Хелен Уэкер

ГОЛЕМ И ДЖИНН

Посвящается Кариму

1

Жизнь Голема началась в пароходном трюме. Стоял 1899 год, пароход назывался «Балтика» и шел из Данцига в Нью-Йорк. Хозяин Голема, по имени Отто Ротфельд, тайком доставил его на борт в деревянном ящике и спрятал среди багажа.

Ротфельд был прусским евреем родом из Конина, небольшого, но активно растущего городка к югу от Данцига. Единственный сын преуспевающего мебельного фабриканта, он рано унаследовал семейное дело, когда оба его родителя скоропостижно скончались от скарлатины, однако пользы ему это не принесло. Ротфельд оказался человеком заносчивым, но совершенно лишенным деловой хватки и не особенно практичным. Не прошло и пяти лет со дня со смерти родителей, как бизнес пришел в полный упадок.

Озирая руины некогда успешного предприятия, он подвел первые неутешительные итоги. Ему только что исполнилось тридцать три года. Он хотел жениться и хотел уехать в Америку.

Решить первую проблему оказалось труднее, чем вторую. Помимо заносчивости, Ротфельд обладал и другими малопривлекательными чертами: он был тощим, долговязым и смотрел исподлобья и злобно. Женщины не стремились остаться с ним наедине. Несколько свах захаживали к нему вскоре после смерти родителей, но предлагаемые невесты были недостаточно родовиты, и он их отверг. А когда стало очевидным, что бизнесмен из молодого Ротфельда получился никудышный, предложения прекратились сами собой.

Гордость гордостью, но иногда Ротфельду становилось одиноко. У него не случилось ни одной настоящей любовной связи. В глазах достойных женщин, встреченных на улице, он читал только отвращение.

А потому вскоре Ротфельд решил посетить старого Иегуду Шальмана.

Про этого Шальмана в городке ходило множество разнообразных, но в чем-то схожих слухов: говорили, что он был раввином, но запятнал себя чем-то и за это был изгнан из своей общины; что он одержим дьяволом-диббуком и наделен сверхчеловеческой силой и даже что от роду ему сто лет и он спит с демоном, принявшим женское обличье. Все сходились на том, что в самых темных закоулках каббалы он чувствует себя как дома и не прочь поделиться своими знаниями за хорошую плату. Бесплодные жены крадучись посещали его среди ночи и вскоре после этого объявляли о своей беременности. Крестьянские девушки, мечтающие о замужестве, покупали у Шальмана мешочки с порошками и тайком подсыпали их в пиво своим возлюбленным.

Но заговоры и приворотные зелья не интересовали Ротфельда. Он задумал другое.

Едва заметная тропинка привела его к дверям ветхой хижины среди густого леса, обступившего Конин. Только струйка неопрятного, желтоватого дыма, поднимающаяся из трубы, говорила о том, что это убогое жилище обитаемо. Стены его угрожающе кренились в сторону оврага, по дну которого струился жидкий ручей.

Ротфельд постучал в дверь и прислушался. Только через несколько минут за нею послышались шаркающие шаги. Дверь чуть приоткрылась, и он увидел старика лет семидесяти. Тот был совсем плешив, не считая короткой бахромки седых волос вокруг лысины. Спутанная борода, глубоко запавшие морщинистые щеки. Тяжелый, испытующий взгляд.

— Ты Шальман? — спросил Ротфельд.

Никакого ответа, только непроницаемый взгляд.

Ротфельд нервно откашлялся.

— Я хочу, чтобы ты сделал для меня голема, точно такого, как человек, — выговорил он. — Вернее, как женщина.

Тут старик прервал молчание и издал смех, больше похожий на лай.

— А ты, паренек, хоть знаешь, что такое голем? — спросил он.

— Человек, созданный из глины? — неуверенно отозвался Ротфельд.

— Неверно. Скорее, вьючное животное. Раб, неуклюжий и нерассуждающий. Голема создают для тяжелой работы или защиты, а уж никак не для радостей плоти.

— Значит, ты мне отказываешь? — покраснел Ротфельд.

— Значит, я объясняю тебе, что это дурацкая затея. Создать голема, похожего на человека, почти невозможно. В него ведь придется вложить хоть малую толику сознания, достаточную, чтобы связать пару слов. Не говоря уже о теле, гибких суставах, мускулах…

Старик вдруг замолчал, глядя мимо своего собеседника. Казалось, он обдумывает какую-то неожиданную мысль. Потом он развернулся и скрылся в темной глубине хижины. Через приоткрытую дверь Ротфельд видел, как Шальман осторожно роется в высокой стопке бумаг. Он извлек из нее книгу в кожаном переплете, открыл, внимательно прочитал что-то, ведя пальцем по странице, и только потом поднял глаза на Ротфельда.

— Приходи завтра, — сказал он.

На следующий день Ротфельд снова постучал в дверь Шальмана, и на этот раз она распахнулась сразу же.

— Сколько ты сможешь мне заплатить? — спросил старик.

— Значит, ты выполнишь мою просьбу?

— Скажи, сколько заплатишь, и тогда я дам ответ.

Ротфельд назвал сумму. Старик нахмурился:

— Прибавь еще полстолька, и тогда поговорим.

— Но это все, что у меня есть! — возмутился Ротфельд.

— Ну и считай, что тебе повезло. Сказано ведь, что добродетельная женщина дороже драгоценных рубинов, а ее добродетель я могу тебе гарантировать! — усмехнулся Шальман.

Ротфельд вернулся через три дня и принес с собой большой несессер, набитый деньгами. На кромке оврага он заметил свежую отметину: кусок глины длиной с человеческое тело был словно срезан, а у стены хижины стояла грязная лопата.

Шальман, открывший ему дверь, казался рассеянным, будто его оторвали от какого-то важного занятия. Его одежда и даже борода были измазаны землей. Увидев несессер, он почти вырвал тот из рук гостя:

— Хорошо. Заходи через неделю.

Дверь захлопнулась перед носом Ротфельда, но тот все-таки успел разглядеть темную фигуру, вытянувшуюся на столе: длинное тело, едва намеченные ноги, согнутая в локте рука.

* * *

— Каких женщин ты предпочитаешь? — спросил Шальман, когда через неделю Ротфельд снова пришел к нему.

На этот раз его пригласили в дом. Всю середину комнаты занимал большой стол, и молодой человек то и дело украдкой бросал взгляды на лежащую на нем человеческую фигуру, прикрытую простыней.

— В каком смысле предпочитаю?

— Ну, я ведь делаю женщину для тебя. У тебя должны быть какие-то пожелания.

Ротфельд нахмурился:

— Ну, наверное, хорошая фигура…

— Нет-нет, я пока не говорю о наружности. Я имею в виду темперамент. Характер.

— Ты и этоможешь?

— Да, кажется, могу, — с гордостью кивнул старик. — По крайней мере, могу подтолкнуть ее в нужном направлении.

Ротфельд надолго задумался.

— Я хочу, чтобы она была покорной.

— Покорной она будет в любом случае, — нетерпеливо перебил его Шальман. — Для того и существуют големы — чтобы полностью покоряться воле хозяина. Она сделает все, что ты прикажешь. Ей даже в голову не придет, что можно ослушаться.

— Хорошо, — кивнул Ротфельд.

Он растерялся. Не считая приятной наружности и покорности, у него, кажется, не было никаких пожеланий. Он уже готов был сказать Шальману, чтобы тот делал то, что сам считает нужным, но неожиданно для себя вспомнил младшую сестру — единственную девочку в его жизни, которую он близко знал. Ее переполняло любопытство, и она постоянно надоедала их матери, вечно путалась под ногами и задавала бесконечные вопросы. И юный Отто, проявив необычную для него душевную щедрость, почему-то решил взять ее под свое крыло. Целыми днями они вдвоем бродили по лесу, и он отвечал на бесконечные вопросы девочки. Когда в двенадцать лет жарким летним полднем она утонула, купаясь в реке, он потерял единственного на свете человека, что-то значившего для него.

— Сделай ее любопытной, — попросил он Шальмана. — И умной. Терпеть не могу глупых женщин. И еще, — добавил он, озаренный неожиданным вдохновением, — пусть она будет приличной. Не… не распущенной. Настоящей женой благородного господина.

Брови старика удивленно поползли кверху. Он ожидал, что клиент закажет материнскую нежность или здоровый сексуальный аппетит. За долгие годы составлений любовных зелий для мужчин, подобных Ротфельду, он успел изучить их вкусы. Но любопытство? Ум? Да знает ли этот человек, о чем просит?

Но в ответ он только улыбнулся и развел руками:

— Я постараюсь. Результат может быть не совсем таким, как ты хочешь. Глина есть глина. И запомни вот что. — Шальман слегка нахмурился. — Она все-таки навсегда останется големом, изменить этого я не смогу. В ней будет сила дюжины мужчин. Она станет защищать тебя, не раздумывая, и ради этого легко сможет причинить вред другим. Еще никогда на свете не был создан голем, который не начинал бы в конце концов крушить все вокруг. Ты должен быть готов, что когда-нибудь тебе придется ее уничтожить.

* * *

Работа была закончена за день до отъезда Ротфельда в Данцигский порт. В последний раз он отправился к Шальману на телеге, захватив с собой большой деревянный ящик, скромное коричневое платье и пару женских туфель.

Старик, судя по виду, не спал уже несколько ночей. Его глаза напоминали черные ямы, и он был бледен, словно кто-то высосал из него всю силу. Когда он зажег висящую над столом лампу, Ротфельд впервые увидел свою суженую.

Она оказалась высокой, почти того же роста, что он сам, и ладно сложенной: продолговатое туловище, маленькие и крепкие груди, округлая талия. Бедра, возможно, немного широковаты, но ей это шло. От темного треугольника внизу живота Ротфельд поспешно отвел взгляд, испугавшись собственного смятения и насмешки в глазах старика.

Скуластое лицо имело форму сердечка, закрытые глаза были широко расставлены. Небольшой аккуратный нос с легкой горбинкой над полными губами. Темные волнистые волосы до плеч.

Осторожно, словно не веря себе, Ротфельд положил руку на прохладное плечо.

— По виду совсем как кожа, — сказал он. — И на ощупь тоже.

— Это глина.

— Как же ты такое сделал?

Шальман улыбнулся и промолчал.

— А волосы, глаза? Ногти? Они тоже из глины?

— Нет, они вполне настоящие, — любезно заверил его старик.

Ротфельд вспомнил несессер, набитый купюрами, представил себе, на какие покупки пошла часть этих денег, поежился и решил больше не думать об этом.

Вдвоем они одели глиняную женщину и осторожно погрузили ее в ящик. Прядь волос упала при этом ей на лицо, и Ротфельд, дождавшись, чтобы старик отвернулся, бережно поправил ее прическу.

Шальман отыскал на столе листок бумаги и записал на нем две команды: одну — чтобы оживить голема и вторую — чтобы уничтожить его. Дважды сложив листок, он поместил его в клеенчатый конверт, подписал его «КОМАНДЫ ДЛЯ ГОЛЕМА» и вручил Ротфельду. Тот был склонен оживить женщину прямо сейчас, но старик возражал:

— Ей потребуется время, чтобы прийти в себя, а на пароходе будет чересчур многолюдно и тесно. Если кто-нибудь догадается, кто она, вас обоих вышвырнут за борт.

Неохотно Ротфельд согласился дождаться прибытия в Америку, и, закрыв ящик, они приколотили крышку гвоздями.

Шальман плеснул в два стакана шнапса из пыльной бутылки.

— За твоего голема, — произнес он и выпил.

— За моего голема, — откликнулся Ротфельд и выпил тоже.

Этот счастливый миг омрачала только постоянная ноющая боль у него в животе. Пищеварение молодого человека всегда доставляло ему неприятности, а нервное напряжение последних дней окончательно расстроило его желудок. Стараясь не обращать на боль внимания, он помог Шальману погрузить ящик на телегу, и лошадь тронулась с места. Стоя на пороге, старик махал им вслед, словно паре новобрачных.

— Желаю тебе в полной мере насладиться ею! — крикнул он, и его лающий смех еще долго слышался среди деревьев.

* * *

Судно вышло из Данцига и потом сделало остановку в Гамбурге без всяких происшествий. Прошло два дня. Ночью Ротфельд лежал на своей узкой койке, сжимая в кармане клеенчатый конверт «КОМАНДЫ ДЛЯ ГОЛЕМА», и чувствовал себя как ребенок, которому вручили подарок, но не велели открывать его. Он бы легче перенес ожидание, если бы мог уснуть, но все усиливающаяся боль в правом боку превратилась в наваждение и гнала сон прочь. Его постоянно знобило, а кроме того, со всех сторон окружал непривычный шум дешевой пассажирской палубы: разноголосый храп, всхлипывания детей и иногда звуки чьей-то рвоты из-за непрерывной качки.

Он перевернулся на другой бок, поморщился от нового приступа боли и подумал, что старик наверняка переборщил с осторожностью. Если она будет такой послушной, как он обещал, значит он вполне может разбудить ее прямо сейчас, просто чтобы посмотреть. А потом прикажет ей спокойно лежать в ящике до самой Америки.

А что, если ничего не выйдет? Если она совсем не проснется, а так и останется холодным куском глины в форме женщины? Ему вдруг впервые пришло в голову, что у него нет никаких доказательств слов Шальмана. В панике он вытащил из кармана конверт и развернул листок. Какая-то абракадабра на иврите! Ну и дурака же он свалял, олух доверчивый!

Ротфельд спустил ноги с койки, снял с гвоздя керосиновую лампу и, придерживая ноющий бок рукой, поспешил по трапу вниз, в грузовой трюм.

Почти два часа ушло на то, чтобы отыскать ящик среди сундуков и чемоданов, обмотанных бечевками. Желудок горел, как в огне, а глаза заливал холодный пот. Наконец под скатанным в рулон ковром он нашел ящик со своей невестой.

С помощью ломика Ротфельд выдернул гвозди и откинул крышку. Сердце гулко колотилось в груди. Он развернул листок и тщательно произнес слова под заголовком «Чтобы оживить голема». Потом затаил дыхание и стал ждать.

* * *

Медленно Голема наполняла жизнь.

Сначала пробудились чувства. Кончики пальцев различили шершавую поверхность дерева, а кожа женщины ощутила на себе прикосновение холодного влажного воздуха. Она почувствовала движение судна. Ноздри уловили запах плесени и моря.

Она все больше просыпалась и скоро уже знала, что у нее есть тело. Пальцы, трогающие дерево, — это ее пальцы, и кожа, чувствующая холод, — ее кожа. Она попробовала шевельнуть рукой, и у нее получилось.

Рядом шевелился и дышал мужчина. Она знала его имя и знала, кто это: ее хозяин, единственная цель ее существования, а она была големом, покорным его воле. И сейчас хозяин хотел, чтобы она открыла глаза.

Она открыла глаза.

В тусклом свете хозяин стоял на коленях рядом с ящиком. Его лицо и волосы были мокрыми от пота. Одной рукой он держался за край ящика, другую прижимал к животу.

— Привет, — прошептал Ротфельд, у которого от дурацкого смущения вдруг перехватило горло. — Ты знаешь, кто я?

— Ты мой хозяин. Тебя зовут Отто Ротфельд. — Ее голос был ясным и звучным, хоть и немного низковатым.

— Правильно, — подтвердил он, словно разговаривая с ребенком. — А кто ты такая, ты знаешь?

— Голем. — Она ненадолго задумалась. — У меня нет имени.

— Пока нет, — улыбнулся Ротфельд. — Надо будет придумать.

Его лицо вдруг исказилось, и голему не надо было спрашивать отчего: боль хозяина приглушенным эхом отзывалась и в ее теле.

— Тебе больно, — встревоженно проговорила она.

— Ерунда, — покачал головой Ротфельд. — Сядь.

Она села в ящике и огляделась. Керосиновая лампа давала тусклый свет, столб которого качался вместе с судном. Тени то вытягивались, то становились совсем короткими и прятались в щелях между сундуками и коробками.

— Где мы?

— На корабле, плывем по океану, — объяснил Ротфельд. — Мы направляемся в Америку. Тебе надо быть очень осторожной. Тут куча людей, и они испугаются, если узнают, кто ты такая. От страха они могут причинить тебе вред. Ты должна лежать в ящике совсем тихо, пока мы не доплывем.

Судно внезапно накренилось, и женщина испуганно схватилась за края ящика.

— Не бойся, — прошептал Ротфельд и дрожащей рукой осторожно погладил ее по голове. — Со мной ты в безопасности. Мой Голем.

Вдруг он охнул, повалился головой на палубу, и его начало рвать. Голем смотрела на него озабоченно и печально:

— Твоя боль становится все сильнее.

Ротфельд закашлялся и вытер губы тыльной стороной руки:

— Говорю тебе, это ерунда.

Он попробовал встать, но снова повалился на колени. Волна паники захлестнула его, и он понял, что с ним происходит что-то серьезное.

— Помоги мне, — прошептал он.

Команда поразила женщину, словно стрела. Она моментально выбралась из ящика, нагнулась над Ротфельдом, подхватила его на руки, точно он весил не больше ребенка, и, прижимая его к себе, поспешила к трапу, ведущему из трюма наверх.

* * *

На нижней палубе с самыми дешевыми местами царило волнение. Спящие недовольно просыпались, а вокруг одной из коек, на которую свалился мужчина с серым от боли лицом, уже собралась небольшая толпа. «Доктора! — доносилось из нее. — Есть здесь доктор?»

Вскоре появился и врач в наброшенном поверх пижамы плаще. Высокая женщина в коричневом платье тревожно следила за тем, как он расстегивал рубашку больного. Осторожно он ощупал его живот, и Ротфельд пронзительно вскрикнул.

Женщина в коричневом платье молниеносным движением оттолкнула руку врача, и тот испуганно отшатнулся.

— Все в порядке, — прошептал лежащий мужчина. — Это врач. Он мне поможет. — Он протянул руку и сжал ее пальцы.

Доктор опять начал ощупывать живот больного, то и дело опасливо поглядывая на женщину.

— Это аппендицит, — объявил он наконец. — Больного надо срочно доставить к судовому хирургу.

Доктор взял Ротфельда за руку и поднял его на ноги, еще несколько пассажиров подхватили с другой стороны, и так плотной кучкой они двинулись через трюм: в центре теряющий сознание Ротфельд, а сзади — не отстающая ни на шаг женщина.

* * *

Судовой врач был из тех людей, которые терпеть не могут, когда их будят посреди ночи, да еще ради того, чтобы разрезать какого-то безымянного босяка с нижней палубы. Ему хватило одного взгляда на пациента, слабо шевелящегося на операционном столе, чтобы понять: любые усилия окажутся бесполезными. Высокая температура, лихорадка и воспаление аппендикса, который, скорее всего, уже прорвался и затопил брюшную полость пациента ядовитым гноем. Вряд ли тот вынесет операцию. Иностранцы, притащившие больного в каюту, смятенной кучкой уже выползали из дверей, так и не сказав за все время ни слова по-английски.

Что ж, делать нечего. Придется оперировать. Врач послал за своим помощником, а сам начал готовить инструменты. Он искал банку с эфиром, когда дверь у него за спиной с грохотом распахнулась. В каюту шагнула высокая темноволосая женщина, одетая, несмотря на ледяную атлантическую ночь, только в тонкое шерстяное платье. На лице у нее было выражение, близкое к панике. Его жена или возлюбленная, решил доктор.

— Надеяться на то, что вы говорите по-английски, по всей видимости, не приходится, — пробурчал он, и, разумеется, в ответ она только молча уставилась на него. — Боюсь, вам нельзя здесь оставаться. Женщинам не разрешается присутствовать при операциях. Прошу вас, уйдите. — Он указал ей на дверь.

Она его, по крайней мере, поняла, решительно помотала головой и начала что-то горячо объяснять на идише.

— Послушайте, — снова заговорил хирург и крепко взял ее за локоть.

Ощущение было таким, словно он взялся за уличный фонарный столб. Женщина не тронулась с места и только нависла над ним, грозная и вдруг показавшаяся гигантской, как валькирия. Испуганно, точно обжегшись, доктор выпустил ее руку.

— Поступайте как хотите, — буркнул он, отвернулся и опять занялся банкой с эфиром, стараясь не обращать внимания на странную тень, маячащую за спиной.

Дверь в каюту снова открылась, и в нее вошел встрепанный, еще не совсем проснувшийся молодой человек:

— Доктор, я… О боже милостивый!

— Не обращай на нее внимания, — посоветовал помощнику доктор. — Она отказывается уходить. Если упадет в обморок, тем лучше для нее. А сейчас поспеши, не то он умрет раньше, чем мы его разрежем.

Он усыпил своего пациента с помощью эфира, и они приступили к работе.

Если бы двое медиков знали о том, какая страшная борьба происходит в душе стоящей у них за спиной женщины, они побросали бы свои инструменты и в ужасе бросились прочь из операционной. И если бы женщина была немного поглупее, она задушила бы их обоих в тот самый момент, когда скальпель коснулся кожи ее хозяина. Но она помнила о докторе на нижней палубе и о том, как хозяин верил, что он ему поможет, а ведь это тот доктор доставил его сюда. И все-таки, пока медики вскрывали брюшную полость больного и рылись в его внутренностях, ее кулаки судорожно сжимались и разжимались. Всей душой она мысленно стремилась к хозяину, но никак не могла уловить его сознания, желаний или приказов. Она теряла его и понимала это.

Хирург достал что-то из тела Ротфельда и бросил в таз.

— Ну вот, мы удалили эту гадость, — сказал он и оглянулся через плечо. — Еще держишься? Молодец.

— Может, она слабоумная? — вполголоса предположил помощник.

— Не обязательно. У этих крестьян железные желудки. Саймон, зажим!

— Простите, сэр.

А тем временем тело на столе проигрывало борьбу за жизнь. Отто Ротфельд вздохнул раз, другой, третий, а потом испустил свой последний, неверный вздох.

Голем вздрогнула и сильно пошатнулась, когда порвалась и растаяла последняя, связывающая ее с хозяином нить.

Врач наклонил ухо к груди Ротфельда, взял его за руку и тут же бережно вернул ее на место.

— Запиши время смерти, — велел он помощнику.

Тот сглотнул и взглянул на хронометр:

— Два часа сорок восемь минут.

На лице врача было написано искреннее огорчение.

— Ничего нельзя было поделать, — с горечью сказал он. — Он слишком долго тянул. Боль, наверное, продолжалась не один день.

Женщина не сводила глаз с неподвижной фигуры, распростертой на столе. Еще мгновение назад это был ее повелитель, смысл ее жизни, а теперь он превратился в ничто. Она чувствовала себя потерянной и совершенно беспомощной. Шагнув вперед, она прикоснулась рукой к его лицу, отвалившейся челюсти, навсегда опущенным векам. Он уже начал остывать.

Пожалуйста, не надо.

Женщина отдернула руку и оглянулась на двух мужчин, в ужасе следящих за нею. Никто не нарушал молчания.

— Примите мои соболезнования, — произнес наконец хирург, надеясь, что она поймет его тон. — Мы сделали все, что могли.

— Я знаю, — кивнула женщина и только потом сообразила, что поняла фразу на незнакомом языке и ответила на нем же.

Хирург озадаченно нахмурился и переглянулся с помощником.

— Миссис… Простите, а как его звали?

— Ротфельд, — ответила женщина. — Отто Ротфельд.

— Миссис Ротфельд, поверьте, мне очень жаль. Возможно…

— Вы хотите, чтобы я ушла.

Это был не вопрос и не внезапное осознание неуместности своего присутствия. Она просто знала, так же четко, как видела тело своего мертвого хозяина на столе, как ощущала ядовитые пары эфира, что этим людям мешает ее присутствие.

— Да, думаю, так будет лучше, — подтвердил хирург. — Саймон, пожалуйста, проводи миссис Ротфельд на нижнюю палубу.

Она позволила молодому человеку вывести себя в коридор. Ее била крупная дрожь. Какая-то часть ее все еще металась вокруг в поисках Ротфельда. И в то же время откровенное смущение помощника и его желание поскорее избавиться от нее туманили ей мысли и мешали думать. Что происходит с ней?

У дверей, ведущих в помещение нижней палубы, юноша виновато пожал ей руку и поспешно удалился. Что же ей делать? Войти туда и оказаться лицом к лицу со всеми этими людьми? Она неуверенно взялась за ручку двери и приоткрыла ее.

Желания и страхи пяти сотен пассажиров навалились на нее душной волной.

Когда же я наконец засну? Хоть бы его перестало тошнить. Он когда-нибудь прекратит храпеть? Как хочется пить. Сколько еще осталось до Нью-Йорка? А если наш пароход пойдет ко дну? Если бы мы были вдвоем, то занялись бы любовью. Господи, как же я хочу вернуться домой.

Выпустив ручку двери, женщина бросилась прочь.

На пустынной верхней палубе она нашла скамейку и решила просидеть на ней до утра. Начал накрапывать холодный дождик, и скоро он насквозь промочил ее платье, но она не замечала ничего, кроме сумятицы у себя в голове. Ей казалось, что, оставшись без команд Ротфельда, ее сознание мечется в поисках замены и наталкивается на желания и мысли всех пассажиров, наполнявших судно. Между ними и ею не существовало тех уз, что связывают хозяина с его големом, и потому их желания не превращались в команды, но тем не менее она слышала их, ощущала их остроту, и ее тело непроизвольно дергалось в стремлении исполнить. Каждое чужое желание было как маленькая рука, дергающая ее за рукав: Пожалуйста, сделай что-нибудь.

* * *

Утром, стоя у самого палубного ограждения, она смотрела, как Ротфельда опускают в океан. День выдался ветреным, и волны украсились белыми барашками. Они поглотили тело Ротфельда почти без всплеска и брызг, а судно ни на миг не прервало своего движения. Возможно, подумала женщина, и ей лучше было бы последовать за хозяином. Она шагнула вперед и перегнулась через перила, пристально всмотрелась в морскую глубину, но два человека, отделившись от кучки зевак, торопливо подскочили к ней и отвели вглубь палубы.

Скоро любопытные разошлись. Мужчина в судовой ливрее вручил ей маленькую кожаную сумочку, объяснив, что это все имущество Ротфельда. Немногим раньше какой-то добросердечный член экипажа накинул женщине на плечи шерстяную куртку, и сейчас она засунула сумку в карман куртки.

Небольшая кучка пассажиров с нижней палубы совещалась, недоумевая, что делать с ней дальше. Оставить в покое или проводить ее вниз? Всю ночь от койки к койке переползали слухи. Один человек настаивал, что странная женщина вынесла покойного на нижнюю палубу на руках. Какая-то дама уверяла, что заметила Ротфельда еще в Данциге, где он костерил матросов, чересчур небрежно бросивших тяжелый деревянный ящик, и что на судно он садился один. Они вспоминали, как она, точно дикое животное, схватила доктора за руку. Да, в этой женщине было что-то очень странное. И стояла она слишком неподвижно, словно приросла к палубе, и оставалась безучастной к ледяному ветру, от которого дрожали все остальные. Она смотрела вперед, совсем не моргая, и, кажется, еще не проронила ни слезинки.

Наконец они решили заговорить с ней, но своим чутьем голема она уловила их страхи и подозрения, а потому отвернулась от поручней и решительно пошла прочь, демонстрируя прямую спину и явное желание остаться в одиночестве. Когда она проходила мимо, им показалось, что на них пахнуло холодным воздухом могилы, и они охотно оставили ее в покое.

Женщина прошла через всю палубу к ведущему вниз трапу и спустилась в грузовой трюм — единственное в ее короткой жизни место, где она не чувствовала себя в опасности. Она нашла открытый ящик, забралась в него и, приподняв крышку, задвинула ее. Лежа в полной темноте, она снова и снова перебирала в голове то немногое, что успела узнать. Она — голем, а ее хозяин мертв. Она находится на судне посреди океана. Если остальные пассажиры узнают, кто она такая, они будут ее бояться. Поэтому до конца путешествия ей придется оставаться здесь.

Некоторые, самые сильные желания пассажиров наверху достигали ее даже в глубине трюма. Маленькая девочка с нижней палубы потеряла игрушечную лошадку и теперь, безутешная, все плакала и плакала. Какой-то пассажир второго класса, решивший начать новую жизнь, вот уже третий день не брал в рот спиртного. Запустив пальцы в растрепанные волосы и дрожа, он метался по своей крошечной каюте и не мог думать ни о чем, кроме порции бренди. Эти и множество других желаний то ненадолго ослабевали, то набрасывались на нее с новой силой, гнали куда-то, побуждали бежать наверх и помогать, но она слишком хорошо помнила подозрительные взгляды пассажиров на палубе и потому оставалась в ящике.

Она провела в нем остаток дня и всю ночь, прислушиваясь к скрипам и жалобным стонам других ящиков и сундуков. Она чувствовала себя бессмысленной и бесполезной. И понятия не имела, что делать дальше. Единственным намеком на то, куда они направляются, было слово, услышанное от Ротфельда. Америка.Оно могло означать все что угодно.

* * *

Следующий день встретил судно теплой погодой и радостным зрелищем: тонкой серой полоской, разделившей океан и небо. Все пассажиры высыпали на палубу и не отрываясь смотрели на запад — туда, где серая полоска на глазах становилась все шире. А это значило, что их главное желание исполнено, а о страхах можно хотя бы ненадолго забыть; и внизу, в своем ящике в грузовом трюме, Голем чувствовала неожиданное и сладостное освобождение.

Непрерывное рычание судового винта превратилось в мурлыканье. Ход парохода замедлился. А скоро стали слышны дальние голоса, крики, приветствия. Любопытство погнало Голема прочь из трюма, и она вступила наконец на залитую солнцем палубу.

Там уже собралось полно людей, и сначала было непонятно, кому они все машут, а потом она подняла глаза и увидела ее: серо-зеленую женщину, возвышающуюся прямо посреди волн, с факелом в правой руке и табличкой в левой. Женщина стояла совершенно неподвижно и не мигая смотрела вперед, — может быть, она тоже была големом? Потом стало ясно, что расстояние до фигуры очень велико и что на самом деле она гигантского размера. И что она не живая, хотя в слепых, гладких глазах светилось какое-то понимание. И все собравшиеся на палубе махали ей, кричали что-то радостное, плакали и улыбались сквозь слезы. Эта женщина тоже была искусственно создана. И что бы она ни означала для всех остальных, они любили и уважали ее за это. Впервые со смерти Ротфельда в душе у Голема проснулась робкая надежда.

Вдруг воздух вокруг задрожал от звука пароходной сирены. Женщина уже собиралась вернуться к себе в трюм и только тогда заметила город. Огромный и невероятный, он поднимался на краю острова. Высокие прямоугольники домов, казалось, танцуют некий странный танец, выстраиваясь в ряды. Уже можно было разглядеть деревья, причалы и множество лодок и буксиров, снующих по гавани, будто проворные водные насекомые. Длинный серый мост, подвешенный на паутине тросов, тянулся к восточному берегу. Женщина решила было, что они проплывут под ним, но вместо этого огромное судно повернуло на запад и приблизилось к порту. Океан превратился в реку.

На палубе появились люди в форме; они расхаживали среди пассажиров и кричали:

— Идите и забирайте свои вещи. Скоро мы встанем на якорь, и паромом вас отвезут на остров Эллис. Ваш багаж, находящийся в трюме, будет доставлен туда же.

Только услышав эти слова полдюжины раз, она сообразила, что люди в форме говорят на разных языках и что она понимает их все.

Очень скоро на палубе не осталось ни одного пассажира. Женщина стояла в тени рубки и пыталась думать. Никаких вещей, кроме подаренной куртки, у нее не было; сейчас темная шерсть приятно нагревалась под солнечными лучами. Женщина сунула руку в карман и нащупала кожаную сумочку. Все на месте.

Пассажиры жидким ручейком, а потом и широким потоком опять начали появляться на палубе. Все они были по-дорожному одеты, а в руках держали чемоданы и сумки. Мужчины в форме снова засновали между ними, выкрикивая:

— Вставайте в очередь. Будьте готовы назвать свое имя и национальность. Не толпитесь. Не толкайтесь. Следите за детьми.

Женщина стояла в сторонке и не понимала, что ей делать. Встать в очередь? Спрятаться где-нибудь? Чужие желания и мысли мешали ей ясно думать: все вокруг мечтали только о чистом карантинном свидетельстве и быстром прохождении формальностей.

Один из людей в форме заметил ее и неуверенно двинулся в ее сторону. Какой-то пассажир остановил его, тронув за плечо, и начал что-то быстро говорить ему на ухо. Это был доктор, которого первым позвали к больному. В руках у офицера была стопка бумаг, и он начал торопливо пролистывать ее, что-то ища. Потом нахмурился и отошел от доктора, который поспешно вернулся в очередь.

— Мэм, — окликнул Голема офицер, — подойдите ко мне, пожалуйста. — (Она подошла, и все стоящие вокруг пассажиры вдруг замолчали.) — Это ведь у вас умер супруг, так?

— Да.

— Мои соболезнования, сударыня. Наверное, это чей-нибудь недосмотр, но я не нашел вас в списке пассажиров. Позвольте взглянуть на ваш билет.

Ее билет? Никакого билета у нее, конечно, не было. Можно было солгать и сказать, что она его потеряла, но ей еще никогда в жизни не приходилось лгать, и она боялась, что не сумеет сделать это убедительно. Оставалось только молчать или говорить правду.

— У меня нет билета, — сказала она и улыбнулась в надежде, что это как-то поможет.

Офицер устало вздохнул и крепко взял ее за руку повыше локтя:

— Тогда вам придется пройти со мной, сударыня.

— Куда?

— Посидите в изоляторе, пока все пассажиры не сойдут, а потом мы зададим вам пару вопросов.

Как же ей быть? Она ни за что не сможет ответить на их вопросы. Все вокруг молчат и смотрят на нее. Встревоженная, она огляделась, словно раздумывая, куда бежать. Пароход медленно плыл по самой середине реки в сопровождении нескольких суденышек с каждого борта. За вытянувшимся вдоль берега портом приветливо маячил город.

Рука офицера сильнее сжала ей локоть.

— Сударыня, не вынуждайте меня применять силу.

Но она точно знала, что ему совсем не хочется применять силу. Ему вообще не хочется возиться с ней. Больше всего ему хочется, чтобы она куда-нибудь исчезла.

Улыбка слегка раздвинула губы Голема. Вот наконец-то желание, которое она может исполнить.

Чуть шевельнув локтем, женщина сбросила руку ошеломленного офицера, одним прыжком подскочила к поручням и, прежде чем кто-нибудь успел вскрикнуть, перепрыгнула через них, врезалась в сверкающую воду Гудзона и камнем пошла ко дну.

Несколько часов спустя грузчик, докуривая сигарету на углу Гансерворт и Западной, заметил женщину, идущую к нему со стороны реки. Она была насквозь мокрой. С шерстяной куртки мужского покроя и с подола коричневого платья, нескромно облепившего ее тело, стекала вода. Волосы сзади прилипли к шее. Но самым удивительным был жирный слой ила, облепивший подол платья и туфли.

— Эй, мисс, — окликнул ее грузчик, — решили поплавать?

На лице женщины появилась странная улыбка.

— Нет, я шла пешком, — сказала она, проходя мимо.

2

В том районе Нижнего Манхэттена, что носит название Маленькая Сирия, неподалеку от места, где Голем вышла на берег, жил жестянщик по имени Бутрос Арбели. Он был католиком-маронитом и появился на свет в большом селении Захле, раскинувшемся в долине у самого подножия Ливанского хребта. Арбели взрослел как раз в то время, когда, казалось, все мужчины, не достигшие тридцати лет, уезжали из Большой Сирии, чтобы найти счастье в Америке. Одних толкали в путь рассказы миссионеров или уехавших ранее родственников, которые присылали домой письма, толстые от вложенных банкнот. Другие бежали от обязательной воинской повинности и непомерных налогов, установленных турецкими правителями. Всего народу уехало столько, что в некоторых селениях опустели рынки, а в разбитых по склонам холмов виноградниках неубранные гроздья так и высыхали на лозах.

У покойного отца Арбели было пятеро братьев, и доставшиеся им после раздела участки земли, которая и до них много поколений делилась между родственниками, были до того малы, что там и сажать-то ничего не стоило. Сам Арбели, ставший учеником жестянщика, зарабатывал жалкие гроши. Его мать и сестры разводили шелковичных червей, чтобы пополнить скудный семейный бюджет, но заработанных денег едва хватало на еду. Все стремились в Америку, и Арбели решил, что и ему должно повезти там. Он распрощался с семьей, сел на отправляющийся в Нью-Йорк пароход и уже скоро арендовал небольшую мастерскую на Вашингтон-стрит, в самом центре стремительно растущего сирийского квартала.

Арбели оказался хорошим и добросовестным работником, и даже на заполненном товарами рынке Нью-Йорка его изделия выделялись высоким качеством и умеренной ценой. Он делал тарелки и чашки, горшки и сковородки, кухонные инструменты, наперстки и подсвечники. Иногда кто-нибудь из соседей просил его отремонтировать прохудившуюся кастрюлю или погнутую дверную петлю, и, когда он возвращал хозяину вещь, она была лучше, чем новая.

Тем летом Арбели получил интересный заказ. Женщина по имени Мариам Фаддул принесла в его мастерскую старый и порядком помятый, но все-таки красивый медный кувшин. Он хранился в семье столько, сколько Мариам себя помнила; ее мать держала в нем оливковое масло, а когда дочь уезжала в Америку, отдала ей со словами: «Пусть с тобой всегда будет кусочек родины».

Мариам и ее муж Саид открыли на Вашингтон-стрит кофейню, которая скоро стала любимым местом встреч всех соседей. И вот как-то утром, оглядывая свою кухню, на которой так и кипела работа, Мариам решила, что старый кувшин, хоть и любимый по-прежнему, стал выглядеть чересчур жалко. Может, Арбели сумеет хотя бы выправить несколько вмятин? И возможно, отполировать его заново?

Оставшись один, Арбели внимательно рассмотрел кувшин. Тот был дюймов девяти в высоту, круглым, как луковица, внизу, с узким высоким горлышком. Мастер украсил его очень тонким и изящным узором. Вместо обычного повторяющегося орнамента весь сосуд был покрыт причудливыми петлями и завитками, прихотливо и вроде бы беспорядочно переплетающимися друг с другом.

Зачарованный, Арбели долго вертел кувшин в руках. Тот явно был очень старым — вероятно, гораздо старше, чем представляли себе Мариам и ее мать. С чистой медью уже давно никто не работал из-за ее излишней мягкости; латунь и жесть служили куда дольше, и работать с ними было легче. Вообще-то, учитывая его возможный возраст, кувшин сохранился даже лучше, чем можно было ожидать. Вот только мастера, изготовившего его, установить не удалось: на донышке не было никакого клейма.

Арбели внимательно рассмотрел несколько глубоких вмятин на стенках и понял, что, если он попытается выправить их, узор пострадает и следы все равно останутся. Лучше будет, решил он, отполировать всю поверхность, а потом нанести орнамент заново.

Арбели обернул широкую часть сосуда тончайшим пергаментом, взял угольный карандаш и, осторожно потирая им по пергаменту, скопировал весь созданный старым мастером узор в мельчайших подробностях. Потом, закрепив сосуд в тисках, снял с огня свой самый маленький паяльник.

Но стоило Арбели наклониться над сосудом, его вдруг охватило странное дурное предчувствие, от которого гусиной кожей покрылись спина и руки. Задрожав, он отложил паяльник и сделал глубокий вдох. Что так испугало его? На улице тепло, он хорошо позавтракал, был совершенно здоров, и дела шли хорошо. Он потряс головой, снова взялся за паяльник и прикоснулся раскаленным кончиком к одному из завитков орнамента.

В то же мгновение могучий удар обрушился на него с силой и внезапностью молнии. Арбели взлетел в воздух и приземлился в куче тряпья за верстаком. В голове у него все крутилось, а в ушах стоял звон. Он повернулся и попытался оглядеться.

На полу посреди его мастерской лежал обнаженный мужчина.

Не веря своим глазам, Арбели смотрел, как мужчина с трудом сел и закрыл лицо ладонями. Затем тот опустил руки и обвел мастерскую горящим, ошеломленным взглядом. Можно было подумать, что долгие годы его держали в самом темном и глубоком подземелье, а теперь грубо вытолкнули на свет.

Пошатываясь, незнакомец поднялся на ноги. Он был высок, хорошо сложен и красив. Даже слишком красив — его черты отличались какой-то пугающей безупречностью, словно у ожившей картины. Темные волосы были коротко подстрижены. Казалось, он не сознает своей наготы.

На правом запястье мужчины Арбели заметил металлический браслет, и в то же мгновенье его, похоже, увидел и сам незнакомец. Он вытянул руку и в ужасе уставился на украшение.

— Железо, — прошептал он и добавил: — Но это невозможно.

Наконец человек заметил и Арбели, скорчившегося за верстаком и не смеющего дышать.

Одним ужасающе сильным и грациозным движением мужчина наклонился к нему, схватил за шею и рывком поднял с пола. Перед глазами Арбели поплыл багровый туман. Он чувствовал, что его голова касается потолка.

— Где он? — выкрикнул мужчина.

— Кто? — прохрипел жестянщик.

— Колдун!

Арбели пытался говорить, но мог только нечленораздельно мычать. В досаде обнаженный мужчина разжал руки, и Арбели свалился на пол, хватая ртом воздух. Он огляделся в поисках какого-нибудь оружия, и тут взгляд его упал на лежащий в куче ветоши дымящийся паяльник. Схватив его за рукоятку, он бросился на обидчика.

Стремительное, едва заметное движение — и жестянщик вновь оказался распростертым на полу, а к ямке у основания его горла прижималась рукоятка паяльника. Опустившийся на колени незнакомец склонился над ним. Паяльник он держал прямо за раскаленный до красноты кончик и даже не морщился. И в воздухе не пахло обожженной плотью. Арбели с ужасом смотрел в его невыносимо прекрасное лицо и чувствовал, как холодная рукоятка инструмента становится все теплее, теплее и уже обжигает кожу, будто нагревается от держащей ее руки.

Это, подумал Арбели, абсолютно, абсолютно невозможно.

— Скажи мне, где искать колдуна, — потребовал незнакомец, — и я убью его.

Жестянщик смотрел на него, открыв рот.

— Он заточил меня в человеческое тело. Скажи мне, где его искать!

К Арбели постепенно возвращалась способность думать. Он еще раз взглянул на паяльник и вспомнил странное предчувствие, овладевшее им перед тем, как он прикоснулся инструментом к кувшину. Вспомнил бабушкины рассказы о лампах и сосудах с заточенными в них удивительными существами.

Нет, это просто невозможно. Такое бывает только в старых сказках. Но в ином случае остается предположить, что он внезапно сошел с ума.

— Сэр, — пролепетал он, — вы джинн?

Губы незнакомца дрогнули и окаменели, а взгляд стал настороженным. Но он не засмеялся над глупым вопросом и не назвал жестянщика сумасшедшим.

— Так и есть, — выдохнул Арбели. — Господи боже мой, так и есть. — Он с трудом сглотнул и поморщился, потому что рукоятка паяльника жгла ему кожу. — Прошу вас. Я не знаком с этим колдуном. По правде говоря, я думаю, что колдунов вообще уже не осталось на свете. — Он немного помолчал. — Наверное, вы провели в этом кувшине очень много времени.

Человек, похоже, услышал и понял его. Он медленно убрал паяльник от шеи жестянщика, потом выпрямился и огляделся, как будто только что увидел, где находится. Сквозь высокие окна в мастерскую проникали звуки улицы: стук колес и лошадиных копыт, крики мальчишек-газетчиков. С Гудзона донесся пароходный гудок, глухой и низкий.

— Где я? — спросил незнакомец.

— В моей мастерской. В городе Нью-Йорке. — Арбели старался говорить спокойно. — А все это место называется Америкой.

Человек подошел к верстаку и взял с него один из паяльников, длинный и тонкий. Он смотрел на него с ужасом и изумлением.

— Настоящий, — сказал человек. — Он настоящий.

— Да, — подтвердил Арбели. — Боюсь, что так.

Человек отложил паяльник. Его челюсти сжались. Он словно готовил себя к худшему.

— Покажи мне, — потребовал он наконец.

* * *

Босой, облаченный только в старую рубашку Арбели и в рабочие штаны, Джинн стоял у ограды Кастл-гарденз на южной оконечности Манхэттена и не отрываясь смотрел на залив. Арбели стоял рядом, но вплотную приблизиться не решался. Одежду они отыскали в куче ветоши у него в мастерской. Штаны были в пятнах от припоя, а рукава рубашки — в давно прожженных дырах. Арбели пришлось научить своего гостя застегивать пуговицы.

Пораженный открывшимся видом, Джинн перегнулся через низкую ограду. Он был жителем пустыни и никогда еще не видел такой массы воды. Она плескалась о камни у самых его ног и словно старалась подобраться еще ближе. Полуденное солнце таяло в ней и окрашивало непрерывно колышущуюся поверхность в разные цвета. Почти невозможно было поверить, что все это не мираж, созданный специально, дабы сбить его с толку. Казалось, в любое мгновение и город и вода могут растаять в воздухе, уступая место знакомым холмам и степям Сирийской пустыни, служившей ему домом почти двести лет. Но минуты текли и текли, а Нью-Йорк и вода упрямо оставались на месте.

Как же, спрашивал себя Джинн, он оказался здесь?

Сирийская пустыня — далеко не самая суровая и бесплодная среди арабских пустынь, но все-таки она может показаться очень неприветливой тому, кто не знает ее секретов. Именно здесь в седьмом веке, как позже назовут это время люди, и родился Джинн.

Из множества кланов джиннов — а они порой сильно отличаются друг от друга и наделены разными приметами, свойствами и способностями — он принадлежал к самой могучей и умной. Его внешний облик был непостоянен, как дуновение ветерка, и так же невидим для людей. В этом подлинном облике он повелевал ветрами и перемещался на них по всей пустыне. А кроме того, он мог принимать вид любого животного, и тогда тело его становилось по-звериному плотным, словно состояло из костей и мускулов. Он смотрел на мир глазами зверя и ощущал его звериной кожей, но внутри всегда оставался джинном, порождением огня, так же как люди являются порождением земли. И, как все прочие джинны — от отвратительных, поедающих мертвечину гулей до хитрых озорников-ифритов, — он никогда не оставался в одном облике надолго.

Как правило, джинны тяготеют к одиночеству, и нашему Джинну это свойство было присуще более, чем другим. В юности он иногда принимал участие в традиционных ритуалах и воздушных битвах, так популярных среди его сородичей: воспользовавшись каким-нибудь незначительным предлогом или распрей между кланами, они призывали на помощь ветры и, оседлав их, бросались в битву. Сотни джиннов взмывали в небо, порождая сотни смерчей, воздух наполнялся песком, и все прочие обитатели пустыни прятались в пещерах или хотя бы в тени скал, ожидая конца шторма.

Джинн повзрослел, подобные развлечения наскучили ему, и со временем он полюбил странствовать по пустыне в одиночестве. От природы он был любознателен — хотя ничто не могло удержать его внимания надолго — и на спинах ветров путешествовал от Ливийской пустыни на западе до равнин Исфахана на востоке. Путешествия эти были сопряжены с немалым риском, потому что даже в самых засушливых пустынях случаются дожди, и начинаются они обычно без всякого предупреждения, а ведь джинну, попавшему под дождь, грозит смертельная опасность. Какой бы облик он ни принял, и даже если обходился совсем без облика, он оставался все тем же — живой искрой огня, которую так легко потушить.

Но судьба или мудрость берегла Джинна, он ни разу не попал под дождь и странствовал, где хотел. Иногда он пускался на поиски золотых и серебряных жил, поскольку, как и все джинны, был искуснейшим кузнецом. Он умел изготавливать из металла нить не толще человеческого волоса, или тонкие, как шелк, листы, или витые канаты. Единственным металлом, к которому он никогда не прикасался, было железо: ведь всем известно, что джинны испытывают перед железом настоящий ужас и шарахаются от скал с прожилками железной руды, как шарахается человек, увидевший на дороге змею.

Можно пересечь пустыню вдоль и поперек и ни разу не встретить другого разумного существа. Но джинны никогда не ощущали себя в полном одиночестве, потому что долгие тысячелетия люди были их соседями. Племена бедуинов-кочевников странствовали по пескам, добывая в них скудные средства для своего существования. А далеко на западе и востоке были еще и города, которые с каждым годом росли и посылали в другие города все больше караванов. Но хоть джинны и люди были соседями, приязни друг к другу они никогда не испытывали. Люди опасались джиннов в большей степени, поскольку те умели становиться невидимыми или принимать чужой облик. Некоторые колодцы, пещеры и расщелины в скалах считались у людей обиталищем джиннов, и они старались обходить их подальше. Бедуинские матери пришивали к одежде своих малышей амулеты из железных бусинок, дабы отпугнуть джинна, который пожелает вселиться в младенца или похитить его, чтобы сделать оборотнем. Старики рассказывали, что когда-то давно среди людей жили колдуны, обладающие великим и опасным знанием, которые умели повелевать джиннами и могли загнать их в какой-нибудь сосуд или лампу. Но времена таких колдунов, уверяли старики, давно уже прошли, и от их знаний осталась только слабая тень.

Но сами джинны жили подолгу — раз в восемь или девять дольше людей, — и их память о могущественных колдунах еще не превратилась в легенду. Джинны постарше предостерегали молодых от встреч с людьми и уверяли, что те хитры и коварны. Знания колдунов, на время утерянные, могут снова быть найдены. Лучше соблюдать осторожность. И потому все общение джиннов с людьми сводилось к редким неприятным происшествиям, устроенным обычно каким-нибудь джинном низшей касты, гулем или ифритом, просто из озорства или злобы.

В юности Джинн прислушивался к предостережениям старших и соблюдал осторожность. Странствуя по пустыне, он избегал встреч с бедуинами и никогда не приближался к караванам, медленно бредущим через пески к рынкам Сирии и Джазиры, Ирака и Исфахана. Но однажды случилось то, что неизбежно должно было случиться, — завидев вдалеке вереницу из двадцати или тридцати человек и множества верблюдов, нагруженных драгоценными товарами, Джинн вдруг захотел разузнать о них побольше. Те джинны, о которых рассказывали старики, были глупы и упрямы и потому оказались пойманными, но он не таков. Ничего страшного не случится, если он просто понаблюдает.

Джинн приблизился к каравану на безопасное расстояние и начал следить за ним. На мужчинах были длинные и широкие многослойные одеяния, пропыленные после долгой дороги, а головы они укрывали от солнца клетчатой тканью. Ветерок доносил до Джинна обрывки их разговоров: о месте, куда они направлялись, о возможной встрече с разбойниками. Сильная усталость приглушала их голоса, горбила спины. Какие из них колдуны! Владей они высшими силами, давно бы уже безопасно перенеслись через пустыню.

Прошло несколько часов. Солнце уже клонилось к закату, а караван вступил в незнакомую для Джинна местность. Тогда он вспомнил об осторожности и вернулся на безопасную территорию. Но это короткое знакомство с людьми только разожгло его любопытство. Он начал уже специально отыскивать в пустыне караваны и следовать за ними, правда всегда на безопасном расстоянии, потому что, если он слишком приближался, животные начинали нервничать и вели себя беспокойно и даже люди ощущали спиной что-то вроде ветерка. По вечерам, когда путники останавливались на ночевку в оазисе или караван-сарае, Джинн подслушивал их разговоры. Иногда они говорили о предстоящем пути, о своих болезнях, бедах и лишениях. Иногда вспоминали детство и сказки, услышанные от матерей, бабушек и теток. Хвастались, рассказывали друг другу уже повторенные много раз истории о собственных подвигах или о деяниях давно ушедших царей, калифов и визирей. Легенды эти они знали наизусть, но все-таки каждый раз рассказывали по-разному, долго и с удовольствием спорили о деталях. Особенно интересовали Джинна всякие упоминания о его сородичах, вроде легенды о Сулеймане, который, первый и последний из земных царей, победил джиннов и подчинил их своей воле.

Джинн слушал, размышлял и скоро пришел к выводу, что люди — это удивительные существа, состоящие из множества парадоксов. Что толкает этих чудаков с таким коротким сроком жизни к саморазрушению? Чем влекут их полные опасностей путешествия и кровавые войны? И как уже к восемнадцати или двадцати годам достигают они такой мудрости и мастерства? Из их разговоров Джинн узнал об удивительных постройках в больших городах вроде аш-Шама и аль-Кудса: [1]просторных рынках и новых мечетях, восхитительных зданиях, подобных которым еще не видел свет. Джинны не любят замкнутых пространств и никогда их не строят. Чаще всего их жилища — это примитивное укрытие от дождя. Но наш Джинн увлекся новой идеей. Он выбрал подходящий участок в долине и все время, свободное от наблюдения за караванами, посвящал теперь строительству собственного дворца. Он раскалял песок пустыни и превращал его в податливые листы матового, сине-зеленого стекла, лепил из них стены и лестницы, полы и балконы. Снаружи он оплетал стены тонкой филигранью золотых и серебряных нитей, так что казалось, будто весь дворец покоится в сверкающей паутине. Несколько месяцев он строил и тут же перестраивал его и дважды в досаде разрушил до основания. Даже когда здание было достроено и Джинн уже поселился в нем, он постоянно что-то переделывал: чтобы положить пол в одной комнате, снимал потолок в другой, и та оставалась открытой свету звезд; находил в пустыне новые золотые жилы и добавлял филиграни на стены, а потом вдруг обдирал ее всю, чтобы позолотить интерьер центрального зала. Большую часть времени дворец, как и сам Джинн, оставался невидимым, но иногда на закате последние лучи уходящего солнца словно поджигали его, и какой-нибудь путник, увидев на горизонте пылающий золотом чертог, поспешно разворачивал коня, вонзал в его бока шпоры и только вблизи стоянки с ее кострами и людьми осмеливался перевести дух и оглянуться назад.

Тени в Кастл-гарденз становились все длиннее, а Джинн никак не мог оторвать взгляда от залива. Однажды, еще совсем юным, он набрел в пустыне на маленькую лужу. Молодые любят испытывать свои силы, и Джинн, приняв облик шакала, зашел в воду так, что она покрывала его до середины лап, и стоял там столько, сколько мог выдержать, чувствуя, как холод медленно просачивается в тело. Только поняв, что лапы больше не смогут держать его, он одним отчаянным прыжком выскочил из воды. Никогда за всю его жизнь смерть не подходила так близко. А ведь это была всего только маленькая лужа.

Джинн почувствовал тошноту и отвел глаза от воды. По заливу тут и там сновали проворные буксиры и небольшие пароходики, оставляющие за собой зыбкий расходящийся след. Дневной свет уже мерк, и волнистая линия холмов на горизонте стала совсем черной. На небольшом острове перед ними стояла женская фигура, сделанная из какого-то зеленоватого металла. Ее размер поражал воображение. Сколько же гор надо было сровнять с землей, сколько металла добыть, чтобы создать такую женщину? И почему она так уверенно стояла на тонком диске земли, не проваливаясь в море?

Арбели уверял, что этот залив всего лишь крошечная часть огромного, неподдающегося описанию океана. Даже приняв свой истинный облик, Джинн никогда не смог бы пересечь его, а сейчас истинный облик был для него недоступен. Он еще раз внимательно рассмотрел железный браслет в надежде отыскать в нем какой-нибудь изъян и опять ничего не нашел. Широкая и тонкая полоска металла плотно охватывала запястье и сбоку фиксировалась при помощи стержня, вставленного в петли. В свете заходящего солнца крепление тускло поблескивало. Джинн уже знал, что выдернуть или даже пошевелить стержень невозможно. И почему-то, даже не пробуя, он был уверен, что все инструменты Арбели окажутся тут бессильными.

Он закрыл глаза и, наверное, в сотый раз попытался, поборов заклятие браслета, изменить свой облик. Ощущение было такое, словно он не просто разучился, но никогда не умел делать этого раньше. И самое поразительное, что он совсем не помнил, как этот браслет оказался у него на руке.

Помимо долголетия, джинны наделены великолепной, почти эйдетической памятью, и Джинн не был исключением. Для него восстановленные человеком картины прошлого показались бы просто разрозненным набором неясных образов. Но те дни — недели? месяцы? — что предшествовали его пленению, были скрыты от него густым туманом.

Последнее, что Джинн помнил, — это возвращение домой после наблюдения за особенно большим караваном, состоящим из сотни человек и почти трех сотен верблюдов. Два дня он следовал за ним на восток, прислушивался к разговорам, постепенно узнавал некоторых из людей. Один погонщик, худой и уже в годах, постоянно напевал себе под нос. Он пел о храбрых воинах-бедуинах на быстрых конях и о добродетельных женщинах, любивших их, но в его голосе слышалась печаль, даже когда слова песен были радостными. Двое охранников обсуждали новую мечеть в аш-Шаме, названную Большой мечетью, — огромное здание невиданной красоты. Еще один молодой стражник собирался жениться, и приятели по очереди упражнялись в остроумии на его счет: обещали, что в первую брачную ночь спрячутся под стенами шатра и будут помогать новобрачному советами. Молодой стражник огрызался и спрашивал, с какой стати он должен доверять их советам, когда дело касается женщин, и в ответ выслушивал такие легенды о любовных подвигах старших товарищей, что вся компания хваталась за бока от смеха.

Джинн следовал за ними до тех пор, пока на горизонте не показалась тонкая полоса зелени. Это была Гута — оазис, стоящий на той же реке, что и сам аш-Шам. Завидев ее, он неохотно остановился и долго смотрел, как, удаляясь, караван становился все меньше, пока не начал походить на тоненькую стрелку, нацеленную прямо на Гуту. Полоса зелени выглядела довольно привлекательно, но Джинн помнил об осторожности и даже не попытался приблизиться к ней. Он был сыном пустыни и среди сочной растительности чувствовал бы себя не в своей тарелке. А кроме того, ходили слухи о существах, которые не слишком хорошо относились к случайно забредшим джиннам и легко могли заманить одного из них в реку и держать под водой до тех пор, пока тот не погаснет. Поэтому, решив проявить благоразумие, Джинн повернул домой.

Обратный путь был долгим, и, достигнув своего дворца, он вдруг ощутил странное и тягостное одиночество. Возможно, в этом был виноват караван. Он привык к этим людям, к их разговорам, песням и рассказам, но ведь он не был одним из них, он просто подслушивал. Наверное, для него пришел срок вернуться к своим сородичам. Джинн решил, что больше не станет преследовать караваны, а вместо этого отправится туда, где обитает его клан, и какое-то время поживет среди них. Может, даже найдет себе джиннию, которая сочтет его подходящим спутником. Он вернулся во дворец на закате, решил, что утром снова отправится в путь, — и на этом его воспоминания обрывались.

Только два образа ясно выступали из окутавшего память густого тумана. Смуглые узловатые пальцы застегивают железный браслет на его запястье, и охвативший его бездонный ледяной ужас — обычная реакция джиннов на близость железа (вот только почему он не чувствует его сейчас?). И вторая картинка: морщинистое мужское лицо, раздвинутые в ухмылке потрескавшиеся губы, выпученные желтые глаза, светящиеся торжеством. Колдун, подсказывала ему память. Вот и все — в следующее мгновение он, обнаженный и закованный в железный браслет, уже лежал на полу в мастерской Арбели.

Только прошло между этими событиями далеко не мгновение. Судя по всему, Джинн провел в кувшине больше тысячи лет.

Приблизительную дату его пленения помог вычислить Арбели, пока искал для своего гостя одежду в груде ветоши. Он настойчиво расспрашивал Джинна о каких-нибудь запомнившихся ему событиях в мире людей — событиях, которые хотя бы примерно помогут установить год или век. После нескольких неудачных попыток Джинн припомнил, как двое стражников из каравана разговаривали о Большой мечети, недавно открывшейся в аш-Шаме. «Они говорили, что в мечети хранится голова какого-то человека, а тела нет, — вспоминал он. — Это показалось мне бессмыслицей. Наверное, я не так понял».

Но Арбели заверил Джинна, что тот все понял правильно. Голова принадлежала человеку по имени Иоанн Креститель, а мечеть теперь называется мечетью Омейядов, и стоит она в аш-Шаме больше тысячи лет.

Это казалось невозможным. Как мог он провести столько лет в кувшине? Джинны редко жили больше восьмисот лет, а самому ему еще не исполнилось двухсот, когда он начал следить за караванами. Но тем не менее он не только не умер, но чувствовал себя таким же молодым, как раньше. Выходит, кувшин не только вмещал его тело, но и останавливал время? Наверное, решил Джинн, это устроил колдун, чтобы пленник оставался полезным как можно дольше.

Сейчас кувшин стоял на полке в мастерской Арбели. На нем, как и на железном браслете, не было клейма мастера. Арбели показал ему частично стертый орнамент на широкой части — очевидно, какой-то магический узор, удерживавший Джинна внутри. «Но как же ты там помещался, когда в кувшине было масло?» — несколько раз спрашивал недоумевающий жестянщик. Самому Джинну гораздо важнее было узнать, как он позволил заключить себя в сосуде, да еще в человеческом облике. Возможно, колдун проследил его до обители джиннов или устроил какую-то ловушку возле дома. Интересно, обращался ли с ним колдун, как Сулейман со своими рабами, которых заставлял строить дворцы и казнить его врагов? Или просто выбросил кувшин с Джинном, как надоевшую игрушку, которая становится скучной, как только приобретешь ее?

Конечно, этот человек давно уже мертв. Могучие колдуны из старых сказок тоже были смертными. Желтоглазый человек обратился в прах много веков назад. Но заклятие, которое он наложил на Джинна, не исчезло даже с его смертью. Подкралась страшная, леденящая мысль: а что, если это навсегда?

Нет. Джинн быстро прогнал ее прочь. Так просто он не сдастся.

Он взглянул на железные перила и схватился за них обеими руками, сосредоточился. Джинн очень устал, — видимо, долгое пребывание в кувшине подорвало его силы. И все-таки через несколько мгновений металл раскалился докрасна. Он сжал перила еще сильнее, потом отпустил — и на металле остались отпечатки его пальцев. Нет, он далеко не беззащитен. Он все еще джинн, и один из самых могучих в своем племени. Выход всегда найдется.

Его пробрал озноб, но он не обратил на это внимания. А развернулся и посмотрел на город, словно поднимающийся из воды, на прямоугольные громады зданий, достающих до самого неба, на окна, сверкающие идеально ровными стеклами. Каким бы великолепием, судя по рассказам караванщиков, ни поражали города аш-Шам и аль-Кудс, Джинн сомневался, что они были даже в половину так велики и удивительны, как этот Нью-Йорк. Раз уж он оказался заброшен в незнакомое место, окруженное смертельно опасным океаном, и при этом заключен в единственном слабом и несовершенном облике, остается радоваться одному: это место, несомненно, стоит того, чтобы его изучить.

Стоящий неподалеку Арбели видел, как металлическая ограда сперва докрасна раскалилась, а потом остыла под руками Джинна. Казалось невероятным, что подобное происходит посреди города, а люди вокруг, ничего не ведая, продолжают спокойно заниматься своими делами. Ему хотелось схватить ближайшего пешехода за воротник и закричать: «Смотрите на этого человека! Он вовсе не человек! Смотрите, что он сделал с перилами!» Более верный способ попасть в сумасшедший дом вряд ли можно было найти.

Через широкую полоску залива он посмотрел на город и попробовал увидеть его глазами Джинна. Интересно, что бы он сам почувствовал, если бы, проснувшись, обнаружил, что проспал тысячу лет? От одного этого можно обезуметь. А этот стоит, выпрямив спину, и хмуро смотрит на воду. И не выказывает никаких признаков безумия. Грязные старые тряпки малы ему и смехотворно не соответствуют его лицу и фигуре. Они словно сами стыдятся своего убожества. Джинн повернулся спиной к воде и уставился на дома, теснящиеся за границей парка. Только тут Арбели заметил, что он дрожит с головы до ног.

Джинн сделал шаг от перил, и вдруг его колени подогнулись — и он начал падать. Арбели едва успел подхватить его.

— Ты болен?

— Нет, — пробормотал Джинн, — замерз.

Они двинулись обратно в мастерскую, и всю дорогу Арбели то поддерживал, то практически нес на себе своего нового знакомого. Когда они вошли в дом, Джинн, спотыкаясь, добрался до кузнечного горна и свалился рядом с ним на пол, прижавшись к горячей стенке. Скоро начала тлеть его взятая взаймы рубаха, но он, казалось, даже не заметил этого. Он закрыл глаза. Вскоре озноб прекратился, и Арбели решил, что его гость уснул.

Со вздохом он оглядел свою мастерскую. На полке стоял медный кувшин, но пока мастеру не хотелось даже думать о нем. Сейчас ему подошла бы какая-нибудь нетрудная работа, тихая и монотонная. Он нашел чайник с дыркой в донышке, принесенный владельцем местного ресторана. Отлично, это то, что надо. Залатать дырку в чайнике он мог даже во сне. Из листа металла он вырезал заплатку нужного размера, нагрел и ее, и сам чайник и приступил к работе.

Время от времени Арбели посматривал на своего гостя и гадал, что случится, когда тот проснется. Даже неподвижный и спящий, Джинн излучал какую-то странную энергию, словно он был не вполне реальным или, наоборот, единственной реальностью во всей этой комнате. Наверное, и другие люди сразу же это почувствуют, но вряд ли они догадаются, в чем дело. Молодые матери в Маленькой Сирии все еще надевали на запястья своих малышей браслеты из железных бусин и делали особые жесты от сглаза, но больше из суеверия или по привычке, а не из-за настоящего страха. Их новый мир был очень далек от того, что сохранился только в бабушкиных сказках, — по крайней мере, так они думали.

Уже не в первый раз Арбели пожалел, что у него нет друга, которому он мог бы доверить даже самую невероятную тайну. Но в их замкнутой сирийской общине Бутрос Арбели всегда оставался немного чужаком, отшельником, которому вполне хватало общества его кузнечного горна. Он совершенно не умел поддерживать разговор о пустяках и на свадьбах или поминках в одиночестве сидел за столом, рассматривая штампы изготовителя на столовых приборах. Соседи тепло здоровались с ним, встретив на улице, но никогда не останавливались поболтать. У него было много знакомых и мало друзей.

Когда Арбели жил в Захле, все обстояло примерно так же. В семье, состоящей из женщин, он был единственным мальчиком, тихим и мечтательным. Кузнецом он стал по счастливой случайности. Однажды мать послала его с каким-то поручением, и по дороге он остановился у местной кузницы и, словно зачарованный, долго смотрел на большого потного человека, превращающего лист железа в ведро. Именно это преображение поразило его: из бесполезного — в полезное, из ничего — во что-то. На следующий день он вернулся и опять долго наблюдал за кузнецом, а потом приходил снова и снова, пока тот, измученный этой постоянной слежкой, не взял его в ученики. Скоро работа заполнила жизнь Арбели настолько, что в ней не осталось места ни для чего другого. В глубине души он понимал, что когда-нибудь, наверное, женится и заведет семью, а пока его все устраивало и он ничего не хотел менять.

Но теперь, глядя на распростертую перед горном неподвижную фигуру своего гостя, Арбели понимал, что большие перемены неизбежны. Такое же предчувствие перемен овладело им, когда он, не достигнув еще и семи лет, услышал через открытое окно страшный крик матери, узнавшей, что ее муж погиб по дороге в Бейрут от рук бандитов. Сейчас, как и тогда, он ясно видел, как перед лицом чего-то большого и нового путаются, рвутся и меняются местами нити его жизни.

— Что это ты делаешь?

Арбели вздрогнул. Джинн лежал по-прежнему неподвижно, но глаза его были открыты. Интересно, давно ли он наблюдает за ним?

— Лужу чайник, — ответил мастер. — Хозяин забыл его на огне.

Джинн наклонился к чайнику.

— А что это за металл? — спросил он.

— Тут два металла, — объяснил Арбели. — Сталь, покрытая оловом. — Он нашел на столе кусочек металла и протянул его Джинну, указав на слои: — Видишь? Олово, сталь, олово. Олово слишком мягкое, чтобы использовать его в чистом виде, а сталь ржавеет. Но если использовать их вместе, металл получится прочным и гибким.

— Понятно. Ловко придумано. — Он сел на полу и протянул руку к чайнику. — Можно мне попробовать?

Арбели протянул ему чайник, и Джинн внимательно осмотрел его, крепко держа в руках, которые давно уже перестали дрожать.

— Наверное, главная сложность в том, чтобы сделать края заплатки как можно тоньше, но при этом не обнажить сталь, — задумчиво произнес он.

— Да, именно так, — подтвердил удивленный Арбели.

Джинн положил руку на дно чайника, подержал так немного, а потом начал осторожно тереть края заплатки. На глазах пораженного Арбели ее очертания начали исчезать.

Когда гость вернул ему чайник, его донышко выглядело совершенно как новое.

— У меня есть к тебе предложение, — сказал Джинн.

* * *

В пустыне весенние дожди начинаются без предупреждения. Наутро после того, как Джинн расстался с караваном около Гуты, небо покрылось тучами и на землю упали сначала первые робкие капли, а потом хлынул настоящий ливень. Пересохшие русла рек и канавы наполнились водой. Джинн смотрел на дождь, струящийся по стенам его дворца, и злился. Прямо с утра он собирался отправиться в поселение джиннов, а теперь ему придется ждать.

Он бесцельно бродил по комнатам, изучал золотые и серебряные узоры на стенах, кое-где вносил ненужные изменения. Мысленно он все еще шел за караваном, прислушивался к чужим разговорам, приглядывался к жестам. Он вспоминал песню старого погонщика о бедуинах. Неужели ее герои действительно были так храбры, а их женщины так прекрасны? Или все они существовали лишь в старых полузабытых легендах?

Три дня дождь то затихал, то усиливался снова, и три дня Джинн провел в вынужденном заточении, приводившем его в бешенство. Будь он свободен, он бы, наверное, понесся к самому краю земли, чтобы усталость прогнала из головы все мысли о мире людей. Или, как собирался, отправился бы в поселение джиннов, где прошла его юность. Но когда тучи отдали земле всю накопившуюся в них влагу и Джинн смог выйти наружу в чисто вымытый мир, он обнаружил, что все мысли о возвращении к сородичам испарились вместе с дождем.

3

Голему хватило нескольких часов в Нью-Йорке, чтобы затосковать по относительной тишине и спокойствию на пароходе. Шум на улицах стоял немыслимый, а еще худший гвалт царил у нее в голове. Поначалу он почти парализовал ее, и она в ужасе забилась под какой-то навес, но и там ее настигали горестные мысли уличных торговцев и мальчишек-газетчиков, звучащие даже громче, чем их пронзительные голоса: пора платить за квартиру, отец поколотит меня, ради бога, кто-нибудь, купите эту капусту, пока она совсем не испортилась.Ей хотелось зажать уши руками. Если бы у нее были деньги, она раздала бы их все только для того, чтобы утих этот шум.

Прохожие удивленно оглядывались, замечая ее грязное платье, нелепую мужскую куртку и испуганный взгляд. Женщины хмурились, некоторые мужчины ухмылялись. Один из них, сильно пьяный, подмигнул ей и приблизился. Его мысли были затуманены похотью, а она, к своему удивлению, вдруг поняла, что существует желание, которое ей совсем не хочется исполнять. Она брезгливо отпрянула от него, побежала через дорогу и едва не попала под трамвай, вывернувший из-за угла. Проклятия водителя еще долго летели ей вслед.

Несколько часов она бесцельно бродила по улицам, на перекрестках поворачивала, не запоминая дороги. День был жаркий и влажный, и город удушающе вонял смесью навоза и гниющего мусора. Ее платье совсем высохло, и речной ил отваливался от него хлопьями. Прохожие задыхались от жары, и ее теплая шерстяная куртка выглядела несуразно. Ей и самой было жарко, но она не очень страдала от этого — просто движения стали замедленными, словно она опять брела под водой.

Все вокруг было новым, непонятным и как будто бесконечным. Она была потрясена и напугана, но неуемное любопытство оказалось сильнее страха и гнало ее все дальше. Она заглянула в мясную лавку, пытаясь понять, что означают эти ощипанные птицы, связки сосисок и свисающие с крюков продолговатые красные туши. Мясник заметил женщину и двинулся было в ее сторону, но она коротко улыбнулась ему и поспешила прочь. Мысли прохожих роились у нее в голове, но она не находила в них ответов — одни вопросы. Например, почему им всем так нужны деньги? И вообще, что такое деньги? Она думала, это просто монеты, передаваемые из рук в руки, но они так часто присутствовали в чужих мыслях, смешанные с желаниями, страхами и надеждами, что она заподозрила тут какую-то тайну, в которой еще предстояло разобраться.

Переплетение улиц привело ее в более респектабельный район, где в витринах магазинов были выставлены платья и туфли, шляпы и украшения. Перед витриной модной лавки она остановилась, чтобы поглазеть на огромную немыслимую шляпу, красующуюся на специальной подставке: широкая лента вдоль тульи была украшена блестящей сеткой, искусственными цветами и гигантским страусовым пером. Словно зачарованная, она наклонилась поближе к витрине, положила на нее руку, и тонкое стекло вдруг разлетелось вдребезги.

Спасаясь от града осколков, она отскочила к краю тротуара. В магазине две хорошо одетые женщины с ужасом смотрели на нее, прижимая ладони ко рту.

— Простите, — прошептала Голем и побежала.

Теперь она испугалась по-настоящему и неслась по переулкам и оживленным улицам, стараясь только не врезаться во встречных прохожих. Одни кварталы сменяли другие, и все они были разными. Неопрятного вида покупатели и сердитые торговцы обменивались оскорблениями на дюжине разных языков. Мальчишки, еще недавно игравшие на тротуаре в мяч, и малолетние чистильщики обуви, зажавшие под мышкой свои орудия труда, спешили домой и мечтали о вкусном ужине.

Обилие новых впечатлений притупляло ее чувства и туманило мысли. Она шла на восток, куда указывали сгущающиеся тени, и скоро оказалась в районе, непохожем на соседние: здесь не было такого хаоса на улицах и люди казались более степенными. Продавцы опускали маркизы над окнами и запирали свои магазины. Бородатые мужчины парами ходили по тротуарам и о чем-то серьезно беседовали. Женщины, остановившись на углу, болтали с товарками; в руках у них были перевязанные бечевкой пакеты, а за подолы цеплялись дети. Все они говорили на том же языке, на котором она разговаривала с Ротфельдом и который знала с того момента, как впервые открыла глаза. После сегодняшней круговерти языков и слов услышать его снова было приятно.

Женщина замедлила шаг и огляделась. Она стояла у крыльца высокого дома. Весь день ей попадались на глаза мужчины и женщины, старые и молодые, сидящие на точно таких же ступенях. Она подобрала юбку и села. Нагретый за день камень был еще теплым. Она разглядывала лица входящих и выходящих людей. Они шли погруженные в себя, ничего не замечая вокруг, измученные и отрешенные. Начали возвращаться с работы мужчины с печатью усталости на лицах и с голодом в животах. Из их мыслей она знала все о блюдах, ожидающих их дома: толстые куски черного хлеба, намазанные смальцем, селедка и маринованные огурцы, кружки водянистого пива. Знала об их надеждах на прохладный ветерок и хороший ночной отдых.

Одиночество, будто физическая усталость, обволакивало женщину и вытягивало из нее силы. Она понимала, что не может сидеть на крыльце вечно и рано или поздно должна будет уйти, но пока ей казалось проще оставаться здесь. Она положила голову на кирпичную балюстраду. Пара маленьких коричневых птичек прыгала в пыли у самого крыльца, нисколько не опасаясь проходящих мимо ног. Одна из них вспорхнула на ступеньку и оказалась совсем рядом. Несколько раз острым клювиком она ударила теплый камень, а потом неожиданно подскочила и села Голему на колено.

Женщина удивилась, но осталась неподвижной; птичка прыгала по ее бедру, склевывая с юбки остатки речного ила. Маленькие коготки царапали кожу через тонкую ткань. Очень, очень медленно женщина протянула руку, и птичка села ей на ладонь. Другой рукой она осторожно погладила мягкие перышки у нее на спинке, почувствовала, как бьется крошечное сердечко. Женщина улыбнулась, а птичка наклонила голову набок и посмотрела на нее круглым немигающим взглядом, а потом несколько раз клюнула ее пальцы, будто они были просто кусками земли. Еще несколько секунд они рассматривали друг друга, а потом птичка улетела.

Удивленная женщина посмотрела ей вслед и обнаружила пожилого мужчину, наблюдающего за ней из-за угла овощной лавки. Он, как и она, был одет не по погоде — в черное шерстяное пальто. Из-под пальто выглядывал край белой ленты. Седая борода была аккуратно подстрижена, а лицо под полями шляпы изрезано глубокими морщинами. Он смотрел на нее совершенно спокойно, но в его мыслях явственно слышался страх: Неужели она и вправду то, что я думаю?

Голем поспешно встала и, не оглядываясь, пошла прочь. На пути ей встретилась толпа мужчин и женщин, только что вышедших со станции «Вторая авеню», и она постаралась смешаться с ними. Вместе они пошли вперед по улице, но постепенно толпа редела: люди сворачивали в переулки или заходили в двери домов. Наконец, завернув за угол, она осмелилась оглянуться. Мужчины в черном пальто не было видно.

Успокоившись, она вернулась на улицу и пошла дальше на восток. Здесь воздух опять пах морем, солью, угольным дымом и машинным маслом. Большинство лавок уже было закрыто, а торговцы с тележек упаковывали свой товар: подтяжки и дешевые брюки, кастрюли и сковородки. Что она будет делать ночью? Наверное, найдет какое-нибудь безопасное место и станет ждать утра.

Вдруг, словно удар ножом, ее пронзил чей-то непереносимый голод. Смуглый чумазый мальчишка стоял на краю тротуара, не сводя глаз с торговца, потеющего над своим лотком. Какой-то человек в рубашке протянул ему монету. Торговец отвернул прикрывающий лоток лист пергамента и вытащил наружу кусок теста размером со свой кулак. Мужчина впился в пирожок зубами и, замахав ладонью перед обожженным ртом, двинулся в ее сторону. Голод мальчика сделался еще острее и мучительнее.

Если бы мальчик не был таким голодным, если бы мужчина не проходил так близко и, главное, если бы все пережитое за день не притупило ее чувства осторожности, возможно, она смогла бы сдержаться и уйти прочь. Но ей не повезло. Голод мальчика одолел ее. Ведь еда нужна ему куда больше, чем этому здоровяку.

Еще не успев додумать эту мысль, она вырвала пирожок из пальцев мужчины и протянула мальчику. Через секунду тот уже несся по улице со всей скоростью, на которую был способен.

Мужчина схватил ее за руку.

— Я не понял, ты что это сделала?! — рявкнул он.

— Простите, — начала она и хотела все объяснить, но он уже побагровел от ярости:

— Воровка! Ты за это заплатишь!

На них начали оглядываться. Какая-то старуха подскочила к мужчине.

— Я все видела! — сообщила она, свирепо глядя на Голема. — Она стащила ваш книш и отдала его мальчишке. Что скажешь, деваха?

Женщина испуганно огляделась. Вокруг них уже начала собираться толпа из желающих знать, чем все это кончится.

— Пусть платит! — выкрикнул кто-то.

— У меня нет денег, — пролепетала она.

По толпе пробежал мстительный смех. Они жаждали скандала и жестокой кары для преступницы, их сердитые желания летели в нее, будто брошенные камни.

На минуту женщину охватила паника, но потом так же быстро отпустила. Казалось, время замедлилось и растянулось. Цвета сделались ярче и контрастней, а заходящее вечернее солнце сияло, как в полдень. «Зовите полисмена!» — крикнул кто-то, и чужая речь показалась ей замедленной и неясной. Она закрыла глаза, чувствуя себя будто на краю бездонной пропасти, в которую вот-вот свалится.

— В этом нет необходимости, послышался чей-то голос.

Внимание толпы мгновенно сместилось, и пропасть перестала казаться такой уж бездонной. Голем перевела дух и открыла глаза.

Это был тот старик в черном пальто, который наблюдал за ней из-за угла овощной лавки. Он быстро приближался к ней с озабоченным лицом, раздвигая толпу.

— Этого достаточно за ваш книш? — спросил он, вручая здоровяку монету. Потом медленно, чтобы не напугать, он взял женщину за локоть. — Пойдем со мной, милая. — Его голос оказался мягким, но твердым.

Разве у нее был выбор? Либо он, либо распаленная толпа. Нерешительно она сделала шаг туда, куда тянул ее старик. Здоровяк тем временем озадаченно рассматривал монету.

— Здесь слишком много, — буркнул он.

— Тогда пустите оставшиеся деньги на какое-нибудь доброе дело, — посоветовал старик.

Толпа, лишенная развлечения, начала неохотно расходиться. Скоро женщина и старик остались на тротуаре вдвоем. Он еще раз внимательно посмотрел на нее, потом наклонился поближе и вроде бы даже понюхал воздух вокруг нее.

— Так я и думал, — огорченно проговорил он. — Ты голем.

В ужасе она отпрянула и уже собралась бежать.

— Нет, пожалуйста, не надо, — торопливо сказал старик. — Пошли со мной, тебе нельзя просто так бродить по улицам. Кто-то еще может догадаться.

Бежать или остаться? Он все-таки спас ее и совсем не казался сердитым — просто озабоченным.

— Куда мы пойдем? — спросила она.

— Ко мне домой. Это недалеко.

Женщина не знала, стоит ли ему доверять, но он был прав: она не может бродить по улицам вечно. Она решила довериться. Надо ведь доверять хотя бы кому-то.

— Хорошо, — кивнула она.

Они пошли по улице в ту сторону, откуда она пришла.

— Скажи мне, — повернулся к ней старик, — где твой хозяин?

— Он умер в море два дня назад. Мы плыли из Данцига.

— Какое несчастье, — покачал головой старик, и она не поняла, относится это к смерти Ротфельда или ко всей ситуации в целом. — Значит, раньше ты жила в Данциге?

— Нет, раньше я вообще не жила. Хозяин оживил меня уже в море, как раз перед самой своей смертью.

Это удивило его.

— Ты хочешь сказать, что тебе всего два дня от роду? Поразительно. — Он свернул за угол, и женщина последовала за ним. — И как же ты прошла формальности на острове Эллис? Сама?

— А я там не была. Офицер на пароходе начал задавать мне вопросы, потому что у меня не было документов. И я просто прыгнула в воду.

— Похоже, ты довольно сообразительна.

— Я не хотела, чтобы они меня забрали.

— Понятно.

Они все шли назад по тем улицам, которые она уже видела. Солнце давно спряталось за домами, но небо было все еще светлым и распаленным после целого дня жары. Из домов начали снова появляться дети, поужинавшие и предвкушающие последнее перед сном приключение.

Мужчина шел молча. Она подумала, что даже не знает его имени, но не решилась спросить — так глубоко он ушел в свои мысли. Женщина их чувствовала и знала, что во всех присутствует она. Что же мне делать с ней? Вдруг, будто в свете молнии, она увидела себя, поверженную, превратившуюся в бесформенную кучку грязи и глины посреди мостовой.

Она резко остановилась и замерла. Но вместо паники ею овладела глубокая, безнадежная усталость. Может, так будет лучше. Все равно для нее нет ни места, ни смысла в этой жизни.

Старик заметил, что ее больше нет рядом, и в тревоге обернулся:

— В чем дело?

— Ты знаешь, как меня уничтожить.

Пауза.

— Да, — наконец осторожно признался он, — знаю. В наши дни мало кто владеет этим умением. А откуда тебе это известно?

— Я увидела это в твоих мыслях. Ты об этом думал. Ты этого даже хотел несколько мгновений.

Старик озадаченно нахмурился, а потом невесело рассмеялся.

— Кто тебя сделал? — спросил он. — Твой покойный хозяин?

— Нет, я не знаю, кто меня сделал.

— Он, несомненно, был очень искусен, умен и совершенно безнравствен. — Он тяжело вздохнул. — Ты умеешь чувствовать чужие желания?

— И страхи, — добавила она. — С тех пор, как умер мой хозяин.

— Ты поэтому украла книш? Для того чумазого паренька?

— Я не хотела красть, — объяснила она. — Просто он был очень голоден.

— И ты не смогла противостоять его желанию, — закончил он, а она кивнула. — Этим надо будет заняться. Возможно, после некоторой тренировки… Ну ладно, это может подождать. Сейчас надо решить более простые вопросы, например с твоей одеждой.

— Значит… вы не станете уничтожать меня?

Он покачал головой:

— Человек может пожелать чего-нибудь на миг и тут же отказаться от этого желания. Тебе надо научиться судить о людях по их делам, а не по мыслям.

Немного поколебавшись, она заговорила снова.

— Вы единственный, кто был со мной добр после смерти хозяина. Если вы думаете, что лучше меня уничтожить, я не стану противиться.

Старик, казалось, был поражен ее словами.

— Неужели эти два дня на земле оказались для тебя такими трудными? Да, думаю, так оно и было. — Он ласково положил руку ей на плечо; его глаза были совсем черными, но добрыми. — Я — раввин Авраам Мейер, — представился он. — Если хочешь, я возьму тебя под свою защиту и стану твоим наставником. Я дам тебе дом, научу, чему смогу, и вместе мы решим, что делать дальше. Согласна?

— Да, — с облегчением ответила она.

— Ну и хорошо. Тогда пошли, мы уже почти дома.

Равви Авраам Мейер жил в одном из многих почти одинаковых многоквартирных домов с фасадом, потемневшим от грязи и копоти. Вестибюль был темным и тесным, но чистым; ступени протестующе скрипели у них под ногами. Женщина заметила, как тяжело дышит ее спутник, поднимаясь по лестнице.

Его квартира располагалась на пятом этаже. Прямо из узкой прихожей дверь вела в тесную кухню с раковиной, плитой и холодильным ящиком. На веревке над раковиной сохли носки. Грязное белье, ожидающее стирки, лежало кучей на полу. На плите стояла стопка немытых тарелок.

— Я не ждал гостей, — смущенно объяснил равви.

В спальне хватило места только для кровати и шкафа. К кухне примыкала маленькая гостиная с большим окном и мягким глубоким диваном, обитым выцветшим зеленым бархатом. Рядом стоял маленький деревянный столик и два стула. Вдоль одной стены выстроились шеренги книг со старыми, потрескавшимися корешками. Другие книги были сложены в высокие шаткие стопки прямо на полу.

— У меня немного имущества, — сказал старик, — но мне хватает. Пока это будет и твой дом.

Женщина стояла посреди гостиной, не решаясь испачкать диван своим грязным платьем.

— Спасибо, — сказала она и вдруг заметила окно.

Снаружи уже стемнело, и освещавшие гостиную газовые лампы отражались в стекле. Она увидела в нем фигуру молодой женщины, словно наложенную на здание напротив. Она чуть приподняла и потом опустила руку, и женщина в окне сделала то же самое. Словно зачарованная, Голем приблизилась к ней.

— Да, — прошептал равви, — ты ведь еще ни разу не видела себя.

Женщина внимательно изучала отражение собственного лица, провела руками по волосам, слипшимся после купания в реке. Слегка потянула одну прядь. Что будет с ними дальше: отрастут ли они или навсегда останутся одной длины? Языком она пробежала по зубам, потом вытянула вперед руки. Ногти были короткие и квадратные. На левом указательном пальце ноготь рос немного косо. Интересно, кто-нибудь, кроме нее, когда-нибудь заметит это?

Равви наблюдал за тем, как Голем изучает себя.

— Твой создатель был очень талантлив, — заметил он, но в его тоне ей послышалась нотка осуждения.

Она опять взглянула на свои пальцы. Ногти, зубы и волосы были определенно сделаны не из глины.

— Надеюсь, — сказала она, следя за движением собственного рта, — никто не пострадал, когда он создавал меня.

— Я тоже на это надеюсь, — печально улыбнулся равви. — В любом случае что сделано — то сделано, и ты ни в чем не виновата. А сейчас мне надо выйти купить тебе какую-нибудь чистую одежду. А ты пока располагайся здесь. Я скоро вернусь.

Оставшись одна, она какое-то время еще изучала свое отражение в стекле, а потом задумалась. Что, если бы равви не пришел ей на помощь? Что было бы с ней тогда? Она стояла посреди разъяренной толпы и чувствовала, что мир распадается на части, что ей предстоит шагнуть в… Куда? Она не знала. Но в тот момент она была спокойна. Почти безмятежна. Как будто все беспокойства и горести должны вот-вот оставить ее. Вспомнив об этом, она вздрогнула от страха, причин которого и сама не понимала.

Было уже поздно, и большинство магазинов закрылись, но равви знал, что в районе Бауэри найдется пара работающих лавок, где ему охотно продадут женское платье и что-нибудь из белья. Вообще-то, такие расходы были ему не по карману: помимо маленькой пенсии от своей бывшей общины, он жил только на то, что зарабатывал, обучая ивриту мальчиков, готовящихся к бар-мицве. Но делать нечего. С опаской он углубился в сомнительный район, стараясь держаться подальше от пьяных мужчин и от женщин, ожидающих клиентов у опор надземки. На Малберри-стрит нашелся открытый магазин женской одежды, и он приобрел в нем блузку с длинными рукавами, юбку, халат, сорочку, панталоны и чулки с подвязками. Поколебавшись, равви добавил к покупкам и ночную рубашку. Конечно, для сна она голему не понадобится, но в этом магазине он чувствовал себя очень неловко и был совсем сбит с толку; кроме того, не может же она носить халат прямо на голое тело. Продавец с осуждением смотрел на его черное длинное пальто, но деньги принял охотно.

Взяв перевязанный бечевкой пакет с покупками, равви в глубокой задумчивости отправился обратно. Конечно, непросто будет жить с кем-то, кто читает все твои желания как открытую книгу. Начнешь то и дело одергивать себя: «Не думай об этом» — и в конце концов дойдешь до мании преследования. Значит, придется быть совершенно честным с собой и с ней, ничего не бояться и ничего не скрывать. Этому надо будет учиться. Но любая попытка что-то скрыть или смягчить окажет ей плохую услугу. Большой мир жесток, и ей надо привыкнуть к этому.

Решение пригласить ее под свой кров еще будет иметь очень и очень большие последствия, он знал это с того самого момента, когда понял, кто она такая, и решил сохранить ей жизнь. Равви Авраам Мейер, уже десять лет вдовствующий и бездетный, готовил себя к спокойной и одинокой старости и мирной кончине. Но всемогущий Господь, похоже, задумал для него нечто другое.

* * *

Бутрос Арбели открыл дверь в тесной прихожей и шагнул в сторону, приглашая гостя войти:

— Ну вот — мой дворец. Невелик, конечно, но все равно будь здесь гостем, пока не найдем тебе другого жилья.

Джинн настороженно заглянул внутрь. «Дворец» Арбели оказался крошечной темной комнатушкой, где с трудом помещались кровать, маленький шкаф и полукруглый столик, придвинутый вплотную к почерневшей раковине. Старые обои тут и там отставали от стен. Правда, пол оказался неожиданно чистым: в честь своего гостя Арбели запихал все грязное белье в шкаф и не без труда запер дверцу.

Разглядывая эту конуру, Джинн почувствовал такой острый приступ клаустрофобии, что с трудом заставил себя перешагнуть порог.

— Арбели, но эта комната не годится для двоих. Тут и одному-то тесно.

Они были знакомы чуть больше недели, и Арбели уже понимал: для того чтобы их договор мог осуществиться, ему придется мириться с некоторой бесцеремонностью, если не сказать высокомерием, своего гостя.

— А зачем мне больше? — пожал он плечами. — Все дни я провожу на работе, а сюда прихожу только спать. — Жестом разделив комнату пополам, он продолжал: — Натянем поперек простыню, поставим раскладушку. И тебе больше не придется спать в мастерской.

Джинн взглянул на Арбели так, словно тот сказал что-то оскорбительное:

— Я и не сплю в мастерской.

— А где же ты тогда спишь?

— Арбели, я вообще не сплю.

Жестянщик открыл рот. Такое даже не приходило ему в голову, вечерами, отправляясь домой, он оставлял Джинна за работой: тот терпеливо осваивал тонкости лужения. Возвращаясь утром, он опять заставал его за работой. В кладовке валялся соломенный матрас, на котором сам Арбели ночевал, когда у него не было сил дойти до дому, и он считал, что Джинн спит на нем же.

— Что значит — не спишь? Совсем не спишь?

— Совсем, и очень этому рад. Такая бессмысленная трата времени.

— А мне нравится спать, — горячо возразил Арбели.

— Это потому, что ты устаешь.

— А ты не устаешь?

— Совсем не так, как ты.

— Если бы я не спал, то не видел бы снов, — задумчиво проговорил Арбели и нахмурился. — Ты хоть знаешь, что такое сны?

— Да, я знаю, что такое сны. Я умею в них проникать.

— Проникать в сны? — побледнел Арбели.

— Да, это очень редкий дар. Им владеют только высшие кланы джиннов. — И опять Арбели уловил этот легкий оттенок превосходства. — Но я могу проникать в чужие сны, только когда нахожусь в своем истинном облике. Так что можешь не волноваться — твоим снам ничего не грозит.

— Ну что ж, все равно добро пожаловать в мое…

— Арбели, я не хочу здесь ни жить, — раздраженно прервал его Джинн, — ни спать. Пока я лучше останусь в мастерской.

— Но ты же сам говорил… — Арбели замолчал, не желая продолжать.

«Я сойду с ума, если ты будешь держать меня в этой клетке», — эти недавние слова Джинна показались жестянщику обидными. Чтобы их план осуществился, надо было скрывать Джинна от чужих взглядов до тех пор, пока он не освоит ремесло настолько, чтобы сойти за подмастерье. А потому весь день ему приходилось прятаться в темном чулане при мастерской, таком же крошечном, как и спальня жестянщика. Арбели понимал, как страдает от этого Джинн, но все-таки обидно, когда тебя считают тюремщиком.

— Наверное, и мне бы не понравилось всю ночь сидеть в комнате и смотреть на спящего, — признал он.

— Вот именно. — Джинн присел на краешек кровати и еще раз огляделся. — И ведь правда, Арбели, тут просто ужасно!

Вид у него был до того удрученный, что Арбели не выдержал и рассмеялся.

— По-моему, здесь совсем неплохо, — сказал он. — Просто ты привык к другому.

— Да, я привык к другому. — Джинн задумчиво потер браслет на запястье. — Представь себе, что ты спишь и видишь свои человеческие сны, а потом просыпаешься в совершенно незнакомом месте. Руки и ноги у тебя скованы, а сам ты привязан к вбитой в землю палке. Ты даже не представляешь, кто и как сотворил это с тобой. Не знаешь, сможешь ли когда-нибудь освободиться. Ты находишься так далеко от дома, что и вообразить невозможно. А потом какое-то странное существо находит тебя и восклицает: «Ну надо же, это ведь Арбели! А я-то думал, что они бывают только в сказках! Надо пока тебя спрятать, а потом ты притворишься одним из нас, чтобы люди не пугались».

— Выходит, ты считаешь меня странным существом? — нахмурился Арбели.

— Ты вообще не понял, о чем я говорю. — Джинн откинулся на спину и уставился на потолок. — Но да, это так. Люди кажутся мне странными существами.

— Ты жалеешь нас. В твоих глазах мы слабы и несвободны.

Джинн задумался ненадолго.

— Вы так медленно двигаетесь, — наконец сказал он.

Они помолчали, потом Джинн вздохнул:

— Арбели, я обещал не выходить из мастерской, пока ты не скажешь, что пора, и я сдержал обещание. Но я говорил тебе правду. Если я в ближайшее время не найду средства хотя бы частично вернуть себе свободу, я действительно сойду с ума.

— Прошу тебя, — взмолился Арбели, — еще несколько дней. Если мы хотим, чтобы все получилось…

— Да-да, я знаю. — Джинн встал и подошел к окну. — Но во всей этой истории у меня есть только одно утешение — то, что судьба забросила меня в такое место, подобное которому я даже вообразить себе не мог. И я намерен этим воспользоваться.

Тысяча пустых предостережений готова была сорваться с губ Арбели: опасности, подстерегающие чужака на ночных улицах, шайки головорезов, непотребные дома и притоны для курильщиков опиума. Но он посмотрел на Джинна, с тоской глядящего в окно на убегающие в бесконечность крыши, представил, каким слабым и несвободным тот кажется самому себе, и только вздохнул:

— Пожалуйста, будь осторожен.

По сравнению с удушающей теснотой в спальне Арбели, мастерская казалась почти просторной. Оказавшись в одиночестве, Джинн сел за стол, отмерил нужное количество олова и канифоли. С оловом приходилось обращаться особенно осторожно: если он слишком долго держал его в руках, оно просто таяло. Арбели терпеливо обучал его пайке, но, когда за дело брался Джинн, олово просто стекало со шва каскадом мелких капель. После нескольких попыток у него начинало получаться, но терпение для этого требовалось бесконечное. Насколько проще было бы просто загладить припой пальцем, но как раз этого делать и не следовало.

Больше всего раздражало то, что приходилось постоянно обуздывать единственный сохранившийся у него дар. Никогда раньше он не задумывался о способностях, которыми владел, пребывая в своем истинном облике. Если бы он мог предвидеть, что когда-нибудь лишится их, то, вместо того чтобы гоняться за караванами, проводил бы все время, исследуя себя. Взять хотя бы умение проникать в чужие сны, которым он, кажется, почти не пользовался.

Этой способностью, как и многими другими, разные кланы джиннов были наделены в разной степени. Примитивные гули или ифриты целиком овладевали телом человека, делая это из озорства, злобы или мелочной мести. Одержимый джинном человек на время превращался в беспомощную куклу и оставался таким до тех пор, пока джинну не надоедала эта жестокая игра. Жертве мог быть нанесен непоправимый вред, а иногда она погибала, не справившись с шоком. Случалось, что джинн застревал в чужом сознании и уже не мог самостоятельно выбраться, что кончалось безумием для него и для жертвы. Человек мог считать себя счастливчиком, если в таком случае рядом оказывался опытный шаман или волшебник, умеющий изгонять бесов. Однажды Джинну довелось видеть своего младшего собрата, перенесшего подобную операцию. Обгоревшее, искореженное тело дергалось между тлеющими ветвями чахлого деревца, внушая одновременно отвращение и жалость. С тех пор Джинн всегда старался подальше облетать это место.

Дар самого Джинна был куда тоньше, и ему не требовалось полностью овладевать душой и телом жертвы. Находясь в своем истинном облике, он мог безболезненно проникать в чужое сознание и наблюдать его изнутри, не будучи замеченным. Правда, это было возможно, лишь когда объект его изучения находился в царстве сна и не мог противиться вторжению. Всего несколько раз Джинн испытывал эту свою способность, и только на животных. Так он узнал, что сны змей состоят из вибраций и запахов; их длинные тела плотно прижаты к земле, а языки то и дело высовываются, пробуя воздух вокруг. Шакалы в своих желтых, красных и охряных снах заново переживают дневную охоту, отчего дергаются их лапы и щелкают челюсти. Проведя несколько таких опытов, Джинн решил больше не экспериментировать: все это было забавно, но потом он какое-то время чувствовал себя растерянным, сбитым с толку и не без труда возвращался к подлинному себе.

И никогда он не пытался проникнуть в сны человека. Ходили слухи, что они опасны и полны меняющихся зыбких картин, что в них легко заблудиться и застрять навсегда. Волшебники, предостерегали старшие, могут намеренно заманить джинна в лабиринт грез, там запутать и превратить в раба. Безумием было бы даже думать об этом, твердили они. Джинн был уверен, что старики, как всегда, преувеличивают опасность, но предпочитал не рисковать, даже когда в конце дневного пути все караванщики засыпали мертвым сном.

Жалел ли он об этом сейчас, когда лишился способности заглядывать в чужие сны? Возможно, но вряд ли он многое потерял. В конце концов, размышлял он, отмеряя очередную порцию олова, теперь он проводит в человеческом обществе так много времени, что и без снов знает о них вполне достаточно.

* * *

Весенние дожди прошли, щедро напоив склоны песчаных холмов в Сирийской пустыне. Скалы, долины и даже колючки покрылись нежной россыпью белых и желтых бутонов.

Джинн проплывал над своей долиной, любуясь этой новой красотой. Дожди смыли пыль с его дворца, и тот весь сверкал, как драгоценность. И он собирался оставить все это, ради того чтобы вернуться к другим джиннам? Зачем? Здесь его место, его дворец и его долина, теплое весеннее солнце и первые цветы.

Но мысль о новой встрече с людьми уже овладевала его сознанием. Он знал, что неподалеку от дворца находится небольшая стоянка бедуинов. Он не раз замечал их костры, стада овец и людей верхом на лошадях, но пока предпочитал не приближаться. Сейчас ему захотелось узнать, чем эти люди отличаются от тех, что странствуют с караванами. Возможно, ему стоит, оставаясь на месте, понаблюдать за их жизнью. Но стоит ли ограничивать себя наблюдением со стороны, когда ему доступно и более интимное проникновение?

Какое-то движение внизу привлекло его внимание. Словно в ответ на его мысли на гребне холма показалась юная девушка-бедуинка. Она пасла небольшое стадо коз, и все ее движения, как и этот солнечный день, были полны свежей весенней энергией.

Повинуясь внезапному импульсу, Джинн опустился на парапет своего дворца и прикоснулся рукой к голубоватому стеклу.

Девушка на вершине холма вдруг замерла, увидев прямо перед собой сверкающее чудо.

Потом она развернулась и, гоня перед собой коз, со всех ног припустилась к дому. Джинн улыбнулся и задумался о том, какие сны могут сниться столь юному существу.

4

Шли дни, недели, и постепенно Голем и равви Мейер учились жить рядом друг с другом.

Им приходилось нелегко. Комнаты в квартире были маленькими и тесными, а сам равви уже давно привык к одиночеству. Конечно, ему и раньше приходилось жить бок о бок с другими людьми, а едва приехав в Америку, он делил жилье с семьей из пяти человек. Но тогда он был моложе и легче приспосабливался. А за последние годы одиночество превратилось в единственную роскошь, которую равви мог себе позволить.

Как он и предвидел, его дискомфорт не остался тайной для Голема. Вскоре у нее появилась привычка располагаться в комнате как можно дальше от него, словно, оставаясь на месте, она пыталась стать невидимой. Наконец он усадил ее и объяснил, что она не должна прятаться только потому, что он находится в комнате.

— Но ведь вы хотите, чтобы меня тут не было.

— Да, хочу, но против своей воли. Моя лучшая часть знает, что ты можешь сидеть или стоять где хочешь. Тебе надо научиться вести себя в соответствии с тем, что люди говорят или делают, а не прислушиваться к тому, что они чувствуют или чего боятся. У тебя есть дар заглядывать в чужие души, и ты можешь увидеть в них множество некрасивых и неприятных вещей, куда худших, чем мое нежелание находиться с тобой в одной комнате. Будь к этому готова и научись не обращать на них внимания.

Она слушала его, кивала, но ей было трудно — куда труднее, чем равви мог предположить. Находиться с ним в одной комнате, зная, что ее присутствие мешает ему, равнялось постоянной пытке. Инстинкт, приказывающий ей быть полезной, гнал ее прочь, а игнорировать его было так же невозможно, как оставаться неподвижной, когда прямо на тебя мчится трамвай. Она начинала суетиться, дергаться, ломать то, что случайно попадалось под руку: ручка шкафа оставалась у нее в руке, подол платья, зацепившись за угол, с треском отрывался. Она пугалась, начинала многословно извиняться, равви уверял ее, что все это пустяки, но она чувствовала его раздражение, и от этого ей становилось еще хуже.

— Хорошо бы вы разрешили мне что-нибудь делать, — попросила она однажды.

Вскоре равви осознал свою ошибку. С самыми добрыми намерениями он выбрал для нее худший из всех возможных вариантов — полную праздность. Осознав это, он быстро сдался и разрешил ей заниматься уборкой, что раньше всегда делал сам.

Жизнь в квартире немедленно изменилась. Теперь у женщины появилась цель, и она могла посвятить себя ей, забыв про досадные помехи. Каждое утро она мыла оставшуюся после завтрака посуду, потом бралась за тряпку и начинала отскребать с плиты очередной слой грязи, скопившейся за много лет, прошедших после смерти супруги равви. Потом она застилала его постель, туго натягивая простыню на продавленный старый матрас. Потом стирала в кухонной раковине все скопившееся грязное белье, не считая нижнего, к которому он не разрешал ей прикасаться. Развешивала выстиранные вещи над плитой, а те, что уже высохли, снимала, гладила и складывала в шкаф.

— Мне теперь все время кажется, что я тебя использую, — жаловался равви, наблюдая, как она ставит в буфет чистые тарелки. — А мои ученики могут подумать, что я нанял служанку.

— Но мне нравится эта работа. Теперь мне гораздо спокойнее. И я хоть как-то могу отплатить вам за вашу доброту.

— Я не рассчитывал ни на какую плату, когда пригласил тебя сюда.

— Но мне так хочется, — упрямо твердила она, вытирая стол.

В конце концов равви смирился, подчиняясь неизбежному, а также привыкнув к неиссякаемому запасу отглаженных брюк и сорочек.

Друг с другом они старались говорить как можно тише. В доме всегда стоял шум, не смолкающий даже ночью, но стены были тонкими, и соседи раввина непременно обратили бы внимание на женский голос в его квартире. К счастью, у Голема не было нужды посещать общую уборную в конце коридора. Мылась она на кухне раз в день. Раввин в это время сидел у себя в спальне или за столом в гостиной, погруженный в занятия или молитву. Тяжелее всего было, когда к равви приходили ученики. За несколько минут до назначенного времени женщина отправлялась в спальню и забиралась под кровать. Потом раздавался стук в дверь, звук переставляемых в гостиной стульев, и голос учителя спрашивал: «Ну что, выучил ты свой урок?»

Под кроватью было очень тесно. Матрас давно провис, и пружины едва не задевали ее по носу. Лежать в таких условиях неподвижно было мучительно. Она изо всех сил старалась расслабиться, но скоро руки и ноги начинали подергиваться. А в голову тем временем беспрепятственно лезла целая армия нужд, упований и желаний разных людей: раввина и мальчика, которые оба только и мечтали, чтобы стрелки часов двигались быстрее, женщины из комнаты внизу, у которой непрерывно и мучительно болела нога, троих детей из соседней квартиры, каждый из которых хотел непременно играть с игрушкой, доставшейся другому, а кроме того, чаяния и надежды остальных, более дальних соседей, населявших многоквартирный дом, похожий на маленький город. Весь этот поток словно устремлялся в одно место, центром которого была она.

Чтобы заглушить этот непрерывный шум, равви советовал ей сосредоточиться на других чувствах, и она прижимала ухо к полу, слушая, как булькает в трубах вода, как матери на идише ругают непослушных детей, как грохочут на кухнях кастрюли и сковородки и стрекочут швейные машинки. А поверх всего этого раздавались глухое бормотание раввина и срывающийся молодой голос мальчика, читающего Тору. Иногда от скуки она начинала повторять слова вслед за ними.

По ночам ей тоже приходилось трудно. Равви ложился в десять и вставал в шесть, и целых восемь часов она была предоставлена сама себе и чужим сонным путаным мыслям. Чтобы время бежало быстрее, равви предложил ей читать, и однажды она наугад вытащила книгу с полки:

…Приготовленную пищу можно ставить на плиту, топившуюся соломой или бурьяном. Если же плита топилась маковым жмыхом или дровами, пищу на нее ставить нельзя, пока угли не покроются пеплом или не будут выгребены. Последователи Шамая утверждают, что можно снимать пищу с плиты, но нельзя ставить ее обратно. Последователи Гилеля разрешают и это.

Тогда наставник спрашивает: «Означает ли выражение „нельзя ставить“, что пищу „нельзя возвращать“, но если ее и не снимали, то можно ли оставить ее на плите?»

Ответ на этот вопрос можно разделить на две части…

Она захлопнула толстый том и уставилась на кожаную обложку. Неужели все книги такие? Обескураженная и немного раздосадованная, остаток ночи она провела у окна, наблюдая за редкими прохожими.

Утром она рассказала равви о своей неудачной попытке. Немного позже он вышел из дому за покупками, а вернувшись, вручил ей плоский пакет. Внутри оказалась тоненькая книжка с веселой разноцветной обложкой. Большой корабль, населенный разными животными, застыл на гребне гигантской волны. На заднем плане разноцветные полосы образовывали на небе полукруг, верхней своей частью касающийся облаков.

— Наверное, начинать лучше с этого, — сказал равви.

В ту ночь Голем познакомилась с Адамом и Евой, с Каином и Авелем, узнала про Ноев ковчег и про радугу — символ Божественного прощения. Она прочитала о том, как Авраам и Исаак поднялись на гору, о едва не принесенной жертве и ее последствиях. Прочитанное показалось ей очень странным. Сами рассказы были незамысловатыми и читались легко, но она не понимала, как следует относиться к этим людям. Жили они на самом деле или были придуманы? Об Адаме и Ное говорилось, что они якобы прожили несколько сот лет, но разве такое возможно? Равви, самому старому человеку, которого она встретила за свою короткую жизнь, до столетия оставалось еще очень много. Выходит, книжка врала? Но равви всегда так щепетильно относился к правде. Если в этой книжке — ложь, зачем он дал ее Голему?

Она перечитала книжку три раза, пытаясь понять этих давно ушедших людей. Все их побуждения, потребности и страхи были чересчур очевидны. «И Адам с Евой посмотрели друг на друга и увидели, что они голые, и устыдились своей наготы», «И позавидовал Каин брату своему, поднялся и убил его». Как не похоже это на жизнь окружающих ее людей, которые норовят поглубже запрятать свои желания. Она вспомнила, как равви советовал судить о людях не по их мыслям, а по делам. И судя по делам тех, о ком говорилось в этой книге, прямое следование своим побуждениям и желаниям вело прямиком к беде и позору. Но неужели все желания так дурны? А как же тот голодный мальчик, для которого она украла книш? Если человек умирает от голода, что плохого в его желании поесть? Или женщина из квартиры в конце коридора? Ее сын торгует товаром вразнос в месте, которое называется Вайоминг, а она только и живет ожиданием письма от него или какого-нибудь знака, что он жив и здоров. Такое желание тоже кажется естественным и правильным. Но с другой стороны, что она знает о жизни?

Утром, когда равви спросил ее о прочитанной книге, она не сразу ответила, потому что искала нужные слова.

— Все эти люди, они жили на самом деле?

Равви удивленно поднял бровь:

— И от этого будет зависеть твое отношение к книге?

— Не знаю. Но по-моему, они чересчур простые, чтобы быть настоящими. Только у них возникает желание, и раз — они спешат его исполнить. А желания-то у них немаленькие. Не то что они хотят новую шляпку или кусок хлеба. Они же совершают очень серьезные поступки. Как Адам и Ева с яблоком. Или Каин, когда он убил Авеля. — Она сосредоточенно нахмурилась. — Конечно, я пока мало живу на свете, но мне кажется, это как-то ненормально.

— Ты ведь видела, как дети играют на улице? Скажи, часто они противятся своим желаниям?

— Я понимаю, что вы хотите сказать, но ведь эти рассказы совсем не о детях.

— В каком-то смысле как раз о детях. Это ведь были первые люди на земле. Все их поступки и все решения были самыми первыми. Вокруг не было общества, чтобы их судить, а у них не было примеров, к которым можно обратиться. Только Всевышний мог объяснить им, что хорошо, а что плохо. И если Его слова шли вразрез с их желаниями, они, как дети, могли и не послушаться. И тогда им приходилось платить за последствия своих поступков. Но скажи мне — чтение, похоже, не особенно помогло тебе скоротать время?

— Я старалась! — виновато сказала она. — Просто трудно так долго сидеть неподвижно!

Равви вздохнул. Он очень надеялся, что чтение станет для нее радостью и поможет решить их проблему. Похоже, ничего с этим не получится. Природу не обманешь.

— Если бы только мне можно было выходить по ночам из дому, — тихо взмолилась женщина.

Равви покачал головой:

— Боюсь, это невозможно. Ночью по улицам гуляют только особы дурного поведения. Ты можешь стать жертвой непристойных приставаний и даже насилия. Мне жаль, но это так. Зато я думаю, тебе пора начать выходить на улицу днем. Мы могли бы прогуляться вместе, после того как я проведу все занятия. Ты бы этого хотела?

Лицо Голема вспыхнуло от радости, и остаток утра она драила и без того безукоризненно чистую кухню с двойным усердием.

Когда ушел последний ученик, равви рассказал ей о своем плане совместной прогулки. Он выйдет из дому первым, а она последует за ним ровно через пять минут. Они встретятся в нескольких кварталах от дома на заранее оговоренном углу. Он вручил ей старую шаль своей жены, соломенную шляпку и перевязанный бечевкой пакет с парой книжек.

— Иди так, словно направляешься куда-то по делу, но не слишком быстро. Если понадобится, смотри, как ходят по улицам другие женщины, и подражай им. Я буду ждать тебя.

Он ободряюще улыбнулся ей и ушел.

Женщина ждала, не спуская глаз с часов, тикающих на полке. Прошло три минуты. Четыре. Пять. С пакетом в руке она вышла в коридор, заперла дверь, спустилась по лестнице и шагнула на залитую полуденным солнцем улицу. Она впервые покинула квартиру, с тех пор как поселилась у равви.

На этот раз она была более или менее готова к немедленно обрушившемуся на нее потоку чужих желаний, и все-таки их концентрированная сила испугала ее. Охваченная мгновенной паникой, она даже захотела вернуться в дом, но это было невозможно — ее ведь ждал равви. Женщина еще раз окинула взглядом непрерывный поток транспорта и пешеходов, разносчиков с их лотками и лошадей, крепко, точно талисман, прижала к боку пакет с книжками и храбро шагнула вперед.

Тем временем равви ждал на углу и тоже нервничал. Его обуревали тревожные мысли. Сначала он подумывал о том, чтобы издали проследить за Големом и лично убедиться, что ей ничего не грозит, но от этой идеи пришлось отказаться. С ее сверхъестественной чуткостью она моментально почувствует его присутствие, а ему ни в коем случае не хотелось бы потерять или обмануть ее доверие. Поэтому равви поступил так, как было договорено: отправился на угол и стал ждать. Он решил, что заодно испытает и себя: сможет ли он жить с сознанием того, что она в одиночку осваивает большой мир, а он ничем не в силах ей помочь?

Он от всей души надеялся, что они оба успешно пройдут испытание, потому что продолжать прежнее существование с каждым днем становилось все тяжелее. Его гостья была скромна и нетребовательна, и все-таки ее постоянное присутствие угнетало старика. Как о самой большой роскоши он мечтал о простом удовольствии почитать газету, сидя за чашкой чая в нижней сорочке и кальсонах.

Имелись у него и более серьезные поводы для беспокойства. В самом нижнем ящике комода, под аккуратно сложенным зимним пальто, лежала сумочка с завязками, которую равви обнаружил в кармане ее куртки. В сумочке имелся мужской бумажник с несколькими купюрами, элегантные серебряные часы на цепочке, правда безнадежно испорченные после пребывания в воде, и маленький клеенчатый конверт. На конверте тонким неровным почерком была выведена надпись на иврите: «КОМАНДЫ ДЛЯ ГОЛЕМА», а внутри лежал вчетверо сложенный листок с несколькими строчками, к счастью или к несчастью пережившими путешествие под водой. Равви заглядывал в конверт и знал, что в нем содержится.

Сама женщина, видимо, совершенно забыла про сумочку, но все-таки это было ее единственное имущество, оставшееся от покойного хозяина, и равви не был уверен, что поступает правильно, скрывая его от Голема. С другой стороны, если бы на остров Эллис высадился ребенок с пистолетом в кармане, разве не разумно было бы конфисковать у него оружие? И равви решил, что пока не станет показывать конверт женщине.

Однако стоило вспомнить о конверте, как мысль его заработала в новом направлении. До этого он видел только два способа решить судьбу Голема: либо уничтожить ее, либо взять на себя заботу об ее защите и образовании. Но что, если найдется и третий путь? Что, если он сумеет каким-либо образом перепоручить женщину новому хозяину?

Насколько ему было известно, никто не делал такого прежде. У него давно не осталось ни книг, ни советчиков, способных помочь в таком трудном деле. Но все-таки совсем отказываться от такой счастливой возможности ему не хотелось. Пока он займется ее обучением и посмотрит, можно ли подготовить ее для самостоятельной жизни. А уже потом подумает, как осуществить свой план.

Все эти мысли вдруг вылетели у него из головы, потому что он заметил в толпе знакомую высокую фигуру. Она тоже увидела его, и ее лицо осветилось радостью. А он, широко улыбаясь, уже спешил ей навстречу, сам немного напуганный внезапной волной горькой и сладкой гордости, вдруг затопившей его сердце при виде этой женщины.

* * *

Далеко от Нью-Йорка, по другую сторону Атлантики, германский город Конин продолжал расти и богатеть, практически не заметив отъезда Отто Ротфельда. Единственной существенной переменой там стала покупка бывшего мебельного магазина Ротфельдов приезжим из Литвы, превратившим его в модное кафе. Все соседи согласились, что эта перемена пошла району явно на пользу. Единственным в Конине человеком, вспоминавшим Ротфельда, был пользующийся дурной репутацией старый отшельник Иегуда Шальман, тот самый, что изготовил голема. Шли недели, а потом и месяцы, тело Отто Ротфельда давно уже стало добычей морских течений и рыб, а Шальман, сидя вечером за стаканчиком шнапса, частенько размышлял о неприятном молодом человеке. Добился ли он успеха в Америке? Сумел ли оживить свою глиняную невесту?

Иегуде Шальману недавно исполнилось девяносто три года. Никто не догадывался об его истинном возрасте, потому что выглядел он не больше чем на семьдесят, а при желании мог показаться еще моложе. Дожить до столь преклонных лет ему помогли опасные и тайные знания, недюжинный ум и, главное, великий страх смерти, преследовавший его с самой юности. Он знал, конечно, что рано или поздно ангел смерти явится за ним, раскроет Книгу жизни и смерти и заставит Иегуду выслушать список его грехов. Потом ворота распахнутся, и он полетит прямо в пламя геенны, где будет по заслугам наказан за каждое свое злодеяние. А злодеяний этих накопилось в его жизни немало.

И потому каждую минуту, свободную от продажи приворотных зелий глупым деревенским девкам или не оставляющих следов ядов измученным женам, Шальман посвящал одной цели: как можно дольше отодвинуть встречу с ангелом с его книгой. Он был человеком практическим, не склонным к пустым размышлениям, и сам удивлялся тому, как часто его мысли обращались к незадачливому торговцу мебелью.

Не всегда Иегуда Шальман вел такую жизнь, как теперь.

Когда-то раввины считали его своим лучшим учеником. Он вгрызался в учебу так, словно только для этого и был рожден. К пятнадцати годам он умел завести в тупик любого своего наставника и так искусно распутывал хитросплетения Талмуда, что учителя сами не замечали, как начинали оспаривать ту самую позицию, в которую только что свято верили. С гибкостью и силой ума юноши могло сравниться только его благочестие и преданность Богу, до того неистовая, что остальные ученики казались рядом с ним завзятыми еретиками. Не раз и не два его учителя шептали друг другу в ночной тиши, что, возможно, ждать пришествия мессии осталось не так уж долго.

Из него хотели поскорее вырастить раввина. Родители Иегуды были счастливы; бедные, как самые последние крестьяне, они отказывали себе во всем, чтобы дать сыну образование. В совете раввинов спорили, как поступить с юношей дальше. Будет ли он максимально полезен своему народу, если возглавит общину? Или его следует направить в университет, где он будет обучать новое поколение?

За несколько недель до посвящения Иегуде Шальману приснился сон.

Он шел по усыпанной каменными обломками тропе, бегущей по бесприютной серой пустыне. Далеко-далеко впереди маячила безликая стена высотой до неба, закрывающая весь горизонт. Он устал и с трудом переставлял сбитые в кровь ноги, но в том месте, где тропа встречалась со стеной, Иегуда вскоре разглядел маленькую дверцу размером не больше человеческого роста. Исполненный странной, пугающей радости, остаток пути он проделал бегом.

Достигнув дверцы, он остановился и заглянул внутрь. То, что лежало за ней, было окутано густым туманом. Он прикоснулся к стене, она оказалась холодной как лед. Обернувшись, Иегуда увидел, что и тропинка, по которой он пришел, теперь до самых его ног скрыта туманом. Во всем мироздании остались только стена, дверь в стене и он сам.

Иегуда шагнул внутрь.

Туман рассеялся, а стена исчезла. Он стоял на лугу посреди зеленого разнотравья. Солнце проливало на него с неба потоки тепла. Густой воздух пах землей и цветами. Неизвестное прежде ощущение глубокого мира наполнило Иегуду.

На краю луга под лучами солнца золотилась небольшая рощица. Он знал, что среди деревьев стоит кто-то невидимый и ждет его. Исполненный радости, он шагнул вперед.

В то же мгновение небо почернело, как во время грозы. Иегуда почувствовал, как кто-то схватил и поднял его. А в голове раздался голос: «Тебе здесь не место».

Луг и роща исчезли, его больше не держали, он падал… падал…

А потом опять очутился на тропе и стоял на четвереньках среди каменных обломков. Все стало как прежде, только впереди больше не было ни стены, никакой другой цели — только камни и пустыня до самого горизонта, без надежды на отдых или хотя бы передышку.

Иегуда Шальман проснулся в полной темноте, твердо зная, что проклят.

Когда он сказал своим учителям, что уходит и никогда не станет раввином, они рыдали по нему, как по мертвому. Они умоляли объяснить, что заставило такого блестящего ученика отказаться от своего предназначения. Но он ничего не объяснял и никому не рассказал о своем сне, потому что знал: они начнут уговаривать его и рассказывать сказки о демонах, морочащих головы праведникам фальшивыми пророчествами. Он сам точно знал, что все приснившееся ему — правда, он только не понимал почему.

И Иегуда Шальман навсегда отказался от своих занятий. Бессонными ночами он рылся в памяти, пытаясь понять, за какой из своих грехов проклят. Конечно же, жизнь его не была безупречной: иногда он грешил гордыней и излишним рвением, а в детстве не раз дрался со своей сестрой и дергал ее за косы, но всегда всеми своими силами он старался соблюдать заповеди. И разве его промахи не возмещались его добрыми делами? Он был таким хорошим сыном и таким прилежным учеником! Самые мудрые и старые раввины считали его чудом Господним! Если Иегуда Шальман не стоил Божественной любви, то кто тогда стоил?

Вконец измучившись этими мыслями, Иегуда уложил несколько книг и немного еды в дорогу, распрощался с плачущими родителями и отправился в свой первый самостоятельный путь. Ему было девятнадцать лет.

Время оказалось не слишком удачным для путешествий. Конечно, довольно смутно Иегуда представлял себе, что их местечко находится в Познанском великом княжестве, а то, в свою очередь, входит в состав Пруссии, но все эти факты казались его учителям малозначительной чепухой, недостойной внимания юноши, столь глубоко погруженного в жизнь духа, а потому они на них никогда особенно не задерживались. И только сейчас Иегуде открылась новая правда: он был наивным, неопытным евреем без гроша в кармане, почти не знающим польского языка и совсем не говорящим по-немецки, с кучей знаний, которые оказались совершенно бесполезными в реальной жизни. Едва выйдя в путь, он стал жертвой грабителей; приметив его узкую спину и тонкие черты, те приняли его за сына богатого купца, а осознав свою ошибку, избили за напрасно причиненные хлопоты. А вскоре он совершил ошибку, попросив еды в богатом немецком селе. Бюргеры поколотили его и выбросили на дорогу. После этого он решался заходить только в деревни победнее, где он хотя бы понимал, что ему говорят. Ему очень хотелось снова заговорить на идише, но он избегал еврейских местечек, потому что твердо решил навсегда распрощаться с прежней жизнью.

Он пытался заниматься крестьянской работой, пахал землю и пас овец, но ко всему этому был плохо приспособлен. Новых друзей он не завел, потому что был тощим и оборванным евреем, произносящим польские слова так, словно они пачкали ему рот. Частенько он застывал, опершись на лопату или совсем позабыв про тянущего плуг вола, и начинал заново перебирать в памяти все свои прошлые грехи, и чем больше он о них думал, тем многочисленнее они становились. Гордыня и леность, гнев, высокомерие и похоть — он был виновен во всех, и ничто не могло перевесить их страшной тяжести. Его душа походила на камень, испещренный прожилками хрупкой породы: снаружи она казалась цельной и крепкой, но пользы в ней не было никакой. Все раввины ошибались на его счет. Только Всевышний знал о нем правду.

Однажды в жаркий полдень, когда он в очередной раз углубился в свои мрачные мысли, забыв о работе, другой батрак обругал его за лень. Иегуда, еще не придя в себя и вдруг забыв польский, ответил ему куда более резко, чем собирался. В ту же секунду мужчина набросился на юношу. Вокруг них скоро образовался кружок других работников, довольных тем, что высокомерный еврейчик наконец-то получит заслуженную взбучку. В разгар драки Иегуда вдруг увидел себя будто со стороны: вот он лежит на спине в пыли и из носа его сочится кровь, а обидчик склонился над ним, и рука его уже занесена для нового удара, и со всех сторон они окружены кольцом ухмыляющихся морд, словно демоны собрались, чтобы вершить над ним свой суд. В этот момент вся скопившаяся в нем боль и ярость, и отвращение к себе достигли вдруг высшей точки. Не помня себя, он вскочил на ноги и повалил своего обидчика на землю. Застывшие от ужаса зрители смотрели, как Иегуда неистово колотил соперника по голове, словно хотел убить, пока чьи-то крепкие руки не обхватили его сзади и не оттащили прочь. Он яростно извивался в этих руках до тех пор, пока не вырвался на свободу. И тогда Иегуда побежал. Местные стражи порядка преследовали его до границы городка, но юноша не остановился и потом. Из всего имущества у него оставалась только та одежда, что была на нем. Уходя из дома, он был куда богаче.

С этих пор Иегуда перестал составлять список своих грехов. И без того было ясно, что душа его глубоко порочна. Он избежал ареста и тюрьмы, но это служило слабым утешением: уже тогда он начал бояться другого суда — того, что находился вне человеческой власти.

Он отказался от крестьянского труда и вместо этого бродил от города к городу, ища случайную работу. Он сколачивал полки, подметал полы, кроил одежду. Платы не всегда хватало на еду. Чтобы выжить, он начал воровать, и уже скоро воровал, даже если в этом не было нужды. Как-то он нашел работу на мельнице: ссыпал муку в мешки и возил их в город на продажу. У местного пекаря была хорошенькая дочка с яркими зелеными глазами и ладной фигуркой. Она любила крутиться поблизости, когда он разгружал муку в пекарне ее отца. Как-то он набрался храбрости и провел пальцами по ее плечу. Она ничего не сказала, но улыбнулась ему. В другой приезд, осмелев и воспламенившись, он зажал ее в углу и неуклюже обнял. Она засмеялась и убежала. Но в следующий раз она уже не смеялась. Они соединились на горе мешков, и их жадные губы были густо покрыты мучной пылью. Когда все кончилось, он слез с нее, дрожащими руками привел себя в порядок, обозвал ее шлюхой и ушел. Когда он приехал в следующий раз, она не ответила на его заигрывания, и он ударил ее по лицу. На мельнице его уже ждали ее отец и полиция.

За домогательства и изнасилование Иегуду Шальмана приговорили к пятнадцати годам тюрьмы. С той ночи, когда в девятнадцать лет ему приснился сон, прошло два года.

Так начался третий этап его образования. В тюрьме Шальман изменился: он стал жестче и хитрее; он никогда не расслаблялся, каждую минуту был настороже и научился с первого взгляда оценивать опасность, исходящую от приближающегося человека. Исчезли последние следы былой мягкости, но скрыть интеллект он не мог. Сначала сокамерники потешались над ним: костлявый, прочитавший кучу книг еврей-доходяга, запертый вместе с убийцами! Они называли его «равви», сначала с издевкой, но уже скоро начали обращаться к нему, когда требовалось разрешить спор. Он им не отказывал и выносил решения, в которых мудрость Талмуда ловко сочеталась с моралью тюремного двора. Сокамерники охотно прислушивались к его суждениям, и скоро даже надзиратели начали просить у него совета.

