Вадим Парсамов

На путях к Священному союзу: идеи войны и мира в России начала XIX века

Монография подготовлена в результате проведения работы в рамках Программы фундаментальных исследований Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики» (НИУ ВШЭ) и с использованием средств субсидии в рамках государственной поддержки ведущих университетов Российской Федерации «5-100»

Р е ц е н з е н т ы:

д. и.н., профессор кафедры новой и новейшей истории Института истории и политики МПГУ А.А. Орлов;

д. и.н., профессор Школы исторических наук НИУ ВШЭ Е.А. Вишленкова

Опубликовано Издательским домом Высшей школы экономики <http://id.hse.ru>

doi: 10.17323/978-5-7598-2110-6

© Парсамов В.С., 2020

Война и мир как культурные универсалии

(Вводные замечания к теме)

Среди универсальных категорий мировой культуры «война» и «мир» принадлежат к наиболее фундаментальным. Люди не только воюют и мирятся друг с другом, но и постоянно размышляют над природой этих явлений. Поэтому при всей кажущейся очевидности и привычности слов «война» и «мир» смысл их на протяжении тысячелетий оброс массой дополнительных значений и коннотаций. Можно было бы написать огромный труд о том, как в различных культурах люди по‑разному понимают смысл войны и мира. Но даже в пределах одной культуры на сравнительно небольшом историческом отрезке отношение к войне и миру может меняться самым кардинальным образом. И с тем и с другим часто связываются самые различные представления. В дальнейшем речь пойдет о первых 14 годах правления Александра I в России, и будет объяснено, чем мотивируется выбор именно этой эпохи. Но начать следует с более общих представлений и прежде всего с того, что скрывается за словами «война» и «мир» в русской и романо-германской языковых традициях. Слово «мир» более емкое и широкое, чем слово «война». Это связано с тем, что к миру, как правило, мы относим все то, что не является войной. А это значит, что война имеет определенные границы (начало и конец), а мир безграничен. Мир – это открытое пространство, облегающее войну, ограничивающее ее, но само не имеющее границ. Как увидим в дальнейшем, отсутствие границ входит в само определение мира.

В словаре В.И. Даля читаем: «Мир…отсутствие ссоры, вражды, несогласия, войны; лад, согласие, единодушие, приязнь, дружба, доброжелательство; тишина, покой, спокойствие» [Даль, 1981, т. 1, с. 328]. Как можно заметить, слово «мир» Даль определяет двояким образом: во-первых, через отрицание: мир – не война; во‑вторых, через утверждение: мир – это наличие определенных признаков, которые, в свою очередь, подразделяются на внутреннее эмоциональное переживание: «приязнь», «дружба», «доброжелательство», и внешние признаки: «тишина», «покой». При этом отметим, что только второе значение «мира», как «дружбы» и «доброжелательства», всегда имеет положительную окраску. Что же касается отсутствия войны, тишины и покоя, то это не всегда воспринимается людьми в позитивном смысле.

В русской дореволюционной орфографии наряду с написанием «миръ» было еще написание «мiръ». В.И. Даль определяет его как «вселенная; вещество в пространстве и сила во времени (Хомяков) || Одна из земель вселенной… || наша земля, земной шар, свет; || все люди, весь свет, род человеческий; || община, общество крестьян; || сходка» [Там же, с. 330]. Изменение орфографии сблизило эти значения и тем самым актуализировало их первоначальное единство[1]. В.Н. Топоров показал, что единое значение слов «мир» и «мiръ» восходит к древнеиранскому мифологическому персонажу Митра, буквально означающему «договор», «согласие» [Топоров, 1982, с. 154]. От имени Митра и происходит русское слово «мир». «Таким образом, славянская (в частности, русская) традиция уникальным образом сохраняет трансформированный образ индо-иранского Митры в виде представлений о космической целостности, противопоставленной хаотической дезинтеграции, о единице социальной организации, возникшей изнутри в силу договора и противопоставленной внешним и недобровольным объединениям (типа государства), наконец, о том состоянии мира (дружбы), которое должно объединять разные коллективы людей в силу Завета, положенного между людьми и их верховным патроном» [Топоров, 1973, с. 370]. Отсюда происходит еще одно современное значение слова «мир», используемое в дипломатическом языке: мир в значении договора, например, «Тильзитский мир».

Таким образом, в русском слове «мир» соединяются два значения, не соединяемые в других европейских языках. В церковнославянской языковой традиции эти значения восходят к трем греческим словам: είρήνη (мирное время) и κόσμος (вселенная, порядок) или οίκουμένη (обитаемая земля).

В отличие от «мира», «война», как правило, не определяется через отрицание. В словаре Даля «война – раздор и ратный бой между государствами; международная брань». Происхождение этого слова Даль ведет «от бить, бойня, боевать, как вероятно и боярин и воевода или боевода» [Даль, 1981, с. 230]. Согласно этимологическим словарям, слово «война» происходит от слова «воин» и первоначально представляло собой субстантивированное прилагательное женского рода [Черных, 1993, с. 162]. Из этого следует, что само противопоставление войны и мира принадлежит к довольно позднему периоду и появляется не раньше, чем слово «война» переходит в разряд существительных. М. Фасмер указал на то, что слову «воин» родственны такие понятия, как «преследовать», «гнать», «охотиться» [Фасмер, 1986, с. 334–335]. Если соотнести это значение со словом «мир» в значении οίκουμένη, то окажется, что война – часть мира и может быть осмыслена только на фоне мира. Если же соотнести понятие войны со словом «мир» в значении κόσμος, то откажется, что война и мир противостоят друг другу, как хаос и порядок. И поскольку порядок рождается из хаоса, то война оказывается фоном для мира, т. е. выступает в роли некой первичной субстанции, из которой происходит мир. Таким образом, уже в самом языке заложены различные смысловые соотношения слов «война» и «мир».

В романо-германской культурно-языковой традиции соотношение понятий войны и мира несколько иное. Понятие войны имеет различную этимологию. Гуго Гроций, вероятно, вслед за Цицероном [Демина, 2015] производит латинское bellum от древней формы duellum (поединок): «Duellum в таком же смысле происходит от duo [два], в котором для нас “мир” означает “единение”» [Гроций, 1994, с. 68]. Иными словами, единству «мира» противопоставляется раздвоенность «войны». В английском (war) и французском (guerre) языках закрепилась другая этимология слова «война», восходящая к древнефранкскому werra (ссора, досада). Если «война» как поединок и раздвоенность предполагает некие правила, позволяющие рассматривать ее в рамках правовой системы, то «война» же в значении ссоры не предполагает правовых норм, а является нарушением порядка. Слово «мир» в этих языках (peace, paix) восходит к латинскому рах (мирное время, покой). В немецком языке слово Krieg (война) восходит к индоевропейским корням *ger- (поворачивать, крутить) или *ker- (резать, гнуть) [Маковский, 2004, с. 278], а слово Frieden (мир) является однокоренным со словом frei (свободный). Таким образом возникает еще одно важное противопоставление войны и мира как насилия и свободы.

То, что слово «война» в русской языковой традиции имеет более узкое значение, чем в европейских языках, видно, в частности, из расхождения лингвистического и юридического понимания войны и мира. Так, например, термин «перемирие», которое в международном праве относится к состоянию войны, а не мира, в русском языке передается через понятие «мира», в то время как в английском и французском (armistice), а также в немецком (Waffenstillstand) передается через понятие «оружие», т. е. соответствует юридическому смыслу самого явления.

* * *

В памятниках древнерусской письменности преломляется христианское понимание войны и мира. Согласно христианской доктрине, войны являются результатом грехопадения, и до тех пор, пока человеческие грехи не будут искуплены, установление прочного мира на земле невозможно. Христос, отрицая войну и насилие, вместе с тем утверждал: «Царство Мое не от мира сего; если бы от мира сего было Царство Мое, то служители мои подвизались бы за Меня, чтобы я не был передан иудеям» (Ин. 18: 36), т. е. если бы Христос был земным царем, то стремление апостола Петра обнажить меч в его защиту, было бы одобрено. Петр в Гефсиманском саду действовал по законам «мира сего» и был остановлен Христом, подчиняющимся иной логике («Неужели Мне не пить чаши, которую дал Мне Отец?» (Ин. 18: 11), не осуждающей, а отменяющей действия Петра. Вместе с любовью Спаситель несет на землю меч: «Не мир пришел Я принесть, но меч» (Мф. 10: 34). Таким образом, война не только является атрибутом мира, погрязшего в грехе, но и одним из путей к спасению. Эта мысль получила развитие в ранней христианской литературе. Блаженный Августин считал, что Божий промысел «обыкновенно исправляет и изглаживает войнами испорченные нравы людей» [Августин, 1994, т. 1, с. 3]. Противопоставлению Града Земного и Града Небесного у Августина соответствует противопоставление двух видов войн. Одни ведутся внутри Града Земного, это войны «худшего свойства, т. е. союзнические и гражданские[2]», которые тяжким гнетом лежат на человеческом роде [Там же, т. 4, с. 119]. Справедливые войны, по мнению Августина, ведутся между Градом Небесным и Градом Земным против земной несправедливости во имя вечной жизни и вечного мира. Но даже такие войны вызывают если не осуждение, то сожаление Августина, так как являются реакцией на несправедливость, а «несправедливость эта во всяком случае должна вызывать скорбь в душе человека» [Там же, с. 120]. Однако независимо от того справедлива война или нет, она для Августина является постоянным напоминанием о мире, так как любая война ведется ради мира: «…как есть некая жизнь без скорби, но скорбь без какой-нибудь жизни быть не может: так есть некоторый мир без войны, но войны без какого-нибудь мира быть не может» [Там же, с. 151]. Более того «у истинных богопочитателей даже самые войны имеют мирный характер». Соотношение мира и войны у Августина коррелирует с соотношением жизни и смерти. Сама смерть является результатом войны не только в том смысле, что одни люди убивают других, но и в том, что в Земном Граде война ведется не только между государствами, не только внутри государства, но и внутри семей и внутри отдельно взятого человека. И только последовательное восстановление мира, начиная с внутреннего мира каждого человека приведет к победе Небесного Града и установлению вечного мира и вечной жизни.

Собственно говоря, только вечный мир может быть подлинным и считаться прямой противоположностью войны. Развивая мысли Августина, Фома Аквинский противопоставлял мир совершенный как «предельную цель разумного творения» и мир несовершенный, «который обретается в этой жизни» [Фома, 2015, с. 367]. Мир в последнем значении предполагает согласие и единство людей, или, как цитирует Фома Августина, «людской мир есть упорядоченное согласие» [Там же, с. 364], в то время как Дионисий Ареопагит утверждал, что «мир всех объединяет и производит единомыслие». Фома, следуя Дионисию, не ставит знака равенства между согласием и миром, полагая, что «согласие» более широкое понятие. Оно включает мир, но не сводится к нему. Согласие может существовать между людьми, но при этом отсутствовать внутри одного человека. «Согласие подразумевает единство желаний различных желающих, а мир, кроме этого единства, подразумевает еще и единство желаний одного желающего» [Там же, с. 365]. В большей степени Фома соглашается с другим определением Августина: «мир есть спокойствие порядка». Резюмируя идеи своего великого предшественника, Фома считает войну справедливой при соблюдении трех условий. Во‑первых, она должна быть объявлена правителем, т. е. лицом, имеющим право говорить от имени народа; во‑вторых, война должна иметь своим источником несправедливость; в‑третьих, «чтобы намерение воюющих было правильным, т. е. чтобы они хотели либо произвести добро, либо предотвратить зло» [Там же, с. 480–481].

Христианские идеи справедливых войн порождали в различных культурах представления о добродетелях воинов, сражающихся во имя благой цели. В памятниках киевского периода осуждение междоусобных войн соседствует с представлением о войне как достойном и почетном занятии. Существовала довольно строгая воинская этика, предписывающая, каким должен быть настоящий воин. Прежде всего воин должен быть защитником, только тогда меч, который принес Христос в мир, будет служить добру, а не злу. В «Поучении» Владимира Мономаха сказано: «Всего же паче убогих не забывайте, но елико могуще по силе кормите, и придайте сироте, и вдовицю оправдите сами, а не вдавайте сильным погубити человека» [Мономах, 1978, с. 398].

Война, в представлении Мономаха, – это не эксцесс, а тяжелый будничный труд, который надо выполнять так же, как и домашнюю работу. Поэтому война и мир не противопоставляются, а соединяются в едином семантическом поле труда: «В дому своемь не ленитеся, но все видите; не зрите на тивуна, ни на отрока, да не посмеются приходящии к вам ни дому вашему, ни обеду вашему. На войну вышедъ, не ленитеся, не зрите на воеводы; ни питью, ни еденью не лагодите, ни спанью; и стороже сами наряживайте, и ночь, отвсюду нарядивше около вои, тоже лязите, а рано встанете; а оружья не снимайте с себе вброзе, не розглядавше ленощами, внезапу бо человек погыбаеть» [Там же, с. 400].

Заслуга воина заключается не только в победах, но и в умеренности притязаний, в умении прощать и мириться с противником. Мономах не только не стыдится, что добровольно отдал своему злейшему врагу Олегу Святославичу Чернигов, когда тот привел с собой против него половцев, но ставит в заслугу то, что «съжаливъси хрестьяных душь и селъ горящих и монастырь, и рех: “Не хвалитися поганым!” И вдах брату отца его место, а сам идох на отця своего место Переяслвлю» [Там же, с. 404]. Воин должен всегда оставаться христианином и воздерживаться от произвольного убийства: «…ни права, ни крива не убивайте, ни повелевайте убити его: аще будет повинен смерти, а душа не погубляйте никакояже хрестьяны» [Там же, с. 398].

Осуждая убийство как таковое, Мономах ничего не говорит об убийстве на войне. Он неслучайно обходит эту тему молчанием, так как, с одной стороны, убийство на войне – дело неизбежное, а с другой – оно осуждается церковью. Отрицательное отношение к убийству даже на войне в Киевской Руси, как показала Е.В. Белякова, было обусловлено 13‑м правилом Василия Великого (IV в.), «которое налагает церковную епитимью на воина, убившего на войне. <…> Согласно этому правилу воин отлучался на 3 года от церковного причастия» [Белякова 2003, с. 50]. В XV в. ситуация меняется, и «в посланиях и грамотах московского происхождения настойчиво проводится мысль о том, что погибшие на войне за “православное христианство” будут удостоены мученических венцов» [Там же, с. 58]. Таким образом, заключает автор, «мы можем говорить не о воспроизведении “византийской модели”, а о создании новой идеологии “священной войны”, чуждой Византии» [Там же, с. 60]. При этом Е.В. Белякова не идет дальше констатации факта смены представления о войне. «Мы не можем, – выделяет она курсивом, – ответить сейчас на вопрос, когда эта идея впервые появляется в русских памятниках и каково ее происхождение» [Там же, с. 58].

Между тем можно было бы указать контекст, в котором новое понимание войны и смерти за веру обретает подобный смысл. Идея священной войны, хорошо вписывается в общую ориентацию русской культуры конца XV – середины XVI в. на Восток. Падение Константинополя в 1453 г. и конец монголо-татарского ига в 1480 г. (оба эти события совершились на глазах одного поколения) поставило молодое московское государство перед проблемой освоения их наследия. В то же время недоверчивое отношение к Западу как к миру греха актуализировало представление русских людей об их принадлежности к миру восточной культуры.

Если говорить о субъективной ориентации деятелей русской культуры середины XVI в., то в первую очередь следует вспомнить «Казанскую историю». Написанное с промосковских позиций это произведение содержит неожиданно положительные характеристики казанцев, доходящие «до такой степени, что враги Руси молятся православному богу и видят божественные видения, а русские совершают злодеяния, как враги и отступники» [Лихачев, 1987, с. 367–368]. Какие бы ни были субъективные причины у автора «Казанской истории» восхищаться врагами Москвы, его восторженные характеристики мусульман находят широкие параллели в европейской и русской литературе того времени.

XVI век – период широкой экспансии турок в Европу, церковного раскола и начала религиозных войн. Психологический страх перед турецкой угрозой парадоксальным образом способствовал росту туркофильских настроений в европейском обществе. Создавалось представление (которое потом неоднократно будет повторяться в европейской культуре) о том, что западный мир, погрязший в пороках, ереси, внутренних распрях, мятежах и т. д., клонится к своему закату, а на его юго-восточных рубежах создается Турецкая империя, исполненная молодости и сил, управляемая строгими законами.

При этом среди прочих достоинств турок особо подчеркивались их религиозность и воинственность. М. Монтень писал: «Самое мощное государство на свете, какое только известно нам в настоящее время, – это империя турок, народа, воспитанного в почтении к оружию и в презрении к наукам» [Монтень, 1991, кн. 1, с. 228]. Он предлагал даже заставить молодежь, чтобы она «вместо того, чтобы без толку скитаться по городам и весям да обучаться бог знает чему, тратила половину своего времени на участие в морских походах под началом какого-нибудь хорошего капитана, командора родосских рыцарей, а другую половину на изучение дисциплины, принятой в турецком войске, как имеющей большие преимущества по сравнению с нашей» [Там же, кн. 3, с. 427][3]. Идеализируя Турцию, европейские публицисты создают ее образ как антипод европейского мира. Турция, в их представлении, – это как бы Европа наизнанку. Европейские монархи слабы, султан силен; европейские армии состоят из наемников и грабителей, у султана отличные дисциплинированные воины; европейские суды коррумпированы, у турок строгие и неподкупные судьи; европейцы – еретики и вероотступники, турки истинно религиозны и т. д.

Эти идеи проникали в русскую культуру XVI в., в частности через публицистику Ивана Пересветова[4]. Пересветов не считал Русь европейской страной и смотрел на нее как на «восточное царство», что в его глазах было не минусом, а плюсом. По его мнению, Турция, победившая Византию, должна занять ее место в русском культурном сознании. Идеальным правителем, на которого должен ориентироваться Иван Грозный, Пересветов считает Мухамеда II. Подобно тому как казанцы в «Казанской истории» молятся православному Богу, Мухамед II у Пересветова учится по христианским книгам. Он не слушает коварных вельмож, зато воины пользуются у него особым почетом: «Ино у царя, кто против недруга крепко стоит, смертною игрою играет и полки у недругов разрывает, и царю верно служит, хотя он меньшего колена, и он его на величество подымает, и ему имя великое дает, и жалованья много ему прибавляет, для того веселит сердца воинникам своим» [Пересветов, 1956, с. 158][5].

Таким образом, ислам, православие и война оказываются в едином смысловом пространстве. Ценности каждой из этих систем, комбинируясь между собой, и породили концепцию священной войны в русском религиозном сознании XV–XVI вв.

Хотя в Средние века мир постоянно прерывался войнами, и войны часто имели идеологический смысл, христианское мировосприятие исходило из идеи мира как некой первоосновы. О войнах потому много говорится в летописях, что летописцы их воспринимают как эксцесс. Мирная жизнь как норма редко становится предметом изображения и осмысления. В «Повести временных лет» есть года, под которыми нет никаких записей. Это значит, что кровь не лилась, никто не нарушал клятв и не совершал преступлений. А один раз летописец даже написал: «В лето 6537 (1029) Мирно бысть» [ПВЛ, 1996, с. 65], и все. Если мир, то и говорить не о чем. «Домострой» в этом смысле скорее исключение, свидетельствующее о начале глубоких сдвигов в сознании московского человека XVI в.

XVIII век – век Просвещения – с его крайними формами секуляризации перевернул средневековые представления о мире и войне. В России в начале XVIII в. сменилась культурная парадигма. Западное влияние, ощущавшееся в России с конца XIV в. и стремительно нараставшее на протяжении XVII в., получило идеологическое закрепление в ходе Петровских преобразований. Новые представления русских людей о войне и мире стали формироваться не только под воздействием русской национальной традиции, но и под влиянием новейших европейских идей. Идеи Нового времени, непосредственно предшествовавшие Просвещению, проникают в Россию в эпоху Петра I. В 1710 г. по распоряжению Петра был сделан перевод трехтомного труда Гуго Гроция «О законах брани и мира»[6].

Голландский юрист в своем сочинении на латинском языке рассматривает войну и мир как две правовые категории, включенные в тройную систему отношений: божественное право, естественное право и право народов. С большим количеством отсылок к трудам как античных, так и христианских мыслителей Гроций доказывает, что война не противоречит ни одному из этих прав, если она является справедливой. Правда, термину «справедливая» Гроций предпочитает термин «торжественная», имея в виду, что правильная война должна сопровождаться ритуальной символикой, свидетельствующей о включенности воющих сторон в единое правовое пространство. И хотя «по естественному праву никому не возбраняется воевать» [Гроций, 1994, с. 180], христианская нравственность заставляет отказываться от войны, даже когда она является оправданной и даже когда предстоит выбирать между миром и свободой, так как, по мнению Гроция, «жизнь… дороже свободы» [Там же, с. 551–552]. Если же отказаться от войны не представляется возможным, то «тем усерднее должно стремиться к тому, чтобы она смягчалась человеколюбием, пока, чрезмерно подражая диким зверям, мы не разучились быть людьми» [Там же, с. 824]. Торжественно-ритуальный характер войны является не только гарантией ее правового статуса, но и проявлением человечности. В этом смысле торжественная война противопоставляется «зверской» войне, ведущейся ради удальства, и «разбойнической», ведущейся ради захвата чужого имущества [Там же, с. 527–528].

Характерная для Просвещения антитеза естественное состояние – общественное состояние перевернула христианское представление о мире как изначальной норме человеческого бытия. Наиболее ярко эту точку зрения выразил Томас Гоббс. По его мнению, «естественное состояние, т. е. состояние абсолютной свободы, в каковом пребывают люди, не являющиеся ни суверенами, ни подданными, есть анархия и состояние войны» [Гоббс, 1991, с. 276]. При этом он поясняет, что «война есть не только сражение, или военное действие, а промежуток времени, в течение которого явно сказывается воля к борьбе путем сражения» [Там же, с. 95–96]. Если война у Гобсса получает позитивное определение и наполняется определенным содержанием, включающим как объективное состояние, так и субъективное намерение, то мир определяется только негативно: «Все остальное время есть мир». Мир не является синонимом гражданского состояния подобно тому, как война является синонимом естественного. Гражданское состояние лишь создает условия для мира. Желая сохранить жизнь и пользоваться результатами своего труда, люди естественным образом приходят к соглашению, т. е. заключают общественный договор, но этот договор в лучшем случае способен гарантировать внутренний мир при соблюдении Евангельского закона: поступай по отношению к другим так, как ты желал бы, чтобы другие поступали по отношению к тебе [Гоббс, 1991, с. 99]. Если внутренний мир может быть обеспечен хорошей организацией общества, то международное право воспроизводит на уровне отдельных государств модель естественного состояния, так как, по мнению Гоббса, «международное право и естественное право одно и то же» [Там же, с. 275]. Еще одна функция войны – контроль над ростом населения планеты: «Когда весь мир окажется перенаселенным, тогда остается как самое последнее средство война, которая заботится о всяком человеке, давая ему победу или смерть» [Там же, с. 270]. Таким образом, по Гоббсу, война охватывает прошлое, настоящее и будущее человечества. Определяя естественное состояние людей как войну всех против всех, Гоббс тем самым молчаливо признает природу человека злой и неразумной.

Такое понимание шло вразрез с мнением большинства просветителей. Против отождествления естественного состояния и войны выступил Джон Локк. «Мы имеем ясную разницу, – отмечал он, – между естественным состоянием и состоянием войны; а эти состояния, что бы ни утверждали некоторые люди, столь же далеки друг от друга, как состояния мира, доброй воли, взаимной помощи и безопасности и состояния вражды, злобы, насилия и взаимного разрушения» [Локк, 1988, с. 272]. Поскольку человек по своей природе разумное существо, «постольку он не должен наносить ущерб жизни, здоровью, свободе или собственности другого» [Там же, с. 265]. Из состояния полной свободы и равенства, в котором пребывают люди в естественном состоянии «вытекают великие принципы справедливости и милосердия» [Там же, с. 264]. Состояние войны возникает тогда, когда человек вопреки законам разума «пытается полностью подчинить другого человека своей власти» [Там же, с. 271]. Война ведется везде, где сила заменяет право, неважно естественное или гражданское. В этом смысле война в равной степени соотносится как с естественным, так и с гражданским состоянием и противостоит норме как ее искажение. По точной формулировке Эммера де Ваттеля «война – это состояние, в котором своего права добиваются силой» [Ваттель, 1960, с. 425].

По мнению Ж.-Ж. Руссо, в естественном состоянии человек, предоставленный самому себе, не знает войн, а следовательно, он не знает и мира. «Уже хотя бы потому, – писал Руссо, – что люди, пребывающие в состоянии изначальной независимости, не имеют столь постоянных сношений между собою, чтобы создавалось состояние войны или мира; от природы люди вовсе не враги друг другу» [Руссо, 1969, с. 156–157]. Происхождение войн Руссо, как и Локк, связывает не с естественным и не с гражданским состоянием в отдельности, а с их наложением друг на друга, когда «законы справедливости и равенства ничего не значат для тех, кто живет одновременно и в независимости естественного состояния и в подчинении потребностям Общественного состояния» [Там же, с. 420]. В естественном состоянии человек имеет бесспорное право на самозащиту и даже «может завладеть плодами, которые собрал другой, дичью, которую тот убил, пещерою, что служила ему убежищем». Но при этом, замечает далее Руссо, он не может «достигнуть того, чтобы заставить другого повиноваться себе» [Там же, с. 70–71].

Наиболее естественное, точнее «единственное естественное», общество, по Руссо, – это семья, основанная полностью на добровольных отношениях, которые могут в любой момент быть разрушены. «Семья, – по его мнению, – это, если угодно, прообраз политических обществ, правитель – это подобие отца, народ – детей, и все, рожденные равными и свободными, если отчуждают свою свободу, то лишь для своей же пользы» [Там же, с. 153].

Все реально существующие общества, с точки зрения Руссо, совпадающей в данном случае с большинством просветителей, представляют собой чудовищное искажение человеческой природы в результате не грехопадения, а ложного выбора, сделанного человечеством в начале его истории. «Война, – по словам Л. де Жокура и А.‑Г. Буше д’Аржи, – является следствием испорченности людей, это судорожная и жестокая болезнь политического организма. Он здоров, или находится в так сказать своем естественном состоянии, только когда наслаждается миром» [Jaucourt, Boucher d’Argis, 1765, р. 768]. Таким образом, мир признается нормой, а война ее искажением. Такого рода теория разительно расходилась с практикой XVIII в., когда и в России, и в Европе шла череда непрекращающихся войн. И эта практика, порождавшая свои модели поведения, формировала представления о войне как источнике чести и славы, и одновременно наград и карьеры.

Вместе с тем в противопоставлении «свобода – деспотизм» война могла осмысляться и как средство борьбы против тирании за восстановление исконной свободы. В представлении Руссо и Радищева народ имеет безусловное право на вооруженное восстание в случае узурпации его природных прав. Если правитель, назначенный для того, чтобы «равенствó в обществе блюсти» (Радищев), присваивает себе все права и выступает в роли тирана, то общественный договор считается расторгнутым, и начинает действовать естественное право народа на самозащиту. Поэтому гражданский мир в значении «тишина» и «покой» ни для Руссо, ни для Радищева не ассоциировался с общественным благополучием. «Руссо, – пишет Ю.М. Лотман, – неоднократно высказывался против государственной устойчивости, “тишины и покоя” как несовместимых со свободой» [Лотман, 1992, с. 152]. Внутренний мир мог для него ассоциироваться с неволей и выступить в одном семантическом ряду с внешними войнами.

В «Общественном договоре» Руссо читаем: «Скажут, что деспот обеспечивает своим подданным гражданский мир. Пусть так, но что же они от этого выигрывают, если войны, которые им навязывает его честолюбие, если его ненасытная алчность, притеснения его правления разоряют их больше, чем это сделали бы их раздоры? Что же они от этого выигрывают, если самый этот мир становится одним из их бедствий? Спокойно жить и в темницах, но разве этого достаточно, чтобы чувствовать себя там хорошо? Греки, запертые в пещере циклопа, спокойно жили в ней, ожидая своей очереди быть съеденными» [Руссо, 1969, с. 155–156]. Итак, внутренний мир может являться источником внешних войн и прочих притеснений, если он не сопряжен с общественной свободой. Но свобода требует не мира, а постоянной готовности народа поднять восстание. «Право народа на восстание и его готовность это право реализовать гарантируют народный суверенитет от деспотизма администратора» [Лотман, 1992, с. 54].

Соединение понятий «война» и «свобода» наполняло старую идею справедливых войн новым содержанием. Если Гроций видел справедливую (торжественную) войну в соблюдении всех необходимых формальностей, то для просветителей она становится способом защиты естественных прав человека. Подытоживая эти идеи, Луи де Трессан писал в Энциклопедической статье: «При естественной защите я имею право убить, ибо моя жизнь принадлежит мне, как жизнь нападающего на меня – ему; также и государство ведет войну справедливо, ибо его сохранение является справедливым, как и сохранение любого другого государства» [Энциклопедия, 1978, с. 202]. Войны, преследующие иные цели, признаются несправедливыми.

Итак, внутри государства действует общественный договор, обеспечивающий внутренний мир и свободу, а между государствами – естественное право. Как справедливо заметил в свое время академик М.П. Алексеев, «для виднейших философов-материалистов и публицистов этого времени главные вопросы, подлежащие решению, сосредоточены были не в области международных отношений, но в сфере внутренней общественно-политической жизни» [Алексеев, 1984, с. 190]. Тем интереснее, что именно в эпоху Просвещения актуализируются проблемы вечного мира. Не останавливаясь подробно на содержательной стороне этих проектов [Андреева, 1975; Чудинов, 1995; Алексеев, 1994; Рудницкая, 2003; Орлов, 2017], скажу несколько слов об их месте в философии Просвещения.

В одной из фундаментальных просветительских антитез «Разум – Предрассудки», войны, за исключением справедливых, либо относились к предрассудкам, либо мыслились как их порождение. Идея общественного договора сама по себе исключает возможность войн, так как люди никогда о войнах не договариваются. Войны возникают в ситуации, когда общественный договор расторгнут, и начинает действовать естественное право. Поэтому внутренний мир в государстве гарантируется строгим соблюдением установленных соглашений. Для этого граждане должны строго следовать ограничениям, налагаемым на них этим договором. Руссо рассматривал общество как единую нравственную личность (personne morale), растворяющую в себе воли отдельных людей. Вступив в общество, человек утрачивает естественные права и перестает быть человеком. Само слово «гражданин», в представлении Руссо, является антонимом слова «человек». Общество только тогда справедливо и крепко, когда пользуется всеми теми правами, какими пользуется человек в естественном состоянии, а для этого необходимо растворить все индивидуальные желания («волю всех») в «общей воле». Человек утрачивает свою целостность и превращается в дробь. Руссо обосновывал это следующим образом: «Человек-гражданин – это лишь дробная единица, зависящая от знаменателя, значение которой заключается в ее отношении к целому – к общественному организму. Хорошие общественные учреждения – это те, которые лучше всего умеют изменить природу человека, отнять у него абсолютное существование, чтобы дать ему относительное, умеют перенести его я в общую единицу, так как каждый частный человек считает себя уже не единым, частью единицы и чувствует только в своем целом» [Руссо, 1981, с. 28][7].

Таким образом, ценой внутреннего мира является полный отказ личности от своего я. Руссо не видел каких-то сложностей, связанных с насилием над личностью потому, что, как и большинству просветителей, человеческая природа ему представлялась простой: все люди одинаково добры и все равны от природы. Поэтому понять друг друга и договориться для них не представляет труда.

Из идеи природного равенства людей вытекала еще одна важная черта Просвещения – отождествление человека и человечества. На все человечество переносились представления об отдельно взятом человеке. Между государствами существуют такие же отношения, как и между людьми. Они могут строиться как на основе естественного права, так и на основе договора. Первое не исключает участия в войнах, так как каждое государство вправе стремиться к максимальному удовлетворению своих потребностей. Поэтому если хотят избежать войн, то необходимо строить отношения между государствами на тех же принципах, на которых построены внутригосударственные отношения. В идеале это должно было привести к созданию универсальной республики.

Такие проекты в истории европейской культуры неоднократно выдвигались. В мемуарах министра Генриха IV М. Сюлли подробно излагается план создания общеевропейской христианской республики. Для этого, с одной стороны, требовалось изгнание турок с европейского континента, а с другой – расчленение империи Габсбургов. Однако если для Генриха и его министра идеи объединения Европы имели прежде всего политический смысл и вели к укреплению могущества Франции, то для просветителей идеи универсального государства непосредственно вытекали из их философских представлений о единстве человеческого рода и тождестве человека и человечества. Только в рамках единого общечеловеческого государства вечный мир станет реальностью. Но прежде чем это произойдет, необходимо добиться строгого соблюдения общественного договора внутри каждого государства.

В годы Французской революции идеи универсальной республики и вечного мира соединились с намерением экспортировать революцию во все страны. Идеологом этих настроений стал Анахарсис Клоотс. Голландец по происхождению, прусский барон по социальному положению и французский революционер по убеждению Клоотс называл себя «оратором рода человеческого». 14 июля 1790 г. во время праздника объединения Клоотс явился перед Национальным собранием во главе костюмированной процессии, представляющей народы мира, и провозгласил себя «главным апостолом Всемирной республики». Клоотс считал, что «коллективное честолюбие» так же разъединяет народы, как «индивидуальное» честолюбие» разобщает отдельных людей. Но подобно тому, как общественный договор кладет конец стремлению одного человека вредить другому, так и договор между народами положит конец войнам. Для этого требуется, чтобы все люди стали гражданами Всемирной республики, и тогда «организм не будет воевать сам с собой, и род человеческий заживет в мире только после того, как станет одним организмом, единой нацией» [Чудинов, 1995, с. 212].

Уже Генриху IV и Сюлли было ясно, что объединение Европы и идея вечного мира могут быть осуществлены только ценой глобальной войны. Это остановило Руссо, много размышлявшего над этими проблемами, от пропаганды вечного мира. «Давайте, – писал он, – отдав дань восхищения столь прекрасному плану, утешимся тем, что никогда не увидим его осуществленным: ибо это может быть совершено лишь при помощи средств, насильственных и опасных для человечества» [Руссо, 1969, с. 150]. Но это предостережение не остановило французских революционеров, развязавших длинную серию европейских войн во имя единства и счастья человеческого рода.

Базельский мир между Францией и Пруссией, подписанный в апреле 1795 г., хоть и не означал прекращение общеевропейской войны, для Канта он стал поводом обсудить в новых исторических условиях старые проблемы вечного мира. Кант переосмысляет традиционное противопоставление войны и мира как двух постоянно сменяющихся в истории состояний человечества. Само понятие вечного мира философ считает «подозрительным плеоназмом», так как в его представление мир – это не только отсутствие войны, но и отсутствие причин, способных порождать войны. Мир может быть только вечным, а любой другой мир всего лишь перемирие, не меняющее, по сути, перманентное состояние войны, в котором находится человечество. В отличие от просветителей, противопоставляющих естественное и гражданское состояние человека и связывающих войну то с одним, то с другим состоянием, Кант снимает это противоречие. Для него, как заметил И.Г. Фихте, «существование в государстве – единственное естественное состояние человека» [Фихте, 2003, с. 245]. Кант диалектически соотносит понятие войны и мира. С одной стороны, «естественное состояние… есть состояние войны», с другой стороны, «разум с высоты морально-законодательной власти, безусловно, осуждает войну как правовую процедуру» [Кант, 1994, с. 13, 21]. Тем не менее война играет важную роль в истории. Она создает государства, способствует расселению людей по всей планете, совершенствует форму правления, а главное, она диалектически сама себя отрицает, переходя в мирное состояние. Переход от войны к миру осуществится не благодаря и не вопреки усилиям отдельных людей. Он имманентен самой природе (судьбе, провидению), которая приводит к «согласию людей с помощью разногласия даже против их воли» [Там же, с. 26]. Мир, по Канту, возможен лишь при республиканской[8] форме правления, которая неизбежно установится при столь же неизбежной гармонизации отношений политики и морали. Процесс наступления всеобщего мира видится Канту как образование республики у «какого-нибудь могучего и просвещенного народа», к которому как к «центру федеративного объединения» примкнут остальные государства с аналогичной формой правления. «Философский проект» Канта, переосмысляя идеи просветителей, открывал дверь в XIX столетие.

* * *

Первые полтора десятилетия XIX в. выбраны нами не случайно. Этот период в истории России отмечен повышенной военной активностью: c 1805 по 1814 г. Россия участвовала в восьми войнах: трижды она воевала против Франции, а также против Турции, Персии, Англии, Швеции и Австрии [Троицкий, 1988, с. 20]. По завершении Большой европейской войны 1812–1814 гг. и последнего ее пароксизма – Ватерлоо, император России выступил с мистической идей глобального европейского мира под эгидой Священного союза. Никогда еще Россия не была так тесно интегрирована в Европу. Все это, безусловно, влияло на сознание людей и становилось предметом культурной рефлексии. Начало XIX в. – период романтизма в истории русской культуры. Возникший на рубеже столетий и отразивший переломную эпоху с ее резким переходом от веры во всемогущество человеческого разума к разочарованию в нем, как и в самой природе человека, романтизм, с одной стороны, переосмыслял многие фундаментальные идеи Просвещения, а с другой – развивался под его сильным воздействием.

Просвещению с его стремлением к обретению гармонии, интегрирующей человека в природу или справедливое общество, народы в одну семью и т. д., романтизм противопоставил дисгармонию, разрывающую отношения человека и социума. Человек эпохи романтизма – это не простодушный дикарь и не идеальный гражданин, а одинокая личность с уникальным внутренним миром. Этот человек не может понять другого и не может быть понятым другим. Герой романтизма, как правило, узник, изгнанник, беглец, человек, поправший пошлую мораль толпы и расплачивающийся душевным одиночеством за свое величие.

Проблемы войны и мира также были переосмыслены романтическим сознанием. Упомянутое выше просветительское противопоставление мира (как здорового состояния политического организма) войне (как его болезненному состоянию) в какой-то степени было усвоено романтиками. Но сама болезнь, дисгармония и хаос в системе романтизма нередко эстетизировались и переживались как освобождение от мертвящей неподвижности социальных отношений. Война в этом смысле могла приравниваться к очистительному огню, в котором сгорают мещанские принципы земного мира. Но в то же время романтики стремились к обретению высшей небесной гармонии, недостижимой на земле, и тогда войны и раздоры людей могли ассоциироваться с пошлостью обыденной жизни. Героика войны и ее осуждение с позиций неземного идеала в равной степени присущи романтическому мироощущению.

Противопоставляя себя Просвещению, романтики нередко стремились обрести идейную почву в тех системах, которые были в свое время отвергнуты просветителями. Так начинается романтическая реабилитация Средних веков и христианского мироощущения. Все это влияет и на новое понимание войны и мира.

Предметом предлагаемого исследования является идеология Наполеоновских войн и постнаполеоновского мира в том виде, в каком она формировалась и трансформировалась в России на пути от революционных войн, начатых Францией в преддверии XIX в., к Священному союзу, в котором сложно пересекались идеи мистического христианства с объединительными тенденциями XVIII в.

Считаю приятной обязанностью поблагодарить Любовь Николаевну Киселеву, прочитавшую рукопись этой книги и сделавшую множество ценных замечаний, которые я не мог не учесть. Особую благодарность выражаю Анастасии Геннадьевне Готовцевой, взявшей на себя нелегкий труд оформления библиографического указателя.

Глава 1

Девятнадцатый век начинается…

(Начало века как типологическая характеристика)

Существует некий парадокс, заключающийся в том, что такая условная и субъективная вещь, как хронология, порождает вполне реальные исторические периоды. Одно из объяснений этого заключается в том, что недискретное физическое время, попадая в сферу человеческого сознания, как бы разламывается на куски, и эти куски, называемые хронологическими отрезками, получают семантическую окраску. Мы без труда отличаем один век от другого, при том что само понятие «век» – фикция, придуманная людьми. Иными словами, люди придумали хронологию для того, чтобы ориентироваться в непрерывном временном потоке, и сами же оказались от нее в зависимости. Психология людей, живущих на рубеже веков очевидно отличается от психологии людей, живущих в середине века. Люди, вступающие в новый век, еще мыслят в категориях века прошедшего. И произнося суд над уходящим временем, как это делает, например, Радищев в стихотворении «Осмьнадцатое столетие», с новым веком они связывают в первую очередь несбывшиеся надежды прошедшего столетия. То, что не получилось тогда, должно получиться после пересечения временной границы. Так, у Радищева безумие XVIII в. поглотит море вечности, а его мудрость, воплощенная в деяниях Петра I и Екатерины II, продолжится в XIX в., в правление Александра I:

Петр и ты, Екатерина! дух ваш живет еще с нами.

Зрите на новый вы век, зрите Россию свою.

Гений хранитель всегда Александр будь у нас…

Как сильно должны были поменяться представления вчера еще революционно мыслящего просветителя Радищева, чтобы царь, открывающий двери в новое столетие, сделался для него воплощением тех представлений об идеальном монархе, которые сложились в XVIII в., и которые сам Радищев еще недавно подвергал серьезным сомнениям в своем знаменитом «Путешествии». Смена веков представлена в стихотворении Радищева как смена суток. Каждый век имеет свое «дневное» и «ночное» время. «Днем» совершается прогресс, «ночью» – преступления. Ужасы Французской революции стали «ночным» временем для XVIII в., «и человек претворен в люта тигра еще». Начало XIX в. – новый рассвет в истории:

Утро столетия нова кроваво еще нам явилось,

Но уже гонит свет дня нощи угрюмую тьму.

Таким образом, запускается новый исторический цикл. Люди, вступающие в новое столетие и уже прожившие в нем некоторое время, могут по-разному оценивать самое начало века. Так, например, А.А. Бестужев-Марлинский писал в 1830‑е годы: «XIX в. взошел не розовою зарею, а заревом военных пожаров» [Бестужев, 1981, с. 422], что, конечно, не соответствовало действительности и являлось, скорее всего, аберрацией памяти. На рубеже веков будущему декабристу было четыре года, и его первые сознательные впечатления приходятся на военный период. Совершенно иначе вспоминал об этом же времени старший современник Марлинского Ф.Ф. Вигель (рубеж веков он перешагнул в 15‑летнем возрасте):

После четырех лет [Павловского правления. – В. П.] Екатерина воскресает от гроба в прекрасном юноше. Чадо ее сердца, милый внук ее, возвещает манифестом, что возвратит нам ее времена…. Но нет: даже и при ней не знали того чувства благосостояния, коим объята была вся Россия в первые шесть месяцев владычества Александра. Любовь ею управляла, и свобода вместе с порядком водворялись в ней. Не знаю, как описать то, что происходило тогда; все чувствовали какой‑то нравственный простор, взгляды сделались у всех благосклоннее, поступь смелее, дыхание свободнее [Вигель, 2003, кн. 1, с. 170][9].

И более старшему поколению, приветствующему в начале века восшествие на престол Александра I, казалось, что в мире воцарились тишина и порядок, и теперь войн больше не будет. Эти ожидания, в частности, были высказаны Н.М. Карамзиным в стихотворении «Его императорскому величеству Александру I, самодержцу всероссийскому, на восшествие его на престол». Екатерина прославила русское оружие («Уже воинской нашей славы // Исполнен весь обширный свет»), а Александр должен продолжить ее славные дела, но уже не на военном, а на мирном поприще («Монарх! Довольно лавров славы, // Довольно ужасов войны!.. // Ты будешь гением покоя»).

По-иному с веком Екатерины II начало александровского царствование связал Семен Бобров. В стихотворении «Глас возрожденной Ольги к сыну Святославу» представлена историческая аллегория, скрывающая под именами княгини Ольги, ее сына Святослава Игоревича и внука Владимира Святославича отношения Екатерины II, Павла I и Александра. Христианка Ольга осуждает завоевательную политику своего сына язычника Святослава. Ее тень, обращаясь к Владимиру, произносит:

Владимир! – Ольги внук, Владимир,

Тебе реку: внемли! – В час гневный

Мой сын, несчастный твой отец,

Оставил ввек сей дол плачевный,

Приял и дел и дней конец.

Лишь росс со мной навек простился,

И зреть меня он в нем не смел,

Как и того теперь лишился.

Владимир должен теперь по смерти отца вернуться к тому, что было завещано Ольгой и отвергнуто Святославом:

Чертеж небесный и священный,

Чтобы народ весь возродить,

Оставлен на случай пременный.

Чертеж сей должен ты открыть.

«Чертеж» – это знаменитый Наказ Екатерины II Уложенной комиссии. Речь идет о том, что Александр должен вернуться к политике просвещенного абсолютизма и предстать перед своими подданными не как его отец, воинствующий деспот, а как бабка-законодательница:

Чертеж теперь славянам лестен

В нем целый дух мой помещен,

А дух душе твоей известен.

Разгни его! – и росс блажен.

Ты узришь в нем, что дар сладчайший,

Что небо земнородным шлет,

Есть царь любезный, царь кротчайший,

Который свой народ брежет.

Таким образом вводится тема просвещения как антитезы войне:

Питомец мой багрянородный!

Ты должен мудрость насаждать

Среди пелен в умы народны,

Чтоб с сердцем души воспитать.

При этом просвещение ассоциируется не с насилием, как это нередко бывало в истории России [Парсамов, Шанская, 2003, с. 243–260], а с любовью, которая является лучшей защитой монарха: «любовь, одна любовь – твой щит». Поэтому Святослав (Павел), исповедующий войну – не просветитель:

Отец твой не был просветитель,

Он витязь, – к рыцарству рожден.

В религиозном же плане он уподобляется Юлиану Отступнику. В то время как Ольга (Екатерина)

…водрузила божье знамя

В холмах Аланских с чертежом;

В Иулиане гибло пламя…

[Бобров, 1971, с. 123–126].

Поэтому задача Владимира (Александра) возродить наследие бабки: «Ты возроди», – обращается к нему Ольга (Екатерина). Таким образом, создается поэтический миф: некое идеальное начало, ассоциирующееся с миром и законом, в роли которого могут выступать как христианство, так и законодательство; дальнейшая порча, выражаемая войной или деспотизмом; и, наконец, восстановление исходного состояния мира и порядка.

Люди начала столетия при всей их субъективной ориентированности на новизну и устремленности в будущее еще пользуются знаками предшествующего столетия, но уже вкладывают в них иное семантическое наполнение. Особенно это заметно на таком понятии, как «просвещение». В России, начиная примерно с середины XVIII в., слово «просвещение» использовалось как калька с французского les Lumières и соотносилось с философией Просвещения. Просвещенный человек – это, прежде всего, человек, философски взирающий на вещи. В более широком смысле «просвещение» являлось синонимом европеизма. В это смысле просвещенный человек – это человек, получивший европейское образование. Подспудно за этим скрывалось первоначальное церковнославянское значение слова: «Просвещати… значит: крестить, сподобить св. Крещения» [Алексеев, 1816, с. 348]. Однако в обоих случаях имелся инвариант: внесение света во тьму. Это мог быть и свет истинной веры, рассеивающий мрак ложных верований, и торжество разума над предрассудками. Культурная ситуация начала XIX в., в которой сложно переплетались идеи просветителей, разочарование в них, рост религиозных настроений и т. д. превращало слово «просвещение», в силу его терминологической неустойчивости, в мощное оперативное понятие. В этом смысле интеллектуальная деятельность людей начала XIX в., так или иначе связанных со сферой образования, может быть интерпретирована и как антипросветительская – поскольку она была направлена против влияния просветителей XVIII в., и как просветительская – поскольку ее целью было распространение религиозных идей.

С точки зрения самих носителей культуры, речь шла о противопоставлении истинного и ложного просвещения. Под ложным просвещением могла пониматься как вся философия XVIII в., так и злоупотребление ею в ходе Французской революции. Так, например, Владимир Васильевич Измайлов в 1804 г. в своем журнале «Патриот», не подвергая сомнению основной комплекс просветительских идей, писал:

…Истребление всех предрассудков, вредных, для человека; терпимость всех мнений политических, религиозных и философских, как скоро они не приносят вреда обществу; распространение Искусств и Наук, которые умножая наслаждения жизни, размножают в то же время способы народной промышленности; должное уважение к нравам, просвещеннейшее употребление богатств, обращение власти к пользе народов…

Полагая, что «Франция страдала беспримерным образом от недостатка Философии», В.В. Измайлов снимал ответственность с «писателей-философов», которые хотели «просветить умы для великих должностей, прежде нежели даровать им великие права» [Измайлов, 1804, с. 6–8]. Противопоставляя идеи Просвещения их непросвещенному применению на практике, В.В. Измайлов не только не считал необходимым подвергать их пересмотру, но, напротив, призывал к их более глубокому осмыслению. Однако такая точка зрения в начале XIX в. казалась уже архаичной. Люди, размышляющие о социальных преобразованиях в новых условиях, стали полагать, что Французская революция показала жизненную непригодность просветительских идей. И именно в силу этого они не могут служить делу практического просвещения.

«Есть люди, – рассуждал Иван Петрович Пнин, – которые о просвещении народа заключают по числу их сочинителей: то есть там, где больше находится сочинителей, там более и просвещение. По мнению сих людей, Франция должна бы почесться наипросвещеннейшею страною в свете, потому что она обильнее всех прочих своими писателями. Но сколь при всей ее блистательной учености далеко еще отстоит она от истинного образования[10]. Ибо там, где царствует просвещение, там спокойствие и блаженство суть уделом каждого гражданина» [Пнин, 1934, с. 124].

Если ложно понятое просвещение ведет к революции, то правильное просвещение способствует установлению прочных отношений между сословиями в государстве на основе строгих законов. Таким образом, синонимом «просвещения» становится образование как в широком, законодательном смысле, так и в узком – как создание сети учебных заведений. Народное образование должно служить основой для преобразования всего общества. 8 сентября 1802 г. Александром I был подписан указ об учреждении восьми министерств, в том числе Министерства народного просвещения, которое, по мнению И.П. Пнина, «поистине может назваться древом, а прочие его ветвями» [Там же, с. 159].

Соединение просвещения и образования меняло сам характер просветительского мифа. Если раньше просвещение могло мыслиться как мгновенный акт, как некое прозрение, превращение ветхого народа в новый народ, то теперь оно связывается с постепенным процессом распространения знаний. Теперь речь идет не о достижении какого-то идеала, а о постепенном искоренении недостатков. Практическая сторона просвещения становится важнее его идеологического насыщения.

Просветители, как известно, исходили из исконно доброй природы человека. Из этого вовсе не следует, что они не замечали противоречивости окружающих их людей. Когда Жан-Жак Руссо в «Эмиле» писал: «Человек от природы добр» [Руссо, 1981, с. 278], это не значит, что ему была недоступна реальная сложность человеческой природы. Совершенно другой взгляд на человека дан в «Исповеди»: «Я показал себя таким, каким был в действительности: презренным и низким, когда им был, добрым, благородным, возвышенным, когда был им. Я обнажил свою душу и показал ее такою, какою ты видел ее, всемогущий» [Руссо, 1961, с. 10]. В «Эмиле» и в «Исповеди» представлены разные уровни моделирования личности. Если в «Исповеди» речь идет о том, чтобы показать человека таким, какой он есть на самом деле, и в качестве объекта Руссо берет того, кого он лучше всего знает – самого себя, то в «Эмиле» дана чистая конструкция человека, т. е. он показан с философской точки зрения. Иными словами, в одном случае читателю показывается человек как текст, во втором – человек как язык. Для Руссо же в целом как для просветителя характерна ориентация на язык, а не на текст, на теорию, а не на практику. Поэтому неслучайно героем воспитательного романа становится непорочный Эмиль. Отсюда задача воспитателя заключается в том, чтобы не дать социальным предрассудкам заглушить в человеке доброе начало, заложенное в него от природы.

Эти представления в начале столетия оказались перевернутыми. Оппоненты просветителей ориентировались, как правило, на тексты, а не на язык, и стремились представить своих противников беспочвенными мечтателями. В противовес теории выдвигался опыт. Как писал А.С. Стурдза: «Опыт, сын труда и лет, по изречению великого современного поэта, сей неутомимый обличитель суетных мечтаний и заблуждений человеческих, доводит законы и учреждения гражданские до некоторой зрелости не везде равной и не всегда обращаемой в существенную пользу народов и Государств» [Стурдза, 1818, с. 54].

Опыт, в отличие от теории, имеет дело с заведомо несовершенными конструкциями. Он всего лишь помогает человеку из двух зол выбирать меньшее. Это объясняется в первую очередь несовершенством самой природы человека. То, что Руссо признавал как факт, но без чего он легко обходился в теории, для Жозеф де Местра становится основополагающим принципом. Сложность человеческой природы является для Местра исходной точкой в его социологических построениях: «Человек как существо одновременно нравственное и порочное, справедливое в своем рассудке и испорченное в своих желаниях, должно обязательно быть управляемым, иначе он был бы одновременно социальным и асоциальным, и общество было бы одновременно необходимым и невозможным» [Maistre, 1884–1886, t. 2, р. 167].

Другое не менее важное для XVIII в. понятие «народный суверенитет» в новой парадигме идей включалось в двойную систему оппозиций. Идее безграничности народного суверенитета, отстаиваемой Руссо, противопоставлялась идея ограничения любой власти. Следует заметить, что европейский либерализм в лице одного из его зачинателей, Бенжамена Констана, выдвинул идею ограничения любой власти, от кого бы она ни исходила: «Суверенитет может существовать только в ограниченном и относительном виде. Там, где начинается независимость индивидуального существования, там заканчивается юрисдикция суверенитета. Если общество переступает эту черту, оно становится так же виновно, как деспот, не имеющий иного права, кроме права меча… Руссо не знал этой истины» [Constant, 1997, р. 313].

Стремление к ограничению народного суверенитета связано не только с представлением о том, что, как выразился Никита Муравьев, «масса людей может сделаться тираном так же, как и отдельное лицо» [Дружинин, 1985, с. 85–86], но и с разрушением самой идеи народа как некой антропологической целостности, изоморфной отдельно взятому человеку. XIX век расщепил эту идею на две, выдвинув, с одной стороны, идею уникальной личности, а с другой – идею национальной самобытности. Первая очень быстро породила представление о душевном одиночестве, раннем нравственном увядании, вызванном апатией и опытом. По этому поводу Б. Констан писал:

Мы потеряли в воображении то, что мы получили в знании, через это мы стали неспособны к длительному воодушевлению. Нравственная жизнь древних находилась в состоянии юности, наша находится в состоянии зрелости, и, может быть, старости. Мы влечем за собой груз задних мыслей, рождающих опыт и убивающих энтузиазм. Первое условие энтузиазма – это не наблюдать с проницательностью самого себя. Мы так боимся быть обманутыми или казаться ими, что беспрестанно самым беспощадным образом следим за нашими впечатлениями. Древние о всех предметах имели целостные суждения, мы же почти обо всем имеем суждения мягкие и колеблющиеся[11], в неполноте которых, мы напрасно ищем рассеяния. Слово иллюзия не имеется ни в одном из древних языков, потому что она появляется, когда исчезают предметы [Constant, 1997, р. 207].

Эти слова представляют собой психологический концентрат европейского романтизма, породившего тот тип героя, который в русской литературной традиции будет именоваться «лишним человеком».

Идея же абстрактного народа трансформировалась в идею неповторимости национальных культур. Ж. де Местр иронизировал по поводу просветительских представлений о неизменности человеческой природы: «В моей жизни я встречал французов, итальянцев, русских и т. д.; я даже знаю, благодаря Монтескье, что можно быть персиянином… Но вот, что касается человека, заявляю, что никогда в жизни его не встречал; и если он существует, то мне об этом ничего неизвестно» [Maistre, 1884–1886, t. 1, р. 74].

Эти две идеи – идея автономной личности и идея национального суверенитета как монокультурного образования – по‑новому поставили старую идею вечного мира.

В Европе идея мира в тот период ассоциировалась, прежде всего, с именем первого консула Французской республики Наполеона Бонапарта. При этом сам Наполеон считал себя основоположником европейского либерализма[12]. 9 февраля 1801 г. был подписан Люневильский мир, положивший конец австрийским претензиям на европейскую гегемонию и закрепивший лидирующее положение Франции на континенте. В состоянии войны оставалась лишь Англия, которую Наполеон, заклиная дать свету мир, пытался представить в образе агрессора. Оказавшись в изоляции, Англия вскоре вынуждена была пойти на перемирие, и 27 марта 1802 г. был подписан Амьенский мирный договор. По мнению Альфонса Олара, «эти два договора – Люненвильский и Амьенский – были встречены почти единодушной радостью. Все с уверенностью смотрели на будущее. Казалось, что для всего человечества начинается новая эра согласия и благоденствия. Казалось, что Бонапарт, подобно Генриху IV, окончательно “повенчал Францию и мир”. Он сделался героем мира, как раньше был героем войны. Все сердца устремлялись к нему, невольно и наивно подкупленные его блестящими заслугами и очарованные тем обаянием, которое исходит от гения [История, 1938, т. 1, с. 91].

Сам факт, что Александр вступает на престол в момент общеевропейского мира, воспринимался как доброе предзнаменование нового царствования. В.А. Озеров в «Оде на радостное восшествие его императорского величества Александра Павловича на Всероссийский престол» писал:

Так светлой радугой заветной

Предстала ныне нам весна,

Когда десницею бессмертной

В Европе брань потушена

И вместе с миром вожделенным

Мы Александра возведенным

Увидели на русский трон.

Так после бурной непогоды

С полуночи в морские воды

Блестящий светит Орион

[Озеров, 1960, с. 389].

«Десница бессмертная» – это метонимическая замена Наполеона, с которым в это время ассоциируются идеи сильной власти и миротворчества. Особенно много об этом говорится на страницах карамзинского «Вестника Европы». Как справедливо заметил Ю.М. Лотман, «“Вестник Европы” Карамзина – журнал откровенно бонапартистский» [Лотман, 1997, с. 270]. Это отражало широкие настроения русского дворянства. Сергей Глинка, вспоминая юность, писал:

С отплытием Наполеона к берегам Египта мы следили за подвигами нового Кесаря; мы думали его славой; его славой расцветала для нас новая жизнь. Верх желаний наших было тогда чтобы в числе простых рядовых находиться под его знаменами. Но не одни мы так думали и не одни к этому стремились. Кто от юности знакомился с героями Греции и Рима, тот был тогда бонапартистом [Глинка, 1895, с. 194].

В России начало нового века было отмечено не только сменой монарха на престоле, но и началом нового тысячелетия русской истории. Фредерик Цезарь Лагарп писал Александру 19 августа 1804 г.: «Россия ждала вас десять столетий» [La Harpe, 1979, р. 167], или еще раньше (ноябрь 1803 г.): «Россия купила ваше правление десятью веками страдания» [Ibid, р. 86]. Лагарп рассчитывал, что новое тысячелетие откроется для России беспрецедентными реформами, которые не только превратят ее в цивилизованную страну, но и выведут в силу ряда как внешних, так и внутренних причин на первое место в мире. Он предлагал царю в первую очередь уничтожить злоупотребления, уважая священное право собственности, обеспечить гражданские свободы и заменить правительственный деспотизм сильным правлением, гарантирующим как права правительства, так и граждан. В этом, по мнению Лагарпа, должна состоять главная цель правления Александра. И хотя бывший наставник Александра считал, что «внешняя политика может быть только на втором месте и единственно как средство обеспечивающее достижение великой и благородной цели» [La Harpe, 1978, р. 452], тем не менее он стремился своими советами помочь молодому царю найти правильную линию и в международных отношениях.

Мир воспринимался в то время, не как отсутствие войны, а как особым образом организованный порядок. Этим, собственно говоря, вечный мир отличается от простого мира. Если последний есть всего лишь интервал между войнами, то первый исключает саму возможность войны. Для поддержания такого порядка необходимы сильная власть внутри страны, наличие некоторого международного органа для решения спорных вопросов между странами и поддержание баланса международных интересов.

В октябре 1801 г., находясь в Петербурге, Лагарп в личном письме Александру I изложил план обустройства России. Но приехал он в Россию в августе того же года с иной и вполне конкретной целью. Значительно позже, уже после смерти Александра, в письме к великому князю Константину Павловичу Лагарп раскрыл цель своего приезда:

Я предпринял поездку в Петербург для того чтобы поговорить с Императором об одном проекте, может быть романтическом, но, по крайней мере, филантропическом, состоящем в том, чтобы сблизить двух людей, поставленных тогда судьбой во главе России и Франции, в надежде, что результатом такого сближения будут: 1^0 поддержание мира в Европе; 2^0 преобладающее влияние на ход дел в пользу просвещения и либеральных учреждений [La Harpe, 1980, р. 1610].

По дороге в Петербург Лагарп остановился в Париже, где имел беседу с министром полиции Ж. Фуше. Отказавшись от личной встречи с Наполеоном, Лагарп изложил суть своего проекта Фуше: «Франция и Россия оказались в положении, в котором они могут без взаимного вреда помогать друг другу. Они располагают такими возможностями, что, объединившись, установили бы мир в Европе. Во главе обеих стран стоят люди молодые, энергичные, активные. Если они договорятся друг с другом, и согласятся между собой в том, что нужно делать, и заложат основания для совместных действий, то могут получиться великие и спасительные результаты». Подобный план вызвал недоумение у наполеоновского министра, решившего, что за этим скрывается какая-то политическая игра, на что Лагарп в свойственной ему открытой манере заявил: «Вы дипломатничаете со мной. Я же дипломатию ненавижу и говорю то, что пришло мне в голову. Вы, может быть, будете смеяться над этим, как смеялись над проектами аббата Сен-Пьера, но для меня это не имеет значения» [Ibid., р. 665–666].

Таким образом, Лагарп хотя прямо и не говорит о возможности вечного мира, отсылка к Шарлю Ирене Кастелю аббату де Сен-Пьеру показывает, что эти идеи так или иначе присутствовали на периферии его политической программы 1801 г. или, во всяком случае, в то время не казались ему невозможными.

Александр I, скорее всего, разделял в то время взгляды своего бывшего наставника и друга. Адам Чарторыйский в своих мемуарах недвусмысленно свидетельствует о симпатиях юного Александра к «принципам 89 года, которые ему были внушены Лагарпом». Александр и Лагарп неоднократно беседовали на эту тему, и незадолго до отъезда Лагарпа из России царь поручил ему передать личное письмо Наполеону, свидетельствующее о его готовности сделать первый шаг к сближению.

Но еще до приезда Лагарпа с его проектом в Петербург 7 (19) мая 1801 г. прибыл адъютант Наполеона Жерар Кристоф Мишель Дюрок для установления отношений с новым царем [Шильдер, 1897–1898, т. 2, с. 56] и встретил там радушный прием. Как свидетельствует Чарторыйский, «Александр был очарован при виде французов пресловутой революции, которых он считал еще республиканцами. Он смотрел на них с любопытством и интересом: он столько слышал о них и столько думал! Он имел огромное удовольствие вместе с великим князем Константином, разговаривая с ними, называть их титулом гражданин, которым, как полагал Александр, они гордились. Но это было совсем не во вкусе двух посланцев Бонапарта, и они вынуждены были несколько раз протестовать, ссылаясь на то, что во Франции больше не принято называть друг друга гражданами, прежде чем Александр и его брат перестали это делать» [Czartoryski, 1887, р. 284].

Любопытно, как быстро менялись эпохи и настроения! Абсолютный монарх и его брат с удовольствием называют вчерашних революционеров гражданами, а последние уже стыдятся этого обращения.

В беседе с Дюроком, расточая комплимент первому консулу и в то же время желая избежать каких бы то ни было конкретных обязательств по отношению к Франции, Александр I сформулировал принцип невмешательства во внутренние дела государств как средство избежать войны. Летом 1801 г. русские представители в Лондоне, Вене и Берлине получили рескрипт от высочайшего имени, в котором, между прочим, говорилось:

Я не вмешиваюсь во внутренние несогласия, волнующие другие государства; мне нет нужды, какую бы форму правления ни установили у себя народы, пусть только и в отношении к моей империи руководствуются тем же духом терпимости, каким руководствуюсь и я, и мы останемся в самых дружественных отношениях [Шильдер, 1897–1898, т. 2, с. 59].

Этой фразой Александр как бы узаконивал те изменения, которые произошли в Европе после Французской революции. Пожизненный консулат, уставленный 2 августа 1802 г., рассеял бонапартистские иллюзии и у царя, и у его наставника. В письме к Лагарпу от 7 июля 1803 г. Александр писал:

Начиная с момента установления пожизненного консульства, завеса пала, и с тех пор дела идут от плохого к худшему. Он сам лишил себя самой прекрасной славы, на которую только может рассчитывать человек и плоды которой ему только оставалось собрать, славы продемонстрировать то, что он трудился без всякой личной выгоды единственно для счастья и славы отечества, и будучи верным конституции, на которой он клялся, сложить после десяти лет власть, которая была в его руках. Вместо этого он предпочел обезьянничанье придворных, полностью нарушив конституцию своей страны. Теперь это один из самых знаменитых тиранов, каких производила история [Николай Михайлович, 1912, т. 2, с. 358; La Harpe, 1979, р. 44–45].

Александр ждал почти год, прежде чем возмутиться пожизненным консульством гражданина Бонапарта. Решающую роль здесь сыграла оккупация французами Ганновера, наследственного владения английского короля Георга III, с перспективой захвата всей Северной Германии и установления контроля над русской торговлей. При этом и Наполеон, и Сен-Джемский кабинет надеялись привлечь царя каждый на свою сторону. Предчувствуя, что Александр готов вмешаться в войну Франции и Англии на стороне последней, Лагарп пытается представить дело так, что обе стороны несут равную ответственность за эту войну, и России нет оснований в нее вмешиваться: «Современная война, подготовленная непрочным Амьенским миром, является результатом беспутства французского правительства и злонамеренности англичан и французов в настоящее время». Далее Лагарп продолжает: «Английское и французское правительства равно амбициозны, равно коварны, равно погрязли в интригах и отличаются друг от друга только тем, что одно разбойничает на континенте, а другое на море. Поэтому было бы кстати использовать их друг против друга, если бы при этом не страдали посторонние» [La Harpe, 1979, р. 68].

Любой исход этой войны, по мнению Лагарпа, будет гибелен для Европы, так как установится единственная гегемония победителя. Впрочем, если выбирать между Францией и Англией, то теперь Лагарп явно склоняется в сторону Англии. В его представлении Наполеон – ббольшая угроза миру, чем эгоизм внешней политики Англии. Но и это обстоятельство, по его мнению, не должно побуждать Россию вступать в эту войну.

Особенно сильно Лагарп убеждал царя сохранять нейтралитет после убийства герцога Энгиенского, ставшего удобным поводом для разрыва отношений России и Франции. История похищения и расстрела герцога многократно описана в мемуарной, научной и популярной литературе, опубликованы также материалы его допросов [Marguerit-Montmeslin, 1814; Saint-Hilaire, 1844; Boulay de Meurthe, 1886; Bertaud, 1972; Fragioli, 2008]. Это событие потрясло Европу. Но не расстрел невиновного человека, и даже не сам факт грубого попрания международного права французскими жандармами возбудили протестные настроения европейских политических кругов. Бурбонам в то время мало кто сочувствовал. В эмиграции они жили обособлено и вызывали у европейских правителей скорее раздражение, чем сочувствие. С их именем связывались главным образом войны и расходы на их содержание. Поэтому сам факт убийства одного из Бурбонов вряд ли привлек бы чье-либо продолжительное внимание, если бы за этим не увидели поворот в политике Бонапарта. То, что уже вызвало серьезные опасения (занятие французами неаполитанских и ганноверских портов, открытое вмешательство в дела Пьемонта и Швейцарии и т. д.), теперь обрело отчетливые признаки того, что Наполеон поставил себя выше международного права и стремится стать единственным господином Европы. Английские эмиссары старательно подогревали ненависть к Наполеону немецких князей, но вряд ли могли бы в этом успеть из‑за сильных противоречий между германскими политиками, предпочитавшими ссориться между собой, не ссорясь при этом с Наполеоном.

В этих условиях сама идея мира скорее ассоциировалась с неволей, чем благом. Либерализм, исповедуемый Александром I, отнюдь не исключал военные средства в борьбе против наполеоновской тирании. Новые принципы своей внешней политики царь изложил в секретной ноте Н.Н. Новосильцеву от 11 (23) сентября 1804 г. В ней речь шла не только о возможности военного союза России и Англии против наполеоновской Франции, но и о новых принципах построения мира в послереволюционной Европе. Прежде всего бросается в глаза густая либеральная риторика, которой насыщен этот документ. Александр понимает, что пропаганда свободолюбивых идей действует сильнее, чем оружие. И этим в первую очередь он объясняет успех наполеоновской политики:

Самое могучее оружие французов, которым они до сих пор пользовались и которое все еще представляет в их руках угрозу для всех стран, заключается в убеждении, которое они сумели распространить повсеместно, что они действуют во имя свободы и благоденствия народов. Было бы постыдно для человечества, если бы столь благородное дело считалось целью правительства, не достойного ни в каком отношении выступать ее поборником; для всех государств было бы опасно оставлять за французами и на будущее время важное преимущество обладания подобной репутацией. Для блага человечества, действительных интересов законных правительств и успеха предприятия, намечаемого обеими нашими державами, необходимо, чтобы это грозное оружие было вырвано из рук французов и обращено против них самих [ВПР, 1961, с. 146].

Вся нота строится, с одной стороны, на разоблачении «недостойного правительства» Франции, «прибегающего поочередно то к деспотизму, то к анархии»; а с другой – на пропаганде «либеральных принципов», позволяющих «завоевать уважение и внушить к себе всеобщее и заслуженное доверие» [Там же, с. 143].

Всеобщая война (la guerre généralе) мыслится как война за установление вечного мира (la paix perpetuelle), который для Александра возможен только между обновленными государствами. Поэтому первое выдвигаемое им условие заключается в стремлении «не только не восстанавливать в странах, подлежащих освобождению от ига Бонапарта, прежний порядок вещей со всеми его злоупотреблениями, с которыми умы, познавшие независимость, не будут уже более в состоянии примириться, но, напротив, постараться обеспечить им свободу на ее истинных основах» [Там же, с. 146]. Правительства должны действовать в интересах народов внутри своих государств и во взаимных интересах между собой. Их отношения должны строиться на основе международного права (droit de gens).

Видимо, для наблюдения за действием этого права будет создан специальный орган, наподобие «Европейского сейма» Ш.И. Сен-Пьера, известного автора одного из многочисленных в XVIII в. проектов вечного мира. И хотя прямо этот орган никак не обозначается, Александр упоминает «объединенные вооруженные силы нового союза [курсив мой. – В. П.]». Союз, разумеется, будет добровольным и в первую очередь рассчитан на защиту интересов малых государств от посягательств со стороны больших. Характерно, что Александр, сам находясь во главе огромной империи, считает существование европейских империй угрозой для мира. Поэтому «необходимо… чтобы в состав каждого государства входили однородные национальности (peuples homogènes), которые могли бы жить согласно между собою и со своим правительством». Правда, сам царь при этом признается, что «трудно еще сказать, в какой степени можно будет достичь этой цели» [Там же, с. 148].

В качестве исторического прецедента всеобщего договора Александр приводит Вестфальский мир и объясняет причину его несоблюдения недостаточным уровнем просвещения. Е.Л. Рудницкая обратила внимание на «совпадение идей» этой инструкции с рядом положений книги Василия Федоровича Малиновского «Рассуждение о мире и войне» [Рудницкая, 2003, с. 121]. Эта книга писалась на протяжении многих лет, точнее в три этапа. Первая часть была написана в 1790 г. в Ричмонде, в загородной резиденции русского посла в Лондоне Семена Романовича Воронцова. Вторая часть писалась в 1798 г. уже в России, в имении В.Ф. Малиновского недалеко от Павловска. В 1803 г. обе эти части были изданы отдельной книгой, и тогда же была написана третья часть, оставшаяся неопубликованной.

Первая часть начинается гневным проклятием в адрес войн и человеческого равнодушия, их допускающего:

Привычка делает нас ко всему равнодушными. Ослепленные оною, мы не чувствуем всей лютости войны. Если же бы можно было, освободившись от сего ослепления и равнодушия, рассмотреть войну в настоящем ее виде, мы бы поражены были ужасом и прискорбием о нещастиях, ею причиняемых. Война заключает в себе все бедствия, коим человек по природе может подвергнуться, соединяя всю свирепость зверей с искусством человеческого разума, устремленного на пагубу людей. Она есть адское чудовище, которого следы повсюду означаются кровию, которому везде последует отчаяние, ужас, скорбь, болезни, бедность и смерть [Малиновский, 1958, с. 41].

Исследователи неоднократно подчеркивали связь миротворческих идей Малиновского с просветительскими идеями вечного мира [Алексеев, 1984, с. 206–211; Рудницкая, 2003, с. 115–128]. Отмечался также общий характер этих идей, затрудняющий возведение книги Малиновского к каким‑то конкретным источникам [Кросс, 1996, с. 47]. Малиновский действительно смешивает в своем труде различные просветительские традиции, в частности, относительно проблемы происхождения войн. Так, в первой части он, как и большинство французских просветителей, считает, что человеческой природе как таковой войны не свойственны:

Люди не были в войнах с самого начала света; говорят, было время, когда они не знали оных. Войны начались в те несчастные времена, когда человеческий род стал развращен, когда люди оставили природную невинность, когда они пришли в то несчастнейшее природы человеческой состояние, в коем, не довольствуясь малым, захотели иметь всего более и не знали другого права, кроме права сильнейшего, права, лишающего человека всех прав, права разбойников и завоевателей [Малиновский, 1958, с. 43].

Речь идет о переходе человека от естественного свободного состояния к гражданскому со всеми присущими цивилизации пороками. Здесь Малиновский, пожалуй, ближе всего к Ж.‑Ж. Руссо. Однако во второй части книги говорится: «Война предшествовала учреждению обществ и составила их случайно, как мороз холодных стран внезапно, останавливая быструю воду, превращает ее в безобразные кучи разных кусков неподвижного льда» [Малиновский, 1958, с. 84]. Это противоречие, видимо, следует объяснить эволюцией взглядов. Напомним, что первую и вторую части «Рассуждения о мире и войне» разделяют восемь лет, насыщенных трагическими событиями в европейской истории. Когда писалась первая часть, Малиновский лишь предчувствовал «приближение новой эпохи, эпохи “больших войн”, большой крови» [Лотман, 1997, с. 182]. При этом он, сохраняя, как и большинство просветителей, оптимистическую веру в добрую природу человека, видимо, еще продолжал надеяться, что большую кровь удастся предотвратить и что разум в конечном счете восторжествует над предрассудками. Спустя восемь лет самые мрачные прогнозы уже превратились в историческую реальность, и сама вера в добрую природу человека оказалась подорванной. Поэтому происхождение войн Малиновский теперь уже связывает с тем естественным состоянием человека, которое, по выражению Гоббса, «есть война всех против всех». И если первая часть представляла собой предостережение, в котором акцент ставился на бедствиях, приносимых войной, то во второй части речь идет главным образом о мерах, способных остановить льющуюся кровь и в дальнейшем сделать войны невозможными.

Как просветитель Малиновский исходил из идеи тождества человека и человечества: «Весь человеческий род может быть уподоблен одному человеку» [Малиновский, 1958, с. 43]. Общественный договор, соединяющий отдельных людей в государство, ограничивающий их естественные права, должен действовать и в межгосударственных отношениях. Война, по Малиновскому, «есть не что иное, как продолжение в большем тех насилий, от которых люди думали укрыться в гражданском сожительстве», т. е. война одного государства против другого есть осуществление естественного права «сохранять и защищать себя». Но поскольку это право основано лишь на силе, то более слабое государство лишено постоянной и гарантированной защиты. Поэтому если люди поняли необходимость ценой частичного отказа от своих естественных прав купить надежную безопасность, гарантированную общественным договором, то и правительства, выражающие волю своих народов, должны заключить между собой такой же договор: «Как всякой сочлен покорил свою волю в поступках с другими управлению своей верховной власти, так сия, сохраняя всю силу свою внутри общества, должна оную покорить законам правосудия в отношении себе подобных» [Малиновский, 1958, с. 83–84]. Осуществлять общую международную волю будет общий совет, «составленный из полномочных союзных народов» [Там же, с. 76].

Итак, в основе любого мира, будь то мир в отдельной семье, государстве или в Европе в целом, лежит идея договора, с одной стороны, учитывающего интересы всех народов Европы, а с другой – ограничивающего их притязания. Это довольно старая идея (намного старше эпохи Просвещения) была важна не своей оригинальностью, а возможностью ее реализации в современных В.Ф. Малиновскому условиях.

Периодически в истории Европы возникали моменты, когда казалось, что вечный мир возможен. К моменту выхода отдельного издания «Рассуждений о мире и войне» Малиновский закончил третью часть, рукопись которой послал вместе с уже опубликованной книгой министру иностранных Александру Романовичу Воронцову, а чуть позже его заместителю А. Чарторыйскому [Достян, 1979, с. 33]. Если первые две части посвящены теоретическим проблемам войны и мира, то в третьей части говорится о практических мерах, призванных создать коллективную безопасность в Европе. Основной пафос этой части антиимперский. Автор считает, что «война составила из народов политические неестественные смешения и разделения, которые делают насилие природе, в свое время воспринимающей свои права» [Малиновский, 1991, с. 101]. Для того чтобы установить естественные границы между государствами, следует руководствоваться не «местоположением или владениями», а языками[13]. Эпоха империй должна уйти в прошлое, и на их месте должны возникнуть мононациональные европейские государства: «каждый язык да будет одна держава» [Там же, с. 105]. Такой проект предполагал расчленение Австрии, Пруссии, Франции и объединение Италии и Германии. После того, как это произойдет, образовавшиеся народы-государства, подобно гражданам одной страны, откажутся от части своих естественных прав и заключат между собой что-то вроде общественного договора – «условное право народов»[14]. Подобно тому, как граждане одного государства заинтересованы во всеобщем благоденствии, и ответственность за соблюдение общего порядка лежит на всех вместе и на каждом в отдельности, так и народы заинтересованы в равной степени в сохранении всеобщего мира. Отсюда войны не должны и не могут иметь частный характер. Если одно государство нападает на другое, то оно, как преступник в государстве, наносит ущерб всему европейскому сообществу, и не одна из стран не может при этом остаться в стороне. Помимо сдерживающего агрессию внешнего фактора имеется и внутреннее единство, препятствующее разжиганию вражды. «Христианская вера, – пишет Малиновский, – при верном последовании ее учению без всяких иных средств, сама собою может соединить все народы и привести их к мирному между собой сожитию. Она должна быть основанием общего мира и узел всех языков Европы, поелику они все, кроме немногих турок, суть христиане» [Там же, с. 107].

Появление христианства как объединяющей и умиротворяющей силы позволяет говорить о единой европейской семье народов, внутри которой действует не только договор, но и любовь. Однако у Малиновского эта тема намечена лишь пунктиром. Эта новая, по сравнению со второй частью «Рассуждения», мысль пока не получает дальнейшего развития. Но довольно скоро она составит основу миротворческих идей Александра I.

Для ситуации 1803–1805 гг. одной из центральных проблем общеевропейского мира был польский вопрос. Его главным инициатором стал А. Чарторыйский, о чем В.Ф. Малиновский был прекрасно осведомлен. Но именно этот вопрос ставил под сомнение бескорыстность намерений России в деле мирного преобразования Европы. Малиновский довольно осторожно ставит этот вопрос исходя из своей доктрины народности государства: «Две отдельные части Польши[15] должны соединиться с третьею, принадлежащею России и составить один славяно-российский язык, управляющийся главными отделениями по местоположению и различию» [Малиновский, 1991, с. 103]. Расчленяя европейские империи, Малиновский явно планирует создание новой славянской империи на востоке Европы под видом того, что славяне представляют собой один народ. Воссоединение Польши в составе России было лишь первым этапом во внешнеполитических планах А. Чарторыйского. Следующим шагом должна была стать независимость Польши, возможно под протекторатом России.

Представление о том, что Россия может стать восстановителем государственности у народов, утративших ее в ходе имперских завоеваний, так как сама не претендует на европейские территории, было распространено не только в политических кругах самой России. На рубеже столетий эта идея имела международный резонанс. В конце 1804 г. в Россию прибыл флорентийский аббат Сципионe Пьяттоли [Берти, 1959, с. 219]. Видный масон и политический деятель довольно радикальных взглядов, он шесть лет провел в австрийской тюрьме по подозрению в якобинстве. В свое время Пьяттоли был воспитателем А. Чарторыйского, которого настраивал в духе польского патриотизма [D’Ancona, 1915]. Видимо, по приглашению Чарторыйского он появился в России и был допущен в ближайшее окружение Александра I.

На имя Александра I Пьяттоли подал докладную записку «О политической системе, которой должна следовать Россия» (Sur le système politique que devrait suivre la Russie). Эта записка представляет собой очередной миротворческий проект, главная роль в котором отводится России. Отечественные историки практически не уделяли внимания этому документу. И если о нем и упоминалось, то, как правило, в связи с эпопей Л.Н. Толстого «Война и мир». В черновиках первой части Пьяттоли присутствует среди гостей салона Анны Павловны Шеррер:

…Скромный, чистенький старичок иностранец был еще более замечательное лицо. Это был l’abbé Piattoli, которого тогда все знали в Петербурге. Это был изгнанник, философ и политик, привезший в Петербург проект совершенно нового политического устройства Европы, которое, как сказывали, он уже имел счастие через кн. Адама Чарторыжского представить молодому императору [Толстой, 1949, с. 186][16].

Для Толстого Пьяттоли – одна из примет начала Александровского царствования с его поиском новых путей в международной политике. Сведения о нем и его проекте писатель почерпнул в пятом томе «Истории консульства и империи» Адольфа Тьера. Для Тьера Пьяттоли был «один тех искателей приключений (aventuriers), наделенных выдающимися способностями, который принес на Север дух и ученость Юга» [Thiers, 1845, s. 349].

План Пьяттоли очень напоминал инструкцию, данную Н.Н. Новосильцеву 11 сентября 1804 г., и даже одно время считалось, что он и послужил ее источником [D’Ancona, 1915, р. 119]. Однако установленная Дж. Берти точная дата прибытия Пьяттоли в Петербург (29 ноября 1804 г.) [Берти, 1959, с. 219], говорит о том, что инструкции были даны Новосильцеву раньше, чем этот план мог быть представлен Александру I. Идейная близость этих документов объясняется тем, что за обоими текстами стоял Чарторыйский, который был учеником Пьяттоли в политике, и который привлек своего учителя к разработке внешнеполитического курса России. И инструкции, данные Новосильцеву, и план Пьяттоли объединены единой концепцией умиротворения Европы. Флорентийский аббат не столько формировал, сколько формулировал идеи Александра I по глобальной организации Европы. Своим планом он поддерживал и раздувал царские амбиции выступить в роли великого преобразователя Европейского континента.

Суть плана Пьяттоли состояла в том, что бессмысленно создавать третью коалицию против Франции, так как очередная война в Европе ни к чему не приведет. Вместо этого Россия как страна, наименее заинтересованная в территориальных приобретениях в Европе, должна предложить основать посреднический союз для умиротворения Европы (une alliance de médiation pour la pacification de l’Europe). Этот союз должен будет создать европейское равновесие за счет восстановления и усиления раздробленных государств. Три великие европейские державы: Франция, Пруссия и Австрия – не должны иметь общей границы и должны быть отделены друг от друга тремя конфедерациями: германской, швейцарской и итальянской. Этот план также предусматривал нейтралитет Швейцарии и поэтапное объединение Италии.

Особое место занимал польский вопрос, в котором Пьяттоли был особенно компетентен и полностью солидарен с Чарторыйским. Члены Негласного комитета, как и сам Александр I, считали, что разделы Польши – историческая несправедливость, нуждающаяся в исправлении. Был только один путь восстановления Польши: сначала соединить все ее части в составе России, после чего русский царь должен даровать ей независимость. К этой мысли, как отмечалось выше, подводил в своем «Рассуждении о мире и войне» Малиновский. Пьяттоли уже прямо говорит о том, что Польша должна получить независимость из рук России.

Именно этот пункт вызвал скептическое замечание А. Тьера относительно бескорыстия нового политического курса Александра I: «Это благородное негодование против посягательства прошлого века, это благородное бескорыстие, вмененное всем дворам для того, чтобы сдержать амбиции Франции, должны были привести в конечном счете к восстановлению Польши, чтобы отдать ее России! Не в первый раз под пышными добродетелями, выставляющими себя напоказ всему миру, скрываются огромное тщеславие и огромная амбиция. Русский двор, громче всех высказывавшийся за равновесие и бескорыстие, претендовавший свысока давать уроки Англии и Франции, мечтал таким образом завладеть всей Польшей!» [Thiers, 1845, р. 352].

К довершению этого проекта планировалось обращение Александра I к ученым Европы с тем, чтобы они выработали новое международное право, согласно которому одно государство не могло объявить войну другому без предварительного обращения в международный арбитраж.

Мысль вступить в единоборство с Наполеоном за европейское господство с 1804 г. все сильнее укореняется в голове Александра. Но речь пока идет не о военном противостоянии, а о моральном преобладании. Политике международного эгоизма и захвата территорий, неизбежно ведущей к войне, Александр пытается противопоставить старую, по сути, идею вечного мира в ее новом обличье. На языке просветительской философии это означало переход от естественного права в международных отношениях к общественному договору, или, как выражался Малиновский, к «условному праву». Иными словами, речь шла о поиске политического равновесия, предполагающего расчленение европейских империй и образование на их обломках мононациональных государств.

Эти новые представления не имеют четкой хронологической фиксации. Они уже присутствуют в XVIII в., но располагаются на периферии общественного сознания. Позже, после пересечения вековой границы и смены идейной парадигмы, людей, высказывавших в прошлом веке подобные взгляды, будут называть предшественниками, основоположниками и т. д. В то же время центральные для XVIII в. идеи также благополучно пересекут ту же границу. Представление о том, что они остались в прошлом, умерли или устарели, иллюзорно. Они будут постоянно продуцироваться хотя бы как объект полемики, как некий фон, на котором новое смотрится, как новое. В этом плане граница, отделяющая один век от другого, всегда имеет подвижный и конструируемый характер. Она заметна по мере приближения к ней и по мере отдаления от нее, но никогда не заметна в момент ее пересечения.

Глава 2

От войны к миру

До 1805 г. Россия практически не занималась военными приготовлениями, несмотря на то что с 1804 г. во внешней политике царя все более отчетливо проявлялись военные намерения. Член Негласного комитета П.А. Строганов отмечал: «Что касается военных дел, то они незначительны и ограничиваются повышениями и слушанием докладов военного совета» [Шильдер, 1987, т. 2, с. 331]. Жозеф де Местр летом 1803 г., сокрушаясь, что Россия не проводит активной внешней политики, писал: «У русского императора только две мысли: мир и бережливость» [Maistre, 1858, s. 97]. Для большинства современников первые годы александровского царствования прочно ассоциировались с миром. «Россия пользовалась миром и благоденствием под кротким скипетром государя Александра I до 1805 г.», – вспоминал Л.Н. Энгельгардт [Энгельгардт, 1997, с. 168].

Между тем нота Н.Н. Новосильцеву уже довольно ясно обозначила переход от принципа невмешательства во внутренние дела других государств, провозглашенного русским царем в 1801 г., к общеевропейским освободительным идеям. 1 сентября 1805 г. был объявлен рекрутский набор, который фактически стал объявлением войны Франции. В обращении к Сенату по этому поводу говорилось: «Среди происшествий, покой Европы сильно возмутивших, не могли мы взирать равнодушно на опасности, ей угрожающие. Безопасность империи нашей, достоинство ее, святость союзов и желание, единственную и непременную цель нашу составляющее, водворить в Европе на прочных основаниях мир, решили нас двинуть ныне часть войск наших за границу и сделать к достижению намерения сего новые усилия» [Шильдер, 1897–1898, т. 2, с. 125].

Вступление России в войну в 1805 г. не было подготовлено ни материально, ни идеологически. В глазах самого Александра это выглядело как защита принципов свободы и реализация просветительской идеи вечного мира. Но общество, прожившее в мире первые четыре года его правления, к войне явно готово не было. Поэтому тем неожиданнее стало поражение русских войск под Аустерлицем. Это произошло 20 ноября 1805 г., а 8 декабря «Санктпетербургские ведомости» писали нечто невразумительное:

Истощенные силы Венского Двора, нещастия постигшия оный, также недостаток в продовольствии, не взирая на сильное и храброе подкрепление Российских войск, заставили Римского императора на сих днях заключить с Франциею конвенцию, за которою вскоре должен последовать и мир. ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО пришед на помощь своего союзника, не имел иной цели, как собственную оного защиту и отвращение опасности, угрожающей Державе Его, видя в настоящих обстоятельствах присутствие войск своих в Австрийских пределах более уже ненужным, Высочайше указать им изволил, оставив оные, возвратиться в Россию. В непродолжительном времени публикованы будут реляции военных действий, до самого пресечения оных [Голич, 1805].

Но еще до их публикации журнал «Вестник Европы» в январе 1806 г. сообщал своим читателям: «Нетерпеливо ожидаем подробного описания о славной битве при Аустерлице между Российско-Австрийскими и Французскими войсками. На первый случай для нас довольно и того, что победа осталась на стороне русских. Опровергать же газетные статьи, сочиняемые во Франции – почитаем за излишнее. Каждому известно, что французы сражаются хорошо, но сочиняют еще лучше» [Каченовский, 1806, с. 77–80].

Впрочем, русские тоже умели сочинять. Александр I дал распоряжение М.И. Кутузову «прислать две реляции: одну, в коей по чистой совести и совершенной справедливости были бы изложены действия… а другую – для публикования» [Богданович, 1869, с. 105]. Реляция «для публикования» появилась в газетах 16 февраля 1806 г. Из нее довольно трудно было понять, кто вышел победителем из сражения. Читателю внушалась мысль если не о победе русских, то во всяком случае о ничейном исходе сражения с некоторыми преимуществами, оставшимися на стороне российских войск: «Почти до самой полночи стояли они в виду неприятеля, который не дерзал уже более возобновлять своих нападений». При этом потери русских назывались в полтора раза меньше, чем французов: «По самым вернейшим изчислениям весь урон наш, как в убитых, так и в плен попавших, не доходит до двенадцати тысяч, напротив того по всем имеющимся сведениям урон неприятеля в убитых и раненных простирается до восемнадцати тысяч» [Кутузов, 1806, с. 138][17].

Итак, официальная точка зрения хоть и отличалась некоторой неопределенностью, в целом же была позитивной и сводилась к тому, что поражение потерпели австрийцы, а русские, пришедшие исключительно для их защиты, ушли обратно после того, как защищать уже стало некого. Бессовестность подобной фальсификации возмутила Наполеона, ревниво относящегося к одной из самых ярких своих побед. Император французов вынужден был выпустить по этому поводу специальный бюллетень. В нем говорилось: «Здравомыслящие люди с негодованием слышат, как император Александр и его Правительствующий Сенат утверждают, что поражение потерпели их союзники. Вся Европа хорошо знает, что в России нет семьи, не носящей траур. И это не союзников они оплакивают. Сто девяносто пять орудий захваченных у русских и находящихся в Страсбурге, это не пушки союзников. 50 знамен, вывешенных в Соборе Парижской Богоматери, это не знамена союзников. Толпы русских, умерших в наших госпиталях или находящихся в тюрьмах наших городов, это не солдаты союзников» и т. д. [Pascal, 1844, p. 427].

Русское общество судило об Аустерлицком сражении, конечно, не только по официальным публикациям. Московский современник тех событий Степан Петрович Жихарев писал в дневнике 30 ноября 1805 г.: «Получено известие, что 20 числа мы претерпели жестокое поражение под Аустерлицем…Эта роковая весть вдруг огласила всю Москву, как звук первого удара в большой ивановский колокол…Мы не привыкли не только к большим поражениям, но даже и к неудачным стычкам, и вот от чего потеря сражения для нас должна быть чувствительнее, чем для других государств, которые не так избалованы, как мы, непрерывным рядом побед в продолжении полувека» [Жихарев, 1955, с. 134].

Психологический шок усиливался еще и от того, что не было культурного языка для передачи пораженческих настроений. Война и связанные с ней победы для русского культурного сознания прочно ассоциировались с одической традицией прославления героев. Парадоксальным образом Аустерлиц в первое время даже поднял авторитет царя. Александр I с момента восшествия на престол не пользовался особой популярностью среди дворянства. Как вспоминал А.C. Стурдза, «в течение первых десяти лет правления Александра в салонах обеих столиц все почти в один голос более или менее громко говорили о крайней посредственности императора, о скромности его умственных способностей, о его обманчивой мягкости, скрывающей полное отсутствие энергии и таланта» [Stourdza, 1859, s. 96].

Даже приезд Александра к армии накануне Аустерлицкого сражения (событие само по себе неординарное, хотя бы уже в силу того, что со времен Петра I русские монархи появлялись перед войсками только на парадах) встретил холодный прием. Очевидец этого события граф А.Ф. Ланжерон вспоминал: «Я был удивлен так же, как и другие генералы, холодностью и угрюмым молчанием, с которыми войска встретили Императора» [Шильдер, 1897–1898, т. 2, с. 283]. Но совершенно иначе Александр был принят после своего бесславного возвращения из‑за границы в 1805 г. 9 декабря в 4 часа утра царь въехал в столицу и остановился у Казанского собора. Один из очевидцев описал то, что за этим последовало: «Все устремилось туда со всех ног. Он был так сжат со всех сторон, что не мог двинуться с места. Все пали на колени и целовали ему ноги и руки. Радость напоминала иступленный восторг. Этот государь, столь заслуженно обожаемый, плакал от умиления и заверял, что это мгновение восполняет ему все огорчения, которые он испытал, и что он всей душой согласен страдать еще больше, чтобы только снова видеть столь приятные его сердцу свидетельства» [Там же, с. 285].

Так встречал побежденного императора простой народ, но и дворянство не осталось в стороне. Буквально через несколько дней, по случаю дня рождения Александра (12 декабря), Дума кавалеров ордена Святого Георгия в лице своих депутатов, князей А.А. Прозоровского и А.Б. Куракина, обратилась к царю с прошением «о возложении на Себя I степени ордена Св. Георгия». Несуразность этого прошения заключалась в том, что, согласно статуту этого ордена, его мог получить только тот, кто «лично предводительствуя войском, одержит над неприятелем, в значительных силах состоящим, полную победу, последствием которой будет совершенное его уничтожение» [Дуров, 1993, с. 37]. Свой отказ от столь мало заслуженной им награды Александр мотивировал тем, «что знаки первого класса сего ордена должны быть наградою за распоряжения начальственные, что он не командовал, а храброе войско свое привел на помощь своего союзника, который всеми оного действиями распоряжал по собственным своим соображениям, и что потому не думает он, чтобы все то, что он в сем случае сделал, могло доставить ему сие отличие; что во всех подвигах своих разделял он токмо неустрашимость своих войск и ни в какой опасности себя от них не отделял, и что сколько ни лестно для него изъявленное кавалерскою Думою желание, но, имев еще единственный случай, оказал личную свою храбрость, и в доказательство, сколь он военный орден уважает, находит теперь приличным принять только знак четвертого класса оного» [ПСЗРИ, т. 28, с. 1300–1301; Шильдер, 1897–1898, т. 2, с. 145].

Не менее благосклонна к побежденному царю была настроена и Москва. 2 декабря 1805 г. C.П. Жихарев заносит в дневник:

Известия из армии становятся мало-помалу определительнее, и пасмурные физиономии именитых москвичей проясняются. Старички, которые руководствуют общим мнением, пораздумали, что нельзя же, чтоб мы всегда имели одни только удачи. Недаром есть поговорка: «лепя, лепя и облепишься», а мы лепим больше сорока лет и, кажется, столько налепили, что Россия почти вдвое больше стала. Конечно, потеря немалая в людях, но народу хватит у нас не на одного Бонапарте, как говорят некоторые бородачи-купцы. И не сегодня, так завтра подавится, окаянный. Впрочем, слышно, что потеряли не столько мы, сколько немцы, которые будто бы яшася бегу тогда, как мы грудью их отстаивали [Жихарев, 1955, с. 135].

Настроение москвичей быстро менялось от растерянности до полного восторга: «Удивительное дело! – продолжает свой дневник Жихарев, – Три дня назад мы все ходили как полумертвые и вдруг перешли в такой кураж, что боже упаси! Сами не свои, и чорт нам не брат. В Английском клубе выпито вчера вечером больше ста бутылок шампанского, несмотря на то что из трех рублей оно сделалось 3 р. 50 к. и вообще все вина стали дороже» [Там же][18].

Одним словом, Москва вступала в новый 1806 год в приподнятом боевом настроении. «Московские ведомости» от 3 января 1806 г. поместили «Стихи на Новый 1806 год» с соответствующими настроению строками:

Герои лаврами твои везде венчаны,

Господь Сил шествует пред ними во громах:

Где ступят лишь, враги там стерты и попраны,

В твоих же празднуют воинственных стенах.

Росс…имя ужасает

Перс, Галл равно пред ним дрожит,

Весь Свет его победы знает

И славою его шумит

[Стихи, 1806, с. 1].

