Липатов Виль Владимирович

Операция «Икс два нуля»

Илюшка Матафонов не хочет играть по-старому

Погода была плохая, как осенью, и мы сначала постояли в подъезде, потом побродили по двору, а потом Илюшка Матафонов сказал нам, чтобы мы сели на бревна и притихли, так как он, Илюшка, будет думать. Мы сели, а Генка Вдовин не сел — встал перед бревнами и нарочно начал насвистывать сквозь дырку в зубах.

— Ты чего свистишь? — спросил его Илюшка. — Ты разве не слыхал, что я хочу думать?

— Слыхал! — сказал Генка. — А кто ты такой, чтобы командовать… Играть не хочешь, так не командуй!

И снова стал насвистывать.

— А ну, кончай! — сказал ему опять Илюшка.

— Не большой начальник! — ответил Генка. — Чихал я на тебя! Дурак!

Тут мы повскакали с бревен, чтобы помешать им драться, но зря: Илюшка и ухом не повел, когда Генка нанес ему оскорбление. Илюшка как-то рассеянно посмотрел на Генку и даже с бревна не встал. Илюшка вообще сегодня был такой, словно у него утром зуб выдернули.

— Несправедливо! — сказал Валерка-Арифметик. — Совсем несправедливо, Илюшка! Когда я тебя в тот раз дураком назвал, так ты мне дал в ухо, а мне пришлось тебя пинать ногой в живот… А Генке ты ничего…

Илюшка сначала ничего не ответил, а потом сказал:

— Кулак у меня вялый стал! И вообще, робя, помолчите немного — я думаю!

Илюшка так жалобно сказал это, что мы просто удивились, а Генка Вдовин перестал свистеть и тоже сел на бревно, рядом с нами. Наверное, минут пять мы молчали, смотрели на печального Илюшку Матафонова, а потом Валерка-Арифметик тихо спросил:

— Илюшка, ты скажи-ка, почему у тебя кулак вялый?

Но Илюшка ничего не ответил. Он только тяжело вздохнул и низко опустил голову. Он был такой грустный, что, честное слово, жалко было его.

— Илюшка! — сказал я. — Если у тебя переживания, то мы можем оставить тебя одного… Человеку всегда надо оставаться одному, когда у него переживания! В любой киношке, если человеку трудно, он сразу говорит: «Я хочу остаться один!» Оставить тебя одного?

— Не надо меня оставлять одного! — ответил Илюшка и поднял голову. — Слушайте, что я вам скажу! Я уж кончил думать.

— Ну, слушаем! — сказал Генка Вдовин. — Болтай, чего хошь!

— Мне надоело играть по-старому! — сердито сказал Илюшка. — Опротивело!.. Чапаевым я был, Соколиным глазом был, д’Артаньяном был, Дерсу Узала был… Надоело!

— Кем же ты хочешь быть? — подозрительно спросил Генка Вдовин. — Все тебе мало!

— Никем я больше не хочу быть! Надоело мне быть другим человеком… Хочу быть самим собой! Я — Илюшка Матафонов, вот и все!

— Смешно! — сказал я. — Какая же это игра, когда ты будешь просто Илюшка Матафонов! Выходит, что я тоже буду не Арамис, а просто: я — Борька Синицкий…

— Американец ты, а не Борька Синицкий! — заорал Генка. — Говори, Илюшка, кем хочешь быть…

— Я же тебе говорю, что никем не хочу быть! — сказал Илюшка. — Собой хочу быть — вот что…

— Надо по-справедливости! — сказал Валерка-Арифметик. — Пусть Илюшка объяснит, какая это будет игра, если он будет просто: я, Илюшка Матафонов… Ты скажи, Илюшка, какая это будет игра?

— А вот этого я не знаю! — печально ответил Илюшка. — Еще не придумал, как мы будем играть, но по-старому не хочу. Надоело!

— Ну и дурак! — сказал Генка. — Я таких дураков еще не видел…

— Американец! — сказал мне Илюшка. — Дай-ка ты Генке в ухо… Я сегодня не могу! У меня кулак вялый…

— Несправедливо! — сказал Валерка-Арифметик. — Сам не знаешь, как играть, а хочешь, чтобы Генке дали в ухо. Несправедливо!

Тут мы все замолчали и стали думать, как нам теперь быть, если Илюшка не хочет играть по-старому, а нового ничего не придумал. День был дрянной, погода плохая, как осенью, и нам стало так скучно, что хоть ложись да помирай! Главное, понять ничего было нельзя… Что это значит, что каждый будет просто я есть я… Какой интерес играть, если каждый есть сам я? Одно дело, если я, Борька Синицкий, есть Арамис, и другое дело, если Борька Синицкий. Скукотища и все тут. Я так зевнул, что скулы заболели, а Генка Вдовин плюнул на землю, растер плевок ногой и сказал:

— Вот на вашу игру!

Повернулся и ушел.

— У Генки целых тридцать копеек, — сказал ему вслед Валерка-Арифметик. — Это он в киношку пошел да мороженое купит… Пойду-ка я тоже. У меня масса нерешенных технических вопросов!

Он ушел, и мы остались вдвоем с Илюшкой. Мы, конечно, молчали, а я думал о погоде. Чего это она такая дрянная, что даже наши четырехэтажные дома стали какие-то маленькие, серенькие, грязненькие. И почему-то ребят было мало на дворе. Все, наверное, сидели дома — такая уж погода!

— Илюшка! — сказал я. — У меня дома тоже масса нерешенных вопросов…

Я встал с бревна, зевнул, но домой сразу не ушел. Мне вдруг так стало жалко печального Илюшку Матафонова, что даже в горле сжалось. Он сидел сутулый, маленький. И кулак у него был вялый, а с таким кулаком какая жизнь?

— Ты не расстраивайся, Илюшка, — сказал я. — Конечно, игру сразу придумать нельзя, если ее нет ни в книге, ни в кино… Но ты придумывай, Илюшка, чтобы перед ребятами не было стыдно. Ты обязательно придумай игру, Илюшка!

— Игру я придумаю! — сказал он. — И я уже и сейчас знаю, как мы будем играть, только не все еще обдумал… Но к утру я придумаю…

— До свидания, Илюшка!

— Будь здоров, Американец… то есть Борька.

Илюшка Матафонов придумывает игру

Американцем меня зовут потому, что я иногда нечаянно употребляю иностранные слова, которые слышу дома. Мой отец доцент, кандидат наук, мама преподает английский язык в институте. Папа тоже знает английский, и когда им надо поговорить при мне так, чтобы я ничего не понял, они живо начинают болтать по-английски. Только и слышно: «Пудель-мудель! Вери велл!».

Сегодня утром они тоже немного поговорили на английском, так как я им рассказал о том, что у нас произошло вчера.

— Совсем скучный стал Илюшка, — сказал я. — У него даже кулак вялый… В общем, сложная ситуация! Илюшка не хочет играть по-старому, а нового ничего не придумал. Вот какая сложная ситуация!

Тут папа с мамой переглянулись и началось:

— Пудель-мудель… Вери велл!

— Пудель-мудель… Вери велл!

— Вот что, Бориска! — сказал потом папа по-русски. — Зря ты употребляешь иностранные слова… Ну, зачем говорить «ситуация», когда можно сказать «положение» или «обстановка»…

— Вот это русский язык! — насмешливо улыбнулась мама. — Вот это синонимы!

Папа сердито посмотрел на нее, постукал пальцами по столу и спросил:

— Так почему Илюшка не хочет играть по-старому?

— Потому, что ему надоело быть не самим собой. Он теперь хочет быть самим собой… Я, говорит, буду я, Илюшка Матафонов. Вот что он сказал…

Папа с мамой удивились, пожали плечами и посмотрели друг на друга. Глаза у них стали круглыми. Они оба носят очки от близорукости и когда чему-нибудь удивляются, то разом надевают очки и глаза у них расширяются. Особенно у мамы — они у нее и так большие, а когда в очках, то просто — громадные.

— Взрослеют наши дети, взрослеют! — весело сказал папа. — Иллюзорный мир фантазий и представлений уже не удовлетворяет их, так как живая реальность прекраснее любой фантазии.

— Гелий! — почему-то шепотом сказала мама. — Что ты такое говоришь, Гелий!

Папа посмотрел на маму, обиженно сморщился, а потом — как захохочет.

— Ох! — сказал папа. — Ох, что делается!.. Вот что, Бориска, ты меня не слушай, когда я употребляю иностранные слова… Это у меня от нехватки русских слов! А теперь я пошел работать.

Я вытер губы бумажной салфеткой, взял из вазочки несколько конфет и вышел на лестницу. На втором этаже я нажал пупочку звонка в квартиру Илюшки, но никто не ответил. Я съехал по перилам вниз и вышел на улицу. Погода была — лучше не надо! Ярко светило солнце, дул теплый ветер, и наши четырехэтажные дома стали красивые, как переводные картинки. Балконы в домах покрашены разной краской, и теперь они были яркие, как в цветном кино. И ребят было полно во дворе, но своих друзей я не увидел.

Я пошел за дровяники — там ребят не было, спустился в подвал нашего дома — нет, заглянул за гаражи — нет; тогда я решил, что они уже пошли на речку, и очень рассердился. «Ну, ладно!» — подумал я и тут вдруг увидел Илюшку, Генку и Валерку-Арифметика. Они стояли за углом дома и махали мне руками, как мельницы. Я подошел к ним и сказал:

— Здорово! Чего вы здесь притаились?

— Ждем, когда Генкин отец на работу уйдет! — шепнул Валерка-Арифметик. — Как он уйдет, так мы купаться пойдем.

— А! — сказал я и тоже притаился. У Генки Вдовина был такой строгий отец, что мы все четверо его побаивались.

— Идет! — наконец тихо сказал Генка Вдовин. — Притаились…

Генкин отец быстро прошел по двору, мы вылезли из-за угла и пошли себе на речку. До нее от наших домов — просто рукой подать, и минут через десять мы уже купались в холодноватой воде. Потом мы вылезли на берег, чтобы позагорать. Мы легли на животы и подставили солнцу спины.

— Загорать надо молча! — сказал я. — Когда разговариваешь, тратится много энергии.

— Сам молчи, Американец! — заворчал Генка Вдовин. — Вечно ты все знаешь!

Позади нас была речка Читинка — мелкая, воробей перебредет; впереди нас — большие дома, под нами — песок. По дороге мимо нас бежали автомобили, неподалеку гремел бульдозер, по тропинке шли пешеходы, и все это было просто смешно. Сами посудите — кругом город, народ, а мы лежим себе в одних трусиках и загораем. И течет себе Читинка, такая река, какие бывают только в деревне. «Здорово!» — думал я. Мне вообще нравится наше Забайкалье, хотя, кроме него, я мало еще где был. В нашем Забайкалье, например, больше солнечных дней, чем в Крыму, и папа говорит, что более здорового климата нет даже в Швейцарии. «Здорово, в хвост его и в гриву!»

Это я ругаюсь так — в хвост его и в гриву! У кого научился, сам не знаю, но, должно быть, у кого-то научился, так как не мог сам придумать такое веселое ругательство. Подростки — я подросток — всегда учатся у кого-нибудь, вольно или невольно перенимают слова и привычки взрослых. Так мои мама и папа говорят, а они все знают. Вот я и подумал о Забайкалье: «Здорово, в хвост его и в гриву!»

Когда солнце стало очень уж припекать спину, мы разом перевернулись и хотели продолжать загорать дальше, как Илюшка Матафонов сказал:

— Ну, робя, я все обдумал!

Он так это сказал, как наш учитель математики говорит: «Вот, милые, что сделал для науки Исаак Ньютон!»

— Ну, робя, я все обдумал! — повторил Илюшка. — Слушайте!

И серьезный он стал такой же, как учитель математики: глаза прищурил, губы сжал, плечи выпрямил.

— Вот что я надумал… Игра, то есть не игра, а сам не знаю что, такая. Я теперь буду я, Илюшка Матафонов, а вы тоже будете вы: Генка Вдовин, Борька Синицкий и Валерка Соломин… Мы с вами объявим войну Леньке Пискунову…

— У!.. — сказал я. — Леньке Пискунову… У!..

— Ого-го! — протянул Валерка-Арифметик. — Леньке Пискунову…

— Ц-ц-ц! — сказал Генка Вдовин. — Ц-ц-ц-ц!

Каждый бы сказал: «У» или «Ц-ц!», если бы ему вот так, за здорово живешь, предложили объявить войну Леньке Пискунову. Мы — я, Валерка, Генка — переглянулись, потом посмотрели на Илюшку, как на сумасшедшего.

— Ты не с психи сбежал, Илюшка? — спросил я.

— Он чокнулся! — убежденно сказал Генка Вдовин.

— Ему солнце голову напекло! — сказал Валерка-Арифметик.

Тогда Илюшка поднялся во весь рост, презрительно поглядел на нас, потом опять сел и гордо усмехнулся.

— Трусы! — сказал Илюшка. — Самые настоящие трусы! Я бы не дал за вас ломаного гроша!

Илюшка потянулся к штанам, достал их, даже не отряхнув от песка, стал натягивать на ноги. Потом надел кепку козырьком назад, надвинул ее на лоб. Он был презрительный.

— Я ухожу! — сказал Илюшка. — Наши дороги разошлись…

Он повернулся и, больше ни разу не посмотрев на нас, пошел в сторону больших домов. Илюшка был босой, пятки его глубоко проваливались в песок, а руками он махал так, как солдаты в строю. Я все старался вспомнить, где я слышал эти слова: «Наши дороги разошлись!», но вспомнить не мог, а Илюшка все уходил, и мы растерянно смотрели на него. Нам, конечно, хотелось крикнуть Илюшке, чтобы он вернулся, но мы думали о Леньке Пискунове и не кричали. Он все уходил и уходил, и тут вдруг я закричал:

— Эй, Илюха! Вернись, Илюха!

Я уже крикнул, Илюшка уже услышал меня, когда я подумал, что сам не знаю, зачем кричу. «Не буду же я объявлять войну Леньке Пискунову!»

— Вернись, Илюшка! — тоже закричал Валерка-Арифметик.

— Давай назад, Илюшка! — заорал Генка Вдовин. — Не выстраивай из себя цацу, Илюшка!

Илюшка остановился не сразу — все шел и шел, правда уже медленней. Такой черт самолюбивый!

— Ну, чего? — не оборачиваясь, спросил Илюшка. — Вы уже не боитесь объявлять войну Леньке Пискунову? Трусы!

— Как наверну камнем! — сказал Генка. — Так тут и смерть твоя!

— Погоди! — сказал Валерка-Арифметик. — Пусть он объяснит, чего это ему в голову ударило — объявлять войну Леньке Пискунову!

— Да-да! — прибавил я. — Пусть объяснит ситуацию!

— Ну, ладно, робя! — вернувшись, сказал Илюшка. — Леньке Пискунову войну надо объявить потому, что мы теперь играем каждый за себя. Раз я есть я, Илюшка Матафонов, а вы есть вы, то мы должны объявить войну Леньке Пискунову… Понимаете, если я теперь не д’Артаньян и не Соколиный глаз, то у меня должны быть не игрушечные враги, а настоящие. А кто мой настоящий враг? Ленька Пискунов. Вот и получается, что мы должны воевать с Ленькой Пискуновым и его дружками. Их как раз трое…

— Он с ножом ходит! — тихо сказал Валерка-Арифметик. — То есть, может, не ходит, но мне Митька говорил, что у него финка есть… Булатной стали…

— А кастет я у него сам видел! — тоже тихо сказал Генка.

— Ленька настоящий хулиган! — сказал я. — У него два привода в милицию…

— Значит, боитесь! — опять презрительно усмехнулся Илюшка. — Трусите… А я больше не хочу быть никем, кроме как Илюшкой Матафоновым. А вы, значит, трусите! Ну и до свидания!

И опять пошел по песку.

— Ты куда, Илюшка? — спросил его Валерка-Арифметик.

— Осматривать позиции врага, — ответил Илюшка. — Вы думаете, я других ребят не найду… Будьте спокойны — не все такие трусы, как вы…

— Подожди, Илюшка! — сказал я. — Мы тоже пойдем с тобой осматривать позиции врага…

— Справедливо! — сказал Валерка-Арифметик. — Человека одного бросать нельзя в трудную минуту.

— Опять начинает командовать! — сказал Генка Вдовин. — Его еще никто не выбирал командиром, а он уже командует… Я, может быть, тоже хочу быть командиром…

Мы надели штаны и пошли за Илюшкой. Я шел позади всех и думал, кто это дернул меня за язык, когда я первый захотел пойти осматривать позиции врага. Я ведь, честное слово, не хотел идти войной на Леньку Пискунова. Я его боюсь, этого Леньку Пискунова, а вот первый заорал, что пойду. «Это, наверное, во мне совесть говорит», — подумал я. Папа утверждает, что совесть такая вещь, с которой ухо надо держать востро. «Ох, как бы из-за этой совести мне не погибнуть ни за грош ни за копейку!» — подумал я.

Воевать с Ленькой Пискуновым! Я его еще и в глаза не вижу, а в животе у меня холодно, словно я съел шесть порций мороженого. «Погубит меня эта совесть!» — подумал я, когда мы подходили к дому Леньки Пискунова.

Мы осматриваем позиции врага

Рядом с нашими четырехэтажными домами стоят деревянные, крепкие, большие дома. Мой папа называет их кулацкими хуторами. Один дом похож на терем — окна в завитушках, крыльцо в завитушках, на крыше чего-то такое тоже в завитушках, а вокруг дома — здоровенный сад. В нем растут сирень, малина, клубника, ранетки; рядом с садом огород. Сад, огород и дом обнесены высоким забором, за которым сидит на цепи лохматый и презлой пес. Это и есть дом Леньки Пискунова.

— Тот еще укрепрайон! — сказал Илюшка, покачивая головой. — Артиллерия нужна!

— Ла Рошель! — сказал Валерка-Арифметик. — Требуется осадная техника…

Мы с Генкой Вдовиным ничего не сказали — я потому, что думал о Леньке Пискунове, а Генка потому, что искал палочку, чтобы дразнить собаку. Он нашел ее, взял да и просунул в щелочку забора. И тут сразу начался концерт «художественной самодеятельности» — пес залаял, захрипел, завизжал колечком по проволоке, налетел на забор так, что доски застонали, потом кто-то (нам из-за забора не видно — кто) выбежал на крыльцо и давай кричать, потом еще кто-то, да еще кто-то, а потом послышалось, как шуршат кусты. Это значит, хозяева подумали, что хулиганы забрались в огород и, наверное, воруют огурцы.

— Вон как они забегали! — презрительно сказал Илюшка. — Как ужаленные…

— Частнособственнические тенденции, — сказал я. — Пережитки проклятого прошлого. Здесь нужна большая воспитательная работа…

— Иди ты, Американец! — сказал Илюшка. — А ты, Генка, подразни еще собаку, может быть, сам Ленька выйдет…

— О! — обрадовался Генка Вдовин. — Хорошо, Илюшка! Я ее сейчас так раздразню…

Он перестал дразнить собаку палочкой, а взял да и полез на забор, гремя досками. Ну, тут, конечно, пес чуть с ума не сошел, а люди так забегали, точно случился пожар.

— Алю-лю! — кричали за забором. — Алю-лю его… Спускай Пирата… Кому говорят, спускай Пирата…

— Слазь, Генка! — сказал Илюшка. — Если Ленька дома, он живо выбежит.

Он только сказал это, как мы услышали голос самого Леньки:

— Куси его, Пиратка, куси!

Голос у него был толстый и злой, как у Пирата, и я сразу представил, какой он, этот Ленька, — тяжелый, красный от злости. Он всегда такой, Ленька Пискунов!

— Сейчас выйдет на улицу! — сказал Илюшка. — Обязательно выйдет!

Сам не знаю, как это получилось, но, подумав, что сейчас выйдет Ленька Пискунов, мы встали плечо к плечу и даже как-то потянулись вверх, чтобы быть выше ростом. У меня, конечно, опять стало прохладненько в животе, но я подобрал его и затаил дыхание. «Эх! — подумал я. — Пропадешь ты, Борька Синицкий, ни за грош ни за копейку!» Тут и вышел из ворот Ленька Пискунов. Он увидел нас и даже обрадовался. Ленька, наверное, раньше думал, что через забор лезет кто-то большой и важный, а это мы.

— Папа, идите домой! — закричал Ленька отцу, которого мы не видели, так как Ленькин отец никогда сам не выходит из ворот, а посылает на разведку Леньку. — Идите, папа, домой! Здесь салажата… Я их на один палец!

Ленька тихонько, улыбаясь, пошел к нам.

— Пока молчать! — шепотом приказал Илюшка. — Сейчас мы ему войну объявлять не будем. Нужно подготовиться!

«Ну, раз не будем объявлять войну — значит, ничего страшного! — подумал я. — Поговорим и разойдемся… Ох уж этот Илюшка!»

— Чё, — спросил Ленька Пискунов, — огурцов захотели… А может, чего другого… Так вы говорите, не стесняйтесь!

Он подошел совсем близко и отставил ногу. Он был в клетчатой рубахе, в серой кепке и в бутсах на босу ногу. Видно, так торопился, что даже не успел зашнуровать их. Ну, а все остальное было как всегда — рыжий такой, широкий, как диван, и сильный. Шибко уж сильный! У него мускулы — всем на удивленье!

— Так вы говорите, не стесняйтесь! — заулыбался Ленька Пискунов. — Если захотели схлопотать по морде, то я могу выдать…

Илюшка тоже улыбнулся и сказал:

— Нам не по морде надо… Мы пришли спросить тебя…

— Чего спросить… Уж лучше по морде получите!

— Нет, — сказал Илюшка. — По морде потом… А сейчас скажи — в коляску инвалиду дяде Петру ты насыпал песок в бензиновый бак?

— А кто же! — ответил Ленька. — Я…

— Ну, про ларек ты, конечно, не скажешь! — продолжал Илюшка. — Ты побоишься сказать, что это вы с дружками ларек обокрали…

Тут стало так тихо, словно весь город остановился. У меня, честное слово, сердце биться перестало, а в животе было совсем холодно. Ленька Пискунов побледнел, забегал глазами.

— Ты, — сказал он Илюшке, — ты, гад… Ты мне дело хочешь приляпать! — прошипел он и стал походить на уголовника Акулу из той кинокартины, что мы смотрели недавно. Он даже горбатый стал, как верблюд. Я посмотрел на него и подумал: «Вот тебе и не будем сегодня объявлять войну! Ох уж Илюшка!»

— Задавлю! — вдруг как закричит Ленька Пискунов на Илюшку. — Задавлю! — и пошел к нам.

Но мы стояли в шеренгу по одному, и он немножко не дошел до нас: побоялся.

— Порежу! — опять закричал Ленька. — Попишу!

— Ну, это еще бабушка надвое гадала! — сказал Илюшка. — Это мы еще будем посмотреть, а вот ларек ты обворовал!

Илюшка был, конечно, тоже бледный, но не очень испуганный. Когда Ленька Пискунов начал грозиться, Илюшка выпятил нижнюю губу и так держал ее все время, словно бы хотел сказать: «Ах, как он грозится! Ай, как смешно!»