И все-таки он продолжал держаться обособленно, не спешил стать частью тюремной иерархии, не заводил себе приятелей и не пытался подкупить или задобрить охранников. Остальные заключенные подозревали его в чистоплюйстве и неуместной брезгливости, но он хорошо понимал, что истинная сила находится у него в руках. Его решения были окончательными и неоспоримыми и всегда более справедливыми, чем вердикты любого суда. Его не любили за это, но зато оставляли в покое. Так ему удалось выжить и через пятнадцать долгих лет покинуть тюрьму полным горечи и злости, но физически невредимым.

В тридцать пять лет он вышел на свободу и скоро обнаружил, что, оставаясь за решеткой, находился куда в большей безопасности. Весь край был охвачен огнем войны. Поляки, не вынеся постоянных притеснений, поднялись против Пруссии на защиту своих земель и культуры и оказались втянутыми в битву, в которой у них не было шансов на победу. Орды прусских солдат захватывали деревню за деревней, растаптывали последние очаги сопротивления, грабили синагоги и католические соборы. Оставаться в стороне от всего этого было невозможно. Шальман встретился на дороге с отбившимся от своих прусским отрядом, и солдаты поколотили его просто для удовольствия. Не успели зажить его раны, как то же самое сделала банда польских ополченцев. Он пытался найти какую-нибудь работу в деревнях, но тюрьма наложила на его облик неизгладимый отпечаток, заострила черты, сделала взгляд расчетливым и хитрым, и никто не хотел нанимать его. Он таскал еду из амбаров и кормушек для лошадей, ночевал в полях и старался никому не попадаться на глаза.

Как-то ночью Шальман, голодный и истерзанный вечным страхом смерти, проснулся на краю грязного пустого поля и обнаружил, что горизонт налился пульсирующим оранжевым светом, который на его глазах разгорался все ярче. Еще полусонный, он поднялся на дрожащие ноги и, забыв о своих оставшихся на земле жалких пожитках, пошел в ту сторону. Глубокая борозда, прорезавшая середину поля, вела прямо к источнику этого странного света, и, спотыкаясь о комья земли, плохо соображая от голода, Шальман побрел по ней. Ночь была теплой и ветреной, и колосья тихонько шептались, словно обменивались своими маленькими секретами.

Оранжевое свечение поднималось все выше в небо. Постепенно Шальман начал различать перекликающиеся мужские голоса и испуганные женские крики. В ноздри ударил запах горящего дерева.

Поле осталось позади, и земля начала круто забирать вверх. Оранжевое зарево охватило уже полнеба. Запах гари стал резче, а крики громче. Склон был таким крутым, что Шальман упал на четвереньки и почти полз по нему, выбиваясь из последних сил и теряя остатки разума. Его глаза были крепко зажмурены, но он продолжал видеть оранжевое свечение, и оно словно гнало его вперед. Он полз, казалось, бесконечно долго, но вот земля начала выравниваться, и обессиленный Шальман понял, что достиг вершины. Он так устал, что не мог поднять головы, и тут же провалился в беспамятство, которое было крепче, чем сон.

Когда он очнулся, небо было голубым, ветерок ласковым, а его сознание непривычно ясным. Голод стал почти непереносимым, но он ощущал его словно со стороны: как будто кто-то другой хотел есть, а он сам наблюдал за ним. Он сел, огляделся и обнаружил, что находится посреди большой поляны. Нигде вокруг не было ничего похожего на холм, местность была совершенно ровной. Он понятия не имел, с какой стороны пришел сюда и как ему вернуться обратно.

Прямо перед ним возвышались руины сожженной синагоги.

Они стояли посреди большого черного круга выгоревшей травы. Огонь уничтожил стены до самого фундамента, и алтарь был открыт всем ветрам. Внутри почерневшие балки обозначали места, где раньше стояли ряды сидений.

Осторожно Шальман пересек круг обуглившейся земли, постоял в том месте, где когда-то была дверь, а потом шагнул внутрь. Впервые за семнадцать лет он переступал порог храма.

Внутри царила странная тишина. Даже шепот ветерка, пение птиц и жужжание насекомых, казалось, не проникают сюда. Нагнувшись, Шальман зачерпнул с пола горсть пепла и медленно пропустил его через пальцы. Он сразу же понял, что синагога не могла сгореть прошлой ночью: пепел был совершенно холодным. Неужели все это ему приснилось? Тогда что же привело его сюда?

Медленно он пошел вперед по проходу. Несколько обугленных почерневших балок преграждали ему путь, он попытался отодвинуть их, и они рассыпались под его руками.

Кафедра обгорела, но в основном сохранилась. Никаких следов ковчега или свитков не осталось, — видимо, они были уничтожены, или, возможно, их успели спасти. На полу валялись обгоревшие остатки книг. Шальман подобрал наполовину сгоревшую побуревшую страницу — это был кусок из кадиша.

За кафедрой располагалось небольшое помещение, вероятно служившее кабинетом раввину. Шальман зашел в него, переступив через остатки разрушенной стены. Пол был усыпан обгоревшими листами бумаги. Посредине стоял обгоревший деревянный стол с одним выдвижным ящиком. Шальман подергал его за ручку, и она вместе с замком осталась у него в руках. Тогда, запустив в образовавшееся отверстие пальцы, он выломал переднюю стенку ящика. Внутри лежали остатки какой-то книги.

Осторожно он вынул их и положил на стол. Кожаный переплет отвалился, поэтому, строго говоря, это была уже не книга, а стопка обгорелых листов. От обложки осталось только несколько кожаных фрагментов. Шальман собрал их и отложил в сторону.

По краям листы совсем почернели, и только посредине сохранились разборчивые куски. Бумага была толстой, будто ткань, шрифт тонким, а текст на идише — витиеватым и старомодным. С растущим изумлением Шальман бережно переворачивал хрупкие поврежденные страницы, и разрозненные слова постепенно складывались в связные фрагменты:

…верное средство против лихорадки — сия формула, открытая Галеном и дополненная…

…для пущей действенности надлежит повторить сорок один раз…

…восстановить здоровье после поста, соберите девять веток орехового дерева, каждая с девятью листьями…

…дабы голос твой был приятен чужому слуху, обратитесь к Ангелу…

…увеличить мужскую силу, смешай шесть этих трав и принимай каждую полночь, поминая при этом следующие имена Бога…

…дабы отвратить демонов, повтори этот псалом…

…для голема позволительны лишь во времена величайшей опасности, и со всем вниманием удостоверься, что…

…повторяй имя демона, каждый раз убирая по одной букве, пока имя не умалится до одной буквы, и так же умалится и сам демон…

…чтоб дурного не случилось, если женщина пройдет между двумя мужчинами…

…особенно благодетельно имя Бога из шестидесяти букв, но в месяц Адар оно не произносится…

Страница за страницей открывались перед ним секреты древних мистиков. От многих осталось всего по несколько разрозненных слов, но некоторые сохранились почти полностью. Это было знание, запретное для всех, кроме самых благочестивых и просвещенных. Когда-то наставники намекали Шальману, что в свое время все эти чудеса будут открыты и для него, но пока не позволяли заглянуть в них хотя бы одним глазком, уверяя, что он еще слишком молод. Тот, кто читает заклинание, или изгоняет демона, или произносит имя Бога, еще не достигнув полной чистоты сердца и помыслов, тот рискует оказаться в геенне огненной, говорили они.

Но Шальман давно уже не сомневался, что вечное пламя так или иначе ожидает его. А если такого конца все равно не миновать, надо хотя бы получше воспользоваться настоящим. Некая сила, божественная или злая, привела его сюда и вложила ему в руки эти древние тайны. И он твердо решил, что не откажется от этого подарка и использует его в своих собственных целях.

Старые листки легко поскрипывали, когда он переворачивал их. Голова его сильно кружилась от голода, и, возможно, поэтому ему казалось, что они вибрируют под его пальцами, как туго натянутые струны.

5

Прошло еще несколько дней усиленного обучения и нервотрепки, и Арбели решил наконец, что пришла пора представить Джинна остальным обитателям Маленькой Сирии. В центре придуманного им плана была та самая женщина, которая, по сути, и оказалась причиной появления Джинна на Манхэттене: Мариам Фаддул, хозяйка кофейни, принесшая Арбели для ремонта помятый медный кувшин.

Кофейня Фаддулов заслуженно славилась в округе тем, что в ней можно было услышать и обсудить самые свежие и животрепещущие сплетни, отвечала за которые, разумеется, прекрасная Мариам Фаддул, жена владельца. Самыми привлекательными чертами Мариам были пара простодушно распахнутых карих глаз и искреннее желание сделать счастливыми и довольными всех окружающих. Она была так доброжелательна и готова к сочувствию, что с ней постоянно делились печалями и бедами; Мариам охотно соглашалась с любым мнением и находила мудрость в каждом высказывании.

— Ах, этот бедняга Салим, — сокрушалась она. — Ведь видно же, как сильно он влюблен в Надию Хаддад! Даже слепой козе ясно, что это так. Какая жалость, что родители Надии не одобряют этот брак.

Конечно, ее собеседник мог возразить:

— Но, Мариам, ведь только вчера ты говорила здесь с ее отцом и согласилась, что Салим еще слишком молод и не готов содержать семью. Разве они оба могут быть правы?

— Если бы все наши родители ждали, пока они будут полностью готовы к браку, — отвечала на это Мариам, — то большинства из нас и на свете бы не было.

Мариам виртуозно умела обращать обычные сплетни на пользу своим соседям и клиентам. Если бизнесмен за кальяном и кофе начинал жаловаться на недостаточные размеры своего предприятия — дело идет прекрасно, если бы только у него было помещение для обработки больших заказов! — Мариам незаметно появлялась у его столика, изящным движением кисти доливала в чашку кофе и советовала:

— А вы бы поговорили с Джоржем Шалхубом. Может, он уступит вам право аренды, когда уедет?

— Но ведь Джордж Шалхуб никуда не уезжает.

— Разве? Значит, вчера я говорила не с его женой, а с какой-то другой Сарой Шалхуб. Она сказала, что их сын перебирается в Олбани, а ей даже думать страшно о том, чтобы расстаться с мальчиком, поэтому она уговаривает Джорджа тоже переехать. Если кто-нибудь хотя бы намекнет, что готов взять на себя его обязательства по аренде, думаю, он ухватится за такую возможность.

После чего клиент торопливо расплачивался и почти бегом выскакивал из кофейни, чтобы отправиться на поиски Джорджа Шалхуба.

Саид Фаддул наблюдал за всей этой сценкой из кухни, и улыбка не покидала его лица. Другой на его месте мог бы заревновать, видя, какое внимание оказывает жена посторонним, но не таков был Саид. Он не отличался особой разговорчивостью, но причина тому крылась не в неловкости или стеснительности, как у Арбели, а в спокойной уверенности, столь удачно дополнявшей жизнерадостную сердечность его жены. Он знал, что только благодаря его присутствию Мариам может вести себя так свободно; будь она одинокой или замужем за мужчиной послабее, ей пришлось бы постоянно сдерживать свою общительность, чтобы не дать повода для вредоносных сплетен. Но в Маленькой Сирии все знали, что Саид бесконечно гордится своей женой и рад оставаться в тени, предоставив ей блистать.

Наконец Арбели приступил к осуществлению своего плана. В кофейню Фаддулов был отправлен посыльный с запиской о том, что кувшин Мариам готов. И в тот же день она явилась в мастерскую, даже не сняв фартука, насквозь пропитавшегося темным ароматом обжаренного кофе. Как всегда при виде ее, сердце Арбели слегка сжалось от сладкой боли, словно вздохнуло: «Ну что ж поделаешь». Подобно многим мужчинам в их районе, он был немного влюблен в Мариам Фаддул. До чего же повезло Саиду, постоянно греющемуся в лучах этих ярких глаз и счастливой улыбки, вздыхали ее многочисленные поклонники. Но никто из них, даже те, кто без всякого почтения относился к чужой собственности, и помыслить не мог, чтобы присвоить часть ее прелестей себе. Ведь каждому было совершенно ясно, что сияние этой улыбке придает бесконечная вера Мариам в то, что ее окружают только прекрасные люди. И что улыбка может потускнеть, если кто-нибудь заставит женщину усомниться в этом.

— Мой добрый Бутрос! — воскликнула она. — Ну почему же вы так редко заглядываете в нашу кофейню? Поскорее скажите мне, что дела ваши идут прекрасно, заказы множатся и у вас нет ни одной свободной минутки, поскольку другого объяснения я просто не приму.

Арбели покраснел, смешался, улыбнулся и пожалел, что его язык так неповоротлив и неловок.

— Дела и правда идут неплохо, — пробормотал он, — и я один уже не справляюсь с заказами. Вот пришлось взять помощника. Хочу познакомить его с вами. Он приехал в Америку всего неделю назад. — Ахмад! — позвал он. — Иди сюда и познакомься с Мариам Фаддул!

Из кладовки в мастерскую вышел Джинн. Ему пришлось низко наклониться, чтобы не удариться о притолоку. В руках он держал кувшин.

— Добрый день, мадам, — произнес он, протягивая ей сосуд. — Я очень рад познакомиться с вами.

Женщина буквально онемела при виде незнакомца. Какое-то время она просто смотрела на него во все глаза. Смотрела так, что на мгновение Арбели, пристально наблюдавший за обоими, забыл о своих страхах и почувствовал приступ ревности. Неужели только красота Джинна до такой степени выбила ее из колеи? Нет, было в нем еще что-то, что и сам Арбели почувствовал во время их памятной первой встречи: какой-то особый пугающий магнетизм, странная настороженность сильного животного, еще не понявшего, кто перед ним: враг или друг.

Потом Мариам обернулась с Арбели и больно шлепнула его по плечу.

— Ой!

— Бутрос, ну что мне с вами делать?! Спрятал его от всех и никому не сказал ни слова! Ни теплой встречи, ни приветствия! Наверное, он считает нас ужасными грубиянами и сухарями. Или вы стыдитесь своих соседей?

— Прошу вас, миссис Фаддул, — вмешался Джинн. — Арбели не виноват: он молчал по моей просьбе. Я заболел еще в море и только несколько дней назад смог подняться с постели.

В то же мгновение возмущение на лице Мариам Фаддул сменилось глубоким сочувствием.

— Ах, бедняжка! Вы приплыли из Бейрута?

— Нет, из Каира, — покачал головой Джинн. — На грузовом судне. Я заплатил матросу, и он спрятал меня в трюме, там я и заболел. Мы причалили к берегу в Нью-Джерси, и мне удалось незаметно улизнуть на берег, — легко продолжал он заранее подготовленную историю.

— Ведь мы могли бы вам помочь! — не унималась Мариам. — Как страшно, должно быть, заболеть в чужой стране, где всех знакомых у вас — один Бутрос.

— Он прекрасно за мной ухаживал, — с улыбкой возразил Джинн, — а мне не хотелось быть никому обузой.

— Негоже быть таким гордым, — покачала головой Мариам. — Мы все здесь помогаем друг другу, иначе нам просто не выжить.

— Теперь-то я вижу, что вы правы, — охотно согласился Джинн.

— А где же вы познакомились с нашим неразговорчивым мистером Арбели? — вопросительно выгнула бровь женщина.

— В прошлом году в Захле я познакомился с кузнецом, у которого Арбели обучался ремеслу. Он и рассказал мне о своем ученике, который уехал в Америку.

— И представьте себе мое удивление, — подхватил историю Бутрос, — когда в один прекрасный день в мою дверь постучался едва живой парень и спросил, не тут ли живет жестянщик из Захле!

— Чего только не случается на свете! — покачала головой Мариам.

Арбели пристально вглядывался в ее лицо, страшась обнаружить признаки сомнения. Поверила ли она в их тщательно придуманную историю? Многие сирийцы попадали в Нью-Йорк довольно фантастическими путями: пешком через канадские леса или перегоняя груженые баржи из Нового Орлеана. Но теперь, услышав собственную выдумку, высказанную вслух, Арбели засомневался. Слишком уж невероятной она показалась. Да и Джинн чересчур румян и силен для человека, едва оправившегося после тяжелой болезни. Скорее, он похож на парня, который может запросто переплыть Ист-Ривер. Впрочем, менять что-то уже поздно. Арбели улыбнулся Мариам, от всей души надеясь, что она ничего не заподозрит.

— А вы сами из Захле? — продолжала расспросы женщина.

— Нет, я бедуин, — объяснил Джинн. — В Захле я просто доставил партию овечьих шкур.

— Вот как? — Она еще раз оглядела его с головы до ног. — Это поразительно! Бедуин-беженец в Нью-Йорке! Непременно загляните к нам в кофейню. Все захотят с вами познакомиться.

— Почту за честь, мадам, — поклонился ей Джинн и вернулся в заднюю комнатку.

— Какая невероятная история! — вполголоса сказала Мариам Арбели, провожавшему ее до дверей. — И какая выдержка нужна, чтобы проделать такое путешествие! Но вы поразили меня в самое сердце, Бутрос. Уж вы-то должны быть разумнее! А если бы он умер у вас на руках?

Арбели съежился от неловкости, которая была притворной лишь отчасти:

— Он был очень настойчив, а я не хотел огорчать больного.

— Да, он поставил вас в непростое положение. Но, конечно, все бедуины очень гордые. — Она быстро взглянула на него. — А он правда бедуин?

— Думаю, да, — подтвердил Арбели. — Во всяком случае, он почти ничего не знает про города.

— Очень странная история, — произнесла женщина, словно разговаривая сама с собой. — Не похоже, чтобы он…

Она замолчала, и лицо ее на миг омрачилось, но скоро на нем опять засияла привычная улыбка. Женщина тепло поблагодарила Арбели за прекрасную работу. И в самом деле, старый кувшин выглядел превосходно. Арбели выправил все вмятины, тщательно отполировал его, а потом заново нанес прежний узор с мельчайшими подробностями. Довольная женщина расплатилась и ушла, потребовав на прощанье:

— Как бы то ни было, вы просто обязаны привести Ахмада к нам в кофейню. Поверьте, несколько недель все только о нем и будут говорить.

Но судя по небывалому притоку посетителей в мастерской, Мариам не стала дожидаться обещанного визита, а со свойственным ей энтузиазмом немедленно оповестила всех своих друзей и клиентов о бедуине, ставшем учеником Арбели. Теперь собственный кофейник жестянщика непрерывно булькал на плите, а в дверь то и дело заглядывали соседи, желающие собственными глазами увидеть новичка.

К счастью, Джинн прекрасно справлялся со своей ролью. Он охотно развлекал гостей рассказом о морском путешествии и о болезни, но в излишние подробности не вдавался, чтобы не запутаться. Вместо этого широкими мазками он рисовал портрет прирожденного странника, который в один прекрасный день, практически ни с того ни с сего, решил повидать Америку. Уходя, гости качали головой и поражались причудам Провидения, которое, похоже, и правда хранит глупцов и маленьких детей. Многие удивлялись тому, что Арбели согласился принять такого странного молодого человека в подмастерья, но ведь Арбели и сам был чудаком, так что, если разобраться, ничего невероятного тут не было.

— А кроме того, — рассуждали мужчины в кофейне, сидя за нардами, — Арбели вроде бы спас ему жизнь, или что-то в этом роде, а у бедуинов на этот счет правила строгие — оставаться в долгу они не любят.

— Ну, будем надеяться, что Арбели не прогадает и из парня получится хороший жестянщик, — кивал второй игрок, бросая кости.

Бутрос Арбели вздохнул с облегчением, когда поток любопытных обмелел и превратился в ручеек. Он устал от необходимости постоянно лгать, а кроме того, столько времени тратил на разговоры, что совсем запустил работу. А ведь каждый из его гостей считал своим долгом принести с собой какую-нибудь утварь, нуждающуюся в починке, и теперь мастерская была завалена погнутыми лампами и прохудившимися кастрюлями. Большинство работ были чисто косметическими, и владельцы, очевидно, принесли вещи в ремонт, просто чтобы поддержать соседа. Арбели испытывал к ним благодарность и мучился угрызениями совести. Судя по забитым полкам, всю Маленькую Сирию вдруг охватила эпидемия неуклюжести.

Джинна такое внимание забавляло. Он хорошо выучил свою историю, а большинство гостей были слишком вежливы, чтобы требовать подробностей. По словам Арбели, бедуинов окружал некоторый ореол, который сейчас работал в их пользу.

— Напусти на себя загадочности, — советовал Арбели, когда они готовили свой план. — Побольше рассуждай про пустыню. Это произведет впечатление. И кстати, — вдруг спохватился он, — тебе ведь понадобится имя.

— Какое ты предлагаешь?

— Какое-нибудь обычное, я думаю. Башир, Ибрагим, Ахмад, Гарун, Хуссейн, — начал перечислять он.

— Ахмад? — прервал его Джинн.

— Тебе нравится? Хорошее имя.

Джинну не то что нравилось, но просто оно вызывало меньше возражений, чем другие. Если вслушаться, его повторяющееся «а» немного напоминало шум ветра в пустыне, словно было эхом его прошлой жизни.

— Если ты считаешь, что мне нужно имя, сойдет и это.

— Имя тебе определенно необходимо — значит, будешь Ахмадом. Только не забывай отзываться, когда услышишь.

Джинн и не забывал, но эта часть придуманного Арбели плана, единственная, вызывала у него чувство неловкости. Смена имени означала такие глубокие перемены в нем, словно и сам он стал совсем другим, не тем, чем был прежде. Он старался поскорее прогонять эти мрачные мысли, думать вместо этого о правдоподобии своей истории и о правилах вежливости, но все-таки часто, вполуха слушая болтовню гостя, он повторял про себя свое настоящее имя и находил в его звуке утешение.

* * *

Из всех услышавших от Мариам Фаддул о новом помощнике жестянщика только один человек не проявил к рассказу никакого видимого интереса; это был Махмуд Салех, мороженщик с Вашингтон-стрит.

— Вы уже слышали? — завела она разговор. — У Бутроса Арбели новый подмастерье.

В ответ Салех промычал что-то невнятное и, зачерпнув в чане порцию мороженого, положил ее в вазочку. Они разговаривали на тротуаре напротив кофейни Мариам. Перед Салехом стояла небольшая очередь из детей, сжимающих в кулаках медяки. Он протягивал ладонь, ребенок клал в нее монетку и взамен получал сладкий шарик, а монетка отправлялась в карман к мороженщику, который старательно отводил глаза от лица ребенка, и лица Мариам, и от всего остального, кроме своего стоящего на тротуаре чана.

— Спасибо, мистер Махмуд, — бормотал малыш, вытягивая из специального стакана, прикрепленного к тележке, ложечку, и продавец знал, что подобной вежливостью обязан только присутствию Мариам.

— Он бедуин, — продолжала Мариам. — Довольно высокий, надо сказать.

Салех промолчал. Он вообще говорил очень мало. Но Мариам, единственную из соседей, его молчание нисколько не обескураживало. Она знала, что он слушает.

— А у вас в Хомсе были знакомые бедуины, Махмуд? — не унималась она.

— Немного, — ответил мороженщик и снова протянул руку.

Еще одна монетка, еще одна порция. На родине, в Хомсе, он старался держаться подальше от бедуинов, живших на окраине города ближе к пустыне. Он считал их бедным, угрюмым и суеверным народом.

— А я никогда не была знакома ни с одним, — вздохнула Мариам. — Он интересный человек. Говорит, что проник на судно и сбежал в Америку просто так, шутки ради, но чувствую, он чего-то недоговаривает. Бедуины ведь вообще довольно скрытные люди, верно?

Салех опять что-то промычал. Мариам Фаддул ему нравилась, можно сказать, она была единственным его другом, — но он бы предпочел поговорить о чем-нибудь другом. Разговор о бедуинах будил воспоминания, которые лучше лишний раз не тревожить. Он заглянул в чан. Мороженого оставалось всего на три порции.

— Сколько вас здесь? — спросил он, не поднимая головы. — Посчитайтесь, пожалуйста.

— Один, два, три, — раздались детские голоса, — четыре, не толкайся — я первый пришел, пять, шесть.

— Номерам от четвертого до шестого придется прийти попозже.

Вздохи разочарования от несостоявшихся покупателей и топот убегающих детских ножек.

— Запомните свой номер в очереди! — крикнула Мариам им вслед.

Салех обслужил оставшуюся троицу и дождался лязга жестяных вазочек, которые дети возвращали на место на тележке, поверх мешка с каменной солью.

— Ну, мне надо возвращаться в кофейню, — заявила Мариам. — Саиду сейчас понадобится моя помощь. Удачного дня, Махмуд.

Она ласково пожала его руку, а он краем глаза успел заметить оборки на ее блузке и взмах темной юбки — Мариам ушла.

Он пересчитал монетки в кармане: достаточно, чтобы закупить продукты для новой партии. Но день уже повернул к вечеру, а солнце прикрыла пелена облаков. К тому времени, когда он купит молоко, лед и приготовит мороженое, дети его уже не захотят. Лучше уж подождать до завтра. Он закрепил свое имущество на тележке и медленно начал толкать ее вдоль тротуара. Голова его была низко опущена, и он видел только, как мерно двигаются его собственные ноги: черные на сером.

Соседи были бы поражены, скажи им кто, что человек, которого они называли Мороженщиком Салехом, или Безумным Махмудом, или просто «этим странным мусульманином, который торгует мороженым», звался когда-то доктором Махмудом Салехом и был одним из самых уважаемых врачей в большом городе Хомсе. Сын состоятельного купца, он с самого детства жил в достатке и мог выбрать себе занятие по вкусу. Махмуд отлично учился в школе и легко поступил в медицинский университет в Каире. В это время прямо на его глазах в выбранной им профессии происходили чудесные изменения. Один англичанин установил, что можно легко избежать послеоперационной гангрены, если перед использованием окунать инструменты в раствор карболовой кислоты. Вскоре после этого другой англичанин обнаружил бесспорную связь между холерой и неочищенной питьевой водой. Отец Салеха всем сердцем одобрял выбранную им профессию, но очень рассердился, когда узнал, что в Каире его собственный сын занимается препарированием трупов: неужели мальчик не понимает, что в день Страшного суда эти люди восстанут изуродованными, с открытыми всем взорам внутренностями? На это сын сухо отвечал, что, если уж понимать воскрешение столь буквально, человечество возродится в таком разложившемся виде, что следы вскрытия на этом фоне будут незаметны. На самом деле он и сам испытывал на этот счет некоторые сомнения, но гордость не позволяла ему признаться в них.

Закончив обучение, Салех вернулся в Хомс и приступил к работе. Условия жизни его пациентов приводили доктора в ужас. Даже самые состоятельные семьи понятия не имели о современной гигиене. Больных держали в душных запертых комнатах. Часто Салех начинал с того, что, невзирая на протесты домочадцев, распахивал окна. Несколько раз ему попадались пациенты со следами ожогов на груди и руках — старый обычай, призванный излечить больного от меланхолии и раздражительности. Доктор перебинтовывал раны, а потом отчитывал родных пациента, рассказывая им об опасностях сепсиса.

Хотя иногда ему казалось, что эта борьба безнадежна, были в жизни Салеха и свои радости. Сводная сестра его матери как-то заговорила с ним о своей дочери, которая на глазах доктора превратилась из девочки в красивую и кроткую молодую женщину. Вскоре они поженились, и у них родилась собственная дочь: прелестный ребенок, который вставал своими ножками на ноги отца и заставлял его так гулять по двору, рыча при этом, как лев. Даже когда отец Салеха умер и лег в могилу рядом с его матерью, доктор утешался тем, что отец гордился им, несмотря на все несходства в их взглядах.

Так мирно шли год за годом, пока однажды в дом Салеха не явился богатый землевладелец. Он сказал доктору, что в семье бедуинов, работающих на его земле, заболела девочка. Вместо того чтобы пригласить к ней доктора, они позвали беззубую старуху-знахарку, которая творит над девочкой какие-то чудовищные обряды. Не в силах смотреть на страдания ребенка, землевладелец сам отправился за врачом и пообещал заплатить ему из собственного кармана.

Семья бедуинов жила в хижине на самой окраине города, и тщательно обработанные и ухоженные посевы являли странный контраст беспорядку и грязи в доме. Мать девочки встретила Салеха в дверях. На ней были тяжелые черные одежды, а щеки и подбородок, как это принято у ее народа, украшали татуировки.

— Это ифрит, — заявила она. — Его надо изгнать.

Салех ответил, что прежде всего ребенка надо осмотреть. Он велел женщине принести таз с кипяченой водой и зашел в хижину.

Девочка корчилась в конвульсиях. Знахарка успела разбросать по полу пригоршни сухих трав и теперь сидела, скрестив ноги, на полу и что-то бормотала себе под нос. Не обращая на нее внимания, Салех попытался прижать больную к постели и приподнять ей хотя бы одно веко, чтобы заглянуть в глаз: это удалось ему как раз в тот момент, когда старуха закончила бормотать свои заклинания и трижды плюнула на пол.

На мгновение ему показалось, что он увидел в глазу ребенка нечто метнувшееся в его сторону…

А потом это нечто уже было внутри его головы и билось там, пытаясь вырваться…

Нестерпимая боль пронзила его. Все вокруг накрыла темнота.

Когда сознание вернулось к Салеху, на губах его была пена, а во рту — кожаный ремешок. Он закашлялся и выплюнул его.

— Это чтобы ты не откусил себе язык, — объяснила знахарка глухим голосом, который доносился к нему словно издалека.

Доктор открыл глаза и увидел склонившуюся над ним женщину с лицом сухим и бесплотным, словно луковая кожура, и с зияющими дырами там, где должны быть глаза. Он страшно закричал, отвернулся, и его вырвало.

Хозяин участка скоро привел одного из коллег доктора. Вместе они погрузили еще не пришедшего в себя Салеха в телегу и отвезли домой, где врач смог тщательно осмотреть его. Окончательный диагноз так и не был поставлен: подозревали кровоизлияние в мозг или какую-то скрытую до поры до времени болезнь, чем-то внезапно спровоцированную. Никакой ясности.

С этого дня Салех словно отстранился от мира. Ощущение нереальности овладело всеми его чувствами. Глаза уже не могли правильно оценивать расстояние: он протягивал за чем-нибудь руку и не мог дотянуться до предмета. Руки его дрожали, и он больше не мог держать инструмента. Иногда у него случались припадки, и тогда он падал на землю, а на губах выступала пена. Хуже всего было то, что он больше не мог без тошнотворного, непреодолимого ужаса смотреть на человеческие лица, мужские и женские, чужие и любимые.

Шли недели и месяцы. Салех пытался вернуться в профессию, выслушивал жалобы, ставил простейшие диагнозы. Но скрыть его болезнь было невозможно, и постепенно последние пациенты оставили его. Семье пришлось ограничивать себя в средствах, но скоро закончились и последние сбережения. Старая одежда все больше изнашивалась, а дом разваливался без ремонта. Салех целые дни проводил в комнате с задернутыми шторами и непрерывно читал медицинские книги, с трудом разбирая текст, в надежде найти какое-то объяснение.

Его жена заболела. Сначала она скрывала это, потом у нее началась лихорадка. Вывшие коллеги предлагали помощь, а он только беспомощно слушал их, сидя у ее постели. Ей становилось все хуже. Однажды ночью, в жару и бреду, она приняла его за своего давно умершего отца и попросила мороженого. Что он мог сделать? В буфете давно стояла мороженица, купленная в былые счастливые дни. Он прикатил ее на кухню и отмыл от грязи и пыли. Курицы, за которыми ухаживала его дочь, тем утром отложили несколько яиц. Сахар в доме еще был, а также соль, лед и молоко от соседской козы.

Очень осторожно, чтобы не расплескать и не рассыпать чего-нибудь, он разложил продукты на столе, молотком измельчил соль, взбил яйца с молоком и сахаром. Потом он смешал измельченный лед с солью и обложил этой смесью внутренний цилиндр, куда вылил ингредиенты будущего мороженого. Он и сам не понимал, откуда знает все это. Конечно, он видел, как жена делает мороженое, желая порадовать дочь и ее подруг, но никогда не обращал особого внимания. Сейчас же он действовал так, словно занимался этим всю жизнь. Он закрыл внутренний цилиндр крышкой и, взявшись за ручку, начал вращать его. Приятно было снова делать что-то полезное. Постепенно смесь начала густеть. Чистый рабочий пот выступил на лбу и под мышками доктора. Он прекратил вращение, когда почувствовал, что пора.

Вернувшись в спальню с маленькой вазочкой мороженого, Салех обнаружил, что жену сильно знобит. Он отставил вазочку в сторону и долго сидел у кровати, держа ее за руку. Она так и не пришла в сознание, а на рассвете умерла. Салех не узнал признаков начавшейся агонии и не успел разбудить дочь, чтобы та попрощалась с матерью.

На следующий день Салех в одиночестве сидел на кухне, пока сестры жены обмывали и обряжали ее тело. Кто-то окликнул его и опустился рядом с ним на колени. Это была его дочь. Она обняла отца и прижалась к нему, а он закрыл глаза и постарался вспомнить ее лицо таким, каким видел его до своей болезни: темные волосы, блестящие глаза и нежная россыпь веснушек на щеках. Потом она заметила чан с мороженым:

— Кто это сделал, отец?

— Я. Для твоей матери.

Она не удивилась, а только зачерпнула пальцем немного мороженого и отправила его в рот. Ее покрасневшие глаза широко раскрылись от удивления.

— Очень вкусно.

После этого Салех уже не думал о том, чем заняться дальше. Он должен был прокормить себя и дочь. Продав дом, они поселились с семьей брата покойной жены, но те не были богаты, и Салех не хотел бесконечно пользоваться их добротой. Поэтому, обмотав вокруг головы белый платок от солнца, доктор Махмуд Салех превратился в Мороженщика Салеха. Скоро все привыкли к его фигуре, вышагивающей по улицам Хомса с небольшой тележкой, увешанной колокольчиками. «Мороженое! Мороженое!» — кричал он. Двери отворялись, и из них, сжимая монетки, выбегали дети. Салех старательно отворачивал голову, чтобы не видеть их прозрачных на солнце тел и страшных бездонных дыр на месте глаз.

Он стал самым успешным продавцом мороженого в округе. Отчасти благодаря качеству его продукта. Все соглашались, что его мороженое не в пример нежнее прочих. Другие продавцы клали чересчур много льда, и мороженое слишком быстро замерзало, становясь зернистым и грубым. Другие слишком мало крутили цилиндр, и вместо густого крема детям доставался какой-то полузамерзший суп. У Салеха оно всегда было идеальным. Но небывалой популярностью он был обязан еще и своей трагической истории. «Вон идет Мороженщик Салех, который был раньше известным врачом». Для детей покупка у Салеха была настоящим приключением. Упадет ли он сегодня на землю и пойдет ли у него изо рта пена? Когда этого не происходило, они чувствовали себя обманутыми, хотя мороженое было, как всегда, превосходным и служило некоторым утешением. Чувствуя приближение припадка, Салех предупреждал детей: «Не пугайтесь» — и сам словно со стороны слышал, как неясно звучит его речь. Потом в глазах у него темнело, и он оказывался в ином мире, полном шепота, видений и странных ощущений. Очнувшись, он никогда не мог их вспомнить и сознавал только, что лежит лицом в пыли, а все его покупатели разбежались.

Так он провел несколько лет: его голос охрип, ноги были сбиты, а волосы поседели. Все деньги, какие мог, Салех откладывал для дочери, потому что рассчитывать на щедрый калым они больше не могли. И потому оба очень удивились, когда для серьезного разговора к Салеху явился владелец местной лавки. Дочь Салеха, объявил он, поразила его своей редкой и беззаветной любовью к отцу, и лучшей жены и матери для своих детей он не желал. Соседи были о нем не слишком высокого мнения, и славился он главным образом своими не слишком дружелюбными высказываниями в их адрес, но он хорошо зарабатывал и, кажется, был незлым.

— Если бы Создатель пообещал выполнить только одно мое желание, — сказал Салех дочери, — я бы попросил Его выстроить перед тобой всех принцев мира и объявить: «Выбирай любого, ибо нет такого, кто был бы слишком богат или благороден для тебя».

Он говорил все это, не открывая глаз: прошло уже восемь лет с тех пор, когда он в последний раз видел лицо своей дочери.

Она поцеловала его в лоб и сказала:

— Тогда я должна благодарить Создателя за то, что Он не предлагает исполнить твое желание, ведь я слышала, из принцев получаются очень плохие мужья.

Тем же летом был подписан брачный договор, а меньше чем через год она умерла от кровотечения при родах; ребенок задохнулся и тоже погиб. Акушерка не смогла их спасти.

Тетки подготовили ее тело к похоронам, как раньше готовили тело ее матери: они обмыли, умастили его благовониями и обернули в пять белых простыней. Салех стоял в открытой могиле, когда ему передали на руки тело дочери. После беременности оно потяжелело и словно стало податливее и мягче. Ее голова лежала у него на плече, и он не отрываясь смотрел на прикрытый белой тканью пейзаж ее лица, на прямую линию носа и провалы глаз. Он бережно положил ее на правый бок, лицом к Мекке и Каабе. Ароматы, пропитавшие саван, смешивались с резким и чистым запахом сырой земли. Он понимал, что все ждут, но не спешил подниматься. В могиле было прохладно и тихо. Он протянул руку и провел пальцами по шершавой глиняной стенке, почувствовал бороздки от лопаты могильщика и выступившую на поверхности влагу. Затем подогнул колени и сел на землю и, наверное, лег бы рядом с дочерью, если бы его не вытащили из могилы, подхватив под мышки: зять и имам решили, что лучше поскорее закончить этот спектакль.

Тем летом, хоть оно и выдалось очень жарким, покупателей у Салеха стало заметно меньше. Он слышал, как, проходя мимо, родители шепчут детям: «Нет, милый, только не у мистера Салеха». Он понимал, что теперь его не просто жалели, но боялись: он был проклят.

Он не мог вспомнить, когда ему впервые пришла в голову мысль собрать все оставшиеся деньги и уехать в Америку, но скоро она завладела им целиком. Семья его жены решила, что он окончательно свихнулся. Как он выживет в Америке совершенно один, если он по родному Хомсу ходит с трудом? Зять объяснял ему, что в Америке нет мечетей и там он не сможет правильно молиться. На это Салех ответил, что молитвы ему больше не нужны и что их пути с Аллахом разошлись.

Никто из них не понимал, зачем он это делает. А для Салеха Америка не должна была стать новым началом. И он не собирался выживать там. Он собирался взять свою мороженицу, пересечь океан и там умереть от болезни, голода или, возможно, от какой-нибудь случайности. Он хотел закончить свою жизнь вдали от сочувствия, жалости и любопытных взглядов, среди незнакомцев, которые знают, кто он, но не знают, кем он когда-то был.

И он уехал, сев на пароход в Бейруте. Рейс был невыносимо тяжелым, он задыхался на тесной, пропитанной миазмами нижней палубе, не спал ночами, слушая кашель других пассажиров, и прикидывал, чем он скорее заразится. Тифом? Холерой? Но на берег он сошел целым и невредимым и тут же подвергся унизительному допросу и осмотру на острове Эллис. Двум молодым братьям-близнецам он отдал свои последние гроши, чтобы они выдали его за своего дядю, и юноши сдержали слово, пообещав чиновнику, что станут помогать Салеху и не позволят ему впасть в нищету. Медицинский осмотр он успешно прошел только потому, что врач не сумел установить, что именно с ним не так. Братья отвезли его в Маленькую Сирию и, не слушая протестов совершенно растерявшегося от всех этих перемен Салеха, нашли ему жилье: маленькую комнатку в пропахшем гнилыми фруктами подвале, за которую просили сущие гроши. Свет в нее проникал лишь через крошечное, забранное решеткой окошко под самым потолком. Потом они провели его по окрестностям и показали, где можно купить молоко, соль, лед и сахар. А на следующий день, закупив несколько мешков всякой галантерейной мелочи, пожелали ему удачи и отправились в место под названием Гранд-Рапидс. После их отъезда Салех обнаружил у себя в кармане два доллара мелочью, которых раньше там не было. Он был так измучен путешествием и морской болезнью, что у него даже не осталось сил рассердиться.

И так он снова стал Мороженщиком Салехом. Улицы Нью-Йорка были многолюднее и опаснее, чем в Хомсе, но его маршрут тут был короче и проще. Обычно он делал небольшую петлю: от Вашингтон-стрит на юг до Сидар-стрит, потом от Гринвича на север до Парка и опять на Вашингтон-стрит. Дети так же быстро, как их ровесники в Хомсе, научились класть монетки в протянутую руку и никогда не заглядывать ему в глаза.

Однажды раскаленным летним утром он накладывал мороженое в маленькую жестяную вазочку, когда чья-то мягкая рука вдруг коснулась его локтя. От удивления Салех оглянулся и успел заметить женскую щеку. Он поспешно отвернул голову.

— Сэр? — позвал его нежный голос. — Я принесла вам воды. Сегодня такая жара.

Его первым желанием было сказать «нет». Но жара действительно стояла невыносимая, а такой влажности он не мог и припомнить. У него болела голова, а горло словно распухло. Он вдруг понял, что не в силах отказаться от воды.

— Спасибо, — пробормотал он наконец и протянул руку в сторону голоса.

Наверное, у нее был удивленный вид, потому что детский голос тут же объяснил:

— Дайте ему стакан прямо в руку, он никогда ни на кого не смотрит.

— Понятно, — сказала женщина и осторожно вложила стакан в его руку.

Вода была холодной и чистой, и он выпил всю.

— Спасибо, — сказал он, возвращая ей стакан.

— Пожалуйста. Могу я узнать, как вас зовут?

— Махмуд Салех. Я из Хомса.

— А я Мариам Фаддул. Мы стоим как раз напротив моей кофейни. Мы с мужем и живем здесь же, на втором этаже. Если вам что-нибудь понадобится — вода или просто место, где можно посидеть в жару, — заходите, пожалуйста.

— Спасибо, мадам.

— Прошу вас, называйте меня просто Мариам. — По ее голосу он понял, что она улыбается. — Все меня так зовут.

После этого Мариам частенько выходила, чтобы поболтать с ним и с детьми, когда он со своей тележкой медленно брел мимо ее кофейни. Похоже, все дети любили Мариам: она разговаривала с ними серьезно, как со взрослыми, помнила все имена и каждую мелочь их жизни. Когда Мариам стояла рядом с ним, у него сразу же прибывало покупателей: подходили не только дети, но и их матери, и даже другие продавцы, и фабричные рабочие, возвращающиеся домой после смены. Маршрут Салеха теперь был куда короче, чем в Хомсе, но мороженого он продавал столько же. Иногда это даже раздражало его: он приехал в Америку совсем не для того, чтобы преуспеть, но, похоже, сама Америка не давала ему пропасть.

Проходя со своей тележкой мимо мастерской Арбели, он вспомнил слова Мариам о новом подмастерье-бедуине. Раньше он никогда не заходил в мастерскую, только чувствовал, как обдает его горячий воздух, когда он проходит мимо открытой двери. Сейчас ему на мгновение захотелось заглянуть внутрь. Но тут же, разозлившись на себя за ненужные воспоминания, он решил больше не думать об этом и смотрел уже только на свои ноги, неуклонно шагающие в сторону его подвального жилища.

* * *

Дожди, три дня поливавшие Сирийскую пустыню, кончились. Вода впиталась в землю, и долина между склонами холмов скоро покрылась зеленым ковром молодой травы. Для бедуинских племен этот короткий отрезок времени был очень важен: теперь они могли выгнать свой скот на пастбища и дать ему хорошенько наесться перед началом иссушающей жары.

Случилось так, что однажды утром бедуинская девочка по имени Фадва аль-Хадид выгнала свое маленькое козье стадо попастись на травке рядом с их семейным стойбищем. Напевая что-то себе под нос и изредка стегая отбившуюся козу прутиком, она забралась на вершину невысокого холма и тут прямо перед собой увидела огромный сверкающий дворец, весь сделанный из стекла.

На секунду девочка застыла, не веря своим глазам, но сомнений быть не могло: это действительно дворец и он стоит прямо перед ней. Вне себя от восторга, она быстро согнала коз в кучку и погнала их к отцовскому шатру, крича на бегу о неизвестно откуда взявшемся сверкающем чуде.

— Это был мираж, — заявил ее отец Джалал ибн Карим аль-Хадид, которого все в его клане называли Абу Юсуфом.

Мать девочки, Фатима, только фыркнула, покачала головой и вернулась к заботам о младенце, своем младшем сыне. Но Фадва, которой исполнилось пятнадцать, упрямая и решительная, уже за руку тащила отца вон из шатра, чтобы он взглянул на чудо вместе с ней.

— Дочка, пойми, не может там быть никакого дворца.

— Ты что, думаешь, я маленькая? Не смогу отличить мираж от настоящего? — настаивала она. — А дворец был настоящим, и я видела его, как тебя.

Абу Юсуф вздохнул. Он знал это выражение на лице дочери и понимал, что никаких его доводов она не слышит. Хуже того, он знал, что сам виноват в этом. Их клану в последнее время везло, и, наверное, поэтому он чересчур потакал ей. Зимы были теплыми, а дожди начинали лить вовремя. Жены обоих его братьев родили здоровых сыновей. И как-то в конце прошлого года, греясь на закате у пылающего костра и наблюдая, как вокруг суетятся, едят и играют его родные, он решил, что можно и подождать с замужеством Фадвы. Пусть девочка проведет еще год с семьей, прежде чем распрощаться с ней навсегда. Сейчас Абу Юсуф уже подумывал о том, что его жена была права и он избаловал девчонку сверх всякой меры.

— Нет у меня времени, чтобы убивать его на чепуху! — резко сказал он. — Скоро мы с братьями погоним овец на пастбище. Если там есть дворец, мы его увидим. А сейчас иди и помоги матери.

— Но…

— Иди и делай, как я сказал!

Он редко кричал на дочь, и она, обиженная, не посмела возражать. Вместо этого она молча повернулась и пошла в женский шатер.

Фатима, которая все слышала, вошла туда вслед за дочерью, укоризненно цокая языком. Фадва отвернулась, чтобы не смотреть ей в глаза. Она опустилась на колени перед низким столиком, где поднималось тесто, и, отрывая от него куски, начала кулаком расплющивать их на столешнице, прикладывая куда больше силы, чем для этого требовалось. Мать вздохнула, слушая производимый ею шум, но ничего не сказала. Пусть девчонка устанет, а не то будет ныть все утро.

Женщины стряпали, доили и чинили одежду, а солнце совершало свой ежедневный небесный переход. Фадва искупала своих маленьких братьев, выслушав при этом обычную порцию рева и жалоб. Стемнело, а мужчины еще не вернулись. Лицо у Фатимы стало напряженным. Бандиты в эту часть долины заглядывали нечасто, но три человека с большим стадом представляли собой очень уж легкую мишень.

— Прекрати! — прикрикнула она на Фадву, которая пыталась одеть извивающегося и верещащего малыша. — Я сама сделаю, раз ты не можешь. Иди лучше займись своим свадебным платьем.

Фадва подчинилась, хотя, будь ее воля, охотно выбрала бы любое другое занятие. Вышивала она плохо — у нее не хватало терпения. Она умела ткать и могла не хуже Фатимы починить шатер, но вышивка?! Крошечные стежки, которые должны лечь именно так, а не иначе. Работа была очень скучной, и от нее быстро уставали глаза. Уже не один раз, проверив результат, Фатима приказывала дочери распороть все и начать сначала. Никогда она не потерпит, чтобы ее дочь выходила замуж в таком безобразном наряде.

Сама Фадва с удовольствием швырнула бы свадебное платье и огонь и еще пела бы, пока оно горело. Жизнь в их поселении с каждым днем становилась все скучнее, но это было ерундой по сравнению с ужасом, который она испытывала при мысли о замужестве. Она знала, что избалована; знала, что отец ее любит и никогда не выдаст только ради выгоды за человека злого или глупого. Но ведь все могут ошибиться, даже ее отец. И потом, расстаться со всеми, кого она знает, жить с совсем чужим человеком, лежать под ним и беспрекословно слушаться его родных — разве это не похоже на смерть? Конечно, ведь она больше не будет Фадвой аль-Хадид. Она станет кем-то иным, совсем другой женщиной. И ничего тут не поделаешь: рано или поздно ей придется выйти замуж. Это так же верно, как то, что по утрам восходит солнце.

Она подняла голову, услышав, как радостно вскрикнула мать. Мужчины со стадом возвращались домой. Овцы брели покачиваясь, сонные после обильной еды и долгого перегона.

— Хороший день, — крикнул издалека дядя Фадвы. — Трава такая, что лучше не бывает.

Скоро мужчины сидели за ужином, руками отрывая куски хлеба и сыра. Женщины подносили еду, а потом ушли в свой шатер, чтобы там съесть то, что осталось. Муж благополучно вернулся, и настроение Фатимы заметно улучшилось; она смеялась со своими невестками и восхищалась младенцем, которого кормила одна из них. Фадва молча ела и не сводила глаз с мужского шатра и крепкой спины отца.

Позже вечером Абу Юсуф отвел ее в сторону:

— Мы прошли мимо того места, о котором ты говорила. Я внимательно смотрел, но ничего не увидел.

Фадва кивнула; она расстроилась, но нисколько не удивилась. Она и сама уже начала сомневаться в существовании дворца.

Абу Юсуф улыбнулся, глядя на ее расстроенное лицо:

— Я тебе рассказывал о том, как видел целый караван, которого на самом деле не было? Мне было тогда столько же лет, сколько тебе. Как-то утром я пас овец и вдруг увидел огромный караван, который спускался ко мне по склону холма. Человек сто, не меньше, и они подходили все ближе и ближе. Я видел глаза людей и слышал дыхание верблюдов. И я побежал домой, чтобы рассказать своим. А овец оставил на пастбище.

Фадва широко раскрыла глаза. Такого легкомыслия она от него не ожидала, хотя он и был тогда совсем молод.

— Когда я вернулся вместе с отцом, от каравана не осталось и следа. И от моих овец тоже. Мы весь день разыскивали и собирали их, а некоторые охромели, карабкаясь по камням.

— А что сказал тебе отец?

Даже спрашивать было страшно. Карим ибн Мурхаф аль-Хадид умер задолго до ее рождения, но рассказы о его тяжелом нраве стали в их клане легендой.

— Сначала ничего не сказал, просто выпорол меня. А позже он рассказал мне свою историю. Как однажды, еще маленьким, он играл в женском шатре и вдруг поднял глаза и увидел незнакомую женщину, одетую в синее. Она стояла на границе стойбища, улыбалась и тянула к нему руки. Он даже услышал, как она зовет его и просит поиграть с ней. Девчонка, которой поручили следить за малышом, уснула. Он спокойно вышел из шатра и пошел за женщиной в пустыню — один, в самый летний полдень.

— И он выжил! — ахнула Фадва.

— Едва выжил. Они искали его несколько часов, и за это время у него уже кровь закипела. Он потом долго болел. Он сказал мне, что поклялся бы именем отца, что женщина была настоящая. А сейчас, — улыбнулся он, — у тебя появилась история, которую ты будешь рассказывать своим детям, когда они прибегут к тебе и станут кричать, что видели озеро чистой воды посреди высохшей долины или стаю джиннов в небе. Вот тогда ты и расскажешь им о прекрасном сверкающем дворце и о своем ужасном, упрямом отце, который отказался тебе поверить.

— Ты знаешь, что я такого никогда не скажу! — улыбнулась Фадва.

— Может, и не скажешь. А теперь, — он поцеловал ее в лоб, — иди доделывай свою работу, дочка.

Он смотрел ей вслед, пока она шла к женскому шатру. Улыбка его сначала потускнела, а потом и вовсе погасла. Он не был честен с дочерью. Рассказы о караване и приключении его отца были правдивыми, но днем, гоня овец через холм, Абу Юсуф оглянулся и на секунду ослеп при виде сверкающего дворца в долине. Он моргнул — и видение исчезло. Он долго смотрел на пустое место и убеждал себя, что это солнечный свет сыграл с его зрением злую шутку. И все-таки он был потрясен. Как и говорила дочь, дворец не был похож на размытый, колеблющийся в воздухе мираж; Абу Юсуф ясно различил мельчайшие подробности: шпили и зубчатые стены и чисто выметенный внутренний двор. А чуть в стороне от распахнутых ворот стоял человек и смотрел прямо на него.

6

Был уже конец сентября, а безжалостная летняя жара все не хотела сдаваться. В полдень улицы города становились почти безлюдными: все норовили спрятаться в тени под каким-нибудь навесом. Камни и кирпичи Нижнего Ист-Сайда, весь день впитывавшие жар, на закате начинали отдавать его. Железные трясучие лестницы на задних стенах домов превращались в вертикальные спальни: жильцы вытаскивали свои матрасы на площадки или укладывались спать на крышах. Воздух напоминал горячий протухший бульон, и вдыхать его можно было только через силу.

Десять дней покаяния были совсем невыносимыми. Синагоги стояли полупустые: многие предпочитали молиться дома, где можно хотя бы открыть окно. Канторы с побагровевшими лицами пели всего для нескольких самых набожных прихожан. В Иом-кипур, праздник праздников, некоторые молящиеся, ослабленные жарой и постом, падали в обморок прямо во время службы.

Впервые со времени своей бар-мицвы равви Мейер не соблюдал пост в Иом-кипур. Старикам это дозволялось, но равви все равно тяжело переживал такую уступку возрасту. Он всегда считал пост кульминацией трудной духовной работы, проводимой за Десять дней покаяния, символом очищения души. И вот в этом году он вынужден был признать, что его тело чересчур ослабло. Соблюдение поста стало бы теперь «плохой записью» в Книге жизни, знаком суетности и отказом смиряться с законами реальности. Сколько раз он сам предостерегал свою паству от этого греха? И все-таки завтрак в день Иом-кипура не доставил ему никакого удовольствия, а лишь вызвал неясные угрызения совести.

Немного утешало только то, что еды было очень много: за последнее время у Голема появилось новое увлечение — кулинария.

Собственно, это была идея самого равви, и он упрекал себя только за то, что не подумал об этом раньше. Впервые она пришла ему в голову, когда он однажды зашел в пекарню и в задней комнате заметил молодого человека, который скатывал тесто в жгуты, а потом заплетал их в косички, чтобы испечь праздничные халы. Буханка за буханкой выходили из его ловких рук. Быстрые, почти автоматические движения говорили, что он делает эту работу уже не первый год, и в тот момент равви показалось, что сам парень чем-то похож на голема. Правда, големы не едят, но это же не значит, что они не могут печь?

В тот же день он принес домой толстую и солидную книгу на английском и вручил ее Голему.

— «Сборник рецептов Бостонской кулинарной школы», — удивленно прочитала она и с трепетом открыла толстый том.

К ее удивлению, книга оказалась простой, практичной и ясно написанной. В ней не было ничего непонятного — только ясные и подробные инструкции. Она вслух читала названия блюд равви, сначала по-английски, а потом на идише, и очень удивилась, когда он заявил, что даже не слышал о многих из них. Как выяснилось, он никогда не пробовал ни финдонскую пикшу — судя по всему, как-то особенно приготовленную рыбу, — ни ньокки à la romaine,ни картофель дельмонико, ни один из сложных омлетов с непроизносимыми названиями. Она тут же объявила, что приготовит ему обед. Может, жареную индейку со сладким картофелем и молодой кукурузой? Или суп из омара на первое, классический бифштекс на второе и клубничный пирог на десерт? Равви поспешно, хоть и с некоторым сожалением, объяснил ей, что все эти блюда слишком дорогие для их скромного хозяйства, а омар — еще и не кошерный. Может, стоит начать с чего-нибудь попроще, а потом уже переходить к подобным деликатесам. Он, например, давно уже мечтает о свежеиспеченном кексе к кофе. Как она считает, это не слишком сложно для начала?

И вот на следующее утро женщина вышла из дому и отправилась в бакалейную лавку на углу. На полученные от равви деньги она купила яйца, сахар, соль, муку, несколько пакетиков со специями и упаковку очищенных грецких орехов. Впервые со времени своего прибытия в Нью-Йорк она оказалась на улице совершенно одна. Она успела привыкнуть к окрестностям, потому что вот уже несколько недель они с равви выходили на прогулки, — он наконец решил, что ее потребность в жизненном опыте куда важнее соседских сплетен. Во время таких прогулок он не спускал с нее глаз. По ночам ему стало часто сниться, что он теряет ее в толпе, потом в панике ищет, бегая по улицам, а потом находит в окружении разъяренной толпы, громко требующей уничтожить ее.

Конечно, женщина чувствовала эти сны, хоть и не читала их так ясно, как его мысли в часы бодрствования. Но она понимала, что равви боится за нее и немного боится ее. Она огорчалась и старалась об этом не думать. Какая польза от того, что она станет носиться со своей печалью и одиночеством?

Истово выполняя все инструкции из книги, она испекла кекс, и первая попытка оказалась удачной. Ее приятно удивила простота задачи и волшебное превращение бесформенного жидкого теста во что-то плотное, теплое и ароматное. Равви съел два куска и объявил, что никогда не пробовал кекса вкуснее.

Днем она опять вышла из дому и накупила новых продуктов. Проснувшись на следующее утро, равви обнаружил, что весь стол в гостиной заставлен разнообразной выпечкой. Там были булочки и пончики, горы печенья и высокая стопка блинчиков. Плотная, пахнущая пряностями буханка оказалась коврижкой.

— Я и не думал, что можно столько всего наготовить за одну ночь! — воскликнул он весело, но она, разумеется, почувствовала его смятение.

— И вы не рады.

— Ну, может, не надо было печь так много, — снова улыбнулся он. — У меня ведь всего один рот и один желудок. Жалко будет, если все это зачерствеет и испортится. И знаешь, надо быть немного поэкономнее. Здесь ведь продуктов на целую неделю.

— Простите меня. Конечно, я даже не подумала…

Охваченная стыдом, женщина отвернулась от стола. А она-то, глупая, гордилась своими успехами! И ей было так приятно работать, проводить всю ночь в кухне, отмерять, смешивать, следить за маленькой духовкой, затопляющей и без того душную комнату своим жаром. А теперь ей было противно смотреть на результаты своего труда.

— Я все делаю не так! — с горечью выкрикнула она.

— Дорогая, не стоит себя корить, — поспешил успокоить ее равви. — Конечно, такие заботы для тебя внове, это я живу с ними не один десяток лет! — Вдруг ему в голову пришла удачная мысль. — И потом, все это не пропадет. Ты согласна поделиться с другими этими вкусными вещами? У меня есть племянник Майкл, он сын моей сестры. Он управляет общежитием для только что прибывших иммигрантов, и ему каждый день надо кормить много-много ртов.

Ей хотелось сказать, что она испекла все это для равви, а не для каких-то чужих людей, но она понимала, что ей великодушно предлагают выход из неловкого положения.

— Конечно. Я буду рада.

— Ну и хорошо, — улыбнулся равви. — Давай сходим вместе и отнесем все это. Пора тебе поговорить с кем-нибудь, кроме мясника и бакалейщика.

— Вы думаете, я готова?

— Да.

Она взволновалась так, что ей трудно было устоять на месте.

— Какой он, ваш племянник? Что я ему скажу? А что он обо мне подумает?

Равви рассмеялся и поднял руку, чтобы остановить этот поток вопросов:

— Во-первых, Майкл — очень славный мальчик. Вернее, славный человек, потому что ему уже почти тридцать. Я уважаю его и восхищаюсь той работой, что он делает, хотя мы на многое смотрим по-разному. Жаль только, что… — Он замолчал, но сразу же вспомнил, что она все равно что-то поймет и почувствует, поэтому лучше объяснить, а не оставлять ее в замешательстве. — Когда-то мы с Майклом были очень близки друг с другом. Моя сестра умерла, когда он был еще маленьким, и мы с женой вырастили его. Много лет он был нам как сын. А потом… потом мы наговорили друг другу много горьких слов. К сожалению, это обычное непонимание между молодыми и старыми. И мы так до конца и не помирились. Теперь мы видимся гораздо реже.

Женщина понимала, что на самом деле все гораздо сложнее: не то что равви специально умолчал о чем-то, но просто она не в силах понять многое из случившегося между ним и племянником. Уже не впервые она почувствовала, какая глубокая пропасть разделяет их: его, прожившего больше семи десятков лет, и ее, чей опыт в жизни ограничивается одним месяцем.

— А насчет того, что вы скажете друг другу, ты не волнуйся, — продолжал равви. — Вам ведь не обязательно вести долгую беседу. Просто объяснишь ему, что за продукты мы принесли. Он тебя, конечно, спросит, откуда ты и как давно приехала в Нью-Йорк. Наверное, нам стоит немного порепетировать твои ответы. Скажешь ему, что недавно овдовела, что жила в городке недалеко от Данцига и что я — твой социальный помощник. Это ведь примерно соответствует истине.

Улыбка его была грустной, и она догадалась, что он сам не совсем верит в то, что говорит.

— Мне очень жаль, что ради меня вам придется лгать своему племяннику. Я этого не хочу.

Равви помолчал немного.

— Я только начинаю понимать, дорогая, что ради тебя мне придется… я должен буду делать очень многое. Но это мое решение. И ты должна простить мне небольшое сожаление, которое я почувствую, когда ради большой правды мне придется пойти на маленькую ложь. Ты и сама должна этому научиться. — Он еще помолчал, а потом продолжил: — Я еще не знаю, сможешь ли ты жить нормальной жизнью среди других людей. Но ты должна понять, что для этого тебе придется лгать всем, кого ты знаешь. Ты никому и никогда не должна рассказывать, кто ты на самом деле. Это большая тяжесть и ответственность, и я никому бы такого не пожелал.

Теперь замолчали они оба.

— Я о чем-то таком уже думала, — сказала наконец женщина, — только не до конца. Наверное, мне просто не хотелось верить в это.

Глаза у равви были влажными, но голос звучал ровно:

— Возможно, со временем эта ложь будет даваться тебе легче. И я стану помогать тебе, как смогу. — Он отвернулся и смахнул с глаз слезы и повернулся к ней уже с улыбкой. — А сейчас давай подумаем о чем-то более приятном. Я ведь должен буду представить тебя племяннику и назвать твое имя.

— У меня нет имени, — нахмурилась она.

— Вот и я о том же. Давно надо было назвать тебя как-то. Хочешь сама выбрать себе имя?

Женщина немного подумала, а потом твердо сказала:

— Нет.

Равви не ожидал такого ответа.

— Но тебе ведь нужно имя.

— Знаю, — улыбнулась она, — но я хочу, чтобы его выбрали вы.

Ему хотелось возразить. Он надеялся, что, если она сама выберет имя, это станет первым шагом к независимости. Но потом ему в голову пришла другая мысль: ведь Голем во многих отношениях еще дитя, а дети не выбирают себе имена сами. Эта честь достается их родителям, и она поняла это быстрее и лучше, чем он.

— Хорошо, — согласился равви. — Мне всегда нравилось имя Хава. Так звали мою бабушку, а я ее очень любил.

— Хава, — медленно повторила женщина.

Звук «х» был легким и воздушным, «ава» напоминало вздох. Она несколько раз негромко повторила слово, будто пробуя его на вкус. Равви с любопытством наблюдал за ней.

— Тебе нравится? — спросил он.

— Да, — ответила она.

Ей правда нравилось.

— Тогда оно твое. — Он поднял над ее головой руки и закрыл глаза. — Господи, Боже наш, Оплот жизни и Защита нас из поколения в поколение, помоги дочери своей Хаве. Пусть жизнь ее протекает в мире и благоденствии. Пусть и она будет помощницей и отрадой для своих близких. Дай ей силы и мужества идти своей дорогой, которую Ты проложил для нее. Да будет такова благословенная воля Твоя.

— Аминь, — едва слышно прошептала женщина.

* * *

Для Майкла Леви это был далеко не лучший день. Он стоял за своим заваленным бумагами столом с затравленным видом человека, на которого одновременно обрушился десяток неразрешимых проблем. В руке он держал письмо, сообщавшее, что, к сожалению, дамы, добровольно предлагавшие помощь в воскресной уборке, больше не смогут этого делать, потому что их Женская рабочая лига раскололась, вслед за чем была распущена, а вместе с ней и Благотворительный комитет. За десять минут до этого старшая сестра-хозяйка объявила, что часть прибывших на этой неделе иммигрантов больна дизентерией и чистое постельное белье вот-вот закончится. И, кроме того, он, как всегда, почти физически ощущал присутствие в спальнях наверху двух сотен вновь прибывших, за чье здоровье и благополучие он отвечал.

Еврейский приютный дом был своего рода промежуточной станцией для тех, кто только что прибыл из Старого Света и нуждался в короткой передышке, чтобы собраться с духом и силами перед прыжком в Новый. Их пребывание в доме ограничивалось пятью днями, во время которых их кормили, одевали и обеспечивали ночлегом. Через пять дней они должны были уйти, освобождая место для новых приехавших. Некоторые селились у родственников, другие становились торговцами вразнос, третьи нанимались на фабрики и спали в ночлежках, в засаленных гамаках по пять центов за ночь. По возможности Майкл старался, чтобы его подопечные не попадали на предприятия с самыми каторжными условиями, так называемые потогонки.

Майклу Леви исполнилось двадцать семь лет. У него было розовое пухлое лицо, словно обреченное на вечную молодость. Только глаза выдавали возраст: морщины и темные круги говорили о множестве прочитанных книг и об усталости. Он был выше своего дяди Авраама и издалека немного напоминал долговязое огородное пугало — результат нерегулярного питания и вечной беготни. Друзья шутили, что, со своими перепачканными чернилами манжетами и усталыми глазами, он больше похож на ученого, чем на социального работника. Он отвечал, что это вполне естественно, потому что на своей работе он узнает о жизни куда больше, чем узнал бы в любом университете.

Этот ответ звучал гордо, но было в нем и желание защитить себя. Его учителя, его тетка и дядя, его друзья и даже давно отсутствовавший в его жизни отец — все были уверены, что Майкл поступит в университет. И все они были поражены и разочарованы, когда юноша объявил, что хочет посвятить себя социальной работе и благополучию своих ближних.

«Конечно, все это очень хорошо и благородно, — говорил ему один из друзей. — Кто из нас не мечтает о том же? Но у тебя великолепные мозги. Используй их,чтобы помогать людям. Нехорошо, если мозги будут простаивать». Этот самый друг писал для Социалистической рабочей партии. Каждую неделю его подпись появлялась под новым, написанным ровно в срок шедевром, прославляющим человека труда или освещающим новые тенденции на рынке братской солидарности.

Майкл обижался, но твердо стоял на своем. Его друзья писали статьи, ходили на марши, а потом за кофе и штруделем спорили о будущем марксизма, но за их риторикой Майкл чувствовал пустоту. Он не винил друзей за то, что они выбрали легкий путь, но следовать их примеру не хотел. Он был слишком чист душою и честен и так и не научился обманывать себя.

Единственным, кто понимал Майкла, был его дядя Авраам. Но вот других перемен в жизни племянника он принять никак не мог.

— Где это написано, что Человек должен отречься от веры своих предков ради того, чтобы делать добро? — спрашивал равви, с ужасом глядя на непокрытую голову Майкла и на аккуратно подбритые височки на том месте, где когда-то были пейсы. — Кто научил тебя этому? Эти философы, которых ты читаешь?

— Да, и я с ними согласен. Возможно, не во всем, но по крайней мере в том, что, пока мы держимся за старую веру, нам не найти своего места в современном мире.

Дядя горько рассмеялся:

— Да уж, этот чудесный современный мир, который победил болезни, бедность и коррупцию! Ради него стоит поскорее сбросить оковы!

— Ну конечно, еще очень многое в нем надо менять! Но жить прошлым тоже нельзя…

Он замолчал. Главное уже было сказано. Лицо дяди потемнело, и Майкл понял, что у него только два пути: пойти на попятную и извиниться или продолжать стоять на своем.

— Извини меня, дядя, но я так чувствую. Я рассматриваю то, что мы называем верой, и вижу только суеверие и рабство. Я говорю сейчас про все религии, не только про иудаизм. Они просто создают лишние границы между людьми и превращают нас всех в рабов наших фантазий и то время, когда надо жить здесь и сейчас.

— И ты считаешь, что я обращаю людей в рабство? — с каменным лицом спросил дядя.

Инстинкт велел Майклу воскликнуть: «Конечно же нет! Только не ты, дядя!» — но он удержал рвущиеся с губ слова. Не хватало еще усугублять нанесенное дяде оскорбление лицемерием.

— Да, к сожалению, это так, — подтвердил он. — Я знаю, сколько добра ты делаешь, дядя. Вспомнить только все твои визиты к больным! А тот случай, когда сгорел магазин Розенов? Но источником добрых дел должно быть инстинктивное желание блага, а не фанатичная приверженность к своей нации. Помнишь тех итальянцев, у которых была мясная лавка рядом с Розенами? Что мы сделали для них?

— Я не могу помогать всем! — отрезал равви. — Может, я и виноват в том, что забочусь только о своих соплеменниках. Но это тоже естественный инстинкт, что бы там ни говорили твои философы.

— Но мы должны бороться с ним! Зачем же углублять разделяющую нас пропасть, цепляться за древние законы и лишать себя радости преломить хлеб со своими соседями?

— Потому что мы евреи! — сорвался на крик равви. — Потому что мы так живем! А наши законы не позволяют нам забыть о том, кто мы, и дают нам силы! Ты так стремишься порвать со своим прошлым, а чем ты его заменишь? Как ты помешаешь злому началу одолеть доброе?

— Есть ведь законы общие для всех людей, — возразил Майкл. — Они гарантируют равенство для всех. Я не анархист, дядя, если ты этого боишься.

— Но атеист? Таким ты теперь стал?

Уйти от ответа было невозможно.

— Да, наверное, да, — кивнул Майкл и посмотрел в сторону, чтобы не видеть боль в глазах дяди. У него было такое чувство, словно он ударил старика по лицу.

Для примирения им потребовалось немало времени. Даже теперь, по прошествии нескольких лет, они виделись не чаще чем раз в месяц. Но время таких встреч разговор обычно шел о каких-нибудь приятных мелочах, а болезненные вопросы тщательно обходились. Равви поздравлял Майкла с каждым успехом и утешал при всех поражениях, которые случались нередко, — работа у мальчика была трудная. Когда предыдущий распорядитель, соглашавшийся принимать деньги только от еврейских социалистических организаций, уволился, приютному дому грозило скорое закрытие из-за нехватки средств. Майклу предложили занять эту должность, и тогда он своими глазами увидел десятки несчастных, заполнявших спальни второго этажа. Покрой их одежды, особым образом подстриженные бороды, растерянность на лицах — все выдавало в них людей, едва сошедших на берег с борта парохода. Такие в первую очередь становились жертвами обманщиков и жуликов. Майкл попытался разобраться с документами заведения, понял, что в них царит полный хаос, и согласился принять предложение. После чего, забыв о гордости, он отправился в местную синагогу и Еврейский совет с просьбой о деньгах. Они согласились помочь в обмен на разрешение вывешивать объявления о службах на доске в вестибюле, рядом с объявлениями о партийных митингах.

Майкл по-прежнему верил в то, что говорил своему дяде. Сам он в синагогу не ходил, никогда не молился и надеялся, что в один прекрасный день нужда в религии просто отпадет. Но он понимал, что такие перемены происходят медленно, и верил в пользу прагматизма.

Навещая племянника, равви замечал религиозные объявления на доске, но ничего не говорил. Похоже, его тоже печалило возникшее между ними отчуждение. Кроме друг друга, у них практически не было родных в этом мире: отец Майкла давным-давно переселился в Чикаго, оставив в Нью-Йорке кучу обозленных кредиторов, и, проживая в районе, где преобладали большие семьи, Майкл особенно остро чувствовал свое одиночество. Потому он так и обрадовался, увидев на пороге своего кабинета равви:

— Дядя! Как хорошо, что ты зашел!

Мужчины неловко обнялись. Сам Майкл уже привык ходить с непокрытой головой и без выпущенных поверх брюк кистей-цицит, но рядом с дядей чувствовал себя голым. Вдруг он заметил застывшую в дверном проеме женскую фигуру.

— Хочу познакомить тебя с моим новым другом, — сказал равви. — Майкл, это Хава. Она недавно прибыла в Нью-Йорк.

— Рада познакомиться с вами, — произнесла женщина.

Она была высокой, даже выше Майкла. В первый момент ему почудилось, что в дверях маячит темная и грозная статуя, но незнакомка шагнула в комнату и оказалась обычной женщиной в простой скромной блузке. В руках она держала картонную коробку. Поняв, что чересчур пристально разглядывает ее, Майкл поспешно заговорил:

— И я тоже, разумеется. Сколько вы уже в Нью-Йорке?

— Всего месяц.

Она смущенно улыбнулась, словно извинялась за свой недавний приезд.

— Муж Хавы умер по дороге в Америку, — объяснил равви. — Здесь у нее никого нет. А я — что-то вроде ее социального помощника.

Лицо Майкла вытянулось.

— Бог мой, какое горе! Я вам глубоко сочувствую.

— Спасибо, — еле слышно откликнулась она.

Они замолчали, словно переживая ее недавнее несчастье. Тут женщина вспомнила о своей коробке.

— Я вот это испекла, — сказала она немного отрывисто. — Я пекла для вашего дяди, но всего оказалось слишком много. Он предложил принести это сюда и угостить людей, которые здесь живут. — Она протянула коробку Майклу.

Он открыл ее, и комнату немедленно заполнил божественный аромат масла и специй. Коробка было доверху наполнена выпечкой: слоеными рожками, миндальными и имбирными печеньями, коржиками и сладкими булочками.

— И вы сами все это сделали? — поразился Майкл. — Вы пекарь?

Женщина ненадолго задумалась, а потом улыбнулась:

— Да. Наверное, да.

— Моих подопечных все это очень порадует. Прослежу, чтобы каждому досталось по кусочку. — Он поспешно закрыл коробку, чтобы избежать соблазна: при виде миндального печенья у него немедленно потекли слюнки; он обожал его с детства. — Спасибо вам, Хава. Это отличный подарок. Отнесу все это на кухню.

— Попробуйте миндальное печенье, — предложила женщина.

— Обязательно. Очень их люблю.

— Я… — Она замолчала, будто спохватившись. — Я рада.

— Хава, — вмешался равви, — может, подождешь меня в прихожей?

Женщина кивнула.

— Рада была познакомиться с вами, — сказала она Майклу.

— Я тоже, — отозвался он. — И правда, огромное вам спасибо. От всех здешних постояльцев.

Она улыбнулась и вышла из кабинета. Для такой крупной женщины двигалась она на удивление бесшумно.

— Бог мой, какая трагедия, — вздохнул Майкл, когда они с дядей остались вдвоем. — Удивительно, что она осталась в Нью-Йорке, а не вернулась домой.

— Там ее никто особенно не ждет. По сути, у нее не было выбора.

— Но она ведь не у тебя живет? — нахмурился Майкл.

— Нет-нет, конечно нет, — поспешно ответил дядя. — Она пока живет у моей бывшей прихожанки, пожилой вдовы. Но надо найти ей постоянное жилье, да и работу тоже.

— Думаю, это будет нетрудно. Мне она показалась вполне сообразительной, хоть и молчаливой.

— Да, она совсем не глупая, но ужасно наивная, и это меня пугает. Ей придется многому научиться, чтобы самостоятельно жить в большом городе.

— Хорошо, что о ней можешь позаботиться ты.

— Да. Пока могу, — невесело улыбнулся дядя.

В голове у Майкла мелькнула мысль, и он немного обдумал ее, прежде чем высказать вслух.

— Ты говоришь, что ищешь для нее работу?

— Да. Но только не в «потогонке».

— А ты помнишь Мо Радзина?

— Ну да, мы здороваемся, когда встречаемся на улице. А ты думаешь, у Радзинов найдется для нее работа?

— Я заходил к ним вчера. У них там полный хаос, а сам Мо в истерике. Одна его помощница сбежала бог знает куда, а вторая увольняется, чтобы ухаживать за больной сестрой. — Он улыбнулся, кивнув на коробку. — Если они такие же вкусные, как и красивые, работа в пекарне для нее найдется. Зайди поговори с ним.

— Хорошо, — задумчиво кивнул равви. — Это, конечно, шанс. Хотя Мо Радзин…

— Я знаю. Он все такой же мрачный зануда. Но человек он честный и, если захочет, щедрый. Мы покупаем весь хлеб у него с большой скидкой. И работники его, похоже, уважают. Все, кроме Теи.

Равви фыркнул. Тея Радзин была известным нытиком, из тех, что начинают каждый разговор с перечня своих болезней. Кроме того, среди работавших в пекарне у ее мужа женщин она слыла «свахой наоборот», потому что охотно перечисляла все их недостатки любому проявившему интерес мужчине.

— Мо Радзин не самый плохой хозяин, — проявил настойчивость Майкл, который чувствовал, что, если он поможет дяде, часть вины с него будет снята. — И возможно, он станет относиться к Хаве получше, если будет знать, что ее опекаешь ты.

— Возможно. Я поговорю с ним. Спасибо, Майкл.

Он с признательностью сжал плечо племянника, и Майкл вдруг заметил, что дядя выглядит даже более усталым и измученным, чем раньше, когда ему приходилось решать все проблемы своего прихода. Он всегда слишком много работал, а сейчас, вместо того чтобы отдыхать, взвалил себе на плечи заботу о молодой вдове. Майкл уже собрался предложить перепоручить ее какой-нибудь женской благотворительной группе, но вовремя вспомнил, что они еще больше стеснены в средствах, чем мужские.

Он распрощался с равви и опять сел за стол. Несмотря на беспокойство за дядино здоровье, он все-таки чувствовал себя заинтригованным. Хава казалась тихой и застенчивой, но ее устремленный на него взгляд странно тревожил. Она не мигая смотрела прямо в глаза, честно и искренне. Майкл понимал, что имел в виду дядя, говоря, что она нуждается в защите, но в то же время чувствовал, что это он был совершенно открыт этому взгляду.

Вестибюль в приютном доме был большим и плохо освещенным. Женщина стояла в углу рядом с глубоким обшарпанным креслом. Дело близилось к полудню, и большинство постояльцев разбрелись в поисках работы или места для молитвы. Но человек шестьдесят еще оставались в здании, и тяжесть их тревог просачивалась со второго этажа вниз и давила на Голема. То же самое происходило и в первую ночь на «Балтике», когда желания и страхи множества собранных вместе людей многократно усиливались непривычной обстановкой. Здесь ее осаждали те же безумные надежды и опасения. У Майкла в кабинете они не звучали в ее голове так громко; там она была сосредоточена на разговоре с незнакомым человеком и на стремлении не выдать себя.

Скоро женщина начала нервничать. Как долго еще придется ждать равви? Невольно она посмотрела на потолок. Там, наверху, смешались одиночество и голод, страх неудачи и отчаянные мечты об успехе, о доме и о тарелке с большим ростбифом; один человек, дожидающийся своей очереди в уборную, мечтал только о газете, чтобы почитать, пока он ждет…

Она опустила взгляд на низкий столик рядом с креслом. Там лежал свежий номер «Форвертс».

«Нет», — сказала она себе, и собственный голос прозвучал неожиданно громко. Выйдя из вестибюля, она начала расхаживать по длинному темному коридору, обхватив себя руками за локти. Надо постучать в дверь кабинета, сказать равви, что ей плохо, что она хочет выйти на улицу…

К ее радости, дверь отворилась сама и из нее вышли дядя с племянником, договаривавшие что-то на ходу. Заметив напряженное лицо Голема, равви поспешил распрощаться с Майклом. Наконец-то они двинулись по темному вестибюлю в сторону ярко освещенного солнцем прямоугольника дверей.

— С тобой все в порядке? — встревоженно спросил равви, когда они оказались на улице.

— Эти люди там… — начала она и поняла, что не в силах продолжать: мысли мелькали в голове слишком быстро и были какими-то рваными. Усилием воли она постаралась взять себя в руки и успокоиться. — Они так много хотят, — удалось наконец выговорить ей.

— И ты не могла этого терпеть?

— Не могла. Почти. Не могла больше там оставаться.

Беззвучный крик, заполнявший приютный дом, постепенно затихал, растворяясь в обычном городском шуме. Мысли в голове тоже прекращали метаться. Она несколько раз встряхнула руками, чувствуя, как отпускает напряжение.

— Там наверху был один человек. Он очень хотел почитать газету. Я увидела ее на столике и чуть не отнесла ему.

— Вот бы он удивился. — Равви старался говорить весело. — Но ты же смогла сдержаться.

— Да. Но было трудно.

— По-моему, ты делаешь успехи. Хотя чуть не выдала себя с миндальным печеньем.

— Знаю. — Она нахмурилась, вспомнив об этом, а равви улыбнулся.

— Хава, — сказал он, — знаешь, есть какая-то злая ирония в том, что труднее всего тебе приходится, как раз когда окружающие стараются вести себя как можно лучше. Подозреваю, тебе было бы гораздо легче, если бы, забыв о вежливости, каждый хватал то, что хочет.

Она задумалась над его словами.

— Да, сначала было бы легче. Но потом, чтобы исполнить свои желания, начнешь вредить другим, и тогда люди будут бояться друг друга, а желания ведь так никуда и не денутся.

Равви одобрительно вздернул бровь:

— Ты становишься настоящим знатоком человеческой природы. Как ты считаешь, можешь ты уже постоянно выходить из дому одна? Например, ходить на работу?

Радостное волнение охватило Голема.

— Я не знаю. И не знаю, как можно это узнать, если не попробовать.

— Майкл сказал мне, что в пекарне Радзинов ищут новых работников. Я давно знаком с Мо Радзином и, наверное, смогу устроить тебя туда. По крайней мере, договориться, чтобы он взял тебя на испытательный срок.

— В пекарне?

— Да. Работа будет тяжелой: много часов подряд вокруг чужие люди. Тебе придется быть в постоянном напряжении.

Она попыталась представить, как это будет: весь день работать руками, в фартуке и накрахмаленном колпаке. Складывать на деревянные подносы аккуратные ряды буханок с золотистой корочкой и еще запудренным мукой донышком и знать, что их выпекла она сама.

— Я бы хотела попробовать, — сказала она.

7

В субботу, теплым сентябрьским утром, Джинн стоял в задних рядах зрителей в битком набитом арендованном зале и наблюдал, как священник маронитской католической церкви совершает обряд венчания мужчины и женщины. Несмотря на царящее вокруг веселье, настроение у него было не из лучших.

— Почему я должен идти, если я с ними даже не знаком? — спрашивал он Арбели еще утром.

— Потому что теперь ты член общины и должен присутствовать при таких событиях.

— Ты же сам говорил, что мне надо соблюдать дистанцию, пока я учусь.

— Дистанция — это одно, а невежливость — другое.

— А в чем здесь невежливость, если я их не знаю? И не понимаю, в чем смысл этой свадьбы? С какой стати два свободных человека соглашаются быть привязанными друг к другу до конца жизни?

После этого разговор стал неприятным. Взволнованный и возмущенный Арбели пытался защитить институт брака, припоминая все известные ему доводы: рождение детей и законность, облагораживающие влияние семейной жизни, женское целомудрие и мужскую верность. Джинн презрительно фыркал, услышав каждый аргумент, и говорил, что джиннов такие вещи не волнуют и непонятно, почему они должны беспокоить людей. Арбели на это возражал, что так повелось от глубины веков и не Джинну это менять и что он должен пойти на свадьбу, а свое мнение держать при себе. А Джинн отвечал, что из всех знакомых ему существ — не важно, созданы они из крови и плоти или из пламени, — люди, несомненно, самые нелепые.

В самой дальней от него части зала жених и невеста опустились на колени, и священник помахал над ними кадилом. Невесте едва исполнилось восемнадцать, ее звали Лейла, но все называли Лулу, хотя это имя ей совсем не подходило: оно подразумевало бойкость, и следа которой не было в этой маленькой, застенчиво улыбающейся девочке. Жених, Сэм Хуссейни, был кругленьким и дружелюбным, и все в Маленькой Сирии хорошо знали его. Он был из числа первых сирийских торговцев, обосновавшихся на Вашингтон-стрит, а его магазин импортных товаров считался местной достопримечательностью, и покупатели приезжали к нему даже из других районов. Со временем он разбогател, но всегда охотно помогал соседям, поэтому злых завистников у него было немного. Сейчас он сиял от счастья и то и дело бросал взгляды на свою невесту, словно не веря собственной удаче.

Церемония закончилась, и все гости пешком отправились в кофейню Фаддулов на праздничный обед. Столики были заставлены тарелками с кебабами и рисом, пирожками с мясом и шпинатом и мешочками с миндалем в сахаре, перевязанными ленточкой. Женщины, собравшиеся в одной стороне кофейни, ели и болтали. В другой стороне мужчины разливали по рюмкам араку и обменивались новостями. Сэм и Лулу, сидя за отдельным маленьким столиком в центре кофейни, принимали поздравления, счастливые и немного растерянные. На специальном столе для подарков громоздилась гора коробок и конвертов.

Джинна в толпе не было. Он, скрестив ноги, сидел на деревянном ящике в тенистом переулке за кофейней. В зале скоро стало невыносимо душно из-за смешавшихся запахов духов, благовоний и пота, а кроме того, он все еще злился, оттого что был свидетелем бессмысленной, с его точки зрения, церемонии, и не испытывал ни малейшего желания толкаться в духоте с десятками совершенно незнакомых людей. День выдался прекрасный, небо, видное между крышами домов, завораживало голубизной, а легкий ветерок относил прочь зловоние, издаваемое кучами мусора.

Джинн вытащил из кармана пригоршню золотых цепочек, купленных в подозрительной лавке на Бауэри. Арбели водил его туда, сказав, что это единственное место, где золото продают дешево. Самому ему там явно не нравилось, и он хмурился, слыша невероятно низкие цены, а когда они вышли на улицу, заметил, что золото, несомненно, краденое. Качество работы оставляло желать лучшего. Цепочки были корявыми, а звенья разными по размеру, но к самому золоту претензий не было. Джинн высыпал их в ладонь, прикрыл сверху другой рукой, чтобы размягчить, а потом начал не спеша придавать металлу форму. У него получился миниатюрный золотой голубок. Тонкой заостренной проволокой он прорисовал несколько деталей — намек на перья, точечки глаз, — а потом поместил птичку в плетеную золотую клетку. Приятно было поработать руками, а не теми грубыми инструментами, которыми Арбели заставлял его пользоваться, потому что кто-нибудь мог увидеть.

Задняя дверь кофейни открылась. Из нее вышел Арбели, с тарелкой и вилкой в руке.

— Вот ты где, — сказал он.

— Да, я здесь, — раздраженно ответил Джинн. — Наслаждаюсь одиночеством.

В глазах Арбели мелькнула обида.

— Я принес тебе кинафу. Боялся, что всё съедят, а ты так и не попробуешь.

Джинна кольнуло чувство вины. Он понимал, что жестянщик изо всех сил старается помочь ему, но от этого чувствовал себя еще хуже и частенько огрызался. Засунув клетку с голубком в карман, он взял протянутую тарелку, на которой лежал квадратный кусочек чего-то густого, состоящего из коричневых и кремовых слоев.

— А что это?

— Это рай на земле, — усмехнулся Арбели.

Джинн осторожно откусил. Он еще не совсем привык к еде. Жевать и глотать он научился быстро, а пища, оказавшись внутри, тут же сгорала без остатка, но раньше он ничего не пробовал на вкус, и масса неизвестных прежде ощущений застала его врасплох. Новый, соленый или сладкий, кислый или горький, вкус завораживал, а то и потрясал его, поэтому он старался откусывать только маленькие кусочки и жевать медленно. Все равно кинафа стала настоящим шоком. Удивительная сладость обволокла рот, а тонкие ниточки теста похрустывали на зубах, и этот звук эхом отдавался в ушах.

— Нравится? — спросил Арбели.

— Не знаю. Это удивительно. — Он положил в рот еще кусочек. — Наверное, нравится.

Арбели оглядел переулок:

— А что ты здесь делаешь?

— Захотелось побыть в тишине.

— Ахмад, — начал Арбели, и Джинн поежился, услышав это имя, его и все-таки чужое, — я тебя понимаю, честное слово. Я чувствую себя примерно так же и тоже не люблю больших сборищ. Но мы же не хотим, чтобы тебя считали отшельником. Пожалуйста, зайди внутрь и хотя бы поздоровайся. Улыбнись пару раз. Хотя бы ради меня.

Неохотно Джинн встал и пошел вслед за Арбели в кофейню. Там столы уже сдвинули к стенам, и группа мужчин танцевала, образовав круг и положив руки друг другу на плечи. Женщины толпились по сторонам, подбадривали их и хлопали в ладоши. Джинн поспешно отошел и, спрятавшись в углу, принялся наблюдать за невестой. Из всех присутствовавших на этой свадьбе только она и привлекла его внимание. Лулу была молодой, хорошенькой и, очевидно, очень волновалась. Она почти не притрагивалась к стоящей перед ней еде, но много улыбалась и разговаривала с теми, кто подходил пожелать ей счастья. Сидевший рядом Сэм Хуссейни ел так, словно неделю голодал, и то и дело вскакивал, чтобы обняться или обменяться рукопожатиями с гостями. Девушка с интересом слушала все, что говорил ее жених, посматривала на него с очевидной симпатией, но иногда оглядывалась вокруг, будто ища сочувствия и поддержки. Джинн вспомнил рассказ Арбели о том, что она всего несколько недель назад приехала в Америку, а предложение Сэм сделал, когда ездил домой навестить родных. И в итоге, размышлял Джинн, девушка оказалась в незнакомом месте, неуверенная в себе, в окружении чужих людей. Как и он сам. Жаль, что, по словам Арбели, она теперь может принадлежать только одному мужчине.

Невеста еще раз оглядела зал. В просвете между танцующими она заметила пристально глядящего на нее Джинна. На несколько мгновений их глаза встретились, ее щеки порозовели, а потом она отвернулась, чтобы приветствовать очередного гостя.

— Ахмад, хотите кофе?

Он вздрогнул и обернулся. Рядом с ним стояла Мариам. Она держала поднос с маленькими чашечками, наполненными темно-коричневым напитком с запахом кардамона. На губах у нее играла привычная дружелюбная улыбка, но в глазах мелькнуло немое предостережение. Она явно заметила его интерес.

— Выпейте за их счастье, — предложила она.

Он взял с подноса чашечку:

— Спасибо.

— На здоровье, — кивнула она и отошла.

Он разглядывал крошечную чашечку. Жидкость в таком количестве не может ему повредить, а запах интересный. Он выпил содержимое одним глотком, как делали другие, и чуть не задохнулся. Вкус был горьким и резким, как удар.

Вздрогнув, он поставил чашечку на стол. Пожалуй, на сегодня с него хватит шумного человеческого веселья. Глазами он отыскал в толпе Арбели и показал тому на дверь. Жестянщик жестами указал Джинну на столик новобрачных, словно просил его подойти.

Но Джинн не желал поздравлять их. Он был не в том настроении, чтобы говорить слова, в которые сам не верил. Арбели все еще махал руками, но Джинн, решительно раздвигая толпу, уже шел к выходу.

По Вашингтон-стрит он направился на север, размышляя на ходу, удастся ли ему еще когда-нибудь побыть по-настоящему одному. Иногда родная пустыня казалась ему чересчур безлюдной, но переносить эту вечную толчею было еще труднее. На улице оказалось так же тесно, как в зале кофейни. Тротуары заполняли отправившиеся на воскресную прогулку семейства, а на проезжей части было не протолкнуться от лошадей и повозок; в каждой повозке сидел человек и орал на других людей, громко требуя освободить ему дорогу, — и все это на тысяче разных языков, которые Джинн никогда раньше не слышал, но тем не менее понимал, о чем иногда начинал жалеть.

Он не просто гулял — у него была цель. На днях Арбели показывал ему карту Манхэттена и, указав на зеленое пятно посреди острова, между прочим заметил: «Это Центральный парк. Он огромный, и там только вода, деревья и трава. Загляни как-нибудь». Потом он заговорил о других вещах: о том, как найти станции надземки и каких районов стоит избегать по вечерам. Но большое зеленое пятно запало в память Джинна. Кажется, сейчас ему надо найти платформу на Шестой авеню, и поезд надземной железной дороги доставит его прямо к Парку.

На Четырнадцатой он повернул на восток и заметил, что толпа пешеходов стала другой. В ней было меньше детей и больше мужчин в костюмах и шляпах. На проезжей части появилось больше элегантных экипажей и колясок. Дома тоже изменились: они стали выше и шире. Высоко над Шестой авеню он увидел узкую металлическую ленту. Когда по ней пробегали сцепленные между собой вагончики, вниз на улицу сыпались искры. В стремительно проносящихся стеклянных окошках мелькали спокойные мужские и женские лица.

По лестнице он поднялся на платформу и отдал кассиру несколько монет. Скоро, визжа тормозами, у платформы остановился поезд. Джинн вошел в вагон и занял свободное сиденье. В вагон заходило все больше и больше народу, скоро сидячих мест не осталось, и люди уже толпились в проходах. Джинна передернуло при одном взгляде на эту спрессованную массу.

Двери закрылись, и поезд тронулся с места. Джинн надеялся, что испытает что-то подобное полету, но скоро понял свое заблуждение. Железный вагон трясся так, будто поставил себе целью вытрясти из него все зубы. Здания мелькали так близко от окон, что Джинн отшатывался. Он уже подумывал о том, чтобы выйти на следующей станции и дальше пойти пешком, но, видя спокойствие остальных пассажиров, устыдился. Стиснув зубы, он мрачно смотрел в окно на проносящиеся мимо улицы.

Пятьдесят девятая стрит была конечной остановкой. Пока он спускался по лестнице, его немного тошнило. День уже клонился к вечеру, а небо, затянувшееся облаками, напоминало серо-белую простыню.

Прямо напротив станции поднималась высокая стена зелени. Она была огорожена железной решеткой, словно какое-то дикое животное. В решетке имелся широкий проем, в который впадала и скоро исчезала из виду Шестая авеню. Туда же вливался непрерывный поток пешеходов и экипажей. Джинн перешел улицу и вступил в Парк.

Почти сразу же шум улицы стих — его сменил непрерывный шорох. По обе стороны аллеи росли деревья, и воздух под ними был прохладным и влажным. У него под ногами похрустывал гравий. Мимо неторопливо проезжали коляски, и копыта лошадей отбивали по земле приятный ритм. От большой аллеи разбегались в разные стороны дорожки поменьше, иногда широкие и мощеные, иногда едва заметные в траве тропинки.

Внезапно деревья кончились — их сменило широкое открытое пространство газона. Джинн остановился, завороженный этим зеленым морем. Деревья, растущие на его дальнем крае, скрывали город. Посреди газона мирно паслось небольшое стадо толстых белых овец, лениво жующих траву. Вдоль дороги стояли скамейки, на которых сидели люди — по двое, по трое, иногда попадался одинокий джентльмен, а вот одиноких женщин, как заметил Джинн, совсем не было.

Он сошел с дороги и немного прошел по траве, чувствуя, как она пружинит под ногами. Это было приятно, и он уже решил, что теперь будет ходить только так, и хорошо бы босиком, но тут заметил торчащую из земли табличку: «Просьба по газону не ходить». Несколько прохожих смотрели на него с явным осуждением. Про себя он решил, что правило дурацкое, но ему не хотелось привлекать к себе внимание. Он вернулся на дорожку, но пообещал себе, что обязательно придет сюда как-нибудь ночью и сделает так, как ему хочется.

Дорога повернула на восток, и Джинн тоже повернул на красивый деревянный мост. За небольшой рощицей он заметил широкую и блестящую серо-белую ленту и свернул туда. Лента оказалась широкой аллеей, выложенной каменной плиткой и обрамленной смыкающимися в арку деревьями. Здесь гуляло больше народу, чем на дороге для экипажей, но аллея была такой просторной, что не казалась слишком многолюдной. Вокруг бегали дети. Один мальчик запустил обруч, он прокатился мимо Джинна, обогнав его, и упал. Удивленный, он подобрал обруч с каменной плитки, вернул его подбежавшему мальчику и пошел дальше, размышляя о том, что это за предмет и каково его назначение.

В конце широкая аллея превратилась в тоннель, проходящий под дорогой для экипажей. С другой его стороны открывалась большая, вымощенная красным кирпичом площадь, ограниченная с дальней стороны прудом. Посреди площади возвышалась фигура крылатой женщины, словно плывущей над пенящимся каскадом воды. Только подойдя ближе, он понял, что это не живая женщина, а поставленная на пьедестал скульптура. Вода стекала к ее ногам в низкую и широкую чашу, а оттуда — в пруд.

Джинн, словно зачарованный, смотрел на фонтан. Еще никогда он не видел, чтобы вода лилась такими прихотливыми, переменчивыми струями. Зрелище не было столь пугающим, как вид огромного залива, но все-таки ему стало не по себе. Долетающая до лица мелкая водяная пыль будто крошечными иголочками колола кожу.

Бронзовая женщина спокойно и безучастно взирала на него. В одной руке она держала длинные стебли цветов, другую вытянула вперед, словно указывая на что-то неведомое ему. За ее спиной широко раскинулись красиво изогнутые крылья. Обычная человеческая женщина, наделенная нечеловеческим даром полета. Если Арбели говорил правду, они все должны ее бояться, однако Джинн чувствовал, что скульптором двигал не страх, а благоговение.

Слева от себя Джинн уловил какое-то движение: стоящая рядом молодая женщина внимательно изучала его. Он поглядел на нее, и она быстро отвернулась, притворяясь, что рассматривает фонтан. На ней было темно-синее платье, плотно облегающее талию, и большая шляпа с закрученными полями, украшенная павлиньим пером. Каштановые локоны рассыпались по шее. Джинн уже достаточно разбирался в человеческих костюмах и понимал, что девушка одета очень дорого. Как ни странно, она была одна.

Она еще раз взглянула на него, словно не в силах справиться с собой, и их глаза встретились. Девушка опять поспешно отвернулась, но тут же улыбнулась и посмотрела ему прямо в лицо.

— Простите, — сказала она. — Вы так залюбовались на этот фонтан. Но конечно, неприлично с моей стороны разглядывать вас.

— Ничего неприличного, — возразил он. — Я и правда залюбовался. Никогда не видел ничего похожего. Пожалуйста, объясните мне, кто эта женщина с крыльями.

— Ее называют Ангел Вод. Она благословляет воду, и все, кто ее пьет, излечиваются.

— Излечиваются от чего?

Она пожала плечами и показалась ему еще моложе, чем вначале.

— Наверное, от того, чем больны.

— А что такое ангел? — продолжал расспрашивать Джинн.

Вопрос ее явно удивил. Она еще раз оглядела его, словно оценивая заново. Скорее всего, она уже успела заметить и дешевую одежду, и акцент, но в его вопросе, похоже, заключалась какая-то странность, не очевидная с первого взгляда.

— Ну, ангел — это Божий посланник, сэр. Небесное существо, которое выше человека, но все-таки слуга Всевышнего.

— Понятно.

Вообще-то, ему было совсем не понятно, но Джинн почувствовал, что расспрашивать не стоит. Надо будет позже обсудить все это с Арбели.

— И вот так ангелы выглядят?

— Наверное, так. Во всяком случае, так их иногда изображают. Все зависит от того, во что вы верите.

Они по-прежнему стояли рядом и смотрели на фонтан.

— Я никогда не встречал никого, похожего на нее, — сказал Джинн, почувствовав, что, если он не заговорит, девушка может уйти.

— Наверное, вы приехали очень издалека, если в вашей стране нет ангелов.

— Нет, ангелы у нас есть, — улыбнулся он. — Я просто не знал этого слова.

— Но ваши ангелы на нее не похожи? — кивнула девушка на бронзовую женщину.

— Нет, не похожи. В моей стране ангелы сотканы из вечного пламени. Они могут принимать любой облик, какой захотят, и в нем показываться человеку, как смерч показывается в виде поднятой им пыли. — Девушка слушала, не сводя с него глаз, а он продолжал: — В моей стране ангелы никому не служат: ни тем, кто выше их, ни тем, кто ниже. Они странствуют где хотят, послушные только своей прихоти. Если два ангела встречаются, между ними вспыхивает ненависть или страсть, и, когда они сталкиваются с людьми, — тут он улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, — результат часто бывает таким же.

Она сердито отвела взгляд, и несколько минут было слышно только журчание воды и обрывки чужих разговоров.

— Похоже, ваша страна очень жестокое место, — сказала она наконец.

— Да, иногда очень жестокое.

— И там у вас считается приличным разговаривать так с незнакомой женщиной?

— Думаю, нет.

— Или, возможно, женщины в вашей стране совсем другие, если вы разговариваете с ними на такие темы.

— Нет, не такие уж другие, — усмехнулся Джинн. — Хотя до встречи с вами я считал, что они превосходят здешних женщин красотой и гордостью. Но сейчас я далеко не так в этом уверен.

Глаза девушки расширились, и она уже открыла рот, чтобы ответить ему, а он приготовился жадно выслушать ее слова, но внезапно она посмотрела налево и отшатнулась от него. К ним приближалась пожилая дама в жестком черном платье и шляпе с вуалью. Не без труда девушка придала своему лицу спокойное выражение.

— Спасибо, что дождалась, дорогая, — запыхавшись, проговорила пожилая женщина. — Там такая ужасная очередь. Ты, наверное, решила, что я тебя бросила.

— Нет, ничего подобного. Я тут любовалась фонтаном.

Женщина неприязненно взглянула на Джинна и шепнула что-то девушке на ухо.

— Конечно же нет, — чуть слышно ответила та. — Ты ведь знаешь, тетя, я бы никогда этого не позволила. Он просто хотел о чем-то спросить меня, но я не поняла вопроса. Он, кажется, совсем не говорит по-английски.

Украдкой она бросила на Джинна умоляющий взгляд — пожалуйста, мол, не выдавайте меня. Усмехнувшись, он едва заметно кивнул.

— Какое нахальство! — сердито прищурилась пожилая дама. Теперь она говорила гораздо громче, уверенная, что ее не поймут. — Извини, София. Нельзя было оставлять тебя одну.

— Перестань, тетушка. Это такая ерунда, — поспешно ответила смущенная девушка.

— Пообещай ничего не рассказывать об этом своим родителям, а то мне достанется.

— Обещаю.

— Хорошо. А теперь поехали домой. Твоя матушка будет вне себя, если ты не будешь готова к началу.

— Я ненавижу эти приемы. Они такие скучные.

— Не говори так, моя дорогая. Сезон ведь только начинается.

Дама решительно взяла племянницу за руку. Значит, ее зовут София. Уходя, София в последний раз взглянула на него и явно хотела что-то сказать, но не осмелилась. Вместо этого она позволила тете увести себя по красной кирпичной площади прочь от фонтана. По лестнице они поднялись на дорогу и скоро пропали из виду.

Тогда и Джинн бросился им вслед через террасу, пугая тех, кто попадался ему на пути. Он перепрыгивал по две или три ступеньки зараз и только наверху остановился. Не приближаясь, он наблюдал за тем, как две женщины садятся в открытый сверкающий экипаж, который ждал их на дороге. Мужчина в ливрее распахнул перед ними дверцы:

— Миледи. Мисс Уинстон.

— Спасибо, Лукас, — отозвалась девушка и села в коляску.

Мужчина в ливрее забрался на высокое сиденье, взял в руки поводья, и экипаж мягко покатился по дороге. Джинн смотрел ему вслед, пока тот не скрылся за поворотом.

Он размышлял. Уже темнело и становилось прохладно. Небо было по-прежнему затянуто тучами, грозящими вот-вот пролиться дождем. Самое время возвращаться домой. И Арбели наверняка уже хватился своего постояльца.

Но девушка заинтересовала Джинна. А кроме того, его опять заполняло то темное, неясное желание, которое он впервые ощутил на свадьбе, а отказывать себе в прихотях Джинн не привык. Арбели, решил он, может еще немного подождать.

Он знал только ее имя, но выяснить, где живет София Уинстон оказалось на удивление просто. По той же дороге он дошел до ворот Парка и, оказавшись на улице, задал вопрос первому попавшемуся прохожему.

— Уинстон? Ты хочешь сказать, Фрэнсис Уинстон? Шутишь? — Мужчина в рабочей одежде был большим и дружелюбным. — Ну конечно же, в этом новом особняке на Шестьдесят второй. Целая куча белого кирпича, огромная, как отель. Не ошибешься. — Толстым, словно сосиска, пальцем он указал на север.

— Спасибо, — кивнул Джинн, пускаясь в путь.

— Эй, послушай! — крикнул ему вслед мужчина. — А на что тебе Уинстоны?

— Хочу соблазнить их дочь, — отозвался Джинн и еще долго слышал раскаты хохота, летящие ему вслед.

Особняк Уинстонов он действительно нашел легко. Это было большое трехэтажное здание из белого известняка, с темной крышей и высоким коньком. Оно стояло в глубине участка, и от тротуара его отделял аккуратный широкий газон и металлическая решетка с острыми пиками. В отличие от своих соседей, особняк еще не успел покрыться налетом городской копоти, и вид у него был сверкающий и несколько самодовольный.

Фасад здания украшал большой, ярко освещенный портик. Джинн прошел мимо, двигаясь вдоль решетки, и свернул за угол. В высоких окнах первого этажа тоже сияли огни. Он видел силуэты суетящихся за шторами людей. У заднего угла здания начиналась густая зеленая изгородь, а металлическая решетка превращалась в высокую кирпичную стену, надежно укрывающую от чужих глаз участок за домом.

Джинн внимательно оглядел решетку. Прутья были крепкими, но не слишком толстыми. На глаз он прикинул расстояние между ними. Двух будет вполне достаточно, решил он, обхватил два прута руками и сосредоточился.

* * *

София Уинстон, все еще в халате, сидела у себя в комнате и грустила. Ее волосы были влажными после недавно принятой ванны. Меньше чем через час начнут прибывать гости. Как и предсказывала тетушка, мать Софии пребывала на грани нервного припадка, носилась по дому, будто вырвавшийся из клетки попугай, и раздавала приказания всем слугам, попадавшимся ей по пути. Отец поспешно удалился в библиотеку, где он обычно спасался от приступов активности жены. София с удовольствием последовала бы его примеру или помогла бы укладывать в постель своего младшего братишку Джорджа, но против такого вмешательства возражала гувернантка, считавшая, что оно подрывает ее авторитет. А если бы мать обнаружила девушку в библиотеке за чтением журналов, скандал был бы неизбежен.

Софии исполнилось восемнадцать, и она была очень одинока. Ей, дочери одной из самых богатых и видных семей Нью-Йорка — а фактически и всей страны, — очень рано и вполне откровенно дали понять, что ее главная задача — это просто существовать, прилично себя вести и ждать подходящей партии, чтобы продолжить семейную линию. Будущее разворачивалось перед ней, как скучный гобелен с рисунком, давно утвержденным и незыблемым. Сначала будет свадьба, потом — дом где-нибудь поблизости от родительского, а в доме — детская для наследников, которые должным образом появятся на свет. Летний сезон она будет проводить за городом, переезжая из поместья в поместье, бесконечно играя в теннис и изнемогая от необходимости постоянно чувствовать себя гостем в чьем-нибудь доме. Потом придет средний возраст, а вместе с ним обязанность служить какой-нибудь великой цели: Трезвости, Помощи беднякам или Образованию — не важно, какой именно, лишь бы она была приличной, благородной, не содержала ничего двусмысленного и предоставляла неограниченные возможности для организации ленчей, на которых плохо одетые ораторы станут произносить невыносимо серьезные речи. Затем наступит старость с ее немощью и медленным угасанием, и в конце концов она превратится просто в кучу черной тафты на кресле-каталке, которую ненадолго вывозят на приемах, чтобы продемонстрировать гостям, а потом поспешно задвигают в угол. Последние свои дни на земле она проведет, сидя у огня и уныло размышляя о том, куда же ушла жизнь.

София знала, что не станет бороться с судьбой. У нее не хватит ни мужества, для того чтобы вести войну с собственной семьей, ни силы духа, для того чтобы идти в жизни своим путем. Вместо этого она погрузилась в мир фантазий и, начитавшись в отцовской библиотеке книг и журналов об экзотических странах и древних цивилизациях, непрерывно грезила о приключениях, путешествиях и опасностях. Она мечтала мчаться на бешеном коне вместе с монгольским племенем, плыть по Амазонке в самое сердце джунглей, в льняной рубашке и шароварах бродить по узким улочкам Бомбея. О неизбежных в таких путешествиях лишениях, вроде отсутствия удобной кровати или водопровода, София просто не задумывалась.

Недавно ей на глаза попалась статья о Генрихе Шлимане и открытии им древней Трои. Все коллеги Шлимана считали этот город выдумкой Гомера, а самого ученого — неисправимым фантазером. Но Шлиман сумел доказать свою правоту. В статье имелась и фотография прекрасной темноглазой женщины, наряженной в найденные при раскопках золотые украшения древней царицы. Это была жена Шлимана, гречанка, помогавшая ему в работе. Когда София прочитала, что женщину тоже звали Софией, она почувствовала внезапный болезненный укол, как будто только что упустила некий важный шанс, предоставленный судьбой. Ах, если бы это она, София Уинстон, надела эти тяжелые ожерелья, если бы София Уинстон стояла на раскопках плечом к плечу со своим отважным мужем и смотрела вниз, на золотой лик Агамемнона!

Она могла предаваться таким мечтам часами. Так же было и сегодня днем в Парке, когда она погружалась в них, только чтобы не слышать ядовитых сплетен своей тети и не думать о предстоящем бале. И тот мужчина у фонтана как будто шагнул ей навстречу из ее собственных фантазий: высокий, красивый иностранец, прекрасно говорящий по-английски. Сейчас, оказавшись в своей хорошо знакомой комнате, она поежилась, вспоминая их разговор. Никогда еще она не чувствовала себя такой молодой, растерянной и беспомощной.

Смирившись с тем, что ожидало ее этим вечером, она села перед зеркалом и начала расчесывать волосы. Горничная уже разложила на кровати ее новое платье из бордового шелка. София не без удовольствия думала о том, что наденет его этим вечером: недавно вошедший в моду фасон очень шел к ее фигуре.

Краем глаза она заметила какое-то движение за окном и, испуганная, обернулась. На балконе, прямо за высокой стеклянной дверью, стоял человек и смотрел на нее.

Она вздрогнула, едва сдержав крик, и плотно запахнула халат на шее. Человек вскинул руки, словно умолял ее не поднимать шума. Чуть наклонив голову, чтобы не мешало собственное отражение, она пристальнее вгляделась в фигуру на балконе и поняла: это он, тот незнакомец из Парка.

Она не верила своим глазам. Как он попал сюда? Ее комната находилась на третьем этаже, — значит, он забрался по стене, а потом залез на балкон? Минуту она колебалась, а затем взяла со стола лампу и шагнула ближе к окну, чтобы рассмотреть получше. Он стоял совершенно неподвижно и внимательно следил за каждым ее движением. Не дойдя нескольких шагов, она остановилась в раздумье. Еще не поздно было закричать.

Мужчина улыбнулся и протянул к ней руку. Приглашение? К чему? К разговору?

С колотящимся сердцем она накинула шаль и вышла на балкон. Вечерний воздух был прохладным и пах дождем. Она не стала закрывать за собой дверь и поплотнее закуталась в шаль.

— Что вы здесь делаете?

— Я пришел, чтобы извиниться, — ответил он.

— Извиниться?!

— Боюсь, что оскорбил вас своей недавней откровенностью.

— Вы проникаете в чужой дом и пугаете меня ради того, чтобы извиниться?

— Да.

— А если я закричу? Вас могут арестовать.

Он ничего не сказал, словно соглашаясь с ней, и некоторое время они продолжали молча смотреть друг на друга. София сдалась первой:

— Ну хорошо, раз уж вы так рисковали, ради того чтобы извиниться, я, наверное, должна сказать, что извинения приняты. Все, я прощаю вас. Теперь можете идти.

Он коротко кивнул, поклонился ей и одним движением, грациознее которого София ничего в жизни не видела, вскочил на перила балкона. Спокойно стоя на них, он посмотрел на соседний балкон, и София поняла, что сейчас он прыгнет.

— Подождите! — вскрикнула она.

Он замер, чуть покачиваясь, а она задрожала, осознав, что едва не убила его.

— Простите, — пролепетала она. — Только… Я просто хотела… Как вас зовут?

Он как будто задумался, а потом ответил:

— Ахмад.

— Ахмад, — повторила она. — Откуда вы?

— Вы называете это место Сирией.

—  Мы называем? А как же вы его называете?

— Домом.

Он беззаботно стоял на высоких перилах балкона и, казалось, даже не знал о трехэтажной пропасти у себя за спиной. У Софии снова появилось странное чувство нереальности происходящего, как будто он шагнул в ее жизнь прямо из сказки. Как будто все это происходило не на самом деле.

— Ахмад, пожалуйста, расскажите мне… Но сначала, прошу вас, сойдите с перил, пока вы не упали.

Он спрыгнул на балкон и улыбнулся:

— Так о чем вам рассказать?

— О том месте, откуда вы приехали. Где вы жили?

Она ожидала, что он назовет город, но вместо этого услышала:

— В пустыне.

— В пустыне? Это ведь опасно?

— Да, если не соблюдать осторожность. Пустыня — место дикое, но все-таки пригодное для жизни.

— Я видела картинки у папы в журналах. Но наверное, на них все не так, как на самом деле.

Из комнаты до них донесся шум, и оба вздрогнули. Кто-то стучался в дверь ее спальни. Мужчина пригнулся, словно готовился опять вспрыгнуть на перила.

— Подождите, — шепнула София.

На цыпочках она вернулась в комнату, смяла простыни на кровати и громко попросила:

— Минутку.

Низко наклонившись, она потрясла головой, чтобы привести волосы в беспорядок и вызвать легкий румянец, а потом, изобразив на лице страдание, открыла дверь.

В коридоре стояла горничная с охапкой выглаженного постельного белья. Увидев Софию все еще в халате и шали, она широко раскрыла глаза:

— Мисс София, ваша мать сказала, что гости начнут прибывать уже через полчаса.

— Мария, боюсь, что я приболела. У меня голова раскалывается. Пожалуйста, передайте моей матери, что я немного полежу, но потом обязательно спущусь к гостям.

— Что ты сказала?

Обе женщины испуганно оглянулись: к ним подходила хорошо известная в светском обществе Нью-Йорка Джулия Хамильтон-Уинстон, в голубом широком платье и пока еще в бигуди.

— Мама, — умоляюще простонала София, — я правда плохо себя чувствую. Извини.

— Вздор. За обедом ты была в полном порядке.

— Все началось внезапно. Голова просто раскалывается.

— Прими аспирин, — отрезала женщина. — Я не один бал промучилась от головной боли, тошноты и прочих болезней. Ты чересчур изнеженная, София. И слишком часто пренебрегаешь своими обязанностями.

— Пожалуйста, — взмолилась девушка. — Прошу тебя, всего полчасика. Если я немного посплю, мне станет легче. А иначе мне будет совсем плохо.

— Гм. — Мать коснулась ладонью лба девушки. — Да, похоже, действительно горячий. — Она убрала руку и вздохнула. На лице ее все еще было написано недоверие. — Хорошо. Только полчаса. Ты меня поняла? А потом я велю Марии силой вытащить тебя из постели.

— Спасибо, мама.

Она закрыла дверь, постояла, прислушиваясь к удаляющимся шагам матери, и вернулась на балкон. Незнакомец стоял в той же позе и смотрел на нее с усмешкой:

— Ловко. И часто вы такое проделываете?

София вспыхнула:

— Иногда мы с мамой не понимаем друг друга. Мы слишком разные люди. И хотим от жизни разного.

— И чего же вы хотите от жизни?

Она стояла неподвижно и только заставила себя посмотреть ему прямо в глаза. Она не будет больше краснеть и не отведет взгляда.

— Зачем вы пришли сюда? На самом деле, зачем? Не надо этой ерунды об извинениях.

— Потому, что вы заинтересовали меня, и потому, что вы очень красивы.

Она все-таки покраснела, и отвернулась, и отошла от него на шаг:

— Вы куда откровеннее большинства мужчин.

— Вам это неприятно?

— Нет, я просто не привыкла. — Она вздохнула. — По правде говоря, я очень устала от мужчин, которые не умеют говорить откровенно. Сегодня их тут будет полный дом. — Она опять смотрела прямо на него. — Пожалуйста, расскажите мне о своей родине, о пустыне.

— По ней можно путешествовать целыми днями, месяцами и годами, ни разу не встретив ни одной живой души, — тихо заговорил он. — А когда захочешь компании, можно поискать других жителей пустыни или попытаться выследить загадочных существ, которые предпочитают оставаться невидимыми, — джиннов, например, — он улыбнулся своим мыслям, — но это, конечно, не очень просто. Если тебе доступен дар полета, можно путешествовать вместе с птицами, ястребами и пустельгами. Можно даже научиться, как и они, спать на лету. — Он помолчал немного. — А теперь я задам вопрос вам. Почему ваш дом будет полон мужчинами, которые не хотят быть откровенными?

Она вздохнула:

— Потому, что мне пора выходить замуж. И потому, что мой отец очень-очень богат. И все они мечтают сделать выгодную партию. Поэтому они будут восхищаться моей необычайной красотой и умом. Будут расспрашивать друзей о моих вкусах, а потом выдавать их за свои. Я стану чем-то вроде охотничьего трофея, но на самом деле они хотят вовсе не меня. Я — просто средство для достижения цели.

— Почему вы так в этом уверены? Если мужчина говорит вам, что вы красивы, разве вы ему не верите?

— Наверное, это зависит от мужчины, — поколебавшись, ответила она.

Они стояли совсем близко друг к другу. Кипарисы, растущие на краю сада, скрывали город, и, если не поворачивать головы, можно было подумать, что она не в Нью-Йорке, а где-то на берегу Средиземного моря. Слабый шум, доносящийся с улицы, вполне можно было принять за шелест прибоя. И стоящий рядом мужчина был ей совсем незнаком. На его месте мог быть кто угодно.

Ей казалось, она слышит, как утекают отпущенные ей секунды. Он ждал, спокойный и терпеливый, и молча смотрел на нее. Она вздрогнула.

— Замерзла? — спросил он.

— А ты?

— Я редко мерзну.

Он оглянулся на стеклянную дверь в комнату, но не стал спрашивать, хочет ли она вернуться туда. Вместо этого он подошел к ней еще ближе и медленно — достаточно медленно для того, чтобы она могла возмутиться или сказать, что не хочет этого, — положил руку ей на талию.

От его прикосновения словно теплый цветок распустился внизу ее живота. Через складки халата и шали она чувствовала жар его руки. Ее глаза закрылись. Она пододвинулась вплотную к нему и запрокинула лицо.

Позже она вспомнит, что он совсем не удивился ее смелости, не спросил, правда ли она хочет этого, — словом, не сделал ничего из того, что делают мужчины, когда хотят снять с себя ответственность. В какой-то момент ей показалось, что он собирается подхватить ее на руки и отнести в комнату, туда, где стояла кровать, но она замотала головой, потому что не хотела расставаться с ночью и с этим темным садом и боялась, что в привычной, знакомой с детства спальне мужество может оставить ее. И потому ее первое любовное свидание состоялось в темном углу балкона, где она все время чувствовала спиной холод шершавой гранитной стены. Она закинула концы своей шали ему за спину и изо всех сил прижала его к себе. Его руки были везде, его губы обжигали ей кожу, когда он осыпал поцелуями ее шею и плечи. Она чувствовала восторг и одновременно ужас оттого, что минуты стремительно убегают, и все скоро кончится, и ей придется вернуться к своей прежней жизни и к последствиям того, что она совершила. И в тот момент, когда перед глазами у нее взорвались звезды, а тело охватило огнем, она уткнулась лицом ему в плечо и с трудом подавила крик радости и невыносимой печали.

Наконец она опять стояла на ногах. Его нежные пальцы зарывались ей в волосы, а губы прижимались к ее лбу. Она никак не могла посмотреть на него. Глаза наполнились слезами. Если не двигаться, если стоять совершенно неподвижно, возможно, время не будет бежать так быстро…

В дверь ее спальни опять стучали.

— Мне надо идти, — шепнула она и, вырвавшись из его объятий, убежала.

На следующий день разделы светской хроники всех городских газет назвали состоявшийся накануне в особняке Уинстонов прием «настоящим триумфом». И в самом деле, это был один из тех редких вечеров, когда случайное сочетание собравшихся гостей, вина и разговоров создает в результате атмосферу непринужденного веселья, дружелюбия и удовольствия. Однако наибольшим сюрпризом стало удивительное преображение дочери хозяев. До этого вечера про Софи Уинстон говорили, что она, конечно, прелестна, но совершенно не старается. Ее мечтательный, несколько отрешенный вид и отсутствие у нее кружка близких друзей приписывали снобизму. Среди ее знакомых имелось немало девушек из столь же богатых семей, но из-за проблем с разделом наследства или бизнеса их будущее не было так надежно обеспечено, как ее. И естественно, эти девушки недолюбливали ее за то, что считали демонстративным нежеланием играть в традиционные игры, в которых грезы о любви переплеталась с тонким расчетом.

Но в тот вечер на глазах у всего высшего общества София Уинстон совершенно преобразилась. Она появилась довольно поздно и спустилась по величественной лестнице под взглядами сотен гостей. На ее щеках горел румянец, удачно оттененный темно-бордовым цветом обтягивающего платья. И хотя у нее по-прежнему был немного рассеянный вид, на этот раз казалось, что она просто ждет кого-то, кто вот-вот должен появиться, и это выражение ей даже шло. Многие из присутствовавших молодых людей впервые по-настоящему обратили на нее внимание, а некоторые из них даже решили, что женитьба на деньгах — не такая уж злая участь. Мать Софии не преминула заметить обращенные на дочь заинтересованные взгляды и была крайне этим довольна.

Сама же София провела вечер словно в тумане, не в силах поверить в то, что она совершила, и чувствуя поочередно то восторг, то раскаяние и ужас. Она бы решила, что все это приснилось ей, если бы не настойчивая память тела. Стоило ей подумать о том, что случилось на балконе, у нее начинала кружиться голова и подступала паника; она старательно загоняла эти мысли в самый дальний угол сознания, как вдруг посреди какого-нибудь разговора они вырывались оттуда, заставляя ее краснеть, заикаться и просить ближайшего молодого человека принести ей льда.

К концу приема София осталась совершенно без сил. Послушно стоя рядом с родителями, она проводила последнего гостя и только потом поднялась к себе наверх. Она не ожидала, что Ахмад все еще будет там, но рука ее дрожала, когда она взялась за ручку двери.

На балконе было темно и пусто. Дождь, который собирался весь день, наконец-то пошел, и его капли мерно стучали по листьям.

На гранитных перилах что-то блеснуло. Она пригляделась и увидела миниатюрного золотого голубка, спящего в кружевной клетке.

* * *

Дождь совершенно преобразил город. Он смыл грязь с тротуаров и усилил свет газовых фонарей, которые теперь отражались в лужах. Он колотил по туго натянутым маркизам и из водосточных труб каскадами обрушивался на пустые улицы. Давно уже наступила полночь, и даже те, кому некуда было идти, попрятались по подвалам и темным углам подъездов.

Джинн в полном одиночестве бежал по спящему Нью-Йорку.

Опасность ему не грозила. В любой момент он мог нырнуть в какую-нибудь подворотню и дождаться конца ливня. Но больше всего ему хотелось продолжать свой бег. Он решил не останавливаться до самой Вашингтон-стрит или до тех пор, пока не свалится с ног.

После того как ушла София, он еще немного постоял на балконе, глядя на спящий сад и наслаждаясь ощущением мира и равновесия, таким хрупким, что он предпочел его не анализировать. Снизу, из окон большого зала, до него доносились звуки музыки и шум множества голосов. В другой раз он непременно воспользовался бы случаем и осмотрел роскошный особняк, пока его хозяева заняты с гостями, но сейчас почувствовал, что на сегодня, пожалуй, хватит испытывать свою удачу. Повинуясь внезапному желанию, он достал из кармана золотую клетку с голубком и поставил ее на перила, где София ее обязательно найдет. А почему нет? Он не испытывает к этой безделушке никакой особой привязанности, а подарок вполне достойный, даже для девушки из такого богатого дома. Потом тем же путем, что поднимался, он спустился на улицу и повернул на юг. Дойдя до станции надземки, он обнаружил, что ночью поезда не ходят. Придется идти пешком.

Не важно. Он был в прекрасном настроении, а прогулка пойдет ему только на пользу.

А потом начался дождь. Сперва тот просто освежал и вроде бы ничем не грозил, но постепенно становился все сильнее, а каждая попадавшая в Джинна капля превращалась в маленький болезненный удар. Он понял, что недооценил расстояние, отделявшее его от Вашингтон-стрит. Он пошел быстрее, а потом и побежал под проливным дождем, с застывшей на лице гримасой, которая могла означать и боль и удовольствие. Падавшие на обнаженную кожу капли тут же испарялись с тихим шипением. Если бы какой-нибудь полицейский или бродяга, которым не повезло задержаться в этот час на улице, взглянули пристальнее, они увидели бы беззвучно бегущего человека, за которым следовало облачко пара.

Он бежал все быстрее и быстрее, на запад, а потом снова на юг. Постепенно его начала охватывать слабость, какая-то сладостная лень, зовущая остановиться, лечь на землю и позволить дождю мягко и безболезненно принести свободу. Но Джинн гнал эти мысли прочь, заставлял себя думать о всегда горячей печи в мастерской Арбели и продолжал свой бег.

Наконец он нашел Вашингтон-стрит и пронесся мимо пустого Фултонского рынка. Дождь все не унимался. Бег уже не был ровным, Джинн запинался и несколько раз чуть не упал, но продолжал движение. Уже на исходе сил он одолел последний квартал перед мастерской.

Свадьба Сэма и Лулу давно закончилась. Тарелки были перемыты, и в кофейне Фаддулов снова установился обычный порядок. Арбели вернулся в мастерскую, чтобы немного поработать и отвлечься от тревожных мыслей о том, куда подевался Джинн. Он сам чувствовал, что становится смешным и ведет себя как беспокойная наседка. День перешел в вечер, и тревога сменилась раздражением, потом злостью, а когда начался дождь — и самым настоящим страхом. Арбели утешал себя только тем, что, где бы ни был Джинн, у него наверняка хватит ума спрятаться от дождя.

Вдруг дверь мастерской распахнулась. В нее ввалился Джинн, пролетел три ведущие вниз ступеньки и ничком рухнул на пол.

— Господи! — бросился к нему Арбели.

Джинн не шевелился. От его мокрой одежды поднимались завитки пара. В панике Арбели схватил его за плечи и перевернул на спину.

Глаза Джинна открылись, и он слабо улыбнулся своему наставнику.

— Привет, Арбели, — прохрипел он. — У меня был чудесный вечер.

8

Пришел октябрь, и летнее тепло окончательно покинуло Нью-Йорк. Листья на деревьях в Центральном парке едва успевали пожелтеть, а через пару дней садовники уже сметали их в большие мокрые кучи и увозили на тележках прочь. С серого неба сыпался бесконечный мелкий дождик.

Оживленный перекресток Деланси-стрит и Аллен-стрит, на котором находилась пекарня Радзинов, в эти дни напоминал шевелящийся серо-коричневый лоскутный коврик. Пешеходы, закутанные в пальто и шали, брели по грязным тротуарам, низко пригнувшись, чтобы хоть немного защититься от ветра и дождя. Жирные клубы дыма поднимались из стоящих на краю улицы бочек, у которых останавливались погреть руки мальчишки-посыльные и старьевщики. Но в самой пекарне атмосфера была совсем другой. Холодный ветер не проникал дальше порога, напуганный жаром двух огромных, постоянно топящихся духовок. Только что зашедшие покупатели дрожали и топали ногами, чтобы согреться, а сам Мо Радзин работал в рубашке с короткими рукавами, потемневшей на спине от пота. Середину пекарни занимали два больших, постоянно присыпанных мукой стола, на которых Тея Радзин и ее помощницы месили и раскатывали тесто, сплетали его в косички и лепили буханки. Большая витрина в передней части пекарни была заставлена ржаными и пшеничными буханками и булочками, сладкими пирогами, миндальным печеньем и сладкими как мед штруделями с изюмом. Весь район знал, что хлеб у Радзина неплохой и стоит недорого, а с их сдобой не может соперничать ни одна пекарня в округе.