Если еще о персах и можно было говорить в победоносном тоне, с учетом некоторых успехов, достигнутых русской армией под командованием П.Д. Цицианова в Закавказье в 1804–1805 гг., то упоминания «галла» в этой связи звучит почти как насмешка. Тем не менее поражению под Аустерлицем радовались как победе.

Радовались, конечно, не поражению, а возвращению России к активной внешней политике. Четыре с половиной года мирного царствования, реформаторской деятельности Негласного комитета большинством дворянства были встречены как проявление государственной слабости и отсутствие политических перспектив. От царя ждали решительных шагов прежде всего в международной политике. При этом идеи либеральной войны тоже были мало понятны. Нужна была патриотически ориентированная внешняя политика, сродни той, которую проводила Екатерина II. Поэтому возросшую популярность царя после Аустерлицкого разгрома, следовало воспринимать как аванс со стороны общественного мнения, стремящегося вернуть России былое влияние в международных отношениях[19].

Александр I чутко уловил эти настроения. Он понял, что в глазах дворянства его погубит не поражение, а мир с Наполеоном. Поэтому, несмотря на все разумные доводы своего министра иностранных дел А. Чарторыйского начать с Наполеоном переговоры о мире, Александр твердо решил продолжать войну. Но теперь антураж этой войны становился иным. Александр переходит от либеральной военной фразеологии к патриотической. Идя навстречу общественному мнению, царь манифестом от 16 ноября 1806 г. объявил войну Франции. Основная идея этой войны – защита отечества от возможного вторжения французов. «Россиянам, – говорится в манифесте, – обыкшим любить славу своего отечества и всем ему жертвовать, нет нужды изъяснять сколь происшествия сии делают настоящую войну необходимою» [Шильдер, 1897–1898, т. 2, с. 155].

Призывая народ готовиться к обороне отечества, Александр I апеллировал не только к патриотическим, но и к религиозным чувствам. Эффективным инструментом в антинаполеоновской пропаганде и пробуждении национально-патриотических чувств стала Церковь. 30 ноября появился манифест, учреждающий Губернское Земское войско, или Милицию. За этим сразу последовал указ Святейшему Синоду, определивший ведущую роль Церкви в наборе милиции. В самой этой милиции была заложена идея народного единства перед лицом общей опасности: «Сие чрезвычайное ополчение, подъемлемое на защиту православной нашей Церкви и в оборону Отечества, требует усилий и содействия от всех состояний, Государство составляющих». Церковь должна была практически осуществить эту идеи патриотического единения сословий. Далее в указе говорилось: «Мы призываем Святейший Синод предписать всем местам и чинам, ему подвластным, дабы градские и сельские священники в настоящих обстоятельствах, при образовании земского ополчения усугубили ревность свою ко внушению своим прихожанам, колико ополчение сие для спасения Отечества необходимо» [Там же, с. 353].

Церковь откликнулась. Не только в храмах во время богослужения звучало проклятие антихристу Наполеону с исчислением всех «богопротивных его замыслов и деяний, коими он попрал закон и правду» [Там же, с. 354], но и, как вспоминал Ф.В. Булгарин, было «пущено в свет род объявления, без подписи, для воспламенения народа противу нарушителя общего спокойствия, Наполеона Бонапарте, которого не щадили, разбирая всю его жизнь с того времени, как он защищал в Париже Директорию противу разъяренной черни. Объявление было напечатано славянскими буквами, и прибито к стене церквей и повсюду, где собирается народ. Этот современный акт чрезвычайно любопытен и редок. Я удержал в памяти несколько выражений. Начинался он словами: “Неистовый враг Наполеон Бонапарте, уподобишася сатане!” Упрекали Наполеона в том, что он в Париже “совершал беззакония с непотребницами, а потом поклонялся им, как божеству”. Намек на праздники богини Разума, которые, впрочем, как теперь известно, были не по душе Наполеону Бонапарте! Упрекали его в том, якобы он в Египте поклонялся Магомету, и, наконец, представив его каким-то Картушем, объявляли, что он идет на Россию, и приглашали ополчиться за Дом Пресвятыя Богородицы и за царя Православного. Это объявление было написано искусно, в духе простого народа – и было предшественницей знаменитых прокламаций и бесед графа Ростопчина с московским народонаселением, в 1812 году» [Булгарин, 2001, с. 222–223].

Из этого можно было бы сделать вывод, что политика Александра I после неудачи под Аустерлицем повернула от европейского либерализма в сторону патриотического консерватизма. Именно такой политики от царя ждало общество в 1806 г., и Александр не просто подыгрывал в этом общественному мнению, он явно стремился его возглавить и опередить.

Но вместе с тем во внешней политике царя была одна нота, звучащая некоторым диссонансом в этом национально патриотическом хоре. Речь идет о трудно объяснимой с точки зрения политической прагматики приверженности царя к Пруссии. Начиная с Мемельского свидания 1802 г., между Александром и прусской королевской четой – Фридрихом Вильгельмом III и Луизой – установились теплые личные отношения. В октябре 1805 г. по дороге к своей армии, находящейся за границей, Александр вместе с Фридрихом Вильгельмом в Потсдаме над гробом Фридриха Великого поклялись «в вечной дружбе, залогом которой будет освобождение Германии» [Шильдер, 1897–1898, т. 2, с. 132].

Союз с Пруссией был бесполезен в 1805 г., когда Александру так и не удалось присоединить ее к антифранцузской коалиции, и вреден для России в 1806 г., когда Пруссия, получив из рук Наполеона, принадлежащий Англии Ганновер, фактически оказалась на стороне Франции против России. Министр иностранных дел А. Чарторыйский напрасно пытался использовать весь свой дипломатический опыт и личные отношения с царем, чтобы отвратить его от Пруссии и заставить заключить союз с Наполеоном. Александр упорно стоял на своем, и Чарторыйскому это в итоге стоило его поста. Новым министром иностранных дел в июне 1806 г. был назначен Андрей Яковлевич Будберг, а уже в июле Александру удалось обменяться с Фридрихом Вильгельмом секретными декларациями, направленными против Франции. По замечанию Н.К. Шильдера, «обмен этих деклараций создал для Пруссии положение, которому нет примера в истории дипломатических сношений государств. В одно и то же время Пруссия состояла в союзе с Францией против России и с Россией против Франции. Спрашивается, которую их этих двух держав Пруссия готовилась обмануть» [Шильдер, 1897–1898, т. 2, с. 150].

Несмотря на то что дипломатический просчет Александра сказался очень скоро (14 октября 1806 г. прусская армия была уничтожена французской сразу в двух генеральных сражениях при Иене и при Ауэрштедте), царь остался верен своему союзническому долгу и начал войну против Франции практически в одиночку. Такая рыцарская приверженность данному слову, пусть даже неверному союзнику, вызывала иронию в дипломатических кругах Европы и серьезную обеспокоенность в ближайшем окружении царя. Императрица Мария Федоровна с тревогой писала сыну 14 марта 1807 г.:

Вы догадываетесь, что я хочу говорить с вами о Пруссии. Я не перестану повторять, что привязанность вашего деда к Берлинскому двору стала причиной его гибели, привязанность вашего отца к тому же двору стала для него столь же роковой, и ваша привязанность к нему, дорогой Александр, была достаточной до настоящего момента… Я ограничусь тем, что заклинаю вас обратить все ваше внимание на то, чтобы вас не могли упрекнуть в том, что вы жертвуете интересами и славой вашего отечества. Это правда, что вы снова взяли оружие для того, чтобы помочь и окончательно спасти Пруссию, но не менее верно и то, что из‑за этих обстоятельств наши границы оказались под угрозой и вы оказались вынужденным просить значительной и неизвестной до сего момента в истории России помощи нации… Необходимо, чтобы своей политикой вы убедили бы нацию, что вы действуете только ради ее славы и покоя, и что прусского влияния не существует, и вы предоставляете Пруссии только защиту и поддержку и заключите мир не тогда, когда этого захочет Пруссия, но когда этого захотите вы и когда сочтете это славным и необходимым для вашего государства.

Великий князь Николай Михайлович, опубликовавший этот отрывок, затруднился с объяснением такого упорного пристрастия царя к Пруссии, и в итоге вынужден был признать это «результатом какого-то рыцарского чувства его королеве Луизе» [Николай Михайлович, 1912, т. 1, с. 48]. Думается, что историк прав лишь отчасти. Рыцарственное отношение к прусской королеве было лишь одним из элементов новых принципов внешней политики, которые Александр I пытался утверждать с самых первых своих шагов на международной арене. Для него война с Наполеоном – это война из‑за принципов, поэтому она должна быть справедлива и бескорыстна. К тому же это война в защиту слабых от сильного, ставящая своей целью новые основания общеевропейского мира, о которых речь шла в ноте Новосильцеву. Возможно также и то, что здесь уже наметились контуры того сентиментального мистицизма, которым будет окрашена внешняя политика Александра после войны 1812 г.

Как бы то ни было, столь преданное отношение Александра к Пруссии вызывало недоумение у его подданных и нуждалось в объяснении. Возможно, с этой целью в 1807 г. появилась брошюра «Рассуждение об участии, приемлемом Россиею в нынешней войне, сочиненное другом политической свободы и взаимной независимости всех народов». Создание этого документа следует датировать последними днями декабря 1806 г. – первыми днями января 1807 г.: в нем упоминается Пултуское сражение, произошедшее 14 (26) декабря 1806 г. и ничего не говорится о сражении при Прёйсиш-Эйлау, произошедшим 26–27 января (7–8 февраля) 1807 г. Для автора «Рассуждения» характерен либеральный взгляд на международную политику в духе идей самого Александра I. Определяя революционные войны Франции как изначально освободительные, он отмечает, что они постепенно выродились в завоевательные. «Война, предпринятая Франциею для защищения национальной ее свободы от притязания других держав, но вскоре потерявшая сию благородную цель, распространилась от запада к востоку даже до пределов пространственнейшей в свете Российской Империи» [Рассуждение… 1807, с. 1], – так начинает автор свое «Рассуждение». Отличительная черта завоевательной войны, по его мнению, заключается в том, что она «бесконечна; ибо она в самой себе находит вечную пищу» [Там же, с. 40]. Следовательно, говорить о том, что Наполеон сможет когда-либо остановиться и что сколь бы то ни было прочный мир с ним возможен, нельзя. «Завоевательная система Рима продолжалась при всех образах правления… пока по истечении многих столетий, Империя сия, истощаясь внутри себя постепенно, наконец, упала и разрушилась!» [Там же, с. 47].

Союз Пруссии и Франции автор объясняет как несогласием мнений внутри Берлинского кабинета, так и хитростью и коварством французской дипломатии, которая сумела добиться неучастия Пруссии в третьей коалиции. Но Александр проницательно понял, что в действительности Франция – такой же враг Пруссии, как и России, и что по завоевании Пруссии Наполеон окажется на российских границах, и тогда неизбежно наступит очередь России. Поэтому «Император АЛЕКСАНДР… подавляя всякое неприятное ощущение, не переменил дружественных расположений своих к Пруссии» [Там же, с. 20].

Таким образом, союз с Пруссией даже после ее поражения является необходимой мерой для обороны отечества. Автор настойчиво пытается донести эту мысль до патриотически настроенного русского дворянства, считающего, что война за Пруссию не отвечает интересам России: «Но скажите, Князья и вельможи сего неизмеримого государства, скажите полководцы и начальники над победоносным Российским воинством, скажите, не все ли вы чувствуете, что война сия есть дело вашего отечества. Главною причиною участия России в сей войне вы почитаете союз ее с другими Державами и личные дружественные расположения великодушного Государя к другим Владетелям» [Там же, с. 43–44]. Люди, так думающие, по мнению автора «Рассуждения», не понимают характера войны и той реальной угрозы, которая нависла над их отечеством.

Спасение заключается не в политических комбинациях, которые европейские державы придумывают ради соблюдения своих эгоистических интересов, и даже не в тех коалициях, которые они заключают против Франции, но которые столь же не прочны, сколь и несовместимы интересы входящих в них стран, спасение – в осознании общей угрозы, исходящей от наполеоновской Франции, и в бескорыстном объединении против нее. Все это очень хорошо вписывается в стиль дипломатических документов, исходящих из Петербурга в 1803–1807 гг.

Итак, союз с Пруссией питался не только личными симпатиями Александра к королеве Луизе и ее государству, но и либерально-освободительными идеями и стремлением представить свою внешнюю политику как бескорыстную помощь побежденным народам.

Эти идеи находили отражение не только в публицистике, но и в поэзии, в частности, в известном стихотворении В.А. Жуковского «Песнь барда над гробом славян победителей», написанном в 1806 г. С Жуковского начинается новая эпоха в развитии русской военной лирики. На смену традиционной оде, прославляющей русское оружие, и из всей гаммы чувств, порождаемых войной, знающей только восторг («Восторг внезапный ум пленил» и т. д.), приходит военная элегия с ее способностью передавать не только различные чувства, но и малейшие нюансы душевных переживаний.

Вопреки устоявшемуся мнению, что в «Песне барда» речь идет о «недавно проигранном сражении» [Кашкина, 1988, с. 140], в стихотворении описывается ситуация победы, что видно, во-первых, из самого заглавия; во-вторых, уже в самом начале сказано враги утихли расточенны; и наконец, в-третьих, прямо сказано так пал с победой росс! Между тем исследовательская ошибка в данном случае показательна. Она обусловлена позднейшим признанием самого Жуковского, что стихотворение написано под впечатлением от Аустерлицкого сражения [Жуковский, 1959, с. 419], а также общей минорно-медитативной тональностью стихотворения.

В действительности Аустерлиц, как отмечалось выше, в общественном сознании трансформировался в победу, а минорно-медитативная тональность объясняется сопряженностью барда не только со славой русского оружия, но и с теми несчастьями, которые несет война даже победителям. При этом описание самого сражения выдержано в традиционном одическом стиле:

О битвы грозный вид! смотри! Перун сверкает!

Се мчатся! грудь на грудь! Дружин сомкнутых сонм!

Средь дымных вихрей бой и Гром;

По шлемам звук мечей; коней пронзенных ржанье

И труб созвучный треск. От топота копыт,

От прения бойцов, от кликов и стенанья

Смятенный воет бор и дол, гремя, дрожит.

О страшный вид попранных боем!

Далее автор переходит к изображению подвигов героев:

Тот зыблется в крови, с глухим кончаясь воем!

Тот вихрем мчась погиб бесстрашных впереди;

Тот, шуйцей рану сжав, десной изнеможенной

Оторванну хоругвь скрывает на груди;

Тот страшно восстенал, на копья восхищенной,

И, сверженный во прах, дымясь, оцепенел…

О мужество славян! О витязей предел!

Архаизированная лексика, общеславянский колорит оды, дополненные авторскими комментариями из современности [Там же, с. 418–419][20], усиливали патриотическую суггестивность образной системы.

Однако на первом плане стоят не сражение и героизм воинов, а бард, соединяющий в себе войну и мир. Это традиционная для всех культур фигура певца, вдохновляющего воинов на битвы и рассказывающего о подвигах героев мирным людям. В герое Жуковского пересекаются различные культурные традиции. Само имя «бард» отсылает к Оссиану [Левин, 1980, с. 88–90]. За некоторыми образами стихотворения просматривается «Слово о полку Игореве» с его Бояном [Прокофьев, 1988, с. 41–42]. Встречающийся в тексте образ убитого воина, положенного на щит, отсылает к спартанской традиции и соответственно Тертею, имя которого упоминалось в эпиграфе из Делиля, предпосланном первой журнальной публикации этого стихотворения: «Если иногда лесть унижала наши песни, зато чаще наши торжественные звуки заставляют уважать законы и любить отечество. Воинственный бард бегал из строя в строй, чтобы воодушевлять юношество, устремившееся к битвам. Тиртей пожирал Марса своим пламенем… Не будем же позорить пыл, нас воодушевляющий; оставим сладостные песни забав и их робкую лиру; прославим великодушного и добродетельного человека».

В рамках этих традиций Жуковский видит свое поэтическое место. Основным содержанием лирической медитации барда являются рассуждения о войне и мире. Эти две категории соотносятся в «Песне» как смерть и жизнь, как слава и бесславье. Прославляя воинов, павших на войне, бард с презрением отзывается о людях мирной жизни:

Пускай безвестный погибает,

Сей житель праха – червь душой;

Пусть в дольнем мраке жизнь годами исчисляет.

Мир ассоциируется не только с безвестным и темным существованием, но и с неволей (завидна ль часть веригой лет томимых), и в конечном счете смертью:

Бесславный ждет, томясь, кончины вялых дней,

До времени во мгле могилы погребенный.

Совсем другое дело – смерть на войне. В ее характеристике доминирующей оказывается лексика со значением не только славы, но и наполненности бытия:

Блажен почивший на громах

В виду отчизны благодарной

И гробе супротивным страх,

И в гробе озарен денницей лучезарной;

Блажен погибший в цвете лет…

О юноша, о ты, бессмертью приобщенный!

Коль быстро совершен твой выспренний полет.

Подлинного мира удостоены лишь те, кто отдал жизнь в бою:

Здесь, братья, вечно мирны вы!

Почийте сладко, незабвенны!

В пространственном отношении война и мир противопоставлены как верх и низ. Все что относится к мирной жизни расположено внизу и в темноте, ее образом является «дольний мрак». Битва происходит наверху, и связанные с ней действия выражаются мотивами паренья и полета:

Пари, блистай, превознесенный;

Погибнешь в высоте – весь мир твой мавзолей.

Пространственные характеристики усиливаются цветовыми. В описании смерти в бою многократно подчеркиваются световые тона: «И в гробе озарен денницей лучезарной» (курсив мой. – В. П.).

Итак, жизнь и смерть меняются местами. Жизнь в привычном значении получает характеристики смерти, а смерть в бою является наивысшем воплощением подлинной жизни. Мирная жизнь в ее нормальном течении строится вокруг могилы воинов как дань памяти об отдавших жизни за свое отечество. Девы рыдают на их могилах, потомки приходят, чтобы набраться мужества и в дальнейшем следовать примеру героических предков.

В этот поэтический мир вплетаются современные мотивы, служащие пропагандой политики Александра I в 1806 г. Лейтмотивом этой части «Песни» является отмщение, к которому бард призывает славян. Причем мстить следует не только за погибших братьев, но и всю Европу, обращенную в рабство Наполеоном – «ярым исполином»:

Прострите взор окрест: лишь дебри запустелы.

Где пышный вид полей? Где радостные селы?

И где тевтонов мощь, низринувшая Рим?

Там матерь гладная иссякшими сосцами,

Простертая на прах, в младенца кровь лиет;

Недугом изнурен, кончины старец ждет;

Там чада нищеты – убийство и хищенье;

Там рабства первенец, неистовый разврат.

О ясный мир семей! О нравов оскверненье!

О доблесть прежних лет! Лишь цепи там звучат;

Лишь хищников бичи подъяты над рабами;

Сокрылись Германа последние сыны;

Сокрылись сил вожди, парившие орлами;

В пустынях, очеса к земле преклонены,

Над прахом падшего отечества рыдают.

Упоминание несчастий Пруссии позволяет более точно датировать стихотворение. Судя по этому отрывку, оно не могло быть написано раньше середины октября 1806 г., когда прусская армия была полностью уничтожена французами: «Сокрылись Германа последние сыны». В 1806 г. патриотизм Жуковского имел ярко выраженную либеральную окраску. Так, указ о созыве милиции Жуковский увязывал с необходимостью «дарования многих прав крестьянству, которые приблизили бы его к свободному состоянию» [Жуковский, 1895, с. 26][21]. Освобождение немцев от ига Наполеона и русских крестьян от произвола помещиков для Жуковского – явления одного порядка. В этом плане он как бы пропагандирует намерение Александра I строить внешнюю и внутреннюю политику на одних и тех же принципах.

Поэтому не случайно «Песне барда» он придавал большое значение именно пропагандистского толка. За ее публикацией на страницах «Вестника Европы» должно было последовать сценическое воплощение. Этими планами поэт поделился в письме к А.И. Тургеневу от 24 декабря 1806 г.: «Кашин почти положил эту пиесу на музыку. Она должна быть представлена мелодрамою на театре, и думаю, что произведет великое действие, и, конечно, больше, нежели при чтении» [Жуковский, 1960, с. 558]. Эта пьеса должна была снять противоречие, обозначившееся в 1806 г. между патриотическим воодушевлением русского общества и прусскими симпатиями Александра I.

* * *

В то время как Россия стремилась к войне, Франция искала мира. По мнению А. Вандаля, уже на другой день после сражения при Прёйсиш-Эйлау в уме Наполеона зародилась идея франко-русского союза [Вандаль, 1995, с. 59]. И с этого момента французская пропаганда начинает работать над осуществлением этой идеи. Так появился на свет знаменитый 51‑й бюллетень Великой армии, в котором перечислялись все ужасы войны: «Пусть представят себе на пространстве квадратной мили от девяти до десяти тысяч трупов, четыре или пять тысяч убитых лошадей, линии русских мешков, обломки ружей и сабель, землю, усеянную ядрами, гранатами, боевыми припасами, восемьдесят пушек, около которых виделись трупы наводчиков, убитых в ту минуту, когда они старались увезти свои орудия. Все это особенно выделялось на белом снеге». И заканчивался этот бюллетень следующим призывом: «Такое зрелище создано для того, чтобы внушать государям любовь к миру и отвращение к войне» [Там же, с. 62–63]. Но война продолжалась до тех пор, пока русские были в состоянии воевать, и только после разгрома под Фридландом, когда вопрос встал либо о перенесении войны на территорию России, либо о ее прекращении, Александр I вынужден был пойти на заключение мира.

Поражение России резко изменило внешнеполитический курс русского царя. «Он отказался от политической системы, придерживаться которой до сих пор считал делом чести, и круто перешел из одной крайности в другую. Примирившись последним с мыслью о заключении мира, он сильнее других стал его желать. С этого времени он начал проявлять удивительное нетерпение войти в непосредственные сношения с Наполеоном» [Там же, с. 75]. Это мнение Вандаля очень существенно. Оно позволяет лучше понять причины почти всеобщего недовольства Тильзитским миром в России.

«Тильзитский мир» как дипломатическое понятие включает три части. Во‑первых, договор о мире, прекратившем войну; во‑вторых, секретные статьи о разделе сфер влияния; и в‑третьих, тайный договор о союзе России и Франции, о котором давно мечтал Наполеон. Из этих трех частей только первая была обнародована. А две другие составляли предмет всевозможных догадок и слухов. Мир сам по себе не мог не вызвать понимания в России, так как армия просто не в состоянии была дальше воевать. На другой день после Фридландского поражения главнокомандующий Л.Л. Беннигсен просил великого князя Константина Павловича поехать к царю и спросить, «не хочет ли он остановить кровопролитие; это не война, а настоящая бойня» и добавил: «Скажите ему все, что хотите, лишь бы я мог остановить резню» [Вандаль, 1995, т. 2, с. 74].

Александр в это время находился в Тильзите, и, как свидетельствует князь Александр Борисович Куракин, «внезапный приезд его высочества произвел сильное впечатление. Предположили и не ошиблись, что он прибыл для того, чтоб энергически и верно представить государю настоящее положение нашей армии и ее оставшихся резервов. Мысли всех соединились в одно общее желание успехов великому князю, когда узнали, как он жалеет о бесполезной потери стольких храбрых генералов, офицеров и солдат, и когда услышали высказанное им желание мира» [Карнович, 1899, с. 90]. Убеждая царя подписать мир, Константин Павлович сказал: «Государь, если вы не желаете заключить мира с Францией, то дайте каждому Вашему солдату хорошо заряженный пистолет и прикажите им выстрелить в себя. В таком случае Вы получите тот же результат, какой Вам дало бы новое и последнее сражение» [Мартенс, 1905, с. 296].

Беннигсен и Константин Павлович выражали почти всеобщее желание высшего командования русской армии прекратить войну. И, пожалуй, только М.Б. Барклай де Толли считал, что войну следует продолжить на территории России, заманивая неприятеля вглубь страны. Александр долго не знал, на что решиться. Барон Густав Андреевич Розенкампф оставил исключительно важное с психологической точки зрения свидетельство того, как царь принял окончательное решение:

Император за день перед тем, как решиться на последнюю перемену своей политики, сидел несколько часов один, запершись в комнате, то терзаемый мыслию отступить в пределы своего государства для продолжения войны, то мыслию заключить сейчас же мирные условия с Наполеоном. Граф Толстой, обер-гофмаршал, был единственный, с которым он в то время говорил. Конечно, этот ловкий царедворец посоветовал государю то, что, по мнению его, являлось наиболее приятным Александру. Толстой хорошо видел, что император подобно тому, как и при Аустерлице, находился под сильным впечатлением видимой опасности; великий князь Константин Павлович был также не из храбрых; Беннигсен не вселял к себе большого доверия… Барклай единственный не советовал заключить мира и утверждал, что возможно продолжать войну. Но этот дальновидный муж не обладал даром сильно высказывать свои мнения и доказать их; однако император не забыл некоторых высказанных им мыслей. Все это было делом нескольких часов, и государь в сильно возбужденном состоянии переходил от одного решения к другому [Майков, 1904, с. 389–390].

В итоге вопрос – война или мир – был решен в пользу мира, что потребовало кардинального изменения внешнеполитического курса. На протяжении почти трех лет международная политика Александра I была ориентирована на ведение освободительной войны в Европе и установление прочного мира на тех принципах, о которых речь шла в предыдущей главе. Теперь в роли объединителя Европы выступал Наполеон, а Александр утрачивал свои позиции в европейской политике. Он становился актером без роли, и Наполеон, понимая это, предложил царю новую роль освободителя Востока. Речь шла о том, чтобы вернуться к планам Екатерины II [Вандаль, 1995, т. 2, с. 98–102]: расчленить Турцию и восстановить Грецию. Однако если Екатерина вынашивала этот проект в противовес европейским странам, не желавшим усиления России на Востоке, то Александр получал возможность его реализации взамен уступок своих позиций в Европе. В первом случае «греческий проект» означал усиление европейских позиций России, во втором – их полную утрату.

Представление о том, что тильзитские условия были навязаны Александру, не совсем соответствует действительности. А. Вандаль, проанализировав ход переговоров в Тильзите, пришел к выводу, что Александр был искренне увлечен политическими перспективами, открываемыми перед ним Наполеоном. Из Тильзита вся ситуация выглядела несколько по-иному, чем из России, и Александр, возможно, сначала недооценивал остроту той реакции, которую вызовет его союз с Наполеоном. Общественное мнение было будировано не столько миром с Францией, сколько союзом царя с Наполеоном, вследствие чего Тильзитский мир был воспринят как национальный позор [Пугачев, 1953, с. 215–224]. Ориентация на наполеоновскую Францию теперь становится частью официальной идеологии[22], а критическое отношение к внешней и внутренней политике царя – признаком патриотизма. Однако было бы неверным полагать, что патриотическая оппозиция вынашивала мысль о реванше в новой войне против Франции. Если эти идеи и звучали, то они занимали явно периферийное положение. Патриотическая оппозиция была занята в основном поисками внутреннего врага, олицетворением которого в это время становится М.М. Сперанский с его реформами. Мир воспринимался как позор, но о войне практически не говорили.

Глава 3

От мира к войне

Поражение под Аустерлицем поставило Александра перед выбором: война или мир с Францией. Каждый из возможных путей имел свои плюсы и минусы. Безусловно, Александр еще не терял надежды выступить спасителем Европы и готов был продолжать борьбу в надежде на создание новых антинаполеоновских коалиций, но в то же время вопрос о возможности этих коалиций оказывался под сомнением, и в случае новых поражений русской армии война могла быть перенесена на русскую территорию.

В двух номерах «Московских ведомостей» за 1806 г. были опубликованы два стихотворения с одинаковым заглавием «Стихи на Новый 1806 год». Стихотворение первого номера было построено на противопоставлении бедствий, обрушившихся на Европу, и «блаженства» внутреннего состояния России:

Европы, Азия, Вселенная

Мятутся, плавая в бедах:

Но ты среди всех бурь спасенна;

Блаженство, рай в твоих землях.

При этом само «райское блаженство», царящее в русских «землях», является результатом военных побед Александра I:

МОНАРХ твой бодрствует, как Ангел над тобою,

И жизни для тебя Своей он не щадит;

Внутрь сыплет милости он полною рукою,

Извне врагов твоих как грозный Марс разит.

Как брани бог вооруженный

Предъидет воинам Своим

И устрашенный враг, надменный

Себя смиряет перед Ним.

Герои лаврами твои везде венчанны,

Господь Сил шествует пред ними во громах:

Где ступят лишь, враги там стерты и попранны,

В твоих же празднуют воинственных стенах.

Стихотворение в следующем номере выдержано в более мирной риторике. О войне говорится как о чем‑то уже завершенном и оставленном в прошлом году:

Сын пятый века уж сокрылся

От нас далеко отлетел,

Унес с собой чем веселился,

Когда подлунною владел;

Уже и радости и горе,

И стук мечей, и пламя жерл,

За ними в след слез, крови море

Забудем!..

Новый 1806 год несет с собой мир и покой не только России, но вселенной:

Гряди, сын юный – вожделенный,

Главу оливой увенчав,

Небесной искрой позлащенный,

Драгий подарок восприняв,

Ключем надежнейшим к блаженству

Златым мiр миром подари;

Сковав вселенной мышцы зверству,

Героев новых сотвори.

Россией правящий днесь Гений,

Зерцало истинных доброт

стезей любви, благотворений,

К блаженству, к славе нас зовет!

При этом мир во «вселенной» будет достигнут не в результате новой войны, а в результате примирения со вчерашними врагами:

В друзьях изменников оставим

И новой жизнью станем жить;

Прямым добром себя прославим,

Коль станем верно Муз любить,

И имя Россов неизменным

Век будет щастием греметь;

Пред Россом сильным, возвышенным

Начнет весь мир благоговеть!

[Стихи на Новый… с. 1]

Таким образом, мы видим два возможных сценария: Россия продолжает войну и освобождает Европу, и Россия замиряется с врагом и воцаряется мир. За этими поэтическими формулами стояли вполне конкретные политические программы.

В русской печати стали появляться тексты, оправдывающие войну против Франции. Среди них было немало политических брошюр, переведенных с французского и немецкого языков. Их авторы, с одной стороны, осуждали мир, навязанный Европе Наполеоном, а с другой – писали об унизительном положении европейских держав [Иелин, 1807]. Автор одной из таких брошюр полагал, что мир, восстановленный в Европе в начале XIX в., серией дипломатических договоров: Люневильским (9 февраля 1801 г.), Флорентийским (18 марта 1801 г.) и Амьенским (25 марта 1802 г.) – породил, прежде всего во Франции, надежды на то, что Наполеон, сменив «окровавленные лавры войны» на «гражданскую корону», обеспечит внутреннее процветание Франции и справедливое отношение к сопредельным государствам. Однако скоро выяснилось, что «это были только приятные мечты». Положение Франции унизительно прежде всего для самих французов. Эмигрантам позволено вернуться, но они «вынуждены испрашивать себе хлеб у дверей прежних домов своих». Формально восстановленная религия превратилась «в простую политическую пружину». Поддержание общественного порядка оплачивается высокими налогами и полицейским режимом. Двор Наполеона превзошел по роскоши двор Бубонов, печать наполнена подлой лестью и т. д. [Взор на политическое… с. 8–9].

Во внешней политике Наполеона преобладают «такая же бесчестность притеснения и насильства». Здесь также все держится на страхе и на уверенности европейских правительств в «совершенной невозможности сделать хотя бы малейшее сопротивление» [Там же, с. 30, 39]. Таким образом, мир ассоциируется с насилием и страхом. Его внешними проявлениями являются полицейский режим внутри страны и нарушение договоренностей в международных отношениях.

Все надежды на изменение ситуации автор брошюры связывает с Россией, которая «одна только на твердой земле чувствительна была к своему достоинству, и присоединяла к решительному желанию противоположить оплот угрожающему повсюду наводнением источнику, все средства способные к достижению сей великой и благородной цели» [Там же, с. 40]. Наполеон и Александр соотносятся как гении зла и добра [Там же, с. 42]. Война, начатая Россией, мыслится в категориях добра и справедливости, благородства и самопожертвования. И если она оборачивается поражением, то ответственность за это ложится не на Россию, которая сильна внутренними ресурсами, создаваемыми обширностью ее территории и преданностью народа своему монарху, а на европейские державы, стремящиеся сохранить с Наполеоном позорный мир. Их «система робкой медлительности, гнусного самохвальства и завистного совместничества» пока еще превосходит «сильные и великодушные» намерения царя [Там же, с. 108]. И как бы предвосхищая эпоху заграничных походов, автор предвидит «то время, когда Европейские державы горестно пожалеют о том, что отклонились от истины, и чрез то учинили себя удобною жертвою ненасытимой алчности Французского начальства». Иными словами, мирному и унизительному объединению Европы под властью Наполеона, противопоставляется ее военное объединение вокруг Александра I. Мир с Наполеоном не может быть ни длительным, ни прочным. Поэтому только военным путем можно покончить с его господством в Европе. Это была антинаполеоновская европейская точка зрения. Из России ситуация выглядела иначе.

Буквально накануне нового 1806 г. 31 декабря канцлер Александр Борисович Куракин, возглавлявший внешнюю политику России в 1801–1802 гг., еще до образования министерств, и с тех пор фактически находящийся не у дел, подал на имя царя записку с изложением своего видения внешней политики России после Аустерлица. В ней Куракин однозначно высказывался за мир с Францией, мотивируя это тем, что в ближайших планах Наполеона – «восстановление прежней польской республики, чрез отторжение от России, Пруссии и Австрии ее частей, по разделам им установленных» [Куракин, 1869, с. 1128]. «Восстановлением Польши в прежнее ее состояние, – продолжает Куракин, – возродится в Европе новое государство, паче других для России вредное и оную от Европы, от влиятельного в ее делах участия, устранить долженствующее» [Там же].

Восстановление Польши на границах России создаст не только барьер, отделяющей последнюю от Европы, но и вызовет мятеж в западных губерниях России, населенных поляками, «и тогда, вместо одной войны, наружной, присовокупится другая война с нашими собственными новыми подданными для укрощения их мятежного волнения» [Там же, с. 1129]. Противостоять одновременно двум врагам, извне и изнутри, Россия не сможет, тем более что она практически лишена союзников. Австрия полностью повержена и находится в подчинении у Наполеона, а союз с Пруссией может носить только оборонительный характер, так как сама она не решится воевать против Франции. Нет надежд на прочный союз и с Англией. Во‑первых, она не способна оказать военную помощь России на «твердой земле»; а во‑вторых, политика Англии столь же эгоистична и властолюбива, как и политика Франции. Однако в отличие от Франции, Англия не способна причинить России значительного вреда, как по заинтересованности в торговых отношениях с Россией, так и по ее «местному положению». Поэтому единственным способом сохранить мир в Европе и избежать внутренних мятежей для России является мирный договор с Францией. В качестве дополнительного аргумента Куракин приводит позицию Пруссии, с которой Александра I связывают не только союзные отношения, но и личная дружба с прусской королевской семьей. К тому же Пруссия, сама заинтересованная в мире с Францией, могла бы выступить удобным посредником для начала мирных переговоров.

Пропагандистская модель, связывающая идею мира с национальным унижением, а войну с чувством национального достоинства, позволяла не акцентировать внимания на результатах Аустерлица. Если Россия с этой точки зрения выступала как рыцарственно благородная защитница порабощенных народов, то идея унижения связывалась в первую очередь с Пруссией.

* * *

Период между Тильзитом и Отечественной войной 1812 г. для России был отнюдь не мирным. В это время велись войны с Турцией, Ираном, Швецией. Почти все это время Россия находилась в состоянии войны с Англией. Во всех этих войнах видели реализацию плана Наполеона, навязанного в Тильзите Александру. Даже победоносная война со Швецией была встречена русским общественным мнением едва ли не враждебно. Ф.Ф. Вигель вспоминал: «В первый раз, может быть, с тех пор как Россия существует, наступательная война против старинных ее врагов была всеми русскими громко осуждаема, и успехи наших войск почитаемы бесславием» [Вигель, 2003, кн. 1, с. 450].

В обществе накапливалась усталость от войн. Но вместе с тем росло разочарование и в мирной политике царя, и в нем самом. Эти настроения выражались как в публицистических текстах, таких как, например, «Проект обращения к императору» неизвестного автора [Парсамов, 2001, с. 24–46] или «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях» Н.М. Карамзина, так и в поэзии, где начинает преобладать камерная тематика, осуждающая не только войну, но и политическую активность вообще и противопоставляющая всему этому мир частной жизни.

В 1810 г. Жуковский написал стихотворное послание «К Блудову». Адресат послания Дмитрий Николаевич Блудов, близкий друг Жуковского, в 1810 г. женился на родственнице главнокомандующего русской армией на Дунае Н.М. Каменского Анне Андреевне Щербатовой и получил назначение в армию, которая в это время вела боевые действия против Турции. Сама ситуация как бы подсказывала прославить русское оружие и пожелать мужества и подвигов молодому герою. Однако в стихотворении развертываются совершенно иные мотивы. Вместо геройских дел автор желает адресату не забывать «сердцу милый край»:

Где ждет тебя, уныла,

Твой друг, твоя Людмила,

Хранитель-ангел твой…

Военное пространство со всеми его традиционными атрибутами: славой, громом оружия, победными кличами и т. д., которые должны сопутствовать герою, в стихотворении отсутствует. Адресату вместо подвигов предлагается быть сопричастным душевным переживаниям его любимой:

Смотри, как томны очи,

Как вид ее уныл;

Ей белый свет постыл;

Одна во мраке ночи,

Сокрылась в терем свой;

Лампаду зажигает,

Письмо твое читает

И робкою рукой

Ответ ко другу пишет,

Где в каждом слове дышит

Души ее печаль.

Единственное пожелание адресату – поскорее вернуться невредимым домой.

В послании «К Блудову» нет осуждения войны как таковой, в нем вообще нет политики. Война изображается как что‑то далекое и потенциально опасное. Из двух событий реальной биографии Блудова – женитьбы и отбытия в армию – поэтически воспроизводится лишь первое как самое обыкновенное и в силу этого наиболее ценное. Нетрудно заметить, что здесь дается ценностная система «Песни барда» в перевернутом виде. Там нормой является гибель на войне в молодом возрасте и плач возлюбленной на могиле героя. Здесь смерть на войне представляется как вообще малореальная вещь. Автору страшно даже подумать, что с его адресатом может что-то случиться. Мирная жизнь, третируемая в «Песне» как темное низкое существование, как вообще не жизнь, в послании присутствует как единственно возможная норма, а тема смерти подвергается романтической иронии. Если кому и суждено умереть молодым, так это самому автору. При этом его смерть, никак не связанная с войной, означает лишь переселение в иной мир – в

Отечество желанно,

Приют обетованный

Для странников земли.

Подобного рода послания в период между Тильзитом и войной 1812 г. становятся ведущим жанром русской поэзии. В общественно-политическом плане они дистанцируются как от военных действий, которые ведет Россия на севере и на юге, так и от национально-патриотической критики официального политического курса. Утверждаемая в них идея мирной жизни лежит вне политических ценностей, это не мир в его политическом понимании, а мир отдельной семьи, небольшого дружеского кружка, творчества и внутренней свободы.

* * *

Поэтический уход в личную жизнь составлял лишь один из полюсов русской культуры после Тильзитского мира. На другом полюсе, где располагалась общественная жизнь, наблюдался рост националистических настроений. Наиболее ярким его выразителем стал издаваемый С.Н. Глинкой журнал «Русский вестник». Само появление этого журнала в 1808 г. было прямым следствием общественного недовольства Тильзитским миром[23]. Ставший результатом тяжелых поражений России в Наполеоновских войнах 1805–1807 гг. Тильзитский мирный договор (27 июня 1807 г.), по которому Россия присоединялась к континентальной блокаде Англии и признавала за Наполеоном титул императора и все завоевания, Тильзитский мир был воспринят как национальный позор [Пугачев, 1953; Троицкий, 1994, с. 129–151; Martin, 1997, р. 48–50]. Ф.Ф. Вигель вспоминал, что образованное общество восприняло Тильзитский мир с Наполеоном как «порабощение ему, как признание его над собою власти» [Вигель, 2003, кн. 1, с. 428]. Поэт и участник Наполеоновских войн Денис Давыдов, вспоминая Тильзит, писал: «1812 год стоял уже посреди нас, русских, с своим штыком в крови по дуло, с своим ножом в крови по локоть» [Давыдов, 1982, с. 97]. Настроения, порожденные Тильзитским миром, отчасти были подготовлены еще в ходе предшествующих войн с Францией. Так, еще в мае 1807 г. в Москве вышла брошюра графа Ф.В. Ростопчина «Мысли вслух на Красном крыльце российского дворянина Силы Андреевича Богатырева». Этот ярко выраженный националистический памфлет, исполненный ксенофобии и национального чванства, произвел сильное впечатление на С.Н. Глинку. Позже он вспоминал: «Мыслями вслух…» граф «первый… вступил… в родственное сношение с мыслями всех людей русских» [Глинка, 2004, с. 262–263]. В этом памфлете французы назывались «дьявольским наваждением», «дрянью заморской», «висельниками» и т. д. Зато русскую нацию составляют «государь милосердный, дворянство великодушное, купечество богатое, народ трудолюбивый» [Ростопчин, 1992, с. 151]. Особым бахвальством на фоне побед французов над русскими в 1805–1807 гг. отличалась ростопчинская характеристика Наполеона: «Мужичишка в рекруты не годится: ни кожи, ни рожи, ни виденья; раз ударить, так след простынет и дух вон; а он-таки лезет вперед на русских. Ну, милости просим!» [Ростопчин, 1992, с. 151].

Поражение русской армии под Фридландом 14 июня 1807 г., сделавшее невозможным продолжение войны и приведшее к подписанию Тильзитского мирного договора, нисколько не умерило спесивое настроение Ростопчина. Более того антифранцузские выпады графа становятся все более и более популярными в обществе, в котором на Тильзит смотрели не как на мир, а как на вынужденное перемирие. Поэтому вопрос о новой войне был лишь вопросом времени[24]. В этих условиях С.Н. Глинка приступил к изданию «Русского вестника». Главной целью журнала, по словам редактора, было «возбуждение народного духа и вызов к новой и неизбежной борьбе» [Глинка, 2004, с. 259]. Само название полемически отсылало к журналу Н.М. Карамзина «Вестнику Европы». Карамзин начал в 1801 г. выпускать свой «Вестник», для того чтобы «знакомить читателей с Европой и сообщать им сведения о том, что там происходит замечательного и любопытного» [Бочкарев, 1911, с. 197]. С.Н. Глинка, анонсируя в № 102 «Московских ведомостей» (21 декабря 1807 г.) свой «Вестник», писал: «Содержанием сего журнала будет все то, что непосредственно относится к отечественному… В сем журнале будут помещаемы политические известия касательно токмо до России» [Глинка, 1807; Предтеченский, 1999, с. 121].

Не имея собственных средств на издание журнала, Глинка обратился за финансовой поддержкой к П.П. Бекетову, владельцу типографии в Москве. Бекетов взялся профинансировать два первых выпуска, оговорив, что в случае неудачи издержки останутся на нем. Но уже первые выпуски позволили Глинке «сполна уплатить» долг Бекетову [Глинка, 2004, с. 268]. «Русский вестник» стал самоокупаемым изданием. Бекетов и в дальнейшем помогал Глинке в издании журнала. В его граверной мастерской было изготовлено более 300 гравированных портретов исторических деятелей для «Русского вестника» [Божерянов, 1895, с. 163–164].

Программу журнала Глинка изложил во вступлении к первому номеру, вышедшему в 1812 г.: «Издавая Руской вестник, намерен я предлагать читателям все то, что непосредственно относится к Руским. Все наши упражнения, деяния, чувства и мысли должны иметь целью Отечество; на сем единодушном стремлении основано общее благо…Все то, что относится к родной стране и согражданам нашим драгоценно сердцу, любящему Отечество. Воображение обтекает весь шар земной, мечтает, будто бы может объять весь род человеческий; сердце по убеждению чувств своих, приближается особенно к единоземцам, и любит их более всех других народов. Руской вестник посвящается Руским».

Еще до выхода первого номера, сразу же после публикации объявления в «Московских ведомостях», Ф.В. Ростопчин, уже на следующий день, 22 декабря, в личном письме к редактору нового журнала писал:

Хвалю столь же благородное намерение, сколь дивлюсь смелости духа вашего. Вы имеете в виду единственно пользу общую и хотите издавать одну русскую старину, ожидая от нее исцеление слепых, глухих и сумасшедших; но забыли, что неизменное действие истины есть колоть глаза и приводить в исступление. Конечно, вас читать будут многие – все благомыслящие и любящие законы, отечество, государя, (следственно и честь) отдадут справедливость подвигу вашему. Но для них прошедшее не нужно, ибо они сами настоящим служат примером. А как заставить любить по‑русски отечество тех, кто его презирает, не знает своего языка и только по необходимости русские? Как привлечь внимание вольноопределяющихся в иностранные? Как сделаться терпимым у раздетых по моде барынь и барышень? – упрашивайте, убеждайте, стыдите – ничего не подействует. Для сих отпадших от своих и впавших в чужие, вы будете проповедником, как посреди дикого народа в Африке [Ростопчин, 1808].

При личной встрече с Глинкой Ф.В. Ростопчин предложил себя в сотрудники «только с условием: запальчивое перо мое часто бывает заносчиво; удерживайте, останавливайте меня. Готовьтесь навострить слух к слушанию вестей о пресловутой Европе, которую теперь нянчит и водит на помочах наш друг Наполеон… Пора духу русскому проясниться. – Шепот – дело сплетниц» [Глинка, 2004, с. 260–261; Дубровин, 2007, с. 257].

По воспоминаниям Ф.Ф. Вигеля, «Русский вестник» появился, когда «москвичам уже начинало тошниться от подслащенного рвотного, приготовляемого другими журналистами и их сотрудниками, и любовь к отечеству приметно возрастала с видимо умножающимися для него опасностями. Глинка был истинный патриот, без исключения превозносил все отечественное, без исключения поносил все иностранное. В обстоятельствах, в которых мы тогда находились, журнал его при всем несовершенстве своем, был полезен, даже благодетелен для провинции» [Вигель 2003, кн. 1, с. 562]. Между тем сам Глинка позже вспоминал, что опубликованное им уведомление возбудило «и недоумение, и удивление в общественности» [Глинка 2004, с. 261–262].

Предложение Ростопчина о сотрудничестве было принято и уже в первом номере «Русского вестника» появилось вышеприведенное письмо, подписанное: «почтенный житель с. Зипунова Устин Веников». Письмо сопровождалось заметкой редактора, в которой тот просил «почтеннаго жителя с. Зипунова, и соседа его Силу Андреевича Богатырева, обогащать Руской Вестник замечаниями и письмами своими» [Ростопчин, 1808, с. 72]. Однако Ростопчин не стал постоянным автором «Русского Вестника». Кроме данного письма к издателю в журнале были опубликованы воспоминания Ростопчина о А.В. Суворове [Ростопчин, 1808а], сопровожденные перепиской полководца с императором Павлом I и самим Ростопчиным. В дальнейшем суворовская тематика заняла достойное место на страницах журнала. Сам Глинка на основании материалов, предоставленных ему Ростопчиным, опубликовал цикл статей о Суворове.

Причиной того, что сотрудничество Ростопчина с «Русским вестником» не получило продолжения, стало как раз то, о чем потенциальный автор предупреждал редактора – его «желчное письмо». В январе 1808 г. в Москве была поставлена комедия Ростопчина «Живой мертвец»[25], в которой в духе язвительной сатиры XVIII в. высмеивались пороки светского общества, причем под вымышленными именами были выведены легко узнаваемые реальные лица. Уязвленная публика в штыки приняла пьесу, что, в свою очередь, вызвало гневную реакцию Ростопчина. В журнал «Русский вестник» он направил «Письмо Устина Ульяновича Веникова к Силе Андреевичу Богатыреву и ответ Силы Андреевича Богатырева Устину Ульяновичу Веникову». Письма были написаны в еще более резком тоне, чем сама пьеса. Глинка, ссылаясь на предварительное условие, поставленное самим Ростопчиным, отказался их публиковать [Глинка, 2004, с. 276]. На этом их сотрудничество прекратилось.

То, что Ростопчин пытался сотрудничать с «Русским вестником», и то, что это сотрудничество оказалось довольно эфемерным, не удивительно. Ростопчин был единомышленником Глинки в плане антифранцузских настроений и любви к отечественным нравам, и это открывало перед ним возможность публикаций на страницах «Русского вестника». Однако его неуживчивый нрав и резкие выпады против московской публики, т. е. потенциальных подписчиков, делало его присутствие в журнале не очень удобным в плане распространения подписки.

Более неожиданным было появление среди авторов журнала графа А.А. Аракчеева, весьма далекого как от литературы, так и от журналистики. Этот факт сам по себе любопытен, и его правильное понимание может многое прояснить в стратегии журнала.

В конце 1807 г. А.А. Аракчеев возвращается в большую политику. Внешним поводом для усиления Аракчеева стало то, что Александр I, критически анализируя состояние русской армии, потерпевшей поражение от Наполеона, остался доволен состоянием одной лишь артиллерии, находящейся как раз в компетенции Аракчеева. В июне 1807 г. он производится в генералы от артиллерии [Шильдер, 1897–1898, т. 2, с. 214]. Но это было лишь начало, за которым последовал ряд рескриптов, с выражением монаршей признательности за оправданное доверие. Аракчеев был назначен состоять при особе императора, а завершением всего этого стал беспрецедентный указ от 14 декабря 1807 г.: «Объявляемые генералом от артиллерии графом Аракчеевым Высочайшие повеления считать именными нашими указами» [Шильдер, 1897–1898, т. 2, с. 215]. Тем самым Аракчеев фактически становился вторым человеком в государстве. Это было неожиданным и поначалу не очень понятным.

Для тогдашних современников имя этого человека прочно ассоциировалось с худшими сторонами павловского царствования и никак не вязалось с либерализмом нового политического курса. И хотя либерализм Александра I, особенно после Тильзита, не пользовался популярностью среди патриотически настроенного дворянства, тем не менее возвращаться к павловскому режиму никто не собирался. И тому и другому противопоставлялись времена Екатерины II, сочетавшие в себе успехи во внешней политике и расширение дворянских привилегий.

Сардинский посланник в Петербурге Жозеф де Местр писал в своих донесениях:

Среди военной олигархии любимцев вдруг вырос из земли, без всяких предварительных знамений, генерал Аракчеев. Он жесток, строг, непоколебим; но, как говорят, нельзя назвать его злым. Я считаю его очень злым, впрочем, это не значит, чтобы я осуждал его назначение, ибо в настоящую минуту порядок может быть восстановлен лишь человеком подобного закала. Остается объяснить, как решился его императорское величество завести себе визиря: ничто не может быть противнее его характеру и его системе. Основное его правило состояло в том, чтобы каждому из своих помощников уделять лишь ограниченную долю доверия. Полагаю, что он захотел поставить рядом с собою пугало пострашнее, по причине внутреннего брожения, здесь господствующего [Дубровин, 2007, с. 223; Местр, 1995, с. 98–99].

О неожиданности такого назначения вспоминал и Ф.Ф. Вигель: «Еще в ребячестве слышал я, как с омерзением и ужасом говорили о людоедстве Аракчеева. С конца 1796 года по 1801 был у нас свой терроризм, и Аракчеев почитался нашим русским Маратом. В кроткое царствование такие люди казались невозможны; этот умел сделаться необходим и всемогущ. Сначала он был употреблен им как исправительная мера для артиллерии, потом как наказание всей армии, и под конец, как мщение всему русскому народу» [Вигель, 2003, кн. 1, с. 444].

Назначение Аракчеева связано не с изменением политического курса, а с обеспечением личной безопасности царя. После Тильзитского мира в ближайшем окружении царя возникло что-то вроде заговора [Пугачев, 1953, с. 223–224], напоминающего недавний дворцовый переворот, прекративший жизнь отца царствующего императора. Возможность повторения такого сценария сам Александр явно учитывал. В личном разговоре с французским посланником Савари царь говорил:

Если эти… собираются отправить меня на тот свет, тот пусть поторопятся, но пусть они не думают, что смогут смягчить меня или обесславить. Я буду толкать Россию навстречу Франции столько, сколько смогу. Не придавайте значения мнению нескольких мерзавцев, в чьих услугах я не нуждаюсь и которые слишком трусливы, чтобы что-то предпринять. Для этого здесь не хватает ни ума, ни решимости. Горе тому, кто не идет прямым путем. Я знаю, что Англия плетет интриги, и то, что вы заметили, есть результат этих происков. Но я их не боюсь, несмотря ни на что я буду идти к своей цели. За это не беспокойтесь. В итоге они покорятся. Я работаю над переменами, но я могу их осуществлять только постепенно. Мое намерение заключается в том, чтобы все изменить. Я очень люблю своих родных, но я царствую и хочу, чтобы мне оказывали должное уважение. Видите, генерал, насколько я вам доверяю, что посвящаю вас в свои семейные дела [Савари, 1807, с. 87–88; Шильдер, 1897, т. 2, с. 299].

Царь, конечно, не случайно упомянул о своей семье. Тильзит расколол и императорскую фамилию. Вдовствующая императрица Мария Федоровна была ярой противницей Наполеона и союза с Францией. Она открыто осуждала своего сына, что делало ее центром оппозиции. Об этом писала императрица Елизавета Алексеевна своей матери: «Императрица, которая как мать должна была поддерживать и защищать интересы своего сына, по непоследовательности, вследствие самолюбия… дошла до того, что стала походить на главу оппозиции; все недовольные, число которых велико, сплачиваются вокруг нее, прославляют ее до небес, и никогда еще она не привлекала столько народу в Павловск, как в этом году. Не могу вам выразить, до какой степени это возмущает меня» [Шильдер, 1897, т. 2, с. 211].

Аракчеев был непопулярен как среди оппозиционеров, не желающих возвращения павловских времен, так и среди либералов, поддерживающих новую политику, направленную на сближение с Францией. В этих условиях новый временщик явно нуждался в издании, пропагандирующем его политику. Таким изданием стал «Русский вестник». Разумеется, речь не идет о том, что Глинка выполнял прямой заказ Аракчеева, создавая свой журнал. Сама идея такого издания давно назрела и давно была им обдумана. Но Аракчеев уже одним своим появлением на страницах журнала придавал ему необходимую правительственную поддержку. Кроме того, в назначении Аракчеева был еще один смысл, может быть не сразу бросающийся в глаза, но который, несомненно, привлек внимание Глинки. Основной его обязанностью по-прежнему оставалась артиллерия, что в условиях того времени могло быть истолковано как подготовка к новой войне. Именно этот момент Глинка сделал основным на страницах своего журнала. Уже в третьем номере «Русского вестника» он писал: «Гений Аракчеева доведя до совершенства во всех частях нашу артиллерию, конечно, воспользуется открытиями республиканцев и сообразя их с характером русских и с их холодным мужеством, составит новое превосходное военное искусство» [Глинка, 1808б, с. 406]. Слово «превосходное» в данном контексте следует понимать как «превосходящее», т. е. способное одержать победу над «республиканцами», под которыми понимались французы.

Посылая этот номер Аракчееву 30 марта 1808 г. Глинка в сопроводительном письме писал: «Украсив именем вашим третью книжку “Русского вестника” в сочинении, сообщенном из Петербурга, долгом поставляю препроводить оную к вашему сиятельству. И сколь счастливым почитаю себя, что при сем случае могу изъявить благоговение к вашим деяниям, которые услаждают слух и сердца всех русских, истинно любящих свое отечество» [Дубровин, 1883, с. 6].

В письме от 31 апреля 1808 г. Глинка просил Аракчеева «украсить» его именем «список особ, удостоивших подпискою своею “Русский вестник”» [Там же, с. 7–8]. Ответное (личное) письмо Аракчеева от 4 мая 1808 г. было опубликовано в пятом номере «Русского вестника» [Аракчеев, 1808]. Публике сообщалось, что якобы это делается без ведома графа, «по долгу издателя», который не может скрыть «сих слов, драгоценных сердцу каждого Россиянина» [Там же, с. 244]. Слова эти заключались в благодарности А.А. Аракчеева издателю «за приглашение подписаться» на журнал, а также в признании, что «Русский вестник» ему «близкой родня как старому русскому дворянину» [Там же, с. 244–245]. О себе Аракчеев писал, что «как бедный дворянин воспитан был совершенно по-русски: учился грамоте по часослову, а не по рисованным картам. Потом выучен будучи читать Псалтырь за упокой по своим родителям, послан на службу Государя и препоручен в C. Петербурге Чудотворной Казанской иконе, с таким родительским приказанием, дабы я все мои дела начинал с Ея соизволения: чему следую и по сие время» [Там же, с. 245]. Эти слова Глинке «чрезвычайно понравились» [Глинка, 2004, с. 280]. В читательском сознании они должны были формировать образ бесхитростного политика, русского не только по происхождению, но по образованию и вкусам.

Аракчеев, видимо, сочтя похвалу себе недостаточной и решив поправить ситуацию, прислал Глинке письмо с приложенными к нему 12 письмами от жителей разных губерний, которые якобы «так увлеклись глубочайшею к нему преданностию, что возвеличили его наименованиями избавителя и спасителя отечества» [Там же, с. 281], и предложил опубликовать эти письма. Глинка в своем искреннем простодушии, решив, что это уже перебор, который лишь повредит репутации Аракчеева, ответил временщику отказом: «Не берусь возражать на восторженные изречения лиц, приветствовавших вас, и искренно желаю, чтобы вы долго проходили поприще свое; но теперь не могу напечатать присланных вами писем. Все то, что относится к случайным [т. е. находящимся в фаворе. – В. П.] людям, разлетается громкою оглаской. Меня назвали бы льстецом, пресмыкающимся перед человеком случайным и добивающимся каких-нибудь у него милостей. А я от юности лет моих ни перед кем не раболепствовал. Но в свете редко верят и самым бескорыстным отзывам. Мнения людей различны, а пересуды привязчивы» [Глинка, 2004, с. 282]. Возможно, Аракчеев внял убеждениям Глинки. Во всяком случае издателю «Русского вестника» это сошло с рук, и, по его собственному признанию, всесильный временщик никогда впоследствии его не преследовал и журналу препятствий не чинил [Там же]. Но сам поступок современникам казался героическим даже много лет спустя. Так, например, даже бесстрашный М.А. Милорадович, когда Глинка пересказал ему эту историю, удивился: «И вы это сделали с таким страшным человеком?» [Там же].

Русская идентичность, поисками которой занимался «Русский вестник», понималась его редактором, в частности, как то, что противостоит французскому влиянию и вообще французской культуре. Глинка выступал в первую очередь как убежденный противник Французской революции. Как и многие люди в Европе того времени он считал, что революция во Франции все еще продолжается, и Наполеон, даже ставши императором, является лишь ее новым этапом. Сама же революция, разумеется, произошла не на пустом месте, а была подготовлена французской философией XVIII в. «Философы осьмагонадесять столетия, – писал он, – никогда не заботились о доказательствах; они писали политические, исторические, нравоучительные, метафизические, физические романы; порицали все, все опровергали, обещивали беспредельное просвещение, неограниченную свободу, не говоря, что такое то и другое, не показывая к ним никакого следа, – словом, они желали преобразить все по-своему. Мы видели, к чему привели сии романы, сии мечты воспаленного и тщеславного воображения! И так, замечая нынешние нравы, воспитание, обычаи, моды и проч., мы будем противополагать им не вымыслы романические, но нравы и добродетели праотцов наших» [Глинка, 1808а, с. 6].

Противопоставление европейским идеям «добродетелей праотцов наших», разумеется, не было отличительной чертой мировоззрения самого Глинки или даже его «Русского вестника». Об этом в начале XIX в. в России много писали А.С. Шишков и его последователи. Но и само обличение просветительских идей, породивших Французскую революцию, не было специфической чертой русской культуры начала XIX в. Это стало общим местом европейских мыслителей, ищущих пути преодоления революционного наследия и восстановления во Франции старого режима. Особую роль здесь играли основатели европейского консерватизма, в первую очередь Э. Берк и Жозеф де Местр, а также Шатобриан, Бональд и др. [Шебунин, 1925]. Различие было в том, что если данные авторы выход из революционной смуты видели в возвращении к христианским (католическим) ценностям, в объединении народов и государей вокруг папского престола, то Глинка, как и его консервативно настроенные соотечественники, решение проблемы видел на путях возрождения национальной самобытности. Для Глинки может быть в большей степени, чем для его единомышленников, характерно соединение вопросов современной политики с национальной историей. Поэтому по верному замечанию П.А. Вяземского «Русский вестник» имел «историческое и политическое значение» [Вяземский, 2004, с. 437].

Наполеоновские войны как современное Глинке продолжение Французской революции, таким образом, становятся в центре его журнала. Он явно не согласен с Тильзитским миром и считает, что даже после тяжелого поражения под Фридландом русские еще могли продолжать борьбу. В статье «Некоторые замечания на некоторые статьи политического сочинения г. Шлецера под названием: взор на прошедшее, настоящее и будущее» Глинка писал, что несмотря на свою победу под Фридландом, Наполеон, вряд ли захотел бы «вновь попытать военного счастья своего против Русских, ибо в продолжении прошедшего похода он всегда был близок к погибели» [Глинка, 1808б, с. 399–400]. Данное положение обосновывалось следующим образом: «Французская армия, чрезвычайно удаленная от отечества, расстроенная потерями и успехами, имела позади себя Австрию, которая готова была объявить войну; может быть к ней пристала бы Дания, может быть самая Гишпания; Шведскую Померанию, куда ежедневно ожидали высадки Английских войск и Шведов, и впереди Россию, восставшую во всем могуществе, имевшую время вооружиться и приготовиться к сей беспримерно кровопролитной войне, ободренную столетними победами». И далее: «Есть ли б миролюбивый Александр не пощадил крови своих подданных и не пожертвовал неверною союзницею благоденствию своей империи; то по сих пор Бог знает, где бы был непобедимый Наполеон и великая армия великой нации» [Глинка, 1880б, с. 400]. Вывод: французам «мир был нужнее, нежели Русским» [Там же, с. 401]. Итак, Тильзитский мир – это ошибка, но эту ошибку еще вполне возможно исправить. Поэтому в осторожной гипотетической форме Глинка допускает, что если «неисповедимыми творческими судьбами назначено когда-нибудь возгореться войне между Россиею и Франциею» [Там же, с. 399–400], то Россия найдет в себе силы для отпора.

Здесь Глинка как нельзя более откровенно для того времени высказался за новую войну с Францией. Понятно, что в условиях франко-русского союза такой призыв не мог остаться незамеченным. Русские патриоты из Английского клуба передавали этот номер из рук в руки. На него же обратил внимание и французский посланник А. Коленкур. По его распоряжению для Наполеона был сделан перевод, после чего Коленкур заявил протест Александру I. Царь, сославшись на собственное незнание о существовании данного журнала, ответил Коленкуру: «Я не мешаюсь в печатные мнения моих подданных; это дело цензуры» [Глинка, 2004, с. 280]. Трудно сказать, в какой степени Александр I был осведомлен об идейной позиции журнала, в котором печатался один из самых близких к нему чиновников А.А. Аракчеев. Во всяком случае, верить безоговорочно дипломатическому ответу императора не приходится.

Глинку и цензора, конечно наказали, но не сильно. Цензору А.Ф. Мерзлякову дали выговор, а Глинку уволили от московского театра. Любопытна даже не незначительность наказания самого по себе, а то, что оно никак вообще не отразилось на судьбе журнала. И это позволяет предположить, что он явно курировался Аракчеевым, а царь, который, видимо, сам смотрел на Тильзит как на временное перемирие, вполне допускал среди своих подданных неофициальные выпады против Франции. Если и можно говорить об оппозиционном характере «Русского вестника», то он был оппозиционен тому политическому курсу, который не очень устраивал самого царя, в тайне поощрявшего такую оппозицию. Впоследствии Глинка вполне мог гордиться тем, что «после Тильзитского мира на него первого пал гнев Наполеона» [Там же, с. 279–280].

Однако было бы неверно считать, что в новом вооруженном столкновении с французами Глинка видел решение всех проблем отечественной культуры. И хотя своей целью он ставил «возбуждение народного духа и вызов к новой и неизбежной борьбе», само понимание борьбы у него было более сложным, чем простое военное столкновение. На страницах «Русского вестника» он противопоставляет «два рода войны: одна явная, производимая вооруженною рукою; другая сокровенная, производимая пронырством… Первая нападает, так сказать, на тело Государственное; другая, на тело и душу его» [Глинка, 1808в, с. 62]. При этом вторая война, разрушающая душу, является более опасной: «Временные потрясения Царств и болезни телесные, не столько вредят, сколько разврат, который вкрадывается исподволь, заражает души, умы и повергает народ во всеобщее расслабление» [Там же, с. 58]. В России уже «при Дворе и столицах владычествует беспредельная роскошь, а в деревнях крайняя нищета и разорение. Кто же водворяет к нам сию роскошь; кто, по правилам Аристотелевым, “чрез чувства нападает на душу”: кто питает у нас сию язву, которая поглощает нравы, имущества, труды, кровавой пот земледельцев, и останавливает успехи Отечественной промышленности? Спросят: но каким образом иноплеменные могут быть законодавцами в чужой земле? Тайна сия объясняется воспитанием» [Глинка, 1808в, с. 64]. Таким образом, одним оружием невозможно победить губительный дух французского влияния на русскую культуру. Война Франции против России, в представлении Глинки, началась задолго до того, как пролилась кровь на полях сражений. Поэтому главным оружием являются не пушки, а идеи, порожденные Французской революцией.

Для создания более полного портрета врага Глинка в 1809 г. выпустил книгу «Зеркало нового Парижа» [Глинка, 1809], имевшую «одинакую цель с Русским вестником». Книжный формат позволял более подробно остановиться на вопросах французской культуры, чем это мог позволить журнал, специально посвященный России. Таким образом, «Зеркало нового Парижа» стало своего рода развернутым комментарием к статьям «Русского вестника». Работая над ним, Глинка старался представить Францию так, чтобы его соотечественники радовались тому, «что они родились Русскими и в России» [Там же, ч. 1, 2].

Историю французских нравов XVIII в. Глинка изображает как прямой путь к революции, ставшей логическим завершением этого столетия: «При Людовике XIV еще строго соблюдали внешнюю пристойность двора, и не смели явно порицать веры и благонравия. В правление Регента самоволие и разврат сделались модою; при нем почитали чудом добродетельную женщину! и при нем Вольтер начал сочинять соблазнительную свою повесть о девице Орлеанской[26]. В это же почти время осмеяли фельдмаршала Виллара за то, что он приехал ко двору в старинной одежде» [Там же, с. 7]. Главными развратителями нравов, по Глинке, являются французские просветители, или, как он их называет, «лжеумствователи осьмагонадесять столетия» [Глинка, 1808, с. 279]. Они отвергли Бога и надругались над верой, они «раздробили благородные и величественные чувствования души и сердца» и «заразили источники их» [Глинка, 1811, с. 122]. Культивируя разум, французские философы губили души, «желая щеголять остроумием, чуждались здравомыслия». Содержание у них заменила форма: «Щеголеватая речь или фраз сделались главным достоинством в разговорах и во всех родах сочинений… Сия зараза из разговоров о словесности перешла и в нравы: о чем слегка говорили и писали, то и в делах, так сказать, мимоходом наблюдали. Богопочитание, вера, добродетель, терпение, великодушная и постоянная любовь к Отечеству, все сии основания обществ и Держав превратились в мимотекущие обязанности. Главное было то, чтобы блистать умом и наслаждаться минутною жизнию» [Там же, с. 123–124]. В результате искажению подверглась сама идея «общенародного блага» [Там же, с. 129]. Ее искаженный облик пытались воплотить в жизнь деятели Французской революции. «Робеспьеры и Мараты, вдохновленные Вольтером и его последователями, кричали: «“Народ всеведущий, народ всевластный! Сильный правами своими, правами вольности, свободы и равенства. Не только наследственные имущества, но и труды ремесленников, все тебе принадлежит по неоспоримому праву; бери, все твое. Не щади тех, которые дерзнут воспротивиться твоим правам”» [Глинка, 1811б, с. 61–62].

Провозглашение «мнимого равенства» привело к тому, что «скопища разбойников, изверженных адом, наполнили Францию ужасами, каких никогда не было под солнцем. В зверском неистовстве вооружились они на сограждан, на ближних; расстреливали, топили, казнили, мучили лютыми пытками и тысячами отправляли в ссылку» [Глинка, 1812б, с. 29–30].

Характерно, что все беды Франции Глинка объясняет английским влиянием на французскую культуру:

Не Английское ли правительство всегда и повсюду подкупало журналистов, чтобы они во всевозможных видах водворяли везде дух английского учения, соответственный выгодам Англичан? Герцог Дорсет… находившийся до революции во Франции посланником, был главным орудием кабинета Сен-Жамского. Несколько Английских платий дорогой цены предложены были от него придворным госпожам: они приняли их, стали носить и вскоре все преобразилось на Английскую стать, сады, кафтаны, сапоги, завтраки. Все наперерыв друг перед другом превозносили Английское правительство, Английские магазейны, Английские конторы, английскую словесность, Английские очки, в которые смотрели в театре на мрачные зрелища во вкусе английском, и проч. [Глинка, 1808д, с. 60–61].

Франция, погибшая из‑за подражания англичанам, типологически, таким образом, сближается с Россией, гибнущей от французского влияния. Поэтому вполне возможно, что, если Россия не вернется к истокам собственной культуры, ее ждет не менее ужасная революция, чем Францию.

Не только между народом и дворянством прервалась естественная патриархальная связь в ходе петровских преобразований, но и внутри самого дворянства, делящегося Глинкой на галломанов и англоманов, может начаться война, так как «всем известно, что Французы и Англичане исстари во вражде между собою. Учители сии, так сказать, прививают питомцам свой образ мыслей, нравы, склонности; что же из этого воспоследует? Двое Русских, напитанных сими правилами, поневоле будут чувствовать один к другому какую‑то народную ненависть, не свою, но чужую. Что же будет, когда они взойдут на степени государственные? О ком станут они заботиться; о Русских ли?.. и каждый из них не повлечется ли силою привычки к тому или другому народу?» [Глинка, 1808е, с. 260].

Выпады против англомании у Глинки не случайны и объясняются не только борьбой с иноземным влиянием. 7 ноября 1807 г. Россия была вынуждена Наполеоном объявить войну Англии. Таким образом, англичане официально становились врагами и получали «статус агрессора». В бумагах Г.Р. Державина сохранился любопытный документ – «Политический катехизис первенствующей на море Державы». Приведем текст:

Вопрос: Что мы разумеем под названием Политики?

Ответ: Практическую науку несправедливых и подлых поступков.

В: Имеем ли мы потребные для сей науки расположения?

О: В превосходной степени.

В: В чем именно заключается наука сия?

О: В нарушении мира и войны.

В: Что такое мир?

О: То, что заставляет нас желать войны.

В: Что такое война?

О: Лучшее средство для распространения нашей торговли.

В: Чем занимаемся мы в мирное время?

О: Обманом наших соседей.

В: А во время войны?

О: Обманом самих себя.

В: Чем война бывает для нас выгодна?

О: Захвачением торговли всех наций.

В: Что значит право естественное?

О: Древний устав человеческого сердца, который мы исправили по экземплярам, хранящимся у Тунисцев и их соседей.

В: Что значит право народное?

О: Познание вовсе не нужное для того, кто все себе позволяет.

В: Что такое трактат?

О: Обязательство, усыпляющее противную сторону.

В: К чему служат границы?

О: Для удержания слабых и нерешимых.

В: Что значит дружественный двор?

О: Кабинет, жертвующий благочестием своих народов для наших выгод.

В: Много ли у нас таковых дворов?

О: Увы, исключая Швеции, ни одного.

В: Для чего содержали мы союзников?

О: Чтобы показать свету, что мы богаты и можем всеми располагать.

В: Где более всего страждут неприятели наши?

О: В журналах наших, в карикатурах и на Театре.

В: Какие призы почитаем мы выигрышными?

О: Взятые во время мира.

В: Почему?

О: Потому что в военное время и сами много теряем.

В: Какое доставляем удовлетворение судам дружественных держав за неправедное на них нападение?

О: Их заставляем платить за все выстрелы по них сделанные.

В: Повстречавшись в опасных для мореходцев местах с нейтральным кораблем, провождаемым неприятельским лоцманом, что мы делаем?

О: Корабль отпускаем, а лоцмана берем к себе.

В: Для чего?

О: Дабы разорить отваживающихся соперничать с нами по торговле.

В: Когда неприятельское судно платит за себя выкуп кому-нибудь из наших каперов, что ему остается делать для своей безопасности?

О: Заготовить другой для первовстретившегося.

В: Каким образом способствуем мы купеческому нашему флоту содержать себя в цветущем состоянии?

О: Забирая лучших матросов и не препятствуя заменить их охотниками.

В: Чем страшны морские наши силы?

О: Опытными матросами, с целого света набранными.

В: Которые из них лучше?

О: Взятые насильно.

В: Где наши владения?

О: По всем морям.

В: Что оставили бы мы там другим державам, если бы это от нас зависело?

О: Ничего.

В: Для чего начинам мы неприятельские действия задолго до объявления войны?

О: Дабы не удивились, буде станем продолжать военные действия и по заключении мира.

В: Чем отличается наше правительство?

О: Веротерпением и филантропиею.

В: Где наиболее действует веротерпение?

О: В Ирландии.

В: А филантропия?

О: На сей раз в Копенгагене [Катехизис, л. 98–99].

Антианглийская направленность этого «Катехизиса» определяется не только тем, что Англия находилась в войне с Россией. Во всяком случае из самого текста этого не следует. Поводом, как видно из концовки, послужила массированная бомбардировка английским флотом Копенгагена 2–5 сентября, за два месяца до официального объявления войны[27], о чем прямо говорится в «Катехизисе». Образ Англии как самобытной, ни на кого не похожей державы, отличающейся «постоянством во всем» [Предтеченский, 1999а, с. 64], был очень популярен в России до Тильзитского мира. После подписания франко-русского союза официальная пропаганда вынуждена была поменять тон и в отношении Франции – с ругательного на хвалебный, и в отношении Англии – наоборот. Причем второе, видимо, соблюдалось строже, чем первое. Это видно на примере «Русского вестника», откуда цензурой была изъята статья княгини Е.Р. Дашковой, написанной в англофильском тоне [Булич, 1902, с. 211], в то время как антифранцузские выпады Глинки если и не поощрялись открыто, то практически не пресекались.

Впрочем, позиция патриота Глинки вполне понятна, он не мог позволить себе хвалу в адрес державы, с которой Россия находится в войне, но и при этом осуждение союзников и их культурного влияния на Россию также вполне отвечало патриотическим настроениям издателя «Русского вестника».

Почти всеобщее недовольство Тильзитским миром – «Глас народа – глас Божий», как писал по этому поводу Карамзин, высказывая «народное» сомнение в том, чтобы «советники Трона в делах внешней политики следовали правилам истинной, мудрой любви к отечеству и к доброму государю» – передавалось царю и заставляло его думать о новой войне с Наполеоном, тем более что Тильзитский мир не только не принес мира России, но и заставил ее «следовать их хищной системе» [Карамзин, 2002, с. 401–402].

Этой же точки зрения придерживался и Сперанский, который в предвоенные годы занимался, помимо прочего, и внешней разведкой. По его инициативе в Париж был отправлен К.В. Нессельроде под предлогом внешнего займа. Но при этом в тайне от русского посла во Франции Александра Куракина и министра иностранных дел Николая Петровича Румянцева должен был собирать сведения «к раскрытию заранее истинных намерений Франции» [Корф, 1861, с. 267]. На основе донесений Нессельроде Сперанский незадолго до своей отставки составил, вероятно, для Александра I записку «О вероятностях войны с Францией после Тильзитского мира». По мнению Сперанского, «вероятность новой войны между Россией и Францией возникла вместе с Тильзитским миром». Французские послы, начиная с Савари, «всегда здесь твердили, что мир сделан с императором, но не с Россией» [Сперанский, 2010, с. 403]. Для Франции Тильзитский мир – «мир вооруженный». Миролюбивым заявлениям Наполеона верить нельзя. Он создал герцогство Варшавское, наращивает военное присутствие в Пруссии и Германии, и это при том, что испанская война требует больших средств. Все это делает войну неизбежной. Вопрос только в том, должна ли Россия входить в коалиции или же «строго держать себя в настоящем положении», т. е. продолжать делать вид, что соблюдает условия Тильзитского мира. Первый вариант ускорит войну и не принесет никакой пользы России. Второй – способен отсрочить войну и дать возможность России подготовиться к ней. Сперанский советует царю придерживаться второго варианта: не давая Наполеону повода для нападения, готовиться к войне «расширением арсенала, запасов, денег, крепостей и воинских образований» [Там же, с. 410].

Записка Сперанского, как и записка Карамзина, не предназначалась для широкого распространения. Обе они были написаны исключительно для Александра I или, как в случае с Карамзиным, для его ближайшего окружения. Но если Карамзин стремился донести до правительства общественное мнение («глас народа»), то Сперанский пытался определять реальную политику.

Подлинно общественным выражением настроений широких кругов, помимо «Русского вестника», которым зачитывалась Москва, стал адмирал А.С. Шишков, развернувший бурную деятельность в Петербурге.

Тильзитский мир, заключенный в июле 1807 г., был воспринят Шишковым как национальное унижение:

Тильзитский мир уничтожил чело могущественной России принятием самых постыднейших для ней условий, превративших презираемого доселе и страшившегося нас Бонапарте в грозного Наполеона. Он принудил нас, а за нами уже легко и другие державы как то Австрию, Пруссию и проч., не только признать себя французским императором, но даже сделался некоторым образом повелителем и господином над всеми. Коленкур, прибывший в Петербург, был первейшею в нем особой, едва не считавшею себя наравне с Александром Первым. Я не мог без сокрушения сердца видеть сию возносчивость его и радовался только тому, что, не будучи в кругу двора приметен, мог избегать от неприятного для меня с ним знакомства [Шишков, 2010, с. 433].

Таким было почти всеобщее настроение, царившее среди русского дворянства той поры [Пугачев, 1953]. Кредит доверия, отпущенный царю обществом после Аустерлица, оказался исчерпанным. Тем более важными Шишкову стали казаться вопросы языка.

В свое время Ю.М. Лотман и Б.А. Успенский убедительно показали, что обостренный интерес к языку в русском обществе начала XIX в. не был ни попыткой уйти от политики в филологические проблемы, ни стремлением скрыть за обсуждением вопросов языка общественно значимые темы, которые по цензурным соображениям не могли гласно обсуждаться [Лотман, Успенский, 2002, с. 446 и сл.]. Язык для Шишкова был непосредственным образом связан со смыслом. Он не считал язык условной системой, способной передавать любое содержание. Напротив, он видел прямую связь между средствами языка и передаваемым ими содержанием. По его мнению, на церковнославянском языке, языке русской церкви, невозможно выражать безбожные революционные идеи: «Никогда безбожник не может говорить языком Давида». Так же, как и в обратном случае: «Где учение основано на мраке лжеумствований, там в языке не воссияет истина; там в наглых и невежественных писаниях господствует один только разврат и ложь» [Шишков, 2010, с. 275]. Здесь явно подразумевается французский язык, и поэтому борьба с галлицизмами для Шишкова становится одним из проявлений недовольства внешней политикой царя, заключившего с Францией Тильзитский мир. Правда, бороться с галлицизмами Шишков начал еще в 1803 г., опубликовав «Рассуждение о старом и новом слоге российского языка». Тогда главным его врагом были Карамзин и его последователи – проводники «французской заразы» в русской культуре. Теперь лингвистические изыскания адмирала приобрели политический смысл. В современном ему состоянии русского языка Шишков видел, как в зеркале, отражение всех бед современной России, и спасение страны ему представлялось как спасение ее языка. Многие современные Шишкову литераторы и государственные деятели также усматривали прямую связь между состоянием языка и состоянием общества и полагали, что язык несет в себе огромные преобразовательные возможности. В самом обществе назревала потребность обсуждения путей развития русского языка, русской культуры и русской политики. Поэтому идея Шишкова, подсказанная ему князем Б.В. Голицыным, придать литературно-языковым занятиям публичный и организованный характер, имела большой резонанс. Так, в 1811 г. появилась на свет «Беседа любителей русского слова».

«Беседу» особенно на первых порах ее существования нельзя рассматривать как выразительницу шишковских представлений о языке. Она включала многих литераторов и государственных деятелей, среди которых были не только сторонники, но противники Шишкова. Среди почетных членов «Беседы» встречаем М.М. Сперанского, занимавшего как в вопросах политики, так и языка, позицию диаметрально противоположную Шишкову; Н.М. Карамзина, в котором Шишков видел главу враждебной литературной партии; С.С. Уварова, в то время карамзиниста и западника, а в будущем основателя антишишковского литературного общества «Арзамас». Позже в «Беседу» войдут С.П. Жихарев, в будущем член «Арзамаса», и карамзинист Н.И. Греч. Среди попечителей «Беседы» – министр юстиции и поэт-карамзинист И.И. Дмитриев. В целом среди «беседчиков» преобладали авторы и деятели культуры, далекие в вопросах языка как от крайностей истых карамзинистов, так и Шишкова: Г.Р. Державин, И.А. Крылов, И.М. Муравьев-Апостол, А.Н. Оленин, Д.И. Хвостов, Ф.И. Львов и др. Все это свидетельствует о том, что «Беседа» претендовала не на выражение узко партийных литературных взглядов, а на объединение литературной и бюрократической элиты. Имена гениальных писателей Г.Р. Державина, Н.М. Карамзина и И.А. Крылова соседствовали с именами высокопоставленных чиновников: государственного секретаря М.М. Сперанского (кстати, в отличие от Шишкова, внесшего реальный вклад в развитие русского языка [Левин, 1964]), министра просвещения А.К. Разумовского, председателя департамента законов во вновь учрежденном Государственном совете П.В. Завадовского, председателя департамента государственной экономии Н.С. Мордвинова, обер-прокурора Синода А.Н. Голицына и др.

Сам Шишков смотрел на «Беседу» как на своего рода филиал Российской академии, занимающийся популяризацией отечественной словесности. При этом, как он писал, «Беседа не присвояла себе никогда прав Академии, и большей частью состояла из ее членов…Вся цель ее была только та, чтобы читать перед публикою (чего Академия делать не могла) избранные произведения писателей, доставляя им через то ободрение и приятность публике, в которой старалась она распространять вкус и охоту к отечественной словесности» [Шишков, 1870, с. 158–159]. Действительно, определить как-то иначе общую платформу для объединения столь различных по своим взглядам людей очень трудно. Всех их объединяла любовь к русскому языку, но разделяло представление о путях его развития. Последнее обстоятельство отходило на второй план, и споры о самом языке уступали место всеобщему осуждению галломании. По словам А.С. Стурдзы, «Беседа» «была выражением пламенной любви ко всему отечественному, родному – любви, пробужденной роковыми событиями того времени» [Стурдза, 1994, с. 44].

Если образование «Беседы» можно объяснить литературными причинами, то вхождение в нее высокопоставленных чиновников стало отражением изменений, наметившихся во внешнеполитическом курсе. Всю вторую половину 1811 г. шло наращивание российских войск вдоль западной границы, и к концу года там были сосредоточены две армии в полной боевой готовности. Закончив военные приготовления, Александр сделал следующий шаг, нанеся Франции удар «в области торговых интересов, к которым Наполеон относился особенно чутко и подозрительно». Царь поручил компетентным лицам разработать новый таможенный тариф. «По этому указу товары, ввозимые по суше, т. е. французские, были обложены суровыми, а некоторые даже запретительными пошлинами. В случае проникновения их в Россию путем контрабанды приказано было сжигать их. Это было равносильно, – заключает А. Вандаль, – объявлению Франции экономической войны, – самой жестокой и самой несправедливой из войн» [Вандаль, 1995, т. 3, с. 541].

И хотя официально Россия оставалась союзницей Франции, и Александр не переставал подтверждать свою приверженность этому союзу, верхи русского общества чутко улавливали изменения в настроении царя. Торжественные и многолюдные заседания «Беседы» в залитой светом гостиной державинского особняка были пышным выражением общественной поддержки тайных замыслов царя. По мнению А.Н. Шебунина, «“Беседа” была своего рода дворянским блоком, правой организацией дворянского мнения на почве недовольства союза с Францией и подготовки к назревшей войне» [Шебунин, 1936, с. 28].

14 марта 1811 г. состоялось первое публичное заседание «Беседы». На нем «в присутствии двухсот избраннейших особ» [Хвостов, 1938, с. 369] А.С. Шишков произнес вступительную речь. Он говорил о высоком предназначении слова как о даре, не только отличающем человека от животного, но связующем общество, побуждающем героев к подвигам и хранящем память о них. От общих рассуждений о языке Шишков перешел к русскому языку и в очередной раз подчеркнул его богатство и древность. Далее, продолжая двигаться от общего к частному, дошел он до русской словесности и выделил в ней три рода, противопоставив их между собой, как древние и новый и как книжный и народный. К древним Шишков отнес религиозную письменность и народные стихотворения (т. е. фольклор), к новым – светскую литературу, возникшую в послепетровскую эпоху. Если первые два рода представляют собой образцы, требующие «немалого в них упражнения, дабы напитаться духом их, и научиться чувствовать красоты оных» [Шишков, 1825, с. 140], то третий род словесности требует очищения от подражания иностранным образцам и преобразования на основе первых двух родов. В этой речи Шишков не только воздержался от полемики с карамзинистами, но сделал значительный реверанс в сторону женского вкуса, как языкового критерия: «Трудолюбивые умы вымышляют, пишут, составляют выражения, определяют слова; женщины, читая их, научаются чистоте и правильности языка; но сей язык, проходя через уста их, становится яснее, глаже, приятнее, слаще» [Там же, с. 144].

Апофеозом деятельности Шишкова в «Беседе» стала его речь о любви к Отечеству [Сандомирская, 2001, с. 169–188], произнесенная 16 декабря 1811 г. Свое выступление Шишков начал с обличения космополитизма: «Человек, почитающий себя гражданином света, то есть, не принадлежащим никакому народу, делает тоже, как бы он не признавал у себя ни отца, ни матери, ни роду, ни племени. Он, исторгаясь из рода людей, причисляет сам себя к роду животных». Отождествление космополита с животным подразумевает знак равенства между патриотом и человеком, а, следовательно, сама идея патриотизма для Шишкова не нуждается ни в каком дополнительном обосновании и априорно объявляется «священным долгом, который всякому благородному сердцу столь сладостен». Отечество, по его мнению, как женщина «требует любви пристрастной». Прозрение здесь может иметь печальные для патриотизма последствия. Поэтому желательно, чтобы «свое» и «чужое» нигде не соприкасались: «Две любви не бывают совместны между собою». Для этого Шишков предлагает целую систему воспитания слепого патриотизма. Такое воспитание предполагает взгляд на чужой мир как неизбежно враждебный и более опасный в состоянии мира, чем войны. «Отсюда явствует, – пишет Шишков (не поясняя, правда, откуда именно это явствует), – что не одно оружие и сила одного народа опасно бывает другому; тайное покушение прельстить умы, очаровать сердца, поколебать в них любовь к земле своей и гордость к имени своему, есть средство надежнейшее мечей и пушек» [Шишков, 2010, с. 269]. Психология патриота, в представлении Шишкова, это психология человека, живущего во враждебном окружении и всегда готового отдать свою жизнь, свое здоровье для защиты Отечества. Отсюда патриотическая идея ассоциируется со смертью, страданием, членовредительством и прочей ущербностью, а само отечество предстает как языческий идол, требующий человеческих жертвоприношений. Своего рода эмблемой патриотизма у Шишкова служит поле, усеянное трупами и ранеными: «Взглянем после сражения на ратное поле, посмотрим с ужасом на сии многие тысячи людей, лежащих без ног, без рук, обезглавленных, растерзанных, умирающих и мертвых» [Там же, с. 272].

Воспитание обязательно «должно быть отечественное, а не чужеземное». Шишков не отрицает, что «чужестранец может преподать нам, когда нужно, некоторые знания свои в науках». Но эти науки, в его глазах, изначально скомпрометированы, так как они не замешаны на вере и родном языке, а, следовательно, иностранное воспитание уже само по себе направлено на повреждение отечественных нравов. Знание чужого языка и чужой культуры, в представлении Шишкова, априорно предполагает незнание своего языка и своих традиций. Иностранный учитель «даже нехотя, вложит в меня все свое, истребит во мне все мое, и сближа меня с своими обычаями и нравами удалит от моих». Поэтому воспитание должно носить не столько познавательный, сколько охранительный характер: «Оно есть весьма важное дело, требующее великой прозорливости и предусмотрения» [Там же, с. 275]. Европейские знания, как и знания вообще, для патриота излишни, гораздо важнее чувство «народной гордости», заставляющее даже в собственных недостатках видеть достоинства и чуждаться всего иностранного. Итак, укрепление веры, отечественное воспитание и забота о языке составляют основу патриотизма. Речь Шишкова в преддверии наступающей войны пришлась весьма кстати и была хорошо принята не только «Беседой», но и Александром I, давно уже всерьез готовившимся к войне с Наполеоном[28].

Глава 4

Жозеф де Местр в планах Александра I накануне войны 1812 г

В 1812 г. Александру I предстояло принять два трудных для него решения: отправить в отставку государственного секретаря М.М. Сперанского и начать войну против Наполеона. Оба эти решения были следствием изменения как внутренней, так и внешней политики. Сложность отставки госсекретаря заключалось в том, что Александр I не видел ему замены. Царю нечего было противопоставить имеющемуся у Сперанского плану преобразования России. Сам же Сперанский вызывал у Александра двойственное отношение: с одной стороны, царя раздражало ощущение интеллектуального превосходства госсекретаря, которое тот скорее подчеркивал, чем скрывал; с другой – царь не был уверен, что сможет без него обойтись, во всяком случае до тех пор, пока в его распоряжении не будет альтернативной политической программы.

Уже в 1811 г. Александр начинает прислушиваться к оппозиционным мнениям. Видимо, еще в марте 1811 г. он прочитал написанную специально для него записку «О древней и новой России» Н.М. Карамзина [Шильдер, 1897–1898, т. 3, с. 32], содержащую резкую критику как самого царя, так и всей его политики. В конце того же или в самом начале 1812 г. Александр ознакомился с «Рассуждением о любви к Отечеству». Его автор, А.С. Шишков, ничего не зная о сомнениях царя в Сперанском, опасался вызвать монарший гнев за «смелое покушение без воли правительства возбуждать гордость народную» [Шишков, 2010, с. 451 и сл.]. Между тем именно это «Рассуждение», как пишет сам Шишков, стало поводом для назначения его на должность госсекретаря, вскоре после отставки Сперанского. Известно также и то, что еще до Шишкова в качестве замены Сперанскому рассматривалась кандидатура Карамзина [Шильдер, 1897–1898, т. 3, с. 64].

В этот же ряд стоит включить и сардинского посланника в Петербурге Жозефа де Местра. Его положение при русском дворе до 1812 г. было непростым. Помимо скудного материального положения и разлуки с семьей Местр, де-юре оставаясь подданным Франции, в любой момент мог быть затребован Наполеоном. При этом Александр I, как союзник Наполеона, не имел никаких формальных причин отказать в его выдаче. В письме к кавалеру де Росси от 13 (26) марта 1810 г. Местр писал: «Единственное предположение, приводящее меня в ужас до такой степени, что даже страшно подумать, заключается в том, что император Франции может потребовать моего возвращения вместе с сыном, ведь несмотря на все мои усилия, я остаюсь просто-напросто французом». И далее в том же письме: «Предположим, что Наполеон меня потребует, и Александр на это скажет: “Я не могу удерживать чужого подданного”. Что делать?» [Maistre 1885, t. 11, p. 436–437].

Видимо, и Александр, не исключая такой возможности, предпочитал держаться в стороне от сардинского посланника. Об этом, в частности, свидетельствует запись Местра, сделанная в январе 1809 г.: «При дворе император проходит мимо меня. Он скользит как капля воды по навощенной крыше. Я ловлю вежливое: «Как поживаете? – Очень хорошо, Сир» [Vermail, 1927, р. 105]. По мнению Ф. Вермаля, холодность царя объяснялась еще тем, что Местр после неудач Наполеона в Испании открыто говорил о необходимости разорвать союз с французами, не одобрял встречу императоров в Эрфурте и высказывался против русско-шведской войны [Ibid.].

К началу 1812 г. отношение царя к сардинскому посланнику меняется. 13 (26) февраля Местр записал в дневнике: «Граф Толстой, обер-гофмаршал, сделал мне важное предложение от имени Его Императорского Величества» [Maistre, 1923, р. 194][29]. Речь шла о том, чтобы «стать во время войны, которая кажется неизбежной, редактором всех официальных документов (как публичных, так и секретных), исходящих непосредственно от него» [Maistre, 1884–1886, t. 8, р. 91]. На следующий день, 14 февраля, Местру было сказано, что «все его идеи одобрены» [Maistre, 1923, р. 194]. 5 марта вечером, с 8 ч до 9 ч 45 мин., на квартире Николая Александровича Толстого состоялась неофициальная встреча Местра с царем. Встреча носила почти конспиративный характер. На ней Местр согласился, не покидая своей службы, редактировать для царя государственные бумаги. При этом он особо оговорил, что не сможет «иметь секретов от короля Сардинии», на что Александр ответил: «Я никогда не потребую от Вас ничего, что могло бы поставить Вас в неловкое положение» [Maistre, 1884–1886, t. 12, р. 96].

Местр был обольщен настолько, что полагал себя едва ли не главой российского министерства иностранных дел. Во всяком случае, в связи с этим он испытывал некоторую неловкость по отношению к Н.П. Румянцеву, исполняющему эту должность. Сразу после секретной аудиенции Местр поделился своими опасениями с Толстым и, в частности, тем, что вызовет недовольство канцлера, так как может показаться, что он будет делать его работу. На это Толстой ответил: «Этот человек должен валяться у вас в ногах… Его работу за него будет делать другой, который при этом не сможет занять его место» [Ibid., р. 97]. Разговор с самим Румянцевым у Местра состоялся 17 марта, в день отставки Сперанского. Речь, хотя и обтекаемо, шла о том, чтобы Местр перешел на русскую службу: «Он мне сказал, что часто имел беседы с Его Величеством о том, как меня заполучить, но император ему всегда отвечал, что я не соглашусь. Я со своей стороны добавил, что Его Величество выразил мои истинные чувства и что пока существует Савойская династия и нуждается во мне, я не перестану ей служить» [Ibid., р. 195]. Румянцев, явно по поручению Александра I, предложил договориться с сардинским королем, чтобы тот отпустил Местра на русскую службу: «Это можно устроить надлежащим образом, если попросить Вас у его Величества короля Сардинии». Это предложение, сколь бы заманчивым оно на первый взгляд ни казалось Местру, уязвило его самолюбие: «Я и вообразить себе не могу, чтобы один государь мог предложить другому уступить ему подданного, не спросив согласия последнего» [Ibid., р. 96–97].

Итак, оставаясь на службе у сардинского короля[30], Местр фактически начинает служить русскому царю. Вопрос о его реальной роли на этой службе по‑разному оценивается исследователями. Ф. Вермаль очень высоко оценивал роль Местра при особе царя и даже главу в своей книге «Жозеф де Местр эмигрант» назвал «Ж. де Местр, министр царя». По его мнению, царь видел в Местре пророка, что, по Вермалю, соответствует восточной культуре вообще: «Не следует забывать, что мы в России, т. е. в Азии. Необходимо отрешиться от нашей европейской ментальности и нашей любви к разуму. Более того, надо вспомнить, что Александр I с его непреодолимой нерешительностью, подозрениями и т. д. был человеком двуличным. Кроме того, он был жертвой острого кризиса мистицизма» [Vermale, 1927, p. 112–13]. Таким образом, по мнению французского исследователя, склонность Местра к пророчествам, совпавшая с пророческими ожиданиями царя, обусловили кратковременное, но сильное влияние Местра на Александра I. Р. Триомф, соглашаясь с такой трактовкой, добавлял, что, вероятно, царь «мог рассчитывать получить от савояра некоторые практические сведения о польских иезуитах и французских монархистах» [Triomphe, 1968, p. 260]. Более поздний исследователь Б. Микель, не склонный преувеличивать роль Местра при русском дворе, считал, что «Александр I нанял его в военных обстоятельствах за его образ мыслей» [Miquel, 2000, p. 203]. Царя привлек «аристократический дух» идей Местра, не лишенный «легкого безумия», свойственного крестовым походам, сродни которым были антинаполеоновские войны. А.Н. Шебунин также не преувеличивал роль Местра, но, в отличие от Микеля, писавшего много лет после него, Шебунин считал, что консерватизм Местра стал не причиной интереса к нему царя, а, наоборот причиной быстротечности этого интереса: «В предстоявшей борьбе, где требовалось широкое воздействие на Европу, при том на все классы ее населения, нужны были люди с менее крайними взглядами, более гибкие и готовые на “сделку с XVIII веком”». Роль Местра при русском царе в 1812 г. Шебунин свел к «проекту о Польше и другим документам, связанным с польскими и иезуитскими делами» [Шебунин, 1937, с. 604]. Между тем, несмотря на то что взаимоотношения Местра и Александра I в 1812 г. постоянно находились в центре внимания исследователей, до сих нет ни хронологически выверенной истории этих отношений, ни ясного понимания того, как они были связаны с планами войны.

