тюева

Герваш Андрей Александрович (род. 1931) – однокурсник Тюева, комсорг на первом курсе; впоследствии собственный корреспондент газеты «Труд» (1963–1987)

Глинкин Павел Евгеньевич (род. 1924) – однокурсник Тюева; впоследствии преподаватель кафедры славянской филологии ЛГУ, переводчик; в 1970–1980‐х гг. – профессор, декан историко-филологического факультета Калининградского университета

Глухов – сотрудник типографии

Голдобин – сотрудник газеты «Ленинградская милиция»

Гомулка Владислав (1905–1982) – генеральный секретарь ЦК Польской рабочей партии (1943–1948), первый секретарь ЦК Польской объединенной рабочей партии (1956–1970)

Горбунов – подполковник на военной кафедре ЛГУ

Горький Максим (наст. имя и фамилия – Алексей Максимович Пешков; 1868–1936) – писатель

Готвальд Клемент (1896–1953) – генеральный секретарь Коммунистической партии Чехословакии (1929–1945), ее председатель (1945–1953), премьер-министр (1946–1948), президент (1948–1953) Чехословакии

Гранин Даниил Александрович (наст. фамилия Герман; 1919–2017) – писатель

Гранский Михаил – родственник Тюева

Григорьев – знакомый Тюева

Григорьев – мастер 5‐го цеха Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Ден – конструктор на Невском машиностроительном заводе им. В. И. Ленина

Державин Николай Севастьянович (1877–1953) – филолог-славист, историк, этнограф. Профессор (1917), ректор (1922–1925), заведующий кафедрой славянской филологии (с 1925 г.) Петроградского (Ленинградского) университета. Академик АН СССР (1931)

Дудинцев Владимир Дмитриевич (наст. имя и фамилия Владимир Семенович Байков; 1918–1998) – писатель

Дьячков – секретарь партбюро ленинградского Отдела по борьбе с хищениями социалистической собственности

Евгеньев – сотрудник железнодорожного цеха Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Евгеньев-Максимов Владислав Евгеньевич (наст. фамилия Максимов; 1883–1955) – литературовед, профессор ЛГУ с 1934 г. Доктор филологических наук (1937)

Евтушенко – начальник цеха Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Егоров – редактор стенгазеты МТС в Новоладожском районе Ленинградской области

Егорьков Николай Федорович – редактор многотиражной газеты газеты «Молот» Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Ермолин – однокурсник Тюева

Есенин Сергей Александрович (1895–1925) – поэт

Жаров Александр Алексеевич (1904–1984) – поэт

Жданов Андрей Александрович (1896–1948) – член Политбюро ЦК ВКП(б) с 1939 г., где после Великой Отечественной войны отвечал за идеологию и внешнюю политику

Жилин Виктор Степанович (1923–2009) – футболист и тренер. Мастер спорта (1952), заслуженный тренер УССР (1963)

Жуков Георгий Константинович (1896–1974) – маршал Советского Союза (1943), четырежды Герой Советского Союза, министр обороны СССР (1955–1957)

Зазерский – заведующий отделом пропаганды Ленинградского областного комитета КПСС

Зайцев – мастер цеха № 2 Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Зайцев Вячеслав Кондратьевич (1917–1992) – литературовед, кандидат филологических наук (1954), переводчик. Преподавал в ЛГУ, позднее работал в Институте литературы АН БССР

Зайцева Валентина – однокурсница Тюева

Замятин Петр Павлович (1931–2011) – журналист. С 1960 г. работал в газете «Красноярский рабочий» (корреспондент, зав. отделом строительства, заместитель редактора и в 1974–1989 гг. главный редактор). Заслуженный работник культуры Российской Федерации

Зуев – редактор районной газеты Капшинского района Ленинградской области

Иванов – заместитель заведующего отделом административных органов Ленинградского областного комитета КПСС

Иванов Михаил – депутат райсовета в Ленинграде

Иванова – главврач поликлиники Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Игошин Сергей Иванович (1923–1989) – студент отделения журналистики филологического факультета ЛГУ, после окончания учебы (1952) работал в секторе печати Ленинградского горкома КПСС, после 1957 г. – главный редактор Ленинградской студии кинохроники, с 1960‐х гг. – преподаватель филологического факультета ЛГУ

Изотов – работник типографии

Исаков – капитан милиции в Ленинграде

Калинин Виталий – однокурсник Тюева

Кантор Вольф Израилевич – инженер, сотрудник Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина, во второй половине 1960‐х гг. – заместитель директора завода по экономике

Карионов – однокурсник Тюева

Карлов – первый заместитель начальника Управления охраны общественного порядка Ленинграда

Карпинский Лен Вячеславович (1929–1995) – журналист, публицист

Карповы

Клодт Петр Карлович (1805–1867), барон – скульптор, академик Академии художеств

Кмец А. – начальник отдела труда и зарплаты Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Козлов – шахматист, знакомый Тюева

Козлов Фрол Романович (1908–1965) – первый секретарь Ленинградского горкома ВКП(б) (1950–1953), первый секретарь Ленинградского обкома КПСС (1953–1957). Член Президиума ЦК КПСС (1957–1964), первый заместитель Председателя Совета Министров СССР (1958–1960)

Кокушкин Владимир Иванович (1920–1991) – секретарь Ленинградского обкома КПСС, впоследствии начальник Управления внутренних дел исполкомов Ленинградских областного и городского Советов депутатов трудящихся (1972–1982)

Кондратович – начальник отделения ГАИ в Ленинграде

Копержинский Константин Александрович (1894–1953) – литературовед, фольклорист, этнограф. Профессор кафедры славянской филологии ЛГУ (1945–1953)

Коптяева Антонина Дмитриевна (1909–1991) – писательница, лауреат Сталинской премии (1950)

Кореньков – сотрудник завкома Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Коробович Юрий – однокурсник Тюева

Косыгин Алексей Николаевич (1904–1980) – председатель Совета народных комиссаров РСФСР (1943–1946), председатель Совета Министров СССР, член Президиума, Политбюро КПСС (1946–1980)

Кочугуров Юрий – сотрудник многотиражной газеты «Молот» Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Кошкин Вадим – однокурсник Тюева, секретарь комсомольской организации курса

Круглов – работник Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Крюков Александр – литсотрудник многотиражной газеты «Молот» Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Кузин Владилен Иванович (род. 1930) – однокурсник Тюева. Впоследствии заместитель заведующего отделом пропаганды Ленинградского обкома КПСС (1964–1971), директор Ленинградской студии кинохроники (1971–1996)

Кузнецов Юрий – оперуполномоченный, потом инструктор газетного сектора Ленинградского областного комитета КПСС

Лаптев Юрий Григорьевич (1903–1984) – прозаик, драматург, журналист

Лебедев – сотрудник Ленинградского управления охраны общественного порядка

Левитан Юрий Борисович (1914–1983) – диктор Всесоюзного радио (с 1931 г.)