Пекарня жила, подчиняясь своему давно установившемуся ежедневному ритму. Каждое утро ровно в пять Мо Радзин отпирал переднюю дверь, выметал из печей вчерашнюю золу, засыпал туда новый уголь и разводил огонь. Тея с их детьми, Сельмой и сонным маленьким Аби, появлялась в пять тридцать. Они раскрывали тесто, поднимавшееся всю ночь, месили его и начинали лепить первые буханки. К шести приходили помощницы: Анна Блумберг и новенькая, Хава.

Анна Блумберг не давала своим нанимателям жить спокойно. Дочь портного, она в шестнадцать лет покинула родной Цинциннати и одна отправилась в Нью-Йорк с намерением поступить в Еврейский театр и стать второй Сарой Адлер, хотя главным образом ее поманили в дорогу не эти честолюбивые планы, а сам город. После двух неудачных прослушиваний она пожала плечами, махнула рукой на артистическую карьеру и начала искать работу. Ее взяли к Радзинам, и она очень быстро подружилась с двумя другими работницами. Поэтому их недавнее увольнение, последовавшее одно за другим, стало для нее настоящим ударом.

Сам Мо Радзин относился к потере сразу двух помощниц со смешанными чувствами: с одной стороны, рабочих рук в пекарне, конечно, не хватало, но с другой — он уже с трудом выносил непрерывный поток сплетен и откровенное кокетство девушек с клиентами, а потому после их ухода вздохнул с облегчением. А когда старый раввин пришел поговорить с Мо и привел с собой высокую, серьезную и явно неопытную девушку с коробкой домашней выпечки, он не знал, радоваться ему или огорчаться.

Мо Радзин не принадлежал к числу тех, кто старается видеть в других людях только хорошее, а потому, поглядев на девушку и на равви, решил, что Мейер, по крайней мере отчасти, исказил истину. Девушка, очевидно, переживала не лучшие времена — одежда у нее была дешевой и плохо подогнанной, а украшения и вовсе отсутствовали, — но вся эта история об умершем муже вызывала сильные сомнения и очень походила на выдумку. Скорее всего, она была обнищавшей любовницей самого равви. Ну и что с того? У мужчин есть свои потребности, даже у святых. Гораздо важнее другое: если он даст ей работу, равви будет у него в долгу. А кроме того, принесенная сдоба оказалась великолепной.

Скоро стало ясно, что девушка — настоящая находка. Она работала без остановки и, казалось, никогда не уставала. Сначала им даже приходилось напоминать ей о том, что пора сделать перерыв.

— Мы ведь здесь не каторжные, дорогуша, — сказала ей Тея в первый же день, когда девушка простояла у стола шесть часов без передыху.

В ответ та смущенно улыбнулась:

— Извините. Просто мне так нравится работать, что не хочется останавливаться.

Миссис Радзин, обычно не одобрявшая всех нанятых мужем работниц, прониклась к новой девушке симпатией с первого взгляда. Тея была женщиной толстокожей, но сентиментальной в душе, и история молодой вдовы глубоко растрогала ее. Как-то вечером Мо Радзин имел неосторожность высказать вслух свои подозрения насчет отношений девушки с равви и в ответ выслушал множество неприятных вещей касательно своего цинизма, недоверчивости и характера в целом. После этого Мо предпочитал держать собственное мнение при себе, но даже он не мог не восхищаться неистощимой энергией Хавы. Иногда казалось, что ее руки двигаются с какой-то немыслимой скоростью, а слепленные ими плетенки и претцели получались удивительно ровными и абсолютно одинаковыми. Он собирался нанять двух новых работниц вместо двух уволившихся, но через несколько дней обнаружил, что одной новенькой вполне достаточно, дабы производительность пекарни не уменьшилась. Один работник вместо двух — это значит в пекарне будет немного просторнее, а кроме того, можно сэкономить одиннадцать долларов в неделю на жалованье. Радзин решил, что предыдущие девушки тратили на флирт и сплетни еще больше времени, чем он подозревал.

Только Анна отказывалась восхищаться новой работницей. Она впала в уныние, когда подряд уволились две ее подруги, а тут еще эта новенькая возомнила себе, что может заменить сразу двух. Конечно, с ней случилась замечательно трагическая история, но с какой стати она вечно молчит и демонстрирует свое трудолюбие? Анна наблюдала за тем, как девушка работает, и понимала, что самой ей никогда не достичь такого мастерства.

Анне было бы приятно узнать, что Хава совсем не так уверена в себе, как могло показаться. Постоянно выдавать себя за человека было тяжело. Уже через несколько недель, вспоминая тот первый день, когда она проработала шесть часов без перерыва, она удивлялась, как можно было быть такой неосторожной и наивной. Она легко настраивалась на ритм работы, отмеряемый ударами кулаком по тесту и дребезжанием дверного колокольчика, а настроившись, забывала о времени и осторожности. В последние дни она научилась иногда намеренно делать ошибки и размещать печенья на противне не такими ровными рядами.

А кроме того, были покупатели, каждый из которых приносил с собой свой собственный внутренний ритм и свои проблемы. Каждое утро в половине седьмого небольшая толпа собиралась у дверей пекарни в ожидании открытия. Работая, женщина чувствовала их тоску по только что оставленной постели и теплым объятиям любимых, страх перед предстоящим трудным днем, приказами начальства и невыносимо тяжелой работой и одновременно с этим — предвкушение простого удовольствия от теплого хлеба или бублика и, возможно, сладкой булочки. В полдень приходили постоянные покупатели за плоскими булками с луком и толстыми ломтями хлеба. Повязанные платками женщины с детьми останавливались у витрины, раздумывая, что бы купить на ужин. Мальчишки-посыльные заскакивали в пекарню, сжимая в кулаке несколько заработанных монет, и выходили с миндальным печеньем или куском медовой коврижки. Стоявшие в очереди молодые люди и девушки откровенно флиртовали друг с другом, поминая в разговорах танцы, организуемые профсоюзом или еврейским землячеством: «Если будешь свободна, может, заглянешь?» — «Вообще-то, я ужасно занята сегодня вечером, Фрэнки, но, может, и загляну».

Голему были открыты все их мечты, надежды, страхи и желания, простые и сложные, легко исполнимые и несбыточные. Хуже всего были нетерпеливые покупатели — обычно женщины с детьми, хотевшие поскорее купить хлеб и уйти, пока дети не начали ныть и требовать пирожное. Несколько раз она уже выходила из-за стола и делала шаг в их сторону, чтобы помочь, но вовремя спохватывалась. После этого она пару минут стояла, сжимая и вытягивая пальцы — ее вариант глубокого вздоха, — и еще раз напоминала себе, что надо быть осторожнее.

Анна и миссис Радзин обслуживали покупателей по очереди. Особенно ловко управлялась за прилавком миссис Радзин, успевавшая сказать несколько слов каждому клиенту: «Добрый день, миссис Лейб, вам сегодня халу? А как здоровье вашей матушки? Ей не лучше? Ах, бедняжка! Вам с маком или без?» Она доставала с витрины нужный товар, практически не глядя, и заодно прикидывала, какая выпечка кончается и что надо срочно добавить. За десять проведенных в пекарне лет у женщины выработалось особое чутье на то, что будет пользоваться спросом именно сегодня.

Анна, напротив, никогда не помнила, что имеется в продаже, где что лежит и уж тем более какой товар кончается. У нее был совсем другой талант. Довольно скоро она обнаружила, что стоять за прилавком — это почти то же самое, что стоять на сцене. Для каждого покупателя у нее находилась улыбка, она делала комплименты женщинам, восхищалась мужчинами и строила смешные рожицы детям. Хава замечала, что, когда Анна стояла за прилавком, настроение у покупателей поднималось, и, в свою очередь, тайно завидовала девушке. Как она это делает? Можно этому научиться или она родилась с таким талантом? Она пыталась представить, как сама стала бы непринужденно болтать и шутить со всеми этими незнакомыми людьми. Такое даже вообразить было невозможно.

Тея Радзин объявила, что, перед тем как работать с клиентами, новенькая должна освоить весь процесс выпечки, поэтому первые несколько недель ей не пришлось стоять за кассой. Но как-то днем случилось то, что рано или поздно должно было случиться: миссис Радзин отправилась куда-то по срочному делу, Анна вышла в уборную, и мистер Радзин, не отходя от духовки, жестом послал Хаву к прилавку.

Она робко приблизилась к кассовому аппарату. Теоретически она знала, что надо делать. Все цены были указаны на табличках, а с цифрами у нее не было проблем: она давно уже обнаружила, что может с первого взгляда определить, сколько точно печений уместилось на противне или какую сумму составляет пригоршня мелочи. Пугало ее не это, а необходимость поддерживать разговор. Она представляла себе, что сделает какую-нибудь ужасную, непоправимую ошибку и ей придется убежать прочь и снова прятаться под кроватью у равви.

Первой в очереди стояла полная женщина в вязаной шали. Она внимательно рассматривала выставленные на витрине буханки. За ней выстроилась еще дюжина покупателей, и все они смотрели на нового продавца. В какой-то момент она запаниковала, но потом с усилием взяла себя в руки и сосредоточилась на полной женщине. Ей тут же стало ясно, что та собирается заказать: «Ржаной хлеб и кусок штруделя, пожалуйста».

— Что бы вы хотели? — спросила она у женщины, чувствуя себя немного глупо, потому что уже знала ответ.

— Буханку черного, — ответила та.

Хава ждала, что женщина продолжит заказ, но та молчала.

— И может, кусок штруделя? — подсказала она наконец.

Женщина рассмеялась:

— Вы заметили, что я на него смотрю, да? Нет, надо помнить о фигуре. Я уже не такая худышка, как когда-то.

Остальные покупатели слушали этот разговор с улыбкой. Смущенная Хава достала буханку ржаного хлеба. Какая же она бестолковая! Даже такую простую вещь не может угадать.

Она протянула покупательнице хлеб и сдачу с пяти центов.

— Ты ведь здесь новенькая? — спросила женщина. — Я видела, как ты месишь тесто. Как тебя зовут?

— Хава.

— Недавно в Нью-Йорке, верно? Не робей, скоро станешь настоящей американкой. Ты не особенно загружай ее работой, Мо, — обратилась она к мистеру Радзину. — С виду она крепкая, а на самом деле хрупкая. Я такие вещи сразу вижу.

— Да уж, такая хрупкая, что дальше некуда! — фыркнул Радзин. — За пять минут может сплести дюжину хал.

— Правда? — подняла брови женщина. — Тогда тем более надо о ней позаботиться.

Он снова фыркнул, но промолчал.

С ласковой улыбкой женщина повернулась к Голему.

— Береги себя, милая, — сказала она и вышла, унося с собой ржаной хлеб.

* * *

Закинув за спину тяжелый ранец и шагая прямо по лужам, равви Мейер медленно брел по Хестер-стрит в сторону дома. День клонился к вечеру, на улице было холодно, сыро и уже пахло скорой зимой. Он простудился еще при наступлении первых холодов и сейчас тяжело кашлял, поднимаясь по лестнице. А кроме кашля, его беспокоили внезапные приступы головокружения, которые в последнее время случались довольно часто: земля словно уходила из-под ног и все вокруг начинало вращаться. Обычно это продолжалось лишь несколько секунд, но потом он еще долго дрожал и чувствовал пугающую слабость. Силы оставляли его как раз тогда, когда были больше всего нужны.

В квартире было холодно и пусто, в раковине громоздилась гора грязной посуды. Голем жила теперь в пансионе на соседней улице, и в квартире равви быстро воцарилось прежнее запустение. Удивительно, как быстро он привык к присутствию женщины. Теперь, ложась спать, он не видел одинокой фигуры на ее обычном месте в уголке дивана, у окна, и чувствовал, что ему чего-то не хватает.

И все же. Снова и снова равви спрашивал себя, не совершил ли он ужасную ошибку. По ночам, лежа без сна, он думал о том, что может случиться по его вине, если Голем обнаружит себя или нанесет кому-нибудь вред. Он представлял себе, как толпа движется по Нижнему Ист-Сайду, выгоняет еврейские семьи из домов, грабит синагоги, таскает стариков за бороды. Это будет самый настоящий погром — от которого они и сбежали в Америку.

В такие моменты, представив себе эти страшные картины, он готов был немедленно броситься в пансион и уничтожить Голема.

Сделать это будет совсем нетрудно: достаточно произнести вслух одну-единственную короткую фразу. Просто знали эти слова очень немногие, да и сам он выучил их почти случайно. При йешиве, где он учился, жил старый каббалист, полубезумный старик, с головой погруженный в секретные науки. Старик проникся симпатией к шестнадцатилетнему Аврааму, принял его в ученики и даже приоткрыл ему некоторые тайны, на существование которых другие раввины только намекали, но не осмеливались их касаться. Тогда юный Авраам был слишком горд оказанной ему честью и не задумывался, станут эти знания благом или тяжелым бременем.

На одном из последних уроков старик протянул Аврааму кусок красновато-коричневой глины и предложил слепить голема. Юноша сделал из глины подобие человечка дюймов шесть высотой, с похожими на сосиски ручками и ножками и круглой головой, на которой изобразил точки зрачков и узкую щель рта. Старый раввин вручил Аврааму листок бумаги с написанной короткой фразой. С колотящимся сердцем молодой человек прочитал ее вслух, и в то же мгновение маленький глиняный человечек сел, огляделся, а потом встал и бодро зашагал по столу. Походка у него была странной, поскольку лишенные суставов ноги не сгибались, а одну Авраам сделал короче другой, и потому голем ходил вперевалку, как только что сошедший на берег моряк. От него явственно пахло сырой, свежевскопанной землей.

— Прикажи ему что-нибудь, — велел раввин.

— Голем! — позвал Авраам, и маленькая фигурка тут же застыла, повернувшись к нему. — Подпрыгни три раза.

Голем послушно запрыгал по столу. Авраам в восторге засмеялся.

— А теперь дотронься до головы левой рукой, — велел он, и человечек тут же выполнил команду, будто маленький солдатик, отдающий честь командиру.

Авраам огляделся, придумывая, что бы еще приказать. В углу комнаты, рядом со столом, большой паук лениво плел паутину между двумя пыльными бутылками.

— Убей этого паука, — сказал Авраам.

Голем не раздумывая спрыгнул со стола и упал на пол, но тут же вскочил и бросился в угол. Авраам последовал за ним с зажженной свечой. Паук, почувствовав приближение голема, попытался сбежать, но тот уже набросился на него, отшвырнув бутылки, и принялся колотить маленьким кулачком. Ошеломленный Авраам молча наблюдал за тем, как его создание снова и снова нападает на паука, пока от того не осталось только мокрое пятнышко на полу, но и тогда голем не успокоился.

— Голем, прекрати, — произнес Авраам чуть слышно.

Голем на мгновение поднял на него глазки, а потом продолжил неистово вколачивать останки паука в пол.

— Прекрати! — повысил голос Авраам, но на этот раз голем даже не взглянул на него.

Юноша ощутил подступающую панику.

Старый раввин молча протянул ему другой листок бумаги с новой фразой. Авраам с благодарностью принял его и прочитал вслух.

Голем взорвался в воздухе, не успев нанести очередной удар. Маленькое облачко пыли осыпалось на мертвого паука и упавшие бутылки. В комнате стало неожиданно тихо.

— Стоит голему почувствовать вкус к разрушению, — объяснил старый раввин, — его ничто не остановит, кроме того заклинания, которое его уничтожит. Конечно, не все големы такие примитивные и глупые, как твой, но суть у всех одинаковая. Они — орудие в руках человека и могут стать опасными. Сначала они избавляются от своих врагов, а потом могут ополчиться на хозяина. К их помощи можно прибегать, только когда другого выхода нет. Помни об этом.

Еще долго после этого случая Авраама преследовал образ нескладного глиняного человечка, охваченного страстью к убийству. Возможно, он совершил грех, оживив его? Сколько весит жизнь паука в глазах Всевышнего? Сам он бесчисленное количество раз давил пауков, даже не замечая, — так чем же эта смерть так отличается от тех? В тот год и еще много последующих лет он поминал и паука, и голема в молитвах во время Иом-кипура, но постепенно у него появлялись новые поводы каяться и просить прощения, и он уже не держал в голове давнее происшествие, но никогда и не забывал о нем. Тогда, в той темной комнате, ему было даровано право распоряжаться жизнью и смертью, и он никак не мог догадаться, зачем Всевышний допустил это. Смысл урока стал понятен ему только недавно, когда однажды днем, проходя по Орчард-стрит, он заметил небольшую толпу, а посредине ее — высокую, одетую в шерстяную куртку и грязное платье женщину, от которой явственно пахло свежевскопанной влажной землей.

Сколько бы доводов ни приходило ему в голову, он знал, что никогда не сможет сознательно уничтожить ее. Она не была виновата ни в чем, и уж тем более в том, что появилась на свет. Он верил в это, и никакой страх не заставил бы его думать иначе. Потому он и назвал ее Хава, от слова «жизнь». Чтобы все время помнить об этом.

Нет, он не мог уничтожить ее. Но возможно, найдется другой выход.

Он уселся за стол в гостиной и, раскрыв кожаный ранец, извлек из него стопку книг и разрозненных листов. Книги были старыми и растрепанными, в потрескавшихся, стертых переплетах. На отдельных листах собственной рукой равви были переписаны фрагменты тех книг, которые оказались слишком ветхими, чтобы унести их с собой. Все это утро, а вернее сказать, каждое утро за последние несколько недель он ходил от синагоги к синагоге и навещал старых друзей, раввинов, которых не видел по нескольку лет. Он пил с ними чай, расспрашивал о родных, выслушивал жалобы на слабое здоровье и рассказы о случившихся в приходе скандалах. А потом просил об одном маленьком одолжении. Нельзя ли ему провести несколько минут в личной библиотеке старого приятеля? Нет, никакой определенной книги он не ищет. Просто по просьбе бывшего прихожанина хочет внести ясность в один запутанный вопрос толкования. Да, вопрос довольно деликатный.

Разумеется, это казалось им подозрительным. Они сами были раввинами, хорошо представляли себе, какие запутанные головоломки могут подкидывать прихожане, и не понимали, почему их нельзя обсудить по-приятельски между двумя старыми друзьями. Нет, равви Мейер явно искал что-то другое, что-то тайное и тревожное.

Но конечно же, они соглашались удовлетворить его просьбу и даже уходили, чтобы не мешать равви, а когда возвращались, его обычно уже не было. На столе или стуле они находили записку с извинениями, в которой он сообщал, что вспомнил о важном деле и вынужден был уйти. И еще он писал, что отыскал книгу, проливающую свет на его затруднения, и взял на себя смелость позаимствовать ее ненадолго. Разумеется, он вернет ее через пару недель. И тогда раввины производили инспекцию своих книжных полок и обнаруживали, нисколько при этом не удивляясь, что равви Мейер выбрал и унес том, содержащий наиболее опасные знания, — тот самый, который они сами не раз собирались уничтожить, но так и не смогли. Часто эта книга бывала надежно спрятана, но равви все-таки находил ее.

Все это заставляло их тревожиться. Зачем понадобились ему эти темные знания? Но раввины никому не говорили ни слова. В недомолвках и странных поступках равви Мейера чувствовалось что-то близкое к отчаянию, и в глубине души они даже радовались, что он не доверился им. Хорошо, если позаимствованная книга сможет ему помочь. А они будут молиться за то, чтобы равви Мейер поскорее решил все свои проблемы.

Равви поставил на огонь чайник и приготовил себе скудный ужин: хала, смалец, кусочек селедки, пара маринованных огурцов и капелька шнапса перед сном. Он не был особенно голоден, но знал, что ему потребуются силы. Он не спеша поел, очищая сознание и готовясь. Потом отодвинул в сторону тарелки, раскрыл первую книгу и приступил к работе.

* * *

В шесть часов вечера Тея Радзин вывешивала на дверь пекарни табличку «Закрыто». В чанах пыхтело и поднималось тесто для завтрашней выпечки, столы были вымыты, а пол чисто подметен. Непроданный хлеб откладывали в сторону, чтобы завтра продать его подешевле. Радзины, Анна и Голем выходили через заднюю дверь и отправлялись каждый своей дорогой.

Пансион, в котором равви поселил Голема, располагался в ветхом и скрипучем дощатом доме, каким-то чудом избежавшем сноса. Между современными высокими зданиями, выстроившимися вдоль Брум-стрит, он выглядел как старушка, зажатая между бравыми богатырями. Хава тихо отпирала входную дверь и через сырую, тусклую прихожую шла к лестнице. Ее комната с выходящим на улицу окном находилась на втором этаже. Комната была маленькой, не больше, чем гостиная в квартире равви, но она была ее собственной, и этот факт приводил женщину в восторг, хотя порой она и чувствовала себя одинокой. Из мебели в комнате имелась узкая кровать, маленький письменный стол, стул с плетеным сиденьем и крошечный шкаф. Она предпочла бы обходиться без кровати, поскольку никакой нужды в ней не испытывала, но это выглядело бы странно.

Стоила комната семь долларов в неделю. Для любой другой одинокой работающей женщины такая плата оказалась бы почти неподъемной. Но у Голема не было никаких других расходов. Она не покупала еды и никуда не ходила, кроме пекарни, да еще раз в неделю навещала равви. Правда, немного денег ей пришлось потратить на увеличение своего гардероба. Теперь у нее было несколько блузок и юбок, а также серое шерстяное платье. Кроме того, она приобрела полный комплект женского белья, а когда на улице похолодало — и плащ из толстой шерсти. Думая про эти траты, а также про ту скромную плату, которую отдавала хозяйке за стирку, она чувствовала себя немного виноватой. Потому что на самом деле все это было ей ни к чему. Особенно плащ, который она носила только для виду. Конечно, она чувствовала, что в октябре стало холодно и сыро, но ее это не беспокоило — просто еще одно новое ощущение. Но зато плащ натирал ей шею и стеснял движения. Ей куда приятнее было бы ходить по улицам в юбке и блузке.

Каждое утро все обитатели пансиона получали скудный завтрак, который хозяйка оставляла под дверью: чашка чая, два кусочка поджаренного хлеба и яйцо. Чай, пока никто не видел, Хава выливала в раковину в туалете, а хлеб и яйцо заворачивала в кусок промасленной бумаги и отдавала первому же голодному ребенку, которого встречала по дороге на работу. Особой необходимости в этом не было, поскольку не так давно она обнаружила, что умеет есть. В одну из последних ночей, проведенных у равви, устав от безделья и снедаемая любопытством, она решилась попробовать кусочек хлеба. Сначала она долго смотрела на него, собираясь с мужеством, а потом осторожно положила в рот. Хлеб лежал на языке, казался странно тяжелым и постепенно пропитывался влагой. Вкус был такой же, как запах, только сильнее. Она открыла и снова закрыла рот, и хлеб развалился на маленькие мокрые кусочки. Так и должно быть? Она не знала и продолжала жевать, пока во рту не образовалась однородная паста, а потом собрала ее всю на язык и, сделав непривычное движение горлом, проглотила. Хлеб, не встречая сопротивления, проскочил вниз. Хава просидела за столом несколько часов, нервничая и ожидая чего-то. Но, к ее смутному разочарованию, ночь закончилась без всяких происшествий. Однако на следующий день она ощутила странные спазмы в животе. Равви куда-то ушел, а выходить в коридор, по которому слонялись соседи, ей не хотелось, поэтому она принесла с кухни большую миску, задрала юбку, спустила панталоны и выдавила из себя маленькую кучку пережеванного хлеба, похоже никак не изменившегося с тех пор, как она его проглотила. Когда она взволнованно рассказала о происшествии вернувшемуся равви, он слегка покраснел, поздравил ее с новым открытием и попросил больше так не делать.

Умение есть очень пригодилось ей в пекарне, где она скоро научилась пробовать тесто на вкус и при необходимости что-то добавлять в него, а иногда за компанию с другими жевать булочку или печенье. Но все-таки каждое новое, непривычное ощущение — от тяжелого шерстяного плаща или от проглоченного куска хлеба — было удивительным, волнующим, но и болезненным, потому что лишний раз напоминало ей, что она не такая, как другие.

Вечер еще только начинался, а впереди ее ждала целая длинная ночь. Хава открыла шкаф и достала из него серое платье, а из-под кровати вытащила шкатулку с принадлежностями для шитья и ножницы. Усевшись на стул с плетеным сиденьем, она принялась распарывать платье по швам. Уже через несколько минут перед ней лежала кучка отдельных лоскутков. Пуговицы она аккуратно отпорола и сложила на столе. До них дело дойдет в последнюю очередь. Это занятие она изобрела вскоре после того, как переехала в пансион и провела ночь до того скучную, что от нечего делать пересчитала все предметы в комнате: кисточки на абажуре (восемнадцать) и доски пола (сто сорок семь), а потом открыла шкаф в надежде посчитать что-нибудь там и обратила внимание на платье. Она достала его и внимательно рассмотрела, как оно сделано. Оказалось, что все довольно просто: большие куски ткани, соединенные швами, вытачки на груди. Своим острым взглядом она оценила все детали, а потом принялась за работу, еще не уверенная, что сумеет собрать его снова.

Шитье оказалось приятным занятием. Она работала не спеша, и швы получались у нее прямыми и ровными, словно сделанные на машинке. Закончила Хава только в четыре утра. Тогда она разделась до белья, через голову натянула платье, застегнула на все пуговицы и попыталась разглядеть свое отражение в оконном стекле. Платье сидело на ней не очень ладно: оно было великовато в плечах, как будто его шили на куда более крупную женщину, но зато оно стоило дешево и прикрывало все, что надо. Хава сняла его, повесила обратно в шкаф и надела чистую блузку и юбку. Потом задула лампу, легла на кровать, закрыла глаза и стала ждать утра.

9

Джинну потребовалось почти две недели, чтобы полностью прийти в себя после прогулки под дождем. Он продолжал работать в мастерской, как будто ничего не случилось, но был бледнее обычного, двигался медленнее и все время старался держаться поближе к печи. Но при этом он упорно твердил, что ночное приключение того стоило. Арбели, однако, был в ярости.

— Тебя могли схватить! — кричал он. — Тебя могли заметить слуги или родные девушки! Что было бы, если бы они вызвали полицию?

— Я бы убежал, — отвечал Джинн.

— Да, наверное, наручники и решетки тебя не остановят. Но подумай обо мне, если уж не хочешь думать о себе. Что, если бы полиция выследила тебя и явилась в мастерскую? Меня бы ведь тоже посадили в тюрьму. А я, в отличие от тебя, не умею плавить железные решетки.

— А за что им тебя арестовывать? — удивился Джинн.

— Не понимаешь? Да они арестуют всю Маленькую Сирию, если этого потребуют Уинстоны! — Он закрыл лицо руками и застонал, раскачиваясь. — Бог мой, София Уинстон! Ты ведь мог навлечь на нас настоящую беду. — Вдруг пугающая мысль пришла ему в голову: — Надеюсь, ты не собираешься снова с ней встречаться?

— Пока не знаю, — улыбнулся Джинн. — Я еще не решил.

Арбели снова застонал.

Но настроение у Джинна после этого происшествия заметно улучшилось. Он как будто опять стал собой и взялся за работу с новым энтузиазмом. Скоро на полках в мастерской совсем не осталось помятых кувшинов и поцарапанных сковородок. Пока его ученик чинил старую утварь, Арбели мог выполнять большие заказы на новую кухонную посуду. На улице холодало, ночи становились все длиннее, и как-то в конце октября, записывая в книгу расходы и доходы за месяц, Арбели, к своему великому удивлению, обнаружил, что он больше не беден.

— Вот, — сказал он, протягивая Джинну пачку купюр. — Возьми, это твое.

Джинн недоуменно смотрел на деньги:

— Но это ведь больше, чем мы договаривались.

— Бери. Это наш общий с тобой успех.

— И что мне с ними делать? — растерянно спросил Джинн.

— Тебе давно пора подыскать какое-то жилье. Ничего роскошного, не надейся — стеклянных дворцов не будет.

Джинн последовал совету Арбели и снял себе комнату в ближайшем доме. Она была чуть больше, чем комната Арбели, и, главное, находилась на верхнем этаже, так что он мог видеть из окна только крыши. Вместо мебели Джинн набросал на пол большие подушки, а на стены повесил множество маленьких зеркал и свечей в подсвечниках, так что по ночам их свет отражался от стены к стене и комната казалась больше. Но обмануть себя было трудно: Джинн чувствовал, как стены надвигаются на него, и от их близости у него начинала зудеть кожа.

Тогда он стал проводить ночи на улице, исследуя город, а если и на улицах ему становилось тесно, он перебирался на крыши. Ночной город был мало похож на дневной. Его населяли главным образом мужчины, которые собирались кучками у железных баков с разведенным в них огнем, делились друг с другом сигаретами и виски. Джинн предпочитал не вступать в разговоры и только кивал в ответ на приветствия, но однажды вечером его одолело любопытство, и он попросил у здоровенного рабочего-ирландца закурить. Тот пожал плечами и протянул ему сигарету, Джинн вставил ее в рот, сделал одну затяжку, и сигарета тут же превратилась в столбик пепла. Стоявшие вокруг мужчины вытаращили глаза, а потом захохотали. Ирландец скрутил новую сигарету и попросил Джинна повторить фокус. На этот раз Джинн вдыхал осторожнее, и сигарета горела так же, как у других. Все решили, что с первой сигаретой было что-то не в порядке.

После этого случая Джинн не выходил из дому без табака и бумаги для самокруток. Ему нравился запах дыма и тепло, которым после затяжки наполнялось тело. Но, к удивлению тех, кто просил у него огонька, спичек он с собой никогда не носил.

Однажды ночью он решил еще раз сходить в парк Кастл-гарденз, где побывал с Арбели в свою первую ночь в Нью-Йорке, и обнаружил там аквариум. Это было удивительное место, завораживающее и пугающее одновременно. Расплавив петли замка на входной двери, он проник внутрь и провел там несколько часов, стоя перед огромными стеклянными резервуарами с водой, в которой беззвучно скользили длинные тени. Раньше он никогда не видел рыб и сейчас поражался их разнообразию: одни были длинными серыми и глянцевыми, другие — плоскими, как монета, и ярко-полосатыми. Он изучал шевелящиеся жабры и пытался разгадать их назначение. Он прижимал ладони к гладкому стеклу и чувствовал тяжесть воды за ним. Если посильнее разогреть стекло, оно треснет, и хлынувшая наружу вода убьет его в одно мгновение. При этой мысли по спине у него пробегал холодок; то же самое испытывает человек, стоя на верхушке отвесной скалы и чувствуя, как манит его бездна. Он возвращался в аквариум снова и снова, почти каждую ночь в течение целой недели, и в конце концов владельцы выставили у дверей охрану. Этот странный взломщик никогда ничего не крал, но им надоело каждый раз менять замки.

Скоро его фигура примелькалась ночным обитателям Южного Манхэттена: высокий, красивый мужчина не носящий ни шляпы, ни пальто и взирающий на окружающий мир с равнодушным любопытством заезжей царственной особы. Особенно заинтересовал он полицейских. По опыту они хорошо знали, что человек, бродящий ночью по улицам, как правило, ищет женщин, выпивку или драку, но странного незнакомца, похоже, все это нисколько не занимало. Одно время они принимали его за богатого джентльмена, забавы ради переодевшегося в бродягу, что случалось не так уж редко, но заметный акцент выдавал в нем приезжего. Кто-то предположил, что он светский жиголо, но в таком случае зачем он шляется по ночным улицам, словно дешевая шлюха? Скоро все возможные версии у полицейских закончились, и его отнесли к разряду необъяснимых курьезов. Кто-то прозвал его Султаном, и кличка прижилась.

В дождливые ночи Джинн оставался дома и развлекал себя всякими поделками из металла. Он регулярно заглядывал в лавку на Бауэри и покупал там серебро и золото, из которых мастерил маленьких птиц. Он сделал пустельгу с распростертыми крыльями, стараясь ровно распределить вес, чтобы фигурка получилась устойчивой; сделал серебряного павлина и разрисовал его хвост расплавленным золотом, использовав для этого вырванный из метлы прутик. Скоро у него набралось полдюжины таких фигурок, ни одна из которых не была закончена.

Дождь теперь шел почти каждую ночь. Фигурки скоро наскучили Джинну, и он убивал время, работая у печи, или просто мерил шагами свою комнату в ожидании рассвета. Неужели надо было освобождаться из кувшина только ради того, чтобы снова оказаться в клетке?

Наконец в самом начале ноября дожди кончились и небо очистилось, а над газовыми фонарями зажглись редкие звезды. Джинн вздохнул с облегчением и вышел на улицу. Он шел, не выбирая дороги, поворачивал то на восток, то на север там, где ему хотелось, и с наслаждением чувствовал холодный воздух на лице. За долгие проведенные в заточении ночи он устал от одиночества и сейчас, почти не сознавая этого, направлялся в сторону особняка Уинстонов.

Было еще не поздно, и надземная железная дорога пока работала. Джинн купил билет и встал на платформе вместе с толпой других пассажиров, но, когда поезд остановился, он не вошел в дверь, а шагнул на металлическую площадку между двумя вагонами. Поезд тронулся, и он покрепче ухватился за наружную стенку вагона. Это была бешеная поездка; от грохота колес закладывало уши, тело вместе с площадкой неистово вибрировало. Мимо летели искры и мелькали смазанные прямоугольники светящихся окон. На Пятьдесят девятой стрит он спрыгнул с площадки и еще долго не мог унять дрожь во всем теле.

Было уже за полночь, и аристократическая Пятая авеню в это время была совершенно безлюдной. Джинн подошел к особняку Уинстонов и обнаружил, что дыра в ограде, через которую он проник в прошлый раз, тщательно заделана. Он усмехнулся, представив себе, как испугались владельцы, когда ее обнаружили.

Раздвинув те же два прута, он проник в сад. Там было темно и тихо, окна в доме уже не горели. Подъем на третий этаж не составил для него труда, и уже через пару минут он стоял на балконе и заглядывал внутрь через окно.

София спала. Джинн видел, как под теплым одеялом мерно поднимается и опускается ее грудь. Он положил ладонь на медную ручку, и, к его удивлению, дверь послушно приоткрылась. Значит, девушка оставила ее незапертой.

Хорошо смазанные петли не скрипнули. Медленно он открыл дверь, проскользнул внутрь и снова закрыл ее. Глаза постепенно привыкли к темноте. София спала, повернувшись лицом к нему, ее волосы разметались по подушке. Джинну вдруг стало жалко будить ее.

После долгих ночей, проведенных в его убогой конуре, ее спальня показалась ему особенно большой и роскошной. Стены были затянуты дорогой серо-голубой тканью. Половину одной из них занимал огромный резной шкаф. Фарфоровый умывальник и кувшин с водой стояли на маленьком столике у кровати. Под ногами раскинулся белый ковер, сделанный из шкуры большого и мохнатого животного. Джинн вздрогнул, заметив краем глаза какое-то движение, но тут же понял, что это его собственное отражение в трехстворчатом зеркале. Оно помещалось на узком туалетном столике, заставленном бутылочками, маленькими изящными коробочками, щетками с позолоченными ручками и прочими безделушками, среди которых он обнаружил и золотую птичку в клетке.

Джинн подошел к туалетному столику и внимательно рассмотрел зеркало. Оно было изумительного качества, без малейшей кривизны или неровности. Интересно, как они это делают? Он при всем старании не смог бы достичь подобного результата. Изучив зеркало, он переключился на собственное отражение. Конечно, он видел свое лицо и раньше, но никогда так четко и ясно. Широкий лоб. Темные глаза под черными бровями. Закругленный подбородок. Нос с заметной горбинкой. Странно, но это действительно был он. В прежней жизни собственная наружность никогда не интересовала его. Он просто думал: «шакал» — и становился шакалом, а подробности его не занимали. Сейчас лицо в зеркале не вызывало у него никаких неприятных чувств. Наверное, его черты были довольно красивыми, и они определенно нравились другим людям, это Джинн знал наверняка. Тогда почему его не покидает ощущение, что он лишен чего-то очень важного?

Сзади послышалось движение и испуганный вздох. София, бледная, как простыня, сидела в кровати и смотрела на него.

— Это я, — быстро прошептал он.

— Ахмад. — Она глубоко вздохнула, и ее испуганно поднятая рука упала на одеяло. — Что ты здесь делаешь?

— Дверь была не заперта, — неловко объяснил он.

Она оглянулась на дверь, словно удивляясь ее предательству, но потом призналась:

— Я перестала запирать ее после того, как… — Она потерла глаза, глубоко вздохнула и заговорила снова: — Я не спала целую неделю. И каждую ночь оставляла дверь открытой. А потом решила, что ты не вернешься. Иногда я пыталась уговорить себя, что я все придумала и ничего на самом деле не было. — Ее голос звучал ровно и почти равнодушно. — Но это мне так и не удалось.

— Хочешь, чтобы я ушел?

— Да. Нет. Я не знаю.

Девушка снова потерла глаза, словно хотела и не могла на что-то решиться. Она встала с кровати, надела халат и запахнула его, все время стараясь держаться на расстоянии от своего гостя.

— А зачем ты вернулся? — спросила она, пристально глядя на него. — Столько времени прошло.

— Чтобы увидеть тебя, — ответил он, и собственные слова показались фальшивыми ему самому.

—  Увидеть? — тихо рассмеялась София. — А я думала за чем-то другим.

Он нахмурился. Положение становилось смешным.

— Если хочешь, чтобы я ушел, ты только скажи…

В один короткий миг она преодолела разделяющее их расстояние. Ее руки обвились вокруг него, а губы прижались к его губам, мешая говорить и думать.

На этот раз она позволила ему отнести себя в кровать.

Потом она долго лежала в его объятиях на смятых простынях. Ее пот пощипывал ему кожу. Постепенно к нему возвращалась способность думать. Странно: их второе свидание в физическом отношении оказалось куда приятнее первого — у них было больше времени, чтобы познать и понять друг друга и научиться доставлять другому удовольствие, — но первый раз понравился ему больше. Тогда все ощущения усиливались неожиданностью и опасностью быть застигнутыми. Сейчас, лежа в этой громадной постели среди одеял и драпировок, держа в объятиях сонную любовницу, он чувствовал себя так, словно занимал чужое место.

— Ты такой теплый, — прошептала она.

Он рассеянно провел рукой по ее бедру и ничего не сказал. До него уже доносились первые звуки пробуждающегося дома: шаги слуг внизу, бульканье воды в трубах. С улицы послышались удары копыт по камню: под окном провели лошадь. С досадой он чувствовал, как им снова овладевает уже ставшее привычным беспокойство.

Она заворочалась в его объятиях и положила голову ему на грудь. Ее волосы щекотали ему плечо, и он бережно отвел прядь назад. Под одеялом она взяла его за руку и вдруг наткнулась на железный браслет на запястье. Он напрягся.

— А я его не замечала, — сказала она и подняла голову, чтобы рассмотреть браслет получше.

Он почувствовал, как ее пальцы потянули скрепляющую замок цепочку.

— Не открывается, — пожаловалась она.

— Да, он не расстегивается.

— Значит, ты всегда его носишь?

— Да.

— Наверное, такие же носили рабы.

Он не ответил. Он не хотел говорить о своем браслете в этой комнате и с этой женщиной.

Она приподнялась на локте и теперь рассматривала его с выражением тревоги и откровенного любопытства:

— Ахмад, ты был рабом? Поэтому ты носишь браслет?

— Это тебя не касается!

Слова прозвучали неожиданно резко. Девушка вздрогнула и отшатнулась от него.

— Извини, — сказала она обиженно. — Я не собиралась ничего выпытывать.

Он внутренне вздохнул. Она все еще ребенок, и это не ее вина.

— Иди сюда, — прошептал он, протягивая к ней руки.

После недолгого колебания она снова прижалась к нему и положила голову ему на грудь.

— Ты что-нибудь слышала о джиннах? — спросил он.

— Ты уже упоминал их. Да, когда я была маленькая, мне читали книжку с картинками о джинне, которого посадили в бутылку. Один человек освободил его, и джинн исполнил три его желания.

«Посадили», «освободил». Он вздрогнул при этих словах, но она ничего не заметила.

— Да, джинн может оказаться пленником, — подтвердил он. — И может иногда исполнить три желания, хотя такое случается редко. Джинны сделаны из пламени, как человек сделан из мяса и костей. Они могут принимать облик любого животного. А некоторые из них, самые могущественные, умеют проникать в человеческий сон. — Он посмотрел на нее. — Рассказывать дальше?

— Да, — прошептала она, и он почувствовал на груди ее теплое дыхание. — Расскажи мне сказку.

— Много-много лет назад, — начал он, — на земле жил человек по имени Сулейман. Он был царем, очень сильным и очень хитрым. Он собрал все знания человеческих мудрецов, многократно умножил их и скоро научился покорять своей воле джиннов, от самых могучих и высокородных до низших злобных гулей. Он мог вызвать любого из них или собрать их всех вместе и дать им задания. Один джинн приносил ему самые прекрасные на всей земле драгоценности; другие непрерывно доставляли воду, чтобы поливать растения в его садах. Если Сулейман хотел путешествовать, он садился на пушистый ковер, и четверо самых быстрых джиннов переносили его по воздуху куда надо.

— Ковер-самолет, — прошептала София. — Об этом тоже было в той книжке.

Он продолжил, и его голос был едва слышен в тишине комнаты.

— Люди глубоко чтили Сулеймана и долго после его смерти считали его величайшим из царей. Но джинны ненавидели его и ту власть, которую он имел над ними. Когда Сулейман умер, а его знания развеял ветер, они радовались своей свободе. Но среди самых старых и мудрых джиннов ходил слух, что потерянное знание однажды может быть вновь найдено. Люди, говорили они, опять научатся подчинять даже самых сильных джиннов своей воле. Это только вопрос времени.

Он замолчал. Слова будто сами лились из него. Он не помнил, чтобы когда-нибудь в жизни говорил так много.

София шевельнулась.

— А что потом? — шепотом спросила она. — Ахмад, что потом?

Он молчал, глядя на гладкий белый потолок. Да, действительно, что потом? Разве мог он объяснить, как был побежден, если сам ничего об этом не знал? Он часто об этом думал, представлял себе яростную битву, обмен ударами, от которых тряслась вся долина и содрогались стены его дворца. Он думал, вернее, надеялся, что бой был равным и что его соперник понес серьезный урон, был ранен, а может, и погиб, но это случилось слишком поздно. Это незнание порождало чувство безысходности, которое, как гадюка, свернулось клубком у него в душе. Разве София сможет это понять? Для нее все это детские сказки. Мертвая легенда из далекого прошлого.

— Это все, — наконец ответил он. — Я не знаю, что было дальше.

Молчание. Он чувствовал, что она разочарована, по тому, как напряглось ее тело и изменилось дыхание. Как будто для нее это что-то значило.

Минуту спустя она отстранилась от него и перевернулась на спину:

— Прости, но тебе нельзя оставаться здесь до утра.

— Знаю, — откликнулся он. — Я скоро уйду.

— Я обручена, — вдруг сказала она.

— Обручена?

— Да. Я выхожу замуж.

— Он тебе нравится?

— Наверное. Все говорят, что это хорошая партия. Свадьба будет в следующем году.

Он помолчал, ожидая, что в душе шевельнется ревность, но ее не было.

Они еще несколько минут полежали молча, вместе, но уже отдельно друг от друга: только их руки еще соприкасались. Постепенно ее дыхание сделалось ровным, и он решил, что она уснула. Он осторожно поднялся с кровати и начал одеваться. До рассвета оставалось еще несколько часов, но ему хотелось поскорее уйти. Невыносимо было даже думать о том, чтобы еще час или два неподвижно лежать рядом с ней. Пуговица на рукаве застряла в браслете, и он беззвучно выругался.

Когда, закончив одеваться, он выпрямился, София смотрела прямо на него.

— Ты придешь еще? — спросила она.

— А ты хочешь?

— Да.

— Тогда приду.

Он отвернулся и пошел к окну, так и не зная, сказал ли кто-нибудь из них правду.

* * *

Ночь опустилась на Сирийскую пустыню, холодная весенняя ночь. Ранее этим днем девочка-бедуинка, а потом и ее любящий отец увидели в долине сверкающий дворец, которого не могло там быть. А сейчас, лежа в шатре под грудой одеял и шкур, Фадва видела необычный сон.

Он начался с мешанины образов и чувств, зловещих и бессмысленных. Перед ней мелькали знакомые лица: мать, отец, братья и сестры. Потом она летела над пустыней, преследуя кого-то. Или это ее преследовали? Потом все опять поменялось, и она оказалась посреди бредущего по песку огромного каравана: сотни людей с темными непреклонными глазами, идущих пешком и едущих на лошадях. И она шла среди них, подпрыгивала и кричала что-то, но ее крик был беззвучным, и никто не смотрел на нее. Она поняла, что это тот самый караван, который мальчиком видел ее отец. Он был здесь все время и так же бесконечно шел по своей бесконечной дороге, но на этот раз призрачным был не караван, а она сама.

Какой-то неведомый страх переполнял ее. Девочка знала, что должна во что бы то ни стало остановить караван. Она встала прямо перед одним из странников, напряглась и сжала кулаки. Он натолкнулся на нее, не замечая, и она отлетела с его пути так легко, словно ничего не весила.

Она летела по воздуху и крутилась, а потом упала на землю и осталась лежать, сжимая в пальцах холодный песок. В голове все вращалось, и она не сразу смогла открыть глаза.

А когда открыла, то увидела стоящего над ней человека.

Девочка неловко вскочила на ноги и сделала несколько шагов назад, стряхивая с пальцев песок. Человек отличался от тех, кто шел с караваном. Его одежда была не серой и запыленной, как у остальных путешественников, а белоснежной. Он был высоким, даже выше ее отца. Фадва вглядывалась в его черты и не узнавала их. На гладком лице не было даже намека на бороду, и оно показалось девочке странно бесполым, хотя и было очевидно мужским. И кажется, в отличие от караванщиков, он видел ее. Он даже улыбнулся ей понимающей улыбкой, а потом повернулся и пошел прочь.

Он явно звал ее за собой, и она смело последовала за ним. Над долиной всходила полная луна, хотя в глубине сознания девочка знала, что это невозможно: в том мире, где она не спала, а бодрствовала, серп луны был совсем тоненьким, только что народившимся.

На вершине холма он остановился, поджидая ее. Она подошла, встала рядом и сразу же поняла, что они находятся на том самом месте, откуда она видела дворец. Он и сейчас был там, внизу, в долине, прекрасный и сверкающий в лунном свете.

— Это сон, — сказала она.

— Конечно, — согласился незнакомец. — Но дворец все равно существует. Ты видела его этим утром. И твой отец видел.

— Но он сказал, что ничего не видел.

Человек наклонил голову, словно задумался. Мир опять закружился вокруг Фадвы, и вдруг наступил день, а она оказалась внизу, в долине, и смотрела на вершину холма — туда, где только что была сама. Теперь там стоял ее отец, она узнала его даже издалека. Глаза ее почему-то стали необычайно зоркими, и она разглядела изумление и страх на его лице. Он моргнул, а потом бросился вниз с холма, и девочка почувствовала обиду, поняв, что отец ее обманул.

Она повернулась к высокому незнакомцу, а день опять превратился в ночь. В невероятном лунном свете она рассматривала его так пристально, как никогда бы не осмелилась наяву. В его темных глазах мерцали крошечные золотые искры.

— Кто ты? — спросила она.

— Джинн.

Она только кивнула. Этот ответ все объяснял.

— Ты меня не боишься? — спросил незнакомец.

— Нет, — покачала головой она, хотя понимала, что должна бояться.

Это был сон, но в то же время не сон. Она опускала глаза и видела собственные руки, ощущала холодную землю под босыми ногами; и одновременно она чувствовала и другое свое тело — то, которое крепко спало в тепле под одеялами. Она существовала и там и здесь, и обе эти жизни были одинаково реальными.

— Как тебя зовут? — спросил незнакомец.

Девочка гордо выпрямилась:

— Я Фадва, дочь Джалала ибн Карима аль-Хадида.

Он молча поклонился с той же важностью, что и она, хотя в глазах у него мелькнула улыбка.

— Что ты хочешь от меня? — спросила девочка.

— Просто поговорить. Я не причиню тебе вреда. Ты мне интересна, ты и твои соплеменники.

Не сводя с нее глаз, он откинулся на пышную подушку. Она удивленно огляделась. Они находились в огромном стеклянном зале. Лунный свет отражался от изогнутых стен и заливал помещение ярким серебристо-голубым сиянием. По полу были разбросаны ковры и шкуры. Она и высокий мужчина сидели напротив друг друга на красиво вышитых подушках.

— Мы у тебя во дворце, — сообразила она. — Здесь очень красиво.

— Спасибо.

— Но зачем ты привел меня сюда? Я думала, джинны боятся людей.

— Так и есть, — улыбнулся он, — но только потому, что нас этому научили.

— Нас тоже учат бояться вас, — откликнулась Фадва. — Нам нельзя свистеть после захода солнца, потому что это может вас привлечь. И мы пришиваем железные амулеты к одежде, а детям на шею вешаем железные бусинки, покрашенные в голубой цвет, для защиты от вас.

— А почему в голубой? — удивился он.

— Не знаю, — задумалась девочка. — Наверное, вы боитесь голубого цвета.

— Ничего подобного, — засмеялся он. — Хороший цвет. А вот железо… — Тут он поклонился ей. — Его я боюсь.

Она улыбнулась, поняв его намек, потому что имя Хадид и означало «железо».

Ее хозяин — или гость? — продолжал пристально наблюдать за ней.

— Расскажи мне о себе, — попросил он. — Как ты живешь? Как проходит твой день?

Его интерес льстил девочке.

— Лучше бы тебе расспросить моего отца или одного из его братьев, — сказала она. — У них жизнь куда интереснее.

— Может, когда-нибудь и расспрошу, — кивнул он. — Но мне интересно все. И все для меня внове. Прошу тебя. Расскажи мне.

Казалось, он говорит искренно. Завораживающий лунный свет, уютное тепло, в котором нежилось ее другое, спящее тело, приятное волнение от внимания красивого мужчины — все это, соединившись, помогло ей расслабиться и почувствовать себя уверенно. Она откинулась на подушки и начала свой рассказ:

— Я встаю рано, еще до рассвета. Мужчины уходят пасти овец, а мы с тетками доим коз. Из их молока мы делаем сыр и простоквашу. Днем я тку, чиню одежду, пеку хлеб. Еще я хожу за водой и собираю хворост. Присматриваю за своими братьями, родными и двоюродными, мою и одеваю их, слежу, чтобы они не попали в беду. Потом я помогаю матери готовить ужин и кормить мужчин, когда они вернутся.

— Сколько у тебя дел! И часто ты всем этим занимаешься?

— Каждый день.

—  Каждыйдень? Значит, у тебя совсем нет времени, чтобы просто погулять и полюбоваться пустыней?

— Конечно же нет! — воскликнула она, пораженная его наивностью. — Женщины должны заниматься домом, пока мужчины заботятся об овцах и козах. Хотя, — гордо добавила она, — мой отец иногда позволяет и мне попасти коз, если погода хорошая. А бывает, что женщинам приходится делать и мужскую работу. Например, если ветер опрокинет шатер, женские руки могут установить его так же ловко, как и мужские. И когда мы переезжаем на новое место, все работают поровну.

Она замолчала. Там, вдалеке, ее другое, спящее тело зашевелилось во сне. Даже сюда до нее доносились первые утренние звуки: торопливые шаги, плач проголодавшегося младенца, лепет проснувшихся детей. Стеклянные стены дворца подернулись дымкой и словно раздвинулись.

— Похоже, мне пора идти, — сказал мужчина. — Ты согласишься поговорить со мной еще?

— Конечно, — без колебания ответила Фадва. — Когда?

— Скоро. А теперь просыпайся.

Он наклонился над ней и губами коснулся ее лба. Она почувствовала это прикосновение и наяву, и во сне, и короткая дрожь пробежала по всему ее телу.

А потом она проснулась, и вокруг были знакомые стены их шатра, чуть колеблющиеся под неожиданно теплым весенним ветром.

Подробности этого сна скоро стерлись из ее памяти, как всегда бывает со снами. Но кое-что она помнила ясно. Лицо отца, глядящего на невероятный стеклянный дворец. Глубокие тени, которые лунный свет отбрасывал на лицо незнакомца. Обжигающее прикосновение губ к ее коже. И его обещание скоро вернуться.

Если в тот день Фадва чаще обычного улыбалась, как улыбаются девушки, у которых появился секрет, то ее мать этого не заметила.

10

Сырой ветер насквозь продувал леса, окружающие городок Конин. В своей ветхой хижине, закутавшись в одеяло, в старом кресле сидел Иегуда Шальман. Грязный пол был засыпан бумажными обрывками и сухими листьями. Огонь в очаге шипел и плевался искрами, а Шальман глядел на него и думал: какая погода сейчас в Нью-Йорке? Что поделывают Отто Ротфельд и его голем? Тоже сидят у огня, коротая вечер в тепле и покое? Или глиняная жена уже успела надоесть мебельщику и он уничтожил ее?

Шальман сердито нахмурился, снова поймав себя на этих мыслях. Что за дело ему до Ротфельда? Обычно заказчики с их темными делишками и планами нисколько не интересовали его. Он брал их деньги, давал взамен то, что они просили, и навсегда захлопывал за ними дверь. Чем же этот заказ так отличается от других?

Возможно, все дело в големе. Он положил немало труда на его создание, гораздо больше, чем обычно тратил, выполняя чужие заказы. Ему было интересно соединить в одном создании все несообразные пожелания Ротфельда, и он жалел, что не смог своими глазами увидеть, как пробудилось к жизни его творение. Хотя, учитывая непредсказуемую сущность големов, возможно, это и к лучшему. Находиться на другом берегу океана куда безопаснее, чем быть рядом с Ротфельдом в тот момент, когда, достигнув Нью-Йорка, он оживит свою невесту.

Шальман снова нахмурился и едва удержался от желания потрясти головой, как отряхивающийся пес. У него нет времени на эти глупости. Деньги, заплаченные Ротфельдом, уже подходят к концу, а он пока нисколько не приблизился к своей цели — секрету бесконечной жизни.

В углу хижины, под кроватью с соломенным тюфяком, стоял запертый на замок сундук, а в сундуке хранилась пачка ветхих листков, которую давным-давно он нашел в сгоревшей синагоге. Теперь среди старых почерневших страниц белело много свежих листочков, на которых Шальман записывал формулы, диаграммы и наблюдения, стараясь заполнить пробелы в своих знаниях. Эти записи были одновременно хроникой его поисков и дневником путешествий. С того дня, как он обнаружил сгоревшую синагогу, Шальман странствовал от города к городу, от местечка к местечку, от Прусского королевства и Австрийской империи до России и обратно в поисках недостающих фрагментов тайных знаний. В Кракове он отыскал женщину, слывущую ведьмой, украл все ее секреты, а саму ее лишил дара речи, чтобы не могла наслать на него проклятье. Как-то весной его прогнали из русской деревни после того, как все беременные овцы в округе принесли двухголовых ягнят. Кто-то додумался обвинить в колдовстве странного пришлого еврея, и на этот раз обвинение имело под собой основание, хотя заодно крестьяне под горячую руку прогнали из деревни ни в чем не повинную старую повитуху и совершенно безвредного деревенского дурачка. Во Львове он навестил старика-раввина на его смертном ложе, приняв при этом обличье одного из шедим,бесовских детей Лилит, якобы сбежавшего из геенны огненной ради того, чтобы мучить умирающего. Таким способом он заставил перепуганного раввина признаться, что однажды тот видел формулу чего-то, что называлось «живой водой», но, когда Шальман попытался узнать подробности, сердце старика не выдержало и разорвалось. Видя, как ускользает из его цепких пальцев душа раввина, Шальман выл от разочарования и злости и в самом деле был похож в этот момент на сбежавшего из ада демона.

После этого случая он почти прекратил свои странствия и осел поблизости от городка Конин. Он старел, а дороги были полны опасностей, и невозможно было исходить их все. И невзирая на бесконечные усилия, с каждым прошедшим днем и часом больше и больше приближался к смерти, которой так отчаянно стремился избежать.

Теперь, глядя на огонь, Шальман принял решение. Он не может позволить себе потратить всю зиму на пустые раздумья о судьбе незадачливого мебельного фабриканта. Лучше один раз дойти до конца, узнать все и забыть о нем.

Шальман поднялся, надел древнее пальто и поморщился от того, как хрустнули кости. Из-под верстака он достал таз и вышел наружу. За ночь ранний снег успел укрыть землю. Опустившись на колени, Шальман стал сгребать его руками и наполнил таз доверху. Тогда он вернулся в хижину, поставил таз к очагу и неподвижно сидел, наблюдая, как снег превращается в воду. Ему очень не хотелось делать то, что предстояло. Когда последние комки снега растворились, Шальман отодвинул таз от огня. Из-под кровати он достал сундук, а из сундука — стопку бумажных листков и просмотрел некоторые из них, чтобы убедиться, что правильно помнит формулу. Из кожаного кошелька он вынул монету, одну из тех, которыми расплатился с ним Ротфельд. Затем, скрестив ноги, уселся прямо на грязный пол, напротив таза с растаявшим снегом. Крепко сжимая монету в левой руке, он прочитал длинное заклинание, а потом правой рукой поднял таз. Еще одно заклинание, глубокий вздох — и он опрокинул таз себе на голову.

Шок от ледяной воды, залившей лицо…

А потом все исчезло, и он оказался в каком-то неведомом месте.

Страшный груз сдавливал грудь. Бесконечная толща воды наваливалась на него сверху, прижимала ко дну, сплющивала тело и ломала кости. Еще никогда в жизни ему не было так холодно. Как будто в него впились тысячи крохотных острых зубов. И со всех сторон — только черная зияющая пустота.

Крошечным уголком сознания, который еще оставался Шальманом, он понял, что Ротфельд так и не добрался до Америки. Столько трудов — и все напрасно. Так и не проснувшись, голем наверняка уже рассыпался в прах, и от него на складе невостребованного багажа остался только деревянный ящик с кучкой земли и грязными тряпками. Жаль.

И вдруг неожиданно все вокруг изменилось.

Давящая, на него тяжесть исчезла. Он уже не лежал на дне океана, а летел над ним, низко и быстро, быстрее всех, птиц. Внизу миля за милей проносилось пространство воды. В ушах ревел ветер.

А впереди, далеко на горизонте, из воды поднимался город.

Он становился все выше и все ближе, и скоро стало ясно, что город раскинулся на острове. Башни и церковные шпили целились прямо в Шальмана, будто пики.

Он смотрел вниз, на, узкие улицы, и видел, что на самом деле это не город, а лабиринт. И в сердцевине его, как и во всех лабиринтах, прячется сокровище. Какое?

Беззвучный голос прошептал ему на ухо ответ.

Жизнь вечная.

Откашливаясь, Шальман пришел в себя. Перевернутый таз лежал на полу. Холодная вода стекала с его лица и одежды. Левая ладонь горела, как в огне: зажатая в ней монета стала холоднее льда.

Остаток дня Шальман провел в своей постели, дрожа и закутавшись во все одеяла и тряпки, что нашлись в доме. Тело мучительно ныло, а обмороженная ладонь невыносимо болела. Но он был спокоен, а сознание оставалось совершенно ясным.

На следующее утро он встал с постели, пальцами пригладил всклокоченную бороду и отправился в город, чтобы купить билет на пароход до Нью-Йорка.

* * *

Сырым и промозглым осенним утром Майкл Леви пришел в приютный дом и обнаружил, что все крыльцо заклеено листовками на идише, подписанными группой, именующей себя «Еврейским крылом Республиканского государственного комитета». Листовки призывали всех уважающих себя евреев поддержать полковника Рузвельта, баллотирующегося в губернаторы. Ведь кто, как не Рузвельт, недавно разбил наголову испанцев в битве близ холма Сан-Хуан? И разве это не те самые испанцы, которые когда-то ограбили евреев, напустили на них инквизицию и изгнали из Испании? «Голосуйте, чтобы отпраздновать поражение Испании!» — кричали листовки. Поднявшись на крыльцо, Майкл содрал их с шершавой каменной стены и, предварительно отжав, выбросил в урну. Он готов был смириться с объявлениями от синагоги, но не с этими бесстыдными вымогателями голосов из числа толстосумов-республиканцев.

Осень для Майкла выдалась трудной. Он уже выдоил все, что можно, из бюджета приютного дома и не представлял, как они дотянут до конца года. Цена на уголь росла и росла; крыша протекала, и все потолки на верхнем этаже были в темных пятнах влаги и плесени. И, что хуже всего, один молодой русский по фамилии Грибов недавно заснул в своей постели на втором этаже и так и не проснулся. Майкл вызвал представителей из Департамента здравоохранения, и они угрожали на две недели закрыть приютный дом на карантин. В конце концов инспектор, поглядев с плохо скрытым отвращением на тело несчастного, решил, что объявлять карантин не стоит, поскольку никаких признаков холеры или тифа не наблюдается и перед смертью покойный ни на что не жаловался. Тем не менее всю следующую неделю в приюте царило мрачное и нервное настроение, а Майкл от беспокойства почти не спал. Ему казалось, что все их предприятие висит на тоненькой, грозящей вот-вот оборваться ниточке.

Друзья Майкла, замечая темные круги у него под глазами, говорили, что он скоро загонит себя в могилу. Наверное, его дядя был бы того же мнения, но Майкл не видел его с тех пор, как равви заходил к нему с молодой женщиной по имени Хава. Вспоминая об этом. Майкл чувствовал смутное беспокойство. Может, дядя заболел? Или что другое? Мысли Майкла обращались к высокой женщине с коробкой сдобы, он вспоминал, как заботливо и тревожно смотрел на нее дядя. Может, она?.. И он?.. Нет, это просто смешно. Он покачал головой и решил в ближайшее время навестить старика.

Но одна неприятность следовала за другой, потолок на верхнем этаже грозил вот-вот обвалиться, и Майкл так и не собрался исполнить свое решение. А потом однажды утром кухарка приютного дома заглянула в кабинет Майкла и поставила ему на стол коробку миндального печенья.

— Это новая работница из пекарни попросила передать вам, — объяснила она, явно забавляясь ситуацией. — Сказала, что это бесплатно, можете себе представить? Она узнала, что я здесь работаю, вот и обратилась ко мне.

Новая работница? Он не сразу сообразил, о ком речь, а потом понял и улыбнулся. На лице у кухарки было написано откровенное любопытство.

— Такая высокая девушка? — уточнил он, и женщина кивнула. — Это знакомая моего дяди. Это я предложил ей обратиться к Радзинам насчет работы. Наверное, она решила отблагодарить меня.

— Да, скорее всего, — легко согласилась кухарка, но не двинулась с места, явно ожидая продолжения.

— Дора, я виделся с ней всего раз. И она вдова. Совсем недавно овдовела.

Кухарка только покачала головой, словно поражаясь его наивности, взяла из коробки одно печенье и удалилась.

Майкл тоже взял печенье и подержал его в руке. Оно было пышным, круглым и воздушно-легким. Сверху его украшали миндальные листочки, выложенные в виде цветка. Он сунул печенье в рот и впервые за несколько недель почувствовал себя счастливым.

* * *

Постепенно Хава втянулась в ритм жизни в пекарне. Она уже не так боялась становиться за кассу и постепенно запоминала, кто из покупателей каждый день покупает одно и то же и кто любит, чтобы их заказ собирали заранее. Она научилась улыбаться каждому, даже если ей этого не хотелось. Прислушиваясь к множеству едва слышных подсказок, она угадывала, что нравится клиентам, и старалась угодить. И когда ей это удавалось, они отходили от прилавка, чувствуя, что на сердце стало немного легче и что хоть одна простая задача этого дня выполнена успешно.

Конечно, оставались и проблемы. Иногда она работала слишком быстро, и тогда покупатели раздражались или терялись, потому что им казалось, будто их торопят; поэтому она старалась двигаться медленнее и не забывала спрашивать постоянных клиентов о здоровье и семьях, даже если у прилавка стояла очередь. Еще она научилась справляться с нерешительными покупателями, которые подолгу задерживались у витрины не в силах сделать выбор. Умение это пришло к ней в один день, когда какая-то женщина попросила Хаву саму выбрать для нее булку, которая ей больше всего нравится. Проблема состояла в том, что у Голема не было любимой выпечки: она пробовала все, что делали в пекарне, и, конечно, отличала по вкусу один товар от другого, но это не означало, что один нравился ей больше, а другой меньше. Они были просто разными. Сначала она решила положить в пакет первое, что попадется под руку, но потом, почувствовав внезапный прилив вдохновения, сделала то, чего обычно себе не позволяла. Она сосредоточилась на мыслях женщины и, как через сито, просеяла ее противоречивые желания. Разумеется, лучше купить что-нибудь подешевле, но ей так хочется сладкого… неделя выдалась тяжелая, хозяин снова поднял плату за комнату… и потом, они ужасно поссорились с Сэмми, так неужели она не заслужила чего-нибудь вкусненького? Правда, она его быстро съест и счастливее от этого не станет, только беднее…

— Знаете, для такого дня хороша хала с изюмом. Она сладкая и одновременно питательная, — быстро предложила девушка. — И ее надолго хватит.

— Правильно, — просияла женщина. — Это именно то, что я хотела.

Она заплатила за халу и пошла домой с легким сердцем.

Довольная успехом, Хава опробовала эту тактику на других нерешительных покупателях. Она угадывала чаще, чем ошибалась, и старалась не огорчаться из-за ошибок. Просто она начинала понимать, что на свете есть люди, которые никогда и ничем не бывают довольны.

Время от времени у нее еще случались промахи, особенно в конце дня, когда мысли в голове начинали путаться. Тогда она брала с полки не тот товар, или забывала чье-нибудь имя, или совершала еще какую-нибудь глупую ошибку. Бывало, что клиент уносил в пакете совсем не то, что покупал, и вскоре возвращался с претензиями. В таких случаях Хава приходила в ужас от своей бестолковости и долго извинялась, но на самом деле это было даже неплохо, поскольку иначе Радзины решили бы, что она чересчур хороша, чтобы быть настоящей. Мистер Радзин внимательно следил за бухгалтерией и по нескольку раз проверял все цифры. Скоро он заметил: его доходы растут, в то время как расходы падают. Интуиция подсказала ему, что это заслуга новой работницы. Она могла ошибиться, работая за кассой, но никогда не путала рецепты, не портила тесто, положив слишком много соли, и у нее никогда ничего не сгорало. А кроме того, Хава никогда не болела, не снижала темп и не опаздывала. Словом, она была настоящей жемчужиной среди работниц.

Хотя, приходилось признать, иногда она вела себя так, словно была немного не от мира сего. Как-то утром миссис Радзин заметила, что девушка пристально разглядывает обычное куриное яйцо.

— В чем дело, Хава, милочка? Оно протухло?

— Нет, — по-прежнему не сводя глаз с яйца, рассеянно ответила Хава. — Просто удивительно, как им удается каждый раз делать их такими одинаковыми — и по цвету и по размеру?

— Кому им? — озадаченно нахмурилась миссис Радзин. — Курицам?

Анна, стоящая за другим столом, громко хихикнула.

— Простите, — пробормотала Хава и, аккуратно вернув яйцо на место, поспешно вышла из комнаты.

— Не дразни ее, Анна, — строго потребовала хозяйка.

— Но что за дурацкий вопрос!

— Имей к ней сочувствие. Она в трауре, она вдова. Неудивительно, что иногда у нее мутится в голове.

Не вмешиваясь в разговор женщин, мистер Радзин отправился в кладовку за мукой. Дверь в уборную была закрыта. Он ожидал, что оттуда донесутся всхлипывания, но вместо этого услышал голос, шепчущий: «Надо быть осторожнее. Надо быть осторожнее». Мистер Радзин пожал плечами, взял муку и вернулся в пекарню. Через несколько минут туда же пришла и Хава. Она выглядела так, словно ничего не случилось, и молча начала работать, не обращая внимания на хихиканье Анны.

— Как ты думаешь, что с ней не так? — спрашивал мистер Радзин свою жену вечером.

— Все с ней в порядке, — отрезала та.

— Но у меня ведь есть глаза, Тея. И у тебя есть. Она не такая, как все.

Они лежали в кровати. Неподалеку, у стены, посапывали Сельма и Аби, спящие беспробудным сном детства.

— Когда я была маленькой, — заговорила Тея, — рядом жил мальчик, который все время все считал. Травинки, кирпичи в стене. Другие мальчики окружали его и выкрикивали разные цифры, он сбивался, и ему приходилось начинать все сначала. Он стоял и считал, а по лицу у него текли слезы. Я ужасно злилась. Я спросила у отца, почему он не может остановиться, а он ответил, что в голове у мальчика поселился демон. И что от него надо держаться подальше, а то он может натворить что-нибудь плохое.

— Ну и как? Натворил?

— Нет, конечно. Но он рано умер, еще до того, как мы уехали. Мул лягнул его прямо в голову. — Она помолчала немного. — И знаешь, мне всегда казалось, что он сам это подстроил. Специально.

— Самоубийство с помощью мула? — фыркнул Радзин.

— Все знают, что это очень вспыльчивое животное.

— Для того чтобы покончить с собой, можно найти способ и получше.

Жена сердито повернулась на другой бок:

— Сама не знаю, зачем я с тобой разговариваю. Если я назову что-то белым, ты непременно скажешь, что это черное.

— Если я увижу, что Хава подбирается к какому-нибудь мулу, обязательно предупрежу тебя.

— Ты ужасный человек! У тебя не голова, а репа.

Они замолчали, но потом она снова заговорила:

— Хотела бы я посмотреть на мула, который решит ее лягнуть. Она возьмет его за задние ноги и заплетет, как халу.

Радзин громко хохотнул, и Аби что-то пробормотал во сне. Его сестра беспокойно зашевелилась. Родители замерли, но дети так и не проснулись, и в комнате опять стало тихо.

— Давай спи, — прошептала Тея. — И оставь мне хоть краешек одеяла в кои-то веки.

Радзин еще долго лежал без сна, слушая дыхание детей и жены. На следующее утро он отвел свою новую работницу в сторону и объявил, что поднимает ей жалованье на два цента в день.

— Ты это заслужила, — отрывисто сказал он. — Но если проболтаешься Анне, будешь делить эти деньги с ней. Я не желаю, чтобы она непрерывно ныла и требовала денег, которых не заработала.

Он ожидал от нее слов благодарности, но она стояла молча и казалась даже огорченной.

— Эй, девушка! Ты только что получила прибавку. Ты что, не рада?

— Конечно рада, — тут же ответила она. — Очень. Спасибо вам. Я ничего не скажу Анне.

Но весь этот день она выглядела особенно задумчивой и смотрела на Анну как будто виновато.

* * *

— Нечестно, что Анне будут платить меньше, чем мне, — жаловалась Хава равви Мейеру. — Она ведь не может работать столько, сколько я! Это не ее вина!

Она расхаживала взад-вперед по гостиной равви. Был вечер пятницы, и на столе еще стояла неубранная после ужина посуда. Девушка всегда с нетерпением ждала этого вечера, который проводила с равви, — начало Шаббата было единственным за неделю временем, когда она могла задавать вопросы и говорить свободно. Но на этот раз новая и мучительная проблема вытеснила у нее из головы все остальные мысли. Равви обеспокоенно следил за ней глазами.

— Да мне ведь и не нужны эти деньги, — продолжала девушка. — Мне не на что их тратить.

— Купи себе что-нибудь приятное, чтобы вознаградить себя за хорошую работу. Может, новую шляпку?

— Но у меня уже есть шляпка, — нахмурилась она. — Разве с ней что-то не так?

— Да нет, с ней все в порядке, — заверил ее равви, решив, что тот, кто создавал девушку, забыл снабдить ее даже малой толикой женского кокетства. — Хава, я понимаю, что ты расстроена, и это, несомненно, говорит в твою пользу. Но ведь, с точки зрения Радзина, ты стоишь больше, чем Анна. И платить вам одинаковое жалованье было бы несправедливо. Скажем, мне надо купить новый чайник, и у меня есть выбор: один чайник большой, другой маленький. Ты ведь не удивишься, если большой чайник будет стоить больше?

— А что, если тот человек, который сделал маленький чайник, беднее? И деньги ему нужнее, и семья у него больше? Вы ведь вспомните об этом, когда будете принимать решение?

— Да, наверное, вспомню, — вздохнул равви. — Но если бы я ничего не знал об этом, как обычно и бывает, я бы просто видел два чайника — большой и поменьше. Это же видит и Радзин. И пожалуйста, Хава, перестань ходить туда-сюда. У меня уже голова от тебя кружится.

Она тут же послушно остановилась, села на стул и сложила руки на коленях.

— Может, я буду отдавать кому-нибудь те деньги, которые мне не нужны? Правильно! — Лицо Голема осветилось. — Я могу отдать их вам!

Она сразу же поняла, что равви не нравится ее новая идея.

— Нет, Хава. Это твои деньги, а не мои.

— Но мне они не нужны!

— Может, сейчас и не нужны. Но ведь надо думать и о будущем. Я прожил долгую жизнь и знаю, что обязательно придет время, когда они тебе понадобятся, и приходит оно всегда неожиданно. Деньги — это инструмент, и с его помощью можно сделать много добра и для себя, и для других.

Совет был хорош, но все-таки девушка никак не могла успокоиться. В последнее время равви все время говорил с ней так, как будто отвечал на простой вопрос, а на самом деле имел в виду что-то более важное, что случится впереди. Она подозревала, что он старается научить ее как можно большему за короткое оставшееся время. Он кашлял не больше, чем раньше, но и не меньше. И она замечала, что одежда теперь висит на нем, словно он съежился. Равви говорил, что так и должно быть. «Я старик, Хава, — объяснял он. — А человеческое тело похоже на кусок ткани. Как за ним ни ухаживай, оно все равно изнашивается с годами».

«А как же тело голема? — думала она. — Он говорит, что я не буду стареть, но, может, я тоже буду изнашиваться?» Хава часто размышляла об этом, но ничего не говорила вслух. Она начинала понимать, что подобные вопросы — это чересчур тяжелый груз для них обоих.

— А кроме того, — продолжал тем временем равви, — из всего, что ты мне рассказывала, можно сделать вывод, что эта Анна не слишком серьезная девушка. Возможно, глядя на тебя, она сможет научиться чему-нибудь хорошему, даже если с рождения это ей не присуще.

— Возможно, — согласилась Хава. — В последнее время она вроде бы стала лучше ко мне относиться. Наверное, это потому, что у нее сейчас новый кавалер. Она только о нем и думает и мечтает, что как-нибудь он проводит ее из пекарни домой, чтобы они могли… — Тут она осеклась и вовремя прикусила язык.

Равви слегка покраснел.

— Что ж, — вздохнул он, — она очень глупая девушка, если отдастся ему, пока он на ней не женится. Или, по крайней мере, не пообещает.

— Почему?

— Потому что ей есть что терять. У законного брака много преимуществ, и одно из них — то, что он защищает ребенка, который может появиться в результате… такого их поведения. Если мужчина не женат, он всегда может оставить женщину, в каком бы положении она ни находилась, и ему ничего за это не будет. И что ей делать? Ребенок будет ей страшной обузой, и она не сможет прокормить и его и себя. В такой ситуации женщина может пойти на самое ужасное преступление и растерять остатки своей добродетели. Болезнь, нищета и смерть подкарауливают ее. Не будет преувеличением сказать, что одна ночь удовольствия может стоить девушке жизни. Когда я был раввином, я слишком часто видел такое даже в самых приличных семьях.

«А она кажется такой счастливой», — подумала Хава.

Равви встал и начал убирать со стола тарелки, время от времени покашливая. Девушка тоже вскочила, чтобы ему помочь, и вдвоем они быстро перемыли посуду.

— Равви, могу я задать вам вопрос? — заговорила Хава, когда с тарелками было покончено. — Но может, вам будет неловко отвечать на него.

— Сделаю, что могу, — улыбнулся старик, — но не жди от меня чудес.

— Если занятие любовью так опасно, почему люди все-таки идут на риск?

Равви немного помолчал.

— А сама ты как думаешь, почему? — заговорил он наконец.

Она вспомнила все, что знала о любви и желании, вспомнила о тех молчаливых мужских призывах, которые иногда чувствовала, проходя вечером по улице.

— Может, их привлекает опасность и им нравится, что у них есть секрет от всего остального мира?

— Да, и это тоже, но это далеко не все. Ты не учитываешь одиночество. Все мы иногда его чувствуем, сколько бы людей нас ни окружало. А потом мы встречаем кого-то, кто, кажется, понимает нас. Она улыбается, и на миг одиночество покидает нас. Прибавь к этому физическое желание и ту жажду риска, о которой ты говорила, и ты поймешь, отчего люди теряют голову. — Равви помолчал немного, а потом продолжил: — Но любовь, основанная только на страхе одиночества и желании, скоро умирает. Общие ценности, история и традиции связывают людей куда прочнее, чем простой физический акт.

Девушка задумалась, и в комнате установилось молчание.

— Значит, это и есть настоящая любовь? — спросила она наконец. — Общие традиции и ценности?

— Наверное, это чересчур просто, — усмехнулся равви. — Я старый человек, Хава, и вдовец. Для меня все это кончилось много лет назад. Но я еще помню, как был молодым и как мне казалось, что в мире нет никого, кроме моей возлюбленной. И только теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что по-настоящему и навсегда связывает мужчину и женщину.

Он глубоко задумался, глядя невидящими глазами на полотенце в своей руке. В свете кухонной лампы его кожа казалась особенно землистой и тонкой, как яичная скорлупа. Неужели он всегда выглядел таким хрупким? Таким же был Ротфельд, вспомнила она, покрытый испариной и бледный в свете керосиновой лампы. Она всегда понимала, что переживет равви, но сейчас эта холодная правда впервые ударила ее с такой силой. От горя ее тело будто свело судорогой, и тонкий стакан, который она вытирала, вдруг треснул у нее в руке.

Блестящие осколки посыпались на пол. Они оба вздрогнули.

— Что я наделала!

— Ничего страшного, — успокоил ее равви.

Он нагнулся и начал собирать осколки, но Хава твердо отстранила его.

— Это я его разбила. А вы можете порезаться.

Равви смотрел, как она подметает пол.

— Тебя что-то огорчило? — тихо спросил он.

Она покачала головой:

— Нет, просто неосторожность. День был трудным.

— Да, уже поздно, — вздохнул он. — Давай заканчивать с посудой, и я провожу тебя домой.

Было уже почти одиннадцать, когда они подошли к ее пансиону. На улице сильно похолодало, и ледяной ветер жег лицо. Девушка шагала ему навстречу так, словно это был легкий ветерок. Равви, скрючившись, шел рядом с ней, кашляя в шарф.

— Зайдите в дом и погрейтесь хоть немного, — предложила она, уже стоя на крыльце.

Он улыбнулся и покачал головой:

— Нет, я пойду. Спокойной ночи, Хава.

— Спокойной ночи, равви.

Она долго стояла на крыльце и смотрела, как сгорбленная старческая фигурка удаляется от нее по продуваемой осенним ветром улице.

* * *

Обратный путь стал для равви настоящей пыткой. Ветер резал ему лицо и насквозь продувал пальто и тонкие брюки. Он трясся от холода, как замерзающее животное. И все-таки равви Мейер радовался, что их сегодняшний ужин с Големом прошел удачно. Он справился с собой и ни разу за вечер не подумал о спрятанной под кроватью стопке книг и записей. Что случилось бы, ощути она хоть намек на его страх или желание поскорее проводить ее, вернуться к своим занятиям и найти наконец способ контролировать ее полностью? Может, инстинкт самосохранения заставил бы девушку броситься на него? Или она пошла бы ему навстречу и с готовностью покорилась его воле? Он ни разу не спрашивал ее, хочет ли она иметь нового хозяина, и от одной только мысли о таком разговоре у него сжималось горло. В некотором смысле это то же самое, как спросить человека, не хочет ли тот мгновенно избавиться от всех своих проблем, покончив с собой.

Ему постоянно приходилось напоминать себе, что она не человек. Она голем, и к тому же голем без хозяина. Он заставлял себя вспоминать того маленького голема, которого сам создал в юности, и жестокое равнодушие, с которым тот убил паука. Конечно, Хава и тот голем нисколько не похожи, но суть-то у них одна. И в Хаве наверняка таится такая же ледяная беспощадность.

А вот таится ли в ней душа?

На первый взгляд ответом может быть только простое «нет». Один Всевышний может вложить в свое создание душу, как вдохнул ее в Адама. А голем — это создание человека, а не Бога. Даже если у Хавы имеется некое подобие души, то крошечное и неполноценное. И если он превратит ее в горстку праха, это, может, и будет злым и жестоким делом, но не убийством.

Однако все эти вполне разумные доводы бледнели, стоило ему вспомнить живую Хаву с ее разочарованиями и маленькими победами, с ее очевидным беспокойством за его здоровье. Когда она оживленно рассказывала о своей работе в пекарне и о том, как все увереннее общается с покупателями, он видел перед собой не оживший кусок глины, а молодую женщину, которая учится жить в этом мире. Вручить ее новому хозяину — значит отобрать у нее все то, чего она сумела достичь. Свободная воля исчезнет, и ее место займет слепая покорность чужим командам. И разве это не убийство? И главное, хватит ли у него сил, чтобы совершить это?

Подходя к своему дому, равви уже не переставлял, а едва волочил ноги, и темная лестница, ведущая на его этаж, показалась ему бесконечной. Он преодолевал ее медленно, делая шаг за шагом и цепляясь холодной влажной рукой за перила. Где-то на середине пути он снова зашелся в приступе кашля и никак не мог остановиться, даже дойдя до своей двери.

Ключ с трудом вошел в замок, а руки дрожали так, что равви никак не удавалось зажечь лампу. Он прошел на кухню, чтобы выпить воды, но кашель еще усилился и теперь сотрясал все тело. Он согнулся, едва не ударившись головой о раковину. Наконец приступ немного ослабел, а потом и прекратился. Старик устало опустился на кухонный пол и долго сидел, мелко и часто дыша и ощущая вкус крови во рту.

Неделю назад он попросил своего доктора прийти и осмотреть его. «Что-то я покашливаю в последнее время, — объяснил ему равви. — Хотел бы провериться». Доктор невыносимо долго прижимал холодный стетоскоп к груди и спине равви, и выражение его лица становилось все более непроницаемым. Закончив, он начал молча укладывать свои инструменты в потертый кожаный чемоданчик. «Сколько у меня времени?» — спросил равви. «Полгода, не больше», — ответил доктор и отвернулся, чтобы скрыть ползущую по щеке слезу. Вот и еще один страх, который надо скрывать от Голема.

Он плеснул в рюмку глоток шнапса, чтобы немного укрепить себя, и поставил на огонь чайник. Руки тряслись уже гораздо меньше. Хорошо. Сегодня ему еще надо поработать.

11

Дожди лили почти непрерывно, и наконец Джинн сдался и сделал то, чего поклялся не делать никогда: купил зонт.

Вообще-то, это была идея Арбели, и высказал он ее главным образом ради того, чтобы самому не свихнуться. После трех недель непрерывных дождей Джинн стал совершенно невыносимым работником: все время он был мрачен, рассеян и то и дело клал раскаленные паяльники куда попало.

— Ты скоро из собственной шкуры выпрыгнешь, — жаловался Арбели. — Чем торчать каждую ночь в комнате, лучше купи себе зонт.

— Тебе же вроде не нравилось, что я гуляю по ночам, — огрызнулся Джинн.

— Не нравилось. Но лучше уж гуляй, не то ты сожжешь мастерскую дотла или мы друг друга поубиваем. Купи зонт.

— Он мне не нужен.

Арбели засмеялся:

— Кому же он тогда нужен, если не тебе?

И все-таки он очень удивился, когда пару дней спустя Джинн вошел в мастерскую, отряхивая большой зонт из темно-синего шелка, больше подходящий какому-нибудь денди из Вест-Сайда, чем бедному сирийскому иммигранту.

— Где ты такой взял? — поинтересовался жестянщик.

— В одной лавчонке на Бауэри.

— Я мог бы и сам догадаться, — вздохнул Арбели. — Они хотя бы кровь с него смыли?

На это Джинн ничего не ответил, но перевернул зонт ручкой кверху и протянул его Арбели:

— Посмотри. Нравится?

Ручка была сделана из темного, прекрасно отполированного дерева. Последние шесть дюймов покрывал тончайший серебряный узор: прихотливое переплетение виноградных листьев и гроздей.

— Прекрасно, — признал Арбели, поднося зонт к свету. — Сам сделал? И сколько времени это у тебя заняло?

Джинн улыбнулся:

— Две ночи. Я видел такой в витрине. Попроще, конечно, но идея мне понравилась.

— Даже чересчур шикарно, — покачал головой Арбели. — Люди подумают, что ты важничаешь.

— Пусть думают, — нахмурился Джинн.

Он забрал у Арбели зонт и осторожно, чтобы не испачкать шелк, поставил его в угол.

Этим вечером Джинн опять отправился на Бауэри. Улица одновременно манила и отталкивала его: огромный шумный лабиринт, извивающийся по южной оконечности города. Он чувствовал, что скоро устанет от этого сомнительного района, но пока прогулки туда служили неплохим ночным развлечением.

Он еще не совсем привык к зонту. Гуляя под ним, он чувствовал себя будто в круговой осаде. Дождь колотил по тугому шелку, и тот гудел, как целая стая мух.

Скоро дождь превратился в легкую морось. Джинн осторожно закрыл зонт — складной механизм иногда заедало — и свернул его, чтобы защитить шелк от тлеющих угольков, иногда летящих с надземки. В этот раз он шел по делу.

Лавка, где он покупал золото и серебро, находилась примерно посредине Бауэри, неподалеку от перекрестка с Бонд-стрит. Случайный прохожий заметил бы только табачную лавку, зажатую между баром внизу и борделем наверху. Из-за такого соседства все совершаемые в лавке сделки проходили под аккомпанемент трясущейся наверху мебели. Распоряжался в лавке барышник по имени Конрой, маленький, опрятный ирландец. Его взгляд из-под круглых очков был умным, цепким и всегда оценивающим. Под началом Конроя состояла маленькая армия из мускулистых парней. Иногда один из них приближался к хозяину и шептал что-то ему на ухо. Конрой на минуту задумывался, а потом либо кивал, либо мотал головой — все это с одним и тем же выражением мягкого сожаления. А здоровяк исчезал, явно направляясь куда-то по недобрым делам.

Когда Джинн вошел в лавку, двое пьяниц стояли у прилавка, покупая табак и папиросную бумагу. Конрой заметил его и улыбнулся. Как только покупатели ушли, он запер дверь и вывесил на окне табличку, а потом начал вытаскивать из-под прилавка целую коллекцию красивых серебряных вещиц: столовые приборы, брелоки, ожерелья и даже маленький подсвечник.

— Чистое серебро? — спросил Джинн, рассматривая подсвечник.

— Чище не бывает, — заверил его Конрой.

На подсвечнике не видно было царапин, свидетельствующих, что Конрой проверял металл, но маленький ирландец никогда не ошибался.

— Сколько?

Конрой назвал цифру. Джинн предложил в два раза меньшую, и они довольно долго препирались, закончив ценой, которая, по мнению Джинна, была лишь слегка завышена. Он заплатил. Конрой завернул подсвечник в бумагу и перевязал бечевкой, будто кусок мяса.

— Если хочешь, — предложил он, — можешь подняться наверх. Бесплатно.

— Спасибо, нет, — покачал головой Джинн, засунул сверток в карман, простился и вышел.

Оказавшись на улице, он свернул сигарету и поднял глаза на окна борделя. Вот уж за что он никогда не стал бы платить деньги. Единственное удовольствие от такого акта будет чисто физическим, и в чем тогда смысл?

Закончив со своим делом, он решил пройтись по Бауэри до конца. Он шел мимо тату-салонов, похоронных бюро, закрытых театров и грязных забегаловок. Из распахнутых дверей игорного дома на улицу выплескивались звуки разбитной мелодии. Крысы шмыгали по водосточным канавам и скрывались во мгле под эстакадой надземки. Женщины с размалеванными лицами внимательно осматривали улицу и неизменно обращали внимание на одинокого, красивого, чисто одетого мужчину. Они призывно кивали ему от своих дверей и недовольно смотрели вслед, когда он, не оглядываясь, проходил мимо.

Весь интерес Джинна к улице Бауэри вдруг испарился. Все хорошее, что есть в человеческом желании, на ней, словно намеренно, обращали в уродливое и отталкивающее.

Он нашел пожарную лестницу и поднялся по ней на крышу, неловко зажав зонт под мышкой. Серебряная ручка зацепилась за перекладину, и Джинн едва не уронил его. Он проклял лестницу, проклял зонт и проклял обстоятельства, которые вынуждают его пользоваться тем и другим.

На крыше он свернул новую сигарету и закурил, глядя вниз, на улицу. Его раздражало то, что Бауэри так быстро надоела ему. Скоро восход. Пора возвращаться к себе на Вашингтон-стрит.

Сзади послышались глухие шаги по толю, и на мгновенье он даже обрадовался, что у него появится компания.

— У вас красивый зонтик, сэр.

К нему подходила молодая женщина, скорее девочка. На ней было заношенное и грязное, но когда-то дорогое платье. Она как-то странно наклоняла голову, точно та была слишком тяжела для ее шеи. Волосы у девушки были длинные, темные и падали ей на глаза. Но из-под них она внимательно наблюдала за ним.

Потом она вяло подняла руку, чтобы откинуть волосы, и этот жест что-то напомнил Джинну. Он был уверен, что узнает ее, как только увидит лицо.

Но она оказалась просто ничем не примечательной незнакомой девушкой.

— Скучаете, сэр? — спросила она с немного сонной улыбкой.

— Но правде говоря, нет.

— Такой красивый джентльмен не должен скучать в одиночестве.

Она выговаривала эти слова механически, словно выучила их наизусть. Глаза у нее то и дело закрывались. Что с ней не так? И почему он решил, что знает ее? Джинн пристально рассматривал ее лицо. Посчитав его внимательный взгляд за поощрение, девушка вдруг прижалась к нему, обняв руками за пояс. Теперь он слышал, как часто бьется ее сердце. Она вздохнула, как будто устраивалась у него на груди на всю ночь. Он взглянул вниз, на темную макушку, и почувствовал странную неуверенность. Кончиками пальцев осторожно он провел по ее волосам.

— За двадцать центов — все, что вы пожелаете, — прошептала девушка.

Нет. Он оттолкнул ее так, что она пошатнулась. Маленькая бутылочка выпала у нее из одежды. Он наклонился и подобрал ее. Это был аптечный пузырек, наполовину полный какой-то маслянистой жидкостью. Надпись на этикетке гласила: «Настойка опия».

Девушка пронзительно вскрикнула, бросилась на Джинна и вырвала пузырек у него из руки.

— Это мое, — бросила она, развернулась и, чуть пошатываясь, пошла прочь.

Он долго смотрел ей вслед, потом слез с крыши и пошел домой. Непонятно, почему эта встреча так взволновала его. И все-таки что-то очень знакомое было в том движении, каким она откинула волосы с лица.

* * *

В отцовском загоне для коз Фадва аль-Хадид распрямила затекшую спину, встала с маленькой табуретки и откинула с глаз завесу темных волос. Обычно она завязывала их в хвост, но во время дойки они неизменно развязывались. Наверное, это было как-то связано с ритмом ее движений.

Коза коротко проблеяла и посмотрела на девочку глазами с тремя поперечными полосками. Фадва погладила ее по спине, прошептала что-то ласковое в мягкое кожаное ухо. Козы все утро беспокоились, отказывались стоять смирно, переступали с ноги на ногу, грозя опрокинуть ведро. Может, они чуяли приближение лета. Было еще утро, а солнце уже палило вовсю, воздух стал густым, а небо блестело, будто металлическое. Фадва глотнула молока из ведра и распутала державшую хвост веревочку.

Со своего наблюдательного пункта неподалеку Джинн видел, как девочка снова завязывает волосы на шее. Жест был красивым, естественным и очень интимным.

Вот уже несколько дней он наблюдал за Фадвой и ее семьей, стараясь понять их образ жизни. Та состояла из постоянных приходов и уходов, но все движение происходило только в пределах ограниченной территории с деревней в центре. Мужчины уходили и возвращались чаще, чем женщины, но и они держались определенных границ. К его дворцу они теперь даже близко не подходили, и он подозревал, что это не случайно.

Он видел, как Фадва отвязала козу и подошла к следующей. Жизнь у девочки и правда была такой, как она рассказывала: непрерывное чередование разных видов труда. У людей, идущих с караваном, имелся хотя бы определенный конечный пункт, цель где-то за горизонтом. А вся жизнь Фадвы состояла, по его наблюдениям, из постоянной дойки, уборки, готовки и тканья. Он не мог понять, как она это выносит.

Закончив доить, Фадва отвязала последнюю козу и проверила, есть ли вода в кормушке, а потом осторожно подняла полное молоком ведро и понесла его к костру.

— Расплескиваешь! — крикнула ей мать.

Та молола жерновом зерно, и ее рука методично двигалась по кругу. Из щели между двумя плоскими камнями струйкой сыпалась пшеничная пыль. Не ответив матери, Фадва отлила молоко в помятую кастрюлю и поставила на тлеющие угли. Пот капал ей в глаза, и она с раздражением смахивала его.

— Ты с утра и трех слов не сказала, — пожаловалась ее мать. — У тебя что, крови?

— Все в порядке, мама, — с отсутствующим видом отозвалась Фадва. — Просто плохо спала.

Молоко закипело, она убрала кастрюлю с огня, положила в нее несколько ложек оставшейся после завтрака простокваши, потом прикрыла кастрюлю куском ткани и оставила киснуть.

— Возьми девочек и сходите в пещеру за водой, — велела ей мать. — Сегодня она нам понадобится.

Дорога до пещеры показалась ей бесконечной. Пустой кувшин на голове был непривычно тяжелым. Ее двоюродные сестры со смехом бежали впереди. Они играли в игру, в которой надо было наступить друг другу на тень и не уронить при этом кувшин. Фадва сказала матери правду: она действительно плохо спала. Ее удивительный знакомый не вернулся ни следующей ночью, ни ночью позже. Теперь, когда прошла почти неделя, девочка начала сомневаться, было ли все это на самом деле или просто приснилось ей. Воспоминания были яркими и четкими, но они уже начали расплываться и путаться, как это бывает с обычными снами.

Может, этой ночью он выполнит свое обещание и опять придет к ней? Или не было никакого его и никакого обещания? И как ей узнать, приходил он на самом деле или только приснился ей? Голова у нее кружилась от всех этих мыслей. Вот и по ночам она то задремывала, то, вздрогнув, снова просыпалась от непонятного волнения, а потом ругала себя за то, что проснулась. Но когда все-таки удавалось заснуть, снилась ей обычная скучная чепуха.

Источник, дававший воду клану Хадид, бил в пещере, в которой жившие давным-давно люди устроили храм. Входом служил квадратный дверной проем в склоне холма. Когда Фадва смотрела на него издали, ей казалось, что какой-то гигант острым ножом срезал кусок склона. На каменном дверном косяке были выбиты незнакомые угловатые буквы. Песок и ветер хорошо потрудились над ними, и теперь они были едва видны. Отец рассказывал Фадве, что строители храма пришли сюда из страны, лежащей далеко за краем пустыни. «Они появляются здесь в каждом веке, — говорил он, — и пытаются покорить пустыню. Они оставляют здесь свои метки, словно хотят закрепить права, но потом все исчезают без следа. А мы, бедуины, все это время живем здесь, и это неизменно».

Воздух в пещере был прохладным и влажным. В каменном полу кто-то выдолбил пологий бассейн, в который через щель на дне поступала вода из подземного источника. В разгар сезона дождей воды было много, и она плескалась через край, вытекала на пол и ручейком бежала по тропинке. Сейчас бассейн был полон только наполовину. А скоро, знала Фадва, на дне останется одна маленькая лужица, а потом и она высохнет. И пока вода не вернется, им придется пить только молоко своих животных.

Ее сестры на краю бассейна уже наполняли кувшины. Она тоже опустила свой в воду и молча смотрела, как темная вода затекает в горлышко. В нише над бассейном, прямо в скале, была высечена женская фигура. Богиня воды, как объяснил Фадве отец, женщина с тысячью имен. Те, кто построил храм, думали, что это они призвали ее в пустыню, но на самом деле она была здесь всегда. Ее волосы разметались вокруг нее, словно волны, а невидящий взгляд, который годы лишили всякого выражения, был устремлен со стены прямо на них.

«Ты думаешь, она правда есть?» — спрашивала Фадва у отца, а он улыбался и отвечал: «Раз столько людей верят в нее, кто я такой, чтобы спорить?»

Сестры начали плескать друг в друга водой. Фадва нахмурилась и отодвинула свой кувшин подальше.

Сегодня ночью, сказала она себе. Если он не придет сегодня ночью, тогда ей придется поверить, что все это ей приснилось.

«Пожалуйста, пусть он явится! — молила она. — Иначе я буду думать, что сошла с ума».

Джинн видел, как Фадва вышла из пещеры, ловко неся кувшин с водой на голове. Кувшин был тяжелым, и она шла медленно, слегка покачивая бедрами и легко придерживая его одной рукой. Все это было очень красиво. А вода добавляла картине нотку опасности.

Джинн улыбнулся. Он не забыл своего обещания. Возможно, подумал он, сегодня ночью стоит навестить ее.

* * *

Рано утром в пятницу равви открыл магическую формулу, которая поможет ему привязать Голема к новому хозяину.

Неделя оказалась длинной и невыносимо тяжелой. С каждым днем в нем росло беспокойство и уверенность, что надо побыстрее заканчивать, поскольку обстоятельства и состояние собственного здоровья не позволяли больше тянуть. Он послал в семьи всех своих учеников записки, сообщая им, что берет недельный отпуск, дабы посвятить себя посту и молитвам. (Проще было бы сказать, что он заболел, но в таком случае матери мальчиков явились бы к его дверям с кастрюльками супа.) На деле же ложь оказалась правдой: его изыскания были похожи на одну долгую, растянувшуюся на несколько дней молитву, а о еде он совершенно забыл уже в среду.

Книги и записи покрывали весь пол в гостиной в порядке, подсказанном скорее интуицией, чем логикой. Иногда равви засыпал на часок, свернувшись на диване. Его сумеречные сны состояли из смеси молитв, диаграмм и перечня имен Бога. Иногда в них всплывали знакомые и незнакомые лица: его жена, говорящая что-то невнятное; какой-то сгорбленный старик; племянник Майкл почему-то с испуганным лицом; и улыбающийся Голем с глазами полными страшного огня. Равви просыпался от нового приступа кашля и, еще не очнувшись от сна, снова брался за работу.

Возможно, то, что он делал, вредило его душе. Но он гнал такие мысли прочь. Раз уж он это начал, надо идти до конца.

Успех явился ему не вспышкой внезапного озарения, а в результате медленного и методичного суммирования, вроде того, каким в конце года занимается бухгалтер. Он смотрел на короткую строчку внизу листа, на то, как впитываются в бумагу чернила. Ему было жаль, что он уже не в силах гордиться своей победой. Ведь формула, хоть и короткая, была настоящим шедевром, элегантно простым и сложным одновременно. Даже если бы он просто нашел способ подчинить Голема новому хозяину, не разрушив его при этом, уже одно это было бы неслыханным успехом. Но Равви пошел дальше. Чтобы формула работала, требовался добровольный отказ Голема от свободной воли. Это был хитроумный компромисс, попытка заключить сделку с собственной совестью. Он не похитит ее жизнь, как убийца в темном переулке. Окончательное решение останется за ней.

Конечно, она может отказаться. Или, возможно, будет не в силах самостоятельно принять такое решение. Сможет ли он заставить ее в случае необходимости? Усталый мозг содрогался при мысли, что, зайдя так далеко, он, возможно, будет вынужден уничтожить ее.

Равви огляделся и вздрогнул: его жилище сейчас напоминало пещеру безумного мистика. Он поднялся на дрожащие ноги и собрал с пола бумаги и книги. Книги он положил в ранец, чтобы вернуть после Шаббата прежним владельцам, а свои записи аккуратной стопкой сложил на углу стола. Все листки, кроме одного, последнего, который отодвинул в сторону. Ему надо было помыться, он чувствовал себя грязным. Утро было на редкость солнечным и безоблачным. Небо за испачканными сажей окнами казалось сапфировым.

Равви зажег плиту и поставил греться воду. Он смотрел на себя как будто со стороны и даже испытывал что-то вроде любопытства. Он помнил это ощущение бестелесной легкости еще со дней обучения в йешиво, когда он всю ночь мог читать Талмуд и так погружался в него, что утром казался с ним одним целым. Со дна кастрюли начали подниматься пузырьки. Усталые глаза старика видели их словно в тумане, и к тому же он вдруг почувствовал острый голод. В буфете не оказалось ничего, кроме окаменевших хлебных крошек и баночки сомнительной свежести смальца. После того как он помоется и прочитает молитву, решил равви, ему придется выйти и купить что-нибудь для сегодняшнего праздничного ужина. А потом, до прихода Голема, он еще успеет навести в комнатах порядок.

Наконец вода нагрелась. Он разделся в холодной кухне, протер тело мокрой махровой салфеткой, дрожа от холода и стараясь не кашлять. Впервые он решился задуматься о списке потенциальных хозяев Голема. Мельцер? Хороший раввин, но он слишком стар и слишком привык к спокойной жизни. То же самое, как это ни печально, можно сказать о Тейтельбауме. Может, Каплан? Он моложе, но все-таки принадлежит к старому миру и поэтому способен поверить в возможность того, о чем расскажет ему равви. Но, пожалуй, Каплан чересчур учен и недостаточно добр.

С любым из них придется разговаривать крайне осторожно. Для начала надо будет убедить их, что он не свихнулся от старости и одиночества. И все равно они станут сопротивляться. «Почему ты не можешь просто уничтожить ее? — спросят его. — Зачем портить свою жизнь и потом просить, чтобы я испортил свою и жил в постоянной опасности?»

И что он ответит им? Что крепко привязался к ней? Что гордится ее терпением и упорством так, словно она его собственная дочь? О чем он будет договариваться с ними: о ее будущем или о ее похоронах?

У равви перехватило горло, потекли слезы, и он опять закашлялся.

Он отправился в спальню за чистым бельем и в нижнем ящике комода вдруг увидел забытый кожаный кошелек на завязках. Дрожащими руками — все-таки надо немедленно что-то поесть — он развязал кошелек и достал из него маленький клеенчатый конвертик с надписью «КОМАНДЫ ДЛЯ ГОЛЕМА». Лучше хранить это вместе с остальными бумагами, решил равви. Часы и деньги он отдаст Голему, извинившись, что скрывал их так долго. Но этот конвертик он либо передаст новому хозяину, либо сожжет. Он еще не решил, как поступить.

Приступ случился, когда он нес конверт, чтобы положить его на стол в гостиной. Равви согнулся, закашлявшись, а потом у него вдруг кончилось дыхание. Как будто кто-то очень сильный согнул вокруг его груди стальную балку и затягивал ее все сильнее и сильнее. Он жадно хватал ртом воздух, но никак не мог вдохнуть, затем в ушах раздался тонкий звон и рука онемела.

Гостиная у него на глазах вытянулась, поблекла по краям, накренилась, а потом перевернулась. Теперь щекой равви чувствовал старый шерстяной ковер. Он попытался подняться, но только перевернулся на спину. Вдалеке что-то хрустнуло — клеенчатый конвертик, который он все еще сжимал в руке.

В последние оставшиеся у него секунды равви Мейер думал о том, что все равно никогда не смог бы этого сделать. Не смог бы совершить ни малого убийства с помощью найденной формулы, ни большого с помощью заклинания из конверта. Он не мог сделать этого, потому что она была его Хавой, его невинной, новорожденной девочкой, которую он впервые увидел с птицей на ладони.

Он попытался зашвырнуть конверт подальше под стол. Удалось ли ему? Он не знал. Дальше ей придется идти самой, он сделал все, что мог. Чувства покидали его тело, словно вытекали из него. Равви вспомнил, что надо прочитать видуй, покаянную молитву. Он с трудом вспоминал слова. «Благословен будь Ты, кто множество раз благословлял меня. Пусть смерть моя искупит все мои грехи… позволь мне укрыться в тени Твоих крыл в грядущей жизни».

Он не отрываясь смотрел на небо к мутном окне. Оно было таким голубым, высоким и бесконечным и словно втягивало его в себя.

* * *

Этим вечером Хава несла равви аккуратно завернутый в салфетку яблочный штрудель. Она шла по улице, широко шагая, и чувствовала, как ночной холод проникает глубоко в тело. В окнах, мимо которых она проходила, уже горели лампы.

На ее стук в дверь никто не отозвался.

Она постучала еще и подождала. Наверное, он заснул. Она представила себе, как с другой стороны двери равви дремлет, сидя на стуле, и улыбнулась. Он будет ругать себя за то, что заставил ее ждать.

Она еще раз постучала, на этот раз громче. Подождала несколько долгих минут, не зная, что делать. Интересно, что подсказал бы ей равви? И она словно услышала его голос: «Знаешь, я никогда не запираю дверь днем. Это не только мой дом, но и твой. Приходи, когда захочется!»

Она отворила дверь.

В комнатах было темно. Лампа не горела. Девушка заглянула в спальню. Вечерние тени падали на аккуратно застланную кровать. Все больше тревожась, она прошла на кухню, положила на стол штрудель и зажгла лампу. Огонь в камине давно потух. В комнате было холодно, а застоявшийся воздух как будто пах несвежим бельем.

Она пошла в гостиную и там нашла его. Ноги равви были неестественно вывернуты. Незрячие глаза смотрели прямо в окно.

Сначала она не почувствовала ни боли, ни отчаяния, просто никак не могла поверить в то, что видит. Этого не может быть. Это просто нарисованная картина, иллюзия. Она может протянуть руку и легко отодвинуть ее.

Дрожа, она опустилась на колени и коснулась пальцами его лица. Оно было холодным и твердым.

Будто со стороны и почти равнодушно она чувствовала, как что-то поднимается у нее в душе, и знала: когда это вырвется наружу, то будет таким страшным, что сможет крушить дома.

Его волосы при падении растрепались, а кипа сдвинулась набок. Ему бы это не понравилось. Она привела все в порядок, стараясь касаться его как можно бережнее. Одна рука равви согнулась под неестественным углом к телу. Рядом лежал выскользнувший из руки конверт. На нем было что-то написано. Хава наклонилась поближе и прочитала: «КОМАНДЫ ДЛЯ ГОЛЕМА».

Она взяла конверт, и он хрустнул у нее в руке. В тишине комнаты звук показался громким, как треск фейерверка. Она машинально засунула конверт в карман пальто.

Она по-прежнему не двигалась. Но теперь она слышала какой-то звук, высокий, рваный и пронзительный — сначала совсем тихий, но становящийся все громче. И еще громче. В дверь начали стучать, и только тут она поняла, что источник звука — она сама и что она сидит на полу, раскачиваясь взад-вперед и зажав руками рот. Только теперь нашлись слова: «Равви, равви!»

Чьи-то руки держали ее за плечи, чей-то голос раздавался в ушах. И потом новый крик, уже не ее.

Чьи-то шаги — из квартиры на площадку и вниз по лестнице. Ее оттащили от равви и усадили на стул. В руку ей сунули стакан воды. А женщины-соседки уже ходили мимо нее туда-сюда, утирали слезы, тихо переговаривались, кивали и опять куда-то шли. Вбежал мужчина с докторским чемоданчиком в руке и с салфеткой, все еще заткнутой за пояс. Он встал рядом с равви на колени, приподнял его веко, приложил ухо к груди. Потом покачал головой и тяжело опустился на пол, уже никуда не спеша.

Одна из женщин накинула на тело простыню. Та на мгновенье вздулась, а потом мягко осела. Другая соседка завесила зеркало в гостиной.

Снова тихие переговоры. Теперь женщины бросали на нее любопытные взгляды. Кто она такая? Что делала в квартире старого вдовца? Хава понимала, что скоро они соберутся с духом и спросят ее. А она не сможет солгать. Не сможет, пока равви лежит здесь, прикрытый белой простыней. Надо уходить. Под взглядами соседок она встала и пошла к выходу, представляя, что они будут шептать у нее за спиной. Но ее это не волновало. То темное продолжало расти у нее в душе; ей срочно надо было попасть домой.

На улице было очень темно и ветер усилился. Он трепал ее одежду и грозил сорвать с головы шляпку. Она сняла ее и понесла в руке. Редкие прохожие останавливались и смотрели вслед высокой бледной женщине в темном платье и пальто, которая шла так, словно ее гнала вперед какая-то страшная сила. Крепко выпивший мужчина, заметив вышедшую на прогулку молодую женщину, решил предложить ей составить ему компанию. Она увидела, что он приближается, легко прочитала его намерения и подумала, что запросто могла бы убить его. Для этого ей не пришлось бы даже замедлить шаг. Но, подойдя ближе, пьяница рассмотрел ее лицо и тут же отшатнулся, перекрестившись. Позже он расскажет друзьям, что на Орчард-стрит видел самого ангела смерти, вышедшего на охоту за душами.

Комната в пансионе показалась ей еще меньше обычного. Она присела на край кровати, опустила глаза и увидела приставшие к рукам нитки и обрывки ткани. Что это? Через секунду она поняла, что это обрывки ее шляпки, которую она порвала на клочки, даже не заметив.

Она швырнула остатки шляпки на пол и сняла пальто. Возможно, если она проделает все, что делает каждую ночь, это поможет ей успокоиться.

Из шкафа она достала платье, пододвинула стул к окну и начала распарывать швы. Но ее то и дело отвлекали прохожие. Как обычно, это были пьяные мужчины и хихикающие девушки, припозднившиеся рабочие и молодые пары, радующиеся тайной прогулке. В головах у них теснились те же самые желания и страхи, что обычно, но сегодня это показалось ей оскорбительным. Они шли так, будто ничего не случилось! Разве они не знают, что равви мертв? Неужели никто не сказал им?

Ее руки двигались с лихорадочной быстротой, и неожиданно ножницы промахнулись. Одно из лезвий воткнулось в ткань, проделав разрез на длину пальца.

Вскрикнув, она швырнула платье на пол, закрыла лицо ладонями и долго сидела так, раскачиваясь и что-то мыча. Казалось, стены комнаты сжимаются вокруг нее. Выносить это было невозможно. Ей надо уйти отсюда. Надо двигаться. Иначе она потеряет власть над собой.

Без шляпки, пальто и без всякой цели она выскочила из дому и пошла вперед, не замечая ничего вокруг. Вечер стал совсем холодным, и в воздухе пахло морозом. В ярком сиянии почти полной луны свет газовых фонарей казался слабым и болезненно-желтым.

Она все шла и шла, сворачивая с одной улицы на другую. Вокруг менялись кварталы, районы и языки вывесок. Она ничего не видела и не обратила внимания даже на ярко-красные, плещущие на ветру вымпелы в Чайнатауне. Язык вывесок снова изменился, но она не заметила этого и все шла и шла в надежде хоть немного заглушить боль.

Прошло немало времени, прежде чем она успокоилась и обрывки мыслей перестали мелькать у нее в голове с такой бешеной скоростью. Она замедлила шаг, потом остановилась и огляделась. Перед ней тянулась длинная улица, застроенная высокими жилыми домами. Кирпичные фасады были обветшалыми и грязными, и все вокруг пропахло какой-то гадостью. Она посмотрела назад и не увидела ни одного знакомого дома, перекрестка, реки или моста, по которым могла бы сориентироваться. Стало ясно: она безнадежно заблудилась.

Немного постояв, женщина осторожно пошла вперед. Следующая улица тоже оказалась совсем незнакомой и упиралась в крошечный сквер — скорее просто в площадку, поросшую жухлой травой. Она встала посредине, стараясь понять, где находится. От сквера в разные стороны разбегалось не меньше шести улиц. По какой ей идти? По той же, которая привела ее сюда? Как она найдет свой дом?

А потом на одной из улиц вдруг показалось какое-то странное пятно света, плывущее в воздухе. Она испуганно замерла. Пятно приближалось к ней, и скоро она увидела, что это не свет, а лицо и что лицо это принадлежит мужчине. Он был высоким, выше ее, и тоже с непокрытой головой. Темные волосы коротко подстрижены. Его лицо и руки, как она теперь видела, мягко светились, словно лампа, прикрытая легкой тканью.

Не в силах отвести глаз, она смотрела, как он приближается. Он тоже взглянул на нее, потом еще раз, а потом вдруг остановился. На таком расстоянии она не могла бы почувствовать его внезапного любопытства, но оно явственно читалось у него на лице. Что он видит? Что он понял про нее?

От страха она была не в силах пошевелиться. Ведь только старый раввин видел, что она не такая, как все.

Было ясно, что надо повернуться и бежать. Бежать прочь от этого человека, который не только смотрел, но по-настоящему видел ее и знал про нее уже слишком много. Но она не могла двинуться с места. Весь остальной мир перестал существовать для нее. Ей было необходимо узнать, кто он. Что он.

И поэтому, пока незнакомец осторожно приближался к ней, она просто стояла и молча ждала.

* * *

До этого момента вечер у Джинна складывался довольно скучно.

Воспользовавшись сухой погодой, он вышел на улицу, но без большого желания. Решил было опять посетить аквариум, но вместо этого оказался в небольшом парке у муниципалитета — скучный кусок газона, прорезанный бетонными дорожками. Оттуда он направился в депо на Парк-роу, низкое длинное здание, покоящееся на массивных балках. Он заглянул внутрь и полюбовался спящими на рельсах поездами, которые утром повезут первых пассажиров через Бруклинский мост.

В Бруклине он еще не бывал и пока не хотел идти туда. Он чувствовал, что должен тщательно дозировать новые впечатления, иначе они скоро кончатся. Джинн хорошо представлял себе, как через десять, двадцать, тридцать лет будет бродить по тем же знакомым бесконечным улицам, не находя на них ничего интересного. Машинально он потер железный браслет на запястье, но тут же заметил это и заставил себя остановиться. Он не хочет, он не станет жалеть себя.

Пройдя вдоль Парк-роу на северо-восток, Джинн понял, что приближается к Бауэри. У него не было желания возвращаться туда так скоро, поэтому он свернул на первом же перекрестке и оказался на узкой улице с запущенными и неопрятными жилыми домами. Здесь было ничем не лучше.

Улица упиралась в большой перекресток, покрытый растрескавшимся асфальтом, а за ним виднелся небольшой скверик. Посредине стояла одинокая женская фигура.

Сначала он увидел только приличного вида женщину, которая в ночной час оказалась на улице одна. Это было странно, но все-таки объяснимо. Что еще удивительнее, на женщине не было ни шляпки, ни пальто, а только блузка и юбка. И почему она так пристально смотрит на него, не упуская ни одного его движения? Может, она не в себе или просто заблудилась?

Дойдя до середины перекрестка, он снова посмотрел на нее, испытывая странную тревогу. Теперь он ясно видел, что женщина была вовсе не человеком, а ожившим куском земли.

Он похолодел. Что это?

Теперь и Джинн не сводил с нее глаз. Неуверенно он вступил на газон и пошел в ее сторону, но, не дойдя несколько шагов, почувствовал, что она напугана и хочет убежать. Он тут же остановился. Воздух вокруг нее пах влагой и еще чем-то темным и плодородным.

— Что ты такое? — спросил Джинн.

Она ничего не ответила и даже, казалось, не слышала его. Он попробовал еще раз:

— Ты не человек. Ты сделана из земли.

— А ты — из огня, — наконец заговорила она.

Ему показалось, что его ударили в грудь, а вслед за шоком пришел страх. Он даже отступил на шаг.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя светится лицо. Как будто внутри что-то горит. А что, другие этого не видят?

— Нет, никто не видит.

— Но ты меня тоже видишь, — заметила она.

— Да.

Наклонив голову, он пытался понять, в чем тут дело. С одной стороны, она была просто женщиной, высокой и темноволосой. Потом с его зрением что-то происходило, и он видел те же черты вылепленными из глины.

— В моем племени мы умеем видеть истинную сущность всех существ. Иначе мы не могли бы узнавать друг друга в разных обличьях. Но я никогда не встречал…

Он протянул руку, чтобы коснуться ее лица, и она испуганно отшатнулась.

— Мне нельзя быть здесь! — ахнула она и в ужасе огляделась, как будто только что увидела все, что ее окружало.

— Постой! Как тебя зовут? — спросил он, но она только потрясла головой, пятясь, словно испуганное животное. — Если ты не хочешь назвать свое имя, тогда я скажу тебе мое! — (Хорошо, что она хотя бы остановилась.) — Меня называют Ахмад, но это не мое настоящее имя. Я — джинн. Я родился тысячу лет назад в пустыне, которая находится очень далеко отсюда. А сюда я попал случайно, потому что был заточен в кувшине. Я живу на Вашингтон-стрит, к западу отсюда, рядом с мастерской жестянщика. И до сих пор только один человек в Нью-Йорке знал, кто я такой на самом деле.

Ему казалось, что у него внутри распахнулся какой-то шлюз. До этого момента он даже не осознавал, насколько сильно ему хочется рассказать обо всем кому-то, не важно кому.

На лице у женщины была написана отчаянная внутренняя борьба.

— Меня зовут Хава, — наконец выговорила она.

— Хава, — повторил он. — Хава, что ты такое?

— Я — голем, — прошептала женщина и тут же закрыла рот рукой, как будто только что выдала самый страшный в мире секрет.

Она снова отступила назад, потом развернулась и побежала. Во всех ее движениях чувствовалась огромная физическая сила, и Джинн знал, что она могла бы легко согнуть лист самого лучшего металла в мастерской Арбели.

— Постой!

Но она бежала, не оглядываясь, потом свернула за угол и пропала из виду.

Еще минуту или две он постоял на газоне, размышляя, а потом бросился за ней.

Проследить за ней оказалось не трудно. Она, как Джинн и подозревал, действительно заблудилась. На перекрестках она растерянно озиралась и читала таблички с названиями улиц. По дороге ей попалось несколько подозрительных бродяг, и тогда она переходила на другую сторону, чтобы избежать встречи. Джинн старался держаться от нее подальше, но то и дело ему приходилось прятаться за углами домов, когда она выбирала какую-нибудь улицу, а потом передумывала и возвращалась.

Наконец женщина поняла, где находится, и после этого пошла увереннее. Она — а следом за ней и он — пересекла Бауэри и углубилась в более чистый и приличный район. Из-за угла он видел, как она заходит в узкий, зажатый между двумя большими зданиями дом. Вскоре в одном из окон зажегся свет.

Он поскорее ушел, чтобы она не увидела его в окно, и по дороге домой запоминал все улицы, перекрестки и повороты. На душе у него было легко и даже весело, чего не случалось уже давно. Эта женщина — вернее, голем? — представлялась ему загадкой, которую непременно надо разгадать, тайной, которая не даст ему скучать. И он не собирался ждать следующей встречи, предоставив все случаю.

* * *

В своей сырой подвальной комнатушке Махмуд Салех ворочался и крутился в постели. Бессонница появилась у него недавно. Летом он так уставал за день, что едва добирался до дому. Но сейчас был конец осени, и дети уже не хотели мороженого. Тем не менее каждое утро он сбивал его в своей мороженице, а потом под дождем возил по улицам, не обращая внимания на отсутствие покупателей. Никакого запасного заработка он себе не искал, потому что не собирался дожить до конца этой зимы.

Но судьба вмешалась в его планы, на этот раз в образе Мариам Фаддул. Как-то она остановила его у своей кофейни и сказала, что все сирийцы — владельцы кафе и ресторанов, как марониты, так и православные, — решили всю зиму покупать мороженое у Салеха и предлагать его своим клиентам.

— Это будет что-то новенькое, — объясняла Мариам. — Вкус лета зимой.

Когда на улице так холодно, клиенты, скорее, захотят чего-нибудь горячего, подумал Салех, но он знал, что против Мариам логика бессильна, а именно Мариам все это наверняка и придумала. Большинство идеалистов обитают в своих собственных придуманных мирах, надежно защищенных от реальности. А Мариам, казалось, умела без особых усилий заманивать в свой мир и окружающих. Ее естественная доброта путала их трезвые расчеты до такой степени, что они соглашались покупать зимой большие партии мороженого.

«Оставьте меня, — хотелось сказать ему. — Дайте мне спокойно умереть». Но это было бы бесполезно. Мариам уже решила, что нищий, полубезумный мороженщик переживет эту зиму просто потому, что она так пожелала. Он хотел возмутиться, но не мог и чувствовал только слабую досаду.

Теперь Салех гораздо меньше времени проводил на ногах. Он делал мороженое, разносил его по ресторанам и получал за это пригоршню монет. Но на этом благотворительность не кончалась: соседи начали оставлять на ведущих в подвал ступенях поношенную, но крепкую и аккуратно сложенную одежду. Он принимал ее с тем же слабым раздражением, что и щедрость Мариам. Кое-что он носил, а из остальной с помощью толстой иглы и бечевки сшил подобие одеяла, из которого торчали несколько рукавов.

Тело, привыкшее к тяжелой работе и лишениям, взбунтовалось против нового режима и относительного тепла. Вечером он засыпал как обычно, но среди ночи просыпался и наблюдал за мерзкими тенями, копошащимися в углах. Чтобы они не подобрались к его тюфяку, он окружил его защитными кругами мышеловок, а между ними рассыпал порошок карболовой кислоты. Теперь крошечная комната напоминала какой-то дикарский алтарь, а сам он — лежащую посредине жертву.

Он еще поворочался под одеялом, надеясь найти удобное положение. Сегодня выдалась особенно плохая ночь. Несколько часов он лежал без сна, считая удары своего упрямого сердца. Наконец выносить это стало невозможно. Салех поднялся, накинул рваное пальто, обмотал голову шарфом и вышел на улицу.

Ночь была морозной и ясной, и кое-где окна уже покрылись изморозью. Даже его поврежденным глазам она показалась нереально прекрасной. Он глубоко вдохнул обжигающий холодный воздух и выдохнул облако пара. Наверное, стоит немного пройтись, чтобы легче было уснуть.

Уголком глаза Салех заметил какую-то вспышку света. Он прищурился, стараясь понять, что это. Высокий мужчина шел по улице, и его лицо было в огне.

Салех открыл рот. Это ведь невозможно! Неужели он правда горит? Разве ему не больно? Судя по виду, нет: глаза мужчины радостно светились, а на губах играла улыбка.

Его глаза. Его губы.

Колени Махмуда Салеха едва не подогнулись, когда он понял, что смотрит незнакомцу прямо в лицо.

Мужчина прошел мимо, бросив на Салеха неприязненный взгляд. Миновав еще несколько домов, он поднялся на крыльцо ничем не примечательного дома — мимо которого Салех проходил каждый день! — и скрылся за дверью.

Дрожа, мороженщик вернулся к себе в подвал. Поспать этой ночью ему было не суждено. Он посмотрел прямо в лицо человека, и ничего не случилось! Высокий мужчина с арабскими чертами и лицом, будто освещенным изнутри. Единственное реальное существо на улице, полной призраков, — и сейчас, когда он ушел, мир показался Салеху еще более призрачным.

* * *

В свой пансион она вернулась почти на рассвете. Платье валялось на полу, и дыра сердито скалилась на нее.

Как, как могла она быть такой неосторожной? Нельзя было гулять по улицам одной! Нельзя было уходить так далеко от дому! И когда она увидела этого светящегося человека, надо было бежать прочь! И уж конечно, нельзя было разговаривать с ним, а тем более признаваться, кто она есть!

Все это потому, что равви умер и она сразу стала слабой. Светящийся человек встретился ей в самый худший момент. И его неуемное любопытство, его желание понять, кто перед ним, лишили ее последних сил к сопротивлению.

Отныне ей придется стать гораздо сильнее. Ошибаться больше нельзя. Равви нет. Теперь никто не станет помогать ей.

Вспомнив о своей огромной потере, она снова поникла. Что она будет делать теперь? Ей больше не с кем поговорить, не к кому обратиться! Что делают люди, когда умирают те, кто был им очень нужен? Свернувшись к комок, она лежала на кровати и чувствовала, будто в груди у нее выдолбили дыру да так и оставили зиять.

Наконец она немного успокоилась и встала. Пора было идти в пекарню. Мир не остановился, как бы она этого ни хотела, и нельзя постоянно прятаться у себя в комнате. Чувствуя внутри страшную тяжесть, она надела пальто и услышала, как в кармане что-то хрустнуло.

Это был конверт. «КОМАНДЫ ДЛЯ ГОЛЕМА». А она совсем забыла.

Она открыла конверт и достала из него листок толстой, обтрепавшейся по краям бумаги. Листок был сложен в два раза. Открыв первый разворот, она прочитала написанные трясущейся рукой слова: «Первая команда оживит голема. Вторая — уничтожит». Свернутый теперь только пополам листок чуть приоткрылся, словно ему не терпелось поделиться своими тайнами. В образовавшую щель она видела тень каких-то слов на иврите.

Соблазн был велик.

Быстро она сложила листок так, как он был сложен раньше, и засунула обратно в конверт. Положила конверт в выдвижной ящик своего крошечного стола. Несколько минут походила по комнате, снова достала его, засунула между сеткой кровати и матрасом и села сверху.

Зачем равви отдал ей это? Что она должна с этим сделать?

* * *

Данцигский порт был переполнен отъезжающими и провожающими. У причала стояла «Балтика», огромная и надежная, уже готовая скрыться в морской дымке.

Для Иегуды Шальмана, проведшего столько лет в своей хижине отшельника, весь этот шум и суета были невыносимы. Крепко вцепившись в маленький потрепанный чемодан, он пытался протолкаться через толпу к трапу. Густой гудок пароходной сирены, предупреждающий о скором отходе, заставил его вздрогнуть и застыть на месте. Никогда в жизни он не видел ничего, что могло бы сравниться по размеру с этим судном. Шальман вдруг понял, что пялится на него, раскрыв рот, словно ребенок или слабоумный.

Толпа немного поредела, и он вместе с другими пассажирами поднялся по трапу. Стоя на палубе, старик наблюдал, как увеличивается расстояние между ним и землей. Машущих руками провожающих уже не было видно. Опустился туман, и берег Европы теперь казался едва заметным коричневым мазком. Скоро и мазок исчез из виду, словно туман и океан проглотили его. А Шальман по-прежнему стоял на палубе и никак не мог понять, отчего по щекам его ручьем катятся слезы.

12

Рано утром после того, как умер равви Мейер, один из соседей разбудил Майкла Леви, бережно тронув его за плечо. В дверях его ждал человек, похожий на раввина. Подойдя ближе, Майкл узнал старого товарища своего дяди. Едва взглянув на скорбное лицо посетителя, неловко переминавшегося в дверях, Майкл заплакал. Он понял все без слов.

— Мы точно не знаем, когда это случилось, — рассказывал раввин. — Его нашла какая-то женщина. Не знаю, кто она такая. И соседи ее никогда раньше не видели.

За этим последовала многозначительная пауза, словно говорившая: равви Мейеру не следовало оставаться наедине с посторонней женщиной, но все это останется между нами. Майкл вспомнил о Хаве, но ничего не сказал.

Все утро он провел в слезах. Особенно терзали его угрызения совести. Надо было навестить старика, обязательно надо, и ведь он собирался. Надо было сделать усилие, извиниться, попытаться сгладить их разногласия. Надо было помочь ему. Ведь Майкл чувствовал, что с дядей что-то неладно.

Днем он пошел на квартиру дяди. Кто-то уже вывесил черный креп над его дверью. В спальне молодой человек с пейсами, в черной шляпе сидел на стуле у кровати, на которой лежал равви Мейер. Майкл взглянул на неподвижную фигуру и тут же отвернулся. Лицо дяди было застывшим и ссохшимся. Не таким Майкл хотел запомнить его.