В 1810 г., сразу же как началась подготовка к войне, встал вопрос о ее пропагандистском обеспечении. Вопрос этот стоял тем более остро, что России, как тогда казалось, предстояло действовать в условиях дипломатической изоляции. «Россия, – говорилось в “Записке” военного министра М.Б. Барклая де Толи Александру I, – останется в одиночестве сопротивляться приуготовляемому скрытно против нее ополчению, может быть, всех сил твердой земли в Европе». Впрочем, это не мешало планировать опережающее вторжение в Европу русских войск, сосредоточивающихся вдоль западной границы: «Хотя война сия, по цели своей и свойству, представляется в виде оборонительной, но не должно ограничивать ее единственным предметом обороны. Счастливый успех в сопротивлении тогда токмо быть может, когда предназначены и приуготовлены будут все средства действовать и наступательно на места, самые важные для неприятеля, пользуясь обстоятельствами и временем» [Барклай де Толли, 1900, с. 1]. Под словом «оборонительная» здесь понимается не война на русской территории, а защита национальных интересов России, которые, как казалось Барклаю, лучше будут обеспечены, если русские первыми начнут войну.

Поэтому одновременно с разработкой наступательных планов начинается зондирование общественного мнения на пограничных территориях, доставшихся России в результате польских разделов. Еще в мае 1810 г. барон И.И. Дибич, в то время дежурный штаб-офицер в корпусе П.Х. Витгенштейна, был командирован в польские земли для изучения ситуации на месте. Его главными информаторами были иезуиты. 9 мая Дибич из Динабурга доносил Барклаю де Толли о существовании международного заговора иллюминатов с целью уничтожения «всех религий и образования, так называемой, умственной религии», а также с целью разрушения «всех существующих государственных составов и престолов, чтоб на развалинах оных основать всеобщую монархию, правление которой зависело бы тогда от влияния тайного сего общества, ласкающегося сим средством утвердить вечный мир» [Дибич, 1900, с. 90–91]. Членом этого общества является Наполеон, поэтому вся его завоевательная политика направлена на службу иллюминатов. Из этого следует, что «каждая минута мира, даруемая Наполеоном союзникам своим и всему свету, без сомнения проводится в приуготовлениях к нападению и к совершенному разрушению сим их и ожидать можно найти в государстве вкравшихся подосланцев, старающихся распространить правила тайного сословия и наипаче обращающихся к склонным ко всяким мечтам молодым и другим людям, которые охотно входят в намерение их и могут служить средством к достижению цели» [Дибич, 1900, с. 91].

Иезуиты, раскрывшие заговор иллюминатов, являются врагами Наполеона, и, следовательно, естественными союзниками России. В то же время они пользуются расположением поляков («С некоторого времени вошли во всеобщее почти употребление красные шапки [цвет короны польских королей. – В. П.] и езуиты»), которые настроены против России: «Несогласия между русскими и поляками везде приметны». Таким образом, иезуиты, при соответствующей политике по отношению к ним со стороны России, могут служить средством воздействия на поляков.

Записку Дибича Барклай де Толли получил 2 июля 1810 г. Хронологически это совпало с работой Жозефа де Местра над письмами об общественном образовании в России, адресованными министру просвещения Алексею Кирилловичу Разумовскому. Последние два письма, датированные 26 июня и 18 июля, посвящены обществу Иисуса. В них прямо говорится, что иезуиты являются «естественными, непримиримыми и неутомимыми врагами» иллюминатов [Maistre, 1853, р. 331]. Вряд ли между запиской Дибича и письмами Местра к Разумовскому следует усматривать причинно-следственные отношения. Однако связь между ними, несомненно, существует. Генерал ордена иезуитов Т. Бжозовский еще в 1806 г. просил вывести иезуитские школы в Белоруссии из‑под юрисдикции Виленского университета. Тогда этот вопрос не казался актуальным, и царь не отреагировал на просьбу иезуитов. В июне 1810 г. Бжозовский направил новое прошение, на этот раз на имя министра просвещения [Инглот, 2004, с. 157], видимо, рассчитывая на поддержку Местра. Поддержка эта, разумеется, была оказана. Местр подробно обосновал необходимость создания в Полоцке иезуитской академии, которая могла бы составить свободную конкуренцию Виленскому университету. Александр I со своей стороны обратился к А.К. Разумовскому с просьбой «защитить» иезуитов, но при этом, как пишет Местр, «не осмелился решить вопрос» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 74].

Примерно через год в разговоре с А.Н. Голицыным Местр высказал о России «вещи, поразившие его [Голицына. – В. П.]», и тот просил изложить все это на бумаге. «Я написал, – продолжает Местр, – довольно значительную записку, в которой рассматривал Россию в трех отношениях: в отношении религии, науки и свободы». Работа еще не была завершена, как иезуиты снова стали предметом обсуждения. Они в очередной раз потребовали от Александра I, «чтобы им предоставили один из Университетов, какие у них были в Польше» [Ibid., p. 74]. Царь поручил кабинету министров рассмотреть этот вопрос. Местр, в свою очередь, предложил А.Н. Голицыну свои услуги в качестве эксперта: «Хотите ли вы, чтобы я составил обстоятельную записку с изложением некоторых идей по этому вопросу» [Ibid.]. 16 сентября 1811 г. «Записка о свободе общественного образования» была написана и передана Голицыну. Ее текст представляет собой сжатое изложение двух последних писем А.К. Разумовскому об общественном образовании в России. Голицын якобы вопреки воле Местра («Я возразил соответствующим образом, что мне не подобает вмешиваться в дела страны и т. д.») передал ее Александру I, представив все дело как «сугубо личное» [Ibid.]. Скорее всего, записка изначально писалась для царя. Подпись «Philalexandre» свидетельствует именно об этом. Свою поддержку иезуитам в России Местр оказывал без согласия короля Виктора Эммануила I: «Защищая здесь Иезуитов, я вовсе не знаю, что об этом думает Ваше Величество» [Ibid., p. 76]. Орден был официально запрещен в Европе, и поэтому католический король не мог оказывать ему через своего посланника официальной поддержки. Местр же при этом не считал, что идет против желания своего короля или даже против воли римского папы, отстаивая права иезуитов. Он был уверен, что упразднение их ордена папой Климентом XIV произошло не по доброй воле понтифика, а под сильным давлением протестантов. Он опасается, что в России, приютившей иезуитов, ситуация может повториться: «Существование ордена Иезуитов здесь, как и везде, наводит ужас на иллюминатов… Ниспровергатели не упускают случаев его преследовать» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 73].

Ситуация, сложившаяся в системе российского образования на тот момент, напоминает Местру Францию XVI в., когда только что созданный орден иезуитов составил конкуренцию европейским университетам в сфере образования, и французское правительство «имело мудрость, не стесняя одну систему обучения, допустить другую и поставить их в условия свободной конкуренции». А поскольку «история – это экспериментальная политика», то и Россия, следуя французскому опыту, «должна в данном случае обеспечить две хорошие системы обучения вместо одной плохой» [Ibid., p. 267].

Иными словами, Александру I предлагалось создать рядом с университетской системой образования иезуитскую. Мотивировалось это не только тем, что иезуиты опытные учителя, и их педагогическая система превосходит систему университетского образования, но и политическими соображениями. Иезуиты являются последовательными противниками любых революционных заговоров и преобразований: «Главный, природный, врожденный, непримиримый враг иллюмината, это Иезуит. Они чуют и находят друг друга, как собака и волк. Там, где они предоставлены друг другу, один неизбежно пожрет другого» [Ibid., p. 268]. Если бы иезуиты не были изгнаны из Европы в 1773 г. специальным указом папы (а произошло это в результате упорной работы кальвинистов), то Французской революции не произошло бы. При этом Местр ссылается на «авторитет» Ж.П. Рабо Сен-Этьена, протестантского священника и жирондиста («яростного революционера»), который якобы сказал, что «если бы не предварительное упразднение иезуитов, то Французская революция была бы невозможной» [Ibid., p. 269]. Таким образом, Россия, открывая двери иезуитскому ордену, страхует себя от революции во главе с Пугачевым, окончившим университет (Pugatscheff d’université) [Ibid., p. 298].

Приближающаяся война с Наполеоном изначально мыслилась как война против революционной Франции. В этом смысле идеи Местра упали на подготовленную почву. Александр I одобрил записку Местра и попросил его через Голицына «написать остальное» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 81], т. е. те отрывки о России, над которыми Местр уже работал по просьбе того же Голицына. Но теперь у него появился еще более высокопоставленный заказчик. Так были написаны «Четыре главы о России», датированные 16 декабря 1811 г.: «О свободе», «О науке», «О религии», «Об иллюминизме». Три первые касаются внутреннего положения России, последняя рассматривает ее как часть Европы, опутанной международным заговором иллюминатов.

Имя Сперанского в «Главах о России» ни разу не упоминается, но вся записка Местра направлена против проводимых в то время в России реформ. Эти реформы (Местр прозрачно ассоциирует их с иллюминизмом) приближают Россию к революции. Понятию иллюминизма посвящена отдельная глава «De l’illuminisme», название которой на русский язык неточно переводится как «О Просвещении» [Местр, 2007, с. 79]. В русском языке того времени слово «иллюминат» часто выступало как синоним слова «заговорщик». Иллюминатом, например, называли Сперанского. Отмечая многозначность слова «иллюминат», Местр выделяет три основных значения. Первое – это «простое масонство (franc-maçonnerie simple). В этой организации Местр не видит ничего плохого [Maistre, 1884–1886, t. 8, p. 326]. Второе значение предполагает, что словом «иллюминат» называют мартинистов и пиетистов. Первых ошибочно считают последователями Сен-Мартена, в то время как «их название происходит от имени некоего Мартина Паскуалиса, жившего когда-то давно во Франции и умершего лет сорок, наверное, назад в Америке» [Ibid., p. 327]. Эти люди также, по мнению Местра, не внушают политической опасности [Ibid., p. 330]. Реальную угрозу для России представляют иллюминаты в третьем значении этого слова: «Истинный иллюминизм – это современная философия, привитая к протестантизму, а точнее к кальвинизму» [Ibid.]. Иными словами, под иллюминизмом Местр понимает философию французского Просвещения. Ее корни, как и Французской революции, он усматривает в протестантизме.

Выводы Местра полностью противоречат духу проводимых реформ: необходимо сохранить крепостное право, ограничить доступ в дворянство людям низших сословий, ограничить преподавание наук, гармонизировать отношения католической и православной церквей, препятствовать распространению протестантизма и т. д. Аргументы, высказываемые Местром против реформ Сперанского, вряд ли могли повлиять на отставку последнего[31]. Тем не менее они были важны для царя. Ему необходимо было убедить самого себя в том, что государственные преобразования, проводимые Сперанским, не являются жизненной необходимостью для страны. Местр доказывал, что Сперанский не предотвращает революцию в России, а, наоборот, приближает ее. Но не одни только парадоксы Местра увлекли царя. Ему, несомненно, понравился сам стиль изложения. В глазах не только царя, но и всего светского общества Местр выглядел хорошим оратором и страстным пропагандистом. Приближающаяся война, вне зависимости от того, будет она наступательной или оборонительной, ставила на повестку дня вопросы пропаганды. Разумеется, характер пропаганды должен был определяться характером войны. 22 января 1812 г. М.Б. Барклай де Толли подал царю записку по этому поводу. В ней говорилось, что в случае вторжения русских войск в Европу «следовало бы постараться завоевать доверие народов Германии как в политическом, так и в моральном отношении; нужно убедить их в том, что эта война ведется не с целью завоеваний, а что она необходима для спасения всей Европы». Для этого уже сейчас нужно «посылать эмиссаров, чтобы подготовить почву». Пропаганду следует вести не только среди немцев, но и среди «итальянцев, тирольцев, швейцарцев, венецианцев», и, конечно же, французов. Причем на территории Франции пропаганда должна быть рассчитана как на республиканцев («Не составило бы большого труда заставить и жителей самой Франции задуматься о том рабстве, в которое они попали, они, всего несколько лет тому назад бывшие свободными и независимыми республиканцами»), так и на монархистов («а еще ранее – подданными гуманных и пользовавшихся любовью своего народа королей»).

Что касается Польши, то на герцогство Варшавское пропагандистских усилий можно не тратить: «Достаточно будет нескольких успешных сражений, и вся Польша – в наших руках». Другое дело – польские земли, вошедшие в состав России. Но и здесь нужна не столько пропаганда, сколько дисциплинарные меры:

Совершенно необходимо восстановить порядок в наших польских провинциях; население этих областей принимает доброту правительства (осмелюсь сказать мало уместную) за слабость, позволяет себе открыто высказывать враждебные по отношению к нашему правительству взгляды и не прекращает тайных сношений с герцогством Варшавским, которое имеет в их лице надежных агентов. Установив надлежащий надзор и строго наказав для примера нескольких человек, можно будет навести полный порядок. Я полагаю, что было бы очень полезно ограничить свободу сношений, которой пользуются под предлогом двойного подданства [ВПР, 1962, с. 270].

Если же война будет носить оборонительный характер, то на первый план выступает пропаганда среди своего населения: «Нужно постараться воздействовать на дух самого русского народа и пробудить в нем интерес по отношению к войне, от которой будет зависеть его спасение и существование». Далее Барклай, вполне в духе Шишкова, сокрушается по поводу утраты Россией национальной самобытности: «Осмелюсь заметить здесь, что вот уже двадцать лет у нас пытаются подавить все национальное, а великая нация, внезапно меняющая нравы и обычаи, быстро придет к упадку, если правительство не остановит этот процесс и не примет мер к ее возрождению. А может ли что-либо лучше помочь этому, чем любовь к своему государю и к своей родине, чувство гордости при мысли о том, что ты русский и душой и сердцем, а эти чувства можно воспитать лишь в том случае, если этим будет руководить правительство» [Там же].

Чтение царем этой записки военного министра по времени совпало с чтением «Четырех глав о России». Возможно, это обстоятельство подсказало Александру мысль привлечь Местра к составлению пропагандистских и других официальных документов. «Четыре главы…» обычно сравнивают с запиской Карамзина «О древней и новой России». При некотором сходстве идей [Дегтярева, 2002, с. 23–42] у них разные тональности. Карамзин резко критиковал политику царя. Местр не критикует ни Сперанского, ни тем более Александра. Он лишь предлагает альтернативное решение тех проблем, которыми занимался Сперанский. Для Александра, как человека мнительного, важны были не только политические идеи, но и то, как оценивалась его личная роль в происходящих событиях. Карамзин, со свойственной ему прямотой, писал о царе как о никуда не годном политике [Лотман, 1997, с. 597]. Сперанский, по признанию самого Александра, считал его «нулем»[32]. И как болезненно император ни реагировал бы на такую критику, откровенная лесть придворных устраивала его еще меньше.

Местру удалось найти нужный тон. Он сразу же поднял Александра в его собственных глазах, поставив наравне с Наполеоном: «Война в Европе стала в наши дни истинной дуэлью двух джентльменов». Но при этом со свойственной ему парадоксальностью Местр заметил, что сила Наполеона является его слабостью, в то время как в слабости Александра его сила. Александр, как человек, безусловно, умный, не переоценивал своих возможностей, особенно военных. После Аустерлица иллюзий на этот счет у него не осталось. Он, конечно, не поверил бы Местру, если бы тот стал превозносить его полководческие дарования. Но он и не простил бы ему, если бы тот сказал о них правду. Местр, вместо того чтобы прямо отговаривать Александра возглавить армию, что могло бы травмировать царя, стал говорить о «естественной антипатии между придворными и военными», а также о том, что, «когда государь приедет в лагерь, генералы будут больше заниматься им, чем неприятелем. Они будут спорить о милостях и бояться за собственные персоны» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 94].

Сам Местр с большим энтузиазмом воспринял свое назначение на должность составителя правительственных документов и дал согласие еще до того, как поставил в известность об этом своего короля. Перед ним открывалась перспектива не только прямого общения с Александром I, что уже само по себе было ценным, но и возможность влиять на международную политику в нужном ему духе. Он считал, что его новая должность ставит его в ранг государственного канцлера. Между тем сардинский посланник явно переоценивал роль, предоставленную ему царем. Если оставить в стороне версию французских авторов о том, что Александр видел в Местре пророка и в этом качестве приблизил его к себе, то окажется, что царь собирался использовать его как человека, пользующегося большим авторитетом в католическом мире и способного вести эффективную пропаганду среди европейских католиков в пользу России. В свою очередь, Местр был уверен, что это укрепит позиции католицизма в России. Во всяком случае, он мог считать своим несомненным достижением открытие в Полоцке иезутской академии с правами университета. Фактически это был пятый по счету университет на территории России. Как только Местр принял предложение царя, он сразу же, со своей стороны, вызвался «поехать в Полоцк, чтобы увидеть это великое заведение… Эта идея была с жадностью подхвачена» Александром I [Ibid., p. 91–92].

Остается неясным вопрос, сколько раз Местр встречался с Александром I после неофициального разговора у Н.А. Толстого и до своего отъезда в Полоцк. Ф. Вермаль и А.Н. Шебунин считают, что было две встречи: «30 марта (11 апреля) и 8 (20) апреля в кабинете императора» [Vermale, 1927, р. 111; Шебунин, 1937, с. 602]. Однако 30 марта встречи, скорее всего, не было. Утверждая обратное, оба автора ссылаются на письмо Местра кавалеру де Росси, отправленное 9 (21) апреля, где, в частности, говорится: «В настоящий момент мне сообщили о новой тайной аудиенции. Я постараюсь ничего не забыть из того, что могло бы его воодушевить и открыть ему глаза на моральную сторону войны, предмет которым, как мне кажется, я успешно занимался, и который обычно не слишком понимают» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 111]. Как видно, речь идет не о состоявшейся, а о намечающейся встрече. Состоялась же она 8 (20) апреля, в понедельник [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 126].

На следующий день, 9 апреля, Александр I уезжал в армию [Шильдер, 1897–1898, т. 3, с. 75]. Идеи наступательной войны еще не были оставлены, и поэтому разговор с Местром шел именно в том русле, что Россия первая начнет войну, хотя прямо об этом, разумеется, не было сказано. Первое, о чем Александр спросил Местра, – иезуиты. Местр еще раз изложил то, о чем он неоднократно писал, а царь читал: Общество Иисуса – это противоядие от революции, уже погубившей Европу и угрожающей России. Александра в данном случае интересовал вполне конкретный вопрос: «Считаете ли вы, что они расположены воздействовать на общественное мнение в Польше в нужном нам духе?» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 128]. Получив утвердительный ответ, царь перешел к самому важному для него вопросу о войне. И здесь Местр повторил то, что он уже говорил Александру 5 марта на квартире Н.А. Толстого – об опасности допускать придворных в армию. Сила Александра заключается в том, что он законный государь. Но продолжением этой силы является слабость, проистекающая из самой природы двора, в котором существуют «интриги, страсти и многовластие» [Ibid., p. 129]. Слабость Наполеона в том, что он узурпатор, но ее продолжением является сила его духа и железная воля, позволяющие ему гасить все заговоры и объединять воли всех в общую волю. На вопрос Александра – «Какие меры предосторожности необходимо принять, чтобы установить равновесие?» – Местр посоветовал заимствовать у Наполеона некоторые жесткие и быстрые меры, но не вредя при этом репутации своего великолепного царствования. Суть их заключается в том, чтобы «наказывать чаще и строже», но при этом и «награждать чаще и более торжественно» [Ibid., p. 139]. Кроме того, нельзя обсуждать военные операции и слушать военные советы. Вообще не надо собирать людей для принятия решения. Этот совет был подкреплен афоризмом кардинала Реца: «Кто собирает людей, тот их бунтует». Вполне достаточно выбрать одного человека, пользующегося монаршим доверием, и поручить ему вести войну. Но главная мера, от которой будет зависеть успех войны, – это пропаганда среди французов при их непосредственном участии: «Работать на Францию вместе с Францией».

Таким образом, речь явно шла о наступательной войне, и Местр смотрел на себя если не как на пророка этой войны («Я не пророк, но я твердо уверен, что Ваше Императорское Величество может без ложной скромности рассчитывать на успех» [Ibid., p. 132], то как на человека, ясно видящего ее конечную цель – реставрацию Бурбонов во Франции.

Начинать нужно было с Польши, и первое задание, которое Местр получил (помимо переговоров с полоцкими иезуитами), было составление проекта восстановления Польши: «Император потребовал от меня составить план указа и манифест о восстановлении королевства Польского. Я это сделал» [Ibid., p. 145]. При этом неясно, когда именно это задание было дано Местру. Вермаль считал, что это состоялось 8 июня, ссылаясь при этом на Валишевского [Vermale, 1927, р. 114; Waliszewski, 1924, р. 16]. У Валишевского на указанной Вермалем странице никакой даты нет. Там говорится: «По приезде в Вильно царь в том же духе потребовал от Местра “план указа о восстановлении Польши и проект соответствующего манифеста”». При этом идет ссылка на Шильдера [Шильдер, 1897–1898, т. 3, с. 372]. У Шильдера, куда вряд ли заглядывал Вермаль, в примечании 111 к третьему тому приводится процитированный Валишевским фрагмент из донесения Местра сардинскому королю от 27 мая (8 июня). Впрочем, французскому исследователю в данном случае не было необходимости ссылаться ни на Валишевского, ни на Шильдера. Он прекрасно знал донесение Местра от 27 мая (8 июня), но, видимо, не придал значения тому, что это дата письма, а не дата получения задания от царя.

Спустя несколько лет после книги «Жозеф де Местр, эмигрант» Вермаль вместе с А.Н. Шебуниным подготовил публикацию переписки Местра для «Литературного наследства», где среди прочего было помещено короткое письмо Александра Местру от 9/21 апреля: «Я получил, граф, ваше письмо от вчерашнего числа. Со времени царствования покойного императора поляки наших провинций получили привилегию судиться по своим старинным законам. После этого я дал им некоторые другие льготы, но они не кажутся мне достаточно значительными, чтобы о них стоило упоминать в таком документе, как настоящий. Примите выражение моего уважения. Александр» [Шебунин, 1937, с. 662]. Это письмо, как видно, ответ на несохранившееся письмо Местра от 8 апреля, т. е. того самого дня, когда состоялся его разговор с царем. Судя по всему, речь зашла о Польше, и, видимо, тогда же Александр и поручил Местру составить проект восстановления Польши. 8 июня Местр информировал своего адресата о том, что работа им уже сделана и выражал сомнения в ее необходимости. Сомнения эти были вызваны затянувшимся молчанием царя и стремительным приближением войны.

Далее начинаются неясности. Из Петербурга Местр выехал 19 мая в понедельник, но в 1812 г. 19 мая было воскресенье. Приехал он в Полоцк 5 июня, воскресенье. В действительности 5 июня была среда, но дело не только в этом. Это, скорее всего, вообще неправильная дата, и речь, возможно, должна идти о 25 мая, приходящемся на субботу. Эту дату без всякого пояснения мы находим в книге Р. Триомфа: «Приехав в Полоцк 25 мая, он, дорабатывая свой “Опыт об общем принципе политических конституций”, ждал, пока император подаст ему знак» [Triomphe, 1968, р. 261]. Исправление Триомфа вполне можно принять. Во-первых, потому что 27 мая Местр уже точно был в Полоцке, о чем свидетельствует его письмо оттуда к Виктору Эммануилу от этого числа. Во-вторых, в пользу этого предположения говорит и следующая дата в «Записных книжках», указывающая на время его отъезда в Витебск: пятница, 31 мая. Здесь имеется в виду старый стиль, что следует из письма к Виктору Эммануилу от 22 июня (4 июля). В нем Местр сообщал: «12 июня (н. с.) я уехал в Витебск». Рискну предположить, что Местр дважды неверно указал дни недели, и в действительности уехал он из Петербурга в воскресенье, а приехал в Полоцк в субботу. Что касается 5 июня, то это, скорее всего, либо описка самого Местра, либо опечатка издателей.

В течение пяти недель, после последней аудиенции, Александр I не давал о себе знать. Вероятно, сразу же по приезде в Полоцк Местр получил «очень вежливое письмо» из Вильно, написанное 14 мая[33], скорее всего, Н.А. Толстым, уже не впервые выступавшим посредником между Александром I и Местром. В этом письме спрашивали, не нужны ли ему государственные бумаги (papiers publiques) и «настоятельно советовали поменять местопребывание» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 158]. Ответив, что он не двинется с места, пока не получит официального предписания, Местр, по его словам, «провел еще некоторое время в состоянии полного бездействия» [Ibid.].

Предчувствие немилости заставляло его смотреть на собственное пребывание в Полоцке скорее как на ссылку, чем как на службу, что приводило его в состояние близкое к отчаянию. В письме к сыну от 7 июня он писал: «Я не припомню никакого периода моей жизни, когда бы я был более одинок, более уединен и более отдален от всего живого и всего утешительного. Я провожу все дни в моем кресле и покидаю его только для постели» [Ibid., p. 138]. Такое состояние длилось до 7 июля. Уже шла война, когда Местр получил предписание немедленно отправляться в Петербург. Письмо было «короткое, холодное и даже несколько неловкое (un peu gênée)» [Ibid., p. 158]. Местр немедленно отреагировал («я ответил 8 июля коротким письмом с легким налетом грусти») и отправился в Петербург. В столице он получил ответное послание, «написанное по приказу» и «полное таких знаков уважения и одобрения, что, по правде говоря, Сир, их неловко повторять» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 160]. Этим комплиментарным письмом царь, видимо, пытался как‑то подсластить пилюлю. Но суть дела от этого не менялась. Карьера составителя правительственных документов, едва приоткрывшись перед Местром, оборвалась столь же неожиданно, как и началась. Сам Местр склонен был объяснять это перлюстрацией его дипломатической переписки, из которой следовало, что все известные ему государственные секреты России он передает своему королю Виктору Эммануилу I. Местр не считал себя виновным, так как с самого начала предупредил Александра I о том, что именно так он и будет поступать.

Причина, конечно, была не в этом. Изменились планы самого царя. В день своего отъезда из Петербурга в армию, он назначил государственным секретарем А.С. Шишкова, поручив ему составлять манифесты, рассчитанные на русский народ. Местр был нужен лишь на тот случай, если войну начнет Россия. В таком случае проект восстановления Польши стал бы частью более широкой пропагандистской кампании, рассчитанной на Западную Европу. Война же на русской территории требовала иных пропагандистских моделей. Для их создания, с точки зрения царя, лучше подходил Шишков, как автор нашумевшего в предвоенный период «Рассуждения о любви к Отечеству».

Таким образом, Местр из активной политической фигуры 1812 г., какой он уже видел себя, превратился в стороннего наблюдателя. Оценки, даваемые им событиям и действующим лицам 1812 и последующих годов, представляют несомненный интерес и нуждаются в специальном изучении.

Глава 5

Жозеф де Местр и адмирал П.В. Чичагов

Заявленная проблема, исходя из имеющегося корпуса источников, может рассматриваться лишь в одном направлении, а именно, как личность и деятельность Павла Васильевича Чичагова отразилась в текстах Жозефа де Местра. Для постановки вопроса о влиянии сардинского посланника на русского адмирала не имеется достаточных оснований. Скорее можно говорить о полном или почти полном несовпадении их взглядов, что в свое время вполне справедливо было отмечено А.Н. Шебуниным: «Спорили о материи и духе, о провидении, о системе Коперника и т. д. и оказывались на диаметрально противоположных позициях. Несмотря на это, Местр любил Чичагова и во время их разлуки, когда Чичагов был в Париже, мечтал о том, как будет еще дремать в его креслах, а в промежутках спорить с ним» [Шебунин, 1937, с. 591; Maistre, 1884–1886, t. 11, p. 393–394, 395–396, 450, 464].

В истории взаимоотношений Местра и Чичагова довольно важную роль играет депеша Местра от 2/14 июня 1813 г. Ее копия и сопровождающее письмо с резкими оценками отложились в архиве князей Воронцовых и были опубликованы без каких‑бы то ни было комментариев в 15‑м томе издания этого архива. В первом номере «Русского архива» за 1912 г. появился русский перевод этих документов также без пояснений [Местр, 1912, с. 46–61]. В этой публикации опущена и надпись, предваряющая письмо «Au chancelier» [Письмо неизвестного лица… 1912, с. 62–63], указывающая на то, что копия депеши отправлена канцлеру Н.П. Румянцеву. Письмо содержит резкие выпады против Местра, который, по словам автора, стремится «подорвать славу Русского народа и князя Кутузова» и одновременно льстит Александру I, проводя, таким образом, «разделительную черту между Государем, справедливо уважаемым и ценимым, и его народом, только что явно доказавшим ему свою привязанность, как правителю мудрому и кроткому» [Письмо неизвестного лица… 1812, с. 62].

Особое внимание автор письма обращает на Чичагова: «Главный предмет этого донесения состоит в том, чтоб оправдать адмирала Чичагова в приписываемых ему в Англии ошибках, в его действиях, при Березине. Но мне претит допустить, чтобы это делалось с ведома адмирала Чичагова. Зная возвышенные чувства адмирала, нельзя его заподозрить в допущении, – хотя бы с тайного его на то согласия, – позорить его родину, чтобы вернуть себе мнение чужой нации» [Там же, с. 63]. На первый взгляд, автор питает самые добрые чувства к Чичагову, но следующая фраза: «Считаю однако нужным сделать известным вашему сиятельству, что это донесение, написанное без шифры, было поручено Английскому курьеру и, следовательно, известно Английскому министерству» [Там же], – настойчиво акцентирует тот странный факт, что Местр отправил свою депешу из Петербурга сардинскому королю, во-первых, незашифрованной; а во-вторых, почему-то с английским курьером, да еще через Англию, где общественное мнение, как известно, было неблагоприятно к Чичагову. Родственники покойной жены Чичагова проживали в Англии, и сам он рассматривал эту страну как возможное место для своей эмиграции. Таким образом, отрицание заинтересованности Чичагова, слишком настойчиво проводимое в письме, подспудно должно было навести адресата именно на эту мысль. Вполне возможно, что автору письма было известно отрицательное отношение Румянцева к Чичагову[34], и тогда он явно предоставлял канцлеру возможность использовать донесение сардинского посланника против опального адмирала.

Напомним, что депеша Местра была написана в тяжелый для Чичагова период, когда на него со всех сторон сыпались обвинения в том, что по его вине Наполеон ушел из пределов России. Адмиралу тем самым вменялось в вину, что война не завершилась на берегах Березины и продолжается еще в Европе. Ф.Ф. Вигель, собиравший и усиливавший враждебные Чичагову слухи, характеризовал его как «гордого и злого ненавистника своего отечества». «Нельзя изобразить, – писал он, – общего на него негодования: все состояния подозревали его в измене, снисходительнейшие кляли его неискусство, и Крылов написал басню о пирожнике, который берется шить сапоги, т. е. о моряке, начальствующем над сухопутным войском» [Вигель, 2003, кн. 2, с. 683]. Количество подобных мнений, зафиксированных разными мемуаристами, легко умножить, но дело не только в них. К своим отечественным гонителям Чичагов всегда относился с нескрываемым презрением. Более важным для него была европейская репутация. Слыть в Европе «ангелом-хранителем Наполеона», как его аттестовал Ланжерон, командующий одним из корпусов Чичагова, для Чичагова было крайне нежелательным по вполне понятной причине. Он собирался натурализоваться в Европе, возможно в Англии, для которой Наполеон был врагом номер один. Поэтому то, что копия депеши Местра отложилась в Англии, в бумагах С.Р. Воронцова, не случайно, и возможно было прямым следствием того, что Местр отправил свою апологию Чичагова открытым текстом через Англию.

Семен Романович Воронцов был одним из ближайших к Чичагову людей[35]. Чичагов в своих письмах называл Воронцова «Mon adorable père», а Воронцов его «Mon cher fils». По замыслу Чичагова, Воронцов должен был способствовать формированию благоприятного для него общественного мнения в Англии. Он и Александр I стали первыми, кому Чичагов сообщил о Березинской переправе. 17 ноября, когда остатки Великой армии, сжегши за собой мосты через Березину, уходили на Запад, Чичагов написал два письма Александру I. В первом письме он, еще не осознавая в полной мере возможных для себя последствий, писал о происшедшем как о победе: «Сию минуту узнаю, что враг уходит, буду его преследовать; надо надеяться, что после него придут и все другие, и что отсюда до Парижа он еще много потерпит потерь» [Чичагов, 1871, с. 55]. Но уже в тот же день Чичагова посещает мысль, что именно его сделают ответственным за то, что Наполеон сумел уйти. И он пишет новое письмо царю, в котором пытается оправдаться недостатком сил, имевшихся в его распоряжении [Там же, с. 57].

В армии действия Чичагова не вызывали осуждения, о чем свидетельствуют, в частности, донесения сэра Роберта Томаса Вильсона лорду Кэткарту, английскому посланнику в Петербурге: «Я не от кого не слышал, чтобы адмирал заслужил неодобрение» [Вильсон, 1995, с. 225]. Но в Петербурге рассудили иначе. Уже сам факт назначения адмирала командующим сухопутной Дунайской армией был встречен скептически и не только врагами Чичагова. 6 сентября 1812 г. С.Р. Воронцов писал сыну Михаилу: «…несмотря на принципы чести, мужество и деятельность нашего Павла Васильевича, я сомневаюсь, что он смог бы в один момент стать искусным генералом армии, проведя всю свою жизнь на морской службе» [Воронцов, т. 17, с. 253].

Неторопливое движение Чичагова из Молдавии на Березину[36] вызвало шквал острот (brocard) у петербуржцев: «…один говорил: Адмирал вышел из строя, другой – он бросил якорь, третий – ему дует встречный ветер и т. д. и напирали на то, что смешно доверять армию адмиралу» [Maistre, 1884–1886, t. 10, p. 299]. Раздражение против Чичагова выросло 2 ноября, когда стало известно о сражении при Чашниках, в котором Витгенштейну удалось одержать победу над корпусами маршалов Сен-Сира и Виктора, насчитывающих по данным Местра 40 000 тыс. человек[37]: «Сильно испугались за русского генерала, который, как говорили, повис в воздухе, и у которого было не более 30 000 человек, почти без артиллерии. Это заставило громко кричать против адмирала Чичагова» [Ibid., p. 297]. В случае поражения Витгенштейна Чичагов, по мнению Местра, был бы обвинен в неоказании ему помощи. Но 5 ноября адмирал занял Минск, являвшийся одной из важнейших баз французов [Харкевич, 1893, с. 47], и установил связь с Витгенштейном. Таким образом, в тылу наполеоновской армии, отступавшей от Красного, оказались две русские армии. Известие об этом, полученное в Петербурге 6 ноября, по словам Ж. де Местра, «произвело сенсацию». В состоянии эйфории петербуржцы, которые еще два месяца назад готовились к эвакуации, начали рассуждать теперь о том, «возьмут ли Наполеона живым или мертвым» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 296]. При этом не совсем понятным образом распространилось мнение, что именно Чичагов должен захватить Наполеона. Возможно, на это повлияло взятие Минска войсками его армии. Под влиянием этого события Местр писал: «Не наступил ли торжественный момент божественной мести» [Ibid., p. 297]. В том же письме он приводит слова одного высокопоставленного лица (un grand personnage), сказанные ему за два дня до этого: «Надо отдать должное Адмиралу. Еще месяц назад ему следовало бы отрубить голову, но теперь надо согласиться с тем, что он действует подобающим образом» [Ibid., p. 296].

20 ноября столичной публике стал известен план Александра I по окружению и уничтожению наполеоновской армии при Березине. Правда, к моменту публикации этого плана в газетах, он уже был окончательно провален. 17 ноября Наполеон, обманув Чичагова, ушел на Запад, а 22 ноября «Санкт-Петербургские ведомости» в своих приложениях опубликовали донесение Кутузова из местечка Круглое:

Из полученного сего дня Генерала от кавалерии Графа Витгенштейна рапорта усмотрел я, что выполняется общий план, ВАШИМ ИМПЕРАТОРСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ присланный; ибо Адмирал Чичагов со вверенною ему армиею, разбив авангардом своим Генерала Домбровского, прибыл с корпусом Генерала Графа Ланжерона 9 числа в город Борисов. Из рапорта же, полученного сей час от Графа Платова, известился я, что Граф Витгенштейн 13 Ноября прибыл в село Барани. Главный мой авангард под командою Генерала Милорадовича сегодня в м. Бобре. Казачьи полки Графа Платова в м. Крупках, занимая также некоторые места слева от большой дороги для наблюдения за движением неприятеля. Главная армия завтрашнего числа имеет быть в окрестностях д. Ухвала, что на дороге из м. Бобра к м. Березину. Причины сего марша имел я щастие объяснить в рапорте моем, к ВАШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ прежде сего представленном [Продолжение известий внутренних, 1812][38].

Местр по‑русски не читал и подробности этого плана узнал, видимо, из устных разговоров. В письме к Виктору Эммануилу от 24 ноября (6 декабря) 1812 г.[39] он излагает не сам план, а свою версию, делая при этом акцент на предполагаемых действиях Чичагова:

Наполеон, судя по всем донесениям, идет на Борисов, все распоряжения фельдмаршала князя Кутузова направлены на то, чтобы помешать ему пройти и разбить его при переходе через Березину. Он послал генерала Милорадовича и гетмана Платова, чтобы отрезать его справа. Он значительно усилил графа Витгенштейна, и в случае перехода Наполеона через Березину, он приказал бы адмиралу Чичагову, прибывшему 21-го в Борисов, закрепиться на правом берегу реки и атаковать французов в лоб при их переправе и использовать труднопроходимую местность Зембина. В то же время главная армия шла к местечку Березино чтобы помешать французам идти на Игумен, где они нашли бы значительные припасы [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 313].

Из этого изложения видно, что общественное мнение допускало возможность того, что Наполеон перейдет Березину. Именно на этот случай и была предусмотрена армия Чичагова. Следовательно, Чичагов был крайним, на кого возлагалась ответственность за поимку Наполеона. Это, в свою очередь, как бы освобождало Витгенштейна от необходимости во чтобы‑то ни стало брать Наполеона в плен. Поэтому, когда Наполеон 17 ноября перешел Березину, в Петербурге, еще не зная, как будут развертываться события на правом берегу, праздновали победу Витгенштейна. Формальным поводом послужило взятие в плен дивизии генерала Партуно, прикрывавшего переправу Наполеона. 6 ноября, когда Наполеон уже покинул армию, в Петербурге, как сообщает Местр, отслужили молебен в честь победы Витгенштейна у Студянки, где, строго говоря, победу одержал Наполеон. В письме к жене от 17 ноября Витгенштейн писал: «Я слышу канонаду на другом берегу Березины». Поскольку он уже был объявлен победителем, то всякая ответственность за происходящее на правом берегу с него была снята, и петербургская публика снова взялась за Чичагова: «Итак, что же произошло с этой стороны? Вопросы следуют один за другим и язвительные шутки снова дождем льются на Адмирала» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 315].

Публикация вышеприведенного донесения Кутузова от 15 ноября, сделанная с согласия царя, не имела смысла, так как именно этого числа Наполеон начал переправу, оставив армию Кутузова позади себя в шести переходах. Александр I к тому времени уже знал, что «план не удался» [Ibid.], но будоражить этим известием умы он явно не хотел, понимая, что в любом случае французы покидают Россию, и кампания 1812 г. заканчивается. Широкая публика о провале Березинской операции узнала значительно позже царя. Что касается Местра, то он, как и узкий круг дипломатов, был извещен об этом самим царем не позже 29 ноября. Чичагов же стал жертвой общественного гнева спустя некоторое время, но не позже 17 декабря, о чем свидетельствует донесение Местра от этого числа: «Здесь раздаются громкие крики против адмирала Чичагова, который придя из Минска, где его уже обвинили в опоздании, мог, как говорят, остановить и захватить Наполеона» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 337].

Чичагова такая реакция не удивила. Еще не зная об этих обвинениях и насмешках, он в письме к С.Р. Воронцову излагал свою версию событий:

Меня назначили командовать Дунайской армией, как предполагалось для ведения отвлекающих действий как на суше, так и на море. Я должен был этому способствовать, но обстоятельства потребовали присутствия этой армии внутри страны, и Император пожелал, чтобы я продолжал ею командовать. Поспешное отступление Наполеона заставило желать полного уничтожения его сил. Я должен был соединить под своим командованием около 160 тыс. человек и помешать ему покинуть страну, остановив его при переправе через Березину. Маневры был столь успешны, что вместо 160 тыс. человек, я оказался во главе 16 тыс. лицом к лицу с Наполеоном в указанном выше месте. Он имел, по крайней мере, 120 тыс. человек, более 300 пушек и всё остальное в тех же пропорциях. Я его задерживал в течение 4 дней, разрушая все мосты, и препятствуя переправе через эту реку. Наконец, он, сделав усилие, под прикрытием мощной батареи смог переправиться. Между тем река была завалена трупами, имуществом и экипажами. По истечении времени у него на хвосте прибыли наши армии. Часть его войск была захвачена раньше, чем смогла переправиться на другой берег, остальная бежала. Преследуя его от Березины до Вильны, я захватил 150 орудий, я уничтожил его арьергард и взял более 200 тысяч пленных, не считая замерзших на дороге, убитых и умерших от голода и истощения. Прибывшие в Вильно, они не имели времени воспользоваться своими магазинами, так как мы прибыли на их плечах: нам досталось более 50 пушек, от 7 до 8 тыс. пленных, бесчисленное количество больных, раненных всех рангов. <…> Тем не менее, так как я не взял самого Наполеона, я считаю, что мною будут недовольны, несмотря на огромные результаты. Я утешаю себя только тем, что это может снова поможет мне выйти в отставку, что мне лучше всего подходит [Воронцов, 1880–1884, т. 19, с. 175–176].

С.Р. Воронцов был хорошо информирован о том, что происходит в России. Еще в августе 1812 г. из письма П.И. Полетики он узнал о предательской выходке («tour perfide») канцлера Румянцева по отношению к Чичагову: «Едва он отправился в дорогу, чтобы подписать Бухарестский мир, как был послан курьер к генералу Кутузову с приказом подписать мир безотлагательно. Курьер обогнал Чичагова, и все было устроено до его прибытия в Бухарест. Таким манером достойный генерал дорого заплатил за апоплексический удар, поразивший канцлера, потому что мир с турками принес Кутузову титул светлейшего князя, передаваемый по наследству, не считая весьма ценных подарков, которые турки дают по своему обычаю» [Воронцов, 1880–1884, т. 30, с. 423].

Когда общественное мнение обрушилось на Чичагова, Воронцов обратился к Н.М. Лонгинову, секретарю императрицы Елизаветы Алексеевны, с просьбой сообщить ему, что говорят в Петербурге о Чичагове. Лонгинов, видимо, не посвященный в отношения Воронцова и Чичагова, дал резко отрицательную характеристику адмиралу, пересказав все светские и придворные сплетни о нем. В его изложении получалось, что адмирал проявил полную неспособность командовать сухопутными войсками, при этом вел себя в высшей степени самонадеянно и не слушал приказов Кутузова, который якобы командовал всем и всеми на Березине. Преступное неповиновение Чичагова приказам главнокомандующего привело к тому, что Наполеон сумел уйти вместе с остатками армии. Причину всего этого Лонгинов усматривает в самом характере Чичагова: «Я думаю, нет необходимости распространяться о характере адмирала. Ваше превосходительство должно быть давно знает, насколько он тяжел и неприятен» [Там же, т. 23, с. 233]. Воронцов действительно не нуждался в рассуждениях о характере Чичагова, но был о нем прямо противоположного мнения: «Это редкий человек: к великолепному уму и образованию он присоединяет необыкновенную скромность и абсолютно ангельскую мягкость характера» [Там же, т. 17, с. 2–3], – писал он сыну Михаилу 19/31 октября 1812 г.

Свое мнение о Чичагове Воронцов, видимо, не счел нужным скрывать и от Лонгинова, о чем можно судить по ответному письму секретаря императрицы, написанному в почти извиняющемся и очень смущенном тоне: «Я не менее огорчен, г‑н граф, заслужив ваши упреки за то, что я взял смелость писать по поводу графа Ростопчина и адмирала Ч(ичагова). Конечно же, ни в моем возрасте, ни в моем положении нельзя судить о государственных людях, занимающих столь высокое положение» [Воронцов, 1880–1884, т. 17, с. 263–264]. Это письмо писалось в тот же день (2 июня), что депеша Местра сардинскому королю. Начинает Местр с того, что будет рассматривать кампанию 1812 г. не с военной, а с нравственной стороны. Для правильного понимания этой депеши надо учитывать, что Местр никогда не считал, что в 1812 г. русские одержали победу над Наполеоном. Наполеон с военной точки зрения войну не проиграл. Он пришел, сжег Москву и ушел обратно. Его впустили в Москву, и никто оттуда его не выгонял. Он ушел, когда сам решил это сделать. Кутузов лишь проводил его до границы. «Этот русский поход непостижим: отправиться из Парижа чтобы прийти сжечь или заставить сжечь Москву – задним числом в это трудно поверить. А ведь ничего другого не получилось» [Там же, т. 15, с. 506].

Поэтому, подводя итоги кампании, Местр пишет не об успехах русского оружия, а о глубоких нравственных конфликтах, разъедающих русскую армию. Причина всего в том, что во главе армии был поставлен Кутузов – человек безнравственный, но популярный в русском обществе. К тому же Кутузов в силу возраста и плохого физического состояния («более чем шестидесятилетний старик, слабохарактерный, вялый и почти слепой» [Там же, с. 486] не мог командовать войсками, но весьма активно занимался интригами. Одной из жертв его интриганства стал Барклай де Толли, которого он выжил из армии, свалив на него оставление Москвы и причиняя ему всяческие неприятности. Но главная нравственная коллизия разыгралась на Березине, где столкнулись интересы Кутузова и Чичагова.

Чичагов, по мнению Местра, «одна самых замечательных фигур в России. В настоящее время никто из людей его положения не только не превосходит его, но даже не может сравниться с ним в уме, быстроте суждений, силе характера, в справедливости, в любви к заслугам, кому бы они ни принадлежали, в бескорыстии и даже в строгости нравов. Эти прекрасные качества омрачаются двумя пятнами: первое, на которое можно было бы не обращать внимания, если бы не второе, – это его образ мыслей, касающихся религии, который ни православный, ни католический; второе – это его презрение и даже глубокая ненависть ко всем учреждениям его страны, в которых он видит только глупость, невежество, бандитизм и деспотизм». Далее Местр сделал важную оговорку: Чичагов «в большей степени русский, чем кто бы то ни было, потому что он ненавидит не Россию, но ее пороки и злоупотребления, но это тонкое различие недоступное большинству не извиняет, впрочем, горькую критику и ужасные сарказмы, которые он позволяет себе против своей страны». Местр говорит о расположении Александра I к Чичагову и о том, что это расположение не только не примиряет с Чичаговым общественное мнение, но и вредит самому царю, которому отказывают в праве называться русским, так как «он не любит Россию, а любит тех, кто ее ненавидит». Сам Местр склонен это объяснять тем, что Император «более продвинут (plus avancé), чем его нация… Если бы он так не возвышался над ней, его должно быть больше любили» [Там же, т. 15, с. 491–492].

Местр уверен, что интрига против Чичагова была тщательно спланирована Кутузовым и его окружением, подспудно внушавшим обществу мысль о том, что именно Чичагов должен поймать Наполеона: «Мнение, подготовленное людьми, которые хорошо знали, что они делают» [Там же, с. 496]. Между тем Беннигсен еще до сражения под Красным (3–6 ноября) предупреждал Александра I: «В результате медлительности и слабости, с которыми мы преследуем врага, у адмирала Чичагова не хватит сил остановить его на Березине» [Там же, с. 497]. Здесь Местр подошел к самому важному для Чичагова пункту о соотношении сил. Первоначально Чичагов оценил количество людей у Наполеона в 70 тыс. Эти сведения попали в Англию, где нашли их сильно преувеличенными [Там же, с. 188]. Позже Чичагов, опрашивая пленных, узнал, что французов при переправе через Березину было 120 тыс. Адмирал очень страдал от своей первоначальной ошибки и особенно от того, что она стала достоянием общественного мнения в Англии. В письме от 25 мая он настоятельно просил Воронцова «если возможно… разъяснить англичанам это заблуждение» [Воронцов, 1880–1884, т. 15, с. 189][40].

Кутузов, в изложении Местра, сам стал заложником общественного мнения, ожидавшего от Чичагова пленения Наполеона. «Маршал, чувствуя себя абсолютно неспособным нанести смертельный удар Наполеону, умер бы от страха, если бы оказался на Березине, и с его известными представлениями о нравственности, он предпочел бы в тысячу раз скорее выпустить бы Наполеона, чем увидеть его в руках Чичагова. Кутузов ненавидел адмирала как соперника, способного похитить часть его славы, и как морского офицера, обученного сухопутной службе. Словом, он не упустил ничего, чтобы перейти Чичагову дорогу и даже погубить его. Этим объясняется всё» [Там же, с. 498]. Интрига Кутузова, с точки зрения Местра, легла на благоприятную почву и была поддержана «силой предрассудков, порожденных духом партий и национальной гордости. Эта гордость хотела героя, и он был сделан как ящик или башмак, она хотела жертвы, ответственной за все неудачи, и она также создала ее» [Там же, с. 502]. Кутузов за свои действия, по мнению Местра, заслуживал не наград, а суда, и если бы был возможен беспристрастный суд, то Местр не уверен, сохранил бы фельдмаршал голову [Там же][41]. Местр не ограничивается тем, чтобы представить Чичагова жертвой кутузовских происков. Если бы ситуацию можно было бы свести к личному конфликту, которого, кстати сказать, не было (внешне отношения Чичагова и Кутузова оставались нормальными), то Чичагов вполне мог быть оправдан царем в глазах общественного мнения. Именно на этом настаивал С.Р. Воронцов. Но Местр хотел показать, что конфликт Чичагова и Кутузова является отражением более глубокого конфликта русского европейца и русской нации в целом. Александр I при всем желании оправдать Чичагова в глазах общественного мнения не может этого сделать. Здесь Местр снова возвращается к уже отмеченному несоответствию царя и его народа: «Император, происходящий от германского племени, добр и более зрел, чем его народ, и ему это хорошо известно. Если бы он стал в настоящее время противоречить своей нации и громко высказался в поддержку Чичагова, то он подверг бы себя большой опасности» [Там же, с. 502].

По мнению Местра, в этом заключается одна из особенностей российского деспотизма, который лишь с виду кажется неограниченным:

В мире много говорят о неограниченной власти русского императора, но забывают, что государь менее всего могущественен там, где он может все. Невозможно избавиться от пошлой мании судить о власти государей по тому, что они могут делать, в то время как она должна оцениваться по тому, что они не могут делать. Когда видят султана или царя, приказывающего по собственной прихоти отрубить голову или наказать кнутом человека, то говорят: «О, как он могуществен!» Но надо сказать: «О, как он слаб», так как на следующий день его могут самого задушить. Насилие принимают за силу. Между тем они отличаются как сладкое и пресное. При желании легко доказать кому угодно, что наш государь и его коллеги (collègues) несравненно более самодержавны и независимы, чем российский император, который несомненно еще долго может быть не сможет воздать должное адмиралу, как бы искренне он ни хотел этого сделать [Там же, с. 508].

Превращая Кутузова в символ враждебных Чичагову сил, Местр даже не упрощает, а искажает реальную картину. По‑другому данная ситуация виделась С.Р. Воронцову. К Кутузову Воронцов относился с уважением и не склонен был видеть в нем источник интриг против Чичагова. С его точки зрения, все происки против адмирала были инспирированы канцлером Н.П. Румянцевым. Об этом Воронцов прямо писал своему другу из Лондона:

Источником неприятностей, которые вы испытываете, является коварство Румянцева, убедившего своими письмами поверить Кутузова, что вы своими интригами стремились лишить его чести подписать мир с турками, которых он победил. Маршал Румянцев[42] имел честь заключить мир. Князь Потемкин был также полномочным представителем при заключении мира и уже собирался его подписать, как умер. Неудивительно, что Кутузов был раздражен против вас. Но я убежден, что он не обвинял вас ни письменно, ни устно. Он слишком умен, рассудителен и хитер, чтобы так неловко и непристойно себя компрометировать. Это сделали другие и особенно сами министры, и особенно этот презренный Румянцев, который недовольный тявканьем против вас, подогревал княгиню Кутузову, и эта баба-сплетница, исполненная тщеславия, кричала громче тех, кто заставлял ее кричать [Воронцов, 1880–1884, т. 19, с. 294–294][43].

В этом же письме от 1 августа 1813 г. Воронцов советовал Чичагову объясниться с императором в присутствии Кутузова:

Я уверен, что прежде чем покинуть армию, вам следовало бы съездить в Главную квартиру в Калише и попросить аудиенции у императора, настояв в присутствии на ней Кутузова, и после того как вы изложите им все то, что вы сделали, приведете уведомления и приказы, которые вы получали, добавив, что из писем, получаемым из Петербурга, вам стало известно, что вас обвиняют, что вы с армией упустили Бонапарта, ваша честь слишком дорога, чтобы не просить, а даже настаивать на военном суде; я глубоко убежден, что после всего этого Кутузов был бы вынужден воздать вам должное и признать в присутствии императора, что вас невозможно в чем-либо упрекнуть. После этого вы были бы награждены за ваши действия, и даже ваши хулители вынуждены были запеть по-другому. Тогда вы могли бы выйти в отставку не как человек, попавший в немилость у государя, а как человек, испытывающий отвращение к интригам, которые ваш благородный характер всегда ненавидел. Никто не знает, что император вас приглашал к себе, и что вы сами этого не захотели, напротив, все считают, и это так выглядит, что вы не осмеливаетесь предстать перед ним и что вы находитесь в опале. Это меня огорчает, мой добрый друг, и я удивлен, что вы не следуете тому поведению, которому должны следовать и которое диктуется самим вашим положением [Там же, с. 295–296].

Попытка такого объяснения с царем, правда, без участия Кутузова состоялась, о чем Чичагов уведомлял Воронцова в письме из Ораниенбаума от 15 сентября. По прибытии Александра I в Вильно Чичагов попросил у него аудиенцию, и сразу же был принят царем: «Это было воскресенье, все собрались в замке, Кутузов также там присутствовал. Император допустил меня в свой кабинет и оказал мне внешне самый ласковый и самый сердечный, какой только возможно, прием. Я спросил тогда его величество, не имеет ли он каких-либо претензий ко мне. Он ответил мне, что ему все известно и что ему меня не в чем упрекнуть. Но еще до этого Кутузов сказал мне, что не стоит обращать внимание на то, что говорится, что его также упрекают во многих вещах, но он не придает этому значения. Это было единственное его участие во мне» [Там же, с. 197]. Впрочем, сам Чичагов не настаивал на том, что именно Кутузов является главным инициатором интриги против него, но и Воронцов не убедил его в том, что за всем этим стоял Румянцев. У Чичагова была собственная версия, которую он позже изложил в автобиографических «Записках», назвав главным своим врагом А.С. Шишкова: «К счастью или к несчастью, у меня такой характер – это другое дело, но я приобрел себе в Шишкове большого врага, который наделал мне много зла впоследствии, вооружив Кутузова против меня» [Чичагов, 2002, с. 636].

Кутузов действительно, как это следует из совокупности источников, не стремился во всем обвинить Чичагова, сделав его жертвой общественного мнения. Но он прекрасно понимал, что на него как на главнокомандующего ложится вся полнота ответственности за провал Березинской операции. Однако не в его характере было признавать свои ошибки перед царем. Поэтому он в своем донесении от 16 ноября, когда Наполеон еще не успел переправиться на другой берег, писал об ошибках, допущенных Чичаговым. Однако чуть позже, когда переправа была совершена, Кутузов изменил свое мнению и попытался переложить всю вину на Витгенштейна [Харкевич, 1893, с. 209]. 28 ноября он написал любезное письмо Чичигову: «Благодарю Вас, милостивый государь мой, Павел Васильевич, за все то, что произошло со времени сближения Вашего с нами и наконец благодарю Вас за Вильну. Лестно всякому иметь такого сотрудника и такого товарища, какого я имею в Вас» [Там же].

В чем же причина того, что общественное мнение изначально было настроено против Чичагова? Думается, этому во многом способствовала позиция адмирала после Тильзитского мира. Он выступал не только против войны с Францией, но и за союзный договор с ней. В этом отношении он даже разошелся с С.Р. Воронцовым. Стремясь быть последовательным, Чичагов открыто выказывал симпатию к Наполеону и ненависть к англичанам, что, впрочем, не мешало ему считать Англию образцом государственного устройства и противопоставлять ее в этом отношении России. Французский посол в России А. де Коленкур сообщал в Париж: «Я часто вижу морского министра адмирала Чичагова. Уверяют, что он всегда был против войны с Францией и защитником договора Убри» [Николай Михайлович… 1905, т. 1, с. 49]. В другом донесении, от 7 января 1808 г., Коленкур пересказал свой разговор с Александром I о Чичагове:

Император. Вы довольны Чичаговым? Он женат на англичанке, но никто не является бόльшим энтузиастом императора Наполеона и не служит мне лучше в духе Тильзита, чем он. Этот человек ненавидит Англию.

Посол. Мне казалось, что он воодушевлен наилучшим образом и полностью предан В<ашему> В<еличеству>. Судя по его словам, он не любит англичан и мы настолько согласны в этом, что часто с ним видимся.

Император. Я очень рад этому. Это человек, который не останавливается перед трудностями [Там же, с. 57].

Когда в 1810 г. Чичагов отправился во Францию[44], Коленкур рекомендовал его министру иностранных дел Ж.Б. Шампаньи, как друга Франции и человека, на которого можно рассчитывать» [Там же, 1905–1908, т. 4, с. 242]. C Наполеоном у Чичагова сложились внешне вполне дружеские отношения. Они вместе охотились в Мальмезоне, и, кроме того, Чичагов был допущен в узкий круг придворных лиц, что вызвало обеспокоенность русского посла в Париже князя А.Б. Куракина [Там же, с. 273]. Но там же, во Франции, Чичагов изменил свое отношение к Тильзитскому миру, оценив негативные последствия континентальной блокады, лежащей в основе русско-французского союза. В цитируемом выше письме к Воронцову от 26 марта 1810 г. он писал:

Возвращаясь к печальному предмету, должен вам сказать, что одним росчерком пера мы стали беднее на две трети. Рубль, который был от 60 до 70 су, стал теперь 28, мука в Петербурге выросла с 18 до 25 рублей, дрова с 12 до 15, сукно с 35 до 50 за аршин и т. д. и т. д. Я не говорю о сахаре, без него можно обойтись за завтраком, но не за обедом. Таким образом, те, кто остаются в стране, теряют еще больше, чем те, кто из нее выезжают, с учетом различия в образе жизни в России и за границей. Самоуправное и безрассудное проявление абсолютизма разрушили зарождающуюся, было, понемногу национальную промышленность, а непрекращающиеся нововведения и изменения привели к тому, что расшатали мало по малу доверие, которое еще оставалось к правительственным мерам [Воронцов, 1880–1884, т. 19, с. 169–170].

Однако эти взгляды, сильно отдающие консерватизмом, набирающим силу в русском обществе, Чичагов не счел нужным открыто проповедовать в России. Он предпочитал держаться вне лагерей и партий и поэтому оставался в глазах петербургского общества франкофилом и человеком, ненавидящим Россию, что поддерживалось слухами о его «дружбе» с Наполеоном. Для столичного дворянства, недовольного союзом России и Франции, Чичагов, наряду со Сперанским и Румянцевым, воплощал наихудшие стороны Александровской политики. Хотя отношение Чичагова к Сперанскому, как и ко всем правительственным реформаторам, было отрицательным [Там же], столичные слухи ставили его имя в один ряд с самыми откровенными франкофилами. 9 августа 1809 г. Коленкур, сообщая в Париж о возможном заговоре при дворе, писал, что заговорщики в случае победы «велят арестовать Румянцева, Чичагова и Сперанского… Что касается Александра, то, несомненно, его надо будет убить» [Николай Михайлович… 1905–1908, т. 6, с. 74]. Когда Чичагов уже был во Франции, в Петербурге говорили, «что адмирал сошел с ума и потребовал паспорт, для того чтобы ехать в Англию, что он выехал из Парижа, оставив там в беспокойстве жену и детей и что его сумасшедшего и бегущего как разбойника с большой дороги арестовали в Мюнхене» [Там же, с. 148].

Слухи о Чичагове во многом подогревались и его поведением. Федор Петрович Толстой, служивший одно время адъютантом Чичагова, вспоминал о нем:

Павел Васильевич [Чичагов] очень умен и очень образован. Будучи прямого характера, он был удивительно свободен и прост, как ни один из других министров в присутствии и разговорах с царем и царской фамилией. Зная свое преимущество по наукам, образованию, твердости и прямоте характера над знатными придворными льстецами, он обращается [с ними] с большим невниманием, а с иными даже с пренебрежением, за что он ненавидим почти всем придворным штатом и всею пустою и высокомерною знатью. Но император и императрица Елизавета Алексеевна его очень любят. С низшими себя, со своими подчиненными и просителями, которых всегда принимал без всякого различия чинов и звания, обращается весьма приветливо и выслушивает просьбы последних с большим терпением [Толстой, 2001, с. 141].

Таким образом, Чичагов действительно был идеальной фигурой, на которую можно было свалить неудачи Березинской операции. Адмиралу мстили в первую очередь за его высокомерное поведение и презрительные высказывания о России. Сам же он, давно думая об эмиграции, стремился оправдаться не столько перед лицом соотечественников, сколько перед европейским общественным мнением. В лице Жозефа де Местра он нашел одного из немногочисленных при его жизни горячих сторонников.

Глава 6

Народная война: «консервативная» модель

Одним из наиболее распространенных представлений о войне 1812 г. является то, что она была признана «народной», т. е. велась с участием большого количества русского крестьянства. Популярности этого представления во многом способствовал роман Толстого «Война и мир» с его знаменитым пассажем: «…дубина народной войны поднялась со всей своей грозной и величественной силой и, не спрашивая ничьих вкусов и правил, с глупой простотой, но с целесообразностью, не разбирая ничего, поднималась, опускалась и гвоздила французов до тех пор, пока не погибло все нашествие» [Толстой, 1940а, с. 120].

Подобный взгляд уже долгое время преобладает и в историографии. Между тем он не является единственным. Попытки оспорить «народность» 1812 г. спорадически возникали давно. Одним из первых сомнения выразил А.К. Дживелегов: «“Народная” война 1812 года, не более, как обман зрения. Он в свое время был порожден помещичьими страхами, контрабандой попал потом в число исторических традиций и поддерживался до сих пор дворянской научной идеологией. Историческая наука принимала его на веру только потому, что никто не пытался подвергнуть его сколько-нибудь серьезному анализу» [Дживелегов, 1916, с. 236].

В советский период, когда историческая наука стала частью государственной идеологии, научные термины приобрели характер идеологем. Они не отражали историческую реальность, а формировали у всех изучающих историю нужные советским властям представления о прошлом. Именно так обстояло дело с идеологемой «народная война». До Второй мировой войны война 1812 г. не была популярна в СССР. В период господства школы М.Н. Покровского в исторической науке было даже запрещено называть эту войну «отечественной». Понятие «народная война» также не употреблялось. Царская Россия в трудах Покровского представала еще большим агрессором, чем наполеоновская Франция. Поэтому война 1812 г. со стороны Наполеона, по мнению Покровского, «была актом необходимой самообороны». Победу в этой войне одержал не русский народ, а русский мороз: «Наполеоновская армия после своего последнего успеха – взятия Москвы – замерзла в русских снегах» [Покровский, 1967, с. 102]. Советский историк в своей ненависти к русскому дворянству вставал на сторону французской пропаганды.

Ситуация кардинальным образом изменилась в середине 1930‑х годов, когда Сталин разгромил школу М.Н. Покровского. Теперь на роль первого историка был выдвинут Е.В. Тарле. В 1938 г. он вернул в историографию эпитет «отечественная» применительно к войне 1812 г. и опять ввел в употребление идеологему «народная война». Заимствовав и то и другое в дореволюционной историографии, Тарле пытался привить этим «дворянским» понятиям черты классовости. Не отрицая, а даже несколько акцентируя внимание читателей на классовой борьбе в 1812 г., Тарле тем не менее показывает, что все сословия России того времени, от крепостного крестьянина до царя, были настроены непримиримо по отношению к французам [Тарле, 1959, с. 621]. Идея патриотического объединения накануне приближающейся Второй мировой войны звучала вполне актуально.

В годы войны появляется, вероятно не безучастия Сталина, термин «крестьянское партизанское движение». Он прочно входит в научный оборот и становится основой советской версии «народной войны». Советская идеологема «народная война» сильно отличается от дореволюционной, когда она означала единение всех сословий вокруг престола и хорошо укладывалась в официальную триаду «самодержавие, православие, народность». Советская пропаганда сумела в понятие «народная война» вместить характерное для позднего сталинизма сочетание национализма и классовости.

Объявляя русский народ единственным и главным победителем Наполеона, советские историки и публицисты утверждали тем самым его превосходство над остальными народами Европы. Вместе с тем в самой идеологеме «народная война» доминирующим, если не единственным, элементом считалось крестьянство. Историки «сталинской школы» конструировали сознательную крестьянско-партизанскую войну, развернувшуюся едва ли не сразу, как только Наполеон перешел границу Российской империи. «Действия крестьянских партизанских отрядов, – писал П.А. Жилин, – носили как оборонительный, так и наступательный характер». Тот же автор прямо утверждал, что пока русская армия стояла лагерем в Тарутино, «действиями партизанских отрядов противнику были нанесены значительные потери. Эти потери оказались настолько чувствительными, что их влияние сказывалось на всем последующем ходе войны» [Жилин, 1974, с. 238]. Что касается настоящих партизанских отрядов, формировавшихся из армейских кадровых частей, то Жилин отводил им лишь второстепенное значение: «Наряду с образованием крупных крестьянских отрядов и активизацией их деятельности создаются армейские отряды» [Там же, с. 204].

В советской историографии был создан своего рода пантеон народных героев 1812 г. Их имена кочевали по научным трудам и учебным пособиям. Современный исследователь А.И. Попов пишет:

Отзвуки этой пропаганды до сих пор встречаются на страницах отечественных изданий, авторы которых не ведают двух важнейших принципов исторического познания – критического отношения к источникам и объективности. Такие писатели по сю пору наивно верят, что русские города и деревни, в том числе и Москву, подожгли французы и ретранслируют сочиненные пропагандой байки о «русском Сцеволе», об «Иване Сусанине 1812 г.» о «мифических русских амазонках», Марфах и Прасковьях, лихо расправлявшихся с безоружными врагами при помощи различных орудий труда. Всех этих персонажей ещё в 1812 г. выдумала редакция журнала «Сын отечества» [Попов, 2001, с. 210].

Эту «кухню» позже раскрыл в своих воспоминаниях М.А. Дмитриев: «Тургенев, Воейков, Греч и другие собирались вместе после выхода неприятеля из Москвы и начали выдумывать эти анекдоты» [Дмитриев, 1998, с. 85].

Советская пропаганда, как, впрочем, и дореволюционная, закрепила за этими «анекдотами» статус исторических фактов. Однако если раньше эти «анекдоты» служили доказательством верности мужиков и баб своим помещикам, то советские историки[45], основываясь на них, противопоставляли подлинный патриотизм народа изменническому поведению русского дворянства. Так, например, А.Н. Кочетков, противопоставлял «гуманность» простого «русского человека» «рыцарству» дворянского офицера. При этом «гуманность» в его понимании ассоциировалась с патриотизмом и народностью, а «рыцарство» с «антипатриотизмом», «антинародностью» и, по сути дела, граничила «с пособничеством врагу», имеющим «корни в преклонении перед Западной Европой, свойственном русским аристократам» [Кочетков, 1955, с. 354–355].

Впрочем, классовый подход не был последователен и не применялся к Кутузову. Начиная со Второй мировой войны, в советской историографии происходит его «канонизация» и прежде всего как организатора партизанского движения и подлинно народного полководца. П.Г. Рындзюнский прямо заявлял: «Под руководством Кутузова народное партизанское движение росло и крепло» [Рындзюнский, 1955, с. 375]. У бывшего партизана П.П. Вершигоры Кутузов представлен едва ли не как человек, порвавший со своим классом и перешедший на сторону народа: «Социальная пропасть между командирами войсковых партизанских отрядов (дворяне), с одной стороны, и личным составом войсковых и народных партизанских отрядов (крестьяне и казаки), с другой, не помешала Кутузову объединить и сплотить в едином патриотическом порыве русскую нацию, поднять ее на народную отечественную войну для разгрома “великой” и “непобедимой” армии Наполеона» [Вершигора, 1961, с. 354–355].

Как подлинно народный герой, Кутузов естественно не мог не находиться в конфликте с представителями «эксплуататорских классов». По утверждению А.Н. Кочеткова: «Правительство Александра I не разделяло взглядов Кутузова на партизанскую войну, подолгу задерживало представления Кутузовым к награждению и повышению в чинах некоторых партизанских начальников, пыталось использовать некоторые партизанские отряды не для вооружения, а для разоружения крестьян. Придворное окружение Александра и его представители при штабе Кутузова старались оклеветать партизан» [Кочетков, 1955, с. 361, 353].

Таким образом, советская идеологема «народная война», в отличие от дореволюционной аналогичной идеологемы, имплицировала в себе идею классовой борьбы. В то же время она могла интерпретироваться и в духе советского интернационализма. Так П.П. Вершигора писал: «Русский народ, а вместе с ним украинский и белорусский народы оказывали захватчикам единодушный отпор. Русские, украинские и белорусские крестьяне, с оружием в руках вступая в партизанскую борьбу с французскими оккупантами, надеялись, что после разгрома наполеоновских орд они получат освобождение от крепостной зависимости» [Вершигора, 1961, с. 355].

В итоге «народная война» стала общим местом не только в массовых, но и в научных представлениях о войне 1812 г. Последнее обстоятельство трудно объяснить только лишь соображениями политической конъюнктуры. Историк, даже если он честно изучает документы, все равно в той или иной степени находится под воздействиями тех идеологических догм, которые вбивались в его сознание с детства, а это в значительной степени определяет способ чтения исторических источников. Поэтому, наверное, не следует удивляться, что до сих пор советские идеологемы дают о себе знать в представлениях о войне 1812 г. Так еще вполне жизнеспособны утверждения вроде следующего: «Отечественная война 1812 года показала решающую роль народных масс. Русский народ был подлинным героем этой войны. Отечество в 1812 г. показало всему миру, на какие великие подвиги способен русский народ. Подвиг россиян в Бородино повторен в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 годов, в совершенно иных исторических условиях, достоин самого искреннего уважения и высокого почитания потомков» [Жилин, 1988, с. 204].

Поскольку такие утверждения относятся скорее к области веры, чем знания, то все усилия историков, разоблачающие пропагандистские мифы, обречены на неуспех. «Народная война» 1812 г., видимо, навсегда стала частью культурной памяти русского народа, что, несомненно, заслуживает отдельного изучения. А.И. Попов, полемизируя с этими представлениями, пишет: «Инициатива народной войны исходила сверху, а расхожие заявления, будто “вопреки бездеятельности царского правительства и общественной инертности большинства дворян пламя партизанской борьбы перекинулось в Смоленскую, а затем в Калужскую и Московскую губернии”, являются банальной ложью [курсив мой. – В. П.]» [Попов, 2002, с. 234]. Экспрессивность высказывания в данном случае объясняется некоторой неосведомленностью исследователя, для которого не существует различия между языком и объектом описания. А.И. Попов, как и любой ниспровергатель мифов, не учитывает то, что сам миф должен становиться предметом изучения, а не разоблачения. В итоге вольно или невольно представлениям о войне 1812 г. придают событийно-фактический статус. Отрицая «народный» характер войны, подобные исследователи не в состоянии объяснить ни механизмы его порождения, ни причин его постоянного воспроизведения в общественном сознании.

Между тем взгляд Л.Н. Толстого на войну 1812 г. как народную, при всей гениальности романа, не был бы столь устойчивым, если бы не имел под собой никаких оснований. Другое дело, что эти основания следует искать не в документах, отражающих реальное поведение русского крестьянства, а в многочисленных текстах военного времени, формирующих общее представление о войне. Иными словами, вопрос не в том, была или нет война на самом деле народной, а почему она стала считаться таковой буквально с первых же шагов ее осмысления?

Само выражение «народная война» имеет двоякий смысл. С одной стороны, оно говорит об участии народных масс в военных событиях, а с другой – отсылает к идее народности, представляющей войну 1812 г. как экзотическую, сильно отличающуюся от «нормальной» европейской войны наполеоновской эпохи. Стремление русского правительства заставить крестьян воевать против Наполеона, так или иначе, ставило проблему народа как культурного феномена. К тому же размышления над проблемами национальной самобытности заставляли нередко, особенно иностранцев, видеть в русском национальном характере одну из причин победы над Наполеоном в 1812 г. А.И. Попов, безусловно, прав в том, что идея народной войны зарождается в правительственных кругах раньше, чем народ выступает как реальная вооруженная сила. Однако утверждение того же автора: «Она [т. е. война. – В. П.] стала “народной”, а точнее национальной, ибо в ту эпоху под словом “народ” имели в виду все население страны» – нуждается как минимум в серьезных коррективах.

В каком-то смысле «народное» действительно в то время могло отождествляться с «национальным» в силу того, что сами категории «нация», «национальное» не были еще достаточно дифференцированы и часто, сливаясь с понятием «народ», «народный», включались в культурную оппозицию «самобытное – подражательное». Так, например, отождествление понятий «народное» и «национальное» в значении «самобытное» встречается в записках Д.П. Рунича, по мнению которого, «Россия осталась неприкосновенна только потому, что Наполеону не удалось лишить ее национального [курсив мой. – В. П.] характера». При этом под «национальным характером» мемуарист понимает народную ксенофобию: «Низший класс в России всегда ненавидел иностранцев, вследствие различия в религии, нравах, языке и во взглядах». В этом смысле русский народ, в представлении Рунича, противопоставляется не только французам, но и европеизированному слою отечественного дворянства, которое «офранцузилось к великому неудовольствию большинства нации» [Рунич, 1901, с. 605, 606, 612].

При таком подходе идеологема «народная война» не только означала участие народа в боевых действиях, но и свидетельствовала об определенной культурно-политической ориентации. Для идеологов национально-патриотического толка война с французами являлась составной частью и своего рода кульминацией в развитии их галлофобских идей. Участие народа в этой войне, безусловно, служило важным аргументом в народническо-шовинистической пропаганде, но в то же время их консервативно-монархические взгляды накладывали определенные ограничения на понимание народного характера войны. C.Н. Глинка прямо писал: «Войны 1812 года нельзя в полном смысле назвать войною народною. (И слава Богу)! Война народная за Россию была у предков наших в трехлетнее междуцарствие, когда, по словам грамот и летописцев того времени: престол вдовствовал. Но в наш двенадцатый год, Россия, под щитом Провидения, восстала за Отечество в полноте жизни своей; в недрах ее действовали: Царь, войско и народ; действовали нераздельно мыслию, душою и мышцею» [Глинка, 1836, с. 263].

В манифестах А.C. Шишкова народ неизменно упоминается на последнем месте как низшее, а следовательно, последнее по значению сословие, принимающее участие в войне. Все сословия России Шишков делил на три категории: дворянство, духовенство и простой народ. Патриотизм каждого из этих сословий имел корни в идеологизированной истории Смутного времени, позволяющей видеть «в каждом Дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина». Сословно-иерархическое сознание Шишкова разрывало традиционную пару Минин – Пожарский, дополняя ее третьим героем Смуты: монахом Троице-Сергиева монастыря Авраамием Палицыным. Три героя Смутного времени символизировали три составляющие народной войны 1812 г.: «Благородное дворянское Сословие! Ты во все времена было спаситель Отечества; Святейший Синод и духовенство! Вы всегда теплыми молитвами своими призывали благодать на главу России; народ Руской! Храброе потомство храбрых Славян! Ты неоднократно сокрушал зубы устремлявшихся на тебя львов и тигров; соединитесь все: со крестом в сердце и с оружием в руках, никакие силы человечества вас не одолеют» [Шишков, 2010, с. 285]. Этим сословным единением не только определялся характер войны, но и утверждался незыблемый принцип социальных отношений. Будучи вспомогательной силой в военном отношении, простой народ, в представлении Шишкова, является основой национальной культуры, носителем тех ценностей, которые могут и должны быть противопоставлены французскому культурному влиянию. В написанных им манифестах звучит не просто ненависть к врагу, а ненависть ко всему французскому народу. Когда французы еще находились в Москве, Шишков в одном из своих манифестов писал: «Хотя конечно во всяком и благочестивом народе могут быть изверги; однако же когда сих извергов, грабителей, зажигателей, убийц невинности, оскорбителей человечества, поругателей и оскорбителей самой Святыни, появится в целом воинстве почти всяк и каждый; то не возможно, чтоб в народе такой Державы были благие нравы… Сами Французские писатели изображали нрав народа своего слиянием тигра с обезьяною; и когда же не был он таков?» Далее идет перечисление преступлений, совершенных во время Французской революции, за которыми следуют риторические вопросы: «Где человечество? Где признаки добрых нравов? Вот с каким народом мы имеем дело!» [Шишков, 2010, с. 304].

Между тем Шишков не призывает к уничтожению французов любыми средствами. Мысль о народной войне как войне без правил и без организации сверху ему чужда. Его представления о войне с французами чем‑то напоминают представления самих французов об их войне с испанцами [Rocca, 1814; Pradt, 1816][46]: «Мы не можем сказать, что ведем войну с неприятелем. Таковое выражение было бы весьма обыкновенное, далеко недостаточное к изъявлению тех неистовых дел, которые совершаются. Всякая война подвергает несчетным бедствиям род смертных; но, по крайней мере, между просвещенными народами зло сие ограничивалось правилами достоинства и человеколюбия. Гордость одной державы состязалась с гордостью другой; но и в самой пылкой брани с обеих сторон столько же пеклись о победе и о славе оружия, сколько о соблюдении чести и доброго имени народа своего» [Шишков, 2010, с. 301].

Французов, по мнению Шишкова, не только нельзя считать цивилизованным народом, они хуже дикарей и подают «примеры лютости и злобы, каких в бытописаниях самых грубейших африканских и американских обитателей тщетно будем искать» [Шишков, 2010, с. 302]. Инвективы, пущенные Шишковым в адрес французов, хоть и распространяются на нацию в целом, все же имеют определенные ограничения. Он признает присущую французам «некогда приятность общения». Речь идет о старом режиме, уничтоженном революцией. Характер же современных французов сформировался под губительным воздействием философии XVIII в. («адския изрыгнутыя в книгах их лжемудрствования»), представляющейся Шишкову источником всех преступлений. Поэтому французы – народ испорченный, оторванный от национальных корней и лишенный как первобытной чистоты нравов, так и навыков цивилизованного общежития. В отличие от французов русские – древний и благочестивый народ, «в них издревле течет громкая победами кровь Славян» [Там же, с. 282], и война, которую они ведут, отличается не только благородством цели, но и упорядоченностью действий: «Войско, вельможи, дворянство, духовенство, купечество, народ, словом все государственные чины и состояния, не щадя ни имуществ своих, ни жизни, составили единую душу, душу вместе мужественную и благочестивую, толико же пылающую любовию к отечеству, колико любовию к Богу. От сего всеобщего согласия и усердия вскоре произошли следствия едва ли имоверныя, едва ли когда слыханные» [Там же, с. 494].

Стабильность социального уклада для Шишкова едва ли не важнее самой победы над внешним врагом. Собственно говоря, эта война и ведется для того «чтобы привесть все царства в прежнее их состояние» [Там же, с. 579]. Освободительные идеи для Шишкова неразрывно связаны с идеями контрреволюционными. Для него важно не самостоятельное участие народа в боевых действиях, а демонстрация преданности крепостных крестьян помещикам и всех сословий царю и отечеству перед лицом революционной угрозы, нависшей над страной вместе с вторжением французов.

Народность войны 1812 г. для него определяется в первую очередь тем культурным потенциалом, который таит в себе русский народ и который должен вытеснить вместе с неприятелем французское влияние на русскую культуру. При этом последний аспект признается более важным, чем просто военная победа над Наполеоном. Французы еще находились в Москве, а Шишков писал: «Опаснее для нас дружба и соблазны развратного народа, чем вражда их и оружие». Сама война кажется ему благотворной в силу того, что причиненные ею бедствия и разрушения поставили перед всей нацией вопрос, всегда представлявшийся Шишкову основным: «Или продолжая питать склонность нашу к злочестивому народу, быть злочестивыми его рабами; или прервать с ним все нравственные связи, возвратиться к чистоте и непорочности наших нравов, и быть именем и душою храбрыми и прославленными Россиянами» [Шишков, 2010, с. 304–305].

Упования на национальную самобытность как средство победы над французами были характерны не только для русских, но и для европейских мыслителей, желавших поражения Наполеону. Жозеф де Местр смотрел на войну 1812 г. как на эпизод в «гражданской войне рода человеческого» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 424], но при этом признавал, что это особый этап со своим национальным колоритом. Война вышла за пределы Европы, и европейские критерии уже не применимы для ее понимания: «Правда в том, что здесь мы уже не в Европе, или, по крайней мере, среди азиатской расы, продвинутой (avancé) в Европу» [Ibid., p. 209]. Вообще войну России против наполеоновской Франции Местр считал ненужной и бессмысленной. Для того чтобы война имела смысл необходимо: «1^0 Чтобы французы, уставшие от бесконечного пролития крови, избавились от воителя[47], чтобы избавиться от войны: 2^0 чтобы проигранное сражение убило очарование, придающее ему силу» [Ibid., p. 79]. По Местру, война должна быть «революционной (d’une manière révolutionaire)», т. е. иметь антинаполеоновский характер. Но надежды на это слабы, и война эта будет вестись против Франции «вместо того, чтобы вестись лично против Наполеона» [Ibid.]. Кроме того, у России нет шансов победить в этой войне: «Ни один наблюдатель не сможет предсказать успех его императорскому величеству» [Ibid.]. Европейская политическая логика требовала, чтобы Александр I примирился с Наполеоном еще до начала боевых действий. Это имело бы плохие результаты для Франции и Европы в целом, но лично для Наполеона и Александра I это было бы, безусловно, выгодно: «Кто смог бы помешать этим двум господам поделить между собой Европу» [Ibid., p. 115]. Местр, видимо, первоначально не очень верил многочисленным публичным заверениям царя, что тот ни за что не примирится с Наполеоном. Свидетельством того, что Александр не жжет мосты, для него служило сохранение Н.П. Румянцева, убежденного сторонника мира с французами, на посту министра иностранных дел «как инструмента, наиболее подходящего для крайнего случая» [Ibid., p. 226]. Но одно дело – политическая логика, другое – национальное чувство народа, не затронутого европейской цивилизацией.

Российский парадокс, по мнению Местра, состоит в том, что при всем внешнем деспотизме и рабстве Россия – самая свободная страна: «Нигде человек не пользуется такой свободой и не делает в такой степени все, что захочет, как в России. Крайности сходятся таким образом, что правительственный произвол порождает республиканские формы» [Ibid., p. 195]. Это обстоятельство, как считает Местр, влияет на характер войны. Царь вынужден учитывать и народное настроение. Рабство русских крестьян «отнюдь не исключает народного энтузиазма» [Ibid.]. Русский народ наделен огромной первобытной энергией. Но и пороки его пропорциональны силе: «Его пороки являются его законами, а все его законы являются его пороками» [Ibid., p. 166].

По мнению Местра, русские, несмотря на превосходные природные качества, проявленные во время войны, – «дух общественного единения, безграничную преданность и непоколебимую верность» – не могут сравняться с французами «в военном отношении, в дерзости планов, а также в единстве, силе, быстроте маневров, в полной согласованности этой ужасной игры» [Ibid., p. 285–286]. Поэтому поражение Наполеона – не заслуга русских, а результат его собственных ошибок: «Бонапарта погубил сам Бонапарт» [Воронцов, 1880–1884, кн. 14, с. 488]. Главное, в чем он ошибся, это «в характере и настрое русского народа… Бонапарт полагал, что имеет дело с горожанами Франции или Италии, такими, какими мы их знаем» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 195]. А вместо этого против него восстала вся Россия. Таким образом, русский народ, а не царь и его армия, одолели Наполеона в 1812 г. Это обстоятельство для Местра стало поводом высказаться против реформ и европеизации России. Русские восстали против Наполеона именно потому, что они не европейцы. И в этом отношении не Наполеон, а само русское правительство, стремящееся к европеизации, является главным врагом своего народа [Ibid., p. 196].

Примерно так же, хотя в более благоприятной для России и русских форме, высказывалась мадам де Сталь. Спасаясь от Наполеона, Сталь 14 июля 1812 г., в памятный день взятия Бастилии, пересекла границы Российской империи. Сама она подчеркивала символичность этой даты: «Я пересекла границу России 14 июля, в день, когда началась Французская революция, и это совпадение поразило меня, отрезок истории Франции, начавшийся 14 июля 1789 года, завершился для меня в этот день» [Сталь, 2003, с. 198]. Таким образом, движение в пространстве для Сталь, въезжающей в Россию, является перемещением из одной эпохи в другую. На этом строится главная антитеза ее размышлений о войне 1812 г. Деспотии наполеоновской Франции противопоставляется свобода Александровской России. Вопреки традиционной европейской антитезе: Запад (свобода) – Восток (деспотизм), Наполеону парадоксально придаются черты непросвещенного восточного деспота («восточный этикет, введенный Наполеоном при своем дворе, остановил просвещение, распространяемое в ходе непринужденного светского общения» [Staël, 1983, р. 426]. В противоположность этому Александр I предстает как просвещенный европейский монарх. Если Наполеон поработил самый просвещенный народ, то Александр просвещает один из самых непросвещенных народов, соприкасающихся с европейским миром. При этом само варварство русских Сталь оценивает положительно: «В таком поведении есть нечто роднящее русских с дикарями, однако мне представляется, что среди нынешних европейских наций могучи лишь те, которые именуются варварскими, то есть нации непросвещенные, иначе говоря, свободные» [Сталь, 2003, с. 208].

Говоря о первобытной свободе русских, Сталь должна была испытывать затруднение с объяснением феномена крепостного права. В «Рассуждениях о Французской революции» она обошла молчанием эту проблему. Но в «Десяти годах в изгнании» дается идеализированный образ русского рабства, когда «знать и народ, можно сказать, живут одной семьей, как в античности» [Там же, с. 210]. Поэтому сопротивление Наполеону является единодушным порывом всей нации. Сталь несколько смущало то обстоятельство, что данный порыв проявлялся в том, что дворяне «дарили своих людей» государству, т. е. записывали своих крепостных в ополчение: «Мне трудно было свыкнуться с выражением “подарил людей”, – пишет она, – однако в этих обстоятельствах крестьяне сами страстно желали сражаться с врагом, господа же оказывались не более чем исполнителями их воли» [Там же, с. 211].

Война 1812 г., в представлении Сталь является прежде всего войной народной. Русская нация «на борьбу с завоевателем поднялась почти целиком» [Там же]. В этом заключается своеобразие русского народа как народа преимущественно военного и его отличие от европейцев, включая и французов, позволивших поработить себя Наполеону. Идея народной войны у Сталь приобретает эмблематический характер. Для нее важен сам облик русского крестьянина. Одним из важнейших признаков является борода. Она одновременно символизирует силу, достоинство и благочестие русского человека[48]. Яркие краски восточного костюма («синее платье, перепоясанное красным кушаком» [Там же, с. 201] и наполненная символами религия («их вера в зримые символы религии весьма трогательна») довершают образ «народа исполина» [Там же, с. 207]. Внешний вид русского человека неотделим от его внутренней сути. Отказ от национального своеобразия неизбежно приводит к искажению национального характера и в конечном счете к вырождению нации. Всемирная монархия Наполеона, по мнению Сталь, угрожает не только индивидуальной свободе, но и ведет к национальной деградации. «Я тотчас полюбила восточное одеяние так сильно, что огорчалась, видя русских в европейском платье; я опасалась, что они вот-вот покорятся деспотической власти Наполеона, по милости которого все народы наслаждаются одними и теми же благодеяниями: в начале им преподают всеобщую воинскую повинность, затем военные налоги, а под конец кодекс Наполеона, позволяющий навязать самым разным нациям одинаковый порядок» [Сталь, 2003, с. 201]. Русский народ не поддается поверхностной европеизации в том смысле, как ее понимал Петр I. В этом Сталь видит залог победы русских над Наполеоном. Две стихии: русская нация и природа – сокрушили наполеоновское могущество. На этом фоне пассивная роль Александра I, проявившего действительно твердость характера в тяжелых условиях, была воспринята Сталь, и не только ей одной, как осознание царем воли Провидения.

Идеализация крепостного права в «Десяти годах в изгнании», неожиданная у либерала, имела свои истоки. На Сталь произвело впечатление письмо к ней Готгильфа-Феодора Фабера (1768–1847)[49]. Он родился в Риге, учился в Германии, до 1805 г. находился на французской службе, служил в революционной армии, познакомился с Наполеоном, когда тот еще был поручиком, сражался с австрийцами под командованием Лафайета, попал в плен, бежал, вернулся в Париж во времена Директории, поступил в гражданскую службу, затем преподавал в Кёльне французскую словесность. В 1805 г. был приглашен А. Чарторыйским на русскую службу, но в связи с его отставкой оказался не у дел и занялся литературным трудом. Наибольшую известность Фаберу принесли его «Bagatelles. Promenade d’un desoeuvré dans la ville de Saint-Petersbourg»[50].

Однако начал Фабер свою литературную деятельность с политического памфлета, направленного на разоблачение наполеоновского режима. Его первое сочинение «Notice sur l’intérieur de la France»[51], написанное в 1807 г., принесло ему известность и было перепечатано в Лондоне под названием «Offrandes à Bonaparte»[52], а в 1813 и 1814 гг. вышли два издания русского перевода этой книги под названием «Бич Франции, или коварная и вероломная система правления нынешнего повелителя Французов, описанная очевидным наблюдателем» с добавлением еще двух небольших статей «Трон и алтарь» и «Портрет Бонапарта». В последней Фабер, в частности, писал: «Я видел сего непостижимого человека, которого называют Бонапартом! Я видел его артиллерийским Офицером, Генералом, Консулом, Императором!..Я видел сего человека, когда он был еще надеждою человечества! Я видел его, когда он предпочел сделаться бичом оного!» [Фабер, 1814, л. 1, 6].

В 1812 г. Фабер служил в статистическом отделении Министерства полиции, а в 1813 г. недолгое время редактировал газету российского Министерства иностранных дел «Conservateur impartial». С мадам де Сталь Фабер познакомился во время ее посещения России в 1812 г. Авторская копия письма Фабера к Сталь хранится в архиве А.Н. Оленина [Фабер, 1812а], которому Фабер ее отправил для публичного чтения [Фабер, 1812][53].

Идеологема народной войны, конструируемая Фабером, была очень удобна для объяснения европейской общественности причин поражения Наполеона в России. В версию мороза верили не все, еще меньше – в превосходство русской армии над французской. «Народная война» создавала иллюзию ответа на этот вопрос. В России Наполеон столкнулся с диким и неизвестным доселе народом, не признающим законов цивилизованной войны. Отождествляя понятия «нация» (nation) и «народ» (peuple), Фабер писал: «Народ (la nation) спас Россию…этот народ (се peuple), который еще так близок к природе с его грозными бородами и щетинистыми волосами» [Фабер, 1812а, л. 2]. Народная война отождествляется Фабером со священной войной: «Образы святых, святыни приходов, служащие знаками для военных сборов, предводительствовали ими в этой священной войне». Далее автор описывает события 1812 г. в понятиях народной войны, известной европейскому читателю по популярной испанской теме. Русские крестьяне, если чем и отличаются от испанских гвериласов, разве лишь тем, что превосходят их. «Я не знаю, – пишет Фабер, – была ли война в Испании столь же разрушительной для французов, как война, которую ведут русские селяне. Как только французы приближаются к деревне, она опустошается ее жителями от всего, что в ней находится; женщины, дети, старики и раненые отправляются вглубь территории, остаются только люди, способные сражаться; они выбирают предводителя, они вооружаются. Все, что не может быть вывезено, уничтожается. Родная земля должна представлять только руины и пепел» [Там же, л. 3]. Символом народной войны, по мнению Фабера, является пожар – «одна из глубоко национальных идей». Пожар Москвы стал кульминацией народного сопротивления Наполеону: «Пепел Москвы – свидетельство той жертвы, на которую способен народ, укоренившийся в своей ненависти к агрессору его территории. Да, вероятно, как в деревнях, так и в столице русские хотели оставить ему только руины» [Там же, л. 8 об.].

Но главный пафос письма Фабера направлен на опровержение связи народной войны с идеей народного освобождения от крепостной зависимости, которая всячески муссировались в гражданско-патриотических кругах[54] и обсуждалась мадам де Сталь в разговоре с Александром I во время ее пребывания в России в 1812 г. [Сталь, 2003, с. 223–226]. Фабер утверждает, что русский народ боролся не за свободу («слово “свобода” для него пустой звук»), а действовал в силу дикого патриотизма: «Русский патриотизм не похож ни на какой другой; он не рационален (raisoneé). От одного конца России до другого он проявляется одинаково, и каждый выражает его одинаково. Это не расчет, а чувство. Оно столь же мгновенно и быстро, как молния. Сопротивляться и всем жертвовать – вот как переводится это чувство на язык слов, а средствами его выражение являются железо и огонь» [Фабер, 1812а, л. 4 об.].

Главный аргумент Фабера в споре с мадам де Сталь заключается в том, что русский народ отверг свободу, предлагаемую ему Наполеоном. И сделал он это потому, что искренне привязан к своим помещикам. На многочисленные предложения свободы русские мужики якобы отвечали: «Свобода… да как вы можете нам ее дать, вы, которые не имеете ни прав на нас, ни власти над нами? “Ваш император, – говорили эти простые люди, – ничего не может нам предоставить, потому что ему здесь ничто не принадлежит. Мы имеем своего императора и своих помещиков. Только они могут решать за нас”» [Там же].

В своей апологии крепостничества Фабер доходит до парадоксальной мысли: «Рабство в том виде, в каком оно существует в данный момент в России, спасло государство». Цивилизация, даже в небольшой степени привитая русскому народу, дала бы совершенно иной результат: «Народное движение не было бы таким однородным, быстрым и единообразным. Более того, не было бы самого движения, которое мы наблюдали» [Там же, л. 5 об.–6][55]. Мотивировка, даваемая Фабером, не лишена привкуса руссоизма: цивилизация и образование порождают неравенство и дают возможность человеку сравнивать свое положение с другими, а следовательно, превращают его в отдельную от национальной массы единицу. Частные интересы берут верх над общими, и в результате целое ослабляется. В войне с Наполеоном это было бы губительным как для России, так и для европейских народов. Апология крепостного права имела также и полемический подтекст по отношению к идеологии Просвещения.

У просветителей противопоставление просвещения (цивилизации) варварству имело довольно сложный смысл. С одной стороны, с просвещением связывался прогресс разума, распространение знаний, окультуривание дикого пространства, смягчение нравов и т. д. С другой стороны, получило широкое распространение противопоставление добродетельных дикарей и порочной цивилизации. В 10‑м томе «Философской и политической истории учреждений европейцев в обеих Индиях» Д. Дидро и Г‑Т. Рейналь выступили с гневным обвинением в адрес просвещенных колонизаторов, осуществляющих завоевания в Карибском бассейне: «Неужели цивилизованные люди, жившие на своей родине под властью правительств, если не мудрых, то по крайней мере древних, воспитанные в семьях, где они получили несколько примеров добродетели, выросшие в центре культурных городов, где суровое правосудие приучило их уважать себе подобных, смогут ли они все без исключения поступать вопреки человечности, собственным интересам и собственному разуму, и неужели они и дальше будут превращаться в ббольших варваров, чем дикари?» [Raynal, 1782, р. 138].

Несколько лет спустя уже в период наполеоновского господства в Европе аббат Грегуар в книге «О литературе негров, или Исследования об их интеллектуальных способностях, моральных качествах и об их литературе» развивал эти идеи Дидро и Рейналя: «Европейцы… смотрите, кто вы есть. Уже триста лет тигры и пантеры менее страшны для Африки, чем вы. Уже триста лет Европа, считающая себя христианской и цивилизованной, без жалости и без передышки истязает народы Америки и Африки, называя их дикими и варварскими. Она принесла им распутство, отчаяние, забвение всех природных чувств, чтобы обеспечить себя индиго, сахаром и кофе» [Grégoir, 1808, р. 278–279].