Лежепеков – конструктор, сотрудник Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Ленин Владимир Ильич (наст. фамилия Ульянов; 1870–1924) – революционер, публицист; член Политбюро ЦК РСДРП(б) (1917), Политбюро ЦК РКП(б) (1919–1924). Председатель Совета народных комиссаров РСФСР (1917–1924)

Лешка – см.: Пасечников Л.

Лосев – фотокорреспондент «Советской России»

Лукьянова Нонна – технический секретарь комитета комсомола Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Лыков Николай Иванович (род. 1936) – модельщик по дереву на Невском машиностроительном заводе им. В. И. Ленина (с 1953 г.), инструктор, заведующий организационным отделом, секретарь Невского райкома ВЛКСМ Ленинграда (1959–1961), инструктор Ленинградского обкома ВЛКСМ (1959–1962), инструктор Невского райкома КПСС (1959–1965). Позднее директор Ленинградской государственной фабрики технических бумаг Минбумпрома СССР, инструктор отдела плановых и финансовых органов ЦК КПСС (1972–1978), начальник Главного управления «Союзглавтара» при Госснабе СССР (1978–1986), заместитель председателя Государственного комитета СССР по телевидению и радиовещанию (с 1986), руководитель группы финансово-хозяйственного управления Верховного Совета Российской Федерации (с 1992)

Лыткин – сотрудник оргметотдела Ленинградского УООП

Макаров Иван – одноклассник Тюева

Макогоненко Георгий Пантелеймонович (1912–1986) – литературовед, критик. Преподавал на филологическом факультете ЛГУ (1946–1983), доктор филологических наук (1955), профессор на кафедре русской литературы (с 1957), заведующий кафедрой (1965–1982)

Максимов Алексей Александрович (1924 – ?) – однокурсник Тюева, с 1957 г. сотрудник «Ленинградской правды», с 1957 г. – ответственный секретарь газеты. С 1958 г. преподавал также на отделении журналистики филфака ЛГУ, доцент (1964), заслуженный работник культуры Российской Федерации

Маленков Георгий Максимилианович (1901–1988) – член Политбюро (Президиума) ЦК (1946–1957)

Малышев – рабочий, впоследствии инженер Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Марченко – шахматист, знакомый Тюева

Масютин М. – секретарь парткома Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Матросов Александр Матвеевич (1924–1943) – красноармеец, закрывший во время атаки своей грудью амбразуру немецкого дзота, Герой Советского Союза

Мейерхольд Всеволод Эмильевич (1874–1940) – театральный режиссер и актер

Мельников – однокурсник Тюева

Микоян Анастас Иванович (1895–1978) – член Политбюро ЦК КПСС (1935–1966), Председатель Президиума Верховного Совета СССР (1964–1965), первый заместитель главы правительства СССР (1955–1964)

Михайлова Нина – однокурсница Тюева

Молотов Вячеслав Михайлович (наст. фамилия Скрябин; 1890–1986) – Председатель Совета народных комиссаров СССР (1930–1941), народный комиссар, министр иностранных дел СССР (1939–1949, 1953–1956)

Мурзин Александр – сотрудник сельхозотдела газеты «Красное знамя» (Сыктывкар), впоследствии специальный корреспондент «Правды»

Набутов Кирилл Викторович (род. 1957) – спортивный комментатор, телеведущий

Надсон – начальник организационно-методического отдела УООП

Насер Гамаль Абдель Хусейн (1918–1970) – президент Египта (1956–1970)

Нелепец – учащийся школы, в которой учился Тюев

Нина – см.: Акинфиева Н.

Нинов Александр Алексеевич (1931–1998) – однокурсник Тюева, впоследствии критик, литературовед. Доктор филологических наук (1973), заведующий редакцией «Библиотеки поэта» (1963–1968), научный сотрудник в Ленинградском институте театра, музыки и кинематографии (1970–1991), главный редактор журнала «Всемирное слово» (1991–1998)

Новиков Михаил – одноклассник Тюева

Новотный Антонин (1904–1975) – первый секретарь Чешской коммунистической партии (1953–1968), президент Чехословакии (1957–1968)

Онассис Аристотель Сократ (1906–1975) – греческий миллиардер

Осипов – помощник заместителя заведующего отделом пропаганды Ленинградского областного комитета КПСС

Осипов Александр Александрович (1911–1967) – протоиерей, магистр богословия, профессор Ленинградской духовной академии (1946–1959), в 1959 г. отрекшийся от церкви и религии и ставший пропагандистом атеизма, кандидат философских наук (1966), автор многочисленных книг и статей атеистического содержания

Павленко Петр Андреевич (1899–1951) – писатель и журналист. Лауреат четырех Сталинских премий

Павлов – секретарь ЦК ВЛКСМ

Пасечников Леонид – однокурсник Тюева

Паустовский Константин Георгиевич (1892–1968) – писатель

Певзнер – журналист

Песочникова Лидия – однокурсница Тюева

Петров – полковник, преподаватель военной кафедры ЛГУ

Петрова Лора – однокурсница Тюева

Петрова Рона – однокурсница Тюева

Петровский – комсорг цеха № 41 Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Петька – см.: Замятин П. П.