— Ну, ладно! — вдруг совсем тихо сказал Ленька Пискунов. — Вас четверо… Так что я подожду… А ты запомни, Илюшка, что тебе не миновать смерти, если начнешь копать насчет ларька. Ты знаешь меня и моих дружков!

— Очень даже хорошо знаю! — ответил Илюшка и опять выпятил губу. — Ты с этими дружками и обворовал ларек…

— Замолчи! — прошептал Ленька Пискунов. — Замолчи, гад! — И давай так смотреть по сторонам, что я сразу подумал: «Он это обворовал ларек!»

— Ну, ладно! — сказал Илюшка. — Пошли, робя!

Как только он сказал это, так я испугался. Мне стало страшно поворачиваться к Леньке Пискунову спиной. «Как ударит чем-нибудь! — подумал я. — Как ахнет чем-нибудь — не возрадуешься!»

— Так пошли, пошли, робя! — повторил Илюшка. — Чего стоите!

«Эге! — подумал я. — Выходит, не я один боюсь Леньку спиной, а Генка с Валеркой тоже боятся!» Потом мы, конечно, все-таки повернулись к Леньке Пискунову спиной и тихонько пошли. «Сейчас! — думал я. — Сейчас как влепит!» Я закрыл глаза, но оборачиваться к Леньке Пискунову не стал, чтобы он не подумал, что мы трусы.

— Несправедливый человек! — сказал Валерка-Арифметик, когда мы отошли метров на сто. — Я прямо боялся, что он нас чем-нибудь по спинам ударит…

Валерка-Арифметик остановился, маленько помолчал, а потом тихо так спросил:

— Ты как хочешь с ним воевать, Илюшка?

— Уничтожать я его хочу! — ответил Илюшка. — Пусть за все сразу ответит — за инвалида дядю Петра и за ларек…

— Я не то хочу спросить! — перебил его Валерка. — Как мы будем воевать с Ленькой Пискуновым?..

— Насмерть! — ответил Илюшка. — План операции я еще подробно не разработал, но разработаю… Сначала мы, конечно, отомстим за дядю Петю…

— Как это отомстим? — спросил я.

— Всей Ленькиной компании начистим морду… Он же не один был, когда в бензин насыпали песок… Командиром буду я! Кто за то, чтобы я был командиром? — быстро спросил Илюшка и сразу повернулся к Генке Вдовину, который всегда тоже хотел быть командиром. — Ты, Генка, не против того, чтобы я был командиром?

— Нет! — сказал Генка. — Не против!

Это было так удивительно, что Илюшка даже рот раскрыл, а я начал мигать.

— Значит, не против! — обрадовался Илюшка.

— Не против! — сердито сказал Генка. — Командуй себе на здоровье, а я не хочу… Я вообще не хочу воевать с Ленькой Пискуновым. Мне своя жизнь дороже… Раз он вор, значит, он в воровском законе… Я во многих книгах читал, как мстят воры, если они в воровском законе… Вообще ну тебя к черту! Мне своя жизнь дороже… До свидания!

И он пошел себе в сторону города.

— Ну, а вы, робя, что скажете? — как-то жалобно спросил Илюшка. — Вы будете воевать с Ленькой Пискуновым?

— По справедливости бы надо… — сказал Валерка-Арифметик. — А все-таки страшно, Илюшка…

— Трус! — сказал Илюшка. — Трус ты, Арифметик…

— Я не очень, чтобы трус, Илюшка! — спокойно сказал Валерка. Они нас поубивают…

— Ну, а ты, Американец! — вдруг закричал Илюшка, хватая меня за плечо. — Ты что скажешь, Американец!

— Ситуация сложная, Илюшка! — сказал я. — Мне надо крепко подумать, Илюшка…

— Трусы, трусы, трусы, трусы… — стал часто повторять Илюшка. — Трусы, трусы, трусы…

Он стал печальный и маленький ростом. Мне было жалко Илюшку и захотелось что-то сказать ему хорошее, но я не мог придумать, что сказать. Илюшка отошел метров на десять, обернулся к нам и сказал:

— Трусы! Совсем трусы… Как дело дошло до настоящего, так вы стали трусами…

— Справедливо! — сказал Валерка-Арифметик и вздохнул. — Справедливо, но я боюсь…

— Черт возьми их всех в хвост и в гриву, — сказал я.

Я боялся Леньку Пискунова, его дружков, его ножа, хотя не знал точно, есть у Леньки нож или нет. Мне было жалко Илюшку и хотелось побежать за ним, но побежать было страшновато. «Вот какая сложная, непонятная ситуация!» — подумал я.

— Я один пойду войной на Леньку Пискунова, — закричав Илюшка, отойдя совсем далеко от нас.

— Он пойдет! — вздохнул Валерка. — Такой уж человек…

Илюшка Матафонов воюет один

Когда я на следующий день вышел на балкон, Илюшки конечно, на дворе не было, Генки Вдовина тоже, и я подумал что вот и рассохлась наша великая и славная дружба. Потом я вспомнил, что с Валеркой-Арифметиком мы не ссорились, и решил позвонить к нему.

— Алло, Арифметик! — сказал я. — Это ты на проводе?

— Я! — ответил он. — Тебе что — тоже скучно?

— Еще как! — сказал я. — Хоть лезь на стенку, хоть головой в прорубь!

— Тогда иди ко мне, Американец, то есть Борька…

Я вышел на лестничную клетку, поднялся на один этаж и сразу оказался перед Валеркиной дверью, на которой был прибит рычажок, а не кнопочка для звонка. Этот рычажок был хитрого устройства — если нажмешь его вверх, то зазвенит звонок, а если вниз — то завоет какой-то тихий, приятный голос. Это все Валерка придумал. Он такой к технике способный, что обязательно будет инженером.

— Здорово, Валерка!

— Здорово, Борька!

У него в квартире было еще много всякой техники: провода разные, лампочки, кнопочки, отверточки, винтики. Раньше я, бывало, как приду, сразу начинаю рассматривать да спрашивать: «Это что такое, Арифметик? А что это такое?» Но сегодня я не стал спрашивать про разные провода и гаечки, а сразу сел на диван и замолчал. Валерка-Арифметик тоже сел и тоже замолчал. Скучно нам было что-то.

— Арифметик, то есть Валерка, — вдруг спросил я, — как ты думаешь, чем сейчас Илюшка занимается?..

Валерка подошел к окну.

— Вот иди сюда — увидишь! С вашего третьего этажа, наверное, не видно, а с нашего видно!

И Валерка-Арифметик показал мне, куда надо смотреть. Я увидел Илюшку Матафонова, который на цыпочках шел от продуктового ларька вглубь двора. В руках у него была какая-то палка, а через плечо перекинута зеленая сумка, как у военных людей.

— Ничего у него не выйдет! — печально сказал Валерка. — Ларек когда еще обворовали? Неделю назад. Дождь и следы других людей давно заровняли следы преступников.

— Он не следы ищет! — сказал я, совсем высовываясь в окно. — Он зачем-то расстояние от ларька до забора мерит. Это не палка у него в руках, а метр. У Сергея-плотника взял. Вот интересно, зачем он мерит!

Илюшка за это время домерился до забора, залез на него, посидел, раздумывая, и прыгнул на другую сторону. Теперь его видно не стало. «Мерит расстояние до дома Леньки Пискунова!» — догадался я и тут вдруг произошло чудо. Я увидел, как одна доска забора закачалась, потом подалась в сторону и образовался неширокий проход. Сначала не было никого видно, а потом как-то сразу вылез из дыры Илюшка.

— Ого! — сказал Валерка-Арифметик. — Дело!

— Откуда взялась дыра — вот в чем вопрос? — удивился я. — Не было этой дыры!

Илюшка закрыл за собой доску, затем вытащил из кармана карандаш и написал что-то на доске. Потом Илюшка Матафонов сел на землю возле забора, раскрыл свою зеленую сумку, вынул из нее бумагу и стал писать.

— Раскопает он дела Леньки Пискунова! — сказал Валерка-Арифметик. — Ох, что будет!

— Валерка, — сказал я, — пошли в кино, Валерка! Мне мама дала сразу сорок копеек!

— Вот это дело, Борька! — обрадовался он. — У меня тоже есть двадцать копеек. — Да как засвистит от радости. — Ого-го! Киношка и мороженое! Чего еще человеку надо! Бежим скорее, Амери… то есть Борька!

Наша киношка кончается плохо

Мы с Валеркой-Арифметиком, конечно, пришли в кинотеатр за час до начала сеанса, а может быть, и раньше, чем за час. Делать нам было нечего, и мы давай шляться от одной тележки мороженого до другой. Мы с Валеркой опытный народ и знаем, что надо покупать самое замороженное мороженое, так как, если купишь раскисшее, так половину съешь, а половина растает на ярком забайкальском солнышке. Мы обошли не меньше пяти тележек, пока не решили: «Вот оно!»

Мороженое было такое холодное, что от него шел парок. Мы сначала проглотили слюну, потом вздохнули разом, сели на лавочку и начали есть. Я все приглядывался к тому, как ест мороженое Валерка-Арифметик, и во всем подражал ему. Он откусит маленький кусочек — я откушу, он подержит мороженое не откусывая — я подержу не откусывая. Сам-то я нетерпеливый, нервный, а Валерка спокойный такой, обстоятельный и — не зря его зовут Арифметиком — умеет хорошо рассчитывать. Он так рассчитает, когда ест мороженое, что порции в самый жаркий день хватает минут на двадцать.

Через двадцать минут мы съели мороженое и бросили палочки в урну — мороженое было «эскимо». Потом мы немножко походили, посмотрели, как пацан лет пяти мочит голову в фонтане, надрали ему за это уши — вдруг простудится; прочли все афиши, маленькие объявления, вроде «Сдается дом и продается пианино» и как раз тут оказалось, что можно заходить в кино.

Мы сели на свои места и тут я подумал, что было бы веселее, если бы с нами были Илюшка и Генка. Илюшка, тот всегда веселый, когда сидит в кино, а Генка пыхтит и ни во что не верит. «Врут»! — говорит он, хотя в киношке врать нельзя. Это в книге можно соврать, а в киношке не соврешь. Это уж я знаю точно: сам умею фотографировать.

Кино было интересное, хотя и допускались дети до шестнадцати лет. Ну, один мужчина, молодой еще, целуется с женой, а она спрашивает: «Ты меня любишь?» А он как засмеется: «Конечно, люблю!» Потом помолчал и говорит: «Я тебя еще и не такой любил!» Тут начинают показывать, какой он ее еще любил. Он, значит, возвращается с фронта, а она живет себе в землянке, вся оборванная и страшная. Ну, он ее давай снова целовать… Потом все возвращается обратно. Этот мужчина едет в болото и начинает прокладывать через него толстую трубу, по которой пойдет нефть или газ — это все равно. И вот один парень давай пролезать через трубу. Это здорово страшно, пролезать через трубу!

— Валерка, — шепотом спросил я Арифметика, — зачем он это через трубу лезет? Ты арифметику хорошо знаешь…

— При чем тут арифметика, — ответил он. — Надо лезть через трубу, значит — лезет!

— Я вас сейчас выведу из зала! — громким голосом сказал какой-то дядька впереди нас. Я глянул на него и обомлел. Полковник! Да еще авиации!

— Мы будем тихо! — сказал я полковнику и снова стал смотреть на экран, где тот парень уже вылезал из трубы, а тот, что целовал жену, очень этому радовался. Мне стало весело тоже, я забыл про полковника авиации и вдруг захлопал в ладоши.

— Чего ты делаешь! — перепугался Валерка и схватил меня за руки. — Сейчас выведет из зала!

И тут этот полковник авиации опять оборачивается ко мне. Я, конечно, очень пугаюсь и говорю:

— Я больше не буду, честное слово не буду!

— Я не про это! — говорит он. — Я про то, чтобы объяснить тебе, зачем надо в трубу лезть…

— А зачем, товарищ полковник?

— Чтобы трос провести! — говорит он шепотом. — Большая же экономия времени у Балуева получается… Молодцы, ребята!

— Это вы про кого? — спрашиваю я. — Про нас, или про того парня…

— Про всех! — говорит он. — А теперь давай замолкнем, не то нас действительно из зала выведут…

Вот какой он оказался, этот полковник авиации! Я, конечно, не удивился — все летчики должны быть хорошими людьми. Летчики — смелые люди, а смелые люди не бывают плохими.

И Илюшка Матафонов — смелый и хороший. Он очень хороший, этот Илюшка Матафонов, только черт дернул его объявлять войну Леньке Пискунову… Вспомнив про Илюшку, я сразу загрустил. Я больше ни разу не хлопал в ладоши, ни разу ничего не заорал.

Кино кончилось хорошо: толстую трубу протянули далеко-далеко. Зажегся свет, и я увидел полковника авиации — он, оказывается, был огромный, широкий. Как только такой входит в маленький самолет!

— До свидания, ребята! — сказал полковник и спросил: — Полезли бы вы в трубу?

— Если надо, полезли бы! — сказал я. — Будьте спокойны, товарищ полковник… До свидания!

Мы влезли в толпу и давай пробиваться вперед. От одной тетки так пахло духами, что меня чуть не стошнило. Однако мы выбрались на улицу раньше всех и сразу ослепли от яркого солнца. Мы, наверное, минут пять стояли с закрытыми глазами, пока привыкли к тому, что на улице день. Было уже три часа, и мы заторопились домой.

— Давай через скверик, Валерка! — предложил я, и мы побежали самой прямой дорогой через скверик. Пробежали мы, наверное, метров двести, как вдруг Валерка тихонько ойкнул в схватил меня за руку.

— Смотри! — испуганно шепнул он.

Я посмотрел, и у меня сразу в животе стало холодно и пусто, словно три дня не ел. Навстречу, из кустов акации, выходили Ленька Пискунов и три его дружка. Они, конечно, знали дорогу, которой мы ходим домой, и встретили нас в таком месте, где никого не было — ни прохожих, ни милиции.

— Бить будут! — еле слышно сказал Валерка-Арифметик!

Ленька с дружками тихонько, улыбаясь, подходили к нам!

Они все были в майках и бутсах, надетых на толстые гетры.

— Вот они! — сказал Ленька, подойдя к нам. — Вот они, два гада из четырех…

Двое Ленькиных дружков стали обходить нас с Валеркой сзади, и я подтянул живот, чтобы не было так страшно, выставил вперед оба кулака, а сам стал пятиться к забору, чтобы меня было трудно обойти сзади.

— Бей их! — закричал Ленька Пискунов.

Дальше я не помню, что было. Кто-то ударил меня, кого-то ударил я; кто-то пнул меня бутсой, кого-то я пнул ботинком; кто-то здорово зарычал, я тоже здорово закричал. Помню только, что в самом конце драки я все кричал: «Бей их в хвост и в гриву!», но очнулся я на земле и у меня кружилась голова, хотя никакой боли я не чувствовал.

— Бей их в хвост и в гриву! — еще раз почему-то закричал я.

Тут я захотел подняться с земли, но не смог, а когда все-таки поднялся, то услышал милицейский свисток и увидел милиционера, который бежал к нам. Валерка все еще лежал на земле, и из носа у него текла черная кровь.

— Кто? Где? Почему? — закричал милиционер, выплевывая изо рта свисток. — Кто? Куда ушли?

— Никто! — сказал я. — Не знаю их…

— Хулиганы с хулиганами! — заорал милиционер. — Обоюдная драка! Уведу в отделение…

— Не надо нас вести в отделение! — жалобно попросил с земли Валерка-Арифметик. — Несправедливо! Побили, да еще вести в отделение!

Милиционер давай ощупывать Валерку, смотреть его раны и ссадины, потом подошел ко мне, а у меня все уже было ясно: левый глаз начал так быстро пухнуть, что я им уже ничего не видел.

— Потрясно! — сказал милиционер, разглядывая мой глаз. — Кулаком… Орудия не применялись…

— Не применялись! — чуть не плача, подтвердил я.

Оказывается, Ленька Пискунов не дремал…

Я проснулся от того, что мама и папа кричали:

— Так вот он почему рано лег спать!

— Так вот он почему забрался с вечера с головой под одеяло!

Мне захотелось спрятаться от них, но было уже поздно, и я попытался посмотреть на папу и маму. Я их, конечно, увидал, но очень плохо: левый глаз у меня совсем не открывался, а правый от сна, наверное, тоже был какой-то узкий. Но я все-таки увидал папу и маму и даже то, какие у них были испуганные и бледные лица. Мама держалась обеими руками за щеки, а папина голова выглядывала из-за маминой головы, так как папа здорово выше мамы.

— Боренька! — прошептала мама. — Что это у тебя с глазами, Боренька!

— Во-первых, не с глазами, а с одним глазом, — сказал я. — У меня левый глаз подбит…

— И правый! — сказал папа. — Только немножко меньше…

— Боренька, скажи правду! — опять прошептала мама. Мне ее стало очень жалко, да и у папы было такое лицо, что только держись.

— Это Ленька Пискунов с компанией, — сказал я. — Это они нас побили без применения орудий…

— Каких еще орудий! — опять, хватаясь руками за щеки, закричала мама. — Господи, каких еще орудий…

Тут я сразу решил, что про нож, который будто бы есть у Леньки Пискунова, я им не скажу, а про остальное скажу.

— Ладно! — сказал я. — Слушайте!

Я им все рассказал. И про то, как Илюшка Матафонов расхотел играть по-старому, и как мы не захотели объявлять войну Леньке Пискунову, и как пошли в кино, и… как нас побили.

— Вот какая ситуация! — закончил я. — Сложная ситуация!

Пока я рассказывал, папа сел на стул, мама опустилась к моим ногам на кровать. Они оба молчали, глядели друг на друга, а когда я кончил, то даже друг на друга глядеть не стали, а просто сидели и молчали. Потом папа сказал:

— Вот так!

— Да, вот так! — сказала мама.

И как вдруг заговорят на английском.

— Пудель-мудель… Вери велл!

— Пудель-мудель… Вери велл!

— Взрослеют наши дети, взрослеют! — по-русски сказал папа. — Процесс взросления идет по пути нащупывания реальности. Начинается настоящая жизнь, когда каждый человек представляет свое собственное я…

— Гелий Борисович! — закричала мама на папу. — Гелий Борисович!

— Виноват! — сказал папа. — Больше не буду!

Они опять немного помолчали и начали так вздыхать, словно я получил в четверти сразу две двойки и меня хотят оставить на второй год. Они вздыхали, вздыхали, а потом папа сказал:

— Мне хочется, Борис, чтобы ты серьезно подумал о своем поведении. Хорошо ли ты сделал, что бросил товарища?

— Гелий! — сказала мама с ужасом. Гелий!

— Я Валерку-Арифметика не бросал! — сказал я.

— Речь идет не о Валерке, носящем прозвище Арифметик, — сказал папа, — а об Илье Матафонове, которого вы бросили в тот момент, когда он ощутил свое собственное я… Вы поступили не по-товарищески, Борис!

— Гелий! — застонала мама. — Гелий!

— Я попрошу не перебивать! — сердито ответил папа. — Речь идет, если хочешь знать, о мировоззрении… Я полностью разделяю и поддерживаю позицию уважаемого Ильи Матафонова!

— Но ведь наш Борис не трус! — воскликнула мама.

— В этом я как раз не уверен! — очень сердито сказал папа и встал. Он был такой высокий, чуть не до потолка. — Если мой сын бросает товарища в тот момент, когда товарищ собирается разоблачать вора, то я уже ни в чем не уверен!

— Гелий Борисович, — сказала мама. — Гелий Борисович!..

Они начали очень громко и сердито разговаривать по-английски, и, наверное, долго разговаривали бы, если бы не раздался телефонный звонок. Папа взял телефонную трубку и сказал в нее:

— Пудель-мудель… Простите, квартира слушает! Так! Хорошо! Очень хорошо! Это тебя, Борис! — сказал папа. — Звонит Валерий, носящий прозвище Арифметик…

Я взял телефонную трубку.

— Американец, то есть Борька, — сказал Валерка-Арифметик. — У меня Генка Вдовин сидит… Его тоже побили! Нос расквасили и весь новый пиджак изорвали…

— Кто побил? — заорал я в трубку.

— Ленька Пискунов с дружками! — ответил Арифметик.

— Ну вот! — сказал я маме и папе. — Генку Вдовина тоже побили.

— Этот Ленька Пискунов, оказывается, не дремлет! — сказал папа. Он был красный и очень злой. — Этот Ленька Пискунов сам начал наступление на вас… Ох, как я недоволен собственным сыном! Ох, как я недоволен им!

— Нечего разлеживаться в постели! — вдруг закричала на меня мама. — Иди, умывайся да будь человеком… Безобразие какое! Подумаешь, глаз ему подбили! Так он в кровати разлеживается, неженка несчастный!

Ситуация становится очень сложной

Генка Вдовин действительно сидел у Валерки-Арифметика и его действительно побили: нос у него распух. Генка сидел на диване злой, как черт, и зашивал свой новый пиджак.

— Вчера я этот пиджак спрятал, чтобы отцуха не видал, — сказал он, — а сегодня уже не спрячешь! Ты, может, умеешь штопать, Американец?

— Не умею, в хвост его и в гриву! — сказал я. — Они где тебя поймали, Вдовушка?

— В скверике… Там же, где вас! Я теперь убью Леньку, Пискунова! — Генка перестал зашивать свой пиджак, весь побледнел и даже заскрипел зубами. — Я теперь убью этого Леньку Пискунова! — повторил он. — Палкой или чем попадет…

Мы с Валеркой-Арифметиком переглянулись, и я подумал, что Генка и на самом деле может убить Леньку Пискунова. Генка вообще всегда любит дать кому-нибудь в ухо, а уж если его задели — то берегись! Он точно такой, как собака-бульдог, этот Генка Вдовин. У нашего соседа-пенсионера есть бульдог по имени Принц. Так вот этот бульдог однажды так вцепился в палку, которой его через щелку в двери дразнил Валерка-Арифметик, что эту палку сам сосед-пенсионер еле вытащил.

— Я убью этого Леньку Пискунова! — в третий раз сказал Генка Вдовин. — Насмерть!

И стал дальше зашивать свой пиджак, который был здорово порван. Во-первых, почти оторвали рукав; во-вторых, образовалась здоровенная прореха на спине; в-третьих, оторвались с мясом две пуговицы, так что дырки надо было штопать, а уж потом пришивать пуговицы. Дело было сложное, и Генка поковырялся, поковырялся, да как заорет:

— Я спалю дом Леньки Пискунова!

— У меня есть два рубля, — сказал Валерка-Арифметик. — Копил на конденсаторы для транзистора… Давай, Генка отнесем твой пиджак в мастерскую. Там живо с ним расправятся!