Все эти филиппики в адрес европейцев – просвещенных дикарей – не отменяли самой антитезы «варварство – просвещение». Но при этом если варварство мыслилось как первичное состояние человечества, то просвещение понималось не как некое состояние, а как процесс, несущий в себе не только благо, но и определенную опасность. Поэтому результатом просвещения могли быть и высшие достижения человеческого духа, и крайние степени его падения. Но в любом случае в XVIII – начале XIX в. Просвещение ассоциировалось прежде всего с французской культурой, а, следовательно, отношение к Франции как бы автоматически переносилось на отношение к просветительской идеологии вообще.

В период якобинской диктатуры космополитический характер французского Просвещения отступает перед бурным ростом националистических настроений, а в эпоху Наполеоновских войн сам термин «национализм» становится основой французской идеологии [Bertaud, 2004]. При этом он имеет двойной смысл: политический, противопоставляющий свободный французский народ порабощенным народам Европы, и общекультурный, противопоставляющий французское Просвещение варварским окраинам цивилизованного мира. Если итальянскую кампанию, а также войны с Пруссией и Австрией Наполеон вел под знаком либеральных идей, то кампания 1812 г. представлялась его пропагандой как наступление просвещения на варварство: «Наполеон задумал отбросить в Азию колоссальную державу царей, для того чтобы сделать Москву воротами европейской цивилизации и поместить там в качестве передовой стражи возрожденное и могущественное королевство Польское» [Pascal, 1844, р. 181]. Поэтому в начале кампания 1812 г. называлась в наполеоновских бюллетенях Второй польской войной. Позже, во время вторжения русских войск в Европу, желая предотвратить образование новой антифранцузской коалиции, Наполеон в разговоре с австрийским послом графом Бубною скажет: «Мы должны соединиться силами, чтобы спасти просвещение» [Разговоры Наполеона с австрийским… 1813, с. 36]. Одновременно наполеоновская пропаганда не переставала повторять, «что бесчисленные скопища Орд, изрыгнутых степями Сибирскими, наводнят вскоре Европу, и подавят в ней гражданственность бородами своими и долгополыми кафтанами». Однако на это у русской пропаганды уже имелся ответ: «Чтобы поверить сему предсказательному обвинению, должно еще увидеть наперед его событие, и ожидать, каковыми покажутся Руские жителям Германии; но предварительно можно за это ручаться, что они не будут подражать просвещенным Французам, питавшимся в России человеческим мясом!!!» [Изложение, 1813, с. 81].

Вместе с тем русские охотно идентифицировали себя с добродетельными варварами, страдающими от просвещенных французов. Еще в 1807 г. Василий Алексеевич Левшин с гордостью писал о себе: «Я грубой, не просвещенный Руской» [Левшин, 1807, с. 3], и во всех бедах России видел результат французского Просвещения: «По одолжению любезной, милой и просвещенной сей нации, завелось у нас неверие, вольнодумство, распутная жизнь, роскошь и мотовство беспредельные» [Там же, с. 40]. В этой связи варварство оказывалось предпочтительнее так называемого просвещения: «Северные варвары не довольно просвещены для принятия твоих [т. е. Наполеона. – В. П.] благодеяний, что мы в простоте, глупости и варварстве своем не понимаем родительских твоих попечений». И далее: «Мы гордимся и восхищаемся, что ты нас называешь таковыми варварами!» Варварство в данном и аналогичных случаях связывалось с национальным укладом, верой, «пламенной любовью к Отечеству и верностью к доброму Государю» [Беседа, 1812, с. 232–233][56]. В этот патриотический набор могло входить и крепостное право. Письмо Фабера не только должно было примирить европейское общественное мнение со специфичностью социальных отношений, существующих в России. Оно имело также программный характер и для кружка А.Н. Оленина, куда была послана авторская копия [Фабер, 1812, л. 2].

А.Н. Оленин в 1812 г. занимал должность «правящего делами государственного секретаря» вместо находящегося при действующей армии А.C. Шишкова [Кубасов, 1901, с. 216]. Два его сына Петр и Николай принимали участие в Бородинском сражении. Петр был тяжело ранен в голову, а Николай убит. Сам Оленин коллекционировал различные эпизоды и курьезные случаи, связанные с войной. В первую очередь его интересовало настроение русского крестьянства. Собранный материал он частично публиковал на страницах «Сына Отечества», «желая, чтоб достохвальная и неимоверная приверженность Руских слуг к Господам своим была всем известна» [Оленин, 1812а, л. 112]. Однако большая часть таких рассказов, отложившихся в его архиве [Оленин, 1812], была опубликована лишь после его смерти [Оленин, 1868, стб. 1983–2000]. Социальные противоречия между дворянством и крестьянством, народные мятежи, крестьянские расправы над помещиками в 1812 г. – все это Оленину было прекрасно известно[57]. Однако не эти факты, по его мнению, определяют характер взаимоотношений русского народа, не затронутого плодами французского Просвещения, и дворянства. В оленинских записях, относящихся к 1812 г., «просвещенному Европейцу» противопоставляется «благочестивый Руской человек». Приводимые им факты жестокости и богохульства французов в России являются, по его мнению, результатом «высоких философических познаний прошедшего века». «Все они дети неистовой Французской революции» [Там же, стб. 1986, 1995]. В России же царят отеческие нравы, связывающие патриархальными отношениями помещиков и крестьян. То, что в глазах «просвещенного Европейца» является проявлением «невежества, глупости и рабства», Олениным трактуется как «плоды родительского семейного правления» [Смесь, 1813, ч. 4, с. 297–298]. Правда, в отличие от Фабера, у Оленина нет прямой апологии крепостного права. Но в его сознании крепостничество даже как свидетельство национального варварства оказывается предпочтительней эксцессов просвещения, порожденных Французской революцией.

Полемика Фабера с мадам де Сталь носила чисто идеологический характер и практически не соприкасалась с той реальностью, которую описывала. В то же время московский генерал-губернатор Ф.В. Ростопчин, стоявший примерно на тех же позициях, что и Фабер, как человек облеченный властью, должен был принимать практические решения. Свою главную задачу Ростопчин видел не столько в организации народной войны, сколько в том, чтобы не допустить в стране пугачевщины. Еще в 1806 г. по случаю издания манифеста об ополчении Ростопчин писал Александру I: «Все сие усердие, меры и вооружение, доселе нигде неизвестные, обратятся в мгновение ока в ничто, когда толк о мнимой вольности подымет народ на приобретение оной, истреблением дворянства, что есть во всех бунтах и возмущениях единая цель черни, к чему она ныне еще поспешнее устремится по примеру Франции и быв к сему уже приуготовлена несчастным просвещением, коего неизбежные следствия есть гибель закона и царей» [Ростопчин, 1892, с. 419].

Народная война должна, по Ростопчину, питаться не высокими освободительными идеями, а примитивной ксенофобией и тем диким патриотизмом, о котором писал Фабер мадам де Сталь. По воспоминаниям Д.П. Рунича, «тотчас после назначения и по приезде в Москву Ростопчин стал разыгрывать из себя друга народа…Полиция распространяла каждое утро по городу бюллетени, печатаемые по его приказанию и написанные площадным языком…Занимая, с одной стороны, этими глупыми шутками праздношатающихся, он вселял, с другой стороны, ужас, проявляя свою власть такими жестокими мерами, которые заставляли всех трепетать» [Рунич, 1901, с. 600]. То, что дворянство в основном смеялось над ростопчинскими афишами [Narishkine, 1912, р. 125][58], не удивительно. Они были рассчитаны отнюдь не на образованное меньшинство московского общества. О том же, как их воспринимали те, к кому они были адресованы – грамотная часть городских низов, – судить трудно ввиду отсутствия прямых источников[59]. Для самого же Ростопчина сочинение афиш было отнюдь не второстепенным делом. Он стремился таким образом вступить в прямой диалог с народом и придавал этому весьма серьезное значение. Как вспоминал П.А. Вяземский:

Карамзину, который в предсмертные дни Москвы жил у графа, разумеется, не могли нравиться ни слог, ни некоторые приемы этих летучих листков. Под прикрытием оговорки, что Ростопчину, уже и так обремененному делами и заботами первой важности, нет времени заниматься еще сочинениями, он предлагал ему писать эти листки за него, говоря в шутку, что тем заплатит ему за его гостеприимство и хлеб-соль. Разумеется, Ростопчин по авторскому самолюбию тоже вежливо отклонил это предложение. И признаюсь, по мне, поступил очень хорошо. Нечего и говорить, что под пером Карамзина эти листки, эти беседы с народом были бы лучше писаны, сдержаннее и вообще имели бы более правительственного достоинства. Но зато лишились бы они этой электрической, скажу, грубой воспламенительной силы, которая в это время, именно возбуждала и потрясала народ. Русский народ – не афиняне: он, вероятно, мало был бы чувствителен к плавной и звучной речи Демосфена и даже худо понял бы его [Вяземский, 1999, с. 421–422].

Нежелание Ростопчина доверить Карамзину писание афиш объясняется отнюдь не только авторским тщеславием. По его замыслу, автором этих афиш мог быть только человек, облеченный верховной властью в Москве. Важна была не столько содержащаяся в них информация, сколько сам факт диалога народа с властью. Как вспоминала дочь Ростопчина Наталья Нарышкина, «в отличие от предшествующих ему старых губернаторов Москвы, которые обращались к крестьянам и ремесленникам только в приказном тоне, мой отец хотел, чтобы все были в курсе происходящих событий, с этой целью он публиковал маленькие письма (petites lettres) или дружеские объявления (annonces amicales), написанные простым и непринужденным (badin) стилем, который мог быть понятным и соответствовать вкусам простой (humble) аудитории» [Narishkine, 1912, р. 125].

Не углубляясь в вопрос о том, насколько удачно Ростопчин решал проблему народного языка[60], отмечу, что в данном случае не было традиции, на которую он мог бы опереться. Шишковские манифесты с их славянизмами и библеизмами были не просто далеки от реального народного языка, но и практически не понятны народу. Ростопчин, по воспоминаниям Нарышкиной, «думал, что прокламации Шишкова были слишком длинны и слишком высокопарны» [Ibid., р. 124]. В отличие от Шишкова, который стремился к закреплению языка своих манифестов в качестве нормативного языка империи [Sandomirskaja, 2003, р. 82–87], Ростопчин подходил к этой проблеме функционально. Он действительно полагал, что народ говорит именно таким языком, каким написаны афиши и рассчитывал, обращаясь к народу на «его» языке, манипулировать народным настроением. Нормативность Ростопчина проявлялась не в языке, а в том образе народа, который конструировался содержательными средствами.

Однако в 1812 г. он был гораздо более осторожным с проявлением народного духа. На предложение C.Н. Глинки вооружить крестьян «по уездам московским» Ростопчин ответил: «Мы еще не знаем, как повернется русский народ» [Глинка, 2004, р. 299]. Поэтому, с одной стороны, он всячески подогревал народную ненависть к французам и подзадоривал мужиков («своим судом с злодеем разберемся»), с другой стороны, он так и не выдал московским жителям оружия, чтобы защищать столицу[61]. Расправляться с французами мужикам предлагалось подручными средствами: «Хорошо с топором, недурно с рогатиной, а всего лучше вилы-тройчатки: француз не тяжеле снопа ржаного» [Ростопчин, 1992, с. 18].

В своих многочисленных обращениях к жителям Москвы Ростопчин стремился представить народ как организованную и патриотически настроенную силу, в первую очередь послушную начальству: «Должно иметь послушание, усердие и веру к словам начальников, и они рады с вами и жить и умереть». Страх перед реальным народом отнюдь не мешал Ростопчину конструировать идеологему народа как природной неиспорченной иностранным воспитанием силы, хранящей в себе древние традиции. «Очень радуюсь, – писал он А.Д. Балашову 4 августа 1812 г., – что правила мартинистов не поселены еще в головы народа» [Дубровин, 1882, с. 80].

Масонов, и особенно уже опального Сперанского, Ростопчин старался представить в глазах властей как внутренних врагов государства, плетущих свои заговоры за спиной государя. Не имея отношения к реальности, это убеждение было неотъемлемой частью патриотической позиции, артикулируемой Ростопчиным. Идеологизированное народолюбие предполагает наличие врага, от которого народ должно защищать. Собственно говоря, защита народа от внутренних и внешних врагов и есть выражение любви к нему. Поэтому образ врага часто конструируется параллельно с образом народа как его антипод. При этом враг коварен и для погибели народа может надевать на себя маску его друга. И только истинный патриот умеет отличать подлинных друзей народа от мнимых. Так, например, Ростопчин рассказывал в своих записках о том, как им был разоблачен коварный замысел трех московских сенаторов-масонов И.В. Лопухина, Д.П. Рунича и П.И. Кутузова, которые «намеревались уговорить своих товарищей не покидать Москвы, окрашивая такой поступок в чувство долга и самопожертвование для отечества, по примеру римских сенаторов во время вступления галлов в Рим. Но намерение их состояло в том, чтобы, оставшись, играть роль при Наполеоне, который воспользовался бы ими для своих целей» [Ростопчин, 1992, с. 302]. Наиболее эффективной формой борьбы с таким «врагом», как правило, являются доносы правительству и распространение слухов о якобы готовящихся заговорах. Письма Ростопчина Александру I буквально наполнены постоянными жалобами и предупреждениями относительно опасности уже сосланного Сперанского и московских масонов для государства и народа. Сам же он делает все от него зависящее (аресты, допросы, ссылки), для того чтобы врагам народа не удалось овладеть народным сознанием.

Культурно и родственно (через жену-католичку) Ростопчин был связан с той европеизированной средой русской знати, в которой идеи католицизма и космополитизма причудливо переплетались с поисками национальных корней, и душой которой был сардинский посланник в России Жозеф де Местр[62]. Именно в этой среде осенью 1811 г. «созрел заговор против Сперанского» [Шебунин, 1937, с. 599]. И если католические идеи Ростопчина не очень вдохновляли, то в своей ненависти к европейскому либерализму он ничуть не уступал Жозефу де Местру, а в отвращении к галломании едва ли не превосходил самого А.C. Шишкова.

Государственная идея, по мнению Ростопчина, должна питаться не зыбкими европейскими истоками, а основываться на прочном народном фундаменте. Поэтому не европеизированное дворянство, а русский народ, контролируемый властью, в союзе с императором способен одержать победу над внешним врагом. Ростопчин всячески старался преуменьшить роль дворянства в победе над Наполеоном в пользу царя и народа. Нарышкина явно со слов отца писала: «Александр и его народ исполнили свою благородную миссию, но дворянство проявило себя не на уровне задачи, поставленной перед ним Провидением. Только оно имело бесстыдство, руководствуясь ничтожными личными интересами, чернить и клеймить тот пылкий патриотизм, который подготовил московским пожаром гибель французской армии» [Narishkine, 1912, р. 120]. Но главную роль спасителя отчества Ростопчин отводил себе. В письме к царю от 2 декабря 1812 г. он прямо писал: «Я… спас Империю» [Ростопчин, 1892, с. 562]. Было ли это дерзкое бахвальство, эпатирующее двор, или же за этим стояли пусть субъективные, но в то же время вполне искрение представления о характере войны 1812 г. и о своей роли в ней?

Думается, что Ростопчин в данном случае вполне искренен. Во время войны он был третий человек в стране после царя и главнокомандующего М.И. Кутузова. Д.П. Рунич даже уравнивает его по полномочиям с Кутузовым: «Он был переименован из отставного действительного тайного советника в генерал-от-инфантерии, назначен московским генерал-губернатором и облечен такою же властью, какую имел главнокомандующий действующей армии» [Рунич, 1901, с. 598]. Два обстоятельства позволили Ростопчину считать себя спасителем отечества. Во‑первых, он был уверен, что благодаря его умению обращаться с народом в стране не началась новая пугачевщина. Опасения на этот счет среди дворянства были широко распространены [Семевский, 1912, с. 74–79]. Во‑вторых, роль Александра I в 1812 г. свелась, по сути дела, к тому, что он упорно не желал заключать мир с Наполеоном, и в этом Ростопчин вполне мог считать себя одним из тех, кто если и не оказал прямого влияния на царя, то, во всяком случае, послужил ему опорой. «О мире ни слова, – писал он царю через две недели после оставления Москвы, – то было бы смертным приговором для нас и для вас» [Ростопчин, 1892, с. 539].

Главным конкурентом Ростопчина на роль народного вождя, поднявшего всю нацию на борьбу с неприятелем, был М.И. Кутузов. До своего назначения на должность главнокомандующего 8 августа 1812 г. Кутузов не пользовался ни особым уважением среди военных, ни любовью среди народа. Его известность не превосходила известности многих других высших военных сановников империи. Даже удачно заключенный им Бухарестский мир с Турцией в мае 1812 г. лишь частично смыл с него печать неудачника, лежавшую со времен Аустерлица [Троицкий, 2002].

Мнение о незадачливости Кутузова как полководца, видимо, было широко распространено в окружении Наполеона и во многом питалось отголосками мнений о нем русских военачальников. Так, по воспоминаниям А. Коленкура, Наполеон был уверен, что «Кутузов… даст нам бой, проиграет его и сдаст Москву» [Коленкур, 1991, с. 121]. Фрейлина обеих императриц графиня София Тизенгаузен (в замужестве Шуазель-Гуфье) передает слова, сказанные ей секретарем Наполеона герцогом Бассано после получения известия о назначении Кутузова главнокомандующим: «Надо надеяться, что мы вскоре заключим мир, ибо г. Кутузов имеет талант проигрывать битвы». Но тут же мемуаристка комментирует эту фразу: «Политику, по-видимому, не принимали в расчет, а между тем разве не она помогает одерживать победы?» [Шуазель-Гуфье, 1999, с. 285]. Шуазель-Гуфье права: назначение Кутузова имело скорее политический, чем военный смысл. В первую очередь необходимо было успокоить общественное мнение, недовольное затянувшимся отступлением русских войск и питаемое слухами об измене в Главной квартире. Резонанс, произведенный в обществе назначением Кутузова, был намного сильнее, чем следовало бы ожидать, учитывая его сравнительно невысокую популярность до назначения. Гораздо проще объяснить весьма сдержанную реакцию на это назначение со стороны высшего командования, чем тот восторг, которое оно вызвало в солдатской и офицерской среде. По воспоминаниям Н.Н. Муравьева-Карского, «известие сие всех порадовало не меньше выигранного сражения. Радость изображалась на лицах всех и каждого» [Муравьев-Карский, 1885, с. 244]. Даже Ростопчин, еще не предполагая, как сильно изменится его мнение о Кутузове, 13 августа 1812 г. писал А.Д. Балашову: «Все состояния обрадованы поручением князю Кутузову главного начальства над всеми войсками, и единое желание, чтоб он скорее принял оное на месте» [Дубровин, 1882, с. 94][63]. Н.К. Шильдер описывает поездку Кутузова к войскам как триумфальное шествие: «11‑го (23‑го) августа, в воскресенье, князь Кутузов выехал из Петербурга в армию. Народ толпился по улицам и провожал полководца пожеланиями счастливого пути и восклицал: “Спаси нас, побей супостата!”…Дальнейший переезд его к армии имел вид непрерывного торжественного шествия; жители городов и селений стекались на дорогу, по которой он был должен проехать; многие приветствуя его, становились на колени. Вряд ли кто, отправляясь на поле брани, был сопровождаем более усердными благословениями» [Шильдер, 1897–1898, т. 3, с. 99].

В лице Кутузова народная война обретала свой символ [Пугачев, Динес, 1998]. Он сделался средоточием народных чаяний и надежд. В его облике было то, что внушало доверие и уверенность в конечной победе. Людям, знавшим Кутузова вблизи, он представлялся сложным и противоречивым, нередко безнравственным и лицемерным. Но сами его противоречия имели глубоко национальную природу и на далеком расстоянии сливались в единый образ народного героя. К тому же он был блестяще образован, свободно владел несколькими иностранными языками. Находясь много лет в Турции в должности русского посла, Кутузов проявил себя как незаурядный дипломат, хорошо постигший восточный менталитет. Да и в нем самом европейская образованность соединялась с восточной хитростью. Кутузов любил и умел хорошо пожить. Он ценил комфорт, но в то же время легко переносил тяготы походной жизни. Он не был равнодушен к славе, но еще больше любил деньги и власть.

Вместе с тем Кутузов был человеком редкого обаяния. До глубокой старости, несмотря на дряхлость и физическое уродство[64], он пользовался успехом у женщин. Прекрасно владея словом[65], он бывал то по-русски насмешлив, то по-французски остроумен и с одинаковой легкостью находил общий язык и с великосветской красавицей, и с русским солдатом. По своему психологическому складу Кутузов очень напоминал И.А. Крылова, который чувствовал в нем родственную душу и прославлял в своих баснях [Дурылин, 1947, с. 149–186; Парсамов, 2010, с. 102–108]. Их сближало и показное добродушие, и лукавство, и неискренность, и тонкое понимание национального менталитета. Словом, Кутузов был глубоко русский человек со всеми его слабыми и сильными сторонами.

Именно такой вождь был необходим для завершения мифа народной войны, и сам Кутузов это прекрасно понимал и активно пользовался этим. Еще до отъезда в армию он неоднократно повторял, что собирается обмануть Наполеона [Толстой, 2001, с. 160; Глинка, 1836, с. 35–36][66]. Историки, часто цитируя эти слова, как правило, не пытаются при этом выяснить, как именно Кутузов хотел обмануть Наполеона. Ответить на этот вопрос можно, если учесть, что Кутузов обманывал не только Наполеона, но и Александра I. Французский император и русский царь ждали от него одного и того же – генерального сражения. И Кутузов со своей стороны всячески поддерживал в них эти ожидания, заверяя царя и всех остальных, что Москва не будет оставлена и наступление начнется немедленно. И это при том, что армия продолжала отступать, и шансов удержать Москву, дав генеральное сражение, практически не было. Но Кутузову проще было намеренно лгать, чем доказывать спасительную для русской армии роль отступления.

Историки, утверждающие, что Кутузов стремился защищать Москву, казалось бы, не испытывают недостатка в источниках. Однако это в основном либо публичные заявления самого Кутузова вроде того, «что он скорее ляжет костьми, чем допустит неприятеля к Москве» [Эдлинг, 1999, с. 177][67], либо его официальные письма к военачальникам[68]. Между тем действия Кутузова свидетельствуют о том, что он, видимо, с самого начала понимал, что Москва будет сдана. Вопрос заключался лишь в том, сможет ли он ее сдать без боя, или же придется давать сражение. Но в любом случае театр военных действий и дальше будет перемещаться на восток. Лучшим свидетельством этому является письмо Кутузова к дочери от 19 августа: «Я твердо верю, что с помощью бога, который никогда меня не оставлял, поправлю дела к чести России. Но я должен сказать откровенно, что ваше пребывание возле Тарусы мне совсем не нравится. Вы легко можете подвергнуться опасности, ибо что может сделать женщина одна, да еще с детьми; поэтому я хочу, чтобы вы уехали подальше от театра войны. Уезжайте же, мой друг! Но я требую, чтобы все сказанное мною было сохранено в глубочайшей тайне, ибо если это получит огласку, вы мне сильно навредите» [Кутузов, 1989, с. 310].

Кутузов, видимо, с самого начала понимал, что не одна только армия решит исход войны. Следовательно, участие армии в боевых действиях по мере продвижения противника вглубь страны становится все менее необходимым. В 1812 г. Кутузов дал гораздо меньше сражений, чем мог бы и чем от него ждали. Общественное мнение, в отличие от мнения военных специалистов, прощало ему то, что не простило его предшественнику Барклаю де Толли – не только отступление, но оставление Москвы. Более того, в этом склонны были видеть определенную тактическую хитрость:

Хоть Москва в руках французов,

Это, право, не беда —

Наш фельдмаршал князь Кутузов

Их на смерть привел туда

[Кованько, 1812, с. 45].

Разумеется, народный характер войны понимал не только Кутузов. Но Кутузов видел в нем особую прагматику. Для официальной пропаганды народ в войне занимал последнее место, что в общем-то было не так уж и мало, так как во всех предшествующих войнах, со времен Смуты, народ вообще не участвовал. Кутузов практически перевернул эту иерархию ценностей. Если ему и не удалось в реальности поднять народное восстание против французов, то он очень удачно пугал французов его призраком.

23 сентября Кутузов принял приехавшего к нему в качестве парламентера генерала А.‑Ж. Лористона, уполномоченного вести переговоры о перемирии. Миссия Лористона успеха не имела, и вскоре после его отъезда из походной типографии Кутузова вышла листовка, излагающая суть переговоров: «Лористон жаловался на жестокость, которую проявляют крестьяне к французам, гибнущим от их рук. Кутузов отвечал с иронией: “Возможно ли в течение трех месяцев цивилизовать народ, на который сами французы смотрят не иначе, как если бы это были орды Чингиз-хана”». И далее: «Эта война становится народной [курсив мой. – В. П.] и принимает характер, подобный борьбе в Испании. Русские крестьяне, вооруженные пиками, окружают со всех сторон французов, которые производят грабежи и оскверняют церкви». Народную войну Кутузов старается представить не только как жестокую и варварскую, но и как акт огромного самопожертвования, наивысшим проявлением которого стал московский пожар. На заверения Лористона, «что французы не поджигали Москву… Кутузов возразил: “Я хорошо знаю, что это сделали русские; проникнутые любовью к родине и готовые ради нее на самопожертвования, они гибли в горящем городе”» [Листовки Отечественной войны… 1962, с. 47–48][69]. Эту же мысль Кутузов чуть позже выразил в письме к маршалу А. Бертье: «Трудно остановить народ, который в продолжение двухсот лет не видел войн на своей земле, народ, готовый жертвовать собою для родины и который не делает различий между тем, что принято и что не принято в войнах обыкновенных» [Кутузов, 1989, с. 358]. В народной войне Кутузов видел не просто пропагандистский конструкт, но и реальную силу, способную победить Наполеона.

Ростопчина такая позиция совершенно не устраивала. На Кутузова московский генерал-губернатор смотрел как на человека, способного своим бездействием спровоцировать народные мятежи. В вопросе о том, должна ли армия спасти Москву или же Москва должна быть принесена в жертву во имя спасения армии, Ростопчин занимал позицию противоположную Кутузову. Исходя из здравого смысла, московский генерал-губернатор писал главнокомандующему: «Армии собраны и выведены были для защищения пределов наших, потом должны были защищать Смоленск, и теперь спасти Москву, Россию и Государя». Москву Ростопчин рассматривал не просто как русскую столицу, воплощающую в себе национальную сущность, но и как организующее начало народной жизни. Пока она не сдана неприятелю, «народ русский есть самый благонамеренный». Но как только «древняя столица сделается местом пребывания сильного, хитрого и счастливого неприятеля», прекратятся не только «все сношения с северным и полуденным краем России», но и разрушится само народное тело, и тогда уже за народ «никто не может отвечать» [Ростопчин, 1870, с. 305].

Ростопчин избегает слова «бунт», но оно явно подразумевается, как и то, что ответственность за народные волнения, вызванные потерей Москвы, полностью ляжет на главнокомандующего русской армией. Шантажируя таким образом Кутузова, Ростопчин не переставал всячески чернить его в глазах царя и общественного мнения. В своих письмах того периода к Александру I он называет Кутузова «старой бабой-сплетницей», пишет, что он «потерял голову и думает что-нибудь сделать, ничего не делая» [Ростопчин, 1892]. В письме к П.А. Толстому Кутузов представлен как «самый гнусный эгоист, пришедший от лет и разврата жизни почти в ребячество, спит, ничего не делает». И далее: «Я опасаюсь, чтобы терпение народа не уступило место отчаянию, и тогда Россия погибнет неизбежно» [Ростопчин, 1872, с. 186].

Последствиями «бездеятельности» Кутузова как главнокомандующего Ростопчин пытался представить дезорганизованность регулярной армии и возможность народного мятежа. «Солдаты уже не составляют армии, – писал Ростопчин царю 8 сентября 1812 года. – Это орда разбойников, и они грабят на глазах своего начальства» [Ростопчин, 1892, с. 535]. В своих письмах – донесениях царю и другим корреспондентам он фиксирует случаи мародерства и неподчинения солдат: «В имении Мамонова явились мародеры для грабежа. Их прогнали, и два мужика начали взывать к мятежу», «во время службы человек 20 солдат пришли грабить церковь. Если наши крестьяне начнут драться с нашими солдатами (а я этого жду), тогда мы накануне мятежа». Все это делается с попустительства Кутузова, которого «никто не видит; он все лежит и много спит. Солдат презирает и ненавидит его». Поэтому Ростопчин предлагает царю «отозвать и наказать этого старого болвана и царедворца» [Там же, с. 535–536, 542]. Нападая на Кутузова, Ростопчин тем не менее не сомневается в том, что «неприятель должен здесь погибнуть», но при этом добавляет: «не Кутузов выроет ему могилу» [Там же, с. 539]. Разлагающейся армии Ростопчин противопоставляет народ, который «есть образец терпения, храбрости и доброты» [Там же, с. 438], но главное – то, что этот народ послушен начальству и в первую очередь самому Ростопчину.

Кутузов же стремился представить народную войну, прежде всего, в глазах неприятеля как реальность, изначально не предусмотренную командованием, не нуждающуюся в командовании и не зависящую от командования. Она спровоцирована самим неприятелем и закончится лишь тогда, когда тот покинет пределы России. Это война, ведущаяся не по правилам военного искусства и сопровождающаяся особой жестокостью. Вооружившись против Наполеона, русский народ реализует присущее народу вообще право на вооруженное восстание в случае, если его права попраны.

Не будучи посвященным в стратегический замысел Кутузова, Ростопчин эту пропагандистскую модель принял за чистую монету и всячески старался ей противодействовать. А.Г. Тартаковский в свое время обратил внимание на то, что Ростопчин самовольно изменил в приказе Кутузова от 19 октября по случаю оставления французами Москвы фразу о народной войне. Вместо слов о том, что Наполеону «не предстоит ничего другого, как продолжение ужасной народной [курсив мой. – В. П.] войны, способной в краткое время уничтожить всю его армию», Ростопчин поставил «ужасной неудачной [курсив мой. – В. П.] войны» [Тартаковский, 1967, с. 67]. Лишнее упоминание народной войны на фоне «бездействующей» армии казалось Ростопчину опасным.

Участие народа в войне Ростопчин представлял себе иначе. До приближения неприятеля к Москве главную свою задачу он видел в сохранении спокойствия в столице: «Прокламации, мною публикованные, имели единственно в предмете утишение беспокойства» [Ростопчин, 1853, с. 244]. Особое беспокойство генерал-губернатору внушало намерение Наполеона освободить русских крестьян от крепостной зависимости: «Иной вздумает, что Наполеон за добром идет, а его дело кожу драть; обещает все, а выйдет ничего. Солдатам сулит фельдмаршальство, нищим – золотые горы, народу – свободу; а всех ловит за виски, да в тиски и пошлет на смерть: убьют либо там, либо тут» [Ростопчин, 1992, с. 212]. Но к счастью и к гордости Ростопчина московский люд не внял слухам о готовящейся свободе и прочих благах. В письме к Балашову от 30 июля 1812 г. он писал «слово вольность, на коей Наполеон создал свой замысел завоевать Россию, совсем в пользу его не действует. Русских проповедников свободы нет, ибо я в счет не кладу ни помешанных, ни пьяных, коих слова остаются без действия» [Дубровин, 1882, с. 69]. «Но что приятно, – писал он 6 августа тому же адресату, – это дух народный, на него положиться можно; и я всякий день имею доказательства, что внушения его нимало не колеблют» [Там же, с. 82].

Когда же Наполеон подошел к Москве, Ростопчин планировал выступить во главе вооруженного народа и принять участие в обороне столицы. К этому его призывал П.И. Багратион: «Мне кажется иного способа нет, как не доходя два марша до Москвы всем народом собраться и что войско успеет, с холодным оружием, пиками, саблями и что попало соединиться с ними и навалиться на них, а ежели станем отступать точно к вам неприятель поспешит» [Там же, с. 76]. З0 августа появилась афиша с призывом готовиться к вооруженной обороне столицы: «Вооружитесь, кто чем может, и конные, и пешие; возьмите только на три дни хлеба; идите со крестом; возьмите хоругви из церквей и с сим знаменем собирайтесь тотчас на Трех Горах; я буду с вами, и вместе истребим злодея» [Ростопчин, 1992, с. 218]. Осведомитель М.Я. Фон-Фок доносил своему патрону А.Д. Балашову: «Рассказывают, что Граф Ростопчин укрепляется с собранным им ополчением в Кремле, что сам одет в кафтане Русском и намерен защищать Москву до последней капли крови» [Фок, 1812, л. 32–33].

Ростопчин вынашивал более широкие замыслы, чем оборона столицы. В его намерения, видимо, входила организация широкой народной войны наподобие испанской, о чем писала впоследствии его дочь: «Мой отец хотел организовать войну гвериласов или партизан, инициатива которой принадлежала селянам, но ему не дали ни времени, ни средств» [Narishkine, 1912, с. 179]. Конструируя идеологему «народная война», Ростопчин преследовал в первую очередь две цели. С одной стороны, он стремился всячески принизить роль Кутузова в победе над Наполеоном, с другой стороны, как человек, претендующий на управление народным настроением в 1812 г., он отводил себе главную роль в спасении Империи. Ростопчину, видимо, и в голову не могло прийти, что с течением времени не он, а именно Кутузов, войдет в историю как организатор и вдохновитель народной войны. Вместе с тем ростопчинская концепция войны 1812 г. хорошо вписывается в русло охранительной доктрины, совмещающей в себе идеологическое конструирование народного идеала с вполне реальными опасениями свободного проявления народного духа. Поведение русского народа в 1812 г., якобы отвергшего предложения Наполеона о вольности (которых, кстати сказать, так и не последовало), консервативным дворянством интерпретировалось как народное стремление к сохранению традиционного уклада и служило в его глазах весомым аргументом против либерально-реформаторских намерений царя.

Глава 7

Народная война: «либеральная» модель

Применительно к ситуации 1812 г., видимо, было бы неправомерным говорить о четком размежевании политических лагерей и противопоставлять консерваторов и либералов. Все общественные круги говорили в то время примерно на одном культурном языке и преследовали в общем сходные цели. Почти всех объединяла галлофобия, резкая критика русской европеизированной культуры и культивирование национальной самобытности. Однако уже в самом понимании народной войны можно выделить некоторые оттенки, свидетельствующие о будущем разграничении либерально-реформаторского направления и консервативно-охранительного. Мы уже видели, что для Ф.В. Ростопчина, А.C. Шишкова, C.Н. Глинки, Д.П. Рунича, Г‑Ф. Фабера, А.Н. Оленина понятие «народная война» отнюдь не покрывало всего характера войны 1812 г., а главное, не связывалось с идеей народной свободы, между тем как для самого Александра I участие русского народа в войне с Наполеоном вполне могло служить аргументом в пользу освобождения крестьян.

Но еще в большей степени либеральные идеи связывались с народной войной в сознании тех молодых офицеров, которые в недалеком будущем явятся организаторами тайных декабристских обществ или так или иначе будут вовлечены в орбиту их влияния. Так, Ф.Н. Глинка еще до смоленского сражения писал: «Народ просит воли, чтоб не потерять вольности. Но война народная слишком нова для нас» [Глинка Ф., 1987, с. 8]. Однако новизна данного понятия не только не исключала, но наоборот подразумевала осмысление его через уже сложившиеся культурно-языковые стереотипы. Наиболее частой и очевидной была аналогия со Смутным временем. Получившая широкое распространение еще до войны 1812 г., во время войны она многократно тиражировалась как в официальных манифестах А.C. Шишкова, так и в публицистических, и художественных произведениях. Если в 1806–1807 гг. лишь ожидалось вторжение неприятеля на русскую территорию, то в 1812 г. оно стало реальностью. «Со времен Пожарского и Минина, – писал «Сын Отечества», – не видала Россия таковой войны, как ныне: дело Бога, Царя, всего народа, дело справедливой защиты, справедливого мщения» [Греч, 1812, с. 215]. Схожесть ситуаций стремились увидеть даже в самих датах: «Стечение обстоятельств за двести лет пред сим имеет большее сходство с нынешним временем. Князь Пожарский, быв призван и разбив 24‑го и 26‑го Августа 1612 Гетмана Хоткевича, ничего не предпринимал до 22‑го Октября, над кичливым неприятелем и взяв Москву, побил более двадцати тысяч Поляков, да вечное раскаяние мучит их души за учиненныя ими в Москве злодеяния. Дай Бог, чтоб и Князю Кутузову удалось, подобно Пожарскому, в скором времени попрать врагов, и освободить Россию от нашествия иноплеменников». В примечании к этому месту говорилось: «Кутузов, как Князь Пожарский избран Государем и гласом народа, и он, побив Бонапарта 24‑го и 26‑го чисел Августа месяца, не предпринимал ничего важного до глубокой осени, готовя гибельный удар врагам вселенныя…» [Там же, с. 216].

В связи с оставлением Москвы особый смысл и популярность приобрели слова М.В. Крюковского, вложенные им в уста Пожарского в трагедии «Пожарский, или Освобожденная Москва»: «Никогда столько не был прав Г. Крюковский, как ныне, заставив сказать Пожарского:

Россия не в Москве, среди сынов она,

Которых верна грудь любовию полна

[Выписка из письма… 1812, с. 185].

Слова эти действительно стали своего рода паролем эпохи и попали в роман Л.Н. Толстого «Война и мир» как свидетельство стереотипного пафоса[70]. Однако непосредственно в 1812 г. сюжеты, связанные со Смутным временем, практически не продуцировались. В текстах той эпохи Смута присутствовала в виде аллюзий и реминисценций, отсылающих к хорошо знакомым событиям. Это объясняется тем, что уже в предшествующий период было создано достаточно произведений на эту тему и все они, так или иначе, были знакомы русскому читателю.

С этими аллюзиями был связан и вопрос о переносе столицы в Нижний Новгород, где в то время собралось Московское дворянство, покинувшее древнюю столицу перед занятием ее неприятелем. Так, механик-изобретатель Иван Афанасьевич Неведомский в письме к А.Н. Оленину, выражая желание, чтобы столица «была поближе к середине любезного нашего отечества», мотивируя это тем, что «русские люди не перестали так думать, как думали их предки», писал: «В бытность мою на родине Пожарского и Минина, я крайне сожалел о том, что механические познания мои слишком слабы для изобретения такой машины, с помощью которой можно бы было любезных и почтенных моих соотчичей вытащить из болота и со всеми прекрасными петербургскими зданиями посадить на крутизны нижегородских гор» [Неведомский, 1812, л. 2, 5 об.][71]. В дальнейшем идея переноса столицы в Нижний Новгород будет обсуждаться в декабристских кругах и как проект отразится и в «Русской правде» П.И. Пестеля, и в Конституции Н.М. Муравьева.

В 1812 г. вопрос о переносе столицы именно в Нижний Новгород – это не только отказ от петербургского европеизма. Собственно говоря, Неведомский не имеет ничего против петербургской архитектуры, да и «западник» Никита Муравьев не был противником европеизации. Как и в 1612 г., с Нижним Новгородом связывались в первую очередь реставрационные идеи. Тогда Москва выступала в качестве объекта «реставрации», а Нижний Новгород стал своеобразным «реставрационным» центром. Эта ситуация оказалась актуальной и для 1812 г., когда Нижний, наполненный московским дворянством и историческими воспоминаниями, начал претендовать на роль центра нравственного оздоровления страны.

В 1812 г. с вторжением Наполеона в пределы России возникла целая серия новых аналогий. Наиболее широкое распространение получила параллель между Россией и Испанией. В Испании Наполеон столкнулся с совершенно непредвиденной ситуацией. Вопреки излишне оптимистическому утверждению А.З. Манфреда: «В смысле мастерства режиссуры и тонкости исполненной им роли байоннская комедия или трагедия (она была и тем и другим) была высшим достижением Бонапарта» и т. д. [Манфред, 1980, с. 580], – вся испанская эпопея, начиная от детронации испанских Бурбонов и заканчивая провалом военных операций, была цепью ошибок и просчетов. Во всяком случае именно так трактовал ее осведомленный в испанских делах их непосредственный наблюдатель аббат Д. Прадт. Из четырех замыслов, составлявших первоначальный план Наполеона: «1. Занять Испанию, 2. Не лишать вовсе испанских Бурбонов престола, а лишь отнять у них эту страну, переместив их трон в Этрурию, 3. Переместить королеву Этрурии в северную Лузитанию, 4. Обеспечить князя Мира, создав ему отдельное княжество (souvreneté) Алгабрес» [Pradt, 1816, р. 29] – не было осуществлено ни одного! Испания так и не была покорена. Бурбоны непонятно в каком статусе на несколько лет задержались во Франции, а любимец королевской четы всесильный временщик Годой – князь Мира, – избитый восставшей в Аранхуэце толпой, и побывавший в мадридской тюрьме, также надолго оказался во Франции. Наполеоновские планы относительно Испании, по верному определению Прадта, были «фантастичным» [Ibid., р. 165].

Как человек эпохи Просвещения Наполеон исходил из идеи единства человеческого рода и общности путей мирового прогресса. С этой точки зрения Испания, отставшая от Франции и остальной Европы в политическом, социальном, военном и т. д. отношениях, погрязшая в религиозных предрассудках, невежественная и фанатичная, казалась весьма легкой добычей для передовой французской армии. И только когда действительность разрушила эти представления, и «все Испанцы, – как говорилось в одной из множества переводных брошюр того времени, – сами собою, и без всякого соглашения одни с другими, стали почитать Французов за смертельных врагов своих и наказывать их как разбойников» [Уроны французов в Испании… 1812, с. 11], а невежество и отсталость испанского народа вместо ожидаемой слабости обернулись силой, тогда заговорили об особой испанской цивилизации. Почти с самого начала народной войны в Испании европейские публицисты и мемуаристы старались осмыслить испанский феномен и понять причины неудач французов.

Ошибкой географии назвал Прадт европейское положение Испании: «Она принадлежит Африке: кровь, нравы, язык, манера жить и сражаться – все это в Испании африканское. С давних пор там смешались две народности: карфагеняне, пришедшие из Африки в Испанию и Вандалы, перешедшие из Испании в Африку. Мавры на протяжении 700 лет находились в Испании. Как при таком длительном существовании, как при таких слияниях могли не смешаться воедино расы и нравы двух местностей. Если бы испанец был магометанин, он был бы полностью африканцем. Только религия его связывает с Европой» [Pradt, 1816, р. 168].

Если суммировать многочисленные суждения об испанцах, высказанные как в ходе войны, так и вскоре после ее окончания, то может получиться примерно следующая картина. Испанцы живут в особом, отделенном от остальной Европы, мире. Они не знают и не хотят знать других европейцев. Они не путешествуют и не принимают у себя иностранцев. Испанский мир закрыт для проникновения в него французской культуры и вместе с ней пороков цивилизации. Испанцы глубоко религиозны, и духовенство играет в Испании особую роль, в то время как испанский абсолютизм встречает естественное ограничение в самом ландшафте, с его горами, ущельями и труднодоступными для правительственных чиновников местностями, но при этом вполне удобными для жилья. Священники, живущие среди народа и находящиеся с ним в постоянном общении, являются единственной реальной властью на местах. Вместе с распространяемой этой властью религией испанец впитывает «непреодолимую приверженность к своему Отечеству и ко всем учреждениям своих предков» [Ответ Испанского генерала… 1812, с. 200], а также стремление к изоляционизму и ксенофобии.

Испанская война быстро перевернула европейские мнения по самым коренным вопросам. То, что еще совсем недавно под пером просветителей признавалось предрассудками, невежеством и фанатизмом, теперь вдруг стало источником спасительного патриотизма, примером свободолюбия и воинской доблести. Даже святая инквизиция стала восприниматься как оплот традиционных ценностей в борьбе с просвещенным деспотизмом. В письме испанского генерала Палафокса маршалу Лефевру говорилось:

Вместо того, чтоб быть недовольными Св. Инквизициею, мы напротив думаем, что хотя она с давних времен лишилась всего чрезмерного в своей власти, но не смотря на то, особенно способствовала нам противостоять вашим вредным правилам, противным и вере и обществу; что твердо уверены в том, что отчасти ей обязаны привязанностию своею к земле предков наших, отвращением нашим ко всяким новым установлениям, которые вас погубили, и постоянством того сильного национального характера, который почти везде изменился, упал и унизился; что мы щастливыми себя почитаем, имея между собою дворян и капиталистов довольно гордых и довольно чувствующих цену чести, и потому готовых погибнуть прежде тысячу раз, нежели преклонить голову под иго постыднейшего и отвратительнейшего тиранства, которое едва ли когда более угнетало и посрамляло человечество [Там же, с. 202–203].

В этом письме представлена специфически испанская и потому пристрастная точка зрения. Если бы речь шла о действительном порабощении испанцев Наполеоном, то сама по себе ситуация народного сопротивления не представляла чего-то особенного, так как хорошо вписывалась бы в просветительскую модель народного восстания против деспота. Но режим, который Наполеон стремился установить в Испании, был намного либеральнее бурбоновского абсолютизма. Кроме того, новый испанский король Жозеф Бонапарт отличался мягкостью характера и умеренностью политических амбиций. Испания получала конституцию, гарантирующую всеобщее равенство, стирание социальных различий, отмену феодальных повинностей – словом, все те права, которые были провозглашены в ходе Французской революции. По мнению Стендаля, впрочем, по‑своему не менее пристрастному, чем приведенные выше слова Палафокса, «для Испании Наполеон был лучше Вашингтона» [Стендаль, 1959, с. 82].

Однако суть состояла в том, что испанцам не нужны были ни наполеоны, ни вашингтоны. Им нужен был Фердинанд VII, король, получивший власть из рук восставшего народа, монархически настроенного и глубоко религиозного. Все либеральные достижения французской политической мысли, готовые осуществиться на практике, испанцам были незнакомы и непонятны. Во французах они видели не освободителей, а чужеземцев, угрожающих их национальному укладу и, может быть, в первую очередь их духовенству. Нигде раньше народ с такой отчетливостью не отвергал те ценности, которые, с точки зрения просветителей, якобы ему были изначально присущи. Идеи прогресса, свободы, прав человека и т. д. – все это не было востребовано. Вместо этого испанцы взялись за оружие, чтобы отстоять право на национальную самобытность, культурную неподвижность, религиозное суеверие и т. д.

Сам способ ведения войны испанским народом, не знакомым с правилами военной стратегии, народом, по выражению мемуариста, «воинственным» (guerrier), но не «военным» (militaire) [Rocca, 1814, р. 68] шокировал французов и заставил размышлять о характере народной войны европейских публицистов. В связи с этим особый интерес представляют мемуары офицера французских гусар Джона Рокка[72], который вместе со своим полком в августе 1808 г. был переброшен из Пруссии в Испанию. За спиной у него был опыт современной войны, закончившейся Фридландской победой, опыт, вселявший во французов уверенность в собственной непобедимости, но оказавшийся абсолютно бесполезным в Испании. Для Рокка, как, видимо, и для большинства французов, война ассоциировалась в первую очередь с военными операциями, совершавшимися на театре боевых действий, и не затрагивающими напрямую мирных жителей. Война и мир, в его представлении, скорее сосуществовали, чем исключали друг друга. «Нам, – пишет мемуарист, – нечего было бояться жителей в завоеванных нашим оружием странах. Германская война велась исключительно между линейными войсками, между которыми существовало скорее соперничество, чем ненависть» [Ibid., р. 4].

Природу такой рациональной войны Рокка видит в немецком национальном характере, с его любовью к порядку и регламентации. В этом смысле пруссаки и испанцы представляют собой два противоположных мира. Прусаки – военная нация, поэтому между ними царит строжайшая дисциплина. Солдат воюет, только когда получает приказ командира, а командир, в свою очередь, подчиняется своему государю, который в конечном счете и решает вопросы войны и мира. Исход сражения автоматически предполагает подписание мира и прекращение боевых действий. Военная дисциплина препятствует распространению воинственного духа в народе.

В Испании все наоборот. Там воюет не армия, а народ, не знающий, что такое воинская дисциплина. «Испанские генералы, как и правительство, только тогда пользуются властью, когда действуют в соответствии с мнениями тех, кем они командуют». Само деление на воинов и мирных жителей у испанцев имеет весьма условный характер. Французы, видевшие вначале перед собой слабую и плохо обученную испанскую армию и предвкушавшие быструю победу, не предполагали, что столкнутся со всем населением Испании и что встретят там «в конечном итоге почти столько же врагов, сколько жителей насчитывает испанский полуостров». А это значит, что испанцы непобедимы, несмотря на все военные поражения, наносимые им регулярными французскими войсками. Они непобедимы, потому что они не воюют, а мстят, и поражения лишь ожесточают их. Они неистребимы, потому что сама природа Испании на их стороне.

Воинственный испанец неотделим от окружающей его природы.

Высокие и неплодородные горы, которые окружают и пересекают Испанию, были населены воинственными племенами, всегда вооруженными для занятия контрабандой, привыкшие отражать регулярные войска своей страны, которые часто посылались для их преследования. Неукротимый характер жителей полуострова, мягкость климата, позволяющего жить почти круглый год на свежем воздухе и не заботиться о жилище, недоступные убежища в горах внутри и море омывающее протяженные берега – все эти значительные обстоятельства породили национальный характер, обстановку и бесчисленные места, позволяющие избежать гнета завоевателей и увеличить силы либо для быстрого перемещения туда, где французы были слабы, либо для того, чтобы избежать преследования [Rocca, 1814, р. 9].

Сама природа полуострова способствовала отрыву испанцев от европейской цивилизации. По мнению Рокка, они отстали более чем на 100 лет, и эта отсталость, с одной стороны, лишила их результатов быстрого развития знаний и философии последних двух столетий, а с другой стороны, предохранила их от печальных последствий Французской революции.

Таким образом, испанский опыт поставил европейцев перед целым рядом новых вопросов. Сомнительной оказалась сама идея единства человеческого рода. В этом смысле испанская война немало способствовала укоренению в европейском сознании представлений о множественности культур. Цивилизация с ее пороками и достижениями, о которых много говорилось на протяжении XVIII в., перестала восприниматься как единственно возможный путь человеческого развития. Новые пути решения получили и проблемы войны и мира. Альтернативой регулярной войны, как одного из атрибутов цивилизации, стала народная война, ведущаяся до полного истребления врага и исключающая даже мысли о мире. Такая война предстала перед глазами европейцев как война цивилизаций, и, пожалуй, самым неожиданным стало то, что победа и сила оказались на стороне отсталой цивилизации. И хотя этому довольно быстро нашлось множество объяснений, сами эти объяснения уже свидетельствовали о серьезных сдвигах, произошедших в культурном сознании европейцев.

Русский читатель получал подробную информацию о событиях в Испании из переводных брошюр, а также из газет и журналов. Официальная газета министерства иностранных дел «Journal du Nord» c июля по сентябрь публиковала книгу статс-секретаря Фердинанда VII Дона Педра Цеваллоса, подробно рассказывающую историю заманивания испанских Бурбонов Наполеоном в Байонну и их отречения от французского престола. Книга писалась по горячим следам событий в сентябре 1808 г., еще до начала народной войны. Но в «Journal du Nord» ей было предпослано предисловие, написанное русским послом в Испании Григорием Александровичем Строгановым[73], в котором говорилось как раз о характере войны в Испании[74]:

Испанцы предприняли войну, существенно отличающуюся от всех других политических войн. В политических войнах, ведущихся между цивилизованными государствами, подчиненными законным королям, воюют армии, а народы живут в мире. Но в войне захватнической (la guerre d’invasion), когда речь идет о защите своих очагов, храмов, могил предков и свободы воюют все: мужчины, женщины, подростки. Вся ненависть и все зло, которое может обернуться против тирана и его сообщников становится священным долгом. Все страсти направлены к одной цели – уничтожению тирана. Каждый в своей сфере деятельности должен причинить разрушителю его страны все то зло, на которое он только способен. Подобная война есть одновременно политическая, религиозная и индивидуальная. Речь идет о том, чтобы либо все потерять, все склонить перед лицом врага Бога и людей, либо защитить своего Бога, свою страну, свою семью и свою свободу. Тогда должна распуститься святая ненависть, которое небо внушает народам, когда оно хочет их уберечь. Это первый признак его милости и первый залог победы» [Cevallos, 1812, р. 533–534].

Указание на индивидуальный характер народной войны показательно. Против врага действует не безликая масса, а каждый отдельно взятый ее представитель, разделяющий общую ненависть к противнику и в то же время наделенный индивидуальным пониманием чести, собственного достоинства, интересов своей страны и своего народа. И как будет видно в дальнейшем, народная война чаще всего описывается через отдельные проявления героизма. Подспудно здесь присутствует противопоставление «испанская война – Французская революция». В первом случае действует народ-гражданин, осознающий свои права и не желающий нести ярмо рабства. Во втором – буйная толпа, лишенная индивидуальных черт, сметающая все на своем пути и нуждающаяся в жестоком усмирении. Характерно, что бескровная революция в Испании, начавшаяся в 1820 г., будет воспринята декабристами не только как антитеза кровавой революции во Франции, но и поставлена в определенную связь с народным сопротивлением Наполеону. А параллель между испанской войной и войной 1812 г. породит надежды на возможность военной революции в России, аналогичной испанской.

Особенно много материалов, касающихся народной войны в Испании, появилось на страницах «Сына Отечества», издаваемого Н.И. Гречем. «Происшествия, случившиеся с 1808 г. в Испании, беспримерны в летописях мира, – говорилось уже в номере журнала. – Надеемся заслужить одобрение читателей, сообщая им важнейшие акты, относящиеся к новейшей испанской истории» [Примечание, 1812, с. 185–186]. Как отмечал академик М.П. Алексеев, «русские газеты 1812‑го и последующих годов переполнены материалом об испано-французских политических и военных событиях» [Алексеев, 1985, с. 98]. Эти материалы не только сообщали фактические сведения, но и внушали мысль, что русский народ превосходит испанский и в численности, и в организованности. Так, например, А.П. Куницын обращал внимание читателей «Сына Отечества» на то, что «испанцы, народ не столь многочисленный, рассыпали грозное ополчение тирана. Но мы, при благоустройстве правительства, наслаждающиеся еще истинною свободою и будучи изобильны Ироями, уже ли уступим врагу нашему землю которая нас родила и воспитала» [Куницын, 1812а, с. 182][75]. Такая оговорка, разумеется, не случайна, она не только призвана воодушевить читателя, но и внести некоторое ограничение в идею народной войны. В Испании воюет сам народ, брошенный на произвол французов своим правительством[76]. В России народ не сам борется, а помогает правительству отражать внешнего агрессора.

Испанская тема своим антинаполеоновским пафосом в равной степени устраивала и русских консерваторов, и русских либералов. Идеи религиозности и монархизма испанского народа, защищавшего «святую религию» от революционного безбожия Франции и отстаивающего наследственные права своего короля Фердинанда VII, «томившегося» в Байонне, легко сочетались с идеями народного сопротивления тирании [Пугачев, 1966, с. 109–114].

Свое испанофильство всячески демонстрировал Ф.В. Ростопчин. Близкий к нему А.Я. Булгаков в письме к жене от 23 октября 1812 г. писал: «Говорили о храбрых Испанцах; граф сказал: “Что касается до меня, то я кланяюсь два раза тому, кто чихает, понюхавши Испанского табаку… Я сам сжег Вороново”, прибавил он. – Что такое Вороново? – спросил Jean Bart. – “Вороново, милостивый государь, мой загородный дом, под Москвой; а теперь буду строить свои замки только в Испании[77], сколько из любви к Испанцам, столько и по необходимости”» [К истории 1812 года… 1866, стб. 719].

Испанская тема волновала и другого консерватора – А.С. Шишкова, который в 1813 г. перевел с немецкого «Краткую и справедливую повесть о пагубных Наполеона Бонапарта промыслах, о войнах его с Гишпаниею и Россиею, о истреблении войск его и о важности нынешней войны. Книжку в утешение и наставление немецкому народу сочиненную». Переложенная характерным для Шишкова славянизированным языком, эта книга прославляла мужественный испанский народ, ведущий жестокую войну против французов:

Гишпания долженствовала быть порабощена и французскими полководцами и градоначальниками обладаема, и от французских солдат расхищена и опустошена; дух гордого и величавого народа должен был привыкнуть к стыду и рабству… Но гнев гишпанского народа, который поработить мнили, наконец, воспрянул… В Арагонии явился Палафокс, сей доблий подвижник, который небо и землю призывал в свидетельство Гишпанского Срама и французской Измены, и внушил соотечественникам своим такую душу Мужества и Мести, что вокруг Сарагосы многие тысячи французов изрублены в куски. Европа возрадовалась, Бонапарт удивился и ужаснулся. Он искал угрожавшую в Гишпании бурю укротить и послал туда страшное войско… но гишпанского народа и мужественного и гордого духа его, непреклонного к рабству победить не могли.

Заканчивается повесть описанием борьбы испанских партизан – гвериласов, или как, выражается Шишков, «частных испанских ополчений», благодаря которым «Европа видела светлую неугасаемую никогда искру Свободы. Да! Здесь было кроваво-светло, а на остальной земле рабственно-темно» [Шишков, 1827, с. 171].

Нетрудно заметить, что Шишков описывает испанскую войну в гражданско-патриотическом стиле. То, что такие ключевые понятия, как «свобода» и «рабство» понимались им довольно своеобразно и отнюдь не распространялись на внутреннее положение России, особого значения не имело. Испанская тема не только подсказывала язык описания, но и служила серьезным опытом для ведения партизанской войны в России. Так, например, известен устойчивый профессиональный интерес Дениса Давыдова к деятельности испанских партизан, которым уделено немало внимания и в «Опыте теории партизанских действий», и в других военных произведениях поэта-партизана.

Тема испанской войны в России в 1812 г. стала поистине всенародной. Она не только воспринималась как историческая параллель, но и сама являлась неотъемлемой частью народной войны. Так, в первом номере «Сына Отечества» отмечалось: «Добрые крестьяне, начитавшись в газетах об испанских гверильясах, называют кириловцами тех, которые ополчаются по деревням для отражения неприятельских набегов» [Смесь, 1812а, с. 216]. Слово «кириловец», представляющее собой народную этимологию испанского «гверилас», вошло в языковой обиход 1812 г. и даже запечатлелось в названии пьесы А.П. Вронченко «Кириловцы, или Нашествие врагов». Герой этой пьесы, крестьянин Силин, на вопрос своего барина Добромыслова, «кто такие кириловцы?» отвечает: «Ратники, поголовно и самопроизвольно вооружившиеся на защиту домов своих, жен и детей от неприятельских набегов; а слывут кириловцами потому, что в какой-то дальней земле, которую враги наши также разорили, все жители, от мала до велика противу них восставшие, прозываются также кириловцами; об них, сказывают, и в московских газетах часто было писано» [Алексеев, 1985, с. 103–104].

Идея множественности культур, нашедшая яркое подтверждение в испанской войне способствовала постановке вопроса и о культурной типологии. Параллель между народными войнами в Испании и России наводила на мысль о ментальной близости самих народов. Наименования «кириловцы» делало испанских гвериласов частью русского культурного опыта. Далекие и незнакомые испанцы становились близкими и своими. В свою очередь, испанская пропаганда 1812 г. представляла русских северными испанцами. Так, в «Прокламации испанского регентства к испанскому народу» от 1 сентября 1812 г., опубликованной по‑французски в «Journal du Nord», говорилось: «Если бы в истории переселения народов мы стали искать причины, объясняющие схожесть характеров русских и испанцев, мы смогли бы обнаружить весьма правдоподобные основания. Но для нас важно то, что русский столь же постоянен и религиозен, как и испанец, что по живости характера он превосходит другие народы Северной Европы, что управляемы и предводимы таким великим государем, как Александр, он останется непоколебим в благородном сопротивлении нашему общему врагу, а также в продолжении и укреплении нашей свободы и нашей славы» [Infantado, 1812].

* * *

Испанская тема хотя и служила примером народного сопротивления тирану, не могла «оправдать» отступление русской армии. Здесь требовалась другая пропагандистская модель. И на страницах «Сына Отечества» появляются материалы, касающиеся скифских войн. Читатель легко угадывал в персидском царе Дарии Наполеона, а в уклоняющихся от сражения скифов – русскую армию. Так, доцент Дерптского университета Карл Яковлевич Струве, излагая в своем сочинении «Поход Дария в Скифию» «Историю» Геродота, внес в изначальный текст существенные изменения, усилив тем самым актуальность изложения. Отвечая на многократные предложения Дария встретиться с ним в открытом сражении или сложить оружие «и, неся в дар твоему владыке землю и воду, вступить с ним в переговоры» [Геродот, 1993, с. 218], скифский царь Иданфирс отвечает: «Персы! Я никогда не обращался от робости в бегство пред кем-нибудь, не бегствую и теперь пред тобою. Я странствую по собственной земле своей; таков обычай кочевых народов и посреди мира: не имею причин вступить в главную битву, ибо не предвижу от оной никакой пользы. Но дерзни приближиться к тому священному месту, где почивают почтенные остатки Царей наших и узнаешь, умеем ли мы сражаться. Ты никогда не будешь моим повелителем: Я повинуюсь только Богам моего отечества» [Струве, 1812, с. 138–139]. У Геродота отсутствует выражение «странствую по собственной земле своей», а также упоминание о «почтенных остатках Царей наших», явно отсылающих читателя к Москве. Статья писалась до взятия Москвы, и автор, как и большинство его современников, полагал, что под стенами Москвы будет дано победоносное сражение.

В отличие от персов скифы свободолюбивы, и это качество в итоге помогает им одержать победу над превосходящим их в военном отношении персидским царем: «Многочислие и опытность войск были на его стороне; но народ свободный, приверженный к Отечеству, Царю и вере праотцов своих, обратил его в постыдное бегство; он совершенно бы истребил хищника, и возвратил бы свободу вселенной, если б трусость и своекорыстие не вспомоществовали тиранству» [Там же, с. 145]. В последней фразе имеются в виду европейские народы, порабощенные Наполеоном и пришедшие вместе с ним покорять Россию. Скифская модель исключала идею заграничных походов. Скифы не только свободолюбивы, но и миролюбивы. Они живут только на своей земле, они гостеприимны и не дают повода к войне, однако в любой момент готовы защищать свою землю. А.П. Куницын перевел из «Истории Александра Македонского» Квинта Курция речь скифского посла Александру, в которой говорится: «Дабы ты имел понятие о Скифском народе, то извещаем тебя, что каждый из нас имеет пару волов, плуг, оружие и чашу. Сии вещи доставляют нам средства для угощения друзей и для отражения неприятелей: с друзьями разделяем мы плоды, приобретенные трудами наших волов, из чаши вкушаем с ними вино в честь Богов наших, неприятелей издали поражаем стрелами, а вблизи копьями».

Если в статье К.Я. Струве скифы (русские) противопоставлялись персам (французам) как свободолюбивый народ народу порабощенному, то в переводе Куницына противопоставление скифов грекам актуализирует антитезу «верность первобытного народа – вероломство народа цивилизованного»: «Скифы утверждают мир не клятвою, а сохранением договоров. Греки имеют обыкновение давать клятвенные обещания; наша религия состоит в честности. Кто не почитает людей, тот обманывает Богов» [Куницын, 1812, с. 190–191].

Но греки могли выступать и чаще всего выступали не как завоеватели, а как патриоты, защищающие свои республики от внешних врагов. В таком случае с ними ассоциировались русские, и тогда народная война облеклась в спартанские одежды: «Возник у нас Лакедемон», – писала А.А. Волкова в одном из своих патриотических стихотворений [Волкова, 1812, с. 133]. Наполеон соответственно именовался «новым Ксерксом», который «своими дерзкими кровожадными толпами рабов наводнил наши области, дабы потопить оные в собственной крови их, дабы сыскать им погибель в нашем мужестве, в нашей к нему ненависти, дабы подвергнуть их громоносным рукам Руских Леонидов, которые никогда не падут, ибо защищают дело Бога и человечества?» [Отрывок из письма… 1813, с. 270].

Не только греки, но и персы, если они подвергались внешней агрессии, могли ассоциироваться с русскими. Именно таким образом «прочитывался» поход Юлиана Отступника против персов в статье «Бонапарте и император Иулиан», помещенной в «Сыне Отечества» с очевидно фиктивной пометой «сочинение одного знаменитого Английского Литератора». Наполеон, как и Юлиан, по мысли автора, является вероотступником: «Разница между сим отступником и Бонапартом, принявшим в Египте Магометанский закон, состоит в том, что Иулианово отступничество могло быть основано на заблуждении, а перемена веры Али-Бонапарта была подлая комедия, которую он равнодушно играл, потому что он равно презирает вообще религии». При этом «нечестие того и другого происходило из одного источника. Оба тщеславились мнимым именем философов прежде нежели получили название отступников; оба притворно изъявляли желание восстановить народ Еврейский» [Бонапарте и император… 1813, с. 221–222].

Как и Наполеон, Юлиан принял титул императора, находясь в Париже (Лютеции). К этому времени он покорил галлов и германцев и повел их с собой в поход против персов. Персы, как и русские, отступая, заманивали римскую армию вглубь своей территории. «Персидские Полководцы беспрестанно разъезжали с силами своими вокруг оно, перехватывали отставших и нападали на многие отряды; но варвары[78]сии, по словам Иулиана, всегда были отражаемы» [Там же, с. 225].

Далее начинается народная война, сопровождающаяся патриотическим самопожертвованием: «Преданные к Отечеству жители той страны, желая обратить на самого истребителя все бедствия войны сей, собственными руками довершали разорение полей своих» [Там же, с. 226][79]. Любопытно также отметить, что форма правления Персии, традиционно оцениваемая как деспотическая, в данном случае, проецируясь на твердость Александра I, упорно не желающего заключать мир с Наполеоном, воспринимается как «сильное самодержавное правительство, которое, для спасения земли своей, решается всем жертвовать» [Там же, с. 226–227]. В итоге в жертву приносится сама персидская столица: «жесточайшая судьба города Маогомолка[80] весьма сходствовала с участью Москвы» [Там же, с. 227]. Занятие персидской столицы для Юлиана становится началом конца. Беспорядочное отступление римлян из Персии описывается алогично отступлению французов из России, где совпадает почти все, вплоть до того, что «погода также была им неблагоприятна» [Там же, с. 230].

Однако в отличие от Наполеона, Юлиан умер в этом походе во время отступления, и после его смерти его приемник – «самый благочестивый из Римских Императоров» даровал «вселенной мир» и восстановил «в своих владениях прежний порядок вещей» [Там же, с. 232]. Несмотря на историческую несообразность данного утверждения, оно тем не менее имеет определенный смысл. Преемник Юлиана император Иовиан, начальник личной охраны Юлиана, не отличался никакими определенными качествами. По словам Аммиана Марцеллина, «он привержен к христианскому закону и проявлял свое уважение к этой религии; образования был не высокого; по характеру был доброжелателен…В пище он допускал излишество, имел склонность к вину и любовным утехам» [Аммиан, 2005, с. 378–379]. Характеристика очень подходит к Людовику XVIII, который в скором времени заменит Наполеона на французском престоле, и с именем которого уже в 1813 г. связывались надежды на восстановление прежнего порядка вещей. Характерно, что автор статьи приводит эти слова как кальку с греческого Του αρχαίυ Κοςμος, и добавляет: «То же что ныне во Франции называется: l’ancien regime» [Бонапарте и император… 1813, с. 232]. Однако возможна и другая интерпретация. Благочестие, стремление к миру и твердому порядку в европейском сознании все больше связывались с образом Александра I, который должен был как бы заменить Наполеона в общеевропейской политике.

* * *

В ассоциациях, которые рождала идеологема «народная война», важно было не столько внешнее фактографическое сходство, сколько актуализация освещенных традицией представлений. При этом совершенно не имело значения то, что различные ассоциативные модели плохо монтировались между собой, а подчас даже исключали друг друга. Так, например, если и можно было разглядеть какое-то отдаленное сходство между испанскими гвериласами и скифами, то ни те ни другие не имели ничего общего с древними римлянами. Между тем народная война проецировалась на Пунические войны, где римляне отождествлялись с русскими, а карфагеняне – соответственно с французами. Автора отрывка, о котором ниже пойдет речь, видимо, не смущало то обстоятельство, что борьба Рима и Карфагена использовалась наполеоновской пропагандой в качестве исторической параллели к войне Франции с Англией. 16 июня 1811 г. Наполеон, обращаясь к законодательному собранию, говорил: «Английская кровь наконец пролилась ручьями во многих сражениях, прославивших оружие Французов. Сия война с Карфагеном, которой надлежало бы решиться битвами на Океане или за морем, совершится на равнинах Испании! Когда Англия будет истощена, когда наконец сама почувствует бедствия, которыми в течение двадцати лет обременяет твердую землю, когда половина семейств её облечена будет в одежду печали, громовой удар прекратит дела полуострова, решит судьбу еe войска, и отомстит за Европу и Азию, прекратив сию вторую Пуническую войну» [Дивернуа, 1812, с. 18–19].

Сама по себе параллель «Франция – воинственный Рим / Англия – торговый Карфаген» была довольно устойчива, особенно если принять во внимание, что Англия проводила свою внешнюю политику не менее агрессивно, чем древний Карфаген. Но с Римом связывалась не только идея воинственности, но и идея патриотизма, что делало его удобным конструктом при моделировании идеологемы «народная война». Вместе с тем агрессивность Карфагена и завоевательные планы Ганнибала могли служить языком описания для внешней политики Франции. Таким образом, наполеоновская антитеза «Франция (Рим) – Англия (Карфаген)» переворачивалась, но только вместо Англии в роли Рима и победителя Франции оказывалась Россия.

В архиве Павла Никитича Тиханова хранится отрывок из сочинения, в котором проводится параллель между Пуническими войнами и Отечественной войной 1812 г. Автор неизвестен. Датировать отрывок можно исходя из его содержания. В конце говорится о сражении под Лютценом, состоявшемся 20 апреля (2 мая) 1813 г. как о только что одержанной победе[81], и ничего не говорится о последовавшем вскоре за ним (8–9 мая (20–21 мая) 1813 г.) Бауценском сражении. Следовательно, это сочинение было написано скорее всего в мае 1813 г.

Сходство древних римлян и современных россиян автору представляется настолько очевидным, что не требует доказательств:

Не стану я здесь доказывать сходство народа Российского с римским ни по обширности Государств, ни по покорению тех же самих, которые падением и рабством России угрожали, ни по скорому завоеванию толиких царств и областей. Не стану также доказывать сходство россиян с римлянами, сравнивая древних России героев с древними Героями Рима: ни единоборца Владимира с Торкватом, ни завоевателя Сибири с Лукуллом, ни Иоанна, покорителя царств, с Помпеем, ни Филарета с Регулюсом, ни Пожарского с Камиллюсом, ни Суворова с Цезарем, ниже Петра I… – извините меня Высокопочтенные Посетители! я не нахожу даже между Римлянами с кем бы его сравнять? Но пускай с Ромулом или Августом или с обоими вместе. Все сие я умолчу и для краткости времени, и для сходства никакому опровержению не подлежащего. Я токмо скажу здесь о войне прошедшего 12‑го года, в которой Россияне твердость духа, любовь к отечеству и храбрость оказали такую, какую Римляне во время войны Пунической [Историческое сочинение… 1813, л. 159–159 об.].

Первую Пуническую войну, в ходе которой римляне в результате морской победы над карфагенянами в 241 г. до н. э. приобрели Сицилию, автор уподобляет участию России в кампании 1806–1807 гг., в результате которой к России отошли Финляндия и часть Галиции. Называя лишь два сражения – при Пултуске и Прейсиш Эйлау, которые в России устойчиво воспринимались как победа над французами, автор замалчивает полный разгром русской армии под Фридландом, приведший к Тильзитскому миру, о котором говорится лишь между прочим: «Первая Пуническая война, больше еще раздражила Карфагенян, равно и Тильзитский трактат больше еще увеличил гордость Наполеона». Автор, разумеется, прямо не утверждает, что Тильзитский мир явился следствием победы россиян над Наполеоном, но дальнейшее развитие параллели «Первая Пуническая война – кампания 1806–1807 гг.» должно как бы исподволь навести именно на эту мысль: «Карфаненяне ни о чем не помышляли, как только об отмщении и покорении Римлян, так что Амилькар клятвою обязал сына своего Аннибала вечным быть врагом народа Римского. Но не такие ли же и Наполеон возымел чувствования и предприятия» [Там же, л. 160–160 об.].

При сравнении Второй Пунической войны с кампанией 1812 г. автор отнюдь не склонен проводить параллель между военными успехами Ганнибала в Италии и успехами Наполеона на пути к Москве. Наоборот, по его мнению, «Россияне везде, а особливо при Бородине, величайшее нанесли врагу поражение. И хотя Наполеон потянулся в Москву, так как Аннибалу открылся свободный путь в Рим, но Римляне по принуждению, а Россияне добровольно отступали, предвидя в том несомнительную победу». Россиян и римлян сближают не столько внешние события (здесь россияне выглядят гораздо удачливее своих великих предшественников), сколько нравственная сила: «Я только скажу о удивительном сходстве твердости и великодушия Россиян с твердостию и великодушием Римским», «Римляне ничего не щадили для своего отечества. Но чего есть столь драгоценное, чем бы и Россияне для своего не пожертвовали» [Там же, л. 161 об.–162].

Наибольшее сходство между Второй Пунической и Отечественной войнами автор усматривает в параллели между сражениями под Замою и под Красным. Последнее «есть настоящий образ победы Римлян, одержанной над Аннибалом под Замою. Там великое ополчение Аннибала или на месте сражения или досталось в плен Римлянами, и здесь многочисленное воинство Французов или по своему упорству погибло, или, повергая оружие нашло пощаду у победителей. Там целым обозом неприятелей Римляне овладели, и здесь не только все орудия, весь обоз и знамена, но и жезл Маршала сделался добычею Русских. Там Аннибал из‑под гор Замы едва убежал с четырьмя всадниками, и Наполеон из‑под Красного едва с малою горстью своих успел спастися».

И далее автор опять переходит к любимой им теме нравственного сходства россиян и римлян: «Чего ради, кто здесь не видит сходства между Российским и римским народом? Кто не скажет, что какою твердостию духа, любовию к Отечеству и храбростию Римляне, такою же пред прочими и Россияне отличились? Римляне в то время весь свет привели в изумление, и Россияне заставили всю вселенную себе удивляться. Деяния Римлян и доднесь народы прославляют, равно и деяния Россиян грядущими веками прославляемы будут» [Там же, л. 165 об.–166].

Однако автор явно не склонен углубляться в параллель между республиканским Римом и монархической Россией, равно как и противопоставлять Рим республиканский и Рим императорский. Отмечая сходства русских полководцев 1812 г. с римскими полководцами Второй Пунической войны[82], он при этом не забывает и об Александре I, в котором соединились лучшие черты римских императоров: «кротость Тита, великодушие Августа, премудрость и любовь Марка Аврелия» [Историческое сочинение… 1813, с. 166 об.].

* * *

Следует отметить, что различные модели народной войны, будь то испанская, скифская или римская, выражались единым языком культурных представлений, восходящим к просветительской идеологии XVIII в. Не случайно у Ф.Н. Глинки понятия «народная война» и «отечественная война» выступают как синонимы. Такое понимание народа в общем соответствует тому, что Руссо называл personne morale. Народ и отечество, в изображении Ф. Глинки, являются воплощением руссоистской идеи общей воли, не только ставящей интересы народного целого выше индивидуальных желаний, но и практически полностью исключающей их. По словам Ф. Глинки, «в отечественной войне и люди ничто!» [Глинка Ф., 1987, с. 21][83].

Само происхождение народной войны могло объясняться в соответствии с просветительской теорией общественного договора. В одной из статей «Сына Отечества» говорилось о том, что «Французская революция, сверх многих зол, нанесенных ею человечеству, произвела и новый образ войны, неслыханной со времен варварских веков. До последнего десятилетия 18 века Государи и правительства, принимаясь за оружие для защищения прав своих – истинных или мнимых – воевали с противником своим на поле чести. Полководцы и воины всячески старались облегчить судьбу той земли, в которой война происходит, своя ли она или неприятельская; употребляя все силы, чтоб доставить отечеству своему успех в начатой брани, уважали они и противную сторону, и не смели подумать об оскорблении особы или учреждений неприязненного Государя». Иными словами, речь идет о том, что между воюющими сторонами соблюдался некий договор о правилах войны, накладывающий определенные ограничения на воюющие стороны. Соблюдение этого договора придавало войнам не только профессиональный, но и локальный характер. Революционное правительство Франции, к которому, по мнению автора, относится «Народное собрание, Комитет Робеспьера, директория, Консул Бонапарте, Император Наполеон – все одно!», – отвергло эти правила, придав войне тотальный и грабительский характер: «Возмущение народа против законной власти, грабеж всякого имущества, нарушение всех прав народных и человеческих – вот средства революционных героев». Вмешательство Наполеона во внутренние дела завоеванных им государств, установление там своего режима могло интерпретироваться как нарушение общественного договора с вытекающим отсюда вступлением в силу естественного права на самозащиту. Народная война как акт законного сопротивления тирану была организована правительством, которое в данном случае выступало как вождь народного восстания. «Гнушаясь употребить те способы, которыми пользовались бесчестные враги, благоустроенные правительства нашли другие средства воспротивиться новому образу войны. Видя, что она угрожала не только войскам, но и всему народу, всему имуществу Государства, они вооружали и употребляли против неприятельского нашествия весь народ, все силы державы своей». И далее автор приводит картину развертывания народной войны в Европе:

Первое государство, ополчившее народ, для воспрепятствования вторжению Французов, была Россия, в 1807 году; но в то время не имела она нужды изгонять врага из пределов своих; ибо мир заключен был до вшествия его в границы Российские. В следующем году вооружился народ в Испании, и вот уже пять лет противится он колоссальной Франции с постоянством и редкими успехами. В 1809 году составлено было земское ополчение в Австрии; но тогдашняя война, начатая быстро и смело, продолжаема была без постоянных напряжений, и пагубная умеренность в брани с коварным врагом превратила первоначальные успехи в неудачи; при всем том ополчение принесло великие выгоды и содействовало возвращению многих, неприятелем занятых областей. Наконец, в 1812 году, Россия вооружила народ свой по вступлении неприятелей в ее пределы и – конец брани известен. Ныне последовала Пруссия сим примерам, и при объявлении Французам войны, составила земское ополчение и земское охранное войско [Смесь, 1813а, с. 40–42].

Народная война в такой интерпретации утрачивает свой специфический национальный характер и превращается в универсальный способ сопротивления тирании. Одновременно она становится аргументом в пользу реставрации старого порядка, который в связи с этим мыслится как результат свободного волеизлияния народа в отличие от революционного порядка, представляющего собой узурпацию народных прав.

И хотя народная война в данном случае предстает как организованное и упорядоченное явление, тем не менее она значительно по своим методам отличается от войны профессиональной. Народ освобожден от всех обязательств по отношению к своему противнику, отсюда особо жестокий характер народной войны, на что обращал внимание декабрист В.Ф. Раевский. В его оценках войны 1812 г. звучат коннотации, явно навеянные Французской революцией XVIII в.[84] Наполеон у Раевского «чудовище, бич человечества», «палач народный», но и война против него – «это народная война со всеми ужасами и варварством». «Народ русский, – пишет Раевский, – зверски рассчитывался за пожары, насилие, убийства, свою веру» [Раевский, 1956, с. 114].

Народная жестокость в данном случае есть проявление народного духа, которое и обеспечивает народу победу над врагом, действующим числом и умением. «Не оружие составляет силу воина, но дух, оживляющий того, кто сим оружием действует. Известно, с каким успехом работало наше ополчение под Полоцком топорами! Как вы управились с Французами? Спросил некто возвратившегося из похода ратника; ведь у них и ружья, и сабли, и пушки. – “И батюшка! – отвечал крестоносец, – как закричат: вперед, ребята! Перекрестишься, схватишь топор обеими руками, пустишься вперед, да и ну их рубить, как ельник; тут и ружья и сабли из рук повалятся!”» [Смесь, 1813б, с. 86]. Возможно, это и другие подобные рассуждения о духе народной войны, побеждающем материальную силу противника, повлияли на толстовскую концепцию войны 1812 г. В этом смысле Толстой, когда писал о «дубине народной войны», не только излагал свое понимание событий, но и учитывал ту интерпретацию, которую они получали в современной им публицистике. Таким образом, в самой идеологеме «народная война» сложно переплетались охранительные, консервативные, либеральные, национально-патриотические и даже космополитические идеи. Ее идеологическая валентность становилась практически неограниченной.

* * *

При всей близости идеологем «народная война» и «отечественная война»[85] они различны в своих культурных истоках. В первом случае центральной является проблема национальной самобытности. Народ предстает как хранитель национальных ценностей и противопоставляется не только внешнему агрессору, но и европеизированному дворянству. Эта универсальная антитеза интерпретировалась на различных уровнях культурного сознания от поверхностной смены европейской моды на национально-русскую до стремления постичь народный дух в моменты его наивысшего проявления.

Ф.Ф. Вигель, переживавший войну в Пензе, вспоминал:

Всю осень, по крайней мере у нас в Пензе, в самых мелочах старались выказывать патриотизма. Дамы отказались от французского языка. Многие из них почти все оделись в сарафаны, надели кокошники и повязки; поглядевшись в зеркало, нашли, что наряд сей к ним очень пристал, и не скоро с ним расстались. Что касается до нас, мужчин, то, во‑первых, члены комитета, в коем я находился, яко принадлежащие некоторым образом к ополчению[86], получили право, подобно ему, одеться в серые кафтаны и привесить себе саблю… Губернатор [кн. Ф.C. Голицын] не мог упустить случая пощеголять новым костюмом; он нарядился, не знаю с чьего дозволения, также в казацкое платье, только темно-зеленого цвета с светло-зеленой выпушкой. Из губернских чиновников и дворян все те, которые желали ему угодить, последовали его примеру. Слуг своих одел он также по‑казацки, и двое из них, вооруженные пиками, ездили верхом перед его каретою [Вигель, 2003, кн. 2, с. 670].

Совсем другой смысл имеет переодевание Дениса Давыдова и его гусар в народный костюм. Его партизанский отряд, насчитывающий первоначально пятьдесят гусар и восемьдесят казаков, не сразу смог найти общий язык с крестьянскими ополченцами, принявшими их за французов. «Сколько раз, – пишет Давыдов, – я спрашивал жителей по заключении между нами мира: “Отчего вы полагали нас французами?” Каждый раз отвечали они мне: “Да вишь, родимый (показывая на гусарский мой ментик), это, бают, на их одежу схожо”. – “Да разве я не русским языком говорю?” – “Да ведь у них всякого сбора люди!” Тогда я на опыте узнал, что в Народной войне дóлжно не только говорить языком черни, но приноравливаться к ней и в обычаях, и в одежде. Я надел мужичий кафтан, стал отпускать бороду, вместо ордена св. Анны повесил образ св. Николая и заговорил с ними языком народным» [Давыдов, 1982, с. 164].

В данном случае переодевание является следствием уже начавшегося сближения с народом. Одев «мужичий кафтан» и заговорив «языком народным», Давыдов сигнализирует тем самым не просто о своем реальном переходе к партизанской тактике, но и о слиянии со стихией народной войны. В этой войне раскрываются лучшие свойства русского народа, свидетельствующие о «чистоте и непорочности наших нравов» [Шишков, 1827, с. 52–54]. Антитеза – «французы, испорченные цивилизацией, – русские, придерживающиеся праотеческих нравов», – многократно варьируясь, повторяется в текстах того времени огромное количество раз и в своих истоках восходит к руссоистскому противопоставлению природы и цивилизации. Ф. Глинка «шуму страстей» и «стону просвещенных народов» противопоставляет «молчаливую природу в величественной важности своей. Полудикие племена, кочующие в дальних степях, не имеют великолепных городов и пышных палат, но зато незнакомы с заботами и горестями, гнездящимися в них!» [Глинка, 1987, с. 26]. К числу наиболее отвратительных проявлений цивилизации Ф. Глинка, как и Шишков, относит галломанию русских дворян. По его мнению, «французы-учители не менее опасны и вредны французов-завоевателей: последние разрушают царства, первые добрые нравы, которые, неоспоримо, суть первейшие основания всех обществ и царств» [Там же, с. 27].

Декабрист В.И. Штейнгейль считал, что Наполеон потому и пошел на Россию, что «мог совершенно знать о таковом порабощении россиян всему французскому и, что весьма вероятно, с присовокуплением, быть может, уверения от сих подлых служителей тирана о уважении имени его между россами» [Штейнгейль, 1992, с. 69]. Как и Ф. Глинка, Штейнгейль клеймит «так называемый просвещенный век – когда нация, считающаяся просвещеннейшею, щеголяет ужасным безверием, развратом, буйством и беспрестанным вероломством и нарушением клятв, россияне умели постоянно сохранить драгоценнейший перл из сокровищ, оставшихся им от предков их: добродетель, твердости в вере христианской и в верности к престолу царскому!» [Штейнгейль, 1992, с. 74]. Русский народ, в отличие от французского, сохранил присущие ему изначально положительные качества: религиозность, народность и монархизм, т. е. то, что утратили французы в обмен на просвещенность. В этом Штейнгейль явно солидаризируется с широко распространенными в ту эпоху представлениями о природно-девственном, неиспорченном характере русского народа, как и русского языка. Французы же являют собой наихудший пример порчи, приносимой цивилизацией.

Любопытно, что ни Ф. Глинка, ни В.Ф. Раевский, ни В.И. Штейнгейль не связывают Наполеона с французской нацией, что в общем соответствует массовой литературе периода кампании 1812 г. и заграничных походов. В этой литературе Наполеон, как правило, противопоставляется французам: «Чуждой Франции, бич народа, порабощенного страхом и безрассудством, с радостию приносит он в жертву ненасытному честолюбию своему нынешнее Французское народное племя» [Наполеон Бонапарте, мнимый… 1813, с. 5], – говорилось в одной из многочисленных анонимных брошюр того времени. Эта брошюра, составленная из различных публицистических сочинений, в том числе и английских, в целом выражала либеральный взгляд на Наполеона и осуждала отнюдь не все его деяния. Автор видит в Наполеоне усмирителя революции, положившего конец безначалию во Франции, однако в дальнейшем не совладавшего с собственным честолюбием и доставшейся ему безграничной властью:

Когда б он умел остановиться после Амьенского мира, когда б не отяготил легкой, пламенной головы своей железною короною, когда б удалил от недостойного чела своего венец Императорский, обагренный кровию Принца Энгиенского, когда бы простил Пишегрю и Жоржу, когда б, заглушив голос подлой зависти, не препятствовал Генералу Моро жить на воле в земле своей, когда б закрыв храм Януса, доставил Французам спокойствие, купленное блистательными победами, когда б, покровительствуя мирные искусства, художества и науки, постарался загладить бедствия кровавой революции, когда б потщился восстановить торговлю, земледелие, непорочность нравов и святость веры, когда б увенчал сии благодетельные подвиги принесением в жертву собственного честолюбия, и возвел законного наследника на утвержденный им престол, не потрясаемый более злоупотреблениями прежнего Правительства и ужасами безначалия, – тогда Наполеон был бы величайшим из всех великих на земле и заслужил бы справедливое уважение и удивление всех позднейших веков [Там же, с. 3–4].

Но именно этот нереализованный путь требовал от Наполеона гениальности, в то время как он хоть и был «человек необыкновенный, однако ж не великий» [Там же, с. 4]. «Он во всю свою жизнь был более щастлив, нежели искусен… Он не встречал препятствий, потому что Австрийские и Прусские генералы, сражавшиеся с ним, были или трусы, или невежи, или стеснены в своих действиях затруднительными предписаниями и необдуманными придворными планами; он никогда не размышлял о правилах военного искусства, и никогда не предвидел случаев войны, не рассуждал о местных обстоятельствах и о препятствиях годовых времен: употребляя во зло храбрость войск своих, он не уважает Франции, которую лишает народонаселения, терзает своими победами, а наконец уничтожает ее поражениями» [Там же, с. 37–38].

В «Сыне Отечества» были опубликованы отрывки из книги генерала Жана Сарразена, бывшего начальника генерального штаба Французской армии в Италии и Германии, который в 1810 г. бежал в Англию и там стал выступать с антинаполеоновскими памфлетами, за что во Франции был приговорен к смертной казни. Публикуя отдельные отрывки из сочинения Сарразена «Исповедь генерала Бонапарта пред Аббатом Мори» [Sarrazin, 1811], издатели с сожалением отмечали, «что сия важная книга написана в неприличной историческому сочинению шутовской форме». Тем не менее надеясь «угодить своим читателям», они поместили «лучшие отрывки из сего творения» [Исповедь Наполеона Бонапарте, 1812, с. 196]. Автор этого сочинения вкладывает в уста Наполеона саморазоблачительные речи, которые, по сути дела, повторяют многочисленные штампы антинаполеоновской пропаганды. Так, например, Наполеон более чем скромно оценивает свои способности: «Признаюсь к стыду своему, что вся жизнь моя есть беспрерывная цепь лютостей, которыми я старался удовлетворить своему любочестию. Природа не дала мне наружной красоты Клебера, неустрашимости Ланна и редких талантов Моро, и я решился употреблять в свою пользу дарования и успехи подчиненных мне Генералов». Заодно достается и французам: «Мне издавна известна была глубокомысленная пословица Монтаня, что народ (Французской) есть скотина, на которой всяк ездит по очереди» [Исповедь Наполеона Бонапарте, 1812, с. 203–205].

Наполеон – человек без роду и племени, явившийся ниоткуда и покоривший «жалкий, легкомысленный, раболепный народ» [Раевский, 1956, с. 114]. Предельно ясно эту мысль выразил В.И. Штейнгейль: «Народ…, который в наше время дошел до высочайшей степени безумия, дерзости и разврата: попрал религию, разрушил трон законных, добродетельных царей, возмечтал о вольности – и, поправ ту, на развалинах ее воздвигнул трон чужеземному тирану, наложившему на все умы, сердца и руки своих новых верноподданных узы тяжкого рабства». Этому противопоставляется «наше Отечество… Петром превознесенное, Екатериною препрославленное, и в настоящее под управлением мудрого, благодетельного, обожаемого всеми монарха цветущее: в нем православие пребывает незыблемо, науки процветают, художества возвышаются, торговля народ обогащает, и поля возделываются спокойными ратаями» [Штейнгейль, 1992, с. 65].

Просвещение связывается Штейнгейлем с забвением религии, развратом и мечтами о вольности [Ламанский, 1812, с. 219][87]. На противоположном полюсе находится православие, обеспечивающее процветание и спокойствие отечества. Если французы характеризуются как испорченный народ, то Наполеон вообще лишен признаков народности. Называя его врагом отечества, Штейнгейль табуирует его имя («я не хотел именовать его»), тем отчетливо намекая на инфернальное происхождение Наполеона. Как исчадье ада император французов наделен огромной разрушительной силой. Наполеон, сжигающий Москву, соотносится с Навуходоносором, разрушающим Иерусалим. Соответственно Франция должна соотноситься с Вавилоном. Кроме того, Наполеон – Аттила и даже Батый. В его характеристике отчетливо присутствуют черты восточного деспота. Он варвар, но при этом противопоставляется не цивилизованному, а сакральному миру, и в этом смысле он хуже наиболее одиозных варваров. «Сонмища дикарей, – говорилось на страницах “Сына Отечества”, – поступали бы гораздо лучше, нежели сии образованные, просвещенные Французы. – Некогда вторглись Татары в Отечество наше, но и сей грубый народ, языческий народ уважал храмы нашего Бога, и рука смелого воина не дерзала осквернять священных олтарей; а ныне видели мы, что Христиане разрушали, грабили и посрамляли Христианские церкви!» [Беседа, 1812, с. 229][88]. Молодой офицер А.В. Чичерин, близкий к будущим декабристам, но не доживший до окончания войны, писал в дневнике: «Я дрожал при мысли о священных алтарях Кремля, оскверняемых руками варваров» [Чичерин, 1966, с. 17].

Слова Руссо «Русские никогда не станут истинно цивилизованными» [Руссо, 1969, с. 183] могли звучать не только как оскорбление, но и как призыв к созданию иной системы ценностей, имеющих отношение не к внешнему, а к внутреннему миру. Ф. Глинка в «Письмах русского офицера» привел эпизод, как его брат C.Н. Глинка «жег и рвал… все французские книги из прекрасной своей библиотеки, в богатых переплетах, истребляя у себя все предметы роскоши и моды» [Глинка Ф., 1987, с. 22] Варвары, разрушая цивилизованный мир, становились хозяевами положения на его развалинах. В России все иначе: даже «потеря Москвы не есть еще потеря Отечества» (Ф. Глинка), потому что, как писал Штейнгейль, «Россия не состоит в Москве, но в мужестве и верности сынов ее» [Штейнгейль, 1992, с. 72].

Православие, с одной стороны, противопоставлялось варварству Наполеона, а с другой – просвещенности французов. Таким образом, варварство и цивилизация в сознании будущих декабристов парадоксально сближались в 1812 г. И то и другое характеризуется разрушительными признаками. Варварство разрушает города и жилища, а цивилизация губит души. Наполеон соотносился с варварством, но при этом он опирался на тот вред, который нанесла французам их цивилизация. По словам Н.И. Тургенева, Наполеон – «герой, горький плод революционной свободы». «Конечно, – продолжает он, – Франция неотменно должна была чувствовать тяжесть железного его скипетра. Изнуренная революциею во время Республиканского правления, Франция не приобрела покоя и отдохновения при Монархическом или, в сущности, Деспотическом правлении: конскрипция завершила опустошение городов и селений, восприявшее свое начало во время ужасов революционных; обрабатывание полей предоставлено старикам и женщинам; все взрослые люди соделались жертвами страсти одного тирана: поля Германии и Гиспании обагрились их кровию, но нет поту их на полях отечественных!» [Тургенев, 1913, с. 202–203]. Итак, Наполеон представляется Н.И. Тургеневу прямым следствием Французской революции. «Ужасы революции» – это, конечно, якобинский террор[89], нашедший свое продолжение в политике Наполеона. Поэтому борьба против Наполеона для Н.И. Тургенева в 1812 г. – это еще и борьба против революционной тирании, которая представляется ему народным делом.

Таким образом, Наполеону и революции противопоставляются идеи народности и свободы. При этом само обретение народности мыслится Тургеневым как освобождение от французского влияния: «Чем более мы стрясываем с себя иностранное, тем в большем блеске, в большей славе являются народные свойства наши. Чем более обращаемся сами к себе, тем более познаем достаточность свою на удовлетворение требуемаго от чужеземцев для нашей пользы» [Там же, с. 206]. Если Наполеон и революция представляются Тургеневу в образе разбушевавшейся стихии, «наводнением от разъяренного моря», то русский народ как бы воплощает в себе идею порядка и представляется той стеной, которая способна обратить «вспять разъяренное море» [Там же, с. 201–201]. Всего через три дня после Бородинского сражения Н.И. Тургенев пишет о русском народе как о будущем избавителе Европы от тирании Наполеона: «Народы Европы! Ободритесь! Скоро увидите вы тирана вашего, совершенно пораженного вашими избавителями. – Се настал час мщения и свободы!» [Там же, с. 204].

Идеологема «отечественная война», питалась не столько народными корнями, сколько примерами античного патриотизма. Если в реальном культурном пространстве «народная война» и «отечественная война» сливались в единый идеологический комплекс, то на уровне их истоков они противопоставлялись довольно отчетливо. Так Д. Давыдов, противник «античной» трактовки Отечественной войны, писал: «Спорные дела государств решаются ныне не боем Горациев и Куриациев, не поединками полководцев… Ныне народ или народы восстают против народов» [Давыдов, 1821, с. 46–47]. Народная война подразумевала слияние дворянина с народом, растворение его личности в стихии народной жизни, что не только не противоречило субъективному ощущению свободы, но, напротив, подразумевало высвобождение личности из‑под дисциплины воинского устава и шире – ложных условий цивилизации. Д. Давыдов остро чувствовал поэзию слияния и освобождения, когда писал: «Сие полное поэзии поприще требует романтического воображения, страсти к приключениям, и не довольствуется сухою, прозаическою храбростию. – Это строфа Байрона» [Там же, с. 75; Лотман, 1994, с. 186].

Народной войне Д. Давыдов пытается придать не только поэтический, но и глубоко национальный характер, обусловленный самим геокультурным положением русского народа, соединяющего в себе черты Европы и Азии. Европейскому Просвещению, следствием которого являются «смягчение нравов, познание прав собственности, торговля, роскошь и другие обстоятельства», соответствуют регулярные армии, основанные на правильной стратегии. Этому противостоят азиатские кочевники, на самой манере войны которых лежит «отпечаток чего‑то дикого, необразованного и отличается средствами, свойственными только ловким зверям и непросвещенным народам» [Давыдов, 1821, с. 32]. «Одной России, – продолжает Д. Давыдов, – объемлющей треть Европы и знатную часть Азии, предоставлено обладать устроеннейшею армиею в свете и вместе с тем владычествовать над народами одинаких свойств на войне с Азиатцами, и подобно Европейским войскам, покорными начальникам. Я говорю о Казаках» [Там же, с. 34].