Пик Фридрих Вильгельм Рейнхольд (1876–1960) – Председатель Коммунистической партии Германии с 1934 г., сопредседатель Социалистической единой партии Германии с 1946 г., президент ГДР (1949–1960)

Плавскин Захарий Исаакович (1918–2006) – литературовед (испанист), доктор филологических наук (1978). С 1949 г. преподавал историю зарубежной литературы в ЛГУ, профессор (1991)

Помпеев Юрий Александрович (род. 1938) – писатель

Попков Петр Сергеевич (1903–1950) – председатель Ленгорисполкома (1939–1946), первый секретарь Ленинградских обкома и горкома ВКП(б) (1946–1949)

Попов – начальник цеха № 2 Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Пронина В. Г. – зав. сектором печати Ленинградского обкома партии

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837) – поэт

Раскольников Федор Федорович (наст. фамилия Ильин; 1892–1939) – революционер; командующий Волжской военной флотилией (1918), член Реввоенсовета Республики, командующий Волжско-Каспийской военной флотилией (1919), Балтийским флотом (1920–1921); с 1921 г. – на дипломатической работе. В 1938 г. отказался от возвращения в СССР, в 1939 г. Верховный Суд СССР объявил его вне закона

Рейзен Марк Осипович (1895–1992) – оперный и камерный певец

Ремезов – главный инженер Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Речкалов Иван Васильевич (1907–1981) – начальник Управления МГБ по Новгородской области (1944–1951), министр государственной безопасности Якутской АССР (1951–1953), заместитель министра внутренних дел Северо-Осетинской АССР (1953–1954), заместитель начальника Управления КГБ по Белгородской области (1954–1955)

Речкалов Рудольф Иванович – однокурсник Тюева, впоследствии директор средних школ в г. Новгороде и Новгородской области, заслуженный учитель школы Российской Федерации

Речкалова Евгения – однокурсница Тюева, жена Р. И. Речкалова

Робертович – начальник управления капитального строительства Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Робсон Поль Лерой Бестилл (1898–1976) – американский певец (бас) и актер, афроамериканец

Ровнер Дмитрий Осипович (1908–1986) – шахматист, мастер спорта СССР (1938); чемпион Ленинграда 1937 г.

Рождественский Роберт Иванович (1932–1994) – поэт

Рожков – заместитель председателя завкома Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Романов Юрий – однокурсник Тюева

Рудык В. – агитатор в Ленинграде

Рыжик – см.: Коробович Ю.

Саввун – начальник административно-хозяйственного отдела Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович (наст. фамилия Салтыков; 1826–1889) – писатель, журналист

Самойлов Анатолий – начальник кузнечного цеха Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Санина Александра Васильевна (1903–1981) – доцент кафедры политэкономии МГУ

Саранцев Юрий – однокурсник Тюева, комсорг курса

Семичев В. Г. – главный конструктор Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Сергеев – редактор многотиражной газеты ленинградского завода «Красный треугольник»

Серегин – однокурсник Тюева

Симонов Константин Михайлович (1915–1979) – писатель, журналист, общественный деятель. Герой Социалистического Труда (1974), лауреат Ленинской (1974) и шести Сталинских премий. Главный редактор «Нового мира» (1946–1950, 1954–1958), «Литературной газеты» (1950–1953)

Синявский Вадим Святославович (1906–1972) – радиокомментатор и спортивный журналист

Славка – см.: Смыслов В.

Сланский Рудольф (наст. фамилия Зальцман; 1901–1952) – генеральный секретарь Коммунистической партии Чехословакии с 1929 г.

Сметанин – одноклассник Тюева

Смирнов Сергей Сергеевич (1915–1976) – писатель, радио- и телеведущий

Смирнов Ю. П. – заведующий отделом агитации и пропаганды Ленинградского обкома КПСС

Смыслов Вячеслав – сотрудник многотиражной газеты ленинградского завода «Красный треугольник»

Соколов Александр Иванович (1913–1972) – начальник Управления охраны общественного порядка Ленинграда (1962–1972), комиссар милиции 2‐го ранга

Соколов Алька – знакомый Тюева

Солженицын Александр Исаевич (1918–2008) – писатель, общественный деятель

Солодов – секретарь парткома Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Сорокина Татьяна (в браке Терещатова) – бабушка Тюева

Сорокины – семья невских рыбаков

Сосковец – однокурсник Тюева

Спиридонов Иван Васильевич (1905–1991) – первый секретарь Ленинградского горкома КПСС (1956–1957), первый секретарь Ленинградского обкома КПСС (1957–1962), председатель Совета Союза Верховного Совета СССР (1962–1970)

Сталин Иосиф Виссарионович (наст. фамилия Джугашвили; 1878–1953) – генеральный секретарь ЦК РКП(б) (ВКП(б), КПСС) с 1922 г. до смерти

Стендаль (наст. имя и фамилия Мари-Анри Бейль; 1783–1842) – французский писатель

Степаков Владимир Ильич (1912–1987) – главный редактор газеты «Известия» (1964–1965), заведующий отделом пропаганды ЦК КПСС (1965–1970)

Степанов (Степаков?) – сотрудник аппарата ЦК КПСС

Стрелкова Тамара – однокурсница Тюева

Стрельцов Эдуард Анатольевич (1937–1990) – футболист

Стрепухов Михаил Федорович (1908–2003) – заместитель заведующего республиканских, краевых и областных газет Управления пропаганды ЦК КПСС (с 1947 г.), главный редактор газеты «Труд» (1950–1954), организатор, первый главный редактор газеты «Советская Россия» (с 1956 г.)

Стржельчик Владислав Игнатьевич (1921–1995) – актер театра и кино

Суворов Александр Васильевич (1730–1800) – полководец

Судзиловский – председатель колхоза «Разгар» в Капшинском районе Ленинградской области

Суриков – председатель цехкома в одном из цехов Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Суханов – студент отделения журналистики филологического факультета ЛГУ

Талицкий – однокурсник Тюева

Татищев – однокурсник Тюева

Твардовский Александр Трифонович (1910–1971) – поэт, журналист; главный редактор журнала «Новый мир» (1950–1954, 1958–1970)

Терещатов Борис – дядя Тюева

Терещатов Федор Васильевич – дед Тюева

Терещатовы – петербургская семья

Тикунов Вадим Степанович (1921–1980) – министр внутренних дел РСФСР (1961–1962), министр охраны общественного порядка РСФСР (1962–1966), впоследствии на дипломатической работе

Тито Иосип Броз (1892–1980) – глава Коммунистической партии Югославии с 1937 г., премьер-министр и министр иностранных дел с 1945 г., президент с 1953 г.