— Плевал я на твои два рубля! — еще сильнее закричал Генка. — Я лучше изобью Леньку Пискунова! Это он нарочно мне пиджак рвал. У него, говорит, отец работяга, мало зарабатывает, рви, корешки, на нем пиджак…

Я послушал, как ругается Генка, потом посмотрел на жалобное лицо Валерки-Арифметика, и мне стало нехорошо. В том месте груди, которое называется ложечка, у меня засосало, почувствовалось, что подбитый глаз болит и что я плохо вижу, хотя на дворе яркое солнце. «Вот что делается, в хвост его и в гриву!» — подумал я, и тут мне вдруг вспомнилось, как вчера в киношке я сказал полковнику авиации, что полез бы в трубу, если бы понадобилось.

«Ни черта бы ты не полез в трубу, Американец! — сердито подумал я о самом себе. — Струсил бы ты, Американец, в трубу лезть!» Потом мне вспомнилось, что папа и мама ругали меня за измену Илюшке Матафонову. Тут мне стало совсем плохо — и глаз разболелся, и под ложечкой заныло, и в животе стало холодно. «Вот какой ты трус, Американец! — сердито сказал я самому себе. — Трус и хвастун! Эх, как расхвастался перед полковником авиации! Вот какой трепач и хвастун!»

— Чего ты там бормочешь, Американец? — зло спросил Генка. — Чего ты там руками размахиваешь?

— Ничего! — сказал я и покраснел. — Это я сам с собой разговариваю…

— Ну и дурак!

— Нет, не дурак! — ответил я. — Знаете что, ребята, давайте сходим к Илюшке Матафонову. Узнаем, как у него дела, пятое-десятое…

— Давайте сходим! — быстро сказал Валерка-Арифметик.

Генка сначала ничего не ответил. Он посмотрел на свой растерзанный пиджак, потом зачем-то на меня, потом на Валерку-Арифметика, у которого была шибко распухшая губа и только тогда сказал:

— Чего же такого — давайте сходим! Пиджак я потом починю… Только вы меня удерживайте, ладно?

— От чего удерживайте? — в два голоса спросили мы.

— Чтобы я Илюшке в ухо не заехал… Это из-за него мне пиджак изодрали! Сволочь такая!

— Кто?

— Илюшка Матафонов, кто же еще!

Но мы уже не обращали внимания на Генку Вдовина. Пусть себе ругается, раз он такой. Мы бегом бросились на лестничную клетку, чтобы спуститься на второй этаж и узнать, что делается у Илюшки Матафонова, как вдруг вышел из своей квартиры пенсионер Александр Матвеевич.

— Так, интересно! — сказал он, оглядев нас. — Вы это нарочно или нет? А Илюшка Матафонов тоже раскрашен? Валерка, отвечай за всех!

— Мы это не нарочно… — начал Арифметик и замолк.

— Давай-давай! — подбодрил его Александр Матвеевич.

— Про Илюшку не знаю! Он, наверное, не раскрашен.

— Так, интересно! — прищуривая левый глаз, улыбнулся Александр Матвеевич. — Больше вопросов не имею! — И загнул один палец на руке. — Почему вы пробираетесь на цыпочках по лестнице — понимаю сам… — Он загнул второй палец. — Почему Генка несет пиджак в руке — тоже понимаю сам… Прошу вечером доложить обо всех обстоятельствах дела. — Он посмотрел на свои часы и приказал: — Ровно в двадцать ноль-ноль…

— Это, значит, в восемь вечера! — быстро сосчитал Арифметик.

— Молодца! — сказал Александр Матвеевич и похлопал его по плечу. — Засим — до свиданья!

— До свидания! — словно солдаты, сказали мы.

Александр Матвеевич пошел себе дальше. Он был высокий, прямой и очень красивый… Он был такой красивый, что ни в одном кино мы не видели таких красивых стариков. У Александра Матвеевича белые-белые волосы, огромный лоб, а глаза блестят и смеются, когда он видит нас.

Про Александра Матвеевича рассказывают интересное — будто он еще раньше, лет двадцать назад, был в нашем городе самый большой начальник, но потом его сняли с начальников и он уехал куда-то, а через много лет вернулся в город и ему дали большую пенсию. Мой папа однажды сказал про него: «Завидую! Такая энергия, сила, мужество. Завидую! Преклоняюсь!»

Мы постояли на лестнице до тех пор, пока Александр Матвеевич не скрылся, и Валерка-Арифметик сказал:

— Вот и хорошо! Вечером все расскажем ему…

— Так вы удерживайте меня, чтобы я не дал в ухо Илюшке! — попросил Генка Вдовин. Дверь открыла Илюшкина мама, увидела нас и медленно-медленно всплеснула руками:

— Гена, Валера, Боря — боже мой!

Удивительно смешно, что все матери говорят: «Боже мой!» И моя, и Илюшкина, и Валеркина, и Генкина. Вот странно — почему это?

— Илюша дома? — спросил я. — Или гуляет?

— Дома, дома! Боже мой… Ну, теперь-то я все узнаю!

Мы живо проскользнули в ту комнату, где жил Илюшка.

Он стоял к нам спиной и не сразу обернулся, хотя услышал, что мы пришли. Но потом все-таки обернулся.

— Боже мой! — закричали мы.

У Илюшки Матафонова под глазом был такой же синяк, как у меня, нос распух, как у Генки Вдовина, а на шее была здоровенная царапина, как у Валерки-Арифметика. У него была еще губа разбита — этого у нас ни у кого не было.

— А пиджак, — сердито спросил Генка Вдовин. — Пиджак изорвали?

— Я в одной бобочке был! — ответил Илюшка.

Тут вошла в комнату его мать, села напротив нас, оглядела с ног до головы каждого и спросила:

— Кто же это вас так разукрасил? А ну, отвечайте!

— Мы не знаем! — быстро сказал Илюшка.

— Кто их знает! — сказал Валерка-Арифметик. — Хулиганы какие-то…

— Бандитствующий элемент! — сказал я.

Илюшкина мать вздохнула, потом засмеялась, потом опять вздохнула.

— Чертовы конспираторы! — сказала она. — Круговая порука!

Когда она вышла из комнаты, Илюшка подмигнул ей вслед и пригласил:

— Садись, робя!

Мы сели и замолчали. Я теперь был не шибко чтобы грустный, но и не шибко чтобы веселый — так себе, средний. Генка Вдовин, конечно, перестал злиться на Илюшку, потому что того тоже побили, а Валерка-Арифметик отчего-то сделался веселый. Он улыбнулся на наши шишки и синяки — своих-то не видать!

— Ну вот! — сказал Илюшка. — Нас всех побили… Поодиночке-то легче! Трусы вы, робя, вот что я вам скажу!

— Я убью Леньку Пискунова! — закричал Генка Вдовин. — Все пиджаки ему порву в клочья!

— Совсем другое дело! — заулыбался Илюшка. — Так надо было с самого начала… Ну, командиром, конечно, буду я! Ты не возражаешь, Генка?

— Черт с тобой! — сказал Генка. — Лишь бы Американец с Арифметиком не струсили…

— Мы не струсим, — сказал я. — Мы тоже будем воевать с Ленькой Пискуновым!

— Справедливо! — сказал Валерка-Арифметик. — Очень даже справедливо!

Александр Матвеевич дает слово не вмешиваться

Когда Илюшка Матафонов узнал, что Александр Матвеевич приказал нам явиться в восемь и доложить обо всем, то испугался.

— Дураки! — закричал он. — Александр Матвеевич узнает про ларек, сообщит милиции, и нам ничего не достанется! Какие вы дураки!

— Мы с него возьмем честное слово, что он не будет вмешиваться! — предложил я. — Александр Матвеевич знаешь, как держит честное слово… Его хоть пытай огнем, честному слову не изменит!

— Вдруг он не даст честное слово, — засомневался Илюшка.

— Даст! — сказал Валерка.

— Не даст! — сказал Генка Вдовин.

Мы начали спорить, даст Александр Матвеевич честное слово или не даст, а пока спорили, пришло уже время идти к Александру Матвеевичу. Мы вылезли из-за поленницы дров, где сидели в тайном одиночестве, и стали осторожно пробираться к дому. Нам не очень хотелось, чтобы другие пацаны видели ваши подбитые глаза.

— Александра Матвеевича еще нет! — сказала его жена Ольга Алексеевна. — А когда он вам назначил встречу? В восемь? О, так еще целых семь минут!

— Пять! — сказал Валерка-Арифметик, доставая из кармана большие черные часы. — Ровно пять минут!

— Это те самые часы, что выбросили на помойку, а ты поднял и отремонтировал! — засмеялась Ольга Алексеевна. — Может быть, они врут, Валерка?

— Часы идут абсолютно точно! — рассердился Арифметик. — Вы хоть бы знали, как часы вообще устроены…

— Проходите, ребята! — весело сказала Ольга Алексеевна.

В комнате у них было просто, как в общежитии у студентов. Стояли две железные кровати, покрытые серыми одеялами, большой стол с клеенкой. На стены прибиты некрашеные полки, уставленные книгами, а возле окна — справа и слева — висели портреты Ленина и Дзержинского. Ленин был на портрете веселый, хитрый и добрый, а Дзержинский — такой серьезный и печальный, словно чем-то болел.

Больше ничего у них в комнате не было. От этого было свободно, светло и нечего было нечаянно задеть и уронить на пол, но мы все равно застеснялись. Это потому, что в комнате Александра Матвеевича и Ольги Алексеевны была очень даже сильная чистота. Ну просто как в больнице. Поэтому мы остановились в дверях и не проходили.

— Что за фокусы! — сердито сказала Ольга Алексеевна. — А ну, проходите немедленно! Марш по местам!

Мы сели на табуретки вокруг стола, а Ольга Алексеевна ушла в кухню. Сначала там было тихо, а потом загремели ложки и чашки. Тогда мы испуганно переглянулись.

— Мы уже, Ольга Алексеевна! — закричал Илюшка. — Меня сегодня уже три раза кормили.

— Меня тоже! — завопил я. — Даже не три, а четыре!

— И я кормленый! — запищал Валерка-Арифметик.

— Меня тоже не надо кормить! — сердито сказал Генка Вдовин. — Я и так жирный.

Ольга Алексеевна вышла из кухни:

— Молчать, битая команда! Я вас кормить не буду — время не обеденное… Я вас буду поить чаем с вареньем. И не орите пожалуйста!

Она пошла в свою кухню, а в комнату, где мы сидели вдруг вошел Александр Матвеевич.

— Ровно восемь! — сказал он, глядя на часы. — Это чего вы раньше времени притащились?

— Мы по Валеркиным часам! — торопливо сказал Илюшка и вскочил со своей табуретки. — Александр Матвеевич, я вам сразу скажу — давайте честное слово! Если вы не дадите, то мы будем молчать, как рыбы…

— Вот это да! — засмеялся Александр Матвеевич. — Какое честное слово ты хочешь брать с меня?

— Чтобы вы не вмешивались! Мы вам все расскажем, но вы дайте слово не вмешиваться!

— Сейчас подумаю! — спокойно сказал Александр Матвеевич, усаживаясь на подоконник.

В наших домах подоконники низкие, и сидеть на них очень удобно; я бы тоже сидел, если бы мама не ругалась. А Александра Матвеевича ругать некому.

— Дайте честное слово, что не будете вмешиваться и никому не расскажете! — торжественно произнес Илюшка.

— Даю честное слово, — тоже торжественно сказал Александр Матвеевич, — что никому не расскажу про то, как Ленька Пискунов обворовал продуктовый ларек, а Илюшка Матафонов с битой командой решил его выследить! И про коляску инвалида дяди Петра тоже не скажу…

Тут стало так тихо, что я услышал, как Ольга Алексеевна в кухне бренчит ложками. Илюшка без звука, как в немом кино, сел на табуретку и захлопал глазами.

— Вот это да! — жалобно сказал он.

— Ишь, какой хитрый! — засмеялся Александр Матвеевич. — Он знает, кто обворовал ларек, а я, старый чекист, не знаю!

— Александр Матвеевич, — тихо сказал Илюшка. — Александр Матвеевич, у вас сколько всего было… Вы и басмачей ловили, и шпионов, и контрабандистов, а у меня ничего! Отдайте мне Леньку Пискунова!

— Я ему весь пиджак изорву! — зло закричал Генка Вдовин.

— Человек должен быть справедливым! — сказал Валерка-Арифметик. — Илюшка вон уже и расстояние до забора измерил, свою версию преступления составил, а вы хотите вмешиваться… Несправедливо!

— Мы сами будем бороться с этим пережитком прошлого! — сказал я. — Вы, пожалуйста, не вмешивайтесь, Александр Матвеевич!

Мы соскочили с табуреток, окружили Александра Матвеевича, который по-прежнему сидел на подоконнике, и стали просить его не вмешиваться. А он все посмеивался и ничего не говорил. Я уже подумал, что нам его не уговорить, как из кухни вышла Ольга Алексеевна. Она вытерла руки о фартук, засмеялась и сказала:

— Успокойтесь, ребята, Александр Матвеевич не будет вмешиваться! Это он нарочно вас дразнит, чтобы узнать, по-настоящему вы занялись Ленькой Пискуновым или не по-настоящему!

— По-настоящему! — заорали мы.

Ольга Алексеевна еще веселее засмеялась, но вдруг перестала смеяться. Она стала такая строгая, как будто кто-то совершил тяжелое преступление. Просто страшно было смотреть на нее…

— Александр! — шипящим голосом сказала Ольга Алексеевна. — Слазь немедленно с подоконника, Александр! Это же хулиганство — сидеть на подоконнике!

— Виноват! — сказал Александр Матвеевич, слезая с подоконника. — Больше не буду!

— То-то! Смотри у меня!

Мне стало очень смешно. Я думал, что Александра Матвеевича ругать некому, а его очень даже есть кому ругать. И я подумал, что если в доме живет женщина, то уже, значит, никак не посидишь на подоконнике.

— А теперь будем пить чай! — объявила Ольга Алексеевна. Она живо накрыла стол скатертью, поставила конфеты, варенье и налила нам по чашке чаю: Александру Матвеевичу черный, как деготь, а нам коричневый, как мед. Александр Матвеевич взял свою чашку и поднял ее.

— Ну, битая команда! — сказал он. — Чокнемся за успех компании! Пусть Ленька Пискунов узнает крепкую большевистскую руку! Ура!

— Ура! — закричали мы.

Мы проводим следственный эксперимент

Операция по борьбе с Ленькой Пискуновым нами была названа «Икс два нуля». Мы купили толстую тетрадь в клеенчатом переплете, написали на обложке название операции, а в середочку записали Илюшкину версию преступления Леньки Пискунова. После этого мы твердо решили провести следственный эксперимент. О нем мы прочитали в книге, которую Илюшка Матафонов откуда-то притащил. Следственный эксперимент мы назначили в ночь с пятницы на субботу и стали усиленно готовиться к нему.

Чтобы понять, для чего мы проводили следственный эксперимент и почему ночью, надо знать о том, что операция «Икс два нуля» опиралась на шаткие, слабо проверенные факты. Такое выражение было в той книге, что где-то раздобыл Илюшка Матафонов. Там прямо говорилось, что следственный эксперимент проводится тогда, когда имеются шаткие, слабо проверенные факты.

Нам было известно, что в ночь, когда произошло преступление, дядя Серега из второго подъезда, возвращаясь из привокзального ресторана в три тридцать ночи, увидел, как от ларька бросились три мужских силуэта. Пока дядя Серега шел до своего второго подъезда, три мужских силуэта скрылись в заборе.

Утром, когда к обворованному ларьку пришел участковый уполномоченный, то дядя Серега опять уже был пьяный, и участковый уполномоченный сказал, чтобы дядя Серега шел себе домой, а то он, участковый уполномоченный, живо состряпает ему пятнадцать суток. «Оглянуться не успеешь» — сказал ему участковый, и дядя Серега живо убрался в свой второй подъезд. Нам же дядя Серега сказал, что участковый уполномоченный дурак.

— Я-то видел, как они скрылись в заборе! — захихикал дядя Серега. — Ладно, пусть уполномоченный схватит выговорок! Без меня он ни черта не поймает!

— Как же они могли скрыться в заборе? — спросил его Илюшка. — Они, наверное, перепрыгнули через забор…

— Нет, скрылись в заборе! — опять захихикал дядя Серега. — Нет ли у вас, ребята, пятнадцати копеек, а то мне на четушку не хватает…

— Нету! — сказали мы. Нам было очень жалко дядю Серегу. Он так пил, что от него ушла жена, красивая такая женщина. А может быть, наоборот — он потому и пил, что от него ушла жена.

Теперь нам надо было проверить, врал дядя Серега или не врал. Илюшка Матафонов уже измерил расстояние от ларька до забора, нашел в заборе доску, которая отодвигалась в сторону. Нам оставалось только проверить, мог ли испуганный дядя Серега добраться до своего подъезда, пока три мужских силуэта бежали до забора.

Следственный эксперимент надо было проводить ночью потому, что днем бы весь двор сбежался смотреть, как мы проводим его, и от тайны остались бы рожки да ножки.

В ночь с пятницы на субботу я встал со своей кровати в два часа, не дыша надел штаны и рубашку, на цыпочках пробрался в коридор и стал открывать замок. Шарниры я еще днем смазал маминым кремом от загара, и потому дверь даже не пискнула, когда я ее открыл. Теперь надо было сделать так, чтобы замок не щелкнул, и я, по совету Валерки-Арифметика, вставил в замок ключ, повернул его до отказа влево, потом бесшумно прикрыл дверь и медленно опустил ключ. «Молодец Арифметик! — подумал я. — Здорово разбирается в технике».

Теперь я уже ничего не боялся и вприпрыжку бросился бежать по лестнице, но сразу так и присел на ступеньки. Лестница была такой гулкой и звонкой, что весь дом загрохотал от моих шагов, и я понял, что лестница днем одна, а ночью другая. Ночью по лестнице нельзя бегать, а надо идти на цыпочках. Потому я дальше пошел на цыпочках.

Илюшка и Валерка уже сидели на бревнах, а Генки еще не было. Я присел на бревна и оглянулся. Здоровенная, как в кино, ярко горела луна над крышей нашего дома. Она была словно расплавленная, и смотреть на нее долго было нельзя, как на солнце. «Интересно! — подумал я. — Я ведь еще ни разу не был на дворе в два часа ночи!»

— Где этот Генка? — шепнул Илюшка. — Вот уж человек…

Генка Вдовин пришел минут через пять. Он был в тапочках, в трусах и… все. Больше на Генке Вдовине ничего не было, и когда он подошел к нам, то шепотом сказал:

— Батька взял да и улегся на кушетку. А я не знал, что он на кушетку ляжет, и всю одежду бросил рядом.

— Вот беда! — тоже прошептал Арифметик.

Было просто интересно, почему мы все шептались, хотя можно было не шептаться. Наверное, потому, что была ночь, висела здоровенная, как в кино, луна и весь город спал в тишине. Только на вокзале попискивали паровозы да пыхтел своими трубами хлебозавод. А может быть, мы шептались потому, что каждый немножко побаивался. А вдруг проснутся родители, а вдруг придет во двор участковый уполномоченный, а вдруг появятся настоящие грабители, а вдруг… Мало ли чего могло случиться.

— Давайте начинать следственный эксперимент! — опять шепнул Арифметик. — Чего мы тянем?

— Да, надо начинать следственный эксперимент! — вдруг громко сказал Илюшка. — Прошу занять заранее распределенные места!

— Ишь ты, какой важный! — заворчал Генка Вдовин. — Ишь, как он командует…

Генка был прав: Илюшка на самом деле был очень важный. Но и Генка Вдовин зря ворчал — раз выбрали Илюшку командиром, значит надо подчиняться. Без дисциплины в любом деле нельзя, а при следственном эксперименте — особенно. Потому я сказал:

— Ты бы замолчал, Генка! Ходи себе в своих трусах и молчи!

— Справедливо! — сказал Арифметик. — Давайте начинать следственный эксперимент!

— Посмотрите, правильно ли я представляю дядю Серегу! — попросил Илюшка Матафонов. — Обратите самое серьезное внимание на скорость… Не слишком ли быстро я приближаюсь к объекту, то есть ко второму подъезду.

Илюшка встал с бревна, сделал пьяное лицо, расставил ноги и стал шататься из стороны в сторону. При свете здоровенной луны хорошо было видно, какие у него пьяные глаза и как он боится упасть на землю — точь-в-точь, как дядя Серега.

— Эх, жизнь копейка! — сказал Илюшка голосом дяди Сереги. — Эх, пропади все пропадом!

Потом он испуганно оглянулся, словно увидел тех троих, что обворовывали ларек, и давай бежать. То есть он не бежал, а падал вперед, успевая ногами за своим туловищем.

— Это дядя Серега так однажды от милиционера убегал, — сказал Илюшка, превращаясь опять в себя. — Не очень быстро я бежал?

— Нормально! — сказал Генка Вдовин. — Эх, почему дядя Серега такой трус! Задержал бы воров…

— Мама говорит, — сказал я, — что водка лишает человека воли… Вот почему дядя Серега струсил. У него получилось ослабление воли!

— Жалко дядю Сережу! — сказал Арифметик. — Такой хороший инженер! Когда один месяц не пил, то научил меня множить и делить на логарифмической линейке…

— Приступаем к эксперименту! — сказал Илюшка. — По местам!

Илюшка Матафонов пошел к воротам, мы — к ларьку. Остановившись, мы повернулись лицом к забору, к которому должны были бежать, и стали ждать, когда Илюшка пьяной походкой дяди Сереги приблизится к углу ларька. Когда он стал падать, как пьяный, мы что было мочи бросились бежать к забору. Добежали до него, Генка Вдовин отодвинул неприбитую доску, и, как змеи, мы проскользнули в щель.

— Все! — сказал Генка Вдовин. — Интересно, что с Илюшкой! Дядя Серега говорил, что в тот момент, когда он вбегал в подъезд, трое проскальзывали в забор…

Илюшка вовсю улыбался. Он был такой довольный, словно уже сдал все экзамены, и даже потирал руку об руку.

— Робя! — закричал Илюшка. — Дядя Серега не врет! Он видел троих… Это ему не примерещилось. А щель для того, чтобы убегать… Я проверил, гвозди вынуты недавно.

— А как ты узнал, что они вынуты недавно? — спросил Арифметик. — Вот это интересно!

— В дырках еще нет ни пыли, ничего… Дырки еще свежие…

— Дурак! — вдруг сказал Генка Вдовин. — Если я в трусах, то ты не думай, что я ничего не понимаю… Ну, пусть дядя Серега не обмишурился. Что из того? Как ты докажешь, что ларек обворовал Ленька с дружками? Мало ли еще кто мог быть…

— Сам дурак! — ответил Илюшка. — Раз мы знаем, что дядя Серега не обмишурился, — значит, мы можем думать, что: воры ушли в сторону Ленькиного дома… Мы теперь начнем искать два пустых ящика из-под конфет и жестяные банки из-под сгущенного молока. Коньяк они, конечно, выпили, а бутылки сдали…

Луна уже высоко поднялась над нашим домом и стала совсем прозрачная, словно из блестящей бумаги. Я поглядел на нее и вдруг стал зевать. Мне здорово захотелось спать, и я подумал, что уже перестал волноваться. Когда я волнуюсь, то мне спать не хочется.