Поклонник романтизма в поэзии и в жизни Д. Давыдов явно отдает предпочтение первобытной дикости перед тем, что А.C. Грибоедов назовет «барабанным просвещением». Традиционные военные стратегии, в частности, «системы Бюлова и подобных ему мечтателей» [Там же, с. 20] опровергнуты реальностью народной войны, с которой неприятель столкнулся в 1812 г. в России.

* * *

Таким образом, если «просветительская» модель народной войны предлагала отказ от ложной цивилизации, опрощение, сближение с народом и т. д., то следование античным образцам, наоборот, приподнимало героя над буднями войны. Героизм воспринимался не как норма, а как высокий пример для подражания, который, в свою очередь, является следованием древнему примеру. Этот феномен «двойной закодированности» впервые был отмечен Ю.М. Лотманом: «Нормы античного героизма, почерпнутые из литературных текстов, становятся моделью, на которую ориентируется поведение людей» [Лотман, 1992а, с. 272]. В ситуации 1812 г. античный героизм начинает ассоциироваться в первую очередь с идей жертвы, принесенной Отечеству. Причем жертва сама по себе должна быть не столько тяжелой, сколько необычной. Смерть в бою во время войны не воспринимается как жертва. Идеологизируются, как правило, бессмысленные с прагматической точки зрения поступки, которые при этом в культурном сознании соотносятся не с реальностью, а с неким высшим образцом. Более того, и сам образец не обязательно должен быть распознан, вполне достаточно того, чтобы он ощущался интуитивно.

Исследователи многократно по разным поводам разбирали военный эпизод у деревни Дашковка, когда генерал Н.Н. Раевский [Кошелев, 1987, с. 142–147; Епанчин, 1996; Лекманов, 2013, с. 9–25; Сергеева-Клятис, 2001, с. 22–24] во время сражения якобы вывел двух своих сыновей на мост под обстрел противника. При всей очевидной бессмысленности этого события, рассказ о нем стал одной из популярнейших легенд 1812 г. Особенно постарался здесь C.Н. Глинка, написавший «Стихи генералу Раевскому» и снабдивший их примечаниями, в одном из которых говорилось: «Никогда, никогда никакое русское сердце не забудет слов героя Раевского, который, с двумя своими юными сынами, став впереди Русских воинов, вещал: “Вперед, ребята, за веру и за Отечество! Я и дети мои, коих приношу в жертву, откроем вам путь”» [Глинка, 1971, с. 575]. Дезавуируя эту легенду в разговоре с К.Н. Батюшковым, Раевский сказал: «Граверы, журналисты, нувеллисты воспользовались удобным случаем, и я пожалован римлянином. Et voilà comme on écrit l’histoire!» [Батюшков, 1978, с. 414].

Собственно говоря, ничего специфически римского в этом эпизоде нет. Но Раевский явно проговорился. Сам он, безусловно, мыслил себя в рамках той римско-героической традиции, которая была актуальна для ситуации 1812 г. Он действительно был истинным героем, поражавшим своим хладнокровием и выдержкой в минуты страшной опасности. Он как бы изначально был предназначен для того, чтобы сделаться героем легенды[90]. Но для легенды мало только выдержки и мужества, необходимы еще экстраординарные события, организуемые в сюжет. Добровольное принесение в жертву своих детей и стало тем ядром, вокруг которого возник не только персональный миф генерала Раевского, но и общий миф жертвы во имя отечества.

Пропагандистский характер этого мифа столь же очевиден, как и его непосредственное воздействие на сознание и поступки людей. В «Известиях из армии» от 7–13 ноября рассказывался следующий эпизод: в Костромской губернии «один из небогатых дворян… явясь в присутствие с двумя своими сыновьями сказал: “Вот деньги 10 000 рублей, которые я при умеренной жизни в течение нескольких лет по моей отставки имел счастие сохранить и коими я с удовольствием жертвую на пользу общую, и вот два сына мои, которых я с радостию представляю к защите престола августейшего монарха, – ни один из них не смеет явиться ко мне прежде нежели отечество наше придет в желаемое и просимое у всевышнего спокойствие!”» [Листовки Отечественной войны… 1962, с. 74].

Другим примером жертвенности было членовредительство, которое сознательно причинял себе герой во имя отечества. Отечественной войне нужны были свои Сцеволы, и они появлялись на страницах печати, не вызывая сомнений в истинности рассказов, подобных следующему: «В армии Наполеона (как у нас на конских заводах) клеймят солдат, волею или неволею вступающих в его службу. Следуя сему обыкновению, французы наложили клеймо на руку одного крестьянина, попавшегося им в руки. С удивлением спросил он: для чего его оклеймили? Ему отвечали: это знак вступления в службу Наполеона. – Крестьянин схватил из‑за пояса топор и отсек себе клейменую руку. – Нужно ли сказывать, что сей новый Сцевола был Русской? Одна мысль служить орудием Наполеону или принадлежать к числу преступных исполнителей воли тирана, подвигла его к сему геройскому поступку. Что б сделал сей Русской, если б Провидение представило ему случай быть Курцием своего Отечества?» [Смесь, 1812, с. 168][91].

В этом «анекдоте», как тогда называли подобный жанр, прежде всего обращает на себя внимание то, что героем является простой крестьянин, который, предполагается, ничего не слышал ни о Муции Сцеволе, ни о Марке Курции. Крестьянин этот воплощает в себе русский народ, который через имена-символы приравнивается к римскому народу. Для автора этой легенды не столько важно убедить читателя в том, что это было на самом деле, сколько отослать его к соответствующим страницам Тита Ливия, где рассказывается о том, как римский патриот Муций пробрался в стан врагов Римской республики с целью убить тирана и был схвачен его телохранителями. «Когда царь, – пишет Тит Ливий, – горя гневом и страшась опасности, велел вокруг развести костры, суля ему пытку, если он не признается тут же, что скрывается за его темной угрозой, сказал ему Муций: «Знай же, сколь мало ценят плоть те, кто чает великой славы!» – и неспешно положил правую руку в огонь, возженный на жертвеннике. И он жег ее, будто ничего не чувствуя, покуда царь, пораженный этим чудом, не вскочил вдруг со своего места и не приказал оттащить юношу от алтаря» [Тит Ливий, 1989, с. 73]. Но еще более впечатляюще звучит рассказ о юном воине Курции, который, когда потребовалось принести в жертву богам «главную силу римского народа», «с укоризною спросил растерянных граждан, есть ли у римлян что-нибудь сильнее, чем оружие и доблесть…а затем верхом на коне, убранном со всею пышностью, в полном вооружении бросился в провал, и толпа мужчин и женщин кидала ему вслед приношения и плоды» [Там же, с. 327].

При всем том, что подвиг Курция в изложении Тита Ливия намного ярче и жертвеннее, чем подвиг Сцеволы, героем «анекдота» становится не русский Курций, а русский Сцевола. Это объясняется условиями военного времени. Смерть, пусть даже добровольная, верхом на коне в полном вооружении на войне не является неожиданностью и составляет, так сказать, будничный подвиг, практически лишенный театрального эффекта. Важно, чтобы жертва была лишена узко прагматического характера, а еще лучше, если герой при этом произносил бы какие-нибудь «исторические» слова, как, например, в еще одном «анекдоте» из «Сына Отечества»:

Кому не известен Кинигир, тот грек, который бросился с берега, чтоб остановить персидскую галеру, схватя оную рукою, руку отрубили, он схватил другою, отрубили и сию, он схватил зубами, и тут лишился головы?[92] – Читая о Кинигире, конечно, удивляешься подвигу его; но полтавского полку унтер-офицер N. N. более трогает мою душу. У него в жарком сражении при Салтановке оторвало ядром руку; он вышел из сражения, держа другую оторванную. Проходя мимо князя Багратиона и став во фрунт, сказал: «Здравия желаю, Ваше Сиятельство!» Когда же стали у него вынимать руку из плеча, он охнул – лекарь упрекнул ему за сие. Унтер-офицер отвечал: «Не думаете ли вы, что я охаю о руке или от нетерпимой боли? Отрежьте другую, я не поморщусь; но я охаю о России, о моей родимой стороне, и что не могу более, надолго, служить моему государю [Гераков, 1813, с. 295].

В данном случае древний и современный мифы очень плохо монтируются. Случай при Салтановке, даже если он и имел место, никак не соотносился с античностью в силу своей заурядности: рука, оторванная ядром, – обычное дело на войне. Но для того чтобы этот случай сделался исключительным, ему необходим аналог в древней истории. Аналогия, пусть даже натянутая и неубедительная сама по себе, играет решающую роль в любом мифотворчестве. В данном случае мы имеем дело с заменой стереотипов. Стереотип военных будней заменяется книжно-патриотическим стереотипом и, утрачивая связь с реальностью, начинает оказывать на нее влияние как высокий образец для подражания.

* * *

На пересечении идей народности и жертвенности рождалась концепция народа-гражданина, отстаивающего свою свободу в самостоятельной борьбе с внешним врагом. В листовках, вышедших из походной типографии сначала М.Б. Барклая де Толли, а затем М.И. Кутузова, крестьяне нередко именуются «сынами отечества», «почтенными гражданами», «честными поселянами» и т. п. Так, например, в одной из листовок Барклая крестьяне именуются как «истинные сыны отечества, верные подданные монарху своему и бесстрашные защитники собственности» [Бумаги, относящиеся… 1903, с. 246]. В «Известиях об армии. Главная квартира, село Леташевка» от 30 сентября 1812 г. говорится:

Крестьяне, горя любовию к родине, устраивают между собою ополчения. Случается, что несколько соседних селений ставят на возвышенных местах и колокольнях часовых, которые, завидя неприятеля, ударяют в набат. При сем знаке крестьяне собираются, нападают на неприятеля с отчаянием и не сходят с места битвы, не одержав конечной победы. Они во множестве убивают неприятелей, а взятых в плен доставляют к армии. Ежедневно приходят они в главную квартиру, прося убедительно огнестрельного оружия и патронов для защиты от врагов. Просьбы сих почтенных крестьян – истинных сынов отечества [курсив мой. – В. П.] – удовлетворяются по мере возможности, и их снабжают ружьями, пистолетами, порохом [Листовки Отечественной войны… 1962, с. 50–51].

Это отрывок не просто сообщает факты. В нем присутствует важная для гражданского сознания идея вооруженного народа, восходящая к просветительско-демократической идеологии XVIII в. «Освободительный смысл этой идеи ясен, – пишет Ю.М. Лотман. – Не случайно ее так энергично отстаивал Радищев. Революционная война, которую вела французская республика, а затем освободительные войны народов Европы против Наполеона (прежде всего испанского народа), одели эту идею плотью живых фактов и чрезвычайно способствовали ее популяризации в передовых кругах общества» [Лотман, 2002а, с. 14]. К Радищеву явно восходит и наименование крестьян «истинными сынами отечества», а удар колокола как сигнал к народному собранию отсылает к Новгородской республике.

Такого рода обращение к крестьянам корреспондировало с известным утверждением «у рабов нет Отечества». «Рабы», защищающие свое отечество с оружием в руках, уже не рабы, а свободные граждане. По верному замечанию Ю.М. Лотмана, «постоянное подчеркивание участия крестьян в освобождении родины как бы уравнивало их в глазах известной части современников в гражданском отношении с другими сословиями и перерастало из проблемы военной в политическую» [Лотман, 1962, с. 227].

Для Ф. Глинки характерно представление, которое скоро станет центральным в исторических рассуждениях декабристов: русский народ исконно свободен. По законам мифа, не знающего временных перегородок, русский народ был свободным вплоть до нашествия Наполеона, который и явился узурпатором народных прав[93]. Поэтому победа над ним автоматически означает возвращение народной свободы. «Я предчувствую, – писал Ф. Глинка, – что будущее, рожденное счастливыми обстоятельствами настоящего, должно быть некоторым образом повторением прошедшего, оно должно возвратить нам свободу, за которую теперь, как и прежде, все ополчается» [Глинка, 1987, с. 23].

Вспомним, братцы, россов славу

И пойдем врагов разить!

Защитим свою державу:

Лучше смерть – чем в рабстве жить

[Глинка Ф., 1957, с. 118] —

пелось в «солдатской песни» Ф. Глинки, сочиненной им под Смоленском в июле 1812 г.

В своей военной лирике Ф. Глинка, лишь в минимальной степени стилизуя народную речь и песенный размер, вкладывает в уста своих героев – простых воинов – гражданскую лексику с ярко выраженной политической семантикой. Так, например, раненный во время Бородинского сражения воин говорит мирным поселянам:

Можно ль боль мне помнить ран

И остаться с вами,

Если всем грозит тиран

Рабством и цепями!..

[Там же, с. 126].

Таким образом, за антитезой «Наполеон – русский народ» отчетливо просматривается структура древнего тираноборческого мифа: тиран похищает народную свободу, и народ, ниспровергая его, возвращает ее себе [Одесский, Фельдман, 1997]. При этом народ мыслится не как совокупность простых людей, а как единое тело, как коллективная личность, или как организованное общество, отечество и т. д. [Кутузов, 1989, с. 313].

Идея народного восстания против тирана предполагала фигуру народного вождя, который сплотит народ вокруг идеи свободы и подаст сигнал к выступлению [Лотман, 1992]. В одном из номеров «Сына Отечества» преподаватель истории Царскосельского лицея Иван Кузьмич Кайданов опубликовал статью «Освобождение Швеции от тиранства Христиана II, короля датского», в которой речь шла о захвате шведского престола датским королем Христианом II в 1518 г. При этом сам захват описывается как заключение общественного договора: «Христиан II торжественно обещал даровать прощение всем Шведам, клялся не нарушать их прав, и без согласия Шведских Государственных чинов не требовать с них никаких податей. Стокгольм, поверив его клятвам и обещаниям, отворил ему врата и возложил на него корону» [Кайданов, 1812, с. 148–149]. Однако Христиан нарушает свою клятву, начинает преследовать шведов, отправляет «девяносто знаменитейших граждан» на казнь, далее казни следуют по всей Швеции. Против тирана восстает молодой Густав Ваза, сын одного из казненных в Стокгольме вельмож. Он наделен чертами народного трибуна. Его сближение с народом напоминает переодевание отряда Дениса Давыдова в народное платье: «Густав надеялся возбудить всех Далекарлийцев к великому предприятию, и дабы удобнее приобресть любовь и доверенность их, переоделся в их платье, обрезал себе волосы, надел круглую шляпу, и в таковом простом наряде и с топором в руках долго блуждал по горам и лесам. И наконец нанялся служить у одного крестьянина» [Там же, с. 153]. Народ Далекарлии отличается бедностью, простотой и мужеством. Он свободолюбив, и необходимо лишь направить его на борьбу за собственное освобождение. В Рождественский праздник Густав обращается на площади к народу с речью. «Его красноречие простое и величественное – подобно природе, его окружавшей, – воспламенило слушателей. Двести Далекарлийцев взяли оружие и последовали за ним» [Кайданов, 1812, с. 154]. Предприятие оканчивается успешно, и Густав становится избранным королем и основателем новой династии. Ситуация явно напоминала читателю окончания Смуты и воцарение Михаила Романова. Для усиления параллели между событиями в Швеции XVI в. и современностью Кайданов пускается в рассуждения о характере северных народов вообще, которые «менее всех способны переносить обиды и оскорбления, ими причиняемые. Они любят и ненавидят с одинаковою силою, умеют чувствовать благодеяния, оказываемые им; но никогда не прощают своим злодеям и нарушителям свободы и блаженства» [Там же, с. 148–151].

Заканчивается статья прямым обращением к соотечественникам: «Мужественные, благородные Россы! Естьли Шведы, народ слабый в сравнении с вами, попрали Датского деспота, то можно ли сомневаться, что ваше мужество, терпение и примерная любовь к Отечеству сокрушат силы всемирнаго тирана, дерзнувшего простерть свой меч и на вас? Небо избрало вас орудием для наказания вероломного нарушителя договоров, и оскорбителя священнейших прав природы и человечества. Европа, в радости и уповании, взирает на ваши подвиги. Так! доблестная ваша мышца поразит его; – он погибнет, и одно только имя его изображено будет кровавыми буквами в летописях мира!» [Там же, с. 158–159]. Итак, в основе исторического сочинения Кайданова лежит просветительская, восходящая к Руссо теория общественная договора, дающая право народу на восстание в случае нарушения этого договора тираном: «Народ порабощенный имеет право воевать и во время мира» [Куницын, 1812, с. 193].

Взгляд на русский народ, сражающийся с Наполеоном, с этой точки зрения предполагал расширительное толкование народной свободы и порождал размышления о судьбах и положении русского народа по окончании войны. А.В. Чичерин, не сомневаясь, что «эта война закончится…почетно для нас», размышлял 2 ноября в дневнике о «благородных крестьянах из‑под Юхнова[94], покинувших свои очаги и нивы, принесшие в жертву и семьи, и спокойное существование ради чести служить отечеству». «Мои размышления, – пишет Чичерин, – пожалуй, завели меня слишком далеко. Однако небо справедливо: оно ниспосылает заслуженные кары, и может быть революции столь же необходимы в жизни империй, как нравственные потрясения в жизни человека…». И как бы оборвав себя на полуслове (не время думать о революциях, когда над страной нависла смертельная угроза), автор дневника внушает себе верноподданнические чувства, которые в 1812 г. еще неотделимы от истинного патриотизма: «Но да избавит нас небо от беспорядков и от восстаний, да поддержит оно божественным вдохновением государя, который неустанно стремится к благу, все разумеет и до сих пор не отделял своего счастья от счастья своих народов!» [Чичерин, 1966, с. 47].

А.C. Кайсаров, автор диссертации о необходимости освобождения рабов в России, в самом начале 1813 г. в письме к И.Е. Дядьковскому выражал надежду, что «государь не потерпит у себя под скипетром рабов. Он освободит народ, и у нас не будет крепостных» [Тартаковский, 1967, с. 82].

Взаимосвязь народной войны с мыслью об освобождении крестьян была очевидна и для Александра I. Еще в разговоре с мадам де Сталь в июле 1812 г. царь говорил «о своем – известным всему свету – желании улучшить участь крестьян, до сих пор находящихся в крепостной зависимости» [Сталь, 2003, с. 225]. Это были не просто слова, рассчитанные на европейских либералов в лице одного из их лидеров. И не только нависшая над страной угроза и страх перед крестьянскими бунтами заставляли царя всерьез задумываться над проблемой аболиционизма. Сама логика народной войны предполагала освобождение тех, кто освобождает отечество от внешнего врага. Именно эта логика заставила Александра вычеркнуть из манифеста Шишкова от 30 августа 1814 г. «статью о помещиках и крестьянах, где о существующей между ними связи сказано:…на обоюдной пользе основанная», мотивировав это следующим образом: «Я не могу подписать того, что противно моей совести, и с чем я ни мало не согласен» [Шишков, 2010, с. 615].

Либеральная концепция народной войны исходила из идеи свободы и народных прав. Это включало в понятие «народ» все сословия империи, и таким образом «война делалась всенародной», как писал Кайсаров в цитированном выше письме Дядьковскому.

Независимо от того, признавалась ли война 1812 г. частично народной или всенародной, она исключала идею мира. Она велась не для того, чтобы, как писал Клаузевиц, «заставить противника выполнить нашу волю» [Клаузевиц, 2002, с. 23], а для того, чтобы не подчиниться воле, навязываемой противником. Мир в данном случае ассоциируется с неволей. Еще вначале войны Александр I говорил Р.C. Стурдзе, что Наполеон «рассчитывает поработить нас миром» [Эдлинг, 1999, с. 175]. Императрица Елизавета Алексеевна, настроенная в 1812 г. не менее патриотично, чем ее супруг, утверждала, что «мир… был бы смертным приговором России» [Шильдер, 1897–1898, т. 3, с. 114]. Идеологема «народной войны» апеллировала к теории естественного права и исключала возможность договора с тираном. Сама идея международных договоров в ходе Наполеоновских войн оказалась дискредитированной. Необходимо было искать новые принципы объединения Европы, которые, с одной стороны, исключали бы возможность новых войн, а с другой – не накладывали бы на народы и правительства обязательств, не соответствующих их подлинным интересам. В этих поисках новых путей международной политики рождалась идея Священного союза.

Глава 8

Александр I в 1812 г.: поиск роли

Потребность в осмыслении характера новой войны с Наполеоном у Александра I, видимо, зародилась вместе с пониманием того, что война, возможно, будет вестись на территории его государства. Сразу же по вторжении Наполеона в Россию Александр написал короткую записку, сохранившуюся в архиве А.Н. Оленина, где, в частности, говорилось: «Обстоятельства столь необычны, что наша манера действовать должна выйти за пределы общей и привычной линии» [Александр… 1812, л. 1].

Еще перед войной Александр сделал ряд знаковых назначений на высшие государственные места. Под предлогом старости и болезней от должности канцлера был освобожден Н.П. Румянцев, сторонник профранцузской ориентации во внешней политике, и на это место был назначен К.В. Нессельроде, симпатизирующий австро-прусской дипломатии[95]. Это, на первый взгляд, неожиданное, прежде всего для самого Нессельроде, назначение последовало почти сразу же за опалой М.М. Сперанского, с которым вновь назначенного канцлера связывали дружеские отношения. Но Александра в данном случае интересовали не личные связи, а общественные репутации вновь назначаемых лиц. Отставку своего приятеля Нессельроде объяснял следующим образом: «Он был очевидно жертвою интриги; Балашовы и Армфельты воспользовались известным общественным мнением, враждебным преобразованиям, которые император намерен был ввести, поручив осуществление их Сперанскому. Они представили его величеству, что накануне войны, во время которой один русский патриотизм мог спасти страну, опасно было оскорбить национальное чувство, сохранив при себе человека, обвиняемого даже в измене и в тайных сношениях с Франциею. Сношения эти были не что иное, как переписка моя с герцогом Бассано для получения от него подробных сведений о наполеоновских учреждениях, которым хотели подражать в России» [Шильдер, 1897–1898, т. 3, с. 64].

Нессельроде очень точно передает причины опалы Сперанского. Уже сам факт того, что отставка Сперанского сопровождалась арестом, ссылкой и имела широкий общественный резонанс, говорит о том, что речь шла не просто о смене политического курса, и даже не о переходе от мирных преобразований к военным приготовлениям, а о полной замене культурно-политического кода. Идеи европейского либерализма казались исчерпанными как во внутренней, так и во внешней политике. Очередная перетасовка карт уже не могла изменить ситуацию. Нужна была новая колода. Весь пятилетний путь от Тильзита до 1812 г. как бы официально признавался ошибочным, и теперь возникла потребность в тех, кто вчера еще составлял консервативную оппозицию царскому правительству. Поначалу освободившаяся после Сперанского должность государственного секретаря была предложена наиболее симпатичному для Александра представителю оппозиции – Н.М. Карамзину. Но Карамзин отказался, да и вообще он не очень вписывался в тот культурный антураж, которого требовала патриотическая война. Поэтому в итоге Александру пришлось назначить на должность государственного секретаря нелюбимого им адмирала А.C. Шишкова.

Это назначение было сколь неожиданным, столь и удачным. Нужно было создать новую стилистику государственного языка, на котором власть могла бы говорить с народом. Дело было вовсе не в том, что Шишков мог объясняться с народом понятным языком. Скорее наоборот, его стиль был тяжел и темен, одним он казался смешным, другим – маловразумительным. Но он был экзотичен и необычен, как сама война. От шишковских манифестов ждали не сухой информации, а общего настроя: приподнятости, торжественности, архаики, или, говоря иными словами, всего того, что не знающие древности принимают за древность. C.Т. Аксаков верно уловил созвучие, установившееся между шишковскими манифестами и широкой аудиторией: «Наступила вечно-памятная эпоха 1812 года, и с удивлением узнал я, что Александр Семеныч сделан был государственным секретарем на место Михаила Михайловича Сперанского. Нисколько не позволяя себе судить на своем ли он месте, я скажу только, что в Москве и других внутренних губерниях России, в которых мне случилось в то время быть, все были обрадованы назначением Шишкова и что писанные им манифесты действовали электрически на целую Русь. Несмотря на книжные, иногда несколько напыщенные выражения, русское чувство, которым они были проникнуты, сильно отозвалось в сердцах русских людей» [Аксаков, 1955, с. 296].

Не менее знаковым было и назначение Ф.В. Ростопчина на должность Московского главнокомандующего. Это назначение прошло при активном содействии сестры Александра I великой княгини Екатерины Павловны. Известный своей преданностью Павлу I, довольно резкими высказываниями в адрес либеральной политики Александра, а также патриотической ненавистью к французам и европеизированному русскому дворянству Ростопчин внушал царю едва ли не бόльшую неприязнь, чем Шишков. И если бы не прямое вмешательство великой княгини, то это назначение могло бы не состояться.

Для Екатерины Павловны, чья политическая активность возрастала по мере приближения войны с Наполеоном, важно было иметь в Москве «своего» губернатора, и она полагала, что Ростопчин в этом смысле вполне может быть ей полезен. Видимо, с самого начала великая княгиня отводила Москве и Твери роль важных опорных центров в организации сопротивления врагу. Уже при первых известиях о вступлении неприятеля на русскую территорию, когда еще не было ясно, какой характер примет эта война, Екатерина Павловна начинает формировать дворянское ополчение, при этом себе она отводит роль инициатора, не придавая, правда, этому широкой огласки, а в роли непосредственного организатора, по ее замыслу, должен выступить Ростопчин. В письме к адъютанту своего мужа князю В.П. Оболенскому, отправленному ею в Москву, Екатерина Павловна писала: «Передайте графу Ростопчину, что, известившись от вас о предстоящей вам поездке в Москву, и зная о доверии графа к вам, я поручила вам переговорить с ним о той идее, о которой я сообщала уже графу в общих чертах и сказать ему, что я читала вам мои письма к нему. Передайте ему, что на нем лежит обязанность воспламенить патриотизм Московского дворянства, первого в государстве, как по своим материальным средствам, так и потому уважению, каким он пользуется в Москве» [Екатерина Павловна… 1888, с. 24].

В этом письме Екатерина Павловна кажется впервые применительно к войне 1812 г. употребила понятие «народная война» (combien cette guerre était nationale). Однако слово «народная» в данном случае подразумевает не стихийное участие народа в боевых действиях, а дворянскую инициативу, готовность русских дворян добровольно встать под знамена формируемого ополчения.

«Графу, – продолжает великая княгиня, – стоит только явиться в собрание дворянства или на какой-нибудь его съезд, стоит только выяснить, какая опасность грозит отечеству и в какой мере начатая война есть война народная, чтобы воодушевить Московское дворянство, а из Москвы, где так много дворян из всех губерний, это патриотическое воодушевление охватит всю Россию» [Там же].

Далее Екатерина Павловна, как бы предупреждая возможные вопросы Ростопчина, рассказывает Оболенскому историю возникновения этого проекта: «Если граф спросит вас – знает ли Государь обо всем этом и кому принадлежит мысль, отвечайте, что насколько вам известно Государь ничего еще не знает, но что мысль о сформировании дворянством особых полков принадлежит принцу и мне, а возникла она потому, что в Москве граф Ростопчин и что, следовательно, никаких волнений произойти не может, если только дело представлено им будет дворянству в истинном свете» [Там же].

Однако Ростопчин не выразил своего согласия принять участие в этой затее. И хотя сама идея вряд ли могла вызвать у него возражения, тем более что через несколько недель он будет официально назначен начальником над ополчением шести смежных с Москвой губерний, дело, как представляется, было в том, что проект Екатерины Павловны носил характер частной инициативы, которую Ростопчин как человек, находящийся на государственной службе, считал не в праве поддерживать. Обязанный Екатерине Павловне своим назначением, он тем не менее ясно понимал, что служит не ей, а Александру, и что только царь может давать ему подобные поручения.

Такая позиция вызвала раздражение у великой княгини, и уже в следующем письме к Оболенскому от 7 июля она писала: «Великий проект осуществляется, несмотря на сопротивление графа. Подробностей еще не знаю, но не пройдет и двух недель, как Москва докажет своему градоначальнику, что он не знает ее» [Там же]. Между тем, утверждая, что «Государь ничего еще не знает», Екатерина Павловна говорила неправду. Свой проект она обсуждала с Александром еще до начала боевых действий, и буквально накануне наполеоновского вторжения царь писал сестре по этому поводу: «Ваши идеи делают столько же чести вашему уму, сколько вашему патриотизму и вашему сердцу… Мне кажется, что этот дар, будучи добровольным, произведет лучшее действие, чем если бы это было потребовано от моего имени. И хотя возникнут трудности при его исполнении из‑за нехватки офицеров, тем не менее результат принесет несомненную пользу, и в настоящем кризисе чем больше увеличатся наши силы, тем основательнее станет надежда упорствуя победить» [Переписка Императора Александра I… 1910, с. 77].

Из этого письма ясно, почему Екатерина Павловна не желала раскрывать все карты перед Ростопчиным. Организация дворянского ополчения с самого начала мыслилась как сугубо дворянская инициатива. То, что великая княгиня стояла у ее истоков, ни в коей мере не должно было ассоциироваться с царем. Более того, ее известная оппозиционность придавала самому проекту если не оппозиционный, то подчеркнуто неофициальный характер, что несомненно почувствовал Ростопчин, не знавший всей подноготной. Александр и его сестра, действуя, как всегда, сообща, стремились извлечь политические дивиденды из самой непопулярности царя.

Выражение «народная война» в письме Екатерины Павловны следует понимать, как войну, ведущуюся независимо от правительственных распоряжений, войну, основанную не на политических соображениях, а на ненависти русского дворянства к Наполеону. При этом роль самого царя в этой войне оставалась непроясненной, что вносило дополнительные осложнения. Екатерина Павловна не меньше самого Александра была обеспокоена той ролью, которую ему придется играть в этой войне. В одном из июньских писем 1812 г., отправленных в Вильно еще до вторжения Наполеона, великая княгиня писала:

Вы должны тяжело страдать, потому что все то, что вы призваны совершить в настоящий момент противно вашему характеру, но чем больше вы сможете победить себя и быть Императором, тем лучше вы исполните ваш настоящий долг. Если я хотела, как вы говорите, прогнать вас из армии, то только для этого. Я считаю вас таким же способным, как и ваши генералы, но вы должны играть не только роль полководца, но еще и роль правителя. Если кто-нибудь из них плохо командует, его наказывают, ему делают выговор. Ошибки, совершенные вами, падут на вас, и доверие к тому, от кого все зависит, кто является единственным арбитром судеб Империи, и кто должен быть опорой для всех, будет разрушено, а это более страшное зло, чем потерянные провинции [Переписка Императора Александра I… 1910, с. 76][96].

Насколько Александр прислушался к этому мнению сестры, сказать трудно. Какие мысли оно в нем ни пробудило бы, для его отъезда от армии этого было недостаточно. Необходимо было каким-то образом официально обставить этот отъезд, представить его не как бегство перед лицом превосходящего противника, а как более широкое понимание стоящих перед царем задач. И здесь на помощь Александру пришел А.C. Шишков, который, как известно, в первые дни войны выступил инициатором отъезда Александра из армии. Прибыв в апреле 1812 г. к войскам, находящимся в Вильно, Александр оказался заложником ситуации. В случае начала боевых действий он автоматически оказывался в роли полководца, которой после Аустерлица он явно не соответствовал и которой боялся, стараясь при этом не подавать виду. Его заявление в рескрипте фельдмаршалу Н.И. Салтыкову от 13 июня 1812 г. (т. е. почти сразу же по получении известия о вторжении неприятеля): «Я не положу оружия доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем» – следовало понимать так, что царь будет находиться при армии. Это подтвердилось в его воззвании к войскам при отступлении к Дрисскому лагерю: «Я всегда буду с вами, и никогда от вас не отлучусь». «Сие выражение, – вспоминал Шишков, – привело меня в отчаяние» [Шишков, 1832, с. 9, 15]. Не рассчитывая в одиночку убедить царя покинуть армию, адмирал обратился за поддержкой к А.Д. Балашову и А.А. Аракчееву, после чего в коллективном письме к царю подробно аргументировал свою позицию.

Необходимость отъезда Александра в столицу авторы письма мотивировали в первую очередь военной обстановкой. Присутствие царя, который формально не решался взять на себя командование войсками, сковывало действия командующего 1‑ой армией М.Б. Барклая де Толли перед лицом наступающего противника: «Государь Император, – говорилось в письме Шишкова к царю от 30 июня 1812 г., – находясь при войсках не предводительствует ими, но предоставляет начальство над оными военному Министру, который хотя и называется Главнокомандующим, но в присутствии Его Величества не берет на себя в полной силе быть таковым с полною ответственностию».

Однако важны не только причины, но и аргументация, используемая Шишковым для удаления царя: «Государь и отечество есть глава и тело: едино без другого не может быть ни здраво, ни цело, ни благополучно». Поэтому «самая внутренность Государства, лишенная присутствия Государя Своего, и не видя никаких оборонительных в ней приуготовлений, сочтет себя как бы оставленною и впадет в уныние и расстройство, тогда, когда бы, видя с собою Монарха Своего, она имела сугубую надежду: первое на войски, второе на внутренние силы, которые без всякого сомнения мгновенно составятся окрест Главы Отечества, Царя» [Шишков, 1832, с. 9, 15].

Шишков с самого начала стремится представить войну не как столкновение двух армий или двух государей. Дипломатический и политический аспекты этой войны его, видимо, вообще мало интересовали. Во французах он видел не только военную, но культурную угрозу для всего русского народа, поэтому и война с ними это не сугубо военное, но и общенародное дело. И царь должен стоять во главе всей нации, а не только ее военной части. Он должен быть символом национального единства наряду с такими общенародными ценностями, как вера и отечество. Через них и должна в первую очередь выражаться идея народной войны. Царь не воин, а народный вождь. Это давало Александру возможность обрести для себя новую роль, когда стало ясно, что роль полководца он сыграть не сможет.

9 июля Александр I писал М.Б. Барклаю де Толли: «Я решился издать манифест, чтобы при дальнейшем вторжении неприятелей воззвать народ к истреблению их всеми возможными средствами и почитать это таким делом, которое предписывает сама вера» [Вороновский, 1912, с. 237]. За этим последовали два манифеста Шишкова: воззвание к Москве и манифест о всеобщем ополчении. В них уже содержались основные формулы народной войны. В обращении к москвичам говорилось: «И так да распространится в сердцах знаменитого Дворянства Нашего и во всех прочих сословиях дух той праведной брани, какую благословляет Бог и православная наша церковь; да составит и ныне сие общее рвение и усердие новые силы, и да умножится оныя, начиная с Москвы, во всей обширной России!» И далее Шишков определяет место царя в этой войне: «Мы не умедлим Сами встать посреди народа своего в сей Столице и в других Государства Нашего местах». В следующем манифесте перечислялись все силы, участвующие в народной войне: «дворянство, духовенство, народ [Шишков, 1832, с. 29–31].

Модель народной войны, предложенная Шишковым, казалось бы, начала обретать в глазах царя реальные очертания во время его пребывания в Москве с 11 по 18 июля. Как вспоминал П.А. Вяземский, «с приезда государя в Москву война приняла характер народной войны». Мемуарист имеет в виду встречу царя с дворянством и купечеством в Слободском дворце, когда «все было решено, все было готово, чтобы на деле оправдать веру царя в великодушное и неограниченное самопожертвование» [Вяземский, 1999, с. 420].

Очевидец этого события, Е.Ф. Комаровский, описывает его следующим образом:

В пространных залах Слободского дворца назначены были собрания для дворянства и купечества; император сам поехал в Слободской дворец. Войдя в залу, где собрано было все московское дворянство, коего губернским предводителем был В.Д. Арсеньев, государь сказал:

– Вам известна, знаменитое дворянство, причина моего приезда. Император французов вероломным образом, без объявления войны, с многочисленною армиею, составленною из порабощенных им народов, вторгнулся в нашу границу. Все средства истощены были, – сохраняя, однако же, достоинство империи, – к отвращению сего бедствия; но властолюбивый дух Наполеона, не имеющий пределов, не внимал никаким предложениям. Настало время для России показать свету ее могущество и силу. Я в полной уверенности взываю к вам: вы, подобно предкам вашим, не потерпите ига чуждого, и неприятель да не восторжествует в своих дерзких замыслах; сего ожидает от вас ваше отечество и государь.

Все зало огласилось словами:

– Готовы умереть скорее, государь, нежели покориться врагу! Все, что мы имеем, отдаем тебе; на первый случай десятого человека со ста душ крестьян наших на службу.

Все бывшие в зале не могли воздержаться от слез. Государь сам был чрезмерно тронут и добавил:

– Я многого ожидал от московского дворянства, но оно превзошло мое ожидание.

Потом император изволил пойти в залу, где находилось московское купечество. Государь встречен был с радостным восклицанием, и они объявили его величеству, что на несколько миллионов рублей, которые они приносят в дар отечеству, уже сделаны подписки. Император, окруженный толпой народа, который отовсюду стремился навстречу его величеству с беспрестанным криком «ура», – возвратился в Кремлевский дворец [Комаровский, 1999, с. 120–121].

Для того чтобы оценить значение этого события необходимо учесть, что, во‑первых, позади был длительный период крайней непопулярности Александра I среди дворянства, и, во‑вторых, московское дворянство, как известно, всегда отличалось некоторой оппозиционностью. Когда при первом известии о переправе Великой армии через Неман Александр произнес свою известную фразу: «Я не примирюсь, покуда хоть один неприятельский воин будет оставаться в нашей земле», и потом эта фраза, многократно варьируясь, повторялась в официальных и неофициальных документах, царь, видимо, еще не очень хорошо представлял, на какие силы он может рассчитывать. Для этого, прежде всего, необходимо было вступить в диалог с обществом. Поэтому формирование идеологемы «народная война» в июле 1812 г. было в первую очередь направлено на поворот общественного мнения от оппозиции к сотрудничеству. Тогда Александру это представлялось вполне реальным. В письме к сестре Екатерине Павловне из Москвы царь писал: «Мое пребывание здесь не было бесполезным. Правительство Смоленска мне предоставило 20,000 человек, правительство Москвы – 80,000. Настроение умов превосходно» [Переписка Императора Александра I… 1910, с. 79]. Материальная мощь – вещь существенная, но для Александра в данном случае более важным было то, что встреча с «народом» в лице московского дворянства и купечества позволила ему обрести для себя новую роль – вождя народной войны. Теперь от него не требовалось специальных военных талантов, необходимых полководцу. И если раньше их отсутствие вызывало у царя ощущение собственной неполноценности и вселяло неуверенность в себя[97], то теперь он с высоты своего нового предназначения мог смело об этом говорить. В разговоре с мадам де Сталь, состоявшемся по возвращении царя из Москвы в Петербург, Александр выразил сожаление, что он «не обладает талантом полководца. Я отвечала, – пишет Сталь, – на это признание, исполненное благородной скромности, что государей на свете меньше, чем полководцев, и что поддерживать своим примером дух нации значит одержать величайшую из побед, – ту, какой до сих пор никто не одерживал» [Сталь, 2003, с. 224–225].

Противопоставление монарха и полководца было неслучайным. В основе его лежало убеждение, что власть и сила Наполеона целиком обусловлены его полководческим талантом, и европейские монархи, не пользующиеся любовью своих народов, не в силах ему сопротивляться. Во всей Европе только испанский народ оказался в состоянии противостоять французам, но в Испании нет государя, который мог бы придать стихийности народной войны организованный характер и тем самым довести дело до полной победы. Монарха, пользующегося народной любовью и не собирающегося складывать оружие перед Бонапартом, европейское общественное мнение стремилось увидеть в Александре I. Почти сразу же по вторжении Наполеона в Россию наследный принц Швеции и бывший наполеоновский маршал Ж‑Б. Бернадот в письме к Александру, предлагая вооружить местных жителей[98] «по примеру испанцев», писал, что, если даже придется отступать, «Ваше Величество одним только желанием легко может восполнить потери посреди своей империи, окруженный подданными, которые Вас любят и которые только и стремятся к тому, чтобы обеспечить Ваше счастье и Вашу славу, в то время как император Наполеон удален от своего государства и ненавидим всеми народами, которые он подчинил своему ярму, и которые видят в нем только предвестника разрушения» [Alexandre, 1909, р. 22]. Отвечая на это письмо, Александр полностью соглашался с ролью лидера нации: «Решившись продолжать войну до конца, я должен думать о создании новых военных резервов. Для этой цели мое присутствие внутри империи необходимо для того, чтобы электризовать умы и заставить их принести новые жертвы» [Ibid., р. 24].

10 (22 августа) Александр отправился в Або для личных переговоров с Бернадотом. По пути он ненадолго остановился в Гельсингфорсе, где в разговоре с И.А. Эренстремом изложил свое понимание народной войны. В своих записках Эренстрем приводит обращенную к нему речь царя:

С тех пор, как Россия стала европейскою державою, ей пришлось не раз вести продолжительные войны, но они велись всегда вне ее пределов. Необходимый набор рекрутов постоянно вызывал ропот и неудовольствие со стороны владельцев этих людей. Когда исход войны не был благоприятен для государства, то подымались клики против правительства, утверждавшие, что оно могло бы избежать войны, что война велась дурно, выбор генералов был плохой и т. д. Вследствие чрезвычайной отдаленности театра военных действий, людям праздным и пустым болтунам представлялась хорошая пища для всевозможных измышлений, так как даже наиболее прискорбные события войны, которою они мало интересовались, затрагивали их только косвенно. Теперь же нужно было убедить народ, что правительство не ищет войны, что оно вооружилось только на защиту государства, надобно было сильно заинтересовать народ в войне, показав ее русским по прошествии ста слишком лет, впервые вблизи, у них на родине; это было единственным средством сделать ее народною [курсив мой. – В. П.] и сплотить общество вокруг правительства, для общей защиты, по его собственному убеждению и по собственной его воле; вот главные причины, заставившие принять решение – ожидать неприятеля, не переходя границы. В настоящее время обнаруживаются уже благотворные результаты этого решения. Дух народа при этих результатах сделался превосходный. Большинство готово принести отечеству величайшие жертвы. Бонапарт надеется, может быть, на сочувствие к нему некоторой части русского населения, но он ошибается в расчете, так как все классы общества ожесточены против него и против французов [Шильдер, 1897–1898, т. 3, с. 101].

Из этого отрывка видно, во-первых, что народная война не является войной европейской, а, следовательно, она ведется не в международных интересах и не связана с теми обязательствами, которые русское правительство берет на себя по отношению к другим правительствам. Во‑вторых, народная война может быть только навязанной и вынужденной, а, следовательно, правительство не может нести за нее ответственность. И в‑третьих, народная война исключает даже мысль о мирных переговорах с противником. Таким образом, фраза Александра, брошенная им в самом начале войны, о том, что он не примирится с Наполеоном, пока хотя бы один вражеский солдат будет находиться на территории России, приобретала прочный идеологический фундамент.

В этой же беседе с Эренстремом Александр в очередной раз заверил, что не подпишет мирного договора с Наполеоном «даже на берегах Волги». Постепенно эта фраза приобретала все больше пространственные очертания и народность. Вернувшись из Або в Петербург, в разговоре с Р. Вильсоном, состоявшемся незадолго до Бородинского сражения, Александр к уже ставшим крылатыми словам прибавил, что «он лучше отрастит бороду до пояса и будет есть картофель в Сибири» [Вильсон, 1995, с. 1995][99].

Сразу после получения известия об оставлении Москвы иллюзии царя о своем единстве с народом и о принесении совместной жертвы достигли апогея. Привезшему это известие полковнику А.Ф. Мишо 4 сентября 1812 г. Александр сказал: «Возвращайтесь же в армию, скажите нашим храбрецам, скажите моим верным подданным всюду, где вы будете проезжать, что если у меня не останется ни одного солдата, то я сам стану во главе любезного мне Дворянства и добрых моих крестьян, буду сам предводительствовать ими и испытаю все средства Моей Империи» [Военский, 1904, с. 13]. А 19 сентября (1 октября) он писал Бернадоту: «Ныне более, нежели когда-либо я и народ, во главе которого я имею честь находиться, решились твердо стоять и скорее погрести себя под развалинами империи, чем начать переговоры с новейшим Аттилою» [Alexandre, 1909, р. 36].

Здесь идеологема «народная война» приобретает имперский оттенок. Под народом в данном случае понимаются народы, населяющие Российскую империю от Прибалтики до Сибири включительно, которые составляют не просто единое тело, но и единое цивилизованное пространство, испытывающее на себе варварское нашествие во главе с Наполеоном-Аттилой. Примирение с Наполеоном невозможно, как невозможно примирение варварства и цивилизации. Поэтому либо нашествие варваров будет отражено, либо под обломками империи погибнет цивилизация.

Вскоре после взятия французами Москвы от той эйфории, которая сопровождала царя во время его июльского посещения первопрестольной, не осталось и следа. Популярность царя стремительно падала и скоро достигла той же отметки, что и после Тильзита. Об этом свидетельствует письмо Екатерины Павловны к царю от 6 сентября 1812 г. Ввиду важности и характерности этого письма приведем его полный текст в переводе с французского:

Мне больше невозможно сдерживать себя, несмотря на то огорчение, которое я должна вам причинить, мой дорогой друг. Взятие Москвы довершило раздражение умов, недовольство достигло высшей степени, и вас уже не щадят. Если это уже дошло до меня, то судите об остальном. Вас вслух обвиняют в несчастье Вашей Империи, во всеобщем и частном разрушениях, и, наконец, в том, что Вы погубили честь страны и свою собственную. И это не мнение какого-то одного класса, все соединились против Вас. Не останавливаясь на том, что говорят о роде войны, которую мы ведем, одно из главных обвинений против Вас заключается в том, что Вы нарушили слово, данное Москве, которая Вас ожидала с крайним нетерпением, и в том, что Вы ее забросили, все равно, что предали. Не бойтесь катастрофы, наподобие революции, нет! Но я предоставляю Вам судить о положении вещей в стране, глава которой презираем. Нет никого, кто не был бы готов вернуть честь, но вместе с желанием всем пожертвовать своему отечеству задают себе вопрос: к чему это приведет, когда все уничтожено, поглощено глупостью командиров? К счастью, далеко до того, чтобы идея мира была всеобщей, потому что чувство стыда от потери столицы рождает желание мстить. На Вас жалуются и громко. Я считаю своим долгом сказать Вам это, мой дорогой друг, потому что это слишком важно. Не мне указывать Вам, что необходимо делать, но знайте, что Ваша честь под угрозой. Ваше присутствие может вернуть Вам расположением умов. Не пренебрегайте никакими средствами и не думайте, что я преувеличиваю. Нет, то, что я говорю, к несчастью, правда, и мое сердце от этого обливается кровью, сердце, которое Вам стольким обязано и которое хотело бы ценой тысячи жизней вытащить Вас из положения, в котором Вы теперь находитесь [Переписка Императора Александра I… 1910, с. 83–84].

Екатерина Павловна вряд ли сгущала краски. Она хорошо знала, о чем пишет. Ее тверской салон традиционно имел репутацию оппозиционного центра. А несомненная любовь к брату делала ее весьма чуткой к малейшему проявлению недовольства его политикой. Вполне вероятно, что, группируя вокруг себя оппозиционных вельмож, великая княгиня таким образом оберегала царя от возможного заговора. Так было после Тильзита [Пугачев, 1953], так стало и теперь, когда ситуация, спровоцированная потерей Москвы, грозила выйти из‑под контроля.

Сведения о настроении умов, содержащиеся в письме Екатерины Павловны, находят подтверждение в мемуарах Р.C. Эдлинг, где речь идет о какой-то опасности, грозившей царю в сентябре 1812 г., после получения в Петербурге известия о занятии французами Москвы: «Приближалось 15 сентября, день коронации, обыкновенно празднуемый в России с большим торжеством. Он был особенно знаменателен в этот год, когда население, приведенное в отчаяние гибелью Москвы, нуждалось в ободрении. Уговорили государя на этот раз не ехать по городу на коне, а проследовать в собор в карете вместе с императрицами. Тут в первый и последний раз в жизни он уступил совету осторожной предусмотрительности; но по этому можно судить, как велики были опасения». В другом месте прямо говорится «про опасности, которые могли грозить его жизни» [Эдлинг, 1999, с. 178–179]. Судя по тому, что опасности ждали на улице, можно предположить, что речь идет не о каком-то дворцовом заговоре, а о возможной народной расправе с царем.

Александру трудно было отвечать на «печальное письмо» своей сестры иначе, как риторическими заверениями в собственной готовности бороться до конца, и в письме от 7 сентября царь писал ей: «Уверяю вас, что мое решение сражаться еще более непоколебимо, чем когда бы то ни было. Я лучше предпочту прекратить свое существование, чем примириться с чудовищем, которое причиняет всем несчастье… Я надеюсь на Бога, на восхитительный характер моего народа и на настойчивость, с которой я решил не склоняться под ярмо» [Переписка Императора Александра I… 1910].

Итак, царь называет три фактора, на которые ему остается уповать в борьбе с Наполеоном: Бога, народ и собственную твердость. Характерно, что армия даже не упоминается. Причина этого, возможно, заключена, в последней фразе письма: «С 29 августа, я не получал ни строчки от Кутузова – это почти невероятно» [Там же, с. 84]. Александр, видимо, еще не очень хорошо представлял, в каком положении находится его армия, и существует ли она вообще.

И только 18 сентября царь смог написать сестре длинное письмо, в котором с откровенностью, полной горечи, писал о своем положении. То, что армией практически некому было командовать, и «из трех генералов, равно не способных быть главнокомандующими»: Барклая, Багратиона и Кутузова – царь выбрал Кутузова, «за которого было общее мнение» [Там же, с. 87] – все это было не самое страшное. Намного тяжелее для Александра были упреки в отсутствии личного мужества. Вынужденно оправдываясь перед сестрой, он писал: «Впрочем, если я должен унизиться до того, чтобы останавливаться на этом вопросе, я вам скажу, что гренадеры Малороссийского и Киевского полков смогут подтвердить, что я умею вести себя под огнем так же, спокойно, как и другие. Но еще раз я не могу поверить, что это то мужество, которое было поставлено под сомнение в вашем письме, и я полагаю, что вы имели в виду мужество моральное» [Там же, с. 88]. И здесь Александр уже не оправдывается, а старается понять сам и объяснить сестре безвыходность положения, в котором он оказался. Он не полководец и не может командовать войсками, он не пользуется народной поддержкой и поэтому не может выступать и в роли лидера нации. Сложившуюся ситуацию Александр пытается представить сестре, и, видимо, сам в этом убежден, как результат воздействия на общественное мнение наполеоновской пропаганды. «Весной, еще до моего отъезда в Вильно, – продолжает он свое письмо, – я был предупрежден доброй стороной (de bonne part), что постоянный труд тайных агентов Наполеона должен быть направлен на дискредитацию правительства всеми возможными средствами, чтобы поставить его в прямую оппозицию с нацией, и для того чтобы преуспеть в этом, было решено, если я буду при армии, то все поражения, которые могут происходить, записывать на мой счет и представлять меня как приносящего в жертву своему самолюбию безопасность империи, и мешающего более опытным генералам добиться успеха; и напротив, если меня не будет с армией, тогда обвинять меня в недостатке личного мужества» [Переписка Императора Александра I… 1910, с. 90]. Но это еще не все. Александр далее утверждает, что адский замысел Наполеона включал и намерение внести раскол в императорскую фамилию, и в первую очередь поссорить Александра с его любимой сестрой Екатериной Павловной. Этим самым царь как бы намекал на то, что приведенное выше письмо великой княгини возможно часть этого злого замысла.

Следует учесть, что письмо Александра писалось действительно в тяжелую для него пору: Москва в руках Наполеона, планы Кутузова не ясны, не понятно также и то, что происходит с армией, общество им недовольно и не старается это скрыть, и даже самый близкий человек, Екатерина Павловна, сомневается в его мужестве. И на фоне всего это царь не перестает повторять: «Только одно упорство, понимаемое как долг, должно стать средством от зла этой ужасной эпохи» [Там же, с. 91].

В это время в мировоззрении Александра происходят существенные изменения. «Пожар Москвы осветил мою душу, – признавался он впоследствии прусскому епископу Эйлерту, – и наполнил мое сердце теплотою веры, какой я не ощущал до тех пор. Тогда я познал Бога» [Шильдер, 1897–1898, т. 3, с. 117]. По свидетельству Эдлинг, которая при этом ссылается на признания, сделанные ей самим царем, Александр под влиянием военных неудач и падения собственной популярности от «естественной религии» (деизма) переходит к «пламенной и искренней вере». «Чудные события этой страшной войны окончательно убедили его, что для народов, как и для царей, спасение и слава только в Боге» [Эдлинг, 1999, с. 178–179].

О том, каким образом менялся царь, сохранился подробный рассказ непосредственного наблюдателя и инициатора этого обращения, князя А.Н. Голицына. Этот рассказ, записанный Ю.Н. Бартеневым, неоднократно цитировался в исследовательской литературе, поэтому нет необходимости останавливаться на нем подробно. Однако в нем есть деталь, которая обычно не привлекает внимание. Голицын, приписывающий себе главную роль в обращении царя, рассказал о том, что Александр, руководимый им в первоначальном чтении Священного писания, сразу же пошел не тем путем, который рекомендовал ему Голицын. Рекомендации заключались в том, «чтобы он пока приостановился еще читать Ветхий Завет, а читал бы только одно Евангелие и Апостольские послания (Апокалипсиса также покуда не читайте, сказал я ему). Тайное мое побуждение, давая этот совет государю, – продолжает Голицын, – состояло в том, чтобы сердце Александрово напиталось и проникнулось сперва мудрою простотою учения Евангельского, а потом уже приступило бы это дорогое для меня сердце к восприятию в себе и более крепкой пищи ветхозаветных обетований и символов».

Однако с самого начала Александра заинтересовало не столько Евангелие, сколько Апокалипсис и Ветхий Завет. По прошествии некоторого времени, выражая свое восхищение Новым Заветом, Александр не удержался и сказал Голицыну: «Меня очень соблазняет твой Апокалипсис; там, братец, только и твердят об одних ранах и зашибениях (il n’y que plaie et bosses)» [Голицын, 1886, с. 87]. Да и в самом Новом Завете царя, видимо, в первую очередь интересовали отсылки к Ветхому. «Знаешь ли, продолжал князь, каким образом приступил Александр к чтению Ветхого Завета? Причина сего побуждения очень замечательна. Однажды Государь в Новом Завете вычитал сие знаменитое Послание Апостола Павла, где так подробно говорится о плодах веры, как она эта вера низлагает врагов внешних, как побеждает миром силы супротивные. В сем послании указуется и на Ветхий Завет, где апостол берет из оного сильные и блестящие уподобления[100]…Государь вдруг пожелал напитать себя чтением и Ветхого Завета, напитать себя прежде, чем разразилось над ним и государством то страшное испытание, которое грозно к нему приближалось». Голицын, как видим, относит обращение Александра к предвоенному времени, и, как бы забывая об авторстве Шишкова, указывает на «те достопамятные воззвания и манифесты, в которых твердость благородного и великодушного духа невольно обличала в нем христианский строй сердца» [Там же, с. 89].

Хронологически свидетельство Голицына противоречит вышеприведенным признаниям самого царя в том, что именно несчастья 1812 г. повернули его от безверия к вере. Версия об обращении царя в период присутствия неприятеля на русской территории оказалась устойчивой и в дальнейшем получила развитие в европейской литературе, посвященной александровскому мистицизму [Empeytaz, 1828; Lutteroth, 1845; Eynard, 1849; Mühhlenbeck, 1887]. Между тем свидетельство Голицына вряд ли может вызвать сомнение. Как справедливо отметил протоиерей Георгий Флоровский, «Отечественная война была для Александра только каталитическим ударом, разрешившим давнее напряжение… В самый канун Наполеонова вторжения он впервые читает Новый Завет, и в нем всего более был взволнован именно Апокалипсисом. В Ветхом завете тоже его привлекали пророческие книги, прежде всего» [Флоровский, 1983, с. 131]. Однако до взятия Москвы «давнее напряжение» царя составляло лишь часть его внутреннего опыта, еще не претворенного в законченную роль. И только апокалиптическая картина московского пожара, ощущение возможного конца («Роду моему не царствовать более на престоле Моих предков» [Военский, 1904, с. 14] открыли Александру возможность новой роли, которая вместе с упованием на Бога вернула царю уверенность в себе и позволила обрести силу в смирении и в вере. Ветхий Завет с его богатым военным репертуаром, изобилующим примерами побед слабых над сильными при Божественном попустительстве, был в 1812 г. предпочтительнее Евангелия. И не случайно в церковных проповедях того времени ветхозаветная символика явно преобладает над новозаветной, а среди новозаветных образов, цитаты из Апокалипсиса встречаются чаще евангельских[101].

С момента усвоения этой роли царь не только ни на минуту не забывал о присутствии Провидения во всех его политических действиях, но всячески напоминал об этом своим союзникам. Уже в Калишском союзном договоре между Россией и Пруссией, подписанном 16 (28) февраля 1813 г., говорилось: «Первое чувство, коим был одушевлен его величество император всероссийский, ведя свои победоносные войска за границу, было желание присоединить к справедливому делу, столь явно покровительствуемому провидением, своих древних и любезнейших союзников, дабы вместе с ними исполнить предназначения, с коими связаны спокойствие и благосостояние народов, изнуренных столь многими потрясениями и жертвами. Наступает время, когда договоры не будут уже более перемириями, когда они снова могут быть соблюдаемы с тою религиозною верою, с тою священною ненарушимостью, от коих проистекают уважение, сила и сохранение государств».

Комментируя это место, великий князь Николай Михайлович писал: «Впервые мы встречаем такое определенное воззвание к Провидению и Божьему Промыслу в официальном документе, но с этих пор такого рода парадокс стал приобретать права гражданства и был основанием новых политических веяний, сложившихся в уме Александра I и затмивших у него вскоре чувства к собственной его родине – к России, с которой он только что успел сродниться в годину Отечественной войны» [Николай Михайлович, 1912, т. 1, с. 135].

Александра действительно обвиняли в недостаточности патриотизма. Новая идеология, призванная сплотить Европу на основе религиозных космополитических идей, заставляла его всячески подчеркивать отсутствие у него каких-либо национальных интересов. Такая позиция ставила царя в исключительное положение среди его союзников. М.Ф. Орлов писал: «Здесь дело шло не о границах, не о приобретениях, не о завоеваниях. Чего требовала Пруссия? – 10 000 000 жителей. Австрия? – обеспечения своих областей. Англия? – уничтожения континентальной системы и освобождения торговли. Второстепенные государства? – неприкосновенности их владений. А Россия? – ничего для себя самой и всего для мира» [Орлов, 1963, с. 24].

На бытовом уровне это порой приобретало вызывающий характер. Русские офицеры с возмущением отмечали пренебрежительное отношение Александра к своим воинам при подчеркнуто любезном его обращении с французами. Как вспоминал Н.Н. Муравьев-Карский, «победителей морили голодом и держали как бы под арестом в казармах. Государь был пристрастен к французам до такой степени, что приказал парижской национальной гвардии брать наших солдат под арест, когда их на улице встречали, отчего произошло много драк».

Особенно бросалось в глаза, что Александр «не любит вспоминать об Отечественной войне» [Михайловский-Данилевский, 2001, с. 268; Ульянов, 1964, с. 12]. Царь действительно не считал, что он чем-то обязан своей армии и своему народу в этой войне. Его вдохновляла мысль о прямом вмешательстве Божества, спасшего Россию. Реализация Божественного сценария поставила Александра в центр происходящих событий, соединив в нем идеи войны и мира. Собственное величие царь склонен был усматривать не в том, что он одержал победу над Наполеоном, а в том, что Бог избрал его, подобно ветхозаветным героям – помазанникам Божьим – для ниспровержения Наполеона и восстановления изначального порядка.

Таким образом, царь, оказавшийся не способным сначала к роли полководца, а затем народного вождя, обрел новую для себя роль – это была роль человека, отвергнутого людьми и уповающего на Бога, роль, вначале не заметная для публики, но в силу благоприятного развертывания событий, выдвинувшая его в центр бурного водоворота мировой истории. Это была роль Божьего избранника, царя Давида, обретшего величие в смирении, и написавшего на знамени победы: «Не нам, Господи, не нам, но имени твоему дай славу» (Пс. 113: 9).

Глава 9

Московский пожар 1812 г. как культурологическая проблема

В истории культуры бывают случаи, когда текст, описывающий какое-либо событие, появляется раньше, чем происходит само это событие. Московский пожар 1812 г. принадлежит именно к таким случаям. О нем заговорили раньше, чем запылала древняя столица, впустившая в свои стены Великую армию. Сожжение собственного имущества хорошо вписывалось в концепцию народной войны. Само слово «пожар», перекликающееся с популярным в 1812 г. именем «Пожарский», открывало возможность для каламбуров[102]. Московский генерал-губернатор Ростопчин это хорошо понимал, и еще до того, как вопрос об обороне столицы встал в повестку дня, писал своему близкому другу П.И. Багратиону: «Народ здешний по верности к государю и любви к отечеству, решительно умрет у стен московских, а если Бог не поможет в его благом предприятии, то, следуя русскому обычаю: не доставайся злодею, обратит город в пепел, а Наполеон получит вместо добычи место, где стояла столица» [Ростопчин, 1883, с. 651]. Багратион был солидарен со своим корреспондентом, которого он считал «истинным русским вождем и барином»: «Истинно так и надо: лучше предать огню нежели неприятелю» [Дубровин, 1882, с. 98, 108].

Подобного рода заявления и последовавший за ними пожар навсегда связали имя Ростопчина с этим грандиозным событием: «Что касается до моего имени, – признавал он, – то оно служит припевом к пожару, как припев Мальбруга в песне» [Ростопчин, 1853, с. 236]. При этом Ростопчин то приписывал себе, то отрицал участие в московском пожаре. 2 сентября он писал жене: «Когда ты получишь это письмо, Москва обратится в пепел. Прости мое желание сделаться римлянином, но, если бы мы не сожгли город, его бы разграбили» [Narishkine, 1912, р. 171][103]. Но уже через несколько дней в письме к Александру I Ростопчин высказывал предположение: «Виновниками этого пожара либо Французы, либо Русские воры; но я больше склонен думать, что это сами сторожа лавок, руководимые правилом: коль скоро не мое, так будь ничье!» [Ростопчин, 1892, с. 535]. Перечисление различных версий свидетельствует о том, что московский генерал-губернатор пока еще только прощупывал почву для наиболее выигрышной позиции по отношению к пожару: следует ли присоединиться к французской версии о русских злоумышленниках-поджигателях, или же списать все на самих французов, и в таком случае лишить себя национально-героического ореола самопожертвования, или же дать понять, что пожар есть проявления народного патриотизма, и тогда можно будет приписать себе честь инициатора этой величественной акции.

Версия о том, что французы сожгли Москву, продержалась довольно недолго, как ввиду ее абсурдности (зачем французам жечь место собственного пребывания?), так и ввиду соблазна представить московский пожар актом величайшего народного самопожертвования. Но в любом случае «подвиг» Ростопчина остался неоцененным в полной мере. Одни не могли ему простить уничтожения собственного имущества, другие не верили в то, что московский генерал-губернатор по собственному почину мог решиться на столь масштабную акцию. Имя Ростопчина если и связывалось с пожаром Москвы, то, как правило, в негативном смысле. Когда же речь заходила о великой жертве, принесенной народом, то о московском главнокомандующем предпочитали не вспоминать.

Зато в Европе Ростопчин в полной мере мог наслаждаться славой победителя Наполеона, вызывая шумный интерес как прямой потомок Чингисхана и представитель варварского народа, не останавливающегося ни перед какими жертвами во имя своей национальной независимости. «Но хотя, – писал он, – Бонапарте и сделал своими ругательствами имя мое незабвенным; хотя в Англии народ желал иметь мой гравированный портрет; в Пруссии женщины модам дают мое имя; хотя честные и благоразумные люди оказывают мне признательность: со всем тем есть много Русских, кои меня бранят за то, что они от нашествия злодея лишились домов и имущества, и многие, ничего не имевшие – миллионов!» [Ростопчин, 1853, с. 301][104]. Трудно сказать, что было обиднее для «русофила» Ростопчина: хвала иностранцев или хула соотечественников. Но, как бы то ни было, в 1823 г. в Париже он решил опубликовать «Правду о пожаре Москвы». Эта «Правда» должна была убедить европейцев, что московский главнокомандующий не имеет отношения к поджогу столицы. Доказывая стратегическую бессмысленность этого мероприятия (пожар не мог истребить всё, припасы почти все были вывезены, уничтоженная столица могла не задержать в себе Наполеона, а заставить его преследовать русскую армию и т. д.), Ростопчин склоняется к версии о самопроизвольном характере пожара: «Не могу я приписать ни русским, ни неприятелям исключительно». Правда, далее он снова возвращается к идее народного сожжения столицы: «Главная черта Русского характера есть некорыстолюбие и готовность скорее уничтожить, чем уступить, оканчивая ссору сими словами: не доставайся же никому. В частных разговорах с купцами, мастеровыми и людьми из простого народа, я слышал следующее выражение, когда они с горестью изъявляли свой страх, чтоб Москва не досталась в руки неприятеля: лучше ее сжечь. Во время моего пребывания в главной квартире Князя Кутузова я видел многих людей, спасшихся из Москвы после пожара, которые хвалились тем, что сами зажигали свои домы» [Ростопчин, 1853, с. 212–213].

Этими словами Ростопчин навсегда, как ему казалось, снимал с себя печать поджигателя Москвы. В «Записках о 1812 годе» (1825 г.) он уже не возвращается к этой теме, но по-прежнему отводит народу решающую роль в победе над Наполеоном. Он считает, что если бы даже Наполеону удалось завоевать Россию, то русский народ не признал бы прав завоевателя. «Народ этот – лучший и отважнейший в мире – нашел бы бесконечные ресурсы в обширности страны, им обитаемой, в ее климате и даже в ее бедности [Ростопчин, 1992, с. 294].

Позже С.Н. Глинка напишет по поводу «Правды о пожаре Москвы» Ростопчина: «…В этой правде все неправда. Полагают, что он похитил у себя лучшую славу, отрекшись от славы зажигательства Москвы» [Глинка, 1836, с. 78]. Что касается самого Глинки, то за свою жизнь он высказывал все три возможные версии Московского пожара. Став его непосредственным свидетелем, он вспоминал впоследствии: «Объятый тяжкою, гробовою скорбью, я ринулся на землю с лошади, и ручьи горячих слез мешались с прахом и пылью. Приподнимая меня, брат Федор Николаевич говорил: “Вы сами предсказали жребий Москвы, вы ожидали того, что теперь в глазах ваших”. – “Я говорил о сдаче Москвы, – отвечал я, – я предвидел, что ее постигнет пожарный жребий. Но я мечтал, что из нее вывезут и вековую нашу святыню, и вековые наши памятники. А если это все истлеет в пламени, то к чему будет приютиться мысли и сердцу?”» [Там же, с. 74].

До начала заграничных походов Глинка в противовес наполеоновской пропаганде, утверждавшей, что сами русские сожгли Москву, настаивал на том, что виновниками пожара являются французы, действовавшие по прямому указанию Наполеона. Единственным источником для такого утверждения служила историческая аналогия: «Аларик, вождь злодейских скопищ, сказал некогда: я чувствую в себе непреодолимое хотение выжечь Рим. Наполеон-Аларик, пылая непреодолимым хотением разорить Россию, к истреблению Москвы тем же влекся хотением» [Глинка, 1813б, с. 8–9]. Другой аналогией были поляки, грабившие и разрушавшие Москву в 1612 г. Таким образом, встраиваются следующие параллели:

Общей для всех случаев является модель: «варвары уничтожают цивилизацию». Однако в условиях 1812 г. такая модель была не очень продуктивна. С Москвой Глинка не склонен был связывать традиционные для материальной цивилизации ценности. Его больше интересовали высокие духовные качества, которые нельзя истребить огнем и мечем. Поэтому если он и утверждал, что французы сожгли Москву, то делал это вместе с остальными своими соотечественниками, возмущенными поначалу обвинениями со стороны французов в поджоге собственного города.

Вместе с тем уподобление французов вандалам, по мнению Глинки, недостаточно раскрывает всю суть французского нашествия. Варвары «не развращали наших душ; они не грабили областей Руских; они не злодействовали в Москве» [Глинка, 1813а, с. 52]. Кроме того, действия вандалов могут быть объяснены вполне материальными причинами: «они искали плодоноснейших земель и лучших жилищ» [Там же, с. 36]. Действия французов, по мнению Глинки, объясняются исключительно инфернальными свойствами Наполеона. Но и сам Наполеон всего лишь закономерное следствие развращения всего народа на протяжении целого столетия: «Если б Французы, почти целое столетие не вооружались против Бога, веры, добродетели и престола, то Корсиканец Наполеон никогда бы не владычествовал во Франции и не злодействовал бы в Европе» [Там же, с. 47].

Однако уже в период заграничных походов Глинка увидел в московском пожаре высокую идею самопожертвования материальными благами во имя сохранения нравственных ценностей. Еще по поводу взятия и разрушения Смоленска он писал: «Обращен в пепел врагом вероломный старинный Руской град Смоленск; но враг не истребил того, что сильнее всякого оружия: он не истребил веры и верности» [Глинка, 1812а, с. 95]. Вера и верность оказываются сильнее приверженности москвичей к своему городу как материальному объекту. Именно эта самоотверженность должна служить примером для других народов, готовых восстать против Наполеона. Призывая «коренные Европейския области» соединиться с ополченной Россией, Глинка не забывает о том, что «некоторые их них важные принесли жертвы Наполеону, особенно Австрия» [Глинка, 1813, с. 21]. Австрия выделяется особо и потому, что она пожертвовала своей принцессой, Марией-Луизой, ставшей женой Наполеона, и потому, что Австрия еще не примкнула к антинаполеоновской коалиции, и русская дипломатия вела активную работу в этом направлении. Но все эти жертвы меркнут перед колоссальной жертвой, принесенной Россией, которая «к истреблению Французскаго ада, не пожалела матери Руских городов; не пожалела древней своей Столицы!» [Там же]. Уже одно это обстоятельство дает России право занять ведущее место среди стран создающейся антинаполеоновской коалиции.

Идея жертвенности становится почти главной в русской публицистике сразу после оставления французами Москвы. Сожженная Москва, по мнению И.М. Муравьева-Апостола, «должна быть еще драгоценнее русскому сердцу, нежели она была во время самого цветущего ее положения. В ней мы должны видеть величественную жертву спасения нашего и, если смею сказать, жертву очистительную». В этом очистительном огне должна сгореть подражательная русская культура и открыться путь к культурному самопознанию и обновлению. Обращаясь к русскому народу, Муравьев-Апостол продолжает: «Познай сам себя и свергни с могучей выи своей ярем, поработивший тебя – исполина! – подражания пигмеям, коих все душевные силы истощились веками разврата. Познай себя! А я, подобно фениксу, воспарю из пепла своего и, веселясь о тебе, облекусь во блеск и красоту, сродную матери городов Российских, и снова вознесу главу мою до облаков!» [Муравьев-Апостол, 2002, с. 6].

Производя исподволь замену Киева (матери городов русских) на Москву, а слово «русский» на «российский», Муравьев-Апостол на первый план выдвигает идею государственного могущества России в противовес порабощенной Наполеоном Европе, где «все…обветшало, износилось; нравственный и политический маразм[105] истощил все душевные силы и довел до такого единообразного ничтожества, что, так как у всех покрой платья один, так точно и физиогномия характера одна же: эгоизм и рабство» [Там же, с. 7].

Этому европейскому «маразму», из которого исключена лишь Англия («вот прямо держава!») противопоставляются внешнее и внутреннее величие России: «Истинно все чудесно у нас! Какой народ! Какие в нем силы телесные и душевные! Пространство земли нашей – семнадцать миллионов квадратных верст; народонаселение – сорок четыре миллиона, из которого сорок миллионов одним языком говорят, одним крестом крестятся!..» [Там же, с. 6].

Величие Москвы соотносится напрямую с величием Рима. Она еще в большей степени, чем древний город, разрушенный все-таки варварами, гибельна для своих врагов. Источником этих мыслей Муравьева-Апостола является римский поэт греческого происхождения, Клавдий Клавдиан, живший на рубеже IV–V веков:

Hanc urbem insano nullus qui Marte petivit

Laetatus violasse redit nec numina sedem

Destituent…[106]

Процитировав эти слова из его поэмы «Похищение Прозерпины», Муравьев-Апостол задает риторический вопрос условному адресату: «Не правда ли, друг мой, что сии слова Клавдиановы не столько Риму приличны, как Москве? – И в самом деле, кто из врагов, разорявших ее, мог веселиться ударами ей нанесенными? – Татара? Они под пятою России. – Поляки? Участь их всем известна. – Французы? Им‑то кроме сбывшегося я обещаю годину противу всех врагов наших ужаснейшую» [Муравьев-Апостол, 2002, с. 7–8].

Для Муравьева-Апостола московский пожар – важная точка культурного поворота, после которого «французская нация исчезнет», а Россия возродится для новой жизни. Мысли об очистительном характере московского пожара и последующего за ним нравственного прозрения, были свойственны, как говорилось выше, и Александру I.

Из писем Муравьева-Апостола неясно, кто же все-таки сжег Москву. Идея жертвы снимает вопрос о непосредственной причине пожара. Добровольная сдача древней столицы врагу уже свидетельствует, по мнению Муравьева, о готовности русских людей заплатить любую цену за спасение отечества.

В 1836 г. в своих «Записках о 1812 годе» С.Н. Глинка еще раз изменил свой взгляд на причину московского пожара, полностью приписав его воле Божьей: «Москва отдана была на произвол Провидения. В ней не было ни начальства, ни подчиненных. Но над нею и в ней ходил суд Божий. Тут нет ни Русских, ни Французов: тут огнь небесный» [Глинка, 2004, с. 78–79]. В пожаре Москвы Глинка видит в первую очередь Божественное наказание русским за их отступление от веры и национальной культуры: «Клубились реки огненные по тем улицам, где рыскало тщеславие человеческое на быстрых колесницах, также увлекавших за собою быт человечества. Горели наши неправды; наши моды, наши пышности, наши происки и подыски: все это горело, но – догорело ль?» [Там же, с. 79]. Заключительный вопрос не только отражает скептический взгляд Глинки на результаты войны 1812 г., которые, как ему казалось, не принесли желаемого возрождения отеческих нравов, но и по‑иному представляет параллель 1812–1612 гг. Если в 1812 г. Глинка был одним из наиболее последовательных авторов, занимавшихся поисками культурно-исторических параллелей между современной им эпохой и Смутным временем, то теперь он все больше убеждается в глубоких различиях между ними. Так, например, он считает, что в отличие от войны 1612 г., «войны 1812 года нельзя в полном смысле назвать: войною народною» [Глинка, 1836, с. 263].

Но особенно сильно отличается положение Москвы в 1612 и 1812 гг. В 1612 г. «в земле Русской все стремилось к Москве и в Москву», в 1812 г. «все выселялось и из Москвы и за Москву?». В 1612 г. русские «заключили спасение России в стенах Москвы», в 1812 г. о той же Москве торжественно повещено было, что «сдача Москвы не есть потеря Отечества». Последняя фраза, приписываемая обычно Кутузову, у Глинки получает своеобразную трактовку. Если в 1612 г. Москва была отечеством русских людей, то Москва 1812 г. с ее французскими модами, роскошью, праздностью и всем тем, что Глинка ненавидел, противопоставляется им отечеству. Упрекая покойного Ростопчина в том, что тот «похитил у себя лучшую славу, отрекшись от славы зажигательства Москвы», Глинка имеет в виду, что Ростопчин добровольно отказался считать себя орудием Провидения. В отличие от московского главнокомандующего, сам Глинка от такой славы отказываться, видимо, не собирался, и если публично по скромности утверждал, что он «Москвы не жег и не сжег», то в своих предсмертных записках, не рассчитанных на публикацию, по крайней мере при жизни, он «признавался» в том, что именно ему принадлежит сама идея сжечь древнюю столицу, «а граф Ростопчин произвел ее в действие. Но я желал, чтобы вся заветная жизнь Москвы, то есть и святыня ее и вековые памятники были из нее вынесены. И не думайте, что это мечта» [Глинка, 1844, с. 204 об.–205].

Таким образом, московский пожар прочитывался с помощью целого ряда культурных кодов. Он являлся частью идейного комплекса народной войны и одновременно вписывался в культурную модель «варвары, разрушающие город», восходящую к римской традиции. На периферии данного культурного кода неожиданно всплывала идея «Москвы – третьего Рима» в нетривиальной трактовке: третий Рим унаследовал не только духовные ценности первого, но и его трагическую судьбу, как впрочем и судьбу второго Рим. И, наконец, версия о непроизвольном характере пожара, как результата прямого вмешательства Провидения, карающего город за грехи его жителей, явно корреспондировала с библейской традицией. Но и здесь был важен не только момент наказания города, но и мотив его огненного очищения и дальнейшего возрождения.

Глава 10

Библейский нарратив войны 1812–1814 гг

Присутствие неприятеля на территории России в 1812 г. (чего не было уже на протяжении двухсот лет со времен Смуты), помимо прочих сложностей, породило проблемы информационного характера, связанные с необходимостью объяснить народу, что происходит, и вовлечь его в войну с внешним врагом. Впрочем, нельзя сказать, что такая ситуация при всей ее неординарности была совершенно неожиданной для правительства. Подобный сценарий отчасти предусматривался еще в 1806 г., когда Россия, движимая союзническим долгом перед Пруссией, уже поверженной Наполеоном, объявила войну Франции. В Манифесте от 30 ноября 1806 г. говорилось: «Если, от чего Боже сохрани, ворвется неприятель где-либо в пределы Империи, принуждают нас прибегнуть к сильнейшим способам для отвращения оной, составив повсеместные ополчения или милицию» [ПСЗРИ, т. 29, с. 892]. Особая роль в такой ситуации отводилась русскому духовенству: «Пастырям церкви особенно предлежит долг, при воссылании теплых молитв ко Всевышнему, руководствовать верных сынов ее наставлениями и советами своими, да при сильной Божией помощи единодушно действуют они во благо общее» [Там же, с. 927]. Тогда вторжение наполеоновской армии в Россию было предотвращено Тильзитским миром. Теперь, в 1812 г., это стало реальностью и поставило правительство перед необходимостью информировать народ о характере войны и обеспечить его участие на стороне русского царя. По воспоминаниям дочери Ф.В. Ростопчина Н.Ф. Нарышкиной, «…русский народ в начале войны, казалось, очень мало интересовался общественными делами. Он ничего не понимал в прокламациях Шишкова и совсем не читал газет» [Narishkine, 1912, р. 125]. Поэтому основным информатором народа стала церковь. На нее же была возложена задача «убеждать, как того требуют долг и вера христианская, чтоб они [т. е. крестьяне. – В. П.], совокупляясь вместе, старались вооружаться чем только могут, дабы не давая никакого пристанища врагам, везде и повсюду истребляли их и вместо робости наносили им самим всякий вред и ужас» [Дубровин, 1882, с. 45].

Обе эти задачи: рассказывать народу понятным языком о том, что происходит, и воодушевлять его на сопротивление французам – Церковь решала при помощи библейских образов и мотивов. Исходя из тезиса: «Мир не самобытен» [Феофилакт, 1807, с. 2], проповедники создавали библейский нарратив, внушая пастве мысль о том, что все происходящее вокруг есть лишь повторение событий, запечатленных в Священном Писании. Так, ректор Санкт-Петербургской семинарии архимандрит Иннокентий (Смирнов) говорил: «Не древние предки возвещают нам, Сл<ушатели>! Но мы поставлены свидетелями дел Божиих на земле, которые писаны в книгах царей древних». И далее: «Кто сии знаменательные события, как буквы перстом Божиим начертанные на земле нашей слагает во едино; тот разумеет, что верность народа к Царю и Отечеству, утверждаемая благочестием; и верность Царя к Богу, соединенная с любовию к народу, возвышают Царя и царства» [Иннокентий, 1814, с. 4–8]. Событиям придавался, таким образом, семиотический характер, а наблюдателю творимой на его глазах истории предлагалось прочитывать в земных деяниях людей реализацию Высшего замысла. Не случайно архимандрит Филарет (Дроздов) видел в этом грандиозном действе некое подобие художественного произведения: «Связав природу необходимостью и оставив человека в руце произволения его (Сир. 15: 14), великий Художник мира простирает свой перст в разнообразное сплетение событий естественных и свободных деяний и таинственным движением то неких сокровенных нитей, то видимых орудий образует и сопрягает все в единую многохудожную [курсив мой. – В. П.] ткань всемирных происшествий, которую время развертывает к удивлению самой вечности» [Филарет, 2003, с. 107–108]. Любопытно отметить, что Филарет использует здесь слова «сплетение», «ткань», по-латыни означающие «текст», и актуализирующие как раз то значение, которое придается тексту в современных семиотических исследованиях.

Таким образом, мысль о несамобытности мира получала существенное дополнение: грандиозность развертывающихся по воле Бога событий давала возможность не просто увидеть за страшными проявлениями войны осмысленный сценарий, но и почувствовать его высокую эстетику. Участники этой войны могли интерпретироваться как герои художественного произведения, в котором свобода воли соединялась с подчиненностью великому замыслу Автора. «Человеческому оку, – продолжал Филарет, – не позволено, слушатели, проникать в оную художественную храмину Провидения, где оно творит и уготовляет творцов народного благоденствия, но, когда они являются на предопределенном для них поприще и совершают свое служение, тогда слава нерукотворного Божия орудия просияевает купно с премудростью Художника» [Там же, с. 108–109].

Осуждая войну, Церковь[107] вместе с тем видела в ней Высшее наказание за народные преступления против веры. Эта мысль, сама по себе тривиальная, вряд ли могла привлечь особое внимание, если бы не ее проекции на соответствующие места из Ветхого Завета. Высказывая ее в своей проповеди, Нижегородский священник Николай Цветницкий апеллировал к опыту Израиля: «Когда избранный Богом Израиль дошел до такой степени развращения, что уже совсем забыл благодеявшего ему Господа, пренебрег святейшия его свидения и повеления, оставил образ преданного ему Богослужения и, предавшись в похоте несмысленныя, начал поклоняться богам чужим, пресмыкаться пред бесчувственными идолами; тогда Бог богов и Господь господей, изведый его от работы Египетския; изведый под особенным своим покровительством в землю Ханаанскую – в землю, кипящую медом и млеком, не другое какое определил ему наказание как войну» [Цветницкий, 1813, с. 3]. И далее следовали слова из Книги пророка Иеремии, объясняющие положение России в 1812 г.:

Вот, я приведу на Вас дом Израилев, народ издалека, говорит Господь, народ сильный, народ древний, народ, которого языка ты не знаешь, и не будешь понимать, чтò он говорит. Колчан его – как открытый гроб; все они – люди храбрые. И съедят они жатву твою и хлеб твой; съедят сыновей твоих и дочерей твоих, съедят овец твоих и волов твоих, съедят виноград твой и смоквы твои; разрушат мечем укрепленные города твои, на которые ты надеешься. Но и в те дни, говорит Господь, не истреблю вас до конца. И если вы скажете: «за чтò Господь Бог наш делает нам все это?», то отвечай: так как вы оставили Меня и служили чужим богам в земле своей, то будете служить чужим в земле не вашей (Иерем. 5: 15–19).

Отождествление Иудейского царства и России, Иерусалима и Москвы подготавливало слушателей к возможной сдаче древней столицы французам в то время, когда в военных кругах этот вопрос еще даже не обсуждался. Утверждая, что «мир управляется Промыслом Всеблагого Мирозиждителя; случаев нет», проповедник отводил французам такую же роль, какую в свое время сыграли разрушители Иерусалима. Поэтому ошибочно видеть в идущей войне «событие случайное, зависящее от непомерного властолюбия завоевателя». Внешний агрессор – лишь слепое орудие Провидения, карающее преступный народ: «Погибель твоя от тебя Израилю!» [Иннокентий, 1814, с. 4].

Тема вины – одна из основных в проповедях 1812 г. Идолослужению израильтян уподобляется формальное («без соучастия душевного») почитание Бога русскими людьми: «Сердцем же своим далече отстоим от него». В этой цитате из Евангелия от Матфея (15: 8) русские уподобляются фарисеям, держащимся предания старцев и отрицающим Слово Божье.

Однако постоянно напоминая слушателям об их грехах и отождествляя русский народ с Израилем, проповедники тем самым подчеркивали его богоизбранность, и рядом с осуждением звучали мотивы утешения и надежды: «Не до конца гневается и не вовек негодует» (Пс. 102: 9). Божественное Провидение, карающее и спасающее одновременно, отсутствие случайностей («всякое событие зависит от премудрого Его распоряжения» [Иннокентий, 1814, с. 4] – все это должно было примирить паству с происходящими событиями, в том числе и с теми, которые с военной точки зрения представлялись небесспорными. Так, например, Церковь оправдывала отступление русской армии, подкрепляя это параллелью с исходом евреев из Египта и отождествляя Наполеона с Фараоном, преследующим израильтян. Недовольство русской армии действиями М.Б. Барклая де Толли уподоблялось недовольству израильтян Моисеем. Однако Моисею уподоблялся не Барклай, а Александр I, и тем самым народу внушалась мысль, что отступление осуществляется по воле царя, воплощающего, в свою очередь, Божественный замысел. Однако параллель «Александр I – Моисей» была не столь устойчива, как «Наполеон – Фараон».

Двойная природа Моисея как вождя еврейского народа и пророка, имеющего прямой контакт с Богом, давала возможность отождествлять с ним не только русского царя, но и Церковь. Для объяснения своей роли в 1812 г. Церковь использовала эпизод борьбы Иисуса Навина с Амаликом, во время которой Моисей стоял, поднявши руки к небу. «И когда Моисей поднимал руки свои, одолевал Израиль, а когда опускал руки свои, одолевал Амалик. Но руки Моисеевы отяжелели, и тогда взяли камень и подложили под него, и он сел на нем. Аарон же и Ор поддерживали руки его, один с одной, а другой с другой стороны. И были руки его подняты до захождения солнца. И низложил Иисус Амалика и народ его острием меча» (Исх. 17: 11–13). В роли Моисея, молящего Бога о победе, выступает Православная церковь, а в роли поддерживавших его руки Аарона и Ора – русский народ, объединившийся вокруг Церкви в момент опасности. «Что убо будет с нами грешными; ежели вы, Православные чада Церкви, яко же Аарон и Ор не поддержите в молении рук наших собственным благочестием вашим и добродетелями?» [Августин, 1812, с. 4–5]. Наполеона же, уподобляемого Амалику, ждет аналогичная судьба: «Тако пагубою погублю память амаликову от поднебесныя» (Исx. 17: 14).

Столь же безоговорочно, как и отступление русской армии, церковные проповедники приняли и сдачу Москвы французам. Это событие, как и московский пожар, хорошо вписывалось в библейское повествование о взятии и разрушении Иерусалима. Москва еще не была взята, а Николай Цветницкий в своей проповеди в Нижнем Новгороде уже экстраполировал разрушение Иерусалима на древнюю столицу: «Путие Сиони рыдают, яко несть ходящих по них в праздник!» (Пл. 1: 4). Таким образом, язык, описывающий событие, задавался раньше самого события, и Плач Иеремии в устах нижегородского проповедника звучал как пророчество. Вместе с тем московский пожар получал характер искупительной жертвы: «Гори, гори, святая жертва, за спасение России, за спасения всей Европы». Особо подчеркивался богоугодный характер этой жертвы: «Всевышний благоухание туков твоих приемлет яко воню жертвы Авелевой» [Августин, 1813а, с. 6].

В проповедях занятие Москвы неприятелем – «грозное Божие посещение» – кодировалось различными библейскими сюжетами. Оно могло «прочитываться» и как взятие Иерусалима Навуходоносором, и как аналогичное действие, совершенное Антиохом Эпифаном. При всем параллелизме этих сюжетов между ними существует различие. В первом случае акцентируются грехи Иерусалима, жадность и жестокость завоевателя, а также постигший его плачевный финал: «Гордый Навуходоносор! Восхищайся добычами, похищенными из дому Господня: – еще мало, – и ты не будешь обладать оными. Невидимая рука определила падение могущества твоего; она начертала пределы кровавому владычеству твоему» [Там же].

Во втором случае, взятом из книг Маккавейских, помимо всех этих мотивов присутствует еще гражданско-тираноборческий пафос, и ветхозаветная тема получает трактовку в духе теории естественного права. Так, Епископ Евгений (Болховитинов) говорил: «Неоспоримо, что человек получил от Бога естественные силы отклонять всякое насилие и вред; а разум изобрел и пособствующие тому средства во всех случаях» [Евгений, 1813, с. 6]. Еще в начале войны митрополит Амвросий (Подобедов) в своей проповеди, произнесенной в Казанском соборе, воскликнул, обращаясь к пастве: «Да воздвигнет из вас Господь новых Маккавеев» [Воззвание, 1812, л. 15 об.]. Менее чем через год на том же самом месте, у гроба Кутузова, Филарет (Дроздов), вспоминая эти слова Амвросия, увидел в подвиге погребаемого полководца отклик на этот призыв Церкви. В своей речи Филарет особенно настаивал на том, что сближение Кутузова и Маккавея не случайно: «Не минута нечаянности сближает пред нами, слушатели, память бессмертного Михаила с памятью бессмертного Маккавея». Обращая внимание на тождество их имен («Имя Маккавей с еврейского толкуется: “Кто, яко Ты, Боже?” Михаил с еврейского же значит “Кто, яко Бог?”») Филарет тем самым внушал своим слушателям, что сам Бог откликнулся на призыв Амвросия и в Кутузове явил новому Израилю нового Маккавея [Филарет, 2003, с. 110].

Маккавейский сюжет давал возможность провести линию, отделяющую истинных сынов отечества от ложных. Последние отклонились от национальных традиций и «ни во что ставили… Только Еллинские почести признавали наилучшими. За это постигло их тяжкое посещение, и те самые, которым они соревновали в образе жизни и хотели во всем уподобляться, стали их врагами и мучителями» (2Мак. 4: 15–16). Эта библейская сентенция легко переводилась на язык современной ситуации: иудеи – русские дворяне, эллины – французы. Так, Тверской архиепископ Мефодий (Смирнов) обращал внимание своих слушателей на то, что «Господь Бог во гневе своем употребил бичом против нас, тех самых иноплеменников, кои, быв приняты нами в наставники и учители, поколебали в нас веру, и развратили наши нравы» [Мефодий, 1814, с. 7].

Истинные сыны отечества – братья Маккавеи – не только блюдут веру праотцев, но берутся за оружие, реализуя тем самым естественное право народа на восстание против внешней тирании: «Но Иуда Маккавей с девятью токмо собратиями своими уклонившийся в горные пустыни, облачеся в броню яко исполин, как говорит Писание, и препоясася оружием своим бранным и состави рати, защищая ополчения мечем своим… И с такою‑то любовью к отечеству, с такою-то ревностью за святыню и законы праотеческие Иуда седьмью токмо тыщами споборников своих очистил все Иудейские грады и столицу Иерусалим от врагов многочисленных, избил их сперва более двадесяти тысяч и освободил всю Иудею. Так-то подвизаются и подвизаться должны истинные сыны Отечества» [Евгений, 1813, с. 10].

Проповедники апеллировали не только к религиозным, но и к гражданским чувствам соотечественников. Особым гражданским пафосом отличались проповеди епископа Тульского и Белевского Амвросия (Протасова). В одной из его проповедей 1814 г. дается развернутая характеристика истинных сынов отечества, явно отсылающая к радищевской традиции. Сопоставление этой проповеди с известной статьей Радищева «Беседа о том, что есть сын Отечества», опубликованной в журнале «Беседующий гражданин» в 1789 г.[108], обнаруживает не только тематическое сходство, но и более радикальную трактовку проблемы «личность и общество». Для Радищева истинный сын отечества – это прежде всего свободный человек, противостоящий рабу: «под игом рабства находящиеся не достойны украшаться сим именем» [Радищев, 1938, с. 215]. Поэтому при характеристике качеств, отличающих истинного патриота, автор не только акцентирует черты, связывающие его с обществом, но и подчеркивает его личностную самодостаточность. Патриот, в представлении Радищева, честолюбив, благонравен и благороден. Это не руссоистский гражданин, утративший естественную самодостаточность первобытного человека и считающий «себя… частью единицы» [Руссо, 1981, с. 28]. Для Радищева истинный человек и истинный гражданин являются синонимами: «Истинный человек есть истинный исполнитель всех предустановленных для блаженства его законов; он свято повинуется оным» [Радищев, 1938, с. 221].

В проповеди Амвросия (Протасова) истинный сын отечества приближен к руссоистской трактовке. Прежде всего он противопоставляется слепому эгоизму обыкновенных и корыстных душ. Первые «не умеют ценить всех благословений общественной жизни. Оне наслаждаются благодеяниями ее без чувствования, без благодарности, без сознания, что всем обязаны они обществу». Вторые «не мыслят, что живут для отечества, но думают, что отечество существует точию для них» [Амвросий, 1814а, с. 6]. В отличие от них «истинный сын отечества несет все на жертвенник отечества, и покой свой, и стяжания своя, и удовольствия жизни, и самую жизнь свою, когда благо общее того требует» [Там же, с. 5]. Далее Амвросий показывает, как в различных гражданских состояниях – чиновника, воина, вождя и правителя – проявляется патриотическое самоотречение. Особое внимание обращает на себя то, что правитель (монарх) также назван сыном отечества. Даже Радищев в своей статье называет монарха «Отцом Народа», служение которому приравнивается к служению государству.

Помещение монарха среди прочих истинных сынов отечества и определение круга его обязанностей («он не дает покоя очима своима, и веждома дремания, доколе не устроит порядок общественный, доколе не водворит повсюду мира и тишины, обилия и довольства, доколе не воздаст всякому суд и милость» [Там же, с. 7–8]) может показаться значительным снижением его царского образа. Отчасти это может быть обусловлено индивидуальными особенностями проповедника. Однако следует отметить, что включение царя в ветхозаветный нарратив нередко шло вразрез с широкой практикой сакрализации монарха. С одной стороны, проповедники довольно часто и охотно именуют Александра I Христом[109]. Так, например, митрополит Платон при посещении царем Москвы в июле 1812 г., послал ему из Вифании образ Сергия Радонежского и обратился с письмом, в котором говорилось: «Первопрестольный град Москва, новый Иерусалим, приемлет Христа своего, яко мать, во объятия усердных сынов своих, и сквозь возникающуюся мглу, провидя блистательную славу Твоея Державы, поет в восторге: Осанна, благословен грядый!» С другой стороны, Александр как участник событий должен был ассоциироваться не с Богом, а с народным царем или героем. Поэтому уже в следующей фразе митрополит Платон уподобляет Наполеона Голиафу, а Александра – Давиду: «Пусть дерзкий и наглый Голиаф от пределов Франции обносит на краях России смертоносные ужасы; но кроткая вера, сия праща Российского Давида, сразит внезапно главу кровожаждущей его гордыни» [Михайловский-Данилевский, 1850, с. 184][110].

Наименование Александра «Христом» (помазанником) и уподобление его Давиду имеет различную информационную природу. Первое отсылает к устоявшейся отечественной традиции сакрализации монарха [Живов, Успенский, 1987, с. 47–154] и в силу этого мало информативно; второе порождено конкретной ситуацией и направлено на пробуждение в сознании аудитории соответствующих ассоциаций. Отсюда ее повышенная информативность.

Вряд ли можно безоговорочно принять следующее положение В.М. Живова и Б.А. Успенского: «Усиление сакрализации вне барочной традиции особенно обозначилось во время Отечественной войны 1812 года, когда библейская символика была перенесена на Россию в невиданных ранее размерах, а происходящие события воспринимались как апокалиптическая борьба Христа и Антихриста» [Там же, с. 135]. Это верно в отношении ситуации 1806 – первой половины 1807 г., когда, согласно указанию Синода, в Наполеоне следовало видеть «лжемессию» [ПСЗРИ, т. 19, с. 929; Мельникова, 2012, с. 47–59]. При этом следует отметить, что отождествление Наполеона с Антихристом характерно в большей степени для мирских текстов, чем для церковных. Что же касается ситуации 1812–1814 гг., то здесь обращает на себя внимание тот факт, что в проповедях этого периода Наполеон практически не именуется Антихристом, а наименование Александра Христом (в значении «помазанник») является всего лишь данью традиции. К тому же ветхозаветная символика в проповедях военных лет явно преобладает над новозаветными реминисценциями. Поэтому правильнее было бы говорить не о сакрализации, а о героизации монарха в этот период. Объяснить это довольно легко: ветхозаветный патриотизм лучше отвечал военной ситуации, чем новозаветный космополитизм. Признание России «новым Израилем» представлялось продуктивным в плане пробуждения народных чувств. Это позволяло проповедникам, с одной стороны, постоянно указывать русским людям на их грехи перед Богом и призывать их к нравственному очищению – необходимому условию победы; а с другой стороны, утверждать, что «россияне суть язык избранный, людье Божьи, и Россия есть страна покровительствуемая небом» [Августин, 1813, с. 7]. Соответственно и Александр I отождествлялся то с Моисеем: «Гряди по путям Господним, соверши дело избавления людей от работы нового Фараона» [Антоний, 1814, с. 10], «Бог, яко же Моисея дал в Бога Фараону, так восхотел Он, чтоб Александр был Богом Наполеона» [Августин, 1814а, с. 4]; то с Давидом: «кроткий Давид России» [Антоний, 1814, с. 9]; то с Соломоном: «Российский Соломон» [Августин, 1813а, с. 6]. Этими библейскими образами проповедники кодируют традиционный титул царя «Отец Отечества». Этим же одновременно утверждается и мессианская роль русского народа и роль Александра как посредника между Богом и своими подданными.