Молодой человек рассеянно кивнул Майклу и вернулся на свою молчаливую вахту: он исполнял шмиру — бдение над телом новопреставленного. В любой другой день недели здесь толпилось бы множество мужчин, обмывающих тело дяди, зашивающих его в саван, вместе молящихся. Но сегодня был Шаббат, день отдыха. Вся подготовка к похоронам запрещена.

Майкл хотел предложить свою помощь, но знал, что ее не примут. Он был вероотступником. Ему не разрешат. Возможно, если бы он приходился равви не племянником, а сыном, его бы пожалели и позволили принять какое-то участие в похоронах, а сейчас удивительно, что его хотя бы пустили сюда.

Мягкий стук в дверь. Молодой человек поднялся и пошел открывать. Женский голос в коридоре. Испуганно тряся головой, юноша отступил обратно в комнату. Хотя бы тут Майкл мог оказаться полезным.

— Позвольте мне, — сказал он и вышел из квартиры.

В коридоре стояла Хава, и вид у нее был совершенно несчастный.

— Майкл, — сказала она, — как хорошо, что вы здесь. Простите. Я не знала, что мне сюда нельзя.

— Ничего страшного.

Но она все еще сокрушенно качала головой, обхватив себя руками:

— Жаль, что мне нельзя хотя бы взглянуть на него.

— Понимаю.

Майкл чувствовал, как вместе с горем в душе у него поднимается привычный гнев против всех этих религиозных условностей. Был ли этот юноша, сидящий сейчас в спальне, хоть немного знаком с его дядей? Почему он достоин сидеть над его телом, а Майкл — нет?

— Это вы нашли его? — спросил он, и она молча кивнула. — Простите, — снова заговорил Майкл, ненавидя себя за то, что собирается спросить, но чувствуя, что ему непременно надо знать это, — я понимаю, что это не мое дело, но вы и дядя…

— Нет-нет, — поспешно прервала она его. — Ничего такого. Мы только… дружили. Он был очень добр ко мне. По пятницам мы вместе ужинали.

— Мне не следовало спрашивать.

— Ничего, — тихо сказала она. — Все остальные ведь тоже об этом думают.

Они вместе стояли в дверях, прямо под черным крепом, — пара отверженных.

Он снова заговорил:

— Я ведь так и не поблагодарил вас тогда за печенье.

Тень улыбки на ее лице.

— Рада, что вам понравилось.

— Значит, дела в пекарне идут хорошо?

— Да. Очень хорошо.

Молчание.

— А когда похороны? — спросила она.

— Завтра.

— Меня опять не пустят? — Она как будто уже знала ответ.

— Нет, — вздохнул Майкл. — Женщинам нельзя. Мне очень жаль.

— Тогда, пожалуйста, попрощайтесь с ним за меня, — прошептала она и повернулась, чтобы уйти.

— Хава, — окликнул ее Майкл.

Она замерла на верхней ступеньке, а он вдруг понял, что собирался предложить ей выпить вместе чашечку кофе. Горячая волна стыда залила его: дядя лежит мертвый всего в нескольких шагах от них. Они оба в трауре. Это было бы неприличным с любой точки зрения.

— Пусть утешит тебя Всевышний со всеми скорбящими Сиона и Иерусалима, — легко вспомнил он старую формулу.

— И вас тоже, — ответила она и ушла, оставив Майкла в темном коридоре наедине с его мыслями.

* * *

— Этой ночью я познакомился с удивительной женщиной, — сказал Джинн Арбели.

— Даже слушать не хочу, — сердито отрезал жестянщик.

Они работали вместе, делая целую партию сковородок. Арбели создавал нужную форму, а потом Джинн лудил их и наводил красоту. Работа была скучной, но нетрудной, и у них уже выработался своеобразный ритм.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал Джинн, потом ненадолго замолчал и спросил: — Что такое «голем»?

— Что?

— Голем. Она так назвала себя. Так и сказала: «Я — голем».

— Понятия не имею, — потряс головой Арбели. — Может, не голем, а голландка?

— Нет, голем.

— Тогда не знаю.

Несколько минут они работали в молчании, а потом Джинн снова заговорил:

— Она из глины.

— Что?!

— Я же говорю: она сделана из глины.

— Значит, я правильно расслышал.

— А это необычно? Ты о таком раньше не слышал?

— Необычно? — фыркнул Арбели. — Это невозможно!

Иронично приподняв бровь, Джинн взялся голой рукой за раскаленный докрасна кончик паяльника.

Арбели вздохнул, вынужденный принять этот довод.

— А ты уверен? Как она выглядела?

— Светлокожая. Волосы темные. Ростом примерно с тебя. Одета просто.

— То есть не похожа на глиняную фигурку?

— Нет. Снаружи вообще не заметно, что она из глины.

Арбели шумно выдохнул, демонстрируя недоверие.

— Брось, Арбели, — резко сказал Джинн. — Она из глины. Это так же точно, как то, что я из пламени, а ты — из мяса и костей.

— Пусть будет так, хотя поверить в это непросто. И что эта глиняная женщина тебе сказала?

— Сказала, что ее зовут Хава.

— Хава? Это не сирийское имя, — нахмурился жестянщик. — Где ты с ней познакомился?

— В какой-то трущобе неподалеку от Бауэри. Просто на улице.

— А что ты делал… Нет, лучше мне этого не знать. Она была одна?

— Да.

— Значит, она не слишком осторожна. Или, возможно, такая у нее работа.

— Она не проститутка, если ты об этом.

— Лучше расскажи мне все по порядку.

И Джинн подробно рассказал ему все о своей встрече со странной глиняной женщиной. Арбели слушал и все сильнее тревожился:

— И она тоже догадалась, что ты… ну, не такой, как все?

— Да, но она не знала, кто такие джинны.

— А ты ей все рассказал?! Зачем?

— Чтобы она не убегала. Но она все-таки убежала.

— А где она живет?

— На восток от Бауэри.

— Понятно, но в каком квартале? Кто она по национальности?

— Понятия не имею. На вывесках там были вот такие буквы.

Карандашом на клочке бумаги Джинн изобразил несколько букв, которые видел на вывесках магазинов.

— Это на иврите, — заключил Арбели. — Значит, ты был в еврейском квартале.

— Возможно.

— Мне это не нравится, — вздохнул жестянщик.

Он никогда особенно не интересовался политикой, и если у него и имелись какие-то предубеждения, то совсем слабые и абстрактные, но при мысли, что Джинн может учинить что-то в еврейском квартале, он испугался. Османские правители Сирии с давних пор развлекались тем, что стравливали между собой христианское и иудейское население, заставляя их бороться за милости мусульман. Иногда это противостояние приводило к кровавым стычкам и бунтам, подогреваемым слухами о христианской крови, которую евреи замешивают в свой хлеб, — сам Арбели всегда считал их дурацкими россказнями, но знал, что многие охотно верили. Разумеется, здешние евреи прибыли не из Сирии, а из Европы, но их было гораздо больше, чем сирийцев, и, вполне возможно, они имели зуб против тех, кто избивал их единоверцев на Востоке.

— Напрасно ты ей все рассказал.

— Если она станет об этом болтать, ей никто не поверит.

— Но неприятности все равно могут случиться. Что, если она придет сюда и начнет трепать языком? Или еще хуже — расскажет своим евреям из Нижнего Ист-Сайда, что встретила ужасное и опасное существо, которое живет среди сирийцев на Вашингтон-стрит?

— Тогда мы посмеемся и скажем, что она свихнулась.

— Ты собираешься смеяться над целой толпой?! Собираешься смеяться, когда будут грабить магазин Сэма и поджигать кофейню Фаддулов?!

— Но с какой стати они…

— Им не нужны причины! — сердито крикнул Арбели. — Как ты не понимаешь? Людям не нужны причины, чтобы творить зло, — им достаточно повода! Ты живешь среди добрых, работящих соседей, а твое легкомыслие может навлечь на них беду. Ради бога, не порти им жизнь из-за своих прихотей!

Его горячность поразила Джинна. Он никогда не видел Арбели таким сердитым.

— Ладно, — сказал он, — я прошу прощения и никогда больше туда не пойду.

— Хорошо, — кивнул Арбели, удивленный такой неожиданной покладистостью. — Очень хорошо. Спасибо.

И они вернулись к своей работе.

Через несколько ночей в городе случился первый настоящий снегопад. Джинн стоял у окна и смотрел, как беззвучно исчезает из виду город. Он видел снег и раньше: сухой и колючий, несущийся по земле в пустыне, и белый, сияющий на вершинах гор. Но этот снег смягчал все, к чему прикасался, и закруглял прямые линии домов и крыш. Джинн дождался конца снегопада и вышел на улицу. По нетронутому белому ковру он отправился в порт.

Суда у причалов покачивались на черной воде. Их палубы и снасти были обведены белым. Тишину нарушали только мужские голоса и смех, доносящиеся из соседнего бара.

Такого покоя он еще никогда не чувствовал в этом городе и понимал, что продлится тот недолго. Утром Джинн опять будет делать сковородки и изображать бедуина — ученика жестянщика. Тайная жизнь. Он вспомнил, какую острую радость почувствовал, когда рассказал о себе той женщине. Как будто на мгновение опять стал свободным.

Иногда чей-то тихий голос шептал ему в ухо: «Глупец, почему ты не возвращаешься домой?» Но, едва возникнув, эта мысль тут же оказывалась погребенной под тысячью страхов и возражений! Даже если ему удастся пересечь океан, он не сможет вернуться в свой прозрачный дворец и в свою прежнюю жизнь в этом новом облике. Ему придется жить в большом поселении джиннов, среди своих, но все-таки отдельно от них, а они станут жалеть и бояться его, будут указывать на него непослушным детям и говорить при этом: «Держись подальше от людей, малыш, а то станешь таким же, как он».

Нет, если уж ему суждено стать чужим своим соплеменникам, лучше жить в Нью-Йорке. В конце концов он найдет способ освободиться. А если не найдет? Тогда, наверное, так и умрет здесь.

* * *

Голем, сидя у окна, наблюдала за тем, как падает снег. Холод просачивался в комнату через щели в рамах, и она покрепче закуталась в пальто. Сам по себе холод ее не беспокоил, но от него промерзала и коченела глина, составляющая ее тело, и тогда женщина становилась беспокойной и раздражительной. С недавних пор она стала носить пальто и дома, но это не очень помогало. Ноги уже начинали ныть, а ведь было всего два часа ночи.

Но снег был очень красив. Жаль, что нельзя выйти и пройтись по нему, такому нетронутому и свежему. Она представила себе могилу равви, там за рекой, в Бруклине, тоже прикрытую пушистым белым покрывалом. Она непременно навестит ее на днях, но сначала надо выяснить, как туда добраться. Ей еще не приходилось бывать в Бруклине; она вообще нигде не была, кроме Нижнего Ист-Сайда. И разрешается ли женщинам посещать кладбище? Как узнать об этом, не обнаружив своей неосведомленности?

Только после смерти равви она осознала, как мало знает о культуре людей, среди которых живет. Уже через несколько минут после ее страшного открытия соседи начали исполнять свои роли, действуя по хорошо знакомому им сценарию: привели доктора, завесили зеркала. Ее поразила тогда открытая неприязнь и негодование юноши, сидевшего над телом, и ей приятно было, что Майкла такое поведение явно возмутило, но он хотя бы знал, какие правила нарушает, а она словно двигалась впотьмах.

Майкл. Она подозревала, что даже без своей сверхъестественной способности смогла бы догадаться, о чем он хотел попросить ее тогда, в коридоре. Хорошо, что он этого не сделал. «Суди о человеке по его делам, а не по мыслям». Равви был прав: Майкл — славный человек, и она была бы рада увидеться с ним снова. Возможно, они и будут иногда случайно встречаться на улице или в пекарне. Они могут иногда разговаривать, могут даже подружиться. Она надеялась, он не станет возражать.

А жизнь тем временем шла своим чередом. На работе миссис Радзин выразила ей сочувствие и, между прочим, упомянула, что в течение семидневной Шивы мистер Радзин непременно зайдет в дом равви, чтобы принести соболезнования от их семьи. (А почему не пойдет сама миссис Радзин: потому, что женщин туда не пускают, или просто потому, что ей не с кем оставить детей? Где можно получить ответы на все эти вопросы?) Анна и миссис Радзин предложили взять на себя клиентов и кассу, чтобы Хава могла спокойно работать в глубине пекарни. Это было очень мило с их стороны, и она с благодарностью согласилась.

Работая в одиночестве, она смогла наконец подумать о событиях прошедших дней и разобраться, что из них действительно случилось, а что ей почудилось. Встреча со светящимся человеком в особенности казалась ей теперь плодом ее воображения. Он не оставил никакого реального следа своего существования, кроме того, что хранился у нее в памяти.

Она вздрогнула, вспомнив; что раскрыла ему свою тайну. Но это было выше ее сил. Он так легко и охотно поделился с ней своей, что на какое-то мгновение излишняя осторожность показалась ненужной и даже глупой. И тут он как раз спросил ее: «Что ты такое?» — и она не смогла противостоять его откровенному и жаркому любопытству.

Но она хотя бы убежала от него до того, как наделала новых ошибок. Та встреча была простой случайностью, исключением. Больше такого не повторится.

Но иногда, смешивая тесто или отсчитывая стежки, она вспоминала его и думала о том, что он сказал тогда. Что он «джинн», но кто такие джинны? И почему у него так светилось лицо? И что он имел в виду, когда сказал, что попал сюда случайно?

Иногда она даже представляла, как пойдет на Вашингтон-стрит, отыщет его и задаст свои вопросы. Но она быстро гнала такие мысли из головы. Слишком опасно было даже думать об этом.

После той страшной ночи у нее остался и еще один вопрос без ответа, и он сильно тревожил ее. Она много думала о конверте, который взяла из мертвой руки равви. Открывать его снова она не решалась, опасаясь, что уступит соблазну и развернет найденный в конверте листок до конца. Теперь она уже не была так уверена, что равви хотел отдать конверт именно ей. В таком случае он, наверное, написал бы на конверте ее имя или как-то замаскировал его содержание? Но все эти рассуждения были бессмысленными: ей уже никогда не узнать правды. Как-то она даже подумала сжечь конверт, но только крепче вцепилась в него. Что бы ни собирался сделать с ним равви, конверт достался ей, и уничтожить его она не может.

Вопрос только в том, где его хранить. В пансионе делать этого нельзя: конверт может обнаружить хозяйка или дом может сгореть. Хранить его в пекарне еще опаснее. Надежнее всего держать конверт при себе. Достав из стоящей под кроватью жестяной коробки немного денег, она отправилась в ювелирный магазин и купила там большой медный медальон на толстой цепочке. Медальон был простой, прямоугольный, закругленный по краям. Внутри у него оказалось как раз достаточно места для плотно сложенного листочка бумаги. Закрыв медальон, она повесила его на шею и спрятала под блузку. Высокий воротник скрывал цепочку от посторонних глаз, и заметить ее было почти невозможно. Вот и сейчас, глядя в окно на снег, она чувствовала холодное и таинственное прикосновение металла к своей коже. Ощущение было странным, но она уже начала привыкать к нему и, наверное, скоро совсем перестанет замечать.

* * *

В последний день Шивы Майкл Леви стоял в углу гостиной своего дяди и слушал, как снова и снова читают поминальный кадиш. Этот печальный раскачивающийся ритм звучал у него в ушах с самого дня похорон. Майкл чувствовал себя совсем больным. Он провел рукой по лбу, и тот оказался влажным, хоть в комнате и было холодно. Молящиеся стояли черной стеной, их ермолки поднимались и опускались в такт словам кадиша.

На кладбище в Бруклине, стоя у открытой могилы, Майкл наклонился, взял пригоршню холодной земли и бросил ее вниз. Мерзлые комья застучали по простой крышке соснового гроба. Сам гроб показался ему совсем маленьким и очень далеким, как будто стоял на дне глубокого колодца.

«Пусть утешит тебя Всевышний со всеми скорбящими Сиона и Иерусалима». Эта традиционная формула утешения впервые пришла ему на память, когда в коридоре он разговаривал с Хавой. За эти несколько коротких дней он сам слышал ее десятки раз, и она начинала действовать ему на нервы. Почему только «со всеми скорбящими Сиона и Иерусалима», а не со «скорбящими всего мира»? Откуда эта местечковая узость, ограниченность? Как будто единственной настоящей потерей можно считать только потерю Храма, а все остальные потери — лишь слабое ее отражение. Он знал: цель этой фразы — напомнить скорбящему, что он все еще часть единой общности. Но у Майкла имелась своя общность: школьные друзья, коллеги из приютного дома, братья и сестры по Социалистической рабочей партии. Ему не нужны эти чересчур благочестивые незнакомцы. Он не мог не замечать любопытных и косых взглядов, которые они бросали на племянника-вероотступника. Пусть судят как хотят, решил он. Сегодня последний день. Скоро они друг от друга избавятся.

Мужчины в черных шляпах приходили и уходили. Они останавливались у стола, ели сваренные вкрутую яйца и куски хлеба, тихо переговаривались. Майкл узнал несколько старых раввинов, которые были друзьями его дяди. Они подходили к книжным полкам и рассматривали корешки, словно что-то искали. Дойдя до конца полок, каждый из них разочарованно хмурился, а потом виновато оглядывался. Неужели они выискивали особо ценные книги, которые собирались присвоить? Профессиональная алчность не унималась даже на время траура? Его передернуло от отвращения. Вот чего стоят все слова о чистоте помыслов скорбящих.

Да пусть всё забирают! Он был единственным законным наследником всего невеликого имущества дяди и уже решил пожертвовать большую часть беднякам. Ему все равно некуда было ставить эту мебель и нечего делать с сохранившимися религиозными реликвиями. Когда все наконец разошлись, он двинулся по комнатам с коробкой, складывая в нее все, что хотел оставить на память. Посеребренный кофейный сервиз, которым так гордилась тетушка. Ее шали и украшения, найденные в ящике комода. В том же ящике обнаружился и мешочек с пострадавшим от воды бумажником и сломанными часами. Когда-то часы были хорошими и дорогими, но он никогда не видел, чтобы дядя носил их. В бумажнике лежало несколько американских и, кажется, немецких купюр. Мешочек он тоже положил в коробку, решив, что, возможно, он хранится с тех пор, когда дядя пересекал океан. Старые письма, несколько семейных дагеротипов в рамках, и среди них — найденная на самом дне ящика свадебная фотография родителей Майкла. Его мать, круглощекая девушка, выглядывает из-под усыпанной цветами фаты. Отец, высокий и стройный, в шелковой шляпе, смотрит не в камеру и не на свою молодую жену, а куда-то в сторону, словно уже планирует побег. Старая обида на отца на минуту поднялась в душе, но тут же опять растворилась в печали. Под кроватью Майкл нашел рюкзак, набитый старыми растрепанными книгами. Он добавил их к тем, что уже стояли на полках. Майкл что-то слышал о благотворительной организации, которая снабжала литературой новые иудейские общины, образующиеся на Среднем Западе, — они наверняка обрадуются такому подарку.

На столе в гостиной, под скатертью, он обнаружил тонкую стопку листов, исписанных дядиным почерком. Наверное, те, кто наводил тут порядок и готовил угощенье, просто не заметили их. Один листок лежал чуть в стороне, как будто был важнее прочих. На нем было всего две строчки на иврите — странных, нечитаемых. Все это было чересчур заумно для Майкла, и он решил было, что отдаст записи первому встречному раввину, но знакомый дядин почерк притягивал его чуть ли не физически. Пока он не мог расстаться с этими записями. Потеря была еще слишком свежа. Устало Майкл засунул бумаги в пустой кожаный мешочек. Он разберется с ними позже, когда к нему вернется привычное чувство перспективы.

Коробку и мешочек он принес к себе домой и засунул под стол. Он по-прежнему сильно потел, и его тошнило, хотя последние несколько дней он почти не ел. В уборной его вырвало, и после этого он рухнул на койку, до которой едва добрался.

Утром один из соседей обнаружил, что Майкл насквозь промок от пота и при этом трясется в ознобе. Вызвали врача. Тот сказал, что, скорее всего, это небольшая инфлюэнца, и в течение нескольких часов все здание было закрыто на карантин.

Майкла увезли в больницу на острове Суинберн, и он лежал там среди напуганных и сломленных горем иммигрантов, не сумевших пройти медицинский контроль на острове Эллис, среди умирающих и неверно диагностированных. Лихорадка у него все усиливалась. Ему мерещилось пламя на потолке и в пламени — гнездо извивающихся, брызжущих ядом змей. Он пытался скрыться от них и понимал, что привязан к кровати. Он кричал, и на его лоб опускалась чья-то равнодушная холодная рука. Кто-то подносил к его губам стакан воды. Он пил и опять погружался в страшные видения.

Не один Майкл кричал в те дни в палате. На соседней кровати лежал прусский рабочий лет сорока, который здоровым и крепким сел на «Балтику», когда та делала короткую остановку в Гамбурге. На острове Эллис он одним из первых стоял в очереди на медицинский осмотр, когда кто-то сзади тронул его за плечо. Пруссак обернулся и увидел маленького высохшего старика в чересчур широком для того пальто. Старик поманил его, явно желая что-то сказать. Здоровяк наклонился, чтобы лучше слышать, и старик прошептал ему прямо в ухо цепочку бессмысленных невнятных слов.

Мужчина потряс головой, показывая, что не понимает, и вдруг обнаружил, что уже не может остановиться, что голова трясется все сильнее и сильнее, потому что эти непонятные звуки как будто поселились у него в голове. Они звучали все громче, метались внутри черепной коробки, бились о края, гудели пронзительно, словно стая ос. Он зажал уши пальцами, попытался крикнуть: «Пожалуйста, помогите мне», но не услышал собственного голоса. Лицо глядящего на него старика выражало только самое невинное удивление. Люди, стоящие в очереди, начали оглядываться. Мужчина обхватил руками голову, чтобы хоть как-то унять этот страшный шум, и упал на колени, выкрикивая что-то неразборчивое. На губах у него выступила пена. Врачи и люди в форме бежали к нему, поднимали веки, чтобы заглянуть в глаза, совали ему в рот кожаный ремешок. Последним, что он видел, перед тем как его запаковали в смирительную рубашку и отправили на остров Суинберн, был старик, который у опустевшего стола сам поставил печать в свои документы и поспешно скрылся в толпе на другой стороне.

Служащий иммиграционного бюро еще раз просмотрел документы и внимательно взглянул на стоящего перед ним человека. Тот выглядел куда старше своих шестидесяти четырех, но с этими изработавшимися крестьянами никогда не угадаешь: ему могло быть и шестьдесят, и сто лет.

— В каком году вы родились?

По другую сторону стола переводчик прокричал вопрос в ухо старика.

— В тысяча восемьсот тридцать пятом, — ответил тот.

Ну, раз так… Спина у старика была прямой, глаза ясные, и печать медицинской комиссии еще не просохла на его документах. Он уже предъявил кошелек с двадцатью американскими долларами и несколькими монетами. Достаточно на первое время. Нет никаких оснований не пропускать его.

Вот имечко, конечно…

— Давайте назовем вас как-нибудь по-американски, — предложил чиновник. — Вам самому так будет удобнее.

Под встревоженным взглядом старика он вычеркнул в документе слова «Иегуда Шальман» и твердым уверенным почерком написал сверху: «Джозеф Шаль».

13

В Маленькой Сирии наступал сезон Рождества со всеми его украшениями и праздниками. Неожиданно Джинн обнаружил, что Арбели то и дело пропадает в церкви. «Новена, — объяснял он. — Или День Непорочного зачатия. Или Откровение святому Иосифу. — Но что все это означает?» — спрашивал Джинн. И постепенно, с трепетом и не очень уверенно, Арбели начал излагать ему сжатую историю жизни Христа и основные законы его Церкви. Рассказы эти нередко сопровождались длинными запутанными, а иногда и сердитыми спорами.

— Послушай меня и скажи, правильно ли я все понял, — попросил как-то Джинн. — Ты и твои близкие верят, что на небе живет призрак, который может исполнить ваши желания.

— Ты ужасно все упрощаешь.

— И те же люди считают, что мы, джинны, всего лишь сказка для детей?

— Это совсем другое. Это вопрос религии и веры.

— А в чем разница?

— Ты правда не понимаешь или хочешь оскорбить меня?

— Я правда не понимаю.

Арбели погрузил только что законченную сковородку в бак с водой — к этому времени они с Джинном от всей души ненавидели сковородки — и подождал, пока не рассеется облачко пара.

— Вера — это когда тебе не нужны доказательства и ты просто сердцем знаешь, что это правда.

— Понятно. А до того, как ты освободил меня из кувшина, ты разве не знал сердцем, что джиннов не существует?

— Знал почти наверняка, — нахмурился Арбели.

— И тем не менее вот он я — стою перед тобой и делаю сковородки. И чего тогда стоит твоя вера?

— Вот именно! Посмотри на себя! Ты же сам — живое доказательство: то, что считается суеверием, может оказаться правдой!

— Но я же был всегда. Джинны, если захотят, могут оставаться невидимыми, но это не значит, что нас нет. И мы уж точно не требуем, чтобы нам поклонялись. А кроме того, — добавил он с удовольствием, потому что давно уже приберегал этот аргумент для решающего момента, — ты и сам говорил мне, что иногда не веришь в своего Бога.

— Не следовало мне это говорить, — огорченно пробормотал Арбели. — Я был пьян.

Пару дней назад Арбели, воодушевленный своим коммерческим успехом, решил угостить ученика аракой. Эта пахнущая анисом водка не оказывала никакого действия на Джинна: он чувствовал только приятный вкус и мгновенное ощущение тепла внутри, возникающее, когда она сгорала. Но его заинтересовало волшебное превращение, происходящее с напитком при добавлении воды, когда из прозрачного он становился дымчато-белым. Каплю за каплей он доливал воду все в новые стаканчики и любовался возникающими в жидкости клубами и спиралями. «И как это на тебя действует?» — спрашивал он у Арбели. «Не знаю, — пьяно ухмылялся тот, опрокидывая еще один стаканчик разбавленной Джинном водки. — Но точно, действует!»

— Раз ты был пьян, значит говорил неправду? — допытывался Джинн.

— Да. От водки человек становится дурным. А кроме того, даже если бы я и не верил в Бога, что от этого изменилось бы? Я и в тебя не верил, а ты тем не менее существовал. То же и с Богом: Он существует, веришь ты в Него или нет.

Беда в том, что вера самого Арбели покоилась на довольно шатком основании. И что еще хуже, все эти религиозные споры с Джинном заставляли его чересчур пристально вглядываться в собственные, и без того нетвердые, убеждения, вместо того чтобы просто верить и находить в этом утешение. По ночам, оставшись в одиночестве, он иногда плакал, обуреваемый сомнениями и тоской по дому.

Тем не менее в канун Рождества он отправился в ярко освещенную церковь, выслушал службу, вместе с соседями принял причастие и, чувствуя на языке тяжесть пропитанного вином хлеба, попытался проникнуться чудом рождения Святого Младенца. Потом на организованном дамами из церковного комитета обеде он сидел за длинным столом, выделенным для холостых мужчин, и ел табуле, лепешки и кеббе, по вкусу совсем не похожие на те, что готовила его мать. Потом двое мужчин достали лютню и барабан, и все стали танцевать дабку. Арбели тоже танцевал, но не потому, что ему было весело, а просто чтобы не отставать от других.

Он ушел с обеда и отправился домой. Ночь была морозной, и ледяной воздух обжигал легкие. Наверное, думал он, стоит выпить стаканчик араки — только один на этот раз — и пораньше лечь спать. Проходя мимо мастерской, он заметил, что там все еще горит лампа. Странно: обычно в это время Джинн шатался по городу, ублажал в постели богатых наследниц, или чем еще он там занимался.

В мастерской никого не оказалось. Арбели нахмурился. Неужели Джинн забыл погасить лампу? Он подошел поближе и в круге света на верстаке заметил миниатюрную серебряную сову.

Арбели взял птичку в руку и покрутил, разглядывая. Сидя на пне, сова смотрела на него огромными круглыми глазами. Тонкие перышки у нее сердито топорщились, и вид был до крайности возмущенный.

Арбели рассмеялся. Наверняка это не рождественский подарок. Может, Джинн сделал птичку вместо того, чтобы извиниться или просто чтобы порадовать. Или и то и другое? Арбели с улыбкой положил фигурку в карман и пошел домой спать.

Джинн действительно сделал сову, чтобы извиниться, хоть Арбели и не подозревал за что. Спор о религии взволновал и его. Никогда еще люди не казались Джинну такими чужими и непонятными. Конечно, Арбели просто не умеет объяснить все это, и на самом деле религия так важна для него, потому что тесно связана с семьей и домом. Но потом жестянщик начинал нести какую-то чушь о том, что Бог один, но при этом их трое, и Джинн уже даже не пытался в этом разобраться.

Ясно, что Арбели старался как мог, но Джинну хотелось поговорить с кем-нибудь еще, с кем-то, кто может понять его отчаяние или даже разделить его. С кем-то, кто, подобно ему, вынужден скрывать свою силу.

Он не был уверен, что она захочет разговаривать с ним. Но он должен был узнать, кто она такая. Поэтому в ту самую минуту, когда Арбели зашел в мастерскую и обнаружил сову, Джинн шагал памятной ему дорогой к дому женщины, сделанной из глины.

* * *

С каждой новой неделей становилось все холоднее, и ночное беспокойство Голема росло и росло. В конце рабочего дня она теперь норовила подольше постоять у остывающих печей и пропитаться их последним жаром. Дорога домой оборачивалась путем в бессрочную тюрьму. Как-то ночью она даже попыталась согреться в постели под одеялом, но не смогла из-за беспокойно подергивающихся рук и ног. Пришлось выскочить из кровати, пока не изорвала постельное белье в клочки.

По субботам, в свой выходной, она пыталась согреть онемевшее тело, бесконечно гуляя по одним и тем же улицам своего района. Ривингтон, Деланси, Гранд, Брум, Эстер, Форсит, Аллен, Элдридж, Орчард, Ладлоу. В некоторых окнах начинали появляться венки из еловых веток, украшенные красными бархатными бантами. Она знала, что приближается праздник, но ей не полагалось обращать на это внимание, потому что отмечают его только неверные. Она проходила мимо бесчисленного количества синагог — от скромных, занимающих только первый этаж, до больших, тянущихся к небу храмов на Элдридж и Ривингтон. Каждая из них выплескивала на улицу целый поток молитв, похожий на глубокую реку с сильным течением, иногда Голем даже переходила на другую сторону, чтобы ее не захлестнуло и не увлекло. Теперь она понимала, почему равви никогда не брал ее на службу. Для нее это было бы все равно что попасть в ураган.

Дойдя до западной границы знакомого района, она останавливалась и смотрела вперед — туда, где через квартал начиналась Бауэри. Ей эта улица казалась воротами в огромный и опасный мир города. Только однажды она пересекла ее, в ту самую ночь, когда встретила светящегося человека.

Интересно, где он сейчас? Мерзнет ли так же, как она? Или горящий у него внутри огонь прогоняет холод?

Она снова и снова проходила по знакомым улицам и мечтала, чтобы солнце никогда не садилось. Но Земля продолжала упорно крутиться, и в конце концов Голему приходилось возвращаться домой и готовиться еще к одной бесконечной ночи. Шить одно и то же платье ей давно уже надоело, и она начала брать одежду для починки или переделки. Клиентками ее были в основном другие обитатели пансиона, счетоводы и клерки, так и не научившиеся держать в руках иголку. Они считали ее неуклюжей старой девой и редко обращали на нее внимание, но ценили ее аккуратные швы и почти незаметную штопку. Ее рекомендовали подругам и коллегам, и заказов у Голема было достаточно, чтобы занять руки, если не голову.

Как-то особенно холодной ночью она зашивала прореху на брюках, и вдруг игла выпала из онемевших пальцев. Женщина попыталась подобрать ее, снова обронила и потеряла из виду. Она прощупала брюки, собственную одежду, пол вокруг — иглы нигде не было. Наконец что-то блеснуло, отразив пламя свечи, и она обнаружила, что иголка торчит прямо из ее руки чуть пониже локтя, войдя в тело почти наполовину.

Женщина застыла от удивления. Как такое могло случиться? Как можно проткнуть себя и даже не заметить этого?

Она осторожно вынула иглу и закатала рукав. На месте укола осталась только крошечная темная дырочка с чуть приподнятыми глиняными краями. Она прижала дырочку большим пальцем: ощущение было не особенно приятным, но едва заметным. Отверстие уже почти затянулось, и, когда женщина отняла палец, ничего не было видно.

Это открытие поразило Голема. Она привыкла думать, что с ее телом никогда ничего не происходит. У нее не появлялось синяков, если она задевала за угол стола, и она никогда не поскальзывалась и не подворачивала ногу на льду, как это случилось недавно с миссис Радзин. Даже волосы у нее не отрастали. И вот теперь это, совсем новое и неожиданное.

Ее взгляд упал на шелковую подушечку с десятком торчащих из нее серебристых булавок.

За несколько минут она воткнула их все себе в руку на разную глубину, некоторые — по самую головку. Для этого потребовалось немало усилий. Глина, из которой она была сделана, оказалась густой и крепкой, и булавки входили в нее с трудом. Проткнув острием подушечку большого пальца, она вынуждена была взять ботинок и использовать его вместо молотка. Наконец она осмотрела свою работу, дотрагиваясь по очереди до каждой булавки. Они расположились аккуратной решеткой от запястья до локтя. Держались все крепко. Она сжала и разжала ладонь, покрутила рукой и почувствовала, как вокруг булавок двигается глина. Похоже, у нее не было никакой внутренней структуры, ничего похожего на кости, мускулы или нервы — вся насквозь она состояла только из глины.

Подцепив ногтями, женщина вытащила из руки одну булавку. Скоро отверстие само затянулось. Она вытянула другую и засекла время: прошло три минуты, прежде чем от укола не осталось и следа. А если бы отверстие было шире? Взяв одну из освободившихся булавок, она воткнула ее в руку вплотную к другой. Неприятное ощущение усилилось, но она не обращала на это внимания. Выдернув обе булавки, она стала наблюдать за отверстием. Через восемь минут оно совершенно затянулось.

До чего интересно! А если воткнуть разом три или четыре булавки? А если втыкать вообще не булавки, а что-нибудь большое — например, ножницы? Она достала их из шкатулки, обхватила рукой, будто кинжал, и занесла над запястьем.

Потом медленно и осторожно она все-таки отложила ножницы в сторону. Что она делает? Ей ведь неизвестно, сколько всего может выдержать ее тело. А если она нанесет себе непоправимый вред? А когда отверстие затянется, что она станет делать дальше? От скуки отрежет себе руку? Может, не стоит беспокоиться, что кто-то откроет ее тайну и уничтожит ее. Она сама уничтожит себя, отрезая кусок за куском.

Вытащив из руки все булавки, она воткнула их в подушечку. Скоро на руке остался только ряд еле заметных точек. Женщина взглянула на часы. Всего два часа ночи. Ей предстоит убить еще несколько часов. А кончики пальцев уже начинали беспокойно подергиваться.

Сколько времени она сможет выдерживать такую жизнь? Годы, месяцы, недели? Дни? «Ты скоро свихнешься, — произнес голос у нее в голове, — и тогда станешь опасной».

Рукой женщина машинально прикоснулась к висящему на шее медальону, но потом покачала головой и опустила руку. Поплотнее завернувшись в пальто, она подошла к окну и выглянула на улицу.

По тротуару в сторону ее дома шел светящийся человек.

Она уставилась на него не в силах пошевелиться. Что он тут делает? Неужели той ночью он выследил ее? Нет, возможно, все это просто совпадение, и он направляется куда-то по своим делам.

Она осторожно наблюдала за его приближением. Он был в темном пальто, но без шляпы, несмотря на пронизывающий холод. Подойдя к пансиону, он замедлил шаг, совсем остановился и огляделся, словно проверяя, не следят ли за ним. А потом поднял голову и посмотрел прямо на ее окно.

Их глаза встретились.

Она отпрянула от окна и чуть не упала, зацепившись за кровать. Ее нашли, вычислили! Судорожно сжимая в руке медальон, женщина ждала, что сейчас раздастся стук в дверь и в комнату ворвется разъяренная толпа.

Но вокруг все было по-прежнему тихо. Никто не ломился в дверь, и она не чувствовала приближающейся злобной волны.

Подкравшись к окну, она осторожно выглянула наружу. Он был все еще там, один, стоял, прислонившись к фонарному столбу. Не торопясь, он свернул сигарету, зажег ее без всяких спичек, просто прикоснувшись к кончику пальцем, и затянулся. За все время он ни разу не взглянул на ее окно. Наверное, был совершенно уверен, что она следит за ним. И кажется, даже получал от этого удовольствие.

Паника постепенно ушла, и ее место занял гнев. Как смел он следить за ней? Какое у него было право приходить сюда? Хотя, честно говоря, несколько раз она и сама хотела отправиться на Вашингтон-стрит и отыскать его. И вот теперь он здесь, под ее окном, а она не знает, что с этим делать.

Почти час она наблюдала за ним, а он стоял совершенно спокойно и никуда не спешил, словно у него не было в жизни другого занятия, кроме как подпирать фонарный столб и курить. Иногда он кивал редким прохожим, а они с недоумением смотрели на его обнаженную голову и легкое пальто.

Потом, словно внезапно вспомнив, он достал что-то из кармана. Размером оно было примерно с яблоко, но не такое круглое и поблескивало в свете газового фонаря. Он держал это в ладонях, и на несколько долгих мгновений они раскалились так, что на них стало больно смотреть. Потом из другого кармана он достал длинную тонкую палочку, заостренную с одного конца. Рассмотрев предмет у себя в руке со всех сторон, он начал осторожно рисовать на нем палочкой.

Охваченная любопытством, которое оказалось сильнее страха, она подошла вплотную к окну и наблюдала за его работой. Время от времени он хмурился и подушечкой пальца, словно резинкой, стирал то, что только что сделал. Скоро она поняла, что горящий у него внутри свет ничего не освещает снаружи, и, хотя его руки ярко светились, предмет, который он в них держал, оставался в тени.

Наконец движения его пальцев стали медленнее, а потом и вовсе остановились. Держа предмет на ладони, он внимательно рассмотрел его со всех сторон, а потом наклонился и поставил к подножию фонарного столба. После чего развернулся и пошел по улице прочь, ни разу не оглянувшись.

Женщина подождала пять минут. Потом еще пять. Снаружи уже наступало утро. Движение по тротуару стало оживленнее. Один, два, три пешехода прошли мимо фонарного столба. Скоро кто-нибудь заметит то, что там лежит, и заберет это себе. Или просто столкнет в канаву, и оно потеряется. А она так и не узнает, что это было.

Схватив пальто, она бегом спустилась по лестнице и замерла перед входной дверью. А что, если он расставил ей ловушку, а сам никуда не ушел и ждет, пока она не попадется? Она чуть-чуть приоткрыла дверь, выглянула наружу и не увидела ни одного светящегося лица — только обычных мужчин и женщин. Тогда она подбежала к столбу, схватила лежащий под ним предмет и рассмотрела в свете лампы.

Это была маленькая серебряная птичка, еще теплая на ощупь. Та сидела на земле, поджав под себя лапки. Коротенькое круглое тельце и пучок перьев сзади. Тонкими линиями и точками было намечено оперенье. Птичка чуть наклонила головку набок и внимательно смотрела на нее осторожным круглым глазом.

И он сделал это просто голыми руками, пока стоял у нее под окном!

В растерянности она вернулась с птичкой к себе в комнату, поставила фигурку на стол и смотрела на нее до тех пор, пока не пришло время идти на работу.

Этим утром она впервые сожгла целый противень печенья. А работая у кассы, неправильно насчитала сдачу двум покупательницам, а одной упаковала булочки с черносливом вместо сырных. Ее эти промахи привели в ужас, но остальных, скорее, позабавили: обычно она была так безупречна, что поймать ее на ошибке было все равно что увидеть падающую звезду.

Больше всех, разумеется, веселилась Анна.

— Как его зовут? — шепнула она, когда Хава проходила мимо.

— Что? — испугалась та. — Кого зовут?

— Нет, никого, — усмехнулась очень довольная Анна. — Забудь. Это я так.

После этого Хаве пришлось закрыться в уборной, чтобы взять себя в руки. Она не станет так волноваться из-за светящегося человека. Она успокоится и соберется. Она станет вести себя так, как желал бы равви.

Вернувшись вечером домой, она сразу же села у окна и стала ждать. Наконец, почти в два часа ночи, он появился из-за угла. И снова один. Он встал на привычное место у фонарного столба и, казалось, собрался простоять так всю ночь.

«Хватит», — решила она, набросила пальто, спустилась по лестнице и потихоньку открыла входную дверь.

Улица была почти пуста, и звук ее шагов гулко разносился в холодном ночном воздухе. На лице у него промелькнуло удивление, но тут же оно приняло прежнее самоуверенное и равнодушное выражение. Не дойдя до него несколько шагов, она остановилась, и пару минут они молча смотрели друг на друга.

— Уходи, — потребовала она.

— Почему? — улыбнулся он. — Мне здесь хорошо.

— Ты мне мешаешь.

— Чем? Я ничего не делаю, просто стою на улице.

Не отвечая, она глядела на него, сердитая и напряженная.

Тогда он заговорил снова:

— А что мне остается делать? Ты же отказалась поговорить со мной.

— Да, потому что я не хочу с тобой говорить.

— Неправда.

Она скрестила руки на груди:

— Ты следил за мной, а теперь еще говоришь, что я вру?

— Нет, ты просто осторожна. Я понимаю. Я сам так живу.

— Ты кому-нибудь рассказывал обо мне?

— Никому. — Тут он запнулся, вспомнив что-то. — Нет. Только одному человеку.

Она развернулась и пошла обратно к дому.

— Постой! — крикнул он ей вслед. — Он тот самый, о ком я тебе говорил. Жестянщик. Он знает мою тайну и никому о ней не рассказал. Он и тебя не выдаст.

— Говори тише! — прошипела она и обвела глазами окна пансиона. Ни в одном из них не было света.

Он вздохнул, стараясь быть терпеливым:

— Прошу тебя. Ты здесь единственная, кто… Ты не такая, как они. Я просто хочу поговорить с тобой. Просто поговорить.

Можно ли ему верить? Женщина нахмурилась, пытаясь понять. Она ясно чувствовала его любопытство, но было еще что-то у него внутри, большое и черное, словно густая тень.

Она прислушалась к этому черному, и ее едва не втянуло в бездну такой тоски, о которой она даже не подозревала. Как будто часть его души была отсечена и закаменела в одном бесконечном мгновении, не способная ни говорить, ни двигаться — только беззвучно плакать, не в силах освободиться от своих пут.

Женщина вздрогнула и отшатнулась. Он удивленно наблюдал за ней:

— Что?

Она потрясла головой:

— Я не могу. Не могу говорить с тобой.

— Ты что, думаешь, я обижу тебя? Хотел бы я посмотреть на того, кто решится. Я ведь вижу, какая ты сильная, Хава.

Она вздрогнула, но тут же вспомнила, что сама называла ему свое имя. Неосторожно. Как неосторожно!

— Хорошо, — продолжал он. — Давай сделаем так. Всего один вопрос. Ты честно ответишь на мой вопрос, а я — на твой. А потом, если захочешь, я уйду.

Она подумала над его предложением. Он и так слишком много про нее знает. Но если после этого он уйдет…

— Ладно, — кивнула она. — Один вопрос. Говори.

— Тебе понравилась птичка?

Такой простой вопрос? Она пыталась рассмотреть в нем подвох, но ничего не обнаружила.

— Да. Она красивая, — и, помолчав, добавила: — Спасибо.

Довольный, он кивнул:

— Не лучшая моя работа. Здесь слишком мало света. Но я вспомнил о ней, когда увидел тебя. Она живет в пустыне и очень пуглива. — Он улыбнулся. — Ну, теперь твоя очередь.

Ей и правда очень хотелось задать ему вопрос, на который она искала ответ весь день.

— Откуда ты знал, что я не сплю?

Теперь пришла его очередь удивляться:

— О чем ты?

— Когда ты пришел сюда прошлой ночью и стоял у меня под окном, ты ведь знал, что я не буду спать. Откуда?

Вопрос явно застал его врасплох. Он задумался, потом засмеялся.

— Не знаю. Я об этом как-то не думал. — Он еще помолчал, а потом сказал: — Той ночью, когда мы встретились, ты двигалась совсем не так, как человек, которому положено в это время быть в постели. Наверное, поэтому я и догадался. Люди по-разному двигаются днем и ночью. Ты замечала?

— Да! — воскликнула она. — Даже если они не спят, они двигаются так, будто борются со сном или стараются убежать от него.

— Но только не ты, — подхватил он. — Ты тогда заблудилась, но все равно шла так, словно на небе вовсю светит солнце.

Это были как раз те слова, которые только и могли поколебать ее оборону; таким наблюдением она не могла бы поделиться ни с кем, даже с равви. Тот, возможно, похвалил бы ее за наблюдательность, но не смог бы прочувствовать всю правду этого замечания или оценить его с проницательностью стороннего наблюдателя.

Джинн пристально изучал ее лицо, ожидая реакции.

— Пожалуйста, — взмолился он. — Я ведь просто хочу поговорить. Тебе не будет от этого никакого вреда. Клянусь.

Благоразумие гнало ее прочь от него, обратно в пансион. Но она чувствовала дыхание холода на своем лице, а руки и ноги уже начинали ныть. Она подняла глаза на свое окно, и внезапно мысль о том, что ей придется провести остаток ночи в комнате за шитьем, показалась совершенно невыносимой.

— Ты обещаешь, что больше никогда и никому не расскажешь обо мне?

— Обещаю. — Он поднял бровь. — А ты? Ты тоже обещаешь?

Что ей оставалось делать? До сих пор он играл честно. Так же поступит и она.

— Да. Обещаю. Но нам надо уйти отсюда. Куда-нибудь, где нас никто не увидит и не услышит.

Он улыбнулся, довольный своим успехом.

— Хорошо. Место, где нас никто не увидит. — Он подумал и вдруг спросил: — Ты когда-нибудь была в аквариуме?

* * *

— Потрясающе, — прошептала она полчаса спустя.

Они стояли в главной галерее перед аквариумом с мелкими акулами. Вытянутые элегантные силуэты медленно двигались в темной воде, а широко открытые глаза пристально наблюдали за всеми движениями посетителей.

А Джинн наблюдал за женщиной, переходящей от аквариума к аквариуму. По дороге в Бэттери-парк она шла рядом, и он все время чувствовал ее настороженность, а потом и явное осуждение, когда он ломал замок на дверях (охранника на этот раз на месте не оказалось: он либо замерз, либо ему просто надоело нести бессмысленную вахту). Внешне Голем была вполне приятной, но отнюдь не соблазнительной. Будь она человеком, он не обернулся бы ей вслед, встретив на улице.

— Я ведь пересекала океан, — сказала женщина, — но даже не представляла, что внизу подо мной плавают такие существа.

— А я никогда не видел океана, только залив, — отозвался Джинн. — Какой он?

— Огромный. Холодный. И тянется бесконечно во все стороны. Если бы я не знала, что это не так, я бы подумала, что весь мир — это один океан.

Он вздрогнул, представив себе такую картину:

— Это ужасно.

— Нет, океан прекрасен, — возразила она. — Он все время меняется.

Между ними то и дело повисало напряженное молчание. Странно, что теперь, когда она согласилась поговорить с ним, он не знал, что с этим делать.

— Я ожила в океане, — снова заговорила женщина и замолчала, словно прислушиваясь к эху своих слов.

— Ожила, — повторил он.

— Да, в трюме парохода. Меня оживил человек. Он был моим хозяином, но недолго. Совсем недолго. — Ей словно приходилось силой выталкивать из себя каждое слово. — Он скоро умер.

— Это ты его убила?

— Нет! — Она смотрела на него почти с ужасом. — Конечно нет! Он был болен! Я бы никогда ничего подобного не сделала!

— Не хотел тебя обидеть, — поспешно сказал он. — Просто ты назвала его «хозяином», и я решил, что он силой заставлял тебя служить себе.

— Нет, все было не так.

Они опять помолчали, наблюдая за акулами; те, в свою очередь, наблюдали за ними.

— У меня тоже был хозяин, — заговорил Джинн. — Колдун. Я бы с радостью убил его. — Он нахмурился. — Вернее, я надеюсь, что действительно убил его. Но я ничего не помню.

И он рассказал ей все: о своей жизни в пустыне, о потере памяти, о пленении и последовавшем освобождении — неполном, потому что железный браслет все еще приковывал его к человеческому облику.

Женщина слушала, и ее лицо становилось мягче.

— Какой ужас, — сказала она наконец.

— Я не для того все это рассказал, чтобы ты меня жалела, — сердито огрызнулся он. — Я просто хочу, чтобы ты перестала шарахаться от меня, как перепуганный ребенок.

— Если я и кажусь тебе слишком пугливой, так у меня есть на это причины, — возразила она. — Я должна соблюдать осторожность.

— А как же та ночь, когда мы встретились? Если тебе надо соблюдать осторожность, как ты умудрилась заблудиться?

— Я была не в себе тогда, — пробормотала она. — Той ночью умер равви.

— Понятно. — Кажется, он немного смутился. — А кто это?

— Хороший человек. Мой покровитель. Он заботился обо мне, после того как умер хозяин.

— Что-то не везет тебе с хозяевами и покровителями.

Она вздрогнула от обиды:

— Мой хозяин болел, а покровитель был совсем стар.

— А сама ты совсем беспомощная и не можешь без них обойтись?

— Ты не понимаешь, — сокрушенно сказала она и обхватила себя руками.

— А ты объясни мне.

Женщина пристально взглянула на него:

— Нет, пока не могу. Я тебе еще не доверяю.

— Ну что еще мне тебе рассказать, чтобы ты поверила? — нетерпеливо воскликнул он.

— Расскажи, что ты делаешь по ночам, пока люди спят.

— Вот это и делаю. — Он обвел рукой вокруг себя. — Гуляю по городу, хожу куда хочу.

В ее глазах вспыхнула нескрываемая зависть.

— Как это прекрасно! — вздохнула она.

— Ты говоришь так, будто что-то мешает тебе делать то же самое.

— Конечно мешает! Как я могу гулять одна по ночам? На меня тут же обратят внимание. В ту ночь, когда мы встретились, я один-единственный раз вышла ночью одна.

— То есть ты все ночи проводишь дома? И что ты делаешь?

Она неловко пожала плечами:

— Шью, наблюдаю за прохожими в окно.

— Но тебе-то уж точно ничего не грозит на улице!

— А если кто-нибудь захочет оскорбить меня или ограбить? И если я оттолкну этого человека, а он почувствует мою силу? Или, еще хуже, я что-нибудь ему сломаю? Пойдут разговоры, и что потом? Меня будут искать и в конце концов найдут. Могут пострадать невинные люди.

Все эти страхи очень напоминали ему те, что высказывал Арбели. И все-таки почему она так легко сдается? Почему добровольно отказывается от свободы, за которую он борется? Она вызывала в нем жалость и презрение одновременно.

— И как же ты это выносишь?

— Это трудно, — тихо отозвалась она. — Особенно сейчас, когда ночи такие длинные.

— И так ты собираешься прожить всю жизнь?

— Я не люблю об этом думать. — Она отвернулась. Ее пальцы беспокойно переплетались, и она, казалось, думала, куда бы убежать.

— Но почему ты не можешь…

— Не могу, и все! — крикнула она. — Все, что ты мне предложишь, я уже обдумала! Я в любом случае подвергну опасности себя и других, а я не хочу думать только о себе. Но бывают такие ночи, когда мне хочется только бежать и бежать! Я не знаю, сколько еще… — Она внезапно замолчала, зажав рот рукой.

— Хава… — Жалость победила, и он взял ее за руку.

— Не трогай меня! — крикнула она, вырвала руку и бросилась прочь, в одну из темных боковых галерей.

Джинн был поражен силой, с которой она вырвала у него руку. По крайней мере, тут она права: если кто-то еще почувствует такую силу, это несомненно привлечет к ней внимание.

Он уже начал сомневаться, правильно ли делает, стараясь поближе узнать ее. Во время первой встречи ее явный страх и скрытность возбудили его любопытство, но сейчас Джинн почувствовал в них знак каких-то серьезных внутренних проблем. Тем не менее он последовал за ней в соседнюю галерею. Она стояла перед самым большим аквариумом с крошечными разноцветными рыбками. Он подошел к ней, но остановился немного в отдалении.

— Здесь почти сотня рыбок, — прошептала она. — Я никак не могу их сосчитать, они все время двигаются.

— Я только хотел тебе помочь.

— Знаю.

— Арбели — жестянщик, о котором я говорил, — тоже вечно твердит, что мне надо быть осторожнее. Я понимаю, в чем-то он прав. Но если мне придется вечно скрываться, я свихнусь. Нельзя каждую ночь поддаваться своим страхам. — Внезапно в голову ему пришла новая мысль: — Лучше ходи гулять вместе со мной.

Ее глаза удивленно расширились, и в то же мгновение он начал сомневаться, стоило ли делать это предложение. Она так осторожна, так напугана! Наверняка это свяжет ему руки. Но одна только мысль о том, что каждую ночь она сидит у себя в комнате, словно в клетке, приводила его в такой ужас, что он терял способность рассуждать.

— Ты хочешь взять меня собой? — с сомнением спросила она.

Он решил не отступать:

— Да, скажем, раз в неделю. Это ведь все меняет? Одинокая женщина действительно привлекает внимание, но ты будешь со мной.

— И куда мы пойдем?

— Я могу многое тебе показать. Места вроде этого. — Он обвел рукой окружающую их воду и стекло. — Парки по ночам, реки. Можно гулять всю ночь и увидеть только крошечную часть этого города. Если ты бывала только в своем районе, ты даже не представляешь, какой город весь.

К своему удивлению, он вдруг понял, что искренне хочет уговорить ее.

Она смотрела на рыб так, словно искала у них совета.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Пусть будет одна ночь в неделю. Но сначала я должна кое-что тебе объяснить. Иначе будет нечестно. — Она помолчала, видимо собираясь с мужеством. — Когда ты рассказал, что у тебя случилось с колдуном, я все поняла. У тебя внутри неладно. — Джинн смотрел на нее насмешливо, но она продолжала: — Големов создают для того, чтобы они выполняли волю хозяина. Голем угадывает мысли хозяина и реагирует на них, даже не думая. Мой хозяин умер. Но способность у меня сохранилась.

Ему потребовалось время, чтобы понять, о чем она говорит. А поняв, он почувствовал, что хочет оказаться от нее как можно дальше.

— Ты умеешь читать чужие мысли?

Она быстро потрясла головой:

— Нет, все совсем не так определенно. Я чувствую страхи, желания. Или если человеку что-то очень надо. Но ты — другой.

— Почему другой?

— Тебя трудно разглядеть. — Она пристально вглядывалась в его лицо, и он с трудом подавил желание отступить назад, спрятаться. — У тебя лицо как будто освещено изнутри, но в тени снаружи. И то же у тебя в голове. Будто в тебе что-то все время борется и хочет освободиться. И это бросает тень на все остальное.

О таком мы не договаривались, мелькнуло у него в голове. Только теперь Джинн понял, откуда у нее это жутковатое выражение, словно она прислушивается к чему-то неслышному другим, но от этого понимания беспокойство его только усилилось.

— Я просто хотела, чтобы ты знал, — снова заговорила она. — И если теперь ты откажешься от своего предложения, я все пойму и не обижусь.

Он задумался. Всего одна ночь в неделю. А если ему будет с ней чересчур неуютно, они всегда смогут расстаться.

— Нет, предложение в силе, — твердо сказал он. — Одна ночь. Ровно через неделю.

Она улыбнулась.

Выйдя из аквариума, они направились к ее дому. На улицах было непривычно тихо, а мрак рассеивал только свет из редких освещенных окон. По дороге Джинн поймал себя на том, что проверяет собственные мысли. Пожалуй, ему нечего стыдиться; он не нашел никаких желаний, которые ему хотелось бы скрыть. А страхи? Страх неволи, скуки, опасение выдать себя. Обо всем этом она знала не хуже его.

«Возможно, — подумал он, — все получится не так уж ужасно». Они будут гулять, будут разговаривать. По крайней мере, что-то новенькое.

По ее просьбе они расстались, не доходя до ее дома, подальше от соседских глаз.

— Ты хотя бы поверила, что я не желаю тебе зла? — спросил он, перед тем как проститься.

— Почти, — улыбнулась она.

— И то хорошо.

Он повернулся, чтобы уйти, но она тронула его за рукав:

— Постой. Пожалуйста, не забудь о своем обещании. Обо мне никто ничего не должен знать. Никто, кроме тебя.

— Я умею держать слово. Надеюсь, и ты сдержишь свое.

— Конечно, — кивнула она.

— Тогда увидимся через неделю.

— До свидания.

Не тратя время на долгое прощание, она повернулась и скрылась за углом.

Он шел домой, раздумывая над тем, как изменится теперь его жизнь. Было еще рано, не больше четырех часов. Он решил, что поработает немного над незаконченной фигуркой ибиса. До сих пор ему никак не удавалось найти правильные пропорции: клюв получался неестественно длинным, а ноги чересчур толстыми.

Он поднялся только на первую ступеньку крыльца, когда между ним и дверью вдруг выросла какая-то фигура. Это был худой, изможденный старик, закутанный в какое-то тряпье и остатки грязного пальто. Вокруг головы у него был обмотан дырявый шарф. Судя по позе и сердитому взгляду, старик ждал его здесь уже давно.

— Что ты такое?! — хрипло потребовал он.

— Простите? — нахмурился Джинн.

— Я могу на тебя смотреть, — заявил старик. — У тебя на лице нет печати смерти. — Его голос истерически срывался, а глаза были так широко раскрыты, что сверкали белки. — Я тебя вижу! Ты сделан из пламени! Скажи мне, что ты такое! — выкрикивал старик, схватив его за пальто.

Джинн оцепенел от ужаса. Двое мальчишек, вставших чуть свет и привлеченных шумом, с любопытством выглянули из дверей. Старик вскрикнул и отвернулся от них, выпустив при этом Джинна. По его тощей шее пробежала судорога, и, прикрывая глаза рукой, он кинулся вниз по ступеням и прочь по улице.

— Вы в порядке, мистер? — справился один из мальчишек.

— Да, конечно, — кивнул Джинн и солгал. Он испугался до такой степени, что едва не столкнул старика с крыльца.

— Это Мороженщик Салех, — объяснил другой мальчик. — У него с головой совсем худо.

— Понятно. Он сумасшедший. И почему ему разрешают свободно ходить по улицам?

— Ну, он же не нарушает никаких законов. И он делает самое лучшее мороженое в нашем районе. Просто он никому не может смотреть в лицо. Ему становится дурно.

— Интересно, — пожал плечами Джинн. — Спасибо.

Он нашел в кармане пару монет, вручил мальчишкам, и, довольные, они убежали.

Джинн был серьезно встревожен. Если этот человек, кем бы он ни был, все про него понял, наверное, следует позаботиться о своей безопасности? Рассказывать об этом Арбели бесполезно: тот сразу же запаникует и потребует, чтобы Джинн сидел в запертой комнате, задернув шторы на окне. И потом, думал он, понемногу успокаиваясь, этого старика ведь считают сумасшедшим и выглядит он соответственно, поэтому, что бы он ни болтал, никто ему не поверит. Достаточно просто понаблюдать за ним.

Арбели этим утром был в прекрасном настроении: он получил заказ на большую партию суповых кастрюль.

— Доброе утро! — весело приветствовал он Джинна. — Как прошла ночь? Глиняных женщин больше не встречал?

Джинн подумал, не рассказать ли ему о Големе, раз тот все равно уже знает, но отказался от этой мысли. Ему нравилось иметь свой секрет, над которым жестянщик не мог упражняться в остроумии.

— Нет, — покачал он головой, — не встретил никого интересного.

Он повязал фартук, разложил свои инструменты, и Арбели так ничего и не узнал.

14

После трех дней, проведенных в больнице на острове Суинберн, в болезни Майкла Леви случился перелом, после которого он пошел на поправку. Еще две недели он оставался в палате, питаясь бульонами и протертыми овощами и гуляя в сопровождении сестер по продуваемым насквозь коридорам. Врачи объяснили ему, что болезнь была следствием плохого питания и малокровия. «Вам надо жениться, — советовали они. — Пусть хорошая жена вас немного откормит».

Он ел, спал и выздоравливал. От правления приютного дома пришло письмо с пожеланием скорейшего выздоровления, из чего Майкл сделал вывод, что в его отсутствие дела в общежитии идут совсем плохо. Как-то ночью сестры застали его за тем, что он расхаживал по палате и уговаривал остальных пациентов не отчаиваться и еще раз попытаться пройти медицинскую комиссию на острове Эллис. Они тут же загнали его обратно в кровать и пообещали снова привязывать, если такое повторится.

Выписался из больницы он только перед самым Новым годом. Стоя у поручней парома, Майкл радовался бьющему в лицо холодному ветру и любовался темной бурливой водой. Он прибавил пять фунтов и уже несколько месяцев не чувствовал себя так хорошо, как сейчас. Майклу даже казалось, что его болезнь — это прощальный подарок от дяди, позволивший ему наконец отдохнуть и расслабиться. Конечно, больница мало напоминала курорт, но на настоящем курорте он никогда и не был.

Паром отошел от причала и, пыхтя, двинулся против течения. Уже совсем стемнело. Заколоченные на зиму дощатые домики Стейтен-Айленда и Бруклина дремали по обоим берегам. На севере залива показался кончик Манхэттена, и Майкл почувствовал, что спокойствие покидает его. Какой хаос творится сейчас в приютном доме? Ветер усилился, но он оставался на палубе и смотрел, как проплывает мимо статуя Свободы, словно старался набраться сил от ее спокойного и сочувственного взгляда.

В приютном доме в этот час гасили на ночь свет. Сто пятьдесят человек лежали в кроватях, укрывшись тонкими одеялами. Некоторые из них никак не могли уснуть, мучаясь страхами и предчувствиями; к другим, уставшим после долгого путешествия и тяжелого дня, проведенного в поисках работы, сон приходил сразу.

На третьем этаже, на койке, стоящей у окна, человек, которого теперь звали Джозеф Шаль, спал мирным сном ребенка.

В приютный дом Шальман попал по чистой случайности. После того как чиновник на острове Эллис поменял его имя — чем навлек на себя тысячу беззвучных проклятий, — он спустился по лестнице и в высоком окне в самом конце вестибюля вдруг увидел силуэт Манхэттена на фоне бледного неба. Это было пугающее и величественное зрелище, и старик замер на месте. С тех пор как Шальман увидел свой вещий сон, он понимал, что ему предстоит трудная задача, но сейчас, когда он видел этот город наяву, она показалась и вовсе невыполнимой. Он не знал ни слова по-английски, давно отвык от людей и городской суеты и понятия не имел, где проведет эту ночь. Есть ли в этом Нью-Йорке постоялые дворы? Или хотя бы конюшни? Конюшни-то уж точно должны быть.

Кто-то тронул его за локоть, и он, вздрогнув, обернулся. Это была молодая круглолицая женщина.

— Господин, вы говорите на идише? — спросила она.

— Да, — с опаской ответил старик.

Она объяснила, что работает добровольцем в Обществе содействия евреям-иммигрантам. Не нужно ли ему чего-нибудь? Чем они могут помочь?

В любом другом месте или в другое время он быстро нащупал бы ее слабости и обернул их себе на пользу или просто задурил бы женщине голову и ограбил ее. Но сейчас он чувствовал себя разбитым, старым и слабым, а потому прибег к самому ненавистному своему оружию — к правде.

— Мне негде остановиться, — признался он.

Тогда женщина рассказала ему о месте под названием Еврейский приютный дом и объяснила, что туда его доставит специальное судно. Шальман послушно последовал за ней в порт, словно испуганное дитя, вцепившись в свой чемодан.

Но уже через день после вселения в приютный дом прежняя уверенность вернулась к нему. Во многом это общежитие для вновь прибывших иммигрантов напоминало тюрьму. Те же койки, похожие на камеры спальни, грязные уборные, общая столовая и поток постоянно меняющихся лиц. Такие места были ему хорошо знакомы, он умел жить в них, манипулировать надзирателями и менять под себя правила. В целом это было вполне приличное укрытие.

В Еврейском приютном доме существовало только два обязательных и строгих правила: во-первых, есть полагалось в общей столовой в назначенное для этого время, во-вторых, никто не мог жить здесь дольше пяти дней. Как вскоре выяснилось, нарушить второе правило было еще легче, чем первое. По счастливой случайности директор приютного дома в это время находился в больнице. Его обязанности разделили между собой кухарка и экономка, которые целыми днями бестолково метались по коридорам, пытаясь поддерживать порядок. На третий день пребывания Шальмана в приютном доме с парома сошли сорок новых иммигрантов, которые скоро обнаружили, что в спальнях имеется только восемнадцать свободных коек. Вновь прибывшие нервно топтались в вестибюле, пока кухарка и экономка в отчаянии искали задевавшийся куда-то журнал регистрации жильцов. Журнал так и не нашелся, и обе женщины, чуть не плача, обходили спальни и умоляли тех, кто занимает койку дольше положенного срока, добровольно в этом признаться. Ответом на их мольбы были только равнодушные, пустые взгляды. Притом, какое количество людей прибывало и убывало ежедневно и сколько времени они проводили в поисках постоянного жилья и работы, никто ничего не знал даже про ближайшего соседа.

Но Шальман наблюдал за ними уже три дня. Он огляделся и сразу же обнаружил несколько человек, которые уже жили здесь, когда он вселился. Выражения их лиц были одновременно виноватыми и вызывающими. Шальман отвел женщин в сторону и коротко переговорил с ними. С его помощью из числа вновь прибывших были выбраны двое крепких мужчин. Переходя из спальни в спальню, они бесцеремонно выдворяли нарушителей, которых с видом строгого, но милосердного судьи указывал им Шальман.

Кухарка и экономка не знали, как благодарить его. Он отвечал, что рад был помочь, что без порядка и дисциплины жизнь никуда не годится и что, если им понадобится еще какая-нибудь помощь, он всегда к их услугам. Они, как благодарные дочери, расцеловали его в обе щеки. Ночью Шальман извлек «потерявшийся» журнал регистрации из-под своей койки и засунул его между пачками старых газет в кабинете.

Наутро он предложил помочь с размещением новой партии иммигрантов. Пока женщины регистрировали их в журнале, он показывал новеньким их койки и объяснял правила. Когда все были устроены, женщины пригласили его в кабинет и угостили стаканчиком шнапса.

«Раз мистер Леви этого не узнает, он и не огорчится», — прошептала кухарка, вычеркивая Шальмана из списка выбывающих назавтра постояльцев.

За следующую неделю он окончательно укрепил свою позицию в приютном доме. Теперь он наводил порядок в гостиной, аккуратно сворачивал и раскладывал газеты, старался, чтобы чайники всегда были полными. В столовой он следил за очередью и докладывал кухарке, сколько ртов еще предстоит накормить. Он умудрялся присутствовать одновременно в нескольких местах, помогать всем, кому нужно, и даже разрешал мелкие свары постояльцев.

Все время, свободное от внедрения в быт приютного дома, Шальман посвящал изучению окрестностей. Сначала улицы пугали его, и он чувствовал себя чужим в этой густо замешанной каше из людей, повозок и животных. Но уже через неделю он бесстрашно вступал на тротуар и смешивался с толпой ньюйоркцев — еще один старый еврей в поношенном темном пальто. Он гулял часами, мысленно отмечая улицы, магазины и границы района, за которыми надписи на идише исчезали из витрин. Особое внимание он обращал на ортодоксальные синагоги — такие, в которых могли иметься богатые библиотеки. А потом он поспешно разворачивался и спешил в приютный дом, где надо было расселять очередную группу вновь приехавших.

Кухарка начала оставлять ему еду повкуснее — пикули потолще и кусочки пастрами побольше. Экономка называла его ангелом, посланным с небес, и снабжала лишними одеялами. А собранная из отдельных листков книга лежала тем временем в старом чемодане у него под кроватью, дремала и ждала своего часа. Если бы кто-нибудь из соседей случайно увидел ее, то решил бы, что это всего лишь старый, ничем не примечательный молитвенник.

* * *

Джинн появился под окном Голема через несколько минут после полуночи. Она уже битый час расхаживала по комнате, понимала, что соседи слышат ее, но ничего не могла с собой поделать; все тело уже начинало ныть от холода и беспокойства. Каждый раз, перед тем как повернуть, она выглядывала в окно. Придет ли он, как они договаривались? Может, будет лучше, если он не придет? И как ее вообще угораздило согласиться на это нелепое и опасное предложение?

Увидев его наконец, она испытала одновременно огромное облегчение и сильнейший приступ недоверия и страха. Только спустившись до середины лестницы, она сообразила, что забыла в комнате пальто и перчатки, и ей пришлось возвращаться.

— Ты пришел, — сказала она, выйдя на улицу.

— А ты сомневалась?

— Ты мог и передумать.

— А ты могла не спуститься ко мне. Но раз уж мы оба здесь, давай прогуляемся до Медисон-сквер-гарден. Согласна?

Это название ни о чем ей не говорило. В каком-то смысле ей было все равно куда идти: все места были незнакомыми, а опасности неведомыми. И выбор у нее был только один: сказать «да» или вернуться домой.

— Да, — сказала она, — пошли.

И не тратя время на лишние разговоры, они двинулись вперед по Брум-стрит. Женщине вдруг захотелось громко рассмеяться. Она была на улице, она гуляла! Ее ноги так онемели, что, казалось, поскрипывали при ходьбе, но двигаться было несказанно приятно, словно ей наконец-то разрешили почесать место, которое давно зудело. Джинн шел быстро, но она не отставала и легко держалась рядом. Он не пытался взять ее под руку, как делали другие мужчины, прогуливаясь с девушками, и она была этому рада: иначе им пришлось бы идти медленнее и чересчур близко друг к другу.

Дойдя до Кристи, он повернул на север. Это была самая граница знакомого ей района. В квартале от них шумела Бауэри. Несколько мужчин перешли им дорогу, и она пониже опустила капюшон.

— Не делай так, — сказал Джинн.

— Почему?

— Потому что у тебя такой вид, будто ты прячешься.

А разве это не так? Эйфория, охватившая ее в первые минуты, уже проходила, и ее место занимал страх. Как могла она решиться на такое? Они уже дошли до Хьюстон-стрит, и она тайком взглянула на своего спутника. Почему они идут молча? Пары, за которыми она следила в окно, обычно разговаривали друг с другом. Но он ведь привык гулять в одиночестве. И потом, молчание нисколько не тяготило ее.

Они уже дошли до Грейт-Джонс-стрит и до залитого электрическим светом Бродвея. Дома здесь были шире и выше, и ей пришлось откинуть капюшон, чтобы видеть их целиком. Кирпич и известняк уступили место стеклу и мрамору. Витрины магазинов манили взгляд платьями и роскошными тканями, украшенными перьями шляпами, ожерельями и серьгами. Словно зачарованная, забыв о Джинне, она подошла к витрине и уставилась на манекен в сложном струящемся платье из сапфирового шелка. Сколько же времени потребовалось, чтобы сшить такую изысканную и прекрасную вещь! Она внимательно рассматривала швы, стараясь запомнить фасон. В конце концов Джинну, нетерпеливо топтавшемуся на краю тротуара, пришлось силой увести ее от магазина.

На Четырнадцатой стрит они увидели большой парк с огромной конной статуей. Женщина решила, что сюда они и направлялись, но Джинн, не останавливаясь, обогнул парк с запада, и они опять вышли на Бродвей. Улицы здесь были тихими и совсем пустыми, если не считать редких, медленно катящихся колясок. Дальше по дороге им попался узкий треугольник пустой земли, на которой белели и тихо шелестели на ветру припорошенные снежной крупой выброшенные газеты. Треугольник образовался на слиянии нескольких широких улиц; одна из них была украшена великолепной белой аркой и колоннадой. Арка светилась отраженным электрическим светом и отбрасывала смутный отблеск на низкое черное небо.

Перед ними темной массой голых ветвей и сучьев раскинулся Медисон-сквер-гарден. Они зашли в него и медленно побрели по пустой тропинке. В парке было совершенно пусто: даже бездомные разбрелись в поисках теплых подъездов и подвалов. Голем и Джинн в этот час были единственными посетителями. Женщина то и дело сворачивала в сторону, когда что-то привлекало ее внимание: черные металлические скульптуры, изображающие мужчин с серьезными лицами; красивый изгиб железной садовой скамейки. Она осторожно ступала на свежий снег, касалась рукой грубой коры на стволе дерева и, подняв голову, смотрела на разметавшиеся над ней голые ветви.

— Это ведь лучше, чем всю ночь сидеть у себя в комнате? — спросил Джинн, когда они двинулись дальше.

— Лучше, — признала она. — А все парки такие большие?

— Есть и побольше, — засмеялся он. — Как так получилось, что ты ни разу в жизни не была в парке?

— Наверное, это потому, что я еще не очень долго живу на свете.

— Сколько же тебе лет? — озадаченно спросил он.

Она немного подумала.

— Шесть месяцев и еще несколько дней.

Джинн остановился, словно споткнувшись:

— Шесть месяцев?!

— Да.

— Но как же… — Он жестом обвел ее вполне взрослую фигуру и лицо.

— Я такой и появилась на свет, — объяснила она немного смущенно, потому что не привыкла говорить о себе. — Големы не растут и не стареют. Мы просто живем такие, как есть, пока нас не уничтожают.

— Все големы такие?

— Наверное. Я точно не знаю. Я никогда ни одного не встречала.

— Ни одного?!

— Может, я вообще единственная.

Пораженный этими сведениями, Джинн ничего не сказал, и они продолжали молча идти, обходя парк по периметру.

— А тебе сколько лет? — нарушила молчание женщина.

— Несколько сот. И если со мной не случится какой-нибудь беды, я проживу еще лет пятьсот-шестьсот.

— Значит, для джинна ты довольно молодой.

— Ну, не такой молодой, как некоторые.

— Ты попрекаешь меня моим возрастом? — нахмурилась она.

— Нет, просто это многое объясняет. Например, твою робость.

Это задело ее.

— Я не собираюсь извиняться за то, что веду себя осторожно, — сердито заявила она. — Я вынуждена так жить. И ты, кстати, тоже.

— Можно быть осторожной, а можно — трусливой. Посмотри на нас. Гуляем ночью в парке далеко от дома. И ничего страшного не происходит: луна с неба не падает и земля не трясется.

— Если до сих пор ничего не случилось, это еще не значит, что так будет всегда.

— Это правда, — улыбнулся он. — Может, меня еще ждет большой сюрприз. И тогда ты сможешь говорить мне: «Я ведь тебя предупреждала».

— Это будет слабым утешением.

— Ты всегда такая серьезная?

— Да. А ты всегда такой легкомысленный?

— Тебе обязательно надо познакомиться с Арбели, — усмехнулся Джинн. — Вы двое быстро бы спелись.

Теперь улыбнулась она:

— Ты часто его поминаешь. Вы с ним очень близки?

Она ожидала, что Джинн начнет расхваливать своего друга, но тот сказал только:

— Он желает мне добра. И конечно, очень помог.

— И тем не менее?

— Я знаю, что недостаточно благодарен, — вздохнул Джинн. — Он добрый и щедрый человек, но я не привык полагаться на кого-то еще. Я сразу начинаю чувствовать себя слабым.

— Разве полагаться на других — это слабость?

— А разве нет? Если Арбели вдруг умрет завтра, мне придется искать себе другое занятие. Я никак не могу повлиять на это событие, но сам завишу от него. Это что, не слабость?

— Да, наверное. Но если так рассуждать, то все вокруг слабые. Просто так устроена жизнь, и с этим надо смириться.

— Но когда-то я был выше этого! — с неожиданной яростью воскликнул он. — Когда-то я ни от кого не зависел! Ходил куда хотел и делал что хотел! Мне не нужны были ни деньги, ни работа, ни соседи. Не было этих бесконечных «доброе утро» и «как дела», хочется тебе их говорить или нет!

— И тебе никогда не бывало одиноко?

— Бывало иногда. Но тогда я находил своих сородичей и какое-то время проводил в их компании. А потом мы снова расставались, когда этого хотели.

Она попыталась представить себе такую жизнь: без постоянного занятия и соседей, без пекарни, без Радзинов и Анны. Без знакомых лиц и привычного порядка дня. Это напугало ее.

— Наверное, големы не годятся для такой независимой жизни.

— Ты просто никогда не пробовала.

Она покачала головой:

— Ты меня не понимаешь. Каждый голем создан для того, чтобы служить хозяину. Когда я ожила, я уже подчинялась своему. Его воле. Я слышала каждую его мысль и слушалась без колебаний.

— Это ужасно.

— Наверное, для тебя. А для меня это был единственный возможный путь. Когда он умер и наша связь оборвалась, у меня в жизни не осталось цели. Теперь я подчиняюсь каждому, хоть и совсем немного. Мне приходится с этим бороться: я ведь не могу выполнять все чужие желания. Но иногда у себя в пекарне я вдруг протягиваю кому-нибудь буханку хлеба, потому что знаю: человек этого хочет. На мгновение он становится моим хозяином. И в это мгновение я всем довольна и мне хорошо. Если бы я была такой свободной, как ты говоришь, у меня в жизни вообще не осталось бы смысла.

— И ты была счастлива, когда тобой кто-то управлял? — недоверчиво спросил он.

— Дело не в счастье. Просто это было правильно.

— Хорошо, тогда ответь на мой вопрос. Если каким-нибудь чудом или колдовством ты могла бы вернуть своего хозяина, ты бы этого хотела?

Вопрос был очевидным, но она никогда не задавала его себе, и у нее не было готового ответа. Она едва знала Ротфельда и не успела понять, что он за человек. Но предположить-то она могла? Каким может быть человек, который захочет взять себе в жены голема и закажет его, как разносчик заказывает новую тележку?

Но какое счастье было бы вновь обрести прежнюю уверенность! Память о той манила и ласкала. И у нее не было бы чувства, что ее используют. Один выбор, одно решение, и потом — ничего.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Может, и хотела бы. Хотя, наверное, это было бы почти как смерть. Но может, это и к лучшему. Я делаю так много ошибок, когда все решаю сама.

Джинн ответил на это каким-то звуком, отдаленно напоминающим смех. Его губы сжались в прямую линию; запрокинув голову, он смотрел на верхушки деревьев, как будто ему невыносимо было смотреть на нее.

— Тебе не понравилось то, что я сказала?

— Не делай этого! — рявкнул он. — Не заглядывай в меня!

— Даже не собиралась, — возразила она.

Внутри у нее шевельнулась непривычная обида. Она ответила ему честно, но эта честность, похоже, оттолкнула его. Что ж, пусть будет так. Раз он не хочет видеть ее, она доберется домой и сама. Она не ребенок, что бы он там ни думал.

Она уже прикидывала, как вернется обратно на Бродвей, когда он снова заговорил:

— Помнишь, что я рассказывал тебе раньше? Как я попал в плен, но ничего об этом не помню?

— Да, конечно помню.

— Я понятия не имею, как долго служил этому человеку. Был его рабом. Я не знаю, какие вещи он заставлял меня делать. Может, ужасные. Возможно, я убивал для него. Возможно, убивал своих сородичей. — Его голос странно и неприятно вибрировал. — Но хуже всего было бы, если я делал это с радостью. Если бы он лишил меня моей собственной воли. Будь у меня выбор, я бы, скорое, потушил себя в океане.

— Но если все эти страшные вещи правда происходили, это ведь вина колдуна, а не твоя?

Опять этот звук, мало похожий на смех.

— Скажи, в твоей пекарне вместе с тобой работают другие люди?

— Конечно. Мо и Тея Радзины и Анна Блумберг.

— Представь себе, что твой драгоценный хозяин возвращается и снова подчиняет тебя свой воле, как ты мечтаешь. Потому что без этого ты делаешь много ошибок. И он говорит тебе: «Мой славный голем, пожалуйста, убей всех этих людей из пекарни: Радзинов и Анну Блумберг. Порви их на кусочки».

— Но почему…

— Да не важно почему! Может, они его обидели или угрожали или просто ему так захотелось. Только представь себе такое, а потом скажи мне, сильно ли утешит тебя то, что это не твоя вина?

Такая возможность никогда раньше не приходила ей в голову. И сейчас она невольно представляла себе, как бы это было: вот она хватает Мо Радзина за запястье и тянет, пока не вырывает руку. Силы у нее хватит. Она может это сделать. И пока делает, будет чувствовать спокойствие и уверенность.

«Нет!» — хотелось крикнуть ей, но разбуженное воображение уже не желало останавливаться. Что, если бы Ротфельд благополучно доплыл с ней до Америки и однажды на улице они бы случайно встретили равви? Возможно, равви повздорил бы с Ротфельдом — и вот она уже видела, как тащит старика в темный переулок и там душит его.

Ей хотелось кричать. Ладонями она со всей силы надавила на глаза, чтобы прогнать страшную картину.

— Теперь поняла? — спросил Джинн.

— Отстань от меня!!!

Ее крик разнесся по всей площади и эхом отразился от каменных фасадов. Испуганный Джинн отступил на шаг и вскинул руки, пытаясь то ли успокоить ее, то ли защититься.

Вокруг опять было тихо. Она сжала и с силой вытянула пальцы, чтобы прийти в чувство. Все эти страшные картины существовали только в ее воображении. Она не сделала ничего плохого ни Радзинам, ни Анне. И никогда не сделает. Ротфельд мертв; его тело лежит на дне океана. У нее никогда не будет другого хозяина.

— Все в порядке, — сказала она. — Да. Я тебя поняла.

— Я не хотел так тревожить тебя.

— Не хотел? — прошептала она.

— Если и хотел, я был не прав.

— Нет, ты был прав. Я просто не думала об этом раньше. — И она отвернулась от него, пристыженная и виноватая.

Шаги они услышали одновременно. Двое полицейских в серых шинелях бежали по тропинке в их сторону. На этой пустой площади женщина почти физически ощутила их беспокойство за нее.

— Добрый вечер, мисс, — сказал один из них, прикоснувшись к фуражке. — Этот человек вас обидел?

— Нет, — потрясла она головой. — Нет, вы напрасно спешили.

— Очень уж громко вы закричали, мисс.

— Это моя вина, — вмешался Джинн. — Я сказал ей кое-что лишнее.

Полицейские переводили взгляд с одного на другого, пытаясь разобраться в ситуации: мужчина и женщина, явно не бродяги, вдвоем в такой поздний час, в холодном парке…

Это она во всем виновата. Возможно, если сейчас она правильно поведет себя, им удастся выпутаться.

— Дорогуша, — женщина положила ладонь на рукав мужчины, — пошли-ка домой. Здесь холодновато.

В глазах Джинна мелькнуло удивление, но он быстро справился.

— Конечно пошли, — согласился он, беря ее под руку, и улыбнулся полицейским. — Извините нас, господа. Это я виноват. Спокойной ночи.

Они повернулись и пошли прочь.

— Спокойной ночи, — неуверенно пожелал им вслед один из полицейских.

Через парк они шли в напряженном молчании, и, только выйдя на Бродвей, Джинн рискнул обернуться.

— Никого, — сказал он, отпуская ее руку.

— Я знаю. Они не пошли за нами. Им не терпелось вернуться в участок и согреться.

— М-да, забавный у тебя талант, — покачал он головой и вдруг подмигнул ей. — «Дорогуша»?

— Так миссис Радзин называет мужа, когда на него сердится.

— Понятно. Хорошо придумала.

— Все-таки это был риск.

— Но ведь все получилось. И небо не рухнуло на землю.

Нет, не рухнуло, подумала она. И вообще ничего плохого не произошло. Кажется, впервые она нашла нужные слова в нужное время.

Прежней дорогой они шли на юг. Движение на Бродвее менялось: теперь им чаще попадались не элегантные коляски, а запряженные клячами грузовые повозки, доставляющие в центр города товары на день. На углу юный чистильщик обуви пристроил свой ящик и сам уселся сверху, съежившись и дуя на озябшие пальцы.

Они уже миновали Юнион-сквер, когда пошел снег. Сначала тот был похож просто на белую пыль, но потом хлопья стали больше, тяжелее и летели прямо им в лицо. Женщина поплотнее запахнула пальто и заметила, что ее спутник ускорил шаги. Теперь ей приходилось почти бежать, чтобы успевать за ним. Она уже собиралась спросить, в чем дело, но тут заметила, что лицо у него совершенно сухое. Садящиеся на кожу хлопья моментально испарялись. Она вспомнила слова, сказанные им, когда они ссорились: «Я бы, скорее, потушил себя в океане».

— С тобой все в порядке?

— Все прекрасно, — резко ответил он, но смятение в его голосе явно противоречило словам; и она могла бы поклясться, что лицо его светится заметно тусклее.

— Тебе угрожает опасность? — тихо спросила она.

Его челюсти сжались, словно от гнева или раздражения, но он тут же расслабился и даже улыбнулся ей:

— Нет. Пока нет. Ты что-то заметила или просто догадалась?

— Наверное, и то и другое.

— С сегодняшнего дня я буду помнить, что ты чересчур наблюдательна.

— Ты, должно быть, тяжело переносишь зиму?

— Да уж радости от нее точно не много.

Теперь они старались идти вдоль магазинных витрин под защитой навесов, но все-таки, когда они добрались до Бонд-стрит, Джинн был очень бледен. Женщина то и дело бросала на него тревожные взгляды.

— Перестань так смотреть на меня, — буркнул он. — Я не растаю у тебя на глазах.

— Но почему ты не носишь шляпу или зонтик?

— Потому что я их терпеть не могу.

— Все джинны такие упрямые?

— Да, в основном, — усмехнулся он.

Дойдя до Хестер-стрит, они остановились под навесом итальянской лавки; в витрине, подвешенная на бечевке, красовалась огромная красная колбаса, а вокруг нее — сплетенные из чеснока косички. Из приоткрытой двери до них доносился теплый, острый запах.

— Дальше я могу дойти сама, — сказала женщина.

— Ты уверена?

Она кивнула. До Бауэри оставалось всего пара кварталов, а дальше начинался ее район.

— Со мной все будет в порядке, — заверила его она.

Они стояли близко друг к другу, и оба чувствовали себя неловко.

— Не знаю, стоит ли нам встречаться еще, — сказала женщина.

— Ты все еще сомневаешься в моих намерениях? — нахмурился мужчина.

— Нет, в твоем терпении. Мы раздражаем друг друга.

— Немного раздражения мне не повредит. А тебе?

Это был вызов, но одновременно и приглашение. Он действительно раздражал ее и иногда заставлял ее стыдиться себя, но зато впервые после смерти равви она могла говорить с кем-то свободно. Внутри у нее что-то смягчилось и потеплело, и это не имело ничего общего с холодным оцепенением тела.

— Хорошо, — сказала она, — но с одним условием.

— С каким?

— В плохую погоду ты должен носить шляпу. Я не хочу быть виноватой, если ты заболеешь.

— Ну, если это так необходимо… — Он закатил глаза и вздохнул, но она успела заметить мелькнувшую на его лице улыбку. — Так, значит, на следующей неделе в то же время?

— Да. А сейчас, пожалуйста, найди какое-нибудь сухое место. До встречи.

Она повернулась и пошла прочь.

— До следующей недели! — крикнул он ей вслед, но она уже свернула за угол, и он не увидел ее улыбки.

* * *

— Я же сказал тебе, что вернусь, — говорил Джинн спящей Фадве. — Ты что, не поверила мне?

В ее сне они стояли рядом на вершине холма, с которого она впервые увидела его дворец. Было совсем темно, но не холодно. Босыми ногами она чувствовала мягкую землю. На ней была надета только тонкая сорочка, но Фадва нисколько не стеснялась.

— Нет, — ответила она, — просто… Тебя так долго не было! Много долгих недель.

— Это для тебя они были долгими. Мы, джинны, можем годами не видеть друг друга и даже не вспоминать.

— Я думала, ты, может, за что-то рассердился на меня. Или… — Она помолчала, а потом выпалила одним духом: — Я уговорила себя, что ты мне просто приснился! Я уже думала, что сошла с ума!

— Я совершенно настоящий, уверяю тебя, — улыбнулся он.

— Откуда мне знать?

— Ты уже видела однажды мой дворец. — Он показал рукой вниз, в долину. — Если ты отправишься в ту сторону и верно угадаешь направление, то увидишь большой участок, свободный от кустов и камней. Это место, где он стоит.

— И я его снова увижу?

— Нет, он невидимый, если только я не захочу показать его кому-то.

— Сильно же вы отличаетесь от нас, людей, — вздохнула она, — если такое считается у вас доказательством.

Джинн рассмеялся. Удивительно, что эта человеческая девочка смогла по-настоящему рассмешить его! Но сама она все еще хмурилась и была очевидно несчастной. Возможно, он действительно слишком долго не приходил. Ему еще многое предстояло узнать про людей с их короткими жизнями и вечным нетерпением.

Джинн протянул руку, и — он сам не понимал, как это получалось, — звезды и пустыня на мгновение закрутились, смешались, и они с девушкой вдруг оказались во дворце, в окружении темных прозрачных стен и вышитых подушек. На этот раз на подушках стояло угощение: тарелки с рисом и бараниной, миски с простоквашей, лепешки, сыр и кувшины с прозрачной водой.

Фадва радостно засмеялась.

— Угощайся, — указал он на еду. — Это все для тебя.

И она начала есть и болтать, рассказала ему о своих маленьких победах и радостях: о больном ягненке, которого ей удалось выходить, о лете, которое выдалось на удивление нежарким:

— Даже в источнике еще не высохла вода. Отец говорил, что такое бывает очень редко.

— Твой отец… Расскажи мне о нем, — попросил Джинн.

— Он хороший человек. Он заботится о нас всех. Мои дяди всегда его слушаются, и все в клане его уважают. Мы — совсем маленький клан среди Хадидов, но, когда все собираются вместе, у отца всегда спрашивают совета, перед тем как обсуждать важные вопросы с шейхом. Если бы его отец был первым, а не третьим сыном своих родителей, мой отец мог бы и сам стать шейхом.

— И твоя жизнь тогда бы была совсем другой?

Все эти разговоры о племенах, кланах и шейхах не особенно занимали его, но ее глаза светились любовью, и это было интересно.

— Если бы мой отец был шейхом, меня бы вовсе не было! — с улыбкой объяснила она. — Он был бы посватан другой женщине из гораздо более сильного клана, чем мамин.

— Посватан?

— Обручен. Отец моего отца и отец моей матери договорились об их свадьбе, когда мать только родилась. — Заметив недоумение в его глазах, она хихикнула. — Разве джинны не женятся? Разве у них нет родителей?

— Конечно же у нас есть родители. Мы ведь должны откуда-то появиться. Но обручение, женитьба… нет, все это нам незнакомо. Наша любовь свободна.

Она не сразу поняла, а когда поняла, ее глаза широко раскрылись.

— Ты хочешь сказать, у вас можно любить кого угодно?

— Лично я предпочитаю женщин, — усмехнулся он, — но да, ты правильно поняла.

— И… человеческих женщин тоже? — выспрашивала она, покраснев.

— Мне пока еще не приходилось.

— Если бы наша девушка позволила себе такое, ее бы изгнали из племени.

— Чересчур суровое наказание за вполне естественное поведение, — заметил Джинн.

Это, пожалуй, еще интереснее, подумал он. Конечно, не эти человеческие обычаи, которые казались ему глупыми, ханжескими и смешными, а сам интригующий ход их разговора, легкость, с какой он заставлял ее краснеть при одном лишь упоминании самых простых вещей.

— У нас так принято, — возразила она. — Насколько тяжелее была бы жизнь, если бы нам приходилось беспокоиться еще о любви и ревности. Нет уж, лучше пусть будет так, как есть.

— А ты? Ты тоже уже обручена? Или сможешь сама выбрать себе супруга?

Она замолчала. Джинн понял, что этот вопрос был для нее непростым. И вдруг они почувствовали сильный толчок, и земля словно закачалась под ними.

Фадва вцепилась в подушку:

— Что это было?

Наступило утро. И он засиделся с ней слишком долго. Кто-то пытался разбудить ее.

Еще один толчок. Джинн наклонился к девушке, взял ее за руку и на мгновение прижал ее к губам.

— До следующего раза, — прошептал он и отпустил ее.

Кто-то звал ее по имени. Она открыла глаза — но разве они уже не были открыты? — и увидела склонившееся над ней лицо матери.

— Девушка, что с тобой? Ты не заболела? Я трясу тебя и трясу!

Фадва вздрогнула. На мгновение лицо матери показалось ей мертвым, а глаза превратились в черные дыры.

Теплый ветерок шевельнул стенки шатра. Снаружи послышался шум: козы блеяли в своем загоне. Мать оглянулась, а когда она повернулась обратно к Фадве, лицо у нее было обычным, озабоченным и смуглым.

— Давай, Фадва, просыпайся! Пора доить коз, слышишь?

Девушка села и потерла лицо, смутно ожидая, что опять проснется в стеклянном дворце, словно там, а не здесь была явь. Все утро, работая, она иногда закрывала глаза и снова представляла себе, что она там, чувствовала легкое прикосновение его губ к своей руке и неожиданный ответный жар внизу живота.

15

Голем и Майкл Леви стояли на Бруклинском кладбище рядом с недавно вскопанным участком. На одной стороне каменной плиты было выгравировано имя Эльзы Мейер и две даты; другая сторона была чистой, как будто еще не слышала горькой новости.

Майкл привел женщину на кладбище и сейчас стоял рядом, охваченный печалью и терзаемый угрызениями совести. Несколько дней назад он перед самым закрытием зашел к ней в пекарню и извинился, что не приходил раньше.

— Был в больнице на Суинберне, — объяснил он. — Подхватил грипп.

Она понимала, что он говорит правду, но все-таки, по ее мнению, Майкл выглядел куда здоровее, чем раньше. Щеки у него порозовели, а темные круги под глазами исчезли. Только взгляд был по-прежнему тяжелым, грустным и чересчур усталым для такого молодого человека. Такой же взгляд, как у его дяди.

— Я просто хотел проверить, не надо ли вам чего-нибудь, — сказал он. — Я не знаю, помогал ли вам дядя деньгами, но у меня есть знакомые в Еврейском благотворительном обществе…

— Спасибо, Майкл, но мне ничего не надо, — прервала его она. — У меня есть все, что требуется.

— Наверное, требуется вам не больше, чем мне, — неловко улыбнулся он. — Немного еды, немного сна — и снова за работу.

Ее собственная улыбка немного померкла, но, не заметив этого, Майкл продолжал:

— Завтра я хочу сходить на кладбище, на могилу дяди. Не знаю, соблюдаете ли вы Шаббат, но если вы тоже захотите пойти…

Волнение и надежда в его голосе смущали ее, но ей действительно очень хотелось сходить на могилу равви.

— Да, я была бы очень вам благодарна.

Они договорились встретиться у нее в пансионе в десять утра. Майкл ушел, и колокольчик на двери громко прозвонил ему вслед.

Тотчас же после его ухода она почувствовала облегчение. Если бы их отношения могли сложиться иначе! Ей так хотелось иметь друга, с которым можно было бы поговорить, который знал равви. Но она нравилась Майклу, и это все усложняло, особенно потому, что его чувство, как она понимала — возможно, яснее, чем он, — было тесно переплетено с виной и раскаянием. Не мимолетный интерес, а темное влечение. Придется поговорить с ним об этом. По возможности мягко.

Анна все еще возилась в задней комнате, притворяясь, что никак не может справиться со шнурками. При виде Голема на лице у нее расцвела хитрая улыбка.

— Пожалуйста, не смотри на меня так. Он просто друг, и ничего больше.

— А ты хочешь, чтобы стало больше?

— Нет, не хочу! — Она растопырила и опять расслабила пальцы, чтобы успокоиться, иначе вырвала бы застежку с корнем. — Я ничего такого к нему не чувствую. А он чувствует — ко мне. — Голос ее стал умоляющим. — Ну почему мы не можем просто дружить? Почему все должно быть так сложно?

— Так уж устроена жизнь, — пожала плечами Анна.

— Как это все тяжело.

— Мне ли этого не знать! Скольким парням мне пришлось отказать! Но, Хава, ты ведь не можешь всю жизнь быть одна. Это ненормально!

— А что, лучше лгать Майклу и говорить то, чего я не чувствую?

— Нет, конечно. Но чувствам надо время, чтобы созреть. И мне даже думать тошно, что ты всю жизнь проведешь в этом пансионе, среди заплесневелых холостяков, штопая дыры в их подштанниках.

— Я не штопаю им подштанники, Анна!

Девушка расхохоталась, а вслед за ней и Хава улыбнулась. Она еще не до конца знала, как ей относиться к Анне с ее бурными романами и короткими увлечениями, но приходилось признать, что за последнее время та стала для нее удивительным источником спокойствия и утешения.

На следующее утро Майкл Леви появился в пансионе точно в назначенное время. На трамвае они добрались до Парк-роу, а там сели на поезд до Бруклина. В толпе пассажиров женщина занервничала и призналась:

— Я никогда еще не ездила по мосту.

— Не бойтесь, — улыбнулся он. — Это куда менее опасно, чем пересекать океан.

После нескольких пробных толчков поезд тронулся, отошел от платформы и начал подъем. Сначала за окнами мелькали грузовые фургоны и медленно бредущие пешеходы, потом изрыгающие сажу и пар трубы на крышах, а потом и они исчезли, и поезд поднялся на мост. Она надеялась увидеть воду, но они ехали по внутреннему пути за решетчатыми опорами. Из-за мелькания этих опор казалось, что едущие по наружным путям лошади и повозки то и дело спотыкаются.

Поезд остановился у платформы в Бруклине. В молчании Хава с Майклом вышли из него и пересели на трамвай, а потом еще на один. Потом двинулись пешком по дороге, ведущей к большим разукрашенным воротам.

Они миновали их, и в мире сразу наступила тишина. Широкая дорога превратилась в тропинку, петляющую между присыпанными снегом холмиками с рядами надгробных камней.

— Как здесь хорошо, — удивленно прошептала женщина.

Они шли между высокими памятниками, увитыми плющом усыпальницами и колоннами с бюстами строгих, сосредоточенных мужчин. Наконец Майкл свернул, и они оказались перед прямоугольником присыпанной снегом комковатой земли и плитой с надписью только на одной половине.

Она стояла у могилы, не понимая, что ей делать. Должна ли она как-то демонстрировать свое горе? Заплакать?

Майкл откашлялся:

— Я оставлю вас одну ненадолго.

— Спасибо, — с благодарностью отозвалась она.

Он прошел вниз по тропинке и исчез из виду. А она осталась вдвоем с равви.

— Я скучаю без вас, — прошептала она, опустилась на колени рядом с могилой и попыталась представить себе его там, под землей. Это оказалось невозможным, потому что все чувства говорили ей, что его больше нет в этом мире.

Она раздумывала, что бы хорошее рассказать ему.

— В пекарне все в порядке. У Анны новый кавалер, и она, кажется, очень счастлива, хотя, я знаю, вы бы этого не одобрили. Я теперь беру одежду в починку, чтобы было чем заняться ночью. По ночам мне все еще тяжелее всего. Но на этой неделе… я ходила гулять ночью с мужчиной. Ему тоже приходится скрывать все о себе, как и мне. И на следующей неделе я снова его увижу. Простите меня, равви. Я знаю, что мне не следует это делать. Но мне кажется, они мне помогут, эти прогулки.

Она провела по снегу рукой, точно надеялась получить в ответ какой-то знак: слабое дрожание земли или упрек. Но ничего не случилось. Все было по-прежнему тихо и неподвижно.

Через несколько минут на тропинке снова показался Майкл. Он подошел к ней.

— Я тоже дам вам время, — сказала она и повернулась, чтобы уйти, но он удержал ее за руку:

— Пожалуйста, не уходите. Я не люблю оставаться один на кладбище.

Это было правдой: оставшись один, он чувствовал, как внутри у него поднимается какой-то темный бесформенный страх.

— Конечно, — кивнула она и осталась стоять рядом с ним.

— Он был чудесным человеком, — сказал Майкл и заплакал. — Я виноват перед ним. Я обязан был что-то сделать, чтобы этому помешать.

— Вы не должны винить себя, — сказала женщина.

— Если бы я не был таким упрямым, если бы он… не был…

— Тогда вы оба были бы другими людьми, — возразила она, надеясь, что говорит то, что надо. — И он очень хорошо о вас думал. Говорил, что вы хороший человек.

— Правда?

— Почему вас это удивляет, разве вы не помогаете многим людям?

— Я отвернулся от своей религии. Наверняка он считал, что я отвернулся и от него.

— Я думаю, он все понимал… по-своему, — неуверенно сказала она, потому что и правда была не уверена, правда ли это, но Майкл заметно успокоился, и это, несомненно, порадовало бы равви.

Майкл вздохнул и вытер лицо. Молча они постояли, глядя на памятник.

— Позже в этом году надо будет сделать надпись, — сказал он и посмотрел на нее. — Я обычно не молюсь, но если хотите…

— Нет, — сказала она. — Спасибо. Я уже помолилась, пока была одна.

Трамваи, поезд, опять трамвай, и наконец они снова оказались в Нижнем Ист-Сайде. Низкое солнце едва светило, а вдоль улиц ветер нес мелкую снежную пыль.

— Могу я пригласить вас в кафе? — спросил Майкл и поспешно добавил: — Конечно, если вы свободны. Иначе не стоит тратить на меня весь день.

Ей очень хотелось поскорее попасть домой: в трамваях было слишком много людей, и она устала от чужих тел и перепутанных желаний. Но никакой готовый предлог не пришел ей в голову, а надежда в его голосе не позволила отказаться.

— Хорошо, — кивнула она. — Если хотите.

Они зашли в знакомое ему кафе: темное и полное молодых людей, которые, казалось, непрерывно ссорились друг с другом. Он заказал кофе и миндальное печенье, и они сидели молча, прислушиваясь к бушевавшим вокруг спорам.

— Я и забыл, как здесь шумно, — виновато сказал Майкл.

Голоса отдавались у Голема в голове, и все они требовали чего-то отвлеченного: мира, прав, свободы.

— Они все кажутся очень сердитыми, — заметила она.

— Еще бы. У каждого из них есть своя теория о том, что неправильно в этом мире.

— А у вас тоже есть? — улыбнулась она.

— Была когда-то. — Он подумал немного и снова заговорил: — Каждую неделю в приютном доме я вижу сотни разных людей. Всем им надо одно и то же: жилье, работа, уроки английского. Но некоторые из них были бы рады, получив хоть что-то, а другие вечно недовольны. А есть и такие, кто пытается использовать других. Поэтому, когда мои друзья обсуждают, как лучше устроить мир, мне это кажется ужасно наивным. Как будто может быть одно решение, которое спасет нас всех и обратит в невинных младенцев в садах Эдема. Потому что на самом деле у каждого свои пороки и слабости. — Он посмотрел на нее. — А вы как думаете?

— Я? — испугалась она.

— Вы считаете, что в душе мы все хорошие люди? Или что в каждом есть и плохое и хорошее?

— Я не знаю, — сказала она, стараясь оставаться спокойной под его пристальным взглядом. — Но мне кажется, иногда люди чего-то желают только потому, что у них этого нет. И даже если кто-нибудь предложил бы поделить все поровну, они все равно захотели бы чужую долю.

— Вот именно, — кивнул Майкл. — И по-моему, это никогда не изменится. Человеческая природа всегда одинаковая и не зависит от системы. — Он усмехнулся. — Простите. Я привел вас сюда не для того, чтобы спорить о политике. Давайте поговорим о чем-нибудь другом.

— О чем?

— Расскажите мне о себе. Я ведь о вас почти ничего не знаю.

Она моментально упала духом. Теперь ей придется очень тщательно выбирать слова. Придется лгать и запоминать свою ложь, чтобы не выдать себя потом.

— Я была замужем, — неуверенно начала она.

— Да, — лицо Майкла помрачнело, — об этом я знаю. Наверное, вы сильно тоскуете по нему?

Она могла бы ответить: «Да, я очень его любила» — и таким образом избежать дальнейших расспросов, но разве Майкл не заслуживал хоть небольшой доли правды? Поэтому она ответила:

— Честно говоря, мы не очень хорошо знали друг друга.

— Выходит, это был брак по договору?

— Да, в каком-то смысле.

— Родители не позволили вам выбрать самой?

— У меня не было родителей, а он был богатым человеком. Он покупал что хотел.

Что ж, по крайней мере, это было правдой: она помнила, как Ротфельд гордился тем, что купил за свои деньги: идеальную жену в деревянном ящике.

— Неудивительно, что дядя захотел вам помочь. Я вам очень сочувствую. Я даже представить себе не могу, как вам одиноко.

— Да нет, я привыкла.

Она уже чувствовала себя виноватой перед ним. Какие ужасные подробности он успел вообразить, заполняя пробелы в ее рассказе? Надо постараться сменить тему и заговорить о нем.

— Наверное, любой человек покажется одиноким по сравнению с вами. Вас каждый день окружает сотня людей.

— Это точно! — засмеялся он. — Хотя я не успеваю хорошо с ними познакомиться, потому что они могут оставаться у нас в общежитии всего пять дней. Правда, один человек живет уже несколько недель, с тех самых пор, как я заболел. Он помогает поддерживать нас на плаву. — Майкл улыбнулся. — Я сам не верю в свою удачу. Когда я вернулся, то ожидал застать все в руинах, но там был этот добрый старик, который за всем следил и обо всем заботился. Мои помощницы буквально молятся на него! Я даже настоял на том, чтобы платить ему маленькое жалованье, хотя оно, конечно, много меньше того, что он заслуживает.

— Похоже, вам с ним очень повезло.

Майкл кивнул:

— Вам надо познакомиться с ним. Он чем-то напоминает мне дядю. Думаю, раньше он был раввином — такой у него вид. Как будто он знает больше, чем говорит.

Уже заметно стемнело. Посетители постепенно уходили из кафе, как обычно оставляя свои споры нерешенными. Мимо окон прошел мальчик-фонарщик, несущий свой шест на плече, словно знамя.

— Я думаю, мне пора домой, — сказала женщина и вдруг испугалась, подумав, что он пойдет ее провожать.

— Да, конечно. Позвольте мне проводить вас.

— Мне бы не хотелось, чтобы вы тратили время.

— Нет, я настаиваю.

На улице она остро почувствовала, как похожи они были на вышедшую прогуляться в сумерках парочку. Уже у самого пансиона она поняла, что Майкл собирается с мужеством, чтобы пригласить ее на новое свидание или предложить пообедать вместе.

— Нет, я не могу, — вдруг сказала она и, остановившись, вырвала у него свою руку.

Удивленный, Майкл тоже остановился:

— Что-то не так?

Слова сами срывались с ее губ:

— Простите, Майкл. Я знаю, что нравлюсь вам.

Он побледнел, но попытался улыбнуться:

— Это так заметно?

— Вы очень хороший человек, — сказала она, чувствуя себя совершенно несчастной, — но я не могу. Я просто не могу.

— Конечно, — поспешно сказал он. — Я слишком спешу. Конечно. Простите меня, если я хоть немного расстроил вас…

— Нет-нет! Пожалуйста, не извиняйтесь! — Отчаяние переполняло ее. — Я хочу, чтобы мы были друзьями, Майкл. Разве мы не можем быть просто друзьями? Неужели это невозможно?

Она тут же поняла, что сказала что-то неправильное.

— Конечно! — отозвался он. — Да, конечно. В конце концов, это самое важное. Дружба.

Не решаясь заговорить, она только кивнула.

— Хорошо. — Его голос был совсем безжизненным. — Значит, договорились.

Он снова взял ее под руку, словно показывая, что ничего не изменилось. Два оставшихся до ее дома квартала они прошли рядом, как самая идеальная пара на улице, но с каждым шагом оба они все сильнее хотели оказаться в любом другом месте.

* * *

Полночь уже давно миновала. Полная луна опускалась к Ист-Ривер, и ее свет, просачиваясь через решетки моста, проникал прямо в окна приютного дома. Он падал на изношенные шерстяные одеяла и на лицо Иегуды Шальмана, уже давно поджидавшего такую ночь. Лунный свет был нужен ему, чтобы писать, не зажигая лампы.

Пока дела шли даже лучше, чем Шальман надеялся. Он ожидал, что возвращение директора станет проблемой, что придется того очаровывать или залезать к нему в мозги, но Майкл Леви оказался еще большим простаком, чем его работницы. Некоторое время Шальман отказывался брать предложенные деньги, но в конце концов согласился, как и следовало. Потому что до такой степени альтруистом не может быть ни один человек, даже тот, которым он притворялся.

Он укрепил свои позиции в приютном доме и завоевал полное доверие его персонала. Настало время приступать к осуществлению следующей части плана. Приснившийся ранее сон обещал, что именно здесь, в Нью-Йорке, хранится секрет бессмертия, но ему необходимо было сузить границы поиска, отыскать волшебную лозу, которая покажет верное направление. А может, лучше всего было бы самому превратиться в такую волшебную лозу?

Шальман пошарил под койкой и извлек из-под нее пачку обгоревших листов. В лунном свете он просматривал их и откладывал в сторону те, в которых содержались какие-то указания на его цель. Взяв чистый лист бумаги и карандаш, он начал быстро записывать. Если вот это заклинание соединить с тем именем Бога… Он писал формулы и тут же их вычеркивал, рисовал ветвистые деревья, у которых вместо листьев были буквы алфавита. Он работал без перерыва несколько часов и наконец, перед самым рассветом, испытал момент озарения, когда все заклинания, формулы и рисунки вдруг слились в одно. Его карандаш в экстазе метался по бумаге. В конце концов рука Шальмана остановилась, и он взглянул на то, что написал, всем своим существом чувствуя, что на этот раз у него получилось. И тут же знакомый болезненный укол пронзил его: кем бы он мог стать, будь у него шанс! Каких высот мог бы достичь!

Он еще раз огляделся: все его соседи спали. Глубоко вздохнув, он начал тихо читать вслух то, что написал.

Непрерывная цепочка слогов и звуков потекла из уст Шальмана. Некоторые были мягкими и текучими, точно ленивый ручеек. Другие — резкими и грубыми, и он словно выплевывал их сквозь стиснутые зубы. Услышь его кто-нибудь из ветхозаветных мудрецов, искусных не только в иврите и арамейском языке, но и в древних мистических науках, — и тот вряд ли что-нибудь понял бы. Может, он узнал бы отдельные куски: отрывки из разных молитв, имена Бога, сплетенные вместе. Но все остальное осталось бы для мудреца пугающей тайной.

Шальман разгонялся все сильнее, приближаясь к наивысшей точке формулы, к букве, стоящей в самой ее середине: «алеф», немая буква, лежавшая в основе творения. А после нее, словно «алеф» была зеркалом, формула раскручивалась в другую сторону, и Шальман, буква за буквой, следовал за ней.

Конец был уже совсем близок. Он внутренне собрался, произнося последнюю букву, и…

…словно все мироздание струилось сквозь него. Он был бесконечен, он сам был вселенной, он мог объять всех и вся.

А потом он взглянул, вверх и осознал, что он ничто, пылинка, жалкая крупица под немигающим, безжалостным оком Сущего.

Это продолжалось бесконечно и длилось всего одно мгновение. Очнувшись, Шальман вытер слезы и холодной влажной рукой провел по лбу. Так случалось каждый раз, когда он пробовал что-то новое и могущественное.

Луна уже зашла, и теперь комната освещалась только мутным светом газовых фонарей. Шальман надеялся немедленно проверить действенность своей формулы, убедиться, что превращение в волшебную лозу удалось, но усталость одолела его, и до утра он провалился в глубокий сон. Разбудил его обычный утренний шум в спальне. Соседи одевались, готовясь выйти на улицу, застилали свои постели с особой тщательностью, свойственной не хозяевам, а гостям в доме. Несколько человек с возложенными на лоб и левую руку тфилин молились рядом со своими койками. Через весь зал в уборную тянулась длинная очередь из сонных мужчин, сжимающих мыльницы и полотенца. Шальман оделся и накинул пальто. Он чувствовал невыносимый голод. Внизу обнаружилось, что кухарка оставила для него несколько кусочков хлеба с джемом. Он жадно проглотил их. С трудом удерживаясь от желания облизать пальцы — привычка, приобретенная за долгие годы жизни в одиночку, — он вышел на улицу. Пора было проверить, чего ему удалось достичь.

Через пять часов Шальман вернулся в общежитие, унылый и злой. Он вдоль и поперек обошел весь Нижний Ист-Сайд, проходя мимо каждого раввина, богослова, синагоги или йешивы, какие только мог найти, но волшебная лоза так и не сработала. Он ни разу не почувствовал, что должен свернуть именно на эту улицу, зайти в эту дверь или поговорить с тем человеком. А ведь формула была правильной, в этом он не сомневался!

Снова и снова он уговаривал себя проявить терпение. Есть ведь еще частные библиотеки, есть, как он узнал, огромная йешива в Верхнем Вест-Сайде, не говоря уже о большом районе на севере, населенном городскими немецкими евреями, — они не были так искушены в эзотерических науках, как их русские или польские единоверцы, но и там могло что-то найтись. Он не собирается сдаваться.

И все-таки Шальман нервничал. Во время его странствий по городу он встретил похоронную процессию на Деланси; судя по числу провожающих и их почтительному молчанию, хоронили какую-то важную персону. Скорее всего, видного и уважаемого раввина, мирно ушедшего в глубокой старости, уверенного в своем заслуженно почетном месте в загробном мире. Шальман отошел в сторону и отвернулся, борясь с глупым детским желанием спрятаться, чтобы ангел смерти не заметил его в этом собрании евреев Нью-Йорка.

Вернувшись в приютный дом, он помедлил у двери кабинета директора. Леви сидел за столом, но, как ни странно, ничего не писал, а только смотрел в пустоту. Шальман нахмурился. Неужели кто-то еще зачаровал или околдовал этого простака? Не действует ли здесь иная сила? Он тихо стукнул в дверь:

— Майкл?

Директор виновато вздрогнул:

— Здравствуйте, Джозеф. Простите меня. Вы давно тут стоите?

— Нет, недавно. С вами все в порядке? Надеюсь, вы не заболели опять?

— Нет. Не заболел, — слабо улыбнулся Майкл. — Это так, дела сердечные.

— А-а-а, — отозвался Шальман, сразу же теряя всякий интерес.

Но директор смотрел на него испытующе.

— Можно я задам вам личный вопрос? — спросил он.

— Конечно, — отозвался Шальман, внутренне вздохнув.

— Вы когда-нибудь были женаты?

— Нет, это счастье обошло меня стороной.

— А любили кого-нибудь?

— Ну конечно, — солгал Шальман. — Разве может быть иначе за такую долгую жизнь?

— Но у вас что-то не сложилось. — Это не был вопрос.

— Все это случилось так давно. Я был тогда другим человеком.

— А что случилось?

— Она ушла от меня. Только что была здесь — и вдруг ушла. Я так и не узнал почему. — Слова сами слетали с его губ. Ему даже не приходилось их подыскивать.

Леви сочувственно кивал:

— А вы не задумывались о том, что могли что-то сделать иначе?

Каждый день. Каждый день моей жизни я задумываюсь об этом.

Шальман пожал плечами:

— Может, я такой человек, которого трудно любить.

— Нет, в это нельзя поверить.

Ну, хватит, решил старик.

— Я могут еще чем-нибудь быть вам полезен? Если нет, я пойду на кухню, посмотрю, как там дела у кухарки.

— Да, конечно, — кивнул Леви. — Спасибо, Джозеф. За то, что выслушали меня.

В ответ Шальман улыбнулся и исчез из дверного проема.

16

— Ты надел шляпу. Спасибо.

Голем и Джинн шли на север от ее дома. С неба сыпалась мокрая снежная пыль, мелкая, как замерзший туман. Это была их третья прогулка с тех пор, как они побывали в Медисон-сквер-гарден. Две недели назад они ходили в Бэттери-парк — правда, в аквариум не заглядывали, потому что она решительно воспротивилась его попытке снова расплавить замок, — а потом свернули на север, прошлись по Вест-стрит и достигли пристани Бэттери. Летом пристань была популярным местом для прогулок, но сейчас она казалась заброшенной, перила обледенели. Не решившись шагнуть на скользкие доски, Джинн остался на берегу и оттуда наблюдал, как Голем идет до самого конца причала и ее пальто развевается на ветру.

— Там так тихо, — сказала она, вернувшись.

Они прошли еще немного по Вест-стрит, но скоро вид испортился: вместо темной воды и далеких огоньков они видели теперь здания грузовых складов и офисов. Уже собравшись уходить, они заметили свет на дальнем причале и отправились туда, чтобы рассмотреть получше. Экипаж грузового судна, видимо надеясь поспеть к утреннему приливу, осветил палубу электрическими лампочками и продолжал работать ночью. Грузчики с тюками на спине бегали вверх-вниз по трапу, изо рта вместе с дыханием вырывались облачка белого пара. Голем и Джинн смотрели на них до тех пор, пока капитан не крикнул по-норвежски, что нечего здесь шляться и глазеть на то, как люди работают. Женщина, не подумав, извинилась тоже по-норвежски, и они поспешили убраться прочь, пока моряк не начал выспрашивать, из какого города его земляки прибыли в Америку.

На следующей неделе они прошлись по Нижнему Ист-Сайду на север и углубились в район смешения еврейских и богемских магазинчиков с редкими вкраплениями немецких вывесок: последние обломки Kleindeutchland, плавающие в восточно-европейских водах. На этот раз у женщины было плохое настроение, она казалась задумчивой и несчастной. О причинах она почти ничего не говорила, только упомянула, что недавно ходила на кладбище в Бруклине вместе со своим знакомым по имени Майкл. У Джинна сложилось впечатление, что этот Майкл ждет от их отношений большего, чем она.

— Не завидую я тому, кто решит за тобой ухаживать, — усмехнулся он. — Все преимущества будут на твоей стороне.

— А я не хочу, чтобы за мной ухаживали, — буркнула она.

— Только этот Майкл? Или вообще никто?

Она покачала головой, отказываясь говорить на эту тему.

Он с трудом понимал ее, эту женщину. Было в ней что-то пуританское и ханжеское, что вполне гармонировало с ее осторожностью и серьезностью. Она была не менее любопытна, чем он, но боялась потакать этому любопытству. Иногда она улыбалась, но почти никогда не смеялась. В общем, она была полной противоположностью тем женщинам, которые ему обычно нравились. Из нее получилась бы ужасная джинния. Они повернули на запад и все дальше углублялись в спящий район.

— А как ты их чувствуешь, эти чужие страхи и желания? — поинтересовался Джинн.

— Как будто меня хватает много маленьких ручек.

Он поежился, представив себе такое. Наверное, и из него получился бы ужасный голем.

— Я постепенно учусь не реагировать на них, — продолжала она. — У меня получается, но все-таки пока трудно. Особенно когда меня саму боятся. Или желают.

— Как твой приятель Майкл?

Она ничего не ответила, и лицо у нее сделалось нарочито равнодушным. Возможно, она опасалась, что он будет желать ее. Но ничего подобного он не чувствовал, что было довольно странно. Раньше он никогда не проводил так много времени с женщиной, к которой его не тянуло.

Конечно, он ей симпатизировал. Ему нравилось показывать ей город и смотреть на уже знакомые места новыми глазами. Они с ней по-разному видели окружающее: он сначала воспринимал весь пейзаж целиком, а потом уже обращал внимание на подробности, а она рассматривала все детали по очереди и таким образом складывала цельную картину. Она могла ходить куда быстрее, чем он, но обычно плелась сзади, то и дело заглядываясь на очередную витрину или яркую вывеску.

Но, по крайней мере, она, кажется, больше не боялась его. Когда он в четвертый раз пришел к ее пансиону, она спустилась уже через несколько секунд. И больше она не пыталась прятаться за его спиной, хотя и отказывалась снимать свой капюшон, пока они не отходили далеко от дома.

В привычном молчании они зигзагами продвигались на северо-запад. Джинн уже жалел о своем обещании насчет шляпы. Падающая с неба снежная слякоть не была ему опасна, а просто раздражала, но сама шляпа раздражала куда больше. Он купил ее у уличного торговца даже без примерки — ошибка, которую он никогда не повторит. Ткань была дешевой и грубой, а поля мешали обзору, и он чувствовал себя как лошадь в шорах.

— Перестань дергаться, — попросила женщина.

— Невыносимая штука, — пожаловался он. — Такое чувство, будто у меня что-то на голове.

Она фыркнула, почти засмеялась:

— Да ведь так оно и есть.

— Это ты заставила меня ее надеть. Она кусается.

В конце концов она сняла с него шляпу, достала из рукава носовой платок и выстлала им шляпу изнутри. Потом вернула головной убор на место, а торчащие кончики платка заправила внутрь.

— Ну вот, так лучше?

— Да, — неохотно признал он.

— Ну и хорошо. Теперь, надеюсь, я смогу сосредоточиться на том, что вижу.

— Ты же вроде говорила, что не можешь читать мои мысли.

— Мне и не надо их читать. Ты так дергался, что о них уже вся улица знала.

Они пошли дальше. Стало заметно холодней, и мокрая снежная пыль превратилась в настоящий снег. Сточные канавы давно забились, и на каждом углу образовались большие черные лужи. Их приходилось обходить, но перед одной из них Джинн на мгновение замер, а потом, убедившись, что поблизости нет прохожих, перепрыгнул ее. Лужа была большой, и редкий человек мог бы повторить такой прыжок. Джинн улыбался, довольный собой.

Женщина за его спиной недовольно нахмурилась. Он нетерпеливо ждал, пока она не обойдет лужу.

— А если бы тебя кто-нибудь увидел? — сердито спросила она.

— Стоило рискнуть.

— Ради чего? Чтобы выиграть несколько секунд?

— Чтобы напомнить себе о том, что я еще жив.

На это она ничего не ответила, только покачала головой.

В молчании они дошли до парка на площади Вашингтона. Он надеялся показать ей светящуюся арку, но из-за непогоды, опасаясь короткого замыкания, городские власти выключили подсветку. Арка вздымалась над ними темным силуэтом, особенно стройным и прямым на фоне черных туч.

— Вообще-то, она должна быть освещена, — сказал разочарованный Джинн.

— Нет, мне так даже больше нравится.

Они прошли под аркой, и он еще раз восхитился ее высотой и размахом. В городе было много зданий и побольше ее, но именно арка почему-то так зачаровывала его. В темноте казалось, что резной мрамор рябит и переливается, как волны на воде.

— От нее ведь нет никакой пользы, — задумчиво сказал он, пытаясь объяснить не только Голему, но и себе свое пристрастие к этому сооружению. — Дома и мосты полезны, а она? Огромная арка из ниоткуда в никуда.

— А что там написано? — Прищурившись, она вглядывалась в темные слова, вырезанные наверху арки.

— «Мы поднимем знамя, под которое соберутся те, кто мудрен и честен. Остальное в руках Божьих», — процитировал Джинн по памяти. — Сказал кто-то по имени Вашингтон.

— Я думала, Вашингтон — это место, — с сомнением произнесла она.

— Не важно. Но что все это значит?

Она ничего не ответила и только продолжала смотреть на невидимые в темноте буквы. Потом спросила:

— Ты веришь в Бога?

— Нет, — ответил он без колебаний. — Бога придумали люди. Мы, джинны, ни во что такое не верим. И за всю жизнь у меня ни разу не было причины считать, что там, в небесах, обитает какой-то всемогущий дух, который умеет исполнять желания. — Он улыбнулся, увлекшись темой. — Давным-давно, во времена царствования Сулеймана, самые могущественные из джиннов могли исполнять чужие желания. Человеческие колдуны в те времена иногда захватывали джиннов в плен. В обмен на свободу пленник предлагал колдуну исполнить три его желания. Тогда колдун желал, чтобы джинн исполнил еще три желания, и так без конца. Джинн оказывался в вечном рабстве. Но иногда колдун как-то неудачно формулировал свое желание и попадался в ловушку. А джинн получал свободу. — (Она внимательно слушала его, все еще не сводя глаз с арки.) — И может, этот человеческий Бог и есть что-то вроде джинна, которого пленили в небесах и заставили выполнять чужие желания. А может, он давно освободился, но людям об этом никто не сказал.

Молчание.

— Ну а ты что думаешь? — настаивал он. — Ты веришь в их Бога?

— Не знаю. Равви верил. А он был самым мудрым человеком, какого я знала. Поэтому, наверное, и я верю.

— Человек велит тебе верить, и ты веришь?

— Это зависит от того, какой человек. А потом, ты ведь веришь тому, что тебе рассказывают. Сам ты разве встречал джинна, который может исполнять желания?

— Нет, но в наши дни этого никто уже не умеет.

— Значит, это только разговоры. Может, люди и создали своего Бога сами, но разве Он от этого не настоящий? Возьми хоть эту арку. Ее создали люди. Но она же существует.

— Да, но желаний не исполняет. Она вообще ничего не делает.

— Верно, — согласилась она. — Но я на нее смотрю, и у меня просыпаются какие-то чувства. Может, для этого она и была сделана?

Он собирался спросить, какая польза от Бога, который существует только для того, чтобы ты что-то почувствовал, но потом передумал. Их спор и так зашел чересчур далеко.

Уйдя от арки, они углубились в парк. На дорожке остались следы саней, огибавших покрытый снегом газон. Овальный фонтан не работал, и вода в его мелкой чаше превратилась в лед. На скамейках тут и там спали люди, почти незаметные под горой одеял и тряпок. Женщина взглянула на них и поспешно отвернулась. Лицо у нее сделалось печальным.

— Им столько всего надо, — вздохнула она, — а я просто прохожу мимо.

— А что ты можешь сделать? Накормить их всех, отвести к себе домой? Ты не обязана заботиться о них.

— Это легко сказать, если их не слышишь.

— Но ведь так оно и есть. Ты чересчур щедра, Хава. Мне кажется, ты бы всю себя отдала, если бы кто-нибудь попросил.

Она стояла, обхватив себя руками, и казалась очень несчастной. Ветер откинул с ее головы капюшон. Снежинки садились на ее нос и щеки и не таяли. Белая и блестящая, она была похожа на ожившую статую.

Джинн протянул руку и смахнул снег с ее щек. У него на руке он моментально растаял. Женщина удивленно вздрогнула, но потом поняла, в чем дело. Перчаткой она смахнула с лица остатки снега.

— Если бы ты уснула здесь на скамейке, — сказал он, — к утру тебя было бы не видно под снегом и голубями.

Она засмеялась, представив себе эту картину. А он вдруг обрадовался, услышав ее смех. У него было такое чувство, что он это заслужил.

Дойдя почти до конца парка, они услышали звон колокольчиков далеко у себя за спиной. Выехав из-под арки, к парку приближались сани, запряженные парой красивых лошадей. Управлял ими не кучер, а один из пассажиров в смокинге и шелковом цилиндре. Рядом с ним сидела светловолосая женщина в модном пальто. Она засмеялась, когда сани выписали крутую восьмерку вокруг фонтана. В какой-то момент они опасно накренились, и женщина, зарывшись лицом в муфту, радостно взвизгнула.

Помня о лошадях, Джинн поспешно шагнул в сторону, на газон; на лице у Голема была улыбка. Пара в санях тоже заметила их, и мужчина поднял руку в шутливом приветствии. Они были явно рады, что у них появились зрители, что на них смотрят и видят их такими, как сейчас: молодыми, бесстрашными, радующимися жизни и своей игре в любовь.

Лошади, видимо хорошо обученные, только немного шарахнулись, пробегая мимо Джинна. Несколько мгновений две пары смотрели друг на друга, словно в зеркало, а потом Джинн увидел, что глаза женщины вдруг стали удивленными и даже испуганными. Та же тревога была теперь написана и на лице у мужчины. Он крепче натянул вожжи, и сани пронеслись мимо их странного отражения: чересчур красивого мужчины и неестественно поблескивающей женщины.

А та больше не улыбалась.