— Распорядок на завтра! — важным голосом сказал Илюшка. — Завтра идем искать ящики и банки.

— А если они их сожгли? — спросил Арифметик.

— Тогда найдем пепел! — тем же голосом ответил Илюшка. — Операция «Икс два нуля» продолжается!

Это нелегкое дело — ловить воров!

Сразу за нашими домами кончается город и начинается лес: сосняк, овраги, маленькие сопочки, а в километре течет небольшой ручеек «Змейка», в котором купаться нельзя, но зато хорошо строить запруды и ставить на них водяные мельницы. Много чего интересного есть за нашими домами, и потому спрятать в лесу два деревянных ящика и банки от сгущенного молока — пара пустяков!

И все-таки мы решили искать вещественные доказательства. Правда, Генка Вдовин закричал, что не будет искать никаких доказательств, а лучше всего просто набить морду Леньке Пискунову и его дружкам. Но Илюшка Матафонов дал ему решительный отпор.

— Я не мстительный! — сказал Илюшка. — Я не морду хочу побить Леньке, а стереть его с лица земли… Не хочу жить с такими людьми, как Ленька Пискунов!

— Ты что, убить его хочешь? — маленько испугался Генка Вдовин. — В самом деле, убить…

— Убивать я его не буду… Но и воровать он больше не будет.

Они еще немножко поругались, но потом мы все-таки разработали план поисков вещественных доказательств и сразу начали работать над Илюшкиной версией. Мы влезли в заборную щелку, выстроились в шеренгу и пошли вслед за Илюшкой, который старательно разглядывал следы на земле. Так мы прошли метров двести и остановились.

— Никаких следов нет! — сказал Илюшка. — Прошел сильный дождь… Давайте, робя, посидим, подумаем!

Мы сели на землю. Кругом стояли маленькие, светлые сосенки, трава была ярко-зеленая, и от нее пахло вчерашним дождем. За соснами виднелись синие сопки, они казались далекими-далекими, хотя я знал, что до сопок всего километра четыре.

— Ты нам головы дуришь, Илюшка! — презрительно сказал Генка Вдовин. — Так нам придется всю землю обыскать, чтобы ящики да банки найти!

— Справедливо! — сказал Валерка-Арифметик. — Так нам никогда ящики не найти.

А я ничего не сказал. Я уткнулся головой в траву и глядел, как божья коровка хочет удрать из-под моего взгляда. Она сидела на кончике травинки и все собиралась улететь, но я не позволял ей. Как только она начинала вытаскивать прозрачные крылышки, я пристально глядел на нее и про себя говорил: «Сиди, божья коровка, сиди!» Она прятала крылышки и не улетала.

— Американец! — повернулся ко мне Илюшка Матафонов. — У тебя какое мнение о создавшемся положении?

— Улетай, божья коровка! — тихо сказал я ей, а Илюшке ответил: — Положение у нас очень сложное… Даже если мы найдем ящики, то как докажем, что их уворовал Ленька Пискунов с дружками… Генка прав, хотя и нарушает дисциплину.

— Хочешь по морде, Американец? — спросил меня Генка Вдовин. — Как вот сейчас врежу!

— Несправедливо! — сказал Арифметик. — Ты на самом дёле, Генка, нарушаешь дисциплину! Раз назначили командиром Илюшку, значит, его слово — закон!

— Чихал я на вас!

— Нет, это мы на тебя чихали!

Тут они начали ссориться, а я сразу стал думать о том, что мы неправильно ищем воров. Я так думал потому, что мы всегда ссорились, когда в игре что-нибудь не ладилось. Так и сегодня. Мы ругали Генку, Генка ругал нас. Все это время Илюшка Матафонов сидел молча, и был он такой, словно и не слышал никакой ругани. Глядел Илюшка на синие сопки.

— Кончили ругаться? — спросил он. — Не мужики вы, а бабы-женщины! Вы что думаете, это легко — ловить воров! В милицейском здании четыре этажа, и во всех комнатах сидят милиционеры, и собак у них пропасть и машин полно, а Леньку Пискунова поймать не могли! Эх вы! В «Двух капитанах» сколько экспедицию искали. А вы двести метров от забора прошли и давай ругаться! Стыдно мне, в хвост вас и в гриву!

Я посмотрел на Валерку-Арифметика, а он — на меня, потом мы оба покраснели и стали смотреть на Генку Вдовина, который ковырял пальцем в земле. Мы молчали, наверное, минуты три, потом Валерка-Арифметик сказал:

— Справедливо!

— Мы больше не будем ругаться с Генкой! — пообещал я.

— Это я сам не буду ругаться с вами! — пробормотал Генка.

— Всю площадь от забора до ручья, — сказал Илюшка Матафонов, — мы разделим на секторы, чтобы каждый искал в своем секторе. Смотри, робя, внимательно за кострами! Если они сожгли ящики, то должны остаться железки и проволока. Первый сектор — от левого угла до этой вот сосенки. Второй сектор…

Мне достался третий сектор — от большой сосны до ржавого ведра. Шириной он был метров сто, а длиной с километр. Я должен был прочесать его так внимательно, как бы прочесывал свою квартиру, если бы знал, что где-то папа уронил полтинник и сказал, что полтинник будет принадлежать тому, кто его найдет. Я был обязан обращать внимание на остатки костров, следы пиршеств на земле, не проходить мимо пустых консервных банок. Я был обязан обо всем замеченном немедленно сообщать условным криком: голосом петуха. Причем, я должен был кричать три раза, так как мой сектор был третьим. Значит Валерка, у которого был четвертый сектор, должен был четырежды кричать петухом.

— А теперь давай, робя, по секторам! — распорядился Илюшка, когда закончилось распределение. — Да держи ух востро! Это не простое дело — ловить воров!

И тут мы вдруг увидели человека. Он неслышно вылез из стены молодых сосенок, глядя себе под ноги, что-то неслышно прошептал и остановился. Он был не молодой и не старый, какой-то средний. И костюм на нем был тоже какой-то средний не новый и не старый. Увидев нас, человек стал сперва внимательно глядеть на Илюшку Матафонова, потом на Генку Вдовина, а когда посмотрел на меня, то я почувствовал, как побежали по спине мурашки.

У человека были внимательные, страшные-престрашные глаза. У меня даже похолодело в животе, словно он загляну ко мне в середочку. «Ой-ей-ей! — подумал я. — Вот такие глаза бывают у жуликов!»

— Так, так, так! — произнес человек, усмехаясь. — Собрались заговорщики!

После этого он повернулся и залез обратно в стену молодых сосенок. Он сделал это так быстро, словно растворился в воздухе. «Ой! — подумал я. — Может быть, мне это все привиделось!»

— Чего он сказал? — спросил Илюшка Матафонов. — Кто такой?

— Ой, какой он страшный, как шпион! — сказал я. — Как хотите, робя, но я свой сектор прочесывать сейчас не буду. Этот мужик в моем секторе прячется…

— Я нигде не прячусь! — во весь голос сказал неизвестный человек и опять вылез из своих сосенок. — Я уже не прячусь! — повторил он и, глядя прямо на меня, пошел к забору. Возле него он остановился, отодвинул в сторону плохо прибитую доску — ту, что оторвал Ленька Пискунов с друзьями, — и быстро пролез в дыру. Доска закрылась, и мне снова показалось, что неизвестного человека и не было вовсе.

— Ого-го! — сказал Илюшка Матафонов. — Ого-го! Оказывается, в эту щелку может пролезть и взрослый человек… А моя-то версия строится на том, что может пролезть только подросток… Ого-го!

— Это и есть вор! — поеживаясь, сказал Валерка-Арифметик. — Воры такие вот и бывают… Про доску знает!

Неизвестный человек тревожит меня

Мы тогда ничего не нашли, хотя исходили вдоль и поперек все свои секторы. Правда, несколько раз мы кукарекали, но все находки были — ни в хвост, ни в гриву. Я нашел две консервные банки из-под какой-то тушенки, Генка — остатки прошлогоднего костра, Илюшка — целых три консервные банки из-под мелкого частика. В общем, нашли мы кукиш с маслом, сели на землю и немножко посовещались. Я сказал, что неизвестный человек, который вылез из сосенок, очень тревожит меня. Валерка-Арифметик тоже признался, что ему было как-то не по себе, когда появился тот страшный мужик.

— Этот страшный мужик и есть вор! — сказали мы с Валеркой-Арифметиком.

Что касается Генки Вдовина, то он совсем не верил в Илюшкину версию и все кричал, что Леньке Пискунову надо поскорее дать в ухо, порвать пиджак и на этом кончать.

Одним словом, мы в тот раз не пришли ни к какому решению и разошлись по домам, шибко недовольные друг другом. Ну, а на следующий день мы опять сидели на бревнах, думали над операцией «Икс два нуля» и были такие печальные, молчаливые и вялые, что мне самому было жалко нас, а Илюшку — особенно. Это ведь он командовал нами, а ничего интересного придумать не мог. Сам Илюшка сидел на кончике бревна и жевал щепочку.

— Ты не молчи, Илюшка! — обозлился наконец Генка Вдовин. — Раз ты командир — значит, должен знать, что делать! Давай командуй нами… А то у всех морды битые, у меня пиджак так порванный, что отец со мной не разговаривает, а Ленька Пискунов похаживает себе да посмеивается…

— Ленька не только посмеивается, — тихо ответил ему Илюшка. — Он еще и грозится!

Илюшка Матафонов полез в карман своих штанов, достал маленькую бумажку и протянул ее мне:

— Читай, Американец!

Я сразу узнал почерк Леньки Пискунова. Буквы у него были круглые, как у девчонки, а знаков препинания ни одного не было.

— Какой неграмотный! — сказал я. — Просто противно читать!

— Читай! — заорали все.

— «Ублюдки! — начал читать я. — Ублюдки, я знаю, что вы копаете дело в сосенках и на пустыре. Ни черта не найдете, гады проклятые, а только закопаете себя в землю. Последний раз предупреждаю, чтобы бросали копать, а то у меня длинные руки, и пощады не ждите. Око за око, кровь за кровь!»

— Значит, есть у него нож! — сказал Валерка-Арифметик. — Если бы не было ножа, он бы так не грозился!

— Да! — сказал Генка Вдовин. — Есть у него нож!

Мы с Илюшкой молчали, так как я думал о ноже Леньки Пискунова и о неизвестном человеке, которого боялся, а Илюшка принимал окончательное решение. Он, Илюшка, был такой, как Чапай перед битвой с беляками. Лоб у него наморщился, губы стали, как тоненькая щелочка. Он глядел на Валерку-Арифметика, но не видел его. Потом он медленно сказал:

— Дело, робя, не в ноже! Раз Ленька нам пишет письмо, то значит, он боится, что мы копаем на пустыре и в сосенках. А раз он боится — значит, мы ищем правильно. Только он уже сжег ящики и закопал банки… Вот почему мы ничего не нашли!

Говорил Илюшка медленно, спокойно. Я глядел на него, и мне вдруг стало казаться, что Илюшка Матафонов уже не мальчишка, а взрослый человек. И морщина у него на лбу была, как у взрослого, и губы, как у взрослого, и глаза смотрели, как у взрослого. А когда я поглядел на руки Илюшки, то они мне тоже показались большими, как у взрослого.

— Вот какие дела! — продолжал Илюшка. — Нам теперь трудно найти вещественные доказательства, но можно…

— Как? — спросил Валерка-Арифметик. — Скажи, как, Илья?

Валерка тоже, наверное, почувствовал, что Илюшка Матафонов стал, как взрослый, и поэтому даже назвал его Илья.

— Нам надо следить за самим Ленькой! — ответил Илюшка. — Нужно ждать, когда он пойдет на то место, где они уничтожили вещественные доказательства… Об этом в книгах есть! Преступники всегда ходят на место преступления. Вот Ленька Пискунов пойдет, а мы выследим его… Чего вы думаете об этом, робя?

Мы ответили ему не сразу: мы ведь тоже стали такие же медленные и серьезные, как Илюшка Матафонов. Потому мы немного помолчали, подумали, и Валерка-Арифметик сказал:

— Справедливо, Илья!

— Согласен! — сказал Генка Вдовин.

— А если версия с Ленькой Пискуновым не оправдается, то будем искать того мужика, что встретился нам в сосенках, — сказал я. — Так ведь, Илья? Мы должны каждую версию проверять до конца.

— Точно, Боря! — ответил он. — Мы ведь уже не играем, а дело делаем… Нам нужна строгая дисциплина. Кто знает, вдруг у Леньки Пискунова есть нож! Вон он как грозится!

— Следит за нами! — поежился Арифметик. — Вот мы сейчас сидим на бревнах, а он, может быть, за нами наблюдает…

— Запросто! — ответил Илюшка. — Только теперь будет наоборот. Не он за нами, а мы за ним будем следить… Давай, робя, по домам, а завтра начнем.

Оказывается, на дворе уже был настоящий вечер. Во всех окнах горели огни, слышалась музыка, и было как-то медленно, спокойно, задумчиво. И горели на небе крупные звезды, похожие на лампочки со слабым накалом.

— Спокойной ночи! — тихо сказал Илюшка. — До свидания!

— До свидания! — ответили мы.

Илюшка не торопясь пошел домой. Теперь это был настоящий командир. Ему только не хватало военной формы, а все остальное было: лоб с глубокой морщиной, строгие глаза с улыбкой и такая грудь, как будто на ней орден с красным бантиком.

— Ты не нарушай больше дисциплину, а! — попросил я Генку Вдовина. — Для нас дисциплина теперь — главное!

— Не буду нарушать! — ответил Генка.

По следам Леньки Пискунова

Мы знали, как ходить по следам человека. В ста киношках, наверное, показывается, как это делать. Надо шагать метрах в трехстах позади него, делая вид, что гуляешь, а когда тот человек останавливается, то следует читать афишу или разглядывать витрину магазина. Если же тот человек вдруг поворачивает назад, то ты должен шмыгнуть в ближайший переулок. Если же человек садится в машину и уезжает, то ты должен крикнуть громко: «Такси!» — и шепотом приказать шоферу ехать вслед за машиной того человека. Если же человек заходит в какой-нибудь дом, то ты обязан немедленно проверить, есть ли в доме запасные выходы, и установить за ними наблюдение.

За Ленькой Пискуновым мы следили по всем правилам, хотя нам было трудно. Во-первых, Ленька знал нас как облупленных, и приходилось идти не в трехстах метрах от него, а в целом, наверное, полукилометре. Потом в нашем городе было мало афиш и витрин магазинов, и когда Ленька Пискунов останавливался, то нам нечего было читать или рассматривать, и мы шмыгали в ближайший переулок и выглядывали оттуда, как мыши из норы.

Ленька Пискунов останавливался часто. У него было много денег, так как он два раза пил газированную воду, дважды ел мороженое, а потом случилось такое, что мы даже просто испугались. Это произошло на углу улиц Калинина и 9 января, возле столовой самообслуживания, где на углу работает зелененький ларек с большой вывеской «Пиво». Летом возле него собирается много мужиков, и они галдят, как женщины, чтобы никто не лез без очереди.

Возле ларька «Пиво» встречаются страшные мужики. Однажды я видел такого оборванного, что у него нога просвечивала в штанину, а волосы отросли, как у обезьяны. Он вынул из кармана маленькую бутылочку водки, вылил ее в пиво, и стал пить. Он весь задрожал, побелел и так щурил глаза, словно пил яд. Я очень испугался. С тех пор я стал обходить ларек «Пиво».

Ленька Пискунов взял да и остановился возле ларька. Мы сразу же шмыгнули в ближайший переулок и стали выглядывать из-за угла.

— Ой-ей-ей! — протяжно сказал Валерка-Арифметик. — Он хочет пиво пить… С мужиками!

— Он вообще пьет! — сказал Илюшка Матафонов. — Даже водку…

— Есть у него нож! — медленно сказал Генка Вдовин.

Только я ничего не сказал. Мне опять стало страшно. Это оттого, что Ленька Пискунов пил пиво, даже водку, что он в очереди стоял, как настоящий пьянчуга, и что рядом с ним был оборванный мужик, похожий на того, что из маленькой бутылки выливал водку в пиво. «Он настоящий жулик, бродяга! — подумал я о Леньке Пискунове. — И у него, конечно, есть нож!»

Ленька Пискунов купил кружку пива — много же у него было денег! — сел на низкий заборчик возле ларька, на котором уже сидела куча мужиков, и принялся медленно пить. И пил-то он точно так, как взрослые мужики. Попьет маленько, вздохнет, точно от удовольствия, и сплюнет; опять попьет, опять сплюнет…

— Пьяница! — независимо сказал Генка Вдовин. — Пойдем, братцы, расквасим ему морду… Я ему весь пиджак изорву. В клочки!

— Дисциплина! — сказал Илюшка. — Дисциплина!

Ленька Пискунов допил свое пиво, выплеснул из кружки белую пену и отдал кружку мужику, который ждал, когда Ленька кончит пить: кружек на всех пьянчуг не хватало. Потом Ленька задрал нос к небу и засунул руки в карманы. Он всегда держит руки в карманах, когда идет по улице. Прохожие натыкаются на его острые локти и морщатся от боли, а он улыбается во всю свою круглую морду. Ужасно какой противный!

По всему было видно, что Ленька собирается идти дальше по улице Калинина, и мы уже приготовились идти за ним, как вдруг Ленька перепрыгнул через маленький, заборчик, топая по цветам, бросился к машине, которая только что вывернула из-за угла. Это был двухцветный «москвич».

— «Москвич» номер 32–10, — прошептал Валерка-Арифметик. — Марка 407, сделан на экспорт, так как без звездочки на радиаторе, с ручным управлением…

Ленька Пискунов подбежал к переднему окну «москвича», наклонился к нему, что-то проговорил и побежал садиться на другую сторону машины, а водитель открыл свою дверку и вышел из кабины. Он был хромой на одну ногу, широкий, голова у него была бритая и от этого блестела на солнце. Водитель подковылял к капоту «москвича», открыл его и заглянул.

— Перегревается, наверное, — сказал Арифметик. — Вот жара какая!

Водитель сел на свое место, «москвич» заревел как бешеный и умчался по улице Калинина. Мы, конечно, выскочили из-за угла, но кричать: «Такси!» не стали, так как в нашем городе очень трудно взять такси, да и денег у нас не было. На всех четверых мы имели только двадцать три копейки. Когда «москвич» умчался, мы разом вспомнили о них и Генка Вдовин первый вздохнул:

— Пить хочется, как верблюду!

— Давайте, робя, напьемся! — грустно сказал Илюшка Матафонов. — У нас на четыре стакана, да еще останется семь копеек…

Мы подошли к тележке и выпили по стакану воды с черносмородиновым сиропом. Вода была холодная и сладкая, так как Генка Вдовин глаз не спускал с продавщицы, когда она нам наливала в стаканы густой сироп. В животах сразу стало прохладно.

— Хорошая такая водичка! — сказал Валерка-Арифметик. — Всегда бы пил, если бы деньги были… Эх, скорее бы стать взрослым!

— А у Леньки Пискунова вон сколько денег! — рассердился Генка Вдовин. — Три раза пил газированную воду, два раза ел мороженое и кружку пива купил… Почти рубль!

— У жуликов всегда больше денег, чем у честных людей! — тоже сердито сказал Илюшка Матафонов. — А должно быть наоборот… Ну, робя, продолжаем войну с Ленькой Пискуновым! За мной!

— Куда это? — чуть не хором спросили мы.

— К инвалиду дяде Петру… Он все машины в городе знает! Он же механик по автомобилям, хотя сам ездит на инвалидной коляске!

Мы бросились к автобусу и вдруг остановились, позади нас стоял тот самый неизвестный человек, который встретился нам в сосенках. Он глядел на нас прищурившись и тихонько покачивал головой. У меня в животе стало холодно, как перед большой дракой, и пришлось поджать живот и даже подумать, что в нем холодно не от страха, а от газированной воды. «Ой, какой страшный!» — про себя ойкнул я.

— Бежим.

Я побежал к автобусу и только в нем сообразил, что кричал-то я сам… Ну, просто не заметил, как это я закричал: «Бежим!»

— Страшно даже! — шепнул мне Валерка-Арифметик.

Мы беседуем с дядей Петей

Дядя Петя — это тот самый инвалид, которому Ленька Пискунов с дружками насыпал песок в бензиновый бак мотоколяски, но с мотоколяской ничего плохого не случилось.

— Этот дурак Ленька Пискунов ни черта не разбирается в технике, — презрительно сказал мне Валерка-Арифметик. — Если бы он разбирался, то взял бы да открутил у мотора свечу, а в дырку бы насыпал песка… Вот тогда бы от мотора одни ошкурки остались. Даже расточкой цилиндра не поможешь, а в бензиновом баке фильтр есть…

Но дядя Петя все-таки целых два часа промывал бак и тихонько ругался. Дядя Петя вообще тихий, спокойный, неторопливый, всегда улыбается. Роста он маленького, потому что на протезах, а вот руки у него громадные. Вот честное слово, кулак дяди Пети только чуточку меньше, чем два кулака моего папы. Мускулы на руках у дяди Пети такие, что ни у одной скульптуры древних греков и римлян таких нету. Это потому, что раньше дядя Петя ездил на ручной коляске.

Я тогда был совсем маленьким, но помню эту ручную коляску дяди Петра. Там было две ручки, которые он то тянул на себя, то, наоборот, толкал от себя, а когда ему нужно было поворачивать вправо или влево, то он на больших ручках вертел маленькие ручки. Забавная была коляска! Мы всегда сбегались на нее смотреть, и каждому хотелось покататься. А года два назад дяде Пете выдали коляску с мотором, на которой он ездит до сих пор. Поэтому, когда мы его начали искать, чтобы поговорить о том «москвиче», что видали сегодня, мы все ждали, когда затрещит мотор. Он приехал, конечно, поздно.

— Здравствуйте, дядя Петя! — поздоровались мы. — Здравствуйте!

— Здорово, мужики! — ответил дядя Петя. — Садись, кто куда может, и беседуй!

Мы сели на траву, и Илюшка Матафонов два раза осторожно кашлянул, так как не хотел, чтобы дядя Петя догадался про Леньку Пискунова и не испортил бы наше важное, большое дело. Потому Илюшка третий раз осторожно кашлянул и сказал:

— Дядя Петя, тут вот какое дело! Сегодня на Калининской один чудик на «москвиче» чуть не разбился… Такой дурак! Стал заворачивать за угол, а тут еще машина, а потом еще машина и…

— Ну-ну! — сказал дядя Петя. — Чего же дальше?..

— Чуть не столкнулись! — тихо сказал Илюшка и покраснел. Это у него всегда так: когда надо чего-нибудь соврать, у Илюшки заплетается язык и краснеют щеки.

— Чего же дальше? — засмеялся дядя Петя. — Пока ни чего интересного не было…

— Это я врал! — сказал Илюшка. — Дядя Петя, вы знаете хромого, что ездит на «москвиче» номер тридцать два — десять с ручным управлением?