Идея русского мессианизма становится особенно популярной с начала заграничных походов. Вскоре после сражения под Лютценом, ректор Духовной семинарии и один из популярнейших проповедников того времени Филарет (Дроздов) в «Беседе любителей русского слова» прочитал свое «Рассуждение о нравственных причинах неимоверных успехов наших в войне с Французами 1812 года» [Филарет, 1813].

В этой речи Филарет противопоставляет внешние (материальные) границы государств их внутреннему (духовному) единству: «Что есть государство? Некоторый участок во всеобщем владычестве Вседержителя, отделенный по наружности, но невидимою властию сопряженный с единством всецелого». Отдельное существование государства означает пребывание вне Божественного покровительства: «Оставив Бога, оно может быть на некоторое время предоставлено самому себе…, но вскоре поражается правосудием, как возмутительнейшая область Божьей державы» [Филарет, 1813, с. 234–235].

Сила России и причина ее победы над французами заключается, по Филарету, не только в ее внутренней сплоченности, но и в вере в то, что «владеет Вышний Царством человеческим» [Там же, с. 6]. Именно эту мысль русский народ во главе с Александром должен внушить «заблуждающимся народам» Европы. Отсюда мессианский и вселенский характер России и отсюда же особая роль Александра, «который твердостию в праве спас твою державу, и благостию в могуществе спасает царства других» [Там же, с. 14]. Филарет был весьма осторожен в плане сакрализации монарха и всегда старался проводить грань между величием царя земного и Царя Небесного. Однако в проповедях других священнослужителей эта грань нередко размывалась.

Победа над Наполеоном, изменившая кардинальным образом ситуацию в Европе, вызывала (причем не только у проповедников) ощущение близкого присутствия Бога и его прямого вмешательства в творимую на глазах историю: «Всюду представляются очам нашим неожиданные события, удивительные перемены. Всюду ощущается перст Божий, всюду увидим знамения всемогущества Его, всюду узрим чудеса», – говорил епископ Августин (Виноградский) [Августин, 1814а, с. 4–5]. Для столь грандиозных событий, отмеченных резким переходом от войны к миру, в качестве прецедента вполне подходил переход от Ветхого Завета к Новому. Так, Августин неслучайно коснулся этой темы в своей рождественской проповеди 1814 г.: «Бог попустил пасть человеку для того, чтоб открыть ему путь к большему блаженству, нежели какое имел он до падения; чтоб озарить его большею славою, нежели какою сиял он, изшедши из рук творческих. Так мы более приобрели во Христе, нежели потеряли во Адаме. И даже умножися грех, преизбыточествова благодать (Рим. 5: 20)» [Августин, 1814, с. 6].

Реализация Божественного сценария поставила Александра в центр происходящих событий, соединив в нем идеи войны и мира. Величие царя усматривали не в том, что он одержал победу над Наполеоном, а в том, что Бог избрал его, подобно ветхозаветным героям – помазанникам Божьим – для ниспровержения Наполеона и восстановления изначального порядка. «Бог небесный рукою Христа своего восстановил разрушенные, порабощенныя гордынею царства». Слово «Христос» в данном случае используется в значении «помазанник», что видно из предшествующего фрагмента, в котором Александр упоминается как Помазанник Божий, хотя и «избраннейший из Помазанников», но все же один из множества. А еще чуть выше сказано «Российский Давид низложил гордого Голиафа» [Там же, с. 11]. В таком контексте Александр, хотя и именуется Христом, но уподобляется явно Давиду, о котором сказано «И аз первенца положу его высока паче царей земных» (Пс. 88: 28).

Параллель «Александр I – Давид» была одной из наиболее продуктивных моделей для описания как самой победы над превосходящим по силе противником, так и для объяснения причин этой победы: «Тебе, Господи, величество и сила, и слава, и одоление, и исповедание, и крепость» (1Пар. 29: 11)» [Иннокентий, 1814, с. 25]. Вместе с тем она не только возносила царя, подчеркивая его смирение, но и позволяла играть смыслами, постоянно подменяя слова «помазанник» и «Христос». Сам Александр, несомненно, был чувствителен к этой церковной риторике. Его демонстративное стремление приписать победу над Наполеоном Божественному Провидению цитатой из 113 псалма: «Не нам, Господи, не нам, но имени твоему», должно было не только свидетельствовать о «скромности» царя, но и вызывать соответствующие ассоциации. Поэтому не случайно в проповедях смирение царя-победителя превозносится выше всех его прочих заслуг: «Необыкновенная победа над самой победою!» [Филарет, 1827, с. 23]. Оно как абсолютная покорность Провидению является главным признаком богоизбранности Александра: «Смирение было и есть единственным долгом, славою и честию созданного по Богу… Не смиренные ли рабы Господни избирались и избираются благим орудием всеблагого Промысла, к устроению блаженства человеческого? Обратите взор ваш в прошедшие веки: – там узрите, яко светила сияющия на тверди небесной, мужей, освещенных в вере и кротости от всякоия плоти (Сир. 45: 4–6), дабы быть вождями и владыками людей Божьих. – Там Богонаученный Моисей избавляет Израильтян от работы Фараона; мужественный, но послушный небу, Навин вводит их в землю обетованную; там кроткий Давид убивает исполина, отъемлет поношение и возносит рог людей своих (Сир. 47: 4–5)». Александр I продолжает этот ряд: «Да ведет Он нас, яко вождь нового Израиля, к небесным благам и к торжеству веры над нами самими» [Антоний, 1814, с. 3–4, 9]. При этом, как можно заметить, предназначение Александра несколько отличается от его ветхозаветных предшественников. Последние обеспечивали своему народу в основном земные блага, миссия же русского царя имеет, прежде всего, духовный характер. На него возлагаются надежды, связанные с организацией нового общеевропейского мира. В ходе заграничных походов он, «подобно Ноевой голубице, несет к народам масличную ветвь в знамение общего мира – в знак того, что кровавый потоп должен прекратиться на лице земли, что исчезнут тучи браней, и всюду воссияет тишина и спокойствие» [Августин, 1814б, с. 10–11].

Духовность миссии Александра ставит его выше ветхозаветных героев и фактически уподобляет Христу. Подобно Ему Александр обладает двойной природой: он – «кроткий и мужественный, смиренный и превознесенный, смертный, яко человек, и безсмертный, яко Ангел Божий, яко Спаситель страны Твоея, на земле и в небесах» [Амвросий, 1814, с. 7]. Подобно Богу он является во Францию: «Кто сей пришедый от Эдома, черлены ризы Его от Восора? Красен во утвари, зело с крепостию! – Но почто червлены ризы его, и одежды его яко от истоптания точила? – Аз исполнен истоптания (Ис. 63: 1–2), вещает Он, яко попрах противящияся воле Господа сил, и сотрах я, яко перст и сведох кровь их в землю, и вся ризы моя омочих; день бо воздаяния прииде, и приспе лето избавления (Ис. 63: 4) всей земли. – Обитатели Парижа! Почто внимали вы кровавым велениям господствовавшего над вами, и предавшего вас? Почто сопротивлялись небесной благости, которая дарует вам свободу и блаженство? Меч Александров изощрен на нечестие только и тиранию. Воззрите, – се лице Его, яко же лице Ангела Божия (Деян. 6: 15)» [Августин, 1814б, с. 7].

Однако далее в своей проповеди Августин (Виноградский) параллель между Александром и ветхозаветным Богом превращает в антитезу. Отождествляя Париж и Вавилон и намекая тем самым слушателям, что столица Франции достойна той же судьбы, которую пророк Исаия предсказал Вавилону: «Краса царств, гордость Халдеев, будет ниспровержен Богом, как Содом и Гоморра» (Ис. 13: 19), Августин успокаивает вчерашних врагов:

Не бойтеся, се грядет Обладатель России, пространнейшия в свете державы, сколько оскорбленной вами, столько великодушной. Се грядет Александр великий могуществом, но больший милосердием; се грядет Царь кроток и смирен сердцем! – Не бойтеся; Он грядет не оковами рабства обременить вас, не восхитить достоянием сынов ваших на жертву славолюбию своему, не умножить болезни и скорби ваши: Он грядет расторгнуть узы порабощения вашего, оградить безопасностию достояние и личность вашу, возвратить родителям чад, супругам супругов, друзьям друзей, водворить среди вас тишину и блаженство. Он грядет поставить над вами Царя от руки Царя царствующих, Царя по сердцу Божию. – Благословен грядый во имя Господне [Августин, 1814а, с. 5–6].

Таким образом, ветхозаветная мораль сменяется новой моралью, и карающий Бог в лице Александра превращается в Бога милосердия. По отношению к Франции Александр выступает как восстановитель Божественного порядка, нарушенного Французской революцией: «Он возводит вам на престол не пришельца, но Царя от кореня порфирородных – достойного потомка тех Великих Царей, под благотворным коих правлением вы наслаждались тишиною, безопасностью, изобилием и щастием; прославлялись в науках и художествах, и на поле брани стяжали имя не грабителей и убийц, но мужественных и великодушных оружеборцев. – отец Отечества являет Себя Отцом и самым врагам!» [Августин, 1814б, с. 7]. Восстановление Бурбонов мыслилось не как восстановление старого режима, а как возвращение к вечному Божественному порядку. Реставрация с этой точки зрения воспринималась не только как внутреннее дело Франции, но и как объединение европейских государств в то духовное единство, о котором, как отмечалось выше, писал Филарет.

Взгляд на военные события 1812–1814 гг. сквозь призму библейских сюжетов был характерен не только для Церкви. Библейский текст породил культурный язык, на котором о войне 1812 г. заговорили поэты и публицисты. Государственный секретарь А.C. Шишков в 1813 г. составил из ветхозаветных текстов связное повествование о войне. Сам он об этом вспоминал следующим образом: «В промежутках сих коротких переездов, имея довольно свободного времени, занимался я чтением Священных книг, и находя в них разные описания и выражения, весьма сходные с нынешнею нашею войною, стал я, не переменяя и не прибавляя к ним ни слова, только выписывать и сближать их одно с другим. Из сего вышло полное, и как бы точно о наших военных действиях сделанное повествование…Бывши после с докладами у Государя, попросил я позволения прочитать Ему сии сделанные мною выписки. Он согласился, и я прочитал их с жаром и со слезами. Он также прослезился, и мы оба с Ним в умилении сердца довольно поплакали» [Шишков, 1832, с. 80–81, 90–91][111].

В центре шишковского центона находится судьба Иерусалима, с которым прочно ассоциировались либо Москва, либо вся Россия. Рассказывается о его грехах, разрушении и окончательном восстановлении. Образ врага строится из подбора цитат, относящихся к различным библейским персонажам как собирательного, так и индивидуального плана. Прообразами Наполеона выступают: Египет, с которым Наполеон имеет не только метафорическую, но и метонимическую связь: «Кто есть той, иже река восходит, и яко реки воздвижутся волны его» (Иер. 46: 7); Бегемот из Книги Иова; Навуходоносор: «Аз есмь Царь Царей» и т. д. Заканчивая свой Библейский текст пророчеством Исаии о восстановлении Израиля: «Не зайдет бо солнце в тебе, и луна не оскудеет тебе: будет бо Господь тебе свет вечный» (Ис. 60: 18–20), Шишков тем самым давал понять, что в изгнании Наполеона из России он видел не просто победу над врагом, но и завершение большого исторического цикла. По мнению государственного секретаря, именно здесь следовало поставить точку. Не случайно в его библейском рассказе отсутствуют новозаветные образы, открывавшие в 1813 г. новые идеологические перспективы, связанные с заграничными походами русской армии. Шишковское православие с его националистической подкладкой больше соответствовало ветхозаветному представлению о богоизбранном народе, чем мыслям о единой общеевропейской христианской семье, которые скоро полностью овладеют царем.

Между тем новозаветные образы отнюдь не исчезают из культурного обихода 1812 г. В качестве примера можно привести державинский «Гимн лиро-эпический на прогнание французов из отечества», написанный в конце 1812 г. и опубликованный в начале 1813 г. Правда, Державин сохраняет почти всю ветхозаветную символику, интерпретирующую военные события. В этом смысле его «Гимн» мало чем отличается от церковных проповедей того времени: Наполеон уподобляется у него Фараону и Навуходоносору, русский народ представлен как «Иаковль род». Но в то же время основное содержание «Гимна» проецируется на Апокалипсис, вследствие чего война 1812 г. получает глобальную трактовку:

Что се? Стихиев ли борьба?

Брань с светом тмы? Добра со злобой?

Как и большинство своих стихов, Державин сопроводил «Гимн» автокомментарием, который не просто пояснял читателю библейские цитаты в тексте стихотворения, но и значительно усиливал апокалиптическую трактовку событий 1812 г. Это достигалось путем двойного, перекрестного кодирования библейского текста и реальных событий. Так, например, читая следующие цитаты из Апокалипсиса:

Открылась тайн священных дверь!

Исшел из бездн огромный зверь,

Дракон иль демон змиевидный;…

читатель не только легко догадывался, что речь идет о Наполеоне, но и в силу традиционности самого отождествления Наполеона и Антихриста видел в этом месте всего лишь стершуюся метафору. Однако, когда Державин писал:

О, так! таинственных числ зверь

В плоти седмьглавый Люцифер,

О десяти рогах венчанный

Дни кончит смрадны…

читатель из комментария должен был понять, что данный отрывок отсылает не просто к соответствующему месту из Апокалипсиса (Число зверино 666, XIII, 18), но и к письму профессора Дерптского университета В.Ф. Гецеля М.Б. Барклаю де Толли от 22 июля 1812 г., содержащим в себе расчеты, доказывающие, что «в числе 666 содержится имя Наполеон» [Державин, 1870, с. 120; Гецель, 1883, с. 651–652]. Этим комментарием поэтическая метафора превращалась в «научную» гипотезу, подкрепленную авторитетом ученого-богослова.

Следующий далее фрагмент о Люцифере сближает ветхозаветный отрывок из Книги пророка Исаии – «Как упал ты с неба денница [Державин, 1870, с. 120; Гецель, 1883, с. 651–652], сын зари! Разбился о землю попиравший народы. А говорил в сердце своем: “взойду на небо, выше звезд Божиих вознесу престол мой и сяду на горе в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему”. Но ты низвержен в ад, в глубины преисподней» (Ис. 14: 12–15) – со словами Иоанна Богослова: «…и я увидел жену, сидящую на звере багряном, преисполенном именами богохульными, с семью головами и десятью рогами» (Ои. 17: 3). Под «женой» обычно понимают Вавилон, или его субститут – языческий Рим, – под зверем, на котором она сидит, – дьявола, а Люцифер может трактоваться и как падший Сатана, и как вавилонский царь. Вся эта эмблематика в контексте 1812 г. получала вполне конкретный смысл: вавилонский царь – Наполеон, Вавилон – Париж. Расшифровку же семиголового и десятирогового зверя дал сам Державин в комментарии: «Под главами разумеются здесь семь королей, поставленных Наполеоном, как-то: – неаполитанский, вестфальский, виртембергский, саксонский, голландский, испанский, баварский; а под рогами – десять народов, ему подвластных, а именно: австрийский, прусский, саксонский, баварский, виртембергский, вестфальский, итальянский, испанский, португальский, польский, как в манифесте от 3 ноября 1812 г. явствует». Таким образом, уже не Апокалипсис кодирует события, а наоборот сами события «прочитываются» как реализация апокалиптического пророчества, т. е. знак и референт меняются местами.

Подобно тому как в Наполеоне воплощается библейское пророчество о наступлении Антихриста, в Кутузове, уже в силу одного его имени, воплощается архангел Михаил – «князь великий, стоящий за сынов народа твоего» (Дан. 12: 1):

Упала демонская сила

Рукой избранна князя Михаила

Сей муж лишь Гога мог потрясть.

В комментарии к этому месту Державин писал: «Замечательно, что фельдмаршал Кутузов, при поручении ему в предводительство армии, как бы нарочно пожалован князем, чтобы сближиться с Священным Писанием» [Державин, 1870, с. 121]. В Бородинском сражении Державин увидел отражение апокрифической легенды о небесной борьбе архангела Михаила с Сатаной, согласно которой Михаил ниспровергает своего противника в преисподнюю:

И грянул бородинский гром.

С тех пор Наполеон

Упал в душе своей, как дух Сатанаила,

Что древле молньей Михаила

Пал в озеро огня

И там, стеня,

Мертв в помыслах лежит ужасных

Под ревом волн, искр смрадных, страшных.

В «Гимне» довольно абстрактно представлена роль Александра I, хотя царь неоднократно упоминается в тексте. Сначала призывается Муза («священно-вдохновенна дева»), чтобы воспеть

…победы звучным тоном

Царя Славян над Авадоном.

Этот сюжет кодируется апокалиптической битвой дьявола и его подручных с Агнцем:

Они ревут, свистят и всех страшат;

А только агнец белорунный,

Смиренный, кроткий, но челоперунный,

Восстал на Севере один, —

Исчез змей-исполин!

Не довольствуясь чисто метафорическим сближением Агнца с Александром I, Державин придает особое значение тому, что «царствующий император вступил на престол под знаком Овна» [Державин, 1870, с. 118]. Но далее в тексте архангел Михаил (Кутузов) подменяет Александра в качестве непосредственного победителя Сатаны (Наполеона). Александру же отводится вполне официальная функция организатора победы. Однако лежащая за пределами библейского нарратива, она оказывается лишенной священного ореола. Видимо, чувствуя, что царю в «Гимне» не воздано должного, автор объясняет это собственной старостью:

Холодна старость – дух, у лиры – глас отъемлет,

Екатерины Муза дремлет.

Дело, конечно, не в старости Державина, кстати сказать, весьма плодовитой в поэтическом отношении. До начала заграничных походов царь воспринимался скорее как некий символ Отечества, чем реально действующее лицо, и в этом смысле его поведение не являлось сюжетообразующим. И только желание царя продолжить войну, когда многие ее считали уже законченной, вывело его на авансцену событий и предоставило ему роль протагониста в библейском нарративе. Как уже отмечалось выше, именно с этого момента в церковных проповедях актуализируются новозаветные мотивы, и Александр все чаще уподобляется Христу.

Своего апогея сакрализация монарха достигает в момент оккупации союзными войсками Франции. Намеченная в «Гимне» тема Агнца-Христа, победившего дьявола (Ои. 17: 14), получает у Державина дальнейшее развитие:

Пой того крепость, мощь львину

Агнца, – кто кротость явил,

И другую половину

Света – Париж покорил!

Милостью больше, чем гневом,

В славе блестящ там, как Бог,

Препровожденный вшел Небом

В древний Бурбонов чертог;

Дух к ним народа любовью

Возжегши, их воскресил;

Бедства московски не кровью,

Благом злодеям отмстил

[Державин, 1870, с. 160].

Но если здесь Александр лишь уподобляется Богу, то в стихотворении «На возвращение императора Александра I», его богочеловеческая природа утрачивает метафорический характер:

Он Гений с небеси низсланный!

Марией[112] кроткою рожден,

Чтоб ввек был миротворцем славный

И сыном Божьим наречен

[Державин, 1870, с. 167].

Сближение Александра с Христом в данном случае не было лишь данью риторике и не просто отражало народные представления о сакральном характере царской власти в России. В данном случае это имело прямое отношение к языку, описывающему новый порядок вещей в Европе, когда людям казалось, что период глобальных войн, порожденных Французской революцией, должен завершиться столь же глобальным миром. Параллель между апокалиптической скорбью и эпохой Наполеоновских войн, многократно тиражируемая не только в России, но и в Европе, лишь укрепляла в сознании людей эсхатологические ожидания.

Глава 11

Идеология заграничных походов

Изменение государственных границ всегда сопровождается повышенной идеологической активностью со стороны тех, кто эти изменения производит, а следовательно, неизбежно приобретает семиотический характер. Инкорпорируемое пространство при этом может подвергаться двоякой трансформации. В одних случаях в него могут транслироваться тексты из центра инкорпорирующей структуры. В других – оно само может становиться неким транслирующим пунктом. Тогда направление текстов принимает противоположный характер: из периферии в центр. В первом случае семиотические преобразования будут затрагивать лишь вновь приобретенные территории, во втором – все культурное пространство. Примером первого может служить образование социалистического лагеря по окончании Второй мировой войны, когда Советский Союз, создав буферную зону из так называемых стран народной демократии, провел в них политические преобразования, значительно продвинув идеологическую границу на Запад. Примером второго случая может служить Северная война, когда отвоевание у шведов прибалтийских территорий сопровождалось преобразованием российской государственности по шведским и шире европейским моделям. В первом случае страны социалистического лагеря служили буферной зоной и усиливали непроницаемость границ между враждебными мирами. Во втором – граница, вдвинутая в Европу, не столько отделяла от нее Россию, сколько должна была подчеркивать европейский характер российской государственности.

Большая европейская война 1812–1814 гг. в этом отношении не может быть отнесена ни к одному из этих случаев. Само противопоставление Отечественной войны 1812 г. и заграничных походов 1813–1814 гг. обусловлено не столько историко-военными, сколько идеологическими причинами. После пересечения границы русской армией 1 января 1813 г. поменялся не только театр военных действий, но и сам противник, а соответственно и цели войны. Если в 1812 г. Россия противостояла почти всей Европе, и война осмыслялась как война «народная» и «отечественная», то летом 1813 г. Россия уже была вместе со всей Европой против Франции. Последняя не была еще побеждена, а Россия уже заняла ее место в европейской политике. Желание Александра I не ограничиться возвращением Франции в ее границы 1792 г., а провести внутренние преобразования в ней, не встречало единодушной поддержки у его европейских союзников, но именно оно было проведено в жизнь. Это потребовало от царя не только военной мощи, но и мощной идейной пропаганды, направленной на поддержание единства внутри коалиции.

В Меморандуме Г.Ф.К. фон Штейна Александру I от 6 (18) декабря об организации временного управления в немецких государствах говорилось: «Для возбуждения общественного мнения нужны прокламации, книги для народа, церковные проповеди, а также соответствующая деятельность благонамеренных людей во всех больших городах, в общественных школах и общественных объединениях. Все эти мероприятия нужно как можно скорее организовать и проводить» [Штейн, 1964, с. 7].

Особое внимание русской пропагандой уделялось тому, что Россия воюет не против европейских стран, включая и Францию, а борется с революцией. «Французская революция, – говорилось в “Сыне Отечества” за 1813 г., – в основаниях потрясшая бытие государств, продолжается и поныне» [Исступление, 1813, с. 33]. А следовательно, продолжает тот же автор, «Французская Империя, по существу своему, есть держава революционная» [Там же, с. 36]. Революция при этом представляется как явление антигосударственное. Если цель государства заключается в «благополучии всех и каждого», то «Французская Империя не имеет сей цели. Она не есть благоустроенное Государство, а получила только сие название от последнего революционного начальника колеблющейся и кровью граждан обагренной Франции. Подлинное назначение, с каким она устроена, состоит в поддержании на троне могущества Наполеонова и власти его сотрудников. Признаемся, что назначение сие весьма отлично от цели других Государств. Направляя к себе все усилия Франции, оно исторгло ее, так сказать, из среды прочих держав, и соделало ее орудием безумного честолюбия» [Там же, с. 39].

Следует обратить внимание и на то, что в данной статье осуждается лишь революция, а не война как таковая, которая наряду с миром является «нормальным» условием существования государств: «В благоустроенном токмо Государстве имеют точное понятие о мире и о войне; первый соблюдают для того, чтобы наслаждаться благами природы и плодами своих трудов; войну же предприемлют для сохранения своей собственности, для отражения врагов, для приобретения славы, основанной на народной пользе и справедливости» [Там же, с. 50]. Данный тезис как бы предупреждал мысли о преждевременном примирении с Францией: «При заключении мира должно с мудрою предусмотрительностью помышлять о всех случаях, могущих его нарушить и лучше отложить оное до совершенного их устранения, нежели в мире лишь токмо сеять новую войну» [Там же, с. 51–52].

Таким образом, борьба с революцией признавалась конечной целью заграничных походов, и в этом смысле идеи освободительные сливались с идеями контрреволюционными. Из этого вытекало еще одно важное следствие. Революционным идеям необходимо было противопоставить новые и не менее действенные идеи. Август Шлегель в своей работе «Начало и распространение континентальной системы», появившейся в русском переводе на страницах «Сына Отечества», писал: «Война с самого начала революции приняла вид совсем отличный от того, какой она имела в предыдущем веке. Это была война между мнениями, чего в Европе не было видно со времен укрощения браней, подъятых за веру» [Шлегель, 1813, с. 141]. Слабость антинаполеоновских коалиций, по мнению Шлегеля, состояла в том, что они не могли противостоять революционной Франции идеологически, и в своих взаимоотношениях руководствовались старыми дипломатическими принципами:

Кабинеты, наблюдавшие древнее народное право Европы, сохранили и старинные обычаи свои. По их мнению, совершенство дипломатики состояло в тонкости. Им показалось стыдно не оставлять на запасе тайных мыслей, не смотреть в дальнейшую цель, кроме той, для которой они явно трудились. Система равновесия заставляла все государства наблюдать друг за другом; малые хитрости, употребляемые для сокрытия от других государств своих видов на распространение своих областей, были до известной степени невинны в той мирной эпохе, которая предшествовала революции – и это не могло завести слишком далеко. Все теперь переменилось – однако не могли еще увериться, что дело не шло о меньшем или большем, но обо всем; что более ни о чем не надлежало думать, как о общей опасности, и что политика бескорыстная, свободная и прямая могла одна спасти независимость Европы. Успехи одного из союзников возбуждали ревность других; на нещастия, претерпенные одним из них, другие взирали с равнодушием и даже с удовольствием, будучи древними его соперниками. Сближались с недоверчивостью, отставали один от другого с неудовольствием [Шлегель, 1813, с. 144–145].

Такая постановка вопроса коренным образом меняла представления о характере войны. Она теперь воспринималась не как война политическая, т. е. ведущаяся между армиями враждебных государств (а именно так Наполеон по началу представлял характер войны 1812 г.), и не как война народная или отечественная (как она представлялась русской пропагандой 1812 г.), а как внутриевропейская реакция на революцию. Такая война, не предполагая никаких территориальных приобретений, велась во имя прочного мира и порядка на континенте.

Идеологическое обоснование заграничных походов – Россия идет не завоевывать, а освобождать европейские страны от наполеоновского режима – напрашивалось само собой. Вопрос заключался лишь в том, надо ли это делать? Для Александра I, стремящегося к европейской победе и желающего изгнать Наполеона с французского престола, вопроса здесь не было. Но М.И. Кутузов, разделявший с царем честь победы над французами в 1812 г., и государственный секретарь А.С. Шишков, прославившийся своими манифестами как главной идеолог этой войны, были против заграничных походов. Ставя нравственную победу над французами едва ли не выше военной, Шишков считал перенесение военных действий в Европу ненужной авантюрой. «Ежели, паче чаяния, мы, зашедши далеко, принуждены будем, прогнанные и с потерями, возвратиться назад, то, подняв опять Наполеона, не лишимся ли мы тех преимуществ, какие теперь над ним имеем?» – спрашивал он Кутузова. Последний, сам не рвавшийся в Европу, был с ним согласен, но, как пишет Шишков, «был робок и слаб пред царем» [Шишков, 2010, с. 492]. Но и сам Шишков, оставаясь на должности госсекретаря, вынужден был идеологически обосновывать заграничные походы. В написанном им приказе по войскам 25 декабря 1812 г. говорилось: «Уже нет ни единого неприятеля на лице земли нашей. Вы по трупам и костям их пришли к пределам Империи. Остается еще вам прейти за оные, не для завоевания, или внесения войны в земли соседей наших, но для достижения желанной и прочной тишины. Вы идете доставить себе спокойствие, а им – свободу и независимость» [Там же, с. 495]. Под этими лозунгами Европа должна объединиться с Россией. По случаю подписания Калишского мирного договора с Пруссией 28 февраля 1813 г. Шишков в очередном манифесте писал: «Отныне взаимная дружба и общая польза да сопрягает нас тесно с благородными Пруссаками!..Мы стоим за веру против безверия, за свободу – против властолюбия, за человечество – против зверства. Бог видит нашу правду!» [Там же, с. 504].

Однако фразы о свободе и независимости не проясняли вопроса о том, каким должен быть послевоенный порядок в Европе. Шишков составлял свои манифесты, исходя из того, «что всеобщая война сия была не о землях или границах: главное дело состояло в том, чтоб привесть все царства в прежнее их состояние» [Там же, с. 578]. В заграничных походах он видел хоть и нежелательное, но тем не менее прямое продолжение Отечественной войны 1812 г. с ее антифранцузским пафосом и народностью. Поэтому он был удивлен и огорчен, когда Кутузов сначала в разговоре с ним, а потом и в присутствии царя, уверял, «что если мы бросим французский язык, перестанем отдавать детей наших на воспитание им и прогоним от себя театральные французские зрелища, то впадем в прежнюю неуклюжесть и невежество» [Шишков, 2010, с. 499]. Особенно возмутило Шишкова, что «государь не противоречил ему и, казалось, во многом с ним соглашался» [Там же, с. 500]. С одной стороны, это действительно огорчало Шишкова, но, с другой – сохраняло в его глазах актуальность жесткого противопоставления идей патриотизма и европеизма. «Я надеюсь, что со временем чад этот пройдет, и что мужички наши Минины и ему подобные, с простым, но здравым своим умом и честностью, будут в глазах наших почтеннее, чем все пустоголовые говоруны и театральные маркизы» [Там же, с. 501]. Примером того, как надо поступать с русскими галломанами, для Шишкова стало распоряжение атамана М.И. Платова посадить под арест двух казаков «за то, что один из них привез туда лорнет, а другой оделся также в привезенное им с собою французское платье…чтоб не вводили новизн в их станицы и тем не портили их нравов и обычаев» [Там же, с. 505]. Характерно то, что позиция Шишкова даже в условиях наступательной войны остается охранительной. Для него, как всегда, главное – защита чистоты отечественных нравов и разоблачение безнравственности французов.

Что касается общеевропейской ситуации, то Шишков исходит из реально существующего расхождения между союзными державами: «Политические дела, не меньше, как военные, приводили меня в недоумение» [Там же, с. 551]. В официальных документах Шишков отмечает единство европейских стран в борьбе с Наполеоном: «Победоносная Россия, вместе с ободренною примером ее Пруссиею, шествовала освободить Европу. Австрия восстала. Гишпания и Англия от долговременного на них одних устремления великих сил неприятельских отдохнули. Швеция, столь же, как и прочие державы угнетенная, присоединяет под предводительством наследного принца своего силы свои к нашим силам. Одна Саксония и Рейнский союз воздыхали еще под насильственною властью». В неофициальных записках он показывает двуличность австрийской политики, непоследовательность ее борьбы с Наполеоном и готовность австрийского правительства «в случае поворота французской власти наперед испрашивать у него прощения и помилования» [Там же, с. 550]. Другие страны также помышляли больше о своих корыстных интересах, чем об общем деле: «И так вся надежда была на Русских и Пруссаков, которые одни только усердно и дружно во всех битвах кровь свою проливали» [Там же, с. 551].

Возможность выработки общеевропейской политики, которая в то время занимала царя, Шишковым, видимо, вообще не рассматривалась. Приведение «царств в прежнее их состояние» для него означало не только восстановление старых границ, но и возвращение к старым порядкам в этих границах: «Да водворится на всем шаре земном спокойствие и тишина! Да будет каждое царство под единою собственного Правительства своего властию и законами благополучно! Да процветают в каждой земле, ко всеобщему благоденствию народов, вера, язык, науки, художества и торговля!» [Там же, с. 572]. Манифест о Лейпцигской победе заканчивался словами: «Мы на берегу Рейна, и Европа освобождена» [Там же, с. 549].

Как по изгнании французов из России Шишков был против заграничных походов, так и теперь он был против интервенции во Францию. В качестве аргумента он приводил, в частности, то, что «Франция, видя стремящегося внутрь ее неприятеля, с такою же твердостью ополчится против нас, с какою Россия ополчалась против ней» [Там же, с. 552]. Иными словами, Шишков допускал возможность народной войны во Франции с такими же последствиями, как и в России. Он готов был даже согласиться на заключение мирного договора с Наполеоном: «Если надлежало помириться с Наполеоном, то лучше было сделать сие не входя во Францию; по крайней мере тогда существовали еще благовидные причины, что союзные державы, довольствуясь освобождением Европы, не хотят с пролитием новой крови вступать в землю, которую они, как всегда уверяли, ни разорять, ни разделять не помышляют» [Там же, с. 579].

Теперь, когда союзные войска готовы были перейти Рейн и начать интервенцию во Францию, Шишков изменил собственное отношение к заграничным походам. Он по-прежнему считает, что главная задача России заключается в ликвидации военных последствий внутри страны: «Самая безопаснейшая и нужнейшая ограда была для ней: исцеление внутренних ран и восстановление расстроенных сил своих». Однако теперь он видит троякую пользу от заграничных походов: «первое, неукротимый и дерзкий враг уменьшался в силах своих; второе, восстановлялся оплот между им и нами; третье, великодушно и достойно всякой чести и славы – исторгнуть невинную жертву из когтей лютого хищника» [Шишков, 2010, с. 554]. На этом, Шишков считал, можно остановиться и не подвергать себя непредсказуемости исхода войны на французской территории. Гарантии против новых завоеваний Наполеона в Европе Шишков видел в первую очередь в образовании военно-политического союза германских государств против Франции:

По всем сим обстоятельствам другого лучшего и надежнейшего средства, кажется, нет, как всей Немецкой земле, под покровом главы своей, австрийского императора, составить сильное ополчение, к которому Пруссия должна присовокупить все свои силы, поелику она имеет нужду в освобождении крепостей своих из рук неприятельских. Сие ополчение, могущее без всякого изнурения земель простираться по крайней мере до четырехсот тысяч оруженосцев, долженствует содержать неприятеля в пределах земли его, доколь не пожелает он примириться. Россия, с своей стороны, в союзе сем участвовать будет оставлением здесь (буде надобно) корпуса своего от пяти до шестидесяти тысяч человек, и армиею своею расположенной на границах земли своей и частью в герцогстве Варшавском [Там же, с. 557].

Шишков ничего не говорит о государственном объединении Германии. Это противоречило бы его представлениям о восстановлении в Европе старого порядка. Однако он полагает, что осознание единства национальных интересов германскими государствами в новых условиях заставит их прекратить «воевать против самих себя за Францию, они теперь соединены, и все совокупно могут противупоставить силы гораздо превосходнейшие сил истощенной Франции» [Там же, с. 555].

Допуская возможность мирных переговоров с Наполеоном до вступления союзных войск на территорию Франции, Шишков исключал такую возможность после начала интервенции. Его беспокоила двусмысленность манифестов австрийского командования, заверявших французов в миролюбивых намерениях союзных армий, но не пояснявших, с кем и на каких условиях может быть заключен мир. Назначения австрийца К.Ф. Шварценберга, воевавшего в 1812 г. против России, главнокомандующим союзными войсками Шишков не одобрял. По его представлениям, главнокомандующим мог быть только русский полководец. И не только потому, что Австрию Шишков подозревал в намерениях сохранить Наполеона как зятя австрийского императора на французском престоле, но еще и потому, что Россия является главным участником борьбы с Наполеоном, а сами заграничные походы есть прямое продолжение Отечественной войны, а значит, никакого компромисса между противниками быть не может, о чем необходимо твердо и постоянно говорить в манифестах: «Защищая добрую сторону оружием, надлежало бы защищать ее купно и языком, то есть без всяких хитростей или потворств говорить прямо, громко и чистосердечно» [Там же, с. 578].

В отличие от Александра I, Шишков не считал нужным обосновывать вторжение союзных войск во Францию интересами самого французского народа, с которого снималась ответственность за преступления Наполеона. Выступая против интервенции, Шишков руководствовался отнюдь не интересами Франции. Поэтому, когда эта интервенция началась, цель ее он видел не только в изгнании Наполеона, но и в том, чтобы говорить с французами «языком правды», как он это понимал. В сдержанных по своему тону манифестах Шварценберга Шишков видел «несовместное с достоинством своим превозношение народа, оскорблявшего Божество и человечество, поставя над собою владыкою чужеземца, раба, проливавшего, для возвышения и славолюбия своего, их и чужую кровь» [Там же, с. 580].

К негодованию, вызванному таким мягким обращением к французам, у Шишкова добавился страх, вызванный победами Наполеона, удачно начавшего новую кампанию. В этом состоянии госсекретарь едва не разорвал уже заранее написанный им манифест на взятие Парижа и написал собственное воззвание к французам, в котором излил всю горечь, вызванную в нем этим народом. «Правда», которую Шишков высказывает французам, заключается в том, что «отпадшие от веры и богопочитания, остроумные и злочестивые писатели, изгнав из сердец ваших страх Божий, подняли в них бурю страстей, помрачивших ум ваш и погрузивших вас в бездну пороков и преступлений» [Шишков, 2010, с. 581].

Шишков противопоставляет Францию остальной Европе. Россия в этом отношении является частью европейского мира, и, хотя в данном случае она особо не выделяется, тем не менее подразумевается, что именно Россия является главнейшей из европейских стран, так как она сыграла главную роль в борьбе с Наполеоном. В другом месте Шишков писал: «Россия, первейшая виновница освобождения Европы, и следовательно первая в сем общем союзе держава» [Там же, с. 557]. Впрочем, представление о России как части Европы для Шишкова не имело существенного значения, так как общеевропейские интересы он видел скорее в отрицательном смысле – в борьбе с Францией, а не в позитивном – выработке каких-то общих подходов в мировой политике. Поэтому сближение России с Европой носило для него окказиональный характер. Более важным для Шишкова было подчеркнуть превосходство России над остальной Европой: «Мы претерпели болезненные раны; грады и села наши, подобно другим странам, пострадали; но Бог избрал нас совершить великое дело; Он праведный гнев свой на нас превратил в неизреченную милость. Мы спасли Отечество, освободили Европу, низвергнули чудовище, истребили яд его, водворили на землю мир и тишину, отдали законному Королю отъятый у него престол, возвратили нравственному и естественному свету прежнее его блаженство и бытие; но самая великость дел сих показывает, что не мы то сделали. Бог для совершения сего нашими руками дал слабости нашей свою силу, простоте нашей свою мудрость, слепоте нашей свое всевидящее око» [Там же, с. 348].

Более важную для него нравственную сторону победы Шишков видел в том, что русский народ оказался незатронутым французским влиянием. В письме к Я.И. Бардовскому от 11 мая 1813 г. Шишков противопоставлял развращенному «ядовитыми книгами» французскому народу русский народ, у которого «не было никогда иных книг, кроме насаждающих благонравие, – иных нравов, кроме благочестивых, уважающих всегда человеколюбие, гостеприимство, родство, целомудрие, кротость и все христианские нужные для общежития добродетели» [Шишков, 1870, с. 326]. Русский народ противопоставляется Шишковым не только французам, но и русскому европеизированному дворянству, являющемуся «нравственным рабом Франции». Поэтому победа над французами мыслится Шишковым не только как военная победа над внешним неприятелем, но и как внутреннее освобождение русского дворянства от ига галломании: «Бог не наказал нас, но послал милость свою к нам, ежели сожженные города наши сделают нас Рускими» [Там же, с. 237].

Соотношение России и Европы на протяжении войны 1812–1814 гг. Шишкову представлялось следующим образом. В 1812 г. Россия одна противостояла всей Европе и защищала не только собственную государственность, но культурную идентичность. В 1813 г. Россия спасала Европу от французского ига, и в этом смысле она противостояла Европе, как освободитель – освобождаемому народу и Франции, как орудие в руках Бога – караемому им народу. В 1814 г. Россия вместе с уже освобожденной Европой противостояла Французской революции как олицетворение старого порядка.

Реставрацию Шишков понимал примерно так же, как и Жозеф де Местр, противопоставлявший ее революции, как выздоровление – болезни. Как и Местр, Шишков не признавал необратимыми процессы, порожденные революцией и последующими событиями. Революционные взрывы ему представлялись препятствиями на пути естественной эволюции. Он видел в них болезнь, за которой должно последовать либо выздоровление, либо смерть. Сама Французская революция, в его представлении, стала Божьей карой французам за их безбожие, а Наполеоновские войны – Божьей карой Европе и России за их подражание французам. Но, покарав народы за отклонения от предназначенного им Провидением пути, Бог избрал Россию орудием восстановления изначального порядка.

* * *

Иное идеологическое осмысление заграничных походов предложил Сергей Семенович Уваров. Назначенный в 1811 г. на должность попечителя Санкт-Петербургского учебного округа, Уваров прославился как автор «Проекта Азиатской академии», ставшего своего рода идеологическим обоснованием восточного направления российской политики [Дурылин, 1932, с. 190–195]. В начале 1812 г. Уваров выпустил брошюру «Исследование об элевсинских таинствах», снискавшую ему европейскую известность как ученому-эллинисту. Оба эти сочинения, написанные по-французски, рассчитаны были в первую очередь на европейское общественное мнение. Вспыхнувший в конце XVIII в. в Европе интерес к Востоку навел Уварова на мысль использовать географическое положение России как посредницы между Западом и Востоком. В условиях наполеоновского господства в Европе и очевидной непрочности русско-французского союза уваровская идея открывала возможность для идеологического маневра: если Россия будет проводить активную европейскую политику, то ее продвижение на восток можно будет расценивать как движение европейского авангарда – Европа во главе с Россией просвещает Восток. Если же, наоборот, царь вынужден будет воздерживаться от европейской политики, тогда можно будет восточное направление внешнеполитического курса представить как защиту Востока от европейской угрозы. И в этом случае Россия опять оказывается во главе событий.

Начавшая в 1812 г. война с французами открыла иные идеологические направления. Заграничные походы предполагали выработку нового порядка в Европе. Характеризуя позицию Уварова, М. Майофис пишет: «Если внимательно всмотреться в историю служебной и творческой деятельности Уварова 1812–1815 годов, в большей своей части хорошо документированную, то становится понятно, что все это время он энергично искал возможностей прямого контакта с монархом – причем отнюдь не только с целью получения новых чинов и званий (карьера Уварова и без того развивалась стремительно), но в большей степени для формирования и легитимизации позиции авторитетного эксперта, миссия которого будет заключаться в выработке ключевых для жизни государства концепций: внешней политики, реформы образования, взаимоотношений правительства и общества и т. д.» [Майофис, 2008, с. 71].

Уваров был моложе Шишкова на 32 года, но при этом он лучше представлял себе старорежимную Францию. В аристократических салонах Вены, где начиналась дипломатическая карьера Уварова и где молодой дипломат провел три года, он имел возможность хорошо изучить французских эмигрантов. Сравнивая князя де Линя и мадам де Сталь, в чьих личностях ярко отразились два этапа в развитии французской культуры – блистательная эпоха Людовика XV и не менее блистательное начало Французской революции, – Уваров видел не только разрыв, внесенный революцией в жизнь Франции, но и непрерывность единой интеллектуальной традиции. Он не без сожаления смотрел на умирающую старую аристократическую Францию в лице того же Линя или 80‑летней госпожи де Брионн, доживавшей последние годы в Пресбурге вместе со своей племянницей Шарлоттой де Роган, тайной супругой расстрелянного по приказу Наполеона герцога Энгиенского, и, ощущая необратимость времени, понимал, что возврат к дореволюционным порядкам невозможен.

В конце 1812 г. Уваров пишет «Размышление о том, чтó великая мощь, соединенная с великой умеренностью, может совершить для счастья человечества». В отличие от Шишкова, не рассматривающего возможность выработки новых принципов общеевропейской политики и довольствующегося старым принципом европейского баланса сил, когда ослабленной Франции противостоит усиленная Германия, Уваров стремится предложить новый международный порядок, который исключал бы возможность повторения войн. Для этого он обращается к идее вечного мира, давно уже волновавшей европейских мыслителей [Майофис, 2008, с. 70–80]. Однако Уваров не столь категоричен, как его предшественники от Сен-Пьера до Канта в том, что вечный мир возможен. Эту крайность он противопоставляет другой крайности, высказанной Гоббсом, что естественное состояние человека – это война всех против всех: «Следует быть далеким от мысли Гоббса, полагающего войну естественным состоянием человека, но при этом, не стоит разделять и благодушные мечты аббата Сен-Пьера» [Уваров, 2010, с. 158].

У Уварова речь идет о другом, а именно о возможности установить в Европе такой порядок, при котором война будет считаться таким же преступлением, каким считается убийство в цивилизованном обществе. От войны можно и должно найти такие же средства защиты, какие уже найдены человечеством от эпидемий и природных катастроф. Таким средством, по мнению Уварова, является соединение государственной мощи с умеренной политикой.

Уваров критикует так называемую систему европейского равновесия, согласно которой усиление одного государства заставляло другие государства объединять против него военные усилия под предлогом сохранения общего баланса сил. Этой системе автор противопоставляет буферную систему, когда малые и средние государства отделяют друг от друга великие державы: «Сильные государства должны поддерживать между собой дружбу и убедиться, что гарантией этой дружбы является существование между ними средних государств, и что следует воздерживаться от того, чтобы их присоединять или уничтожать» [Там же, с. 188]. М. Майофис проницательно указывает на связь этой идеи с секретной нотой, данной Александром I Н.Н. Новосильцеву от 11 (23) сентября 1804 г. В ней речь шла не только о возможности военного союза России и Англии против наполеоновской Франции, но и о тех принципах, на которых должен строиться мир в послереволюционной Европе. Эти документы сближает, прежде всего, мысль о неприкосновенности границ малых государствах как непременном условии общего мира, а также густая либеральная риторика, увязывающая примирение Европы с внутренними реформами. Но этом фоне не менее значимы и отличия. В секретной ноте назван конкретный враг, препятствующий европейскому миру, против которого Россия и Англия должны объединить усилия, – это Франция. В «Размышлении» Уварова главным противником является Англия, из чего М. Майофис делает, как представляется, не совсем правомерный вывод о возможной датировке этого документа, предлагая отнести ее к «эпохе Тильзитского мира, когда Россия поддерживала дружеские отношения с Францией и вынуждена была соблюдать континентальную блокаду Великобритании» [Майофис, 2008, с. 79]. Не говоря уже о том, что трудно объяснить, почему Уваров пять лет держал это сочинение в столе, ряд обстоятельств не позволяет датировать это произведение 1807 г. В то время у России не было никакой возможности играть сколько-нибудь значительную роль в европейской политике, а именно на такой возможности построен уваровский проект. Кроме того, Тильзитский мир открывал перед Россией возможность проводить активную восточную политику, что очень вдохновляло Уварова, и в связи с этим идеи вечного мира были не совсем уместны. И, наконец, если брать не отдельные места, представляющие собой довольно резкие выпады против Англии, а все содержание «Размышления», то можно легко понять, что речь идет о крушении всей наполеоновской системы в Европе, что никак не подходит к ситуации 1807 г.

В то же время легко объяснимо, почему ничего не говорится о событиях 1812 г., пожаре Москвы, победе над французами и т. д. Уваров в данном случае мыслит большими историческими отрезками. Для него важно, что завершается период европейской истории, начатый Французской революцией, и на этом фоне даже такие события, как Отечественная война 1812 г., являются частным эпизодом. К тому же, что можно было написать о событиях этой войны, не сказав при этом о поругании, отмщении и т. д.? А это противоречило бы призывам к миру и декларируемому отказу от мести. По мнению Уварова, войне «можно положить конец очень простым способом. Для этого надо, чтобы о поведении одного народа сказали то, что в свое время говорили о Генрихе IV: “Он умел побеждать и прощать”. Кто не почувствует сколь возвышено это высказывание и сколь возвышено такое деяние? Цезарь и некоторые знаменитые люди древности прощали некоторых из своих врагов. Генрих IV простил целый народ. Древние считали, что доблесть требует иногда прощать обезоруженных врагов. Генрих IV, прежде чем простить, сделал добро городу, который он осаждал» [Уваров, 2010, с. 190]. Впрочем, намек на события 1812 г. в тексте все-таки обнаружить можно: «Итак, для того чтобы возродить державу из руин не следует прибегать ни к расширению ее территории, ни к ослаблению соседей, ни к чрезмерному количеству войск, ни к сокровищам, ни к заполненным до предела оружейным складам. Но следует стремиться к сочетанию процветания одного государства с процветанием всех остальных, к тому, чтобы истинный дух в социальном теле никогда бы не вырождался или по крайней мере был в состоянии энергично восстанавливаться» [Там же, с. 187]. О каких, собственно говоря, руинах идет речь, если не о разрушениях, причиненных России в 1812 г.? Также объяснимы и довольно резкие выпады в адрес англичан. В этом смысле Уваров вполне подстраховался, неоднократно заявляя, что его проект – мнение частного лица, а, следовательно, высказываемые им мысли не должны рассматриваться как официальная позиция России в отношении Англии. Но дело не только в этом. Уваров писал в то время, когда вопрос о заграничных походах окончательно, скорее всего, еще не был решен. Во всяком случае, из его текста никак не следует, что они должны были состояться. Одним из аргументов против походов, высказываемых, в частности, М.И. Кутузовым, было то, что полное уничтожение Наполеона и ослабление Франции приведет к усилению англичан на континенте, а эгоизм их внешней политики был что называется «притчей во языцех». Уваров как раз беспокоится, что такое усиление может означать новые войны и сведет на нет победу России. Но самое интересное, что его текст при необходимости можно воспринять и как оправдание заграничных походов, и как обоснование отказа от них. Как всегда, идеолог Уваров оставляет себе возможность для маневра.

Новое устройство Европы, в представлении Уварова, должно иметь характер общеевропейской республики, основанной на договоре отдельных государств между собой. Гарантией того, что договор этот будет соблюдаться, являются внутренние преобразования в каждом государстве. В этих преобразованиях заинтересованы законные правительства, которые не только ничего не выигрывают от войн, но еще должны постоянно нести расходы на усиление своего государства. Против преобразований настроены приближенные монарха, обманывающие его и использующие свое высокое положение в корыстных интересах. Поэтому предлагаемый Уваровым проект представляет собой «союз государей против частных лиц, которые слишком часто вовлекают их в войны, потому что выигрыш частных лиц слишком очевиден, в то время как выигрыш государей сомнителен» [Там же, с. 164].

Допуская возможность ограничить «независимость» государя, понимая под независимостью «возможность делать все, что хочешь», Уваров имеет в виду, что в безграничной власти заинтересован в первую очередь не столько сам монарх, сколько люди, имеющие на него влияние: «Сколько было случаев, когда государь, злоупотребляя своей независимостью, навлекал на себя самые ужасные бедствия? И нередко в несчастье такой государь думал, насколько было бы для него полезнее хотя бы незначительное ограничение собственной независимости! А сколько можно насчитать монархов самых могущественных и самых удачливых, которые порой вынуждены были действовать против собственного желания и соглашаться на самые неприятные условия?» [Там же, с. 182]. Таким образом, ограничение монархии является непременным условием общеевропейского мира.

Другим условием служит отмена крепостного права, против чего опять выступают «частные лица»:

Все собственники считают, что они станут жертвой вопиющей несправедливости, если крепостные получат свободу, даже если при этом они добровольно будут продолжать работать на них. Собственники земли забывают, что класс крепостных принадлежит к человеческому роду, что он не может быть низведен до уровня животных, которых мы используем для нашего удобства, и заботимся о них ровно столько, чтобы поддерживать их существование. Что же касается самих собственников, то они очень хорошо понимают, что человек не может использоваться как средство в интересах другого человека, и что целью его действий должно быть счастье, совместимое со счастьем других. И тем не менее они не руководствуются этим принципам в отношении к своим крепостным. Крепостное право было отменено в большинстве стран Европы, несмотря на упорную борьбу частного и общественного интересов, когда верховная власть пришла на помощь просвещению, и сами собственники, лучше осознавшие свои истинные интересы, теперь признали, что экономически они только выиграют, если свободные руки будут стремиться к усовершенствованию земледелия как в своих собственных интересах, так и в интересах собственников земли [Уваров, 2010, с. 179].

Отмена крепостного права для Уварова важна прежде всего потому, что в Европе его уже не существует, и без этого Россия не только не может стать ведущей европейской державой, но и вообще не может принадлежать к цивилизованному миру. Разумеется, Уваров именно так и думал, но думал он так потому, что знал мысли царя на этот счет. И зная это, он претендовал на то, чтобы быть их выразителем. Знал он и о стремлении царя видеть Европу единой семьей народов под пасторским попечением монархов, заботящихся о просвещении своих подданных: «Когда высшая власть находится в руках законного государя, когда просвещение народа со всей очевидностью свидетельствует о том, что такое правление не считает нужным скрывать даже малейшие недостатки и способно принести много добра, когда общественные нравы служат основой процветания государства, тогда не прибегают ни к демону войны, ни к фанатизму мнений. Управление таким государством может быть сравнимо с властью священника над его паствой» [Там же, с. 157].

Выравнивание общественно-политических систем европейских государств на основе общего просвещения, должно привести, по мысли Уварова, к формированию общеевропейского патриотизма, противостоящего патриотизму национальному[113]. Противопоставляя общегреческий патриотизм спартанского царя Леонида узко римскому патриотизму Сципиона, разрушившего Карфаген, Уваров пишет: «Пожертвовать своим могуществом, своим состоянием, своей жизнью во имя общих интересов человечества – вот героизм! вот патриотизм! Только в этом случае, а не в условиях разобщения народов, когда герой одной страны был бичом для другой, можно проявить все свое истинное величие» [Там же, с. 189].

Эта идея с идеологической точки зрения отличалась исключительной продуктивностью в условиях борьбы России с Наполеоном на территории Европы. Европейским народам как бы предлагалось сделать выбор между местным патриотизмом, который вполне мог быть направлен не только против Франции, но и против России, и общеевропейскими интересами, на выражение которых претендовала Россия. В то же время при необходимости внутри России это могло стать оправданием заграничных походов: дело России неотделимо от дела Европы, и кто считает иначе, тот является противником всеобщего мира.

Удачным примером истинного патриотизма для Уварова стал генерал Ж.В. Моро. В прошлом участник революционных войн, прославившийся яркими победами, Моро был обвинен в участии в антинаполеоновском заговоре генерала Ш. Пишегрю и выслан из Франции. Прожив несколько лет в США, Моро в 1813 г. был приглашен Александром I для командования союзными войсками. Он погиб от разрыва пушечного ядра во время Дрезденского сражения. «Потеря сего великого человека, – сообщал “Сын Отечества”, – весьма чувствительна, особливо в нынешних обстоятельствах. Он явился в виде гения-спасителя, который долженствовал примирить Францию со всею раздраженною Европою, и исчез с позорища славы и чести. Мы лишились в нем храброго, искусного генерала, а французы потеряли в нем надежду, в скором времени и без труда освободиться от постыдного и тягостного ига» [Смесь, 1813в, с. 206].

Шишков скептически отнесся к назначению Моро, учитывая как его французское происхождение, так и революционное прошлое. По его мнению, он вместе с Наполеоном «предводительствовал революционными войсками, и если теперь против него, то это не по намерению видеть отечество свое управляемое по-прежнему наследием законных государей (ибо и не имел сего намерения), но единственно по оскорблению от него и личной с ним вражде». К тому же сам торжественный прием, оказанный Моро (его лично встречали Александр I и Фридрих Вильгельм III), оскорбителен для памяти русских полководцев Румянцева, Суворова, Кутузова, «несравненно славнейшим его…», которым тем не менее «не было никогда оказано подобной чести. Если не своя, то народная гордость не долженствовала бы до сего допустить» [Шишков, 2010, с. 529].

Для Уварова Моро уже тем выше прочих полководцев, что во имя общеевропейских интересов поднял оружие против своей родины. Это не делает его врагом Франции, так как подлинные ее интересы, не осознаваемые ее правительством и обманутым народом, совпадают с интересами всей Европы, а Моро был «человеком Европы»: «В молчаливом уединении, долгие размышления генерала Моро о человеческой природе, внушили ему мысль, что нет отечества там, где нет добродетели и чести, что Франция может быть спасена только, если она будет побеждена, что сам он будет навсегда в ответе перед ней, если не примет активного участия в ее освобождении. Наконец, пришло время встать выше всякого личного благополучия и присоединиться к делу спасения Европы и всего человечества. Благородная мысль, заставляющая весь мир сожалеть о потери Моро, и дающая каждому народу Европы право считать его своим соотечественником!» [Уваров, 2010, с. 223].

Политические взгляды Моро, как пишет Уваров, продолжали оставаться республиканскими, но истоки этих убеждений имели отвлеченно книжный характер и питались античными примерами. В современной ему действительности, когда «он покидал эти возвышенные области и этот порядок вещей, составляющий вечную славу человечества, его спокойный и суровый рассудок снова получал все свое влияние. Глубоко осознав неизбежность монархического правления, он считал республику возможной только для небольшого количества душ, соответствующих тому, что он называл своим воображаемым государством» [Там же, с. 226].

Итак, француз, преодолевший узость национального патриотизма и возвысившийся до понимания интересов всей Европы, республиканец, осознавший невозможность в современном ему мире республиканского правления и вставший на защиту монархии, – таким предстает Моро в изображении Уварова. Подобного рода вариативность политических мнений и патриотических чувств должна была способствовать консолидации Европы в тот момент, когда смерть Моро и поражение союзников под Дрезденом поставили под вопрос само существование европейской коалиции.

До взятия Парижа Уваров, хотя и исходил в своих идеологических построениях из преобладающей роли России в освобождении Европы, тем не менее особо не акцентировал эту роль, стремясь представить борьбу с наполеоновской Францией в первую очередь как общеевропейское дело. После же свержения Наполеона появилась необходимость выделить значение России на фоне остальных стран – участниц коалиции. Проще всего это было сделать путем прямого противопоставления Александра I и Наполеона.

В апреле 1814 г. в свет вышла брошюра Шатобриана «О Бонапарте и Бурбонах». Шатобриан работал над ней с начала 1814 г., когда Наполеон одерживал одну победу за другой над союзными армиями, вторгшимися на территорию Франции. Позже Шатобриан вспоминал: «Я безмерно высоко ставил гений Наполеона и отвагу наших солдат, поэтому мысль о том, что Францию спасет нашествие чужеземцев, даже не приходила мне в голову: я полагал, что нашествие это, напомнив Франции об опасности, которой подвергает ее честолюбие Наполеона, поднимет мое отечество на борьбу, и спасение Франции станет делом рук самих французов» [Шатобриан, 1995, с. 252]. Тем не менее брошюра писалась в антинаполеоновском духе, настолько резком, что госпожа Шатобриан опасалась: «попади она [т. е. рукопись. – В. П.] в руки полиции, автору наверняка грозила бы смертная казнь» [Там же, с. 255]

Брошюра Шатобриана, по сути, преследовала три цели: поссорить нацию с Наполеоном, рассказать молодой части нации, выросшей при империи, о представителях дома Бурбонов и объяснить союзникам о невозможности передать французский престол никому иному, кроме Людовика XVIII. Для достижения первой цели Шатобриан на протяжении всей брошюры многократно подчеркивает иностранное происхождение Наполеона: «Буонапарте ни в нравах, ни в характере не имеет ничего французского. Даже черты его лица обнаруживают его происхождения. Язык, который он учил в колыбели, не наш, и его акцент, как и его имя, говорит о его родине» [Chateaubriand, 1814, p. 68]. Он потому «так щедро льет французскую кровь, что в его венах нет ни капли этой крови» [Ibid., p. 44].

В отличие от иностранца и плебея Наполеона Бурбоны – «знатные и добрые дворяне, такие же и даже большие французы, чем мы» [Ibid., p. 71]. Они несут в себе глубоко французскую идею королевской власти. «Воспоминая о старой Франции, религии, древних обычаях, семейных нравах, о привычках нашего детства, колыбели, могилах – все это соединяется со священным именем короля. Оно никого не пугает, оно успокаивает» [Ibid., p. 57]. Уверенный в том, что французы устали от потрясений, войн и страданий, Шатобриан изображает Бурбонов, вернувшихся во Францию, как всепрощающих правителей, возвращающих народ к мирному течению его национальной истории и домашнему образу жизни.

Понимая, что окончательное решение вопроса о судьбе французского престола остается за союзниками и зная их колебания в этом вопросе, Шатобриан заостряет внимание на том, что даже при расчленении и разоружении Франции оставленный у власти Наполеон представляет бóльшую опасность для Европы, чем Бурбоны во главе целостного государства. Здесь он формулирует принцип легитимизма и братства европейских монархов: «Все европейские монархии дочери почти одних и тех же нравов и времен, все короли по истине братья, соединенные христианской религией и древностью воспоминаний… Нет ни одного короля в Европе, в чьих жилах не текла бы кровь Бурбонов, и который не должен видеть в них прославленных и несчастных родственников» [Ibid., р. 79].

Брошюра Шатобриана сыграла свою роль. Людовик XVIII, видимо, имел основания сказать, что она «принесла ему больше пользы, чем стотысячная армия» [Шатобриан, 1995, с. 262]. Вдохновленный ею Уваров решил развить тему и, расширив контекст, противопоставить Наполеону Александра I. Подчеркнув в предисловии преемственную связь своей брошюры с шатобриановской, он тем самым значительно повысил ставки. Если его французский предшественник говорил о замене Наполеона Людовиком XVIII внутри Франции, то, следуя этой логике, Уваров давал понять, что в общеевропейской политике на смену Наполеону пришел Александр I. «Чтоб изобразить поведение императора нашего во всей его красоте, – писал Уваров – должно противопоставить ему поведение его противника» [Уваров, 2010, с. 235]. Здесь автор впервые говорит о жертвах, принесенных Россией в 1812 г. и о противостоянии России не только Франции, но и всей Европе: «Александр изгнал из пределов своих вероломного врага, возмутившего их спокойствие. Он истребил армию в шесть сот тысяч человек – цвет Европы, против него ополченной. Он мог бы с гордостью опустить меч во влагалище и ждать неприятелей; но другая, высокая мысль в тайне его занимала. Он видел, что союзники Франции сражались с ним против воли, видел, что Европа стенала под тяжким игом и изнемогала от угнетающих ее бедствий. Александр решился освободить побежденные народы, вознамерился отомстить за оскорбление народных прав, и в самом независимом монархе вселенная явит защитника тех высоких, благодетельных правил, которым свет обязан был четырьмя веками славы и благоденствия!» [Там же, с. 243]. При этом в отличие от Наполеона Александр демонстрирует не только силу, но и умеренность, он не мстит, а освобождает, не разрушает, а восстанавливает. Александр, по мнению Уварова, стоит на перекрестке двух больших исторических периодов: он завершает эпоху революций и войн и открывает новый период мира. Под его правлением «Россия, главная виновница восстановления Европы, успокоится после долговременных трудов, под сенью славы, беспримерной в летописях мира!» [Там же, с. 248]. Этот новый период в истории Европы Уваров определяет как Александровский.

В отличие от Шишкова, последовательно противопоставлявшего Россию и Европу, Уваров считал, что заграничные походы должны стать отправной точкой для новых международных отношений в Европе, в которых Россия будет играть ключевую роль. В этом он был ближе ко взглядам самого царя, но тем не менее стать главным идеологом новой внешнеполитической доктрины России ему не пришлось. Сам Александр I нашел более удачное идеологическое решение. Приписав все свои победы воле Божьей, он тем самым в своем смирении вознесся до уровня Божественного избранника. Библейская риторика нового внешнеполитического курса лишь слегка отразилась в сочинениях Уварова, полностью лишенных увлекающего царя мистицизма. Для Александра речь шла не просто о новой попытке объединения Европы, а о глобальном преобразовании самой человеческой природы. Эсхатологические ожидания эпохи в сознании царя трансформировались в возложенную им на самого себя мессианскую задачу нравственного возрождения мира.

Глава 12

«Апокалипсис дипломатии»

Находясь на острове Святой Елены, Наполеон продиктовал Э.О. де Лас-Казу знаменитые слова, известные русскому читателю по роману Толстого «Война и мир»: «Московский мир довершил бы и положил конец моим военным походам. Это было бы ради великого дела прекращения случайностей и начала безопасности. Открылись бы новые горизонты и новые дела, полные всеобщего благополучия и процветания. Была бы основана европейская система, и весь вопрос заключался бы в том, как ее организовать. У меня был бы свой конгресс и свой Священный союз. Эти идеи у меня украли. В этом союзе государей мы обсуждали бы наши семейные интересы» [Las Case, 1961, р. 219].

Эти слова, независимо от степени их искренности, свидетельствуют о том, что Наполеон видел или же хотел, чтобы в объединительной политике Александра I 1815 г. увидели реализацию его собственного европейского проекта. Еще в 1800 г. временно возглавлявший Министерство иностранных дел Франции граф А.‑М. Д’Отерив опубликовал брошюру «О положении Франции в конце VIII года» («De l’Etat de la France à la Fin de l’An VIII»), в которой стремился внушить европейским дворам мысль, что только Франция способна обеспечить единство и процветание Европы при условии, что Англия навсегда будет удалена с континента [Bourquin, 1954, р. 77].

Не прошло и года, как появилась книга, опровергающая пропаганду Д’Отерива. Ее автором был военный советник прусского короля Ф. Генц. В предисловии к своему труду он писал: «Государство, которое нарушило европейское равновесие, не восстановит никогда стабильность. Оно даже никогда не сможет воспользоваться плодами своих предприятий; оно погибнет под тяжестью самого себя и рано или поздно будет погребено под окружающими его руинами» [Gentz, 1802, р. XVIII]. Причины, на которые указывает Генц, имеют главным образом психологический характер: народы не смогут простить Франции своего подчинения, государи – своих поражений, простые люди – тех страданий и слез, которые принесла им война. Взамен Генц предлагает федеративную модель европейского устройства как гарантию всеобщего мира. «До тех пор, – пишет он, – пока Франция не вернется к справедливому равновесию с другими элементами федеративной системы Европы, будут сохраняться тайное стремление к сопротивлению против превосходства Франции и тайная ненависть против французского влияния и господства» [Ibid., р. 250]. Книга Генца, увидевшая свет в Берлине на немецком языке, сразу же была переведена на английский и французский языки и с 1801 по 1804 г. выдержала в Англии шесть изданий. Это был ответ Европы, главным образом Англии, на «объединительную» политику Наполеона.

Наследником Наполеона в плане «семейного» объединения Европы выступил Александр I с его неожиданной инициативой Священного союза. Так называемый Акт о Священном союзе был подписан 14 (26) сентября в Париже. Три монарха: русский царь Александр I, австрийский император Франц I и прусский король Фридрих Вильгельм III «во имя пресвятой и нераздельной Троицы» договорились «образ взаимных отношений подчинить высоким истинам, внушаемым вечным законом Бога спасителя». Согласно христианским заповедям, правители соединяются «узами действительного и неразрывного братства… В отношении к подданным и войскам своим они, как отцы семейств, будут управлять ими в том же духе братства, которым одушевлены, для охранения веры, мира и правды» [ВПР, 1972, с. 518].

Хотя официально Акт был обнародован лишь в феврале 1816 г. [История, 1938, т. 3, с. 69], его содержание почти сразу стало широко известно, и о нем заговорили как о чем‑то по меньшей мере странном: слишком далек он был от принципов традиционной дипломатии. Французский публицист аббат Д. Прадт увидел в Священном союзе «апокалипсис дипломатии». Это мнение, так или иначе, разделяли почти все ведущие дипломаты Европы. Так, например, английский министр иностранных дел Г.P. Каслри в донесении своему премьеру Р.Б. Ливерпулу назвал Священный союз «возвышенным абсурдом» (this piece of sublime and nonsense), а герцог Э.‑Д. Паскье – «плодом воображения, достигшего наивысшей степени экзальтации» [Bourquin, 1954, р. 145]. Однако при этом, как писал Ф. Генц, «никто не осмелился сказать, что половина Европы смеялась над его [т. е. Александра. – В. П.] религиозным фанатизмом, в то время как другая половина обвиняла его в лицемерии» [Gentz, 1876, р. 220]. По свидетельству Роксандры Стурдза (Эдлинг), «все или почти все державы подписали этот знаменитый договор, не поняв его и не взяв на себя труд потребовать объяснения, – эта идея, – продолжает она, – может быть слишком возвышенная для сообщества государей, не была понята, и Императора стали считать либо фанатиком и слабоумным, либо искусным и глубоким макиавеллистом» [Edling, 1888, р. 242–243].

В упомянутом донесении Р.Б. Ливерпулу от 28 сентября 1815 г. Каслри положительно оценил саму идею объединения трех могущественных монархов, готовых использовать «все свое влияние для поддержания мира» и даже советовал принцу-регенту принять предложения царя и «соединиться сердцем и душой с августейшими союзниками». Правда, при этом Каслри, по его словам, осмелился выразить Александру I «своe удовлетворение, что союзники не придали этому документу [Акту о Священном союзе. – В. П.] официального характера, который он бы неизбежно получил при публикации в качестве государственного акта». По мнению английского дипломата, Священный союз должен быть делом совести европейских монархов, а не предметом политических дискуссий. Любопытно, что главным аргументом в пользу искренности русского царя, Каслри считает его умственное расстройство: «Несомненно, рассудок императора не совсем здоров. В прошлом году было достаточно оснований считать, что он стремится к завоеваниям и господству. Теперь же всеобщее мнение состоит в том, что он настроен основать свою славу на принципе мира и доброжелательности. С тех пор как решен польский вопрос, в течении дел ничто не обнаруживает иную цель. Он представляется по-настоящему искренним» [Bertier de Sauvigny, 1972, р. 65–69]. Примерно с этих же позиций, представляющих Священный союз как систему идей, не противоречащих миру, писал 31 декабря 1817 г. французский посол в Петербурге Жюст де Ноай графу де Ришелье, занимавшему в то время пост министра иностранных дел. Мысль его заключалась в том, что Александр I, провозгласив нравственные принципы в политике, сам стал их заложником. Каковыми ни были бы его истинные намерения, он не сможет открыто нарушать то, что сам «торжественно провозгласил» [Noailles, 1904, р. 529].

Однако наряду с однозначными оценками были стремления разобраться в причинах появления и характере этого странного документа.

Ф. Лей сообщает любопытное свидетельство французского посланника в Турине графа Габриака, который в личном письме к премьер-министру А.‑Э. Ришелье приводит мнение своего русского коллеги графа П.Б. Козловского о происхождении Священного союза. Козловский все объясняет угрызениями совести, которые мучили Александра после убийства Павла I как косвенного участника заговора против своего отца. Эти угрызения совести не только не прошли с годами, но и «усилили в его душе склонность к размышлению на религиозные темы, которые еще больше усилились в результате наблюдения последних политических событий. Никто – утверждает Козловский – не испытывал более глубокого, чем Александр, восхищения перед талантами Бонапарта. Он не мог не приписать падение этого человека, возвысившегося из ничтожества, силе столь ужасной даже для него самого, чтобы не признать в этом видимое действие Провидения, которого он был только инструментом. Печаль и религиозность способствовали сближению Александра с госпожой Крюденер, и результатом этого сближения стал Священный союз» [Ley, 1975, р. 185].

Особенно не по душе Священный союз пришелся Меттерниху. Он увидел в нем соединение неприятных ему личных качеств царя с веяниями эпохи. В Александре австрийскому канцлеру не нравилось отсутствие настойчивости и постоянства в приверженности определенным политическим принципам. «Ум императора Александра не способен придерживаться идей одного и того же порядка», – писал Меттерних своему императору Францу I 29 августа 1817 г. [Metternich, 1881, р. 54]. Это непостоянство усиливалось от тех перемен, которые быстро совершались в духовной и политической жизни Европы. «Ум человеческий, – сообщал Меттерних австрийскому послу в Петербурге Л. Лебцельтерну 28 июня 1817 г., – любит впадать в крайности. Безбожный век, век, в котором так называемые философы и их ложные учения стремились заменить то, что человеческая мудрость тесно связывает с принципами вечной морали, неизбежно должен был смениться эпохой нравственной и религиозной реакции. Дух любой реакции неизбежно ложен и несправедлив, и только людям мудрым и сильным дано никогда не становиться ни жертвами ложных философов, ни игрушкой ложных святош» [Ibid., p. 51]. В распространении религиозных сект, мистических настроений и т. д. Меттерних видел болезнь современной ему эпохи. Этой болезнью, по мнению австрийского дипломата, страдал и русский царь, который «после 1815 г. покинул якобинство, чтобы впасть в мистицизм» [Ibid., p. 54].

Из всех новоявленных святош больше всего опасений Меттерниху внушала мадам Ю. Крюденер, в проповедях и предсказаниях которой он слышал опасные социальные лозунги: «Она призывает неимущие классы занять места богатых, и ее фанатизм мешает заметить, что она таким образом устанавливает наиболее порочный круг, какой только возможно, тем, что она фактически дает неоспоримое право бывшим богачам, ставшим теперь бедняками, улучшить, в свою очередь, свое положение, снова поставив себя на место тех, кто их экспроприировал» [Ibid., p. 52].

Таким образом, Священный союз рисовался Меттерниху в религиозно-мистических и либеральных тонах, к тому же не лишенных эгалитаризма. Это было настолько неприемлемым для дипломата старой школы, что, как показал Г. Бертье де Совиньи, в период конгрессов он никогда не пользовался термином «Священный союз», а всегда использовал «Четверной союз» («Quadruple-Alliance»). И позже в мемуарах он утверждал, что Священный союз не играл никакой роли в политической жизни Европы. Как он выразился, это был «шиболет с пустым значением» (shibboleth vide de sens) [Bertier de Sauvigny, 1960, p. 256].

Оценка, данная Меттернихом деятельности Священного союза, существенна. Она позволяет, прежде всего, более точно очертить границы самого понятия. В посленаполеоновской европейской дипломатии фактически столкнулись две линии. Одну воплощал Меттерних, другую – Александр I. Поскольку официально они выступали как союзники, то это привело к смещению понятий и отождествлению так называемой системы Меттерниха и Священного союза, в то время как на практике они были не чем иным, как антиподами. Называя Священный союз «бессмысленным шиболетом», Меттерних был прав в той мере, в какой идеи, содержащиеся в Акте о Священном союзе, не соприкасались с политической реальностью, и когда приходилось принимать конкретные решения, касающиеся политической жизни Европы, участники конгрессов, на которых эти решения принимались, руководствовались отнюдь не христианскими заповедями. Отсюда образовался своего рода гибрид из названия «Священный союз» и той дипломатической практики, в которой доминировали венский и лондонский кабинеты.

Все это вместе взятое и породило в обширной историографии Священного союза путаницу, существующую до сих пор. Поэтому М. Буркэн имел все основания поставить вопрос: «Что такое Священный союз? Надо договориться на этот счет, потому что, несмотря на очевидность, выражение двусмысленное» [Bourquin, 1954, p. 85]. Далее Буркэн предлагает различать термин «Священный союз» в узком смысле, как «мистический договор 26 сентября 1815 г.», и в широком смысле, как «собрание постановлений, которые создали, утвердили и изменили четверной союз» [Ibid.]. Сам Буркэн понимает Священный союз именно в этом широком смысле, и его монография продолжает традицию изучения этой организации как составной части дипломатической истории Европы. В работах подобного типа[114], как правило, либо игнорируется совсем, либо рассматривается попутно связь Священного союза с религиозными исканиями Александра I.

В противовес этой линии возникла тенденция религиозно-мистической трактовки Священного союза. Наиболее детально она представлена в работах Ф. Лея [Ley, 1962; 1975; 1994]. Автор практически не касается вопросов дипломатии и политики. Священный союз трактуется им как этап в эволюции религиозных взглядов царя. При этом всячески подчеркивается роль баронессы Крюденер в создании Акта о Священном союзе.

Еще до появления монографии Ф. Лея «Александр I и его Священный союз» во Франции вышла книга Г. Бертье де Совиньи, в которой была предпринята попытка синтезировать различные точки зрения на Священный союз. Автор выделяет три значения самого термина и соответственно три ключевые политические фигуры: 1) мистическое создание Александра I; 2) «Четверной союз», созданный для наблюдения над Францией, вдохновителем которого был Каслри, и 3) система Меттерниха, объединяющая два первых значения [Bertier de Sauvigny, 1972].

Но еще задолго до появления исследований Лея и Бертье де Совиньи синтетический подход к Священному союзу был намечен в замечательных исследованиях А.Н. Шебунина, из которых опубликована лишь незначительная часть [Шебунин, 1925; 1936]. В 1930‑е годы Шебунин при содействии Г.А. Гуковского исследовал обширный архив Р.C. Стурдзы (Эдлинг), хранящийся в Институте русской литературы (Пушкинском доме). Результатом исследования должна была стать монография «Вокруг Священного союза», значительная часть которой была написана и в настоящее время хранится в рукописном отделе Российской национальной библиотеки (Санкт‑Петербург) [Шебунин, 1936а]. Священный союз А.Н. Шебунин трактовал широко: и как порождение религиозно-мистических настроений эпохи, и как факт европейской дипломатии, и как систему внутренней политики России после Наполеоновских войн.

Таким образом, в самом Акте о Священном союзе видят либо дипломатическую уловку, служащую прикрытием антинародной сущности правительств европейских сверхдержав, либо результат религиозно-мистических исканий Александра I. Если первый подход не затрагивает существа проблемы, растворяя ее в потоке дипломатических переговоров, актов, действий и т. д., то второй чаще всего сводится к выявлению круга лиц, стоящих за составлением Акта о Священном союзе [Надлер, 2011; Martin, 1997]. И в том и в другом случае вне поля исследования остается сам текст Священного союза, т. е. та знаковая система, которая, прежде всего, в глазах ее создателя или в данном случае создателей идентифицировалась как некое целостное понятие.

Что же представляет собой текст Священного союза? В узком смысле это документ, подписанный тремя монархами 26 сентября 1815 г. в Париже, включающий в себя три пункта. Именно этот договор вызвал, как отмечалось выше, недоумение и неприятие у ведущих политиков Европы, что потребовало от Александра I дополнительных усилий по объяснению его сути. Поэтому можно говорить о тексте Священного союза еще и в широком смысле, включающем пропагандистские документы, раскрывающие или, наоборот, маскирующие замысел царя.

В дальнейшем нас будут интересовать не исследовательские интерпретации, рассматривающие различные грани Священного союза, а его восприятие современниками. В отличие от историков, имеющих дело с застывшим корпусом источников, современники наблюдают живое явление, раскрывающееся перед ними во времени. И если историки спорят, как правило, об одних и тех же текстах, то разногласия современников нередко обусловливаются тем, что речь идет о разных явлениях, обозначаемых единым понятием. Перед глазами современников идея Священного союза развертывалась во времени, и поэтому они часто разные оттенки смысла принимали за смысл в целом. Это можно увидеть, если проследить, как менялись общественные представления о Священном союзе на протяжении семи лет его существования, т. е. с момента подписания Акта до Веронского конгресса 1822 г., и как постепенно выкристаллизовалось представление о реакционности Священного союза, во многом определившее последующее его восприятие как в историографии, так и в массовом сознании.

В намеченном временнбом промежутке можно выделить два этапа интерпретаций. Первый – с 1815 по 1818 г., т. е. с момента подписания Акта до Аахенского конгресса, и второй этап – с 1818 по 1822 г., т. е. период конгрессов. Для первого этапа характерно стремление либо вписать Священный союз в контекст общих представлений о необходимости преобразований Европы после Наполеоновских войн, либо проникнуть в замыслы Александра I, скрываемые им за туманными формулировками Акта. В первом случае идея Священного союза интерпретировалась как ответ на вызов времени, во втором – как плод индивидуального «творчества» русского царя. Идеи объединения Европы на религиозной основе, положенные в основу Священного союза, можно сказать, витали в воздухе. Еще в 1802 г. Л.Г.А. Бональд писал, что «революция, начавшаяся с декларации Прав человека, окончится декларацией прав Бога» [Bonald, 1802, p. 96]. В марте 1814 г. Ф.Р. де Шатобриан в своей знаменитой брошюре «О Бонапарте и Бурбонах», как бы предвосхищая формулы Акта о Священном союзе, писал: «…все короли как братья, соединенные христианской религией и древностью воспоминаний» [Chateaubriand, 1814, p. 78].

Осенью того же года во время работы Венского конгресса вышла брошюра К.А. Сен-Симона и его ученика О. Тьерри, в которой авторы излагали свой план объединения Европы путем создания общеевропейской парламентской монархии по английскому образцу с палатой общин и палатой пэров [Saint-Simon, Thierry, 1814]. На этом эпизоде можно было бы не останавливаться, если бы впоследствии Сен-Симон не пересмотрел свои взгляды на процесс объединения Европы под влиянием Священного союза. Уже после его смерти в 1825 г. была опубликована его статья «Некоторые философские рассуждения для применения XIX веке» [Saint-Simon, 1825, p. 25–86; Сен-Симон, 1948, с. 273–317]. Предложенная Александром I формула европейского единства показалась Сен-Симону более отвечающей потребностям времени, чем его собственный проект. Принимая ее как новое слово в европейской политике, философ выделяет четыре попытки реорганизации Европы, начиная с 1793 г. Первый опыт был поставлен якобинцами, которые пытались возродить обычаи и нравы древних греков и римлян. По мнению Сен-Симона, это было все равно, что одеть взрослого человека в детские одежды. «Это попытка, – пишет он, – имела попятное направление и, следовательно, была ложной» [Сен-Симон, 1948, с. 307]. Вторая попытка была предпринята Наполеоном, попытавшимся возродить эпоху Карла Великого. Это было менее абсурдным, чем опыт якобинцев, так как ретроградация в данном случае не заходила так далеко. Третий, современный, опыт – это то, что еще недавно предлагал сам Сен-Симон – «перенос на континент английской конституции». И хотя эту попытку он считал более предпочтительной, чем две предыдущие, тем не менее она также представлялась ему с изъяном, «потому что ставит себе целью навязать народам континента такую форму общественного устройства, которая была создана и проведена в жизнь больше столетия тому назад, когда весь континентальный разум еще не пришел в движение в области политики» [Там же, с. 309]. Наконец, четвертый проект (речь идет о Священном союзе), в отличие от трех предыдущих, имеющих пусть в разной степени, но все-таки ретроградный характер, полностью устремлен в будущее. «Это учреждение является естественным результатом предшествующей цивилизации и наилучшим средством перехода от феодального строя к промышленному» [Там же, с. 312]. Главное отличие Священного союза от предшествующих опытов реорганизации Европы заключается, по Сен-Симону, не только в том, что он соединяет в себе объединительные и миротворческие идеи, но и является высшей общеевропейской властью, которая подчиняет себе все духовные и мирские власти. «Благодаря Священному союзу, – пишет Сен-Симон, – евангельская мораль стала господствующей в Европе, мораль же, созданная различными религиозными сектами, имеет только местный характер: она подчинена наиболее человеколюбивой толерантной морали, когда-либо существовавшей. Вследствие этого философы могут свободно и смело работать над усовершенствованием общественного организма» [Там же, с. 313].

* * *

Умственная среда, в которой зародилась и получила текстуальное воплощение идея Священного союза, в настоящее время изучена почти исчерпывающе. Ее, как известно, составляли баронесса Ю. Крюденер, Роксандра Стурдза, Г.И. Юнг-Штиллинг, Ф. фон Баадер, Александр Стурдза. Иногда к ним добавляют И.А. Каподистрия. Однако при этом не обращают внимания на то, что эти люди к самому тексту Священного союза имеют различное отношение. Если Крюденер, Роксандра Стурдза, Юнг-Штиллинг и Баадер составляют то идейное пространство или, как выразился А. Мартин, «ментальный мир», в котором зарождалась и обсуждалась идея Священного союза, то А. Стурдза и Каподистрия являлись непосредственными творцами текста, при этом не всегда полностью разделяющими его положения.

Идеи религиозного переустройства посленаполеоновской Европы витали в воздухе. Во всяком случае в них не было недостатка, и александровский Священный союз в этом смысле не представляет собой чего-то оригинального. Новаторство русского царя проявилось в стремлении облечь эти религиозно-утопические проекты в дипломатическую оболочку, заставить европейских политиков и дипломатов говорить на языке религиозного мистицизма. Трудности, с которыми Александр столкнулся при реализации своего проекта, лежали не столько в идейной, сколько в языковой плоскости. Главное препятствие заключалось в том, чтобы перевести дипломатическое общение с языка, выражающего эгоистические интересы договаривающихся сторон, на язык евангельской любви к ближнему. Поэтому важно выяснить не только, когда именно и под влиянием каких событий у Александра зародилась мысль о создании Священного союза, но и то, как царь пытался обрести адекватный для ее выражения язык.

Сам он никогда не подчеркивал свое «авторство» идеи Священного союза. Напротив, Александр хотел убедить себя и окружающих в том, что он, пользуясь властью и политическим превосходством над европейскими монархами, данными ему Богом, лишь воплощает в жизнь насущные идеи своего времени. В воспоминаниях прусского епископа Эйлерта приводятся слова Александра, приписывающие идею религиозно-нравственного обновления политической жизни Европы прусскому королю Фридриху Вильгельму III:

Во дни битв при Люцене, Дрездене, Бауцене, – говорил Александр Эйлерту, – после стольких бесплодных усилий, или несмотря на величайший героизм наших войск, мы тем не менее вынуждены были отступить; ваш король и я, мы не могли не придти к убеждению, что власть человеческая ничтожна и что Германия погибнет, если не будет особенной помощи и благословения божественного Промысла. Мы ехали рядом, ваш король и я, без свиты; мы оба были серьезны, предавшись своим размышлениям, и молчали. Наконец, этот любезнейший из моих друзей прервал молчание и обратился ко мне с этими словами: «Так дело не может идти! Мы направляемся к востоку, между тем мы хотим, и мы должны идти к западу. Мы придем туда, с Божьей помощью. Но если, как я надеюсь, Бог благословит наши соединенные усилия, тогда провозгласим перед лицом всего мира наше убеждение, что слава принадлежит Ему одному». Мы обещали это друг другу, и мы искренне пожали руки [Пыпин, 1916].

Стремясь представить эти идеи как потребность времени, а не плод личного размышления, Александр в период своей наиболее активной военной и дипломатической деятельности 1813–1814 гг. ищет и находит среду, которая говорит на языке этих идей. Суть их может быть сведена к следующему: не церковь является орудием политики, а, наоборот, политика должна служить интересам религии. Поскольку все люди равны перед Богом, то идея равенства должна распространяться и на народы, и на социальные группы. Существование религиозных конфессий утрачивает свое значение перед лицом внутренней церкви, которая создается в душе каждого верующего путем личного общения с Богом. Помимо большой церкви создаются малые союзы, объединяющие по-настоящему близких в духовном отношении людей, посвятивших себя Богу.

Примером такого союза может служить союз Роксандры Стурдзы, Юнга-Штиллинга и самого Александра I. Юнг-Штиллинг и Р. Стурдза заключили между собой мистический союз, какие в то время были довольно широко распространены в Германии [Ley, 1975, p. 89; Mühhlenbeck, 1887, p. 157; Martin, 1997, p. 155; Зорин, 2001, с. 267]. 10 июля 1814 г. в Бруксале при содействии Р. Стурдзы состоялась встреча Юнга-Штиллинга с Александром I, во время которой речь шла о мистическом христианстве, и оба собеседника остались весьма довольны друг другом в этом отношении. О результате этой беседы Александр в тот же день рассказывал Р. Стурдзе: «Сегодня утром я видел Юнга-Штиллинга. Мы объяснялись с ним как могли, по‑немецки и по‑французски; однако я понял, что у вас с ним заключен неразрывный союз во имя любви и милосердия. Я просил его принять меня третьим, и мы ударили по рукам» [Эдлинг, 1999, с. 198].

По мнению Ф. Лея, «наиболее важным результатом встреч Александра сначала с Юнгом-Штиллином, а затем с Роксандрой Стурдза был, вне всякого сомнения, тринитарный мистический договор, который связал всех троих по обычаю великих мистиков» [Ley, 1975, p. 89]. Скоро этот союз, опять же при содействии Р. Стурдзы, пополнился баронессой Крюденер. Ее имя стало своего рода символом Священного союза. О роли Крюденер в истории возникновения Священного союза существует обширная литература, в которой высказываются диаметрально противоположные точки зрения: от утверждения, что баронессе принадлежит полностью сама идея Союза, до столь же полного отрицания ее участия в создании этой организации.

Не вдаваясь в суть этих разногласий, отмечу лишь, что простое хронологическое сопоставление событий показывает, что идеи, легшие в основу Акта о Священном союзе, у Александра появляются значительно раньше его встречи с баронессой, которая, как известно, состоялась 4 июня 1815 г.[115]

Тем не менее традиция, связывающая Крюденер с этим детищем Александра, возникла, разумеется, не на пустом месте. Крюденер, как никто другой, обладала способностью формулировать те идеи, которые в сознании Александра существовали скорее на уровне ощущений, чем законченных сентенций, а главное – никто кроме Крюденер не мог так внушить постоянно сомневающемуся царю мысль о его избранничестве. В 1814–1815 гг. Александр слышал немало дифирамбов в свой адрес, но только Крюденер четко определяла его место и роль в посленаполеоновской Европе[116]. И все это выражалось на близком царю языке мистического богословия. В современной ей эпохе Крюденер видела реализацию пророчества пророка Даниила о борьбе южного и северного царей, в которой победу одержит северный царь[117]. Южный царь – это Наполеон – воплощение космического зла, Северный царь – Александр I – орудие Провидения, спасающего мир. «Миссия Александра, – говорила госпожа Крюденер, – воссоздавать то, что Наполеон разрушил. Александр – белый ангел Европы и мира, в то время как Наполеон был черным ангелом» [Rabbe, 1826, p. 249–250]. Разрушительной и разъединяющей силе Наполеона противостоит созидательная и объединяющая сила Александра.

6 января 1815 г. Крюденер занесла в записную книжку слова пророка Иезекииля: «И заключу с ними завет мира, завет вечный будет с ними» [Ley, 1975, p. 153][118]. Эти слова имели непосредственное отношение к русскому императору. По воспоминанию парижской приятельницы Крюденер Луизы Кошле, баронесса, предупреждая Александра о приближающемся конце света и втором пришествии, сказала ему: «Создайте священный союз со всеми теми, кто предан вере, пусть они поклянутся защищать сообща свою религию от тех новаторов, которые захотят ее уничтожить, и вы восторжествуете навечно вместе с ней» [Cochelet, 1842, p. 277].

Пророчества Крюденер, ее призывы «оставить мирскую политику для того, чтобы священная политика заняла ее место» [Ley, 1975, p. 119] (под священной политикой, вероятно, подразумевалось соотнесение своих действий с Божественным промыслом), позволяли Александру соединять внешнюю скромность и умеренность своих политических и дипломатических притязаний с осознанием своей судьбоносной роли в современной ему истории Европы. Защищая своих вчерашних врагов (Польшу и Францию) от своих союзников (Австрии, Англии и Пруссии) и даже отказываясь от территориальных приобретений, Александр претендовал ни больше ни меньше как на духовное преобразование всей Европы, и Крюденер в этот период казалась ему, по выражению мадам де Сталь, «провозвестником великой религиозной эпохи, которая приуготовляется человеческому роду» [Staёl, 1952, p. 262].

Летом 1815 г. среди либеральных мистиков, окружавших царя, появился известный немецкий религиозный философ и тоже мистик Франц фон Баадер (1765–1841). О настроениях царя он получал информацию, что называется, из первых рук – из писем к нему Юнга-Штиллинга и Роксандры Стурдза. Буквально за два месяца до подписания Акта о Священном союзе Баадер подал на имя Александра I записку, представляющую собой синопсис его же произведения «О необходимости, созданной Французской революцией, нового и более тесного союза между религией и политикой», над которым он в то время работал. В этой записке Баадер излагает идею Божественной любви, через которую осуществляется Закон.

Записка начинается с известной библейской заповеди: «Возлюби ближнего, как самого себя». Идея любви неразрывно связана с идеей свободы: «Так как христианская религия есть религия любви, она в то же время есть религия свободы». Таким образом, «любой деспотизм, как и любое рабство, противоположно христианству (antichrétien)». «Государство, – утверждает Баадер, – близится к упадку, когда принцип любви уступает место гордости или низости и таким образом рушится под ударом деспотизма, который равным образом может проявлять себя как при монархическом или аристократическом правлении, так и при полной демократии (en pleine démocratie)». В качестве примера несовместимости деспотизма и рабства с христианской религией Баадер приводит Французскую революцию. «Революционное правительство было первым, которое громко с истинно дьявольской дерзостью провозгласило свой разрыв с любой религией, объявив ей в духе сатанинского безумия открытую войну… Затем, этот дух деспотизма и греха персонифицировался в одном человеке. Он с непреодолимой магической силой привлек к Наполеону людей всех стран, видящих в нем самого могущественного выразителя их умонастроения, патрона и покровителя греха… <…> Но, – продолжает Баадер, – так как сущность Божественной политики в том, чтобы в самом зле оставлять возможность для проявления добра, Французская революция смогла бы эффективно проявить себя подобным образом. Концентрация, засилье злых демонов может привести к новой концентрации противоположного толка, утверждению политики в духе истинной свободы (т. е. религии)». И далее идут слова, буквально предвосхищающие текст Акта о Священном союзе: «До настоящего времени, человечество прилагало спасительную силу христианства только в частной или семейной жизни. Но Французская революция, может быть, открывала новую эру в истории христианства: она должна дать импульс новому искреннему пониманию принципа религии, свободы и любви в политике… и таким образом смогла бы организовать в будущем истинную контрреволюцию и приблизить истинную теократию» [Grünwald, 1955, p. 242–243; Susini, 1942].

Александр I не только благосклонно принял записку Баадера, но и выделил ему 5 тыс. франков на публикацию его книги[119]. Вполне возможно, что записка Баадера помогла царю сформулировать основные положения Акта о Священном союзе. Однако утверждать, что идея Священного союза зародилась у Александра под влиянием того круга мистиков, с которыми сблизился царь в 1814–1815 гг. – значит менять местами причину и следствие. Царь сблизился с ними именно потому, что они думали так же, как и он, и не случайно наиболее восторженные отзывы о Священном союзе вышли из этой среды[120]. Общение Александра I с этими людьми сказалось не столько на появлении у него тех или иных мыслей, сколько на том, как они были сформулированы. Иными словами, мистики помогали ему осмыслить до конца и воплотить на бумаге то, над чем он давно уже задумывался сам. Поэтому не столь важно, кто именно придумал название «Священный союз»: баронесса Крюденер или сам царь. Важно то, какой смысл ими обоими в него вкладывался.

Во французском языке слово «alliance» имеет много значений. Одно из них восходит к Библии и означает «завет»[121]. В этом значении союз мог осмысляться как священный договор между силами добра, противостоящими злу во имя мира. Именно так трактовала Священный союз Крюденер. В апреле 1816 г. она, размышляя в своих тетрадях над природой священных союзов, писала: «Священный союз между Иудой Маккавеем и его братьями против Антиоха Сирийского, воплощенного Антихриста, спас Израиль закона. Крестовые походы, оправданные чудесами святого Бернара и смертью святого Людовика, основали дух рыцарства, который спас христианство от ига Полумесяца. Третий священный союз должен существовать во времена пришествия Антихриста, чтобы проложить путь христианству против него. Священный союз должен быть заключен для того, чтобы во время испытаний, очищения и восстановления связанные между собой христианские души доброй воли (le faisceau des âmes de bonne volonté de la chrétienté) готовились бы узреть своего Бога» [Ley,1975, p. 190–191].

Но вместе с тем «alliance» мог трактоваться и как «mariage» (брак). Александр не мог не учитывать той семантической связи, которая роднила Священный союз с мистическими браками, существовавшими в то время в Германии, которым он сам, как отмечалось выше, был далеко не чужд. Самим наименованием «Священный союз» Александр как будто хотел объединить свои политические и религиозно-мистические пристрастия. Это вызвало энтузиазм его мистических партнеров и полное непонимание политических союзников. Для последних слово «аlliance» означало всего лишь политический союз, в котором должны быть четко обозначены обязанности и права договаривающихся сторон. Ничего этого в Акте не было. Поэтому Ф. Генц имел все основания утверждать, что «Священный союз… гораздо меньше союз, чем договор (traité) о вечном мире и братстве, основанный на принципах религии». Далее Генц приводит реакцию австрийского императора и прусского короля, которым было предложено подписать этот договор: «Когда он [т. е. Александр I. – В. П.] предложил эту странную конвенцию вниманию двух других государей, те сначала были в равной степени смущены и ошеломлены. Подобный акт… им казался аномальным и едва выносимым; к тому же они были поражены скандалом, который мог рано или поздно вызвать религиозный, по существу, договор между православным императором, католическим императором и протестантским королем. Тем не менее император Александр проявил столько настойчивости и пыла, что они не имели мужества ему противиться, и после двух или трех изменений, предложенных Австрийским императором, они подписали документ» [Gentz, 1876, p. 216–217].