* * *

Новый век оказался весьма доходным для Бутроса Арбели. С появлением Джинна его заработки выросли почти вдвое. Слух об их быстрой и добросовестной работе разошелся по сирийскому кварталу и даже за его пределами. За последние недели к жестянщику заходило несколько весьма необычных посетителей. Первым был владелец ирландского бара, желающий заменить старые пивные кружки, от которых то и дело отваливались ручки, чему немало способствовала привычка его клиентов использовать их в качестве дубинок. Потом пришел итальянец, хозяин конюшни, в поисках подков для своих лошадей. Все эти переговоры представляли бы большое затруднение для Арбели с его неуклюжим английским — и тут Джинн не мог ему помочь, не обнаружив перед соседями подозрительно хорошее владение языком, — но посетителю стоило только выйти на улицу и достать несколько монеток, как тут же находился мальчишка, готовый подработать переводчиком.

Но самый странный клиент явился в конце февраля и оказался сирийцем. Это был богатый домовладелец по имени Томас Малуф, отпрыск состоятельной православной семьи с Востока. В Америку он приплыл не в тесном трюме, а в хорошо обставленной каюте и привез с собой немалый капитал и абсолютно надежные договоренности о кредитах. Едва сойдя на берег в Нью-Йорке и оценив количество пересаживающихся на паромы иммигрантов, он подумал, что любой человек хоть с каплей здравого смысла постарается как можно быстрее приобрести недвижимость на Манхэттене. Что он вскоре и сделал, купив многоквартирный дом на Парк-стрит. Сам он появлялся в нем нечасто и предпочитал снимать роскошную квартиру в более элегантном квартале на севере. Но когда Малуфу все-таки случалось общаться со своими бывшими соотечественниками, то он с одинаковой сердечной снисходительностью разговаривал и с православными, и с маронитами. Отношения между двумя этими общинами были в лучшем случае прохладными, но сторонник всеобщего равенства Малуф не обращал внимания на такие мелочи.

Кроме того, он искренне считал себя знатоком и покровителем искусства и после первого же быстрого осмотра вновь приобретенной собственности решил, что главная беда дома не в плачевном состоянии канализации и не в тесноте квартир, а в отвратительном виде потолка из жестяных плиток в вестибюле. Малуф решил, что в ознаменование прихода нового владельца потолок должен быть заменен. Он посетил изготавливающие жестяную плитку фабрики в Бруклине и Бронксе, но, к своему разочарованию, обнаружил, что они могут предложить только банальные медальоны с цветочками или геральдическими лилиями, лишенные всякого художественного блеска. В его доме живут честные, работящие люди, объяснял он Арбели, и они заслуживают права любоваться на настоящее произведение искусства у себя в вестибюле.

Арбели выслушал это предложение вежливо, но без энтузиазма. В отличие от Малуфа, он знал, почему металлическую плитку делают на фабриках, а не в мелких мастерских: для ее производства требовалось дорогое оборудование, а прибыль была ничтожна, и, чтобы что-нибудь заработать, надо было выложить плиткой потолки во всех домах района. К тому же когда Арбели поинтересовался у Малуфа, какое именно произведение искусства тот хотел бы получить, то обнаружил, что заказчик понятия об этом не имеет.

— Ведь это вы мастера, а не я! — воскликнул Малуф. — Я просто прошу сделать что-то такое, чтобы я увидел и обмер!

Он ушел, пообещав вернуться через неделю, чтобы взглянуть на подготовленные Арбели образцы.

— Бог мой, — жаловался жестянщик Джинну, — да он просто сумасшедший! Мы с тобой вдвоем должны наделать плиток на целый вестибюль, и они еще должны быть какими-то выдающимися. Мы же не можем отложить всю работу на месяц, ради того чтобы сделать ему потолок! Когда он вернется — если он вернется, разумеется, — мы просто объясним ему, что такой заказ выше наших возможностей, вот и все.

На улице практически непрерывно шел то снег, то дождь, и Джинн уже смирился с тем, что эту ночь ему придется провести у себя в комнате. Вернувшись домой, он на минуту задержался в вестибюле и поднял голову, рассматривая потолок. Как и следовало ожидать, тот был тоже выложен жестяными плитками, такими же невыразительными и однообразными, как рассказывал Малуф: примерно пятнадцать дюймов по диагонали с примитивным рисунком из концентрических кругов. За несколько лет плитки успели покрыться пылью и сажей, а их края заржавели. Чем дольше смотрел на них Джинн, тем меньше они ему нравились.

Закрывшись в комнате, он начал возиться с фигурками птиц, но что-то ему мешало. Отложив работу, он выглянул в окно. Мокрый снег стал еще гуще, чем прежде.

Ему хотелось делать что-то новое, что-то более интересное, чем фигурки соколов и сов. Что-то, чего он не делал раньше. Он снова спустился в вестибюль и, прищурившись, вгляделся в плитку, едва видную в тусклом свете. Если не слишком фокусировать взгляд, можно было представить себе, что он летит над ней, глядя вниз, на ряд круглых, зловеще одинаковых холмов…

Какая-то мысль промелькнула у него в голове. Кто сказал, что жестяной потолок должен обязательно состоять из квадратных плиток? А почему не сделать одну огромную плитку, которая закроет всю площадь потолка? А может, еще и стены?

Образ законченного потолка представился ему сразу весь, как будто давно был в мозгу и только ждал подходящего момента. Джинн поднялся в свою комнату, схватил куртку и бегом бросился в мастерскую. Там он развел огонь и углубился в работу.

С утра Арбели не пошел прямо в мастерскую, у него были дела в городе: оформить заказ у поставщика и заглянуть в магазин, торгующий инструментами, чтобы посмотреть новый каталог. Потом он завернул в кафе, где выпил чая и съел пирожное. На обратном пути он задержался перед витриной галантерейной лавки и несколько минут с вожделением рассматривал нарядный черный котелок с перышком, торчащим из-под ленты. Он снял с головы собственную шляпу и с горечью убедился, что фетр совсем проносился, лента обтрепалась и вся шляпа как-то просела. Ведь дела у него идут очень хорошо. Неужели он не может хоть раз побаловать себя?

В мастерскую он пришел уже после полудня, мысленно ругая себя за такое небывалое опоздание. Дверь оказалась открытой, но Джинна не было видно. Может, он в задней комнате?

Обойдя верстак, Арбели едва не споткнулся о своего ученика. Тот стоял на четвереньках, нагнувшись над чем-то, что на первый взгляд показалось Арбели огромным жестяным ковром.

Джинн поднял на него глаза:

— Арбели! А я уж думаю, куда ты подевался?

Жестянщик не отрываясь смотрел на странный блестящий ковер. В нем было по крайней мере восемь футов в длину и пять в ширину. Большую его часть занимала огромная катящаяся волна, разбивающаяся на множество маленьких волн, прихотливо переплетенных друг с другом. В некоторых местах Джинн погнул и смял металл, изображая остроконечные зазубренные пики. Другая часть листа осталась совершенно гладкой, лишь с небольшой пунктирной гравировкой, создающей иллюзию тени.

— Это еще не закончено, — объяснил Джинн. — Арбели, ты заказал еще жести? Наша вся кончилась, а мне надо еще много, чтобы сделать панели для стен. Я не помню, дал ли Малуф размеры, поэтому взял размеры вестибюля в моем доме.

Арбели остолбенел:

— А это… Ты делаешь это для Малуфа?

— Ну да, — ответил Джинн, словно удивляясь чужому тугоумию. — Мне потребуется еще пара дней, чтобы закончить. У меня есть идея, как соединить стенные панели с потолком, но все это надо проверить. Я хочу, чтобы швов было совсем не видно. Швы все испортят. — Он повнимательнее взглянул на Арбели. — У тебя что, новая шляпа?

Арбели едва услышал вопрос. Голова его была занята другим, чем-то, что он еще не осознал до конца.

— Ты использовал всю жесть?

— Да, потолок же большой. И мне еще понадобится. Хорошо бы сегодня днем.

— Всю жесть, — глухо повторил Арбели, добрел до стула и опустился на него.

Наконец Джинн заметил, что он чем-то расстроен:

— А в чем дело?

— Ты хотя бы понимаешь, — заговорил Арбели, и с каждым словом его голос становился все громче, во сколько мне это обойдется? Ты использовал четырехмесячный запас жести! И у нас нет никакой гарантии, что этот Малуф вообще сюда вернется! А даже если и вернется, он этого не купит, потому что он просил плитку, а не огромное панно! Как ты мог… — Слова у него вдруг кончились, и он целую минуту молча смотрел на жестяной ковер. — Четырехмесячный запас… — наконец пробормотал он. — Ты меня разорил.

Джинн нахмурился, слушая его:

— Все будет в порядке. Послушай, ты даже не взглянул толком на то, что у меня получилось.

Шок отступал, и на его место приходило отчаяние.

— Я должен был предвидеть это, — тихо сказал Арбели. — Ты же ничего не понимаешь в бизнесе. На самом деле это моя собственная вина. Извини, но мне придется пересмотреть наш договор. Возможно, я больше не смогу тебе платить. Одна только жесть стоит…

Теперь уже Джинн смотрел на него не с обидой, а с гневом. Он взглянул на жестяное полотно у своих ног, а потом снова на Арбели. Слишком злой, чтобы подыскивать слова, он молча схватил куртку, прошел мимо жестянщика, который и не пытался удержать его, и выскочил из мастерской, громко хлопнув дверью.

В наступившей тишине Арбели обдумывал свое горестное положение. Какие-то деньги он скопил, еще сколько-то можно будет занять. Потом он станет заниматься только ремонтом, но все нынешние заказы придется отменить. От такого удара по репутации ему никогда не оправиться.

Он прошел вдоль ковра — что-то в очертании этих воли и складок зацепило его, но он был слишком расстроен, чтобы вглядываться, — и заглянул в заднюю комнату, где хранились запасы. Все так и есть: жести больше не осталось. На полках лежали только обрезки и вещи, сделанные на заказ, но еще не законченные.

Арбели снова вернулся в мастерскую, чтобы посмотреть на испорченную жесть, — может, какой-нибудь кусок еще можно использовать и продержаться хоть несколько дней? В этот самый момент луч солнца пробился через пыльное окно и упал на жестяной ковер, ярко осветив пики и скалы и отбросив глубокую тень на впадины. Все тут же встало на свое место, и потрясенный Арбели понял, что именно изобразил Джинн: это был пейзаж огромной пустыни, как будто увиденный сверху.

* * *

Для продажи мороженого день был совсем неподходящим.

Ветер и мокрый снег ненадолго прекратились, но мокрая грязь подмерзала на тротуарах, и отражающийся от нее чахлый дневной свет то и дело заставлял Махмуда Салеха щурить больные глаза. Он осторожно толкал свою маленькую тележку от кафе к ресторану и снова к кафе, стучался в двери, перекладывал мороженое в предложенные миски и кастрюльки и клал в карман полученные в обмен монеты. Он был уверен, что его мороженое тотчас же отправится в мусорный бак: кто захочет есть его в такой день? Он слышал откровенно тяжелые вздохи хозяев или их выразительное молчание, а пожелание «Господь тебе в помощь» произносилось не столько из вежливости, сколько из суеверия, как будто Салех был злобным духом, которого надо задобрить.

Он поплотнее запахнул свое дырявое пальто и уже почти дошел до кофейни Мариам, когда улица вдруг озарилась, словно начался второй рассвет. Пораженный, он прикрыл глаза ладонью.

Это был он, светящийся человек! Он выскочил из расположенной в полуподвале мастерской, и лицо его было искажено гневом. Куртку он сжимал в кулаке. Только тонкая рубашка и комбинезон отделяли его от ледяной стужи, но он, похоже, этого не замечал. Встречные прохожие при его приближении поспешно отступали в сторону. Он шел на север, в сторону овощного рынка.

Никогда раньше Салех не видел светящегося человека при дневном свете. И сейчас он снова потеряет его из виду, если не поспешит.

Со всей скоростью, на которую был способен, он потащил свою тележку к кофейне Мариам. Она, должно быть, заметила его в окно, потому что вышла навстречу:

— Махмуд, что случилось?

— Мариам, — выговорил он, тяжело дыша, — я прошу вас… пожалуйста, присмотрите пока за моей тележкой. Вы сможете?

— Конечно!

— Спасибо, — пробормотал он и бросился на север, туда, где еще виден был силуэт светящегося человека.

Никогда в жизни Джинн не был так зол.

Он не задумывался о том, куда идет, и стремился только оказаться как можно дальше от своего тупоумного нанимателя. После всего, что Джинн сделал для него, целыми днями латая кастрюли до того, что едва не сходил с ума от скуки, Арбели еще смеет упрекать его за какую-то зря потраченную жесть?! Джинн заработал ему кучу денег, расширил клиентуру, и после всего этого — такое бесцеремонное увольнение?

В окрестностях рынка движение стало оживленным, и Джинну невольно пришлось идти медленнее и поглядывать по сторонам. Его гневу требовался выход, направление, цель. Уже давно он даже не думал о Софии Уинстон, но сейчас ему вспомнилось ее лицо с прекрасными и гордыми чертами. А почему бы и нет? Может, она и злится на него за излишнюю самоуверенность, а может, ее дверь окажется открытой, как раньше.

Он собрался было воспользоваться надземкой, но ему стало тошно при мысли о толпах пассажиров, трясущих у него перед лицом своими газетами. Внутренний голос подсказывал, что бежать до дома Софии не стоит и что это не решит ни одной его проблемы, но он не стал его слушать и только ускорил шаг.

Махмуд Салех следовал за ним, изо всех сил стараясь не упустить светящегося человека из виду. Это оказалось нелегко: у мужчины были длинные ноги и его подгоняла злость. Салеху часто приходилось переходить на бег; он натыкался на людей, тележки и стены и то и дело бормотал извинения. Лавируя между лошадьми, повозками и пешеходами, он часто вступал в лужи полузамерзшей грязи, а на каждом перекрестке ждал, что вот сейчас его собьет лошадь и он услышит над головой топот копыт, но почему-то этого не происходило. На одном из поворотов он оступился и упал, ударившись плечом. Руку пронзила острая боль, но он тут же вскочил и побежал дальше, прижимая локоть к телу.

К этому моменту он уже понял, что ни за что не найдет дорогу домой без чужой помощи. Он даже не мог прочитать вывески. Единственными словами, которые он знал по-английски, были: «простите», «здравствуйте», «спасибо» и «мороженое».

С чувством, похожим на облегчение, он решил полностью довериться судьбе. Либо светящийся человек приведет его домой, либо он умрет на незнакомой улице в окружении незнакомых людей. К утру он превратится в очередного замерзшего нищего без имени и без родных, которые могли бы его оплакать. Такая перспектива ничуть не печалила его, он только недоумевал, что Мариам станет делать с его тележкой.

* * *

В конце концов найти Томаса Малуфа оказалось не так уж сложно. Арбели просто зашел в принадлежащий ему дом — заметив по дороге, что потолок в вестибюле действительно выглядит плачевно, — и начал стучать во все двери подряд. Какая-то женщина откликнулась, Арбели извинился и спросил, не знает ли она, где проживает Томас Малуф? Женщина ответила, что понятия не имеет, что здесь он появляется редко, а вместо себя раз в месяц присылает мальчишку, который и собирает с жильцов плату. После недолгого раздумья Арбели поинтересовался, что это за мальчик.

Выяснилось, что его зовут Мэтью Мунсеф и он живет в этом же доме на четвертом этаже. Его мать, усталая, бледная женщина с запавшими глазами, видимо чем-то больная, сообщила, что сейчас Мэтью в школе, но к трем часам должен прийти. Арбели вернулся в мастерскую и стал ждать, вне себя от тревоги. Теперь, когда он знал, что именно изображено на металлическом потолке, его то и дело тянуло взглянуть на него. Освещение за окном постепенно менялось, и вместе с ним менялась картина, то тонущая в тени, то освещенная яркими вспышками горных пиков, если на них падал луч зимнего солнца.

К трем часам он снова пришел в дом Малуфа. Ему открыл дверь мальчик лет восьми. Чертами лица он напоминал мать, но мордашка под копной черных курчавых волос была здоровой и румяной. Мальчик терпеливо смотрел на Арбели, крутя туда-сюда ручку двери.

— Здравствуй, — неуверенно произнес жестянщик. — Меня зовут Бутрос. Твоя мама сказала, что иногда ты выполняешь поручения Томаса Малуфа?

В ответ мальчик молча кивнул.

— Ты знаешь, где он живет?

Еще один кивок.

— Отведешь меня туда? — На раскрытой ладони Арбели протянул монету в десять центов.

С поразительной скоростью ребенок схватил монету и скрылся в глубине дома. Оттуда до Арбели донесся короткий тихий разговор и звук поцелуя, а через мгновение мальчик в непомерно широкой серой куртке и натянутой на кудряшки шапочке проскользнул мимо Арбели и направился вниз по лестнице.

Арбели шел следом за мальчиком, который уверенно шагал в сторону ирландского квартала. Он чувствовал себя довольно глупо, спеша по пятам этого маленького шерстяного чучела, но, стоило ему догнать мальчика, тот прибавлял шаг. Они прошли мимо группы подростков, рассевшихся на крыльце с сигаретами в зубах. Один из них насмешливо произнес что-то по-английски. Мэтью ничего не ответил, и остальные подростки заржали ему вслед.

— Что он сказал? — спросил Арбели, но мальчик промолчал.

В итоге Мэтью привел его к дому, который выглядел заметно чище и ярче своих соседей. За дверью обнаружился хорошо обставленный холл, а за ним — гостиная. Круглая женщина с мягким лицом вопросительно глядела на них. Мальчик чуть слышно спросил у нее что-то по-английски, женщина в ответ кивнула, недоверчиво посмотрела на Арбели и закрыла дверь. Они остались стоять на крыльце, стараясь не встречаться взглядами.

Через несколько минут дверь снова открылась и из нее вышел Малуф.

— А, жестянщик! — воскликнул он. — И малыш Мэтью! Что-то случилось?

— Нет-нет, — поспешил заверить его Арбели. — Все в порядке. Просто мне надо кое-что показать вам в мастерской. — Малуф нахмурился, и Арбели быстро добавил: — Я не стал бы вас беспокоить, если бы это не было важно. Мой помощник увлекся идеей переделать ваш потолок, и, честно говоря, у него получилось что-то удивительное. Но чтобы понять, надо увидеть это своими глазами.

Возбуждение Арбели, видимо, передалось и Малуфу, потому что, вернувшись в дом за пальто, он тотчас же проследовал с жестянщиком в мастерскую. Мэтью терпеливо ждал, пока Арбели не откроет дверь, и просочился в нее вслед за взрослыми, будто и он был приглашен.

Дневной свет уже потускнел, но Арбели надеялся, что света будет достаточно. Он молча стоял в сторонке и смотрел, как Малуф недоверчиво обходит жестяную картину.

— М-да, большая вещь, — сказал он наконец. — Но я не совсем понимаю, что это.

В следующее мгновение он остановился, моргнул и заметно качнулся на каблуках. Арбели улыбнулся — он почувствовал то же самое, когда сменил угол зрения и пол, казалось, куда-то исчез. Малуф засмеялся:

— Поразительно!

Он опустился на корточки, вгляделся в изображение поближе, потом выпрямился и снова засмеялся.

Он еще раз обошел жестяное полотно, рассматривая его под новыми углами. Мальчик сидел на корточках, обхватив колени руками, и широко раскрытыми глазами глядел на картину.

Малуф еще раз хохотнул и заметил, что Арбели не сводит с него глаз. Лицо его тут же стало деловым и непроницаемым.

— Но должен сказать, — заметил он, — что это совсем не то, чего я хотел. Я заказывал много одинаковых плиток, а получил одну огромную и совсем не в классическом стиле, как я рассчитывал. Честно говоря, я удивлен и, надо сказать, недоволен тем, что вы зашли так далеко, даже не посоветовавшись со мною.

— За это я, несомненно, должен извиниться. Это делал не я, а мой помощник. И я был удивлен не меньше, чем вы. Несколько часов назад я еще ничего не знал об этом.

— Тот высокий парень? И он сделал все это один? Но ведь прошел всего день!

— Он сказал мне, что… почувствовал вдохновение.

— Невероятно, — пробормотал Малуф. — Но почему не он сам показывает свою работу?

— Боюсь, это моя вина. Я очень рассердился, когда увидел, что он сделал. Как вы и сказали, вам ведь требовалось совсем другое. А он зашел чересчур далеко, не спросив ни вашего, ни моего согласия. Так дела не делаются. Но он — художник, и вопросы бизнеса его мало заботят. К сожалению, мы поругались, и он ушел.

— Совсем? — встревоженно спросил Малуф.

— Нет-нет, — поспешил успокоить его Арбели. — Думаю, его раненая гордость скоро заживет и он вернется, когда решит, что достаточно наказал меня.

«Ради бога, пусть так и будет», — мысленно взмолился он.

— Понятно, — кивнул Малуф. — Похоже, с этим парнем непросто работать. Что ж, все художники таковы, разве нет? А искусства без художников не бывает.

Вдвоем они внимательно рассматривали полотно. Оно было до того достоверным, что Арбели мог без труда увидеть крошечных гиен и шакалов, бегущих по склону, и миниатюрного кабана, крепкого, с широкой грудью и блестящими в последних лучах солнца клыками.

— Я совсем не это заказывал, — задумчиво сказал Малуф.

— Не это, — грустно подтвердил Арбели.

— А если я откажусь? Куда вы это денете?

— Вы же сами видите: оно слишком велико, чтобы держать его в мастерской, а других покупателей у меня нет. Какие-то куски еще пригодятся в качестве лома, а остальное придется выбросить. Жаль, конечно, но выхода нет.

Малуф поморщился, будто от боли. Он провел рукой по волосам и наклонился к замершему у его ног мальчику:

— Ну, Мэтью, а ты что думаешь? Стоит ли мне купить этот огромный кусок жести и приспособить его на потолок в вашем вестибюле?

Мальчик кивнул.

— Даже если это совсем не то, что я хотел?

— Это лучше, — сказал ребенок, и Арбели впервые услышал его голос.

Малуф усмехнулся. Он засунул руки в карманы и отвернулся от жестяной картины:

— Это ни на что не похоже. Если я соглашусь, то куплю что-то, чего вовсе не хотел покупать. Если откажусь, то буду похож на того человека, который жалуется, что у него из курятника украли яйца и заменили их рубинами. Я это куплю, но при одном условии. — Он снова повернулся к Арбели. — Ваш помощник должен вернуться и подробно рассказать мне, что еще он собирается делать. Еще один сюрприз — и я отказываюсь от этого предложения. Договорились?

— Договорились, — подтвердил Арбели, чувствуя небывалое облегчение.

Они пожали друг другу руки, и, бросив последний печальный взгляд на свой потолок, Малуф ушел.

Мэтью по-прежнему сидел на корточках рядом с жестяной пустыней, уже почти скрывшейся в тени. Он осторожно обвел рукой ближайший горный хребет, словно опасаясь прикоснуться к нему или, подумал Арбели, словно воображая, что его пальцы — это орлы, парящие над пустыней.

— Спасибо, Мэтью, — сказал он. — Ты мне здорово помог сегодня.

Мэтью не отвечал. Арбели вдруг понял, что непременно должен заставить этого странного, чересчур серьезного ребенка хоть раз улыбнуться.

— Хочешь познакомиться с моим помощником Ахмадом? С тем, кто сделал потолок?

Теперь мальчик смотрел на него очень внимательно.

— Тогда приходи сюда завтра после школы, если твоя мама не будет против. Придешь?

Решительно кивнув, Мэтью поднялся и вверх по лестнице выскочил на улицу. Пусть он не улыбнулся, но в его движениях вдруг появилась легкость и энергия, которых не было раньше. Дверь за ним захлопнулась.

— Ну что ж, — вздохнул Арбели, оставшись один в мастерской, — вот и ладно.

* * *

Темнота опускалась на город, а Салех по-прежнему брел за светящимся человеком. Даже не верилось, что они все еще в Нью-Йорке. Ледяной ветер без труда проникал под рваную одежду. Ушибленная рука онемела, а ноги дрожали от усталости. В памяти всплыла картинка: деревянный барашек на веревочке, с колесиками вместо копыт. Любимая игрушка его дочери. Она могла часами таскать его за собой по двору, приговаривая: «Бе-е-е, бе-е-е». Он усмехнулся пересохшими губами и вновь сосредоточился на мелькающем впереди силуэте. Бе-е-е.

Они шли все дальше и дальше, и постепенно магазины со стеклянными витринами сменились огромными каменными особняками, едва видными за высокими оградами. Даже своими больными глазами Салех замечал блеск мраморных колонн и ряды светящихся окон. Что за дело могло привести светящегося человека в такой квартал?

У одного из особняков, едва ли не самого величественного из всех, тот сбавил шаг и свернул за угол. Салех добежал до угла и едва успел увидеть, как светящийся человек шагает прямо через металлическую ограду. Потом зашуршали кусты.

Дойдя до того места, где человек исчез, он обнаружил, что два прута из решетки вынуты. За ними видна была только непроницаемая зеленая стена кустарника.

Но ведь этот человек как-то проник через нее? А стало быть, мог и Салех.

Он перешагнул через нижний поперечный прут ограды, споткнулся и едва не свалился в зеленую изгородь. Между ней и оградой оставалось узкое пространство, по которому он, цепляясь за ветки, добрался наконец до свободного места. Он оказался на краю большого сада, огибающего дом и огороженного высокой кирпичной стеной. Даже сейчас, в середине зимы, сад был красив и величествен. Темные вечнозеленые бордюры окружали пустые клумбы. Вдоль ограды выстроился ряд аскетичных голых деревьев, подстриженных так, что они напоминали канделябры. На площадке у самого дома стоял мраморный фонтан, его сухую чашу забили облетевшие листья.

На первый взгляд Салеху показалось, что светящийся человек исчез, но потом он поднял глаза и увидел, как тот взбирается прямо по вертикальной стене дома, хватаясь то за водосточные трубы, то за перила балконов. Салех остолбенел. Сам он даже в юности не смог бы проделать ничего подобного. Добравшись до большого балкона на верхнем этаже, человек перевалился через перила и исчез из виду.

Джинн стоял на балконе Софии и крутил ручку двери, но та не двигалась. Закрыто. Заслонившись ладонями от света, он прильнул к стеклу и заглянул в комнату.

Там было темно и пусто. Чехлы из белой ткани прикрывали письменный и туалетный столики. На кровати не было постельного белья. Похоже, София Уинстон здесь больше не жила.

Ему почему-то даже не приходило в голову, что ее может не оказаться дома. Она представлялась ему принцессой, заключенной в кирпично-мраморной башне и ждущей своего спасителя. Но конечно же, это было не так. София Уинстон была богатой молодой женщиной. Она могла уехать куда угодно.

И гнев, и предвкушение свидания постепенно испарялись. Будь настроение получше, он бы, пожалуй, посмеялся над собой. Что же теперь делать? Поджав хвост, возвращаться на Вашингтон-стрит?

Пока он раздумывал, дверь в комнату Софии отворилась и туда вошла женщина в простом черном платье, переднике и с большой метелкой из перьев в руке.

Она увидела Джинна и замерла. Метелка упала на пол.

От визга горничной в окнах задрожали стекла, а Джинн одним прыжком взлетел на перила балкона, а с них на водосточную трубу.

Салех стоял посреди сада и не понимал, что ему делать.

Может, подумал он, надо просто присесть и подождать. В следующее мгновение ноги подломились под ним, как соломинки. Ледяная земля приятно охладила горящее тело. Окна и темные балконы смотрели вниз, прямо на него. Он поднял глаза и увидел четыре дымовых трубы на крыше. Из одной поднималась струйка серо-белого дыма. Так много печей в одном доме!

Его глаза закрылись, все звуки стали едва слышны. Усталость волнами овладевала телом. Это было похоже на родовые схватки у женщин. И, словно в подтверждение этой мысли, он будто бы услышал отдаленный женский крик. Теплая истома, идущая откуда-то изнутри, постепенно охватывала Салеха.

Кто-то пытался поднять ему веко.

С досадой он попробовал отмахнуться от этой руки, но его собственные руки почти не двигались. Он с трудом приоткрыл другой глаз и, ослепленный, тут же зажмурил его.

Светящийся человек стоял перед ним на корточках.

— А ты что здесь делаешь? — спросил он.

«Прошу, оставьте меня в покое. Я пытаюсь умереть», — хотел сказать Салех, но с его губ сорвался лишь слабый хрип.

Послышались крики и далекий топот бегущих ног. Светящийся человек пробормотал что-то неразборчивое.

— Можешь встать на ноги? Нет, все равно будет слишком медленно…

Без всякого видимого усилия человек поднял Салеха с земли и взвалил его себе на плечо. Потом развернулся и побежал.

Надежда на мирную и безболезненную смерть оставила Салеха: теперь он висел на чужом плече и голова его болталась туда-сюда, как на веревочке. Вскоре особняк исчез из виду, а светящийся человек протащил Салеха через дыру в ограде. Мороженщик не видел преследователей, но слышал их топот и сердитые голоса, кричавшие что-то по-английски.

Светящийся человек бежал все быстрее, нырял в аллеи, поворачивал то налево, то направо. Салех болтался у него на плече и порой вскрикивал от острой боли. На одно долгое мгновение мир куда-то исчез, а когда Салех снова открыл глаза, он увидел внизу уже не булыжник мостовой и не асфальт, а лесную почву. В воздухе запахло холодной водой. Потом деревья расступились, над ними показалось открытое небо, звук шагов изменился и стал звонче, но скоро вокруг снова раскинулась лесная глушь.

Время замедлилось и стало растяжимым, а потом светящийся человек осторожно усадил его на землю и прислонил к чему-то похожему на дощатую стену.

— Сиди здесь. Не двигайся, — сказал он, и его мягкие шаги скоро заглохли вдали.

Салех поднял голову и осмотрелся. Перед самым его носом оказалось пыльное окошко. Похоже, он находился на складе, потому что по стенам рядами лежали на бортах деревянные лодки с продетыми в уключины цепями. Он повернул голову, посмотрел в другую сторону и решил, что теперь по-настоящему сошел с ума или, может, умер и сам этого не заметил, поскольку перед ним развернулась картина невиданной красоты: озеро с извилистыми берегами, широко раскинувшееся во все стороны и обрамленное рядом голых деревьев. На его дальней стороне — Салех поморгал и даже протер глаза — над замерзшей водой плыла высокая фигура с крыльями. Ангел.

Он даже засмеялся, насколько позволяло пересохшее горло. Наконец-то.

Но ангел не двигался. Он просто стоял, словно ожидал чего-то. Или раздумывал.

Послышались шаги, а потом голос светящегося человека сказал:

— Они нас еще ищут. Ты сможешь идти?

Ответить Салех не смог, и его опять с головой накрыла темнота.

Он очнулся снова, когда Джинн попытался поставить его на ноги. Озеро и лес куда-то исчезли; они опять стояли на городской улице.

— Ты должен идти сам, — нетерпеливо говорил мужчина. — На нас будут обращать внимание, если я тебя понесу.

— Где мы? — сипло выговорил Салех.

— На западе от Центрального парка.

Опираясь на его руку, Салех сделал несколько шагов. Боль в ногах была невыносимой. Его затошнило и чуть не вырвало, но он давно не ел, и отрыжка оказалась сухой. Светящийся человек брезгливо поморщился.

— Меня из-за тебя чуть не схватили, — посетовал он. — Надо было оставить тебя там.

— Что ж не оставил?

— Ты мог навести их на меня.

Салех сделал еще один шаг, и ноги у него подкосились. Светящийся человек едва успел подхватить его.

— Так невозможно, — буркнул он.

— Тогда оставь меня здесь.

— Нет. Ты уже приставал ко мне один раз. Теперь снова выследил. Я хочу знать почему.

Салех с трудом сглотнул:

— Потому что я тебя вижу.

— Да, ты это уже говорил. Но что это значит?

— У меня что-то случилось с глазами, — объяснил мороженщик. — Я не могу смотреть на лица. А на твое — могу. — Он вгляделся в мерцающий за его чертами свет. — У тебя внутри как будто пожар, но никто вокруг не замечает.

Светящийся человек смотрел на него, о чем-то раздумывая.

— У тебя вид полумертвый, — сказал он наконец. — Наверное, тебе надо поесть.

— У меня нет денег.

— Я угощаю, — вздохнул светящийся человек.

Они нашли простую, но чистую столовую, в которой было полно рабочих, возвращающихся с вечерней смены. Светящийся человек взял две тарелки супа. Салех ел медленно, опасаясь перегрузить желудок, и все время прижимал к боку больную руку. Он отогрелся и успокоился. Его спутник не притронулся к своему супу; он не отрываясь смотрел на Салеха.

— И давно это с тобой? — спросил он наконец.

— Началось десять лет назад.

— И ты вообще не видишь лица?

Салех покачал головой:

— Нет, не так. Я вижу лица, но… неправильно. — У него перехватило горло. — Я вижу лица с дырами. Как черепа. И если я на них смотрю, меня тошнит и начинаются судороги. И не только лица… Весь мир искажен. Думаю, это какой-то вид эпилепсии, влияющий на зрение.

— Как это случилось?

— Нет. Хватит. Я достаточно тебе рассказал. Теперь ты расскажи мне, почему я тебя вижу.

— А если я сам этого не знаю?

— Знаешь! — хрипло рассмеялся Салех. — Уж это-то я понимаю. — Он проглотил еще одну ложку супа. — У тебя какая-то болезнь?

Лицо мужчины ожесточилось:

— С чего ты взял, что я болен?

— По-моему, это логично. Если здоровые люди кажутся мне мертвецами, может, больной покажется здоровым и цветущим?

Его собеседник презрительно фыркнул:

— Что толку в логике, если она заводит тебя совсем не туда?

— Тогда расскажи мне сам, — потребовал Салех, начиная сердиться.

Светящийся человек молчал, внимательно изучая его. Вдруг он наклонился вперед и уставился прямо в глаза Салеха, как будто искал в них что-то. Светящееся лицо заслонило от Салеха весь мир, у него вдруг закружилась голова. Он сам почувствовал, как под ярким светом расширяются его зрачки.

Светящийся человек кивнул и спокойно откинулся на спинку стула:

— Да, я это вижу. Правда, с трудом, но оно точно там. Ты ведь был еще в Сирии десять лет назад, верно?

— Да, в Хомсе. Что ты увидел?

— То, что тобой завладело.

Салех застыл:

— Это нелепо. У девочки была лихорадка. Я лечил ее и заразился. Лихорадка могла привести к эпилепсии.

Его собеседник фыркнул:

— Ты заразился кое-чем похуже лихорадки.

— Бедуины вроде тебя, может, и верят в такие вещи. Но все это суеверия, и на самом деле ничего подобного не бывает.

Светящийся человек засмеялся так, словно в кармане у него был припрятанный до поры секрет.

— Ну ладно, — продолжал Салех. — Ты говоришь, мною что-то овладело. Бес, я полагаю, или джинн?

— Да. Возможно, один из низших ифритов.

— Понятно. А доказать ты это можешь?

— У тебя в середине головы тлеет искра. Я ее вижу.

— Искра?

— Крошечный красный уголек. Но он не потух, он живой.

— И ни один из полудюжины врачей, лечивших меня, его не заметил? — саркастически осведомился Салех.

— Нет, и не мог заметить.

— А ты, значит, его видишь? — усмехнулся мороженщик. — Кто же тогда ты такой?

Светящийся человек улыбнулся, словно ждал этого вопроса. Он взял в руку ложку, точно такую же как у Салеха, — уродливую ложку из толстого металла, которая прослужила уже много лет и прослужит еще больше. Осторожно оглянувшись и убедившись, что никто на них не смотрит, он вдруг смял ее, будто бумажную, и зажал в кулаке. Кулак засветился еще ярче, вот из него в тарелку потек расплавленный металл. Суп зашипел и моментально превратился в облачко пара.

Салех отшатнулся так резко, что опрокинул стул. Другие посетители, обернувшись, увидели, как он поднимается на ноги. Светящийся человек безучастно вытирал руку салфеткой.

Все подпорки из логики и разума, которые еще удерживали хрупкое сознание Салеха в относительном равновесии, закачались и затряслись сверху донизу.

Он бросился к двери, не смея оглянуться. Только очутившись на улице, он вспомнил, что там очень холодно и что в одиночку он никогда не доберется домой. Но все это было не важно. Важно было как можно скорее убраться подальше от этого — от чудовища, сидевшего напротив него и говорившего человеческим голосом.

Поврежденным плечом он ударился о фонарный столб, и перед глазами у него замелькали звезды. Голова привычно и угрожающе закружилась.

Салех очнулся и понял, что лежит на тротуаре, а на губах у него пена. Люди осторожно обходили его, некоторые наклонялись и заговаривали. Он быстро отвернулся, чтобы не видеть их лиц, и уставился на край тротуара. Прямо перед глазами возникла пара ботинок. Их владелец присел на корточки, и прекрасное, страшное лицо светящегося человека нависло над мороженщиком.

— Ради бога, — пролепетал Салех, — просто дайте мне спокойно умереть.

Джинн помолчал, словно всерьез обдумывая просьбу.

— Нет, — произнес он наконец. — Думаю, еще не время.

Салех попытался бы бороться, будь у него силы. Но его снова подняли и понесли, на этот раз не как мешок с зерном, а как ребенка, прижимая к груди. От стыда он закрыл глаза, а от усталости потерял сознание.

Он только раз ненадолго пришел в себя в вагоне надземки, застонал и попытался встать на ноги, но руки в перчатках удержали его, и он снова провалился в беспамятство. Другие пассажиры искоса поглядывали на них из-за газет, гадая, в чем тут дело. Окончательно Салех очнулся, только когда его прислонили к какой-то двери рядом с кофейней Мариам. Преодолевая боль, он распрямился и на подкашивающихся ногах спустился на тротуар. По улице от него удалялась яркая, как луна, голова светящегося человека.

* * *

Джинн сгрузил Салеха у какого-то крыльца на Вашингтон-стрит и спросил себя, не свихнулся ли он сам. Почему было не выполнить просьбу мороженщика и не оставить его умирать у фонарного столба? И что еще хуже, зачем было демонстрировать ему свои способности?

Он прошел мимо закрытой мастерской Арбели и только тут вспомнил о причине всех сегодняшних несчастий. Гнев вспыхнул в нем с новой силой. Жестянщик, конечно, уже успел разломать его потолок на куски. Можно было зайти и проверить, но ему совсем не хотелось видеть плоды своих усилий, превращенные в лом.

Джинн так углубился в эти мысли, что едва не наступил на человека, спящего на пороге его комнаты. Это был сам Арбели. Он свернулся комочком, голова его покоилась на свернутом шарфе, а из полуоткрытого рта доносился тихий храп.

Несколько мгновений Джинн молча смотрел на спящего гостя, а потом не слишком деликатно пнул его в бок.

Жестянщик тут же сел, растерянно поморгал и стукнулся головой о дверь:

— Вернулся?

— Да, и хочу пройти к себе. Я что, должен назвать тебе пароль или отгадать загадку?

Арбели поднялся на ноги:

— А я тебя жду.

— Вижу.

Он открыл дверь, и Арбели вслед за ним вошел в комнату. Свет включать Джинн не стал: сам он и так все видел, а об удобствах своего гостя заботиться не собирался.

Тот огляделся, щурясь в темноте:

— У тебя совсем нет стульев?

— Нет.

Арбели пожал плечами, опустился на подушку и во весь рот улыбнулся:

— Малуф купил потолок.

К этому времени Джинн уже настолько смирился со своей потерей, что на несколько минут онемел.

— Найти-то его оказалось совсем нетрудно, — весело продолжал Арбели. — Пришлось просто заплатить десять центов мальчишке по имени Мэтью. Он выполняет кое-какие поручения для Малуфа, собирает ренту и все такое. Познакомишься с ним завтра. — Он огляделся. — А почему у тебя так темно? — Не дожидаясь ответа, жестянщик встал и подошел к ближайшей лампе. — И где спички?

Джинн только молча взглянул на него.

— Ах, ну конечно! — засмеялся Арбели. — Какой я дурак! — Он жестом показал на лампу. — Пожалуйста.

Джинн снял стекло, повертел ручку и щелкнул пальцами над горелкой. Газ вспыхнул голубым пламенем.

— Вот тебе свет, — сказал он. — А теперь расскажи мне все спокойно с начала и до конца, а не то я призову сотню демонов со всех шести концов света и велю им терзать тебя до конца твоей жизни.

— Господи! — ахнул жестянщик. — Ты и вправду можешь такое сделать?

— Арбели!!!

В конце концов он услышал все. Гнев и обида были забыты. Джинна переполняла гордость. Его наставник сам признает свою ошибку!

— По-моему, твой рассказ еще не закончен. Не хватает извинений, — сказал он, когда Арбели замолчал.

— В самом деле? — Арбели скрестил на груди руки. — Тогда пожалуйста. Я с удовольствием их выслушаю.

— Я должен извиняться? Ведь это же ты хотел разломать потолок! Ты говорил, что Малуф никогда его не купит!

— Я говорил, что вероятно не купит, и он действительно едва не отказался. Подобное никогда не должно повториться. Я слишком много и тяжело работаю, чтобы позволить тебе рисковать всем, что у меня есть.

— Выходит, наш договор по-прежнему разорван? — разозлился Джинн. — Или ты все-таки позволишь мне вернуться, но при условии, что я займусь только кастрюлями и сковородками?

Как ни странно, Арбели рассмеялся:

— Нет, ты не понимаешь! Я ошибался с самого начала! Малуф сразу заметил то, чего не видел я, — ты не ремесленник, а художник! Я все обдумал и нашел решение. С этого момента ты становишься равноправным партнером в нашем деле. — Он сделал паузу, тщетно ожидая какой-то реакции. — Ну? Что ты об этом думаешь? Я буду заниматься снабжением, бухгалтерией и прочим. Часть денег мы выделим тебе на материалы, и ты сможешь брать ту работу, которая тебя заинтересует. Этот потолок станет твоей рекламой, о нем скоро все заговорят. Мы даже поставим твое имя на вывеску! «АРБЕЛИ И АХМАД»!

Ошеломленный, Джинн с трудом находил слова:

— А что… Как же те заказы, которые мы уже набрали?

Арбели небрежно отмахнулся:

— Поможешь мне, если у тебя найдется время в перерывах между собственной работой. Если захочешь, конечно.

Еще битый час Арбели разливался о своих планах — скоро понадобится помещение побольше и надо будет подумать о рекламе! — и в конце концов Джинн заразился его энтузиазмом. Он уже представлял себе собственный магазин, полный украшений и драгоценных безделушек из серебра, золота и сверкающих камней. Но ночью, когда он наконец остался один, им овладели сомнения. Действительно ли он всего этого хочет? Он ведь стал учеником Арбели от отчаяния, оттого что оказался в незнакомом мире без крыши над головой. А партнерство — это уже ответственность и постоянство.

«Мы даже поставим твое имя на вывеску», — сказал Арбели. Но ведь Ахмад — не его имя! Он выбрал его случайно, даже не подумав о том, что оно может стать его судьбой. Неужели это случилось? Неужели он теперь Ахмад, а не тот, кем был раньше и чье имя он даже не может произнести вслух? Он с трудом вспомнил, когда в последний раз пытался изменить облик. Даже его рефлексы изменились: сейчас все они сосредоточились в мускулах и сухожилиях, они помогали ему прыгать с крыши на крышу или управляться с металлическими инструментами, к которым раньше он не мог бы прикоснуться и пальцем.

Он несколько раз мысленно произнес свое настоящее имя, и это его немного успокоило. Он все-таки по-прежнему один из джиннов, как бы долго ни оставался у него на руке этот железный браслет. Он может жить с людьми и жить как они, но настоящим человеком, к счастью, никогда не станет.

17

Ясной и черной, как чернила, ночью Голем и Джинн прогуливались по крышам Принс-стрит. Ей еще никогда не случалось подниматься на крышу. Сначала она сомневалась и даже протестовала:

— Это не опасно?

— Не опаснее, чем любое другое место в городе посреди ночи.

— Звучит не очень обнадеживающе.

— Нам с тобой точно ничего не грозит. Пошли.

По его голосу и жестам женщина сразу поняла, что сегодня Джинном овладел очередной приступ упрямства, а значит, спорить бесполезно. Нехотя она последовала за своим спутником, а про себя решила, что заставит его вернуться, если почувствует малейший признак опасности.

Они поднялись по пожарной лестнице, и, оказавшись на большой, покрытой черным толем крыше, она поняла, что он победил: здесь было слишком интересно, чтобы сразу уйти. Городские крыши оказались чем-то вроде большой дороги, на которой кипела своя особенная ночная жизнь. Мужчины, женщины и дети появлялись и исчезали, спешили по делам, обменивались новостями или просто шли домой. Рабочие в промасленных комбинезонах собирались кучками вокруг жестяных бочек, в которых тлели угли, отбрасывая на их лица жутковатый красный отсвет. Подростки с настороженными глазами бесцельно слонялись по темным закоулкам. У Голема создалось впечатление, что границы здесь довольно строго охраняются от чужаков, но Джинна все знали. С некоторой опаской обитатели этого странного мира поглядывали на нее: незнакомая женщина, высокая, чисто и прилично одетая. Мальчишки помладше принимали ее за социального работника и поспешно скрывались в тени.

Вскоре она поняла, что, если бы знала правильное направление, могла бы спокойно обойти весь Нижний Ист-Сайд, ни разу не спустившись на землю. Многие крыши тянулись на целый квартал, и только низкие стенки отмечали конец одного дома и начало другого. Если одно здание оказывалось выше соседнего, между ними были натянуты веревочные лестницы. Кое-где между крышами были переброшены мостки из досок. Джинн прошел по первому из них совершенно спокойно, даже не глянув вниз, в пятиэтажную пропасть под ногами, а потом развернулся и остановился, поджидая Голема. К счастью для нее, доски оказались толстыми и надежными, и она перешла по ним без опаски. Он поднял брови, выражая ироничный восторг, а она с досадой покачала головой. Трудно сказать, что раздражало ее больше: его сомнение в ее силах или собственная глупая готовность поддаваться на его провокации.

Они пробирались по узкому, многолюдному проходу, когда послышался крик и все головы одновременно повернулись. В их сторону бежал человек, которого преследовал полицейский в форме. Полицейский бежал быстро, но преследуемый несся еще быстрее и перепрыгивал через попавшиеся на пути перегородки и бочки, словно лошадь в скачке с препятствиями. Все расступались, давая ему дорогу. Он перепрыгнул через мостик, подбежал к ведущему в подъезд люку, распахнул его и исчез из виду.

Тяжело дыша, полисмен остановился рядом с Джинном. Ему явно не хотелось продолжать преследование в темных закоулках подъезда. Недовольным взглядом он обвел зрителей, и все они поспешно отвели глаза. Тут он заметил Джинна.

— А вот и Султан, — улыбнулся он, прикоснувшись рукой к полям шляпы. — Доброго вам вечерочка.

— Офицер Фарелли, — отозвался Джинн.

— Стареешь, Фарелли, — просипел сидящий у стены пожилой пьяница. — Скорость уже не та.

— Ну, на тебя-то у меня скорости всегда хватит, Скотти.

— Так давай арестуй меня. Я бы не отказался от горячего ужина.

Не обращая на него внимания, полицейский кивнул всей компании и медленно побрел обратно, в ту сторону, откуда прибежал.

— Эй, Султан, — опять заговорил человек по имени Скотти, — а что это у тебя за подружка? — Его старческие глаза осмотрели Голема с ног до головы. — Я так думаю, красотка, что если он — Султан, так ты, стало быть, султанша! — Он зашелся в приступе дребезжащего смеха.

Они побродили еще немного, а потом нашли то, что искал Джинн: удачно расположенную крышу с высоким водонапорным баком на углу. Чтобы отбить у желающих охоту забираться на бак, его лестница была обрезана в шести футах от земли. Джинн подпрыгнул, схватился за нижнюю перекладину и, подтягиваясь на обеих руках попеременно, забрался на верхушку бака.

— Идешь? — спросил он, перегнувшись через перила.

— Если я не полезу, ты скажешь, что я струсила, а если полезу, значит я тебя поощряю.

Он засмеялся:

— Давай поднимайся. Тебе понравится вид.

Оглядевшись и убедившись, что ее никто не видит, женщина подпрыгнула и ухватилась за перекладину. Она чувствовала, что в развевающейся юбке вид у нее чрезвычайно глупый, но подъем был нетрудным, и скоро она уже стояла рядом с Джинном на вершине бака. Как он и обещал, вид отсюда был великолепный. Бесконечные крыши, теряющиеся вдали, казались подсвеченной колодой игральных карт. Далеко за ними, едва заметная в темноте, виднелась черная лента Гудзона, разделяющая огни порта и ровное свечение города на другом берегу.

Женщина указала на реку:

— Вон там я вышла на берег, кажется. Или немного южнее. Точно не помню.

— Надо же, пешком шла по дну реки, — покачал головой Джинн. — Я о таком даже подумать боюсь, не то что сделать.

— Не сомневаюсь, что ты нашел бы какой-нибудь другой способ удрать.

— Я тоже не сомневаюсь, — ухмыльнулся он.

Холодный и ровный бриз дул ей прямо в лицо, трепал волосы и приносил с собой запах угольной пыли, речного ила и дыма из тысяч труб. Джинн скрутил сигарету, прикоснулся пальцем к кончику и затянулся.

— Тот полицейский, — спросила она, — ты его знаешь?

— Только по имени. Полиция не трогает меня, а я не трогаю ее.

— Они называли тебя Султаном.

— Это не я придумал. Такое же ненастоящее имя, как Ахмад. — В его голосе прозвучала незнакомая горечь, — видимо, тема была болезненной. — И у тебя теперь тоже появилось другое имя. По-моему, тот пьяница шутил, только я не понял, в чем смысл шутки.

— Султанша — это королева, но еще есть такой изюм без косточек.

— Изюм? — фыркнул Джинн.

— Мы используем его в пекарне.

Он засмеялся, а потом придвинулся ближе и внимательно посмотрел ей в лицо:

— Можно задать тебе вопрос?

— Конечно, — удивилась она.

— У тебя такие невероятные способности. Разве тебе не тошно тратить жизнь на то, чтобы печь хлеб?

— Тошно? Разве печь хлеб — это недостойное занятие?

— Вполне достойное, но, по-моему, оно не соответствует твоим талантам.

— Я очень хороший пекарь.

— Хава, я не сомневаюсь, что ты лучший пекарь во всем городе. Но ты же способна на большее! Зачем тебе целыми днями печь хлеб, если ты можешь легко поднять на руки взрослого мужчину или прогуляться по дну реки?

— И как бы я стала все это делать, не привлекая к себе внимания? Мне что, надо стоять посреди стройплощадки и передвигать каменные глыбы? Или получить лицензию на водолазные работы?

— Ладно, тут ты права. Но ты ведь умеешь читать чужие страхи и желания. Это не такой очевидный талант, и с ним можно заработать кучу денег.

— Никогда, — ровным голосом проговорила она. — Я никогда этим не воспользуюсь.

— Почему? Из тебя бы вышла прекрасная гадалка или даже мошенница. Я знаю десяток магазинчиков на Бауэри, которые…

— Это совершенно исключено! — Только тут она заметила усмешку, прячущуюся в уголках его рта. — Ты меня дразнишь?

— Конечно дразню. И мошенница из тебя получилась бы никудышная — все жертвы разбегутся.

— Буду считать это комплиментом. А потом, я люблю свою работу. Она мне подходит.

Джинн стоял, облокотившись на ограждение, подперев подбородок рукой, и выглядел при этом очень по-человечески.

— Если бы ты могла делать все, что пожелаешь, и не бояться разоблачения, ты бы все равно работала в пекарне?

— Не знаю. Наверное. Но я не могу делать все, что пожелаю, поэтому к чему об этом говорить? Я только злюсь от таких разговоров.

— А тебе больше нравится обманывать себя, чем злиться?

— Да, хоть ты и понимаешь все это чересчур примитивно.

— А почему бы и не разозлиться? Это хорошая, честная реакция!

Она покачала головой, пытаясь найти верные слова:

— Давай я расскажу тебе об одном случае. Однажды я кое-что украла, в тот самый день, когда оказалась в Нью-Йорке. — И она рассказала ему о голодном мальчике, о человеке с книшем и о разъяренной толпе. — Я не знала, что мне делать. Я только понимала: они разъярены и хотят, чтобы я заплатила. Я все это словно впитывала в себя, а потом… как будто раздвоилась. — Она замолчала и нахмурилась, вспоминая. — Я стояла рядом и наблюдала себя со стороны. Я была спокойна. Ничего не чувствовала. Но знала, что сейчас произойдет что-то ужасное и виной этому буду я. Мне было всего несколько дней от роду, и я еще не умела держать себя в руках.

— И что случилось?

— В итоге ничего. Меня спас равви, он заплатил тому человеку за его книш. А я опять вернулась в себя. Но если бы его там не оказалось… Не хочу об этом даже думать.

— Но ведь ничего страшного не случилось. И ты сама говоришь, что с тех пор научилась сдерживать себя.

— Да, но достаточно ли? Я знаю только, что никогда не должна причинить вред человеку. Никогда. Лучше уж сама себя уничтожу.

Она не собиралась говорить этого вслух, но теперь была даже рада, что сказала. Пусть он знает, как это серьезно для нее.

— Это невозможно, Хава, — с ужасом сказал Джинн. — Это просто не может быть правдой.

— Это чистая правда.

— Что, при первом же признаке злости? Тебя кто-нибудь толкнет на улице, и ты тут же себя уничтожишь?

— Я не хочу это обсуждать. Никакие если бы и кабы тут не действуют.

Они постояли в напряженном молчании.

— Я думал, тебя невозможно уничтожить.

— Так и есть, почти.

Его взгляд был устремлен на ее шею, и она поняла, что инстинктивно потянулась к медальону. Она поспешно опустила руку. Оба чувствовали неловкость и смотрели в разные стороны. Стало заметно холоднее, и ветер усилился.

— Я иногда забываю, — заговорил он, — какие мы с тобой разные. Мне бы никогда не пришло в голову уничтожить себя. Это означало бы сдаться.

«А разве на свете нет таких вещей, ради которых стоило бы сдаться?» — хотелось спросить ей, но она не решилась заходить так далеко. Во время разговора он бессознательно крутил браслет у себя на запястье. Его очертания проступали через ткань сорочки.

— Больно? — спросила она.

Он удивленно взглянул на руку:

— Нет. Физически — нет.

— Можно посмотреть?

Он минуту поколебался, но решил, что ему нечего стыдиться, и, пожав плечами, завернул рукав. В полумраке она внимательно рассматривала браслет. Широкая металлическая лента плотно облегала руку, словно была сделана по мерке. Она состояла из двух полукруглых половинок, скрепленных петлями. С одной стороны петли были толстыми и казались монолитными, с другой — куда тоньше и соединялись изящным, почти декоративным стерженьком с плоской, как монета, головкой. Женщина попробовала вытащить его, но стерженек держался крепко.

— Он не двигается, — сказал Джинн. — Поверь, я уж старался.

— Эта застежка должна быть самым слабым местом. — Она подняла на него глаза. — Хочешь, я попробую ее сломать?

— Хочу. Попробуй.

Пальцем она осторожно обвела браслет по краю. У Джинна была удивительно теплая кожа. Он вздрогнул, когда она коснулась его:

— У тебя всегда такие холодные руки?

— По сравнению с твоими, наверное, да.

Она обхватила головку стержня кончиками пальцев:

— Скажи мне, если будет больно.

— Не будет, — покачал он головой, но немного напрягся.

Она начала тянуть ровно, с нарастающей силой, которая скоро превысила ту, что могла бы порвать обычный металл. Но ни стержень, ни сам браслет даже не шелохнулись. Свободной рукой Джинн изо всех сил вцепился в перила, и в конце концов женщина поняла, что сломаются либо перила, либо он сам, а браслет останется цел.

Она перестала тянуть, ослабила хватку и взглянула ему в глаза. В них было разочарование.

— Прости, — вздохнула она.

Несколько мгновений он смотрел на нее, словно не видел, а потом выдернул руку и отвернулся:

— Думаю, никакая сила в мире его не сломает, но спасибо, что попыталась. — Чтобы чем-то занять руки, он начал сворачивать сигарету. — Уже поздно. Ты, наверное, скоро захочешь домой?

— Да, — шепнула она.

По крышам они брели обратно, мимо мужчин, завтракающих хлебом и пивом, мимо мальчишек, прижимающихся друг к другу под тонким одеялом, мимо Скотти, так и уснувшего у стены. Неподалеку от ее пансиона они нашли подходящую пожарную лестницу с редкими ржавыми ступенями и осторожно спустились. В переулке они, как всегда, распрощались. Заворачивая за угол, она обернулась и удивилась, когда увидела, что он стоит на месте и словно в глубокой растерянности смотрит ей вслед: высокий человек со светящимся лицом, такой странный и так хорошо ей знакомый.

* * *

Арбели был прав, когда предрекал большой интерес с жестяному потолку. По кварталу разнесся слух, что этот бедуин, ученик жестянщика, создает какую-то невиданную металлическую скульптуру, которая скоро украсит вестибюль в доме Малуфа. Скоро в маленькой мастерской стало не протолкнуться от посетителей. Самому Джинну постоянные гости быстро надоели, и он даже не пытался казаться вежливым. В конце концов Арбели пришлось закрыть доступ в мастерскую для всех, кроме клиентов.

Исключение сделали только для юного Мэтью Мунсефа. Теперь мальчик проводил в мастерской все свободное от школы время и, не отрывая глаз, наблюдал за работой Джинна. Тот, вопреки ожиданиям, нисколько не возражал против присутствия мальчишки, чему, вероятно, немало способствовала молчаливость последнего. Порою Джинн давал ему какие-то мелкие поручения и отправлял с заданиями, а сам пользовался этими моментами, чтобы использовать колдовскую силу своих рук. За оказанные услуги Джинн давал мальчику мелкие монетки, а если бывал в хорошем настроении, делал из обрезков жести забавные фигурки животных.

Сперва Джинн в азарте посчитал, что закончит потолок за четыре, максимум за пять дней, но в реальности все оказалось не так просто. Никогда прежде ему не приходилось работать по таким точным техническим требованиям. Снять приблизительные размеры потолка оказалось недостаточно: это надо было сделать с точностью до миллиметра, иначе потолок просто не встал бы на место. Целый день Джинн провел в вестибюле на стремянке, снова и снова измеряя и выкрикивая цифры, которые Мэтью аккуратно записывал в маленький блокнотик. Потом нужно было содрать старую плитку — грязная работа, после которой он весь был покрыт паутиной, пылью и сажей. После этого потолок надо было заново зашпаклевать и хорошо выровнять. Все это требовало массу труда и терпения. Не раз Джинну хотелось все бросить и даже сплавить все панно в один слиток жести, но что-то его останавливало. Потолок принадлежал уже не ему одному, а всем: Малуфу, Мэтью, Арбели, обитателям дома и просто соседям, которые останавливали его на улице и спрашивали, как идут дела. В каком-то смысле у Джинна больше не было на него прав.

Наконец вся подготовка была закончена. Под напряженным взглядом Арбели Джинн, следуя линиям долин и горных хребтов, распилил готовый потолок на большие куски неправильной формы, и тот превратился в огромную жестяную головоломку. Куски уложили на выстланную соломой телегу и повезли к дому Малуфа. Мэтью уже ждал их, и на лице его было написано такое радостное волнение, что Арбели не решился спросить, не надо ли мальчугану быть в школе. Скоро показался и Малуф. Джинн с удивлением увидел, как хозяин закатывает рукава рубашки, явно готовясь помогать.

Потолок монтировали почти целый день. Самым трудным было приколачивать каждый кусок и при этом держать его совершенно неподвижно. Для этого требовались одновременные усилия Джинна, Арбели и Малуфа, каждый из которых стоял на собственной стремянке, непрерывно пререкаясь и переругиваясь с остальными. Каждый раз, когда кто-то хотел пройти по вестибюлю, две стремянки приходилось складывать, и только Джинн оставался стоять наверху, прижимая наполовину прибитый кусок жести к потолку.

Чем ближе к вечеру, тем больше собиралось желающих посмотреть на их работу. Даже мать Мэтью спустилась, осторожно шагая по ступенькам и держась за перила. Ее здоровье явно не поправилось.

Наконец Джинн загнал в потолок последний гвоздь, и со всех сторон раздались аплодисменты. Следующие полчаса ему пришлось пожимать руки — похоже, всем сирийцам, обитающим в Нью-Йорке. Задрав голову, все долго кружили по вестибюлю. Многие смеялись и поднимали руки, словно хотели прикоснуться к горным пикам. Самые старые жаловались на головокружение и уходили домой ужинать. Дети крутились, сталкивались друг с другом и с коленями родителей. Постепенно все разошлись, и Джинн с Арбели остались вдвоем.

Джинн вдруг почувствовал себя совершенно опустошенным. Его работа была закончена. Он смотрел на свой шедевр и сам не понимал, что совершил.

— Все в восторге, — раздался у него за спиной голос Арбели. — Уже совсем скоро у тебя будет своя мастерская. — Только тут он заметил тень на лице Джинна. — В чем дело?

— Мой дворец. Его здесь нет.

Арбели быстро огляделся, но, кроме них, в вестибюле никого не было.

— Еще не поздно его добавить, — тихо сказал он. — Назовешь это капризом художника.

— Ты не понимаешь. Я сделал это намеренно. Ты и не можешь его видеть, и они не могут. Его должен видеть я. Он находится вот здесь. — Джинн указал на точку почти в центре потолка. — Прямо под этим хребтом. Долина без него кажется пустой.

Только тут Арбели начал понимать:

— Ты хочешь сказать, что это карта?

— Конечно карта. А что еще?

— Не знаю. Я думал, ты просто все придумал. — Теперь он смотрел на потолок с новым интересом. — И она точная?

— Я две сотни лет смотрел на эту землю. Я знаю ее всю до дюйма. Конечно, карта точная. — Он указал на гору в углу над лестницей. — Вот здесь, на склоне, я как-то нашел серебряную жилу. Компания ифритов хотела отнять ее у меня, и мы боролись весь день и еще ночь. — Теперь его палец указывал на узкую, погруженную в тень долину. — А здесь я как-то встретил караван, идущий в аш-Шам. Невидимый для людей, я шел за ним до самой Гуты. Это последнее, что я помню из своей прежней жизни.

Арбели слушал его слова с горечью. А он-то надеялся, что Джинн уже нашел утешение в своей работе, в устройстве новой жизни, в ночных прогулках, о которых жестянщик до сих пор боялся даже думать. Но разве могло все это заменить Джинну жизнь, которую он вел веками? Он положил руку на плечо партнера:

— Пошли, друг. Откроем бутылку араки и отпразднуем твой успех.

Джинн позволил увести себя из вестибюля на улицу, где уже почти стемнело. А в опустевший вестибюль из-под лестницы выбрался Мэтью и вновь уставился на потолок глазами, ставшими в два раза шире от того, что он только что услышал.

* * *

Дело близилось к Песаху, и ассортимент в пекарне Радзинов постепенно менялся: вместо плетеных хал появилась маца, вместо рогаликов — миндальное печенье. Но, несмотря на специальные пасхальные предложения и на оптовые заказы, дела в пекарне шли вяло. Мистер Радзин не любил, чтобы его работники слонялись без дела, и потому каждую работу они старались выполнять как можно медленнее, растягивая ее почти до абсурда. Для Голема это было все равно что двигаться в густом клею. Любая мелочь становилась событием и раздражала: дребезжание дверного колокольчика, шарканье и кашель покупателей, их мысли, однообразные, тягучие и особенно громкие в тишине.

После таких дней долгие ночи казались одновременно и облегчением, и пыткой. Счастьем было остаться наконец одной, но все скопившееся за день напряжение не находило выхода. Она пробовала даже нешумные физические упражнения и как-то раз битый час поднимала над головой и опускала свой рабочий стол, будто тяжеловес в цирке. Но обычно все свободное время у нее уходило на шитье. Анна пустила среди покупателей слух, что Хава — отличная швея, и теперь у нее отбоя не было от заказов. Принесенная для ремонта одежда высокой стопкой громоздилась в углу, но потом хозяйка начала жаловаться, что эта куча мешает ей делать уборку, а кроме того, «Хава, милая, у меня ведь здесь респектабельный пансион, а не потогонная мастерская». Голем извинилась и с трудом запихнула одежду в шкаф. Шила она быстро, но ее раздражала монотонность этой работы. Ну почему, скажите на милость, дыры на мужских брюках всегда появляются в одних и тех же местах? И почему они вечно теряют пуговицы?

Как-то ночью, в самый долгий предрассветный час, ей в голову пришла непрошеная мысль: а ведь Джинн прав. Всех этих занятий не хватит на то, чтобы занимать ее мысли на долгие годы, которые сулит ей ее крепкое глиняное тело. «Убирайся», — прошептала она и попробовала думать о другом. И все это его вина. До встречи с Джинном она была всем довольна, а теперь становилась такой же капризной, как и он.

На следующей день на работе она продолжала барахтаться в этих тоскливых мыслях, стараясь не слушать болтовню миссис Радзин с покупателями, когда пекарню вдруг пронзил молчаливый, полный чистейшей паники вопль, вытеснивший все остальные голоса и звуки. Анна застыла у своего стола, лицо ее стало белым, как бумага. Она медленно отложила скалку и направилась в заднюю комнату, изо всех сил стараясь выглядеть беззаботной. К несчастью, в пекарне было слишком тихо, и все слышали, как ее тошнит в уборной. Через несколько минут она вернулась и снова приступила к работе, будто ничего не случилось, но обмануть Голема не могла. Волны ужаса заливали Анну одна за другой: «Господи, больше нет никаких сомнений. А что, если Радзины слышали? Что скажет Ирвинг? Что мне делать?» Наверное, девушка действительно могла бы стать талантливой актрисой: весь остаток дня она улыбалась и весело болтала, и никто из окружающих даже не догадывался, что творится у нее в голове.

* * *

Пока Джинн был занят своим жестяным потолком, на Манхэттен пришла весна. В пустыне он сотни раз наблюдал за сменой времен года, но здесь она произошла мгновенно, словно по волшебству. Целого дня проливного дождя оказалось достаточно, чтобы смыть всю скопившуюся в полузамерзших канавах грязь и мусор, а ноздреватые серые сугробы, выросшие с ноября на всех углах, начали стремительно оседать и таять. Распахивались давно запертые окна, и между ними вновь забелели бельевые веревки. Ковры и покрывала вывешивали на перекладины пожарных лестниц и весело выбивали. Воздух пах пылью и нагретым булыжником.

По дороге к дому Голема Джинн никак не мог решить, рассказывать ли ей о жестяном потолке. Обычно он старался поменьше говорить о своей дневной работе, но об этом ей было бы интересно услышать. Она стала бы хвалить его, радоваться его успеху, но что-то в нем восставало против этого. Он не хотел ее похвал, по крайней мере за этот успех. Она-то ведь знала, на что он был способен раньше. И если теперь он расскажет ей о потолке, не будет ли это значить, что он готов смириться, признать поражение и радоваться своей новой жизни? Ничего подобного он не чувствовал, когда говорил с Арбели.

Он подошел к пансиону и обнаружил, что Голем, как обычно, ждет его у окна. Но вместо того чтобы осторожно, на цыпочках, спуститься по лестнице, она, громко топая, слетела вниз и распахнула дверь так, словно продолжала какой-то ожесточенный спор. Она даже не бросила взгляда на соседские окна и не накинула капюшон.

— Куда мы пойдем? — вместо приветствия, спросила она.

— В Центральный парк, — удивленно ответил он.

— Это далеко?

— В общем, да, но…

— Хорошо, — кивнула она и, недослушав, двинулась вперед.

Джинн едва поспевал за ней. Каждая линия ее тела ясно говорила об отчаянии. Она шла, низко опустив голову, нетерпеливо перепрыгивая через лужи, хотя еще недавно упрекала его за то же. Ее руки бессильно болтались. Он никогда еще не видел ее такой.

Они прошли несколько кварталов, наконец он остановился и заговорил:

— Если ты злишься на меня, пожалуйста, скажи об этом прямо. Мне надоело гадать.

Ее гнев моментально испарился, теперь она казалась виноватой.

— Ахмад, прости меня! Сегодня со мной лучше не иметь дела, зря я вышла. Просто если бы я еще на минуту осталась в комнате, наверное, разнесла бы весь дом в клочки. — Она прижала ладонь ко лбу, словно хотела унять боль. — Ужасная была неделя.

— Почему?

— Не могу тебе рассказать. Это не мой секрет. Один человек у нас в пекарне страшно напуган и старается это скрыть. Мне тоже, не полагается об этом знать.

— Наверное, это здорово действует тебе на нервы.

— Я вообще не могу думать ни о чем другом. Несколько раз я едва не проговорилась. — Она обхватила себя руками и мрачно свела брови. — Я делаю ошибку за ошибкой. Вчера пришлось выбросить целую кастрюлю готового теста. А сегодня я сожгла поднос слоеных рожков. Мистер Радзин на меня накричал, а миссис Радзин спросила, что у меня стряслось. Спросила меня! Анна же в это время улыбается, а… — Она замолчала и испуганно зажала рот рукой. — Видишь? Это невыносимо!

— Можешь не волноваться, я и так догадался, что речь идет об Анне. Не так уж много у вас там работников.

— Пожалуйста, никому не говори!

— Хава, ну кому я могу сказать? И что? Я даже не знаю, в чем ее секрет.

— А я его сохраню, — прошептала она.

В Центральный парк они вошли через ворота на Пятьдесят девятой стрит. Заросшая тропинка сразу увела их в темноту, прочь от огней улицы. Над головой дрожали и перешептывались ветки. Женщина замедлила шаг и завороженно огляделась. Настроение у нее явно изменилось.

— Я никогда не видела так много деревьев.

— Подожди еще, — улыбнулся он.

Они свернули за угол и вдруг увидели весь парк сразу: плавные волны газонов и рощи вдалеке. Хава крутила головой, стараясь увидеть все одновременно:

— Какой он огромный! И какая здесь тишина! — Она приложила ладони к ушам, потом отняла их, словно хотела убедиться, что со слухом у нее все в порядке. — Здесь всегда так?

— Да, по ночам. Днем здесь полно народу.

— Я даже не думала, что такое может быть прямо посреди города. На сколько он тянется?

— Не знаю. Чтобы все тут изучить, потребуется несколько недель. Или даже месяцев.

Они пошли на север, к Овечьему лугу. Джинну хотелось свернуть с главной дороги на тропинку поменьше, но все они превратились в болота. Овец не было видно. Наверное, те стояли в каком-нибудь загоне и ждали, пока земля не подсохнет.

— Я здесь совсем по-другому себя чувствую, — вдруг сказала женщина.

— Как по-другому?

— Не знаю. — Она заметно вздрогнула, потом еще раз.

— С тобой все в порядке? — встревожился Джинн.

— Да, все в порядке, — ответила она рассеянно, словно прислушивалась к чему-то вдалеке.

Они свернули с дороги и по ступеням спустились к двухъярусной Террасе Вифезда над озером. Фонтан на ночь отключили. Вода в мраморной чаше была тихой и совершенно прозрачной, а дно усыпали мелкие монетки.

Женщина не отрываясь смотрела на крылатую статую:

— Какая красивая. Кто это?

— Ее называют Ангел Вод, — объяснил Джинн и вспомнил свою первую встречу с Софией. Сколько времени прошло с тех пор? А потом была запертая дверь и прикрытая чехлами мебель.

— Я как-то читала про ангелов. В одной книге у равви. — Она посмотрела на Джинна. — Ты в них, наверное, не веришь?

— Нет, не верю.

Возможно, она ждала, что он спросит ее о том же, но ему совсем не хотелось вести долгие разговоры об ангелах, богах, или что там еще придумали люди на этой неделе. Парк был слишком тих и спокоен для споров. Джинн опять собрался было рассказать ей о потолке, но никак не мог найти повода. Она может решить, что он, как ребенок, напрашивается на похвалу.

Какое-то время они молча сидели на краю мраморной чаши — Джинн при этом ни на минуту не забывал о массе воды у себя за спиной — и молча смотрели, как тихие волны озера плещут о берег. На землю постепенно опускался туман, и кожу у Джинна пощипывало. Женщина сидела рядом, прохладная и неподвижная. Она закинула голову и неотрывно смотрела в небо. Даже отсюда, из самой сердцевины парка, было видно желтое зарево, подсвечивающее облака над городом.

— Жаль, что в жизни не всегда так, — вздохнула женщина. — Спокойно, мирно. — Она закрыла глаза, опять будто прислушиваясь к чему-то.

— Тебе надо как-нибудь прийти сюда в субботу, — посоветовал Джинн. — Днем здесь все по-другому.

— Я не могу прийти одна, — пожала она плечами.

Он собирался протестовать, но потом вспомнил, как бросалась в глаза одинокая фигура Софии у фонтана. Хава не была так красива, как София, но внимание к себе, несомненно, привлекала. Да, пожалуй, без спутника ей идти не следовало.

— А что твой приятель Майкл? Ты могла бы пойти с ним.

Она открыла глаза и как-то странно посмотрела на него:

— Нет, мне не хочется.

— Вы поссорились?

— Нет. Я даже не видела его с тех пор, как мы ездили в Бруклин. Но он может… неправильно понять мое приглашение.

Джинн не понял и нахмурился, но потом вспомнил о том, что успел забыть: ее приятель хотел быть ей больше чем приятелем, а ей это не нравилось.

— Но это же просто прогулка в парке, а не союз на всю жизнь.

— Он хороший человек. Я не хочу завлекать его, а потом отталкивать.

— И теперь ты всю жизнь собираешься его избегать, чтобы он ничего такого не подумал?

— Ты не понимаешь, — сердито сказала она. — Он испытывает ко мне желание. И я его очень ясно слышу.

— А ты к нему ничего такого не чувствуешь?

— Не знаю. Трудно сказать.

— Может, тебе и стоит лечь с ним? — ухмыльнулся Джинн. — Тогда все стало бы ясно.

Она дернулась, точно он ее ударил:

— Никогда этого не будет!

— «Никогда»? Никогда с ним или вообще никогда?

— Не знаю. — Она отвернулась. — Мне трудно об этом думать.

Она явно не хотела продолжать этот разговор, но он решил не обращать внимания:

— Да нет в этом ничего трудного! Это они любят все усложнять.

— Ну конечно, ты так думаешь. И я, наверное, должна по твоему примеру не упускать ни одного удовольствия!

— А почему нет, если от этого всем хорошо?

— Ты хочешь сказать, тебе хорошо, а остальное не имеет значения! — Она повернулась к нему всем телом и почти кричала: — Ты делаешь все, что пожелаешь, не думая о последствиях, и презираешь тех, кто вынужден о них думать! Зато я очень ясно слышу все эти «как жаль!», «что я наделала?» и «как мне быть теперь?»! Это эгоизм и легкомыслие! Это непростительно!

Ее гневный порыв прекратился так же внезапно, как начался. Она молча отвернулась от него.

— Хава, что я такого сделал? — спросил он после недолгой паузы. — Я кого-то обидел?

— Нет, насколько я знаю, — глухо сказала она. — Но твоя жизнь влияет на жизнь других людей, а ты этого даже не сознаешь. — Она не сводила взгляда со своих рук, сцепленных на коленях. — Может, нечестно упрекать тебя за это. Ты и я, мы с тобой таковы, какими созданы.

Ее слова задели его за живое сильнее, чем он ожидал. Ему хотелось оправдаться, но, возможно, в чем-то она была права, возможно, он и правда вел себя легкомысленно и эгоистично. И он тоже был прав, когда обвинял ее в чрезмерной осторожности и ханжестве. Оба они были правы, оба были созданы такими. Он посмотрел на озеро, спокойное и темное, нисколько не потревоженное их перепалкой.

— Похоже, мы с тобой не можем просто разговаривать без споров, — задумчиво сказала она почти о том же, о чем Джинн только что думал, и он в очередной раз усомнился в том, что она не может читать его мысли. — Странно, что при этом мы все-таки друзья. То есть, я надеюсь, ты считаешь меня другом, а не обузой. Мне бы не хотелось, чтобы наши прогулки стали тебе в тягость. — Она коротко и смущенно взглянула на него. — Странно, что я сама не могу этого угадать. Будь ты другим, мне не пришлось бы спрашивать.

Ему потребовалось время, чтобы собраться с духом и ответить ей с той же честностью:

— Я жду наших прогулок с нетерпением. Они мне нравятся. Мне даже наши споры нравятся. Ты понимаешь все про мою жизнь, даже если мы не соглашаемся. Арбели старается, но он не может видеть того, что видишь ты. — Он улыбнулся. — Поэтому да — я считаю тебя другом. И я буду скучать, если мы перестанем встречаться.

Она ответила ему немного грустной улыбкой:

— И я буду.

— Ну и ладно, — подытожил он. — Мы собираемся сегодня гулять по парку?

— Веди, — усмехнулась она.

Они ушли с террасы и по ступенькам поднялись до прогулочной аллеи. Туман еще сгустился и словно поглотил весь мир, оставив только широкую вязовую аллею и размытую линию горизонта вдалеке. Женщина рядом с Джинном тоже казалась частью пейзажа.

— Я здесь как-то чудно себя чувствую, — прошептала она.

— Как чудно?

— Сама не пойму. — Она двигала руками в воздухе, точно пыталась нащупать слова. — Мне будто хочется бежать, бежать и никогда не останавливаться.

— И что здесь такого? — улыбнулся он.

— Мне это странно. Я ведь раньше не бегала.

— Как, никогда?

— Никогда.

— Так надо попробовать.

Она словно задумалась на минуту, а потом вдруг понеслась вперед и прочь от него. Ее ноги мелькали с немыслимой скоростью, пальто развевалось за спиной, как темное крыло. Ошеломленный, он смотрел ей вслед, а потом ухмыльнулся и бросился за ней; ботинки отбивали ритм по каменной дороге, по обеим сторонам мелькали деревья. Женщина уже скрылась за поворотом, и он не мог понять, догоняет ли он ее. Она убежала так быстро!

Впереди из тумана вынырнула небольшая рощица, выросшая в конце аллеи. Он замедлил бег, потом остановился и огляделся. Где она?

— Хава?

— Иди сюда!

Она низко склонилась над чем-то в центре рощицы. Он перешагнул через низкую ограду и тут же по щиколотку увяз в грязи. С трудом вытягивая ноги, добрался до нее.

— Смотри, — сказала она.

Из грязи пробивался толстый росток с тугим узелком из лепестков на макушке. Джинн огляделся и увидел вокруг еще много таких ростков: первые цветы этой весны.

— Неужели ты разглядела их с дороги?

— Нет, я знала, что они здесь. Земля просыпается.

Она положила руку на землю и надавила. Сначала ее ладонь скрылась в грязи, потом запястье. На одно безумное мгновение Джинну вдруг показалось, что вся она сейчас утонет в этой жиже. Ему захотелось схватить ее и спасти, но тут она сама выдернула руку и взглянула вниз, на измазанные ботинки, юбку и пальто.

— Посмотри только, что я наделала! — ахнула она, выпрямилась и стала деловой и уравновешенной, как обычно. — Который час?

Вместе они добрались до сухой земли. Ботинки ему пришлось снять и постучать ими об дерево, чтобы избавиться от налипшей грязи. Рядом Хава пыталась хоть немного очистить свой пальто. Они взглянули друг на друга, улыбнулись и тут же отвели глаза, как дети, застигнутые за чем-то непозволительным.

По укатанной дороге для экипажей они добрались до ворот и через них вернулись в мир бетона и гранита. Чем дальше они удалялись от парка, тем заметнее женщина теряла свою необычную энергию. Она хмурилась, глядя на испорченную обувь, и ворчала, что пальто придется стирать. Когда они дошли до Бродвея, то поверить, что эта особа может ни с того ни с сего припуститься бегом, было так же невозможно, как в то, что она выпустит крылья и полетит. А вот Джинн был все еще охвачен каким-то странным очарованием. Знакомые улицы казались ему новыми, он замечал то, чего не видел раньше: чугунные завитки на фонарных столбах, резные узоры на дверях домов. Казалось, внутри у него что-то готово распахнуться или лопнуть.

Удивительно скоро они дошли до знакомого переулка рядом с ее пансионом.

— Мы еще вернемся туда, когда станет теплее, — пообещал Джинн.

Она улыбнулась:

— Хорошо бы. Спасибо.

Она взяла его за руку и слегка сжала ее своими прохладными пальцами. А потом, как всегда, беззвучно исчезла, а он в одиночестве отправился домой по улицам, еще залитым утренним туманом.

18

Песах тянулся и тянулся, и скоро весь Нижний Ист-Сайд страстно желал пирожного, хлеба, пирожка — чего угодно, но только не мацы! К счастью, праздничные дни наконец закончились, и все обитатели района в едином порыве устремились в пекарни. Предчувствуя, что сделать утренние покупки будет непросто, кухарка приютного дома захватила с собой Джозефа Шаля, чтобы принести как можно больше хлеба. Поставщиком общежития теперь стала пекарня Шиммеля; Майкл объяснил это необходимостью поддерживать молодые предприятия и еще чем-то, но кухарка помнила о подаренной ему когда-то коробке миндального печенья, замечала его мрачное настроение и не задавала лишних вопросов.

Этим утром, однако, к пекарне Шиммеля было даже не подойти. Длиннейшая очередь выстроилась уже на улице, и через стекла было видно, что работники внутри носятся как угорелые, месят тесто, ищут продукты и непрерывно извиняются перед возмущенными покупателями, чьи любимые продукты уже расхватали. Кухарка на мгновение заглянула внутрь, покачала головой и отвернулась.

— Сегодня мы пойдем к Радзинам, — объявила она Шалю. — Майкл и не заметит разницы.

Иегуде Шальману было совершенно безразлично, где покупать хлеб. Он уже начал заметно уставать от добровольно взятой на себя роли добрейшего старика Джозефа Шаля. Он побывал во всех синагогах и йешивах, во всех местах, где собирались для разговоров ученые евреи, но ни на дюйм не приблизился к своей цели — секрету бессмертия. Его волшебная лоза ни разу не шелохнулась, хотя он точно знал, что она готова действовать. Ведь не затем же он приехал в Нью-Йорк, чтобы исполнять мелкие поручения кухарки с экономкой и улаживать смехотворные конфликты в спальнях? Вот уже месяц он, скрипя зубами, занимается этим, потому что у него нет другого выхода. У него на руках только эти карты, и другой сдачи уже не будет: он должен играть ими, пока не выиграет или не умрет.

Из последних сил изображая энтузиазм, он брел вслед за кухаркой по грязным, многолюдным улицам. Очередь в пекарне Радзинов была не короче, но она, по крайней мере, двигалась. Когда они оказались внутри, Шальман, не любивший толпу, встал в уголке у двери. От дыхания множества людей воздух в пекарне стал густым и влажным, а окна запотели. Шальман скоро вспотел в своем шерстяном пальто. Чтобы время шло быстрее, он развлекался, наблюдая за работниками. Они двигались быстро, как автоматы, особенно высокая девушка за ближайшим столом, которая раскатывала тесто так, словно занималась этим со дня своего рождения. Шальман завороженно следил за ее руками. Они не делали ни единого лишнего движения и ни на секунду не останавливались. Он поднял взгляд на ее лицо — простая с виду девушка, но было в ней что-то знакомое…

Волшебная лоза внутри вдруг ожила и задрожала. И в тот же миг он узнал девушку.

Та испуганно дернулась и огляделась. Ее взгляд пробежал по лицам покупателей, словно она не знала, кого ищет.

Но Шальман уже успел выскользнуть за дверь. Усилием воли он заставил себя сохранять спокойствие и ни о чем не думать до тех пор, пока не дошел до конца квартала. Там, дрожа от волнения, он привалился к стене.

Его голем! Голем, которого он сделал для Ротфельда! Здесь, в Нью-Йорке! А он-то считал, что она рассыпается в прах на какой-нибудь грязной свалке. Но неужели это означает, что Ротфельд успел оживить ее на пароходе, перед самой своей смертью? Скорее всего, так; он был достаточно глуп для этого. А теперь голем без хозяина бродит по Нью-Йорку: ломоть глины с зубами и волосами; опаснейшее существо, с виду похожее на женщину. Шальман понятия не имел, во что это может вылиться.

* * *

Это длилось всего миг: ощущение, что кто-то увидел ее насквозь и очень испугался. А потом вокруг остались только покупатели, жаждущие ржаного хлеба и рогаликов. Она еще немного постояла, прислушиваясь, а потом миссис Радзин удивленно окликнула ее:

— Хава, с тобой все в порядке?

— Да, все хорошо. Мне показалось, что кто-то позвал меня. — Она коротко улыбнулась и вернулась к работе.

Такое иногда случалось: в пекарню заглядывал с улицы какой-нибудь человек, у которого все внутри было взбаламучено из-за выпивки, болезни или обрушившегося несчастья, — может, это был один из таких. А может, она работала чересчур быстро, и кто-то это заметил. В любом случае сейчас она ничего не могла с этим поделать: перед дверью выстроилась длинная очередь, а в печах подходили шесть противней с булочками. Еще какое-то время она продолжала прислушиваться, но ничего не услышала, а потом ею завладели другие заботы и волнения.

Положение Анны становилось все тяжелее. Теперь ее рвало в уборной по нескольку раз в день, и Радзины в конце концов обратили на это внимание. Каждый раз, когда Анна поспешно удалялась, губы миссис Радзин презрительно сжимались, а лицо мистера Радзина делалось кислым, как лимон. Все давно все понимали, но вслух никто не произносил ни слова. Зато про себя они говорили, и не мало, так что к середине недели Голему стало казаться, что она вот-вот оглохнет от непрерывного шума.

По ночам за шитьем она перебирала в уме все известные ей сведения о положении Анны. Девушка была как минимум на втором месяце беременности. Ее молодой человек еще ничего не знал. Она рассказала двум подругам, взяв с них клятву хранить тайну, но неизвестно, сколько они выдержат. Она подумывала о том, чтобы избавиться от ребенка, но у нее не было денег на то, чтобы обратиться к специалисту, а подозрительные заведения на Бауэри пугали ее еще больше, чем необходимость открыться Ирвингу. Ей нравилось поддразнивать его и даже ссориться, чтобы потом мириться, но что он чувствовал к ней на самом деле? И как он поведет себя, когда узнает?

Все эти соображения непрерывно крутились в голове у Голема, но придумать для Анны какой-нибудь выход из положения она не могла. Равви, наверное, сказал бы, что девушка повела себя неосмотрительно, совершила ошибку и теперь расплачивается за нее. Все это верно. Но ведь ее собственная жизнь по сравнению с жизнью Анны казалась просто бледной тенью, в которой нет даже возможности совершить подобную ошибку. Она не человек. У нее никогда не будет детей. Возможно, она и полюбить никогда не сможет. Откуда ей знать, как бы она сама повела себя, если бы, подобно Анне, была рождена женщиной, а не слеплена из глины?

На рассвете она все еще сидела, погруженная в свои мысли, и раздраженно тыкала иглой в чью-то брючину. Еще и недели не прошло с тех пор, как она беззаботно бежала по аллее Центрального парка, но теперь казалось, что ту внезапную радость испытывала не она, а кто-то другой. Странное это было ощущение. Она помнила настойчивый зов земли и то, как ее душа вдруг стала эластичной и словно вбирала в себя весь парк. И еще она помнила, каким потерянным показался ей стоящий в переулке Джинн, словно утративший всю свою обычную самоуверенность, и она никак не могла понять почему. Она тогда даже схватила его за руку — убедиться, что он еще здесь.

Она закрепила нитку и обрезала ее у самого узелка. Ну вот. Брюки зашиты. Хорошо бы мужчины перестали вечно их рвать.

Она накинула пальто и пошла в пекарню, мысленно готовя себя к очередному полному умолчаний и страхов дню. А потом в заднюю дверь ворвалась Анна и несколькими словами моментально выбила почву у нее из-под ног:

— Хава! — Она вся буквально светилась счастьем. — Поздравь меня, я выхожу замуж!

— Что?!

— Вчера Ирвинг сделал мне предложение! И я его приняла!

— Ах, дорогая моя! — вскрикнула миссис Радзин и заключила девушку в объятья, мгновенно простив той все грехи. — Как же это чудесно! Ну давай, поскорее расскажи нам все!

— Мы просто очень любим друг друга и хотим пожениться как можно скорее… — (Мистер Радзин многозначительно кашлянул.) — А потом — вы не поверите! — потом мы переедем в Бостон!

Миссис Радзин раскрыла рот, что от нее и требовалось, и Анна пустилась в рассказ о том, что у Ирвинга есть друг, уехавший в Бостон, чтобы работать на текстильной фабрике своего дяди.

— А теперь там есть работа и для Ирвинга, и мы туда едем. Он будет помощником управляющего, и у него будут подчиненные, и все такое. Представляете, я — жена начальника!

Женщины продолжали радостно болтать, а Хава никак не могла прийти в себя. Свадьба? Бостон? Разве такое возможно? Она-то считала, что Анна вынуждена выбирать из двух зол. Только теперь, слушая, как две женщины оживленно обсуждают преимущества кружевного свадебного платья по сравнению с вышитым шелковым, она вдруг с удивлением поняла, что возможность счастливого исхода даже не приходила ей в голову.

Скоро мистер Радзин начал ворчать, что работа стоит и что приданое Анны следует обсуждать в свободное время. Все снова принялись трудиться, и обстановка в пекарне стала почти нормальной, хотя маленький Аби то и дело со жгучим интересом посматривал на Анну, как будто ждал, что она вот-вот превратится в волшебную принцессу.

В конце рабочего дня, когда Анна уже надевала в задней комнате плащ, Хава вспомнила, что толком даже не поздравила ее. Стремительно пройдя через комнату, она сжала девушку в объятьях.

Анна испуганно пискнула и тут же засмеялась:

— Хава, осторожнее, ты меня задушишь!

Подруга тут же выпустила ее:

— Прости меня! Я нечаянно. Просто хотела тебя поздравить! Но мне будет очень-очень тебя не хватать. Бостон — это далеко? Туда можно доехать на трамвае? Нет, что я спрашиваю? Наверняка нет.

Анна уже хохотала:

— Хава, ну ты и дурочка! Ты меня поражаешь, ей-богу!

Все слова, скопившиеся у нее за эту тревожную неделю, теперь безудержно рвались наружу:

— Я так счастлива за тебя! А что он сказал, когда узнал… — Хава опомнилась и испуганно зажала рот рукой.

К счастью, Радзины уже вышли на улицу и ждали их снаружи.

Анна нервно хихикнула:

— Тихо ты, ради бога! Хоть я и сама понимаю, что не смогла ничего скрыть. Но теперь все хорошо. Он, конечно, удивился сначала, это и понятно, но потом сразу сделался таким милым и серьезным, что у меня чуть сердце не лопнуло. Тогда он и заговорил о Бостоне и о том, что нам уже пора повзрослеть и остепениться. А потом встал на колени и сделал мне предложение! Я, конечно, разревелась и даже не смогла толком ему ответить!

— Вы двое решили там заночевать? — окликнул их с улицы мистер Радзин. — Если нет, помните, что кое-кому здесь хочется поскорее попасть домой.

Анна закатила глаза, девушки вышли и распрощались с Радзинами.

— Какой чудесный вечер! — радостно вздохнула Анна, словно не чувствуя ни запаха помойки, ни сырого пронзительного ветра.

Подруга с улыбкой наблюдала за ней. Сегодня ночью ей будет куда веселее заниматься шитьем, — возможно, она даже получит от этого удовольствие. А завтра она расскажет Джинну о том, что теперь в пекарне все хорошо. И может, они не станут спорить.

— О чем ты задумалась? — спросила Анна.

— Ни о чем. О друге. А что?

— Никогда раньше не видела, чтобы ты так улыбалась. Этот твой друг, он мужчина? Ой, не надо смущаться, Хава! Ты же не можешь вечно прятаться от мира, даже вдовам надо хоть немного радости от жизни! И со всем уважением к твоему покойному мужу, но разве он захотел бы, чтобы ты до самой смерти ложилась в пустую постель?

Хава постаралась угадать мнение Ротфельда по этому поводу. Скорее всего, именно этого он и захотел бы.

— Нет, конечно нет, — пробормотала она, с ужасом понимая, что лжет.

— Тогда прекрати сидеть взаперти и хоть раз позволь себе развлечься.

Разговор явно выходил из-под контроля.

— Анна, я ведь даже не знаю, как это делается, — хихикнула она испуганно.

— Я тебе помогу, — пообещала девушка со щедростью очень счастливого человека. — Завтра вечером и начнем. В казино на Брум-стрит будут танцы. Я могу провести тебя туда бесплатно: я знакома с охранником. Познакомлю тебя со своими друзьями, и все лучшие мужчины будут наши.

Танцы? Незнакомое место и толпа чужих людей?

— Но я ведь никогда… Я даже танцевать не умею.

— Мы тебя научим! Это совсем просто. Раз ты умеешь ходить, значит сумеешь и танцевать. — Она схватила подругу за руку. — Ну, пожалуйста, Хава, пойдем! Для меня это так много значит. Познакомишься с Ирвингом! Он обещал, что придет. — Она захихикала. — Надо же мне потанцевать с ним, пока еще вижу свои ноги!

Что ж, это другое дело. Голему очень хотелось познакомиться с Ирвингом и развеять все свои опасения на его счет. А что до танцев, то всегда можно сказать, что устала или натерла ногу. Да, но как же Джинн? Они ведь завтра встречаются.

— А во сколько начинаются танцы?

— В девять часов.

Так рано? Тогда все в порядке. Джинн никогда не появляется раньше одиннадцати. Она может сходить на танцы, познакомиться с Ирвингом и, возможно, даже потанцевать пару раз, чтобы доставить удовольствие Анне. А потом она придумает какой-нибудь предлог и встретится с Джинном у себя под окном.

— Хорошо, — улыбнулась она, — я пойду.

— Вот и чудесно! Тогда встречаемся в половине девятого у моих подружек, Филлис и Эстель. — Она продиктовала адрес многоквартирного дома на Ривингтон-стрит. — Пойдем вместе, и так, чтобы не явиться слишком рано. На танцы нельзя приходить слишком рано, а то все решат, что тебе не терпится. Насчет одежды не волнуйся. Просто надень свою самую нарядную блузку, мы все так делаем. Ах, как это замечательно!

На прощание Анна горячо обняла подругу и пошла прочь; голова у нее была высоко поднята, а плащ развевался.

Уже темнело, и уличные торговцы заканчивали работу. У самого пансиона Голему встретился человек, толкающий тележку, доверху нагруженную женской одеждой. На боку у тележки была надпись: «Самые модные женские наряды», а ниже мелкими буквами: «Извините, я немой». Вспомнив, что Анна говорила о нарядной блузке, она взглянула на свою и поняла, что манжеты безнадежно обтрепались до того, что починить их уже невозможно. Вторая ее блузка была ничуть не лучше.

Она догнала торговца и тронула его за плечо. Он моментально остановил тележку и обернулся.

— Здравствуйте, — взволнованно сказала она. — Я завтра иду на танцы. У вас найдется подходящая для танцев блузка?

Он вскинул ладонь, словно говоря: «Не надо больше слов», достал из кармана портновский сантиметр и жестом попросил ее поднять руки. Она подчинилась, удивляясь выразительности его движений, которые делали все понятным без слов. «Может, нам всем надо обучиться немоте», — подумала она.

Торговец снял нужные мерки, свернул сантиметр, засунул его в карман и задумался, подперев подбородок рукой. Потом наклонился над тележкой, быстро порылся в своем товаре и с довольным видом вытащил то, что искал. Конечно, эта блузка заметно отличалась от тех, что предназначались на каждый день. Нежного кремового цвета ткань была совсем тонкой, куда тоньше той, из которой были сшиты ее собственные блузки. Грудь, манжеты и высокий воротничок украшали прозрачные оборки, а корсаж казался до того узким, что непонятно было, как женщина может в нем дышать. Торговец протянул ей блузку: «Да?»

— Сколько?

Он выставил четыре пальца, но в глубине его мыслей она прочитала: «Три» — и усмехнулась про себя: для некоторых хитростей язык не требовался.

Трата была существенной, но она могла ее себе позволить. Достав кошелек, она отсчитала четыре доллара и протянула торговцу. Тот удивленно взглянул на нее и принял деньги с явным смущением.

— Спасибо, — сказала она и пошла к дому.

Не успела она сделать и пары шагов, как торговец опять вырос перед ней, жестом прося подождать. Из кармана пальто он извлек два искусственных черепаховых гребня, украшенных резными розочками. Затем, приподнявшись на цыпочки, он поправил несколько прядей на голове женщины так, что пробор стал безупречно ровным. Разгладив рукой волосы справа от пробора, он отвел их назад и, чуть подкрутив, подхватил гребнем, потом повторил тот же маневр с другой половиной волос. Отступив на шаг, торговец полюбовался на свою работу, кивнул и вернулся к тележке.

— Постойте! — крикнула ему вслед женщина. — Сколько я вам должна?

Не оборачиваясь, он покачал головой, подхватил тележку и покатил ее прочь по улице. Женщина удивленно посмотрела ему вслед, немного подождала и зашла в подъезд.

У себя в комнате она первым делом скинула старую блузку и надела новую. Отражение в зеркале потрясло ее. Оборки на воротнике мягко обрамляли лицо, подчеркивая высокие скулы и широко расставленные глаза. Волосы, подхваченные гребешками, волнами падали на плечи. Руки, выглядывающие из оборок, казались тонкими и элегантными. Несколько минут она изучала свое отражение с радостью и тревогой. Надень она маску или карнавальный костюм, преображение и тогда не было бы таким волнующим. Она изменилась настолько, что теперь сомневалась, осталась ли самой собой.

* * *

На следующее утро Анна, разумеется, не в силах была удержаться от многозначительных подмигиваний, перешептываний и смешков, и уже к полудню миссис Радзин догадалась, к чему идет дело. Под каким-то предлогом она увлекла Хаву в заднюю комнату.

— Уверена, ты сама знаешь, что делаешь, — зашептала она ей в ухо, — но, Хава, милочка, будь осторожна. Конечно, ты любишь Анну, и я ее люблю, но не стоит рисковать своей репутацией. И ведь на свете есть другие мужчины, получше тех, что ходят на танцы. Вот, например, этот племянник равви. Ты ведь, кажется, ему нравишься? Он, конечно, беден как мышь, но деньги — это еще не все.

Хава решила, что выслушала достаточно:

— Миссис Радзин, пожалуйста, я вовсе не собираюсь «рисковать своей репутацией», как вы выражаетесь. Я просто хочу пойти с Анной, познакомиться с Ирвингом и своими глазами увидеть, что он за человек. Вот и все.

— Я тебе и так могу сказать, что он за человек. Ничем не лучше всех остальных мужчин, — фыркнула хозяйка, но все-таки отпустила девушку и весь остаток дня только изредка бросала на нее взгляды, полные мрачных предчувствий.

Наконец рабочий день закончился, и Хава пошла домой переодеваться. Справиться с гребнями оказалось сложнее, чем она ожидала, но после некоторой возни она все-таки осталась довольна своей прической. Дверь квартиры, адрес которой дала ей Анна, распахнулась после первого же стука.

— Ты пришла! — поразилась подруга, словно Хава не клялась, что придет, по крайней мере дюжину раз. — Заходи! Как тебе идет эта прическа! И дай-ка мне рассмотреть блузку. Восхитительно!

В гостиной две девушки в нижнем белье склонились над кучей одежды. Они замолчали, когда в комнату ворвалась Анна, волоча за собой подругу:

— Девушки, это Хава. Будьте с ней поласковей, а то она у нас стеснительная. Хава, это Филлис, а это Эстель.

Под их любопытными взглядами Хава застыла, отчаянно стараясь подавить панику. Что она наделала? Как могла подумать, что готова притворяться женщиной среди настоящих женщин? Что на нее нашло?

Но обе девушки дружелюбно ей улыбались.

— Хава, так приятно с тобой познакомиться! Анна нам все о тебе рассказала. Иди сюда, помоги нам выбирать, — попросила одна из них — Филлис? — Конечно, та блузка лучше на мне сидит, но мне так нравятся пуговички на этой!

— Эту надену я! — заявила вторая девушка.

— Да она тебе мала!

— Ничего подобного!

Хава робко присоединилась к ним, не понимая, как себя вести. Может, ей тоже надо раздеться? Но похоже, девушки не видели ничего странного в том, что она стоит в шляпе и ботинках, пока они один за другим примеряют разные предметы туалета. Чуть погодя они обратили внимание на ее блузку и начали ахать, восхищаться и требовать имя торговца. Такое повышенное внимание немного пугало ее, но девушки были так добродушны, что скоро она расслабилась и начала улыбаться.

Анна тем временем куда-то исчезла.

— Где она?

Филлис и Эстель на мгновенье замолчали, а потом, наклонившись к ней, заговорили шепотом:

— В туалете. Она не хочет одеваться при нас. Наверное, стесняется.

— И еще она сегодня плакала, — добавила Эстель. — Он должен был зайти вчера и не зашел.

— Но сегодня-то он будет?

Девушки переглянулись, но в этот момент в дверях показалась Анна, в пышной юбке и тугой жакетке. На голове у нее красовалась огромная соломенная шляпа, увенчанная слегка облезлым дрожащим пером.

— Мы готовы? — оживленно спросила она. — Тогда пошли!

Надежде Голема держаться в сторонке не суждено было сбыться: уже по дороге стало ясно, что девушки твердо решили сделать ее центром своих забот. Они толпились вокруг новенькой, по очереди осыпая ее наставлениями и советами.

— Не спеши радоваться любому вниманию, — стрекотали они, — но и чересчур разборчивой не стоит быть. Не соглашайся танцевать весь вечер с первым, кто предложит. И если кавалер тебе не нравится, смело ему отказывай. А если он будет нахальничать, сразу же давай ему отпор.

— Ты не бойся, — успокоила подругу Анна, заметив панику на ее лице, — мы по очереди будем присматривать за тобой, правда?

Девушки захихикали, закивали, несколько раз пожали ей пальцы, и она приготовилась к худшему.

Свернув на Брум-стрит, они попали в толпу нарядно одетых мужчин и женщин, стремящихся протиснуться в маленькую невзрачную дверь. Из-за двери на улицу доносилась музыка. Голему хотелось сжаться в комок, чтобы укрыться от толчков чужих тел и мыслей. К счастью, все были настроены добродушно и легкомысленно. Женщины громко восхищались нарядами друг друга, мужчины шутили и прикладывались к фляжкам.

Сидящий на стуле у входа крупный охранник собирал плату за вход: пятнадцать центов с дам, двадцать пять — с мужчин.

— Это Мендель, — пояснила Анна и ослепительно ему улыбнулась.

Мендель ухмыльнулся в ответ и махнул им рукой, предлагая проходить.

— Он уж который год неровно ко мне дышит, — шепнула Анна.

Сразу за дверью начинался темный вестибюль, битком набитый людьми, и на мгновение она испугалась, что по неосторожности раздавит кого-нибудь. Потом толпа сзади поднажала, и все они вдруг оказались в зале, подобного которому Хава еще никогда не видела. Он был огромным, высоким и легко поглотил всю эту жаждущую веселья массу. Латунные люстры с хрустальными подвесками отбрасывали мерцающий свет на людей внизу. Газовые светильники и канделябры на стенах становились еще ярче, отражаясь в зеркальных колоннах. Все вокруг сверкало и было похоже на волшебный замок.

Хава остановилась, зачарованная. В любой другой ситуации такая толпа напугала бы ее, но здесь предчувствие чего-то необычного и общий веселый дух прогнали все страхи.

— Ну как тебе? — Эстель приходилось кричать ей в ухо. — Нравится?

Она только молча кивнула.

— Я же говорила! — засмеялась Анна. — Ну, пошли скорее, пока не заняли все лучшие столики.

Они прошли мимо деревянной барной стойки, заставленной бутылками и кувшинами. За ней начинались ряды круглых, покрытых скатертями столов. Между столами и стойкой сновали официанты в черных пиджаках, разносящие уставленные пивными кружками подносы. Большая часть зала была отдана под просторную танцевальную площадку, на которой уже собирались мужчины и женщины. Оркестр занимал сцену в углу. Стоящий перед ним пухлый человек в слегка полинявшем фраке размахивал тонкой палочкой.

Компания Анны и ее приятельниц заняла столик на самом краю танцевальной площадки. К ним тут же стали подходить знакомые, зазвучали смех, шутки и сплетни. Анна явно наслаждалась ролью покровительницы Хавы и позаботилась, чтобы та была представлена каждому вновь подошедшему. То и дело ей приходилось улыбаться, здороваться и запоминать новые имена. Она казалась немного молчаливой и робкой, но это ей легко прощали: все еще хорошо помнили свои первые танцы. Кто-то шепнул, что она вдова, и ее молчаливость сразу стала казаться загадочной и романтичной.

После короткого перерыва оркестр заиграл снова, и танцы пошли уже полным ходом. Женщины по двое выходили на площадку, держа друг друга за плечи и талию. Они кружились, слегка подпрыгивая, так чтобы развевались оборки и юбки, и через плечо партнерши поглядывали на кавалеров, стоящих по краю площадки.

— Вон, посмотри на них. — Эстель показала Хаве на двух молодых людей в переднем ряду. — Собираются с духом.

В самом деле, скоро те вышли на паркет и приблизились к танцующей паре. С улыбкой девушки расстались друг с другом и начали танец каждая с новым партнером.

— Поняла? Вот так это делается. Теперь наша очередь. — Эстель взяла Хаву за руку и потянула ее к площадке.

— Но…

— Пошли!

Сопротивляться она не решилась, опасаясь, как бы Эстель не заметила ее неестественной силы, и покорно пошла за приятельницей, чувствуя, что все взгляды устремлены на нее.

Эстель встала лицом к Хаве и положила руку ей на плечо.

— Ты такая высокая, что тебе придется вести, — засмеялась она. — Ну, обними меня вот так. — Она положила руку девушки себе на талию. — Я научу тебя танцевать тустеп. Делай то же, что и я, только наоборот.

Скоро стало ясно, что Хава — прекрасная ученица. Поначалу она двигалась немного неуклюже, опасаясь наступить Эстель на ногу, но уже через несколько минут без труда повторяла движения своей учительницы, легко угадывая, чего та хочет от нее. Скоро ей уже не требовалось опускать глаза и смотреть себе на ноги. Движения ее были еще немного скованны, но Эстель не обратила на это внимания.

— Хава, ты же просто рождена для танцев! — воскликнула она.

— Ты так думаешь?

— Не думаю, а знаю. А сейчас не оглядывайся, но, по-моему, Анна подговаривает двух кавалеров пригласить нас.

— Что? Кого?

Анна действительно разговаривала с двумя молодыми людьми, одним высоким и другим пониже, в пиджаках и шляпах с круглыми полями. Они поглядывали в их сторону. Тот, что пониже, подтолкнул высокого, и они направились к танцевальной площадке. Хава с ужасом посмотрела на Эстель, но та только засмеялась:

— Не бойся. Я их знаю, они хорошие юноши. Ты бери себе высокого, Джерри. Он немного туповат, но все равно славный. А вот его приятель иногда распускает руки, но ничего, я сумею поставить его на место.

Хава почувствовала, что молодые люди приблизились. Тот, что повыше — Джерри? — мечтал только, чтобы за весь вечер никто ни разу не посмеялся над ним. Маленький подумывал о романтическом свидании наедине в переулке за танцзалом. И оба хотели потанцевать.

Ее тронули за плечо, и она неохотно отпустила Эстель. Та ободряюще улыбнулась ей, перед тем как повернуться к партнеру. Высокий парень смущенно улыбнулся:

— Я — Джерри.

— А я — Хава.

— Рад познакомиться с вами, Хава. Я слышал, вы тут новенькая?

— Да. Совсем новенькая.

— Ну и хорошо. Я тоже не большой мастер.

Сначала произошла неразбериха из-за того, что каждый норовил взять другого за талию, но Хава вовремя вспомнила, что вести должен мужчина. Она робко опустила одну руку ему на плечо, а другую вложила в его.

— Ух, ну и холодные у вас пальцы! — поразился Джерри, и танец начался.

Джерри не скромничал, когда говорил, что он не большой мастер. Он совсем не чувствовал ритма и был слишком занят своими ногами, чтобы правильно вести партнершу. Скоро остальные танцоры начали расступаться пошире, чтобы дать им больше места. Но зато он вел себя как настоящий джентльмен, и его рука прочно лежала на ее талии, а не норовила, как у других, опуститься ниже. Хава чувствовала и то, что разговоры даются ему нелегко.

— Стало быть, вы подруга Анны, — начал он.

— Мы работаем вместе в пекарне. А вы откуда ее знаете?

— Да так просто знаю. Анну все знают. Нет, я не в плохом смысле, — поспешно добавил он. — Она вовсе не из таких девушек… ну, вы понимаете.

— Да, конечно, — отозвалась Хава, смутно догадываясь, что он имеет в виду. — Я просто думала, что вы, может, друг Ирвинга, ее жениха.

— А они что, помолвлены? — удивился Джерри.

— Да, совсем недавно. Наверное, еще никто не знает.

— Ух ты, ну и новость!

— Вы удивлены?

— Вообще-то, да, немного. Ирвинг вроде не из тех, кто женится. Но чего не бывает! — ухмыльнулся он. — Всем нам рано или поздно придется вить гнездо, верно?

В ответ она молча улыбнулась. Мимо них проплыли Эстель и друг Джерри. Эстель ободряюще подмигнула ей из-за плеча партнера.

— А у вас правда здорово получается, — заметил Джерри. — Неужели только сегодня научились?

Музыка кончилась, и танцевавшие пары обернулись и похлопали музыкантам. Человек с палочкой объявил небольшой перерыв, и все устремились к столам, на которые официанты уже ставили кружки пива.

Ожидавшая их за столом Анна сияла:

— Хава, ты врунья! Говорила, что не умеешь танцевать!

— Я и правда не умела. Просто Эстель очень хорошая учительница.

— Да нет, я же тебе говорила, это ты рождена для танцев. — Девушка вернулась к столу вместе с приятелем Джерри и сейчас сидела у него на колене.

— Но иногда мне все-таки приходится поглядывать на ноги, — призналась Хава.

— Ну так что? Я много лет танцую и то гляжу на ноги, — вмешался Джерри, и его приятель фыркнул.

— Хава, ты чересчур скромная, — заявила Анна, мизинцем стирая с верхней губы полоску пивной пены. — Учись принимать комплименты, девушка!

Под такой энергичной атакой ей пришлось сдаться:

— Хорошо, признаю. Я отлично танцую.

— Выпьем за это! — объявила Эстель, поднимая кружку.

Анна тоже выпила и через стол улыбнулась подруге. За столом царило дружеское веселье, Хава сидела посреди всех этих сплетен, флирта, болтовни и чувствовала себя необычайно легко. Она не привыкла находиться среди людей, радующихся жизни. Конечно, и у них были свои заботы, желания и страхи: все они чего-то ждали от этого вечера, многие боялись возвращаться домой в одиночестве или с отвращением вспоминали о грядущем рабочем дне. А еще Хава заметила, что Анна часто отвлекалась и искала в толпе лицо Ирвинга. Но даже ее беспокойство смягчалось напитками, разговорами и веселым блеском вокруг. Предостережения миссис Радзин теперь казались смешными и даже злыми.

Музыка заиграла снова, и на этот раз Филлис схватила Хаву за руку и повела ее на танцплощадку, где их скоро разлучили двое молодых людей. Новый партнер танцевал куда лучше Джерри, и ему нравилось демонстрировать свое умение. Он кружил ее в самых сложных па, но она легко следовала за ним, потому что улавливала его желания. Удивленный и обрадованный такой отзывчивостью, он пришел в игривое настроение и раскрутил свою партнершу, а когда они сошлись снова, его рука оказалась на ее ягодицах.

На мгновенье она застыла и мечтала только придумать предлог и убежать прочь. Но после недолгого колебания сделала то, что у нее на глазах уже несколько раз делали другие девушки: взяла руку партнера и твердо поместила ее на прежнее место. После этого кавалер вел себя прилично, а когда танец кончился, поблагодарил ее и отправился искать более покладистую партнершу. А Хава торжествовала, как будто выиграла небольшую, но очень важную битву.

— Молодец, — одобрила Эстель, когда она рассказала ей о случившемся. — Не позволяй таким парням портить себе вечер. А если он не понимает намеков, просто оставь его и найди кого-нибудь из нас. Мы его научим вести себя прилично!

Следующий час прошел будто в цветном тумане. Она садилась и тут же вставала, танцевала, слушала чужие разговоры и улыбалась шуткам. Вечер был в полном разгаре, музыка играла почти непрерывно. Мужчины трижды приглашали ее танцевать, и последним оказался сильно подвыпивший коротышка, который постоянно наступал ей на ноги. Она не знала, что делать, но тут к ним подошел Джерри и спас ее, разлучив с кавалером.

— Спасибо, — с облегчением вздохнула она.

— Я бы и раньше вмешался, — ухмыльнулся Джерри, — но он так потешно выглядывал у вас из-за плеча, что мы с Анной животики надорвали, глядя на вас.

Анна и правда до сих пор смеялась так, что едва не падала со стула.

— Надеюсь, Ирвинг скоро появится, — заметила Хава. — Мне бы хотелось посмотреть, как Анна танцует.

— Угу, — согласился Джерри. — Послушайте, Хава, а вы правда думаете…

Но она так и не узнала, о чем хотел спросить Джерри, потому что взгляд ее впервые за вечер упал на висящие на стене большие круглые часы, чьи стрелки давно уже миновали одиннадцать.

— Нет! — вскрикнула она. Как время могло пробежать так быстро? Забыв про Джерри, они кинулась к столу за своим пальто. — Прости, Анна, но мне надо уйти!

Анна и ее друзья тут же начали протестовать. Куда это она опаздывает? И разве ей не хочется познакомиться с Ирвингом?

— Тебе же здесь так весело! — уговаривала Анна.

Но Хаве казалась невыносимой одна мысль о том, что Джинн ждет ее и думает, будто она о нем забыла.

А может, вдруг подумала Хава, ей и не придется выбирать. Она оглядела сверкающий зал и лица своих новых друзей. Возможно, теперь уже она сумеет показать ему кое-что новое.

— Не беспокойтесь, я скоро вернусь, — пообещала она.

Это казалось невероятным, но Голема не было дома.

Джинн хмуро смотрел на ее окно, не зная, что делать: сердиться или беспокоиться. Где она может быть? Не на работе же, а насколько он знал, в ее жизни имелось всего два места: пекарня и дом. Даже если бы она забыла о времени, то все равно сидела бы у окна и при свече занималась своим бесконечным шитьем. Уйти из дому одна, с ее вечным страхом нарушить приличия, она просто не могла. И даже если бы ушла, то обязательно оставила бы ему записку или какой-то знак. Разве нет?

Особенно обидным ее отсутствие было потому, что сегодня он наконец-то решился сводить ее на Вашингтон-стрит и показать жестяной потолок. Тот уже стал местной достопримечательностью. Каждый раз, когда Джинн заглядывал в вестибюль, по крайней мере один любопытный стоял там, задрав голову, и разглядывал потолок. В газете, выходящей в соседнем арабском квартале, потолок даже назвали «выдающимся произведением местного мастера».

Разумеется, сейчас его решение стало совершенно бессмысленным. Он чувствовал себя собачкой, которую хозяин привязал к ограде и забыл. Она что, думает, он будет торчать здесь всю ночь?

Издалека до него донесся громкий звук шагов. Он обернулся и увидел Голема. Со всех ног она бежала в его сторону. Не с той нечеловеческой скоростью, с которой неслась по аллее в парке, но все-таки пугающе быстро. Она пробежала мимо двух разговаривающих мужчин, они шарахнулись от нее и что-то крикнули ей вслед, но она, кажется, даже не заметила.

— Прости, я опоздала! — виновато сказала она и остановилась с ним рядом без всякого усилия, просто прекратив бежать.

Джинн смотрел на нее с изумлением. Почему она так странно выглядит? Он заметил и гребни в волосах, и оборки на новой блузке, но дело было не только в них. И вдруг он понял: она счастлива. Ее глаза сияли, лицо было полно жизни, и она смотрела на него с радостной уверенностью.

— Прости, я была на танцах! Хочешь, пойдем туда вместе? Пожалуйста, пошли. Там Анна с друзьями, я хочу вас познакомить. И ты должен увидеть этот зал: он такой красивый!

Танцы? Что творится с этой женщиной?

— Но я не умею танцевать, — растерянно отозвался он.

— Это не страшно, я тебя научу.

Потолок был забыт, и он послушно последовал за ней, отчасти заразившись ее энтузиазмом. Что бы ни сотворило с ней такую перемену, взглянуть на это несомненно стоило. Наверное, ей казалось, что они идут слишком медленно, поскольку она схватила его за руку и практически тащила за собой.

— Что, в этом твоем зале пожар? — насмешливо поинтересовался он.

— Нет, но я обещала, что скоро вернусь. И Ирвинг, наверное, уже пришел. Ирвинг — это… Ой, я же тебе не рассказала! В пекарне все в порядке, они поженятся!

О чем, черт побери, говорит эта женщина? Не сдержавшись, Джинн захохотал.

— Прекрати! — воскликнула Хава и тоже рассмеялась. — Я тебе все потом объясню.

— И я что-то пойму?

— А если будешь издеваться, то ничего не скажу. Смотри, мы уже пришли.

Она показала на скромную дверь, из-за которой на улицу выплескивались звуки музыки. Заплатив несколько монет охраннику, они зашли внутрь.

Миновав длинный темный вестибюль, Джинн вдруг замер на пороге, моментально растеряв свое легкомысленное веселье. Дело было не в размере этого танцевального зала и не в толпе заполнивших его людей. Нет, причиной его внезапного смятения было то, что, пожелай он воссоздать в центре Нью-Йорка свой далекий и любимый дворец, результат получился бы точно таким же. Правда, стены здесь были не стеклянными, а зеркальными и отражались в них не солнце и звезды, а газовые лампы, но простор, но прихотливая игра света и теней были точно такими же. Здесь впервые в Нью-Йорке он почувствовал себя как дома, но при этом оказалось, что пропасть между ним и его домом стала только шире. «Вот на что ты можешь надеяться, — словно говорили ему стены этого зала. — Только на это, и ни на что большее».

— Тебе здесь нравится? — спросила Хава и посмотрела на него так, словно от его ответа зависел весь вечер.

— Здесь очень красиво.

— Хорошо, — с облегчением улыбнулась она. — Я так и думала, что тебе понравится. Смотри, там мои друзья. — Она указала на дальний столик. — Пойдем, я тебя познакомлю.

И она двинулась вперед, вежливо прокладывая себе путь среди толпы, а он опять послушно последовал за ней, дивясь происходящему: здесь, среди сотен людей, она не испытывала ни неуверенности, ни страха. Может, эта перемена началась в ней давно, а он просто ничего не замечал? Еще несколько месяцев назад она, оказавшись на улице, норовила спрятать лицо, а сейчас ей не терпится познакомить его со своими друзьями. И вот еще новость — оказывается, у нее есть друзья?

Сидевшая за столом женщина со смешным пером на шляпке обернулась:

— А, вот и ты! И где ты… — Тут она увидела Джинна за спиной у подруги и от удивления замолчала.

— Нет. Анна, это не то, что ты думаешь, — поспешно заговорила Хава. — Он мой друг. Ахмад, это Анна из пекарни, а это Филлис и Эстель. А это Джерри, с которым я танцевала, и друг Джерри — простите, не знаю, как вас зовут.

— Стэнли, — буркнул коротышка с приплюснутым лицом.

— Ахмад, это Стэнли! — торжествующе закончила представления Хава.

Разумеется, она говорила по-английски, поскольку Джинн не мог знать идиша.

Первой пришла в себя Анна.

— Рада познакомиться с вами, Ахмад, — тоже по-английски, но с сильным акцентом сказала она и крепко пожала ему руку. Она была хорошенькой девушкой, самой привлекательной за столом, но Джинну все время казалось, что ее шляпка так и норовит клюнуть его. — А откуда вы знаете нашу Хаву?

В глазах у Голема мелькнула тревога.

— Совершенно случайно, — непринужденно объяснил Джинн. — Мы как-то встретились в Кастл-гарденз. Она сказала, что никогда не была в аквариуме, и я сводил ее туда.

Он оглянулся на Хаву, та взглянула на него с облегчением и благодарностью.

— Как мило, — заметила Анна.

— Как романтично, — подхватила Эстель.

Высокий мужчина — кажется, Джерри? — смотрел на него довольно хмуро.

— Странный у вас акцент, — сказал он. — Откуда вы?

— Здесь это место называют Сирией.

— Сирия? Ух ты, это где-то за Китаем, верно?

— Джерри, ты болван, — вмешалась Эстель на идише. — Где Сирия, а где Китай?

Стэнли радостно загоготал, а Джерри покраснел и уставился в кружку.

Джинн решил, что, может, они и друзья Голема, но их расспросы начинают ему надоедать.

— Хава, ты обещала научить меня танцевать, — напомнил он, и под взглядами всей компании они отправились на площадку.

Она отвела его в самый дальний угол и встала к нему лицом.

— Клади руку сюда и сюда, — объясняла она ему с потешной серьезностью. — А я буду держать тебя здесь и здесь. Потом шаг, потом прыжок. Делай то же, что и я.

— Подожди минутку, — попросил он. — Дай мне посмотреть, как другие это делают.

Они отошли в сторонку и постояли, наблюдая за танцующей толпой. «И как только они умудряются не сталкиваться и не валиться в одну кучу?» — недоумевал Джинн. Он совсем не был уверен, что готов тратить так много энергии ради того, чтобы оставаться примерно на одном месте, но вслух эту мысль не высказал.

— Ну что, готов?

— Кажется, да.

Он поместил руки так, как она его учила, и сделал несколько осторожных шагов. Танец был несложным, и он быстро освоил движения. Сначала они несколько раз натолкнулись на соседей, но скоро он научился вести и, нажимая рукой на ее талию, направлял свою партнершу туда, куда хотел. С высоты своего роста он хорошо видел просветы в толпе и старался попасть именно в них. Макушка Голема коснулась его подбородка.

— У тебя хорошо получается, — похвалила она.

— А ты откуда знаешь? — засмеялся он. — Ты сама только сегодня научилась.

— Ты не наступаешь мне на ноги, и мы не налетаем на другие пары. Ты рожден для танцев, — добавила она с удовольствием.

— Боюсь, мое появление удивило твоих друзей.

— И тебе пришлось говорить неправду, — подхватила она, сразу же став серьезной. — Это я виновата. Не подумала об этом.

— И хорошо, что не подумала. А то ты меня сюда бы не привела, и я бы ничего не увидел.

— Так тебе здесь нравится?

— Очень, — кивнул он и вдруг понял, что это правда.

Вокруг них кружились другие танцоры. Энтузиазм их и оркестра казался неисчерпаем.

— Я не вижу Анны за нашим столом, — сообщила Хава, вытягивая шею. — Может, она наконец нашла Ирвинга?

— А, этого загадочного Ирвинга.

Она улыбнулась:

— Извини, я тебе так и не объяснила. — И она рассказала ему все о беременности Анны, помолвке и скором отъезде в Бостон. — Скорее всего, я ее больше никогда не увижу. Я знаю так мало людей, и со всеми в конце концов приходится расставаться. Наверное, так устроена жизнь.

Она заметно поскучнела, и он поспешил заверить ее:

— Ну я-то точно никуда не денусь.

Она немного помолчала, а потом тихо спросила:

— А если денешься? Что, если когда-нибудь ты найдешь способ освободиться от этого? — Холодными пальцами она прикоснулась к браслету на его руке, а потом сказала с неожиданной страстью: — Пообещай мне одну вещь! Если такое случится, пожалуйста, приди в последний раз и расскажи мне. Я не хочу гадать о том, что с тобой случилось. Обещай мне.

— Я никогда не исчезну, не попрощавшись с тобой, Хава, — серьезно сказал он. — Клянусь.

Они продолжали танцевать, и музыка звучала по-прежнему весело, но настроение их уже изменилось. Джинн попытался представить, как это будет: вот он каким-то чудом освобождается, поднимается над грязными улицами и душными комнатами, летит к ее знакомому окну. Он попрощается с ней… И тут внутри у него словно что-то заело. Он пропустил шаг и попытался исправить ошибку.

— Что с тобой?

— Все нормально. — Он крепче обхватил ее за талию. — Просто представил себе, как это будет. Как я освобожусь. — Он замолчал, не зная, что сказать, но чувствуя, что должен это сделать. — Как бы я хотел показать тебе…

Оркестр закончил мелодию эффектным пассажем, и гром аплодисментов не дал ему договорить. Она не сводила глаз с его лица и ждала, что он скажет дальше, но толпа вокруг начала скандировать: «Шпиль! Шпиль!» Джинн вопросительно посмотрел на нее, но она покачала головой, очевидно тоже не понимая.

Дирижер улыбнулся и поклонился танцорам. Те продолжали громко приветствовать его. Новые пары спешили присоединиться к уже стоявшим на площадке, и скоро она оказалась переполненной. Дирижер промокнул лоб платком и поднял палочку. На этот раз музыка оказалась другой: быстрее, пронзительнее, выше. Мужчины хватали своих партнерш за талию, прижимали их к себе куда ближе, чем в прошлых танцах, и быстро кружили, переступая с ноги на ногу. То тут, то там раздавался пронзительный женский смех. Те, кто оставался за столиками, с удовольствием хлопали в ладоши.

Музыка словно пронизала Джинна насквозь. То, что он собирался сказать, потеряло форму и затопило его изнутри неясной и сладкой тоской. Он закрыл глаза, чувствуя себя одновременно обессилевшим и полным лихорадочной энергии.

— Наверное, это и есть шпиль, — сказала Хава, наклонившись к его уху, — но я не умею его танцевать.

— Зато я умею. — Он прижал ее к себе.

— Ахмад… — поразилась она.

— Держись крепче! — скомандовал он и закружил ее.

Одна его рука держала ее за талию, пальцы другой переплелись с ее пальцами. Глаза его были закрыты, но он прекрасно сохранял равновесие. Поначалу она боялась, что он не удержит ее, но скоро успокоилась и расслабилась у него в руках, а он, почувствовав это, ощутил горячий прилив радости.

— Закрой глаза.

— Но мы упадем!

— Не упадем.

И они действительно не упали и не столкнулись ни с кем из соседей. Другие танцоры начали обращать внимание на эту эффектную высокую пару, кружащуюся в собственном мире. Толпа постепенно расступалась, чтобы дать им место и лучше видеть. А они кружились все быстрее и быстрее, и глаза их были закрыты! Как они это делают? Мелкий шаг женщины идеально совпадал с шагом партнера; они описывали круг за кругом, и центром каждого был он. Среди всего этого безумного движения внутри у Джинна разлился удивительный покой, и на один прекрасный долгий миг весь мир перестал существовать…

Кто-то тронул его за плечо.

Он открыл глаза и едва не врезался в девушку по имени Филлис. Хава споткнулась, он подхватил ее и удержал. Филлис испуганно отступила и, виновато взглянув на него, обратилась к Хаве на идише:

— Хава, прости, но там Анна. Она увидела Ирвинга с другой девушкой, и они подрались. Он совсем пьяный и говорит ужасные вещи. Я боюсь, что-нибудь случится. Не мог бы Ахмад вмешаться? Я бы не стала его просить, но Джерри и Стэнли уже ушли.

Джинн слушал ее, притворяясь, что не понимает. Досадное происшествие, конечно, но он поможет, ради того чтобы этот вечер закончился мирно. Хава тем временем застыла на месте, точно окаменела.

— Он бьет Анну? — спросила она таким тоном, что Филлис испуганно отшатнулась. — Где они?

— На улице.

Она схватила Джинна за руку и потянула за собой так, что он едва не упал.

— Хава, подожди, — попросил он, но она уже ничего не слышала.

Как стрела она неслась сквозь толпу, и он чувствовал, как дрожит ее напрягшееся тело.

Миновав зал и вестибюль, они выскочили на улицу. Несколько человек курили перед входом, но ни Анны, ни этого Ирвинга не было видно. Потом донеслись голоса: кричали мужчина и женщина. Хава остановилась, покрутила головой и коротко сказала:

— В переулке.