Дядя Петя сначала ничего не ответил. Он как-то хитро улыбнулся и задумчиво пощипал нижнюю губу.

— Этого лысого я знаю, — сказал дядя Петя, — очень хорошо знаю! Вот что я вам могу сказать, мужики! Ну, а вы почему о нем спрашиваете?

— Да так! — ответил Илюшка. — Просто для интересу…

— Нет, уж ты отвечай! — сказал дядя Петя. — Раз начал так говори…

— Ничего я не скажу! — ответил Илюшка. — Военная тайна!

Дядя Петя внимательно посмотрел на Илюшку Матафонова, опять потрогал свою толстую губу, но не улыбнулся.

— Значит, ты серьезное дело задумал, Илюшка, — сказал дядя Петя, — если такой взрослый стал! Лысый работает в артели «Металлист». А теперь, мужики, я ужинать пошел…

Мы попрощались с дядей Петей и забрались на штабель дров. Илюшка встал перед нами и сказал:

— Я думаю, у Леньки Пискунова есть нож! Раз он с такими людьми, как лысый, ездит, значит, у него есть нож!

— Ц-ц-ц-ц! — сказал Валерка-Арифметик.

Потом мы немного помолчали.

— Вот что, робя! — наконец сказал Илюшка Матафонов. — Теперь уже не игра… решайте, будем дальше копать Леньку Пискунова или не будем?

— А ты будешь копать? — спросил Валерка.

— Буду!

Мы долго думали. Может быть, десять минут, а может быть, и двадцать. Я думал такое, что никому никогда не расскажу, хотя по лицу Валерки-Арифметика видел, что он думает то же самое. Лицо у него было задумчивое и бледное, а что касается Генки Вдовина, так тот зло кривился и сжимал кулаки.

— Я буду копаться! — сказал Генка Вдовин. — Я ему морду набок сворочу!

— Справедливо! — сказал Валерка-Арифметик. — Я тоже буду копаться!

— Надо копаться! — вздохнул я. — Раз начали — значит, нам уже нет пути назад… Вот в киношке «Последний вечер» один чудик говорит, что нельзя останавливаться на полпути… Видали, робя, эту киношку?

— Надоели киношки! — вдруг закричал Илюшка Матафонов. — Все киношки да киношки! Подумаешь! Мы это дело с Ленькой Пискуновым интереснее, чем в любой киношке, устроим!

— Не болтай, Илюшка! — сказал я. — Вон в «Деле пестрых» так все интересно, что ай-люли!

— Они комбинированные съемки делают, — сказал Валерка-Арифметик. — Американец думает, что в кино все правда, а они комбинированные съемки делают…

— К черту киношки! — заорал Генка Вдовин. — Что мы теперь с Ленькой Пискуновым делать будем?

— Мы продолжаем следить за Ленькой Пискуновым, не спускаем глаз с лысого и с того человека, что встретился нам в сосенках! — сказал Илюшка. — Начинаю подозревать, что этот человек тоже имеет отношение к делу «Икс два нуля!»

— То-то же! — обрадовался я. — Этот человек, из сосенок, самый опасный!

— Не перебивать! — приказал мне Илюшка. — Завтра мы начинаем слежку за Ленькой Пискуновым с пяти часов утра. Было замечено, что он иногда ходит ловить рыбу на Читинку, а из дома выходит без удочек. Где он прячет удочки, вот что интересно!.. А послезавтра мы начинаем заниматься приемами самбо, что значит — самооборона без оружия. Я книжонку достал. Мировая!

Ура! Кое-что есть любопытное!

Каждый знает, что в пять часов утра из дому уйти легче, чем вечером. Нужно сказать, что ты идешь на рыбалку, и тебя разбудят. Мои папа и мама считают, что рыбная ловля облагораживает человека, так как воспитывает любовь к природе, созерцательность, усидчивость, способность к глубоким размышлениям. Все это, наверное, правильно, но я точно знаю, что любовь к природе рыбная ловля не воспитывает. Окунь так заглатывает крючок, что из него кишки лезут, когда тянешь крючок обратно…

Мы с мамой с вечера поставили будильник на половину пятого, но проснулся я сам. Было четыре часа утра, а уже светло, как днем. И тихо-тихо. Я даже услышал, как на вокзале кричат тепловозы, хотя в нашей квартире никогда раньше не были слышны их голоса. «Пришел!» — сказал один из них. — «Ухожу!» — ответил второй.

«Куда ты идешь, Борька Синицкий! — печально подумал я о себе. — Куда!»

Я лежал на спине вытянувшись. Ноги доставали почти до спинки кровати, и одеяло было уже коротковато. Когда я однажды пожаловался маме на это, она сказала: «Взрослые люди не завертываются в одеяло с головой!» Тогда я почему-то не обратил внимания на ее слова, а вот сегодня подумал, что я уже действительно большеватый парень. Не взрослый, конечно, а большеватый.

«Большой ты уже, Борька, большой! — подумал я. — Вот лежишь себе на кровати, а потом поднимешься и пойдешь искать жуликов!» И я поднялся, и выключил будильник, и подумал еще о том, что первый раз в жизни так рано проснулся сам: утром меня раньше надо было будить с пушками. Потом я напился горячего кофе из термоса, съел холодную котлету, бутерброд с сыром и вышел на лестницу. Когда я закрыл дверь, то услышал голоса папы и мамы. Они, наверное, удивлялись тому, что будильник не звенел, а я встал сам. На улице было сыровато, прохладно, но солнце светило ярко.

— Американец точный, как часы! — засмеялся Валерка-Арифметик. — Здорово, Борька!

Они, оказывается, все трое уже ждали меня у подъезда. И мне вдруг стало очень весело. Наверное, потому, что горело яркое солнце, что ребята были чистенькие, умытые, свежие, как белье после стирки. И даже пахло от них, как от белья, — солнцем и воздухом. Может быть, и от меня так же хорошо пахло.

Минут через десять мы сидели в кустах возле тропинки, которая вела от дома Леньки Пискунова. Он всегда ходил на рыбалку по этой тропинке. Мы сидели тихо, и я слушал птиц.

Самым веселым оказался дрозд, который выделывал бог знает что! Он дразнился. Он дразнил ту синицу, что лениво сидела на ветке. Дрянная была синица, малохольная, и он правильно ее передразнивал, но она — хоть бы хны Я терпел-терпел, да и показал синице кулак; она искоса посмотрела, подумала немножко и улетела; мало ли что может быть в моем кулаке.

— Справедливо! — шепнул мне Валерка-Арифметик. Расселась, как барыня, и важничает. Толстуха!

— Молчать! — зашипел на нас Илюшка Матафонов.

Я засмеялся про себя. Мне просто не верилось, что по извилистой тропинке может пройти какой-то жулик Ленька Пискунов. Такими веселыми были птицы, таким синим и ярким утро, что не верилось в Леньку Пискунова — и в то, что он обворовал ларек, и в то, что он жулик, и в то, что вообще он есть где-то. «Сочинит же!» — подумал я об Илюшке Матафонове и опять про себя засмеялся.

Потом я стал думать про то, почему в наше Забайкалье не прилетают скворцы. В Томск, где живет моя тетка, они прилетают, а в Забайкалье нет, хотя у нас и лето жарче, и солнца больше, и вообще веселее. Я однажды был в гостях у тетки мне очень даже понравились скворцы. Там один скворец был такой чудик, что я его за пять минут научил свистеть.

Я совсем забыл про Леньку Пискунова, но Валерка-Арифметик вдруг тихо ойкнул и схватил меня за голую ногу холодными пальцами. Тут я сразу все вспомнил и стал смотреть на извилистую тропинку.

Ленька Пискунов шел не один: с ним были трое дружков. Тот, что пониже и потолще, назывался Женька, а другой медленный, как пароход — Васька. Третий же совсем недавно стал приходить к Леньке. У него были здоровенные плечи и круглое, как помидор, лицо.

Мы не дышали, когда Ленька с дружками проходили мимо нас. Их хорошо было видно, а слышно еще лучше, и мы так и замерли, когда Ленька Пискунов сказал:

— После обеда пойдем посмотрим, что Илюшка Матафонов со своими гадами делает.

— Они, корешок, притихли! — сказал тот, третий, которого мы мало знали.

Потом уже не было слышно, что они говорили, но зато я услышал какое-то шебаршанье и удар. Я быстро обернулся и увидел, что Илюшка Матафонов лежит на Генке Вдовине, зажимая ему рот рукой, а Генка сучит своими длинными ногами, как комар, если попадет в паутину. Валерка-Арифметик тоже придерживал Генку Вдовина и смотрел на него злыми глазами. Они держали его минут пять, до тех пор, пока шаги Леньки Пискунова и его дружков совсем не затихли. Потом Илюшка с Валеркой отпустили Генку, и Илюшка сказал:

— Смотрите, люди добрые, этот Генка Вдовин хотел сорвать операцию «Икс два нуля!» Судить его! Судить страшным судом!

— Справедливо! — сказал Валерка-Арифметик!

— У меня терпежу нет! — прошептал Генка Вдовин. — Я не могу видеть этого Леньку Пискунова! Я ему пиджак хочу изорвать в клочья!

— Он хотел броситься на Леньку Пискунова, — объяснил Арифметик. — Задрожал и хотел броситься…

— Мы потом обсудим твой гнусный поступок, — заявил Илюшка, — а теперь пошли по следам преступников!

Идти за преступниками по лесу было легче, чем по городу. Там можно прятаться только за углом, а здесь любой кустик годится. Одно плохо — было еще рано и со всех кустов на нас текла прохладная душистая вода, так что мы стали мокрые и тяжелые от сырой одежды.

Сначала Ленька с дружками шли по узкой извилистой тропинке, и мы все ждали, когда они свернут в сторону, но они все шли да шли, так что тропинка стала казаться бесконечной, хотя я-то хорошо знал, где тропинка кончается: на берегу Читинки. Я уже подумал, что у Леньки Пискунова там и спрятаны удочки, но тут наткнулся на спину Генки Вдовина, который остановился как вкопанный.

— Свернули! — шепотом обрадовался он.

Ленька с дружками свернули в сторону Серебряной Пади, в настоящий лес, такой, как на картинке, где балуются медвежата. Тут и тропинок-то было мало, а только коряга на коряге.

— Тише! Не хрусти ветками! — предупредил Илюшка Матафонов. — Шагай по-следопытски!

Он правильно это говорил: по сосновому лесу идти скрытно труднее, чем по лиственному, так как здесь все сухое да ломкое. Наступишь на маленькую веточку, а она так треснет, словно из нагана выстрелили. А еще хуже сучки, что на самих деревьях: зазеваешься — и нет у тебя глаза. Но самое плохое вот что: в сосновом бору человека видно далеко. Листьев-то на деревьях нет. У человека, который хочет незаметно идти за жуликами, одно спасение — перебегать от дерева к дереву, прыгать, как белка, от ствола к стволу.

Мы прыгали от ствола к стволу, наверное, с полкилометра. Особенно интересно прыгал Валерка-Арифметик. Он словно задачу решал: все выбирал, как покороче прыгать от дерева к дереву, и в конце-то концов обогнал даже Илюшку Матафонова. Что касается Генки Вдовина, то он презирал прыганье от дерева к дереву. Лицо у него было недовольное и такое брезгливое, точно Генка мокрицу проглотил. Я же прыгал с удовольствием: интересно, когда ты видишь Леньку Пискунова, а он тебя нет. Потому я прыгал, как заводная игрушка.

И вдруг Ленька Пискунов с дружками исчезли. Просто чудо случилось: вот они были, а вот их нет, словно сквозь землю провалились.

— Ого! — сказал я. — Ого-го!

— Замрите! — приказал Илюшка Матафонов.

Мы замерли и стали изучать то место, где Ленька и его дружки провалились сквозь землю. Место было как место: маленький холмик, две лиственницы и здоровенная сосна. А больше ничего.

— Черт возьми! — прошептал я. — Любопытно, как интересно!

— Не бормочи! — зло зашипел на меня Генка Вдовин. — Тут драться не дают, а ты еще бормочешь…

Просто смешно глядеть на Генку, когда он из себя выходит. Все не может забыть, что Ленька Пискунов порвал ему пиджак.

— Замрите! — опять сказал Илюшка Матафонов. — Ложитесь! Отступайте!

Ленька Пискунов с дружками появились снова, как из-под земли, и пошли в нашу сторону. Теперь они шли на нас, и солнце светило сбоку, так что они могли видеть нас так же хорошо, как мы их… Ну, нам ничего не оставалось делать, как расползаться в разные стороны. Я, как рак, пополз сначала задом, потом догадался повернуться головой вперед, прополз много метров и очутился в маленьком овражке. Дно овражка было мягкое от упавших иголок. Потом ко мне сверху свалился Генка Вдовин, а Илюшка с Арифметиком залегли чуть левее — тоже в небольшом овражке.

Когда Ленька с дружками прошли мимо и скрылись, Илюшка Матафонов вскочил.

— У них там землянка! — заорал он, прыгая от радости. — У них землянка!

— Они без удочек! — сказал Валерка-Арифметик. — Значит, не рыбу ловят!

— Айда к землянке! — прыгал Илюшка Матафонов. — Нам главное — землянку раскопать!

Мы находим улики, но…

Я нисколько не удивился, что у Лельки с дружками была землянка: в прошлом году мы сами имели землянку недалеко от Читинки. Это была неплохая землянка. Стены и потолок мы обили фанерой, на полу лежали мягкие березовые листья, а у входа вкопан в землю столик. На нем можно было обедать.

— Вот она! — обрадовался Илюшка Матафонов.

Веселые, мы посмотрели друг на друга и вдруг сразу поняли, чего нам не хватает. Нам не хватало карманного фонаря. Мы ведь не знали, что найдем землянку, и никто не взял карманный фонарь.

— А спички? — спросил Илюшка. — У кого есть спички?

Ни у Валерки-Арифметика, ни у меня спичек, конечно, не было. Не было их, наверное, и у Генки Вдовина, но я так, на всякий случай, все же поглядел на него. Потом на него стали смотреть Илюшка Матафонов и Валерка-Арифметик.

— У тебя нет спичек, Генка? — спросил Илюшка. — Может быть, случайно.

— Ни холеры у меня нет! — сказал Генка. — Что я курю, что ли. Ленька Пискунов курит, сволочь!

Ох, как здорово нам не хватало спичек или карманного фонаря. Я заглянул в дыру, что вела в землянку, и поежился: страшно туда лезть без огня. Кто знает, что нагородил там этот Ленька Пискунов. А вдруг самострел, а вдруг капкан, а вдруг что-нибудь там взорвется, вроде мины. Когда имеешь дело с таким жуликом, как Ленька Пискунов, так ухо надо держать востро.

— Ну ладно, была не была! — сказал наконец Илюшка Матафонов. — Двум смертям не бывать, а одной не миновать!

Он подошел к дыре, встал на колени и махнул нам рукой: дескать, если что — не поминайте лихом. Глаза у него были большие и круглые, так как он смотрел в темноту.

— Есть у меня спички! — вдруг сказал Генка Вдовин. — В кармане завалялись! Целая коробка!

— Давай их сюда! — совсем спокойно ответил Илюшка. — Дурак стоеросовый! Будто мы не знаем, что ты втихаря покуриваешь. Кури, кури себе на здоровье! Может, подохнешь. Дурак стоеросовый!

— Нужно говорить дура стоеросовая! — поправил его Валерка-Арифметик. — А вообще ты справедливо говоришь, Илюшка! Каждый взрослый человек, который курит, всегда жалуется: «Эх, не могу бросить! Черт меня попутал привыкать!»

— Зато с папиросой думать лучше! — сказал я. — Мой папа диссертацию на одних папиросах написал… Впрочем, мама говорит, что у него нет воли!

Пока мы говорили о папиросах, мы просто забыли про то, что надо лезть в землянку. Уж очень интересный разговор был про папиросы! Я, скажу прямо, тоже однажды попробовал затянуться окурком папиросы, который папа оставил в пепельнице. Противно и голова закружилась, но я был доволен, что все-таки не струсил курнуть. Противно, а вот все-таки…

— Я никогда не буду курить! — сказал Илюшка Матафонов. — Батька так по утрам от табака кашляет, что говорит: «Будь он проклят!» Мама смотрит на него и чуть не плачет. Ты, говорит, себя губишь!

— Ладно, ладно! — сказал Генка. — Я что, все время курю? Я уж дней десять папиросу в рот не брал! Сам дура стоеросовая!

— А землянка-то! — сказал Валерка-Арифметик. — Чего это мы в землянку не лезем!

— Нам торопиться некуда! — ответил Илюшка, но покраснел. Ему, наверное, стало стыдно, что из-за каких-то папирос мы немного забыли про землянку. — Я полез!

Ну тут я понял, что Илюшке Матафонову тоже не шибко-то весело лезть в землянку. Он, может, потому так долго и говорил про папиросы, что страшновато было. Я подбежал к Илюшке, сел возле него и заглянул в дыру. Генка с Валеркой-Арифметиком подбежали тоже.

— Я полез, робя! — опять сказал Илюшка. — Была не была!

Врать нечего: я не дышал, когда Илюшка залез головой в дыру, потом продвинулся до пояса, потом перестал двигаться — наверное, зажигал спичку, — а потом вдруг сразу весь исчез в землянке. Когда мне не хватило воздуха, то я отвернулся в сторону и стал тяжело дышать.

— Бум-лум-кум! — раздалось из землянки. — Ого-го!

Илюшка выглянул из дыры и заорал во всю мочь:

— Давай лезь сюда! Тут на пятерых места хватит. Ужас, что делается!

Мы моментально оказались в землянке. Никакой темноты здесь не было, так как ярко горела маленькая электрическая лампочка.

— Это от аккумулятора, — объяснил Илюшка. — Я увидел и соединил… Вот это да!

Мы стояли в землянке во весь рост, пол под ногами был деревянный, потолок из шифера, а возле стены стоял столик и две красные табуретки. Вот это была землянка так землянка! Я просто с завистью смотрел — нам бы такую.

— Аккумулятор от машины ЗИС триста пятьдесят, — сказал Валерка-Арифметик. — Будь здоров, какой сильный аккумулятор!

— Отец Леньки Пискунова вон какой дом себе отгрохал, — сказал Генка Вдовин, — а сам Ленька вон какую землянку отсобачил! Кулак чертов!

— Здесь все ворованное! — сказал Илюшка. — Шифер ворованный, табуретки — ворованные, доски для пола — ворованные, аккумулятор — ворованный… Тут, наверное, еще много ворованного. А ну, давай искать.

Искали мы недолго. Сразу же оказалось, что одна доска на полу поднимается и под ней выкопана яма. Илюшка Матафонов запустил руку в нее и вытащил какую-то железину.

— Рессора от «волги»! — сказал Валерка-Арифметик.

— Ворованное! — сказал Илюшка и вытащил бумажку, в которую были завернуты две блестящие железки с резиной.

— Дворники от «москвича»! — обрадовался Валерка. — Чем окна кабины чистят…

— Ворованное! — сказал Илюшка. — Это они от машин отвинчивают.

Он все доставал и доставал, и на полу выросла целая горка деталей. Валерка-Арифметик говорил, как они называются: две фары от «москвича», фигурка оленя от «волги», ручки от дверей «москвича» и «волги», тарелочки, что надеваются на колеса.

Много, в общем, было ворованного — у Валерки-Арифметика даже глаза блестели, когда Илюшка Матафонов все вынимал да вынимал. Ну, а когда вынимать уже было нечего, Илюшка достал из кармана карандаш, клеенчатую тетрадь и с важным видом стал переписывать вынутое из ямы. Валерка-Арифметик говорил, как называется деталь, а Илюшка записывал и лизал кончик химического карандаша языком, так что язык стал синий.

— Хорошо развивается операция «Икс два нуля!» — сказал Илюшка, когда все детали были записаны. — Приступаем к поискам улик по ограблению ларька!

Мы начали опять обыскивать землянку и нашли улики. Под столом, оказывается, была еще одна яма и, хотите верьте, хотите — нет, Илюшка Матафонов вытащил из нее сразу две бутылки водки. Бутылки были такие длинные, светленькие и написано на них было «Столичная». Потом он вытащил кусок твердого сыра и круг заплесневевшей колбасы. Ящиков от конфет мы не нашли, зато самих конфет было много, наверное, килограмма три — дорогих, обернутых в яркие бумажки. Илюшка все это сложил на стол и опять открыл клеенчатую тетрадь. Он все переписал и радостно заулыбался:

— Хорошо развивается операция «Икс два нуля!»

Мы молчали. Да, операция «Икс два нуля» развивалась так хорошо, что у меня по спине бегали мурашки. Светит маленькая электрическая лампочка, лежат на полу железяки, на столе — водка, конфеты, и стоит такая тишина, как на похоронах.

Лица у нас бледные.

— Да! — сказал я. — Это уже не шутки! Тут дело тюрьмой пахнет…

— А как же! — засмеялся Илюшка Матафонов. — Это вам не в игру играть, а дело делать! А ну, давай теперь осмотрим прилегающую территорию!

— А что будем делать с этим? — спросил Валерка-Арифметик, показывая на стол и на пол. — С вещественными доказательствами?

— Обратно сложим! — сказал Илюшка. — Да смотри, робя, чтоб ни одной конфеты не пропало… Мы ворованное не едим!

— Ворованное мы не едим! — согласился я.

— На кой черт оно нам, ворованное! — сказал Генка Вдовин.

— Справедливо! — сказал Валерка-Арифметик. — Подумаешь, конфет мы не видали!

Мы сложили все обратно в ямы и полезли из землянки, чтобы осмотреть прилегающую территорию. На улице мне стало так хорошо, что захотелось петь. Показалось, что ее вовсе и не было, этой проклятой землянки, а когда мы закрыли дыру тряпкой с нашитыми на нее листьями и травой, то землянки и в самом деле не стало видно. Просто маленький бугорок, а над ним сосна, а над сосной небо — высокое и синее. И солнце было яркое, теплое.

— Осматриваем прилегающую территорию! — скомандовал Илюшка Матафонов. — Ищем следы костра и прочее…

Мы нашли следы костра и прочее. Костер был не очень большой, и когда мы разрыли пепел, то нашли обгорелые железки от ящика с конфетами. Из прочего мы нашли также пластмассовую пуговицу и два окурка папирос «Беломорканал». Кончики окурков были изжеваны, и на одном виднелся след острого зуба — может быть, Ленькиного, а может быть, кого-нибудь из его дружков. Вокруг землянки были следы босых ног, а чуть поодаль мы увидели такое, что испугались…

— Ой-ой! — покачал головой Валерка-Арифметик. — Вот в хвост его и в гриву!

Это были следы больших сапог. Там, где носок сапога, были отпечатаны уголки и зигзаги, а там, где каблук, торчали пупырышки. Сапог был такой здоровенный, что мои две босые ноги не прикрывали след. По всему было видно, что человек шел к землянке, а потом вернулся назад.

— Сапоги называются кирзовые, — сказал Валерка-Арифметик. — Размер, наверное, сорок третий…

— Вот этот человек и есть главный жулик, — сказал я. — Это просто матерый волк… Ох, братцы!