Тихонов – однокурсник Тюева

Ткаченко – однокурсник Тюева

Толстиков Василий Сергеевич (1917–2003) – первый секретарь Ленинградского обкома КПСС (1962–1970), впоследствии дипломат

Толстой Лев Николаевич (1828–1910) – писатель

Тольятти Пальмиро Микеле Никола (1893–1964) – генеральный секретарь Итальянской коммунистической партии (1926–1964)

Топеха – учащийся школы, где учился Тюев

Трофимов Василий Дмитриевич (1919–1999) – футболист и хоккеист, игрок сборных команд СССР по футболу и по хоккею с мячом. Чемпион СССР по футболу (1945, 1949) в составе команды «Динамо» (Москва). Заслуженный мастер спорта СССР (1945)

Троцкий Лев Давидович (наст. фамилия Бронштейн; 1879–1940) – революционер, нарком военных дел (1918–1925)

Трумэн Гарри Эс (1884–1972) – президент США (1945–1953)

Тюев Александр – дед Тюева

Тюев Вячеслав – родственник Тюева

Тюев Григорий Александрович – младший брат отца Тюева

Тюев Иван Александрович (1903–1954) – отец Тюева

Тюев Сергей Григорьевич – двоюродный брат Тюева

Тюева Клавдия Федоровна – мать Тюева

Тюева Татьяна – родственница Тюева

Ухтомский Алексей Владимирович (1875–1905) – эсер, машинист, один из руководителей боевой дружины Московско-Казанской железной дороги

Фарж Ив (1899–1953) – французский публицист, писатель, политический деятель, один из руководителей французского Движения сторонников мира. Лауреат Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами» (1952)

Фаст Говард Мелвин (1914–2003) – американский писатель. Член Коммунистической партии США с 1944 г., лауреат Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами» (1953). В 1956 г. после введения советских войск в Венгрию вышел из компартии, после чего в СССР его назвали ренегатом, а книги его были изъяты из библиотек

Федоров – учетчик МТС в Новоладожском районе Ленинградской области

Федотов Аркадий – одноклассник Тюева

Фейертаг Владимир Борисович (род. 1931) – музыкант и музыковед, автор книги и статей о джазе. Руководитель эстрадных и джазовых коллективов (с 1954), преподаватель истории стилей джазовой и популярной музыки в Ленинградском музыкальном училище (с 1976), художественный руководитель ленинградского джазового фестиваля «Осенние ритмы» (1978–1992). Член Союза композиторов с 1989 г., заслуженный деятель искусств России (1991)

Фомин – начальник участка Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Фурцева Екатерина Алексеевна (1910–1974) – министр культуры СССР (1960–1974)

Хесин Давид Абрамович (1910–1991) – редактор заводской газеты «Звезда»

Хитрово Ксения Сергеевна (1907–1967) – преподаватель сербохорватского языка кафедры славянского языкознания и перевода на славянские языки ЛГУ (1950–1954)

Холин – главный инженер Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Холл Гэс (наст. имя и фамилия Арво Густав Халберг; 1910–2000) – генеральный секретарь Коммунистической партии США (1959–1988), Национальный председатель Компартии США (1988–2000)

Хрущёв Никита Сергеевич (1894–1971) – Первый секретарь ЦК КПСС (1953–1964), Председатель Совета Министров СССР (1958–1964)

Цауне – однокурсница Тюева

Циунчик – редактор многотиражной газеты «Молот» Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина в 1930‐х гг.

Чапаев Василий Иванович (1887–1919) – командир 25‐й дивизии Красной армии

Черкасов Николай Константинович (1903–1966) – актер театра и кино. Народный артист СССР (1947), лауреат Ленинской (1964) и пяти Сталинских премий

Чертков Борис Абрамович (1915–1978) – специальный корреспондент «Ленинградской правды», писатель

Чингисхан (ок. 1155 или 1162 – 1227) – основатель и великий хан Монгольской империи

Шаляпин Федор Иванович (1873–1938) – оперный певец

Шапошников Сергей Николаевич (1911–1973) – оперный певец (баритон), ведущий солист Ленинградского Малого театра оперы и балета (с 1935 г.). Народный артист РСФСР (1957)

Шарапов В. Н. – заведующий сектором печати Ленинградского горкома партии

Шарковкин – второй секретарь райкома Капшинского района Ленинградской области (районный центр – Шугозеро)

Шахов – однокурсник Тюева

Швецов – сотрудник райкома в Ленинграде

Шелепин Александр Николаевич (1918–1994) – первый секретарь ЦК ВЛКСМ (1952–1958), председатель Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР (1958–1961), член Президиума (Политбюро) ЦК КПСС (1964–1975)

Шепилов Дмитрий Трофимович (1905–1995) – главный редактор газеты «Правда» (1952–1956), министр иностранных дел СССР (1956–1957), кандидат в члены Президиума ЦК КПСС (1956–1957)

Шишков – председатель завкома Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Шумилин Борис Тихонович (1922–2003) – заместитель министра охраны общественного порядка (затем внутренних дел) СССР (1967–1983)

Шумилов Василий Тимофеевич (1924–1996) – начальник Управления КГБ по Ленинградской области (1959–1969), генерал-майор; впоследствии – генерал-лейтенант

Шурупов Василий Семенович – главный технолог Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Щёлоков Николай Анисимович (1910–1984) – министр охраны общественного порядка СССР (1966–1968), министр внутренних дел (1968–1982)

Якир Иона Эммануилович (1896–1937) – военачальник, командарм 1‐го ранга (1935). Член ЦК ВКП(б) с 1934 г. Репрессирован в 1937 г., реабилитирован в 1957 г.