Удивление этот документ вызвал не только у глав союзных государств, но и у И.А. Каподистрия, который стал первым читателем, если не считать мистических друзей царя, Акта о Священном союзе. «Этот акт, – отметил Каподистрия, – был Государем написан собственноручно карандашом. Передавая мне бумагу, Государь приказал мне подумать о ней и сообщить Ему мои замечания. На другой день я принял смелость представить Ему, что в летописях дипломатии не представляется подобного акта, и что, следуя своим собственным убеждениям, Его Величество мог бы выразить господствующую мысль этого акта в декларации или манифестах. Император, разобрав мои возражения, отвечал мне, что Он уже решился, что Он принимал на себя получить для этого акта подписи Его союзников императора австрийского и короля прусского. Что же касается до Франции, до Англии и до других дворов, то «“это”, сказал мне Государь, “будет уже ваше дело”» [Каподистрия, 1868, с. 201].

Окончательная обработка текста была поручена А. Стурдзе. «Мой брат, – вспоминает Роксандра Эдлинг, – по приказу императора Александра и по его черновику составил этот знаменитый трактат» [Edling, 1888, p. 242]. А.C. Стурдза был одним из частых посетителей парижского салона баронессы Крюденер, но, в отличие от своей сестры, он держался в стороне от мистических союзов, и, видимо, был не очень в курсе того религиозного движения, в котором созревала идея Священного союза. Стурдзу гораздо больше интересовал греческий вопрос. В дневнике дочери Крюденер Жюльетты есть запись от 19 июня 1815 г.: «…утром г. Стурдза приходил навестить maman. Он говорил нам о том гнете, под которым находится Греция. Он грек и страдает при виде своего народа, порабощенного турками. Он говорил мне о состоянии религии у этого страждущего народа и о его верности учению и дисциплине Церкви Иисуса Христа. Он много занимается греческим ритуалом и изыскивает средства к освобождению своего народа. Он представил на этот счет записку Александру» [Ley, 1975, p. 120].

Когда в руки Стурдзы попал царский черновик Акта о Священном союзе, молодой дипломат, видимо, не очень понял его происхождение. Во всяком случае, в одном из вариантов своих мемуаров он описывает это следующим образом: «Я был первым, кто читал, копировал и исправлял акт о Священном союзе, написанный полностью карандашом собственноручно императором. Я не знаю, имела ли г‑жа Крюденер какое-то влияние на мысль и написание этого достопамятного документа, который, по моему глубокому убеждению, полностью принадлежит мысли и религиозному чувству Александра» [Ley, 1975, p. 127].

В другой, видимо, более поздней версии, Стурдза не только гораздо подробнее излагает те же события, но и расширяет круг лиц, причастных к составлению Акта о Священном союзе. Теперь он уже не ставит под сомнение роль Крюденер, представляющую собой, по мнению мемуариста, «редкое явление в нравственном мире; ибо в сердце ее горела истинная любовь к ближнему. В беседах сей знаменитой женщины с Императором, еще на берегах Неккара и потом в Париже, разговор невольным образом склонялся к священной цели всех благочестивых желаний – к славе имени Христова и к освящению союза народов его учением и духом. Таким образом возник проект братского и Христианского союза. Император изволил собственноручно начертать его вчерне, и нечаянно, утром, призвав к себе Графа Каподистрию, жившего со мною в верхнем этаже Елизе-Бурбонского Дворца, вручил ему черновую бумагу и велел ему просмотреть оную, присовокупив: “Я не мастер ваших дипломатических форм и обрядов; прибавьте необходимое, введите лучший порядок мыслей, но сущности их отнюдь не изменяйте! Это мое дело; я начал и, с Божьею помощью, довершу”. Каподистрия, вышед из кабинета Государя, зашел ко мне; мы вместе читали с благоговейным вниманием сии строки, сей драгоценный и верный отпечаток души Александра» [Стурдза, 1864, с. 205].

Таким образом, окончательную обработку акта о Священном союзе Александр поручает людям, стоящим несколько в стороне от той среды, в которой этот документ рождался. Первая трудность, с которой столкнулись профессиональные дипломаты, – это вопрос о практическом применении этого Акта. «Трудно было, – продолжает Стурдза, – определить переход от сей священной теории к действительным применениям» [Там же].

Но прежде, чем определить этот переход, необходимо было разъяснить европейским дипломатам и политикам, что скрывается за краткими формулировками этого документа. Удивление порождало недоумение, а недоумение приводило к поиску подводных камней. Очень скоро распространилась версия, трактующая Священный союз как воинствующую организацию, ставящую целью создание коалиции европейских монархов против Турции. Как писал Ф. Генц, «первое движение почти всех, кто узнал о существовании этого договора, было стремление видеть в нем предвестника проекта против Турции. Казалось очевидным, что христианская религия, ставшая явной целью и сакраментальным словом этого документа, вовсе не исключает операцию против неверных, и что тайное желание императора Александра заключается в том, чтобы связать первостепенные державы торжественным обязательством и предложить им своего рода новый крестовый поход» [Gentz, 1876, p. 219].

Входила в планы Александра I война против Турции под знаменами Священного союза или нет, сказать трудно. Но можно проследить природу самих слухов и чем они были вызваны. Мистика, которой увлекался в тот момент Александр I, в европейском сознании очень хорошо уживалась с имперской идеологией. Как отмечал Ф. Бродель, «у империи должна быть мистическая идея, и в Западной Европе такой идеей, объединяющей небесное и земное, был крестовый поход» [Бродель, 2003, с. 446]. Поэтому неудивительно, что присутствие большого количества солдат Российской империи в Европе актуализировало эту мифологему[122]. Обновляющаяся и побеждающая империя нуждалась в новой идеологии, и идеология Священного союза, не будучи имперской по замыслу ее создателя, легко прочитывалась европейским сознанием именно как идеология новой европейской империи с традиционной для нее идеей крестовых походов. «Эта лига великих христианских держав тотчас была воспринята как попытка восстановления средневекового христианства, возбужденного энтузиазмом крестового похода» [Ley, 1975, p. 180].

Неслучайно баронесса Крюденер видела в Священном союзе и крестовых походах воплощение некой единой мистической сущности. Ни для кого не было секретом, что вокруг Акта о Священном союзе стоят люди, явно сочувствующие грекам. Более того, и брат, и сестра Стурдза, и Каподистрия стремились использовать Священный союз как средство освобождения Греции. По справедливому замечанию А.Н. Шебунина, «договор еще не создавал органа международной контрреволюции и ни от каких войн не гарантировал» [Шебунин, 1925, с. 91].

Именно этим следует объяснять те усилия, которые тратили русская дипломатия и сам Александр, для того чтобы растолковать европейским дворам мирный характер Священного союза. В марте 1816 г. всем русским миссиям за границей было разослано письмо Александра, разъясняющее суть Священного союза. В нем еще раз подчеркивалось, что он и его союзники по договору намерены «приложить принципы мира, согласия и любви, которые являются плодами христианской религии и морали к гражданским и политическим отношениям», что те «охранительные заповеди» (précepts conservateur), которые издавна существуют в сфере частной жизни, теперь получают более широкое и более действенное распространение. «Единственной и исключительной целью» союза «может быть только сохранение мира и согласование нравственных интересов народов, которые божественному провидению угодно было объединить под знаменем креста». Особенно подчеркивалось, что «подобного рода договор не может заключать в себе никаких враждебных умыслов в отношении народов, не имеющих счастья быть христианскими» [ВПР, 1974, с. 116].

Насколько сам Александр верил в действенность христианской политики, сказать трудно. Роксандра Стурдза (Эдлинг), скептически оценивая европейское общество, мало проникнутое подобными настроениями, писала: «Император слишком хорошо знал людей для того, чтобы в них ошибаться, но он думал, что столь торжественная честь, оказанная христианской религии от всей Европы в лице ее правителей, будет искупительным признанием и справедливым исправлением того безбожия, которое предшествовало настоящим временам» [Edling, 1888, p. 242]. О безбожии XVIII в. и о необходимости нравственного очищения в то время в Европе говорили многие. Но никому не приходило в голову выражать эти идеи языком дипломатических соглашений. Именно это обстоятельство вызвало массу различных толков и слухов о сущности и целях этого загадочного союза. Одних он интересовал в плане войны и мира, других – как некий религиозный проект, преследующий цели нравственного преображения Европы.

С этой точки зрения на Священный союз смотрел Жозеф де Местр. В октябре 1815 г. он присутствовал в Гатчине у вдовствующей императрицы Марии Федоровны, где читался этот документ. Своими впечатлениями он почти сразу же поделился с графом А.К. Валезом: «Вы с великим удивлением узнаете, что так прямо и читали: Иисус Христос, наш Господь и наш Спаситель, Вечный глагол, Величие Отца, Сокровище любви…..Выражения заимствованы из Символа <веры>, Литургии и даже мистических сочинений (des Mistiques), и тепленькими перенесены в дипломатию, что вызовет взрыв смеха в религиозной Европе» [Maistre, 1886, t. 13, p. 162–163].

В первую очередь Местра интересует вопрос, насколько этот договор может гарантировать распространение христианской религии в мире. Оказывается, что в нем нет ничего, что могло бы дать подобные гарантии. «Документ чисто декларативный. Это своего рода исповедание веры, которое, впрочем, не подписал ни один священник». Однако из этого не следует, что подписанный Акт бесполезен. Местр рассматривает его в контексте «великой религиозной революции», которая, по его мнению, «неизбежна в Европе и уже далеко продвинулась» [Ibid., p. 163].

В чем же Местр видит значение Акта? По его мнению, роль Священного союза преходяща и полностью обусловлена его духом, который «ни католический, ни православный, ни протестантский». Это плохо для католических стран, но хорошо для некатолических конфессий, так как препятствует религиозной замкнутости. В то же время Священный союз неразрывно связан с принципом легитимизма, провозглашенным на Венском конгрессе. И уже в этом он противоположен протестантизму, который, по мнению Местра, исходит из ложной идеи народного суверенитета, в то время как Священный союз исходит из идей подчинения подданных их государям, и в этом он совпадает с монархизмом католической церкви.

Суть религиозной революции, по мнению Местра, заключается в ее противоположности схизме XVI в.: «Государи изменили религию в XVI в., чтобы иметь деньги, в XIX в. они меняют ее, чтобы сохранить свои троны» [Maistre, 1886, t. 13, p. 164]. Таким образом, современное Местру религиозное движение имеет ретроградный характер.

Что касается России, то основная ее проблема заключается в религиозном невежестве, поэтому для нее религиозная революция означает в первую очередь просвещение. Эту миссию лучше всего выполняют иезуиты, потому что только они могут дать настоящее религиозное образование, соединяющее в себе истинную веру и науку. Русское духовенство, в силу своего невежества, не может составить иезуитам достойную конкуренцию. Поэтому главная опасность для католицизма в России исходит от протестантов. Местр уже не в первый и не в последний раз отмечает «весьма любопытный феномен: те, кто в этой стране боятся и ненавидят католицизм, тем не менее не испытывают ни страха, ни отвращения к протестантизму». Такое предпочтение нельзя объяснить рационально, так как если бы хоть немного прислушались к разуму, то «системе, которая разрушает почти все национальные догматы, предпочли бы систему, которая, сохраняя их все, добавляет к ним только еще один»[123]. Религиозное невежество способно привести к новой революции, еще более ужасной, чем та, которую только что пережила Европа. Чтобы этого не случилось, необходимо «ввести религиозное образование и полностью передать его в руки священников», т. е. ордену иезуитов.

Таким образом, Священный союз Местром рассматривается как промежуточный этап на пути религиозного просвещения. Россия включается в общеевропейский процесс религиозной революции и тем самым избавляется от православного невежества и протестантского влияния. Но сама религиозная доктрина Священного союза кажется Местру химерической. Христианство как объединяющая народы сила может и должно управляться только папой.

Между тем Александр был далек от мысли, организовав Священный союз, передать его в управление Риму. То, что Местр называл «великой религиозной революцией» в Европе, Александр желал возглавить сам. В обновленной Европе он стремился занять место Наполеона. Но если Наполеон считался гением войны, то Александр хотел быть, по выражению Н.М. Карамзина, «гением покоя». В качестве исторического прецедента русскому царю хорошо подходила роль Генриха IV.

С этим монархом Александра ассоциировали достаточно часто. Владимир Васильевич Измайлов в оде на восшествие на престол Александра I писал:

Прости, что слабыми стихами

Тебя, наш Генрик! славить смел

[Измайлов, 1801, с. 9].

На политических идеалах Генриха IV Александра воспитывал Лагарп. В письме к молодому царю от 30 августа 1803 г. Лагарп, утверждая, что «между главами государств мало, кто достоин подражания», писал: «Генрих IV один сделал и хотел сделать больше, чем все его предшественники. Он был простой гражданин, он знал беззаконие и страдал от злоупотреблений. Так он поставил себе целью положить им конец. Великим несчастьем для народа стала преждевременная смерть этого государя, который имел все средства и пылкое желание заботиться о нем. По крайней мере, очевидно, что его учреждения должны были предупредить революцию, разрушив ее причины» [La Harpe, 1979, p. 83].

В этом смысле Генрих IV выступал как антипод Людовика XVI: сильный и мудрый правитель, осуществляющий народную политику, препятствующую революциям, с одной стороны, и слабый монарх, доведший страну до революции и ввергнувший всю Европу в пучину многолетних бедствий – с другой. С.С. Уваров в 1814 г. писал: «Александр, являя Французам великодушие Генриха IV, говорил с ними его языком» [Уваров, 2010, с. 247]. По свидетельству C. Шуазель-Гуфье, «очарованные умом и приветливостью Александра, французы как бы вновь нашли в северном монархе своего Генриха IV, и новые песни, благодаря своей популярности тотчас сделавшиеся национальными, соединили и совместно прославили эти два великих имени». Не только французы, но и сестра князя К.‑Ф. Шварценберга, главнокомандующего союзными армиями, «которого Александр называл своим товарищем по оружию…никогда не называла его иначе, как Генрих IV» [Шуазель-Гуфье, 1999, с. 311, 340].

Та же мемуаристка передает свой разговор с царем, состоявшийся в Вильно, сразу по изгнании французов из России. «Почему бы, – говорил он, – всем государям и европейским народам не сговориться между собой, чтобы любить друг друга и жить в братстве, взаимно помогая нуждающимся в помощи? Торговля стала бы общим благом в этом обширном обществе, некоторые из членов которого, несомненно, различались бы между собой по религии; но дух терпимости объединил бы все исповедания. Для Всевышнего, я думаю, не имеет значения, будут ли к Нему обращаться по-гречески или по‑латыни, лишь бы исполнять свой долг относительно Его и долг честного человека. Длинные молитвы не всегда бывают угодны Богу».

Далее разговор перешел на Ж.-Ж. Руссо:

Государь уверял, что философия Руссо менее повредила религии, чем сочинения Вольтера. Многие филантропические идеи этого писателя, по-видимому, нравились государю и подходили к складу его ума. Я также отметила некоторые соответствия между идеями государя о всеобщем мире и сочинением Сен-Пьера [Шуазель-Гуфье, 1999, с. 295].

Речь, скорее всего, шла не об обширном (в трех томах), к тому же трудно читаемом, и даже не о его сокращенной редакции («Abrégé du projet de paix perpétuelle») произведении Ш.И. Сен-Пьера «Проект вечного мира в Европе» (1717 г.), а об обработке этого труда Руссо, снабженного суждениями самого философа по проблеме вечного мира. Среди филантропических идей Руссо, о которых говорит Шуазель-Гуфье, идея вечного мира была одной из самых популярных, и нет сомнения, что юный Александр, воспитываемый Лагарпом на примере Генриха IV, хорошо эти идеи знал.

Собственно говоря, сама идея была широко распространена и даже во времена аббата Сен-Пьера не являлась новой. Она прочно вошла в разряд прекраснодушных мечтаний человечества, не рассчитанных на практическое воплощение. Но у Руссо она приобретает несколько неожиданный и даже в чем-то парадоксальный поворот. Вечный мир Руссо считает вполне осуществимой идеей, воплощению которой в жизнь помешала историческая случайность – убийство миролюбивого короля религиозным фанатиком.

В замыслы Генриха IV, в том виде, как они излагаются в мемуарах его министра М. Сюлли, входил проект христианской республики, предполагающий объединение европейских государств. «Король, – пишет мемуарист, – говорил мне о политической системе, посредством которой можно было бы поделить Европу и управлять ей, как одной семьей…Он узнал секрет, как убедить всех своих соседей в том, что его единственная цель заключается в сбережении для себя и для них тех огромных сумм, в которые обходится содержание людей на войне… чтобы освободить их навсегда от страха перед кровавыми катастрофами, столь частыми в Европе, обеспечить нерушимый покой и, наконец, соединить всех неразрывными узами, так чтобы все государи могли жить после этого между собой как братья и навещать друг друга, как добрые соседи, без церемониальных трудностей и без расходов на выезд, которые служат только для того, чтобы ослепить, нередко скрывают при этом нищету» [Sully, 1778, p. 309, 318].

Для установления подобной идиллии необходимо было решить два вопроса: религиозный и политический. Религиозный вопрос решался следующим образом: в Европе существуют две христианские конфессии – католицизм и протестантство. Поскольку протестантство не представляет чего-то единого, то оно, в свою очередь, подразделяется на собственно протестантство и реформацию. Таким образом, Европа делится на три региона: в одном преобладает католицизм, в другом – протестантство, в третьем – реформация. В результате оказывается, что в масштабах всей Европы каждая из конфессий занимает сильную и слабую позицию одновременно. Это должно навести государей на мысль, что никакая из трех конфессий не может быть уничтожена, а, следовательно, религиозные войны бессмысленны. Для большего сплочения между собой христиане должны объединиться и изгнать неверных с европейского континента. После того как нехристианские народы будут побеждены, они будут организованы в «новые королевства, которые провозгласят свое единство с христианской республикой»[124].

Для решения этой задачи Генрих IV, как утверждает Сюлли, вступил в переговоры с папой Павлом V и предложил ему быть «общим посредником, для того чтобы установить мир в Европе, и чтобы превратить войну, которую постоянно ведут государи в вечную войну (une guerre perpétuelle) против неверных» [Sully, 1778, p. 349].

Политический аспект этого проекта предполагал противостояние европейских государств австрийскому господству в Европе. Для этого предлагалось «лишить австрийский дом всех владений в Германии, в Италии, в Нидерландах; словом, ограничить его одним Испанским королевством, запертым между океаном, Средиземным морем и Пиренеями» [Ibid., p. 328].

Европейское равновесие будет достигнуто образованием 15 государств с различной формой правления: шесть великих наследственных монархий (Франция, Испания, Англия, Дания, Швеция и Ломбардия), пять выборных монархий (Римская империя, Папство, Польша, Венгрия и Богемия) и четыре республики (Венеция, Италия, Швейцария и Бельгия). Для поддержания внутреннего и внешнего порядка будет создан Европейский генеральный совет по образцу греческой Амфиктионии.

По мнению И.С. Андреевой, проект Генриха IV, в изложении Сюлли, «не преследовал цели установления всеобщего мира. Это был проект военно-политического союза западноевропейских государств, направленный прежде всего против Турции, которую предполагалось вытеснить с Балканского полуострова» [Андреева, 1963, с. 19]. Действительно, в проекте много говорится о войне и не только против Турции, но и возможно против Австрийской империи, расчленение которой этот проект предусматривал. Но сама идея вечного мира невозможна без глобальной войны в Европе, в результате которой будет уничтожен традиционный уклад. Это хорошо понимал Руссо, полагая, что в условиях распада общие интересы неизбежно берут верх над частной выгодой отдельных государств. По его мнению, подобной ситуацией и решил воспользоваться Генрих IV при организации союза христианских монархий на основе вечного мира.

«Создайте, – писал Руссо, – Европейскую республику на один только день – этого достаточно, чтобы она существовала вечно: каждый на опыте увидел бы свою личную выгоду в общем благе» [Руссо, 1969, с. 141–142]. Генрих, который в то время был самым влиятельным европейским монархом при переговорах с другими государствами являл образец умеренности и бескорыстия. «Ибо, хотя он ничего не добавлял к тому наследию, которое получил, ему достаточно было разделить наследие единственного государя, превосходившего всех своим могуществом, чтобы стать самому наиболее могущественным; и всем было отчетливо видно, что, приняв все предосторожности, которые могли обеспечить успех этого предприятия, он не пренебрег и теми мерами, которые давали ему первенство в том сообществе, которое он хотел создать» [Руссо, 1969, с. 149].

Объединение государств не может носить чисто внешний характер. Ему должны предшествовать внутренние преобразования на столь же справедливых основаниях, на каких будут строиться международные отношения. «Ибо вполне понятно, что Европейский Сейм закрепляет форму Правления каждого Государства не в меньшей мере, чем его границы; что нельзя оградить государей от мятежа подданных, не ограждая одновременно подданных от тирании государей; и что иначе такое устроение не сможет существовать» [Там же, с. 144].

Вечный мир казался Руссо не только «разумным проектом» (при условии, если «нам дадут Генриха IV или Сюлли») [Там же, с. 151], но другого мира он вообще не мыслил. Вопрос им ставился так: либо вечный мир, либо бесконечные войны. Итак, два условия необходимы, по мысли Руссо, чтобы вечный мир стал реальностью: во‑первых, катастрофы, которые сметут существующий порядок, откуда, как из замкнутого круга, нет выхода, и, во‑вторых, наличие фигуры, конгениальной Генриху IV.

В эпоху Наполеона и Александра I тут было над чем задуматься. Еще в самом начале своего правления, делая первые шаги на международном поприще, Александр составил секретную ноту Н.Н. Новосильцеву. В ней речь шла не только о возможности военного союза России и Англии против наполеоновской Франции, но и о тех принципах, на которых должен строиться мир в послереволюционной Европе. Идеи, высказанные в этом документе, очень напоминают суждения Руссо о вечном мире. Для Александра, как и для Руссо, вечный мир возможен только между обновленными государствами. Поэтому первое условие, которое он выдвигает, заключается в стремлении «не только не восстанавливать в странах, подлежащих освобождению от ига Бонапарта, прежний порядок вещей со всеми его злоупотреблениями, с которыми умы, познавшие независимость, не будут уже более в состоянии примириться, но, напротив, постараться обеспечить им свободу на ее истинных основах» [ВПР, 1961, с. 146]. Правительства должны действовать в интересах народов внутри своих государств и во взаимных интересах между собой. Их отношения должны строиться на основе международного права (droit de gens).

В качестве исторического прецедента всеобщего договора Александр приводит Вестфальский мир и объясняет причину его несоблюдения недостаточным уровнем просвещения.

Таким образом, в случае победы над Наполеоном, а Александр за два года до Аустерлица в этом еще не сомневался, первое, по Руссо, условие для установления вечного мира будет соблюдено. Французская революция уничтожила старый порядок, и теперь речь должна идти об установлении нового мира. Что касается второго условия – наличия в Европе фигуры, равной Генриху IV, то здесь все было менее очевидно. Юный царь, разумеется, еще не мог предвидеть свой европейский триумф 1814–1815 гг., поэтому он скромно уточняет, «конечно, здесь идет речь не об осуществлении мечты о вечном мире, но все же можно было бы во многом приблизиться к благам, которые ожидаются от такого мира» [Там же, с. 148].

Нота Новосильцеву действительно близка к идеям вечного мира в интерпретации Руссо, но еще далека от будущего Священного союза, в котором некоторые современники тем не менее усматривали осуществление идей Генриха IV[125]. В ноте идея общеевропейского мира получает совершенно рационалистическую трактовку. Она связывается не только с политической обстановкой, но и с уровнем просвещения (les lumières) и вообще исторического прогресса. Священный союз оперирует уже иными понятиями. Его главная задача – просветить Европу лучами истинной веры. В этом смысле Александр в какой‑то мере преследовал цель, противоположную Генриху IV.

Eсли Генрих стремился несколько обуздать религиозный пыл развоевавшейся Европы, то Александр, напротив, напоминал европейским монархам и политикам о существовании общих для всех христиан религиозных ценностей. Если Генрих стремился объединить Европу на основе религиозной терпимости, которая была сродни религиозной индифферентности, то Александр проповедовал не столько терпимость, сколько обретение единых общехристианских основ взаимоотношений людей и народов. Хотя терпимость не исключалась договором, тем не менее прямо о ней ничего не говорилось. Это хорошо почувствовал Местр, когда в цитированном выше письме графу Валезу писал: «Я считаю его [договор. – В. П.] в целом благоприятным терпимости, даже той, которую называют терпимостью религиозной, но сколь широким окажется значение, которое Его Императорское Величество захочет дать этому слову, сказать невозможно» [Maistre, 1884–1886, t. 13, p. 166].

Акт действительно был составлен так, что под него можно было подвести практически любое содержание. Александра, как хозяина положения, это, несомненно, устраивало, но те, кто ождали от императора каких‑то конкретных решений и практических шагов, испытывали необходимость в интерпретации.

А. Стурдза, принимавший непосредственное участие в написании этого документа, решил, отчасти добровольно, отчасти, видимо, выполняя желание царя, взять на себя роль интерпретатора и пропагандиста идей Священного союза. Одновременно с работой над текстом договора Стурдза писал по-французски книгу «Рассуждение об учении и духе православной церкви» [Парсамов, 2004, с. 101–114]. По воспоминаниям Розалии Ржевуской, эту книгу Стурдза писал по поручению Каподистрия [Берти, 1959, с. 268]. Цель у них была общая: через пропаганду православия привлечь внимание европейской общественности к положению греков под турецким игом. Придавая, таким образом, своему сочинению характер социального заказа и публикуя эту книгу в Германии в расчете на общеевропейского (но прежде всего немецкого) читателя, Стурдза стремился связать свое «Рассуждение» с идеей Священного союза и тем самым окрасить общехристианский Союз в православные тона. Для того чтобы эта связь не осталась незамеченной, Стурдза также по‑французски написал статью «Рассуждение об акте братского и христианского Союза 14/26 сентября 1815 года».

Формальным поводом для написания этой статьи послужили нападки на Священный союз со стороны различных политических партий и лиц. Все возражения противников христианского договора трех ведущих монархов Европы Стурдза сгруппировал следующим образом: «Противники этого союза изображают его либо чем-то исключительным и угрожающим, либо химерой, порожденной экзальтацией, либо, наконец, неприменимым в действительности и, следовательно, бесполезным и неустойчивым» [Стурдза, 1815, л. 36 об.].

Опровергая эти суждения, Стурдза развивает свое понимание роли и значения этого договора. Священный союз – это универсальная модель межгосударственных отношений, основанная «только на догматах и заповедях, общих для всех общественных обязанностей и политических правил, способных постепенно утвердить доверие и единение между государствами» [Там же].

Возникновение этого союза продиктовано печальным опытом, порожденным Французской революцией. Стурдза убежден, что «род человеческий, что бы ни говорили последователи интереса осязаемого и материального, сражался и будет сражаться всегда за идеи. Периоды фанатизма и нечестия дают этому кровавые доказательства. Пораженные этой великой истиной, августейшие и благочестивые основатели Священного союза искали в истинной и великой идее действительное средство смягчения наших бед и заблуждений. Это средство, побуждающее вождей народов побрататься под отеческим попечением Бога Спасителя, отнюдь не исключает расчетов человеческого благоразумия, необходимых для согласования различных интересов. Но он дополняет их недостаточность, создавая точку соприкосновения одинаково далекую от всяких крайностей, одинаково противоположную фанатизму и нечестию» [Там же, л. 36 об.–37].

В связи с этим Священный союз является не только дипломатическим соглашением, но и «воспитывающей ассоциацией» [Там же, л. 37 об.]. С ним связывается не просто мир, но и нравственное возрождение народов через подлинное просвещение. «Он возвращает слову государей присущее ему достоинство, связывая его с божественным словом; и это вовсе не незначительный результат. Если злоупотребление словом отравило целые поколения, почему просвещенное употребление того же слова не сможет их однажды возродить» [Стурдза, 1815, л. 38].

Отсюда вытекает его активность. Несмотря на миролюбивый характер, «этот союз – вооруженный [курсив мой. – В. П.] нейтралитет против неверия и фанатизма» [Там же]. Опровергая подозрения «в опасном духе прозелитизма» [Там же, л. 36 об.], Стурдза тем самым обозначает не только антиреволюционную направленность Союза, но и враждебность его по отношению к католической реакции, распространяющейся в Европе.

До сих пор в своей интерпретации Акта о Священном союзе Стурдза следовал точно за Александром I: союз представлялся как некая религиозно-либеральная организация без четко очерченных функций.

Однако вторая часть статьи выражает уже взгляды самого Стурдзы и представляет Священный союз таким, каким он должен быть в его представлении[126]. Начинается эта часть с рассуждения о Французской революции, в котором отчетливо звучат интонации известной книги Ж. де Местра «Рассуждения о Франции». Как и Местр, Стурдза считает революцию всемирным явлением: «Французская революция обошла и потрясла значительную часть земного шара» [Стурдза, 1815, л. 38 об.]. В революционных событиях Стурдза видит земную проекцию борьбы божественных и адских сил: «Силы ада поднялись, и все области были поколеблены до основания. Но мысль Господня парила над этими бурями: закон возмездия проявил себя: спасительная реакция совершилась. Дух зла громоздил в кучу обломки на обломки, чтобы возвести себе храм, и Господь сказал: “Да будет этот храм его могилой!” Молния исчезла, поглощенная тьмой: она ее осветила, и народы отпрянули в ужасе» [Там же]. Но в отличие от Местра, видевшего в революции лишь отступление от католической религии, Стурдза считает, что обратной стороной неверия является фанатизм, столь же опасный для «хорошо организованной свободы», как и атеизм. Собственно говоря, революция, по Стурдзе, и есть столкновение и взаимное истребление неверия и фанатизма, послужившая «только делу истинной религии, которая, подобно арке союза между Богом и его творением, с новой любовью объемлет горизонт обитаемого мира и налагает на всех его хуливших, или незнавших свое лучезарное, утешительное и мягкое иго» [Там же, л. 39].

Следствием революции является то, что Местр называл «Великой религиозной революцией», а Стурдза называет «религиозной тенденцией». Но если суть религиозной революции Местр видит в возвращении к католицизму, то Стурдза пытается доказать, что только православие в полной мере способно удовлетворить религиозные искания обновляющейся Европы. Для обоснования этого тезиса Стурдза рассматривает религиозную ситуацию во Франции и в Германии. По его мнению, католицизм и протестантство равно пострадали от революционного неверия. Но при этом католицизм имеет то преимущество, «что он подвергся преследованию. Бонапарт имел неосторожность атаковать это готическое здание с фронта и такими действиями, прямо противоположными действиям Карла Великого, он добился того же результата, т. е. укрепления суеверий. Как бы то ни было, ослабленные рессоры папского авторитета получили от этого новые силы и гибкость» [Там же, л. 40]. Таким образом, сила католицизма, в представлении Стурдзы, держится на предрассудках. Там, где католическое духовенство имеет влияние на власть, там царят «всеобщее колебание умов, агрессивные намерения и планы прозелитизма» [Стурдза, 1815, л. 40].

Поэтому понятно, что в распространении православия в Европе Стурдза ставку делает не на католические страны, а на протестантские. Два аргумента Стурдза приводит в пользу протестантизма как возможного союзника православия. Во‑первых, «протестантская церковь с момента своего появления на свет искала точку опоры и соединения у православной церкви», а во‑вторых, протестантская религия подвержена изменениям. В этом утверждении Стурдза, как и Местр, ссылается на авторитет известной книги Ж.‑Б. Боссюэ «История изменений протестантских церквей». Далее «призма ложной науки докончила ее разложение на элементы. Реформа, прозванная критической и моральной, потом мания экзегетики[127], наконец, тайные общества, иллюминизм и якобинство снова ввергли в состояние пустоты и неопределенности массу верующих, которая требовала только религии, авторитета, терпимости и любви» [Там же, л. 40 об.].

Таким образом, если в католической церкви царит деспотизм, то протестантство ввергнуто в анархию. И только православие, «одинаково далекое от всех крайностей, существует между духовным деспотизмом и церковной анархией» [Там же, л. 41].

Далее Стурдза отсылает читателя к своей книге о православной церкви. Статья, видимо, должна была публиковаться анонимно, и это позволяло Стурдзе открыто рекламировать свою работу о православии: «Произведение человека, который ее начал и закончил в покое и уединении, без всякой честолюбивой цели, эта книга послужит для просвещения сознания, для полезного удовлетворения интереса, обнаруживающегося в Германии к религиозным идеям, и, может быть, докажет тем, кто пребывает в состоянии неуверенности, что для них существует нечто большее, чем опасная альтернатива, и что пути милосердия Божия бесконечны, как и предначертания Провидения о совершенствовании внутреннем и умиротворении человеческой личности» [Стурдза, 1815, с. 41 об.].

Стурдза, видимо, действительно полагал, что его сочинение о православии будет способствовать обращению немцев в эту веру. Он даже пожелал, чтобы «нашлись бы на местах наблюдатели, способные оценить по справедливости и без предвзятости эффект, который оно произведет на мнения верующих протестантского исповедания». При этом автор считает, что пассивного наблюдения за читательской реакцией недостаточно. Наблюдатели «должны были бы внедрить без навязывания эту неопровержимую истину, что исповедание православной церкви ставит препятствия пороку, не умножая запретов, и что оно, следовательно, самый терпимый так же, как и наиболее устойчивый из всех культов» [Там же].

Таким образом, Священный союз в глазах Стурдзы, как и Александра, в первую очередь просветительская организация. Но если царь, равнодушный к конфессиональным различиям, ограничивался лишь общими христианскими заповедями, то для Стурдзы, как и для Местра, христианство могло быть представлено только одной конфессией. Как справедливо отмечал А. Мартин, «Стурдза считал, что водораздел, разделяющий восточное и западное христианство непреодолим» [Martin, 1997, р. 151].

Статья Стурдзы не была опубликована. По мнению А.Н. Шебунина, Александра не устроила православная трактовка его дипломатического детища. Но в то же время царь не только одобрил публикацию книги о православии, но и выделил на ее издание большую сумму денег. Царь прекрасно понимал, что идея православного Священного союза заранее обречена на неудачу, поэтому он предпочитал не акцентировать различия, существующие внутри католического мира. Но в то же время подписание Акта и появление работ Стурдзы совпало с началом гонения на иезуитов в России. Поэтому царь явно нуждался в религиозно-идеологическом подтверждении превосходства православия над католицизмом. Таким образом, создавая Священный союз и укрепляя православие, Александр вовсе не хотел, чтобы эти две линии его политики воспринимались как единая. Поэтому он не дал согласия на публикацию статьи Стурдзы, но поддержал публикацию его книги.

В 1817 г. в газете «Le Conservateur impartial» – органе российского министерства иностранных дел появилась статья с характерным заглавием «Замечание об истинном интересе Европы», содержащая апологию Священного союза. Статья была опубликована анонимно, но компетентный Н.И. Тургенев с уверенностью называет ее автором И.А. Каподистрия[128]. Зная, что Каподистрия не очень любил писать официальные бумаги и, по его собственному признанию, часто прибегал к помощи А. Стурдзы[129], можно предположить, что эта статья представляла собой переработанный и сильно сокращенный вариант неопубликованной статьи Стурдзы. Из нее убрано все, что характеризует взгляды самого Стурдзы, но не совпадает со взглядами царя.

В этой статье в очередной раз подчеркивается сугубо мирный характер Священного союза, говорится о наступлении «новой политической, религиозной и нравственной эры для всех народов», подчеркивается, что в анналах дипломатии бесполезно искать аналогов Священного союза. Все мирные договоры, в том числе и Вестфальский, «становились всеобщими только через пагубное преобладание интересов каких-либо кабинетов». Но теперь ситуация изменилась. Французская революция послужила «великим и плодотворным уроком» и правителям, и народам. Первым она указала на границы их власти, а вторым определила границы существования, за пределами которых напрасно искать славы и счастья. И то и другое заставило правительства и народы осознать общность их интересов. Выражением этой общности и является Священный союз, который, кроме всего прочего, учитывает интересы всех больших и малых государств. «Великие государства, – говорится в статье, – имеют, по правде сказать, некоторое преимущество перед государствами второстепенными и третьестепенными. Но это преимущество благотворно. Оно реализуется только коллективно в форме обсуждений и с учетом содержания договоров» [Kapodistria, 1817, с. 99–102].

Практически эта была последняя попытка растолковать русской и европейской общественности сущность Священного союза. Уже в следующем году Аахенский конгресс показал призрачность того, что у правителей и народов могут быть общие интересы. Крах александровской идеи христианизировать европейскую политику Стурдза в позднейших мемуарах объясняет «суетою человеческою» и возлагает ответственность в равной степени на правителей и народы. В результате «всемирной крамолы» Александр вынужден был согласиться на настойчивые предложения Англии и Австрии возобновить «Четверной союз», тем самым «Россия, пристав к системе трех своих союзников, лишила себя права и возможности покровительствовать слабых и ограждать бытие их от преобладания сильных» [Стурдза, 1864, с. 103–104].

* * *

Почему европейские дипломаты не приняли всерьез идею Священного союза? Во‑первых, потому что в его тексте они не обнаружили никаких взаимных обязательств правительств по отношению друг к другу. Во‑вторых, документ не только начинался, но и заканчивался провозглашением принципов, которые одновременно представляли и цель, и средства ее достижения. Против этих принципов нечего было возразить, но использовать их в практике международных отношений также было невозможно. В‑третьих, Акт о Священном союзе был составлен и подписан лично государями, без контрасигнации министрами и без ратификации структурами государственной власти. В‑четвертых, подписанию Акта не предшествовало его обсуждение на международных переговорах, а просто государи в процессе личного контакта друг с другом ставили свои подписи.

Возможно, что по этим же самым причинам Священный союз до 1818 г. не привлекал к себе серьезного внимания со стороны общественного мнения. В 1818 г. после публикаций актов Аахенского конгресса о Священном союзе заговорили как о реальной политической силе. Конгресс в Аахене первоначально мыслился как переговоры представителей стран – участниц «Четверного союза», заключенного в ноябре 1815 г. Австрией, Англией, Пруссией и Россией для наблюдения за Францией и предотвращения возможного рецидива бонапартизма. Поскольку в Аахене Франция официально присоединилась к «Четверному союзу», то последний утратил всякий смысл, и тогда идея Священного союза не разделяющего, а, наоборот, объединяющего европейские державы оказалась востребованной. Став своего рода «правопреемником» «Четверного союза», Священный союз получил не свойственные ему изначально полицейские функции, но направил их теперь не против какого-либо государства, а на поддержание порядке в Европе. При этом подразумевалось, что потенциальными нарушителями порядка являются не монархи, законно занимающие свои престолы, а народы. Именно это имел в виду Д. Прадт, когда писал по поводу деклараций Аахенского конгресса: «Общественное мнение решило, что оно сняло покрывало, окутывающее секретный союз государей против народов. В это поверили с тем большим основанием, что многие фразы этой декларации напоминали акт о Священном союзе, который при его публикации был расценен как Апокалипсис дипломатии» [Pradt, 1819, р. 301]. .

Впрочем, пока народы вели себя спокойно Священный союз не вызывал ни споров, ни особого интереса. Когда же в начале 1820‑х годов в Европе поднялась новая революционная война, Священный союз стал одной из наиболее обсуждаемых тем в европейской публицистике. Либеральные авторы констатировали перерождение Священного союза и видели в нем стремление остановить естественное развитие европейского континента. В газете «Courrier français» от 28 октября 1822 г. появилась рецензия Бенжамена Констана на брошюру Альфонса Жака Мауля «О Священном союзе и ближайшем конгрессе» [Mahul, 1822]. Констан ставил в заслугу автору брошюры то, что тот пишет не об определенной цели, преследуемой Священным союзом, как это делает большинство авторов, а показывает, «как эта цель изменилась и как творение выскользнуло из рук творца». «Любопытно наблюдать августейшее собрание, – продолжает Констан, – согласовывающее с глубиной и усилием средства для поддержания мира в Европе, и доводящее ее своими комбинациями до положения, в котором вот-вот начнется война» [Bertier de Sauvigny, 1972, р. 333][130].

Священный союз, стремящийся к тому, чтобы ничего не менялось вокруг него, изменился сам и продолжает, как утверждает Мауль, меняться. Александр I, представлявший себя «могущественным апостолом порядка, права, стабильности и всеобщей законности», принял неподвижность за мир. Побудительными причинами изначально были стремление успокоить народы, пережившие бурные потрясения революционной эпохи, и вернуть людям человеческое достоинство. Изначально не имея перед собой никакой практической цели, Священный союз являлся лишь средством для самовыражения экзальтированного царя. Поэтому это царская идея не вызвала энтузиазма ни у дипломатов, встретивших ее с улыбкой, ни у народов, «которые легко осознали, что нет никакой необходимости в коалиции всех государей, для того чтобы поддерживать мир в Европе, когда и так никто не хотел войны» [Mahul, 1822, р. 8–9]. Более важным для европейских народов стало требование совершенствовать политические системы внутри своих государств. И вот тут, как пишет Мауль, нашлась работа для Священного союза: «От филантропических теорий, которыми его создатель обернул его колыбель, он перешел на проторенные пути административных дрязг (administration tracassière)» [Ibid., р. 11]. Для Александра I это означало пожертвовать принципами, вдохновившими его на создание Священного союза. Царь не мог предвидеть, что ему придется пожертвовать греками, надеющимися на его помощь против Турции, отдать Италию австрийцам, поддерживать во Франции ультраправых, добившихся отставки министерства Ришелье.

Резюмируя рецензируемого автора, Констан писал, что «цель Священного союза была двойной и двусмысленной, или скорее, она преследовала последовательно две цели». Первая была бесполезной, так как европейскому миру после окончательного изгнания Наполеона ничто не угрожало, вторая была невозможной, так как мир неудержимо работал над собственным улучшением, и сохранять его в неподвижности было химерой. Поэтому подспудно возникла новая цель – противостоять конституционным режимам, которые с исторической неизбежностью стали распространяться по Европе. Таким образом, идея мира обернулась идеей войны.

С апологией Священного союза выступил Шатобриан в палате депутатов 25 февраля 1823 г. Как министр иностранных дел Шатобриан должен был оправдать в глазах общественного мнения необходимость интервенции в Испанию для подавления там революции. Противники интервенции, поддерживаемые Англией, ссылались на международное право, запрещающее вмешательство во внутренние дела других государств, и осуждали решение Священного союза. Объявив себя сторонником принципа невмешательства («Ни одно правительство не имеет право вмешиваться во внутренние дела другого правительства» [Chateaubriand, 1975, р. 337], Шатобриан сделал существенную оговорку: «Исключая те случаи, когда под прямой угрозой находятся безопасность и жизненные интересы этого правительства» [Ibid.]. При этом, предупреждая возможные возражения своих оппонентов, апеллирующих к английскому мнению, он сослался на опыт Англии и привел ее ноябрьскую декларацию 1793 г., призывающую к интервенции против революционной Франции. Далее, проводя параллели между французской и испанской революциями, Шатобриан заявил, что Священный союз действует вполне в духе английской декларации, и более того сама Англия не исключает права вмешательства в исключительных случаях. При этом он сослался на циркуляр Каслри от 19 января 1821 г., в котором говорилось: «Должно быть ясно усвоено, что никакое правительство не может быть в большей степени, чем британское, склонно поддерживать право каждого государства или государств на интервенцию в случае, когда его непосредственной безопасности или его жизненным интересам угрожают внутренние распри в другом государстве» [Ibid., р. 340]. Шатобриан не мог не понимать, что этот циркуляр представляет собой политический анахронизм. Его автор покончил жизнь самоубийством, и во главе внешней политики Британии теперь стоял его личный и идейный враг Дж. Каннинг, с которым, кстати, у самого Шатобриана сложились вполне дружеские отношения еще с тех пор, когда он был послом в Лондоне. Не будет сильным преувеличением сказать, что относительно мирное разрешение испанской проблемы, не переросшей в общеевропейскую войну, стало возможным благодаря изначальной установке английского и французского министров на сохранение личных отношений. «Если бы связывающая нас дружба, месье, смогла бы поддержать взаимную расположенность между нашими странами!» [Chateaubriand, 1838, р. 421]. В доверительной беседе с преемником Шатобриана в должности французского посла, виконтом Марселлу, Каннинг сказал: «В настоящих обстоятельствах мы должны извлечь большую пользу из нашего союза. В наших обоюдных интересах действовать согласованно по Мадриду, не показывая, что мы договорились. Я надеюсь, что таким образом мы достигнем мира, и всеобщее счастье будет результатом наших трудов» [Ibid., р. 422].

Для придания переписке подчеркнуто интимного характера Каннинг с позволения Шатобриана стал писать ему по-английски, тем самым французский язык писем самого Шатобриана перестал быть языком официальной дипломатии, и вся их переписка приобрела характер дружеского общения на родных языках.

Политические взгляды Шатобриана и Каннинга в своей основе во многом совпадали: «Я уверен, – писал Шатобриан Каннингу 2 января 1823 г., – что мы понимаем друг друга в практической политике так же, как мы понимаем друг друга в теоретической политике. Вы так же ненавидите радикалов, как я якобинцев, и, если Франция и Англия договорятся между собой подавить и тех и других во всех странах, мы скоро положим конец континентальным тревогам» [Ibid., р. 420]. Оба они заявляли о своей ненависти к революциям, о приверженности принципу невмешательства во внутренние дела других государств. Однако «практическая политика» зависела не только от политической теории, и Шатобриан прямо писал об этом своему корреспонденту 14 января 1823 г.: «Вы лучше меня знаете, что абсолютные принципы плохо применимы в политике, в человеческих делах есть своя необходимость, и какие бы усилия не прилагались государственными людьми, они не могут выйти за пределы возможного» [Chateaubriand, 1838, р. 432].

Базовые принципы Каннинг и Шатобриан по-разному применяли к конкретным событиям. Каннинг считал, что «в настоящий момент война против революционной Испании потрясла бы до основания французскую монархию и ее еще не сложившиеся полностью институты» [Ibid., р. 424]. Шатобриан в принципе также не исключал такую возможность, но при этом он уточнял, что «есть два способа погубить правительство: один – через неудачи, другой – через бесчестье. Если революционная Испания сможет похвалиться тем, что она заставила дрожать монархическую Францию, если белая кокарда отступит перед дескамисадосом, то вспомнят о могуществе Империи и о победах трехцветной кокарды. Так вот прикиньте, чем обернутся для Бурбонов эти воспоминания» [Ibid., р. 432–433].

Между тем война, по мнению Шатобриана, если она все-таки начилась, была бы успешной для Франции:

Наш народ воинственен, наше увеличившееся население доставило бы нам, в случае необходимости, более миллиона лучших солдат на континенте. Наши финансы в таком цветущем состоянии, что бюджет этого года покажет, что мы с избытком имеем средства начать кампанию, не устанавливая новых налогов. Нам было бы позволительно надеяться на первый успех в Испании. Успех навсегда привязал бы армию к королю, и заставил бы всю Францию взяться за оружие. Вы даже не представляете, что может значить для нас слово честь. День, когда мы будем вынуждены нажать на эту великую пружину Франции, мы сможет сдвинуть мир. Никто еще не пользовался безнаказанно нашими трофеями и нашими бедами [Ibid., р. 433].

При этом ответственность за войну Шатобриан перекладывает на Англию, которая своими обещаниями помощи подстрекает испанских революционеров продолжать революцию: «Мир определенно в ваших руках. И если бы, даже не следуя за континентальными державами, вы сочли бы своим долгом обратиться к испанскому правительству с суровыми речами, если бы вы сказали ему конфиденциально: “Мы не будем против вас, но мы не будем и за вас; ваша политическая система чудовищна, она внушает опасения Европе и в первую очередь Франции, измените ее или не рассчитывайте ни на какую поддержку, ни на какую помощь оружием или деньгами со стороны Англии”. Я не сомневаюсь, что в тот же момент все было бы кончено, и Англия бы стяжала славу сохранения мира в Европе» [Ibid., р. 433–434].

Каннинг же, со своей стороны, отрицая то, что Англия поддерживает революцию в Испании, считал тем не менее, что война против нее была бы бессмысленной, так как любая война, направленная на изменение внутреннего устройства государства обречена на поражение:

Я понимаю войну за наследство, войну за изменение или сохранение отдельной династии, но войну за изменение политической конституции, войну ради двух палат и расширения королевских прерогатив, войну за подобные вещи я действительно не понимаю, и я не постигаю, как нужно руководить операциями в этой войне, чтобы достигнуть подобного конца. Не хотите же вы на самом деле проповедовать Хартию, как Магомет Коран, или же как в первое время вашей революции Франция проповедовала права человека. Подумайте и о том, не могла бы Испания бросить вам в лицо нечто подобное? Не могла бы она в ответ на упреки, что изменения в ее конституции заставляют литься кровь, сравнить это с 1789, 1792 и 1793? Не могла бы она на обвинения со стороны России в насильственном свержении правительства напомнить императору Александру события, которые предшествовали его восхождению на трон, и Тильзитский договор, который отдал Испанию Бонапарту? [Ibid., р. 445].

Британский министр не возражал против того, что испанская конституция нуждается в изменении, но он настаивал на том, что это изменение должно быть внесено самим испанским правительством. Его французский коллега сомневался, что сами испанцы способны в обозримом будущем, без посторонней помощи, произвести «это столь желательное изменение». По его мнению, мир в Европе не совместим с испанской революцией, и ошибка английского правительства заключается в том, что оно полагает себя в безопасности от внутренних потрясений, которые могут быть спровоцированы испанской революцией: «Мы хотим мира, он является предметом всех наших помыслов. Мы не хотим, чтобы наши солдаты ежедневно подвергались разложению и наши народы бунтовали. Или вы считаете, что мадридские клубы угрожают Англии меньше, чем Франции? Разве у вас нет радикалов вроде наших якобинцев? Разве ваша могущественная аристократия вызывает меньшую ненависть у современных уравнителей, чем сильная королевская прерогатива нашей монархии? У нас общий враг. Однажды утром борцы за законодательную власть смогут объявить в Лондоне, как и в Париже, что надо возродить наши институты, уничтожить обе палаты и установить суверенность независимыми штыками» [Chateaubriand, 1838, р. 461].

Каннинг в ответ на это продолжал настаивать на том, что надо оставить «испанскую революцию пожирать самое себя в своем собственном кратере. Вам не нужно, – писал он, – бояться извержения, если вы не откроете лаве дорогу через Пиренеи» [Ibid., р. 462]. Один из наиболее сильных его аргументов заключался в том, что Франция снова спровоцирует в Испании народную войну, как это было при Наполеоне: «Вы объединили против Франции мнения всего народа, как одного человека. Вы возбудили против нынешнего государя те же чувства, что и против узурпатора Франции и Испании в 1808 г. Более того, я вынужден сказать, что теперь всеобщее согласие более совершенно, чем оно было тогда. Потому что тогда якобинцы с отвращением относились к осуждению их идола. Теперь же они, как и виги и тори, с одного конца страны до другого, все придерживаются одного и того же мнения» [Ibid., р. 475].

Каннинг спорил не только с Шатобрианом, но и с Александром I. На Веронском конгрессе Австрия и Пруссия заняли выжидательную позицию. На интервенции настаивали главным образом Франция и Россия. Для Александра I испанская революция стала удобным поводом подтвердить реальность общеевропейской политики и показать практическую направленность идей Священного союза. Шатобриан в этом отношении был полностью согласен с Александром, и его представления о роли Священного союза во многом строились на политических заявлениях русского царя, в частности, о том, что больше «не может быть политики английской, французской, русской, прусской, австрийской. Есть только всеобщая политика, которая должна быть принята всеми сообща народами и королями» [Chateaubriand, 1975, р. 346]. В подтверждение этих слов Александр заявил, что он первый продемонстрировал верность этим принципам, когда отказался помогать грекам против Турции вопреки национальным интересам России только лишь потому, что увидел в пелопонесских возмущениях признак революции. Теперь же общеевропейские интересы, по представлениям царя, требуют, чтобы французские войска вторглись в Испанию. «Может ли государь, способный произнести подобную речь, – риторически спрашивал Шатобриан, – предложить Франции что-то, что ставило бы под угрозу ее независимость и ее счастье?» [Ibid., р. 346]. Отказ от интервенции, по мнению Шатобриана, привел бы Францию к изоляции: «Ошибка моих уважаемых оппонентов заключается в том, что они путают независимость с изоляцией. Перестает ли нация быть свободной только лишь потому, что она имеет договоры? Ограничена ли она в своем развитии, подвергается ли она постыдному ярму только лишь потому, что имеет отношения с равными ей по силе державами и выполняет обоюдосторонние договоры? Какая нация, находящаяся среди других наций, смогла бы обойтись без союзов? Существует ли в истории хоть один пример? Не хотим ли мы превратить французов в своего рода евреев, отделенных от всего человечества?» [Ibid., с. 347].

В историографии закрепилось мнение, что назначение Каннинга главой министерства иностранных дел привело к кризису Священного союза, так как с его приходом Сен-Джеймсский кабинет стал проводить изоляционную политику и противопоставил полицейским методам Священного союза принцип невмешательства во внутренние дела. Однако обращение к источникам дает более сложную картину. Из переписки Каннинга и Шатобриана видно, что в марте 1823 г. Европа стояла на грани новой большой войны. Спровоцировать ее могли стремления Англии воспрепятствовать Франции, действующей по решению Священного союза, подавить революцию в Испании. Судьба мира в этот момент фактически находилась в руках британского и французского министров иностранных дел. Именно Шатобриан перед лицом Англии, представляемой Каннингом, отстаивал принципы Священного союза и вполне искренне доказывал право Франции на подавление Испанской революции. Каннинг пытался представить позицию Франции не как позицию Священного союза, а как стремление одного государства напасть на другое. Но такого рода аргументы не могли убедить ни Австрию, ни Пруссию, ни тем более Россию. Александр I прямо заявил, что в случае объявления Англией войны Франции русские войска вновь окажутся в Европе [Chateaubriand, 1838, р. 478]. В ответ на предостережения Шатобриана, что Испанская революция может развиваться по тому же сценарию, что и Французская революция, и обернется большой кровью, Каннинг приводил ассоциации с Английской революцией XVII в., которая, как известно, не вышла за пределы Англии. При этом на всякий случай он обращал внимание на то, что Фердинанд VII не вызывает никаких симпатий даже у тех, кто пытается вернуть его на трон.

Положение Франции было очень сложным. Ее вторжение в Испанию угрожало ей морской войной с Англией. Если же Франция уклонилась бы от выполнения решений Веронского конгресса, то это автоматически означало бы ее выход из Священного союза и заключение союза с Англией. В свою очередь, это привело бы к тому, чего хотели избежать – к новой европейской войне. Революция в Испании подавлялась бы силами Австрии, Пруссии и России, которым предстояло пройти через территорию Франции. Необходимо учитывать, что Шатобриан, отстаивая право Франции на вторжение в Испанию, из всех зол выбирал меньшее. И, как показали ближайшие события, он оказался прав. Война в Испании продлилась всего несколько месяцев (с апреля по август 1823 г.), и испанский народ, к удивлению всей Европы, не принял в ней участия. По сути дела, все вторжение свелось к нескольким военным операциям. Каннинг косвенным образом признал правоту Шатобриана, заявив, по словам Марселлу, французского поверенного в делах при английском правительстве, что война «закончилась, едва начавшись. Успех уже не представляется ему сомнительным, и он не думает больше ни о чем, кроме того чтобы его разделить» [Chateaubriand, 1975, р. 10].

Если Каннинг и Шатобриан, при всем различии в их отношении к Священному союзу, могли находить точки соприкосновения, то либеральное общественное мнение было настроено непримиримо и, стремясь представить Священный союз в виде ретроградной и реакционной силы, противопоставляло ей либеральную систему Каннинга. В наиболее полном виде эту оппозицию выразил швейцарский агроном Ф. Люлен де Шатовье. Рассуждая об освобождении Испанских колоний, он писал, что Священный союз, следуя собственным принципам, должен был бы послать в Южную Америку флот для возвращения колоний испанскому правительству, если он это сделал бы, то, вероятно, колонии подчинились бы, так как не имели достаточных сил сопротивляться силам союза. Колонии нуждались в защите от Священного союза, и такую защиту им обеспечила Англия. «Но, чтобы иметь право защищать Америку от союза континентальных держав, – продолжает Шатовье, – необходимо было установить право, отличающееся от их права, и другие политические принципы. Г‑н Каннинг не остановился перед этим, и таким образом он провозгласил систему, на которой основал величие своей страны. Эта система была направлена против системы Священного союза, и Англия, одобрительно приняв ее, встала во главе той новой нравственной силы, которую народы противопоставили преградам на пути их цивилизации» [Lullin de Chateauvieux, 1820, р. 113].

Это один из первых случаев употребления идеологемы «система Каннинга» как альтернативы Священному союзу. При этом надо понимать, что ни Каннинг не был последовательным сторонником принципа невмешательства, ни Священный союз никогда не провозглашал противоположного принципа. Не менее правомерным было бы противопоставить «систему Каннинга» как следование национально-эгоистическим интересам и систему Священного союза с его стремлением видеть Европу единой христианской семьей, в которой снимается само противопоставление вмешательства и невмешательства во внутренние дела.

Именно так представлял суть дела Шатобриан в своих парламентских выступлениях. Священный союз в его интерпретации выглядел как объединение европейских монархов и народов на основе христианской морали: «Государи исполненные умеренности и справедливости, короли – честные люди, – которых подданные хотели бы иметь у себя в друзьях, если бы они не были их правителями» [Chateaubriand, 1975, р. 345]. Эти идеи при всем их романтизме Шатобриан считал вполне реальным следствием утверждения в Европе принципов Священного союза. Гибельную альтернативу этим принципам он видел в политике Каннинга, которая, по его мнению, сводится к эгоистической заботе об английской промышленности: «Его политика не романтична. Он жестко заявил Испании, что Англия никогда не поднимала оружия за Бурбонов. Он столь же жестко отказал в помощи эллинам, которую на Темзе готовы были им оказать. Он все оборачивает на процветание Англии: и рабство народов, и свободу людей. Он предпочитает Боливара турецкому султану. Он будет против греков вместе лондонскими купцами и против испанских республик вместе с ливерпульскими купцами. Если поворот судьбы пробудит другие интересы, он будет за греков и против республик» [Ibid., р. 148–149].

Возвращаясь к Александру I, мы не можем определить степень искренности его представлений о возможности строить международные отношения на христианской основе. Сам он никогда не подчеркивал свое «авторство» идеи Священного союза. Напротив, Александр хотел убедить себя и окружающих в том, что он, пользуясь властью и политическим превосходством над европейскими монархами, данными ему Богом, лишь воплощает в жизнь насущные идеи своего времени.

Немаловажную роль играло и то обстоятельство, что Россия, в отличие от Австрии и Пруссии, в войне с Францией не могла компенсировать свои потери приобретением территорий. Это открывало возможность представить позиции русской дипломатии в очень выгодном свете. Александр, открыто заявлявший о защите интересов своих вчерашних врагов – Франции и Польши, – вполне мог позволить себе встать выше узконациональных интересов европейских стран и предложить им новые принципы дипломатических отношений. В дипломатических кругах передавались слова Александра: «Всеобщая система, которой мы следуем, несовместима с комбинациями старой политики». Ему поверили, и за ним пошли люди, для которых нравственность была выше политики. Шатобриан – наиболее показательный пример в этом отношении. И наоборот, политики, с которыми царь собирался строить новую Европу, встретили его идеи либо насмешками, либо тяжелыми подозрениями. Рассеивая эти подозрения, царь вынужден был идти на уступки традиционной дипломатии. Это породило раздвоенность самого понятия Священного союза и, как следствие, сложность его интерпретаций.

Вместо заключения

Александру I не удалось христианизировать общественное мнение ни в Европе, ни в России. С одной стороны, победа над Францией и вызванный ею бурный патриотический подъем явно не способствовали распространению идей пацифизма. С другой стороны, личность самого Александра, несмотря на всю его популярность тех лет, оставляла почву для сомнения в искренности его христианских устремлений.

За пять лет, отделяющих подписание акта Священного союза от начала европейских революций, идея мира так и не была ассимилирована русской культурой. С войной слишком прочно в этот период были связаны идеи свободы, чести и славы. Идею мира еще только предстояло осмыслить. Однако европейская политика складывалась таким образом, что мир все больше и больше воспринимался как остановка в общественном и национальном развитии. Меняется соотношение войны и революции. Если антинаполеоновские войны мыслились как борьба против революционной Франции, а сам Наполеон воспринимался как порождение революции, то в условиях мирной Европы разбуженное этими войнами национальное самосознание трансформировало идеи международной войны в войну внутреннюю против своего правительства. Это привело к началу военных революций в Европе и, как следствие, к замыслу аналогичной революции в России. Начавшееся в 1821 г. греческое восстание вновь актуализировало идею внешней войны как освобождения. Общественное ожидание того, что Россия начнет войну против Турции за свободу греков, отразилось в целом ряде произведений с военной тематикой. Пушкин в 1821 г. пишет стихотворение «Война», где собственно греческая тема отсутствует, однако прославляется война как губительная, но в то же время бодрящая душу страсть, исполненная высокой поэзии.

Почти одновременно с написанием этого стихотворения поэт делает заметки «О вечном мире», в которых излагает размышления Руссо над миротворческими идеями аббата де Сен-Пьера. Такое соединение столь противоречивых идей, прославляющих войну и отрицающих ее, нуждается в пояснении. Дело в том, что проблема вечного мира в руссоистском варианте не только не исключала, но подразумевала насилие: «Это может быть достигнуто лишь средствами жестокими и ужасными для человечества» [Пушкин, 1949, с. 749]. Пушкин считал, что революции, начавшиеся на юге Европы, а также греческое восстание против турецкого султана и есть те «ужасные средства», которые покончат со старым порядком, и на его обломках можно будет создать новое европейское сообщество, на новых принципах.

Не отрицая идею военной революции как таковую, Пушкин вместе с тем внимательно присматривался к тем людям, которые намереваются ее осуществить. Особое беспокойство у него вызывал М.Ф. Орлов. Именно с ним Пушкин спорит с позиций вечного мира, видимо зная, что Орлов в это время готовит свою дивизию к вооруженному восстанию. Военные революции чреваты рецидивом бонапартизма, который неизбежно приведет не к вечному миру, а к новому витку насилия. Другим идеологом военной революции, вызывавшим столь же недоверчивое отношение Пушкина, был Пестель, по замыслу которого военная революция должна была в перспективе вылиться в установление диктатуры в России и в революционную войну в Европе.

Пушкинская идея вечного мира противостояла не войне как таковой, а тому порядку, который был установлен в Европе Священным союзом. Мир, о котором говорит Пушкин, и мир, о котором шла речь в акте Священного союза, – понятия совершенно различные. Для Александра I мир – это отсутствие революций и войн; для Пушкина – определенным образом устроенный общеевропейский порядок, гарантируемый не армиями, а конституциями. Таким образом, мир ассоциируется с конституцией, а война мыслится как путь к ее установлению. Отрицая миротворческие идеи Александра I 1813–1815 гг., Пушкин фактически воспроизводит их в иной идеологической модификации. Если в Священном союзе либералы усматривали «сговор государей против народов» (Д. Прадт), то Пушкин вслед за Руссо ведет речь о договоре народов против монархов.

Ситуация коренным образом изменилась в 1823 г., когда Священный союз одержал самую крупную за свою историю победу. Революционное движение во всей Европе было подавлено. Это вызвало глубокий идейный кризис в общественном сознании. Одним из его проявлений было очередное переосмысление проблем войны и мира.

У Пушкина мир связывается уже не с конституционной свободой, а с реакцией. В 1824 г. он пишет два стихотворения (оба остались незавершенными): «Недвижный страж дремал на царственном пороге…» и «Зачем ты послан был и кто тебя послал?». В первом стихотворении мир отчетливо ассоциируется с неволей и позором. Что касается войны, то ее проблематика лишь намечена в образе Наполеона. Она находится в центре второго отрывка. Здесь война, с одной стороны, связывается с темой революционного насилия, а с другой – с неволей: мечи и цепи зазвучали.

Александровская эпоха клонилась к своему закату. Миротворческая концепция Священного союза, закрепленная в договорах 1815–1818 гг., не выдержала испытания. Неравенство в распределении власти между участниками европейского сообщества позволяло более властным державам блокировать насилие, идущее от периферийных европейских стран. Но это достигалось ценой нарастающего насилия, исходящего от Священного союза, что само по себе разрушало его идеологию и было индикатором распада его властных ресурсов. Это дискредитировало саму идею мира, все больше и больше ассоциирующегося с деспотизмом. Выход из тупика проходил через войну, как способ обновления общественной жизни внутри России и в Европе. Поэтому, когда новый царь, Николай I, активизировал восточную политику и оказал вооруженную помощь Греции, это было воспринято обществом как начало позитивных перемен во внешней и внутренней политике. На какой‑то период правительственный курс и общественное мнение опять совпали.

Библиография

Августин <Никитин Д.Е.>. Пастырское наставление, произнесенное Преосвященным Августином, Епископом Дмитровским, Московской Митрополии Викарием и Кавалером в Московском Большом Успенском Соборе 1812 года, июля 28 дня. М.: Синодальная типография, 1812. 8 с.

Августин <Никитин Д.Е.>. Слово при совершении годичного поминовения по воинах за веру и отечество на брани Бородинской живот свой положивших / Говоренное преосвященным Августином, епископом Дмитровским, Викарием Московским, и Ордена Св. Александра Невского и Св. Анны 1‑го класса Кавалером, 1813‑го года, Августа 26 дня, в Московском Сретенском монастыре. М.: Синодальная типография, 1813. 8 с.

Августин <Никитин Д.Е.>. Слово по случаю знаменитой и вечно славной победы, одержанной при Лейпциге Российскими и союзными войсками над Французскою армиею пред началом благодарственного Господу Богу молебствия, произнесенное Преосвященным Августином, Епископом Дмитровским, Викарием Московским и Орденов Св. Александра Невского и Св. Анны 1‑го класса Кавалером в Московском большом Успенском Соборе 1813 года, ноября 2. М.: Синодальная типография, 1813а. 11 с.

Августин <Никитин Д.Е.>. Слово в пресветлый праздник Рождества Господа Бога и Спаса Нашего Иисуса Христа, и на день воспоминания избавления Церкви и Державы Российския от нашествия Галлов, и с ними двадесяти язык, произнесенное синодальным членом, управляющим Московскою митрополиею Преосвященным Августином, Архиепископом Дмитровским, Свято-Троицкая Сергиевы Лавры Архимандритом и разных Орденов Кавалером в Московском большом Успенском Соборе 1814 года. М.: Синодальная типография, 1814. 12 с.

Августин <Никитин Д.Е.>. Слово пред начатием благодарственного Господу Богу молебствия по случаю знаменитой победы, одержанной над Французскими силами у Лаона, взятия приступом города Реймса, истребления корпуса маршала Мармонта и совершенного поражения двух дивизий неприятельских Российскими войсками под личным предводительством его Императорского Величества Государя императора Александра I, произнесенное Преосвященным Августином, Епископом Дмитровским, Викарием Московским и Орденов Св. Александра Невского и Св. Анны 1‑го класса Кавалером в Московском большом Успенском Соборе Апреля 12 дня 1814 года. М.: Синодальная типография, 1814а. 8 с.

Августин <Никитин Д.Е.>. Слово пред начатием благодарственного Господу Богу молебствия по случаю покорения Французской столицы победоносными Российскими и союзными войсками, произнесенное Преосвященным Августином, Епископом Дмитровским, Викарием Московским и Орденов Св. Александра Невского и Св. Анны 1‑го класса Кавалером в Московском большом Успенском Соборе Апреля 23 дня 1814 года. М.: Синодальная типография, 1814б. 11 с.

Августин Блаженный. О граде Божьем: в 4 т. М.: Изд‑во Спасо-Преображенского Валаамского монастыря, 1994.

Аксаков С.Т. Воспоминания об Александре Семеновиче Шишкове // Аксаков С.Т. Собр. соч.: в 5 т. М.: Правда, 1955. Т. 2. C. 258–304.

Александр I, император. Мнение его о вторжении Наполеона в Россию // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (Санкт-Петербург). Ф. 542 (Оленины). Ед. хр. 682. (Оригинал по‑французски).

Алексеев П.А. Церковный словарь: в 5 т. СПб.: Типография Ивана Глазунова, 1818. Т. 3: М – П.

Алексеев М.П. Русско-английские литературные связи (XVIII век – первая половина XIX века). М.: Наука, 1982 (Литературное наследство. Т. 91).

Алексеев М.П. Пушкин. Сравнительно-исторические исследования. М.: Наука, 1984. 480 с.

Алексеев М.П. Очерки истории испано-русских литературных отношений XVI–XIX вв. // Алексеев М.П. Русская культура и романский мир. Л.: Наука, 1985. C. 5–213.

Амвросий <Протасов А.И.> Слово на торжество мира между Россиею и Франциею, проповеданное в Тульском Успенском Кафедральном Соборе Преосвященным Амвросием, епископом Тульским и Белевским и Кавалером, июня 28 дня, 1814 года. М.: Синодальная типография, 1814. 15 с.

Амвросий <Протасов А.И.>. Слово на случай вступления Тульского ополчения в город Тулу и распущения оного, проповеданное в Тульском Успенском Кафедральном соборе Преосвященным Амвросием, Епископом Тульским и Белевским и Кавалером, июня 21 дня 1814 г. М.: Синодальная типография, 1814а. 10 с.

Аммиан Марцеллин. Римская история / пер. с лат. Ю.А. Кулаковского, А.И. Сонни: в 3 т. М.: АСТ; Ладомир, 2005.

Андреева И.C. Вековая мечта человечества // Трактаты о вечном мире / сост. И.C. Андреева, А.В. Гулыга; предисл. Ф.В. Константинова; ввод. ст. и примеч. И.C. Андреевой. М.: Соцэкгиз, 1963.

Андреева И.С. Проблемы мира в западноевропейской философии М.: Мысль, 1975.

Андреева И.С. Вековая мечта человечества // Трактаты о вечном мире. СПб.: Алетейя, 2003. C. 5–26.

Антоний <Соколов А.Ф.>. Слово по случаю торжественного принесения Господу Богу благодарного молебствия за победы милосердием Его Российскому оружию дарованные, и по прочтении Его Императорского Величества Манифеста, в главной квартире Грос Герцогства Баденского в Столичном городе Карлсу высочайше 1813 года Декабря 6 дня данного произнесенное Антонием, Епископом Воронежским и Черкаским, и Ордена Святыя Анны первого класса Кавалером в Воронежском Кафедральном Архангельском Соборе 1814 года, Генваря 16 дня. М.: Синодальная типография, 1814. 13 с.

Аракчеев <Аракчеев А.А.>. Отрывок из письма знаменитого Сына Отечества к издателю Р<усского>. Вестника // Русский вестник. 1808. Ч. 2. № 5. C. 244–245.

Барклай де Толли М.Б. Записка военного министра Государю с проектом защиты западных пределов России // Отечественная война 1812 года: Отд. 1: Переписка русских правительственных лиц и учреждений: [в 22 кн.] / изд. Военно-учетного комитета Гл. шт.; под ред. Ген. шт. полк. Мышлаевского. СПб.: Типография «Бережливость», 1900. Т. 1. Ч. 2: Подготовка к войне в 1810 г. C. 1–6.

Батюшков К.Н. Опыты в стихах и прозе. М.: Наука, 1978.

Белякова Е.В. Отношение к войне и убийству в канонических памятниках XIV–XVI вв. // Миротворчество в России. Церковь. Политики. Мыслители. От раннего средневековья до рубежа XIX–XX столетий / под ред. Е.Л. Рудницкой. М.: Наука, 2003. C. 39–62.

Берти Дж. Россия и итальянские государства в период Рисорджименто / авториз. пер. с итал. Т.C. Злочевской, Ю.А. Фридмана; вступ. ст. акад. C.Д. Сказкина. М.: Изд‑во иностранной литературы, 1959.

Беседа. [Р-н]. Беседа русского с соотчичами своими на развалинах Москвы // Сын Отечества. 1812. Ч. 1. № 6. C. 225–236.

Бестужев-Марлинский А.А. Соч.: в 2 т. Т. 2: Повести; Рассказы; Очерки; Стихотворения; Статьи; Письма / сост., подгот. текста и коммент. В.И. Кулешова; ред. А.И. Волина. М.: Художественная литература, 1981.

Бобров С.С. Глас возрожденной Ольги к сыну Святославу // Поэты 1790–1810‑х годов / вступ. ст. и сост. Ю.М. Лотмана. Л.: Советский писатель, 1971. C. 121–126.

Богданович М.И. История царствования императора Александра I и России в его время: в 6 т. СПб.: Типография Ф. Сушинского, 1869. Т. 2.

Божерянов И.Н. Сергей Николаевич Глинка // Русский вестник 1895. Т. 237. № 3. C. 155–174.

Бонапарте и император Иулиян // Сын Отечества. 1813. Ч. 3. № 5. C. 220–232.

Бочкарев В.Н. Консерваторы и националисты в России в начале XIX в. // Отечественная война и русское общество. 1812–1912. М.: Изд‑во товарищества И.Д. Сытина, 1911. Т. 2. C. 194–220.

Бродель Ф. Средиземное море и средиземноморский мир в эпоху Филиппа II: в 3 ч. Ч. 2: Коллективные судьбы и универсальные сдвиги / пер. с фр. М.А. Юсима. М.: Языки славянской культуры, 2003.

Булгарин Ф.В. Воспоминания. М.: Захаров, 2001.

Булич Н.Н. Очерки по истории русской литературы и просвещения с начала XIX века: в 2 т. Т. 1. СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1902.

Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П.И. Щукиным: в 11 т. М.: Товарищество типографии А.И. Мамонтова, 1901. Ч. 6. VII, 151, [7] с.

Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П.И. Щукиным: в 11 т. М.: Товарищество типографии А.И. Мамонтова, 1903. Ч. 7. VIII, 431 с.

Вандаль А. Наполеон и Александр I. Франко-русский союз во время первой империи: в 4 т. Ростов н/Д: Феникс, 1995.

Ваттель Э. де. Право народов или Принципы естественного права, применяемые к поведению и делам наций и суверенов. М.: Государственное издательство юридической литературы, 1960. 720 с.

Вершигора П.П. Военное творчество народных масс. Исторический очерк. М.: Воениздат, 1961.

Взор на политическое состояние Европы в начале 1806 г. / пер. с фр. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1806.

Вигель Ф.Ф. Записки: в 2 кн. М.: Захаров, 2003.

Вильсон Р.Т. Дневник путешествий, службы и общественных событий в бытность при европейских армиях во время кампаний 1812–1813 года; Письма к разным лицам / пер. с англ.; вступ. ст. C.Н. Искюля; примеч. C.Н. Искюля, Д.В. Соловьева. СПб.: Инапресс, 1995.

Вишленкова Е.А. Визуальное народоведение империи, или «Увидеть русского дано не каждому». М.: Новое литературное обозрение, 2011.

Военский К.А. Две беседы полковника Мишо с императором Александром в 1812 году. СПб.: Типография Главного управления уделов, 1904.

Воззвание. Дело по ведению Правительствующего Сената с приложением высочайшего манифеста о сборе внутри Империи новых сил (ополчения) и о воззвании Святейшего Синода к чадам Церкви (11–15 июля 1812 г.) // Российский государственный исторический архив. СПб. Ф. 796. Оп. 93. Ед. хр. 627.

Волкова А.А. Чувствования россиянки, возбужденные победами Российских войск // Сын Отечества. 1812. Ч. 2. № 9. C. 131–134.

Вороновский В.М. Отечественная война 1812 г. в пределах Смоленской губернии. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1912.

Воронцов. Архив князя Воронцова: в 40 кн. / ред. П.И. Бартенев. М.: Типография П. Лебедева, 1880–1884.

ВПР. 1961. Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Российского министерства иностранных дел / Комиссия по изданию дипломатический документов при МИД СССР; А.А. Громыко (пред.) и др. Серия 1: 1801–1815. Т. 2: Апрель 1804 г. – декабрь 1805 г. / отв. ред. А.Л. Нарочницкий. М.: Госполитиздат, 1961.

ВПР. 1962. Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Российского министерства иностранных дел / Комиссия по изданию дипломатический документов при МИД СССР; А.А. Громыко (пред.) и др. Серия 1: 1801–1815. Т. 6: 1811–1812 гг. / отв. ред. А.Л. Нарочницкий. М.: Госполитиздат, 1962.

ВПР. 1972. Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Российского министерства иностранных дел / Комиссия по изданию дипломатический документов при МИД СССР; А.А. Громыко (пред.) и др. Серия 1: 1801–1815. Т. 8: Май 1814 г. – ноябрь 1815 г. / отв. ред. А.Л. Нарочницкий. М.: Госполитиздат, 1972.

ВПР. 1974. Внешняя политика России XIX и начала XX века: Документы Российского министерства иностранных дел. Серия 2: 1815–1830 гг. Т. 1 (9): Ноябрь 1815 г. – сентябрь 1817 г. / отв. ред. А.Л. Нарочницкий. М.: Госполитиздат, 1974.

Выписка из письма, полученного из Мурома от 20 Ноября 1812 года // Сын Отечества. 1812. Ч. 2. № 10. C. 185–186.

Выписки из писем Смоленского помещика. 1812 // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. СПб. Ф. 542 (Оленины). Ед. хр. 692.

Вяземский П.А. Мемуарные заметки // Державный сфинкс. М.: Фонд Сергея Дубова, 1999. C. 387–505.

Вяземский П.А. Сергей Николаевич Глинка // Глинка С.Н. Записки. М.: Захаров, 2004. C. 435–446.

Гельвеций К.А. Об уме // Гельвеций. Соч.: в 2 т. Т. 1. М.: Мысль, 1974. C. 143–632.

Гераков Г.В. Русские анекдоты // Сын Отечества. 1813. Ч. 3. № 6. C. 294–296.

Геродот. История (в девяти книгах) / пер. и примеч. Г.А. Стратановского; под общ. ред. С.Л. Утченко; ред. пер. Н.А. Мещерский; отв. ред. С.Л. Утченко. М.: Ладомир, 1993. (Памятники исторической мысли).

Гецель В.Ф. Наполеон I и Апокалипсис // Русская старина. 1883. Т. 40. № 12. C. 651–652.

Глинка <Глинка С.Н.>. Объявление о подписке на «Русский вестник» // Московские ведомости. 1807. № 102. 21 декабря. C. 21–33.

Глинка <Глинка С.Н.>. «Издатель усердно просит….» // Русский вестник 1808. Ч. 1. № 1. C. 72.

Глинка <Глинка С.Н.>. Вступление // Русский вестник. 1808а. Ч. 1. № 1. C. 3–10.

Глинка <Глинка С.Н.>. C. служащий в Департаменте гласной буквы: А. Некоторые замечания на некоторые статьи политического сочинения г. Шлецера, под названием взоры на прошедшее настоящее и будущее (Вест. Европы 1808 года, февраля № 3) // Русский вестник. 1808б. Ч. 1. № 3. C. 398–407.

Глинка С.Н. Ответ на письмо Россиянки, напечатанное во второй книжке Вестника // Русский вестник. 1808в. Ч. 2. № 4. C. 57–76.

Глинка <Глинка С.Н.>. О новом учении // Русский вестник. 1808 г. Ч. 2. № 6. C. 275–285.

Глинка <Глинка С.Н.>. О свойствах Россиян и замечания о изменении коренного свойства народов // Русский вестник. 1808д. Ч. 3. № 7. C. 49–64.

Глинка <Глинка С.Н.>. Мысли про себя // Русский вестник 1808е. Ч. 1. № 3. C. 250–264.

Глинка С.Н. Зеркало нового Парижа, от 1789 до 1809 года / Изданное Сергеем Глинкою. М.: Университетская типография, 1809. [10], IV, 146, [2] с., [1] л. ил.

Глинка <Глинка С.Н.>. О лжеумствованиях вольнодумцев осьмагонадесять века // Русский вестник. 1811. Ч. 16. № 11. C. 121–138.

Глинка <Глинка С.Н.>. Выписка из новой Французской Истории, изданной Лакретелем 1810 года и из других сочинений с прибавлением замечаний о Французских вольнодумцах, или лжеумствователях осьмагонадесять века // Русский вестник 1811а. Ч. 16. № 10. C. 81–107.

Глинка <Глинка С.Н.>. О двух иностранных книгах, изданных в пользу юношества // Русский вестник 1811б. Ч. 14. № 6. C. 43–65.

Глинка <Глинка С.Н.>. Благодарность жителей Москвы за Дружеское послание // Русский вестник. 1812. Ч. 20. № 10. C. 86–88.

Глинка <Глинка С.Н.>. Верный Смоленский служитель Давид Алексеев // Русский вестник 1812а. Ч. 20. № 10. C. 95–96.

Глинка <Глинка С.Н.>. Опыт о народном нравоучении. Часть первая // Русский вестник. 1812б. Ч. 18. № 5. C. 1–127.

Глинка <Глинка С.Н.>. Возражение на пустословие Французское 1804 года, и сходственное с обстоятельствами 1812 года // Русский вестник. 1813. Ч. 2. № 6. C. 16–33.

Глинка <Глинка С.Н.>. Замечания при чтении книги, под названием: «Историческое известие о пребывании в Москве французов 1812 года» // Русский вестник. 1813а. Ч. 2. № 7. C. 24–60.

Глинка <Глинка С.Н.>. О Московском пожаре // Русский вестник. 1813б. Ч. 1. № 1. C. 7–16.

Глинка С.Н. Записки о 1812 годе. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1836. [401] с разд. паг.

Глинка <Глинка С.Н.>. Исторический взгляд на общества европейские и на судьбу моего отечества. 1 января 1844 г. // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ). Ф. 191. Оп. 1512. Ед. хр. 18. 212 л.

Глинка С.Н. Записки Сергея Николаевича Глинки / Издание журнала «Русская старина». СПб.: Типография товарищества «Общественная польза», 1895. [4], 380, [5] с.

Глинка С.Н. Стихи генералу Раевскому // Поэты 1790–1810‑х годов / вступ. ст. и сост. Ю.М. Лотмана. Л.: Советский писатель, 1971. C. 575–576.

Глинка С.Н. Записки. М.: Захаров, 2004. 464 с. (Биографии и мемуары).

Глинка Ф.Н. Избранные произведения / вступ. ст., подгот. текста и примеч. В.Г. Базанова. Л.: Советский писатель, 1957.

Глинка Ф.Н. Письма русского офицера. М.: Воениздат, 1987.

Гоббс Т. Левиафан или материя, форма и власть государства церковного и гражданского / пер. А. Гутермана // Гоббс Т. Соч.: в 2 т. Т. 2. М.: Мысль, 1991. C. 3–546.

Голицын А.Н. Рассказы князя А.Н. Голицына. Из записок Ю.Н. Бартенева // Русский архив 1886. Кн. 2. № 5. C. 52–108.

Голич – Местечко Голич. Ноября 23 дня 1805 года // Санктпетербургские ведомости. 1805. 8 декабря. № 61. C. 1103.

Головина В.Н. Мемуары // Мемуары графини Головиной. Записки князя Голицына. М.: Три века истории, 2000. C. 45–350.

Греч <Греч Н.И.>. Известия, замечания и пр. // Сын Отечества. 1812. Ч. 1. № 5. C. 212–216.

Грибоедов А.С. Полн. собр. соч.: в 3 т. Т. 3. / под ред. И.К. Пиксанова. Пг.: Типография Академии наук, 1917.

Грот Я.К. Очерк деятельности и личности Карамзина, читанный академиком Я.К. Гротом в торжественном собрании Академии наук 1‑го декабря 1866 года // Сборник статей, читанных в Отделении русского языка и словесности Императорской Академии наук. Т. 1. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1867.

Гроций Г. О праве войны и мира. М.: Ладомир, 1994.

Гуковский Г.А. Пушкин и русские романтики / вступ. ст. Г.П. Макогоненко. М.: Художественная литература, 1965.

Давыдов Д.В. Опыт теории партизанского действия. М.: Типография C. Селивановского, 1821.

Давыдов Д.В. Военные записки / вступ. ст. О. Михайлова. М.: Воениздат, 1982.

Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. М.: Русский язык, 1981.

Дегтярева М.И. Два кандидата на роль государственного идеолога: Ж. де Местр и Н.М. Карамзин // Эволюция консерватизма: европейская традиция и русский опыт: материалы междунар. науч. конф., 26–29 апреля 2002 г. Самара: [б/и], 2002. C. 23–42.

Демина С.С. Представления Цицерона о войне // Проблемы истории, филологии, культуры. 2015. № 4. C. 33–38.

Державин Г.Р. Сочинения Державина: в 7 т. Т. 3: Стихотворения / с объясн. примеч. и предисл. Я. Грота. 2‑е акад. изд. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1870. Ч. 3.

Дживелегов А.К. Александр I и Наполеон. М.: Изд-во М. и C. Сабашниковых, 1915.

Дибич. Подполковник барон Дибич Военному министру с отчетом по возложенному на него поручению, 9 мая 1810 г. // Отечественная война 1812 года: Отд. 1: Переписка русских правительственных лиц и учреждений: [в 22 кн.] / изд. Военно-учетного комитета Гл. шт.; под ред. Ген. шт. полк. Мышлаевского. СПб.: Типография «Бережливость», 1900. Т. 1. Ч. 2: Подготовка к войне в 1810 г. С. 87–92.

Дивернуа Ф. Громовой удар // Сын Отечества. 1812. Ч. 2. № 7. C. 18–21.

Дмитриев М.А. Главы из воспоминаний моей жизни / подгот. текста и коммент. К.Г. Боленко. М.: Новое лит. обозрение, 1998. (Россия в мемуарах).

Додолев М.А. Россия и Испания 1808–1823 гг.: Война и революция в Испании и русско-испанские отношения / отв. ред. Н.Н. Болховитинов. М.: Наука, 1984.

Достян И.C. «Европейская утопия» В.Ф. Малиновского // Вопросы истории. 1979. № 6. C. 32–46.

Дружинин Н.М. Декабрист Никита Муравьев // Дружинин Н.М. Революционное движение в России в XIX в. М.: Наука, 1985. C. 5–304.

Дубровин Н.М. Отечественная война в письмах современников (1812–1815 гг.). СПб.: Типография Императорской академии наук, 1882. (Приложение к т. 43 «Записок Императорской Академии наук»).

Дубровин Н.М. Письма главнейших деятелей в царствование императора Александра I. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1883.

Дубровин Н.Ф. Русская жизнь в начале XIX века. СПб.: Изд‑во ДНК, 2007.

Дуров В.А. Ордена России: [Альбом]. М.: Газетно-журнальное объединение «Воскресенье», 1993.

Дурылин С.Н. Русские писатели у Гете в Веймаре // Литературное наследство [И.В. Гёте] / План тома, литературная редакция, подборка иллюстраций и оформление И. Зильберштейна, C. Макашина, И. Сергиевского. М.: Журнально-газетное объединение, 1932. C. 81–504.

Дурылин С.Н. И.А. Крылов и Отечественная война 1812 года // И.А. Крылов. Исследования и материалы. М.: Огиз, 1947. C. 149–186.

Евгений [Болховитинов Е.А.]. Слово на день торжественного воспоминания и Господу Богу благодарения о поражении врагов Отечества нашего, и о прогнании их из пределов Калужской губернии, проповеданное в Калужской Иоаннопредтеченской церкви октября 12 1813 года Епископом Калужским и Боровским и Кавалером Евгением. М.: Синодальная типография, 1813. 11 с.

Екатерина Павловна, вел. кн. [Н.М. Карамзину и кн. В.П. Оболенскому]: читано в заседании Тверской ученой архивной комиссии 13 апреля 1888 г. членом Комиссии Е.А. Пушкиным / Тверской исторический музей. Тверь: Тип. Губ. Правления, 1888. [4], 74 с., 1 л.; 1 л. ил.

Епанчин Ю.Л. Николай Николаевич Раевский, 1771–1829 гг.: Жизнь, деятельность, личность: дис… канд. ист. н.: 07.00.02. Саратов, 1996.

Живов В.М., Успенский Б.А. Царь и Бог. Семиотические аспекты сакрализации монарха в России // Языки культуры и проблемы переводимости / отв. ред. Б.А. Успенский. М.: Наука, 1987. C. 47–154.

Жилин П.А. Гибель наполеоновской армии в России [Текст]. Изд. 2‑е, испр. и доп. М.: Наука, 1974.

Жилин П.А. Михаил Илларионович Кутузов: жизнь и полководческая деятельность. М.: Воениздат, 1988.

Жихарев С.П. Записки современника: [Воспоминания старого театрала] / ред., ст. и коммент. Б.М. Эйхенбаума. М.; Л.: Изд‑во Академии наук СССР, 1955.

Жмодиков Ю.Л. Чашники // Отечественная война 1812 года и Освободительный поход русской армии 1813–1814 годов: Энциклопедия: в 3 т. / рук. авт. проекта В.М. Безотосный. М.: РОССПЭН, 2012. Т. 3. C. 616–617.

Жуковский В.А. Письма В.А. Жуковского к Александру Ивановичу Тургеневу / Издание «Русского архива» по подлинникам, хранящимся в Императорской публичной библиотеке. М.: [б. и.], 1895.

Жуковский В.А. Собр. соч.: в 4 т. Т. 1: Стихотворения / вступ. ст. И.М. Семенко; подгот. текста и примеч. В.П. Петушкова. М.; Л.: Художественная литература, 1959.

Жуковский В.А. Собр. соч.: в 4 т. Т. 4: Одиссея. Художественная проза. Критические статьи. Письма / подгот. текста и примеч. И.Д. Гликмана. М.; Л.: Художественная литература, 1960.

Западов В.А. Был ли Радищев автором «Беседы о том, что есть сын отечества»? // XVIII век: Сборник 18. СПб.: Наука, 1993. C. 131–155.

Зорин А.Л. Кормя двуглавого орла. Литература и государственная идеология в России в последней трети XVIII – первой трети XIX в. М.: Новое литературное обозрение, 2001. (Historia Rossica).

Иван Грозный. Ответ Яну Роките / подгот. текста и коммент. Н.В. Савельевой; пер. Т.Р. Руди, С.А. Семячко // Библиотека литературы Древней Руси / под ред. Д.С. Лихачева, Л.А. Дмитриева, А.А. Алексеева, Н.В. Понырко. Т. 11: XVI век. СПб.: Наука, 2001. C. 218–277.

Иелин И.К. фон. Германия в глубоком унижении своем. Изд. 2‑е, испр. / Сочинение за продажу которого расстрелян по повелению Бонапарта Нирембергский книгопродавец Пальм; пер. с нем. <Н.И. Греча>. С присовокуплением: Описания нещастной судьбы Пальма, венного суда над ним произведенного и приговора, по которому был он лишен жизни в Браунау 25 Августа 1806 года. СПб.: Типография Н.И. Греча, 1807.

Изложение средств, употребленных Наполеоном для направления общего мнения в 1813 году // Сын Отечества. 1813. Ч. 5. № 14. C. 71–82.

Измайлов В.В. Стихи Его Императорскому Величеству Александру Первому, Самодержцу Всероссийскому при возшествии на Престол. М.: Университетская типография, 1801. 9, [1] с.

<Измайлов В.В.>. Введение // Патриот. 1804. Т. I. Январь. C. 5–23.

Изображение важнейших причин, побудивших испанцев к учреждению Верховной Севильской Юнты (Окончание) // Сын Отечества. 1812. Т. 1. № 6. C. 236–245.

Ильин-Томич А. Кто придумал русского Сцеволу? // Родина. 1992. № 6/7.

Инглот. 2004 – Инглот М. Общество Иисуса в Российской Империи (1772–1820) и его роль в повсеместном восстановлении Ордена во всем мире / пер. с ит., лат., фр., исп., англ., нем. А.Н. Коваля. М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2004.

Иннокентий <Смирнов И.Д.>. Слово в день возшествия на Всероссийский престол его величества Благочестивейшаго Государя императора Александра Павловича, Самодержца Всероссийского, Говоренное в Казанском соборе марта 12 дня 1814 года Санкт-Петербургской Семинарии Ректором Архимандритом Иннокентием. СПб.: Синодальная типография, 1814. 26 с.

Исповедь Наполеона Бонапарте // Сын Отечества. 1812. Ч. 1. № 5. C. 194–206.

Исступление. <А.М.>. Исступление французской политики в 19 веке // Сын Отечества 1813. Ч. 8. № 33. C. 33–40.

Исступление. <А.М.>. Исступление французской политики в 19 веке // Сын Отечества 1813а. Ч. 8. № 34. C. 50–63.

Историческое сочинение. [Историческое сочинение, в котором проводится параллель между Пуническими войнами и Отечественной войной 1812 г.] Отрывок. 1812 // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки СПб. Ф. 777 (Тиханов П.Н.). Оп. 1. Ед. хр. 1317.

История XIX века. Изд. 2-е, доп. и испр. / под ред. Э. Лависса, А. Рамбо, Е.В. Тарле. Т. 1: Время Наполеона I (1800–1815). Ч. 1. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1938.

История XIX века. Изд. 2-е, доп. и испр. / под ред. Э. Лависса, А. Рамбо, Е.В. Тарле. Т. 2: Время Наполеона I (1800–1815). Ч. 2. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1938.

История XIX века. Изд. 2-е, доп. и испр. / под ред. Э. Лависса, А. Рамбо, Е.В. Тарле. Т. 3: Время реакции и конституционные монархии (1815–1847). Ч. 1. М.: Государственное социально-экономическое издательство, 1938.

К истории 1812 года: [документы и письма] // Русский архив. 1866. [Кн. 1]. № 5. Стб. 689–735.

Кайданов И.К. Освобождение Швеции от тиранства Христиана II. Короля датского // Сын Отечества 1812. Ч. 2. № 10. C. 143–159.

Кайсаров <Кайсаров А.С.>. Речь о любви к Отечеству // Сын Отечества. 1813. Ч. 7. № 27. C. 3–20.

Кант И. К вечному миру. Философский проект // Кант И. Собр. соч.: в 8 т. Т. 7: К вечному миру. Спор факультетов Антропология. Успехи метафизики. М.: «Чоро», 1994. C. 5–56.

Каподистрия И.А. Записка графа Иоанна Каподистрия о его служебной деятельности // Сборник Русского исторического общества. Т. III. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1868. C. 163–296.

Карамзин Н.М. О древней и новой России: Избранная проза и публицистика / сост., вступ. ст. и коммент. В.Б. Муравьева. М.: Московские учебники, 2002. (Библиотека МГПУ).

Карнович Е.П. Цесаревич Константин Павлович. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1899.

Катехизис. Политический катехизис первенствующей на море Державы // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. СПб. Ф. 247 (Державин Г.Р.). Оп. 1. Ед. хр. 29. Л. 98–99 об.

Каченовский <Каченовский М.Т.>. Известия и замечания // Вестник Европы 1806. Ч. 25. № 1.

Кашкина Л.И. Традиции русского ораторского искусства в гражданско-патриотической лирике В.А. Жуковского // Жуковский и литература конца XVIII–XIX века. М.: Наука, 1988. C. 132–152.

Киселева Л.Н. Идея национальной самобытности в русской литературе между Тильзитом и Отечественной войной (1807–1812): дис… канд. фил. н.: 10.01.01. Тарту, 1982.

Клаузевиц К. фон. О войне: в 2 т. Т. 1. М.: АСТ, 2002. (Классическая военная мысль).

Кованько И.А. Солдатская песня // Сын Отечества. 1812. Ч. 1. № 1. С. 45–46.

Коленкур А. де. Поход Наполеона в Россию. Смоленск: Смядынь, 1991.

Комаровский Е.Ф. Записки // Державный сфинкс. М.: Фонд Сергея Дубова, 1999. C. 9–156.

Корф М.А. Жизнь графа Сперанского / Издание Императорской публичной библиотеки: в 2 т. Т. 1. СПб.: Типография II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, 1861.

Кочетков А.Н. М.И. Кутузов – организатор армейских партизанских отрядов // Полководец Кутузов: сб. ст. М.: Политиздат, 1955.

Кошелев В.А. Константин Батюшков. Странствия и страсти. М.: Современник, 1987. (Библиотека «Любителям российской словесности»).

Кросс Э.Г. У Темзских берегов. Россияне в Британии в XVIII веке. СПб.: Гуманитарное агентство «Академический проект», 1996.

Кубасов И.А. Оленин Алексей Николаевич // Русский биографический словарь: в 25 т. Т. 12 / под наблюдением А.А. Половцова. СПб.: Типография Безобразова и Ко, 1912. С. 215–224.

Куницын А.П. Речь Скифского посла Александру Македонскому (пер. с лат. из Квинта-Курция) // Сын Отечества. 1812. Ч. 2. № 11. С. 189–191.

Куницын А.П. Послание к русским // Сын Отечества. 1812а. Ч. 1. № 5. C. 177–185.