Узнаём, чьи это сапоги

После осмотра прилегающей территории мы сели на бугорок, Илюшка вынул из кармана клеенчатую тетрадь, записал то, что мы нашли, а след здоровенного сапога перерисовал. Потом Илюшка положил голову на руки и стал думать. Илюшка был босой и немного смешной, так как здорово измазался, лазая по ямам, — на лбу у него была грязь, на подбородке грязь. Здорово, в общем, было смешно.

— Ну так, робя! — наконец сказал Илюшка. — Леньку Пискунова мы застукали! Он не уйдет от нас! А вот больше мы ничего не знаем… Кто его сообщники? — не знаем. Почему он катается в «москвиче»? — не знаем.

— Потому что продает запчасти! — сказал Валерка-Арифметик. — Ворует и продает.

— А ты видал? — быстро спросил его Илюшка. — Как ты докажешь, что он продает?

— А как ты докажешь? — сердито спросил Генка Вдовин. — Тоже никак не докажешь… Ты командуй, да поосторожней!

— Я докажу! — спокойно сказал Илюшка. — Я… То есть мы выследим, какие запчасти он продает… Вы заметили, что на каждой железке я царапал гвоздиком?

— Заметили!

— Запчасти я переписал?

— Переписал!

— Теперь будем следить, куда он эти запчасти таскает и кому продает! — сказал Илюшка. — Как выследим, так сразу — вещественное доказательство! Если Ленька Пискунов заорет: «Не моя деталь!», мы тут сразу: «А на ней царапина!» Хоп — и готово! Я же помню, в каком месте царапина!

— Это чего же мы, — оказал Генка Вдовин, — за каждой деталью, как собаки, будем ходить!

— Придется! — вздохнул Илюшка Матафонов. — Придется!

— А как насчет конфет и прочего-прочего? — спросил я. — Конфеты они сожрут, как потом докажешь, что они ларек обворовали!

— Это продумано! — строго ответил Илюшка Матафонов. — Я на это дело назначаю Арифметика, то есть Валерку. Он у нас вообще экспертом будет!

— А что я должен делать, Илюшка? — обрадовался Арифметик. — Экспертом — это хорошо! Это для меня справедливо!

— Притащишь свой фотоаппарат и зафотографируешь вещественные доказательства…

— Придется вспышку принести! — деловито сказал Валерка-Арифметик. — Я у газетного фотографа возьму. Он мне все дает за то, что я ему аппаратуру ремонтирую…

— Хорошо идет операция «Икс два нуля!» — сказал Илюшка. — Может, у кого вопросы есть? Задавайте.

— А когда мы морду начистим Леньке Пискунову? — спросил Генка Вдовин. — Или мы ему совсем морду не будем чистить?

На этот вопрос Илюшка Матафонов ответил не сразу. Сперва он шибко наморщил лоб, сунул в рот травинку, пожевал ее, и уж потом тихонько, со вздохом сказал:

— Морду придется начистить! Не полагалось бы вообще, но придется…

— Почему это не полагалось? — закричал Генка Вдовин. — Он мне весь пиджак изорвал…

— Нельзя путать личное с общественным! — сказал я. — Мы не имеем право чистить морду тем, кого подозреваем в государственном преступлении. Получается, что мы из личной мести!

— Заткнись, Американец! — заорал на весь лес Генка Вдовин. — Начитался книжек и болтает…

— Американец правильно говорит! — опять вздохнул Илюшка Матафонов. — Нельзя нам чистить Леньке морду… Но мы начистим! Я, робя, не утерплю, чтобы морду ему не начистить… Вот соберем вещественные доказательства, и я ему так навешаю, что маму забудет…

— Я ему весь пиджак изорву! — заулыбался Генка.

— А я коротышке навешаю, — задумчиво сказал Валерка-Арифметик. — Он здорово злой, коротышка!

Мы немножко помолчали.

— Ладно, робя! — сказал Илюшка. — Теперь план такой. Завтра опять начинаем ходить за Ленькой.

Мы поднялись с травы, посмотрели на часы Валерки-Арифметика и сразу решили пойти домой, так как уже было половина первого. Но часам Арифметика мы не особенно верили, и потому я посмотрел на солнце — висело высоко, было маленькое, как луковица. Так что надо было торопиться. Не придешь вовремя обедать, так начнется: «Ты не бережешь мой труд! Это тебе не ресторан! Я тоже работаю, а не гуляю!» Одним словом, мы все заторопились домой и почти побежали по узкой извилистой тропинке.

Мы прошли половину пути, как Илюшка Матафонов вдруг остановился, попятился назад и что-то пробормотал. Я сперва ничего не понял, но потом посмотрел вперед и ужаснулся.

— Ой! — проговорил за моей спиной Валерка-Арифметик. — Ой, мамочка!

Из молодых сосен на узкую тропинку вышел тот самый мужик, которого мы встретили тогда в лесу, а потом на улице Калинина. Он вышел, повернулся к нам лицом и потихонечку пошел навстречу. Одет он был в полосатую рубаху, на голове у него была маленькая кепочка, и он держал в руке большую и толстую палку. Лицо у него было ужасно какое странное. Одна бровь поднята на лоб, другая, наоборот, опущена на щеку, а губы скривлены уголками вниз. Казалось, он нарочно делал такое лицо, чтобы испугать нас. Мужик приближался, и у меня на этот раз не только было холодно в животе, но и коленки дрожали.

Мужику оставалось до нас метров десять, и мы уже готовились дорого продавать свою жизнь, как он вдруг остановился, зашипел, как змея, и, размахнувшись, бросил палку. Мы нагнулись, заойкали, а когда подняли головы, мужика на тропинке не было. Он снова исчез, как по волшебству, а палка лежала почему-то позади того места, где стоял мужик. Это было второе чудо — нам-то казалось, что палка летит в нас.

— Меня пот прошиб! — сказал Валерка-Арифметик. — Бог знает, до чего страшно!

— Зря я не поехал в пионерский лагерь! — тихо сказал Генка Вдовин. — Сейчас бы сидел себе в речке…

А Илюшка Матафонов ползал по земле. Он рассматривал следы неизвестного мужика:

— Робя, это он! Это его сапоги у землянки!

Мы упали на землю рядом с Илюшкой и увидели, что он прав: следы были точно такие, как у землянки.

Где носок — там зигзаги и уголки, где каблук — там пупырышки.

— Я же говорил, что это самый главный бандит! — сказал я. — Вот что мы теперь будем делать?..

— Изучать приемы самбо! — сказал Илюшка Матафонов.

Александр Матвеевич интересуется нашими успехами

Врать не буду: после встречи с неизвестным мужиком я здорово струсил. Меня даже не так пугал нож Леньки Пискунова, как этот неизвестный, страшный мужик. От ножа Леньки Пискунова еще можно было защищаться приемами самбо, которые мы собирались изучать, а как можно было защищаться от страшного мужика. Да у него руки были такие, как моя нога в самом толстом месте! А глаза! От его глаз я просто замирал на месте, как кролик под взглядом удава.

Одним словом, я здорово струсил. Да и не только я — Валерка и Генка перетрухнули тоже и даже Илюшка Матафонов был всю дорогу задумчивый. Он не говорил ни слова, и мы тоже не говорили ни слова, а когда вошли в свой двор, то сразу разошлись по квартирам. Мы до того были молчаливые, что даже не договорились, когда встретимся после обеда.

— Ты чего это воды в рот набрал? — спросила меня мама, когда я съел первое, второе и начал есть компот. — Молчит весь обед! Невиданное дело!

— Да так, мама! — сказал я. — Просто нет настроения!

— Между прочим, и у детей бывают настроения! — сказал папа, разгрызая косточку от урюка. — Не надо думать, что настроения бывают только у взрослых людей!

— Безусловно! — сказала мама. — Никто не спорит!

— Ну, спасибо, жена! — сказал папа. — У тебя сегодня прекрасный обед!

Он ушел в свою комнату работать, а я грустно подумал, что даже и не заметил, что мама приготовила прекрасный обед. Суп и котлеты я вроде и не ел, а от компота была только сладость во рту. Это, наверное, потому, что я все думал о неизвестном, страшном мужике — какой он здоровенный, какой таинственный, какой опасный.

— Тебе еще компота? — спросила мама.

— Нет, спасибо!

— Может, ты нездоров? — забеспокоилась мама. — Отказываешься от компота, не болтаешь за обедом…

— Я совершенно здоров, мама! — сказал я и вышел из-за стола. — Пойду погуляю!

На улице я сел на те бревна, что лежали у большого забора, и пригорюнился. Мне все было неинтересно. Маленькие ребятишки строили песчаный дом — мне было неинтересно, Севка Болотов ездил по двору на взрослом велосипеде — мне было наплевать; солнце пекло, а я даже и не думал о реке. Я был какой-то потерянный. Будто я есть, но будто меня нету. И все думал и думал о страшном мужике. Думал я вот как: мы нашли вещественные доказательства и теперь знаем, что Ленька Пискунов настоящий вор, а если Ленька Пискунов настоящий вор, то мы должны стереть его с лица земли. Но есть страшный мужик, который все ходит и все исчезает в сосенках, и, значит, мы уже не можем стереть с лица земли Леньку Пискунова. А его надо стереть с лица земли, так как он вор, но есть страшный мужик, который…

У меня в голове все кружилось, как будто мельница. Я начинал с того, что Ленька вор, а кончал страшным мужиком и опять… С ума можно было сойти! Это было как в киношке «Свет и тень». Там такая тетка, такой дядька, что все вертится и дух захватывает. С ума сойти можно! Я потрогал лоб — он был немножко горячий. «Не буду думать про страшного мужика!» — решил я и немного повеселел, но потом опять стал думать про страшного мужика. Я думал про него и тогда, когда рядом со мной сел Валерка-Арифметик.

— Чего-то дома не сидится! — сказал он. — Скучно чего-то!

Валерка-Арифметик тоже был задумчивый.

— Вот так! — сказал он.

— Вот так! — сказал я. — Вон Генка Вдовин идет!

Генка сел рядом с нами, поковырял палочкой в зубах и начал сердито молчать. Он сопел, бурчал, хмыкал, но молчал, как нанятый. Мы тоже молчали и думали о страшном мужике. Грустные, мы даже и не заметили, как возле нас оказался Александр Матвеевич.

— Здравия желаю, орлы! — сказал он. — Разрешите присесть рядом!

— Садитесь! — сказали мы. — Милости просим!

Александр Матвеевич был весь в пыли, усталый, но веселый. Он, наверное, опять откуда-то прибежал, так как он все работает, хотя на пенсии.

— Благодарю вас! — сказал Александр Матвеевич и присел на бревна. — Такой день солнечный!

После этого Александр Матвеевич замолчал. Лицо у него стало серьезное, и он все смотрел на нас. Мне даже стало неловко, что он нас так разглядывает, и я начал ворочаться. Александр Матвеевич заметил это и сказал:

— Ничего, ничего, Борька! Я не буду мешать! Сидите себе, думайте, а я на солнце погреюсь!

Мы помолчали минут пять, а потом Александр Матвеевич сказал:

— Уважаю я вас, ребятишки! Сидите такие строгие и думаете о том, как поймать этого вора Леньку Пискунова! Молодцы вы, ребятишки! Честное слово, молодцы! Храбрые, настойчивые, упрямые! Я было хотел в это дело вмешаться, сам половить Леньку Пискунова, но теперь вижу, что не надо мне вмешиваться. Вы и без меня его поймаете.

Он взял меня за рукав, потянул и спросил:

— Трудно воров ловить, Борька?

— Трудно! — ответил я. — Трудно!

— А тебе, Валерка, тоже трудно? — спросил он Арифметика. — Страшновато, наверное, бывает иногда, а?

— Бывает! — сказал Валерка.

— А тебе, Генка, все хочется скорее побить Леньку? — спросил Александр Матвеевич Генку Вдовина.

— Морду ему хочу начистить! — ответил Генка.

Александр Матвеевич встал, пощурился на солнце и тихо, словно только для себя, сказал:

— Я-то все боялся, что вы струсите, а вы ничего не боитесь. Ну, желаю вам успеха! Скорее ловите Леньку Пискунова! Но если будет трудно, приходите — помогу!

— Спасибо! — сказал я. — Если что надо будет — придем… Но мы и так поймаем Леньку Пискунова!

Александр Матвеевич ушел, а мы вдруг соскочили с бревен и стали ходить возле них. Мы стали вдруг очень энергичные.

— Где этот Илюшка Матафонов! — рассердился я. — Обедает по два часа, а мы тут сидим без дела! Безобразие! Надо же ловить Леньку Пискунова…

— И верно, где этот Илюшка! — тоже рассердился Валерка-Арифметик. — Ждешь его не дождешься…

— Я вот он! — сказал Илюшка Матафонов, подходя к нам. — Пришлось бачок в уборной чинить. Мать заставила! Ну, робя, действуем! Пошли за дома изучать приемы самбо!

Мы изучаем приемы самбо

Самбо — это самооборона без оружия. Ну, если попонятней объяснить, то получается так: у того, кто на тебя нападает, есть оружие — нож или наган, а у тебя ничего нет, одни голые руки. Вроде кажется страшно, но самбо оттого и есть самбо, что при нем не надо бояться ни ножа, ни нагана. Тьфу на нож или наган, если ты овладел приемами самбо.

Илюшка Матафонов так и сказал, когда мы собрались заниматься изучением приемов самообороны без оружия:

— Плевать на нож или наган!

Он достал из кармана затрепанную книжонку, почитал ее немного, щурясь от солнца, и затолкал обратно в карман. Потом он вытащил из другого кармана деревянный нож — палку, обструганную с двух сторон.

— Учебный нож, — сказал Илюшка Матафонов. — С ним мы будем бросаться друг на друга.

Затем Илюшка очень долго объяснял, как мы будем бороться. В книгу он больше не заглядывал, а шпарил наизусть. Когда мы вроде все поняли, Илюшка подумал и дал деревянный нож Валерке-Арифметику.

— Ты, Валерка, бросайся на меня с ножом, а вы наблюдайте! — сказал Илюшка. — Буду применять болевой прием!

Валерка повертел нож, покачал головой и сказал:

— Им можно здорово жигануть, хотя он и деревянный. Вон у дикарей были деревянные ножи, а головы отрубали.

— Нападай! — закричал на него Илюшка Матафонов. — Не треплись, а нападай!

Валерка-Арифметик поднял деревянный нож и пошел на Илюшку Матафонова.

— Бей в сердце! — крикнул Илюшка.

Валерка размахнулся, но Илюшка перехватил его руку, вывернул ее, сам упал и ловко перебросил через себя Валерку. Тот с гулом шлепнулся о землю и сказал:

— Черт возьми в хвост и в гриву!

Хорошо, что земля была мягкая, покрытая травой, а то бы он здорово навернулся. Сейчас же Валерка-Арифметик поднялся и только скривил лицо, но больше ничего не сказал. Ножа у него не было, так как Илюшка успел его вырвать.

— Вот! — весело сказал Илюшка Матафонов. — Плевать на нож и наган! Я, конечно, еще раньше немного тренировался… Давай теперь ты, Американец!

Илюшка поднял нож над головой и пошел на меня. Идти ему было шагов пять, и пока он шел я все вспоминал — как руку вывертывать, как бросать противника на себя и как давать ему подножку. Я пригнулся, сжался вроде бы в комочек и стал глядеть на поднятую руку Илюшки. Он уже должен был ударить, но вдруг остановился и сказал:

— Ты не улыбайся, Американец! Ты думай, что у меня взаправдашний нож!

А я и не заметил, что улыбался. Это, наверное, улыбка сама собой появилась на моем лице, так как от деревянного ножа было на самом деле немного смешно.

— Ладно, — сказал я. — Лупи меня в сердце, Илюшка!

Он опять размахнулся, кинулся на меня, хотел ударить, но я перехватил его руку, вывернул, сам упал и перебросил через себя Илюшку. Нож остался у меня в руке.

— Победа! — похвалил меня Илюшка. — Видите, робя, это не так уж сложно! Давайте теперь Американец с Генкой…

Только тут мы увидели, что Генка Вдовин сидит на земле и смотрит на нас прищуренными, как у китайца, глазами. Он был такой презрительный, словно мы были не люди, а тараканы. Ему даже на нас смотреть, наверное, было противно.

— Давай, Генка, пробуй! — сказал ему Илюшка.

— Чихать мне на вас! — сказал Генка.

— Это почему же? — тихо, но сердито спросил Илюшка. — Может быть, ты боишься деревянного ножа?

— Дерьмо это, а не самбо! — вдруг закричал Генка. — Так только пятилетние мальчишки играют… А ну, дайте мне нож!

Генка вскочил с земли, выхватил у меня нож, до синих пальцев сжал его в руке и весь стал какой-то кривой, кособокий, низкий, как пень.

— Иди на меня, Илюшка, иди! — закричал он.

Я еще никогда не видел таких злых людей, каким сейчас был Генка Вдовин. Он даже был страшный — вот что я вам скажу. Нож у него в руке был деревянный, а мне казалось — стальной, он еще стоял на месте, а мне казалось — темной ночью подкрадывается к Илюшке Матафонову. Потом Генка сделал шаг вперед, взмахнул ножом, и они пошли друг на друга, и что-то вдруг произошло, и мы услышали, как Илюшка тонко охнул, а Генка громко засмеялся.

— Вот твое самбо-мамбо! — сказал Генка Вдовин. — Получил на орехи!

Генка так навернул Илюшку деревянным ножом, что Илюшка морщился от боли и смотрел на свой левый бок, задрав синюю майку. На коже, меж ребер, была здоровенная царапина, из которой уже показывались капельки крови. Нож был хоть и деревянный, но острый.

— Вот как бы я навернул Леньку Пискунова, если бы он мне попался один! — сказал Генка Вдовин. — Потом бы я ему весь пиджак поизорвал…

Илюшка Матафонов послюнил палец, намочил им царапину, чтобы не так сильно саднило, затолкал майку в штаны и печально покачал головой:

— Он меня как-то вкривь и вкось ударил. Я этого удара еще не знаю. Надо в литературу заглянуть!

Он сел на землю и стал читать свою затрепанную книжонку. А Генка Вдовин снова презрительно заулыбался и сказал:

— Читай, читай! Дочитаешься до того, что по другому боку получишь!

Мы с Валеркой-Арифметиком тоже сели на землю. Нам было интересно, что Илюшка вычитает из книги и как он теперь будет бороться с ударом «вкривь и вкось». Читал он, наверное, минут пять, а потом вскочил, словно его пружиной подбросило.

— Давай, Генка, бей вкривь и вкось! — приказал он. — Так же бей, как раньше бил…

— Я его сейчас по-другому ударю! — шепнул нам Генка Вдовин. — Перехвачу нож в левую руку и вдарю…

— Несправедливо! — сказал Валерка-Арифметик и тоже вскочил на ноги. — Не имеешь права!

— Как это не имею? — удивился Генка. — Ленька Пискунов не по правилам же будет нападать…

Он пошел на Илюшку Матафонова, опять стал злой и низкий и во время удара перехватил нож из правой руки в левую, и Илюшка Матафонов опять тихо ойкнул, скривился от боли и сказал:

— Занятие на сегодня отменяется! Придется мне еще почитать книжонку.

— Да, — сказал Валерка-Арифметик. — Нож — дело серьезное!

— Наган еще хуже! — сказал Генка Вдовин. — Там никогда не знаешь, куда тебе выстрелят.

«Охо-хо! — подумал я. — Если у Леньки Пискунова на самом деле есть нож… Охо-хо!»

Мы следим за неизвестным и… попадаемся

Каждый понимает, что выследить Леньку Пискунова было легче, чем выследить его сообщников. Ленька Пискунов, хоть и вор, но все-таки мальчишка, а вот его сообщники были взрослые люди и, как сказал Валерка-Арифметик, «опытные конспираторы». И все-таки мы решили выследить того мужика, который встретился нам в сосенках. План у нас был такой: узнать, где он живет и работает, а потом проследить, бывает ли у него Ленька Пискунов. Может быть, через этого мужика Ленька Пискунов и продает ворованные части от автомобилей?

Мы целых два дня ждали, когда неизвестный мужик появится в нашем районе. Ждали мы его на перекрестке двух улиц, в таком месте, которое не может обойти человек, если он посещает Ленькину землянку. Все эти два дня мы удобно сидели на заборе и ждали. Мы, в общем, неплохо проводили время, так как перекресток был оживленный: ходили пешеходы, машины, случались интересные происшествия. Мы сидели без маек и загорали, так что сочеталось приятное с полезным. Но когда нам все-таки было скучно, то Валерка-Арифметик доставал из кармана черный пакет с фотографиями, и мы рассматривали фото землянки и разных вещей, которые наворовал Ленька Пискунов с дружками. Отличные получились фотографии, на них все хорошо было видно, и мы говорили друг другу: «Вот это настоящее вещественное доказательство!»

Первый день мы просидели на заборе зря. Правда, один раз показался на улице сам Ленька Пискунов, но, увидев нас, ушел обратно, так как был один и, наверное, думал, что мы его подкарауливаем. Он только издали погрозил нам кулаком. Второй день начался тоже скучновато, но перед самым обедом к нам подошла какая-то девчонка-замарашка и протянула Илюшке Матафонову бумагу.

— Велели передать! — сказала она.

Илюшка развернул бумагу. Это было второе письмо от Леньки Пискунова. В нем опять было много грамматических ошибок, читать его было противно, но я все-таки прочитал: «Сволочи! Гады! В последний раз предупреждаю, чтобы кончали копать. Если не прекратите, в воскресенье будем вас бить до скорой помощи. Или прекращайте, или в воскресенье не вылазьте из дому. С девчонкой пришлите ответ».

Я прочел письмо, мы немного помолчали, потом Генка Вдовин сказал:

— Ишь — скорая помощь! Это он на нож намекает… Сволочь такая!

— Бандит! — сказал я. — Форменный бандит!

— Он пугает нас! — задумчиво сказал Илюшка. — Думает, что мы слабонервные, а сам нас боится… Воры, они все трусы! Американец, пиши ответ!

Ответ мы писали минут десять. Получилось вот что: «Твоя гибель приближается. Смерть ворам!»

— Неси! — сказали мы девчонке-замарашке. — Пусть читает!

Девчонка ушла, а мы остались на заборе и немного помолчали. Я думал о Ленькином письме и ничуть не боялся его. Мне были противны его грамматические ошибки, его угрозы, сам Ленька. Меня брала такая злость, что даже кулаки чесались, и я думал о том, что Ленька Пискунов на самом деле трус. Сколько дней мы ходим за ним, сколько дней он знает, что мы копаем дело с ларьком, а сам только пишет письма с угрозами и ничего не делает. Он, этот Ленька Пискунов, только и может, что нападать вчетвером на двоих или на одного, а когда нас четверо, то у него кишка слаба.

— Знаете что, робя, — сказал я. — Мы правильно делаем, что копаем Леньку Пискунова! Вор, гад и трус! Я нисколько его не боюсь!