Ярков – инженер ЦЗЛ Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина

Примечания

1

В Ремесленном училище цесаревича Николая, основанном в 1875 г. и располагавшемся на Первой роте Измайловского полка (ныне Первая Красноармейская ул.), приобретали профессию мастера-слесаря дети из бедных семей.

2

Так неофициально называют Российскую национальную библиотеку, которая с 1917 г. именовалась Российской публичной библиотекой, с 1925 г. – Государственной Публичной библиотекой в Ленинграде, с 1932 г. по 1992 г. – Государственной Публичной библиотекой им. М. Е. Салтыкова-Щедрина.

3

См.: Ершин А. Машиностроители: (Очерки о машинах и людях). Л., 1933.

4

Аббревиатура от: Дом ленинградской торговли.

5

Имеется в виду Военно-воздушная академия РККА им. профессора Н. Е. Жуковского, ныне Военно-воздушная инженерная академия им. Н. Е. Жуковского.

6

См.: Ян В. Г. Чингиз-хан: Повесть из жизни старой Азии (XIII век). М., 1939.

7

См.: Волков А. М. Волшебник Изумрудного города. М.; Л., 1939.

8

Роман Жюля Верна.

9

Имеется в виду роман армянского писателя Александра Минасовича Ширванзаде (наст. фамилия Мовсисян; 1858–1935) «Хаос» (1898), который был несколько раз переиздан в 1930‐х гг.

10

Не я один – многие тогда переходили Неву зимой не по Дворцовому мосту, а по льду реки: от широкой гранитной лестницы со львами до скромного рабочего спуска у здания университета. Через мост на другую сторону реки тогда можно было доехать на автобусе или трамвае, но, видно, люди экономили деньги, а ехать «зайцем» даже одну остановку совесть не позволяла. (Примечание 1989 г.)

11

Романов студент был великовозрастный, в университет попал после службы в армии. (Примечание 1989 г.)

12

Недовольство Сталина проявляемой главой Коммунистической партии Югославии Иосипом Броз Тито самостоятельностью в сфере международной политики привело к ухудшению отношений между СССР и Югославией в конце 1947 – начале 1948 г. и разрыву их в сентябре 1949 г. Советская пропаганда обвиняла югославских лидеров в измене коммунистическому движению, буржуазном национализме и даже в том, что они являются агентами разведок капиталистических стран.

13

Имеется в виду Корейская война (1950–1953) между Корейской Народно-Демократической Республикой, поддерживаемой Китайской Народной Республикой (военные подразделения) и СССР (снабжение армии и финансовая поддержка), и Республикой Корея, на стороне которой воевали воинские части США, Австралии и Великобритании.

14

Во время революции 1905–1906 гг. один из руководителей боевой дружины Московско-Казанской железной дороги машинист А. В. Ухтомский был арестован и расстрелян без суда.

15

Не помню, в эту ли заемную кампанию или в предыдущую, где-то в 1949–1950 гг., произошел со мной такой случай. В перерыве между общими лекциями (общие лекции читались для всего курса филологов в актовом зале факультета) было объявлено о начале подписки на очередной государственной заем. Любитель всякого рода шуточек, я тотчас же со смешком в голосе произнес: «С миру по нитке – Сталину рубаха!», произнес громко. Наверное, потому, что хотел прихвастнуть: смотрите, мол, какой я остроумный. Сидевшие поблизости студенты, конечно, оглянулись на этот возглас. Среди них был и Рудольф Речкалов. Его взгляд как-то неприятно меня удивил. Он показался мне чуть ли не диким. Глаза – будто навыкате. Это впечатление еще более усиливали стекла Рудькиных очков. Да, я удивился тому взгляду. Тогда еще никто не знал, что у Речкалова отец – генерал, начальник КГБ одной из кавказских республик. А если б Речкалов мог тогда знать, что на 6‐м курсе его жена Евгения уйдет жить ко мне в коммуналку на улице Ткачей, удержался бы он, чтобы не «настучать» на меня папаше или его ленинградским коллегам? Лишь много позже мне пришло на ум, как легко можно было «загреметь под фанфары» всего лишь из‐за наивного простодушия, безотчетного пристрастия к красному словцу, за которым нет ни грана серьезной мысли.

Кстати, мой отец за свою жизнь накопил претолстенную пачку облигаций займов, среди которых мои дешевенькие студенческие были каплей в море. Моя мать – и после смерти отца – упорно их хранила. Оказалось, не зря. Впоследствии государство их выкупило – рубль в рубль.

Ну и в заключение – такая любопытная деталь. У меня по сей день хранится расчетный лист отца с места его работы в ЦКБ № 52 за июнь 1941 года, так в нем типографским шрифтом в разделе «Удержано» рядом со словами «Подоходный налог» пропечатано: «Заем». А вот в таком же листе за декабрь 1942 года слово (строчка) «Заем» уже отсутствует. (Примечание 1989 г.)

16

И. В. Речкалов был полковником (с 1944 г.), а не генералом.

17

М. Жаров – знаменитейший советский артист. Большинство в толпе, среди которой я находился, наверняка его узнали, но никто к нему не обратился, никто не обернулся ему вслед. (Примечание 1989 г.)

18

Имеется в виду Сергей Гарлеман.

19

Имеется в виду ленинградская футбольная команда «Динамо», созданная в 1922 г. и выступавшая в чемпионате СССР (занимала пятое место в 1940, 1945, 1946, 1952 гг.).

20

Фильм «Антоша Рыбкин» вышел на экраны в 1942 г. (реж. К. К. Юдин).

21

То есть факультетские.

22

Цитируется стихотворение А. С. Пушкина «Вновь я посетил…» (1835).

23

«Глотничать» – популярное в молодежной среде 1950‐х гг. слово, означающее «шутить, забавляться, озорничать».

24

Аббревиатура от: малозаметная проволочная сеть.

25

В будущем – ответственный секретарь газеты «Ленинградская правда» (Примечание 1989 г.)

26

В будущем – директор Ленинградской студии кинохроники, куда попал из кресла заместителя заведующего идеологическим отделом Ленинградского обкома КПСС. (Примечание 1989 г.)

27

Видимо, речь шла о переведенных К. Симоновым стихотворениях турецкого поэта Назыма Хикмета.