Они свернули за угол. В конце переулка ее подруга Анна боролась с мужчиной. Всхлипывая, она вцепилась в него и пыталась подняться на ноги. Мужчина что-то сказал ей, ударил по лицу и, разорвав ее захват, швырнул девушку на землю. Она ударилась головой о булыжник и вскрикнула.

— Анна!

Мужчина пьяно раскачивался и свирепо смотрел на них:

— А вам какого черта здесь надо?

— Не трогай ее! — Хава стремительно надвигалась на него.

Джинн попытался схватить ее за руку, но не успел.

Ирвинг сделал шаг вперед, заслонив собой лежащую Анну, и уставил мутный взгляд на женщину, а потом на мужчину:

— Вашей даме лучше бы не соваться в чужие дела.

Все это зашло слишком далеко.

— Проваливай отсюда, — сказал Джинн, — немедленно.

Мужчина самодовольно ухмыльнулся и отвел назад кулак.

В то же мгновение Джинн почувствовал перемену, случившуюся с Големом. Ее движения стали еще более быстрыми и плавными, и она будто выросла прямо у него на глазах, а потом бросилась на Ирвинга. Одно мгновенное, неуловимое движение — и тот уже лежал на мостовой, а изо рта у него лилась кровь. Все с той же жуткой скоростью женщина подхватила его, подняла и ударила о стену. Ноги его слабо дернулись.

— Хава!

Джинн схватил ее за плечи, стараясь оттащить, но она швырнула Ирвинга на мостовую, а потом оттолкнула и Джинна. На лице Голема не осталось никакого выражения, взгляд был плоским и мертвым. Казалось, она исчезла из собственного тела.

Джинн обхватил ее за пояс и сбил с ног. Они покатились по мостовой, и он больно ударился головой о камень. Она оказалась сверху и стала извиваться, пытаясь освободиться, а когда ей это удалось, снова бросилась к Ирвингу. Джинн тоже вскочил на ноги, с разбегу врезался в нее и прижал к стене, упираясь руками и ногами.

— Хава! — заорал он.

Она пыталась вырваться, ее лицо исказилось от усилий, а зубы оскалились, будто у шакала. Сила ее была невероятной. Пока он еще удерживал Голема, используя преимущество в росте, но его ноги уже скользили по мостовой. Если она вырвется, то порвет этого человека в клочки. Надо что-то делать.

Он собрал все свои силы, и скоро ее блузка задымилась под его ладонями. Запахло горелой тканью и опаленной землей. Ее глаза затуманились, а изо рта вырвался крик, такой высокий, что он был почти неслышен.

Джинн несколько раз ударил ее по лицу и снова опрокинул на землю. Даже если это разозлит ее, она будет бороться с ним, а не с Ирвингом.

Но женщина больше не боролась. Она смотрела на него, растерянно моргая, словно только что проснулась:

— Ахмад, что случилось?

Может, это хитрая уловка? Осторожно он отпустил ее. Она села и приложила руку к лицу, а потом к груди. Блузка и нижнее белье свисали обгорелыми клочьями. На груди чернели длинные отметины — следы его пальцев. Она дотронулась до них, а потом огляделась, словно пыталась понять, что с ней произошло. Он быстро шагнул в сторону, чтобы закрыть от нее Ирвинга. Она попыталась встать, но тут же покачнулась и снова упала. Он едва успел подхватить ее у самой земли. Глаза у нее были полузакрытыми, незрячими.

Краем глаза Джинн уловил какое-то движение: это Анна с трудом поднималась на ноги. Он тихо чертыхнулся, поскольку совсем забыл про нее. Что она видела? С одной стороны ее лица наливался уродливый синяк и глаз совершенно заплыл. Еще не придя в себя от шока, она смотрела то на Ирвинга, то на Джинна с Големом.

— Анна, послушай меня, — быстро сказал он на идише. — Какой-то незнакомец напал на твоего любовника и убежал. Ты ударилась головой и не разглядела его. Если кто-то будет говорить, что это не так, значит он пьян и ошибается. А сейчас поспеши за доктором.

Девушка продолжала молча смотреть на него.

— Анна! — крикнул он, и она испуганно вздрогнула. — Ты меня поняла?

Молчаливый кивок. Она в последний раз взглянула на изломанное тело Ирвинга и нетвердо двинулась по переулку. Поверила ли она ему? Возможно, нет, но сейчас бесполезно об этом думать. Вдалеке кто-то уже звал полицию. Джинн подхватил Голема на руки, выпрямился и замер на мгновенье. А потом побежал.

* * *

— Мы говорили о том, как ты найдешь себе пару, — напомнил Джинн.

Фадва открыла глаза. Нет, не открыла, они по-прежнему были закрытыми. Она только что заснула у себя в шатре. Нет, ничего подобного, она вовсе не спит, и она в стеклянном дворце Джинна. Ей только снилось, что она спит.

Тягучая неразбериха в мыслях немного тревожила ее, но она постаралась о ней забыть. Она снова с Джинном. Что еще ей надо знать? Она сидит, откинувшись на подушки, и смотрит на него через низкий стол, как и в прошлый раз уставленный едой, которой хватило бы на неделю. Она откусила кусочек финика, запила чистой холодной водой. Он с улыбкой наблюдал за ней. Они не виделись несколько… дней? Недель? Она не была уверена. С недавних пор она стала часто терять счет времени. Как-то утром она отправилась доить коз и обнаружила, что ни у одной из них в вымени нет молока. Она побежала и рассказала об этом матери, а та проворчала, что девушка, похоже, сошла с ума и что коз она подоила уже несколько часов назад. Были и другие странные происшествия. Уголком глаз она даже среди дня замечала какие-то движущиеся тени. Лица менялись, когда она отворачивалась. Однажды у источника она набирала в кувшины последнюю воду, и вырезанная на стене богиня вдруг заговорила с ней, стала рассказывать истории о смешных людях, пытавшихся покорить ее пустыню. Они смеялись вместе, будто сестры. Но потом кто-то позвал ее по имени. Это был один из братьев отца. Мать, встревоженная ее долгим отсутствием, послала его найти девушку. Фадва повернулась к богине, чтобы попрощаться, но та опять стала молчаливой и неподвижной. Позже Фадва подслушала, как ее дядя шепотом рассказывал матери о том, что она сидела по пояс в мелкой воде и сама с собой смеялась. Мать велела ему ни слова не говорить об этом отцу.

Но сейчас все это не имело никакого значения: она была с Джинном, в полной безопасности, и купалась в лунном свете в его стеклянном дворце. Глаза ее были ясными, а тени тихо лежали у ее ног. Здесь с ней не могло случиться ничего плохого.

— Пару? — переспросила она. — Ты хочешь сказать, мужа? — Она вздохнула, жалея, что разговор зашел на эту тему, но не решаясь сменить ее. — Мой отец найдет мне мужа, уже скоро. У нас в племени есть мужчины, которые хотят жениться, и он выберет среди них.

— И как он будет выбирать?

— Выберет того, кто может предложить больше. Дело не только в выкупе. Он посмотрит, у кого клан сильнее, скота больше, положение в племени выше. Ну и конечно, послушает, что о нем говорят люди, добрый ли он человек.

— А симпатия, желание не играют вообще никакой роли?

— Может, женщины в сказках и способны позволить себе такую роскошь, — засмеялась она. — Вдобавок тетки рассказывали мне, что желание приходит позже.

— И все-таки ты боишься.

Она покраснела. Неужели он так легко читает ее мысли?

— Ну конечно. — Она старалась говорить спокойно и рассудительно, как взрослая. — Я ведь оставлю свою семью и свой дом и переселюсь в шатер к незнакомцу, стану служить его матери. Я знаю, что отец избаловал меня, и уверена — он никогда не отдаст меня за злого человека. Но да, я боюсь. Кто бы на моем месте не боялся?

— Тогда зачем вообще выходить замуж?

Его невежество в очередной раз изумило ее.

— Только больные и никчемные девушки не находят себе мужа. Девушка должна выйти замуж, чтобы не быть обузой для своей семьи. Наш клан слишком маленький, чтобы содержать незамужнюю дочь: надо ведь еще кормить детей и мои братья должны найти себе жен. Нет, мне надо выйти замуж, и уже скоро.

Он смотрел на нее с жалостью:

— Тяжелая у тебя жизнь, и выбора нет никакого.

— Но это и хорошая жизнь, — гордо возразила она. — У нас всегда есть что отпраздновать: свадьбу, или рождение ребенка, или хороший окот весной. Я не знаю другой жизни. А потом, — заключила она, — не могут же все жить в стеклянных дворцах.

Он приподнял бровь и усмехнулся:

— А ты бы хотела?

Он что, играет с ней? Лицо его было совершенно бесстрастным. Она улыбнулась в ответ:

— Господин, ваш дом прекрасен. Но я не знала бы, что мне делать в таком дворце.

— Ты могла бы просто ничего не делать.

Она рассмеялась переливчатым, совсем уже женским смехом:

— Это, наверное, будет пострашнее, чем любой муж.

Джинн тоже засмеялся и склонил перед ней голову, признавая поражение:

— Надеюсь, ты позволишь мне навещать тебя после того, как выйдешь замуж?

— Конечно. — Она была удивлена и тронута. — И можешь прийти на свадьбу, если захочешь.

Как забавно, подумала она. Настоящий джинн у нее на свадьбе, будто она султанша из сказки!

— А твоя семья не станет возражать?

— А мы им не скажем, — хихикнула она, и в его присутствии это вовсе не показалось нескромным.

Он тоже засмеялся, а потом откинулся на подушки и испытующе взглянул на нее:

— Свадьба. Мне бы и на самом деле хотелось ее увидеть. Фадва, ты покажешь мне, какой бывает свадьба?

—  Показать тебе?

Наверное, он хотел сказать «расскажешь». Она нахмурилась, не зная, что ответить. Но Джинн — а он уже почему-то сидел рядом с ней — протянул руку и легко погладил складку между ее бровями. И опять эта неожиданная теплота его кожи, опять этот странный жар в животе. «Покажи мне», — прошептал он. А она вдруг почувствовала страшную усталость. Наверное, он не станет возражать, если она свернется клубочком и немного поспит (чей-то голос внутри шептал: «Глупая девчонка, ты ведь уже спишь», но все это было не на самом деле, и она не стала слушать). Чувствовать его руку у себя на лбу было так приятно, что у нее не было сил сопротивляться, и она отдалась усталости, накрывшей ее с головой.

Фадва открыла глаза.

Она в шатре. В мужском шатре. Одна. Она опустила глаза. Ее руки и ступни выкрашены хной. На ней ее свадебное платье.

Она вспомнила, как мать и тетки одевали ее в женском шатре. Раскрашивали руки. Переговоры о размере выкупа, выставка ее приданого. Пение, танцы, пир. Потом процессия, и она, Фадва, во главе. А теперь она одна в шатре незнакомца, ждет. Снаружи до нее доносятся смех, барабанный бой, свадебные песни. Перед ней кровать, застланная шкурами и одеялами.

Теперь у нее за спиной появился мужчина.

Она повернулась лицом к нему. Стройный и изящный, он был одет, как бедуин, в черный свадебный наряд. Он протянул к ней сложенные ковшом руки, и в них лежало самое прекрасное ожерелье, которое она когда-нибудь видела: прихотливо переплетенная цепочка из золотых и серебряных звеньев и диски безупречно гладкого сине-белого стекла, все пронизанные золотыми нитями. Казалось, он взял свой дворец и превратил его в безделушку, чтобы она могла носить тот на шее. Она протянула руку и прикоснулась к ожерелью пальцем. Стеклянные диски тихо зазвенели.

«Это мне?» — прошептала она.

«Если ты согласишься его принять».

Его глаза словно плясали в свете лампы. Она видела в них желание, и оно не пугало ее.

«Да», — прошептала она.

Он надел на нее ожерелье, коснувшись рукой ее шеи. От него пахло теплом, как от камня, долго лежавшего на солнце. Его пальцы медленно двинулись вниз, по ее плечам и спине. Она совсем не боялась и не дрожала. Его губы прижались к ее рту, и она уже целовала его, как будто ждала этого много лет. Его пальцы зарылись в волосы Фадвы. Одежда расшитой кучкой уже лежала у ее ног, а его руки ласкали ее грудь, и девушке не было страшно. Он легко подхватил ее на руки, и она оказалась на кровати, и он был рядом с ней, был внутри ее, и это оказалось совсем не больно, совсем не так, как пугали ее тетки. Они двигались в такт, никуда не спеша, как будто все время на земле принадлежало им, и она откуда-то точно знала, что ей делать. Она целовала его рот, и обвивалась вокруг него, и кусала губы от наслаждения, и цеплялась за него так, словно он был смерчем, уносящим ее прочь…

«Проснись!»

Случилось что-то очень плохое.

«Фадва! Проснись!»

Земля задрожала под ними и тряслась все сильнее и сильнее. Шатер начал валиться им на голову. Он пытался освободиться, но она цеплялась за него, не отпускала, боялась остаться одна…

«Фадва!»

Она держала его изо всех сил, но он вырвался и исчез. Шатер и весь мир вокруг накрыла тьма.

Над лагерем бедуинов Джинн корчился на крыльях ветра. Еще никогда в жизни ему не было так больно. Он был растерзан, разорван на куски, почти уничтожен. Смутно он сознавал, что зашел чересчур далеко, что позволил себе заплутать в ее снах и фантазиях. Ему понадобилась вся его сила, чтобы освободиться. Другой, более слабый джинн пропал бы без следа.

Какое-то время он оставался на месте, стараясь восстановить силы перед возвращением домой, — в таком состоянии, как сейчас, он мог стать легкой добычей для любого врага. И если ветер и доносил до него испуганные крики людей, вопли женщин и крики ее отца, он старался их не слышать.

19

Джинн бежал, держа Голема на руках.

Он решил отнести ее на Бауэри и спрятать там в таком закоулке, куда не осмеливается заглядывать полиция. Поднявшись по ближайшей пожарной лестнице, он пустился бежать с крыши на крышу под множеством любопытных взглядов, следящих за ним из темноты. Женщина была тяжелой и оттягивала ему руки мертвым грузом, поскольку все еще не пришла в себя. Возможно, он переусердствовал, пытаясь ее остановить. Если ей понадобится помощь, кого звать? Он подумывал, не отнести ли ее в лавку к Конрою.

Она дернулась у него в руках, потом еще раз, да так, что он споткнулся. Замедлив шаг, он нашел укромный уголок за дымовой трубой и опустился на крышу, все еще держа Голема на руках. Его взгляд упал на сожженную блузку, и он болезненно поморщился. Спутанные волосы закрывали Голему лицо, а красивые гребни с вырезанными розочками выпали где-то по дороге. Он не слышал ее дыхания и пульса, а кожа у нее была такой холодной, словно он держал на руках труп. Зато ожоги на груди быстро заживали, и следы его пальцев исчезали прямо на глазах. Может, она затем и впала в беспамятство, чтобы ее тело могло себя вылечить?

Он перехватил ее поудобнее, и что-то сверкнуло между лохмотьями: цепочка и на ней большой прямоугольный медальон с простым замком. Он вдруг вспомнил их разговор на крыше водонапорного бака и ее слова, которые тогда так встревожили его: «Я знаю только, что никогда не должна причинить вред человеку. Никогда. Лучше уж сама себя уничтожу». Тогда она инстинктивно подняла руку к шее, а потом, смутившись, опустила. Как будто испугалась, что он видел слишком многое.

Джинн нажал на замочек, и медальон раскрылся. Пухлый квадратик сложенной бумаги выпал ему в ладонь. Как по сигналу, женщина зашевелилась. Он быстро захлопнул медальон, а сложенный листок сунул себе в карман.

Женщина открыла глаза и попыталась оглядеться. Ее движения были неуверенными, как у раненой птицы.

— Ахмад, где мы? — Ее язык еще немного заплетался. — Что случилось? Почему я ничего не помню?

Неужели она правда потеряла память? Если Анна была без сознания, а другие свидетели ничего не видели издалека…

— Произошел несчастный случай, — сказал он, быстро импровизируя на ходу. — Пожар. Ты получила ожог и лишилась чувств. Я унес тебя оттуда, сейчас тебе уже лучше.

— Господи! Кто-нибудь пострадал? — Она попыталась встать на дрожащие ноги. — Нам надо вернуться туда!

— Это пока небезопасно, — его ум метался в поисках убедительных доводов, — но жертв, кажется, нет.

— А Анна…

Она вдруг замолчала, и Джинн увидел, как в ее глаза возвращается сознание и память.

Из ее рта вдруг вырвался страшный вопль. Она упала на колени и вцепилась себе в волосы. Джинн уже жалел об истории, которую придумал для нее. Он наклонился над женщиной, чтобы помочь ей встать.

— Не трогай меня!

Она вырвалась из его рук, вскочила на ноги и отступила назад. Со своими всклокоченными волосами и порванной одеждой, она выглядела словно злой дух в женском обличье — однажды он видел такого и предпочел бы никогда больше не встречать.

— Теперь ты понимаешь? — кричала она. — Понимаешь?! Я убила человека!

— Он был жив, когда мы уходили. К нему приведут доктора, и этот… как его… наверняка поправится. — Джини старался говорить с уверенностью, которую вовсе не чувствовал.

— Я забыла об осторожности, я позволила себе… Господи, что я наделала? И ты… Зачем ты унес меня оттуда, зачем ты лгал мне?

— Чтобы защитить тебя! Они уже звали полицию, и тебя бы арестовали.

— Ну и хорошо! Я должна быть наказана!

— Хава, послушай сама, что ты говоришь. Ты сядешь в тюрьму и расскажешь в полиции, что ты сделала?

Она задумалась, представляя себе, как это будет, и Джинн поспешил воспользоваться преимуществом:

— Никто не должен об этом знать. Никто ничего не видел, даже Анна.

— Это ты мне предлагаешь? — Она смотрела на него, полная негодования. — Притвориться, что ничего не было?

Конечно, она никогда так не поступит; это просто выше ее сил. Но он сам загнал себя в угол.

— Если бы я был на твоем месте, и если бы случайно напал на кого-то, и если бы этому не было свидетелей и не было бы способа признаться, не открыв всей правды про себя, — тогда, возможно, я бы так и сделал. Зло уже совершилось, зачем усугублять его?

— Нет, — покачала головой она. — Вот что выходит, если тебя слушать. Сегодня вечером я забыла об осторожности, и вот результат.

— Ты меня обвиняешь?

— Я никого не обвиняю, кроме себя, но мне бы следовало быть умнее.

— Но это мое дурное влияние заставило тебя свернуть на кривую дорожку, да? — Тревога за нее быстро превращалась в обиду. — А как насчет Анны — ее ты тоже обвинишь за то, что она заманила тебя на танцы?

— Анна понятия не имела, что я такое! Она поступила так по незнанию!

— А я, надо думать, сознательно сбил тебя с толку.

— Нет, но ты меня запутал! Заставил позабыть о том, что некоторые вещи для меня невозможны!

«Зато сегодня ты была счастлива», — подумал он, а вслух сказал:

— Если ты правда так считаешь, может, нам с тобой лучше не встречаться больше?

Она отшатнулась от него, обиженная и напуганная, и во второй раз за эту ночь он пожалел о сказанных словах.

— Да, — произнесла она дрожащим голосом, — наверное, так будет лучше. Прощай, Ахмад.

Она развернулась и пошла прочь. Не веря своим глазам, он смотрел ей вслед. Она дошла до середины крыши и остановилась; он уже представлял себе, как она оглянется и в глазах у нее мелькнет сожаление. Тогда он позовет ее, извинится, попросит не уходить.

Но она не оглянулась, а только, нагнувшись, подобрала выброшенное кем-то одеяло, накинула его на плечи и пошла дальше. Он смотрел ей вслед до тех пор, пока ее фигура не смешалась с фигурами других обитателей крыш, и ни разу за все это время она не обернулась.

* * *

Вскоре женщина спустилась с крыши и пошла искать тихий переулок, где она могла бы без помех уничтожить себя.

Решение пришло быстро и далось ей без труда. Нельзя допустить, чтобы кто-нибудь еще пострадал из-за нее. И по крайней мере в этом Джинн прав: никто не будет в безопасности, если она окажется в тюрьме. Даже если ей удастся скрыть свою сущность, рано или поздно она сойдет с ума в неволе. И что хуже: бесконечное ожидание конца или ужас, который вырвется на волю, когда этот конец придет?

Она плотнее запахнула вонючее одеяло и почувствовала, как оно колется в том месте, где на коже еще оставался ожог. Раньше она никогда в жизни не испытывала своей боли, только чужую. Сегодня, до тех пор пока Джинн не прижал к ее груди раскаленную ладонь, она будто спокойно наблюдала со стороны за тем, как Ирвинг дергается у нее в руках. Она не чувствовала ни гнева, ни злости. Просто ее тело стало действовать само по себе, словно и было создано специально для этой цели. Увидев Джинна с лицом, искаженным ужасом, она подумала только: «Надо же, откуда здесь взялся Ахмад?» А потом почувствовала его руки у себя на плечах, потом — страшную боль и уже потом очнулась на крыше, у него на руках.

Она отыскала пустой тупиковый переулок, в котором не было ни открытых окон, ни любопытных глаз, немного послушала, напрягая все свои чувства, но уловила только обычную мешанину сонных мыслей за стенами домов. Если полиция уже ищет ее, сюда они вряд ли скоро доберутся. Она не испытывала ни колебаний, ни сожалений. Только удивление от того, как быстро все кончилось.

Вытащив из-под блузки тяжелый золотистый кулон, она минуту подержала его на ладони. Интересно, как все случится? Она упадет и останется неподвижно лежать в переулке? Или превратится в кучку пыли? Почувствует ли она, что происходит, или просто перестанет быть? Она была спокойна и возбуждена одновременно, как будто спрыгнула с большой высоты, а теперь смотрела, как земля стремительно поднимается ей навстречу.

Большим пальцем она нажала на замок медальона. Крышка отскочила, обнажив пустое медное нутро. Записки не было. Она просто исчезла.

Женщина долго с недоумением смотрела туда, где когда-то лежал сложенный листок. Может, она потеряла его уже давно и не заметила этого? Или кто-нибудь украл его? Вся эта ночь была такой призрачной, что, может, его никогда и не существовало и она все просто выдумала: равви, его смерть, конверт в его руке.

С усилием она заставила себя думать. Ей придется найти другой выход, но какой? Ясно, что доверять себе она больше не может. Она принимает ужасные решения и уступает слишком многим соблазнам. Может, ей удастся найти кого-то, кто будет присматривать за ней, как это делал равви? Кого-то честного и ответственного. И не обязательно даже рассказывать этому человеку о том, что она такое: она будет просто жить по его примеру, а он защитит ее, даже не зная, какое добро делает.

Решение, когда оно было принято, показалось единственно возможным. Наверное, все это время она шла к нему.

Этим утром Майкл Леви пошел в приютный дом раньше, чем обычно. Он плохо спал ночью, его мучили дурные сны, из которых он помнил лишь отдельные отрывки. В одном из них покойный дядя брал его за плечи, дабы сказать что-то очень важное, чего он не должен забывать, но ветер уносил дядины слова прочь. В другом он подходил к грязной, полуразвалившейся хижине, из окна которой на него смотрели чьи-то злые глаза, словно дело происходило в старинной сказке. После этого он уже не смог уснуть, поэтому вскоре свернул свой тюфяк, оделся и пошел на работу.

Майкл совсем выдохся за последнее время. Каким-то чудом ему еще удавалось поддерживать приютный дом на плаву, но бывали моменты, вроде этого утра, когда ему казалось, что он лишь затягивает агонию. Что еще хуже, другие еврейские благотворительные организации начинали все чаще присылать ему тех, кому не могли помочь сами, словно считали его волшебником, способным добывать хлеб и свободные койки из воздуха. Майкл отказывал им, когда находил в себе силы, но все равно приютный дом был загружен сверх всяких норм. Среди его работников воцарилось уныние, и даже несгибаемый Джозеф Шаль стал в последнее время угрюмым и раздражительным. И кто упрекнул бы его за это? Надо было что-то менять, и менять срочно. Им всем нужна была новая надежда.

Майкл свернул за угол и сразу же увидел темную фигуру, сидящую на крыльце приютного дома. Он чуть не застонал вслух, решив, что это очередной новенький, рассчитывающий на место, но фигура выпрямилась, и оказалось, что это женщина, высокая и стройная. Он узнал ее, и сердце вдруг подпрыгнуло в груди.

— Здравствуйте, Хава, — сказал он.

Ему не хотелось спрашивать, зачем она пришла, — несомненно, ее прислали с каким-нибудь мелким поручением, и она сразу же уйдет обратно.

— Майкл, — негромко заговорила она, — я бы хотела стать вашей женой. Вы женитесь на мне?

Неужели это происходит на самом деле? Наверное, да, потому что даже в самых смелых своих фантазиях он не заходил так далеко. Он протянул руку и прикоснулся к ее щеке, еще не смея поверить. Она не отстранилась от него. Она не приблизилась. Она только смотрела прямо на него, и в ее темных неподвижных глазах он видел свое отражение с протянутой рукой.

* * *

Было уже три часа ночи, а на Бауэри все еще толпились мужчины и женщины, звучали крики и пьяный смех. Из открытых дверей борделей и игорных заведений доносилась музыка, но в общем веселье слышалось все больше безысходности. Жулики искали в толпе своих последних на эту ночь жертв; проститутки свешивались из окон, рассматривая прохожих жадными и расчетливыми глазами.

В самую середину этой вакханалии Джинн спустился с той самой крыши, где расстался с Големом. Он шел посреди улицы, не замечая ни толпы, ни любителей поживиться, которые, распознав гнев и обиду в его глазах, отворачивались в поисках более легкой добычи. Он видел перед собой только Голема, с растрепанными волосами, в обгоревшей одежде. Он слышал только обвинения, которые она бросала ему. Помнил только о бесповоротности их прощания.

Что ж, пусть будет так. Теперь она легко может сдаться полиции и стать мученицей, о чем всегда и мечтала. Или может вернуться в свою тесную клетку, шить и печь хлеб до скончания века. Ему было наплевать на это. Он с ней покончил.

Джинн шел на юг, и толпа постепенно поредела, оставив после себя лишь отдельных нищих бродяг. Он не стал поворачивать на юг к Маленькой Сирии. Там его ждала только мастерская или душная комната, о которой ему даже думать не хотелось.

Через какое-то время он достиг Бруклинского моста и остановился в его тени. Джинна всегда восхищал этот мост, его элегантный изгиб и те невероятные усилия и талант, которые потребовались для его создания. Он отыскал вход на пешеходную дорожку и дошел по ней до того места, где кончалась земля и начиналась вода. Под ним на волнах подпрыгивали лодки, их борта терлись о сваи. Если захотеть, можно просто пересечь мост и отправиться куда глаза глядят. Чем больше он думал об этом, тем соблазнительней казался ему такой план. Ничто не держит его на Манхэттене. Он может отбросить все притворство, прекратить строить из себя человека и просто шагать вперед, никогда не уставая и никогда не останавливаясь! Земля будет мелькать под ним, как уже было когда-то!

Он стоял над водой, напрягшись всем телом, и готовился сделать первый шаг. Мост разворачивался перед ним, уходя вдаль полосой стали и мерцающих газовых огней.

Вдруг все напряжение покинуло его тело и сменилось непробудной усталостью. Все это бесполезно. Что ждет его на другой стороне моста? Опять бесконечные люди и дома, построенные еще на одном острове. Он дойдет до его конца, и что потом? Бросится в океан? Можно сделать это и прямо сейчас.

Джинн чувствовал, как Вашингтон-стрит тянет его к себе, словно птицу, угодившую в силок. Тянет — дюйм за дюймом. Там не было ничего, чего бы он хотел, но больше идти было некуда.

Арбели разжигал горн, когда Джинн вошел в мастерскую.

— Доброе утро, — приветствовал Арбели партнера. — Ты присмотришь за мастерской? У меня есть дела в разных местах, а потом я хочу повидать мать Мэтью. Сомневаюсь, что она знает, сколько времени он проводит здесь.

Джинн молчал. Арбели поднял на него глаза, и его лицо вытянулось.

— Что с тобой?

Пауза.

— Почему ты спрашиваешь?

Арбели хотелось ответить, что Джинн выглядит так, словно у него разбито сердце, словно он потерял что-то невероятно ценное и тщетно искал это всю ночь, но он сказал только:

— У тебя совсем больной вид.

— Я не болею.

— Я знаю.

Джинн опустился на скамейку:

— Арбели, ты можешь твердо сказать, что доволен своей жизнью?

«О господи, — вздохнул жестянщик. — Что-то точно случилось». Он нервно задумался.

— На такой вопрос трудно ответить. Но да, я думаю, что доволен. Дела идут хорошо. Я сыт и посылаю деньги матери. Я много работаю, но я люблю свою работу. Не многие могут сказать про себя то же.

— Но ты живешь так далеко от дома. У тебя, насколько я знаю, нет женщины. Каждый день ты делаешь одно и то же, и только я составляю тебе компанию. Как ты можешь быть доволен?

— Все не так уж плохо, — покачал головой Арбели. — Конечно, я скучаю по своим родным, но здесь мне удалось добиться большего, чем было бы возможно в Захле. Когда-нибудь я вернусь в Сирию, найду себе жену и заведу семью. А сейчас что еще мне надо? Я никогда не мечтал о богатстве или приключениях. Я просто хочу зарабатывать и хорошо жить. Но я ведь совсем простой человек.

Джинн безрадостно рассмеялся, потом наклонился и обхватил голову руками. Это был удивительно человеческий жест, и Арбели пронзила жалость. Донельзя огорченный, он отвернулся к горну. Будь это не Джинн, а кто-нибудь другой, он отправил бы его побеседовать с Мариам: это всегда действовало успокаивающе. Но Джинн, разумеется, не мог этого сделать, не утаив самого важного. Выходит, Арбели был единственным, с кем Джинн мог говорить откровенно. При одной этой мысли ему захотелось помолиться за них обоих.

Надо хотя бы постараться отвлечь его.

— Я тут подумал, — заговорил Арбели, — не захочешь ли ты делать женские украшения? Сэм Хуссейни хорошо зарабатывает на женщинах из других районов, которые хотят носить всякие необычные штучки. Если показать ему несколько образцов, он может выделить нам целую витрину. Что скажешь? Может, ожерелье? Конечно, это не так интересно, как потолок, но все-таки лучше, чем горшки и кастрюли.

После долгого молчания Джинн кивнул:

— Наверное, я смог бы сделать ожерелье.

— Вот и отлично! Тогда я загляну к Сэму, после того как поговорю с матерью Мэтью.

Арбели ушел, пару раз с тревогой и сочувствием оглянувшись на своего партнера. Тот одиноко сидел, глядя на пламя в печи. При упоминании ожерелья у него перед глазами возникла картинка: прихотливо переплетенная цепочка из серебра и золота с висящими на ней бело-голубыми стеклянными дисками, оплетенными золотыми нитями. Он никогда не видел этого ожерелья раньше. Оно просто появилось перед ним из ниоткуда, как появился когда-то жестяной потолок. Он был рад этому. По крайней мере, у него появилось занятие.

Он поднялся со скамейки и почувствовал, что у него в кармане что-то лежит. Сложенный листочек из медальона Голема. А он и забыл.

Джинн достал записку из кармана и долго держал ее на ладони, не решаясь развернуть. Ее самый главный секрет, а он его похитил. Эта мысль доставила ему маленькое удовольствие, но потом вместо удовольствия пришел страх, который рос и рос. Джинн подумал было бросить листок в огонь, но и на это не решился. Он забрал бумажку у Голема, почти не думая, а теперь секрет превратился в тяжесть, которой Джинн вовсе не хотел.

Что же с ним делать? Хранить в мастерской опасно; в его маленькой комнате — еще хуже. После недолгого раздумья Джинн закатал рукав и засунул бумажный квадратик под браслет, словно просовывал записку в щель под дверью. Листочек плотно улегся между теплым металлом и его кожей. Джинн потряс рукой, но тот не сдвинулся с места. Теперь о нем можно было забыть.

Когда несколько минут спустя Мэтью открыл дверь мастерской, он увидел спину Джинна, склонившегося над работой. Своими обычными неслышными шагами мальчик приблизился к нему.

В одной руке Джинн держал ювелирные круглогубцы с зажатым в них коротким куском серебряной проволоки. Другой рукой он медленно и бережно гладил эту проволоку. Прямо на глазах у Мэтью проволока начала накаляться. Потом одним легким и ловким движением Джинн захватил свободный конец проволоки и обмотал ее вокруг губы инструмента так, что она образовала идеальный круг. Сняв получившееся колечко, он свел два его конца, и они намертво сплавились. Только теперь Мэтью увидел, что с этого колечка свисает другое, потом еще одно, и так далее, образуя целую цепочку. Джинн обернулся, чтобы взять новый кусочек проволоки, и увидел Мэтью.

Несколько долгих мгновений они молча смотрели друг на друга.

Потом Джинн спросил:

— Ты уже знал?

Мальчик кивнул.

— Откуда?

— Потолок, — прошептал мальчик. — Я слышал вас и мистера Арбели. Вы там жили.

Джинн вспомнил этот разговор в вестибюле.

— Кто-нибудь еще слышал? — (Мэтью потряс головой: нет.) — Ты кому-нибудь рассказал? — (Снова нет.) — Даже матери? — (Нет.)

Джинн вздохнул. Это, конечно, плохо, но могло быть куда хуже.

— Не говори Арбели, что ты знаешь. Он рассердится на меня. Обещаешь?

Уверенный кивок.

Мальчик робко потянулся и взял одну руку Джинна. Он разглядывал ее с необычайным вниманием и даже тыкал пальцем в ладонь, как будто ожидал, что из нее вырвется пламя. Джинн некоторое время с усмешкой следил за ним, а потом послал в ладонь короткий импульс огня. Мэтью вскрикнул, отдернул руку и засунул пальцы в рот.

— Больно?

Мальчик потряс головой. Джинн взял его руку и осмотрел ее: ни красноты, ни волдырей. Ребенок просто испугался.

— Тебе придется заплатить за то, что ты узнал мой секрет, — сказал Джинн. — Будешь помогать мне делать ожерелье. — (Испуганное лицо мальчишки моментально расплылось в счастливой улыбке.) — Мне нужно много кусочков серебряной проволоки, длиной примерно с ноготь на твоем большом пальце. — Он откусил кусочек от мотка проволоки для образца и передал кусачки Мэтью. — Сможешь?

Вместо ответа, мальчик тут же начал с величайшей тщательностью отмерять и отрезать кусочки.

— Молодец, — похвалил Джинн. — Старайся не сгибать их.

Все-таки придется рассказать Арбели о том, что Мэтью все известно; вряд ли это удастся долго держать в секрете. Жестянщик, конечно, взбесится. Сначала Салех, теперь Мэтью, кто следующий? Может, ему повезет и никто не узнает о его тайне, кроме безумного мороженщика и молчаливого ребенка.

Он рассеянно потер браслет. Интересно, заметила она уже пропажу записки? Усилием воли он заставил себя не думать об этом. Ему надо работать.

Спустя несколько дней посыльный на велосипеде добрался до Вашингтон-стрит и отыскал вывеску «АРБЕЛИ И АХМАД — РАБОТЫ ПО ЖЕСТИ, ЖЕЛЕЗУ, СЕРЕБРУ И ПРОЧИМ МЕТАЛЛАМ». Услышав стук, Арбели открыл дверь и обнаружил мальчика с небольшим пакетом в руках.

— Доброе утро, — сказал посыльный.

— Здравствуйте, — приветствовал его Арбели на своем неуверенном английском.

— Мне велели передать это кузнецу по имени Ахмад. Это вы?

— Я — Ахмад, — вмешался Джинн, поднимаясь из-за верстака, — а он — Арбели.

Мальчик пожал плечами и отдал посылку. Джинн сунул ему монету и закрыл за посыльным дверь.

— От кого это? — поинтересовался Арбели.

— Не знаю.

Обратного адреса на пакете не было. Джинн развязал бечевку, развернул бумажную упаковку и достал из нее маленький деревянный ящичек. Внутри, в гнезде из мягкой стружки, сидела миниатюрная серебряная птичка. Ее круглое тельце венчалось пушистым хвостом из перьев, а голова была застенчиво наклонена набок.

Не обращая внимания на протесты Арбели, Джинн швырнул фигурку в огонь, а потом долго наблюдал, как она кренится на одну сторону, а потом превращается в серую лужицу и исчезает, просочившись через угли. Все, с ней покончено. Навсегда. Он дотронулся до браслета, и спрятанная под ним бумажка, словно эхо, отозвалась тем же словом: «Навсегда».

20

ТАЙНА ПРЕСТУПЛЕНИЯ

У ТАНЦЕВАЛЬНОГО ЗАЛА

Жертва неизвестного преступника находится при смерти, полиция тем временем пытается разобраться с противоречивыми и запутанными свидетельствами очевидцев.

Власти по-прежнему пребывают в недоумении по поводу странного происшествия с Ирвингом Вассерманом, 21 год, евреем, проживающим на Аллен-стрит. Три ночи назад Вассерман стал жертвой побоев, нанесенных ему неизвестным лицом или лицами в переулке за «Гранд-казино» на Брум-стрит — танцзалом, популярным среди еврейской молодежи этого района. Свидетели, обнаружившие пострадавшего, вызвали полицию, но преступник или преступники успели скрыться с места происшествия. В настоящее время Вассерман в крайне тяжелом состоянии находится в больнице Бет-Изрэйел.

Полиция сообщает, что показания свидетелей, главным образом молодых людей, прогуливавшихся у танцзала, к сожалению, недостаточно точны. Одни из них уверяют, что преступник был мужчиной, другие — что женщиной, третьи, что еще более странно, настаивают, что это был мужчина, переодетый женщиной. Есть свидетельства и того, что с места преступления убежал не один человек, а двое. Осмотрев пострадавшего в больнице Бет-Изрэйел, доктор Филип Уайт заявил, что удары слишком сильны и многочисленны для того, чтобы их мог нанести один мужчина, и уж совсем невероятно, что это сделала женщина. «Если бы я не знал обстоятельств дела, — сказал доктор, — я бы подумал, что его топтала лошадь».

Расследование дела поручено сержанту Джорджу Килпатрику, который уже выяснил, что Вассерман известен в своем районе множеством любовных связей и что в тот вечер свидетели видели, как он ссорился с одной из своих подружек. По мнению сержанта, нападение могло быть организовано друзьями или родственниками девушки — хотя она решительно это отрицает, — а те, кто уверяет, будто преступление совершила женщина, просто пытаются ввести полицию в заблуждение. В настоящее время расследование продолжается.

* * *

Весна постепенно уступала место лету. В Центральном парке мужчины налегали на весла взятых напрокат лодок, а их подружки, сидя на носу, оглядывали берега в поисках друзей и соперниц. На Кони-Айленде молодые родители наслаждались сосисками за десять центов, пока их отпрыски с визгом носились по пляжу. В новом, идущем под заливом тоннеле для подземной дороги потные мужчины укладывали рельсы, нисколько не беспокоясь об убийственной тяжести воды у себя над головой.

Казалось, с приходом лета все ожили и помолодели — все, кроме одного человека. Прошло уже несколько недель с тех пор, как Иегуда Шальман увидел в пекарне Радзинов Голема и почувствовал движение волшебной лозы; и тогда же он впал в глубочайшую депрессию. Целые ночи Шальман ворочался на своей жесткой койке, бесконечно пережевывая одни и те же мысли. Неужели целью его поисков всегда была она? Это невозможно! Она всего лишь голем! Довольно сообразительный и, по-видимому, наделенный некоторыми способностями сверх тех, что он вложил в нее, но всего лишь голем — существо, созданное для тяжелой физической работы и для защиты. При желании он мог бы наделать десяток таких. И все-таки волшебная лоза шевельнулась именно при виде ее. Некогда сон подсказал ему, что бессмертие надо искать где-то в Нью-Йорке; и разве не может голем, практически неуязвимый и не связанный никакими сроками, быть носителем этого бессмертия?

Он ворочался и крутился в постели, обматывая простыню вокруг своего костлявого тела, и размышлял, не затеял ли Всевышний какую-то странную игру с ним. Что ему было делать? Он не мог даже следить за ней, ведь она непременно прочитала бы его намерения. А ангел смерти тем временем подходит все ближе и ближе.

Хватит, решил он. Жалеть себя бессмысленно и бесполезно. Пусть волшебная лоза указала на голема, ну и что из того? Лоза — это его собственное творение, ненадежное и, скорее всего, неточное. Возможно, она реагировала просто на скрытое в големе бессмертное и тайное знание древних еврейских мудрецов.

Надежда была призрачной, но он не мог отказаться от нее. Иначе ему оставалось бы только закончить свою жизнь и добровольно признать победу Всевышнего.

Итак, движимый одной только неукротимой силой воли, Шальман возобновил свои поиски. Он еще раз прошелся по всем самым старым ортодоксальным синагогам, где служили самые мудрые раввины и имелись богатейшие библиотеки. В каждой синагоге он называл себя бывшим преподавателем из йешивы, недавно прибывшим в Америку, и просил о встрече с главным раввином. Он объяснял, что готов бесплатно работать там, где его услуги понадобятся. А что равви может рассказать о своих прихожанах? Придерживаются ли они старых законов и традиций?

Каждый раввин, впечатленный этим нежданно щедрым предложением — «Бесплатно, вы говорите?», — приглашал Шальмана зайти в свой кабинет и там в красках расписывал добродетели своих прихожан и ту суровую борьбу, которую они ведут со стремительно наступающим атеизмом и с нездоровыми современными тенденциями. В некоторых приходах даже разрешается нюхать табак во время проповеди, можете себе такое представить? Шальман печально кивал, сочувствовал, а потом каким-то совсем особым образом гладил раввина по руке.

Раввин умолкал и замирал, а на лице у него появлялось мечтательное выражение.

«Ваша самая редкая книга, — спрашивал тогда Шальман. — Самая редкая, та, которую вы прячете даже от коллег. Где вы ее храните?»

Несколько первых раввинов отвечали: «У меня нет такой книги», и Шальман снимал заклятие, смотрел, как они растерянно моргают, избавившись от наваждения, кланялся, извинялся и уходил.

А потом один из них сказал ему: «У меня ее больше нет».

Интересно, подумал Шальман.

«А что с ней случилось?»

«Ее забрал Авраам Мейер, упокой, Господи, его душу».

«Зачем он забрал ее?»

«Он не сказал».

«А где она сейчас?»

«Увы, я не знаю».

Шальман не решился расспрашивать дальше и освободил его от заклятия — в больших дозах оно причиняло непоправимый вред, а Шальману вовсе не хотелось оставлять за собой цепочку одурманенных раввинов. Интересно, кто такой этот Авраам Мейер и что с ним случилось?

На следующий день другой раввин сказал ему то же самое. А потом и третий.

К концу недели пятеро раввинов сообщили, что их самые ценные книги украдены этим Авраамом Мейером, ныне покойным. Мейер начал казаться ему неким врагом из загробного царства, злокозненным духом, что носится по городу на шаг впереди его, вынюхивает книги и похищает их.

Допрашивая последнего раввина, Шальман решился задать один лишний вопрос. Выла ли у этого Мейера семья?

«Племянник, — ответил одурманенный раввин. — Вероотступник. Майкл Леви, сын его сестры».

Голова Шальмана гудела от мыслей, когда он выходил из синагоги. Названное имя было до смешного распространенным, и в одном только Нижнем Ист-Сайде наверняка насчитывалось не меньше сотни Майклов Леви.

И все-таки он не сомневался.

В приютном доме нужный ему человек сидел у себя в кабинете и, как обычно, копался в бумагах. Во всей его фигуре чувствовалась какая-то новая энергии, которой Шальман раньше не замечал. Хотя, надо признать, он обращал очень мало внимания на Майкла Леви.

— Я где-то слышал, — сказал Шальман, — что у вас был дядюшка по имени Авраам Мейер.

Майкл удивленно поднял на него глаза:

— Да, был. Он умер в прошлом году. А кто вам сказал?

— Раввин, с которым я случайно познакомился. Я упомянул, что работаю в приютном доме, и он назвал ваше имя.

— Наверняка без особого энтузиазма, — криво усмехнулся Майкл. — Дядя и его друзья мечтали, чтобы я стал раввином. А в жизни все пошло совсем не так.

— Он упомянул, что у вашего дяди дома была прекрасная библиотека, — наудачу сказал Шальман и, кажется, угадал. — Я заговорил об этом только потому, что в ней, похоже, была книга, которую я давно ищу.

— Сожалею, но ничем не смогу помочь вам. Я отдал все дядины книги в благотворительную организацию, а они разослали их в наши общины на Западе. Вряд ли их теперь можно отыскать.

— Понятно. Жаль, — сказал Шальман, стараясь не выдать голосом своего разочарования.

— А что за книга?

— Просто одна из тех, что я читал еще в школе. Знаете, с возрастом люди становятся сентиментальными.

— Вообще-то, странно, что вы вспомнили моего дядю, — улыбнулся Майкл. — В последнее время я часто думаю о нем, и отчасти это связано с вами.

— Каким образом? — удивился Шальман.

— Вы мне чем-то его напоминаете. Жаль, что вы с ним не успели познакомиться.

— Да, я был бы счастлив.

— И потом, дело еще и в свадьбе. Так грустно, что его на ней не будет. — Заметив недоумевающий взгляд Шальмана, Майкл удивленно рассмеялся. — Джозеф, неужели я вам не говорил? Господи, о чем я вообще думаю? Я женюсь!

Шальман раздвинул губы в радостной улыбке:

— Поздравляю! И кто же эта счастливица?

— Ее зовут Хава. Она работает в пекарне Радзинов. Кстати, мой дядя нас и познакомил. Она приехала в Америку, только что овдовев, и он стал ей вроде опекуна. Джозеф, вам плохо?

— Нет-нет, со мной все в порядке. — Собственный голос казался непривычно тонким и звучал откуда-то издалека. — Просто целый день на ногах, ни разу не присел. Надо будет отдохнуть перед обедом.

— Разумеется! Не пренебрегайте своим здоровьем, Джозеф! Если я взвалил на вас чересчур много работы, просто так и скажите.

Шальман слабо улыбнулся своему начальнику и на трясущихся ногах вышел из кабинета.

Он брел по улице без всякой цели — обломок кораблекрушения, подхваченный людской толпой. Был вечер пятницы, и солнце уже садилось. «Приди, о Невеста», — подумал про себя Шальман и то ли закашлялся, то ли засмеялся. Все надежды на то, что волшебная лоза ошиблась, теперь улетучились. Само Провидение дразнило его големом, так же как дразнят бантиком на веревочке глупого котенка. Глупый старый Шальман, а он-то надеялся перехитрить Всевышнего.

Нижний Ист-Сайд тем временем пробуждался для ночной жизни. Нарядно одетые завсегдатаи уже толпились у дверей танцзалов и театров. Желтый свет из казино и баров падал на тротуар. Шальман не замечал ничего вокруг. Кто-то толкнул его, и нож распорол левый карман брюк. Он молча смотрел, как убегает вор, и не пытался того преследовать. Бумажник спокойно лежал в другом кармане, но, даже если бы его ограбили по-настоящему, он не стал бы протестовать. Все, что окружало его, было отражением ада, Шеола, преисподней. Всего лишь образчиком того, что вскоре ожидало его.

Толпа донесла его до дверей какого-то бара и там бросила. Он вошел и сел за столик. Официант в грязном фартуке поставил перед ним выпивку: разбавленное пиво, пахнущее скипидаром. Он выпил его залпом, потом еще одну кружку, а потом виски. К нему за столик присела молодая женщина, одетая главным образом в желтый кудрявый парик. Она что-то кокетливо спросила у него по-английски и положила руку ему на бедро. Он покачал головой, а потом зарылся лицом ей в плечо и зарыдал.

В конце концов по узкой лестнице она отвела его в убогую спальню, а там уложила на промятый матрас и стащила с него штаны. Шальман без всякого интереса следил за тем, как она нашла в кармане бумажник, нахмурилась, взглянув на его содержимое, и вытащила все, кроме одной купюры. Потом она забралась на Шальмана верхом, и началось немое шоу, гротескная пародия на акт любви, но клиент никак не реагировал, и вскоре девушка оставила попытки расшевелить его. Пожав плечами, она запустила руку под кровать и достала облезлый подносик, когда-то покрытый черным лаком. На подносике находились тонкая трубка, маленькая масляная лампа, металлическая игла и много кусочков чего-то похожего на смолу. Девушка разожгла лампу, подцепила один из кусочков иглой и подержала его над огнем. Когда он задымился, она засунула его в трубку, поднесла ту к губам и глубоко затянулась. Скоро ее глаза закрылись, похоже от удовольствия, потом открылись опять и уставились на наблюдающего за ней Шальмана. Хихикнув, она зарядила в трубку новую порцию и протянула ему.

На вкус дым оказался резким и неприятным, и у Шальмана сразу же поплыла голова. Несколько долгих мгновений ему казалось, что его сейчас стошнит, но потом его тело расслабилось, внутри начала разливаться медленная приятная истома. Уже через несколько минут его отчаяние совершенно исчезло, сменившись ощущением спокойствия и благополучия. Глаза его закрылись, на губах появилась улыбка.

Девушка немного повеселилась, наблюдая за ним, но скоро и ее веки сомкнулись. Она уснула. Разглядывая ее, Шальман заметил, что она совсем не так молода, как ему показалось: румянец на щеках — искусственный, а кожа под ним — землистая и морщинистая. Но все это не имело никакого значения. Теперь Шальман ясно понимал, что материальный мир всего лишь иллюзия, тонкая, как паутина. Он вглядывался в нее в спокойном изумлении. Потом он надел брюки, нашел свои деньги и вышел из спальни.

Через плохо освещенную площадку он прошел к пожарной лестнице на задней стене и уже собирался спуститься, когда услышал голоса и шаги, доносящиеся откуда-то сверху. Из одного лишь праздного любопытства Шальман поднялся по ржавой лестнице на крышу. К его удивлению, та оказалась густонаселенным местом. Не меньше дюжины молодых людей курили здесь, а девушки, одетые в лохмотья, о чем-то перешептывались. Поблизости группа детей при свете фонаря играла в кости.

Оглядывая крышу, он во второй раз почувствовал глубоко в себе движение волшебной лозы. Даже в нынешнем, странном состоянии это движение нельзя было не заметить. Каждый мужчина, каждая женщина, ребенок и даже сама крыша казались Шальману нестерпимо интересными и притягательными.

Его наполняла такая сильная радость, что он, кажется, готов был снова разрыдаться. Он ходил по крыше, вглядывался в каждое лицо, старался разгадать его выражение. Один из мужчин, обеспокоенный взглядами старика, погрозил ему кулаком, но Шальман только мечтательно улыбнулся ему и пошел дальше.

Эта крыша граничила со следующей, тоже населенной мужчинами и женщинами, которые почему-то неодолимо притягивали Шальмана. Не обращая внимания на протестующий скрип костей, он перебрался через низкий барьер. Эйфория, навеянная опиумом, уже проходила, но на смену ей явилась новая целеустремленность. Ему оставалось лишь идти по следу — авось куда-нибудь да выведет.

Скоро он уже перебирался с крыши на крышу, интуитивно определяя направление. Сейчас он находился где-то посреди Бауэри, довольно далеко от еврейского квартала. Что здесь потребовалось его голему? Или — тут под коркой спокойствия шевельнулся росток надежды — этот след ведет вовсе не к ней? Что, если тут разворачивается совсем другая игра, в которой она исполняет лишь маленькую роль?

Наконец он оказался на крыше, путь с которой был только вниз — по темной лестнице через чердачное окно. Спустившись, он вышел на улицу и огляделся. Вывеска на одном из фасадов бросилась ему в глаза. «КОНРОЙ» — гласила она. С первого взгляда казалось, что это всего лишь маленькая табачная лавка, но в каждом углу вывески была изображена пара символов: сияющее солнце и полумесяц на его фоне. Долгие века алхимики обозначали так серебро и золото. Вряд ли эти знаки оказались здесь случайно.

Крохотный колокольчик на двери негромко звякнул, когда Шальман вошел. Мужчина за прилавком — вероятно, сам Конрой — был невысокого роста, узкоплечий и носил на носу очки в тонкой оправе. Он поднял глаза и уставился на нового посетителя. В его жестком взгляде и неспешных движениях Шальман моментально распознал настороженность бывшего заключенного; он не сомневался, что и в нем мужчина видит то же самое. Несколько мгновений они молча рассматривали друг друга. Конрой задал какой-то вопрос; Шальман потряс головой и показал на свои губы:

— Не понимать английский.

Хозяин ждал, глядя на него неуверенно и подозрительно. Немного подумав, Шальман произнес:

— Майкл Леви?

Конрой нахмурился и покачал головой.

— Авраам Мейер? Хава?

Та же реакция.

— Голем? — спросил Шальман после паузы.

Конрой только развел руками.

Вздохнув, Шальман кивнул ему и вышел. Очень хотелось заглянуть внутрь головы Конроя, но тот не был доверчивым раввином, его не заворожишь прикосновением к запястью. И во всем этом скрывалась какая-то запутанная тайна, которую непременно надо было разгадать. Через заполненную людьми Бауэри Шальман шел к приютному дому и своей койке, а на сердце у него впервые за несколько недель было легко.

* * *

Гораздо севернее, в самой фешенебельной части Пятой авеню, особняк Уинстонов был охвачен небывалой активностью. Вот уже несколько недель здесь готовились к ежегодному переезду в Род-Айленд, в прибрежное поместье. Тщательно заворачивался фарфор, в сундуки укладывалась одежда. Ждали только возвращения миссис Уинстон и мисс Софии из долгого путешествия по Европе — подарка, который мистер Уинстон сделал дочери по случаю ее помолвки.

И вдруг пришла неожиданная весть: в этом году Уинстоны не будут переезжать в Род-Айленд. Семья останется на лето в Нью-Йорке.

Обмениваясь недовольными, разочарованными взглядами, слуги принялись распаковывать сундуки и заново заполнять кладовки продуктами. Никаких объяснений им не дали, но на кухню и дальше просочились слухи, что мисс София заболела в Париже. Но тогда это казалось еще более странным: разве морской ветер с залива Наррагансетт не полезнее для выздоравливающей, чем гнилые испарения нагретого солнцем Манхэттена? Однако приказ был дан, и ничего поделать с этим слуги не могли. Поэтому они сняли покрывала с мебели в комнате мисс Софии, вытерли пыль и до блеска натерли безделушки на ее столе: шкатулки, бутылочки, украшения и маленькую золотую птичку в клетке.

Тем временем сама молодая женщина, укутанная в одеяла, сидела в шезлонге на верхней палубе лайнера «Океаник» и дрожала от холода, хоть и сжимала в руках чашку горячего бульона. Было утро, ее мать еще спала у них в каюте. София проснулась на рассвете и лежала, глядя в потолок, пока приступ морской болезни не выгнал ее на палубу. На открытом воздухе она чувствовала себя еще хуже, чем в каюте, но здесь, по крайней мере, можно было смотреть на горизонт. И немного отдохнуть от присутствия матери, которая не отходила от нее вот уже несколько месяцев, с тех пор как нашла Софию на полу их съемной квартиры с видом на Сену: девушка дрожала в лихорадке, а юбку и ковер под ней испещрили пятна крови.

Ее болезнь началась куда раньше, еще до того, как они отплыли в Европу. Сперва она чувствовала лишь короткие горячие уколы в животе. Какое-то время София приписывала их обычному волнению в связи с подготовкой к бракосочетанию. Ее мать с рассвета до заката твердила только о списке гостей, приданом и планах на медовый месяц, и в конце концов София возненавидела само слово «свадьба». Потом уколы стали длиннее и сильнее, и она начала беспокоиться, все ли с ней в порядке.

К тому времени, когда они достигли разбухшей от дождей Франции, источник боли стал размером с кусок угля, и казалось, что внутри у нее постоянно топится крошечная духовка. Заряженная какой-то необычной нервной энергией, София металась из комнаты в комнату и злилась на отвратительную погоду. У нее появилась привычка открывать на ночь окна в своей спальне, чтобы сырой туман с Сены просачивался в комнату и пропитывал ее насквозь. Но только тогда, когда миссис Уинстон упомянула о помощнице, которую необходимо будет найти на период беременности и родов — «думать о таких вещах никогда не рано, дорогая», — София вдруг сообразила, что не может вспомнить, когда у нее была последняя менструация.

К счастью, миссис Уинстон приняла ужас, вдруг отразившийся на лице дочери, за обычный страх девушек перед неизбежным исполнением супружеских обязанностей. Тогда она с необычной для нее нежностью поведала Софии о собственных давних страхах, о том, что большинство из них оказались совершенно напрасными, и о том, как скоро она начала получать радость от интимной стороны супружества. Никогда еще миссис Уинстон не беседовала с дочерью так откровенно и доверительно, но та не слышала ни слова. Выдумав достоверный предлог, девушка бросилась в свою комнату и там, меря ее шагами и придавливая ладонью огонь, пылающий в ее чреве, лихорадочно подсчитывала, сколько недель назад мужчина по имени Ахмад приходил к ней в последний раз. Оказалось, что с тех пор прошло больше трех месяцев.

О господи, неужели такое возможно? Но тогда что это? Она не испытывала ничего из того, что положено испытывать беременным: ни тошноты, ни упадка сил. Напротив, ей казалось, что она могла бы летать. Но месячные все не приходили.

Надо было что-то делать, но что? Она не могла признаться матери. В Нью-Йорке у нее были подруги, которые помогли бы, но в Париже она никого не знала. Ее знания французского хватало только на то, чтобы попросить сливки к чаю. Охваченная жаром и ужасом, она остановилась посреди комнаты, занесла кулак над своим животом и закрыла глаза. «Уходи, — подумала она. — Уходи, ты меня убиваешь».

Сквозь туман отчаяния она почувствовала, как внутри у нее что-то шевельнулось. Язык пламени лизнул ей спину, а потом изнутри вся она наполнилась испуганным трепыханием — звуком, похожим на тот, который издает пламя свечи, когда его пытается погасить сквозняк. Теперь она точно знала, что у нее в животе что-то есть, что-то маленькое и полуоформившееся, и что оно тонет в ее теле, хоть и пытается его обжечь. И никто из них не может ничего поделать с этим.

«Ах ты, маленькая бедняжка», — подумала она.

А потом почувствовала, как что-то вытекает из нее…

В следующий раз София открыла глаза в больничной палате; рядом, сидя на стуле, спала ее мать. Девушка чувствовала себя слабой и совершенно пустой, как ореховая шелуха, гонимая осенним ветром. Ее начала бить дрожь.

Доктор на прекрасном английском объяснил им, что это было всего лишь необычное утолщение слизистой оболочки матки, от которого ее тело успешно избавилось само. Ничего непоправимого не случилось, и со временем мать Софии наверняка сможет стать grandmère. Пока миссис Уинстон рыдала от облегчения, доктор наклонился к самому уху Софии и прошептал: «В следующий раз будьте поосторожней, мадмуазель», после чего улыбнулся и ушел.

А София продолжала дрожать.

Просто затянувшаяся анемия, уверяли врачи: скоро это пройдет. Но шли дни, потом и недели, а ее постоянно мучил озноб, иногда такой сильный, что она не могла стоять. Казалось, ее тело так привыкло к постоянному жару внутри, что теперь отказывалось перестраиваться.

Не зная, что предпринять, врачи отправили ее в Германию, на курорт в Баден, где крупная служанка окунала ее в бассейны с горячей водой и кормила укрепляющими снадобьями. И действительно, какое-то время она чувствовала себя лучше: горячая вода из источников казалась ей приятно теплой, а в бане с сухим жаром она, дай ей волю, сидела бы до тех пор, пока не мумифицировалась. Но как только она выходила, озноб возвращался. Наконец немецкие доктора, как и их французские коллеги, объявили, что умывают руки. Когда миссис Уинстон потребовала объяснений, ей намекнули, что источник болезни находится не в теле дочери, а в ее голове.

Хуже всего, что София почти поверила им. Лежа в постели под тяжестью нескольких одеял, она начинала верить, что действительно сошла с ума в той парижской квартире. Но в то же время в глубине души она знала всю правду о том, что с ней случилось.

Миссис Уинстон категорически отказывалась верить в то, что голова у дочери не в порядке. Раз европейские врачи не могут ей помочь, значит хватит Европы. А что касается помолвки, то не было высказано даже намека на ее перенос. Болезнь Софии принадлежала к категории вещей, о которых лучше не упоминать, вроде дядюшки, умершего в сумасшедшем доме, или кузена, женившегося на католичке.

Единственный раз взбунтовавшись, София заявила, что покинет Европу, только если они поедут в нью-йоркский особняк, где хотя бы можно согреться, а не в продуваемый всеми сквозняками дом на Род-Айленде. Мать спорила с ней, называла такое требование смешным, но телеграмма от отца решила дело в пользу Софии. Только тогда она и вспомнила об отце, вот уже несколько месяцев одиноко сидящем в своем кабинете и ждущем новостей о болезни дочери, — вспомнила, и ее сердце устремилось к нему.

Чарльзу Таунсенду, своему жениху, София сообщила только, что недолго болела во Франции, а потом поехала в Баден на воды. Дабы немного развлечь его, она описала самые забавные тевтонские причуды работников курорта. В ответ Чарльз выразил все подобающие чувства, пожелал ей скорейшего выздоровления и закончил письмо несколькими ироническими замечаниями о предстоящем им скучном лете. Он был милым юношей и к тому же очень красивым. Но, по правде говоря, они почти не знали друг друга.

Глядя на океан, София постаралась расслабиться. Она со вздохом глотнула остывший бульон и постаралась представить, что подумает Чарльз, когда обнаружит, что его невеста все время дрожит. Она понимала, что ей следовало бы сильнее волноваться по этому поводу, но даже изображать интерес было трудно. Иногда мысленно она возвращалась к минутам, предшествовавшим ее обмороку и болезни, и тогда внутри у нее поднималась глухая всепоглощающая печаль. Она чувствовала себя укутанной в одеяла старухой. А ведь ей еще не исполнилось двадцати лет.

Возможно, она и хотела бы обвинить во всем того, кто вскарабкался на ее балкон, но по совести не могла этого сделать. Он не заставлял и даже не уговаривал ее. Он просто показал ей шанс, а она им воспользовалась, естественно и не задумываясь. Другая женщина, может, постаралась бы отыскать его и рассказать о том, что он сделал, но ее передергивало при одной только мысли об этом. Нет, она потеряла здоровье, но не гордость.

Уголком глаза София заметила, что на палубе появилась ее мать. Она закрыла глаза и притворилась, будто спит. Осталось всего несколько дней, а потом она будет дома и сможет запереться в своей комнате, разжечь камин и сидеть у огня столько, сколько захочет. И на этот раз она обязательно убедится, что дверь на балкон крепко закрыта.

* * *

В белом свадебном платье, сложив на коленях затянутые в перчатки руки, она сидела на кровати и ждала, когда на лестнице раздадутся шаги и за ней придут, чтобы отвести ее к жениху.

Платье она сшила сама. Корсаж с высоким воротом был украшен кружевами и вышивкой, а талия подчеркнута множеством мелких складочек. В зеркале оно казалось даже чересчур изящным для ее крупной фигуры. Она знала, что Майкл считает такие платья непрактичными и вообще транжирством, но она шила его для себя, а не для него. Она работала над ним особенно старательно и в каждый стежок вкладывала надежду на то, что все у них получится и ей удастся идти по дороге, которую она сама выбрала. От фаты она отказалась. Замуж ей хотелось выйти с открытыми глазами.

Снизу, из подъезда, до нее донеслись мужские голоса и смех. Пора.

Она прижала ладонь к груди и нащупала массивный медальон за корсажем. Сейчас вместо потерянной записки в нем лежала вырезка из газеты с заметкой «ТАЙНА ПРЕСТУПЛЕНИИ У ТАНЦЕВАЛЬНОГО ЗАЛА». Она вложила ее туда, чтобы помнить о своих ошибках и о пути, с которого теперь сворачивала.

Никаких новых упоминаний о состоянии Ирвинга ей не попадалось, хоть она и просматривала газеты. Она понятия не имела, жив ли он и разыскивает ли еще полиция того, кто на него напал. Даже сейчас, спустя почти месяц, выходя на улицу, она каждый раз боялась, что ее могут арестовать.

Анна после того происшествия не вернулась на работу. Радзины послали к ней домой маленького Аби, и там хозяйка сообщила ему, что девушка собрала вещи и уехала, не сказав никому ни слова. Миссис Радзин заявила, что до смерти беспокоится за нее, но мистер Радзин возразил, что дело есть дело, и вскоре в пекарне появилась девушка по имени Руби. У Руби были кроткие, коровьи глаза, и она нервно смеялась каждый раз, когда кто-то смотрел на нее, но зато она была послушной и молчаливой, что устраивало мистера Радзина.

Сейчас они все были там, внизу, в гостиной: Радзины, и Руби, и квартирная хозяйка, и Майкл с небольшой группой своих друзей.

«Ты никого больше не хочешь пригласить?» — спросил ее Майкл. Она улыбнулась и покачала головой. Кого еще приглашать? Некого, кроме единственного человека, который знает ее лучше всех.

Дверь открылась, и она вздрогнула. Худой старик в темном костюме смотрел на нее.

— Вы, наверное, мистер Шаль? Майкл мне много о вас рассказывал.

— Пожалуйста, называйте меня Джозеф, — с доброй улыбкой попросил старик.

Она встала и взяла его под руку. Она была выше его на целый фут, но все равно чувствовала себя маленькой и неуверенной. А что, если нервы у нее не выдержат? Нет! Женщина выпрямилась, крепче взялась за его руку и заставила себя шагнуть вперед.

Вместе они вышли из комнаты.

* * *

Иегуда Шальман свел Голема вниз по лестнице, стараясь держать себя в руках. Это оказалось непросто — ему все время хотелось расхохотаться. Когда Майкл Леви попросил его быть посаженым отцом невесты, ему потребовалась вся его немалая воля, чтобы сохранить серьезное лицо.

— Конечно, если только она согласится, — едва сдерживая смех, ответил он.

Еще неделю назад он сам казался себе мишенью какой-то космической шутки, но теперь пришел его черед веселиться. Смущенная невеста, которую он сотворил своими собственными руками!

Он подвел ее к жениху; тот уже стоял перед одетым в черное мировым судьей. В гостиной было довольно жарко, и молодые люди, не слишком озабоченные приличиями, успели снять пиджаки. Шальман с удовольствием последовал бы их примеру, но этого он не мог себе позволить. На левой руке, прямо под локтем, у него была толстая повязка, которая, сними он пиджак, стала бы заметной, особенно если через бинт опять начнет просачиваться кровь. Но все эти неудобства казались ему совсем небольшой платой. Потому что посмотрите-ка на нее! Глуха как пень ко всем его мыслям и желаниям и даже понятия не имеет о том, кто он и чего хочет. Все получилось именно так, как он задумал.

Решение он, как всегда, нашел в своей драгоценной пачке обожженных листов. Провозившись с ними три ночи, он понял, что его спасет особый символ, начертанный на амулете, который носят на шее. Но амулета под рукой у него не нашлось, и он решил изобразить символ над сгибом локтя. Шальман, конечно, ожидал, что это будет не слишком приятно, но к такой пронизывающей боли не был готов, — казалось, нож проходит сквозь тело и терзает его душу. Следующий день он провел в постели, борясь с тошнотой и вздрагивая от приступов боли в руке. Но дело того стоило! Теперь он мог спокойно следить за ней и не волноваться, что Леви неожиданно решит привести свою молодую жену в приютный дом.

«Когда-нибудь я уничтожу тебя», — как можно отчетливее подумал он, глядя на невесту, но она спокойно стояла и смотрела на потного судью, бубнящего что-то по-английски. Время от времени Майкл с нервной улыбкой оглядывался на нее, она же, напротив, была серьезна, как сотрудник похоронного бюро. Шальман попытался представить, что говорят о ней люди. «Здравомыслящая женщина». «Спокойная», «Не из тех, что станет скалить зубы и кокетничать». Как будто все это было чертами ее характера, а не внешними признаками ее ограниченной сущности. Удивительно, что ей удалось продержаться так долго и не дать себя раскрыть. Какой же дурак этот Леви, умудрившийся влюбиться в нее.

Мировой судья возвысил голос, и Шальман разобрал слова «мужем и женой», а потом раздался всплеск аплодисментов, и вот Леви уже держит в объятиях это существо, одетое в белое, и целует ее. Сухо улыбнувшись, мировой судья отвернулся. Его работа была закончена.

Шальман смеялся вмести со всеми и радовался, что ему известно то, чего не знает никто. Ему понадобится еще день, для того чтобы полностью восстановить силы. А потом начнется следующий этап его поисков. Что бы ни связывало Голема с Бауэри, что бы ни пытался скрыть от него умерший дядюшка Леви, он это обнаружит. Тайна хранится где-то здесь, в этом городе, и только и ждет, чтобы ее раскрыли.

21

— Мариам, — спросил Арбели, — вы знакомы с Надией Мунсеф, матерью Мэтью?

Он сидел за столиком в кофейне Фаддулов и, несмотря на жару, прихлебывал обжигающий кофе. Мариам знала, что Арбели приходит, только если хочет что-то обсудить, и потому держалась поблизости, натирая и без того безупречно чистые столы; Саид тем временем обслуживал других клиентов.

— С Надией? — Она задумалась, все еще держа в руке тряпку. — Мы разговаривали с ней несколько раз, но довольно давно. Почему вы спрашиваете?

Арбели колебался. Ему не хотелось говорить правду, которая заключалась в том, что лицо этой женщины преследовало его.

— Я заходил к ней пару недель назад, чтобы поговорить насчет Мэтью. Она была больна. То есть она, конечно, и раньше болела, но… это совсем другое.

Он постарался описать ей женщину, открывшую ему дверь: она стала еще худее, чем раньше, а глаза сильно запали и потускнели. Странный, темный румянец, больше похожий на сыпь, покрывал ее щеки и переносицу. Крест, висевший у нее на шее, — восьмиконечный, говорящий о принадлежности к Греческой православной церкви, — заметно дрожал в такт чересчур быстрому биенью ее сердца. Она растерянно щурилась в полумраке прихожей, и Арбели постарался поскорее объяснить ей, зачем пришел. Дело совсем не в том, что Мэтью им мешает, — напротив, он сообразительный и проворный мальчик, и они рады, когда он бывает в мастерской. Но тот проводит у них каждое утро — то время, когда он определенно должен быть в классе. И если школьный надзиратель об этом узнает… «Мне бы не хотелось, чтобы у Мэтью были неприятности. Особенно с его матерью», — добавил он.

На ее лице появился бледный намек на вежливую улыбку. «Конечно, мистер Арбели. Я поговорю с Мэтью. Спасибо, что терпите его». И прежде чем Арбели успел заверить ее, что терпение здесь ни при чем, что у мальчика настоящий талант и из него получится отличный ученик жестянщика, она шагнула назад и закрыла перед ним дверь, а Арбели остался на площадке размышлять о том, что он сделал неправильно.

— Вы сделали все, что надо, — твердо сказала Мариам. — Вы не можете брать на себя ответственность за благополучие ее сына. — Она вздохнула. — Бедная Надия. Знаете, она ведь совсем одна.

— Это я понял, — признал Арбели. — А что случилось?

— Ее муж уехал в Огайо и торговал там на улицах. Сначала от него приходили письма, а потом ничего.

— Он просто исчез?

— Умер, заболел или сбежал — этого никто не знает.

Арбели покачал головой. История была довольно обычной, но ему все-таки не хотелось верить в такое.

— И у нее здесь никого нет?

— Родных, по крайней мере, нет. И потом, она отвергает все попытки хоть как-то помочь ей. Я несколько раз приглашала ее на обед, но она так и не пришла. — У Мариам был озадаченный вид, и это неудивительно: нечасто кому-нибудь удавалось отказаться от ее гостеприимства. — Думаю, ее соседи уже прекратили попытки. И болезнь у нее очень странная: то уходит, то возвращается. Страшно сказать, но многие уверены, что она выдумала ее специально, чтобы не общаться с ними.

— А может, она просто не хочет, чтобы о ней судачили.

— Да, вы правы, конечно, — печально кивнула Мариам. — И как винить ее за это? Я зайду к ней на днях и сделаю еще одну попытку. Может, мне удастся как-то помочь.

— Спасибо вам, Мариам, — вздохнул Арбели. — По крайней мере, Мэтью перестал приходить по утрам. Хотя, честно говоря, иногда я об этом жалею.

Мариам взглянула на него вопросительно, и он объяснил:

— Это все Ахмад. Иногда мне кажется, что он привязан к мальчику больше, чем ко мне. А в последнее время он все время в дурном настроении. Неудачная любовная история, я подозреваю. Сам-то он ничего мне не рассказывает.

Мариам кивнула с сочувствием, но при упоминании Ахмада взгляд ее стал жестче. Как могло случиться, что эта женщина, всегда видящая в людях только хорошее, так невзлюбила его Джинна? Арбели очень хотелось спросить у нее, но для этого пришлось бы вторгнуться на опасную территорию. Поэтому он просто поблагодарил ее и ушел, мрачнее прежнего.

В мастерской Джинн и Мэтью, сдвинув головы, склонились над верстаком: они были похожи на заговорщиков. Джинн настаивал, что Мэтью открыл его тайну по чистой случайности, но Арбели чувствовал, что он чего-то недоговаривает. Это вызвало между ними самую серьезную ссору после той, что произошла из-за жестяного потолка.

«Как это ты мог не услышать, что он вошел?»

«Да ты сам его никогда не слышишь. А потом, я ведь тебе говорил, что он уже все знал».

«И ты даже не попытался переубедить его?»

«Арбели, он видел, как я голой рукой спаивал звенья цепочки. Что тут можно сказать?»

«Мог бы хоть постараться. Соврал бы что-нибудь».

Лицо Джинна потемнело.

«Мне надоело врать».

А когда Арбели хотел продолжить разговор, он просто встал и вышел из мастерской.

С тех пор по утрам они работали во враждебном молчании. Но когда приходил и безмолвно занимал свое место на скамье Мэтью, Джинн обращался с ним необычно терпеливо. Иногда они смеялись вдвоем над какой-нибудь шуткой или ошибкой, а Арбели боролся с ревностью и чувствовал себя чужим в собственной мастерской.

Он старался смотреть на вещи объективно. Дела в мастерской шли лучше, чем когда-либо, а ожерелья, которые они делали для Сэма Хуссейни, были прекрасны, — несомненно, тот заработает на каждом маленькое состояние. Жестянщик то и дело возвращался мыслями к тому утру, когда Джинн пришел в мастерскую с таким видом, словно только что получил смертельный удар. В конце концов, с тех пор не прошло и месяца. Оставалось надеяться, что в скором времени его партнер увлечется чем-нибудь или — упаси их Господь — кем-нибудь новым.

* * *

Солнце уже опускалось за широкие спины домов, и в мастерской становилось темно. На улице женские голоса звали детей к ужину. Мэтью соскользнул со скамейки и ушел, даже не скрипнув дверью. Джинн в очередной раз подумал, что среди его предков наверняка замешался какой-то дух, иначе чем объяснить эту сверхъестественную способность двигаться, не производя ни малейшего шума?

Приходы Мэтью были для Джинна единственным светлым пятном за весь день. Когда за мальчиком закрывалась дверь, что-то неназванное закрывалось и у него в душе. Арбели зажигал лампу, и они работали, каждый в коконе своего молчания, до тех пор, пока, уступая голоду или усталости, Арбели не начинал засыпать огонь в горне песком. Тогда Джинн, отложив в сторону инструменты, вставал и уходил так же безмолвно, как Мэтью.

Его жизнь почти не изменилась: днем мастерская, ночью город. Но часы, наполненные отупляющим однообразием, теперь тянулись бесконечно. По ночам он ходил быстро, будто кто-то гнался за ним, и не замечал ничего вокруг. Он пробовал вернуться к своим любимым местам — Медисон-сквер-гарден, площади Вашингтона и аквариуму в Бэттери-парке, — но теперь все они были населены призраками былого и воспоминаниями о разговорах и спорах, о том, что было и что не было сказано. К Центральному парку ему не хотелось даже подходить, а если это случалось, тоска и злость тут же гнали его в другую сторону.

Он поворачивал на север и там бесцельно мерил шагами незнакомые улицы. По Риверсайду он доходил до южной оконечности Гарлема, пересекал недавно расширившуюся территорию университета, рассматривал гигантский гранитный купол и колонны библиотеки. Он шел по Амстердам-авеню, переходя улицы, чьи номера уже перевалили за сотню. Постепенно ухоженные особняки уступали место голландским дощатым домикам с увитыми розами шпалерами.

В одну из ночей он обнаружил Скоростную дорогу вдоль реки Гарлем и прошел по ней до конца. Справа поблескивала река. Было уже далеко за полночь, но несколько самых неутомимых представителей высшего общества все еще носились друг за другом в легких гоночных колясках. Их лошади, закусывая мундштуки и сверкая белками глаз, выбивали пыль из засыпанной щебенкой дороги. На рассвете он оказался в парке развлечений в Форт-Джордже. Там стояла какая-то призрачная тишина, а аттракционы казались скелетами огромных доисторических существ. Кольцо идущего по Третьей авеню трамвая находилось как раз перед входом в парк, и Джинн наблюдал, как из него выбираются первые в этот день пассажиры: зазывалы и операторы аттракционов, зевающие официантки из пивных, в полинялых юбках, шарманщик со своей обезьянкой, которая спала, свернувшись у него на шее. Казалось, никто из них не рад тому, что оказался здесь. Он сел в трамвай и поехал на юг, наблюдая, как пассажиры входят и выходят у своих фабрик, типографий, «потогонок» и верфей. Чем больше он ездил на поездах и трамваях Нью-Йорка, тем чаще они казались ему частью гигантской враждебной сети, втягивающей в себя пассажиров с платформ и перекрестков, а потом небрежно выплевывающей их.

На Вашингтон-стрит он доплелся до мастерской, чувствуя себя так, словно застрял в одном и том же дне, тягучем, как расплавленное стекло. Здесь его не ждало ничего хорошего, кроме, пожалуй, Мэтью. Ему нравилось то, с каким доверчивым вниманием мальчик смотрел на него, нравилось давать ему задания, а потом наблюдать, как он выполняет их, полностью погрузившись в работу. Он сознавал, что в конце концов Мэтью станет старше, потеряет к нему интерес и займет свое место среди одичавших подростков, кучками слоняющихся по улицам. Или, что еще хуже, станет очередным уличным торговцем с тусклым, покорным взглядом.

Не поздоровавшись, он опустился на скамью. У него за спиной Арбели слонялся по мастерской и бормотал что-то себе под нос. Жестянщик получил большой заказ на кухонные терки и всю неделю упорно проделывал дырки в листах жести. Джинн боялся, что сойдет с ума от одного этого зрелища. Но Арбели, казалось, нисколько не возражал против однообразной работы, и Джинн ненавидел его за это еще больше.

«Ты слишком строг к нему», — услышал он голос Голема.

Он нахмурился. Было совершенно очевидно, что никогда больше им не придется разговаривать, но в последнее время он слышал ее голос все чаще и чаще. В раздражении он потер браслет и почувствовал, как сдвинулся бумажный квадратик под ним. Ну все, хватит, Сэм Хуссейни ждет свои ожерелья. Джинн взял инструменты и постарался создать что-нибудь прекрасное, да забыться.

* * *

Майкл Леви проснулся, когда солнце только начало подниматься на небо. Другая половина кровати была пуста, если не считать простыней и одеяла. Он снова закрыл глаза и прислушался. Ну конечно, она опять на кухне хлопочет. Это был приятный звук — звук из детства. Даже воздух пах свежевыпеченным хлебом.

Босиком он прошел в крошечную кухоньку. Хава стояла у плиты, в своем новом домашнем платье, и листала «Американскую поваренную книгу». Он обнял жену за талию и поцеловал:

— Опять не спала?

— Да, но это не страшно.

Похоже, эта бессонница досаждала ей всю жизнь. Она говорила, что давно привыкла к ней, и, правда, выглядела сейчас куда бодрее, чем он сам. Будь он на ее месте, давно бы уже засыпал на ходу. Удивительная эта женщина, его жена.

Он все еще не мог поверить, что они женаты. По ночам он лежал рядом с ней, проводил пальцами по ее животу, добирался до груди, потом до рук и поражался тому, как сильно изменилась его жизнь. Ему нравилось прикасаться к ее коже, всегда прохладной даже в самые знойные дни.

— Наверное, это из-за работы в пекарне, — догадался он как-то, — твое тело привыкло к постоянному жару.

— Думаю, ты прав, — сказала она и улыбнулась немного смущенно.

Его жена часто смущалась. Сидя вместе за столом, они нередко молчали, не зная, как заговорить или как себя вести. Он смотрел на нее и думал, не слишком ли скоро они поженились? Неужели они навсегда останутся чужими друг другу? Но потом, не успевал он этого подумать, жена спрашивала его, как прошел день, или рассказывала что-то о своем, или просто протягивала через стол руку и сжимала его пальцы. А он понимал, что именно этого и хотел, и удивлялся, откуда она узнала.

Кроме того, был еще вопрос спальни. Их первая брачная ночь началась с робости. Да, она уже побывала замужем, а значит, куда более опытна, чем он. Но что ей нравится? Что доставит ей удовольствие? Он не знал, как спросить, да и смелости у него никогда не хватило бы на это. А что, если она предложит что-нибудь диковинное, даже шокирующее? Его друзья, когда они вместе выпивали, иногда хвастливо рассказывали о своих экзотических экспериментах с «эмансипированными» девушками, но его собственные фантазии всегда были довольно прозаичными. Возможно, это был его недостаток, и она разочаруется в нем.

Если жена и разочаровалась, то промолчала об этом. Она, кажется, знала о его волнении — опять это знание! — и подвела его к акту со своим обычным спокойствием и уравновешенностью. Если они и занимались любовью немного механически и в конце он не был уверен, получила ли она удовольствие, то, по крайней мере, был рад, что сделал все правильно.

А потом неделей позже была ночь, когда она вдруг посмотрела на него, удивленно расширила глаза и, протиснув руку между их телами, стала нажимать на какую-то точку. К своему великому сожалению, Майкл замер от ужаса, а все его ортодоксальное воспитание вдруг проснулось, возмущенно крича, что это неприлично и не пристало замужней женщине, и тогда она убрала руку, снова обняла его, и они возобновили движение в прежнем ритме.

Позже он не смог поговорить с ней об этом. Просто не смог. Однажды он попытался повторить то, что сделала она, но она взяла его за руки и убрала их, и на этом попытка кончилась.

Между ними уже существовало недосказанное, но Майкл любил жену — в этом он был уверен. И ему приятно было думать, что и она любит его. Он представлял себе, как через тридцать лет, когда их дети уже вырастут, они с Хавой будут лежать в кровати, держась за руки, и смеяться над тем, какими робкими молодоженами были и как долго ходили вокруг друг друга на цыпочках. «Но ты всегда знала, что сказать мне», — похвалит он, а она в ответ улыбнется, положит голову ему на плечо, и им обоим станет легко и хорошо.

Когда-нибудь он расспросит ее о многом. Он выяснит, почему она так внезапно сделала ему предложение, когда он уже отказался от всякой надежды. И о чем она думала, стоя рядом с ним перед мировым судьей и глядя перед собой так серьезно и спокойно. Хорошо бы только, чтобы для этого не потребовалось тридцати лет.

Она поставила перед мужем стакан чая и тарелку с хлебом и с нежностью смотрела, как он жадно, откусывая большие куски, ест. Он был таким серьезным и искренним во всем, что делал.

Потом она повернулась к раковине, чтобы домыть оставшуюся посуду. Супруги Леви жили теперь в трех крошечных комнатках, втиснутых в конец коридора на первом этаже. Тусклый свет, просачиваясь через вентиляционную шахту, падал прямо на кучу мусора, поднимающуюся до половины окна их спальни. Иногда она видела, как сверху летит окурок. Кухня была больше похожа на чулан, а в плите едва помещался цыпленок. По ночам Голем сидела за шитьем в гостиной, которая с натяжкой заслуживала такого наименования, поскольку вряд ли была больше, чем треть ее бывшей комнаты в пансионе. Главное достоинство квартиры состояло в том, что она находилась в самом конце дома, упирающегося в крутой склон холма, и летом в ней было прохладней, чем в остальном доме. «А зимой будет теплее», — пообещал Майкл. Ей хотелось верить, что это действительно будет так и ее тело не станет жестким и скрипучим, а по ночам ее не будет тянуть на улицу. Но в глубине души она знала, что такая близость к Майклу, с его неуемными мыслями, рано или поздно доведет ее до безумия, как когда-то доводил холод.

Уже через несколько дней после свадьбы она поняла, насколько недооценивала ожидающие ее трудности. В отличие от равви, думавшего всегда осмотрительно и осторожно, в голове у Майкла бурлил круговорот мыслей, желаний, сомнений и страхов, в основном связанных с нею. Этот постоянный шум был серьезным испытанием для ее выдержки и самоконтроля. Иногда, забывшись, она давала ему добавку, если понимала, что он не наелся, разговаривала с ним, когда ему хотелось поговорить, брала его за руку, если он нуждался в поддержке. Временами она уже сомневалась, осталась ли у нее собственная воля.

Кроме того, появилась масса практических проблем. Лежа рядом с ним в постели, нельзя было забывать вдыхать и выдыхать. Надо было придумывать объяснения своей бессоннице и постоянно прохладной коже. Что будет, если он заметит, что у нее никогда не отрастают волосы? Или, упаси господи, что у нее не бьется сердце? И как он среагирует на то, что она не беременеет? Она надеялась свести супружеские отношения к минимуму, опасаясь, помимо всего прочего, случайно поранить его, но его желание становилось слишком сильным, чтобы остаться незамеченным, и ей приходилось отвечать на него или просто лежать и терпеть. Как-то ночью она вдруг почувствовала ответный жар собственного желания и попыталась поддержать его, но жар тут же потух, как только она уловила неловкость и ужас мужа. Это была не его вина: она чувствовала, что он огорчен и как-то даже постарался исправить ситуацию, но сделал это с такой мучительной раздвоенностью чувств, что она сама поспешила прервать попытку. В чем тут дело, думала она. Неужели в том, что получать удовольствие почему-то стыдно? Или в том, что она попыталась усилить его?

«Все очень просто, — услышала она незваный голос Джинна. — Это они любят все усложнять».

Нет, она не станет его слушать. Глупо и даже смешно обижаться на Майкла за ее собственное решение. Она отдала всю себя ему и теперь дойдет до конца. Возможно, когда-нибудь она скажет ему правду.

* * *

Наконец все ожерелья для Сэма Хуссейни были сделаны. Арбели сам доставил их в магазин, не надеясь, что Джинн сумеет заключить хорошую сделку. Но он напрасно волновался: украшения так понравились Сэму, что он не стал торговаться. Кроме самого первого ожерелья с дисками из сине-зеленого стекла, были еще новые, с темно-красными каплями, со сверкающими белыми кристаллами и с изумрудно-зелеными ромбовидными подвесками. Джинн чуть-чуть спилил звенья и слегка состарил металл, и теперь ожерелья сверкали неподвластной времени красотой, не похожей ни на что виденное Сэмом прежде.

Арбели ожидал, что Сэм выставит их в самой большой стеклянной витрине, но у того имелся план получше. В последнее время среди живущих на Манхэттене дам из высшего общества появилась мода позировать для портретов в костюмах в «восточном» стиле — таких, какие, по их мнению, могла бы носить принцесса или куртизанка с Ближнего Востока. Магазин Сэма скоро стал популярным среди подобных дам, которые часто присылали горничных или являлись лично, дабы купить украшения или костюмы. Многие из них считали, что торговаться неприлично, и Сэм получал неплохую прибыль с продажи шлепанцев с загнутыми носами, широких шелковых шаровар и фальшивых египетских браслетов. Новые ожерелья не могли не понравиться этим покупательницам, а еще больше они понравятся, если к ним будет прилагаться история.

Не прошло и нескольких дней, как в магазине появились первые вероятные покупательницы. Дорогой глянцевый экипаж остановился у двери магазина, привлекая любопытные взгляды прохожих, и из него вышла темноволосая молодая женщина. Несмотря на невыносимую жару, на ней было плотное темное платье и толстая шаль. Пока она стояла, оглядываясь с вежливым интересом, из экипажа появилась дама постарше, в элегантном черном наряде. Она с отвращением осмотрела окрестности и, подхватив молодую женщину под руку, быстро завела ее в магазин.

Они и правда появились здесь ради портрета. «Идея моего жениха, — объяснила молодая дама. — Он заказал портрет в качестве свадебного подарка». Сэм усадил дам на свои лучшие стулья, налил им чая и начал раскладывать перед ними ткани, шарфы с бусинами, расшитые монетами вуали и прочую ерунду, которая, по его мнению, могла им понравиться. Как ни странно, у девушки оказался хороший вкус, и самые аляповатые вещи она решительно отвергала. Вскоре ей удалось составить костюм, который в самом деле могла бы носить состоятельная оттоманская женщина.

Солнце заливало магазин светом через большие окна, и пожилая дама уже несколько раз промокала лоб платком. Но девушка даже не сделала попытки снять шаль, и Сэм заметил, что ее рука, держащая чашку, слегка дрожит. Наверное, какая-нибудь болезнь или нервы, решил он. Жаль. Такая молодая и красивая.

В конце концов, как и ожидал Сэм, дело дошло до подходящего к костюму ожерелья. Он ушел в кладовку и вернулся со старой, порыжевшей по углам кожаной шкатулкой, с которой бережно стер пыль.

— Я редко это показываю, — объяснил он.

Открыв шкатулку, он начал по одному вынимать ожерелья.

— Как это великолепно! — ахнула молодая леди. — Они старинные?

— Да, очень старые. Они принадлежать моей джаддах… Простите, как по-английски называется мать моей матери?

— Бабушка.

— Да, спасибо. Моей бабушке. Она была из бедуинов. Знаете, кто это такие? Они странствуют по пустыне.

— Да, я слышала о бедуинах, — кивнула девушка.

— Мой дедушка дарить их ей на свадьбу. Как часть ее… цены?

— Выкупа?

— Да, выкупа. Когда она умирать, то оставлять ожерелья мне, чтобы продать. Потому что красивое ожерелье должно быть на красивой женщина, иначе оно ничего не стоить.

— А вы не хотите сохранить их для своей жены или дочерей?

— Для них, — широким жестом он обвел магазин, — я занимаюсь бизнесом. В Америке это ценить больше.

— Вы мудрый человек, мистер Хуссейни, — усмехнулась девушка, а пожилая дама рядом с ней недовольно потянула носом, выражая этим свое отношение к мудрости мистера Хуссейни и ко всему разговору.

— Можно я посмотрю вот это? — Девушка указала на ожерелье с дисками из сине-зеленого стекла.

Сэм принес зеркало и держал его перед ней, пока ее компаньонка боролась с застежкой. Девушка взглянула на себя, и Сэм улыбнулся. Ожерелье было словно сделано специально для нее.

— Прекрасно, — сказал он. — Просто королева пустыни.

Дрожащими пальцами девушка прикоснулась к ожерелью. Стеклянные диски тихо зазвенели.

— Королева пустыни, — задумчиво повторила она, и вдруг по лицу у нее разлилась глубокая и безысходная грусть. Из глаз хлынули слезы, и она тщетно пыталась прикрыть их рукой и сдержать всхлипывание.

— Дорогая, что случилось? — всполошилась пожилая дама, но девушка только трясла головой и пыталась улыбнуться, явно стесняясь своего поведения.

Сэм протянул ей платок, и она, с благодарностью взяв его, тут же промокнула глаза.

— Оно вам не нравится? — спросил Сэм, не скрывая огорчения.

— Нет, очень нравится! Простите меня, мистер Хуссейни, я просто немного не в себе сейчас.

— Это все свадьба, — сочувственно сказала пожилая дама. — Твоя мать устраивает вокруг всего такую суету, что я удивляюсь, как ты вообще это терпишь.

Сэм кивнул, вспомнив свою собственную тихую Лулу и ее не проходящую тоску по дому.

— Свадьба — это странное время, — заметил он. — Много счастья, но и много перемен.

— Да, это верно, — глубоко вздохнула девушка и улыбнулась своему отражению в зеркале. — Оно прекрасно. Сколько вы за него хотите?

Сэм назвал сумму, которую сам считал отчасти смешной, но девушка тут же согласилась. Глаза пожилой дамы слегка расширились, и чувствовалось, что будь она наедине со своей подопечной, то охотно ее отчитала бы. Понимая, что сделка завершена, Сэм налил дамам еще чая и принес поднос с маленькими пирожными, посыпанными молотыми фисташками.

— Их пекла моя жена, — гордо объявил он и занялся упаковкой покупок и погрузкой их в экипаж; кучер продиктовал ему адрес на Пятой авеню, куда следовало прислать счет.

Женщины собрались уходить, и Сэм, прижав руку к сердцу, поклонился им:

— Ваш визит — честь для меня. Если вам еще что-нибудь понадобится, пожалуйста, приходите.

— Приду. — Тепло улыбнувшись, молодая дама пожала ему руку, и он почувствовал, как дрожат ее пальцы. Она оглянулась на свою спутницу, которая уже шла к дверям, и, понизив голос, спросила: — Мистер Хуссейни, вы знаете много сирийцев на Манхэттене?

— Да, — удивленно ответил он. — Я здесь давно живу и всех знаю.

— Тогда не могли бы вы сказать… встречали ли вы человека… — Но тут она оглянулась на пожилую даму, уже поджидающую ее у экипажа, и вопрос замер у нее на губах. Печально улыбнувшись, она быстро сказала: — Не важно. Спасибо вам, мистер Хуссейни. За все.

Колокольчик на дверях звякнул, и она ушла.

Кучер помог Софии подняться в экипаж. Она села рядом с теткой и поплотнее закуталась в шаль. Выезд получился удачным; жаль только, что она так постыдно расплакалась перед всеми. Наверное, стоит поблагодарить тетю за то, что та придумала объяснение ее слезам, хотя на самом деле причина была совершенно иной. «Королева пустыни» — именно так она называла себя в своей постели, в его объятиях. Надо сказать, она сразу оценила комизм, заключавшийся в самой идее такого ее портрета.

Вспотевшая тетка обмахивалась перчатками. Она обернулась к Софии, чтобы что-то сказать — например, «какая ужасная жара», — но тут же прикусила язык и ограничилась натянутой улыбкой. Болезнь Софии имела по крайней мере одно преимущество: знакомые чувствовали в ее присутствии некоторую неловкость, и это избавляло ее от массы бессмысленных разговоров.

Экипаж тронулся с места и медленно двинулся вперед, лавируя между бесконечными тележками.

— Может, заедем в Центральный парк? — предложила Софии тетка. — Уверена, что твоя мать не станет возражать.

— Нет, спасибо, тетя. Я бы лучше вернулась домой.

Она улыбнулась, чтобы смягчить свой отказ. Ее тетка беспокоилась за нее, как и все остальные. София никогда не была особо энергичной девушкой, но она хотя бы ходила на прогулки и в гости к друзьям и вообще делала все, что положено делать молодой богатой наследнице. А сейчас, она только часами сидела у камина. Она знала, что все они ее жалеют, но на самом деле чувствовала себя почти счастливой во время этого затянувшегося выздоровления. Ее мать взяла на себя обязанность отказываться от всяких светских мероприятий, которых, впрочем, было совсем немного, потому что Уинстоны оказались единственной видной семьей, оставшейся на лето в городе. Отец, тревожась за ее здоровье и сочувствуя, открыл для нее двери своей библиотеки, и наконец-то она могла читать все, что хотела. В целом эти несколько недель оказались едва ли не самыми мирными в ее жизни. Казалось, она существует внутри какого-то хрупкого недолговечного кокона, одолженного ей из милосердия.

Но скоро все это должно было кончиться. Ее мать не собиралась откладывать приготовления к свадьбе. Родителям жениха она объявила, будто состояние дочери уже улучшается, что совершенно не соответствовало истине. София просто научилась лучше скрывать свой озноб. Что до Чарльза, то он, казалось, ничуть не беспокоился при виде своей дрожащей невесты. При каждой встрече он обычно один раз справлялся о ее здоровье — она каждый раз старалась найти ответ, который не был бы похож ни на ложь, ни на жалобу, — а потом переходил к более приятным и легким темам. Это были разговоры, которые, как надеялась София, ей никогда не придется вести со своим мужем, да и Чарльза они, похоже, радовали не больше. Она боялась, что их супружеская жизнь станет напоминать какой-то ужасный роман о вечно недовольном молодом муже и больной богатой наследнице.

София смотрела в окно экипажа на спешащих куда-то мужчин и женщин и гадала, что бы она чувствовала, затерявшись в этой толпе, которая понесет ее в какое-то другое место, далеко отсюда.

А потом она увидела его.

В мастерской в то утро было особенно душно и невыносимо. Каждый удар молотка Арбели, каждый резкий стук металла по металлу, казалось, были рассчитаны специально, чтобы как можно больше раздражать. Поэтому, когда Арбели проворчал себе под нос, что кожа на киянке совсем сносилась, Джинн тут же объявил, что пойдет в скобяную лавку на Кларксон-стрит и купит ему новую. Прогулка для такой мизерной задачи получалась чересчур дальней, но Арбели не возразил ни словом. Им обоим явно хотелось отдохнуть друг от друга.

Накануне они опять сильно поссорились, на этот раз по поводу Мэтью. Арбели откуда-то узнал, что у мальчика фактически нет отца, и, похоже, решил, что Джинн обязан озаботиться благополучием ребенка. Последовавший за этим спор включал такие выражения, как «моральное руководство», «фигура, заменяющая отца» и прочую тарабарщину, которая, как подозревал Джинн, граничила с оскорблением. Какое дело было Арбели до того, что Мэтью решил проводить все дни с ним? Джинн чувствовал, что все объясняется очень просто: Арбели ревновал. Мэтью не обращал на него внимания, пока жестянщик не говорил ему строго: «Мэтью, уже поздно. Твоя мама будет волноваться», и тогда мальчик без слова протеста вставал и уходил. Но на следующий день он появлялся снова и молча садился на скамейку рядом с Джинном. Все правильно. Кто захочет сидеть весь день рядом с Арбели, если этого можно избежать? С каждым днем жестянщик становился все более неприкаянным: его брови хмурились от обиды и недовольства, а глаза глубоко запали от бессонницы. «Ты паршиво выглядишь», — сказал ему как-то Джинн и в ответ получил взгляд, полный неожиданной враждебности.

Погруженный в собственные нерадостные мысли, он вышел из мастерской и пересек улицу, раздраженно огибая тележки и лошадей. Они столпились здесь из-за экипажа, пытающегося отъехать от тротуара. Наконец экипаж двинулся, и Джинн смог заглянуть в его окно.

Это, несомненно, была София, и все-таки ему пришлось взглянуть еще раз, чтобы в этом убедиться. Она была очень бледной и куталась в черное — с ней, очевидно, произошла какая-то ужасная перемена. Он снова вспомнил ее запертую и словно одетую в саван комнату. Что с ней произошло? Она больна?

София подняла глаза и вдруг увидела его. Удивление, смятение, гнев — все отразилось на ее лице, но она не вспыхнула и не отвела взгляда, как случилось бы раньше. Вместо этого она смотрела ему прямо в лицо, и в ее глазах была такая беззащитная и откровенная печаль, что он не выдержал и отвернулся первым.

В следующее мгновение экипаж уже проехал мимо. Сбитый с толку и потрясенный Джинн пошел дальше. Он говорил себе, что София — девушка из богатой семьи и они, несомненно, могут решить любую ее проблему, в чем бы та ни состояла. Но ему никак не удавалось избавиться от чувства, что она готова предъявить ему какой-то счет.

* * *

Абу Юсуф сидел на полу отдельной палатки для больных и держал свою дочь за руку.

Три дня прошло с тех пор, как заболела Фадва, и с тех пор он почти не отходил от нее. Он наблюдал, как сонные пальцы дочери хватаются за воздух, слушал ее стоны и бессмысленное бормотание. Сначала они уговаривали ее открыть глаза, но когда девушка их послушалась и один раз взглянула на Абу Юсуфа, то закричала от ужаса и ее тут же вырвало. После этого ей закрыли глаза плотной темной повязкой.

Слово «одержимая» висело в душном воздухе палатки, перелетало от одного к другому каждый раз, когда они встречались взглядами, но произнести его вслух никто не осмеливался.

Братья Абу Юсуфа без слов взяли на себя его обязанности. Фатима вернулась к работе, бормоча себе под нос, что кто-нибудь должен заботиться о пропитании и что ее дочери не станет лучше, если все они будут голодать. Каждые несколько часов она появлялась в палатке с мисочкой разбавленной простокваши и ложкой пыталась влить ее дочери в рот. Глаза у нее покраснели, и она почти ничего не говорила, только поглядывала на мужа, который, сидя у постели Фадвы, молча винил во всем себя. Надо было поднять тревогу сразу же, как только он увидел тот проклятый дворец. Надо было взять дочь и бежать отсюда как можно дальше.

К концу второго дня во взглядах Фатимы появилось осуждение. Казалось, она говорила: «Сколько еще ты собираешься сидеть здесь и ничего не делать? Зачем ты позволяешь ей страдать, если знаешь, как ее вылечить?» И неназванное имя словно колебалось в воздухе между ними: Вахаб ибн Малик.

Абу Юсуфу хотелось спорить с ней, доказывать, что благоразумнее будет подождать и посмотреть, не поправится ли Фадва сама, прежде чем идти этим путем. Что он понятия не имеет, жив ли еще ибн Малик. Но утром третьего дня он вынужден был признать, что жена права. Фадве не стало лучше, и его благоразумие начинало казаться трусостью.

— Хватит, — произнес он, вставая. — Скажи братьям, чтобы оседлали лошадь и пони. И приведите одну из овец.

Жена кивнула с мрачным удовлетворением и вышла из палатки.

Абу Юсуф взял с собой еды на неделю и усадил дочь на пони, связав ей руки и привязав к седлу. Ее голова с плотной повязкой на глазах тряслась и качалась, как у часового, уснувшего на посту. Овцу он на длинной веревке привязал к пони Фадвы. Потом сел на собственную лошадь, взял в руку поводья пони, и так все они выехали из лагеря жалкой, наполовину слепой процессией. Их никто не провожал. Все члены клана выглядывали из-за углов шатров и из дверей и шептали про себя молчаливые молитвы о том, чтобы отец с дочерью благополучно вернулись и чтобы Всевышний защитил их от того человека, к которому они направлялись. Только Фатима, не прячась, стояла посреди лагеря и смотрела вслед удаляющимся мужу и дочери.

Пещера ибн Малика пряталась в западных горах, на каменистом, изъязвленном ветрами склоне. Кланы заглядывали сюда редко: здесь не было ни пастбищ, ни удобных мест для стоянки. Когда Абу Юсуф был еще мальчиком и звали его не Абу Юсуф, а просто Джалал ибн Карим, уже тогда слова «отправиться на запад» означали у них в клане «поехать к Вахабу ибн Малику». Родители везли к ибн Малику детей, которые сильно болели или из которых требовалось изгнать дьявола; бездетные жены ездили к нему вместе со своими мужьями и скоро после этого беременели. Но ибн Малик обязательно брал что-то взамен с самого излечившегося или с того, кто его привез, — не просто пару овец, но что-то неосязаемое и необходимое. Отец ребенка, освобожденного от злого духа, никогда больше не говорил. Беременная женщина ослепла во время родов. Никто не жаловался на потери, потому что все они были должны ибн Малику, а долги надо платить.

Однажды такой долг заплатит и Азиз, двоюродный брат Абу Юсуфа. Высокий, сильный и красивый, он был на девять лет старше Джалала. Все мужчины их клана сидели в седле так, словно родились в нем, но Азиз ездил верхом как бог, и Джалал за это поклонялся ему. Мальчик пас, отцовских овец, когда лошадь Азиза вдруг споткнулась и седок слетел с нее, сломав шею и спину. Целый день юноша мотался между жизнью и смертью, а наутро его отец решил отправиться на запад. Втащить носилки на гору не было никакой возможности, поэтому он поехал один и вернулся с мешком припарок. Как только они коснулись тела Азиза, его кости срослись и лихорадка прошла. Через неделю он уже мог ходить. Но с тех самых пор любая лошадь, к которой он приближался, шарахалась от него. Немногие, давшие к себе прикоснуться, ржали от ужаса, и на губах у них появлялась пена. Азиз аль-Хадид, лошадиный бог, никогда больше не ездил верхом. Он стал жалкой тенью бывшего Азиза, но, по крайней мере, выжил.

Медленно они продвигались на запад. Каждые несколько часов Абу Юсуф подносил к губам дочери бурдюк с водой или пытался скормить ей несколько ложек простокваши. Иногда Фадва ее выплевывала, иногда глотала так, словно умирала от голода. Скоро равнина, поднимавшаяся мягкими уступами, превратилась в крутой склон, усыпанный каменистыми пиками. Идти было тяжело, и овца начала упираться. Когда стало ясно, что дальше она не пойдет, Абу Юсуф слез с лошади, прижал сопротивляющееся животное коленями к земле и камнем разбил ей голову. Скоро надо будет выпустить ей кровь, иначе она превратится в отраву, но, если сделать это здесь, запах привлечет сюда всех шакалов с холмов. Он привязал тушу на спину своей лошади, и они тронулись дальше.

Уже начинало темнеть, когда они наконец увидели пещеру ибн Малика. Щурясь на заходящее солнце, Абу Юсуф заметил и маленького худого человека, сидящего, скрестив ноги, на плоской площадке перед входом. Он был жив. И уже знал, что они едут к нему. Конечно, он все знал.

Вахабу ибн Малику было уже за тридцать, когда он вылечил Азиза, но, даже помня об этом, Абу Юсуф был поражен внешностью человека, поджидавшего их: он казался просто обтянутым кожей скелетом с желтыми глазами. Увидев их, старик поднялся, развернув руки и ноги наподобие паука, и Абу Юсуф обнаружил, что ибн Малик совершенно наг, не считая рваной повязки на бедрах. Он оглянулся на дочь, но глаза у нее были завязаны, и она, разумеется, ничего не видела.

Он спешился, отвязал от своей лошади мертвую овцу, держа ее на руках, подошел к ибн Малику и положил у его ног. Старик усмехнулся, показав черные обломки зубов, и посмотрел на Фадву, все еще привязанную к пони.

— Ты хочешь изгнать злого духа, — произнес ибн Малик удивительно ясным и глубоким голосом, принадлежавшим, казалось, какому-то другому телу.

— Да, если ты скажешь, что есть надежда, — с трудом выговорил Абу Юсуф.

— Надежды никогда нет, Джалал ибн Карим, — засмеялся ибн Малик. — Просто что-то можно сделать, а чего-то нельзя. — Он подбородком указал на Фадву. — Неси ее сюда и следуй за мной. Посмотрим, что тут можно сделать.

Нагнувшись, он ухватил овцу за задние ноги и потащил в пещеру.

То, что Абу Юсуф посчитал сначала просто небольшим углублением в склоне, оказалось целой цепью связанных между собой, освещенных факелами пещер, уходящих вглубь горы. Пока они шли за ибн Маликом, Фадва мычала и крутилась у него в руках, словно пытаясь избавиться от чего-то, что видела только она. Горящие факелы пахли животным жиром и выплевывали густой черный дым, заполнявший проходы.

В одной из пещерок ибн Малик остановился и жестом велел Абу Юсуфу положить девочку на убогую подстилку. Тот подчинился, стараясь не обращать внимания на грязь вокруг, а потом беспомощно смотрел, как ибн Малик начинает осмотр. Фадва отталкивала его руки, пока он не влил ей в рот какую-то жидкость, после чего она расслабилась и успокоилась. Тогда он начал снимать с нее одежду. Делал он это совершенно бесстрастно, но все-таки Абу Юсуфу хотелось оттащить его в сторону и пробить ему голову, как овце.

— Изнасилован только ее рассудок, но не тело, — объявил ибн Малик через некоторое время. — Рад заверить тебя, что она все еще девственница.

Глаза Абу Юсуфа залило красным.

— Заканчивай поскорее, — буркнул он.

Ибн Малик снял с девушки повязку и открыл сначала один, а потом и второй ее глаз. Абу Юсуф внутренне сжался, ожидая, что дочь закричит или ее вырвет, но она была по-прежнему тиха и спокойна.

— Очень интересно, — произнес ибн Малик голосом, похожим на мурлыканье.

— Что?

Человек-скелет приказал ему замолчать жестом, так похожим на тот, который делала Фатима, что Абу Юсуф едва не рассмеялся. Желание исчезло, как только ибн Малик внезапно оказался верхом на его дочери. Обеими руками он широко раскрыл ей глаза и заглянул в них, коснувшись ее грязным лбом. Несколько долгих минут они вглядывались друг другу в глаза, не мигая и даже не дыша. Абу Юсуф отвернулся, не желая видеть, как ибн Малик, словно уродливое насекомое, сидит на груди у его дочери. Дым от факелов забивал ему нос, проникал в легкие, и у него начала кружиться голова. Прислонившись к стене, он закрыл глаза.

Через некоторое время — он точно не знал какое — Абу Юсуф услышал движение за спиной и, обернувшись, увидел, как ибн Малик поднимается на ноги. Старик улыбался, и его глаза горели мальчишеским восторгом.

— Я ждал этого всю свою жизнь, — признался он.

— Ты сможешь ее вылечить?

— Да-да, конечно, это легко, — нетерпеливо кивнул ибн Малик, и Абу Юсуф, упав на колени, заплакал, — но не сейчас. Нет, не сейчас. Тут кроется что-то важное. Мне нужно все обдумать и выработать план, стратегию.

— Стратегию для чего?

Ибн Малик снова обнажил в улыбке свои черные обломки:

— Для того, чтобы поймать джинна, который сделал это с твоей дочерью.

22

Через два часа после отбоя человек, известный как Джозеф Шаль, проснулся в темной спальне приютного дома. Весь день он являл собой пример трудолюбия, распределял одеяла, койки и куски мыла и полоскал посуду на кухне. На вечерней проверке он вычеркнул имена из списка и уладил неизбежные споры, а потом добрался до своей койки и погрузился в глубокий благодарный сон. Но теперь, когда он снова оделся и зашнуровал ботинки, роль Джозефа Шаля сползла с него, как вторая кожа. Время близилось к полуночи, и день Иегуды Шальмана только начинался.

С той самой ночи, когда под влиянием опиума он совершил свои открытия, его усилия наполнились новым смыслом. Шальман понимал теперь, что ранее ошибался, представляя цель своих поисков как нечто неподвижное, спрятанное в середине запутанного лабиринта. Сейчас его глаза открылись. Чем бы оно ни было, оно перемещалось. Это нечто можно было носить с собой или даже передать кому-нибудь, сознавая это или нет.

Для начала он вернулся на Бауэри в надежде поймать след там. Целую неделю по ночам он бродил по крышам: еще одна безымянная душа среди многих прочих. Но след, прежде такой свежий, уже начал выдыхаться. Даже Конрой, торговавший ворованным товаром, утратил свою притягательность и казался лишь относительно интересным.

Но Шальман не собирался опускать руки. Когда-то он нашел след совершенно случайно. Он сделает это и еще раз.

Он попытался снова, на этот раз заходя гораздо дальше — туда, где с вывесок уже исчезали буквы еврейского алфавита. На этих улицах было куда меньше движения, редела и совсем исчезала толпа, в которой можно спрятаться, и Шальман чувствовал себя незащищенным. Но без риска нет и победы: скоро волшебная лоза потянула его на север, мимо длинных зданий с колоннами к большому открытому парку, посреди которого высилась огромная освещенная арка, чьи белые, как алебастр, стены буквально сочились интересом. Цель его поисков побывала где-то здесь, и совсем недавно.

Почти час он изучал арку, стараясь понять ее значение. Может, раньше она была частью здания или воротами в древний, ныне исчезнувший город? Какая-то нечитаемая цитата на английском была выбита на одной стороне, но Шальман почему-то был уверен, что она не подскажет ему ответа. Он даже рискнул пробормотать несколько коротких формул, открывающих невидимое, но ничего не обнаружил. Арка просто нависала над ним всей тяжестью своего мрамора. На вершине ее был вырезан большой орел, который холодно смотрел на Шальмана одним глазом. Встревожившись, он поспешил уйти из парка и направился прямо в приютный дом, где упал на койку еще до рассвета.

Он вернулся к арке через несколько ночей, но, как и в случае с Бауэри, ее притягательность заметно упала. Поэтому он пошел дальше на север, сворачивая на улицы, бегущие вдоль Пятой авеню, улавливая тут и там движения лозы. Ему приходилось прикладывать усилия, чтобы сосредоточиться, но окружающие пейзажи то и дело отвлекали его внимание: монументальные гранитные здания, огромные зеркальные стекла. Как может улица тянуться на много миль без единого поворота? В этом было что-то неестественное, и по спине у него бежали мурашки.

В конце концов волшебная лоза привела его еще в один парк, на этот раз засаженный деревьями и уставленный бронзовыми фигурами в античных одеждах. Тут и там на газонах спали бездомные, но ни один из них его не заинтересовал. Пришлось возвращаться в приютным дом, куда он и прибыл, глубоко погруженный в меланхолию, словно опять гонялся за неуловимым дядюшкой Майкла Леви.

И это было еще одной ниточкой в запутанном клубке его поисков: неведомая связь между их целью и новоиспеченной миссис Леви. Он, кстати, заметил, что к ее мужу волшебная лоза не проявляет ни малейшего интереса. Хава изображала из себя обычную новобрачную. Может, голем столь же удачно скрывает и вторую жизнь? Это, по крайней мере, прояснило бы вопрос о том, как она проводит ночи.

Однажды он проследил за ней от пекарни до дому, с досадой заметив, что для волшебной лозы и ее притяжение становится заметно слабее. Может, она оказалась в Нью-Йорке по чистой случайности? Но нет, слишком тесно была она переплетена с его поисками, с Леви и его покойным дядюшкой. Что-то в этом крылось, надо было только выяснить что.

Хоть она и была высокой, следить за ней оказалось непросто. Она быстро шла сквозь толпу, рассекая ее и не давая бродячим торговцам шанса приблизиться к ней. Остановилась она только однажды в большом магазине, где купила муку, чай и нитки с иголками. Она не задержалась, чтобы поболтать с продавщицей, и вообще не произнесла почти ни слова, кроме «спасибо» и «пожалуйста». Потом со своими непритязательными покупками пошла прямо домой и скрылась в подъезде.

Что ж, может, ночное наблюдение даст лучший результат. Он вернулся к ее дому позже, следуя за Леви после отбоя. Тот шел прямо домой, никуда не отклоняясь от маршрута, что было и неудивительно. До той поры он вызывал у Шальмана не больше интереса, чем кирпич.

Заняв позицию в подъезде напротив, Шальман укрепил себя против сна парой заклинаний и приготовился к долгой ночной вахте. Но никто из Леви так и не показался до рассвета, когда из дверей, зевая, вышел Майкл. Его жена появилась несколькими минутами позже и быстрым шагом направилась в пекарню. Шальман не особенно рассчитывал на эту теорию, но был смутно разочарован творением собственных рук. Чем она занимается целую ночь? Слушает, как храпит муж, и стирает его носки при свече? Ему хотелось отчитать ее. Самый замечательный из существующих големов довольствуется ролью скучной домохозяйки! Впрочем, возможно, это заложено в ее натуре: заместить потерянного хозяина, найти себе кого-то, кому можно подчиниться.

Он с трудом потащился обратно в приютный дом. Ноги болели, а голова раскалывалась от усталости и последствий произнесенных заклинаний. Шальману пришлось напомнить себе, что он добивается некоторых успехов — пусть медленно, но добивается. Но это было невыносимо. Он свалился на койку, даже не потрудившись снять ботинки. Час спустя он открыл глаза в образе старого безобидного Джозефа Шаля, готового выполнять свои многочисленные обязанности.

А день для работников приютного дома выдался хлопотным. Внизу, на кухне, кухарка была на грани удара. Никто не вывесил в окне записку для развозчика льда, и теперь ей приходилось либо подавать на завтрак трехдневный запас селедки, либо смотреть, как та портится. К тому же доставка из пекарни Шиммеля оказалась неполной: привезенных булочек на ужин никак не хватит.

— Я могу принести недостающие, — пришел на помощь Джозеф Шаль, — но лучше куплю их у Радзинов. Хочу поздороваться с миссис Леви.

* * *

В пекарне Радзинов в то утро дела шли еще хуже, чем в приютном доме. Руби, новая работница, достала из духовки не те противни, и в итоге халы не пропеклись, а сладкая выпечка подгорела. Покупатели ждали у кассы, тихо переговариваясь друг с другом, а все работники носились по пекарне как ошпаренные. Чувствуя идущее от очереди нетерпение, Хава скатывала, резала и сплетала халы так быстро, как только осмеливалась. И все это время испытывала растущее раздражение. Почему она должна исправлять ошибки Руби? Если она станет работать не спеша и покупатели начнут жаловаться, возможно, новая девушка будет повнимательнее в будущем.

Она оглянулась на Руби, которая лихорадочно месила тесто в миске и мысленно непрерывно ругала себя. Хава вздохнула. С чего это она стала такой раздражительной, такой бессердечной?

Предыдущая ночь оказалась тяжелой. Встревоженный ее бессонницей, Майкл настаивал, чтобы она показалась врачу. Она пыталась успокоить его, говорила, что чувствует себя прекрасно, но скоро поняла, что единственный способ унять его беспокойство это притворяться спящей. И потому всю следующую ночь она провела, лежа рядом с ним, закрыв глаза и старательно вдыхая и выдыхая. Спустя несколько часов сохранять неподвижность было уже невыносимо трудно. Руки и ноги сводили судороги, а в голове крутился водоворот злых мыслей. Она представляла, как трясет его, чтобы разбудить, а потом выкрикивает ему в лицо всю правду. Как можно было не понять этого до сих пор? Как человек может быть таким слепым?

На рассвете он проснулся и сонно улыбнулся ей: «Ты спала». А она при виде его радости съежилась от чувства вины.

Наконец утренний беспорядок в пекарне был ликвидирован, и покупатели успокоились. Хава пошла в кладовку, чтобы съесть совершенно ненужный ей полдник. Из уборной до нее доносились звуки подавляемых рыданий и поток горестных мыслей. Она тихонько постучала в дверь.

— Руби? — Молчание. — Руби, выходи. Все уже в порядке.

Дверь приоткрылась, и в образовавшейся щели показалось красное, распухшее лицо.

— Нет, не в порядке. Он меня уволит, я знаю.

— Ничего он тебя не уволит. — (Это было правдой: мистеру Радзину очень хотелось уволить девушку, но он слишком устал, для того чтобы привыкать еще и к новой работнице.) — Он же понимает, что ты еще не все умеешь. Все мы делаем ошибки, особенно когда начинаем работать.

—  Ты не делаешь, — мрачно возразила Руби, — никогда не делаешь.

Снова она почувствовала укол вины.

— Руби, я сделала больше ошибок, чем могу сосчитать. Но когда что-то идет не так, незачем прятаться и плакать. Запомни то, чему научилась, и иди дальше.

Девушка с сомнением шмыгнула носом, но все-таки вытерла следы слез с лица.

— Ладно, — тихо сказала она и отправилась выслушивать ругань мистера Радзина.

Хава ела свой хлеб с маслом даже с меньшим аппетитом, чем обычно. То и дело в кладовку прибегала юная Сельма то за яйцами из холодильного ящика, то за мотком бечевки. Еще год назад она была пухлой девчушкой с косичками, а сейчас, длинноногая и сильная, легко поднимала на плечо мешок с сахаром и убегала с ним. Наблюдая за ней, Хава задумалась, каково это — иметь дочь. Она знала, что миссис Радзин постоянно беспокоилась за Сельму, иногда матери хотелось остановить время, чтобы уберечь девочку от обид и разочарований. Сама же Сельма только и мечтала поскорее вырасти и понять наконец, о чем эти взрослые иногда спорят, понижая голос, и почему замолкают при ее появлении.

А где же место для нее самой? Наверное, где-то посредине между матерью и дочерью: уже не невинна, но пока мало что понимает.

Рассеянно она подумала о том, как там Майкл в своем приютном доме. Наверняка слишком много работает. Как-нибудь на днях надо будет выпросить у него часик для себя и отнести ему тарелку миндальных печений. Жена должна делать такие вещи. В них отражается ее привязанность.

— Хава?

Она вздрогнула, подняла глаза и увидела Сельму в дверном проеме.

— Папа говорит, сейчас твоя очередь стоять за кассой.

— Да, иду.

Загнав трудные мысли в дальний угол, она вышла к кассе и сменила измученную миссис Радзин. Хозяйка благодарно потрепала ее по плечу и удалилась. Надев на лицо улыбку, Хава начала обслуживать покупателей.

— Добрый день, миссис Леви.

У прилавка стоял маленький старичок с поблескивающими глазами.

— Мистер Шаль! — удивилась она. — Я не видела вас с самой свадьбы! Как ваши дела?

— Неплохо, неплохо. А у вас? Вам нравится семейная жизнь?

Ее улыбка чуть дрогнула, но лишь на миг.

— Да, только, боюсь, вы видите моего мужа куда чаще, чем я.

Он ухмыльнулся:

— Жаль. Наверное, вы хотели бы не работать и не спать.

Пауза длилась всего несколько мгновений, а потом она снова улыбнулась и согласилась.

Очередь за его спиной начинала волноваться.

— Что вы хотели, мистер Шаль? — спросила она и сосредоточилась, чтобы уловить его желание.

Но ничего не уловила.

Вместо этого она увидела, как двигаются его губы, и услышала слова:

— Три дюжины булочек к обеду, будьте так добры. Боюсь, у нас в приютном доме сегодня трудный день.

Но за его словами она не чувствовала никакого желания. Только огромная зияющая пустота.

— Разумеется, — чуть слышно пробормотала она, а потом повторила уже громче: — Да, разумеется. Может, нужно еще больше?

— Нет, трех дюжин будет достаточно.

Она быстро упаковала булочки в коробки и перевязала бечевкой. В последнюю коробку она добавила горстку миндальных печений:

— Передайте Майклу, если вас не затруднит. И одно возьмите себе.

Он улыбнулся, поблагодарил и вдруг замолчал, рассматривая ее.

— Вы замечательная женщина, Хава. Я никогда не сомневался, что из вас получится превосходная жена.

Старик ушел, а она повернулась к следующему покупателю, вполуха слушая его заказ. «Никогда не сомневался»? Какой странный выбор слов! Они ведь встречались с ним всего однажды. Может, конечно, Майкл рассказывал ему об их помолвке. Но… Она вздрогнула, вспомнив об этой странной пустоте, о полном отсутствии страхов и желаний. С Джинном все ощущалось совсем по-другому: у него они были, но только приглушенные, спрятанные от света. А Джозеф Шаль словно нарочно стер их. Она вдруг вспомнила хирурга на «Балтике», как тот удалил аппендикс Ротфельда, достав его из мертвого тела.

Весь остаток дня она обслуживала покупателей, упаковывала их товар и непрерывно улыбалась, пряча свое беспокойство. Но ни на минуту не могла отделаться от растущей уверенности: с Джозефом Шалем что-то не так.

* * *

— Успех! — объявил Сэм Хуссейни Джинну. — Огромный успех!

Похоже, все ожерелья были проданы, и с немалой прибылью.

— Можете сделать еще дюжину? — спросил Сэм. — И на этот раз добавьте к ним браслеты.

Джинн снова взялся за инструменты. Однако новизна работы над ожерельями уже ушла, и он предчувствовал, что скоро они наскучат ему не меньше, чем сковородки.

Арбели тем временем проводил все больше часов у горна. Заваленный заказами, он даже предложил взять еще одного помощника или, возможно, ученика. Джинну эта идея совсем не понравилась. Не считая ненавистной комнаты, мастерская была единственным местом, где он мог оставаться собой. Но Арбели, несомненно, потребует, чтобы он скрывал свои удивительные методы от новичка.

Несмотря на молчание и нервное напряжение — а может, и благодаря им, — работа шла успешно. Однажды вечером он прикинул, что они с Мэтью выполнили уже половину заказа Сэма Хуссейни, даже опережая сроки. Джинн улыбнулся, глядя, как мальчик беззвучно исчез за дверью. Возможно, думал он, ему стоит открыть собственную мастерскую, уже без Арбели, а Мэтью взять в ученики. «АХМАД И МУНСЕФ, РАБОТЫ ПО МЕТАЛЛУ». Арбели ушел торговаться с поставщиками, и Джинн, оставшись в одиночестве, отдыхал от угрюмого молчания жестянщика. Он склонился над работой, чувствуя прилив чего-то похожего на удовольствие.

Внезапно дверь распахнулась.

Это был Мэтью, бледный от страха. Он подбежал к Джинну, схватил его за руку и потянул за собой, всем телом выражая мольбу. К своему удивлению, Джинн встал и последовал за ним.

Мальчик бегом тащил его по улице. Уголком глаза Джинн заметил, как Мариам Фаддул, беседовавшая с кем-то за открытым столиком, удивленно вскинула глаза и смотрела им вслед, пока они лавировали между тележками и пешеходами. Они вскочили на крыльцо дома, где жил Мэтью, пробежали через вестибюль с его сверкающим потолком и бегом поднялись наверх, на четвертый этаж. Одна из дверей была распахнута, и Мэтью туда юркнул. Комната за дверью оказалась маленькой и тесной, плотные занавески были задернуты. Джинн глубоко вздохнул и шагнул за мальчиком.

Женщина лежала ничком, уткнувшись лицом в голый деревянный пол. Мэтью подбежал к ней, взял за руку, потряс и умоляюще посмотрел на Джинна.

Тот осторожно поднял женщину на руки и перевернул ее. Она весила не больше ребенка. Даже Джинн понимал, что она очень больна. Ее глаза так и не открылись, а кожа была землистой, если не считать яркого красного пятна на щеках и переносице. Это ведь не может быть нормальным? Лицо ниже пятна сильно напоминало тонкое лицо ее сына.

— Это твоя мать?

Нетерпеливый кивок: «Ну конечно! Пожалуйста, спаси ее!»

Что он мог сделать? И почему Мэтью прибежал именно к нему? Совершенно растерянный, Джинн опустил женщину на кушетку и, согнувшись, прижал ухо к ее груди. Сердце билось, но очень слабо. По ее лбу бежал пот, и кожа была почти такой же горячей, как у него. Он услышал, как она с трудом вздохнула, потом еще раз. Его собственное тело напряглось, словно пытаясь помочь, но ведь это бессмысленно. Чем он может помочь?

С лестницы послышались быстрые шаги, и в комнату вбежала Мариам, сразу же все понявшая. До этого момента Джинн не испытывал к Мариам ничего, кроме легкой неприязни, но сейчас почувствовал невероятное облегчение.

— Мне кажется, она умирает, — сказал он, и в его голосе слышалась явственная мольба.

Мариам колебалась недолго.

— Оставайтесь здесь с Мэтью, — скомандовала она, — а я схожу за доктором.

Она снова ушла.

Голова женщины была неловко повернута, и Джинн сунул ей под шею подушку, надеясь, что это поможет. Мэтью выбежал из комнаты, и Джинн подумал было, что мальчик испугался, но уже через минуту тот вернулся с бумажным пакетиком и стаканом воды. Джинн удивленно наблюдал, как мальчик отмеряет столовую ложку белого порошка и сыплет его в воду. Наверное, это лекарство? Мальчик быстро размешал порошок и, поднеся стакан к тусклой лампочке, критически посмотрел на него. Судя по привычному автоматизму, он делал это далеко не в первый раз. Мэтью попробовал приподнять голову матери, и Джинн, поспешив на помощь, придал женщине сидячее положение. Потом он забрал стакан у Мэтью и поднес к ее губам. Она сделала маленький глоток, но тут же закашлялась и выплюнула все обратно. Вытерев воду, он взглянул на Мэтью. Жестом мальчик показал: «Еще!» Джинн попытался заставить женщину пить, но она снова потеряла сознание.