— А он нас боится! — обрадованно закричал Генка Вдовин. — Чем хочешь клянусь, боится!

— Справедливо! — сказал Валерка-Арифметик. — И я его не боюсь!

Илюшка Матафонов тоже хотел что-то сказать, но тут и появился тот мужик, который встретился нам в сосенках. Он шел по противоположном стороне тротуара. Он был опять в сапогах и в полосатой рубахе. Неизвестный, наверное, не видел нас и был очень веселый. Он даже напевал. Что он напевал, нам не было слышно, но по лицу было видно — напевает. «Украл что-нибудь, — подумал я. — И радуется!»

Мы живо слетели с забора и притаились, в щелочку подглядывая за неизвестным. Он прошел до угла следующей улицы, повернул, и мы тогда выскочили из укрытия и зашагали за ним. Он шел по-прежнему медленно, был веселый, и в одном месте мы так близко подошли к нему, что услышали песню. Это были «Подмосковные вечера». «Обидно, — подумал я, — когда воры и жулики поют такую хорошую песню».

Неизвестный шел в центр города. Он останавливался возле витрин некоторых магазинов, и Илюшка Матафонов шепнул, чтобы мы запоминали, возле каких витрин он останавливается.

— На всякий случай! — шепнул Илюшка. — Вдруг какой-нибудь магазин ограбит… Тогда…

В первый раз неизвестный остановился возле магазина готового платья. Здесь сквозь толстое стекло глядели три дурака-манекена, на которых были надеты шикарные костюмы. Неизвестный, наверное, полминуты разглядывал их, а потом вдруг перестал петь, оглянулся назад, и мне показалось, что он вроде бы смутился.

— Ага! — шепнул я Валерке-Арифметику. — Чует кошка, чье сало съела!

Потом неизвестный остановился возле магазина спортивных товаров и стал разглядывать ружья. Он так их разглядывал, что было понятно — хочет покупать ружье.

— Чуешь! — сказал я Валерке. — Стоит возле огнестрельного оружия!

— Чую! — ответил Валерка. — Вон как смотрит!

Мимо магазина «Галантерея» неизвестный прошел подозрительно быстро — только покосился на разные там лифчики и дамские трусики, и я подумал, что он этим не интересуется: мелочь. Неизвестный также не остановился возле «Гастронома», где были выставлены вина. А вот зато возле магазина «Меха» он долго смотрел на шубку, которая стоила девятьсот тридцать рублей.

— Ого-го! — сказал Валерка-Арифметик. — Четыре таких шубейки и — автомобиль «москвич»!

Больше на пути неизвестного магазинов не было, и он шел не останавливаясь. С улицы Калинина он повернул на улицу Полины Осипенко, прошагал метров сто, и тут снова произошло чудо: неизвестный вдруг исчез.

То ли он провалился сквозь землю, то ли растаял, но на тротуаре его не было. Вот он шел, вот его нет. Мы остановились как вкопанные и стали хлопать глазами, размахивать руками и смотреть друг на друга, ничего не понимая.

— Чудес на свете не бывает! — наконец сказал Валерка-Арифметик. — Должно же объясняться как-то…

— А ну, стой, не шевелись, замри! — вдруг раздался позади нас голос. — Молчать! Не разговаривать! Мы обернулись и увидели неизвестного. Он стоял в трех метрах от нас, скривив губы. Он был такой, словно думал, что с нами делать — побить или просто разорвать на части. Мы замерли, закостенели.

— Следите, значит, за мной! — сказал неизвестный. — У каких магазинов я останавливаюсь, куда иду… Шпионите!

Ох, какой он был страшный! Я подтянул живот, проглотил слюну и подумал: «Вот и кончается твоя жизнь, Борька! Пиши пропало!»

— И землянку выследили! — продолжал неизвестный. — Все нити в руках держите! Так-так!

Он вдруг посмотрел на Валерку-Арифметика, подергал нижней губой и шепотом сказал:

— Карман оттопыривается… Знаю: там фотографии! Сфотографировали, значит! Вещественные доказательства, да? Следствие ведете, да?

Тут неизвестный еще сильнее скривил губы, как сумасшедший, стал хлопать правой рукой себя по карману, вытащил из него коробку спичек, дернул, и все спички высыпались на асфальт. У меня голова закружилась от удивления — что это он делает, — и я как-то невольно потянулся к спичкам и то же самое сделали ребята и… Рассыпанные спички лежали на асфальте, а неизвестного мужика опять не было. Правда, теперь мы все-таки успели заметить, что он шмыгнул в дверь, что была в заборе, но все произошло так быстро, что опять походило на чудо. Мы тихонько заойкали и стали смотреть друг на друга.

— Землянка! — сказал Илюшка Матафонов. — Он знает, что мы нашли землянку. Ой, может сорваться вся операция «Икс два нуля!»

Мы тоже пришли в ужас. Ведь если неизвестный знает про землянку, то, может быть, ее уже и нет, землянки. Может быть, неизвестный сейчас как раз и шел из лесу, где они уничтожали землянку!

— Бежим, робя! — закричал Илюшка Матафонов.

Понять трудно. Просто загадка

Я никогда не бегал так здорово, как в этот день. Может быть, мы пробежали пять километров, может, десять.

Сперва мы с полкилометра бежали до автобуса, влетели как бешеные в переднюю дверь, забыв, что у нас нет ни копейки денег. Но кондукторша, конечно, сразу сообразила, что к чему, и на следующей остановке высадила нас как миленьких. Тогда мы опять побежали, и уже на бегу Валерка-Арифметик прокричал, что, пожалуй, нам так и надо делать — бежать, потом садиться на автобус, ехать, пока не выгонят, и опять бежать.

Следующий автобус мы перехватили у театра, опять забрались в переднюю дверь, и нас опять выгнали через одну остановку. И мы снова побежали, потом снова сели на автобус… В общем, мы четыре раза бежали, и четыре раза нас выгоняли из автобуса, и как-то незаметно мы оказались на своей улице Шилова. Здесь автобусов больше не было, и мы прямиком побежали в лес.

Нам оставалась половина пути до землянки, когда со мной произошло интересное дело. Я уже совсем не мог бежать, ноги у меня подкашивались, и дыхание пропадало, и я уже собирался упасть на землю, как вдруг в груди что-то хрипнуло, и мне стало легче. Даже не поверилось, что так может быть, но побежал я легко, как свежий. Я сразу обогнал Валерку-Арифметика, с которого катил пот. Я бы мог даже перегнать Илюшку Матафонова, но он мчался как оглашенный, да и неловко было — командир все-таки.

Я понял, что это такое: ко мне пришло второе дыхание. Я читал о нем в книжках, но второе дыхание ко мне раньше не приходило. Добраться до второго дыхания было трудно, так как до того момента, когда должно наступить второе дыхание, я, конечно, всегда добирался, а вот до самого второго дыхания — не мог. Это потому, что за секунду до второго дыхания я останавливался и падал грудью на мать-сырую землю.

Сегодня мне нельзя было падать. Вот потому и пришло второе дыхание. Ох, как я ему обрадовался! Во-первых, было легче бежать, во-вторых, уж теперь-то я знал, как переходить на второе дыхание. Делается это так: когда тебе кажется, что ты уже не можешь бежать дальше, что сердце останавливается и ты чувствуешь, что уже надо падать грудью на мать-сырую землю, то надо не падать, а пробежать еще всего три метра. Тут оно и наступит — второе дыхание.

Пока я думал о том, что научился переходить на второе дыхание, мы пробежали по узкой извилистой тропинке и мчались по сосняку. Илюшка Матафонов впереди, я — за ним, за мной — Генка Вдовин и Валерка-Арифметик. Я издалека заметил то дерево, возле которого была землянка, и все смотрел на него, словно можно было по дереву узнать, есть еще землянка или нет. Ну, конечно, мне это дело дорого обошлось! Я запнулся о какой-то корень, перевернулся через голову, потом ударился боком о что-то твердое, а когда вскочил, то ребята уже стояли возле землянки.

Я, прихрамывая, подбежал к ним, Илюшка опасливо, словно боялся удара током, разрывал вход в землянку. Он заглянул в дыру, пожал плечами, потом зажег электрический фонарик — теперь мы всегда носили его с собой — и исчез в землянке. Был он там недолго — секунды через три показалась Илюшкина голова.

— Все на месте!

— Чудеса! — сказал я. — Просто загадка!

— Тут, робя, надо думать, что к чему! — сказал Илюшка. — Тут что-то не то… Я ни черта понять не могу! Давайте думать!

Мы сели на траву и стали думать. Пять минут думали — ничего, десять минут думали — ничего.

— Может, они нас хотят завлечь! — наконец сказал Валерка-Арифметик. — Они, наверное, думают, что мы сюда придем не сегодня, а завтра, и готовятся нас встретить…

— А что, — сказал я, — может быть…

— Тогда хитро! — покачал головой Илюшка. — Ишь какие!

— Робя! — вдруг закричал Валерка-Арифметик. — Робя, горим!

Он вытащил часы. Мы на самом деле горели! Был уже четвертый час. «Вот в хвост его и в гриву! — подумал я. — Будет мне дома!»

— Ладно! — торопливо сказал Илюшка. — После обеда придумаем, что к чему…

Александр Матвеевич советует: «Брать воров!»

Нам всем попало за опоздание к обеду — кому больше, кому меньше, но всем попало, и когда мы после обеда сели на свои бревна, то Генка Вдовин был злой, как щука. Поэтому он молчал и не думал, как нам быть дальше. Думали мы трое: Илюшка, я и Валерка-Арифметик.

Дело было сложное. Как говорил мой папа, такое дело надо было рассматривать с противоположных точек зрения, то есть с одной стороны и с другой стороны. Что у нас было с одной стороны?

С одной стороны, мы еще не выследили сообщников Леньки Пискунова.

Что у нас было с другой стороны?

Главный Ленькин сообщник, тот, что все исчезает, узнал, что мы выследили землянку.

Вот что у нас было с одной стороны и с другой стороны. Голова пухла, как на уроке арифметики в пятом классе. Мы думали, молчали и ничего не могли придумать.

— Илюшка, ты что придумал? — наконец не выдержал я. — Так можно на бревнах до утра сидеть! Говори!

Илюшка сказал:

— Ничего не могу понять! Сложное дело! Хочется всех их выследить, а землянка… Ох, сложное дело! Ничего я не придумал!

— А я придумал! — сказал Валерка-Арифметик. — Только ты, Илюшка, не сердись на то, что я придумал…

— Валяй! Говори!

— Надо идти к Александру Матвеевичу посоветоваться. Мы ему не будем говорить, что выследили землянку, а скажем, что нашли объект Н, и спросим, как нам быть, если вот такое дело…

— Правильно! — радостно заорал я. — Александр Матвеевич, когда был молодой, басмачей ловил, потом разных врагов-шпионов, потом против жуликов боролся… Вон у него какой опыт!

— Правильно! — мрачно сказал Генка Вдовин. — Скажем ему, что нашли объект Н, и посоветуемся… Он добрый человек, Александр Матвеевич! Он не станет, если опоздал на обед, ремнем драться, как мой черт…

Илюшка немного подумал и улыбнулся:

— Ладно! Пошли к Александру Матвеевичу… Только мы в квартиру заходить не будем, а не то Ольга Алексеевна нас опять начнет кормить…

— Справедливо! — сказал Валерка. — В меня даже чай не влезет!

Мы постучали в дверь, а сами немножко отошли от нее, чтобы Ольга Алексеевна нас не затащила в комнату. Сначала никто не отвечал, но потом показался Александр Матвеевич. Он был в теплых лыжных штанах и держал в руках тоненькую книгу. Очки он нацепил на самый кончик носа и глядел на нас поверх их. Александр Матвеевич был какой-то печальный, задумчивый.

— Здравствуйте, Александр Матвеевич, — сказали мы. — Добрый день!

— Здорово! — негромко ответил он. — Проходите в апартаменты.

Но мы не проходили, и Александр Матвеевич опять посмотрел на нас поверх очков. Потом улыбнулся и сказал:

— Никто вас кормить не будет! Ольги Алексеевны нет дома.

Тут мы, конечно, живо ворвались в квартиру, уселись на табуретки, а Александр Матвеевич забрался на подоконник и чуть-чуть улыбнулся, хотя все еще был грустный.

— Вот, ребята, — сказал Александр Матвеевич и похлопал рукой по тонкой книжонке. — Видите портрет?

На обложке была фотография мужчины с усами. На голове у него фуражка со звездой, на уголках воротника какие-то штучки вроде ромбиков, а на груди несколько орденов. Глаза у мужчины были смелые, как у мальчишки, который собирается драться.

— Блюхер, — сказал Александр Матвеевич. — Василий Блюхер! Ах, какой парень был!

— Его убили? — тихо спросил я.

— Убили, Борька! Ах, какой парень был…

Александр Матвеевич ласково погладил рукой книжку, положил ее на подоконник и снял очки.

— Как продвигается операция «Икс два нуля»? — спросил он. — Кто будет рассказывать?

— Илюшка! — хором сказали мы.

Я никогда не думал, что Илюшка Матафонов такой хитрый, а он был просто как дипломат. Говорил Илюшка как-то медленно, с остановками, словно на уроке, когда нужно делать устный пересказ. Проговорит немного слов, помолчит, опять проговорит, опять помолчит. И ни разу не улыбнулся, черт, пока рассказывал. Землянку он называл объектом Н, неизвестного мужчину — Главным сообщником, хромого, что ездит на «москвиче», — покупателем краденого.

— Такое положение, Александр Матвеевич, — сказал Илюшка. — Что нам теперь делать, ума не приложу! Уж очень хочется всех их выследить, узнать, кому еще Ленька Пискунов продает ворованное, а возможности нет… Что посоветуете, Александр Матвеевич?

— Брать Леньку Пискунова у объекта Н, — сразу же ответил Александр Матвеевич. — А то может случиться так, что и этого не сделаете! Пропадут ваши вещественные доказательства.

Мы немного хитро переглянулись, так как Илюшка ничего не говорил Александру Матвеевичу про фотографии, но потом опять стали серьезными, так как Александр Матвеевич слез с подоконника.

— Брать надо! — сказал он. — Быстрота и натиск! Делайте завтра утром засаду у объекта Н, а когда появится Ленька Пискунов с дружками, берите их с поличным.

Александр Матвеевич ходил от стенки к стенке, руки у него были заложены за спину, а мы сидели на табуретках, и мне чудилось, что все это похоже на совещание перед боем. Не хватало только карты на столе, керосиновой лампы и бревен, как в окопе, над головой. И мы все были такие серьезные, как солдаты перед сражением.

— Вот так, братва! — сказал Александр Матвеевич. — План самый простой и, значит, самый лучший… Берите Леньку Пискунова!

Илюшке Матафонову все мало!

Мы вышли от Александра Матвеевича и попали под такое жаркое солнце, что я сразу вспотел. Асфальт был горячий, как сковорода. «Искупаться бы!» — подумал я и вдруг вспомнил, что мы сто лет не купались.

Честное слово, мы не купались с тех пор, как стали бороться с Ленькой Пискуновым. Мы то выслеживали самого Леньку, то его сообщников, то сидели на бревнах и думали, как быть дальше, то занимались изучением приемов самбо.

— Давайте искупаемся, робя!

Вот что сказали мы: я, Валерка-Арифметик и Генка Вдовин. А Илюшка Матафонов ничего не сказал. Он прищурился на солнце, вытер с шеи пот и недовольно отвернулся от нас.

— Давайте искупаемся, робя! — еще раз сказали мы.

Илюшка молчал.

— Пошли искупаемся, Илюшка! — сказал я. — Вон на улице какая жара!

Илюшка молчал.

— Говори! — заорал на него Генка Вдовин. — Думаешь, если ты знал, как выследить Леньку Пискунова…

Тогда Илюшка Матафонов повернулся к нам и укоризненно покачал головой.

— Эх, робя, робя! — сказал Илюшка. — Завтра утром берем Леньку Пискунова, а вы… купаться! Как вам не стыдно!

— Чего нам стыдиться! — опять заорал Генка Вдовин. — Все равно нам до утра делать нечего! А тут жара такая…

Илюшка стал совсем грустный.

— Как это нам делать нечего? — тихо спросил он. — А выслеживать хромого с автомобилем, а готовиться к схватке, а повторять приемы самбо… У нас дел по горло! А вы… купаться! Как вам не стыдно!

Мне стало действительно стыдно, Валерке-Арифметику тоже, а Генка Вдовин сердито засопел.

— Чего мы сейчас будем делать, Илюшка? — спросил я.

— Поедем в артель, где работает хромой, — решительно сказал Илюшка Матафонов. — У меня как раз деньги есть на автобус.

…На остановке «Ингодинская» мы вышли из автобуса. На часах Валерки-Арифметика было без десяти пять, и Илюшка Матафонов обрадовался, что мы застанем хромого на работе. Мы перебежали через дорогу и остановились возле вывески «Металлист». Вывеска висела на высоком заборе, а чуть левее была дверь с окошечком, из которого выглядывал усатый старикан.

— Проходная! — сказал Илюшка Матафонов. — Ни черта здесь не пропустят! А машина хромого, должно быть, в ограде стоит.

Мы нашли в заборе щель и стали смотреть в нее. Первым машину хромого заметил Валерка-Арифметик.

— Вон она, возле дров стоит!

Машина действительно стояла возле дров. А потом я заметил такое, что даже захохотал. Мне стало очень смешно. Ребята посмотрели на меня, поняли, чего я смеюсь, и захохотали тоже. Каждый бы человек захохотал, если бы увидел это чудо.

Со стороны улицы артель «Металлист» была огорожена высоким забором, в котором была проходная и сидел усатый старик, чтобы никого не пускать, а вот со стороны переулка никакого забора не было. Там просто ничего не было: переулок и все!

— Ну, умора! — хохотал я. — Кишки можно надорвать!

— Умора, братцы, умора! — заливался Валерка-Арифметик.

— Вон что делают! — смеялся Генка Вдовин.

— Старикана держат! — как маленький, хохотал Илюшка.

Потом мы перестали смеяться и пошли себе спокойненько в переулок, а потом в ограду. Мы подошли к двухцветному «москвичу» и стали рассматривать его. А чего нам бояться! Пусть хромой выйдет из дома, пусть увидит, что мы стоим у «москвича» — у такого «москвича» каждый мальчишка остановился бы. Во-первых, двухцветный, во-вторых, с ручным управлением.

Валерка-Арифметик, конечно, стоял впереди всех. Он был большой специалист по машинам, и потому Илюшка Матафонов поручил ему разобраться, что к чему. Дескать, пусть Валерка посмотрит, нет ли на «москвиче» каких новых деталей. Поэтому Валерка начал внимательно осматривать машину. Сперва он ее осмотрел сверху, потом зачем-то провел пальцем по кузову, а затем встал на коленки.

Мы тоже осматривали «москвич». Он был не очень новый, но хороший, блестящий. Тут тебе и никель, тут тебе и пластмасса, тут тебе и какой-то бархатный материал на сиденьях. Здорово! Красиво! Вообще, когда я смотрю на машину, то у меня просто дух захватывает. Мне так и хочется сесть за руль, поставить ноги на резиновые педальки, нажать на акселератор, чтобы мотор заревел. Мне хочется гладить рукой блестящий руль, сидеть на мягком сиденье и чувствовать, как замирает сердце, когда машина трогается с места или делает крутой поворот.

Эх, почему машины бывают только у взрослых! Чего может понимать взрослый в езде на машине, если он такой серьезный, вечно занятый и усталый человек. Машины надо давать таким пацанам, как я. Мы, пацаны, в миллион раз лучше взрослых понимаем, что значит ездить на машине, какое это удовольствие и счастье. Нет, это неправильно, что машины есть только у взрослых! Я просто замечтался, когда смотрел на «москвича», и не сразу услышал испуганный крик, а когда услышал, то сразу повернулся и увидел такое, что мурашки пошли по спине.

— Ле-ле! — почему-то крикнул я.

Увидел я страшное: Валерку-Арифметика, который все еще лежал под машиной, держал за ногу хромой.

— Жулик! — кричал хромой. — Вор! Негодяй!

— О! — кричал Валерка-Арифметик. — Ой-ой!

Хромой вытащил Валерку-Арифметика из-под машины, поставил его на ноги, держа одной рукой, чтобы не убежал.

Хромой был потный, как лошадь. Не пот, а просто вода текла с его толстых щек, лба, ушей.

— Ага, попался! Попался, жулик!

Вот честное слово, мы не сговаривались, даже не посмотрели друг на друга, но вдруг пошли к Валерке-Арифметику и хромому. Мы подошли к ним вплотную.

— Не держи его за шиворот! — грозно сказал Генка Вдовин. — Ты сам жулик!

— Отпустите его! — тихо сказал Илюшка. — Он не жулик!

— Мы вас не боимся! — сказал я. — Не думайте, что если вы взрослый…

И тут хромой закричал. Я никогда не думал, что у взрослого человека может быть такой пронзительный и тонкий голос, словно у поросенка, которому поддали ногой, чтобы не мешался.

— В конторе! — кричал хромой. — Эй, в конторе! Давай сюда, эй, в конторе!

Первым, конечно, примчался усатый старикан из проходной с ружьем в руках. Потом прибежали три женщины в шерстяных кофточках, человек с карандашом за ухом и еще много каких-то людей.

— Жуликов поймал! — все кричал хромой. — Вот этот лежал под машиной и отвинчивал… А эти на карауле стояли…

Тут начался такой крик, хоть уши затыкай. Женщины в шерстяных кофточках, конечно, визжали, усатый старикан размахивал своим ружьем, а человек с карандашом в руках все охал да ахал. Сначала в крике ничего нельзя было понять, но потом усатый старикан с ружьем перекричал всех:

— Они, холера их возьми, проникли на территорию! Они, холера их возьми, через проходную не проходили!

— Жулики! — кричал хромой.

— Боже! — кричала женщина в кофточке. — Порядочного ребенка нельзя выпустить на улицу. Того и гляди, с хулиганами и ворами свяжется.

— Товарищ председатель! — шипел человек с карандашом за ухом. — Их надо в милицию, товарищ председатель!

У меня, конечно, стало холодно в животе, и я, наверное, был такой же бледный, как Валерка-Арифметик или Генка Вдовин. Что касается Илюшки Матафонова, то он, наоборот, был красный.

— В милицию их! — орали вокруг нас. — В милиции разберутся, кто они такие… Как проникли на территорию артели! Чего отвинчивали от машины!

— Не бойся, робя! — шепнул нам Илюшка Матафонов. — У меня в милиции капитан знакомый.

— В милицию их! — кричали вокруг.

«Пропал! — подумал я. — Господи, в хвост его и в гриву! Это же привод в милицию!»

Странные дела в милиции

Старикан с ружьем шагал позади нас, а лысый председатель ехал на своем «москвиче». Было это на самой центральной улице города, и мне трудно рассказывать про то, что происходило со мной. Я был ни живой ни мертвый. Я не мог смотреть на людей. Уши у меня были горячие от стыда. Потом я поднял глаза от земли и увидел перед собой высокое крыльцо, а на крыльце — здоровенные хромовые сапоги. Сапоги были надеты на милиционера и почему-то очень испугали меня. Я даже мелко-мелко задрожал.