28

Имеются в виду будущие романы «Товарищи по оружию» (1952), «Живые и мертвые» (1959), «Солдатами не рождаются» (1963–1964), «Последнее лето» (1971).

29

Фенамин – медицинское средство от переутомления. (Примечание 1989 г.)

30

Речь идет о генеральном секретаре Коммунистической партии Чехословакии Рудольфе Сланском. Он был арестован в ноябре 1951 г. и после шумного судебного процесса через год приговорен к смертной казни.

31

В будущем случилось так, что 7 лет отработал в многотиражной газете Невского машиностроительного завода им. Ленина. (Примечание 1989 г.)

32

Имеется в виду Государственная Публичная библиотека им. М. Е. Салтыкова-Щедрина, с 1992 г. – Российская национальная библиотека.

33

То есть женщина, похожая на персонаж «Мертвых душ» Н. В. Гоголя.

34

Тоже в переводческой группе (болгарской), впоследствии – научный сотрудник Пушкинского Дома. (Примечание 1989 г.)

35

Года через 2–3, став аспирантом физического факультета ЛГУ, покончил жизнь самоубийством; по слухам – из‐за неразделенной любви. (Примечание 1989 г.)

36

То есть как у героя романа И. С. Тургенева «Рудин» (1856).

37

Упомянут пресыщенный и разочарованный герой поэмы Д. Г. Байрона «Паломничество Чайльд-Гарольда» (1812–1818).

38

За роман «Иван Иванович» (1949) о враче-нейрохирурге А. Коптяева в 1950 г. получила Сталинскую премию третьей степени.

39

В фильме «Колония под землей» (1951; реж. К. Макк, М. Семеш) речь идет о деятельности американских саботажников и диверсантов в венгерской шахте.

40

В 1952 г. Сталинскую премию второй степени получили француз Андре Стиль (за роман «Первый удар») и китайцы Дин Лин (за роман «Солнце над рекой Сангань») и Хэ Цзин-чжи и Дин Ни (за пьесу «Седая девушка»); премию третьей степени – венгры Тамаш Ацел (за роман «Под сенью свободы») и Шандор Надь (за рассказ «Примирение»), а также китаец Чжоу Ли-бо (за роман «Ураган»).

41

Аббревиатура от: Государственный оптико-механический завод им. ОГПУ.

42

Документальный фильм «Мы за мир» о Всемирном фестивале молодежи и студентов в Берлине был снят совместно студиями «Мосфильм» и «ДЕФА» (1951; реж. Й. Ивенс, И. Пырьев).

43

Имеется в виду фильм «Тарзан: человек-обезьяна» («Tarzan the Ape Man», 1932; реж. У. С. Ван-Дайк, в главной роли Дж. Вайсмюллер), вышедший в прокат в СССР в 1952 г. Фильм принадлежал к категории т. н. трофейных фильмов.

44

Кличка обезьяны, героини фильма.

45

Преподаватель сербского языка, участвовал в войне с Японией. (Примечание 1989 г.)

46

В ноябре 1951 г. А. Я. Вышинский выступал в Париже на сессии Генеральной Ассамблеи ООН. В том же месяце были арестованы Сланский (см. примеч. 23) и ряд других высокопоставленных лиц (министров и заместителей министров), которые в дальнейшем были репрессированы вместе с ним.

47

Сейчас там роскошная гостиница, видимо, преимущественно для иностранцев. (Примечание 1989 г.)

48

Между прочим, К. Хитрово – потомок известного дворянского рода, приехавшая из Югославии в СССР после войны – на родину предков. (Примечание 1989 г.)

49

Упомянуты: «Смена» (Петроград/Ленинград/Санкт-Петербург; 1919–2015) – орган Ленинградского обкома и горкома комсомола, с 1990 г. – независимая молодежная газета; «Ленинградская правда» (1924–1991; в 1918–1923 гг. выходила под названием «Петроградская правда») – вначале орган Центрального и Петроградского комитетов РКП(б), позднее городского и областного комитетов партии и городского и областного Советов народных депутатов; «Литературная газета» (Москва; выходит с 1929 г.) – орган Правления Союза советских писателей СССР (1934–1989), позднее – независимое издание.

50

Жаргонное наименование молодой девушки, подростка.

51

Правильно: Дом Союзов.

52

Имеется в виду обвинение группы врачей-евреев в заговоре и убийстве ряда руководителей СССР. В «Правде» 13 января 1953 г. была опубликована анонимная статья «Подлые шпионы и убийцы под маской профессоров-врачей», в которой говорилось, что они «были завербованы филиалом американской разведки – международной еврейской буржуазно-националистической организацией “Джойнт”, имеющей сионистский характер». До суда дело не дошло, т. к. Сталин умер и 3 апреля все арестованные были освобождены и реабилитированы.

53

Газета «За социалистическую Югославию», выходившая с мая 1949 г., являлась органом учрежденной в СССР организации югославских «революционных эмигрантов».

54

Ничего удивительного – прошло всего 9 лет после войны. Да еще какой! (Примечание 1989 г.)

55

Аббревиатура от: машинно-тракторная станция.

56

См.: Лаптев Ю. Г. Заря: повесть. М., 1948. За эту повесть о колхозной жизни Лаптев получил Сталинскую премию третьей степени, и в 1949–1953 гг. она ежегодно переиздавалась.

57

Имеется в виду Сясьский целлюлозно-бумажный комбинат, строительство которого было начато в 1925 г. Цеха сдавались поэтапно, строительство было завершено в 1994 г.

58

Впоследствии специального корреспондента центральной «Правды». Любопытно, что человек с таким умонастроением, как Мурзин, не только был в числе лучших корреспондентов печатного органа ЦК КПСС, но и многократно встречался с генеральным секретарем ЦК КПСС Л. Брежневым, когда писал за него книгу воспоминаний [cм.: Брежнев Л. И. Целина // Новый мир. 1978. № 11. С. 3–55.] в той ее части, где говорится о сельском хозяйстве СССР. Кстати, о Мурзине как об одном из авторов воспоминаний генсека много позднее было рассказано в той же «Правде». (Примечание 1989 г.)