Опять шаги на лестнице, и в гостиную вошел мужчина с серебристыми волосами и кожаным саквояжем.

— Отойдите, пожалуйста, — велел он, и Джинн отступил в угол.

Не говоря ни слова, мужчина — вероятно, доктор — осмотрел сыпь на лице матери Мэтью, затем послушал дыхание. Взяв ее за запястье, достал из кармана часы и посчитал пульс. Несколько долгих мгновений спустя он отложил часы и повернулся к Джинну:

— Эта женщина находится на вашем попечении?

— Нет, — быстро ответил Джинн. — Мне… Я ее даже не знаю.

Доктор тут же повернулся к Мэтью:

— Ты ее сын? — (Кивок.) — Что ты ей сейчас давал?

Мэтью протянул ему пакет, и доктор, опустив туда палец, попробовал порошок на вкус.

— Ацетанилид, — нахмурился он, — порошок от головной боли. А еще что-нибудь она принимала? Ничего?

Снова кивок.

В комнату вошла Мариам с ведром:

— Я принесла лед.

— Хорошо, он нам понадобится. — Доктор опять повернулся к Мэтью. — У нее был свой врач?

Мальчик едва слышно прошептал имя, и доктор, брезгливо скривив рот, достал из кармана бумажник и вынул купюру:

— Сходи и приведи его. Если не захочет идти, дай ему это. Только не говори, что я здесь.

Мэтью бесшумно выскочил за дверь.

Джинн замер в углу. Он не был знаком с матерью Мэтью. Не знал даже, как ее зовут. Ему отчаянно хотелось уйти, но он не мог заставить себя двинуться с места. Он видел, как Мариам клала влажную ткань на лоб женщины и говорила ей какие-то тихие слона. Глаза больной двигались под закрытыми веками. Из своего саквояжа доктор достал пузырек с прозрачной жидкостью и маленький цилиндр с иголкой на конце. Он что-то сделал с пузырьком и цилиндром — опять это ощущение, что он повторял эти действия множество раз, — и поднес иглу к руке женщины, с внутренней стороны локтя. Мариам вздрогнула и отвернулась.

Джинн смотрел, как игла погружается в руку:

— Что это?

— Хинин, — объяснил доктор.

Он снова вытащил иглу, после которой осталась лишь крошечная капелька крови. Все это казалось каким-то ловким фокусом.

— А тот порошок?

— Если она примет его достаточно, — буркнул доктор, — он может помочь ей при головной боли.

Они сидели в напряженном молчании и прислушивались к учащенному дыханию больной. Джинн огляделся и в первый раз рассмотрел комнату, такую крошечную, что у него мороз пробежал по спине. Обстановка была выцветшей и ветхой. На каминной полке стояла ваза с пыльными бумажными цветами, над ней висела пожелтевшая акварель с изображением горной деревни. Плотные занавески были прикреплены кнопками к раме, чтобы не пропустить в комнату ни лучика света.

Стало быть, здесь и живет Мэтью. Джинн представлял себе что-то совсем другое. Он представлял… Что? Он вообще ничего себе не представлял.

— Спасибо, что пришли, доктор Джербан, — нарушила тишину Мариам.

Доктор кивнул, а потом с любопытством взглянул на Джинна:

— Вы ведь партнер Бутроса Арбели, верно? Бедуин.

— Ахмад, — пробормотал Джинн.

— Это вы ее нашли?

— Нашел Мэтью и привел меня сюда. Я с ней даже не был знаком.

Наконец Мэтью вернулся, шагая вслед за плюгавым человечком, несущим собственный кожаный чемоданчик. При виде доктора Джербана он еще больше съежился и, казалось, собрался улизнуть, но Мариам встала у двери, перекрыв ему путь к отступлению.

— Вы ведь лечите эту женщину, верно? — заговорил доктор Джербан. — И каков, позвольте спросить, был ваш диагноз?

Человечек беспокойно переминался с ноги на ногу:

— Она жаловалась на головную боль, боль в суставах и температуру. Я подозревал нервную ипохондрию, но прописал ей ацетанилид.

— И полагаю, вы никогда не слышали о такой болезни, как lupus erythematosus? [2]

—  Lupus? — мигнул человечек.

— Да одного взгляда на ее лицо должно быть достаточно!

Человечек наклонился к больной, смущенно разглядывая ее.

— Убирайтесь отсюда! — резко сказал доктор. — Идите и молитесь за нее.

Человечек скатился по ступеням.

— Опасный шарлатан, — бросил доктор Джербан.

Он снова потянулся за иголкой и пузырьком. Заметив это, Мариам протянула мальчику руку:

— Пойдем со мной, Мэтью. Принесем твоей маме еще льда.

Джинн смотрел, как игла снова углубляется, на этот раз под кожу на животе женщины. Голова у него вдруг закружилась, и он опустился на стул.

— А это поможет?

— Не исключено, — пожал плечами доктор, — хотя вряд ли. Болезнь зашла слишком далеко. Уже отказывают внутренние органы.

Он взял женщину за руку и нажал пальцем на тыльную сторону ладони; несколько мгновений на коже сохранялся его отпечаток.

— Видите? Тело наполняется жидкостью, и та давит ей на легкие. Скоро дойдет до сердца. — Он снова достал часы, подержал женщину за запястье и сказал: — Попрошу Мариам прислать священника.

Вся эта суета, разумеется, не осталась не замеченной соседями. Женская голова робко заглянула в дверь, они с Мариам пошептались о чем-то, и женщина ушла. Стук в дверь раздавался и на верхних и на нижних этажах. Медленно комната начала заполняться молчаливыми женщинами. Они приносили тарелки и миски с едой, хлеб, рис и стаканы молока. Еще они принесли с собой стулья и расселись на них мрачно и торжественно. Появился муж Мариам, Саид, и они с женой обменялись несколькими тихими словами. Почему, думал Джинн, их привязанность друг к другу так очевидна для всех, хотя они не обнимаются и даже не касаются друг друга? Саид ушел, получив какое-то поручение, и Джинн снова почувствовал себя лишним в этой комнате.

На ногу ему опустилась какая-то тяжесть. Это был Мэтью. Мальчик уснул, сидя у его ног. Мариам ласково разбудила его:

— Мэтью, может, тебе лучше лечь в кровать?

Мальчик потряс головой, а потом потянулся вверх и схватил Джинна за руку, словно просил защиты. На минуту Мариам удивилась и вроде бы обиделась, но потом вздохнула и отошла.

Саид Фаддул вернулся в сопровождении одетого в черную рясу молодого священника с пухлым лицом и подстриженной квадратной бородой. Женщины по очереди вставали и кланялись ему, а он делал какой-то знак над их головами. Поколебавшись, он сделал знак и над головой Джинна. Потом священник начал произносить тихие слова молитвы. Женщины склонили голову, доктор взял Надию за руку.

Джинн думал о том, кто поможет ему, если он будет умирать? Арбели? Мариам? Позовут ли они священника? Придут ли в его маленькую комнату соседи, с которыми он ни разу не обменялся ни словом? И как они узнают, что надо сообщить о его смерти Голему?

Было около полуночи, когда Надия Мунсеф испустила свой последний долгий и слабый вздох. Доктор взглянул на часы и записал что-то. Многие женщины заплакали. Священник снова начал читать молитву. А Джинн все смотрел на лицо умершей. Он не смог бы назвать никакой определенной разницы, но оно стало совсем другим.

Священник закончил молитву. Наступила недолгая пауза, а потом все в комнате задвигались. Мариам и другие женщины столпились у двери, о чем-то перешептываясь. Джинн пару раз услышал, как называют имя Мэтью. Некоторые женщины оглядывались на него и на маленькую фигурку, спящую у его ног и все еще сжимающую его руку. Он осознал, что Мэтью проспал смерть своей матери. Кому-то придется разбудить его. Рассказать все.

Бережно Джинн поднял мальчика на руки и выпрямился. Кучка женщин замолчала при его приближении. Он передал спящего ребенка на руки Мариам — она удивилась, но приняла его — и вышел из комнаты.

Он пошел по улице, не задумываясь о том, куда идет. Каждая жилка тела тянула его на восток, туда, где на Брум-стрит было ее окно, под которым можно стоять и ждать. Он готов ждать там неделю, месяц, год. Тоска по ней была острой, как никогда раньше, но вместе с ней пришел и гнев. С усилием он повернул к мастерской и горну, который оставил незатушенным. Арбели будет вне себя, если узнает.

Из-под двери мастерской торчал конверт. Он осторожно достал его. «Ахмаду» было написано на нем еврейскими буквами женской рукой.

Он разорвал конверт и выдернул из него письмо, но надежда тут же обернулась недоумением, потом раздражением и, наконец, приступом злости.

Мистер Ахмад.

Меня зовут Анна. Мы познакомились с Вами в «Гранд-казино». Я вспомнила, что Вы говорили на идише, надеюсь, и читать на нем Вы сможете. Вряд ли Вы забыли то, что случилось той ночью в переулке. Я тоже этого не забыла.

С тех пор моя жизнь складывалась не очень хорошо. Скоро должен родиться ребенок, а мне больше не к кому обратиться. Я не могу вернуться домой к родителям. У меня совсем нет денег, и никто не хочет брать меня на работу. Я прошу у Вас одну сотню долларов. Пожалуйста, завтра в полдень принесите деньги на угол Хестер-стрит и Кристи. На юго-западном углу дома на крыльце стоит цветочный горшок. Положите под него конверт и уходите. Я буду следить за Вами.

Если Вы не принесете деньги, я пойду в полицию и выложу им всю правду. Расскажу, что это Хава напала на Ирвинга, и объясню, как ее найти. Я не дурной человек, просто я в отчаянии и должна позаботиться о себе и ребенке.

Искренне Ваша,

Анна Блумберг

* * *

— Сегодня в пекарню заходил Джозеф Шаль.

— Правда? — Майкл положил себе на тарелку еще лапши. — А, точно, миндальные печенья! Чуть не забыл. Спасибо, они были ужасно вкусные, — улыбнулся он жене.

— Интересный человек этот мистер Шаль. Расскажи мне о нем.

— О Джозефе? — Майкл удивленно поднял брови. — А что ты хочешь узнать?

— Да все, наверное. Откуда он, чем зарабатывал на жизнь, есть ли у него семья?

Она собиралась расспросить его между прочим, но Майкл уже улыбался:

— Хава, ты задаешь вопросы, как иммиграционные власти на острове Эллис!

— Просто я почти ничего не знаю о нем, кроме того что он напоминает тебе твоего дядюшку. И что ты его очень ценишь.

— Это правда. Иногда мне кажется, он единственный, благодаря кому наш дом еще держится. — Майкл задумчиво пожевал. — Он из Польши. Откуда-то из-под Данцига, кажется. — Он засмеялся. — Знаешь, вот ты сейчас спросила, и я понял, что почти ничего о нем не знаю. Думаю, когда-то он был ученым или даже раввином. Он разговаривает, как раввин. Никогда не был женат, и семьи в Америке у него нет.

— Тогда зачем он сюда приехал?

— Ну, в Европе сейчас трудные времена, сама знаешь.

— Да, но пожилые люди обычно привязываются к месту и своим привычкам. Приехать в незнакомую страну в одиночку, и жить здесь в приютном доме, и так много работать за такую мизерную плату…

— Но все-таки я ему плачу, — перебил ее Майкл.

— Я просто хочу сказать, что, возможно, он приехал в Нью-Йорк, дабы исполнить какое-то заветное желание. Или потому, что не мог больше оставаться в Европе.

Майкл озадаченно посмотрел на нее:

— Ты хочешь сказать, что он от чего-то убегал?

— Нет, конечно нет! Но в нем есть какая-то загадка.

— Не такая, как в ком-то другом, кого я мог бы назвать.

Она засмеялась, как он и надеялся, и начала убирать со стола посуду. Наверное, она была неосторожна, и теперь он гадает, отчего она задает все эти вопросы. Ну что ж, может, это и к лучшему. По крайней мере, теперь он присмотрится к Шалю повнимательнее и, если заметит что-то странное, расскажет ей.

— Как-то раз он расспрашивал меня о дяде Аврааме, — задумчиво сказал Майкл, глядя куда-то вдаль.

— Правда? — замерла его жена с тарелкой в руке.

— Вернее, о его библиотеке. Он искал одну книгу. Памятную еще со школьных дней, как он сказал.

— А он назвал ее?

— Нет. Я сказал ему, что отдал все книги. Он, кажется, сильно огорчился. Тогда я даже пожалел, что поступил так с дядиной библиотекой, — улыбнулся он. — Но можешь себе представить, как бы мы жили здесь со всеми этими томами.

— Пришлось бы избавиться от кровати, — подсказала она, и Майкл рассмеялся.

Этой ночью она снова лежала рядом с ним, притворяясь спящей, и думала о Джозефе Шале. Не подозрительно ли, что он интересовался книгами равви? Или она все выдумывает? В Нижнем Ист-Сайде имелось множество частных еврейских библиотек; может, предложить ему свою помощь в поисках той книги? Нет, это показалось бы чересчур странным. Придется положиться на Майкла. А кроме того, Джозеф Шаль, скорее всего, лишь старик с причудами. А она просто ищет себе поводы развеяться.

Хава поворочалась в постели, пытаясь найти положение поудобней. Был всего час ночи, а ноги уже начинали ныть. Самая страшная летняя жара миновала, и теперь жильцы дома крепко спали по ночам. Только некоторые никак не могли уснуть и донимали ее своими мыслями. Снаружи по улице шел и радовался ночному воздуху человек, довольный собой и жизнью. Он мечтал только идти и идти вперед до тех пор, пока не взойдет солнце. Под фонарем он остановился, чтобы скрутить сигарету. Слабая надежда шевельнулась у нее в душе.

Мужчина никак не мог найти спички, и на мгновение его радость сменилась досадой. Потом он нащупал их, прикурил и отправился дальше.

Она отругала себя за такую глупость. Конечно, это был не он. Если бы это был он, она бы его не почувствовала. Он не знает, где она теперь живет, и понятия не имеет, что она замужем. Она никогда его больше не увидит.

— Хава!

О нет, только не это! Майкл проснулся и смертельно перепугался. Она лежала слишком неподвижно. И забыла, что надо дышать.

Она повернулась к нему, делая вид, будто только проснулась:

— Что? Что случилось?

Он смотрел на нее круглыми от ужаса глазами:

— Мне показалось… на минуту показалось… — Он вздохнул. — Нет, ничего. Прости. Просто кошмарный сон.

— Ничего страшного. Ш-ш-ш, спи.

Он обнял жену, прижавшись грудью к ее спине. Она ласково переплела свои пальцы с мужниными и отодвинула его руку подальше от того места, где у нее должно было биться сердце. Так, обнявшись, Голем с Майклом лежали до рассвета, и она отсчитывала каждую проходящую минуту.

Остатки ночного кошмара еще преследовали Майкла утром, окрашивая его мысли в мрачные цвета. Он проснулся — или подумал, что проснулся, — и обнаружил, что рядом с ним лежит безжизненная, словно мраморная, женщина. А потом она вдруг встрепенулась, задышала, ожила. Странно, как это сон и реальность могут так сливаться? Интересно, почему ему это приснилось? Наверное, в детстве мать или тетка рассказывала ему какую-нибудь сказку об этом: женщина-мертвец или злой деревянный оборотень.

Он смотрел на жену, хлопочущую на кухне:

— Ты сама хоть немного поспала?

— Немного, — улыбнулась она рассеянно.

— Принести что-нибудь на ужин? Может, купить у мясника печенку?

— А это не слишком дорого?

— Думаю, иногда мы можем это себе позволить. — Он потянулся к ней и поцеловал. — Нам ведь надо, чтобы у тебя были силы.

«На случай, если мы заведем детей», — чуть не прибавил он, но в последний миг сдержался. Майкл никогда не спрашивал у нее, хочет ли она детей. Это был еще один разговор, который не состоялся между ними перед свадьбой. Надо будет это обсудить, и скоро. Но не сейчас, хотя… Он уже опаздывает на работу. Майкл еще раз поцеловал жену и ушел. Он одолел уже половину пути до приютного дома, когда вдруг вспомнил вопросы Хавы о Джозефе Шале. Каким-то странным образом они переплелись у него в голове с ночным кошмаром: народные сказки, истории из детства… Ну да, конечно, Джозеф Шаль искал книгу, которую читал еще мальчиком. И он надеялся, что она была у его дяди. Майкл вспомнил, как в последний день Шивы нашел ранец со старыми книгами и поставил его в книжный шкаф. Знай он, что так получится, наверное, сохранил бы их, — может, среди них была как раз та, которую искал старик Джозеф…

Он нахмурился. А разве там не было еще и пачки исписанных бумаг, которые он тоже засунул в ранец и принес домой? Воспоминания путались и напоминали бред — сразу же после этого он угодил в больницу на Суинберне, — но, пожалуй, именно так все и было. И что же случилось с ранцем? Дома его точно нет: они имели так мало вещей, что он непременно его заметил бы. Неужели он остался на старой квартире?

Он опаздывал на работу, но воспоминания о ранце и бумагах уже захватили его. Тем более до его старого жилья всего несколько кварталов. Майкл быстро поменял курс.

Один из его бывших соседей по комнате открыл ему дверь, моргая, как еще не проснувшаяся сова. «Кожаный ранец? С бумагами? Давай посмотрим. Кажется, что-то такое здесь было…» И ранец действительно нашелся, спрятанный под низеньким столиком в горе грязного белья. Точно там, где Майкл оставил его несколько месяцев назад. Он взял его с собой в приютный дом, потому что не хотел открывать, пока не останется один. От дяди у него сохранилось так мало вещей, что эти бумаги, пусть и бесполезные, казались ему драгоценными.

Придя на работу, Майкл первым делом проверил, не случилось ли за ночь или за утро чего-нибудь экстраординарного. Успокоившись, он запер дверь кабинета и открыл ранец.

Радостное волнение тут же потухло. Похоже, все эти записи делались для какого-то мистического изыскания. Он быстро пролистал страницы со схемами, концентрическими кругами, спиралями и лучами, испещренные надписями на иврите. Тут и там, среди всей этой эзотерической писанины, попадались заметки на идише, в которых подводились итоги сделанного. Майкл продолжал листать страницы без особого интереса, с грустным сожалением. Он все-таки считал дядю достаточно разумным для того, чтобы не заниматься подобной ерундой.

Вдруг на глаза ему попалось одно предложение, и он замер, похолодев.

«Я дал ей имя Хава».

Он бессмысленно смотрел на слова, написанные знакомым почерком. Проверил дату наверху — с тех пор прошло не больше года. Майкл медленно перевернул страницы и начал с начала.

Кто я такой, чтобы уничтожить ее? Она безгрешна, как любой новорожденный младенец…

Случай с киншем: она слышит желания и страхи людей, и они рвут ее на части. Как этому противостоять? Тренировкой и дисциплиной. Кстати, это относится и к моим мыслям, иначе бог знает что может случиться.

Как удалось ее создателю вложить в нее умение мыслить, своеобразный характер? Трудная задача… Одна только способность к речи требует свободной воли. Наверное, в пределах определенных границ, где-то посредине между независимостью и покорностью. Да, это относится ко всем нам, но никогда не было так трудно соблюсти равновесие и так опасно ошибиться.

Не решился проверить границы ее физических возможностей, не зная, куда это может завести. Но сегодня она приподняла угол металлической кровати так же легко, как я поднимаю чайник.

Сегодня эксперимент: самостоятельная прогулка, пять кварталов. Она справилась прекрасно.

Ночи для нее тяжелее всего. Что бы я сам стал делать, если бы мне не надо было спать и я не интересовался бы книгами? Я тоже не очень хорошо сплю в последнее время: постоянно беспокоюсь за ее будущее и за безопасность окружающих. Она знает, конечно, но мы об этом не говорим.

Ее умственная дисциплина заметно улучшается. Еще одна прогулка до магазина и обратно; все прошло хорошо. Наблюдение: среди всех желаний, которые она должна научиться игнорировать, нет ни одного сексуального. Вряд ли это простое совпадение, хотя, возможно, она просто не говорит мне, щадя мою скромность. Мог ли ее создатель, зная, что делает для клиента жену, закалить ее от чужих заигрываний? Это обеспечит ее верность, а своему хозяину она просто обязана будет отдаваться, учитывая связывающие их узы. Ужасная, отвратительная мысль. Никак не могу заставить себя заговорить с ней об этом.

Совместное проживание становится все тяжелее. Надо найти ей занятие. Швея? Прачка? Ей необходима физическая активность. Если бы только женщины могли класть кирпичи или быть грузчиками…

Сможет ли она когда-нибудь по-настоящему полюбить кого-то, быть счастливой? Начинаю на это надеяться, хоть это и противоречит всякой логике.

Сегодня ходил с ней в приютный дом и познакомил с Майклом. Она справилась хорошо, хоть и была немного напряжена, и у нее никак не получалось не слушать чужие мысли. И все-таки я верю, что она уже готова к определенной степени независимости. Майкл, как всегда сообразительный, подсказал пекарню Радзинов.

Я дал ей имя Хава. Что означает «жизнь». Напоминание самому себе.

Майкл дрожащей рукой отложил бумаги. Его дядя сошел с ума. Это единственное объяснение. Она женщина, живая женщина. Она его жена. Она тихая, добрая, заботливая. Пример для всех женщин, отличная хозяйка и повариха.

Она редко спала. И кажется, всегда знала, о чем он думает.

Поток мелких деталей затопил его мозг, словно дядины слова сломали плотину. Ее прохладная кожа. То, как она слушала его, — словно не ушами, а всем телом, словно слышала что-то помимо звука. Сверхъестественная способность угадывать каждое его желание. Ее редкий смех. Отстраненность в ее взгляде.

Нет. Он боролся с этим потоком, приказывая себе мыслить логично. Его дядя верил, что… Что? Что она не человек, а какое-то существо? Что его ночной кошмар был реальностью?

На столе перед ним оставалось всего несколько страниц. Он не хотел читать, его тошнило, но непослушная рука сама переворачивала их. Почерк дяди стал торопливым, как у студента, не успевающего подготовиться к экзамену. Он что-то обводил, вычеркивал, переписывал. «Проверить по Канону Акивы бен Иосифа, потом сравнить с теорией Аббы Иосифа бар Хамы. Несовместимы? А был ли прецедент?» Майкл переворачивал страницы, и почерк становился все более небрежным и неразборчивым, как будто писавший невыносимо устал.

На последней странице было всего две строчки. Одна — длинная, непрерывная цепочка букв. И над ней — подчеркнутые слова, написанные дрожащим от напряжения почерком дяди:

Как привязать Голема к новому хозяину.

* * *

На пустыню опускалась ночь. Она разбудила и выманила из нор змей и мышей-полевок, чтобы соколы могли поесть свежего мяса. Она сгладила холмы и камни, и теперь, если смотреть от входа, пещера ибн Малика казалась глубоким нарывом в теле земли. Пока горизонт еще брезжил светом, Абу Юсуф развел у входа костер, закутался в шкуру от холода и постарался не думать о том, что происходит в темноте за его спиной.

Похоже, ибн Малик не преувеличивал, когда говорил, что ждал такого случая всю жизнь.

— Большинство джиннов — довольно ничтожные создания, — говорил он Абу Юсуфу, пока они углублялись в толщу горы, останавливаясь только затем, чтобы зажечь светильники на стене. — Всякие там ифриты, гули и младшие слабосильные джинны — я мог бы наловить их целую сотню, но только зачем? Они тупые и неповоротливые, и слуги из них никудышные. Но могучий джинн — о, это совсем другое дело.

Абу Юсуф слушал его невнимательно: он с трудом нес все еще не очнувшуюся дочь по узким извилистым проходам, в некоторые из них мог едва протиснуться человек. Абу Юсуф, проведший всю жизнь под открытым небом, испытывал непреодолимое желание развернуться и убежать прочь.

— Ты ведь, наверное, знаком с историями о царе Сулеймане, — продолжал ибн Малик, и Абу Юсуф даже не удостоил его ответом: только одичавшие сироты могли не слышать этих сказок. — Все они, конечно, сильно приукрашены, но в основе своей правдивы. Колдовской дар, доступный Сулейману, позволял ему управлять даже самыми могучими джиннами и заставлять их работать на пользу своему царству. Когда Сулейман умер, колдовской дар исчез вместе с ним. Вернее говоря, почти исчез. — Ибн Малик бросил короткий взгляд на Абу Юсуфа. — Последние тридцать лет я неустанно ищу в пустыне остатки этого колдовства, и вот ты принес мне ключ.

Абу Юсуф посмотрел на затихшую у него на руках девушку.

— Нет, не твоя дочь. То, что внутри ее.Искра, оставленная джинном. Если мы сможем обуздать эту искру, она подскажет нам, как завладеть самим джинном.

— Поэтому ты говоришь, что ее пока нельзя вылечить?

— Конечно. Если потеряем искру — потеряем ключ.

Абу Юсуф резко остановился. Через несколько мгновений ибн Малик почувствовал, что за ним никто не идет, и повернулся к нему. Стоя с поднятым над головой факелом, он напоминал светящийся скелет, чему немало способствовала и его ужасная улыбка.

— Я понимаю, — сказал он. — С какой стати тебе помогать ибн Малику, этому безумному старому колдуну? Тебе ведь не важно, найдет он своего джинна или нет. Тебя не интересует месть, и это правильно, потому что месть ради мести бесполезна и порой вредна. Ты хочешь просто вылечить свою дочь, заплатить за это цену и вернуться обратно, к своему шатру, постели и спящей жене. — Огонь факела мелькал в его глазах, словно он сам был джинном. — А тебе известно, что будущее лето принесет с собой засуху, какую бедуины не видели много поколений? Она продлится несколько лет, и все зеленые поля отсюда до Гуты превратятся в пыль. Это не пророчество и не предсказание. Любой может прочитать знаки надвигающейся суши в движениях луны и солнца, в оставленном гадюкой следе, в стаях птиц. Все указывает на бедствие. Конечно, если оно застанет вас врасплох.

Абу Юсуф крепче прижал к себе дочь. Слова ибн Малика могли быть и ложью, придуманной, чтобы склонить его к сотрудничеству, но он нутром чувствовал, что это правда. Может, он не умел различать знаки так ловко, как ибн Малик, но сейчас понимал, что уже знал об этом неким образом, который выше знания. Может, поэтому он и оставил Фадву дома, вместо того чтобы отослать ее к новому мужу и в новый клан, где она будет чужой, лишним ртом, который надо кормить. Где она может родить ребенка только для того, чтобы увидеть, как он умирает.

— А как это связано с джинном? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Воспользуйся воображением, Абу Юсуф. Подумай о том, что плененный джинн может сделать для твоего клана. Зачем рисковать жизнью, разыскивая воду, если он может сделать это вместо вас? Зачем корчиться от холода в рваном шатре, если можно жить во дворце, построенном джинном?

— А, стало быть, ты собираешься подчинить джинна моейволе? Или он согласится служить двум хозяевам?

— Ты прав, конечно, — улыбнулся ибн Малик, — и он будет выполнять мои команды, а не твои. И сейчас ты, конечно, спросишь, зачем мне надо защищать твою семью, какие у меня для этого причины? Я мог бы сказать тебе и совершенно искренне, что жизнь и благополучие клана Хадид заботит меня больше, чем ты думаешь… — (Абу Юсуф презрительно фыркнул), — но я чувствую, что убедить тебя будет непросто, поэтому подумай вот о чём. По всем рассказам, джинны, покорившиеся Сулейману, любили своего хозяина и с радостью подчинялись его воле. По крайней мере, по всем человеческимрассказам. Джинны рассказывают собственные сказки, и в них Сулейман — злобный и коварный поработитель. Я не понимаю, где тут правда. Может, они искренне любили Сулеймана, а может, он сломал не только их волю, но и души. Но одно я могу сказать тебе точно: тот джинн, которого мы хотим поймать, не будет меня любить. Он будет ненавидеть меня каждой частицей своего существа. Он будет стараться сбежать от меня при каждой возможности, при помощи колдовства или хитрости. И все-таки он будет обязан выполнять мои команды.

— Ты хочешь, чтобы он был постоянно занят, — догадался Абу Юсуф.

— Вот именно. У джинна, которому поручено таскать твоих овец до Гуты и обратно, остается мало времени на то, чтобы строить козни.

Абу Юсуф задумался. Если он согласится, то станет сообщником в порабощении другого существа. Пусть это джинн, но отдавать его в рабство?.. А если нет…

Ибн Малик внимательно наблюдал за ним:

— Неужели ты ценишь свободу джинна больше, чем жизнь своих родных? Того самого джинна, который свел с ума твою дочь?

— Ты говорил, что месть ради мести бесполезна.

— Месть ради мести — да. Но если вспомнить о том, чего можно достичь… — Снова эта шакалья улыбка.

А есть ли у него выбор? Жизнь Фадвы уже и сейчас в руках колдуна. Если Абу Юсуф откажется и привезет домой бьющуюся в припадке дочь, что скажет Фатима? Готов ли он подвергнуть всех, кого любит, опасности, чтобы спасти свою честь?

— Зачем тратить время на уговоры? — спросил Абу Юсуф. — Если я не соглашусь, ты можешь просто убить меня, забрать Фадву и делать с ней что хочешь.

Ибн Малик приподнял бровь:

— Все верно, но я предпочитаю разум и согласие. Союзники полезнее трупов.

Последняя из цепи пещер в склоне холма оказалась еще и самой большой. Углы ее были завалены всяким мусором: опаленными шкурами и овечьими костями, кучами старых железных украшений, мечами с пятнами ржавчины, глиняными горшками и сухими травами. В большой выемке посреди пещеры ибн Малик соорудил очаг, окружив его высокими камнями. Рядом стоял огромный плоский, как стол, валун. Непонятно, как колдун ухитрился втащить его в пещеру. Валун был поцарапан, местами потрескался и покрыт следами сажи. Может, наковальня?

Абу Юсуф наблюдал за ибн Маликом, который сновал по пещере, собирая на валуне горшки, снадобья и куски металла. Из какого-то угла он вытащил кожаный сверток и развернул его, явив коллекцию инструментов: обернутые в кожу клещи, загнутые черные крючки, молотки, тонкое, как иголка, шило. Абу Юсуф, увидев их, побледнел, а ибн Малик довольно хихикнул.

— Они для металла, а не для твоей дочери, — объяснил он и добавил, что выкует инструменты, необходимые для поимки джинна: сосуд, чтобы его туда загнать, и браслет, не дающий ему расстаться с человеческим обликом. — Думаю, для сосуда подойдет медь, а для браслета — железо.

— Но джинны боятся даже коснуться железа.

— Так легче будет держать его в подчинении.

Работа, сказал ибн Малик, займет целый день, а то и больше.

— Возьми свою дочь, и ждите меня у входа в пещеру. Когда наступит ночь, разведи костер и не выходи за пределы круга света до самой зари. В пустыне водятся существа, которых я раздражаю уже много лет. Обидно будет, если они по ошибке нападут на тебя.

Абу Юсуф выгрузил провизию из перекидных сумок и разбил лагерь у входа в пещеру. Он сделал что-то вроде тюфяка для Фадвы, а сверху завалил ее шкурами и одеялами в надежде, что их тяжесть не даст ей двигаться. Действие лекарства, которое дал ей ибн Малик, постепенно проходило: время от времени она шевелилась и что-то бормотала про себя. Он набрал достаточно щепок и хвороста, чтобы хватило до рассвета, развел большой огонь и уселся около него, размышляя, стоит ли верить предупреждению ибн Малика. Скорее всего, колдун просто хотел удержать его от побега. Но когда небо стало пурпурным и синим и на нем появились первые звезды, а ветер донес до ушей Абу Юсуфа шорох невидимых существ, тот стал смотреть на огонь куда благосклоннее.

Всю ночь он подкладывал хворост в огонь, смотрел на дочь и прислушивался к голосам пустыни. Иногда из пещеры до него доносились какие-то звуки: высокое, звенящее эхо металла, ударившего о металл, и однажды — далекий голос, бормотавший что-то непонятное. С приближением утра Абу Юсуф иногда на несколько минут проваливался в сон, мечась между сном и явью, и только с рассветом позволил себе по-настоящему заснуть.

Немного позже он проснулся, чувствуя себя сбитым с толку и одурманенным; все тело у него болело. Из пещеры за его спиной не доносилось ни звука. Фадва все еще лежала под горой одеял, но освободила руки и теперь тянула их к небу, пытаясь что-то достать. Он понял, что она хочет схватить солнце. Абу Юсуф быстро закрыл ее глаза тканью, надеясь только, что она не ослепла. Он скормил ей столько йогурта, сколько она согласилась съесть, — все равно тот скоро испортится и его придется выбросить, — и сам сжевал пару полосок вяленого мяса. А потом задумался о Фатиме, ждущей его дома.

За спиной у него послышались шаги. Он вскочил и увидел выходящего из пещеры ибн Малика.

При виде его Абу Юсуф невольно отступил назад, в пепел от костра. Глаза ибн Малика сверкали в глазницах, как драгоценные камни. Сам воздух вокруг него, казалось, дрожал от жара. В руках он держал медную флягу и железный браслет.

— Все готово, — сказал колдун. — А теперь — на поиски.

23

Не было еще и восьми утра, но уличные столики на тротуаре перед кофейней Фаддулов уже заполнились клиентами. Погода испортилась: воздух был пропитан влагой. Сидящие за столиками мужчины то и дело промокали лоб платком и отлепляли промокшие воротнички от шеи.

Махмуд Салех смешал в своей мороженице яйца, сахар и молоко, добавил лед и соль. Потом закрыл аппарат крышкой и покрутил ее, прилаживая. Нетерпеливая, шумная очередь из спешащей в школу детворы уже выстроилась перед его тележкой. Салех накладывал лакомство в маленькие мисочки и одним глазом присматривал за мороженицей. Рядом раздался шорох юбок.

— Доброе утро, Махмуд, — поздоровалась Мариам.

Он что-то пробурчал в ответ.

— День сегодня будет душным, а может, и дождь пойдет. Заходите к нам, если что-нибудь понадобится.

Слова были знакомыми, а тон совсем новым, непривычным. Мариам говорила так, словно сильно устала или, может, потерпела поражение. Салех ничего не сказал: он продолжал накладывать мороженое и обменивать его на согретые маленькими ладонями монетки.

Еще шаги, и новый ребенок встал в очередь. Хихиканье и поддразнивание тут же прекратились. Девочка прошептала что-то своей соседке, та ей ответила и передала дальше. Салех расслышал слова «мать» и «умерла». Подошла очередь того, кто был причиной этого внезапного молчания, и Салех увидел короткие штанишки и бледные коленки мальчика. Он вручил тому мороженое и услышал в ответ «спасибо», произнесенное еле слышным шепотом.

— Погоди, Мэтью, — попросила Мариам и дальше продолжала, понизив голос: — Ты уверен, что хочешь в школу? Я могу пойти с тобой и поговорить с учителем… — Последовал тихий ответ, и Мариам вздохнула. — Ну хорошо, только возвращайся пораньше. Ужин будет в пять. Тогда и поговорим.

Какое-то движение — робкая попытка обнять? — но мальчик уже ушел, и его неслышные шаги растворились в уличном шуме.

Все это невольно заинтересовало Салеха, но он продолжал молча трудиться. В очереди оставалось всего несколько человек; прогульщики не решались приблизиться, пока Мариам не уйдет. Очередь закончилась, но Мариам по-прежнему стояла рядом. Вероятно, хотела поговорить с ним.

— Меня беспокоит этот мальчик, — призналась она после долгой паузы.

Так и есть.

— Кто он?

— Мэтью Мунсеф. Сын Надии Мунсеф. Она умерла этой ночью. Мы с Саидом присматриваем за ним, пока не свяжемся с семьей его матери.

Он кивнул. Будь это не Мариам, а кто-нибудь другой, сама мысль о том, чтобы маронитка взяла ребенка из семьи восточных православных христиан, показалась бы абсурдной и вызвала скандал. Кто-нибудь другой, но не Мариам. Рано или поздно он разгадает ее тайну и поймет, как ей это удается.

— Он спал, когда Надия умерла. Мне пришлось рассказать ему. — Пауза, а потом неуверенный вопрос: — Как вы думаете, он теперь ненавидит меня?

Салех вспомнил тех матерей, которые умирали на его глазах, и детей, упрекавших его за то, что не сумел их вылечить.

— Нет, — покачал он головой. — Не вас.

— Я знаю, что не могу заменить Надию. Сегодня я думала, что ему лучше остаться дома, но я ведь могу только догадываться. Я не умею обращаться с детьми. — Последнее было сказано с подкупающей простотой. Через минуту она добавила: — Я рассказывала вам, как чуть не умерла, когда была маленькой?

Салех покачал головой.

— У меня была ужасная лихорадка, и доктор сказал матери, что я вряд ли выживу. Он посоветовал отвезти меня к святилищу Святого Георгия в Джуни.

Салех поморщился при мысли, что врач может дать такой совет, но Мариам поспешно объяснила:

— Я понимаю, но мать была в отчаянии. Вы знаете это святилище? — (Он покачал головой.) — Это озеро в пещере над заливом Джуни. Святой Георгий вымыл там копье после того, как убил дракона. Она отнесла меня в пещеру, зажгла свечу и опустила меня в воду. Стояла весна, и вода была ледяная. Как только я ее коснулась, сразу же заорала, а мама заплакала, потому что до этого я много дней не издавала ни звука. Она поняла, что теперь со мной все будет хорошо. Мать рассказывала мне эту историю снова и снова — как святой Георгий услышал ее молитвы и спас мне жизнь.

Салех мог бы предложить ей несколько объяснений этого чудесного исцеления: врач поставил неправильный диагноз, ледяная вода переломила развитие лихорадки. Но он ничего не сказал.

— Бездетные женщины тоже ходят в это святилище, — продолжала Мариам. — Иногда мне думается… Но я не хочу второй раз просить о помощи. Мне кажется, это будет уже жадностью.

— Нет, не будет, — твердо сказал Салех.

— Нет? Почему?

— Это его обязанность. Хороший целитель не имеет права выбирать. Если он может помочь, значит должен.

Она задумалась:

— Я как-то не думала об этом. Хороший целитель… Как жаль, что доктор Надии не был таким целителем. Может, она бы выжила.

— От чего она умерла?

— Я не помню названия. Что-то длинное и латинское. Но у нее были частые боли, температура и сыпь на лице. Доктор Джербан увидел ее и сразу понял.

— Lupus erythematosus.

Салех не собирался этого говорить. Слова сами всплыли в памяти, и теперь их эхо непоправимо висело в густом утреннем воздухе. Он отдал бы все монеты у себя в кармане и мороженицу в придачу, чтобы только взять их назад.

Он чувствовал, что Мариам смотрит на него, заново что-то решая.

— Да, правильно, — медленно подтвердила она.

— А мальчик? — спросил он, пытаясь оттянуть расспросы. — Отца нет?

— Можно сказать, что нет. Уехал торговать на запад и пропал.

— Семья матери примет его?

— Надеюсь. Они не видели его с тех пор, как он был младенцем. Вроде бы жестоко заставлять его уезжать из единственного дома, который он знает. Но как он может жить один, без семьи? — Еще один вздох. — Может, ему понравится в деревне, там тише, чем здесь. По крайней мере, будет подальше от этой мастерской жестянщика.

— Мастерской жестянщика?

— Нет, я не о Бутросе! Бутрос чудесный человек, жаль только, что так редко выходит и разговаривает с людьми. Нет, я об его партнере. О бедуине. — (Салех почувствовал, как она внезапно напряглась.) — Махмуд, можно я вам кое-что скажу? Этот человек мне никогда не нравился. Никогда. Мне кажется, он всех нас дурачит, а потом смеется у нас за спиной. Понятия не имею откуда, но я это точно знаю. — Теперь она говорила жестко, как никогда раньше. — Но Мэтью его обожает и проводил бы в мастерской целые дни, если бы Бутрос ему позволил.

— Нет.

— Простите?

— Не позволяйте мальчику проводить время в мастерской. С этим бедуином.

— А почему? — Она приблизилась к нему почти вплотную, и ему пришлось отвернуться и смотреть на серый тротуар и тень тележки. — Махмуд, вы что-нибудь знаете о нем? Он опасен?

— Я ничего не знаю, — сказал он и наклонился за ручкой тележки. — Но мне он тоже не нравится. Хорошего вам дня, Мариам.

— Хорошего дня, — слабым голосом отозвалась она.

Толкая перед собой тележку, он отправился вверх по улице. Мороженое его давно уже растаяло.

* * *

Анна Блумберг стояла на раскаленной, как духовка, крыше на углу Хестер-стрит и Кристи-стрит и, высовываясь из-за трубы, наблюдала за зданием на другой стороне улицы. Эту точку она выбирала очень тщательно: та казалась удобной и оттуда хорошо было видно крыльцо. Но сейчас, насквозь вспотев и надышавшись испарениями гудрона, она начинала жалеть о своем решении. Усилием воли остановив тошноту, она промокнула лицо рукавом. Если все пройдет так, как она планировала, если он явится с деньгами — тогда ее мучения будут не напрасны.

А если нет? Что ей делать тогда?

Она сглотнула подкатившую к горлу желчь и почувствовала, как под ребрами шевельнулся ребенок. Неужели полдень еще не наступил? Карманные часы были давно заложены, но она смотрела на часы в аптеке и…

Вот он. Высокий мужчина, уверенно рассекающий толпу. Несмотря на расстояние, Анна узнала его сразу же. С колотящимся сердцем она наблюдала, как он подошел к нижней ступеньке крыльца, осторожно оглянулся на коляски, тележки и болтающих на тротуаре мужчин. Ей очень хотелось спрятаться за трубой, но она поборола себя. Даже если он додумается посмотреть вверх, солнце будет светить ему прямо в глаза, и увидеть ее он не сможет. Хотя, надо признать, он делал невозможные вещи и раньше.

Из кармана он достал конверт и пролистал то, что находилось внутри. Анна вытянулась вперед, чтобы лучше видеть, но он отвернулся и мимо мальчиков, игравших на нижней ступени, поднялся на крыльцо. Наверху он так грациозно и быстро засунул конверт под горшок, что, стой кто-нибудь рядом с ним, и тот не заметил бы. Не оглядываясь, он спустился на тротуар и свернул за угол.

Что, и всё? Неужели получилось так просто?

Она быстро спустилась на тротуар и оглядела улицу. Может, он спрятался, чтобы сейчас поймать ее? Но нет, он был слишком высоким и заметным, она бы его не пропустила. С наигранным спокойствием Анна перешла улицу и поднялась на крыльцо, не обращая внимания на хихиканье заметивших ее живот мальчишек. Она нагнулась над горшком — далеко не так проворно и грациозно, как он, — и дрожащей рукой вытащила конверт. Внутри была пачка купюр по пять долларов. Она пересчитала: двадцать. Все на месте.

Дом, в котором она теперь жила, располагался неподалеку на той же улице, и по дороге туда она немного поплакала от усталости и облегчения. Вот уже несколько недель она спала в крошечной комнате без окон, где, кроме нее, жили еще пять женщин: три еврейки и две итальянки. Тюфяк был таким тощим и комковатым, что она не могла спать, а все женщины ее ненавидели за то, что по ночам она часто вставала в уборную. За всю эту роскошь она платила хозяйке пятнадцать центов в день. Проснувшись сегодня утром. Анна посчитала, что у нее осталось всего два доллара.

Но пока ей продолжало везти: ни одной из соседок не было дома. Она может не спеша решить, где лучше спрятать деньги. А потом пойдет в шикарное кафе и позволит себе съесть целую тарелку курицы с печеным картофелем. Анна зажгла свечу, которую они держали в чашке у двери, и начала искать подходящий тайник: дыру в полу или отставший кусок штукатурки.

— Я бы не стал на твоем месте, — раздался голос у нее за спиной. — Слишком легко обнаружить. Лучше носи их с собой, раз уж они так тяжело тебе достались.

Он стоял в дверях, полностью перекрывая проем. Два шага — и он уже был внутри и запирал дверь на задвижку.

В ужасе она шарахнулась назад и ударилась о стену плечом. Свеча выпала из чашки и, зажженная, покатилась по полу. Он все с той же грацией нагнулся, поднял ее и поднес к лицу женщины:

— Сядь, Анна.

Она соскользнула по стене и села, прикрывая живот руками.

— Пожалуйста, не трогай меня, — прошептала она.

Он насмешливо взглянул на нее, но ничего не сказал, а только обвел глазами маленькую темную комнатку. На мгновение ей показалось, что ему неловко здесь.

— Я не собираюсь оставаться тут дольше, чем необходимо, так что давай поговорим.

Он тоже сел и поставил свечу между ними. Даже сидя на полу со скрещенными ногами, он возвышался над ней, как грозный судья. У нее потекли слезы.

— Прекрати, — равнодушно сказал он. — Если уж у тебя хватило духу шантажировать меня и угрожать мне, то не стоит распускать нюни теперь.

Усилием воли Анна заставила себя успокоиться и вытерла лицо. В руке она все еще сжимала конверт. Если отдать его и извиниться, он, может, простит ее и уйдет?

Но непослушные пальцы еще крепче ухватили конверт. Эти деньги — ее будущее. Ему придется забрать их силой.

Но похоже, применять силу он не собирался, по крайней мере пока.

— Как ты нашла меня? — задал он первый вопрос.

— Твоя мастерская, — пискнула Анна. — Я пошла в Маленькую Сирию и ходила там по улицам, пока не увидела на вывеске твое имя. Потом дождалась, когда ты выйдешь, и убедилась, что это действительно ты.

— И ты никому больше не рассказывала? У тебя нет сообщников?

— Кто бы мне поверил? — криво усмехнулась она.

Похоже, это его устроило, и он продолжал:

— Хаву ты тоже шантажировала? Если помнишь, это она искалечила твоего любовника. Я только спас ему жизнь.

— Я все помню, — огрызнулась она, — хотя, если ты помнишь, я сама была избита до полусмерти.

— Тогда ответь на мой вопрос.

Она колебалась, и то, что отразилось на ее лице, стало ему лучшим ответом.

— Понятно. Ты боишься ее. Похоже, больше, чем меня.

Она с трудом сглотнула:

— Что она такое?

— Это ее секрет, а не мой.

Анна слабо хихикнула:

— А что ты такое?

— Что я такое, это не твое дело. Ты только помни, что, если меня разозлить, я делаюсь опасным.

— Вот как? — Она выпрямила спину. — Я тоже. И я не зря угрожала. Я пойду в полицию, если меня вынудят.

— Забавная угроза от человека, который держит в руке конверт с деньгами. Или ты хочешь снова шантажировать меня, когда первый платеж кончится? Ты собираешься грабить меня понемногу в расчете на мою скромность и добрую волю? Имей в виду, что они обе уже подходят к концу.

— Я не воровка, — гордо сказала она, — и не собираюсь больше делать ничего подобного. Мне просто надо немного денег, чтобы дожить до того времени, когда родится ребенок и я смогу найти работу.

— А что ты сделаешь с ребенком? Будешь держать его здесь. — Он с отвращением огляделся.

— Наверное, отдам его. Есть много женщин, которые хотят ребенка. Некоторые даже готовы платить. — Она пожала плечами с деланой беззаботностью.

— А твой любовник? Он знает об этом плане?

— Не называй его так! — с гневом сказала она. — Он мне никто, и ребенку тоже. Почему меня должно волновать, что он думает? Той ночью он велел мне от него избавиться. Назвал меня хитрой шлюхой и сказал, что ребенок не его. Между нами все было бы кончено, если бы не Хава. — У нее нервно сжалось горло. — Но то, что она сделала, — это неправильно. Я слышала, он даже ходить не может. И доктора говорят, что теперь у него все будет болеть до конца жизни.

Он явственно вздрогнул:

— А Хава слышала об этом?

— Откуда мне знать. Я не показывалась в пекарне с тех пор. Только прочитала в газетах об ее замужестве.

Джинн словно обратился в камень:

— Каком замужестве?

— А ты не знал? — улыбнулась она, радуясь, что наконец-то у нее появилось преимущество. — Она снова вышла замуж, очень скоро после той ночи, за некоего Майкла Леви. — Шок на его лице придал ей смелости, и она заговорила быстрее: — Он социальный работник и, разумеется, беден как мышь. Но она все-таки за него вышла, так что, наверное, между ними что-то было, как ты думаешь?

— Замолчи, — прошептал он.

— А вы с ней так хорошо смотрелись, когда танцевали вместе.

— Замолчи!

Он не отрываясь смотрел на стену над ее головой. Анна помнила, что такой же вид был у ее отца, когда он узнавал дурные новости: как будто пытался отменить правду одной только силой воли. Он всего лишь мужчина, по крайней мере в этом. На мгновение она почти пожалела его.

— Те деньги, что у тебя в руках, — сказал он ей странным, задушенным голосом, — считай, что я дал тебе в долг. И скоро этот долг придется отдать. Если последуют еще какие-то угрозы мне, или Хаве, или еще кому-то, они получат достойный ответ. Мое терпение подошло к концу.

Он протянул руку и пальцем прижал горящий фитилек свечи. Пламя тут же взорвалось раскаленной белой струей огня. Анна вскрикнула и отвернулась, закрыв глаза. Почти сразу же свеча стала гореть как обычно, но, когда девушка повернулась, Джинна уже не было в комнате.

* * *

За углом направо от приютного дома, в полуподвале, располагалась невзрачная забегаловка под названием «Пятнистая собака». Популярное среди поденщиков и портовых рабочих заведение, в середине дня — когда труженики ночной смены еще отсыпаются после утренних возлияний, а остальные работают — оно было почти пустым. Вот и сейчас тут присутствовали лишь две живые души: бармен, который, воспользовавшись временным затишьем, сметал с пола старые опилки и насыпал новые, и Майкл Леви, занявший маленький столик в темном углу.

Майкл не пил днем с тех пор, как, окончив школу, он со своими приятелями обсуждал воспламенявшие их тогда идеи, — никогда те не казались такими благородными и верными, как за рюмкой шнапса. Но сейчас он пил просто для того, чтобы напиться. Перед ним на столе лежала стопка дядиных записок, стоял не особенно чистый стакан и бутылка напитка, незаслуженно именующего себя «виски». Ее содержимое сильно отдавало гнилыми яблоками, но тем не менее убыло уже на треть.

Майкл сделал еще один большой глоток, уже не морщась. Он пришел сюда с намерением решить, что делать с бумагами. Они были написаны дядиной рукой, и ответственность за них легла на его плечи страшной тяжестью. В них говорилось о вещах, которые просто не могли быть правдой. И все-таки Майкл начинал верить в них.

Своему маленькому штату в приютном доме Майкл объяснил, что вдруг почувствовал себя плохо, а потому отправляется домой. Они все сочувственно закудахтали, уверяя директора, что вполне обойдутся без его помощи до следующего утра. Джозеф Шаль настойчиво советовал ему вернуться на работу, только когда он почувствует себя лучше. Славный парень этот Джозеф. Он вспомнил, как жена выспрашивала про того, и поморщился. Она-то представила это так, словно подозревает его в чем-то, а что, если все наоборот? Что, если он заметил какую-то странность в ней?

Боже милостивый, он сойдет с ума, если будет продолжать в том же духе.

Майкл выпрямился на стуле, не обращая внимания на то, как поплыла голова. Возможно, правильнее будет представить всю эту историю как отвлеченную умственную задачу. Предположим, хотя бы на минутку, что его дядя не впал в старческое слабоумие, а его записи — не просто экзерсисы склонного к мистике интеллекта. И собственная жена Майкла — это действительно сделанный из глины голем, наделенный силой дюжины мужчин. И она заранее знает все его страхи и желания. А ее покойный муж — человек, о котором она никогда не рассказывает, — был на самом деле ее хозяином, для которого она и была создана.

Предположим, все это правда. И что он теперь будет делать? Разведется? Предупредит местных раввинов? Станет жить дальше так, словно ничего не произошло?

Майкл быстро пролистал дядины бумаги в поисках строчки, которая сразила его как удар:

Сможет ли она когда-нибудь по-настоящему полюбить кого-то, быть счастливой? Начинаю на это надеяться, хоть это и противоречит всякой логике.

Разве не в этом все дело? Может ли он оставаться женатым на женщине — все равно, из плоти или из глины, — которая никогда не сможет полюбить его в ответ?

Он хлебнул еще виски и вспомнил об их первой встрече, о ее дружелюбном молчании и застенчивых улыбках. Он и полюбил ее за это молчание, а не только за то, что она говорила. До нее он встречал только женщин, которые считали, что завоевать сердце интеллектуала можно лишь разговорами. Он вспомнил, как они с Хавой молчали по дороге на кладбище, к дядюшке на могилу. Она говорила так мало, что каждое ее слово казалось редкой драгоценностью, еще более ценной оттого, что говорила она именно то, что он хотел услышать. А когда она воздерживалась от слов, он сам наполнял ее молчание глубиной мысли и красотой чувств.

Голова начинала тупо ныть. Его вдруг одолел смех, и он затушил веселость очередным глотком виски. А какая на самом деле разница, женщина она или голем? В любом случае он понятия не имеет, кто такая его жена.

* * *

Стоя на крыше, Джинн скручивал сигарету за сигаретой. Дорога до дому после встречи с Анной ничуть его не успокоила. Он вспоминал ту ночь, когда жадно смотрел из окна Арбели на город, который ему не терпелось узнать. Лучше бы он навсегда остался в мастерской, в счастливом неведении. Лучше бы он остался в кувшине.

Она замужем. Ну и что из этого? Она и без того ушла из его жизни. Замужество ничего не меняло. Тогда почему это так ранит?

Вот уже много дней он старательно загонял ее в самый дальний угол своей памяти, но она упрямо возникала оттуда, когда ему этого меньше всего хотелось. Возможно, он неправильно взялся за дело; раньше он никого не пробовал забыть. У него просто не было такой необходимости. Отношения между джиннами были совершенно иными. Их союзы могли быть спокойными или бурными, могли продолжаться день, час или несколько лет, и часто одновременно — что жители Маленькой Сирии, несомненно, сочли бы безнравственным, — но никогда не бывали постоянными. Союзы эти могли возникнуть из похоти, скуки или каприза, но рано или поздно, исчерпав себя, заканчивались, и воспоминания о них, хранившиеся где-то в недрах памяти, были скорее приятными. Почему же с ней все не так, хотя, в сущности, они провели вместе совсем немного времени? Несколько разговоров, несколько споров, и все — она даже не была его любовницей! Однако она никак не желала превращаться в отдаленное воспоминание, как сильно он этого ни хотел.

Замужем. За Майклом Леви. Он ведь ей даже не нравился.

Джинн скрутил новую сигарету, прикурил от пальца, затянулся. Из-под рукава сорочки показался край железного браслета и словно подмигнул ему. Минуту подумав, он достал бумажный квадратик, который вынул когда-то из ее медальона. Осторожно он развернул его наполовину, и теперь от написанного на листочке его отделял только один слой бумаги, плотной и толстой, но и через нее смутно просвечивали буквы. Он мог развернуть и прочитать записку. Мог выбросить ее в придорожную канаву. Мог просто сжечь ее в пальцах и развеять пепел по ветру.

Чья-то маленькая рука потянула его за сорочку.

Он испуганно вздрогнул. Это был Мэтью, который опять появился словно из воздуха. Все-таки как мальчишка это делает? Джинн быстро сложил записку и сунул ее под браслет.

— Тебя, наверное, прислал Арбели? — буркнул он.

Ему было тяжело смотреть на ребенка. События этого утра заслонили то, что случилось ночью, но сейчас воспоминания о крошечной гостиной и задыхающейся в ней женщине нахлынули с новой силой, а вместе с ними явилось и непонятное, щемящее чувство стыда.

Мэтью отрицательно потряс головой и опять потянул его за сорочку. Удивленный Джинн наклонился к нему и услышал горячий, умоляющий шепот:

— Верни ее!

Ошеломленный Джинн молча смотрел на мальчика. Вернуть ее? Но ведь женщина умерла!

— А с чего ты взял, что я могу это сделать?

Мэтью не отвечал и только глядел на него с упорной надеждой.

Постепенно Джинн начинал понимать. Выходит, поэтому Мэтью не отходил от него все эти месяцы? Дело вовсе не в дружбе, не в восхищении и не в желании учиться. Мальчик прибежал тогда к нему — а не к Мариам, не к доктору Джербану, не к кому угодно, кто действительно мог бы помочь, — только потому, что верил: Джинн вылечит его умирающую мать с той же легкостью, с какой латает дыру в чайнике!

Все скопившиеся за день разочарования и злость заново всколыхнулись у него в груди. Он присел на корточки и взял мальчика за худые плечи:

— Хочешь, я расскажу тебе, что бывает с душами, которые не успокоились после смерти или которых против их воли вернули обратно? И учти, это будет правдой, а не сказкой, которую обычно рассказывают детям. Ты когда-нибудь видел, как по земле пробегает как будто тень облачка, но, если посмотреть на небо, никаких облаков там нет?

Мэтью неуверенно кивнул.

— Это призрак, — продолжал Джинн, — потерянная душа. В пустыне встречаются призраки самых разных существ. Они мечутся туда-сюда в постоянных мучениях и все ищут, ищут. Догадываешься, что они ищут?

Мэтью побледнел и замер. Он только едва заметно покачал головой.

— Они ищут свои тела. А когда найдут — если найдут, если их кости еще не истлели, — они корчатся над ними, и рыдают, и издают жуткие звуки. Хочешь знать, что они делают потом?

Испуганные глаза мальчика медленно наполнялись слезами. Джинн почувствовал укол жалости, но он справился с ней и продолжал:

— Они находят своих родных и молят, чтобы те помогли им обрести покой. Но их родные слышат только ужасный стон, похожий на завывания ветра. И чувствуют только смертельный холод. — Он еще крепче сжал плечи мальчика. — Ты хочешь такого для своей матери? Хочешь видеть, как ее душа с воем носится по Вашингтон-стрит? Хочешь, чтобы она искала свои кости, гниющие в земле? Чтобы она искала тебя?

Издав звук, похожий на икоту или всхлипывание, мальчик вырвался из его рук и бросился прочь.

Джинн смотрел ему вслед, видел, как мальчик перелез через край крыши, слышал его торопливые шаги по пожарной лестнице. Потом он отвернулся. Теперь Мэтью побежит к кому-нибудь другому: к Мариам или к Арбели, к одной из женщин, которые шили ночью в комнате, или к священнику. Они утешат мальчика и осушат его слезы. И в следующий раз, когда возникнет нужда, он обратится к ним, а не к нему.

Оставшись один, он докурил последнюю из сигарет до того, что она пеплом рассыпалась у него на губах.

* * *

Атмосфера в мастерской жестянщика была невеселой. Пока Джинн отсутствовал, Мариам забежала на минутку, чтобы сообщить Арбели печальную новость о смерти Надии — смерти, при которой, по всей видимости, присутствовал и Джинн.

— Он ведь был здесь сегодня, — недоумевал Арбели, — и ничего мне не сказал.

— Бутрос, это, конечно, не мое дело советовать вам, с кем дружить… но вам не кажется, что в нем есть что-то очень странное?

«Куда страннее, чем вы думаете», — подумал Арбели.

— Я знаю, что с ним бывает непросто, а в последнее время настроение у него ужасное…

— Нет, дело не в этом. — Она колебалась, подбирая слова. — Когда мы были у Надии, мне показалось, что он вообще никогда раньше не видел, как люди болеют. Он понятия не имел, что с ней делать. Он держал ее на руках, а потом посмотрел на меня, и на какой-то миг… Бутрос, я вдруг подумала, что он не человек. — Теперь Мариам смотрела на него умоляюще. — Это ужасно, говорить такие вещи? Может, я сошла с ума?

— Мне кажется, я вас понимаю.

Мариам ушла, и вскоре в мастерскую вернулся Джинн, но он по-прежнему ничего не говорил про Надию. Поглядывая на него, Арбели размышлял, что же случилось с их дружбой. Наверное, та была обречена с самого начала, уж очень неестественным вышел союз. О чем в своих сказках предупреждали его мать и тетки? О том, что тем, кто создан из плоти и крови, надо держаться подальше от джиннов и им подобных. Его сбил с толку человеческий облик Джинна, и скоро он перестал напоминать себе, что под этой маской скрывается совсем другое существо.

Дверь мастерской вдруг резко распахнулась. Это опять была Мариам, но совершенно неузнаваемая. Впервые за всю жизнь, полную сочувствия и симпатии ко всем встречным, она наконец-то рассердилась, и рассердилась очень сильно.

— Ты! — крикнула она, указывая пальцем на Джинна. — Объясни, зачем ты это сделал!

Джинн медленно поднялся со скамейки. Удивление на его лице сменилось холодной враждебностью.

— И что я должен объяснить?

— Почему Мэтью Мунсеф, насмерть перепуганный, прячется у нас в кладовке, трясется и рыдает?

Сердце Арбели сжалось, когда он представил эту картину. Ему показалось, что и Джинн вздрогнул, но тот тут же сказал:

— А при чем здесь я? Разве мать мальчика не умерла этой ночью? Вы ведь вроде бы тоже при этом присутствовали.

Мариам отшатнулась, словно он ее ударил.

— Я не знаю, кто вы такой, — медленно проговорила она, и в ее голосе зазвенел лед, — но вы не тот, за кого себя выдаете, это наверняка. Вы обманули Бутроса, потому что он слишком добрый и доверчивый, вы обманываете всю нашу улицу. Но вам не удалось обмануть ни Махмуда Салеха, ни меня. Вы несете опасность. Вам не место здесь. Я давно все это знала, но ничего не говорила, но теперь я не буду молчать. Человек, который говорит семилетнему мальчику, что душа его умершей матери вернется и будет гоняться за ним по улице, — такой человек не заслуживает ни сострадания, ни понимания.

— О господи, — ахнул Арбели, — неужели это правда? Ты в самом деле говорил такое Мэтью?

Джинн взглянул на него с раздражением и, кажется, с обидой, и Арбели решил, что сейчас он что-то объяснит, но вместо того Джинн повернулся к Мариам:

— Да, так все и было. И у меня имелись причины поступить так. И меня не волнует, понимаете вы их или нет, тем более вы сами признались, что невзлюбили меня с самого начала. Я никогда не искал вашего сочувствия и понимания, да и вы не были склонны делиться ими. Ни вы, ни Махмуд Салех, ни ты, если уж на то пошло, — он обернулся и пристально посмотрел на Арбели, — не вправе указывать мне, что делать. Моя жизнь принадлежит мне, и я буду делать все, что хочу.

На минуту повисло тяжелое, напряженное молчание. Мариам и Джинн сверлили друг друга взглядами, это походило на битву титанов.

— Ну все, — сказал вдруг Арбели. — У нас тут все кончено. Забирай свои вещи и уходи.

Сначала Джинн, похоже, не понял. Потом нахмурился:

— Что ты сказал?

— Ты все слышал. Выметайся отсюда. Я разрываю наше партнерство. Будешь делать все, что хочешь, только не здесь. Хватит.

— Но… — Джинн явно колебался, — заказ для Сэма Хуссейни еще не закончен.

— Я объясню Сэму. Считай себя свободным от всех обязательств. Тебе это будет нетрудно.

С сердитого лица Арбели Джинн перевел взгляд на торжествующую Мариам:

— Ты прав. У меня тут все кончено.

Он убрал свои инструменты, аккуратно завернул недоделанные ожерелья в кусок фланели и положил сверток на верстак. А потом, не сказав ни слова и ни разу не оглянувшись, ушел.

* * *

Хава,

в приютном доме возникло несколько срочных дел, и, боюсь, мне придется остаться здесь на ночь. Не волнуйся насчет ужина, поем на работе. Увидимся завтра.

Твой муж,

Майкл

Она отдала посыльному пенни, закрыла дверь и еще раз перечитала записку. Майкл как-то говорил ей, что старается не ночевать в приютном доме, поскольку все тогда привыкнут и станут от него этого ожидать. Интересно, что же заставило его нарушить собственное правило?

Она совсем недавно накрыла стол и теперь начала убирать обратно тарелки, чашки, хлеб, смалец и сковородку, выставленную, чтобы пожарить печенку, которую он принесет. Взявшись за ручку холодильного ящика, она замерла, задумавшись. Муж ведь будет думать, что она ужинала без него. Заметит ли он, что еды не стало меньше?

Досада, смешанная с гневом, вдруг захлестнула Голема. Неужели ей вечно придется гадать, что он подумает? С силой она захлопнула дверцу ящика. Если спросит, скажет ему, что не была голодна.

Уйдя в гостиную, она взялась за шитье. Хотя бы одну ночь ей не придется отгонять от себя его страхи и желания, не придется лежать неподвижно и изображать дыхание. При одной этой мысли все тело приятно расслабилось, но уже через минуту всколыхнулись угрызения совести. Ее бедный муж будет работать всю ночь, а она думает только о собственных удобствах. Может, все-таки стоит проявить заботу и отнести ему ужин?

Она отложила нитку с иголкой, но тут же, упрямо нахмурившись, взяла их снова. Она останется дома. Хотя бы на одну ночь она вернется к своей прежней жизни: одиночество, шитье и окно, отделяющее ее от мира.

* * *

Стоя посреди комнаты, Джинн раздумывал, что взять с собой.

Он расставался с Маленькой Сирией. Ничто больше не держало его здесь, и было непонятно, что держало раньше. Работа, помогающая заполнить дневные часы. Место, где можно укрыться от дождя и снега. Ничего больше. И все равно удивительно, как мало вещей он нажил. Несколько рубашек и штанов, две пары обуви, пальто. Ужасная шерстяная шляпа, купленная по настоянию Голема. Подушки на полу, приобретенные дешево и без всякого интереса. Несколько инструментов, которые он когда-то захватил из мастерской и собирался вернуть. Стеклянная банка, в которой лежали все его деньги. Приобретенные у Конроя цепочки. Зонт с серебряной ручкой. И в посудном шкафу его фигурки.

Он достал их и выставил в ряд на столе. Птички, мыши, крошечные насекомые, сделанные из жести, серебряная, вертикально вытянувшаяся кобра с узорчатым капюшоном. Недоделанная фигурка ибиса, у которой никак не получался клюв.

Он рассовал по карманам деньги и цепочки и, чуть поколебавшись, добавил к ним фигурки, но тут же передумал, достал их обратно и снова выставил на стол. Пусть следующий жилец делает с ними что хочет. А ему нужна только крыша над головой на случай, если пойдет дождь. И больше ничего. Совсем ничего.

Выйдя на улицу, Джинн почувствовал себя сильным и свободным, как будто он снова был в пустыне и мог отправиться куда пожелает. С какой стати он вообще связался с Арбели? Все старые разумные доводы казались теперь неубедительными и нелепыми по сравнению с этой свободой. Куда он направится теперь? Джинн взглянул на небо, на котором собирались облака. Наверное, надо найти себе пристанище на ночь. Бауэри? Он уже давно там не был, если не считать коротких визитов к Конрою за цепочками.

Проходя мимо дома Мэтью, Джинн замедлил шаг. Пожалуй, стоит в последний раз взглянуть на потолок.

В вестибюле было прохладно и темно: газовые рожки еще не горели. Над головой, в свете сгущающихся сумерек, переливалась и сверкала пустыня. На стене кто-то повесил вставленную в рамку газетную статью о потолке. «Будем надеяться, — говорилось в ней, — что это лишь первое из замечательных творений талантливого сирийского художника».

Перевернутые вверх ногами горные пики отбрасывали тени на долину. Дворца, как обычно, не было видно, и Джинн с тоской осознал, что не в силах оторвать взгляд от того места, где полагалось быть дворцу.

Вся вновь обретенная энергия вдруг оставила его. Никогда он не сможет освободиться от Маленькой Сирии, никогда до тех пор, пока существует этот потолок. Наверное, можно содрать листы жести и расплавить их, превратив в лужу, но от одной этой мысли его бросило в дрожь. Ну и ладно, пусть потолок останется им. Арбели, взглянув на него, возможно, вспомнит когда-нибудь, что сделал для него Джинн. И Мэтью тоже будет смотреть на потолок.

Джинн вышел на улицу. Тучи над головой становились все темнее и гуще. Хватит воспоминаний, пора уходить.

На самой границе сирийского квартала он повстречался с Салехом, толкающим домой свою тележку с опустевшей мороженицей. Увидев его, старик остановился и попытался вжаться в стену.

— Салех, — окликнул его Джинн, — что ты наболтал Мариам Фаддул?

В глазах у старика метнулся страх, но он храбро ответил:

— Ничего, чего бы она уже не знала.

Джинн хмыкнул, а потом сунул руку в карман и достал ключ от своей комнаты. Он кинул ключ Салеху, и тот, удивившись, поймал.

— Прощальный подарок, — объяснил Джины и назвал адрес. — Оплачена до конца месяца. А я буду на Бауэри, — добавил он, уже уходя, — если вдруг кому-то понадоблюсь.

* * *

В темной спальне приютного дома Иегуда Шальман готовился к очередной ночной охоте. Он тихо оделся, на цыпочках спустился по скрипучей лестнице и, приоткрыв дверь, выскользнул на улицу.

На этот раз он снова решил отправиться на север, в тот самый парк, куда однажды привела его волшебная лоза. Этот план не внушал ему особых надежд, но что еще он мог сделать? Он уже давно запутался в этих бесчисленных следах, которые то появлялись, то исчезали, как будто их оставлял неуемный дух…

Иегуда Шальман вдруг резко остановился, осененный простой и очевидной мыслью: то, что он ищет, главная цель его поисков — это живое существо. Парки, крыши домов на Бауэри — это все его маршруты. Он бродит по городу, а Шальман преследует его, словно гончая. Теперь становилось понятным, почему след иногда так резко обрывался: дойдя туда, куда ему надо, странник просто возвращался домой. А значит, все, что Шальману осталось сделать, — это найти след и идти по нему вспять до самого логова, где и будет ждать добыча.

Едва придя к этому решению, Шальман, словно в награду, почувствовал под ногами явный след — на углу Хестер-стрит и Кристи-стрит, еще в еврейском квартале. Он ходил по этим улицам десятки раз, но именно сейчас заурядный перекресток буквально светился перед его глазами, каждым своим дюймом излучая притяжение. Объект его поисков был здесь совсем недавно, возможно даже сегодня.

Шальману хотелось сплясать прямо на улице, но он заставил себя сохранять спокойствие. Медленно повернувшись вокруг своей оси, он сразу же понял — вот то, что ему надо. Здание на юго-западном углу. Крыльцо и, как ни странно, большой горшок с запущенным растением у самой двери манили к себе как магнит. Но на этом все интересное кончалось. Сама дверь была обыкновенной и скучной. Выходило, что неизвестный поднялся по ступенькам, может, чтобы поговорить с кем-нибудь или заглянуть в дом, а потом опять ушел. Но куда?

Он снова спустился с крыльца и пошел по улице, не думая, куда идет, а только слушая свои ноги. Они привели его еще к одному дому, куда более убогому и запущенному, чем первый, и на этот раз след не прервался у двери. Шальман осторожно зашел в вестибюль, чувствуя, как подошвы липнут к грязному полу. След вел его вверх по темной шаткой лестнице, на пропахшую капустой площадку, а потом исчезал за одной из дверей. Он приложил к ней ухо, но никаких голосов не услышал — только чье-то сонное дыхание.

Пока он стоял, не решаясь постучать, кто-то вышел из расположенной на площадке уборной. Шальман отступил в тень и оттуда увидел, как беременная женщина в ночной рубашке сонно бредет к той самой двери, которая заинтересовала его. Аура вокруг нее была до того сильной, что физически притягивала его.

— Простите, — шагнул из темноты Шальман.

Он говорил совсем тихо, но женщина тем не менее подпрыгнула от испуга.

— Господи! — ахнула она и прикрыла выпирающий живот рукой.

— Я хочу только спросить, не могли бы вы мне помочь. Я ищу… — он немного помолчал и назвал наугад, — Хаву Леви.

Это имя, похоже, испугало женщину еще больше.

— Я уже давно ее не видела. — В ее голосе мешались страх и подозрительность. — С какой стати вы ищете ее здесь?

— Мне сказали, что она может здесь появиться. Один наш общий знакомый.

— Ахмад? Это он прислал вас?

Шальман поспешил воспользоваться неожиданной подсказкой:

— Да, меня прислал Ахмад.

— Кто бы сомневался! — со злостью огрызнулась женщина. — Так вот, скажите ему, что он не получит свои деньги скорее, если станет меня преследовать. А вы, старый человек, постыдились бы! Куда это годится — пугать в темноте беременную женщину!

Ее голос становился все громче и пронзительнее. Вот-вот кто-нибудь услышит ее и выглянет на площадку. Все, хватит церемоний. Он схватил ее за запястье, как раньше делал с раввинами. В первый момент она попыталась вырвать руку, но потом затихла.

— Кто такой Ахмад? — спросил он.

И еще до того, как она ответила, в мозгу у него вспыхнул ослепительно-белый свет, обжигающий, словно адское пламя.

Шальман бросил руку женщины и, покачнувшись, отступил, протирая глаза, чтобы стереть след страшного огня. Когда к нему вернулось зрение, женщина смотрела на него испуганно и недоумевающе, явно не помня ничего из того, что случилось.

— Вам плохо? — спросила она.

Проскочив мимо нее, Шальман бегом спустился по лестнице и выскочил в ночную темноту.

На улице он остановился и глубоко вдохнул сырой воздух. Что это было? Что промелькнуло у этой женщины в голове? Пламя, которое обжигает, как огонь геенны, но все-таки кажется живым. Но ведь она назвала его Ахмадом и говорила о нем как о человеке! Где здесь смысл? Не действует ли тут иная сила, еще не доступная его пониманию?

Ахмад. Он понятия не имел, что это за имя.

* * *

Атмосфера в «Пятнистой собаке» к ночи накалилась. Уже троих драчунов хозяин выставил за дверь. Но на Майкла, сидящего в дальнем углу, никто не обращал внимания. Интересно, что думают о нем местные завсегдатаи, мускулистые рабочие с фабрики и докеры? Считают его трусливым, забитым бюрократом, которого пугает долгий путь домой? Не так уж далеко от истины, решил Майкл.

Он еще раз пролистал записки покойного дяди, пробежал глазами формулы и диаграммы. Записку жене он отправил в половине восьмого, а сейчас уже одиннадцать. Забыв о стакане, Майкл пил подозрительный напиток прямо из бутылки. Разум его по-прежнему настаивал, что все написанное дядей — плод старческих заблуждений и суеверий, но бастионы разума уже рушились.

Майкл сделал последний глоток из бутылки, собрал бумаги, вышел на улицу, и его вырвало. Лучше ему от этого не стало. Шатаясь, он добрел до приютного дома. Там было темно и тихо. У себя в кабинете Майкл выдвинул переполненный ящик стола и запихал в него дядины записи. Фраза «Как привязать голема к новому хозяину» на верхнем листе бросилась ему в глаза. Болезненно сморщившись, Майкл захлопнул ящик.

Комната крутилась вокруг него. Ему было некуда пойти, кроме работы и теперь уже ненадежного дома. А что же друзья? Он забыл их всех, погрузившись в туман работы и вечной усталости. Не осталось никого, кто захотел бы поговорить с ним или позволил переночевать у себя на диване. А сейчас ему очень нужен был человек, который смог бы выслушать его, не осуждая, и посмотреть на все со стороны ясным и непредвзятым взглядом.

Джозеф. Можно ведь поговорить с Джозефом! С человеком, за последнее время ставшим ему почти другом. Даже сквозь алкогольный туман Майкл понимал, что будить посреди ночи своего подчиненного, дабы излить ему душу, — это совершенно непозволительное поведение. Тем не менее он поднялся по лестнице и подошел к спальне.

Койка Джозефа оказалась пустой.

Майкл стоял в темноте спальни и чувствовал себя преданным. Чем мог заниматься Джозеф в городе в такое время? Майкл присел на койку. Может, его помощник вышел прогуляться, устав от духоты в спальне? И все-таки подозрение неприятно кололо. Он вспомнил, что жена спрашивала его о Джозефе и что он почти ничего не мог рассказать ей. Почему она так заинтересовалась?

Никогда прежде он не позволял себе вмешиваться в жизнь своих гостей. Кроме того, кругом были люди, и любой из них мог проснуться и увидеть его. И тем не менее Майкл засунул руку под койку Джозефа и скоро нащупал там ручку старомодного саквояжа. Он вытащил его наружу. От саквояжа пахло старостью и плесенью, словно он уже не одно поколение стоял под множеством разных коек. Замок, скрипнув, открылся. Внутри Майкл обнаружил несколько аккуратно сложенных предметов одежды и старый молитвенник. Ни фотографий родных, ни безделушек, напоминающих о доме. Неужели тут хранилось все, чем Джозеф владел в этом мире? Даже для приютного дома это было чересчур убого. Возможно, Майкл пожалел бы старика, но из-за его странного отсутствия такая скудость казалась даже зловещей — как будто Джозеф Шаль вовсе не жил на свете.

Майкл понимал, что надо засунуть саквояж обратно под кровать и поскорее уходить, но он так устал, что был не в силах подняться. Вместо этого он снова достал молитвенник и стал его перелистывать, словно надеялся найти в нем ответ. Лунный свет упал на раскрытую страницу, и тут же стало ясно, что это не обычный молитвенник, а старая, обожженная по краям рукопись. И то, что он считал молитвами, оказалось формулами, заклинаниями и магическими заговорами.

Не веря своим глазам, он листал страницы. Майкл шел к Джозефу за поддержкой, и что он получил взамен? Его дядя, жена, а теперь еще и это: они все словно устроили против него заговор, заставляя сомневаться во всем, что он привык считать истиной.

На одной из страниц, испачканной чем-то похожим на засохшую глину, было написано знакомым неряшливым почерком Джозефа:

Ротфельд хочет от жены: Покорность. Любопытство. Ум. Добродетельное и скромное поведение.

Покорность присуща от природы. Ум — самое сложное. Любопытство — самое опасное, но это проблема Ротфельда, а не моя.

И потом ниже:

Она готова. Прекрасное творение. Завтра Ротфельд уплывает в Нью-Йорк.

Она станет ему превосходной женой, если не уничтожит его раньше.

24

В вестибюле ничем не примечательного дома близ гудзонских доков Иегуда Шальман, запрокинув седую голову, с изумлением рассматривал ни на что не похожий металлический потолок.

Он находился сейчас всего в полумиле от Хестер-стрит, но дорога сюда заняла почти час. След петлял и заводил его то в безлюдные переулки, то вверх по пожарным лестницам на густоисхоженные крыши, а потом через деревянные мостки и снова вниз. В конце концов он оказался на Вашингтон-стрит, где обилие следов совсем сбило его с толку. Они перекрывали друг друга, и каждая лавка, каждый тупик манили и притягивали. Шальман несколько раз прошелся по улице и наконец выбрал самый свежий след, который и привел его в этот дом с ярко освещенным вестибюлем. Он вошел в подъезд, и некая сила заставила его поднять глаза кверху.

Он сам не знал, сколько времени простоял, задрав голову и придерживаясь рукой за стену. Сначала ему показалось, что это просто какой-то странный дефект здания — возможно, плитки на потолке начали плавиться и стекать вниз, — и только потом понял, что смотрит на произведение искусства.

И моментально, как это бывало и с остальными зрителями, все в этой чудной картине вдруг встало на место. Мир снова закрутился…

Сгущались сумерки. Он стоял на выжженной равнине, со всех сторон окруженной далекими горными пиками. Садящееся на западе солнце вытянуло его тень так, что она стала похожей на тонкий ствол, превратило руки в длинные узловатые ветви, а пальцы — в прутики. Прямо перед ним, в нагретой летним, солнцем долине, начали просыпаться ее извечные обитатели. Он моргнул — и вдруг на пустом месте вырос прекрасный дворец, сделанный из стекла; его шпили и башни сияли в последних золотых лучах заходящего солнца.

Что-то холодное и твердое ударило Шальмана по лицу. Оказалось — пол.

Он лежал как упал и пытался прийти в себя. Потом осторожно поднялся на четвереньки. Комната, к счастью, больше не кружилась. Шальман встал на ноги и, прикрывая глаза ладонью, чтобы больше не видеть потолка, вышел на крыльцо и опустился на ступеньку, потирая ушибленную щеку. Страх, который он испытал раньше, когда разговаривал с беременной женщиной, вернулся и стал еще сильнее, хотя сам он не мог объяснить себе, чего боится. Еще одна загадка.

Шальман постарался подавить тревогу и желание поскорее вернуться в приютный дом. Здесь он чувствовал себя совершенно беззащитным. Кто же такой тот, кого он ищет? Неужели этот таинственный Ахмад? Или это ангел смерти играет с ним в свою игру?

Боль в распухшей щеке постепенно затихала. Шальман заставил себя подняться со ступеньки и снова пошел по улице. След плясал и вился перед ним, маня к следующей встрече.

* * *

После часа ночи шить стало невмоготу. В голове у нее путались тревожные мысли, а пальцы стали неуклюжими, и вместо того, чтобы починить блузку, она проделала в ней новую дыру. Немногие полуночники, проходившие под ее окном, были либо пьяны, либо искали место, где можно справить нужду, и только усиливали ее беспокойство.

Записка Майкла лежала на столе, сильно помятая оттого, что в досаде она сжала ее в кулаке. Фразы в ней были холодными и официальными, совсем не в духе Майкла. На всю записку ни одного ласкового слова. Может, он что-то скрывает от нее? Она вспомнила их разговор о Джозефе Шале. Неужели у них с Майклом что-то произошло? Ах, как она ненавидела эти скупые слова на бумаге! Разве может она узнать правду, если его нет рядом?

Оставался только один способ успокоиться: самой отправиться в приютный дом. Муж, наверное, отругает ее за то, что она так поздно ходит одна, но можно объяснить: мол, она слишком волновалась за него, чтобы уснуть. Она накинула плащ, открыла дверь и быстро пошла по улицам, где время от времени ей навстречу попадались такие же неприкаянные души, мечтающие отыскать в ночи хоть какое-то облегчение.

В приютном доме было темно и тихо. Она немного постояла на тротуаре, прислушиваясь. Только двое из его обитателей беспокойно вертелись в полудреме, остальные глубоко погрузились в сновидения, в которых причудливо смешивались их дневные страхи и надежды. Она осторожно открыла дверь, чуть подтянув ту вверх, чтобы не скрипнула.

В кабинете Майкла горел свет. Женщина прокралась по коридору и заглянула в полуоткрытую дверь. Ее муж уснул прямо за столом, спрятав лицо в сгибе локтя. Рядом лежал раскрытый молитвенник. Майкла можно было принять за мертвого, если бы плечи слегка не шевелились в такт дыханию. Она подошла и присела на корточки. Почему от него так сильно пахнет алкоголем?

— Майкл, — позвала она шепотом. — Майкл, проснись.

Одна его рука дернулась, схватившись за воздух. Он замычал и поднял голову.

— Хава, — простонал он, еще не проснувшись, и вдруг напрягся, открыл глаза и посмотрел прямо на нее.

Ужас у него на лице, похожий на страх загнанного зверя, словно кулак, ударил ее прямо в грудь.

Майкл вскочил из-за стола, рассыпая книги и бумаги, и отступил назад. В его сознании она без труда разглядела кошмарный образ: гигантская женщина с тяжелым телом, грубым темным лицом и ледяными глазами. Это была она, отраженная в зеркале его страха.

Господи, что же случилось? Она потянулась к нему, и он отшатнулся, едва не упав.

— Не приближайся ко мне! — прошипел ее муж.

— Майкл, — начала она, но замолчала, не в силах продолжать.

Сколько раз она мысленно рисовала себе эту сцену, а сейчас оказалось, что все ее тщательно заготовленные объяснения и искренние извинения куда-то делись. Оставались только печаль и ужас.

— Скажи мне, что я все это выдумал! — крикнул Майкл. — Скажи, что я сошел с ума!

Нет, поняла она. Она больше не имеет права его обманывать. Но и сказать правду у нее не хватало сил. С трудом она выдавила из себя жалкие слова:

— Я никогда не хотела причинить тебе боль. Никогда.

Вспышка гнева заставила Майкла забыть о страхе. Она увидела, как ожесточилось его лицо и сжались кулаки.

Разумеется, на самом деле ей ничего не грозило: он был пьян и не привык к насилию. Но все ее чувства немедленно среагировали на агрессию. Окружающая реальность исчезла, и Голема вновь охватило уже знакомое пугающее спокойствие. Времени едва хватило на то, чтобы сквозь стиснутые зубы выдавить одно-единственное слово:

— Беги.

И он, охваченный новым приступом страха, выполнил этот приказ. Его торопливые шаги эхом отразились от стен вестибюля, и сразу же хлопнула, закрываясь, тяжелая входная дверь.

Дрожа, она стояла посреди кабинета и постепенно приходила в себя. Ей не раз случалось задумываться о том, станет ли ей легче, если правда выйдет наружу. Теперь она точно знала, что согласилась бы всю жизнь провести во лжи и напряжении, только бы не видеть, как Майкл убегает от нее. Наверное, следовало беспокоиться, не расскажет ли он кому-нибудь о том, что узнал, но сейчас это ее мало заботило. Пусть толпа уничтожит ее, если захочет. По крайней мере, так она избавится от дальнейших страданий.

Она оглядела кабинет и впервые заметила хаос, который в нем устроила: опрокинутый стул, рассыпанные по полу бумаги. Машинально она подняла стул и начала наводить порядок. Молитвенник, лежавший у локтя Майкла, оказался не книгой, а пачкой обгоревших листов, которые рассыпались по столу.

Вызывая демона, будь уверен в его природе…

Буква «хет» одна из самых сильных в алфавите и часто применяется неправильно…

Женщина нахмурилась. Чья это книга?

Она начала быстро переворачивать страницы, пробегая глазами подробнейшие инструкции и сложные схемы. Скоро ей стало ясно: это что-то вроде поваренной книги, в которой есть и списки ингредиентов, и точные указания, предупреждения о возможных ошибках и способы их исправить. Вот только вместо того, чтобы зажарить курицу или испечь пирог, ее читатель мог совершить невозможное — мог вмешаться в само Творение. Зачем Майкл это читал? Неужели это равви дал ему книгу?

Одна страница по краям была измазана глиной. Она внимательно прочитала ее, потом еще раз и еще. Дрожащей рукой перелистнула и прочитала то, что было написано на обороте:

Покорность. Любопытство. Ум. Добродетельное и скромное поведение…

Она станет ему превосходной женой, если не уничтожит его раньше.

И тут же в ее памяти возник Джозеф Шаль, сжимающий в руках коробки с булочками и улыбающийся загадочной улыбкой. «Я никогда не сомневался, что вы станете превосходной женой».

* * *

Махмуд Салех никак не мог уснуть, но совсем не по тем причинам, что обычно.

Прежде чем проскользнуть в жилище Джинна, он долго ждал в темноте, сжимая в потной руке нагревшийся ключ. И не потому, что чувствовал себя не вправе занять эту комнату — ведь Джинн сам отдал ему ключ, — он просто боялся, что его примут за вора. В конце концов он отыскал дверь и, неловко повозившись с замком, открыл ее. Даже в полной темноте комната производила впечатление давно брошенной, нежилой. Единственным светом, проникавшим сюда, было оранжевое зарево уличных фонарей, ничего не освещавшее. Вытянув перед собой руки, Салех прошел вперед, ожидая, что нащупает стол или стул, но наткнулся только на противоположную стену. На подоконнике нашлось несколько свечей, и он долго рылся в карманах в поисках спичек. При неровном свете фитилька скоро обнаружилось, что в комнате действительно нет никакой мебели, кроме письменного стола, шкафа и множества подушек на полу.

Из этих подушек, собрав их в кучу, Салех устроил себе что-то вроде матраса. Улегся — и чуть не заплакал от давно забытого ощущения комфорта. Утром он принесет сюда ведро воды и хорошенько помоется. А пока просто поспит.

По крайней мере, на это он надеялся. Но несколько часов спустя ему пришлось признать свое поражение. Комната победила его. В ней было слишком пусто и слишком тихо. Хотя на что он надеялся? На гарем, полный гурий и освещенный волшебной лампой? Даже в этой простой и опрятной комнате он чувствовал себя чужим, незваным гостем, обрывком мусора, случайно занесенным в окно на крыльях ветра. Нет, будь проклят этот Джинн, но Салех останется здесь и уснет!

В дверь кто-то постучал.

Салех замер в темноте. Гость? Так поздно? Что за жизнь вел бывший обитатель комнаты? Мороженщик затаил дыхание, мечтая только о полной тишине. Но стук повторился, а потом послышался и негромкий мужской голос. Сначала он говорил на языке, неизвестном Салеху, потом — на ломаном английском:

— Здравствуйте. Простите. — Пауза. — Ахмад?

Выругавшись про себя, Салех зажег свечу и приоткрыл дверь.

— Ахмада нет, — пробормотал он, в упор глядя на ботинки незнакомца.

Опять вопрос на странном языке, немного похожем на немецкий. Салех потряс головой и решил, что сделал достаточно. Пусть теперь этот человек сам разбирается со своими проблемами. Он попытался закрыть дверь.

Но не вышло — посетитель резко просунул ногу в щель.

Салех испуганно отпрянул. Мужчина буквально втолкнул его в комнату. Мороженщик зажмурил глаза и уже открыл рот, чтобы позвать на помощь, но тут холодная, сухая, как пергамент, рука схватила его за запястье, и внезапно он понял, что потерял голос.

Шальман уставился на оборванного бродягу, замершего перед ним со свечой в кулаке. Любопытно, подумал он. Этот человек принес к двери свечу, но на посетителя не посмотрел, а чтобы защититься, первым делом закрыл глаза. Он что, слепой? Или ненормальный?

— Кто ты такой? — спросил Шальман.

Оборванец открыл рот, подвигал губами, но все, что он собирался сказать, было заглушено высоким и тонким бессловесным визгом.

От злости Шальман скрипнул зубами. Он уже видел такое. Последних одержимых он встречал много лет назад в глухих прусских деревнях и в лесах Баварии. Этот случай был, вероятно, не очень тяжелым, раз человек мог разговаривать и самостоятельно действовать, но даже самый мелкий бесенок сулил множество неприятностей. При каждой возможности он будет стараться полностью завладеть вниманием Салеха, умоляя выпустить его на свободу. Шальману даже случалось видеть, как такой злокозненный дух душил своего хозяина его собственным языком, чтобы только вырваться на волю. Если он сейчас же не разберется с этой помехой, то не услышит ничего, кроме бессвязной чепухи.

Шальман взвесил шансы. Проще и быстрее всего было бы изгнать из оборванца беса, но процесс этот не назвать щадящим, и одержимый, несомненно, его запомнит. Тогда уже не получится выведать у него правду как бы между прочим, в спокойной беседе.

Но как же близка цель, близка, как никогда! И перед ним не искушенный раввин, а грязный бродяга, полусумасшедший, которому никто не поверит, если он вздумает рассказать правду. Неужели Шальман не может позволить себе такого маленького риска?

Он положил обе ладони на лицо мужчины и замер.

Махмуд Салех понимал только, что где-то рядом с ним кто-то пронзительно кричит.

Чья-то рука упорно пролезала внутрь его сознания, действуя на ощупь, пальцами раздвигая пласты разума и памяти. Сам Салех мог только стоять, словно окаменевший, и чувствовать, как осторожно, дюйм за дюймом, она проникает все глубже. Потом, замерев на мгновенье, пальцы в железном захвате сомкнулись вокруг чего-то крошечного, невидимого и дрожащего и медленно, словно верещащий корень мандрагоры, извлекли это наружу.

Ноги Салеха подгибались, ему хотелось упасть, но старческие руки с пергаментной кожей заставляли его стоять прямо. Чуть погодя хватка их немного ослабла, а сухие пальцы раздвинули ему веки.

Махмуд Салех смотрел прямо в человеческое лицо.

Мужчина был дряхл и тщедушен, старческие пигментные пятна покрывали его кожу, но глубоко посаженные глаза светились живостью и умом. На одной щеке незнакомца темнел большой синяк, а сам он недовольно и брезгливо хмурился, как хирург, по локоть погрузивший руку в чьи-то внутренности. Салех дрожал от страха в его хватке.

Кто ты? — спросил старик.

Доктор Махмуд, ответила одна часть Салеха, а другая возразила: Мороженщик Салех.

А где Ахмад?

И еще до того, как в голове у Салеха слова сложились в ответ, в ней мелькнул образ Джинна, идущего по тротуару и швыряющего ему ключ. Я буду на Бауэри, если вдруг кому-то понадоблюсь.

Старик резко отпустил Салеха, и тот, словно лишившись костей, повалился на пол. Свеча выпала у него из руки, и последнее, о чем успел подумать Салех, прежде чем лишиться сознания, было то, как много лет он не видел, чтобы свеча горела так ярко.

* * *

На Бауэри, с одной из крыш, Джинн наблюдал за пестрой толпой внизу. Обещанный ливень так и не пролился. Толстые облака обложили небо над городом, бледные, как подбрюшье огромного червя. Сама крыша превратилась в мозаику из грязных матрасов: проститутки вытащили свои орудия производства наружу, надеясь хоть на слабый ветерок.

Где-то в глубине сознания у Джинна шевельнулась неприятная мысль, что надо бы выработать план жизни на период немного дольший, чем ближайшие четверть часа. Он с раздражением прогнал ее прочь. Планы, расписания, договоры — это все выдумки людей. А он будет делать то, что хочет и когда хочет. Именно так он и сказал Арбели. Чуть раньше он прошел мимо лавки Конроя и уже собрался заглянуть внутрь. Можно было предложить жулику свои услуги, иногда делать для него что-то из ворованного серебра… Но это ведь опять будет подневольная служба! Да и зачем менять свои усилия на что-то другое? В пустыне он просто шел и брал серебро, когда оно ему требовалось.

Так и возникла новая идея. Джинн с улыбкой наблюдал, как она растет и крепнет. А почему бы нет? Работа будет опасной и интересной, а сил и умения потребует, уж конечно, не меньших, чем штурм балкона Софии. И если нет большой чести в том, чтобы украсть у вора, то и стыда в этом тоже особого не будет.

Это безрассудно,прозвучал у него внутри голос Голема. Безнравственно и дурно.

Но именно так я жил раньше, до встречи с тобой, возразил он. И так стану жить дальше.

Надо думать, такой образ жизни тебя развлечет, а ничего другого тебе и не надо?

Вот именно. А ты иди и поучай кого-нибудь другого.

Та безрассудная нервная энергия, что владела им с утра, постепенно возвращалась, и он радостно отдался ей. Если долго ждать и раздумывать, обязательно найдутся причины не делать того, что решил. Лучше сразу с головой броситься в новую жизнь.

* * *

Салех пришел в себя и не сразу понял, что лежит на полу в комнате Джинна. Казалось, кто-то выскреб из его головы все содержимое, потом снова засунул на место и долго перемешивал. Несколько минут он лежал не двигаясь и старался вспомнить, что произошло. Очередной припадок? Нет, после них он чувствовал себя совсем по-другому, а сейчас словно просыпался после долгого ночного кошмара. Стоп! Кто-то ведь постучал в дверь, он отворил, и…

В одно мгновение вся сцена с незнакомцем возникла перед его глазами. Он вскочил на ноги и вынужден был схватиться за дверную ручку, чтобы не упасть. Он снова видел! Комната освещалась только слабым пламенем свечи, но все-таки он видел! Даже простые тени казались живыми и полными цвета. Огонек фитиля отливал то густо-оранжевым, то желтым, то так сиял голубым, что на него больно было смотреть. Дешевый и тусклый ситец подушек, на которых он спал, вдруг превратился в роскошную ткань, украшенную прихотливыми узорами. Он вытянул одну руку и дотронулся ею до другой: она оказалась именно там, где и должна была быть. Лицо Салеха было влажным и теплым. Может, он поранился, когда упал? Нет, это просто слезы.

А что с его собственным лицом? Его-то он сможет увидеть? Зеркало! Надо срочно найти зеркало! Схватив самую большую из свечей, он оглядел комнату. В шкафу нашлось немного одежды, шерстяная шляпа и, как ни странно, шелковый зонт с серебряной ручкой, который носят только богатые франты. Полюбовавшись им немного, Салех отшвырнул его прочь и возобновил поиски. Что же за существо здесь жило, если ему вообще не требовалось зеркало? Неужели оно никогда не брилось?

Краем глаза он заметил, как на письменном столе что-то блеснуло.

Салех поднес свечу ближе. На углу стола стояла целая коллекция металлических фигурок — штук десять, не меньше. Раньше он слишком плохо видел, чтобы их заметить, но сейчас разглядел и птиц, и насекомых, и даже крошечную кобру, приготовившуюся к броску. Рядом с фигурками лежал завернутый в кожу набор инструментов: тонкое шило, изящно изогнутые иглы, какими мог бы пользоваться дантист или хирург. Или жестянщик, как он только сейчас понял.

Салех принес на стол все остальные свечи и расставил их вокруг фигурок. Некоторые из них были закончены и отполированы до блеска; над другими мастер, казалось, еще работал. Особенно хороша была змея с узорчатой кожей — идеальная картина равновесия и покоя. Долго и с восторгом Салех разглядывал крошечных насекомых, в которых воплотилось не столько внешнее подобие, сколько живая душа этих существ: длинные ноги и хоботки богомолов, круглый литой панцирь жука. А вот ибис казался каким-то неловким и плохо сбалансированным, — пожалуй, что-то не так было с его клювом. Салех взял фигурку в руку и пригляделся. Вся левая сторона тельца была смята, как будто стерта в досаде.

В глазах Салеха снова защипало от слез. Фигурки были прекрасны и не только потому, что на них первых упал его выздоровевший взгляд. Они были плодом долгих молчаливых и одиноких усилий. Никогда бы он не поверил, что их высокомерный, насмешливый и пугающий творец способен на такое.

А что старик? Что ему надо от автора чудесных фигурок? Увлеченный своею вернувшейся способностью снова видеть мир, Салех почти забыл о незнакомце, но сейчас разом вспомнил и пронзительную боль, и нескрываемое отвращение целителя к своей работе. Каким-то образом он вылечил Салеха, но вылечил не из доброты и жалости и даже не из простого чувства долга. Салех был для него просто инструментом, а небольшой дефект в мозгу бывшего врача мешал этот инструмент использовать. Использовать, очевидно, для того, чтобы найти Джинна. И встреча старика с его жертвой окажется далеко не мирной, в этом Салех был почему-то уверен.

Он повертел незаконченного ибиса, и тот сверкнул, отражая пламя свечи. Еще день и даже час назад мороженщик с радостью сообщил бы незнакомцу, где найти Джинна, и пожелал бы ему удачи.

Салех надел пальто, сунул фигурку в карман и задул свечи. Он решил, что пройдется по Бауэри и посмотрит на мир новым взглядом. А если по дороге случайно встретит Джинна, то, возможно, соберется с духом и предупредит его.

* * *

Воспользовавшись памятью Салеха, Иегуда Шальман легко выбрал ведущую на восток дорожку знакомых следов. Теперь ему не мешали ни повороты, ни постоянные подъемы на крыши, ни спуски, ни отнимающие массу времени петли. Прямо, как выпущенная из лука стрела, цель его поисков устремилась на Бауэри.

И какая цель! Человек по имени Ахмад, с лицом светящимся ярко, словно газовый фонарь. Кто он такой? Демон? Или такая же жертва бесовского наваждения, как этот несчастный Салех, или, возможно, он и есть виновник болезни мороженщика?

Возбуждению, охватившему Шальмана, мешала лишь усталость и упрямые мысли о том, что к этому времени он давно должен быть в приютном доме и наслаждаться немногими отпущенными ему часами сна. Но разве можно остановить погоню и дать следу остыть? Не обращая внимания на слабость и горящие ноги, Шальман ускорил шаг.

Он свернул на Бауэри и, несмотря на поздний час, обнаружил, что на улице полно народу. След сейчас был так силен и явен, что, казалось, исходил от каждого встречного. Шальман жадно разглядывал лица и вдруг почувствовал внезапный приступ паники: что, если он и его жертва разойдутся в толпе, а он этого даже не заметит?

В глаза ему бросилась знакомая вывеска «Конрой» и повторяющиеся знаки луны и солнца. Шальман постоял в дверях, заглянул внутрь. Нет, цель его поисков не здесь. В лавке было только несколько человек, рассматривающих пачки с табаком, да молчаливый очкастый торговец краденым.

Шальман повернулся, чтобы уйти, пока хозяин не заметил его, и чуть не налетел на высокого красивого человека со светящимся лицом.

«Простите», — буркнул Джинн, обходя открывшего рот старикашку, который словно прирос к тротуару перед лавкой. Он открыл дверь, и колокольчик над ней слабо звякнул. Конрой бегло улыбнулся ему из-за прилавка и показал глазами на посетителей, что разглядывали товар, а потом снова уткнулся в изрядно помятую газету. Джинн тоже начал рассматривать полки с табаком. Он уже решил, что будет совсем неинтересно просто дождаться, пока Конрой не закроет магазин и не уйдет, а потом взломать замок. Куда забавнее ограбить этого жулика прямо у него под носом. Джинн собирался купить немного серебра, а потом согласиться на традиционное предложение подняться в комнаты. Он уже достаточно изучил магазин, чтобы знать, какие проходы и двери ведут из борделя наружу, в переулок, где любили собираться подручные Конроя. Он задержится в верхних комнатах, а если будет необходимо, не побрезгует компанией одной из девушек и дождется, пока Конрой не уйдет. Если действовать с умом, от бандитов Конроя нетрудно будет скрыться. Можно отвлечь их чем-нибудь…

Колокольчик над дверью снова звякнул, и в лавке появился старик, с которым Джинн только что столкнулся на улице. Он уставился на Джинна с какой-то неестественной настойчивостью.

— Что вам? — нетерпеливо спросил Джинн.

— Ахмад?

Джинн выругался про себя. Остальные покупатели уже расплатились и выходили, а раз этот старик знает его имя, придется дожидаться и его ухода.

— Мы знакомы? — спросил он по-английски, но незнакомец лишь помотал головой, не отвечая этим на вопрос, но только обозначив нежелание говорить и портить момент.

Обменявшись с Джинном взглядами, Конрой сложил газету.

— Чем я могу вам помочь? — спросил он у посетителя.

Старик отмахнулся от продавца, как от назойливой мухи, и улыбнулся Джинну. Улыбка у него оказалась одновременно хитрой и торжествующей — улыбка беса, собирающегося раскрыть чью-то тайну. Он поднял руку и двумя пальцами поманил Джинна к себе.

Заинтригованный, тот шагнул к старику и тут почувствовал это: странную дрожь, пробежавшую по спине и основанию шеи. В голове раздалось какое-то гудение. Одна из рук затряслась. Дело было в браслете. Он вибрировал.

Джинн замер. С ним происходило что-то очень-очень плохое.

Старик протянул похожую на клешню руку и схватил его за запястье.

За мгновенье до того, как все, что было стеклянного в его магазине, включая даже очки, рассыпалось на мелкие кусочки, Уильям Конрой успел заметить то, о чем потом никогда не рассказывал ни полиции, ни своим подручным, ни даже священнику, к которому ходил на исповедь каждый четверг. В ту секунду он увидел, как внезапно изменились две фигуры. Там, где стоял тощий старикашка, вдруг оказался другой — обнаженный, с прокаленным на солнце лицом, лишь немного прикрытым тонкими прядями волос. А там, где был человек, известный Конрою как Ахмад, стоял и не человек вовсе или какое-нибудь другое земное существо, а лишь видение, подобное дрожанию воздуха над раскаленным тротуаром или пламени свечи, колеблемому ветром.

25

В тот самый миг, когда их руки соприкоснулись, берега потаенного озера памяти расступились, а потом исчезли, и потоки образов, ощущений и впечатлений захлестнули обоих и увлекли с собой в прошлое.

Там, где раньше в воспоминаниях Джинна зияла пустота, простиравшаяся от полета ястреба в кроваво-красном вечернем, небе до пробуждения на грязном полу в мастерской Арбели, теперь теснились недели и месяцы, наполненные временем и движением. Джинн видел юную девушку-бедуинку, любующуюся его сверкающим дворцом, видел, как он сам входит в ее мечты и сны. Он вспомнил все их встречи и свой собственный, все растущий интерес к ней. Как никогда раньше, он чувствовал, что для него дни, разделяющие их свидания, бегут, по обыкновению, быстро, а для нее тянутся невыносимо долго; он ясно видел знаки того, что сны и реальность начинают опасно смешиваться у нее в голове.

Не в силах отвернуться, он видел, как в последний раз проник в ее душу. Он чувствовал, как жадно она тянет его к себе, вниз (а он и не думает сопротивляться!), на свою воображаемую свадьбу; как, ослепленный желанием, он уже не видит опасности и только в самый последний момент, в панике и боли, с трудом вырывается из ее снов.

Собственными глазами он видел, как парит в воздухе, практически уничтоженный. Видел, как отворачивается и закрывает уши, чтобы не слышать крики ее родни, а потом прячется в своем стеклянном дворце.

А потом он увидел и то, что случилось дальше.

Остатки дневного света догорали на парапетах стеклянного дворца, и Джинн с раздражением сознавал, что солнце спускается все ниже.

Прошла уже почти неделя с его последней страшной встречи с юной бедуинкой, а он все еще не пришел в себя. Целыми днями он недвижно парил в воздухе, грея на солнце незаживающие раны, но на ночь прятался внутри дворца, под защиту стеклянных стен. Ночи теперь приносили ему досаду и усталость, раны чесались и болели, а настроение неизменно падало. Еще несколько дней на солнце, и он соберет достаточно сил для давно задуманного путешествия в обиталище джиннов, на место своего рождения. Почему, ну почему он не отправился туда раньше? Зачем безалаберно и бездумно позволил втянуть себя в жизнь людей? Все мысли о Фадве теперь были окрашены злостью на собственную глупость.

Нет, он нисколько не винил девушку в том, что произошло! Вина была только его. Он слишком приблизился к ней; он чересчур восхищался тем упорством, с каким она и ее родные цеплялись за каждый кусок пустыни, за каждый колос и каплю молока. Упрямство и силу он принял за мудрость и не сумел разглядеть незрелости ее ума. Ну что ж, он усвоил свой урок. Возможно, когда-нибудь он и захочет понаблюдать за человеческим караваном издалека, но и только. Отныне с людьми у него все кончено. Старые джинны были правы, когда предупреждали, что между двумя их народами не может быть ничего общего. Как бы увлекательны, как бы наполнены чувствами ни были их встречи, цена за них оказывалась чересчур высокой.

Из своего безопасного стеклянного укрытия Джинн наблюдал за тем, как снаружи меркнет свет и на стены ложатся глубокие тени. Наверное, размышлял он, стоит подождать несколько лишних дней перед путешествием. Он не хотел, чтобы другие видели его шрамы и раны. Никто не должен знать, как близко он подошел к собственной погибели.

На помощь!

Изумленный, Джинн обернулся. Голос доносился откуда-то издалека и едва проникал через стеклянные стены.

Джинн! На помощь! На нас напала банда ифритов, мы ранены — нам нужно убежище!

Не раздумывая, он взлетел к верхушке самой высокой башни и действительно увидел трех несущихся на крыльях ветра джиннов. На таком расстоянии он не мог узнать их, но они явно принадлежали к его роду. Преследователей не было видно, но это неудивительно: ифриты любили передвигаться прямо под поверхностью пустыни, обгоняли свои жертвы, а потом вырастали перед ними буквально из-под земли. Он заметил, что один из джиннов тащит другого на руках, а тот выглядит далеко не лучшим образом.

Спешите сюда, позвал он. Быстро залетайте, и вы в безопасности!

На миг он подосадовал, что они увидят его в таком жалком состоянии, но и сами они, кажется, были не лучше. Возможно, им удастся договориться и сохранить секреты друг друга.

Вход во дворец защищала дверь из толстого стекла, навешенная на серебряных петлях. Открывать или закрывать ее Джинн мог, только находясь в человеческом облике: такой у него в свое время был каприз — воображать себя великим древним правителем людей, возвращающимся к себе домой. Сейчас, отодвигая тяжелый засов и распахивая дверь, он бегло подумал, что, пожалуй, пришло время ее переделать. То, что когда-то казалось забавной фантазией, в присутствии посторонних демонстрировать было неловко.

Теплый ветерок ласково пробежал по его лицу, и тут же мимо него во дворец ворвались три джинна — один из них при ближайшем рассмотрении оказался красивой джиннией, которую двое других бережно поддерживали. Джинн едва заметно улыбнулся: вечер обещал получиться более интересным, чем он надеялся. Он закрыл дверь и задвинул засов.

Похожая на клешню человеческая рука вдруг захлопнула металлический браслет на его запястье.

Ошеломленный, он попытался выдернуть руку, но она точно превратилась в замерзшее пламя. Боль застилала ему глаза. Он отчаянно старался принять иной облик, каким-то образом спастись от этого леденящего железа, но все без толку. Браслет словно приковал его к человеческому облику, не оставив ни малейшей возможности спастись.

Боль поднялась выше, к локтю, плечу, потом охватила все тело. Он упал на колени и поднял подернувшиеся пленкой глаза на джинна, который сотворил с ним такое. Но все три джинна исчезли. Прямо перед ним стоял бедуин, держащий на руках юную девушку. Это была Фадва, связанная, с замотанными грязной тряпкой глазами. Рядом стоял кто-то, кого Джинн сперва принял за ожившую мумию. Через мгновенье он разглядел, что это был уродливый старик в рваной накидке.

Старик торжествующе улыбался, демонстрируя черные обломки зубов.

— Готово! — воскликнул он. — Захвачен, и в человеческом облике! Такого не удавалось никому со времен Сулеймана!

— Теперь он твой раб? — поинтересовался бедуин.

— Нет еще. Для этого мне потребуется твоя помощь.

Мгновенье поколебавшись, бедуин положил связанную девушку на пол. Охваченный ледяной мукой, Джинн мог только смотреть, как Фадва мечется в бреду и что-то бормочет. Бедуин заметил его взгляд.

— Да, смотри! — крикнул он. — Смотри на то, что ты сделал с моей дочерью! Теперь ты заплатишь за это, тварь! Как бы страшно ты ни страдал, знай, что это только твоя вина и что твои мучения ничто по сравнению с ее!

— Хорошо сказано, — сухо одобрил старик. — А теперь иди сюда и помоги мне, пока он не потерял рассудок от боли. Я хочу, чтобы он ясно понимал все, что происходит.

Бедуин осторожно подошел.

— Крепко держи его, чтобы не двигался, — скомандовал старик, и бедуин грубо схватил Джинна за плечи.

Тому хотелось кричать, но из горла не вырывалось ни звука.

— Не шевелись! — прикрикнул бедуин, хватая его сзади за шею.

Старик тем временем прикрыл глаза и что-то бормотал себе под нос, как будто репетируя или готовясь. Потом он опустился на колени и возложил шершавую, пыльную ладонь на лоб Джинна.

Шуршащие звуки, произносимые стариком, казались Джинну бессмысленными, но даже сквозь железную агонию он чувствовал, как сеть сияющих нитей выползает из руки старика и опутывает его собственное, измученное болью тело. Он бессмысленно напрягал кисть в надежде сломать браслет, отчаянно старался сменить облик, а светящиеся нити тем временем образовывали вокруг него клетку. Как глупо! Как бессмысленно! Попался на наживку, как последний из тупоумных гулей! И теперь лишился всего! Всего!

— Я, Вахаб ибн Малик, — прорычал старик, — подчиняю тебя своей власти! Отныне ты будешь служить мне!

И сплетенная из сияющих нитей сеть вдруг погрузилась в тело Джинна, слившись с пламенем, что горело в нем.

От потраченных усилий старик покачнулся и едва не упал. С трудом он выпрямился и с ликованием улыбнулся.

— Готово? — нетерпеливо спросил бедуин. — Теперь ты можешь вылечить ее?

— Еще одно, последнее дело. Заклинание должно быть скреплено. — Колдун печально улыбнулся. — Прими мои глубочайшие сожаления, Абу Юсуф, но на этом наш договор кончается.

В руке у старика откуда-то появился нож, и одним быстрым и мощным движением он вогнал его под ребра Абу Юсуфа. С губ того сорвался ужасный, будто удивленный вздох, а через мгновенье старик выдернул нож, и горячая, пахнущая железом кровь хлынула на землю. Абу Юсуф застыл, и его руки бессильно соскользнули с шеи Джинна.

Старый колдун глубоко вздохнул. Он выглядел бесконечно усталым, и его напоминающая скелет фигура как будто осела, но глаза светились тихим торжеством.

— А вот теперь, — начал он, — давай поговорим. Но сначала…

Старик схватил Джинна за запястье и пробормотал какое-то неразборчивое заклинание над железным браслетом. В одно мгновенье боль утихла, и Джинн, избавленный от страшного паралича, мешком свалился на запятнанный кровью стеклянный пол.

— Можешь отдохнуть минутку, — предложил колдун и отвернулся к лежащей ничком девушке, еще не знающей об убийстве своего отца.

Дрожа от слабости, Джинн с трудом поднялся на ноги и бросился на колдуна.

— Прекрати, — не оборачиваясь, приказал ибн Малик.

И, подчиняясь негромкой команде, Джинн немедленно замер, будто укрощенное животное на конце поводка. У него не было сил бороться с этим; с таким же успехом он мог пытаться остановить восход солнца. Старик что-то шепнул, и браслет опять обжег запястье Джинна ледяной болью.

— Известно ли тебе, что никому, даже мудрейшим из пророков, неведомо, почему прикосновение железа так страшно действует на джиннов? — Он помолчал, словно ожидал ответа, но его пленник молчал, не ощущая ничего, кроме боли. — Только с помощью железа и можно добиться таких результатов, — продолжал ибн Малик, — но в этом кроется и опасность, потому что если я могу управлять тобой с помощью железа, то сможет и другой. И какой смысл посылать самого могучего своего раба, для того чтобы убить врага, если тот может легко прогнать его с помощью обычного меча? Я долго размышлял над этой задачей и вот что придумал.

Он снова пробормотал несколько неразборчивых слов, и пытка моментально прекратилась.

— Я буду тебе суровым хозяином, — говорил колдун Джинну, бессильно лежащему на спине, — но не жестоким. Железо на руке ты будешь чувствовать, только если заслужишь. А если я буду доволен твоей службой, то позволю тебе время от времени принимать твой подлинный облик. Но не думай, что ты сможешь ускользнуть от меня, — я буду следить за каждым твоим шагом. Отныне ты неразрывно связан со мной: огонь с огнем, душа с душой, и эта связь запечатана кровью, и так будет всегда, до тех пор, покуда ты жив. — Он ласково усмехнулся, глядя прямо на Джинна. — О мой гордый раб, мы с тобой перепишем и превзойдем древние легенды. Наши имена веками будут звучать вместе.

— Я лучше уничтожу себя, — хрипло пробормотал Джинн.

— Я вижу, ты еще не понял своего положения, — поднял бровь колдун. — Хорошо. Объясню так, чтобы стало ясно.

Джинн собрал последние силы, чтобы вытерпеть очередной приступ боли, но приступа так и не случилось. Вместо этого ибн Малик подошел к Фадве и склонился над ней. Девушка уже успела сбросить прикрывавший ее плащ. Из уголка губ на щеку у нее сбегала струйка слюны, связанные руки бессильно дергались.

— Ты оставил частицу себя внутри этой девушки, — объяснил колдун. — Я обещал ее отцу освободить ее от тебя.

Он положил руки на лицо Фадвы, запустил пальцы под повязку, покрывающую ее глаза. Зажмурившись, старик начал что-то бормотать. Через мгновенье девушка затихла, а потом вдруг испустила пронзительный крик такой высоты и силы, словно из нее вытаскивали душу. Джинн задрожал и попытался закрыть уши, но обнаружил, что не может шевельнуться.

Наконец крик прекратился, и девушка осталась лежать недвижимой. Ибн Малик улыбался, хотя казался теперь еще дряхлее прежнего. Он сдернул с ее глаз повязку, распустил веревку, стягивающую запястья, и устало откинулся на стену.

— Иди к ней, — приказал он Джинну. — Разбуди ее.

У Джинна вроде бы совсем не оставалось сил, но ноги сами понесли его к Фадве.

Какая-то неведомая сила заставила его опуститься рядом с ней на колени и осторожно потрясти ее за плечо.

— Фадва, — тихо позвал он, сам того не желая.

«Не просыпайся, — мелькало у него в голове. — Только не просыпайся и не смотри вокруг».

Девушка пошевелилась, подняла руку, потерла глаза и поморщилась от боли в распухших запястьях. Последний свет вечерних сумерек проникал через стеклянные стены дворца, придавая ее измученному, бледному лицу голубоватое сияние, делая копну волос угольно-черной. Глаза Фадвы открылись, и она увидела Джинна:

— Это ты… Или мне снится… Нет, снилось раньше…

Она нахмурилась, не понимая, где находится, медленно села и огляделась.

Раздался пронзительный вопль:

— Отец!

А потом все та же неведомая сила заставила Джинна опуститься рядом с ней на колени, как до этого сделал ибн Малик, и сжать пальцы вокруг ее горла. Он чувствовал, как гнутся и трескаются под ними тонкие косточки, как ее пальцы царапают и бьют его лицо. Он не в силах был отвести от нее взгляда, и ее глаза смотрели прямо на него, не веря, протестуя, а потом широко открылись от ужаса и вдруг погасли.

Только тогда он откинулся назад и сел на пол, но пальцы его все продолжали двигаться, повинуясь не слышным командам, хватая воздух. Он долго смотрел на них, и в конце концов они успокоились.

— Теперь ты понимаешь, — сказал ибн Малик.

Так и было. Он все понял. Он смотрел на холодные стеклянные стены своего дворца и старался ничего не чувствовать.

— Думаю, на сегодня с тебя хватит. — Колдун положил руку ему на плечо. — Отдохни, восстанови силы. Завтра начнется настоящая работа. — Он умолк и задумчиво оглядел просторный зал. — Боюсь, тебя ждет еще одно разочарование. Твой новый дом будет далеко не таким роскошным.

Откуда-то из недр своей драной накидки ибн Малик извлек медный кувшин с высоким узким горлышком, весь покрытый орнаментом с причудливыми петлями и завитками. Он наклонил кувшин горлышком к Джинну и снова произнес несколько шуршащих бессмысленных слов.

Вспышка яркого света на миг ослепила Джинна, и стены дворца стали совершенно прозрачными. Заклинание смолкло, и он ощутил вдруг страшную силу сжатия, умаляющего все его существо до простой пылающей искры. Узкое горлышко кувшина медленно втянуло его в себя, и время остановилось, а потом снова растянулось до одного невыносимо долгого мгновения, наполненного вкусом железа и жгучей болью.

На этом собственные воспоминания Джинна кончались.

Но у него была и иная память, ведь нити, связавшие его с колдуном, простирались в обе стороны. Он видел себя, помнил, что он делал, но также мог читать и память ибн Малика, чувствовать упоение того при мысли, что отныне Джинн покорен ему, что заклятие скреплено кровью Абу Юсуфа и что минуту назад раб по его приказу убил Фадву. Их воспоминания, как два параллельных орнамента, бежали рядом, иногда перекрещиваясь, совпадая и закрывая друг друга. Одновременно он находился в кувшине, пойманный в одном бесконечном мгновении, и стоял в одиночестве в зале стеклянного дворца, сжимая в руке горлышко этого медного кувшина.

Ибн Малик снова засунул кувшин в карман своей накидки, потом, спотыкаясь, добрел до стены и, тяжело дыша, опустился на пол.

Этот день забрал у него куда больше сил, чем он ожидал. Ему совсем не хотелось так скоро загонять Джинна в кувшин, но, пожалуй, тому не стоило видеть, как его новый хозяин задыхается от усталости. И все-таки что за день! Какие невероятные свершения! Жаль только, что пришлось убить девушку. Молодая и красивая, она могла бы стать служанкой в его будущем дворце или быть вечной приманкой для Джинна, гарантируя его покорность. Следовало предвидеть, что, как и с любым сильным животным, с его новым рабом еще придется повозиться.

Дыхание колдуна постепенно становилось более ровным и медленным. Он решил, что немного насладится заслуженным отдыхом, а потом вернется домой. У входа во дворец спокойно паслись лошади бедуинов, а ночь обещала быть ясной и теплой. Пусть лошади еще немного подождут. А может, он вообще оставит их здесь, а Джинну прикажет перенести себя через долину. При этой мысли колдун улыбнулся и скоро глубоко уснул.

Он редко видел сны, но на этот раз в охваченном дремотой мозгу возникло удивительное видение выросшего на острове города, который касался своими вершинами самого неба. Может, этот город он сам и построит с помощью Джинна? Задача, конечно, грандиозная, но кто сказал, что он ее не решит? Теперь, когда он покорил одного джинна, разве не сможет он справиться с другим, с третьим? Он их всех подчинит своей воле и заставит построить для себя царство, равное которому было лишь у Сулеймана…

Тут город вдруг затуманился, задрожал, и вместо него возникло лицо бледного, как спитое молоко, старика, держащего под мышкой пачку обгоревших страниц. Никогда раньше ибн Малик не видел этого человека, но все-таки он знал его, боялся и чувствовал с ним какое-то странное родство. Ибн Малик хотел предупредить его, но о чем? А старик тем временем тянулся к ибн Малику, и на лице у него тоже было написано предостережение…

Страшная и внезапная боль прервала сон. Лицо бледного старика исчезло, а вместо него ибн Малик обнаружил торчащий из собственного живота нож, а на его рукояти — руку Абу Юсуфа.

Либо Абу Юсуф намеренно выжидал, либо пришел в сознание, услышав крики дочери, но в любом случае он был далеко не так мертв, как казалось. Широкий кровавый след на полу ясно показывал, как он подбирался к спящему колдуну; теперь бедуин лежал рядом с ним и из последних сил поворачивал в ране нож. Взревев, бен Малик изо всех сил ударил его, но было уже поздно: Абу Юсуф повалился на спину, так и не выпустив рукоятки из пальцев.

Перед глазами колдуна все плыло. Рот наполнился кровью. Он выплюнул ее и с трудом поднялся. Абу Юсуф лежал у его ног, слабо улыбаясь. Поставив ногу ему на горло, ибн Малик давил до тех пор, пока сомнений не осталось: теперь бедуин мертв.

Кроме запаха крови, ибн Малик уже ощущал густое зловоние собственных внутренностей. Сморщившись от боли, он оторвал полоску ткани от своей накидки и заткнул ею дырку в животе. Такие раны быстро загнивали — ему срочно нужны огонь, целебные травы, иголка и нитка… Колдун вспомнил о Джинне и беззвучно выругался. В таком состоянии у него не хватит сил даже на то, чтобы вызвать его из кувшина. Одно это усилие может убить его.

Лошадь. Придется воспользоваться лошадью Абу Юсуфа.

Запинаясь, он добрел до ворот дворца и попытался поднять засов, чувствуя, как шевелятся внутри кишки. Наконец ему это удалось. Жеребец пасся снаружи, и ибн Малик дрожащими руками отвязал его, решив оставить пони здесь. С огромным трудом он забрался на спину лошади, испачкав весь ее бок в крови. Заставить ее бежать галопом колдуну не удалось: чувствуя лишь слабое натяжение поводьев, жеребец передвигался неспешной рысью. «Поспеши, ты, вонючий мешок с костями!» — твердил про себя ибн Малик, но пальцы его лишь на мгновение вцеплялись в гриву и вновь, ослабев, разжимались.

Они добрались уже до середины долины, когда показались шакалы.

Зачарованные запахом крови, они не обращали внимания на удары копыт и скоро стащили визжащего от отчаяния ибн Малика на землю. Из последних сил он еще одолел нескольких из них, но остальные уже чувствовали, что жертва сдается и, перепрыгнув через обугленных собратьев, намертво вцепились ему в горло.

И, невзирая на всю силу и могущество колдуна, еды шакалам досталось совсем немного.

Пустыня — это очень большое, очень пустое место, и странники здесь встречаются нечасто.

Обглоданные кости ибн Малика долго сохли и белели на солнце. Его накидка давно рассыпалась в прах. Рядом на боку лежал медный кувшин. Его покрывал легкий слой пыли, но медь по-прежнему блестела под солнцем. Редкие животные нюхали его, а потом осторожно отходили.

В больших и далеких городах калифы боролись за власть. То одни, то другие, воины ненадолго заполоняли пустыню и, не оставив по себе почти никакой памяти, исчезали неизвестно куда.

Однажды, когда уже давным-давно исчезли с земли последние следы колдуна ибн Малика, передовой разведчик каравана остановился у одинокой скалы, чтобы справить малую нужду. Его караван уже двадцать дней как вышел из Рамади и направлялся в аш-Шам. Всадника послали вперед убедиться, что никакие сюрпризы, разбойники или вымогатели не подстерегают купцов по дороге. Он сделал хороший глоток воды из кожаного бурдюка и уже собирался сесть на лошадь, когда заметил, что в песке что-то сверкнуло.

В небольшом углублении лежал медный кувшин, полузанесенный песком и сором.

Разведчик поднял его и стряхнул пыль. Кувшин был солидным и красивым, и его украшал необычный орнамент. Скорее всего, его потерял кто-то из проходившего здесь раньше каравана. Такой кувшин наверняка понравился бы его матери. Он сунул его в седельную сумку и поскакал дальше.

Долгие годы кувшин переходил из рук в руки: от сына к матери, потом к племяннице, потом к дочери или невестке. В нем хранили масло или благовония, или просто держали для красоты. Со временем на боках кувшина образовалось несколько небольших вмятин, но серьезно поврежден он никогда не был, даже когда, казалось, этого не избежать. Иногда кто-нибудь из его владельцев вроде бы замечал, что кувшин всегда кажется на ощупь теплым, но вскоре он забывал об этом, как обычно и бывает с бесполезными наблюдениями. Так сосуд и передавался из поколения в поколение, пока наконец не оказался в багаже молодой женщины, направляющейся из Бейрута в Нью-Йорк, — ей кувшин на память подарила мать.

А что же ибн Малик?

«Отныне ты неразрывно связан со мной: огонь с огнем, душа с душой, и эта связь запечатана кровью, и так будет всегда, до тех пор, покуда ты жив».

Колдун был хитер и коварен в жизни, а в смерти он перехитрил самого себя. Они и правда были связаны: душа с душой, пока Джинн жив, а вот он, Джинн, сидит в кувшине, проживая тысячелетие за один нескончаемый миг.

А значит, и Вахаб ибн Малик не кончился вместе со своей смертью.

Наутро, после того как шакалы досуха обглодали его кости, в лежащей далеко на Востоке стране, в городе под названием Чаньгань, родился мальчик. Родители назвали его Гао. С самого детства Гао был не обыкновенно умен. Он скоро обогнал своих учителей, и те заговорили о том, что, пожалуй, он чересчур уж умен: к тринадцати годам он написал несколько трактатов, в которых наиболее чтимые положения конфуцианства объявлялись ошибочными и бессмысленными. К двадцати Гао стал настоящим, отверженным, блестящим и озлобленным. Он вдруг сделался учеником какого-то травника и все свои способности посвятил поиску медицинской формулы бессмертия. В тридцать восемь лет он умер от несчастного случая, производя над собой один из научных опытов.

На следующий день после его смерти в семье двух счастливых супругов в плавучем и пышном византийском городе Венеция родился мальчик. Ему дали имя Томазо, и он так рано заинтересовался делами святой церкви и ее тайнами, что стало ясно: быть ему священником. Еще в молодости он принял сан, после чего с жаром погрузился в политику и даже сделался духовным наставником дожа. Всем было ясно, что Томазо не успокоится, пока не добьется папской тиары, но как-то вечером его застали в городских катакомбах, где он творил зловещие языческие обряды. Томазо был отлучен от церкви, обвинен в колдовстве, подвергся пыткам и заживо сгорел на костре.

Его пепел еще, не успел остыть, когда в городе Варанаси, что стоит на реке Ганг, родился мальчик Джанатун. С самого детства он полюбил старинные предания и легенды, особенно те, в которых говорилось о Чинтамани, волшебном камне, исполняющем желания своего владельца и способном даже отсрочить час смерти. Когда Джанатун вырос, его детское увлечение превратилось в настоящую манию, и он посвящал все свое время поискам любых упоминаний о Чинтамани, каков бы ни был их источник: буддистским, индуистским или просто сказочным. Эта страсть не оставила в его жизни места ни для чего другого, он давно уже превратился в одинокого нищего бродягу и однажды, потеряв разум после сильной лихорадки, зашел в воды Ганга и утонул в них, уверенный, что богиня реки поджидает его на дне с заветным камнем.