— Не бойся, робя, у меня там капитан знакомый! — опять шепнул Илюшка.

Нас ввели в большущую комнату, где стояли железные, как в столовой самообслуживания, стулья и дохлый фикус в кадке. Потом я увидел человека. Склонив голову на плечо, он сидел на стуле, и от него за километр пахло водкой. Один глаз у него был подбит, второй вообще не глядел, рот съехал набок и был весь в засохшей крови. Лицо у человека было пухлое, как подушка.

«Пропал! — подумал я о себе. — Тут жулик на жулике!

— Сидитя, ждитя! — прикрикнул на нас усатый сторож, а хромой заковылял по коридору. «Пропали!» — опять подумал я, и во мне как-то все остановилось. Я не понимал, что происходит со мной, ничего не видел и не слышал. Я только помню, что я все старался не смотреть на избитого человека, да подтягивал живот, чтобы не было очень холодно.

Вдруг по коридору затопали тяжелые сапоги — и на пороге большой комнаты появился высокий молодой лейтенант. Он был весь какой-то новенький, блестящий, но глаза у него были — ой-ой-ой! Как только он поглядел на нас, так я еще раз подумал: «Ну, пропали!»

— Пройдемте, товарищи! — холодным, как льдинка, голосом сказал лейтенант. — Прошу в детскую комнату!

В детской комнате мне стало маленько легче, так как здесь на полу сидел толстый пацан и слюнявил губами целлулоидную игрушку. Когда мы вошли, пацан посмотрел на нас и сказал:

— А-а-а-а!

— Бе-е-е-е! — сказал ему лейтенант. — Не будешь теряться, бродяга.

Лейтенант сел за стол, прищурил один глаз и раздельно спросил:

— Запчасти добываем? Под машиной лежим?

— Это ложь! — ответил Илюшка Матафонов. — Мы не воры! Мы наоборот…

— А вот мы сейчас посмотрим, какие вы не воры! — перебил его лейтенант и, как на пружинке, вскочил. — А ну, сообщайте ваши фамилии.

— Матафонов, Синицкий, Вдовин, Соломин! — сказали мы поочередно.

— Где проживаете?

Мы сказали, где проживаем.

— Так-с! — протянул лейтенант. — Тэк-с, тэк-с!

Надув губы, лейтенант смотрел в какую-то толстую книгу и водил пальцем по строчкам. На нескольких страницах он ничего не мог найти, но вот на одной вдруг остановился и стал медленно подниматься со стула. У меня перехватило дыхание.

— Так-с! — сказал лейтенант. — Вот вы где, голубчики! Знаю я вас!

— А! — закричал хромой, который сидел в кресле. — А! Они уже вам известны! Я же говорил, что это воры… Ох, как мы распустили молодежь!

— А мы тоже помолчим! — вдруг строго сказал ему лейтенант. — Мы сделали заявление, а теперь помолчим!

После этого он опять обернулся к нам и так медленно, как на диктанте во втором классе, произнес:

— В этой книге все про вас есть!

Мы молчали как мертвые. Не знаю, что думали ребята, а я весь покрылся потом. Что было написано про меня в этой толстой книге? Может быть, как я однажды разбил стекло у Новоселовых? Может быть, как дрался с Федькой и разбил в кровь ему нос, и его мать бегала в милицию, а может быть, и про то, что я однажды вытаскивал из телефона-автомата двояки. Я пришел в автомат звонить, поднял трубку, а двояки как посыпятся. Целых шесть штук высыпалось. Ну, я их, конечно, собрал…

«Пропал!» — подумал я.

— У меня тут капитан знакомый! — шепнул Илюшка Матафонов, но лейтенант услышал его и приказал:

— Не шептаться!

После этого он схватил телефонную трубку и набрал номер.

— Петя! Ага? Здоров! Так вот что, Петя! — весело закричал в трубку лейтенант. — Тут у меня Матафонов Илья Митрофанович с компанией… Понимаешь, от «москвича» номер 23–10 откручивали детали… Да-да! Владелец застукал с поличным… Ну, как же, все они тут — четверо! Чего? А! Да-да… Ты так громко не говори, Петя, у меня трубка слышная. Так! Так!

Тут лейтенант стал такать в трубку, а сам уже ничего не говорил. Мы молчали, а хромой опять начал потеть, как лошадь, и все вытирал шею большим платком. Противный он был, страшно!

— Так… Так… Так! — говорил лейтенант. — Ну, добро, Петя!.. Я тебя понял, Петя!.. Сегодня на футболе увидимся, Петя! Будь здоров, Петя!

Лейтенант положил трубку, прищурил один глаз и посмотрел на хромого.

— Спасибо, товарищ Ячменев! — вежливо сказал он. — Вы можете быть свободны! Я с этим делом разберусь!

— До свидания, товарищ лейтенант, — сказал хромой.

— До свидания, товарищ Ячменев! — сказал лейтенант.

В комнате стало так тихо, как в землянке. Малыш затолкал в рот игрушку и молчал, мы сидели бледные, как известка, а лейтенант страшными глазами смотрел на нас. Он не двигал ни рукой, ни ногой, а только смотрел на нас, точно фотографировал. Мне было жутко.

— Мы не воры! — тихо сказал Илюшка Матафонов. — Мы наоборот, но мы не можем рассказывать…

— А если вы не воры, так чего же сидите здесь? — спросил лейтенант. — Шли бы себе домой! Что у вас, других дел нет?

— Бе-е-е-е! — сказал малыш, вытаскивая изо рта игрушку.

— Ме-е-е-е, — сказал ему лейтенант. — Не будешь теряться, бродяга. Ну, ничего: твоя мамочка уже едет…

— Как это — идти домой? — совсем тихо спросил Илюшка Матафонов. — Как это?..

— Ногами! — сказал лейтенант. — Ногами, Илья Митрофанович… Нет у меня машины вас домой возить — сам пешком хожу!

Но мы все еще сидели и смотрели на лейтенанта, как на чудо. И он рассердился:

— Мотайте, братцы, отсюда! — сердито закричал он. — Думаете, я не занятый человек! Еще как занятый… Так что вываливайтесь отсюда!

— До свидания! — сказали мы.

— До свидания! — сказал лейтенант. — И не лазьте больше под машины, если не умеете…

Мы вышли на улицу, тихонько спустились с высокого крыльца и остановились в тени тополей. Глаза у нас были круглые, как пятаки.

— Это он, наверное, Илюшка, с твоим знакомым капитаном по телефону разговаривал, — наконец сказал Валерка-Арифметик. — Он твою фамилию назвал, и капитан приказал нас отпустить…

— Нет у меня никакого знакомого капитана! — сказал Илюшка Матафонов. — Это я вам наврал про капитана…

— Зачем? — заорали мы.

— Чтобы не так было страшно…

Теперь уже совсем ничего нельзя было понять. «Вот в хвост его и в гриву! — подумал я. — Какие-то чудеса!» И на самом деле были чудеса. Ну, почему лейтенант отпустил нас, почему даже не спросил про «москвича», почему он говорил только про Илюшку, а не про всех нас?

Мы стояли и молчали, а потом тихонько пошли домой. Мы так и не поняли ничего.

Вечер перед операцией

Когда я говорил, что уже не боюсь Леньку Пискунова, я не хвастался, но я бы соврал, если бы стал говорить, что в ночь перед операцией «Икс два нуля» я был совсем спокойный. Наоборот, весь вечер и всю ночь я был нервный.

Я вообще нервный. Мама и папа говорят, что у меня слишком богатое воображение. Может быть, они правы. Когда я думал о завтрашнем дне, то мне такое представлялось — просто страшно! У меня вообще, когда мне что-нибудь кажется, всегда вертится в уме одно слово: «А вдруг!» Вот и в тот вечер мне все представлялось это слово. «А вдруг, — думал я, — с Ленькой и его дружками придет к землянке неизвестный мужик, а вдруг у Леньки есть еще взрослые сообщники!» Я, конечно, вспоминал и о ноже, но о нем я просто старался не думать.

Пришел я домой в тот вечер часов в девять, когда мама и папа сидели в общей комнате и собирались ужинать. У них бы такой вид, словно они давно ждали меня.

— А вот и наш Борька! — сказал папа.

— Добрый вечер! — ответил я.

Я сел на мягкий диван, подтянул под себя ноги и замолчал. Мне почему-то не хотелось разговаривать, и мама с папой переглянулись, покачали головой и улыбнулись.

— Я сегодня Александра Матвеевича видел, — сказал, папа, обращаясь не то к маме, не то ко мне. — Он Борьку очень хвалил. Ваш Борька, говорит, смелый и честный мальчик…

— Приятно слышать такое! — сказала мама. — Давайте ребята, ужинать.

После ужина я лег опять на диван и стал думать о завтрашней операции. Настроение у меня было немножко лучше, так как папа и мама за ужином были веселые, а Александр Матвеевич, оказывается, похвалил меня. Я лежал, думал и был очень серьезный. Я думал о себе и о ребятах.

Не так много дней прошло с тех пор, как Илюшка Матафонов не захотел играть по-старому, а мне казалось, что это было очень давно. Может быть, сто лет назад мы играли в «Трех мушкетеров» и в «Великолепную семерку». И вот с тех пор с нами случилось много разного: мы выследили вора Леньку Пискунова, нас самих выследил неизвестный мужик, мы побывали в милиции и познакомились с приемами самбо. Интересных событий было столько, сколько никогда не увидишь в киношке, хотя в ней применяют комбинированные съемки.

Когда я лежал на диване, то мама и папа иногда входили в комнату, смотрели на меня и молча уходили. Им, наверное, было интересно, чего это я такой задумчивый. Потом на улице совсем стемнело, не стало видно картин на стенах, и мама сказала, что пора спать. Она постелила постель.

— Спокойной ночи, Боря! — ласково сказала мама. — Спокойной ночи, родной!

Папа вышел с карандашом в руке, поцеловал меня и тоже сказал:

— Спи спокойно, Бориска! Ты — молодец!

Потом они ушли, а я стал думать, чего это они меня весь вечер хвалят. Ничего хорошего я не сделал, но ведь и ничего плохого. Я не болтал лишнего, не совершал никаких безобразий. «Вот за это они меня и хвалили!» — подумал я. И тут мне стало немножечко жалко, что я ничего не мог рассказать папе и маме.

Мне бы стало легче, если бы я мог рассказать папе и маме о том, что мы завтра утром будем брать Леньку Пискунова с дружками. Но мой папа не имеет тайн от мамы, и он сразу бы рассказал ей о завтрашней операции, и мама бы испугалась и могла бы все сорвать. И я бы стал предателем, и никто бы из ребят не подавал бы мне свою честную мужественную руку.

Потом… я, кажется, уснул. То есть я еще помню, что много раз думал о Леньке Пискунове, но что думал, не помню, так как уснул. Меня совсем не стало до самого утра.

Начинается операция «Икс два нуля»

Мы залегли недалеко от землянки в семь часов пятнадцать минут утра по Валеркиным часам. Мы были уверены, что Ленька Пискунов с дружками обязательно сегодня придет сюда.

Погода была так себе, средняя. Над соснами и лиственницами плыли сероватые облака, солнце пряталось, и все в лесу было серое. От земли пахло, как из погреба. Верхушки сосен шумели. Мы лежали на животах, лежали тихо. Перед нами были малюсенькие сосенки, и сквозь них было хорошо видно, что делается впереди. А нас видно не было.

Время текло медленно, как на самом скучном уроке. С этим временем вообще творятся смешные вещи. Когда вечером играешь па улице и мама говорит, что через час ты должен прийти домой, то этот час проходит за пять минут. А вот если ты сидишь на скучном уроке, то всего сорок пять минут продолжаются пять часов.

— Значит, все ясно? — спросил Илюшка. — Запомните еще вот что… Как они все появятся, так я сразу заору: «Ага, пришли к своей землянке!»

Сегодня время текло еще медленнее.

От неподвижного лежания у меня уже заболел живот, затекла нога, устали глаза, но когда я спросил у Валерки-Арифметика, сколько времени, то он шепотом ответил:

— Семь часов двадцать пять минут!

Это значит, что я пролежал на животе всего десять минут. Это было черт знает что такое! Я лег на бок и сказал:

— Терпения, в хвост его и в гриву, не хватает!

— Ох, как не хватает! — живо согласился Валерка-Арифметик, а Генка Вдовин прибавил басом:

— Глаза слезятся, когда все время смотришь на юго-запад!

Илюшка Матафонов ничего не сказал: он смотрел в бинокль Валерки-Арифметика. Бинокль был здоровый, морской.

— Мертвая тишина! — сказал Илюшка Матафонов. — Сейчас мы начнем вести наблюдение по-новому.

— Как? — хором спросили мы.

— Наблюдает один, остальные — отдыхают! Начинай, Валерка! Бери бинокль!

Это он правильно придумал. Чего нам всем лежать на животах, когда можно поочередно. И вот Валерка-Арифметик стал смотреть в бинокль, а мы начали тихонечко беседовать.

— Когда появится Ленька Пискунов с дружками, — сказал Илюшка Матафонов, — не будем давать им передышки. Поднимемся и пойдем на них… Все помните, что я говорил вчера?

— Помним! — ответил я.

Вчера мы договорились, что Илюшка будет брать Леньку, Генка — пузатенького, Валерка-Арифметик — того, что все молчит, я — длинновязого. Говорили мы вчера и о том, что будем применять приемы самбо. Мы ведь еще несколько раз тренировались с деревянным ножом.

— Это для чего ты так заорешь, Илюшка? — спросил я.

— Чтобы не отпирались, что это их землянка…

— Я тоже хочу хватать Леньку Пискунова! — сердито сказал Генка Вдовин. — Сегодня прохладно, он будет в пиджаке… Я ему весь пиджак изорву… В клочья!

— Ну, нет! — чуть не заорал я. — Если двое на одного Леньку Пискунова, то что получится…

Я не успел сказать, что получится, так как Илюшка Матафонов взял Генку Вдовина за рукав и по слогам сказал:

— Ты не будешь лезть на Леньку Пискунова! Я — командир и приказываю тебе драться с пузатеньким. Он самый здоровый из них и самый смелый…

— Справедливо! — сказал Валерка-Арифметик, на секунду отрываясь от бинокля. — Без дисциплины от нас останется хвост и грива… Ты, Генка, должен драться с пузатеньким, а Илюшка с Ленькой. Так полагается — командир всегда дерется с командиром!

— Ты, Генка, смотри! — сказал я.

— Ладно! — сказал Генка Вдовин. — Только я этому пузатому весь пиджак изорву!

— Вот так и договорились! — радостно сказал Илюшка. — Рви ему пиджак, раз тебе изорвали… Значит, понятно, робя, кто с кем дерется?

— Понятно! — ответили мы.

— К наблюдениям приступает Борис Синицкий! — сказал Илюшка Матафонов, и я потянулся к Валерке за биноклем, как вдруг Илюшка схватил меня за голову и пригнул к земле.

— Они! — прошептал он. — Идут!

Я и без бинокля увидал, что среди сосен появились четыре человека. Они шли быстро, и я узнал Леньку Пискунова с дружками.

— Не дыши! — прошипел Илюшка Матафонов.

Ох, что делается, робя!

Теперь мне надо рассказать такое, что очень трудно рассказывать. Во-первых, потому, что я не очень хорошо помню все дальнейшее, во-вторых, потому, что все происходило так быстро, что нельзя было запомнить, а в-третьих, потому, что я все-таки здорово трусил.

Еще тогда, когда четверо появились в соснах, у меня стало сильно биться сердце и трястись левая рука. Правая почему-то не тряслась, а вот левая ходила ходуном. Ее даже пришлось сунуть в карман, чтобы никто не заметил, как она трясется.

Ленька Пискунов с дружками шел быстро, но мне казалось, что они стояли на месте. Особенно медленно шел тот, длинновязый, с которым должен был драться я. Он вышагивал позади, размахивая руками, как мельница. Руки у него были страсть какие длинные.

Они все шли и шли, и не было конца тому, что они все шли и шли, и я держал левую руку в кармане штанов и чувствовал, что у меня лицо красное, как морковка, а уши будто распухли. Я не отрывал глаз от долговязого, и чтобы не было особенно страшно, думал о кино «Чапаев», где есть психическая атака. Я вспоминал Анку-пулеметчицу и думал, что если она не струсила, то я тоже не струшу. Я даже говорил про себя длинновязому: «Давай, иди, иди! Давай, иди, иди! На смерть идешь, длинновязый!»

Потом случилось как-то так, что Ленька с дружками сразу оказался возле нас. Стало слышно, как они разговаривают, как хрустят ветки под их ногами. У меня немного потемнело в глазах, и я почувствовал вдруг такое, что чувствовал, когда врач делал в спину укол — холодок в груди и пустоту в голове, точно там ничего не было. И как раз в это время Илюшка Матафонов во всю мочь закричал:

— Ага! Ваша землянка!

Мы вскочили, и я увидел, что Ленька с дружками испугались. Особенно хорошо я заметил, что мой длинновязый согнулся, как гусеница.

— Ага! Ваша землянка! — опять закричал Илюшка Матафонов и пошел на Леньку Пискунова, а я пошел на длинновязого, оглянувшись на своих ребят. Я только секунду смотрел на них, но мне все так хорошо запомнилось, точно в голове осталась фотография.

Илюшка Матафонов был спокойный, грозный и суровый, как взрослый человек, Генка Вдовин, как ураган, мчался на своего пузатого и был злой, как черт. А Валерка-Арифметик шел медленно и осторожно, как бы считая шаги.

Я налетел на своего длинновязого, что-то крича, навалился на него всем телом, дал ему подножку, и когда длинновязый упал на землю, придавил его так, чтобы он не мог и пискнуть. Дальше я не знал, что с ним делать. Бить его я почему-то не мог, отпустить тоже — он тогда бы сам начал драться. Я держал его, наверное, очень долго, так как у меня заболели обе руки, и я стал изнемогать, и не знаю, что было бы дальше, если бы вдруг не раздался какой-то дикий вой. Кричали так сильно, что я сразу отпустил своего длинновязого.

Кричал и выл Ленька Пискунов. Он лежал на животе, на его спине сидел Илюшка Матафонов, и они оба смотрели куда-то в сторону и Ленька орал, как дикий зверь. Я тоже посмотрел в сторону и чуть не упал…

В трех метрах от меня стояли два человека в милицейской форме. Я ойкнул, но тут же бросился за своим длинновязым, который вдруг заорал и давай убегать. Я побежал за ним, но догнать не мог и остановился, не зная, что делать. Я только смотрел, как убегает мой длинновязый, да как за ним бежит тот Ленькин дружок, с которым дрался Валерка-Арифметик. Что касается коротышки-толстяка, то Генка Вдовин прижал его к земле коленом. Пиджак на коротышке был порван.

— Ох, что делается! — громко и зло сказал Илюшка Матафонов. — Что делается!

А у меня от удивления лезли на лоб глаза. Ведь один из милиционеров был тот самый мужчина, который встретился нам в сосенках и за которым мы следили. Второй милиционер был тот самый лейтенант, который выгонял нас из милиции. А у того милиционера, за которым мы следили, были на плечах капитанские погоны.

— Ох, что делается! — опять сказал Илюшка.

Тут я заметил, что оба милиционера тяжело дышат, а лица у них бледные. Сразу было видно, что они быстро бежали. Тот, что был в капитанских погонах, даже держался руками за горло.

— Простите, ребята! — тихо сказал он. — Мы чуть не опоздали… Мы думали, что этот самый Пискунов позднее пойдет к землянке… Простите, ребята!

— Чего ты у них прощения просишь! — вдруг сердито сказал черноволосый лейтенант. — Их бы надо выдрать, сняв штаны… Ишь, взяли моду работать без милиции! Сами все, сами… Единоличники, черти полосатые!

Услышав все это, Илюшка Матафонов слез с Леньки Пискунова и сказал:

— Безобразие! Просто безобразие!

— Я ничего не знаю! — внезапно тонким девчоночьим голосом закричал Ленька Пискунов. — Я ничего не знаю!

Илюшка Матафонов повернулся и пошел на юго-запад. Он был прямой и высокий. Он прошел метров пять, остановился, повернулся к милиционерам и печально сказал:

— Вечно эти взрослые в наши дела мешаются! Ну, вот ничего не дадут довести до конца… Эх!

Конец операции «Икс два нуля»

Так вот как оно было дело!

Пока мы следили за Ленькой Пискуновым, милиция тоже следила за ними. Потому капитан так часто и встречался на нашем пути. Он потом сказал нам:

— Я тоже боялся, что у Пискунова есть нож!

Однако ножа у Леньки Пискунова не было…

Ну, теперь вам, конечно, интересно, что случилось с Ленькой Пискуновым и его дружками, и кто такой хромой. Так вот — Леньку Пискунова в колонию не отослали. Богатый отец Леньки уплатил за украденное в ларьке, а милиция взяла на себя воспитание его сына. Взялся за Леньку Пискунова и Александр Матвеевич. Это случилось уже после того, как в сентябре вся наша школа присутствовала на товарищеском суде над Ленькой Пискуновым.

Хромой оказался не шибко жуликом, но и не очень честным человеком. Он покупал у Леньки Пискунова ворованные запасные детали для «москвича». Дядя Петя сказал нам:

— Я, братцы мои, сам занимаюсь этим председателем артели «Металлист».

И еще одна тайна, которой я делюсь впервые. Не знаю, как и сказать, но в тот день, когда мы закончили операцию «Икс два нуля» и пошли лесом домой, то среди деревьев вдруг мелькнула тень. Какой-то человек спрятался за ствол сосны… Так вот знаете, мне показалось, что это Александр Матвеевич. Я заметил, что у человека были такие же волосы и такая же сутуловатая спина, как у Александра Матвеевича.

Неужели это был он? Наверное, он…

Content

Липатов Виль Владимирович
Операция «Икс два нуля»

Илюшка Матафонов не хочет играть по-старому

Илюшка Матафонов придумывает игру

Мы осматриваем позиции врага

Илюшка Матафонов воюет один

Наша киношка кончается плохо

Оказывается, Ленька Пискунов не дремал…

Ситуация становится очень сложной

Александр Матвеевич дает слово не вмешиваться

Мы проводим следственный эксперимент

Это нелегкое дело — ловить воров!

Неизвестный человек тревожит меня

По следам Леньки Пискунова

Мы беседуем с дядей Петей

Ура! Кое-что есть любопытное!

Мы находим улики, но…

Узнаём, чьи это сапоги

Александр Матвеевич интересуется нашими успехами

Мы изучаем приемы самбо

Мы следим за неизвестным и… попадаемся

Понять трудно. Просто загадка

Александр Матвеевич советует: «Брать воров!»

Илюшке Матафонову все мало!

Странные дела в милиции

Вечер перед операцией

Начинается операция «Икс два нуля»

Ох, что делается, робя!

Конец операции «Икс два нуля»