59

Возможно, имеется в виду созданная А. Г. Гидони осенью 1956 г. на филологическом факультете ЛГУ подпольная организация «Социал-прогрессивный союз», которая занималась печатанием и распространением листовок и подготовкой к вооруженным акциям. В декабре он был арестован, а организация – разгромлена.

60

«Война и мир» («War and Peace», 1955; реж. Кинг Видор) – экранизация романа Л. Толстого.

61

«Рассыльный из отеля» («Hotelboy Ed Martin», 1956; реж. К.-Х. Бибер, Э. Калер) – политический детектив из американской жизни, снятый в ГДР.

62

«Бродяга» («Awaara», 1951; реж. Р. Капур) – индийская мелодрама.

63

Аббревиатура от: отдел главного конструктора.

64

Аббревиатура от: административно-хозяйственный отдел.

65

В 1956 г. в Рязани был создан Театр им. Сергея Есенина.

66

Роман В. Дудинцева «Не хлебом единым» о советской бюрократии был опубликован в «Новом мире» (1956. № 8–10), получил широкую известность и вызвал резкие критические нападки сервильной части советской критики.

67

В июле 1956 г. Египет национализировал Суэцкий канал, что было с неудовольствием воспринято Великобританией, Францией и США. В октябре 1956 г. сначала Израиль, а потом Франция и Великобритания напали на Египет. С резкой критикой подобных действий выступили СССР, США и ООН. В результате Франция и Великобритания вывели свои войска из Египта в декабре 1956 г., а в марте 1957 г. их примеру последовал Израиль.

68

Речь идет о закрытом письме ЦК «Об усилении политической работы партийных организаций в массах и пресечении вылазок антисоветских, враждебных элементов» от 19 декабря 1956 г.

69

Имеется в виду выступление К. Г. Паустовского на обсуждении романа В. Д. Дудинцева в Центральном доме литераторов 22 октября 1956 г.

70

Денежная реформа была все же проведена – в 1961 г.

71

«Жэньми́нь жибáо» («Народная ежедневная газета» (кит.)) – газета, орган Центрального комитета Коммунистической партии Китая (выходит с 1948 г.).

72

То есть на совещании, проходящем раз в десять дней.

73

Аббревиатура от: управление капитального строительства.

74

Аббревиатура от: центральная заводская лаборатория.

75

См.: Шамота Н. Человек в коллективе // Коммунист. 1957. № 5 (апрель). С. 80–87.

76

Имеется в виду Государственный союзный Ленинградский экскаваторный завод Министерства строительного и дорожного машиностроения СССР, созданный в 1937 г. и просуществовавший до 1984 г.

77

Пленум ЦК КПСС, посвященный улучшению партийно-политической работы в Советской армии и Военно-морском флоте (прошел 29 октября 1957 г.), постановил, что Г. К. Жуков «нарушал ленинские, партийные принципы руководства Вооруженными Силами, проводил линию на свертывание работы партийных организаций, политорганов и Военных советов, на ликвидацию руководства и контроля над армией и Военно-Морским Флотом со стороны партии, ее ЦК и правительства…». Он был исключен из Президиума ЦК и ЦК КПСС, освобожден от должности министра обороны СССР и отправлен в отставку.

78

Первый секретарь Ленинградских обкома и горкома ВКП(б) П. С. Попков был арестован в 1949 г. и в следующем году расстрелян.

79

«Рядом с нами» – советский фильм (1957; реж. А. Бергункер) о псевдопередовике, которого создает администрация.

80

В рассказе Д. Гранина «Собственное мнение» (Новый мир. 1956. № 8) выразительно продемонстрировано господствующее в стране двуличие, когда говорят одно, а думают другое.

81

По-видимому, речь идет о следующей публикации: Хрущев Н. За тесную связь литературы и искусства с жизнью народа // Новый мир. 1957. № 9.

82

В скором времени Холин разбился в самолете, летевшем из Китая. На заводе хоронили – символически – его пустой гроб. А двухвальную газовую турбину впоследствии все же освоили, получили за нее медали ВДНХ, и я в том числе (как редактор газеты, с самого начала выступавшей в поддержку этой турбины). (Примечание 1989 г.)

83

В 1951 г. экономисты В. К. Венжер и его жена А. В. Санина написали шесть писем Сталину, в которых предложили продать колхозам технику МТС. Сталин в своей книге «Экономические проблемы социализма в СССР» (М., 1952) резко раскритиковал это предложение.

84

События, описанные в заметке (автор В. Кантор), произошли в 1958 году. А в конце этого десятилетия или в начале следующего произошла крупнейшая в СССР авария. Сооруженный на территории среднеазиатских республик газопровод вышел из строя: «полетели» (сломались) компрессоры для перекачки газа, изготовленные Невским заводом и установленные на компрессорных станциях. (Примечание 1989 г.)

85

Слухи не имели под собой основания: Г. К. Жуков умер в 1974 г., Г. М. Маленков – в 1988 г.

86

Аббревиатура от: центральное конструкторское бюро.

87

Имеется в виду доклад Н. С. Хрущева 27 января 1959 г. на XXI съезде КПСС. Он сказал, в частности, что «нет благороднее и выше задачи, чем задача, стоящая перед нашим искусством, – запечатлеть героический подвиг народа – строителя коммунизма» (Материалы внеочередного XXI съезда КПСС. М., 1959. С. 52).

88

См.: Пухов Ю. С теми, кто впереди // Огонек. 1959. № 22. 24 мая. С. 9; Положительный герой в искусстве зажигает сердца людей, зовет их вперед // Советская культура. 1959. № 65 (934). 26 мая. С. 2.

89

Богданов – талантливый журналист. После «Молота» работал на Ленинградском телевидении, но потом все-таки перебрался в Москву. (Примечание 1989 г.)

90

Так в Ленинграде называли в народе здание, построенное в 1931–1932 гг. для управления НКВД (Литейный проспект, 4). Сейчас в нем располагается управление Федеральной службы безопасности Российской Федерации по Санкт-Петербургу и Ленинградской области.