Куракин А.Б. Записка, поданная князем А.Б. Куракиным Императору Александру Павловичу после Аустерлицкого сражения // Русский архив. 1869. [Кн. 2]. № 7/8. Стб. 1125–1138.

Кутузов. <Донесение>. Санктпетербургские ведомости. 1806. 16 февраля. C. 136–138.

Кутузов М.И. Письма. Записки / [cост. и послесл. Н.И. Рязанова]. М.: Воениздат, 1989.

Ламанский И.И. Ода на освобождение Москвы // Сын Отечества. 1812. Т. 1. № 5. C. 217–222.

Левин В.Д. Очерк стилистики русского литературного языка конца XVIII начала XIX в.: (Лексика) / отв. ред. В.В. Виноградов. М.: Наука, 1964.

Левин Ю.Д. Оссиан в русской литературе / отв. ред. М.П. Алексеев. Л.: Наука, 1980.

Левшин <Левшин В.А.>. Послание рускаго к французолюбцам. Вместо подарка в новый 1807 год. СПб.: Типография Ф. Дрехслера, 1807.

Лекманов О.А. Генерал Раевский и сыновья. Из комментария к одной пушкинской рецензии // Лекманов О.А. Поэты и газеты: Очерки. М.: Изд‑во Российского государственного гуманитарного университета, 2013. C. 9–25.

Листовки Отечественной войны 1812 года: сб. документов / сост. Р.Е. Альтшуллер, А.Г. Тартаковский. М.: Изд‑во Академии наук СССР, 1962.

Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы // Лихачев Д.C. Избранные работы: в 3 т. Т. 1. Л.: Художественная литература, 1987. C. 260–654.

Локк Дж. Два трактата о правлении // Локк Дж. Соч.: в 3 т. Т. 3 / пер. с англ. и лат. М.: Мысль, 1988. C. 135–403.

Лотман Ю.М. Походная типография штаба Кутузова и ее деятельность // 1812 год. К стопятидесятилетию войны: сб. ст. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1962. C. 215–232.

Лотман Ю.М. Сотворение Карамзина. М.: Книга, 1987.

Лотман Ю.М. Отражение этики и тактики революционной борьбы в русской литературе конца XVIII века // Лотман Ю.М. Избранные статьи: в 3 т. Т. 2. Таллинн: Александра, 1992. С. 134–159.

Лотман Ю.М. Театр и театральность // Лотман Ю.М. Избранные статьи: в 3 т. Т. I. Таллинн: Александра, 1992а. C. 269–287.

Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. СПб.: Искусство, 1994.

Лотман Ю.М. Карамзин. СПб.: Искусство-СПБ., 1997.

Лотман Ю.М. Тарутинский период Отечественной войны 1812 года и развитие русской общественной мысли // Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. СПб.: Искусство-СПБ., 2002. C. 601–611.

Лотман Ю.М., Успенский Б.А. Споры о языке в начале XIX века как факт русской культуры («Происшествие в Царстве теней, или Судьбина российского языка» – неизвестное сочинение Семена Боброва) // Лотман Ю.М. История и типология русской культуры. СПб.: Искусство‑СПБ., 2002. C. 446–600.

Маевский С.И. Мой век, или история генерала Маевского (1779–1848) // Русская старина. 1873. Т. 7. № 8. C. 125–167.

Майков П.М. Барон Густав Андреевич Розенкампф // Русская старина. 1904. Т. 120. № 11. C. 371–429.

Майофис М.Л. Воззвание к Европе. Литературное общество «Арзамас» и российский модернизационнный проект 1815–1818 годов. М.: Новое литературное обозрение, 2008. (Historia Rossica).

Маковский М.М. Этимологический словарь современного немецкого языка: Слово в зеркале человеческой культуры. М.: Азбуковник, 2004.

Малиновский В.Ф. Избранные общественно-политические сочинения. М.: Изд‑во Академии наук СССР, 1958.

Малиновский В.Ф. Рассуждение о мире и войне // Коммунист. 1991. № 13. C. 100–110.

Манфред А.З. Наполеон Бонапарт. 3-е изд. М.: Мысль, 1980.

Маракуев М.И. Записки ростовца М.И. Маракуева // Русский архив. 1907. Кн. 2. № 5. C. 107–129.

Мартенс. Собрание трактатов и конвенций, заключенных Россиею с иностранными державами: в 15 т. Т. 13: Трактаты с Франциею (1717–1807) / сост. Ф. Мартенс. СПб.: Типография Министерства путей сообщения, 1905.

Мартин А. А.С. Стурдза и «Священный союз» (1815–1823 гг.) // Вопросы истории. 1994. № 11. C. 145–151.

Мельникова Л.В. Великий синедрион 1806–1807 гг. в Париже: рождение легенды о демонической сущности Наполеона // Эйлау 1807 года и Восточная Пруссия в эпоху Наполеоновских войн. Калининград: Изд‑во Балтийского федерального университета им. И. Канта, 2012. C. 47–59.

Местр. Депеша графа Жозефа де-Местра Сардинскому королю о нашей Отечественной войне 1812 года // Русский архив. 1912. Кн. 1. № 1. C. 46–61.

Местр Ж. де. Петербургские письма / сост., пер., предисл. Д.В. Соловьева. 1803–1817. СПб.: Инапресс, 1995. (Свидетели истории).

Местр Ж. де. Четыре неизданные главы о России; Письма русскому дворянину об испанской инквизиции / пер. с фр. А.П. Шурбелёва. СПб.: Владимир Даль, 2007.

Мефодий <Смирнов М.А.>. Слово на случай благодарственнаго молебствия господу Богу, спасшему град Тверь от нашествия супостатов / Проповеданное синодальным членом, высокопреосвященным Мефодием, архиепископом тверским, что ныне псковский, и орденов: св. Александра Невскаго и св. Анны I‑го класса кавалером, в Тверском кафедральном соборе, в 24 день месяца августа 1813 года. М.: Синодальная типография, 1814. 9, [1] с.

Мильчина В.А. «Праздный наблюдатель» 1811 года о России и Санкт-Петербурге // Новое литературное обозрение. 1993. № 4. C. 352–356.

Михайловский-Данилевский А.И. Полное собрание сочинений Александра Ивановича Михайловского-Данилевского, генерал-лейтенанта, члена Военного совета, сенатора: в 7 т. Т. 4: Описание Отечественной войны 1812 года: (Гл. 1–37) / сост. Л. Брантом. СПб.: Типография Штаба Отдельного корпуса внутренней стражи, 1850.

Михайловский-Данилевский А.И. Мемуары 1814–1815 / подгот. текста, вступ. ст., примеч. А.И. Сапожникова. СПб.: Изд‑во Российской национальной библиотеки, 2001. (Рукописные памятники).

Мономах. Поучение Владимира Мономаха / подгот. текста О.В. Творогова; пер. Д.С. Лихачева // Памятники литературы Древней Руси. XI – начало XII века. / сост., общ. ред. Л.А. Дмитриева, Д.С. Лихачева. М.: Художественная литература, 1978. C. 393–413.

Монтень М. Опыты / [перевод]. М: Изд. центр «Терра», 1991. Кн. 1–3.

Москвитянка <Волкова А.А.>. Стансы / из Н<ижнего> Н<овгорода> // Сын Отечества. 1812. Ч. 2. № 11. C. 235–236.

Муравьев-Карский Н.Н. Записки Николая Николаевича Муравьева [1812 год] // Русский архив. 1885. Кн. 3. № 10. C. 225–262.

Муравьев Н.Н. Записки Николая Николаевича Муравьева [1814 и 1815 годы] // Русский архив. 1886. Кн. 1. № 2. C. 69–146.

Муравьев-Апостол М.И. Письма из Москвы в Нижний Новгород / изд. подгот. В.А. Кошелев. СПб.: Наука, 2002. (Литературные памятники).

Надлер В.К. Император Александр I и идея Священного союза. М.: Кучково поле. Русское Императорское историческое общество, 2011.

Наполеон Бонапарте, мнимый завоеватель света или историко-политическая картина, изображающая скрытые злоумышления и коварные его предначертания, и ужасы, безчеловечия, насилия и грабительства, произведенные Французами первоначально в Южных и Западных странах Европы, а потом распространенные ими в Северных и Восточных частях оной с присовокуплением истинного и беспристрастного обозрения важнейших и достопримечательных действий народов, противопоставлявших всепопирающему неистовству Французов, святость веры, твердость национального духа и непоколебимость любви к Отечеству и законным Государям: Почерпнутые из достовернейших исторических и политических писателей: в 2 ч. Ч. 1. СПб.: Типография Ивана Глазунова, 1813.

Наполеон Бонапарт. Максимы и мысли узника Святой Елены / пер. с фр. С.Н. Искюля. СПб.: Азбука, 2012. 224 с.

Неведомский И.А. Письма к Алексею Николаевичу Оленину. 1812 // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. СПб. Ф. 542 (Оленины). Ед. хр. 264.

Николай Михайлович, вел. кн. Дипломатические сношения России и Франции по донесениям послов Императоров Александра и Наполеона: 1808–1812: в 7 т. T. 1: [Письма и донесения Коленкура с 20 декабря 1807 г. по 15 марта 1808 г.]. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1905–1908.

Николай Михайлович, вел. кн. Дипломатические отношения России и Франции по донесениям послов императоров Александра и Наполеона. 1808–1812: в 7 т. Т. 2, 4, 6. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1905–1908.

Николай Михайлович, вел. кн. Император Александр I. Опыт исторического исследования: в 2 т. Т. 1–2. СПб.: Энциклопедия заготовления государственных бумаг, 1912.

НЛ. Новый летописец // Полн. собр. русских летописей. 2-е изд. М.: Наука, 1965. C. 23–154 [1‑я паг.].

Новиков <Новиков С.>. Панихида Наполеону или последнее с ним прощание в воспоминание 1812 года, положившего начало новой эпохе в делах света, и возвысившее неколебимую издревле славу Россиян беспримерным истреблением в России полмиллиона Наполеонова войска, самого ж Наполеона примерным бегством. СПб.: Типография Н. Байкова, 1813.

Одесский М.П., Фельдман Д.М. Поэтика террора и новая административная ментальность: Очерки истории формирования: пособие по спецкурсу. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 1997.

Озеров В.А. Трагедии. Стихотворения / вступит. ст., подгот. текста, примеч. И.Н. Медведевой. Л.: Советский писатель. [Ленинградское отделение], 1960.

Оленин. Собрание разных происшествий, бывших в нынешней войне с французами и кампании со вступлением их в пределы Российские с июля 1812 по декабрь того же года // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. СПб. Ф. 542 (Оленины). Ед. хр. 11.

Оленин. А.О. <Оленин А.Н.>. Письмо к издателям // Сын Отечества. 1812а. Ч. 1. № 3. C. 112–114.

Оленин А.Н. Рассказы из истории 1812 года // Русский архив. 1868. [Кн. 2]. № 12. Стб. 1983–2000.

Орлов М.Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. М.: Изд‑во Академии наук СССР, 1963. (Литературные памятники).

Орлов А.А. Союз Петербурга и Лондона: Российско-британские отношения в эпоху Наполеоновских войн. М.: Прогресс-Традиция, 2005.

Орлов А.А. Справедливый порядок в европейских проектах «вечного мира» периода Нового времени: учеб. пособие. М.: МПГУ. 2017.

Ответ Испанского Генерала Палафокса Французскому Маршалу Лефевру Герцогу Данцигскому, который советовал ему покориться Наполеону // Сын Отечества 1812. Ч. 2. № 11. C. 196–204.

Отрывок из письма одного путешественника, бывшего в Франции // Сын Отечества. 1813. Ч. 4. № 12. C. 269–280.

Парсамов В.С. Жозеф де Местр и декабрист Михаил Орлов (К истокам политической биографии декабриста) // Отечественная история. 2001. № 1. C. 24–46.

Парсамов В.С. Жозеф де Местр и Александр Стурдза. Из истории религиозных идей Александровской эпохи. Саратов: Изд-во Саратовского университета, 2004.

Парсамов В.С. Mutato nomine de te fabula narratur: Михаил Кутузов и Иван Крылов // Знание-сила. 2010. № 11. C. 102–108.

Парсамов В.С, Шанская Т.А. Власть и просвещение в России XVIII – начала XIX в. Вводные замечания к теме // Логос. 2003. № 4–5. C. 243–260.

ПВЛ. Повесть временных лет. Изд. 2-е, испр. и доп. / подгот. текста, пер., ст. и коммент. Д.С. Лихачева. СПб.: Наука, 1996.

Переписка Императора Александра I с сестрой Великой княгиней Екатериной Павловной / [публикатор] вел. кн. Николай Михайлович. СПб.: Экспедиция заготовления государственных бумаг, 1910.

Пересветов И. Сочинения / под ред. Д.С. Лихачева, подгот. текста А.А. Зимина. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1956.

Письмо неизвестного лица о донесении графа Местра Сардинскому королю // Русский архив. 1912. Кн. 1. № 1. C. 62–63.

Пнин И.П. Сочинения / вступ. ст., ред. И.К. Луппола; подгот. к печати, коммент. В.Н. Орлова. М.: Всесоюзное общество политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1934. (Классики революционной мысли домарксистского периода. Т. III).

Покровский М.Н. Русская история в самом сжатом очерке // Избранные произведения: в 4 кн. Кн. 3. М.: Мысль, 1967.

Попов А.Н. Москва в 1812 году // Русский архив. 1875. Кн. 3. № 9. C. 5–46.

Попов А.И. Религиозная пропаганда в 1812 году // Эпоха Наполеоновских войн: люди, события, идеи: Материалы IV‑й всеросс. науч. конф. 26 апреля 2001 года / Музей-панорама Бородинская битва. М.: [б/и], 2001. C. 193–212.

Попов А.И. О характере войны 1812 года // Эпоха 1812 года: Исследования. Источники. Историография: сб. материалов / Государственный исторический музей. Москва: [б/и], 2002. C. 229–246. (Труды Государственного Исторического музея. Вып. 132).

Предтеченский А.В. «Русский вестник» С.Н. Глинки // Предтеченский А.В. Из творческого наследия. СПб.: Дмитрий Буланин, 1999. C. 118–132.

Предтеченский А.В. Англомания // Предтеченский А.В. Из творческого наследия. СПБ.: Дмитрий Буланин, 1999а. C. 40–101.

Примечание. <Греч Н.И.>. [Редакционное примечание к: Изображение важнейших причин, побудивших испанцев к учреждению Верховной Севильской Юнты] // Сын Отечества. 1812. Т. 1. № 5. С. 185–186.

Продолжение известий внутренних // Прибавление к «Санкт-Петербургским ведомостям» 22 ноября 1812. № 94; Прибавление к «Северной почте» 23 ноября 1812. № 94.

Прокофьев Н.И. Образы прошлого в поэтическом мире Жуковского // Жуковский и литература конца XVIII–XIX века / отв. ред. В.Ю. Троицкий. М.: Наука, 1988. C. 28–48.

ПСЗРИ. Полное собрание законов Российской империи. Собр. первое: в 45 т. СПб.: Типография II отделения Его Императорского Величества Канцелярии, 1830.

Пугачев В.В. Отношение в России к Тильзитскому миру // Ученые записки Молотовского (Пермского) государственного университета. 1953. Т. 7. C. 215–224.

Пугачев В.В. Испанский «Гражданский катехизис» и В.К. Кюхельбекер в 1812 г. // Русско-европейские литературные связи: сб. статей к 70‑летию со дня рождения академика М.П. Алексеева. М.; Л.: Наука, 1966. C. 109–114.

Пугачев В.В., Динес В.А. Ю.М. Лотман о пушкинском понимании Барклая и Кутузова // Лотмановские чтения. К 75‑летию Юрия Михайловича Лотмана. Саратов: Издательский центр Саратовской государственной экономической академии, 1998. C. 3–35.

Пушкин А.С. Рославлев // Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 16 т. Т. 8. Кн. 1. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1938. C. 147–158.

Пушкин А.С. Второе послание к цензору: («На скользком поприще Т<имковского> наследник…») // Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 16 т. Т. 2. Кн. 1. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1947. C. 367–369.

Пушкин А.C. <О вечном мире> // Пушкин А.С. Полн. собр. соч.: в 16 т. Т. 12. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1949. C. 189–190 (фр. текст), C. 480 (пер.).

Пыпин А.Н. Исследования и статьи по эпохе Александра I: в 3 т. Т. 1: Религиозные движения при Александре I / предисл., примеч. Н.К. Пиксанова. Пг.: Огни, 1916.

Радищев А.Н. Полн. собр. соч.: в 3 т. Т. 1: Поэзия, проза / под ред. И.К. Лупола, Г.А. Гуковского, В.А. Десницкого. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1938.

Раевский В.Ф. Воспоминания В.Ф. Раевского / публ. и вступ. ст. М.К. Азадовского // Литературное наследство. М.: Изд‑во Академии наук СССР, 1956. Т. 60. Кн. 1: Декабристы-литераторы II. C. 47–128.

Разговоры Наполеона с австрийским генералом графом Бубною // Сын Отечества 1813. Ч. 6. № 20. C. 33–37.

Рассуждение об участии, приемлемом Россиею в нынешней войне, сочиненное другом политической свободы и взаимной независимости всех народов. СПб.: Типография В. Плавильщикова, 1807. 63 с.

Ростопчин. Устин Веников <Ростопчин Ф.В.>. Письмо к издателю от 22 декабря 1807 года из с. Зипунова // Русский вестник 1808. Ч. 1. № 1. C. 68–72.

Ростопчин Ф.В. О Суворове. Письмо к издателю от 28 генваря 1808, с. Воронова // Русский вестник 1808а. Ч. 1. № 3. C. 241–249.

Ростопчин Ф.В. Сочинения Ростопчина (графа Феодора Васильевича) / Издание А. Смирдина. СПб.: Типография А. Дмитриева, 1853.

Ростопчин Ф.В. Письмо гр. Ф.В. Ростопчина к кн. М.И. Голенищеву-Кутузову 1812 г. // Русская старина. 1870. Т. 2. № 9. C. 305.

Ростопчин. Несколько писем графа Ф.В. Растопчина к графу П.А. Толстому 1812 года // Памятники новой русской истории: сб. исторических статей и материалов / издание А.Ф. Базунова. СПб.: Типография Майкова, 1872. Т. II. C. 183–187 (2 паг.).

Ростопчин. Москва в 1812 г.: [Письма Ф.В. Ростопчина П.И. Багратиону] // Русская старина. 1883. Т. 40. № 12. C. 649–651.

Ростопчин Ф.В. Письма графа Ф.В. Ростопчина к Императору Александру Павловичу // Русский архив. 1892. Кн. 2. № 8.

Ростопчин. Переписка Александра Павловича с графом Ф.В. Ростопчиным 1812–1814 гг. / сообщил Н.К. Шильдер // Русская старина. 1893. Т. 77. № 1. C. 173–208.

Ростопчин Ф.В. Ох, французы! / сост., примеч. Г.Д. Овчинникова. М.: Русская книга, 1992.

Рудницкая Е.Л. Мир без войны: русское преломление европейской идеи // Миротворчество в России. Церковь, политика, мыслители / под ред. Е.Л. Рудницкой. М.: Наука. 2003. C. 103–139.

Рунич Д.П. Из записок Д.П. Рунича // Русская старина. 1901. Т. 105. № 3. C. 597–633.

Руссо Ж.Ж. Исповедь // Руссо Ж.Ж. Избранные сочинения: в 3 т. Т. 3 / пер. с фр. М.: Художественная литература, 1961. C. 9–570.

Руссо Ж.Ж. Трактаты / изд. подгот. В.С. Алексеев-Попов, Ю.М. Лотман, В.Я. Полторацкий и др. М.: Наука, 1969. (Литературные памятники).

Руссо Ж.Ж. Педагогические сочинения: в 2 т. Т. 1 / под ред. Г.Н. Джибладзе. М.: Педагогика, 1981. (Педагогическая библиотека).

Рындзюнский П.Г. М.И. Кутузов – руководитель народного ополчения и крестьянских партизанских отрядов в 1812 г. // Полководец Кутузов: сб. ст. М.: Госполитиздат, 1955. C. 370–402.

Савари. Донесение А.Ж. Савари Наполеону I 23 сентября 1807 г. // Сборник Русского исторического общества: в 148 т. Т. 83: Политическая переписка генерала Савари во время пребывания его в Петербурге в 1807 г. СПб.: Типография Тренке и Фюсно, 1882. C. 82–92.

Санглен Я.И. де. Записки Якова Ивановича де Санглена // Русская старина. 1883. Т. 37. № 2. C. 375–394.

Сандомирская И. Книга о родине. Опыт анализа дискурсивных практик. Wien: Gesellschaft zur Förderung slawistischer Studien, 2001. (Wiener slawistischer Almanach. Sonderband. 50).

Семевский В.И. Волнения крестьян в 1812 г. и связанные с отечественной войною // Отечественная война и русское общество 1812–1912: в 7 т. Т. 5 / под ред. И.К. Дживелегова, С.П. Мельгунова, В.И. Пичета. М.: Типография товарищества И.Д. Сытина, 1912. C. 74–113.

Сен-Симон А. де. Некоторые философские рассуждения для применения в XIX веке // Сен-Симон А. де. Избр. соч.: в 2 т. Т. 2. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1948. С. 273–317.

Сергеева-Клятис А.Ю. Русский ампир и поэзия Константина Батюшкова: в 2 ч. Ч. 2. М.: Изд-во Московского культурологического лицея № 1310, 2001.

Смесь // Сын Отечества. 1812. Ч. 1. № 4. C. 168.

Смесь // Сын Отечества. 1812а. Ч. 1. № 5. C. 216.

Смесь // Сын Отечества. 1813. Ч. 4. № 12. C. 297–298.

Смесь // Сын Отечества. 1813а. Ч. 7. № 27. C. 40–44.

Смесь <Греч Н.И.> [Редакторское примечание] // Сын Отечества. 1813б. Ч. 7. № 28. C. 85–87.

Смесь // Сын Отечества. 1813в. Ч. 8. № 37.

Сперанский М.М. Избранное / сост., вступ. ст., коммент. В.С. Парсамова. М.: РОССПЭН, 2010.

Сталь Ж. де. Десять лет в изгнании / пер. с фр., ст. и коммент. В.А. Мильчиной. М.: ОГИ, 2003.

Старославянский словарь (по рукописям X–XI веков) / под ред. Р.М. Цейтлин, Р. Вечерки, Э. Благовой. М.: Русский язык, 1994.

Стендаль. Собр. соч.: в 15 т. Т. 11: Жизнь Наполеона; Воспоминания о Наполеоне / пер. с фр. А.С. Кулишер; [общая ред., вступ. ст. Б.Г. Реизова]. М.: Правда, 1959. (Библиотечка «Огонек»).

Стихи на Новый 1806 год // Московские ведомости. 1806. № 1. 3 января.

Строганов. Война 1812 года и концепт «отечество»: [кол. моногр.] / Е.Г. Малюгина и др.; науч. ред. М.В. Строганов. Тверь: СФК-Офис, 2012.

Струве К.Я. Поход Дария в Скифию // Сын Отечества. 1812. Ч. 1. № 4. C. 129–145.

Стурдза А.С. Рассуждение об акте братского и христианского Союза 14/26 сентября 1815 года // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. СПб. Ф. 849 (Шебунин А.Н.). Ед. хр. 91. 1815.

Стурдза А.С. Мысли о любви к Отечеству // Журнал императорского человеколюбивого общества, издаваемого по ученой части. СПб.: Типография Карла Крайя, 1818. Ч. 4. Апрель. C. 38–57.

Стурдза А.С. Воспоминания о жизни и деяниях графа И.А. Каподистрии, правителя Греции. М.: Университетская типография, 1864.

Стурдза А.С. Беседа любителей русского слова и Арзамас в царствование Александра I // Арзамас: [Лит. кружок в Петербурге 1815–1818]: сб. в 2 кн. Кн. 1: Мемуарные свидетельства; Накануне «Арзамаса»; Арзамасские документы / сост., вступ. ст., подготовка текста, коммент. В.Э. Вацуро. М.: Художественная литература, 1994. C. 42–59.

Тарле Е.В. Соч.: в 12 т. Т. 7. М.: Изд-во Академии наук СССР, 1959.

Тартаковский А.Г. Военная публицистика 1812 года. М.: Мысль, 1967.

Тит Ливий. История Рима от основания города: в 3 т. Т. 1 / отв. ред. Е.С. Голубцова. М.: Наука, 1989. (Памятники исторической мысли).

Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: в 90 т. Т. 12: Война и мир. Т. 3. Юбилейное издание (1828–1928). Серия 1: Произведения / под общ. ред. В.Г. Черткова. М.; Л.: Государственное изд-во, 1940.

Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: в 90 т. Т. 12: Война и мир. Т. 4. Юбилейное издание (1828–1928). Серия 1: Произведения / под общ. ред. В.Г. Черткова. М.; Л.: Государственное изд-во, 1940а.

Толстой Л.Н. Полн. собр. соч.: в 90 т. Т. 13: Война и мир: Черновые редакции и варианты. Ч. 1. Юбилейное издание (1828–1928). Серия 1: Произведения / под общ. ред. В.Г. Черткова. М.; Л.: Государственное изд‑во, 1949.

[Толстой Л.Н.]. Первая завершенная редакция романа «Война и мир» // Литературное наследство. Т. 94: Первая завершенная редакция романа «Война и мир» / ред. И.С. Зильберштейн; подгот. текста и вступ. ст. Э.Е. Зайденшнур. М.: Изд‑во Академии наук СССР, 1983. C. 67–263.

Толстой Ф.П. Записки графа Фёдора Петровича Толстого / сост., вступ. и коммент. А.Е. Чекуновой, Е.Г. Гороховой. М.: Изд‑во Российского государственного гуманитарного университета, 2001.

Топоров В.Н. О семиотическом аспекте митраической мифологии в связи с реконструкцией некоторых древних представлений // Semiotyka i struktura textu: Studia poświęcone VII Miedzynarodowemu kongresowi slawistów. Waszawa: Pan Zakład narodowy imienia Ossolińskich, 1973. S. 357–371.

Топоров В.Н. Митра // Мифы народов мира: в 2 т. Т. 2: К – Я / гл. ред. С.А. Токарев. М.: Советская энциклопедия, 1982. C. 154–157.

Троицкий Н.А. 1812 великий год России. М.: Мысль, 1988.

Троицкий Н.А. Александр I и Наполеон. М.: Высшая школа, 1994.

Троицкий Н.А. Фельдмаршал Кутузов. Мифы и факты. М.: Центрполиграф, 2002.

Трубачев С.С. Фабер Готгильф Феодор // Русский биографический словарь: в 25 т. [Т. 21]: Фабер – Цявловский / под наблюдением А.А. Половцова. СПб.: Типография Главного управления уделов, 1905. C. 1–2.

Тургенев Н.И. Дневники Николая Ивановича Тургенева: в 4 т. Т. 2: 1811–1816 годы / под ред. и с примеч. Е.И. Тарасова. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1913. (Архив братьев Тургенев. Вып. 3).

Тургенев Н.И. Письма к брату С.И. Тургеневу / отв. ред. Н.Г. Свирин. М.; Л.: Изд‑во Академии наук СССР, 1936. (Литературный архив).

Уваров С.С. Избранные труды / сост. В.С. Парсамов, С.В. Удалов. М.: РОССПЭН, 2010.

Ульянов Н. Северный Тальма (К 150-летию взятия русскими Парижа в 1814 году). Вашингтон: Kamkin, 1964.

Уроны французов в Испании и взгляд на главнейшие происшествия войны на сем полуострове по исход 1811 года / [пер. с фр.]. СПб.: Типография Губернского правления, 1812.

Фабер Г.Ф. Письма к Оленину // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. СПб. Ф. 542 (Оленины). Ед. хр. 319. 1812.

Фабер Г.Ф. Письмо к мадам де Сталь во время ее пребывания в Стокгольме и во время отступления французов из России // Отдел рукописей Российской национальной библиотеки. СПб. Ф. 542 (Оленины). Ед. хр. 696. 1812а (оригинал по‑французски).

[Фабер Г.Ф.] Портрет Бонапарта // [Фабер Г.Ф.] Бич Франции или коварная и вероломная система правления нынешнего повелителя Французов, описанная очевидным наблюдателем. СПб.: Медицинская типография, 1814. C. 1–9 [3 паг.].

Фабер Г.Ф. Русские люди в 1812 году. Отзыв современника-иноземца // Русский архив. 1902. Кн. 1. № 1. C. 31–41.

Файф Ч.А. История Европы XIX века: в 3 т. Т. 1: С 1792 по 1814 гг. / пер. с англ. М.В. Лучицкой; под ред. И.В. Лучицкого. М.: Изд-во К.Т. Солдатёнкова, 1889.

Фасмер М. Этимологический словарь русского языка: в 4 т. Т. I: А – Д. М. Изд. 2‑е, стереотип. / пер. с нем. и доп. О.Н. Трубачева; под ред. и с предисл. Б.А. Ларина: Прогресс, 1986.

Феофилакт <Русанов Ф.Г>. Слово по случаю торжественного объявления о мире России с Франциею, сочиненное Феофилактом, епископом Калужским и Боровским и Ордена Святой Анны 1‑го класса кавалером. СПб.: Синодальная типография, 1807.

Филарет <Дроздов В.М.>. Ответ на письмо [А.Н. Оленина] [Рассуждение о нравственных причинах неимоверных успехов наших в настоящей войне] // Сын Отечества. 1813. Ч. 7. № 32. C. 223–236; Ч. 8. № 33. C. 3–15.

Филарет <Дроздов В.М.>. Слово по случаю пренесения чрез Москву тела в Бозе почившего Государя Императора Александра Павловича всея России (говоренное в Кафедральном Архангельском Соборе Синодальным членом Филаретом, Архиепископом Московским Февраля 4 дня 1826 года) // Избранные черты достопамятнейших изречений и Анекдоты августейшего императора Александра I, миротворца Европы: в 3 ч. Ч. 3: [Речи и стихотворения на кончину императора Александра I‑го]. М.: Типография Августа Семена, при Медико-хирургической академии, 1827. C. 13–27.

Филарет <Дроздов В.М.>. Слово пред погребением тела светлейшего князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова Смоленского (1813 год) // Избранные труды. Письма. Воспоминания. М.: Православный Свято-Тихоновский Богословский институт, 2003. С. 105–117.

Фихте И.Г. К вечному миру. Философский проект Иммануила Канта // Трактаты о вечном мире. СПб.: Алетейя, 2003. C. 242–249.

Флоровский Георгий, прот. Пути русского богословия. 3‑е изд. Париж: YMCA-PRESS, 1983.

Фок М.Я. фон. Осведомительные донесения за 1812 г. // Научно-исторический архив Санкт-Петербургского института истории РАН (Русская секция). Ф. 16 (Балашевы). Оп. 1. Ед. хр. 232. 33 л.

Фома Аквинский. Сумма теологии. в 5 т. Т. 5. Ч. 2 (2): Вопросы 1–46. 2-е изд. / пер. с лат.; под ред. Н. Лобковица, А.В. Аполлонова. М.: URSS. 2015. (Bibliotheca Scholastica).

Харкевич В.И. 1812 год. Березина. Военно-историческое исследование. СПб.: Военная типография, 1893.

Хвостов Д.И. Записки о словесности // Литературный архив: материалы по истории литературы и общественного движения. Т. 1. М.; Л.: Изд‑во Академии наук СССР, 1938. C. 364–403.

Цветницкий Н.И. Слово в день рождества Божия Матери, сочиненное Нижегородским Священником Николаем Цветницким для сказывания в тамошней Храмовой Церкви 1812 года, когда еще жителям того города не известно было о взятии Москвы, а только о приближении к оной неприятеля. СПб.: Синодальная типография, 1813.

Цеваллос Д.П. Историческая картина вероломных и насильственных поступков императора французов в Испании или Объяснение скрытых действий, имевших следствием похищение Испанской короны, и коварных средств, употребленных к тому Французами. СПб.: Типография Губернского правления, 1812.

Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка: 13 560 слов: в 2 т. Т. 1. М.: Русский язык, 1993.

Чичагов П.В. Письма адмирала Чичагова к Императору Александру I / сообщено М.И. Богдановичем // Сборник Русского исторического общество: в 148 т. Т. 6. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1871. C. 1–67.

Чичагов П.В. Записки адмирала Павла Васильевича Чичагова, первого по времени морского министра. М.: Студия ТРИТЭ; Российский архив, 2002.

Чичерин А.В. Дневник Александра Чичерина. 1812–1813 / пер. с фр.; подгот. текста С.Т. Энгель, М.И. Перпер; отв. ред. Л.Г. Бескровный. М.: Наука, 1966.

Чудинов А.В. Крушение иллюзии (Проблема войны и мира в философии Просвещения) // Монархия и народовластие в культуре Просвещения / ред. Г.С. Кучеренко. М.: Наука, 1995. C. 203–217.

Шатобриан Ф.Р. де. Замогильные записки / пер. с фр. О. Гринберг, В.А. Мильчиной. М.: Изд-во им. Сабашниковых, 1995.

Шебунин А.Н. Европейская контр-революция в первой половине XIX века / предисл. Я. Захера. Л.: Книгоиздательство «Сеятель» Е.В. Высоцкого, 1925.

Шебунин А.Н. Братья Тургеневы и дворянское общество Александровской эпохи // Тургенев Н.И. Письма к брату С.И. Тургеневу / отв. ред. Н.Г. Свирин. М.; Л.: Изд-во Академии наук СССР, 1936. C. 5–86. (Литературный архив).

Шебунин. Вокруг Священного союза // ОР РНБ. Ф. 849 (Шебунин А.Н.). Ед. хр. 109. 1936а.

Шебунин. Степанов М. <Шебунин А.Н.>. Жозеф де Местр в России // Литературное наследство. Т. 29/30: Русская культура и Франция / подгот. текста С.А. Макашин. М.: Журнально-газетное объединение, 1937. C. 577–726.

Шидловский А.Ф. Переписка графа Каподистрии // Вестник всемирной истории. 1900. № 3. Февраль. C. 199–225.

Шильдер Н.К. Император Александр I, его жизнь и царствование, 1777–1825: [в 4 т.]. СПб.: Типография А.С. Суворина, 1897–1898.

Шишков А.С. Речь при открытии Беседы Любителей Русского Слова // Шишков А.С. Собр. соч. и переводов адмирала Шишкова: в 17 ч. Ч. 4. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1825. C. 108–146.

Шишков А.C. Краткая и справедливая повесть о пагубных Наполеона Бонапарте помыслах, о войнах его с Гишпаниею и Россиею, о истреблении войск его и о важности нынешней Немецкой войны / пер. с нем. // Шишков А.С. Собр. соч. и переводов адмирала Шишкова: в 17 ч. Ч. 10. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1827. C. 152–290.

Шишков А.С. Краткие записки адмирала А. Шишкова, веденныя им во время пребывания его при блаженной памяти Государе Императоре Александре Первом в бывшую с Французами в 1812 и последующих годах войну. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1832.

Шишков А.С. Записки, мнения и переписка адмирала А.C. Шишкова: [в 2 т.]. Т. 2: [Домашние записки: (1808–1820); Записки: (1824–1826); Статьи; Письма: (1810–1840); Указатель] / изд. Н. Киселева, Ю. Самарина. Berlin: B. Behr's Buchhandlung, 1870.

Шишков А.С. Избранные труды / сост., автор вступ. ст. и коммент. В.С. Парсамов. М.: РОССПЭН, 2010.

Шлегель А. Начало и распространение континентальной системы // Сын Отечества. 1813. Ч. 7. № 30. C. 135–151.

Шпигоцкий А.Г. Тексты из Библии, примененные к Отечественной войне 1812 года. М.: Университетская типография, 1832.

Штейн Г.Ф.К. Меморандум Г.Ф.К. Штейна об организации временного управления в немецких государствах (6/18 декабря 1812 г.) // Поход русской армии против Наполеона в 1813 г. и освобождение Германии: сб. документов / отв. ред. Л.Г. Бескровный. М.: Наука, 1964. C. 6–7.

Штейнгейль В.И. Сочинения и письма: в 2 т. Т. 1: Записки и письма / отв. ред. С.В. Житомирская. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное изд‑во, 1992. (Серия «Полярная звезда»).

Шуазель-Гуфье C. Исторические мемуары об императоре Александре и его дворе // Державный сфинкс. М.: Фонд Сергея Дубова, 1999. С. 239–384.

Эдлинг Р.С. Записки // Державный сфинкс. М.: Фонд Сергея Дубова, 1999. C. 159–236.

Энгельгард Л.Н. Записки. М.: Новое литературное обозрение, 1997.

Энциклопедия 1978. История в Энциклопедии Дидро и Д’Аламбера / пер. и примеч. Н.В. Ревуненковой; под общей ред. А.Д. Люблинской. Л.: Наука, 1978. (Памятники исторической мысли).

Юстин. Эпитома сочинения Помпея Трога «Historiae Philippicae» / пер. А.А. Деконского, М.И. Рижского; под ред. М.Е. Грабарь-Пассек; коммент. Э.Л. Казакевич, М.И. Рижского // Вестник древней истории. 1954. № 2 (48). C. 203–252.

Alexandre. Correspondance inedite de l’Empereur Alexandre et de Bernadotte pendant l’année 1812 / publiée par X. Paris: Librairie militaire R. Chapelot et Cie, 1909.

Bertaud J.-P. Bonaparte et le duc d’Enghien. Le duel des deux France. Paris: Robert Laffont, 1972.

Bertaud J.-P. Le Consulat et l’Empire 1799–1815. Paris: Armand Collin, 2004.

Bertier de Sauvigny G. de. Sainte-Alliance et Alliance dans les conceptions de Metternich // Revue historique. 1960. T. 223. No. 2. P. 249–274.

Bertier de Sauvigny. La Sainte-Alliance / textes choisis et présentés par G. de Bertier de Sauvigny. Paris: A Colin, 1972.

Bonald L.-G.-A. de. Législation primitive, considérée dans les derniers temps par les seules lumières de la raison, suivie de plusieurs traités et discours politiques: 3 vol. T. 1. Paris: Le Clere. 1802.

Boulay de Meurthe le c<om>te de. Les dernières années du duc d’Enghien (1801–1804). Paris: Librairie Hachette et Cie, 1886.

Bourquin M. Histoire de la Sainte Alliance. Genève: Georg, 1954.

Büchler F. Die geistigen Wurzeln der heiligen Allianz: Inaugural-Dissertation zur Erlangung der Doktorwürde der Philosophischen Fakultät der Albert-Ludwigs-Universität. Freiburg im Breisgau: Buchdruckerei Gebrüder Günther, 1929.

Cevallos P. Exposition des faits et des trames, qui ont préparé l’usurpation de la couronne d’Espagne, et des moyens dont l’Empereur des Français s’est servi pour la réaliser // Journal du Nord. 1812. T. 10. No. 27. Juillet. P. 530–536.

Chateaubriand F.R. de. De Buonaparte, des Bourbons, et de la nécessité de se rallier à nos princes légitimes, pour le bonheur de la France et celui de l’Europe. Paris: Mame frères, 1814.

Chateaubriand F.R. de. Congrès de Vérone: 2 vol. Т. 2. Paris: Delloye; Leipzig: Brockhaus et Avenarius, 1838.

Chateaubriand F.R. de. Oeuvres complètes: 12 vol. T. 8: Polémique (fin) – opinions et discours politiques fragments divers. Paris: Garnier frères, 1861. Réimpr.: Liechtenstein: Kraus reprint., 1975.

Cochelet <Parquin L.>. Mémoires sur la reine Hortense et la famille impérial: 4 vol. T. 3. 2 éd. Paris: Ladvocat, libraire-éditeur, 1842.

Constant В. Ecrits politiques. Paris: Gallimard, 1997.

Czartoryski A. Mémoires du prince Adam Czartoryski et correspondance avec l’empereur Alexandre Ier: 2 vol. T. I / préface de Ch. De Mazade. Paris: E. Plon-Nourrit et Cie, imprimeurs-éditeurs, 1887.

D’Ancona A. Scipione Piattoli e Polonia, con un appendici di documenti. Firenze: G. Barbèra, 1915.

Daudet E. Joseph de Maistre et Blacas. Leur correspondance inédite et l’histoire de leur amitié. 1804–1820. Paris: E. Plon-Nourrit et Cie, imprimeurs-éditeurs, 1908.

Dorland A.G. The Origins of the Treaty of Holy Alliance of 1815 // Proceedings and Transactions of the Royal Society of Canada. 1939. May. Ser. III. Vol. 33. Sect. II. P. 59–79.

Edling R. Mémoires de la comtesse Edling (née Stourdza), demoiselle d’honneur de S. M. l’impératrice Élisabeth Alexéevna. Moscou: Imprimerie du St. Synode, 1888.

Empeytaz H.L. Notice sur Alexandre, Empereur de Russie. Genève: Suzanne Guers, 1828.

Eynard Ch. Vie de madame de Krüdener: 2 vol. Paris; Genève: Cherbuliez; Lausanne: G. Bridel, 1849.

Fain A.-J.-F. Manuscrit de mil huit cent douze, contenant le précis événemens de cette année, pour servir à l’histoire de l’empereur Napoléon. Paris: Delaunay, 1827. T. 1.

Fragioli A. Le testament du duc d’Enghien ou le secret du fabuleux trésor de Marthille. Strasbourg: Édition Coprur, 2008.

Gentz F. De l’Etat de l’Europe avant et après la Révolution françaises, pour servir de réponse à l’ecrit intitulé “De l’Etat de la France à la Fin de l’An VIII”. Londres: De l Ímprimerie de Cox, Fild et Baylis, 1802.

Gentz F. Dépêches inédites aux Hospodars de Valachie: 2 vol. T. 1. Paris: E. Plon et Cie, imprimeurs-éditeurs, 1876.

Gregoir H. De la littérature des nègres, ou Recherches sur leurs facultés intellectuelles, leurs qualités morales et leur littérature; suivies de Notices sur la vie et les ouvrages des Nègres qui se sont distingués dans les Sciences, les Lettres et les Arts. Paris: Maradan, libraire, 1808.

Grünwald C. Alexandre I: le tsar mystique. Paris: Amiot-Dumont, 1955.

Infantado. Alcantara Álvarez de Toledo P., duc de l’Infantado. Proclamation de la régence d’Espagne à la nation Espagnole // Journal du Nord. 1812. Т. 10. No. 43. Octobre. P. 948–951.

Jaucourt L. de., Boucher d’Argis A.-G. Paix // Encyclopédie, ou dictionnaire raisonné des sciences, des arts et des métiers: 35 vol. T. 11. Neuchâtel: Faulche et Cie [i.e. Paris: Le Breton?], 1765. P. 768–771.

Kapodístria <Kapodístrias I.>. Observation sur les véritables intérêts de l’Europe // Le Conservateur impartial. 1817. 2 (14) mars. No. 18. P. 99–101.

La Harp F.C. Correspondance de Fréderic-Сésar de La Harpe et Alexandre Ier: 3 vol. Т. 1: 1785–1802 / publiée par Jean Charles Biadet et Françoise Nicod. Neuchâtel: A la Baconniėre, 1978.

La Harp F.C. Correspondance de Fréderic-Сésar de La Harpe et Alexandre Ier: 3 vol. Т. 2: 1803–1815 / publiée par Jean Charles Biadet et Françoise Nicod. Neuchâtel: A la Baconniėre, 1979.

La Harp F.C. Correspondance de Fréderic-Сésar de La Harpe et Alexandre Ier: 3 vol. Т. 3: 1815–1824; 1788–1837 / publiée par Jean Charles Biadet et Françoise Nicod. Neuchâtel: A la Baconniėre, 1980.

Lafage F. Le comte Joseph de Maistre (1753–1821). Itinéraire intellectuel d’un théologien de la politique. Paris; Montréal: l’Harmattan, 1998.

Las Case E de. Mémorial de Sainte-Helène: 2 vol. T. 2. Paris: Garnier Frères, Editeur, 1961.

Ley F. Madame de Krüdener et son temps. 1764–1824. Paris: Plon, 1962.

Ley F. Alexandre 1er et sa Sainte-Alliance (1811–1825); avec des documents inédits. Paris: Fischbacher, 1975.

Ley F. Madame de Krüdener: 1764–1824: Romantisme et Sainte-Alliance / préface de Jean Gaulmier. Paris: H. Champinion, 1994.

Lullin de Chateauvieux <Lullin de Chateauvieux F.>. Lettre de Saint-James. Genève: J.J. Paschoud; Paris: Même Maison de Commerce, 1820.

Lutteroth H. La Russie et les jésuites de 1772 à 1820 d’après des documents inédits. Paris: L.‑R. Delay, 1845.

Mahul <Mahul A.J.>. De la Sainte-Alliance et du prochain congrès. Paris: Au bureau des Tablettes-Universelles; Ponthieux, libraire; Bechet ainé, 1822.

Maistre J. de. Lettres et opuscules inédits du comte Joseph de Maistre: précédés d’une notice biographique: 2 t. T. 2. 2e éd. Paris: A Vaton, 1853. 530 p.

Maistre J. de. Mémoires politiques et correspondance diplomatique avec explication et commentaires historiques par Albert Blanc. Paris: Librairie nouvelle, 1958. 404 p.

Maistre J. de. Œuvres complètes: 14 vol. Nouvelle édition. Lyon: Librairie générale catholique et classique Vitte et Perrussel, 1884–1886.

Maistre J. de. Les carnets. Livre journal 1790–1817. Grenoble: Joseph Allier; Lyon; Paris: Emmanuel Vitte, 1923.

Marguerit-Montmeslin N.-G. de. De l’assassinat de Monseigneur le duc d’Enghien, et de la justification de monsignor de Caulaincourt. 2e éd. Corrigée et considérablement augmentée. Orléans; Paris: Marchands nouveautés, 1814.

Martin A. Romantics, Reformers, Reactionaries: Russian Conservative thought and Politics in the Reign of Alexander I. DeKalb: Northern Illinois University Press, 1997.

Meillet A. Etudes sur l’étymologie et le vocabulaire du vieux slave: 2 vol. T. 2. Paris: Librairie Émile Bouillon, 1905. (Bibliothèque de l’École des hautes études. Sciences historiques et philologiques; 139e fascicule).

Metternich Cl.W.L. Mémoires documents et écrits divers laissés par le prince de Metternich, chancelier de cour et d’État: 8 vol. T. 3 / publiés par son fils, le prince Richard de Metternich. 2e éd. Paris: Plon et Cie, imprimeurs-éditeurs, 1881.

Miquel B. Joseph de Maistre: Un philosophe à la cour du Tsar / postface de Jean-Louis Darcel. Paris: Albin Michel, 2000.

Mühhlenbeck E. Etude sur les origines de la Sainte-Alliance. Paris: F. Vieweg, libraire-éditeur; Strasbourg, J.H. Ed. Heits, 1887.

Narishkine N. 1812 Le comte Rostopchine et son temps. St‑Pétersbourg: R. Golicke et A. Willborg, 1912.

Noailles. Le compte du Noailles au duc de Richelieu. 31 décembre 1817, Moscou // Сборник Императорского Русского исторического общества. СПб.: Государственная типография, 1904. Т. 119. C. 528–533.

Pascal A. Les bulletins de la Grande Armée précèdes des rapports sur l’armée française, depuis Toulon jusqu’à Waterloo: 6 vol. T. 5. Paris: E. Prieur et J. Dumaine, 1844.

Pirenne J.-H. La Sainte-Alliance. Organisation européenne de la paix mondiale: 2 vol. T. 1: Les Traités de Paix, 1814–1815 / préface de Maurice Bourquin. Neuchâtel: Éditions de la Baconnière; Paris: O. Zeluck, 1946.

Pirenne J.-H. La Sainte-Alliance. Organisation européenne de la paix mondiale: 2 vol. T. 2: La Rivalité anglo-russe et le compromis autrichien, 1815–1818. Neuchâtel: Éditions de la Baconnière; Paris: O. Zeluck, 1949.

Pradt. Dufour de Pradt D.G.F. Mémoires historiques sur la révolution d’Espagne. 3e éd. Paris: Rosa; Perroneau, 1816.

Pradt. Dufour de Pradt D.G.F. L’Europe après le congrès d’Aix-la-Chapelle faisant suite au congrès de Vienne. Paris: F. Béchet aîné, 1819.

Rabbe A. Histoire d’Alexandre I, empereur de toutes les Russies, et des principaux évènemens de son règne: 2 vol. T. 2. Paris: Treuttel et Würtz, libraires, 1826.

Raynal G.-T. Histoire philosophique et politique des établissemens et du commerce des Européens dans les deux Indes: 10 vol. T. 5. Genève: Editeur Jean-Leonard Pellet, 1782.

Rocca А. de. Mémoire sur la guerre des français en Espagne. 2 éd. Paris: Gide fils, libraire, 1814.

Saint-Hilaire E.M. de. Le duc d’Enghien. Episode historique du temps du consulat. Paris: Baudry, 1844.

Saint-Simon <Saint-Simon Cl.H.>. Quelques opinions philisophiques à l’usage du XIX siècle // Opinions littéraires, philosophiques et industrielles. Paris: Galerie de Bossange père, libraire, 1825. P. 25–86.

Saint-Simon Cl.H., Thierry A. De la réorganisation de la société européenne, ou de la nécessité et des moyens de rassembler les peuples de l’Europe en un seul corps politique, en conservant à chacun son independence nationale. Paris: Adrien Égron, 1814.

Sandomirskaja I. «A heavy fatherland and a cruel language»: Admiral A.S. Shishkov and imperial symbolism in modern Russian language philosophy // Slavic Almanac. 2003. Vol. 9. P. 82–97.

Sarrazin J. Confession du Général Buonaparté à l’Abbé Maury. Londres: Imprimé pour l’auteur par Vogel et Schulze, 1811.

Ségur A. de. Vie du comte Rostopchine, gouverneur de Moscou en 1812. Paris: Bray et Retaux, librairies éditeurs, 1871.

Staël madame de. Considerations sur la Revolution franҫaise, présentée et annote par Facques Codechot. Paris: Tallandier, 1983.

Staël-Holstein G. de. Lettres de Madame de Staël à Madame Récamier / présentées et annotées par E. Beau de Loménie. 1e éd. Intégrale. Paris: éditions Domat, 1952.

Stourdza A. de. Œuvres posthumes religieuses, historiques, philosophiques et littéraires d’Alexandre de Stourdza: 5 vol. T. 3: Souvenirs et portraits. Paris: Dentu, 1859.

Sully M. de Béthune. Mémoires. Nouvelle édition, revue et corrigé. mis en ordre; avec des remarques, par M. L. D. L. D. L. <l’abbé de L’Écluse Des Loges>. T. 8. Londres: [sans ed.], 1778.

Susini E. Franz von Baader et le romantisme mystique. La philosophie de Franz von Baader: 3 vol. Paris: J. Vrin, 1942.

Thiers A. Histoire du Consultat et de l’Empire: 20 vol. T. 5. Paris: Paulin, 1845.

Triomphe R. Joseph de Maistre. Études sur la vie et sur la doctrine d’un matérialiste mystique. Genève: Librairie Droz, 1968.

Vermale F. Joseph de Maistre émigré. Chambery: Librairie Dardel, 1927.

Waliszewski K. La règne d’Alexandre I: La Russie il y a cent ans. La guerre patriotique et l’héritage de Napoléon: (1812–1816): 3 vol. T. 2. Paris: Plon-Nourrit et Cie, imprimeurs-éditeurs, 1924.

Примечания

1

В церковнославянском языке эти слова писались одинаково через «и». См.: [Старославянский словарь, 1994, с. 328]. О первоначальном единстве значений этих слов см. также: [Meillet, 1905, p. 404].

2

Имеются в виду войны, ведущиеся между союзами государств, и войны, ведущиеся между гражданами одного государства.

3

Любопытно отметить, что русские, в представлении Монтеня, оказываются в одном ряду с турками и татарами как сильные воины: «В доказательство того, насколько турецкие войска выносливее и неприхотливее наших, приводят обычно то обстоятельство, что они пьют только воду и едят только рис и соленое мясо, истолченное в порошок, месячный запас которого каждый легко может унести на себе, а также, подобно татарам и московитам, кровь своих лошадей, которую они солят» [Монтень, 1991, кн. 1, с. 451].

4

Пересветов – русский по происхождению выходец из Литвы. На Русь он попал в конце 1530‑х годов, а до того времени служил трем королям: венгерскому Яну Заполье, чешскому Фердинанду I и польскому Сигизмунду I.

5

Следует отметить, что при идейно-религиозной ориентации на Восток в текстах русских публицистов, развивающих в той или иной степени концепцию «Москва – III Рим», в политической жизни Московского государства, начиная уже с Ивана III, отчетливо проступают западнические черты. Первое столкновение между «восточниками» и «западниками» в политике произошло уже в 1550‑е годы. Внешнеполитический курс А.Ф. Адашева, направленный на захват территорий бывшей Золотой Орды, пришел в противоречие с ориентацией Ивана Грозного на Запад. Царь явно благоволил к иностранцам, предоставляя им льготы при поступлении на русскую службу. Лютеранам было позволено завести в Москве свою церковь. Ливонская война была начата с целью укрепить позиции Руси в Прибалтике. Дело даже доходило до того, что Иван решил назначить своим наследником ливонского короля Магнуса и женил его на своей племяннице. Венцом всего этого стало намерение царя жениться на английской королеве Елизавете, эмигрировать в Англию и сделаться английским королем. Однако несмотря на все эти факты западничество Ивана не следует переоценивать. В частности, в области религии он, хотя и проявлял относительную терпимость в различных конфессиях (характерно, что Иван осудил Варфоломеевскую ночь), сам оставался на строго православной позиции. Так, в полемике с протестантским проповедником Яном Рокитой Иван сказал: «Яко латыни – прелесть, тако и вы – тма» [Иван Грозный, 2001, с. 91].

6

Перевод, правда, остался не опубликован и в настоящее время хранится в Отделе рукописей Российской национальной библиотеки (Ф. 550. Основное собрание русской книги). Эту справку мне любезно предоставил главный библиограф РНБ Дмитрий Борисович Азиатцев, за что его сердечно благодарю.

7

Взгляд Руссо выражал крайне радикальную точку зрения на общественную природу человека, разделяемую далеко не всеми просветителями. Так Гельвеций, например, считая такую точку зрения опасной, утверждал, что сделать людей добродетельными «можно только, объединяя личную выгоду с общей» [Гельвеций, 1974, с. 262], а его русский последователь А.Н. Радищев, возражая Руссо, писал: «Гражданин, становясь гражданином не перестает быть человеком» [Радищев, 1938, с. 278].

8

Кант проводит актуальное для эпохи Французской революции разграничение республики и демократии. В отличие от демократии, являющейся всего лишь формой правления наряду с автократией и аристократией, республика – «это государственный принцип отделения исполнительной власти (правительства) от законодательной» [Кант, 1994, с. 16]. Форма правления определяется тем, кому принадлежит вся полнота власти. В любом случае такая власть деспотическая независимо от того, принадлежит она одному человеку, нескольким людям или всему народу. Только разделение властей является гарантией от деспотизма и способно защитить права каждого отдельного человека. Такая форма правления исключает войну, но она возможна лишь в окружении других республик. Кант не был сторонником универсальной республики, нивелирующей языковые, религиозные и прочие различия людей. По его мнению, только в условиях различия возможно подлинное согласие, «ведущее к взаимопониманию и миру, который осуществляется и обеспечивается не ослаблением всех сил, как это имеет место при деспотизме (на кладбище свободы), а их равновесием, их активнейшим соревнованием» [Там же, с. 34].

9

Правда, в других мемуарах, встречаем совершенно другую оценку того периода. Так, В.Н. Головина писала: «Анархия заступила на место самого строгого царствования. Появились вновь всякого рода костюмы, кареты мчались во весь опор. Я сама видела гусарского офицера, скакавшего галопом во весь опор по тротуару набережной с криком: – “Теперь можно делать все, что угодно!”» [Головина, 2000, с. 227].

10

Под «образованием» в данном случае понимается благоустройство.

11

Ср. у Грибоедова: «Колебание умов ни в чем не твердых» [Грибоедов, 1917, с. 159].

12

Позже Наполеон будет настаивать на том, что именно он ввел слово liberal в политический язык своей эпохи. «Слово либеральный, которое в нынешние времена столь чарует уши идеологов, это слово – моего изобретения. Так что если уж я узурпатор, то они – плагиаторы» [Наполеон, 2012, с. 109].

13

Малиновский термин «язык» сознательно употребляет в двойном значении: как язык, на котором говорят, и как народ, для того чтобы подчеркнуть внутреннее единство каждого народа.

14

«Право народов» у Малиновского является калькой с французского droit de gens (международное право).

15

Имеются в виду польские земли, вошедшие в состав Австрии и Пруссии после разделов Польши.

16

В первой завершенной редакции романа Андрей Болконский после вечера у Анны Павловны излагает Пьеру Безухову суть внешнеполитического курса России в соответствии с планом Пьяттоли, правда, без упоминания его имени. У Толстого это приводится в виде несобственно-прямой речи: «И он, с таким видом, как будто все то, про что они говорили, было делом его собственных или близких ему людей, изложил Пьеру ходившее тогда в высших кружках петербургского общества воззрение на политическое назначение России в Европе в то время. Европа со времени революции страдает от войн. Причина войн, кроме честолюбия Наполеона, заключалась в неправильности европейского равновесия. Нужно было, чтоб одна великая держава искренно и бескорыстно взялась за дело и, составив союз, обозначила бы новые границы государствам и установила бы новое европейское равновесие и новое народное право, в силу которого война оказывалась бы невозможною и все недоразумения между государствами решались бы посредничеством. Эту бескорыстную роль брала на себя Россия в предстоящей войне. Россия будет стремиться только к тому, чтобы возвратить Францию в границы 1796 г., предоставляя самим французам выбор образа правления, также к возобновлению независимости Италии, Цезальпийского королевства, нового государства двух Бельгий, нового Германского союза и даже к восстановлению Польши» [Толстой, 1983, с. 98].

17

Эти данные очень далеки от приводимых позднейшими историками, которые, впрочем, также разнятся. А.И. Михайловский-Данилевский приводит потери союзников – 27 тыс., французов – 12 тыс. Анализ этих и других данных см.: [Троицкий, 2002, с. 113–114].

18

Правда, эти восторги не всегда переносились на царя. Как вспоминал Ф.Ф. Вигель, в Москве «позволяли себе осуждать царя, даже смеяться над ним и вместе с тем обременять ругательствами победителя его, с презрением называя его Наполеошкой» [Вигель, 2003, кн. 1, с. 404].

19

На разговоры об Аустерлицком поражении было наложено своего рода табу. Поражения, разумеется, никто не скрывал, но и говорить о нем в обществе было непринято. Такое положение по инерции продолжалось довольно долго. По позднейшему свидетельству Ф.Б. Булгарина, «сорок лет, почти полвека, Аустерлицкое сражение было в России закрыто какой‑то мрачной завесой! Все знали правду, и никто ничего не говорил, пока ныне благополучно царствующий государь-император [Николай I. – В. П.] не разрешил генералу А.И. Михайловскому-Данилевскому высказать истину» [Булгарин, 2001, с. 191].

20

К строкам:

Тот, шуйцей рану сжав, десной изнеможенной

Оторванну хоругвь скрывает на груди,

дано примечание: «Известный поступок солдата Емельянова».

К строке:

О юноша, о ты, бессмертью приобщенный! —

дано примечание: «Здесь автор думал об одном молодом человеке, Новосильцеве, который в прошедшую войну был изранен в сражении и умер от ран, разлученный со своим отечеством, разлученный с родными, которые и теперь оплакивают его потерю. Автор желал бы наименовать всех наших героев, столь недавно принесших в дар отечеству и кровь свою и жизнь, но их имена известны, и благодарность сохранит об них воспоминание» [Жуковский, 1959, с. 418–419].

21

Подробнее о либерализме Жуковского см.: [Гуковский, 1965, с. 29–36].

22

Внешним и наиболее наглядным проявлением этого стали изменения в военной форме. Ф.Ф. Вигель вспоминал: «Подражание обычаю или одеянию какого-нибудь народа всегда в России есть вернейший признак доброго с ним согласия. Уже с сентября месяца начали всю гвардию переодевать по‑французски; в следующем году сделано это и со всею армией. Дотоле следовали простоте австрийских мундиров; исключая белого плюмажа на шляпе, ничто не отличало генерала от простого офицера; тут шитье и эполеты, все богаче по мере возвышения в чинах, начали обозначать каждый из них. Косы обрезаны, пудра и помада брошены и оставлены гражданским чиновникам, которые также начали употреблять их только при мундирах и в дни приезда ко двору. Все военные люди были вытянуты, затянуты, так что иным трудно было дышать; новый покрой сделал одежду их просторнее и дал полную свободу их телодвижениям. Они и этим были недовольны: в новых мундирах своих видели французскую ливрею и, с насмешливой досадой поглядывая на новое украшение свое, на эполетах, говорили, что Наполеон у всех русских офицеров сидит на плечах» [Вигель, 2003, кн. 1, с. 437].

23

Наиболее обстоятельным исследованием русской литературы и общественной мысли между Тильзитом и Войной 1812 г. до сих пор является диссертация Л.Н. Киселовой [Киселева, 1982].

24

Эти предчувствия не покидали Глинку с 1806 г., см.: [Глинка, 2004, с. 232].

25

При публикации название было изменено на «Вести, или убитый живой» (М., 1808).

26

По поводу этой поэмы Глинка писал в «Русском вестнике»: «Подвергнув посмеянию Жан д’Арку, спасительницу Франции, он [Вольтер – В. П.] поругал Веру, добродетель и, наконец, славу и честь Отечества» [Глинка, 1811а, с. 85].

27

Эта беспрецедентное по тем временам событие, вызвавшее бурю возмущений в Европе, было неоднозначно воспринято и самими англичанами [Файф, 1889, с. 258; Орлов, 2005, с. 129–130].

28

Что, впрочем, не помешало отдельным скептикам отметить ряд несуразностей в выступлении Шишкова. Причем одним из таких скептиков был беседчик Д.И. Хвостов: «16‑го декабря, – писал он, – было чтение Шишкова “Речь о любви к отечеству”. Публика ею довольна, члены Беседы были без памяти, но право речь худа. Примеры ребяческие, доказательства плохи, как то вера, воспитание и язык. Вера есть любовь к Горним, и внушает ли она патриотизм не знаю. История часто доказывает противное. Говоря о воспитании, автор отвергает иностранных наставников, то как же страна просветиться может, и третье, язык народа, чуждающегося произведений чужих стран, чем обогатиться может. Местами писано сильно и недурно, но вообще могла годиться при царе Михаиле Романове, а не потомков его. Оттого один просвещенный муж… [Ив. Ив. Дмитриев] сказал шутку, хваля ее: хоть бы митрополиту…Как бы то ни было, сия любовь к отечеству пожаловала автора в государственные секретари» [Хвостов, 1938, с. 378].

29

Из письма Местра кавалеру де Росси от 21 февраля (4 марта), предложение это было сделано 14 февраля [Maistre, 1884–1886, t. 8, р. 91]. Даты, проставленные в письмах, часто не совпадают с датами в Записных книжках.

30

В литературе о Местре существует мнение, что он принял русское подданство. Впервые об этом написал Ф. Вермаль: «…после Ваграма опасность сильно возросла. Чтобы избежать возможной высылки из России, Местр становится русским. Факт принятия подданства (naturalisation) не оставляет никакого сомнения после публикации письма от 24 августа 1813 г. графу де Блака, в котором он признается в своем “положении русского подданного” [Vermale, 1927, p. 106]. Вот это место: «Для него [т. е. Александра I. – В. П.] я здесь нахожусь всецело как человек короля и для короля [имеется в виду Людовик XVIII. – В. П.]. Это обстоятельство заставляло меня изыскивать возможность оставаться в России до настоящего времени. В случае, если Вы дадите мне какое-нибудь необычное поручение либо к императору, либо вдруг за границей, необходимо, чтобы король соблаговолил напрямую написать императору, ибо мое положение русского подданного требует этой предусмотрительности, чтобы быть аккредитованным соответствующим образом при особе этого государя» [Daudet, 1908, с. 259]. Указание на русское подданство Местра, не подтвержденное никакими источниками и противоречащее фактам, о которых пойдет речь дальше, вряд ли может быть основанием для столь категорического вывода Вермаля. Его последователь Р. Триомф высказался по этому поводу более осторожно: «Обстоятельства и точная дата этого принятия подданства, о котором писал Вермаль, не известны» [Triomphe, 1968, p. 247]. Скорее всего, русского подданства Местр не принимал. Граф де Блака, к которому пишет Местр, был ближайшим человеком графа Прованского, будущего Людовика XVIII. Через Местра он пытался всячески отстаивать интересы своего патрона. Местр, видевший свою главную задачу в восстановлении Бурбонов на французском престоле, был, как показал в свое время Вермаль, тайным агентом французского короля в изгнании. В период заграничных походов, которые, по мнению Местра, совершались в интересах Бурбонов, он уже не считал нужным скрывать свои отношения с ними. Поскольку он находился в России и в этом смысле зависел от Александра I, то он счел нужным, чтобы сам Людовик обратился к царю и как бы легализовал в его глазах действия Местра в интересах Бурбонов. Возможно, отсюда и появилось самоопределение «русский подданный» (sujet russe), в том смысле, что он постоянно живет в России и не собирается ее покидать.

31

Некоторые авторы, особенно французские, склонны преувеличивать роль Местра в смещении Сперанского. Так, например, Ф. Лафаж полагает, что «граф де Местр своим сочинением Четыре главы о России нанес последний удар» по Сперанскому и его реформам [Lafage, 1998, р. 177].

32

Эти слова царя приводит Я.И. де Санглен: «Он [Сперанский. – В. П.] имел дерзость, описав все воинственные таланты Наполеона, советовать мне собрать боярскую думу, предоставить ей вести войну, а себя отстранить. Что же я такое? Нуль?» [Санглен, 1883, с. 378].

33

Триомф датирует получение этого письма 25 мая, т. е. днем приезда Местра в Полоцк: «25 мая Местр получил вежливое, но тревожное письмо, в котором его спрашивали, нуждается ли он в своем уединении в официальных бумагах» [Triomphe, 1968, р. 261]. На чем основана эта датировка, неясно. Если исследователь просто перевел старый стиль на новый, то он ошибся на один день. Скорее всего, 14 мая это дата, стоящая на письме, которое в таком случае уже ждало Местра в Полоцке. Косвенным подтверждением могут служить слова самого Местра в уже цитированном донесении Виктору Эммануилу: «В течение пяти недель мне не давали знать о себе» [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 158]. Между 8 апреля, когда состоялась последняя встреча Местра с царем, и 14 мая, когда было отправлено ему письмо, как раз прошло около пяти недель. Реально же Местр находился в неведении дольше как минимум еще на десять дней.

34

См. об этом ниже.

35

«…Граф Воронцов стал обходиться со мной не только весьма дружески, но сделался впоследствии одним из нежнейших друзей и благодетелей» [Чичагов, 2002, с. 586–587].

36

Ж. де Местр объясняет задержку интригами французов в Константинополе, переправой через реку Прут, а главное тем, что Чичагов увлекся преследованием австрийского корпуса Шварценберга, который стремился увести его от коммуникационных линий Наполеона в Польшу [Maistre, 1884–1886, t. 12, p. 298–299].

37

По современным данным «общая численность неприятельских войск достигала 20 тыс. человек, из них 10 тыс. в первой линии» [Жмодиков, 2012, с. 616].

38

На следующий день этот же текст был опубликован в Прибавлении к «Северной почте» (23 ноября 1812. № 94), а через неделю в «Московских ведомостях» (30 ноября 1812. № 1812).

39

Это дата начала письма, которое Местр писал примерно неделю, сообщая своему сюзерену новости, следующие беспрерывно с театра военных действий.

40

Местр насчитывает 95 тыс. Современные историки оценивают силы Наполеона в 30–40 тыс. боеспособных людей и примерно столько же небоеспособных. Англичане, в общем, были правы в оценке первоначальных сведений Чичагова (70 тыс. человек) как преувеличенных.

41

Сэр Роберт Вильсон также неоднократно утверждал, что «ежели французы достигнут границ не разбитыми, то маршал при всей его старости и немощи, должен быть расстрелян» [Вильсон, 1995, с. 80, 97].

42

Имеется в виду отец упоминаемого Н.П. Румянцева Петр Александрович Румянцев-Задунайский, подписавший Кючук-Кайнарджийский мирный договор в 1774 г.

43

В 1816 г. в Лозанне в разговоре с Байроном Чичагов привел слова вдовы Кутузова Екатерины Ильиничны: «Мой муж спас Россию, Витгенштейн – Петербург, а Чичагов – Наполеона» [Алексеев, 1982, с. 403].

44

Формальным поводом для отъезда послужило состояние здоровья жены. Однако фактически причиной стала психологическая невозможность находиться в России, о чем сам Чичагов писал Воронцову из Парижа 26 марта 1810 г.: «Не знаю известно ли Вам, что я с женой и детьми в Париже. Состояние нашего здоровья способствовало или точнее послужило предлогом для этой поездки. Но истинным мотивом было желание выбраться из бездны хаоса, некомпетентности, абсурда и самого подлого рабства» [Воронцов, 1880–1884, т. 19, с. 168].

45

Под «советскими историками» в данном случае понимаются далеко не все историки, работавшие в СССР, а лишь те, кто сознательно превратил свое ремесло в орудие официальной пропаганды.

46

Подробнее см. в следующей главе.

47

Имеется в виду Наполеон.

48

«Длинные бороды придают лицам их выражение еще более благочестивое» [Сталь, 2003, с. 201)], «Бороды… сообщают лицам необычайную силу и достоинство» [Там же, с. 211].

49

Приводимые ниже биографические сведения в основном заимствованы из: [Трубачев, 1905, с. 1–2]; см. также: [Мильчина, 1993, с. 352–353]. В.А. Мильчина обратила внимание на связь идей письма Фабера и книги мадам де Сталь [Сталь, 2003, с. 423].

50

Безделки. Прогулка бездельника по Санкт-Петербургу (фр.).

51

Заметка о внутреннем положении Франции (фр.).

52

Дары Наполеону (фр.).

53

Французский оригинал письма был опубликован П.И. Щукиным: [Бумаги, 1901, с. 113–122] Русский перевод см.: [Фабер, 1902, с. 31–41]. Ввиду того, что публикация П.И. Щукина содержит разночтения, письмо цитируется по архивной авторской копии в моем переводе.

54

См. об этом в следующей главе.

55

По обоснованному предположению В.А. Мильчиной, рассуждения Фабера о характере русского варварства «имеют немало общего с идеями Сталь, а возможно, являются их истоком» (см. комментарий в кн.: [Сталь, 2003, с. 423]). В пользу этого предположения говорит, в частности, и тот факт, что Сталь широко пропагандировала письмо Фабера, о чем последний писал А.Н. Оленину: «Вы знаете, что мадам де Сталь была не согласна со многими моими идеями относительно рабства, но мадам де Сталь Россию знала еще меньше, чем Германию. И до конца своих дней она будет считать идеи свободы применимыми там, где я нахожу их не осуществимыми. Тем не менее она придала широкую известность моему письму, содержащему первоначальное представление о национальном движении в России. Это письмо в свое время произвело большую сенсацию при дворе в Стокгольме: его читал и перечитывал принц королевской крови, оно распространялось в высшем обществе. Мадам де Сталь, как она мне сообщала, заставила сделать копии, которые были посланы в Германию, Англию, Италию – повсюду куда они могли быть в то время доставлены» [Фабер, 1812, л. 3–3 об.]

56

Ср. стихи Семена Новикова:

Пусть варварами нас Французы величают,

Что не мечтаем мы пустот, так как они.

Прочь с мудрованием! – пусть нас не просвещают! —

Избави нас Господь премудрой сей резни!!!

Да мир пребудет в нас, – к Творцу прямая вера, —

Любовь к Отечеству, к Царю, к старейшим нас. —

И – Вавилон падет, секира близ и – час

[Новиков, 1813, с. 21].

57

См., например, письмо к нему «одного Смоленского помещика от 4 августа» [Выписки из писем… 1812].

58

Не только дворянству, но и образованным людям других сословий афиши Ростопчина казались верхом безвкусия и глупости. Так, например, ростовский купец 2‑й гильдии М.И. Маракуев писал: «Глупые афишки Ростопчина, писаные наречием деревенских баб, совершенно убивали надежду публики» [Маракуев, 1907, с. 114].

59

C.Н. Глинка, опубликовавший на страницах «Русского вестника» «Дружеское послание от Главнокомандующего в Москве к жителям ее», явно конструируя «обратную связь» пытался стилистически воплотить «народную» реакцию на призывы Ростопчина: «“Он [т. е. Ростопичин. – В. П.] вразумляет народ православный, говорили они [т. е. жители Москвы, на которых в первую очередь были рассчитаны ростопчинские афиши. – В. П.]; он остерегает шаткие умы от всякого зла. Он с нами молится Богу; как же нам за него не молиться Богу?” Я сам также был очевидцем, какое действие произвели сии слова: Когда дело делать, я с вами; на войну идти, перед вами; а отдыхать, за вами. У многих из глаз лились слезы; на лицах пылала отважность; ибо все, в ту же бы минуту, готовы были поднять оружие на врага вероломного. “Рады за Начальником нашим идти в огонь и в воду! восклицали восхищенные жители Москвы: рады с ним и жить и умереть. Осторожность первая похвала; а трусость последняя глупость” (коренная русская пословица. – примеч. C.Н. Глинки). Рады быть осторожными на страже Москвы белокаменной: она мать русских городов; она Царство в Царстве Русском. Слава Богу и Государю! слава им за нашего Начальника. Он слушает приказ Государев; он бережет нас как детей; – он крепкой слуга Государев; он отец Москвы!” Это не вымысел, но простое повторение общего голоса русских сердец. Искусство не выдумает таких слов. Одни только благодарные души могут сказать Начальнику, неусыпному о благе общем: Ты крепкий слуга Государев; ты отец Москвы» [Глинка, 1812, с. 86–88].

60

Цитированный выше М.И. Маракуев, в частности, свидетельствует, что «афишки Московского градоначальника гр. Растопчина выводили всех из терпения деревенским сказочным стилем, который он желал бы приблизить к понятию черни. Неудачные эти выдержки его вызывали презрение, а чернь неизвестно за что питала к нему величайшую ненависть» [Маракуев, 1907, с. 114]

61

В московском арсенале в тот момент имелось 80 тыс. ружей [Попов, 1875, с. 29].

62

Характеристику членов и идей этого кружка см.: [Narishkine, 1912, р. 111–119, 223–266; Шебунин, 1937, с. 577–625].

63

Следует заметить, что сам Александр I в письме к Екатерине Павловне от 18 сентября 1812 г. в числе причин назначения Кутузова на должность главнокомандующего сослался на письмо к нему Ростопчина от 5 августа, в котором тот «сообщил, что вся Москва желает, чтобы Кутузов командовал» [Переписка Императора Александра I… 1910, с. 87].

64

По описанию Н.Н. Муравьева-Карского, «Кутузов был малого роста, толст, некрасив собою и крив на один глаз» [Муравьев-Карский, 1885, с. 244].

65

По воспоминанию генерала C.И. Маевского, «природа одарила его прекрасным языком, который восходил до высокого красноречия. В нем были счастливые обороты в мыслях и словах, и притом он умел сохранять всегда чудную прелесть лаконизма и игривость от шуточного до величественного. Можно сказать, что Кутузов не говорил, но играл языком: это был другой Моцарт или Россини, обвораживавший слух разговорным своим смычком. Но при всем творческом его даре, он уподоблялся импровизатору, и тогда был как будто вдохновенен, когда попадал на мысль или когда потрясаем был страстью, нуждою или дипломатическою уверткою. Никто лучше его не умел одного заставить говорить, а другого – чувствовать, и никто тоньше его не был в ласкательстве и в проведении того, кого обмануть или обворожить принял он намерение» [Маевский, 1873, с. 153–154].

66

Наполеон называл Кутузова «le vieux renard du Nord» (старый лис Севера). «Постараюсь доказать великому полководцу, что он прав», заметил Кутузов, когда ему сделался известным этот отзыв [Шильдер, 1897–1898, с. 98].

67

По свидетельству Ф.П. Толстого, Кутузов накануне отъезда к армии «сказал, что если он застанет наши войска еще в Смоленске, то не впустит Наполеона в пределы России» [Толстой, 2001, с. 160].

68

Свод высказываний Кутузова по этому поводу см.: [Троицкий, 2002, с. 160–161].

69

Ср. со словами пушкинской Полины из «Рославлева»: «Вселенная изумится великой жертве! Теперь и падение наше мне не страшно, честь наша спасена; никогда Европа не осмелится уже бороться с народом, который рубит сам себе руки и жжет свою столицу» [Пушкин, 1938, с. 157].

70

В несколько измененной форме их произносит Берг в доме Ростовых, готовящихся к отъезду из Москвы: «“Россия не в Москве, она в сердцах ее сынов!”. Так, папаша? – сказал Берг» [Толстой, 1940, с. 314].

71

Отрывки из этого письма без указания адресанта и адресата были опубликованы в «Сыне Отечества» (1812. Ч. 2. № 10. C. 185–186). В примечании к этому письму А.Н. Оленин, в частности, высказался против переноса столицы: «Отдаление столицы от середины Государства никак не мешает быть настоящими Рускими людьми и думать так, как думали наши предки» [Выписка из письма… 1812, с. 185].

72

Настоящее имя: Альбер-Жан-Мишель Рокка (1788–1818) – француз швейцарского происхождения, отец ребенка и муж г‑жи де Сталь.

73

Авторство Г.А. Строганова установлено [Додолев, 1984, с. 67].

74

Вскоре появился русский перевод этой книги [Цеваллос, 1812].

75

Ср.:

Испанцев дух ничто пред нашим,

Любовь к отчизне в нас сильней!

[Москвитянка, 1812, с. 236].

76

Тема монаршего предательства общенационального дела в Испании особо подчеркивалась на страницах «Сына Отечества». Так, в статье «Изображение важнейших причин, побудивших Испанцев к учреждению Верховной Севильской Юнты», представляющей собой перевод официального бюллетеня, подписанного Архиепископом Лаодикийским Иоанном Баптистом Пардо, говорилось: «4‑го Мая Карл IV провозгласил себя в Байонне Королем, и сказал, что намерен посвятить последние дни жизни своей правлению и благу своих подданных; а 8‑го числа того же месяца забыл все сие, и отказался от Испанской короны в пользу Императора Наполеона, с правом передать оную тому, кого он изберет по своему благоусмотрению! Какие противоречия! Какие нелепости!»

«Испанская монархия принадлежала Карлу IV не исключительно и не по собственной его воле, а по праву рождения, на основании коренных наших законов… По какой силе, по какому праву смеет он передать корону Испанскую, и поступить с Испанцами, как со стадом скота, пасущимся на лугу? По какому праву смеет он лишать трона своих сыновей, их потомков и всех их наследников по закону рождения» [Примечание, 1812, с. 185–186].

77

«Французское выражение – batir des chateaux en Espagne – равносильно русскому: строить воздушные замки». – Примеч. П. Бартенева.

78

«Ничего же нет нового под солнцем! Сим именем Наполеон и нас честит». – Примеч. авт.

79

Курсив в данном случае служит для подчеркивания параллели между персами и русскими, находящимися в аналогичных ситуациях.

80

Имеется в виду город в Месопотамии Майозамальха, который автор статьи для усиления исторической параллели называет персидской столицей.

81

Поражение союзных войск под Лютценом русская официальная пропаганда выдавала за победу.

82

«Сие пламя любви к Отечеству, как в Римлянах, так и в Русских новых родило Героев. Ибо кроме князя Кутузова-Смоленского, который благоразумие и проницательность Фабия с храбростию и быстротою Сципиона в себе соединил; Граф Витгенштейн часто поражавший неприятеля и исторгнувший из рук его Полотск, живо мне представляет Маркелла, взявшего приступом Сиракузы. Платов мужеством и удивительною скоростию в совершении подвигов равен есть Клавдию Нерону, а храбрый Милорадович Ливию Салинатору, наголову поразившему Асдрубала брата Аннибалова» [Историческое сочинение… 1813, с. 163].

83

Эти слова Глинки, возможно, являются парафразом известных из «Нового летописца» слов Минина: «Будет нам похотеть помочи Московскому государству, ино нам не пожелети животов своих, да не токмо животов своих, ино не пожелеть и дворы свои продавать и жены и дети закладывать» [НЛ, 1965, с. 116]. Эти слова в 1813 г. процитировал А.C. Кайсаров в своей «Речи о любви к Отечеству» [Кайсаров, 1813, с. 8–9].

84

Ср.: «Французы казнили бедного Людовика XVI, а этому палачу народному кричали «Vive l’Empereur!» [Раевский, 1956, с. 114].

85

Подробнее о концепте «отечественная война» см.: [Строганов, 1812]. Визуализацию концепта «отечественная война» в карикатуре 1812 г. глубоко и плодотворно исследовала Е.А. Вишленкова [Вишленкова, 2011, с. 155–209].

86

По свидетельству Ф. Глинки, ополченцы на Бородинском поле были одеты в национальные костюмы: «На этом войске было две коренных принадлежности Руси: борода и серый кафтан; третья и важнейшая принадлежность Руси – христианской – был крест» [Глинка, 2004, с. 291].

87

Ср.: А ныне Галлы просвещенны,

Попрали все права священны [Ламанский, 1812, с. 219.]

88

В этом же номере журнала было опубликовано цитированное выше письмо пленного испанского генерал Палафокса (в недавнем прошлом героического защитника Сарагосы) к маршалу Лефевру, в котором говорилось: «Аттила, при всей своей лютости, имел более истинного величия души, нежели Бонапарте» хотя бы уже «потому, что… тронутый будучи почтением при виде Папы Льва Великого (в 452 г.) преклонил пред ним свой меч, кровию обагренный и пощадил Рим» [Изображение важнейших причин… 1812, с. 241–242].

89

Слово «ужас» в данном случае следует понимать как кальку с французского «terreur».

90

В том же очерке Батюшков так описывает Раевского в сражении под Лейпцигом: «Раевский стоял в цепи мрачен, безмолвен. Дело шло не весьма хорошо. Я видел неудовольствие на лице его, беспокойства ни малого. В опасности он истинный герой, он прелестен. Глаза его разгорятся как угли, и благородная осанка его поистине сделается величественною» [Батюшков, 1978, с. 414].

91

Сын Отечества. 1812. № 4. C. 168. Исследуя происхождение этой легенды, А. Ильин-Томич установил круг ее возможных авторов на основе мемуарного свидетельства М.А. Дмитриева: «Тургенев, Воейков, Греч и другие собирались вместе после выхода неприятеля из Москвы и начали выдумывать эти анекдоты» [Дмитриев, 1998, с. 85; Ильин-Томич, 1992, с. 126–127].

92

Источником в данном случае скорее всего послужила «Эпитома Помпея Трога» Юстина. Кинегир – брат Эсхила, погибший в сражении при Марафоне 12 сентября 490 г. до н. э.: «Писатели осыпают также похвалами афинского воина Кинегира. Убив бесчисленное множество в бою, он побежал по пятам противников, бегущих к судам, удержал правой рукой нагруженный неприятельский корабль и не раньше отпустил его, чем потерял руку. Когда же ему отрубили правую руку, он схватился за корабль левой. Потеряв и эту руку, он в конце концов удержал корабль зубами. Таково было мужество этого человека, что он не ослабел после стольких убийств, не был побежден, потеряв обе руки, а превратившись в обрубок, сражался зубами, как бешеное животное» [Юстин, 1954, с. 218–219].

93

Ср.: Народы стали за права;

Цари соединяли силы… [Глинка Ф., 1957, с. 205].

94

Эти крестьяне входили в партизанский отряд Дениса Давыдова.

95

В автобиографических записках Нессельроде так передает слова императора: «Я сомневаюсь, чтобы новая с моей стороны попытка к соглашению, обращенная к Наполеону, привела бы к мирной развязке. Так же, как и вы, я считаю разрыв неизбежным. В случае войны я намерен стать во главе армии; тогда мне нужен будет человек молодой, могущий всюду следовать за мною верхом и заведовать моею политической перепиской. Канцлер граф Румянцев стар, болезненен, на него нельзя возложить этой обязанности. Я решился остановить свой выбор на вас; надеюсь, что вы оправдаете мое доверие с верностью и скромностью» [Шильдер, 1897–1898, т. 3, с. 63].

96

Екатерина Павловна настойчиво внушала Александру мысль, что командовать армиями не его дело. В письме от 5 августа из Ярославля она снова обратилась к этой теме: «Ради Бога не беритесь командовать сами. Не теряя времени, необходимо найти главнокомандующего, пользующегося доверием в войсках, вы же не внушаете никакого» [Переписка Императора Александра I… 1910, с. 81].

97

В начале войны у Александра состоялся разговор с фрейлиной императрицы Роксандрой Скарлатовной Стурдзой (Эдлинг): «Говоря о патриотизме и народной силе, государь отозвался так: “Мне жаль только, что я не могу, как бы желал, соответствовать преданности этого удивительного народа”. – “Как же это, государь? Я вас не понимаю”. – “Да, этому народу нужен вождь, способный вести его к победе; а я, по несчастию, не имею для того ни опытности, ни нужных дарований. Моя молодость протекла в тени двора (à l’ombre d’une cour); если бы меня тогда же отдали к Суворову или Румянцеву, они меня научили бы воевать, и, может быть, я сумел бы предотвратить бедствия, которые теперь нам угрожают”. – “Ах, государь! Не говорите этого. Верьте, что Ваши подданные знают вам цену и ставят вас во сто крат выше Наполеона и всех героев на свете”. – “Мне приятно этому верить, потому что вы это говорите; но у меня нет качеств, необходимых для того, чтобы исполнять, как бы я желал, должность, которую я занимаю. Но, по крайней мере, не будет у меня недостатка в доброй и твердой воле на благо моего народа в нынешнее страшное время. Если мы не дадим неприятелю напугать нас, война может обратиться к нашей славе”» [Эдлинг, 1999, с. 175].

98

Имеется в виду население между Двиной и Неманом.

99

Эту же фразу почти дословно Александр повторит через несколько дней в разговоре с полковником А.Ф. Мишо: «Я отращу себе бороду до сих пор (показывая рукою на грудь свою) и лучше соглашусь питаться хлебом в недрах Сибири, нежели подписать стыд моего отечества и моих добрых подданных, пожертвования коих умею ценить» [Военский, 1904, с. 14]. Ср. с письмом Ростопчина Александру от 11 июня 1812 г.: «Бороды будут оплотом России… Император России всегда будет грозен в Москве, страшен в Казани и непобедим в Тобольске» [Ростопчин, 1893, с. 179].

100

Имеется в виду Послание к Евреям (гл. 11).

101

Подробнее см. гл. 10 наст. изд.

102

Так, например, после Бородинского сражения полковник Закревский говорил: «Если победа нам не достанется, то другой Пожарский придет к нам на помощь». Внук Ростопчина А. Сегюр, цитируя по воспоминаниям Вольцогена, эти слова, пояснял французскому читателю: «Пожарский – имя освободителя Москвы в 1612, но в то же время это слово, происходящее от пожар (incendie), означает поджигатель (un incendiaire)» [Ségur, 1871, р. 189]. Во французском языке слова «пожар» и «поджог» звучат одинаково, поэтому Сегюр производит фамилию «Пожарский» от поджога, что не соответствует семантическим связям этих слов в русском языке.

103

В семье Ростопчиных сохранялось устойчивое представление, что пожар Москвы есть результат хорошо спланированного замысла Ростопчина. Так, его дочь писала о «нескольких гражданах, наделенных героической душой, которых выбрал мой отец для того, чтобы поджечь магазины, лавки и дома» и добавляла, «все это было сделано без беспорядка и шума» [Narishkine, 1912, р. 157].

104

О популярности Ростопчина в послевоенной Европе см.: [Ségur, 1871, р. 309–312].

105

Так называется во врачебной науке сухотка, т. е. крайняя сухость и увядание всего тела. – Примеч. Муравьева-Апостола.

106

Никто из напавших на сей город безумною бранию не возвращается, радуясь, что осквернил оный. Боги не оставят обители своей [Муравьев-Апостол, 2002, с. 7].

107

«Война есть море бедствий, истекалище всех зол, какие только могут быть в свете. Истории всех времен именуют ее бичом человеческого рода, и Священное Писание поставляет ее тяжкою тяжких человеческих грехов казнию» [Цветницкий, 1813, с. 2].

108

Статья В.А. Западова, оспаривающая авторство Радищева, интересна в плане постановки проблемы, но не может считаться ее решением [Западов, 1993, с. 131–155].

109

Здесь следует учесть, что слово «Христос» на русский язык переводится как «помазанник», что создает риторическую игру барочного типа при наименовании Александра Христом.

110

Это письмо, как и проповеди, апеллирующие к религиозно-патриотическим чувствам нации, было переведено на французский язык и вызвало серьезную обеспокоенность Наполеона, который видел, что во многом благодаря Русской церкви, война приобретает священной характер [Fain, 1827, р. 317–318].

111

Почти сразу же по выходе в свет этих записок поэт Афанасий Шпигоцкий переложил выписки Шишкова из Библии в стихи, «стараясь как можно ближе держаться подлинника». «Его высоко превосходительство, – писал в предисловии Шпигоцкий, – осчастливил меня дозволением украсить мое слабое преложение – посвящением Его Высокой Особе. Сия оказанная мне снисходительность вечно для сердца моего будет одним из прекраснейших воспоминаний» [Шпигоцкий, 1832, с. 2].

112

Намек на имя матери Александра Марии Федоровны.

113

Интересные наблюдения над уваровским пониманием «истинного патриотизма» см.: [Майофис, 2008, с. 76–78].

114

Наиболее полно эту концепцию см.: [Pirenne, 1946; 1949]. Автор рассматривает Священный союз не просто как факт европейской дипломатии, но и как явление мирового масштаба. В основе Союза, по мнению автора, лежало противоборство Англии и России в поисках универсального равновесия.

115

Первые попытки заговорить в официально дипломатической обстановке на этом языке относятся к работе Венского конгресса. 31 декабря 1814 г. царь приказал К.В. Нессельроде составить ноту к полномочным представителям Австрии, Англии и Пруссии, в которой говорилось: «Проникнутые незыблемыми общими для всех принципами христианской религии, ставшими единственным основанием политического и социального порядка, государи, побратавшись между собой, облагородят свои государственные доктрины и гарантируют отношения между Провидением им доверенными народами» [Bourquin, 1954, p. 134].

116

Определяя роль Александра, Крюденер писала: «Я прожила три месяца в Париже в центре весьма замечательных событий, и я имела огромную радость видеть великого христианского героя, который под знаменами креста, победил именем Иисуса – я имею в виду императора России, – живущего и действующего так, как ученик Христа» [Ley, 1975, p. 188].

117

«И придет царь северный, устроит вал и овладеет укрепленным городом, и не устоят мышцы юга, ни отборное войско его; не достанет силы противостоять» (Дан. 11: 15).

118

Во французском оригинале: «alliance de paix, alliance éternelle».

119

Об этом сам Баадер сообщал в письме к наследному принцу Баварии Людовику 16 октября 1816 г.: «Пользуюсь случаем, чтобы передать Вашей королевской светлости в знак глубокого уважения небольшую записку, которую я в прошлом году посылал в Париж незадолго до образования Христианского союза и которая была одобрена по всем статьям Его величеством императором России настолько, что эта высочайшая персона передала мне 5000 F на публикацию более значительного труда о религии, над которым я в то время работал» [Büchler, 1929, p. 52].

120

Особенно пропагандировал Священный союз Юнг-Штиллинг, видевший в нем отражение тех мистических союзов, о которых он писал в своих произведениях. В каком‑то смысле можно полагать, что Юнг-Штиллинг явился пророком Священного союза. Еще за год до его появления, в октябре 1814 г., он поместил в своем «Альманахе друзей христианства» похвальное слово Александру I, в котором между прочим писал: «Напрасно вы будете искать в истории других трех таких государей, столь исполненных страха перед Богом, трех истинных христиан, соединенных между собой братской любовью, честных во всем, которые оставив в стороне лживые соображения человеческой политики, торжественно поклялись уничтожить тиранию, которая разрушила Европу» [Ley, 1975, p. 90].

121

Выше приведено библейское выражение «alliаnce de paix» (завет мира).

122

Ф. Генц в письме к Меттерниху по-своему трактовал угрозу европейскому миру, исходящую от Священного союза. По его мнению, война неизбежна уже потому, что Российская империя представляет собой, по сути, военную машину, и Священный союз для того и понадобился Александру, чтобы прикрыть свои агрессивные замыслы: «Неуверенный в своей собственной семье, ненавидимый знатью…стесненный и осаждаемый со всех сторон жалобами, порожденными безграничной нерадивостью внутренней администрации, слишком бессильный, чтобы сыграть до конца ту сумасбродную роль, в которой выступил за последние годы, и слишком гордый, чтобы ее оставить, стесненный в финансовых средствах – что же может он предпринять, кроме попыток при помощи единственной существенной силы, которая у него есть, – колоссальной армии – войной отвратить от себя отовсюду грозящую опасность» [Шебунин, 1925, с. 93].

123

Имеется в виду супрематия папы.

124

К нехристианским народам Сюлли относит и русских, которые, по его мнению, «в большей части состоят из идолопоклонников, частично из схизматиков, как греки и армяне, но с тысячью практических предрассудков (mille pratiques superstitieuses), которые почти никому из них не позволяют встать с нами на один уровень. Кроме того они принадлежат Азии в такой же степени, как и Европе. Поэтому их следует рассматривать как варваров и ставить в один ряд с турками, хотя лет через пятьсот они смогут занять место среди христианских держав». Поэтому, «если великий князь московский или русский царь, потомок древнего скифского хана, откажется присоединиться к ассоциации, после того, как ему будет предложено, то с ним следует поступить как с турецким султаном: лишить его европейских владений и отправить в Азию, где он сможет, не мешая нам, продолжать сколько захочет войну с персами и турками, которую он ведет постоянно» [Sully, 1778, p. 322, 325].

125

Так, например, Роксандра Стурдза писала в воспоминаниях, «о знаменитом Священном союзе, который Прадтом забавно прозван “апокалипсисом дипломатии” и который был однако (в обстановке более благочестивой, следовательно, менее положительной) осуществлением величавой мечты Генриха IV и аббата Сен-Пиера» [Эдлинг, 1999, с. 223].

126

Различия во взглядах на Священный союз Александра I и Стурдзы верно охарактеризовал А. Мартин. По его мнению, «в конечном итоге их позиции оказались, однако, несовместимыми. Александр I был одновременно либералом, мистиком и хладнокровным прагматиком, который мог в одно и то же время пожаловать Польше конституцию, покровительствовать поклонникам мистических таинств и дать неограниченные полномочия графу А.А. Аракчееву. Стурдза был иным. Он считал эффективным лишь те представительные органы, которые создавались вековой традицией. Он видел в православной церкви исключительный и реальный источник и отвергал циничный прагматизм Аракчеева и Меттерниха. Александр I как государственный деятель черпал вдохновение еще из прогрессивного наследия Просвещения и идеалов романтизма. Стурдза же был таким идеологом, мировоззрение которого уходило корнями в теократизм и сословное мышление христианства средневековья, хотя и он воспринимал эти идеи через призму Просвещения и романтизма» [Мартин, 1994, с. 150–151].

127

Здесь Струдза делает такое примечание: «Экзегетика или герменевтика есть критический анализ священных книг, цель которого – исследования, а чаще всего и опровержение их подлинности».

128

См. письмо Н.И. Тургенева к брату C.И. Тургеневу от 6 марта 1817 г.: «Прочти в № 18 “Observations sur les véritables intérêts de l’Europe”. Эта статья написана Каподистрием» [Тургенев, 1936, с. 216].

129

В письме к Роксандре Стурдза Каподистрия писал: «Мне необходим человек умственно и нравственно развитый, который обладал бы умением и желанием понимать меня и излагать мои мысли точно и правильно. В этом отношении г. Стурдза незаменим. То, что он дает мне в отношении изложения, возмещается ему путем приобретения практических идей и опыта» [Шидловский, 1900, с. 215].

130

Статья была опубликована анонимно. О том, что ее автором является Б. Констан, см.: [Bertier de Sauvigny, 1972, р. 332].

Content

Вадим Парсамов
На путях к Священному союзу: идеи войны и мира в России начала XIX века

Война и мир как культурные универсалии (Вводные замечания к теме)

Глава 1 Девятнадцатый век начинается… (Начало века как типологическая характеристика)

Глава 2 От войны к миру

Глава 3 От мира к войне

Глава 4 Жозеф де Местр в планах Александра I накануне войны 1812 г

Глава 5 Жозеф де Местр и адмирал П.В. Чичагов

Глава 6 Народная война: «консервативная» модель

Глава 7 Народная война: «либеральная» модель

Глава 8 Александр I в 1812 г.: поиск роли

Глава 9 Московский пожар 1812 г. как культурологическая проблема

Глава 10 Библейский нарратив войны 1812–1814 гг

Глава 11 Идеология заграничных походов

Глава 12 «Апокалипсис дипломатии»

Вместо заключения

Библиография

Примечания