91

См.: Изучение революционной теории и строительство коммунизма // Коммунист. 1964. № 14 (сентябрь). С. 3–10.

92

Все ленинградские многотиражки печатались в типографии Лениздата – издательстве обкома КПСС. (Примечание 1989 г.)

93

Ф. Ф. Раскольников не был адмиралом и не был репрессирован, он также не «сбежал за рубеж», а, находясь там на дипломатической работе, в 1939 г. не вернулся в СССР. В том же году он написал «Открытое письмо Сталину», в котором обвинил его в установлении личной диктатуры, в массовом терроре и репрессиях. Оно было опубликовано в парижском журнале «Новая Россия» (1939. № 7).

94

Имеются в виду летние Олимпийские игры 1964 г., проходившие в Токио. В итоговом зачете медалей Советский Союз оказался на втором месте, проиграв по этому показателю США.

95

Аббревиатура от: управление охраны общественного порядка.

96

Аббревиатура от: отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности.

97

Автор этой басни – математик Л. А. Люстерник; см.: Тихомиров В. М. Лазарь Аронович Люстерник и его стихи // Математическое просвещение. Третья серия. 2008. Вып. 12. С. 7–12.

98

После визита Хрущева в Египет Гамалю Абделю Насеру 13 мая 1964 г. было присвоено звание Героя Советского Союза.

99

Ср. вариант этой частушки:

Живет в песках и жрет от пуза

Полуфашист, полуэсер,

Герой Советского Союза,

Гамаль Абдель на-всех-Насер.

(https://lussien.livejournal.com/72463.html)

100

Речь идет о подготавливаемой в 1964 г., но не состоявшейся реформе орфографии.

101

Зять Н. С. Хрущева А. И. Аджубей в 1959–1964 гг. был главным редактором газеты «Известия».

102

Имеется в виду чемпионат мира по хоккею, проходивший в марте 1965 г. в финском городе Тампере, на котором команда СССР заняла первое место.

103

Сейчас Театр комедии носит имя Н. П. Акимова. (Примечание 1989 г.)

104

То есть Невского машиностроительного завода им. В. И. Ленина.

105

М. А. Балцвиник за то, что читал самиздатовскую книгу и не донес, был уволен из редакции «Красного треугольника» и привлечен КГБ в качестве свидетеля по делу подпольной марксистской группы «Союз коммунаров». Он был исключен из КПСС и лишен возможности работать в прессе.

106

Последняя его должность – начальник «Союзтары». Слышал его выступление по радио. (Примечание 1989 г.)

107

Мао Цзэдун и близкие к нему руководители КПК были недовольны критикой Сталина на XX съезде КПСС и курсом советского руководства на разрядку международной напряженности и мирное сосуществование с капиталистическими странами. Из-за этого отношения между КНР и СССР стали портиться. В ноябре 1965 г. ЦК КПСС обратился к ЦК КПК с письмом, в котором изложил программу развития экономического сотрудничества. В ответном письме от 7 января 1966 г. ЦК КПК заявил, что между КПК и КПСС нет ничего общего и КПСС должна осознать свои ошибки и заблуждения.

108

Много лет спустя он стал начальником ГУВД, бездарным. Выгнан на пенсию. (Примечание 1989 г.)

109

Фильм «Совесть» (1965; реж. С. Алексеев), действие которого происходит незадолго до XX съезда КПСС, посвящен конфликту прогрессивного парторга проектного института и консервативного его директора, в нем затронута тема репрессий.

110

«Неделя» (1960–1995) – еженедельная газета, приложение к газете «Известия».

111

Имеется в виду греческий миллиардер Аристотель Сократ Онассис (1906–1975), который в 1962 г. купил греческий остров Скорпиос.

112

Солженицын с 1966 г. распространял в самиздате свои романы «Раковый корпус» и «В круге первом».

113

Имеется в виду фильм «Анна Каренина» (1967; реж. А. Зархи).

114

Фильм об участниках Сталинградской битвы по роману К. Симонова «Солдатами не рождаются» (реж. А. Столпер) не сразу вышел на экраны. Рой Медведев вспоминал: «Те, кто видел этот фильм в его первоначальной редакции, говорили, что это будет лучший в нашей стране фильм о войне. Увы, цензура потребовала вырезать некоторые из наиболее сильных и правдивых эпизодов картины. У режиссера не было выхода, и он готов был уступить, но Симонов на этот раз отказался идти на уступки, угрожая снять свое имя с титров. В конце концов так и получилось. Симонов снял свое имя и потребовал изменить название фильма. Картина вышла на экраны в 1969 году под названием “Возмездие”. Этот фильм не имел успеха и не производил особого впечатления на зрителей» (Медведев Р. А. Что читал Сталин?: Люди и книги. Писатель и книга в тоталитарном обществе. М., 2005. С. 261).

115

Аббревиатура от: научная организация труда.

116

Имеется в виду статья Ф. М. Бурлацкого и Л. В. Карпинского «На пути к премьере (о некоторых проблемах театрального дела)» в «Комсомольской правде» (1967. 30 июня) с критикой цензуры и жесткого администрирования в искусстве.

117

Иронический перепев песни «Какая песня без баяна» (1972; слова и музыка О. А. Анофриева).

118

В указатель не включены лица, у которых в тексте указаны только имя или имя и отчество.

Content

Вячеслав Тюев
Голос из толпы дневниковые записи

ОТ АВТОРА

ЧАСТЬ I

1951–1954 ГОДЫ

1951 ГОД

1952 ГОД

1953 ГОД

1954 ГОД

ПРИЛОЖЕНИЕ 1. ИСТОРИЯ ТРЕХ КОМСОРГОВ

ПРИЛОЖЕНИЕ 2. ОТ ШУГОЗЕРА ДО ВОЛХОВА

ЧАСТЬ II

1955–1956 ГОДЫ

1956–1963 ГОДЫ

1956 ГОД

1957 ГОД

1958 ГОД

1959 ГОД

1963 ГОД

1964–1969 ГОДЫ

1964 ГОД

1965 ГОД

1966 ГОД

1968 ГОД

1970‐Е ГОДЫ

АННОТИРОВАННЫЙ УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН

Примечания