Так продолжалось век за веком. Кувшин переходил из рук в руки, а душа ибн Малика — из тела в тело, то в одной части мира, то в другой. Он был крестоносцем, и при осаде Иерусалима норовил стащить святые реликвии. Был учеником Парацельса и отдавал все, свои силы поиску философского камня. Был синтоистским монахом и шаманом в племени маори, был продажным курьером при дворе герцогов Орлеанских. Он ни разу не был женат, никогда не имел детей и никого не любил. Посвящая себя религии, он всегда забирался в самые темные и мистические ее закоулки, а занявшись политикой, демонстрировал ненасытную жажду власти. Все его многочисленные жизни были, как правило, несчастными и редко кончались хорошо. Но в каждом новом воплощении он все с большей жадностью охотился за секретом вечной жизни, даже не подозревая, что это единственное, чем он уже обладает.

Сменялись столетия, а душа ибн Малика не в силах была перейти в иной мир, пока был жив Джинн. Так тянулось до тех пор, пока в забытом богом прусском местечке на руки матери не передали пищащего младенца по имени Иегуда.

Все это увидел Джинн.

Увидел себя, заключенного в темный сосуд, воющего от отчаяния.

Увидел, как снова и снова рождается ибн Малик.

Увидел Иегуду Шальмана — последнее и самое сильное воплощение ибн Малика. Увидел, как мальчик рос и из обычного ученика превращался в знатока темной и запретной магии. И еще он увидел, как однажды в дверь Шальмана постучался одинокий мебельный фабрикант, желающий взять в жены изготовленного по заказу голема.

Все это увидел и Шальман.

Увидел, как собственная жизнь разворачивается перед ним, подобно бесконечной нити с нанизанными на нее жемчужинами, всеми воплощениями, от ибн Малика до самого себя.

Увидел он и все то, что жило в памяти Джинна, узнал о его поражении и плене. Увидел, как тот выбирается из кувшина в мастерской жестянщика, и дыру в его памяти в том месте, где когда-то разворачивалась история бедуинской девушки Фадвы. Он увидел, как постепенно Джинн знакомился с городом и привыкал к своим путам. И еще увидел, как однажды ночью он встретился с удивительной женщиной, сделанной из глины.

26

Кто-то бил Джинна по щекам. Он открыл глаза и увидел склонившегося над ним Конроя. С лысины того капала кровь.

Выходит, все случилось на самом доле. Безжалостная правда о том, что он когда-то сделал, обрушилась на него как удар. Джинн повернулся на бок и от боли сжался в комок, как и тысячу лет назад на запятнанном кровью полу своего дворца.

Где-то поблизости раздавался женский визг, кричал «Полиция!» и шумели пожарные помпы.

— Ахмад! — торопливо бормотал Конрой. — Приходи в себя, парень. Вставай.

Рядом с ними еще кто-то застонал. Колдун.

Джинн поднялся на ноги, пошатнулся и оперся на Конроя. С его одежды, тихо звеня, посыпались осколки стекла и присоединились к тем, что уже покрывали весь пол лавки. Рядом с витриной без движения лежал старик, засыпанный осколками и табаком. За шиворот Джинн рывком поднял его с пола.

— Освободи меня! — рявкнул он.

Голова старика бессильно мотнулась на тощей шее. Убить его сейчас было легче легкого: одно короткое движение, одна рука на морщинистом горле — достойная расплата за то, что он сделал с Фадвой!

Но неразрывно связывающая их нить никуда не денется, и завтра же в какой-нибудь далекой стране родится мальчик…

С криком отчаяния и досады Джинн разжал руку, и старик снова повалился на пол; голова его, мотнувшись, ударила о край витрины.

Конрой положил руку ему на плечо.

— Сейчас здесь будет полиция, — негромко сказал он. Если обращение Джинна с пожилым человеком и показалось ему странным, он этого никак не выдал.

Только теперь Джинн заметил выбитые окна и собирающуюся под ними толпу. Все проститутки с верхнего этажа в панике выскочили на улицу, в разной степени раздетости. Парни Конроя, выстроившись в ряд, защищали дверь от любопытных, желающих заглянуть внутрь.

— Полиция, — повторил Джинн. — Твоя лавка…

Он не сразу вспомнил, что этой ночью собирался ограбить Конроя.

— Обо мне не волнуйся, — торопливо сказал тот. — У меня с полицией давнее знакомство. А что этот твой приятель? Что с ним будем делать?

Джинн взглянул на распластавшегося на полу старика. «Огонь с огнем, душа с душой… до тех пор, покуда ты жив».

Теперь он знал, что ему делать.

— Этот человек — опасный убийца, — сказал он Конрою. — Он убил девушку, которую я когда-то знал. Ей было всего пятнадцать. — Он пошатнулся и схватился за край витрины. — Не хотелось бы, чтобы полиция обнаружила меня здесь. Я еще должен кое-что сделать. Чтобы все исправить.

Конрой задумчиво посмотрел на него, потом наклонился и ударил еще не пришедшего в себя старика по лицу:

— Ладно, полиция с ним разберется. А лично я тебя здесь не видел. Уходи. Через заднюю дверь.

До того момента, как раздался взрыв, Салех просто бродил по Бауэри и размышлял, сколько еще будет внушать себе, будто на самом деле просто гуляет, а не разыскивает Джинна. Он заглядывал в тысячу лиц, радостно улыбался всем и нисколько не огорчался, когда в ответ на него смотрели с недобрым подозрением; и все-таки ни разу он не заметил знакомого лица, светящегося, как будто на зажженную лампу надели абажур. Да и сможет ли он узнать это свечение теперь, когда его зрение вновь стало нормальным?

Он уже начинал волноваться, когда до него донесся звук взрыва, а мгновеньем позже он ощутил, будто что-то мягко толкнуло его в спину. Все вокруг ахнули и повернули голову, а потом закричали, когда на тротуар обрушилась волна битого стекла.

Вместе со встревоженной толпой Салех побежал вперед, стало ясно, что все произошло в маленькой табачной лавке. Он не мог разглядеть никого внутри, но догадаться было нетрудно. После всех событий этой ночи и дня вряд ли это было просто совпадением. Салех поднялся на цыпочки и поверх голов различил цепочку крепких парней, охраняющих вход в лавку. Из толпы раздавались крики: звали властей, полицию, то и дело слышались слова «бомба» и «анархисты». Споткнувшись, на него чуть не упала полуобнаженная женщина; он протянул руку, чтобы поддержать ее, и заработал чувствительный шлепок.

А вот и он! У задней двери, выходящей в переулок.

К своему удивлению, Салех обнаружил, что Джинн по-прежнему светится, хотя и не так сильно, как прежде. Значит, какая-то часть болезни еще не прошла, а может, и навсегда останется с ним, как отметина после оспы.

Джинн был осыпан битым стеклом, что придавало его наружности еще больше блеска. Рассекая толпу, он на глазах Салеха быстро зашагал на юг, подальше от шума. Его обычно высокомерная осанка вдруг показалась неуверенной, даже угрюмой.

Что оставалось делать Салеху? Он поспешил следом.

Дома на Кристи-стрит, мимо которых быстро шел Джинн, по большей части еще спали, их серые фасады были хмурыми и непроницаемыми. Вновь обретенные воспоминания метались у него в голове и грозили вот-вот разорвать ее на куски. В них трудно было поверить: если бы еще час назад какой-нибудь прохожий на Бауэри прошептал ему в ухо имя «Фадва аль-Хадид», он бы понятия не имел, кто за ним скрывается.

Времени у него оставалось совсем мало. Джинн понимал, что ни полиция, ни Конрой не смогут надолго задержать Шальмана. И то небольшое дело, что он собирался сейчас совершить, было, скорее всего, роскошью, которую он не мог себе позволить. Но однажды в ярко освещенном газовыми рожками танцевальном зале он дал обещание и теперь намеревался выполнить его.

Он отыскал дом, миновал грязный вестибюль, нашел дверь в душную комнатенку без окон и негромко постучал.

— Анну, пожалуйста, — попросил он у сонной девушки, открывшей ему.

Минутой позже на площадку выскользнула Анна, недовольная, испуганно обнимающая руками свой живот. Однако стоило ей увидеть его лицо, как страх сменился острым любопытством.

— Что? Что случилось?

— Прости, что разбудил тебя, но надо, чтобы ты срочно кое-что передала.

Из дома Анны он опять вышел на улицу. Снаружи медленно светало. Над головой скрежетали первые поезда надземки, осыпая редких прохожих облаками вчерашней сажи. Джинн охотно пошел бы пешком, но понимал, что поездом доберется гораздо быстрее.

Он уже дошел до платформы на Гранд-стрит, когда вдруг осознал, что довольно давно у него за спиной раздаются одни и те же шаги. Джинн остановился и резко обернулся. Идущий за ним человек едва успел уткнуться носом в витрину магазина модной одежды. Усмехнувшись, Джинн молча ждал, рассматривая знакомую фигуру. Наконец его преследователю надоело притворяться любителем дамских мод.

— Я куда удачнее следил за тобой, когда плохо видел, — пожаловался он, — а сейчас меня все отвлекает.

Джинн с интересом оглядел его. Одежда мороженщика, как всегда, была в ужасном состоянии, но сам он казался куда энергичнее, чем прежде, и уже не рассматривал мир искоса.

— А что с тобой случилось?

Салех пожал плечами:

— Возможно, я просто выздоровел.

— Я уже говорил тебе — это была не болезнь.

— Назовем это травмой.

— Салех, зачем ты следишь за мной?

— Тебя ищет один человек. И по-моему, он желает тебе далеко не добра.

— Знаю. Он меня нашел.

— В табачной лавке?

— И ты там был?

— Да, мне хотелось прогуляться.

Джинн только фыркнул:

— А теперь, раз уже сообщил мне свою запоздавшую новость, ты вернешься домой или будешь дальше таскаться за мной по всему городу?

— Смотря куда ты идешь. Там будет что-нибудь интересное?

Конечно же, Джинн собирался идти один, но сейчас он вдруг подумал, что такая компания не будет слишком тягостной.

— Помнишь, как мы ездили надземкой? — спросил он.

— Довольно смутно. Я был тогда в не лучшей форме.

— Тогда давай прокатимся снова.

Скрипучий состав, качнувшись, остановился, и Салех зашел в почти пустой вагон, взволнованно озираясь. Джинн наблюдал за ним с улыбкой. Несомненно, старый колдун как-то связан с этим внезапным выздоровлением, — скорее всего, он просто извлек из головы мороженщика искру, но расспрашивать о подробностях Джинн не стал. Да они и не имели особого значения, раз мороженщик, похоже, не враг ему.

Они опустились на сиденья в конце вагона. Поезд резко тронулся, и Салех испуганно подпрыгнул. Джинн в окно разглядывал знакомые картины просыпающегося города: дети, перебегающие с крыши на крышу, пары, пьющие у окна утренний чай. Однажды его лицо вдруг стало печальным; он закрыл глаза и откинул голову.

— Могу я поинтересоваться, куда мы едем? — нарушил молчание Салех.

— В Центральный парк. У меня там встреча с одной женщиной.

* * *

В четыре утра пекарня Радзинов выглядела мрачно. У Голема был свой ключ, выделенный ей миссис Радзин на всякий случай; она отперла дверь и закрыла ее за собой на задвижку. Она наизусть знала каждый сантиметр пола и могла бы испечь утренний хлеб с закрытыми глазами, но в темноте пекарня казалась ей зловещей. Знакомые столы напоминали могилы. Через пустую витрину в комнату проникал слабый, призрачный свет уличных фонарей.

Ей больше некуда было идти. Дом перестал быть ее домом, и она боялась встретить там Майкла, потому что пока не была готова к этому. Может, она его вообще больше никогда не увидит. Равви, Джинн, Анна… и вот теперь Майкл — все они по очереди исчезали из ее жизни.

Из кармана плаща она достала пачку обгорелых листов, которые забрала из кабинета Майкла. Разложив бумаги на столе, она в задумчивости уставилась на них. Больше всего ей хотелось убежать от них как можно дальше. Или сжечь их в печи, а потом сделать вид, что никогда их не находила.

Джозеф Шаль — ее создатель.Она снова увидела перед собой его хитрую, елейную улыбку и снова почувствовала присутствие чего-то злого.

Даже если эти страницы превратятся в пепел, ей нелегко будет забыть похожий на список продуктов перечень требований Ротфельда к будущей супруге.

Наверное, в каком-то смысле поучительно узнать о собственных истоках, но все-таки она чувствовала себя униженной, сведенной к простому набору слов. Взять хотя бы добродетельное и скромное поведение: теперь ей тошно было вспоминать о спорах с Джинном по этому поводу и о том, как горячо она уверяла, что у нее нет выбора, а только право верить. А раз она была заказана и создана любопытной, означает ли это, что заслуга всех ее открытий и свершений принадлежит вовсе не ей? Неужели у нее нет ничего своего, кроме того, что вложил в нее Джозеф Шаль? А ведь не умри Ротфельд, она была бы вполне довольна жизнью!

«Она станет ему превосходной женой, если не уничтожит его раньше». Выходит, он знал об опасности, но все-таки создал ее. Все остальное она, наверное, смогла бы понять, но это? Что он за человек, если создает убийцу и называет его «прекрасным творением»? Равви сказал в тот день, когда они впервые встретились: «Твой создатель был очень талантливым и совершенно безнравственным человеком».

Он поселился в приютном доме и даже не думал прятаться. Он ходил по скрипучей лестнице пансиона, где она жила. Он был посаженым отцом на ее свадьбе и лично передал ее жениху. Неужели он знал, что Ротфельд умер в дороге, и явился в Америку специально для того, чтобы мучить и преследовать ее? А откуда еще могли оказаться у Майкла заклинания Джозефа Шаля, если тот не отдал их ему добровольно, дабы раскрыть глаза на правду о ней?

А теперь эти заклинания принадлежат ей. Интересно, в какую форму выльется гнев Джозефа Шаля, когда он поймет, что лишился их? Она ведь может обратить их и против него. Когда заклинания были у Шаля, он творил с их помощью страшные вещи, это правда, но сами по себе они еще не зло, во всяком случае не больше чем нож, которым можно резать хлеб, а можно убить человека. Все зависит от того, кто ими владеет и как он их использует.

Неуверенной рукой она начала переворачивать страницы. Нашла схему, которую Шаль использовал, чтобы прятать от нее свои мысли: что ж, по крайней мере на один вопрос ответ уже найден. Другая формула учила стирать воспоминания о себе из чужой памяти, и она тоже могла пригодиться. С ее помощью можно заставить Джозефа Шаля забыть о том, что Голем существует на свете. Она с удовольствием представила себе, как, растерянный, он бродит по улицам Нью-Йорка и никак не может понять, что заставило его покинуть старую добрую Европу. Решение выходило довольно изящным и, главное, не требовало никакого насилия. Оно было даже более красивым, чем Шаль заслуживал.

В голову ей пришла неожиданная мысль, и она задумалась, глядя на формулу. А что если полностью удалить себя и из памяти Майкла? Не будет ли это самым милосердным поступком: заставить его начисто забыть о том, что когда-то у него была жена, которая на деле оказалась темным громадным чудовищем? Без нее Майкл скоро снова станет тем человеком, которым был когда-то: замотанным, вечно усталым оптимистом, твердо решившим навести порядок в одном крошечном уголке мира. Можно ли применить темное знание Джозефа Шаля лучше, чем исправить с его помощью вред, нанесенный творением колдуна?

Внутри у нее начал набухать бутон давно забытой надежды на лучшее, на то, что ошибки можно исправить. На следующей странице она обнаружила заговор для лечения раненых с помощью одних лишь трав и касаний. Можно будет найти Ирвинга Вассермана и вылечить его. От одной только мысли об этом ей стало физически легче. А потом можно отыскать Анну и стереть из ее головы воспоминания о той ночи. Но в таком случае ничего не помнящая Анна может опять сойтись с Вассерманом. Только теперь она начинала понимать, что последствия от таких вмешательств могут быть самыми неожиданными. На следующей странице было подробно описано, «как воздействовать на чужие мысли». Вот и решение! Она убедит Анну, что этот мужчина ей не подходит — так ведь оно и есть! — и, возможно, внушит ей желание в будущем вести себя осмотрительнее.

Она перевернула еще несколько страниц. «Как избавится от любовного наваждения». На память ей пришли все те отвергнутые любовники, что по ночам в тоске проходили под ее окном. «Как создать изобилие». Ну вот, и нет никакой нужды воровать книши, если еду для голодных можно добыть просто из воздуха! «Как найти потерявшуюся персону», «Как привлечь удачу» — список длился и длился, маня ее морем новых возможностей. Как легко может она избавить мир от боли. А жалкий Джозеф Шаль думал только о том, чтобы лепить големов!

А что Джинн? Сможет она избавить от боли и его? Она быстро листала страницы. Может, ей удастся разломать браслет на его запястье и освободить пленника от его пут. Но если он опять станет свободным, согласится ли он остаться здесь? Конечно нет: совсем недолго они будут вместе, а потом он наверняка оставит ее и ненавистный город и вернется домой. От одной этой мысли ей сделалось больно. Она ясно представила себе, как Джинн бродит по пустыне в поисках все новых и новых впечатлений. Даже освободившись из неволи, он не найдет мира в своей душе. Вся его неудовлетворенность, все несбывшиеся желания останутся при нем; этим он ничуть не отличается от всех прочих.

Но ведь теперь она может изменить и его! Она сделает так, что он сам захочет остаться и даже прожить жизнь в человеческом облике. Разве не доброе дело — убрать это затравленное выражение из его глаз, горечь из голоса? Она подарит ему счастье, настоящее счастье — такое, какое когда-то было у нее самой…

Нет.

С усилием она оттолкнула от себя бумаги, и они рассыпались по полу, запустив крошечные круговороты муки.

Все ее воодушевление вдруг схлынуло, и теперь она чувствовала только усталость и тоску. Подумать только, она готова была превратить весь город в големов, только чтобы насытить свою потребность быть полезной. Она готова была украсть у Джинна его душу с еще большей жестокостью, чем это делал браслет, — у Джинна, который больше всего на свете ценил свободу!

Снова сложив листы в пачку, она отправилась в кладовку за мешком, дабы спрятать их. То, что содержится в них, чересчур опасно, и она не станет даже мечтать о том, как это использовать. Если ей предстоит схватка с Джозефом Шалем, придется найти другой способ.

В переднюю дверь кто-то стучался. Она решила не обращать внимания — покупатели часто норовили попасть в пекарню до открытия — и задумалась, что же делать дальше. Лучше всего было бы сжечь мешок вместе с содержимым в печи, но разве имела она право уничтожать столько собранных знаний, откуда бы они ни пришли?

Снова раздался стук, на этот раз более настойчивый. Рассердившись, она подошла к двери и чуть отодвинула жалюзи. На крыльце стояла хорошо знакомая ей женщина в дешевом, чересчур ярком плаще и на позднем сроке беременности.

— Анна? — вырвалось у Голема.

* * *

Когда Джинн и Салех на Пятьдесят седьмой стрит вышли из вагона надземки, нью-йоркское утро было уже в полном разгаре. По всем мостовым тянулись ряды продуктовых повозок и фургонов со льдом, везущих первые партии своего товара. Жара еще не стала удушающей, лошади бежали бодро, а возчики насвистывали что-то веселое.

— Я помню этот район, — сообщил Салех, когда они пересекли Пятую авеню. — По крайней мере, мне так кажется.

Он очень старался не отставать от Джинна, который шагал все быстрее. О цели их похода он ничего больше не говорил, а мороженщик и не спрашивал: его слишком занимало все, что этим чудесным утром происходило вокруг. Неужели и д о ма, в Хомсе, небо когда-нибудь бывало такого глубокого синего цвета? Казалось, город решил вознаградить его этим дивным рассветом за все те долгие годы, когда небеса казались серыми, словно истертая монета. Он вспомнил, как пациенты говорили ему, что, выздоровев, видят мир как будто заново. Тогда их слова казались ему претенциозными и даже слащавыми, а сейчас он сам чуть не расплакался, залюбовавшись изящной фигуркой девушки-цветочницы.

По дорожке для экипажей они свернули в парк. Салех уже различал тихий шелест деревьев и чувствовал в воздухе дуновение влаги. Он толком не ел и не спал уже сутки, но сейчас усталость не беспокоила его. Пару раз их обогнали повозки, но для обычных посетителей парка было еще слишком рано: низшие классы готовились к рабочему дню, а высшие еще нежились в постелях. Казалось, парк принадлежит только им двоим.

— Ты что-то неразговорчив, — заметил Джинн, обернувшись на своего спутника.

— Просто наслаждаюсь прекрасным утром.

Джинн поднял глаза к небу, как будто впервые заметил, какое оно ясное. Он не улыбнулся, но замечание Салеха было ему, кажется, приятно.

Мороженщик тем временем рассматривал стоящие вдоль границ парка дома, чьи верхние этажи выглядывали из-за деревьев.

— Сегодня этот вид нравится мне больше, чем в прошлый раз.

— Ты же сам сказал, что был тогда в не лучшей форме.

Салех вспомнил и дом на Пятой авеню, и присыпанный инеем сад:

— Кажется, той ночью ты тоже встречался с женщиной?

— С другой, — покачал головой Джинн.

Тут какая-то мысль, похоже, пришла ему в голову. Он остановился, опять покачал головой, точно стыдясь чего-то, и повернулся к Салеху:

— Вдруг ты когда-нибудь снова здесь окажешься. Я был бы признателен, если бы ты зашел к Софии Уинстон и передал ей мои искренние извинения. За мое поведение.

— Я?

Салех чуть не засмеялся, представив, как стучится в величественные двери особняка. Кажется, Джинн не понимает, что он даже не говорит по-английски.

— А больше никому не надо передать твои извинения?

— О, целой куче народу. Но тебя я попрошу только о Софии.

Они свернули с проезжей дороги на тропу, скрытую под аркой из гигантских, переплетенных верхушками деревьев, прошли мимо статуй очень серьезных мужчин — поэтов или философов, судя по тому, что все они держали при себе книги и перья и смотрели слепыми глазами прямо в небо. Вид этих каменных лиц кое-что напомнил Салеху, и он извлек из кармана маленькую серебряную фигурку:

— Я нашел ее в твоей комнате. Мне стало интересно.

Он протянул фигурку Джинну, но тот отклонил его руку:

— Оставь ее себе. В конце концов, серебро что-то стоит.

— Неужели ты хочешь, чтобы я ее расплавил?

— Она ведь не удалась. Никакого сходства с настоящим.

— Есть сходство, — не согласился Салех, — и вообще, зачем оно нужно? Может, это портрет какого-то совсем нового животного?

Джинн только пренебрежительно фыркнул.

Арка из деревьев закончилась, а сама тропа сбегала по ступенькам и проходила под мостом. А за мостом Салех уже видел приближающуюся с каждым шагом фигуру: статую женщины с опущенной головой в тени двух распростертых крыл.

— Я видел ее той ночью, — сказал он даже не своему спутнику, а сам себе. — Я тогда подумал, что это ангел смерти явился за мной.

Он почувствовал, как рядом вздрогнул Джинн, повернулся, чтобы задать вопрос, и успел увидеть только вздетый над своей головой кулак и глаза, полные мрачного сожаления, на светящемся лице.

* * *

Анна тяжело дышала, как будто всю дорогу бежала. Лицо у нее было сердитым, упрямым и испуганным одновременно.

— А я ведь обещала себе, что никогда даже близко к тебе не подойду, — пожаловалась она и после паузы спросила: — Ты меня пустишь?

Женщина распахнула дверь, а потом снова закрыла ее за Анной, стараясь держаться от той подальше: ужас Анны перед Големом ощущался почти физически.

— Я не надеялась, что ты уже здесь, — заговорила девушка, рассматривая Хаву. — Думала, придется ждать.

— Анна, позволь сказать тебе, что мне очень и очень жаль. Я понимаю, что этим ничего не изменишь, но…

— Потом, — нетерпеливо перебила ее Анна. — А сейчас что-то плохое случилось с Ахмадом.

— Ты его видела? — изумленно уставилась на нее бывшая подруга.

— Он только что заходил ко мне, просил передать тебе кое-что.

— Но… Приходил к тебе?А откуда он знает, где…

— Это сейчас не важно, — быстро сказала Анна и достала из кармана листок бумаги. — Вот. Я, как помнила, записала все, что он мне сказал.

Она протянула листок Хаве.

Скажи Хаве, что ей грозит опасность от человека, который называет себя Джозеф Шаль. Он ее создатель и мой хозяин. Звучит невероятно, но так оно и есть. Ей надо держаться от него как можно дальше. Лучше всего уехать из города.

Передай ей, что она была права. Мои поступки действительно влияли на чужие жизни, а я об этом никогда не задумывался. И у нее я однажды кое-что украл, потому что хотел уберечь ее, но я не имел права так делать. Пожалуйста, отдай ей это обратно и попрощайся с ней за меня.

— Вот. — Анна протянула ей еще один сложенный бумажный квадратик, который Хава тотчас же узнала.

Так это он украл его? И где-то встретился с Джозефом Шалем? Какие-то странные и очень важные события происходили за ее спиной, и это сбивало с толку.

Бумажный квадратик она машинально сунула в медальон, а потом еще раз перечитала записку, стараясь разобраться во всем. Теперь она заметила то, на что не обратила внимания раньше: тон, говорящий об отчаянии и о принятом страшном решении. Джинн не просто уезжал из города.

— Господи! — в ужасе ахнула она. — Анна, он говорил о том, что собирается делать?

— Мне бы он не сказал. Но, Хава, вид у него был просто ужасный. Как будто он собирался сделать что-то страшное.

«С собой?» — хотела спросить она, но в этом уже не было нужды: в мыслях Анны мелькали веревки, револьверы и бутылки с ядом. Нет, ничего такого он с собой не сделает, но зачем тогда он вернул ей сложенную в квадратик записку? Неужели потому, что сам решился на это и не считал себя вправе отказывать в таком же шансе ей? Она ощутила, как подступает паника. Сознание Джинна всегда было закрыто для нее, и вряд ли она узнала бы больше, находись он рядом, но догадаться-то она может. Это будет не яд, не пуля и не веревка. Это будет вода.

— В какую сторону он пошел? На восток, к реке?

В ответ изумленная Анна только покачала головой. Неужели уже слишком поздно?

Спрятанные в мешок обгорелые листы бумаги словно пытались что-то подсказать ей. Кажется, там была формула под названием «Как найти потерявшуюся персону»? Уж один-то раз она может воспользоваться колдовскими заклинаниями Шаля, только один! Схватив мешок, она уже собралась вывалить его содержимое на пол и вдруг остановилась. Погоди, сказала она себе. Подумай. Джинн ни за что не выбрал бы реку у восточных доков, или запятнанную топливом воду залива, или другое такое же некрасивое место. Ей не нужны диаграммы и формулы, чтобы отыскать его. Она и так знает. Она знает его самого.

Что же делать с записями? В пекарне их оставлять нельзя. Надо спрятать их от Шаля в таком месте, куда он ни за что не заглянет.

— Возьми, — сказала она, всовывая мешок в руки Анны, — и запрячь так, чтобы никто не нашел. В место, о котором знаешь только ты. И мне не говори куда, и даже не думай о нем.

— Как это? Хава, ты же знаешь, как трудно не думать о чем-то…

— Просто не думай! Не смотри на него и не говори ни одной живой душе! Поняла?

— Я вообще ничего не понимаю, — жалобно призналась девушка.

— Поклянись мне!

— Хорошо. Клянусь, раз это так важно.

— Важно, — с облегчением подтвердила Хава. — Спасибо тебе, Анна.

А потом она побежала: через заднюю дверь на улицу, вверх по пожарной лестнице на крышу. Она гналась за Джинном со всей скоростью, на которую была способна.

* * *

Джинн подхватил Салеха до того, как тот свалился на землю, и бережно отнес его на ближайшую скамейку: еще один бездомный бродяга, проводящий ночь на свежем воздухе. Он убедился, что мороженщик дышит, и по ступеням медленно спустился в темноту галереи. Его шаги эхом отдавались от покрытых плиткой стен, и скоро он опять вышел на солнце, на выложенный красным кирпичом край бассейна.

Ангел Вод смотрел прямо на него, терпеливый, ожидающий.

Терраса Вифезда оказалась практически пустой: только вдалеке двое человек, срезая дорогу, возвращались через парк домой после сомнительных ночных похождений. Поля их шляп были опущены на глаза, и шагали они, так явно борясь со сном, что Джинн решил не обращать на них внимания.

Фонтан стоял молчаливый и спокойный: его переливчатые струи еще не включили. Вокруг вообще было очень тихо, если не считать тихого плеска воды. Почему-то Джинну захотелось снять туфли, и он так и сделал, аккуратно поставив их на край фонтана. Потом ему захотелось вернуться к Салеху, растолкать его и сказать, что да — он должен извиниться еще перед многими людьми: перед Арбели, например, и перед юным Мэтью, и перед Сэмом Хуссейни, для которого не сделал заказанные ожерелья. Но время шло, и, наверное, он не мог этого себе позволить. А кроме того, самое важное извинение было принесено, когда он постучал в дверь Анны.

Джинн еще раз посмотрел на Ангела, на его полное сочувствия и заботы лицо. Он даже разглядел в нем какое-то сходство: те же простые, но приятные черты, похожие губы и волна волос. Это немного успокаивало.

Он перешагнул через край и ступил в бассейн, вздрогнув от прикосновения воды и онемения, вдруг охватившего ступни. Потом, больше не думая и не колеблясь, он нагнулся и скользнул под водную поверхность, устроившись в неглубокой чаше фонтана, как в колыбели.

* * *

Голем бежала.

Больше шестидесяти кварталов отделяли ее от цели, а солнце уже поднималось над Ист-Ривер. Случись все несколькими часами раньше, она бежала бы в темноте, невидимая и неслышная. Сейчас, при ярком утреннем свете, ее непременно заметят.

Но сегодня ей было все равно.

Она неслась, перепрыгивая с крыши на крышу, через старый Немецкий квартал, не упуская из виду сверкающую справа ленту Ист-Ривер. Сонные люди шарахались при ее появлении. Она слышала только их удивленные крики, когда, пренебрегая дощатыми мостиками, просто прыгала с крыши на крышу. Увертываясь от дымовых труб, веревок с развешенным бельем и водонапорных баков, она считала пролетающие внизу кварталы. Девять, десять, одиннадцать, двенадцать.

Время словно остановилось, не поспевая за ней. Двадцать, двадцать один, двадцать два. Внизу промелькнули Юнион-сквер, Медисон-сквер-гарден. Где Джинн может быть сейчас? На Пятьдесят девятой? На дороге для экипажей? Или уже поздно? Она бежала все быстрее, но старалась ничего не упускать из виду. При такой скорости один неверный шаг может обернуться непоправимым. Ветер свистел у нее в ушах. Из окон верхних этажей на нее таращились дети, которые позже расскажут друзьям, что видели, как какая-то дама обогнала поезд надземки. Тридцать восемь кварталов. Тридцать девять. Сорок.

Наконец вдалеке она увидела парк — маленький зеленый квадратик, зажатый между домами. Она с грохотом спустилась по пожарной лестнице, перепугав тех, кто спал на площадках, и дальше бежала уже по улицам: просто одетая женщина, стремительно маневрирующая среди утреннего транспорта, будто рыба, заплывшая на мель. Вынырнувший из-за угла трамвай с визгом затормозил, но она уже летела дальше, не обращая внимания на ужас водителя, которому показалось, что прямо на него несется пушечное ядро.

Она пересекла Пятьдесят девятую и ворвалась в парк, побежала по проезжей дороге, свернула на скрытую под деревьями тропу, чувствуя, как все, что растет и тянется к солнцу вокруг нее, передает ей скорость и энергию. Впереди какой-то плохо одетый человек поднялся со скамьи, держась рукой за голову. Увидев ее, он открыл рот и заморгал глазами, на одном из которых красовался свежий синяк.

Не замедляясь, она спустилась по ступеням, миновала галерею и террасу, остановилась у самого края фонтана и тогда увидела его: он лежал под водой, свернувшись клубком, словно спящий ребенок.

— Ахмад!

Перескочив через бортик, она прыгнула в фонтан, согнулась, подхватила его на руки и перевалила наружу, на выложенную кирпичом кромку. Вода стекала с его одежды и лилась обратно в чашу фонтана. Джинн был очень холодным, бледным, как пепел, и показался ей ужасно легким, как будто его плоть успела раствориться в воде. Ей очень хотелось вытереть его чем-нибудь, но ничего не было под рукой, кроме ее собственной одежды, тоже насквозь мокрой.

— Ахмад! Очнись!

Оказавшийся рядом человек схватил ее за руку.

— Оставьте меня! — крикнула она и оттолкнула его.

— Я пытаюсь помочь! — крикнул он в ответ по-арабски.

Голова у Салеха гудела.

Он весь дрожал и непрерывно упрекал себя в том, что заранее не догадался о планах Джинна. Надеялся просто отговорить его от чего-то задуманного? И ради бога, с какой стати он сейчас помогает этой странной женщине спасать Джинна, вместо того чтобы просто отвернуться и пойти домой?

Удивительно, но женщина, кажется, понимала арабский. Она чуть отодвинулась в сторону и теперь с нескрываемым ужасом наблюдала, как, обхватив подбородок Джинна, Салех крутит его голову в разные стороны. Интересно, кто она такая и как догадалась, где искать их? «Оставь их, — шептал голос у него в голове, пока Салех рассматривал неестественно бледное лицо и пытался нащупать хоть чуточку тепла в груди. — Уходи отсюда и дай этому источнику беспокойства спокойно умереть».

— Кто вы? — вдруг спросила женщина.

— Доктор Махмуд Салех, — пробормотал он и приподнял веко Джинна.

Вот она! Искра. Одинокая и дрожащая, но очевидная.

— Он еще жив, — сказал он женщине, и она радостно вскрикнула. — Подождите радоваться, — предостерег Салех. — Жив, но едва.

— Его надо согреть, — сказала женщина. — Нужен огонь.

Она лихорадочно озиралась, словно надеялась найти неподалеку костер.

Тепло, огонь. Эти слова всколыхнули что-то в его памяти. Покрытый инеем сад, огромный особняк с несколькими фронтонами и над ним — четыре трубы, выплевывающие в зимнее небо серый дым.

«Я был бы признателен, если бы ты зашел к Софии Уинстон и передал ей мои искренние извинения».

— Я знаю одно место, — сказал он, — но его придется туда нести.

Не отвечая, женщина нагнулась и подхватила Джинна на руки так легко, словно тот весил не больше связки колосьев, — именно в этот момент доктор Махмуд Салех начал подозревать, что теперь ему придется иметь дело не с одним источником беспокойства, а уже с двумя.

— Доктор Салех, вы умеете быстро бегать?

27

На самой границе Чайнатауна, в камере Пятого полицейского участка, скорчившись на грязном полу, без движения лежал пожилой человек.

Дежурный полицейский, делая обход, с подозрением поглядывал на старика через решетку. Того принесли несколько часов назад; он был без сознания и с тех пор ни разу не шелохнулся. Все его лицо было усыпано крошечными осколками стекла, борода и макушка испачканы кровью. «Чертов анархист», — пояснил притащивший его лейтенант и ударил ботинком в ребра. Но старик не был похож на анархиста. Он был похож на чьего-то дедушку.

За эти часы к нему в камеру подсаживали самых разных людей. Некоторые из них проявляли интерес к его карманам, но не обнаружили в них ничего достойного внимания. Сейчас он оставался в камере один — последнее напоминание о том, что дежурство еще не завершено.

Позвенев ключами, полицейский отпер дверь камеры и отворил ее, налегая, чтобы петли погромче заскрипели. Старик по-прежнему не шевелился, но даже в тусклом свете единственной лампочки полицейский заметил, что у того под прикрытыми веками двигаются глазные яблоки и дрожит стиснутая челюсть. Пальцы неизвестного сжимались и разжимались в ритмических спазмах. Может, у него удар? Полицейский снял с ремня дубинку, наклонился и ткнул старика в плечо.

Внезапно вскинувшаяся рука обхватила его запястье.

Человеческий мозг не приспособлен для того, чтобы вмещать воспоминания за добрую тысячу лет.

Старик, знающий себя как Иегуду Шальмана, в тот самый миг, когда он прикоснулся к Джинну, будто лопнул по швам. Он превратился в миниатюрное Вавилонское столпотворение, и его мозг грозил разорваться под напором тысячелетнего запаса мыслей на самых разных языках. Перед глазами мелькали лица: сотни богов, мужских и женских, лесных духов и животных, их черты сливались и путались. Он видел и драгоценные иконы в золотых окладах, и грубо вырезанных из дерева идолов с именами, подписанными чернилами, кровью, выложенными камнями или цветным песком. Он опускал глаза и видел себя в бархатных одеждах, с серебряной кадильницей в руках, а потом вдруг оказывался нагим и его пальцы сжимали только обглоданные куриные кости.

Жизнь Иегуды Шальмана у него на глазах разваливалась на куски и путалась. То его товарищи по йешиве приходили в класс, наряженные в шелка и мягкие шлепанцы, а чернила смешивали в мисочках из нефрита. Тюремщик в монашеском балахоне стоял над ним с зажатым в руке кнутом. Дочь пекаря вдруг становилась черноглазой и чернокожей, а ее крики напоминали рокот океана.

Отец поднимал его из деревянной колыбели. На запястье отца был железный браслет. Мать брала его на руки и подносила к глиняной груди.

Иегуда Шальман отдался этому потоку, захлебнулся и ушел под воду.

Через мгновенье все должно было кончиться, но он еще боролся. Вытянутая вперед рука вдруг натолкнулась на воспоминание, которое принадлежало только ему, ему одному. Он сжал пальцы.

Ему опять было девятнадцать, и он видел сон. Во сне была тропинка, дверь, зеленый луг и рощица вдалеке. Он хотел сделать шаг, но не смог. Раздался чей-то голос:

Тебе здесь не место.

Забытое горе и гнев вспыхнули с новой силой и оказались столь же болезненно острыми, как много лет назад, а потом превратились в спасательную веревку, брошенную утопающему. Он вынырнул на поверхность и жадно вдохнул.

Дюйм за дюймом, с неимоверным трудом он боролся с течением и наводил порядок в своих воспоминаниях. Его одноклассники лишились своих шелков и шлепанцев, а тюремщик — монашеского балахона. Дочь пекаря снова стала белокожей, а ее глаза — светло-карими. Так постепенно он добрался до самого первого своего воспоминания, но не остановился и продолжал отсчитывать время назад — до своего предыдущего воплощения и того, что было перед ним. Он проживал каждую новую жизнь вспять, от смерти к рождению, видел, как поклоняется богам самого разного вида и достоинства. И в каждой новой жизни его неизбежно пожирал ужас перед наказанием, а вера была абсолютной. И разве могло быть иначе, если каждая новая вера давала ему силы творить чудеса, предвидеть будущее и раздавать проклятия? А его собственная книга — украденная, обгорелая, которая и служила источником всех его чудес и страхов, — ни разу, ни на секунду не усомнился он в том, что в ней собрана мудрость Вседержителя, Того, перед кем все остальные были плоскими и пустыми картинками. Разве ее сила и действенность не доказывали, что лишь Вседержитель был главной истиной, единственнойистиной? Но только теперь Шальман начинал понимать, что у истины бывает так же много лиц, как и у лжи, и что мир богов так же исковеркан и полон хаоса, как и мир людей. И чем дальше он забирался в прошлое, тем мельче и мельче казался ему Вседержитель, и в конце концов Он превратился в обычного дикарского божка, а Его заповеди — в надоевшие требования ревнивого любовника. А ведь Шальман всю жизнь провел в страхе перед Ним, с ужасом ожидая Его суда и загробного мира, которого он, скорее всего, так никогда не увидит!

Чем дальше в прошлое он углублялся, тем б о льшая ярость его охватывала: ведь он видел все свои былые воплощения, барахтающиеся в путах трусливых и пылких заблуждений. Все быстрее и быстрее разматывались перед ним его ранние жизни до тех пор, пока он не достиг начала начал, источника, из которого хлестал поток, оказавшегося дряхлым и грязным язычником по имени Вахаб ибн Малик.

Теперь эти двое внимательно рассматривали друг друга сквозь века.

Я знаю тебя,сказал ибн Малик, я уже видел твое лицо.

Я снился тебе, отозвался Шальман. Ты видел меня в сияющем городе, поднимающемся прямо из воды.

Кто ты?

Я — Иегуда Шальман, последнее из твоих воплощений. Я тот, кто все изменит и исправит, для тех, кто придет после.

Твоих воплощений?

Да, моих. Ты был всего лишь началом. Ты связал свою жизнь с Джинном, даже не подумав о последствиях, и все, кто шел после тебя, умирали, не становясь мудрее и ничего не поняв. Только я открыл эту тайну.

И какая от этого польза?— пожал плечами ибн Малик. Ты тоже умрешь, и твой секрет умрет вместе с тобой.

Я найду выход,пообещал Шальман.

Может, найдешь, а может, и нет. А что с Джинном? Такие, как он, живут подолгу, но не вечно. Когда он умрет, умрем и мы.

Значит, он не должен умереть.

Ты хочешь снова подчинить его? Возможно, у тебя не хватит на это силы.

Как не хватило тебе самому?

Мертвые глаза сузились.

А что ты такое, если не я сам, одетый в странную одежду и говорящий на другом языке?

Я — это итог тысячи лет борьбы и лишений! Ты одарил нас сомнительным бессмертием, но я буду первым, кто умрет, не корчась от страха!

Ибн Малик злобно зарычал в ответ, но Шальман оказался проворнее. Выбросив руку вперед, он схватил ибн Малика за горло:

Ты украл у меня всякую надежду на счастье.

Ибн Малик извивался в его руке:

Вместо этого я вручил тебе безграничное знание.

Плохая замена,бросил Шальман и сжал пальцы.

Разбудил Иегуду Шальмана острый запах отхожего места. Все ребра у него ныли, а лицо горело от сотни мелких порезов. Он попытался встать на ноги, но его придавливал к полу здоровяк в полицейской форме. Из ушей у того текла черная кровь, а от туловища к потолку поднимались струйки дыма. Не сразу Шальман понял, что держит его за запястье. Он отшвырнул неподвижную руку и выпрямился.

Дверь в камеру была открыта. За ней виднелся сырой коридор и само помещение участка. Прошептав несколько слов, Шальман невидимым прошел мимо нескольких полицейских, зевающих над бумагами. Еще мгновение — и он уже был на улице.

Быстрым шагом он двинулся к восточной границе Чайнатауна, а оттуда — в приютный дом. Голова еще трещала, распираемая внезапно обретенной памятью, но разрушение ему больше не грозило. Все предыдущие воплощения на время затаились, словно ожидая, что он станет делать дальше.

* * *

Еще не было и половины шестого, а София Уинстон уже сидела в одиночестве за длинным столом, пила чай и ела тосты. Первые девятнадцать лет своей жизни София не считалась ранней пташкой и обычно валялась в постели до тех пор, пока мать не присылала горничную, чтобы разбудить и одеть ее. Теперь же она поднималась и начинала дрожать еще до рассвета. Несчастной горничной тоже приходилось вставать в такую рань, затапливать камин в столовой и готовить завтрак молодой хозяйке. Потом она разжигала огонь и в комнате Софии, куда та возвращалась после завтрака, и только после этого могла вернуться к себе и снова рухнуть в кровать.

К своему удивлению, София обнаружила, что ей нравится вставать раньше всех в доме. Она предпочитала сидеть в одиночестве, читать отцовские путевые дневники и прихлебывать чай под треск камина. Единственным, что раздражало ее в эти часы, был ее собственный портрет в костюме турецкой принцессы — подарок Чарльза в честь помолвки. Портрет явно не удался. Девушка на полотне казалась не величественной, а почему-то грустной и виноватой, а ее глаза были опущены в пол. Она походила не на принцессу, а скорее на одалиску, захваченную в плен и примирившуюся со своей участью. Бедный Чарльз, кажется, очень расстроился, когда портрет был готов. Потом жених был очень молчалив за ужином и, пока София ела суп, не сводил глаз с ее дрожащей руки. Мать девушки решила, что портрет будет висеть не в главном зале, а в столовой, словно в наказание за то, что не оправдал ожиданий.

Девушка пила чай и поглядывала на часы. Ее отец обычно просыпался в шесть. Чуть позже он спустится за газетами, а потом к нему присоединится и ее мать, чтобы обсудить планы на день. Маленький Джордж улизнет от гувернантки и тоже примчится сюда за порцией утренних поцелуев. И хоть София и ценила свое утреннее одиночество, вся эта суматоха нисколько не раздражала ее. Она служила коротким, но необходимым напоминанием о том, что они по-прежнему одна семья.

Она уже допивала чай, когда из холла до нее донеслись торопливые шаги. Едва она успела подумать, что для гостей, пожалуй, рановато и что она не слышала звонка, как в столовую донесся повышенный голос одного из лакеев, а потом требовательный и громкий женский голос, что-то ему ответивший. Раздался крик, двери столовой распахнулись, и в проеме возникло поразительное видение: самая высокая женщина, какую Софии доводилось видеть, неким образом державшая на руках взрослого мужчину.

— Простите, что врываемся, — сказала она с заметным акцентом, — но нам нужен ваш камин.

Она решительно прошла в комнату, а следом за ней шмыгнул и человек в нищенских обносках. Лакей бросился было за женщиной, но она двигалась слишком быстро — как такое возможно с человеком на руках? Не оборачиваясь, она прошла мимо остолбеневшей Софии, и та мельком разглядела ее ношу. Это был высокий, худой, насквозь мокрый мужчина. Его лицо, прижатое к плечу женщины, оставалось невидимым. Широкий металлический браслет на одном из запястий сверкнул, отразив пламя камина.

София застыла от шока, оказавшегося сильнее любого озноба. Она завороженно смотрела, как женщина опускается перед гигантским камином на колени, отодвигает защитный экран и бросает мужчину в огонь.

Лакей в ужасе вскрикнул, и оборванец попытался вытолкать его из комнаты, гортанно стрекоча на незнакомом Софии языке. Женщина не отрываясь смотрела на огонь, словно ждала какого-то знака. Пламя на мгновенье задохнулось, когда на него упало тяжелое тело, но теперь опять весело трещало, и мужчина в нем казался викингом на погребальном костре. На глазах у Софии одежда его вспыхнула и обуглилась, но обнажившаяся под ней кожа осталась чистой и неповрежденной.

А ведь однажды он что-то рассказывал ей об этом, пока она, полусонная, лежала в его объятьях. Легенду о джиннах, фантастических существах, созданных из пламени. А потом, в Париже, этот невыносимый жар, словно в ее теле поселилась живая искра. Бессмыслица, казалось бы, — но все же некий голос шептал ей: «Ну да, так оно и есть. Ты и сама всегда это знала».

Комната быстро наполнилась дымом и запахом паленого хлопка. Лакей вырвался из рук своего противника и выскочил в холл, вероятно затем, чтобы позвать подмогу. Нищий иностранец сердито нахмурился и подошел к высокой женщине. Он что-то сказал ей на своем языке, и она кивнула.

— Ахмад, — позвала незнакомка.

Лежащее в огне тело зашевелилось.

— Видишь! — радостно вскрикнула женщина, и нищий что-то ответил ей, прикрывая глаза рукой.

Из холла донесся шум шагов, и в столовую ворвался дворецкий в сопровождении трех лакеев, а за ними, к ужасу Софии, следовал и ее отец. Женщина развернулась к вошедшим, явно намеренная защищать камин и человека, горящего в нем. Она готовится к драке, поняла София. Отец уже кричал, чтобы вызвали полицию. Вот-вот комната должна была превратиться в ад.

— Пожалуйста, все замолчите! — крикнула София, и, как ни странно, в комнате действительно стало тихо.

— София, — испуганно позвал ее отец.

— Все в порядке, папа. Я знаю этого человека.

— Что?!

Лежавший в камине снова пошевелился и задергался, словно от боли. Дрова под ним рассыпались, а София и высокая женщина отскочили назад, потому что в облаке дыма и пепла он вывалился из камина, упал на пол и так и остался лежать на каменных плитках. Воздух вокруг его тела дрожал от жара, и Софии на мгновенье показалось, что оно светится, как раскаленный уголь.

Высокая женщина склонилась над ним, но нищий предупредил ее о чем-то, и она вовремя отдернула руку.

— Ахмад? — позвала она.

Перепачканный сажей голый мужчина что-то прошептал.

— Да, это я, — отозвалась женщина, и ее лицо странно исказилось, хотя глаза и остались сухими. — Я здесь.

Она быстро дотронулась до его руки, как делают кухарки, проверяя сковородку, и, видимо решив, что он достаточно остыл, положила руки ему на плечи. Не открывая глаз, он накрыл ладонью ее руку.

София оглядела комнату и при других обстоятельствах, наверное, рассмеялась бы: обитатели самого известного и благородного особняка Нью-Йорка, раскрыв рот, пялились на голого мужчину, лежащего на ковре в столовой. Слуги толпились сзади, некоторые из них крестились.

— Сэр, полиция явилась, они в холле, — шепнул кто-то ее отцу.

При этих словах женщина немедленно вскинула голову и приготовилась к защите.

— Нет, — быстро вмешалась София и шагнула вперед. — Отец, отошли полицейских обратно. Они здесь не нужны.

— София, ступай к себе наверх. Мы поговорим с тобой позже.

— Я ведь сказала тебе, что знаю этого человека. Я ручаюсь за него и его друзей.

— София, это смешно. Откуда ты можешь…

— Это мои гости, — твердо сказала девушка. — Избавься от полиции. И пожалуйста, пусть кто-нибудь принесет этому человеку одеяло.

Отвернувшись от всех, она склонилась над неподвижно лежащей знакомой фигурой. Высокая женщина смотрела на нее так, словно пыталась увидеть, что у нее внутри.

— Вы знакомы с ним, — сказала она наконец.

София кивнула и взяла мужчину за свободную руку:

— Ахмад?

Его глаза не открылись, но лоб удивленно нахмурился.

— София? — прошептал он, и девушка услышала, как испуганно ахнул ее отец.

— Да, это я, — подтвердила она, прекрасно сознавая, что все глаза устремлены на нее и что все присутствующие неизбежно придут к очевидному и верному заключению; ее щеки вспыхнули бы, не будь они такими холодными. — Ты у меня дома. Здесь ты в безопасности.

Она бросила испытующий взгляд на отца, но тот, бледный и потрясенный, только молча смотрел на нее.

— Что с ним случилось? — спросила София у женщины.

— Он пытался покончить с собой.

— Боже мой! Почему?

Похоже, женщина готова была рассказать еще что-то, но, заметив множество устремленных на нее любопытных глаз, промолчала.

— Наверное, нам лучше обсудить все это без свидетелей. Давайте отнесем его в мою спальню, — предложила София. — Там тоже должны были разжечь камин.

В столовую вошла горничная с толстым шерстяным одеялом и, сунув его в руки Софии, поспешно отошла. Высокая женщина и оборванец, закутав своего товарища в одеяло, с трудом подняли его на ноги, поддерживая с двух сторон. София положила руку на плечо женщины, словно брала ее под свое покровительство, и под взглядами собравшихся четверо вышли из столовой.

— Отец, я все объясню позже, — пообещала София, не оборачиваясь.

В комнате у девушки они опустили его на кровать и засунули под одеяло медную грелку. Оборванный нищий, которого, кажется, звали доктор Салех и который говорил только по-арабски, подбросил дров в огонь, и скоро в комнате стало достаточно тепло даже для Софии. Потом доктор Салех переговорил о чем-то с высокой женщиной, Хавой, часто поглядывая на хозяйку.

— Простите, что мы втянули вас во все это, — чуть погодя обратилась к Софии женщина, — но у нас не было выбора. Речь шла о жизни и смерти Ахмада. Я так понимаю, вы знаете, кто он такой?

— Кажется, да. А вы… вы тоже такая?

Женщина, похоже, смутилась и отвела глаза:

— Нет, я… другое. Голем.

София понятия не имела, что это означает, но не стала расспрашивать и только кивнула:

— Пожалуйста, объясните мне, что случилось.

И женщина, назвавшаяся големом, рассказала. София чувствовала, что многие подробности пропущены, но вопросов не задавала. Она подала голос только один раз, когда услышала, что Хава нашла его в чаше фонтана в Центральном парке.

— Но это же то самое место, где мы с ним познакомились! — растерянно воскликнула она. — Я все-таки не понимаю, почему он это сделал?

— Может, хватит говорить обо мне так, точно меня здесь нет? — раздался голос с кровати.

Хава первой подскочила к нему — она двигалась так невероятно быстро!

— Привет, Ахмад, — тихо сказала она.

— Хава, зря ты меня спасла.

— Не говори глупости. И так слишком многое потеряно.

Жесткий смешок.

— Ты еще сама не знаешь сколько.

— Тсс. — Она сжала ему руку, словно желая убедиться, что он действительно здесь; София вдруг почувствовала себя посторонней в собственной комнате.

Джинн заметил доктора Салеха и что-то сердито сказал ему по-арабски. Доктор ответил в том же духе, резко и насмешливо, а потом неуверенно провел рукой по лбу. София еще раньше успела заметить, что он выглядит совершенно больным. Женщина о чем-то его спросила, он отмахнулся, но было ясно, что в душной комнате ему становится все хуже.

— Боюсь, у доктора Салеха было очень тяжелое утро, — сказала Хава, — а кроме того, он ничего не ел.

— Ну конечно. Сейчас я отведу его вниз, о нем там позаботятся.

На лице Голема появилось странное выражение, словно она вслушивалась во что-то далекое.

— И еще хорошо бы сказать всем, кто там столпился, что мы вас не убиваем и что ломать дверь не надо.

— А они собираются?

— Боюсь, что да.

— В таком случае спасибо, что предупредили, — кивнула София, решив поскорее разузнать, что такое голем.

Она отвела доктора Салеха в кухню и решительно приказала слугам накормить его и позаботиться о нем. Они таращились на нее так, словно у нее вдруг выросли рога, но послушно кивали. Уходя их кухни, она слышала их взволнованный шепот.

Наверху ей сообщили, что родители ожидают ее в библиотеке. Она решила на полную использовать неожиданно выпавшую возможность. Она объяснит родителям, что слуги обязательно станут сплетничать и ее репутация неизбежно пострадает. Почему бы не разорвать помолвку прямо сейчас, не дожидаясь скандала? И может, тогда ей стоит немного попутешествовать, пока не утихнут слухи? Индия, Южная Америка, Азия. Там, где тепло.

Спрятав улыбку, она отворила дверь библиотеки.

* * *

Утренняя служба уже началась, когда Майкл Леви подошел к бывшей синагоге своего дядюшки. До этого он бесцельно бродил по Нижнему Ист-Сайду, стараясь осознать, во что превратилась его жизнь, и не сразу понял, куда пришел. А когда понял, у него уже не оставалось сил менять курс. О своей квартире ему даже думать не хотелось. В приютный дом он тоже не мог вернуться из страха, что она все еще будет там. Наверное, ему следовало быть благодарным за то, что она успела предостеречь его и он, по крайней мере, сохранил жизнь, но в данный момент в душе Майкла не находилось места для благодарности.

Когда-то в здании, где теперь помещалась синагога, размещалась методистская церковь. Это был безликий молитвенный зал со стенами, сложенными из грубо обтесанного камня, — не величественный, не уютный. Такого рода здания могут сменить дюжину хозяев и назначений, а соседи так ничего и не узнают. Внутри человек двадцать толпились перед рядом деревянных скамей. По возрасту большинство из присутствующих близились к его дяде. Вдруг утратив решимость, Майкл остановился у входа. Он испугался, что его узнают старые дядины знакомые. В честь него они станут шепотом возносить хвалы Богу и предъявлять Майкла Леви как доказательство того, что в трудные минуты человек всегда возвращается к вере отцов.

И возможно, они будут правы. Он ведь уже признал за истину, что его жена — слепленное из глины существо, оживленное с помощью… чего? Божьей воли? Значит ли это, что теперь он должен поверить в Бога? Майкл вдруг почувствовал себя капризным ребенком, которого насильно волокут в школу. Но ведь не может же он забыть о том, что недавно узнал!

Служба шла, и мужские голоса то поднимались к потолку, то затихали. «Обратил Ты плач мой в радость. Разорвал рубище мое и перепоясал меня всесилием». Слова псалма отражались от стен, и, как всегда, его древний ритм в точности совпадал с биением сердца. Майклу виделось что-то нечестное в том, что молитва влияет на него таким образом, против его собственной воли; в том, что он может насмехаться над выраженными в ней чувствами, но все-таки повторяет слова вместе со всеми. Он легко представлял себя в девяносто лет, беззубым и безумным, не способным вспомнить ничего, кроме утренних молитв. Именно они были его самым глубоким воспоминанием, самой первой музыкой.

Он не мог сказать точно, когда перестал верить. Это произошло не в какой-то определенный момент и не являлось результатом работы ума, что бы там ни говорил его дядя. Нет, просто однажды он заметил, что Бог куда-то исчез. Возможно, он никогда по-настоящему в него и не верил. А возможно, просто обменял одну веру на другую и полюбил не Бога и не атеизм, а идеологию как таковую — точно так же он влюбился не в женщину, а в ее идеальный образ.

«Да, Хава Леви, — подумал он, — нелегко мне будет жить с мыслями о тебе».

К горлу вдруг подступили слезы, Майкл всхлипнул и поспешно вышел из храма. Он больше не слышал голосов молящихся, но всю дорогу невольно повторял про себя слова службы. Он шел в приютный дом, его единственный настоящий дом. Будь он привержен какой-то религии, приютный дом стал бы ее храмом, посвященным не богам или идеям, а живым, грешным людям. И если жена ждет его там, он готов встретиться с ней.

Приютный дом еще только просыпался, когда он вошел. В коридорах пахло кофе; Майкл слышал, как поскрипывают скрытые в стенах водопроводные трубы. Дверь в его кабинет была приоткрыта. Он приготовился к худшему, но внутри было пусто.

Он уселся за стол и решил, невзирая ни на что, начать обычную утреннюю работу, но тут обнаружил, что пропала пачка обгоревших листов, принадлежавшая Джозефу Шалю. В ночном алкогольном тумане он совершенно забыл о ней, как забыл и о самом Джозефе.

Майкл принялся лихорадочно выдвигать все ящики стола. Бумаги, принадлежавшие его дяде, лежали там, куда он их положил, но листов Шаля нигде не было. Может, сам Джозеф, вернувшись, обнаружил их у него в кабинете? Или бумаги забрала жена Майкла? Если бы только отыскать их, засунуть обратно в саквояж и ничего никому не говорить…

Из открытого дверного проема на стол упала тень.

— Странно, — негромко сказал Джозеф Шаль. — Я сам только что занимался тем же самым — кое-что искал. Похоже, среди нас появился вор. — Он холодно рассматривал Майкла. — Думаю, вам об этом уже известно.

Лоб Майкла покрылся ледяным потом. Он чувствовал себя словно в капкане и даже не пытался скрыть вину и ужас.

— Все ясно, — мягко заключил Джозеф.

С тихим щелчком он закрыл дверь за своей спиной. Теперь Майкл видел, что все лицо у того в синяках и порезах, а в одежде сверкают крошечные осколки стекла.

— Так, ну и что же мы будем делать дальше?

— У меня нет ваших бумаг, — торопливо сказал Майкл. — Они куда-то делись. Пропали.

Джозеф поднял бровь:

— А перед этим вы успели в них заглянуть?

— Да.

— О! И что-нибудь поняли?

— Достаточно.

Джозеф кивнул:

— Не спешите судить свою жену. Она действовала так, как велит ей ее природа. Голем не может жить без хозяина.

— Я хотел быть ей мужем, а не хозяином.

— Очень просвещенная позиция, — одобрил Джозеф; голос его звучал ровно, без следа обычной елейности. — Итак, где же моя собственность?

— Не знаю.

— Попробуйте догадаться.

Майкл молчал.

— Возможно, вы еще не все поняли, — вздохнул Джозеф. — Пока что я очень добр к вам. На самом деле мне вовсе не требуется задавать вопросы.

Из горла Майкла вырвался какой-то нелепый смешок.

— Вас что-то забавляет? — хмуро спросил Джозеф.

— Я только сейчас понял, какой вы настоящий.

— И что из этого?

— Нет, ничего. Просто вы ведь на самом деле им здорово помогали.

— Кому?

— Всем тем, кто проходил через наш приютный дом. Вы помогали им отыскивать свободные койки, давали полезные советы, а потом убирали за ними. Вы стали для них единственным добрым лицом в чужом городе. Какой же пыткой это, наверное, было для вас!

— Вы даже себе не представляете.

— Хорошо, — улыбнулся Майкл. — Я рад, что вам приходилось туго. Хотя мне и жаль вас. Правда. Немного же пользы принесло вам все это ваше могущество.

Глаза Джозефа превратились в узкие щели. Майкл испуганно сглотнул и продолжал:

— Ведь если подумать, все эти люди, которым вам так тошно было помогать, уходили отсюда куда-то, где краше и лучше. А вы единственный оставались.

— Избавьте меня от вашей жалости! — рявкнул Джозеф и, бросившись вперед, схватил Майкла за голову.

Майкл ни на секунду не потерял сознания, пока колдун копался в его памяти. Его противник действовал грубо, хватал моменты из прошлого случайными горстями, и потому, пока Майкл умирал, его осыпал град воспоминаний. Вот он на улице играет с друзьями в мячик; вот несется по лестнице, от кого-то удирая. Вот его тетка со слезами рвет нераспечатанное письмо от отца Майкла. Медсестра в суинбернской больнице кладет прохладную ладонь на его лоб. Вот он прогулял школу, и дядя, неловко перекинув мальчика через колено, шлепает его, явно смущенный такой задачей. Вот он стоит у подножия лестницы и смотрит, как к нему спускается высокая женщина, и сердце его переполнено радостью.

Наконец Джозеф отпустил его, и Майкл рухнул на пол, уставившись в потолок невидящими глазами.

Шальман немного постоял, раздумывая над теми крохами, которые ему удалось добыть. Затем подошел к столу и выдвинул ящик. Сверху, там, где недавно оставил их Майкл, лежали записи раввина Мейера о Големе.

Со все растущим возбуждением он листал страницы, следил за трудной работой равви, отмечал его ошибки и открытия. Только теперь он наконец понял, зачем тот «заимствовал» драгоценные книги у своих коллег. Он привык считать этого человека своим заклятым врагом, а тот преподнес ему такой изумительный подарок! Джозеф не мог не признать, что работа проделана с куда большим артистизмом, спокойствием и изяществом, нежели был бы способен он сам, в своей вечной горячке. Взять хотя бы обязательное условие применять формулу только с добровольного согласия самого Голема — такого он никогда бы не придумал. Да, по правде говоря, такое даже не пришло бы ему в голову.

Забавно, но Мейер, кажется, верил, что Голем свободно согласится отказаться от собственной свободы. Наверняка он рисовал себе долгий и прочувствованный разговор со своей подопечной, а вслед за этим — серьезно и разумно принятое решение. Шальман аккуратно свернул листок с формулой и положил его в карман. На этом этапе, решил он, его методы наверняка окажутся поэффективнее методов Мейера. В конце концов, согласие, полученное под принуждением, все равно остается согласием.

28

Она внимательно слушала и изо всех сил старалась понять.

Усталым, охрипшим голосом Джинн рассказывал Голему древнюю историю о пустыне, ненасытном колдуне и девушке по имени Фадва аль-Хадид. Он описал и боль, причиняемую ему браслетом, и то, каким хрупким было горло девушки под его руками, и то, как ибн Малик умирал только для того, чтобы возродиться снова.

— Все остальное тебе, похоже, уже известно, — сказал Джинн женщине, застывшей на краешке кровати. Сам он полусидел, опираясь о резную спинку, наполовину зарывшись в дорогое постельное белье. — Ибн Малик стал Иегудой Шальманом.

— Джозефом Шалем, — пробормотала она. — И ты заглянул в его память.

Женщина взяла его лежащую на одеяле руку и заметила, что та опять обрела тяжесть.

— Выходит, поэтому ты пытался убить себя. Чтобы вместе с тобой кончилась и жизнь ибн Малика.

Он пристально смотрел на нее, и взгляд его был горестным. «Ждет, что, узнав все, я пожалею о его спасении», — догадалась она.

— Послушай. Ведь все это вина ибн Малика, а не твоя.

— А Фадва? Если бы она не пострадала из-за меня, ничего этого не случилось бы.

— Ты слишком много взваливаешь на себя. Да, в болезни Фадвы есть твоя вина. Но ведь ибн Малик действовал сам, а не выполнял твои приказы. И у Шальмана есть собственная свободная воля.

— Не уверен в этом, — покачал головой Джинн. — Я ведь видел его предыдущие жизни, и все они строились по одному образчику. Как будто для него все заранее предопределено.

Рот Голема скептически скривился.

— Ты правда веришь, что человек не может добровольно отказаться от зла?

— Все мы рабы своей природы, — тихо отозвался Джинн.

Ей не хотелось соглашаться, но она понимала, что и сама может стать сомнительным аргументом в этом споре. В досаде она встала и принялась расхаживать по комнате.

— Да, с Фадвой ты вел себя легкомысленно и эгоистично, но нельзя же обвинять себя и во всем остальном, предопределено это было или нет. Если бы не было Шальмана, не было бы и меня. Выходит, ты отвечаешь и за мои поступки — и за плохие и за хорошие? Вряд ли можно одни выбрать, а о других забыть.

Он улыбнулся, но это была лишь тень его обычной улыбки.

— Наверное, нет. Но теперь-то ты понимаешь, почему мне нельзя жить дальше?

— Нет, — отрезала она.

— Хава.

— Ты ведь тоже однажды помешал мне уничтожить себя, помнишь? Мы найдем какой-нибудь другой способ.

Он вздрогнул, но промолчал.

В дверь постучали. Пришла София со стопкой аккуратно сложенной одежды. За ее спиной в коридоре маячили слуги, пытаясь заглянуть в комнату, но она быстро захлопнула дверь.

— Здравствуй, София, — тихо проговорил Джинн.

— Ты выглядишь получше, — улыбнулась девушка и положила одежду на кровать. — Отец, конечно, не такой высокий, как ты, но, может, что-нибудь подойдет.

— София… — снова заговорил Джинн, и по его голосу было ясно, что он собирается просить прощения за то, что втянул ее в эту историю, или за что-то другое, происшедшее раньше, — тут Голему оставалось только гадать.

Однако девушка тут же прервала его.

— Доктор Салех приводит себя в порядок в комнате для гостей, — сообщила она. — Нам лучше пойти к нему, если вы готовы.

Смущенный Джинн молча кивнул.

— Боюсь, из-за нас у вас будут неприятности, — сказала высокая женщина.

— Возможно, — кивнула София, но выглядела при этом не огорченной, а скорее веселой. — Но если и так, я рада, что вы догадались прийти сюда. А ты мог бы и сам рассказать мне, — повернулась она к Джинну.

— Ты бы все равно не поверила, — вздохнул он.

— Скорее всего, нет. Но мог бы попытаться.

После некоторого колебания Джинн спросил:

— С тобой все в порядке, София?

Только сейчас Голему бросилась в глаза чересчур бледная кожа девушки, ее теплая, не по погоде, одежда и дрожание рук. А кроме того, она улавливала целый сгусток чужих сожалений, тоски и прежде всего — страстное желание не стать объектом жалости.

— Я болела, — сказала София, — но теперь мне, кажется, лучше. А сейчас, прошу тебя, надень что-нибудь, — улыбнулась она. — Я вернусь через пару минут.

Она вышла, а Джинн начал рассматривать одежду. Женщина присела на край кровати, не зная, куда девать глаза. Смотреть на одевающегося мужчину почему-то казалось куда более неприличным, чем на раздетого. Отвернувшись, она подошла к туалетному столику хозяйки и принялась изучать расставленные на нем безделушки: позолоченные щетки для волос, красивое ожерелье из серебра и стекла и множество разных бутылочек и баночек. На шкатулке с драгоценностями красовалась миниатюрная золотая птичка в клетке, в происхождении которой не могло быть никаких сомнений.

— Ты и для нее сделал фигурку, — заметила женщина.

Джинн уже застегивал воротник сорочки.

— А ты ревнуешь? Она хотя бы не вернула ее мне.

— Я не могла оставить ее — я ведь выходила замуж.

Ненадолго в комнате повисло молчание.

— Майкл… — сказал наконец Джинн. — Он ведь тоже теперь замешан во все это?

Женщина вздохнула:

— Да, я еще не все тебе рассказала.

То поражаясь, то хмурясь, Джинн выслушал ее короткий рассказ о том, как в приютном доме, в кабинете мужа, она нашла рукопись с заклинаниями Шальмана и как пыталась разобраться с ее содержанием.

— И где она сейчас?

— У Анны. — Заметив, как изменилось его лицо, она поспешно добавила: — Не могла же я оставить ее в пекарне! Анна спрячет ее где-нибудь, но я не знаю, что делать с ней дальше.

— Сожги, — коротко посоветовал Джинн.

— Там собрано так много разных знаний.

— Это знания Шальмана и ибн Малика.

— Я думала, — тихо сказала она, — что с ее помощью можно освободить тебя.

От ее слов Джинн дернулся как от удара, а потом отвернулся, скрывая внутреннюю борьбу. Прошла целая минута перед тем, как он снова взглянул на свою сорочку и попробовал вытянуть рукава.

— У отца Софии очень короткие руки, — буркнул он себе под нос.

— Ахмад…

— Нет. Ты не должна прибегать к этим заклинаниям. Обещай.

— Обещаю.

— Ну и хорошо, — вздохнул он. — А теперь скажи, прилично ли я выгляжу?

Она с улыбкой оглядела его: отец Софии был толще Джинна, и одежда болталась на нем, как паруса.

— Во всяком случае, лучше, чем раньше.

— По крайней мере, это не то рванье, которое мне дал Арбели, когда я выбрался из кувшина.

— Тогда ты тоже был голым? Это у тебя такая привычка?

Но Джинн уже смотрел сквозь нее, будто не видел.

— Кувшин, — медленно произнес он.

— Что «кувшин»?

— Он все еще у Мариам Фаддул. Отремонтированный. Арбели точно скопировал печать… — Он помолчал, а потом проговорил чужим, задушенным голосом: — Ты была права, Хава. Есть и другой способ, только он тебе точно не понравится.

* * *

Из пекарни Радзинов Анна вышла, снедаемая любопытством. Что лежит в мешке, который ей доверили? Судя по форме и шороху — пачка бумаг. А что в бумагах? Чьи-то тайны? Страшная исповедь? Забыв о своем обещании, она уже собралась заглянуть внутрь, но вовремя вспомнила, от кого получила мешок и все те ужасы, свидетелем которых уже была. Нет, там наверняка не дневник влюбленной барышни. Лучше не знать, что там. Надо поскорее найти подходящее место, спрятать мешок и забыть.

В конце концов она решила, что лучше всего для ее цели подойдет танцзал на Брум-стрит. После разговора с Големом Анна и так непрерывно вспоминала о нем. Она не заглядывала туда с той страшной ночи и сомневалась, что когда-нибудь заглянет. Несколько раз она пыталась придумать какой-нибудь другой тайник, но ее мысли упрямо возвращались к танцзалу. Она даже знала, где спрячет мешок: в задней комнате, на самом верху большого шкафа, в котором хранятся скатерти. Надо только найти охранника Менделя и как-нибудь выманить у него ключ. Кажется, днем он все еще работает в магазине одежды на Деланси, где отглаживает доставленные из мастерской брюки. Хорошо бы он оказался на месте.

Недовольно хмурясь, Иегуда Шальман сидел за письменным столом в гостиной приютного дома и чертил на листе бумаги бесцельные кривые линии. Вспомнить заклинание, помогающее найти потерянный предмет, было не трудно, он пользовался им сотни раз. Но сейчас ему приходилось быть осторожным со своей памятью. Чересчур углубившись в нее, он рисковал потревожить свои прошлые воплощения, которые тут же начнут предлагать свои способы, и все это сольется в одну оглушительную какофонию. Теперь, чтобы вспомнить что-нибудь, ему приходилось ступать на цыпочках, подбираться к нужному предмету тайком и тут же исчезать, успев выхватить из формулы всего несколько звуков. Процесс получался мучительно долгим, и сейчас Иегуда был не в том состоянии, чтобы тянуть.

Из вестибюля до него донесся чей-то испуганный крик. Он не обратил внимания ни на него, ни на топот множества ног, ни на громкие тревожные голоса — все они мешали ему сосредоточиться. Наконец формула была восстановлена и записана. Он вгляделся в нее, собрался и медленно произнес то, что записал.

А потом увидел:

Женщина в темной дешевой юбке, талия на которой была несколько раз расставлена, чтобы вместить растущий живот. В руке у нее — мешок из-под муки. Женщина — Шальман сразу узнал ее: та самая, с которой он говорил на площадке многоквартирного дома, — стоя в дверях, флиртовала с большим потным парнем, что-то кокетливо говорила ему. Взгляд парня устремился на ее живот. Потом он что-то сказал, даже потребовал. Женщине это не понравилось, но она неохотно кивнула. Парень снял с шеи шнурок с висящим на нем ключом и высоко поднял его над головой, заставляя женщину тянуться. Она так и сделала, и тогда он схватил ее, грубо поцеловал в рот и облапал за грудь. Некоторое время она терпела, потом оттолкнула его, оставаясь совершенно спокойной. Вид у парня стал виноватым, он смущенно хихикнул, ушел в комнату и закрыл за собой дверь. Лицо женщины на мгновение исказилось, но она быстро собралась и пошла по улице, сжимая в руке мешок и ключ. Шальман, внимательно изучавший все магазины, перекрестки и здания, скоро понял, что она находится всего в нескольких кварталах от него. Свернув на Врум-стрит, женщина подошла к одной из дверей, вставила ключ в замок и скрылась внутри помещения.

Когда Шальман очнулся, голова у него сильно кружилась. Несколько минут он посидел неподвижно, ожидая, пока не вернется зрение и не утихнет шум в ушах. Эта беременная девка — она ведь подруга его голема, так? Стало быть, он нашел не только свои заклинания, но и средство заставить голема дать согласие.

Он вышел из гостиной и обнаружил, что в вестибюле творится настоящее столпотворение. Множество людей стояли у двери, ведущей в кабинет Майкла. Экономка рыдала, сидя на ступеньках. Кухарка разговаривала с полицейским. Она заметила его и позвала взглядом: «Джозеф, вы только смотрите, что случилось!» Но он уже вышел на улицу и закрыл за собой дверь.

* * *

Экипаж Уинстонов, хоть и весьма элегантный, оказался чересчур тесным для троих. Тем не менее Салех, Голем и Джинн втиснулись в него. Лошадь бодро вывезла их на Пятую авеню и тут же застряла в неизбежной утренней пробке. Салех, пристроившийся в углу, откровенно засыпал. Сначала он пытался с этим бороться, но усталость и непривычно полный желудок — кухарка выставила ему целую тарелку холодного мяса и налила приправленного бренди компота, хотя, судя по ее лицу, охотнее застрелила бы его — одолели, и скоро он начал похрапывать. Джинна это обрадовало: теперь они с Големом могли спокойно поговорить, не прибегая к невежливому переходу на другой язык.

Однако у Голема, похоже, не было настроения разговаривать. Выслушав его план, она на удивление мало протестовала, только задала несколько практичных вопросов и перевела все на английский для Софии, а сейчас подозрительно долго молчала и с каменным лицом рассматривала соседние телеги и экипажи. Да и ему было бы нечего ей сказать. Все, что приходило в голову, оказывалось либо слишком банальным, либо чересчур бесповоротным. Если все получится и план сработает, он ее больше никогда не увидит.

— Это больно? — вдруг спросила она, и Джинн вздрогнул. — Сидеть в кувшине. Это больно?

— Нет, — покачал он головой. — По крайней мере, я не помню никакой боли.

— Может, все-таки больно, — совершенно ровным голосом проговорила она. — Целую тысячу лет. Просто ты не помнишь.

— Хава…

— Нет, ничего не говори. Я исполню твой план, потому что мы должны как-то помешать Шальману найти и использовать тебя. Но только не думай, что я делаю это с радостью. Ты ведь превращаешь меня в своего тюремщика.

— Только у тебя хватит силы вернуть меня в кувшин. Я помню, как ослаб после этого ибн Малик. А такого, как Салех, это может просто убить.

— Никто и не просит его…

— Нет, конечно! Я просто хочу сказать… — Он замолчал, подбирая слова. — Я понимаю, что слишком много прошу от тебя. Оставить Нью-Йорк, поехать в Сирию. На пароходе полно народу, и тебе будет тяжело в рейсе.

— Рейс — это ерунда. А что, если твои соплеменники не смогут защитить тебя от него? Что, если джиннов вообще больше нет? — Он поежился, но она продолжала: — Я понимаю, но мы должны все предусмотреть! Или мне остается просто зарыть тебя в пустыне и надеяться на лучшее?

— Да, может, и так. И оставить меня там. А ты уедешь далеко, как можно дальше. Я не хочу, чтобы ты меня защищала. Может, он и не твой хозяин, но уничтожить тебя сумеет легко.

— Но куда же я уеду? Начинать все снова в каком-то незнакомом месте… даже не представляю себе. Я ведь не похожа на тебя и знаю только Нью-Йорк.

— Это ненадолго. У него остается не так уж много времени. Самое большее — несколько лет.

— А что потом? Мне придется рыскать по миру, отыскивать его новые воплощения и убивать их прямо в колыбели?

— Нет, такого я бы тебе не предложил.

— В самом деле?

— А ты смогла бы? Правда?

Долгая пауза.

— Нет. Даже зная все… Нет.

Они замолчали. Экипаж медленно двигался вперед и наконец достиг южного края парка. Тут они свернули на запад, и ветерок донес из-за ограды запах зеленых листьев.

Он все-таки решился спросить:

— А как Майкл обойдется без тебя?

Несмотря на усилие, его голос дрогнул, когда он произносил это имя.

— Майклу без меня будет лучше. Надеюсь, он когда-нибудь простит меня. — Она искоса взглянула на Джинна. — Я еще не рассказывала тебе, почему решила выйти за него замуж.

— Может, я и не хочу этого знать.

— Потому что ты забрал записку из моего медальона. И я не могла уничтожить себя. Я должна была продолжать жить в этом мире и очень боялась. И я решила спрятаться за Майкла. Превратить его в своего хозяина. Я правда думала, что так будет лучше.

Она, очевидно, страдала от угрызений совести, и ему больно было это слышать.

— Ты была напугана.

— Да, и из-за своего страха я сделала самую жестокую, самую плохую ошибку в жизни. Как после этого ты можешь доверить мне свою жизнь?

— Я доверяю тебе больше, чем всем остальным. Чем себе.

Она покачала головой, но тут же прижалась к нему, будто искала защиты. Он притянул ее к себе еще ближе, прижался щекой к ее макушке. За окном экипажа мелькал Нью-Йорк, и в бесконечном ритме чередовались окна, стены и двери, темные проулки и вспышки солнечного света. Он подумал, что, если бы можно было взять с собой в кувшин какой-нибудь момент, чтобы жить в нем бесконечно, он, наверное, выбрал бы этот: голова женщины у него на плече и город, плывущий за окном.

* * *

Середина утра — самое оживленное время в кофейне. Из-за уличных столиков доносился стук костяшек — там играли в нарды. В закрытом зале мужчины неторопливо обсуждали дела.

Арбели сидел в одиночестве и крутил в пальцах кофейную чашечку. Сегодня утром в мастерской было чересчур тихо, и эта тишина давила ему на уши. Глаза то и дело обращались к пустующей скамье Джинна. Несколько раз жестянщик напоминал себе, что дела у него шли неплохо и до встречи с бывшим партнером, и наверняка опять пойдут так же хорошо. И тем не менее вся мастерская словно затаила дыхание в ожидании момента, когда распахнется дверь и войдет Джинн.

Не выдержав, Арбели решил пойти к Фаддулам, чтобы немного развеяться в шуме чужих разговоров. Он молча рассматривал заполненный людьми зал. Мариам ходила между столиками, разнося кофе и свежие сплетни. Со своего места он хорошо видел, как оживлялся каждый столик, когда она приближалась, и как ее улыбки действуют на клиентов, подобно маховику, приводящему в движение весь механизм. В кухне Саид молол кофе с кардамоном и кипятил воду, ни на минуту не прекращая своего привычного ежедневного танца. Наблюдая за ними, Арбели чувствовал себя особенно одиноким.

Скоро к нему подошла Мариам, словно мотылек привлеченная его меланхолическим видом.

— Бутрос, у вас все в порядке? — озабоченно поинтересовалась она.

Ему очень хотелось спросить у нее, не слишком ли долго он оставался холостяком, не упустил ли он уже свой шанс на счастье, но тут в дверях, заслонив свет, выросла чья-то фигура, и все разговоры мгновенно смолкли.

Это был Джинн. Рядом с ним стояла высокая, видная женщина, которую Арбели не знал. Сзади за ними следовал человек, одетый как нищий, но держащий себя с большим достоинством. Его черты показались Арбели знакомыми. «Мороженщик Салех», — прошептал кто-то, и только тут жестянщик с удивлением понял, что это он и есть.

Джинн не спеша обвел кофейню взглядом, нашел Мариам и заметил рядом с ней Арбели. Вроде бы удивившись, он пересек зал и подошел к ним. Сзади следовали два его спутника.

Мариам, разинув рот, смотрела на Салеха:

— Махмуд?

В темных и неожиданно зорких глазах того стояли слезы.

— Мариам, — хрипло проговорил он, — мне так приятно видеть вас.

Она радостно рассмеялась, и ее глаза тоже подозрительно блеснули.

— Ах, Махмуд! До чего же чудесно! Но как это случилось?

Она взглянула на Джинна, но тут же отвернулась. Ее муж вышел из кухни, готовый вмешаться.

— Мы не могли бы поговорить с вами без свидетелей? — негромко попросил Джинн и добавил, обращаясь к Арбели: — Думаю, и тебе стоит послушать.

После чего, обменявшись несколькими быстрыми словами с Саидом, она отвела их в свою квартиру, расположенную над кофейней, и усадила за столик в гостиной. Джинн начал говорить. В нескольких простых словах он рассказал, кто он такой, извинившись за прежнюю вынужденную ложь. Еще он объяснил, кто такая сидящая рядом с ним высокая женщина, и Арбели, еще не пришедший в себя от внезапной откровенности бывшего партнера, не сразу смог в это поверить. «Вчера вечером я встретил женщину, сделанную из глины», — как-то сказал ему Джинн — и вот она действительно сидит перед ним, высокая и серьезная, и на прекрасном арабском отвечает на вопросы Мариам, а Джинн слушает и явно неравнодушен к ней.

— Постой, — совсем запутавшись, прервал их Арбели. — Ты хочешь сказать, что готов вернуться обратно в кувшин?

Может, эта женщина околдовала его? Произнесла над ним какие-нибудь заклинания? Опустив глаза, она что-то шепнула Джинну на незнакомом языке.

— Арбели, — тут же заявил тот, — ты зря боишься. Я сам так решил.

Жестянщика это нисколько не успокоило.

Потом что-то спросила Мариам, и Салех в ответ рассказал ей о человеке, ночью постучавшемся в дверь комнаты Джинна. Он описал парализующую боль, которую испытал во время извлечения искры, как будто у него выдергивали больной зуб. А потом что-то рассказывали Джинн и Голем, то и дело повторяя «мой хозяин», «мой создатель», словно вторя друг другу.

Все это казалось жестянщику бредом. Но Мариам внимательно и сосредоточенно слушала. Чуть погодя она сходила на кухню и вернулась с кувшином, который поставила посреди стола. На него тут же уставились все, кроме Джинна. Тот, сжав губы, отвернулся. Проникший в комнату солнечный луч осветил сложный орнамент из выгнутых линий и переплетенных друг с другом завитков.

— Забирайте, если вам это нужно, — объявила Мариам.

— Вы поверили? — изумился Арбели.

— Разве обязательно верить, чтобы отдать кувшин? Для меня это просто старая посуда с кухни моей матери. А для Ахмада он очень важен, это очевидно. — Она взяла кувшин и передала Джинну, который взял его осторожно, будто бочонок с порохом. — Желаю вам удачи, Ахмад.

— Спасибо, — кивнул Джинн и огляделся. — А Мэтью здесь?

— Он в школе.

Джинн снова кивнул, и было ясно, что он огорчен. Мариам поколебалась, но все-таки сказала:

— Я передам ему, что вы заходили попрощаться.

Они вышли на улицу; Джинн крепко держал в руке кувшин. Мариам распрощалась и вернулась в кофейню, кивнув по дороге мужу. Четверо неловко стояли на залитом солнцем тротуаре; все понимали, что времени осталось совсем мало, но никто не спешил расставаться. Джинн успел объяснить, что единственная их защита теперь — это скорость и расстояние. Они должны пересечь океан раньше, чем Шальман бросится в погоню. Пароход на Марсель отходил через несколько часов — София занималась билетом, один третьего класса, — но прежде Голему надо было забрать у Анны заклинания Шальмана, чтобы и их тоже похоронить в пустыне.

— А ты, Салех? — спросил Джинн. — Что ты теперь станешь делать?

Этот вопрос маячил в глубине сознания Салеха с того самого момента, когда он пришел в себя на полу в комнате Джинна и понял, что снова видит. Оставаться ли ему, как и раньше, Мороженщиком Салехом, измеряя свою жизнь нагретыми монетками и поворотами рукоятки сбивалки? Или снова сделаться доктором Махмудом? По правде говоря, ему казалось, что ни то ни другое ему больше не подходит, — похоже, он стал другим, совсем новым человеком, просто еще не понял каким. Он так давно жил ожиданием собственной смерти, что думать о будущем было так же страшно, как любоваться бескрайним небом, стоя на самом краю головокружительного обрыва.

— Надо будет подумать, — сказал он. — А пока буду рад, если смогу отыскать свою сбивалку.

Он распрощался и тоже ушел, задержав перед этим взгляд на лице Джинна.

— Ну что ж, — неловко проговорил Арбели, — мне будет не хватать тебя, Ахмад.

— Вот как? — приподнял бровь Джинн. — Вчера ты говорил совсем другое.

— Забудь об этом, — отмахнулся жестянщик и даже попробовал пошутить: — С кем я теперь буду спорить? С Мэтью?

«Мне тоже будет не хватать тебя», — хотелось сказать Джинну, но это не было бы правдой. Кувшин не разрешит ему скучать ни по ком из них. Тоска и паника подступили совсем близко. Пожав руку Арбели, Джинн отвернулся и обратился к Голему:

— Давай заканчивать все поскорее, а то, боюсь, мне не хватит духу.

— Хава, — снова заговорил Арбели, — я рад, что мы познакомились. Пожалуйста, позаботьтесь о нем.

Она кивнула, и Арбели ушел. Вдвоем они стояли на тротуаре, и пешеходы огибали их.

— Значит, все должно случиться сейчас? — тихо спросила женщина.

Джинн кивнул, но вдруг замер. Происходило что-то странное. Ему неожиданно отказали зрение и слух. Без всякого предупреждения тротуар исчез, а сам он остался без опоры…

Анна стояла перед нам, прижимая к груди пачку измятых бумаг. У нее было совершенно пустое лицо, без всякого выражения. Он медленно протянул к ней старческие, испещренные пятнами руки и положил ей на плечи. Медленно развернул ее, сам встал сзади и полюбовался на их отражение в зеркальной колонне, — казалось, они позируют для семейного портрета. Танцевальный зал позади них был залит светом. Теперь его руки лежали на горле девушки.

— Быстро доставь сюда это существо. И кувшин. Иначе я опять сделаю тебя убийцей.

Кожа Голема под его пальцами была, как всегда, прохладной. Руки двигались сами по себе: он держал ее за запястья, как будто собирался немедленно отвести к Шальману. Снова рабство, понял Джинн. Оно никогда и не кончалось: Шальман управлял им так же, как когда-то ибн Малик.

— Ахмад, в чем дело, что случилось? — испуганно спросила она.

Какой же дурак этот Шальман, с горечью подумал Джинн; как мало он знает собственное творение. К чему угрожать, раз Голем никогда не согласится покинуть Анну, даже ради самой великой и доброй цели. Она отправится к Шальману по собственной воле, а он не позволит ей идти одной.

Оказалось, что он снова может двигать руками. Опустив их, Джинн отвернулся.

— Слишком поздно, — сказал он ровным голосом. — Мы проиграли.

Мороженица Салеха нашлась именно там, где он оставил ее: в углу его комнатки в подвале. Он поморщился, впервые толком разглядев свое жилище, и даже поддал ногой ветхое одеяло: страшно подумать, сколько в нем обитает паразитов. Мороженица была, пожалуй, единственной вещью, которую стоило забрать отсюда, хотя и в этом он не был уверен: деревянный корпус облез и треснул, а ручка едва держалась на одном болте. Очень может быть, что, если он попытается снова использовать ее, она просто развалится у него в руках.

Но она так долго и хорошо служила ему, что бросать ее было жалко, и он вытащил сбивалку на улицу. Теперь надо было отнести ее в комнату Джинна и там подумать о дальнейших планах, но тут на другой стороне улицы он заметил спешащих куда-то Джинна и Голема. Женщина почти бежала, и на лице у нее была написана отчаянная решимость. Джинн едва поспевал следом и, судя по всему, многое бы отдал, чтобы остановить ее. И тогда Салех понял: случилось что-то очень плохое.

Он напомнил себе, что это вовсе не его история. На какое-то время он оказался в нее втянутым, но сейчас все кончилось. Не хватит ли с него чужих драм? Пора наконец решить, где его место в этом мире.

И, скрипнув зубами, Салех снова бросил мороженицу и поспешил за ними.

29

Днем танцевальный зал на Брум-стрит был не менее красив, чем вечером, но это была совсем другая красота: не сверкающая фантазия, освещенная газовыми лампами, а просторная, залитая золотым светом комната. Высокие окна с частыми переплетами отбрасывали квадратные тени на пол, и в лучах солнца плясали пылинки.

По дороге они не сказали друг другу ни слова, придавленные страхом и беспомощностью. С Джинном Шальман мог делать все, что хотел, а Голема он сам создал и мог сам же уничтожить. Он держал их жизни в своих руках, мог натравить их друг на друга, мог загнать Джинна в кувшин, а Голема обратить в прах. Все, что их ожидало, — рабство или смерть.

Дверь в танцзал была приоткрыта. Обменявшись невеселыми взглядами, они вошли.

Все столы были сдвинуты к стенам, и посредине зала оставалось только пустое пространство паркета. Анна стояла в центре со странным, отсутствующим видом.

— Анна, — позвала ее женщина.

Ответа не последовало. Она сделала несколько шагов, огляделась. Джинн настороженно держался рядом.

— Я здесь, — крикнула женщина.

Словно сгусток тени отделился от дальнего угла и превратился в худого старика.

— Здравствуй, мой дорогой Голем, — сказал он. — Рад видеть тебя. И тебя тоже, — повернулся он к Джинну. — Ты ведь явился по собственной воле. А кувшин с тобой?

Джинн едва подавил испуганный крик, когда его ноги сами по себе шагнули к старику, а руки протянули кувшин. Он нагнулся, поставил тот на пол и снова отошел назад. Женщина с ужасом смотрела на него.

— Прекратите, — сказала она. — Мы ведь пришли, мы сделали то, что вы хотели. Отпустите теперь Анну.

— Голем, ты меня удивляешь, — насмешливо откликнулся старик. — Я думал, ты ей позавидуешь. Посмотри на нее — всего несколько дней до родовых мук, а она ничего не боится, ни о чем не беспокоится. Можно ли устроиться лучше? — Он пристально смотрел на нее через пустое пространство зала. — Я создал тебя очень быстро, но ты наверняка не забыла, как это было. Расскажи мне! — потребовал он. — Помнишь?

— Да.

— И что ты тогда чувствовала?

Лгать было бесполезно, он и без нее знал ответ.

— Я была счастлива.

— А у Анны ты хочешь украсть это счастье и дать ей взамен боль. — Тут напыщенная поза, по-видимому, надоела ему, и он заговорил спокойнее: — Я, собственно, понимаю почему. Меня просто удивляет, что ты чувствуешь то же. — Он вздохнул. — Я недооценивал тебя, Голем. Я создал тебя собственными руками, но ты остаешься для меня загадкой.

Она молча и напряженно ждала. Рядом с ней Джинн стоял так неподвижно, будто Шальман заморозил его.

— А ты… — обратился старик к нему. — Посмотри на себя. Даже если я произнесу заклинание и освобожу тебя, ты все равно никуда не денешься и останешься с ней. Должен сказать, раньше ты не так заботился о своих женщинах. Интересно, в этой перемене виноват ибн Малик, заставивший тебя сделать то, что ты сделал? Или заслуга принадлежит Голему?

— Прекрати болтать, — холодно сказал Джинн. — Делай то, что собирался.

— Тебе так не терпится обратно в кувшин? — Шальман покачал головой. — Сперва я хочу, чтобы вы меня поняли. Я не ибн Малик. Мне не нужна ни слава, ни царство. Я просто хочу, чтобы мои следующие воплощения наконец обрели мир. — Он повернулся к Голему. — Поэтому я готов заключить с тобой сделку. — Старик вытащил из рукава лист бумаги. — Этой формулой можно привязать голема к новому хозяину. Ее создал ваш равви Мейер и, похоже, умер, не успев ее применить. Или ему просто не хватило сил.

Равви? Ей хотелось спорить, хотелось назвать старика лжецом, но она слишком хорошо помнила ночные кошмары равви, его страх за нее.

— Мейер включил в свою формулу одно хитрое условие, — продолжал Шальман. — Чтобы она сработала, ты должна добровольно согласиться обрести нового хозяина. А потому вот что я предлагаю. Я готов обменять жизнь Анны и ее ребенка на твою свободу. Я хочу, чтобы ты целиком стала моим големом. Моим созданием и моей верной служанкой.

Она подняла глаза на безучастную Анну, ничего не подозревающую, похожую на тряпичную куклу:

— И что станет делать ваша верная служанка?

— Ездить по миру. Каждый раз, когда я умру, отыскивать мое новое воплощение. Объяснять им всем, кто они такие и почему им не надо бояться смерти. Склонять их к покою и миру, если сможешь. Они будут сопротивляться. Я бы тоже стал.

Она взглянула на Джинна и поняла: он уже знает, что она решит, и это пугает его.

— Хорошо. Я принимаю ваше предложение.

— Хава! — крикнул Джинн.

— А что мне делать, Ахмад? Подскажи!

Ответа у него не было.

— Но сначала отпустите ее, — повернулась она к Шальману.

Он немного подумал, и Анна вдруг упала на пол. Женщина подбежала к ней, помогла подняться. Затуманенный взгляд девушки остановился на Големе, потом на Шальмане.

— Вы — тот, кто испугал меня тогда на площадке, — неуверенно сказала она.

— Убирайся отсюда, девочка, — поторопил ее он.

Анна недоуменно нахмурилась.

— Уходи, Анна, — повторила женщина.

Беременная растерянно взглянула на нее, а потом поспешила к выходу. Они услышали, как захлопнулась за ней дверь.

— Начинайте, — сказала женщина и закрыла глаза.

— Как скажешь, — кивнул Шальман и без дальнейших церемоний произнес заклинание.

Салех замер в темном углу, когда мимо него к выходу пробежала по вестибюлю беременная девушка.

Бесшумно открыть дверь было очень непросто, а оказавшись внутри, он не мог понять, что здесь происходит. Он ожидал увидеть сцену какой-то ожесточенной борьбы, но они просто стояли в некотором отдалении друг от друга и обменивались короткими фразами на идише. До того как беременная упала на пол, больше всего эта сцена напоминала деловые переговоры.

Он дождался, чтобы за девушкой захлопнулась дверь, и подобрался поближе к танцзалу. Огромную комнату всю заливало солнце, и, шагни он туда, спрятаться ему было бы негде. Зачем он здесь? Что может сделать? Войти и дать убить себя? Вряд ли они поблагодарят его за такое пренебрежение к собственной жизни. Может, подумал Салех, он здесь как раз для того, чтобы быть свидетелем их конца.

Шальман снова заговорил, и голос его даже на расстоянии звучал так властно, что по спине у Салеха пробежали мурашки. Он видел, как женщина дернулась, будто ее ударили. Джинн повернулся к ней спиной. Что бы там ни происходило, это сверхъестественное существо не в силах было смотреть.

Затаив дыхание, Салех подошел ближе.

— Здравствуй, Ахмад, — раздался голос Голема.

«Не называй меня так, — хотелось взмолиться ему. — Не говори со мной ее голосом!»

Он заставил себя обернуться. Действительно она изменилась или ему это кажется? Глаза у нее вроде бы стали больше и яснее. Исчезла маленькая морщинка со лба. Она улыбалась, казалась беззаботной.

— Мог бы подождать, пока я снова не окажусь в кувшине, — сказал он Шальману. — Мог бы избавить меня от этого.

— Я хотел, чтобы ты все видел и понял. Такова она на самом деле. А вовсе не то изломанное существо, которое ты знал раньше.

— Это правда, — подтвердила женщина и, вытянув перед собой руки, принялась рассматривать их, словно видела впервые. — Сейчас я такая, какой была создана. Не беспокойся, — добавила она, увидев искаженное лицо Джинна, — я все помню. Пекарню, и Радзинов, и Анну, и равви. И Майкла. — На минуту она задумалась. — От него мой хозяин избавился. Теперь я опять вдова. — Голос ее был так спокоен, точно она говорила о погоде.

— Ты убил ее мужа? — вытаращил глаза Джинн. — С какой стати…

— Он сказал мне то, чего не следовало.

— А ей ты забыл сообщить об этом, прежде чем она согласилась?

— Думаешь, это что-то изменило бы? — засмеялся Шальман.

— И тебя я помню, — сказала женщина, подходя ближе. Ее неуклюжая сутулость куда-то исчезла, и теперь она казалась выше и увереннее. — Я никогда не говорила тебе о своих чувствах.

— Не надо, — в отчаянии взмолился Джинн.

— Ничего страшного, — проговорила она, словно успокаивая ребенка. — Теперь я уже этого не чувствую.

— Давай кончать с этим, — повернулся он к Шальману. — Отправь меня в кувшин.

— Как хочешь, — пожал плечами тот.

Но наклонилась за кувшином Голем, а не ее хозяин. Ну разумеется, зачем Шальману истощать собственные силы, как сделал когда-то ибн Малик?

Женщина внимательно осмотрела кувшин и повернулась к старику:

— Что я должна сказать?

Шальман задумался, копаясь во многовековых наслоениях памяти, и наконец произнес фразу на искаженном арабском. Джинн задрожал, услышав ее: он слишком хорошо помнил, что с этих слов и началось его бесконечное мгновение.

Женщина подняла кувшин и уже открыла рот.

— Постой, — быстро сказал Шальман. — Не так. Смотри на него, а не на меня.

Она кивнула и повернулась к Джинну.

— Секунду, — попросил тот.

— Струсил? — удивился Шальман.

Не обращая на него внимания, Джинн шагнул к Голему. Она спокойно ждала, чуть склонив голову и глядя на него с холодным любопытством. Он поднял руку и коснулся ее щеки. У основания шеи, там, где была расстегнута пуговица, сверкнула яркая цепочка.

— Прощай, — сказал он ей.

Действовать придется быстро.

Салех был уже в самом конце вестибюля, на границе тени и света. Он изо всех сил пытался разобраться в том, что происходит. Неужели Шальман каким-то образом манипулирует Големом? Или она оказалась предателем?

Женщина подняла кувшин и о чем-то спросила старика. Он ответил ей по-арабски, вернее, на языке, похожем на арабский. Слова были бессмысленными, словно в детской песенке, но в них таилась такая грубая сила, что немедленно откликнулась и заныла рана в мозгу Салеха. На мгновенье все перед глазами стало плоским и серым, он словно попал в капкан, словно уменьшился до размера ничтожной точки…

Почти сразу же он снова пришел в себя, жадно хватая ртом воздух. Без всякого сомнения он знал, что произнесенные слова — это команда, которой подчиняется кувшин. Он еще раз про себя повторил их и снова почувствовал, как его тело странно уменьшилось, а потом распознал страх в голосе Шальмана, который выговаривал Голему за то, что она подвергла его опасности.

Джинн протянул руку и коснулся щеки женщины жестом, полным глубочайшего сожаления. А потом внезапным движением он вдруг сорвал что-то с ее шеи. Это что-то блеснуло у него в руке, а он повернулся и бросился бежать, одновременно что-то разворачивая…

В два шага женщина нагнала его, схватила, подняла в воздух и швырнула на пол.

Шальман что-то кричал. Салех с ужасом увидел, как Голем снова поднимает Джинна и бросает его в одну из зеркальных колонн. Кувшин она уронила, и он лежал на полу, всеми забытый.

Салех не умел драться, и у него не было оружия. Против Голема и Шальмана он ничто и наверняка станет покойником, стоит ему шагнуть вперед.

«Ты и так уже много лет покойник, — сказал он себе. — А так я хотя бы сам выберу себе смерть».

И Салех выбежал из тени на яркий свет.

Голем стояла над поверженным врагом, тем, который посмел разозлить хозяина. Он лежал без движения, но не потому, что был мертв или ранен, а потому, что хозяин удерживал его силой мысли. Колонна над ним покосилась, а ее зеркальная поверхность покрылась паутиной трещин. Женщина снова схватила и подняла его, радуясь тому, как ладно двигается тело, как напрягаются глиняные мышцы. Вот для чего она была создана: для этой цели, для этого момента.

Хозяин снова что-то кричал, но сейчас не на Джинна, а на нее. Наконец она поняла, что он приказывает ей отпустить врага. Собственное тело требовало продолжать, но голос хозяина был громче. Недовольная, она уронила Джинна на пол.

— Хватит! — крикнул хозяин. — Кто-нибудь услышит, и скоро здесь соберется весь город.

— Простите, — произнесла женщина, опустив глаза, а потом нахмурилась, напряженно прислушиваясь. — Что-то не так.

— Все так! — отрезал он и отвернулся.

По правде говоря, он был в затруднении. Его прошлые жизни начали активно шевелиться. Во всем виновата эта арабская фраза: чтобы вспомнить ее, он чересчур быстро перелистал воспоминания ибн Малика, и поднятое волнение эхом отозвалось во всех воплощениях между ним и древним колдуном. Надо будет снова призвать их к порядку, после того как Джинн наконец окажется в сосуде. Шальман огляделся. Кстати, где кувшин?

Послышался быстрый топот, Шальман удивленно обернулся и увидел, как знакомый ему человек схватил кувшин с пола. Колдун еще не успел ничего сказать, когда женщина метнулась мимо него. Один удар, и человек полетел на пол.

Это был нищий из комнаты Джинна.

— Идиот! — рявкнул колдун.

Женщина схватила Салеха за шею, и Шальман поежился, заметив, какой дикой радостью светятся ее глаза. Его не волновала судьба нищего, но его новый раб, похоже, готов свихнуться. Неужели придется уничтожить ее?

Он прикрыл глаза, стараясь сосредоточиться. Нити, связывающие колдуна с двумя его рабами, окончательно перепутались. Женщина на мгновение замерла, не зная, что делать дальше. Джинн корчился на полу, а Шальман чувствовал, что теряет над ними контроль.

Воспоминания бурлили, захлестывали его, тащили назад, в прошлое…

А в стеклянном дворце ибн Малик, стоя на коленях, склонился над ним; из страшной раны в животе толчками вытекала кровь. Шальман опустил глаза, взглянул на себя и увидел точно такую же рану, открытую, словно рот. «Вот тебе твое бессмертие и мое благословение заодно», — усмехнулся ибн Малик, обнажая испачканные кровью зубы.

А потом он снова оказался в танцевальном зале, где из последних сил пытался восстановить свою власть над всеми ними. Джинн поборол Голема и теперь прижимал ее руки к полу. Шальман резко развернулся и увидел удирающего на четвереньках Салеха; в руках у того блеснул кувшин. Он попытался крикнуть, позвать своих слуг, велеть им остановить сумасшедшего мороженщика, но его голос утонул в глумливом хоре прошлых воплощений: «Вот и ты пропал, как когда-то мы, вот и ты стал жертвой собственного безумия».

Салех посмотрел на Шальмана и твердо произнес слова.

Металл словно ожил, ослепительно сверкнув. Салех покачнулся и упал, но не выпустил кувшин из рук, хотя и чувствовал, как тот высасывает из него силы. Он только надеялся, что их хватит. Шальман стремительно уменьшился и вдруг исчез. В тот же момент последние силы оставили Салеха, и ему показалось, что он слышит долгий, исполненный тоски и гнева вой: медная темница сомкнулась вокруг своего нового пленника.

Эпилог

Прохладным и ясным сентябрьским утром французский пароход «Галлия», в трюм которого набилось тысяча двести пассажиров третьего класса, вышел из порта Нью-Йорка и направился на Марсель. Там многие пересядут на суда поменьше и разъедутся по портам Европы, и не только: они поплывут в Геную и Лиссабон, в Кейптаун, Каир и Танжер. Цели их путешествий различались так же сильно, как и конечные пункты: кто-то ехал по делам, кто-то — чтобы успеть попрощаться с умирающим родителем, кто-то собирался выбрать себе невесту и вернуться с ней в Новый Свет. Все они нервничали перед грядущим возвращением на родину, предчувствуя изменения, которые найдут в любимых лицах, и боялись увидеть отраженные в родных глазах перемены в самих себе.

Одну из коек в помещении под главной палубой занимал пассажир по имени Ахмад аль-Хадид. Он поднялся на борт всего лишь с одним маленьким саквояжем. С мужчиной ехал мальчик лет семи-восьми. Почему-то сразу делалось ясно, что эти двое — не отец и сын. Возможно, дело было в манере мужчины разговаривать с ребенком — осторожной и робкой, как будто он был не совсем уверен в том, какая роль ему отведена. Мальчик, однако, казался вполне счастливым и при каждой возможности брал мужчину за руку.

Мужчина ни на секунду не расставался со своим саквояжем, не позволял никому даже прикоснуться к нему и держал у себя под койкой. В тех редких случаях, когда он открывал его, чтобы достать чистую сорочку или взглянуть на расписание парохода, можно было мельком увидеть пачку старых обгоревших бумаг и круглое медное брюхо самого обычного кувшина.

Весь рейс судно трепали холодные шторма. Мужчина круглыми сутками сидел под палубой, кутался в одеяло и старался не думать о бесконечной глубине под дном парохода. Мальчик спокойно спал на соседней койке. Днем он тоже сидел рядом с мужчиной и играл с целой коллекцией забавных металлических фигурок — предмет острой зависти всех детей на нижней палубе. Потом он убирал фигурки и вытаскивал маленькую, не очень ясную фотографию пожилой женщины в темном платье, с буйными седыми кудряшками на голове. Это была его бабушка, к которой он ехал и которая прислала фотографию, чтобы он узнал ее в порту.

— У тебя такие же глаза, как у нее, — сказал мужчина, заглянув ему через плечо. — И такие же волосы.

Мальчик улыбнулся ему в ответ, но все-таки продолжал смотреть на карточку с некоторым сомнением. Вытащив из одеял руку, мужчина обнял его за худые плечи.

Только однажды, на пятый день рейса, странный пассажир вышел на палубу. По-прежнему не выпуская из рук саквояжа, он на несколько минут опустился на скамью и оглядел серый, кипящий белыми барашками океан. Пароход сильно качнуло на волне, и соленые брызги осыпали палубное ограждение. Мужчина недовольно поежился и поспешно спустился в трюм.

Судно, доставившее их из Марселя в Бейрут, оказалось меньше и теснее, но зато рейс был короче, а погода теплее. В Бейруте они сошли на берег, и там мужчина увидел, как бабушка мальчика протягивает ему плитку шоколада, а потом опускается на колени и крепко прижимает его к себе худыми руками.

Пришло время расставаться. Мальчик цеплялся за него, и глаза его были полны слезами.

— Прощай, Мэтью, — прошептал Джинн. — Не забывай меня.

Из Бейрута он через горы доехал на поезде до оживленного и шумного Дамаска, а там нанял погонщика с верблюдом, чтобы добраться до зеленой границы Гуты. Погонщик, принявший его за обычного любителя экзотики, пришел в ужас, когда его подопечный потребовал, чтобы его оставили одного всего лишь с маленьким саквояжем на самой границе пустыни. Джинну пришлось удвоить плату и долго убеждать араба, что все будет в порядке. Наконец погонщик ушел, но уже через час передумал и вернулся за странным туристом. К своему удивлению, он не нашел даже его следа. Как будто пустыня проглотила чужеземца.

* * *

В Центральном парке уже падали листья, окрашивая дорожки в цвета ржавчины и золота. Субботним утром в парке было полно народу: семей с детьми и влюбленных пар, твердо решивших взять все, что можно, от последних погожих дней.

Две женщины — одна очень высокая, другая с детской коляской — не спеша шли по огибающей луг дороге, мимо десятка овец, равнодушно жующих траву. Женщины держались друг от друга на некотором расстоянии и до сих пор шли молча, но тут высокая решилась заговорить:

— Как у тебя дела, Анна?

— Нормально, наверное, — ответила молодая мать. — На улице хотя бы стало попрохладнее. И животик у Тоби уже не так болит.

Молчание.

— Я рада это слышать, но я спрашивала, как дела вообще.

— Понимаю, — вздохнула Анна; они еще немного прошли молча. — Вообще трудно. Я стараюсь набрать побольше шитья и стирки, но Тоби требует столько внимания! Ничего, пока что справляюсь. По крайней мере, на панель еще не вышла.

Тон у нее был легким и даже веселым, но Хава без труда почувствовала за ним настоящий страх, даже ужас перед тем, что однажды ей не останется ничего другого, как торговать своим телом.

Она уже знала, что это бессмысленно, но все-таки сказала:

— Анна, если тебе что-нибудь понадобится…

— Да нет, все в порядке, — оборвала ее девушка.

Хава кивнула. До сих пор ни одна попытка помочь Анне успеха не имела.

— Мы пока справляемся. — Голос ее стал мягче. — А ты? Как у тебя дела?

Теперь была очередь Голема молчать.

— Да так же, как у тебя, наверное, — сказала она наконец. — Справляюсь.

— Я слышала, ты все еще работаешь у Радзинов? — спросила Анна, поняв, что больше та ничего не скажет.

— Миссис Радзин и слушать не стала о том, чтобы меня отпустить.

«Иди и оплакивай его, сколько потребуется, — сказала ей хозяйка. — А потом возвращайся. Для тебя здесь всегда найдется место, Хава, милочка. Теперь мы — твоя семья».

Майкла похоронили на Бруклинском кладбище. На этот раз она пренебрегла условностями и пошла на похороны, не побоявшись косых взглядов старых друзей Майкла, ждавших, что она разрыдается и устроит из похорон спектакль. И Шивы она тоже не устраивала, потому что была уверена: Майкл бы этого не хотел. Полиция провела короткое следствие — ее тоже допросили, и это было не слишком приятно, — но, как и в случае с Ирвингом Вассерманом, они скоро положили дело в папку с другими нераскрытыми преступлениями и занялись боле важными делами.

«Это ведь не твоя вина», — сказала ей тогда Анна, но уверенности в ее голосе не было.

Женщины шли по дорожке дальше. Анна ворковала над маленьким Тоби, который проснулся и начал ворочаться в коляске. Было не совсем ясно, что девушка смогла понять из случившегося в тот день. «Я помню только, как прятала этот твой мешок, — сказала она тогда Голему, — а в следующую секунду ты уже велишь мне бежать». Хава постаралась отделаться короткими расплывчатыми ответами на ее вопросы. Ей не хотелось рассказывать Анне о том, какой беспомощной и бесчувственной та была. Она бы только испугалась, а Голему тяжело было пропускать через себя чужой ужас.

«По крайней мере, от того страшного старика мы избавились», — заметила Анна, и Хава согласилась: «Да, его больше нет». Хотя, конечно же, это не было полной правдой. Пусть и заключенный в кувшин, он все еще оставался ее хозяином, и связь между ними никуда не делась. В моменты полной тишины, когда весь город спал или когда она в одиночестве бродила по парку, Хава еще слышала Шальмана: бесконечный и тонкий гневный вопль, звучащий на самом краю сознания. Сначала он сводил ее с ума, но постепенно она привыкла и стала считать его платой за свое спасение.

Женщины прошли по изогнутому, словно лук, железному мосту и спустились в дикую часть парка. Листья шуршали у них под ногами. Лучи последнего летнего солнца освещали землю, уже начавшую холодеть и засыпать. По спине у Голема пробежала дрожь. Она знала, что зима будет долгой и трудной, так же как знал это парк.

Здесь встречалось куда больше влюбленных парочек, чем в окрестностях проезжей дороги, потому что было куда больше возможностей уединиться. Некоторые явились сюда не только ради невинного флирта, и она неизменно чувствовала их присутствие в густом лесу, за крутыми поворотами тропинки, за поросшими мхом валунами и каменными мостами, — предающиеся незаконной любви пары, одни осторожные и пугливые, другие дерзкие и вызывающие, нежные и грубые, веселые и близкие к отчаянию. Их желание, словно горячий пар, поднималось над разбросанными тут и там купами деревьев.

— А от него что-нибудь слышно? — спросила Анна.

— Что? — вздрогнула Хава. — А, да, он прислал телеграмму из Марселя, а на прошлой неделе — из Бейрута. Сообщает, что доехал. Больше ничего.

— С ним все будет в порядке.

Хава кивнула. Легкомысленная уверенность Анны не передалась ей. Она лучше знала, что ему предстоит.

— А когда он вернется, — не унималась Анна, — как у вас с ним будет?

Хава невольно улыбнулась. Большинство знакомых постеснялись бы задавать такой вопрос дважды вдове, но только не Анна.

— Он же тебе вроде не нравится.

— Мне — нет, а вот тебе нравится. Надо же с этим что-то делать.

— Не так все просто.

— Просто никогда не бывает, — закатила глаза Анна.

Верно, но до какой степени? Она только однажды видела Джинна до его отъезда в Марсель, и сначала эта встреча напоминала их первые свидания: осторожными кругами они ходили вокруг друг друга, не зная, что сказать. Гуляя, они достигли доков на Гудзоне, где в свете электрических фонарей рабочие грузили и разгружали пароходы. «Ты что-нибудь помнишь?» — спросил наконец Джинн, и она ответила: «Все помню». Едва взглянув на его лицо, она поняла, что милосерднее было бы солгать, притвориться, будто не помнит, как он пытался уничтожить ее, но этим путем она уже ходила с Майклом и поклялась себе, что больше никогда на него не вернется. «А если бы я не помнила, ты бы мне рассказал?» Он помолчал, наблюдая за грузчиками, а потом ответил: «Не знаю». Что ж, по крайней мере честно.

А потом постепенно, как будто рывками, они снова начали разговаривать. Он рассказал ей о Салехе, его поврежденном сознании и чудесном исцелении в руках Шальмана. «Ты хорошо его знал?» — спросила женщина, и Джинн с сожалением ответил: «Нет, совсем мало».

«Если бы я не ударила его, возможно…»

«Нет, конец все равно был бы такой же».

«Откуда ты знаешь?»

«Хава, прекрати. Смерть Салеха — не твоя вина».

Да, только правда ли это? Она ведь, несомненно, хотела убить мороженщика и бросилась на него с пьянящей радостью и самозабвением. Насколько легче было бы простить себе все и свалить вину на Шальмана — если бы только не память об этой радости. А Майкл? Когда она стояла у его могилы, ее горе было глубоким и искренним, но как примирить его с удовольствием, которое она испытала, узнав, что хозяин убил ее мужа? Ничего не поделаешь: она никогда не сможет отказаться от той, кем стала тогда, не сможет забыть удивительного ощущения, что просто спала с тех пор, как умер Ротфельд, а теперь наконец проснулась и стала собой.

Они ушли от причалов и отправились в Маленькую Сирию, и там он завел ее в ничем не примечательный многоквартирный дом, где был удивительный потолок, сделанный из жести. Он показал ей все свои любимые места, все открытия, которые сделал в детстве, и долину, где стоял его дворец. И тогда она почувствовала его смятение и трепет при одной только мысли о возвращении домой. Немного позже он осторожно и даже робко сказал: «Если джинны еще живут там, они могут знать, как освободить меня».

Она стояла молча и пыталась осмыслить это, а потом совсем тихо шепнула: «Я была бы очень рада, если это так».

Ладонью он погладил ее по руке и позвал по имени, а она уткнулась лицом в его теплое плечо и почувствовала его губы у себя на лбу. «Я ведь не прощаюсь, — сказал он. — Что бы ни случилось, я вернусь, обещаю». Слышать это было приятно, но ведь он ее возненавидит, если вернется к ней только потому, что обещал. А кроме того, едва он освободится, жизнь в Нью-Йорке, скорее всего, покажется ему чем-то вроде ночного кошмара, после которого человек просыпается со вздохом облегчения.

Ветерок в парке усиливался, но сентябрьское солнце все еще ярко светило, превращая верхушки деревьев в пламя. С Террасы Вифезда до них по воде доносились обрывки разговоров, и, казалось, где-то поблизости на непонятном языке беседуют духи. Тоби засыпал, сложив поверх одеяльца похожие на раковины ладошки. Он чуть хмурился во сне и морщил румяные губки, — наверное, ему снилась материнская грудь.

Женщины свернули на восточную подъездную дорогу. Анна непрерывно болтала, делясь сплетнями о своих работодателях и теми секретами, которые можно вызнать, копаясь в чужом белье. Но постепенно ее жизнерадостность шла на убыль, и Голему было очевидно желание девушки оказаться в другой, более безопасной компании.

— Ну, нам, наверное, пора домой, — наконец сказала Анна. — Один малыш скоро захочет поужинать.

— Рада была повидаться с тобой, Анна.

— И я рада. И кстати, я ведь серьезно насчет Ахмада. Тебе надо хотя бы попытаться стать счастливой.

Толкая перед собой коляску, девушка пошла к выходу, и ветер принялся трепать ее тонкий плащ.

* * *

Джинн шел по пустыне.

Целый день он шагал и нес в руке свой саквояж. Иногда кто-то из обитателей здешних мест — гуль или бесенок — замечал его, радовался, обнаружив одинокого, так далеко забредшего человека, но потом подбирался поближе, понимал, кто перед ним, и в страхе и смятении спешил убраться прочь. Другого Джинн и не ожидал, но все равно было неприятно.

В целом пустыня мало изменилась с тех пор, когда он видел ее в последний раз. Те же зазубренные горные пики и долины, по которым он когда-то странствовал, те же пещеры, утесы и тайники. Но стоило вглядеться попристальнее, и становилось ясно, что пейзаж стал другим. Как будто тысячелетие ветров, солнечного жара и смены времен года иссушили и разгладили поверхность, засыпали русла ручьев, разрушили склоны холмов, превратили огромные валуны в горы гальки. Он невольно подумал о том, что оставшийся в Нью-Йорке жестяной потолок — больше не карта, а слепок с древнего пейзажа, исторический артефакт.

Уже темнело, когда он добрался до поселения джиннов, бывшего когда-то и его домом. Он замедлил шаг, надеясь, что его заметят, а на границе и вовсе остановился. Вскоре показались они: отряд примерно из десятка джиннов, летящий в его сторону.

Первым, что он почувствовал, было огромное облегчение: они по-прежнему существовали. По крайней мере, это не изменилось.

Они замерли прямо перед ним, и он увидел, что это были одни старейшины, хотя ни одного из них он не узнал. Предводитель, старая джинния, обратилась к нему на языке, которого он уже не надеялся когда-нибудь услышать:

Что ты такое?

— Джинн, — ответил он, — из вашего племени. Я назвал бы вам свое имя, если бы мог.

Ты из нашего племени? Как это возможно?

— Вот уже тысячу лет я заключен в этом облике колдуном по имени ибн Малик.

Он поднял руку, задрал рукав и продемонстрировал железный браслет. Ближайшие к нему джинны испуганно шарахнулись в сторону.

Это невероятно! Как ты можешь носить это и не испытывать боли?

— Это часть заклятия. Прошу вас, скажите, вы можете меня освободить? Вы обрели это знание за прошедшую тысячу лет?

Они сбились в кучку, совещаясь, и их голоса напоминали шум ветра. Джинн закрыл глаза, жадно впитывая его.

Нет, такого знания мы не обрели.

Он молча кивнул, потому что заранее знал ответ.

Но не мог бы ты сказать нам: этот колдун, он еще жив? Еще может ловить нас и связывать заклятием? Надо ли нам опасаться его?

— Он жив, но опасаться его не надо. — Джинн открыл саквояж и достал кувшин. — Он внутри, пленен, как раньше был пленен я. Но мы с ним все еще связаны. Если кто-то выпустит его, пока я жив, он вернется и будет рождаться снова и снова.

А после твоей смерти?

— Тогда его можно освободить, и его душа отправится туда, где ей место.

Еще одно короткое совещание, и старая джинния обернулась к нему:

Некоторые предлагают убить тебя и уничтожить колдуна. Ты ведь и так уже искалечен. Не будет ли это актом милосердия?

Этого он тоже ожидал:

— Если у меня есть выбор, то, со всем уважением, я вынужден отклонить это предложение. Я обещал вернуться и не хотел бы нарушать обещание.

На этот раз совещание оказалось длиннее, а спор — ожесточеннее. Джинн тем временем разглядывал спорщиков и гадал, кто из них его ближайшие родственники. Но расспрашивать было бессмысленно, раз он не мог назвать им собственного имени. Да и зачем ему ответ — ведь они все равно навсегда останутся чужими.

Решение принято,объявила джинния. Мы оставим тебе жизнь. Мы станем бдительно охранять душу колдуна. Это будет задачей для нас и наших потомков до тех пор, пока ты жив.

— Спасибо, — сказал он и вздохнул с облегчением.

Они отвели его на пустой участок посреди поселения, и там, голыми руками раскопав каменистую твердую почву, он под взглядами старейшин зарыл флягу и стопку обгоревших листов, а потом выложил над ними горку из плотно пригнанных камней. К тому времени, когда работа была закончена, вокруг собрались все обитатели поселения. Глядя на них, Джинн не мог не терзаться при мысли, что оставляет заботу о душе ибн Малика в руках своих сородичей, капризных и переменчивых, подобно ему. Но это все-таки лучше, чем прятать ее в Нью-Йорке, где кувшин и заклинания будут вырыты при постройке нового здания, моста или памятника. А вот до пустыни люди, похоже, еще не добрались.

А как же будешь жить ты сам, плененный и скованный? — спросила старшая джинния, когда он выпрямился, отряхивая руки. Что будешь делать? Куда отправишься?

— Домой, — ответил он и, провожаемый тысячью глаз, ушел прочь.

Дворец стоял на прежнем месте и сверкал, как раньше.

Нет, конечно, время оставило на нем свой след. Наружные стены, исцарапанные песком, стали молочно-матовыми. Самые высокие башни обрушились, усыпав долину гладкими бело-голубыми осколками. В некоторых местах стекло стало тонким как бумага, а в некоторых совсем прохудилось, образовав новые, неправильной формы окна, открытые навстречу ветрам и непогоде. Внутри Джинн ходил, переступая через горы сора. В углах горками лежал песок, а крыша напоминала соты. Тут и там попадались птичьи гнезда и кости, обглоданные животными.

В большом зале он нашел то, что осталось от Фадвы и Абу Юсуфа.

Стены зала были толстыми, и бедуин, с дочерью мирно лежали здесь до тех пор, пока горячий воздух пустыни не высушил их останки до такой степени, что они уже не могли стать пищей. Скрестив ноги, Джинн опустился перед ними на пыльный пол. Он вспомнил о состоявшихся несколько недель назад похоронах Салеха. Мариам нашла подход к небольшой группе мусульман, живущих в Маленькой Сирии, и один из них согласился выступить в качестве имама. Арбели, Саид Фаддул и Джинн вместе обмыли Салеха и закутали его в белый саван, и Джинн, стоя в могиле, принял на руки его тело. Потом все они отправились в кофейню к Фаддулам, и он слушал все то, что соседи рассказывали о Салехе, хотя знали они немного. «Он был целителем», — сказала Мариам, и остальные посмотрели на нее с сомнением, но Джинн подтвердил: да, правда. Жаль, что сейчас он был один и некому было рассказать об этой девушке и о ее отце, об их жизни и о тех, кого они любили. Еще он вспомнил о Софии Уинстон, которая должна была скоро оказаться в Стамбуле, совсем недалеко отсюда. Но наверное, не стоит снова вторгаться в ее жизнь и отягощать своими горестями так давно ожидаемое ею чудесное путешествие.

Он хотел похоронить Фадву и ее отца, как похоронили Салеха, но их останки были чересчур хрупкими, и он не решился их трогать. Вместо этого собрал все осколки, нападавшие у дворца, и построил вокруг них мавзолей. Он сплавил отдельные куски стекла воедино и разгладил их, а потом воздвиг и купол. Работа была трудной и изматывающей. Не раз он выходил на солнце, чтобы набраться новых сил.

Наконец все было сделано. Он подумал было вырезать на стекле их имена, но потом оставил могилу бессловесной. Он знал, кто они и почему здесь лежат. Этого вполне достаточно.

* * *

Солнце уже садилось, когда она возвращалась домой, в свой новый пансион на Элдридж-стрит. Ее комната была не просторнее, чем та, которую когда-то нашел для нее равви, но сам дом был вдвое больше, а жильцы в нем — гораздо общительнее. Хозяйка, бывшая актриса, сдавала большинство комнат людям из театрального мира, главным образом блуждающим актрисам, которые на пару сезонов задерживались в Нью-Йорке, а потом уезжали в поисках новой сцены. Голему нравились новые соседи. Иногда она уставала от их беспокойных мыслей, но зато их энтузиазм был непритворным, да и она им тоже нравилась. Молодая вдова казалась островком тишины и спокойствия в их шумной, суетливой жизни, а кроме того, она умела слушать. Довольно быстро выяснилось, что она умеет шить, и скоро они все просили ее чинить их костюмы и даже шить новые: «У нас в труппе просто ужасная портниха; тебе она и в подметки не годится». Они платили ей, когда могли, а еще приносили цветы, пирожные, билеты на первый ряд и развлекали ее своей беззаботной болтовней. И в отличие от ее старого пансиона, никого не интересовало, почему целую ночь у нее горит свет или кто там в темноте крадется по лестнице.

Она поднялась к себе и, удивленная, остановилась: с ручки двери свисало свадебное платье из дешевого атласа с большой дырой на шлейфе. Скоро нашлась и записка от одной из соседок: та заранее благодарила за починку костюма и обещала расплатиться пакетом шоколадного драже или еще чем-нибудь на выбор Хавы.

Она занесла платье в комнату, зажгла лампу и придвинула корзинку для шитья. Ее собственное свадебное платье, аккуратно сложенное, лежало в шкафу, под рабочей одеждой. У нее не хватало духу расстаться с ним.

Работа была несложной, и скоро Хава закончила. Рассеянно она расправила корсаж и рукава, надеясь найти еще что-нибудь для починки, но думая все это время о призыве Анны «что-то делать» с Джинном. Для Анны это «что-то», вероятно, означало бы бурный роман, полный мелодрамы и невыполненных обещаний. Наверное, и Джинн был на такое способен — то, что промелькнуло между ним и Софией Уинстон, намекало на что-то подобное, — но она? Смешно подумать, будто она может настолько опьянеть от страсти, что забудет о разуме и последствиях.

Но есть ли другой путь? Неспешное ухаживание, потом брак и тихая домашняя жизнь? Даже не представить. Он сойдет с ума, если снова запереть его в клетку, обязать хранить верность и каждый день возвращаться в одну и ту же крохотную комнатку. В итоге он начнет винить во всем ее, и она его потеряет. И даже если каким-то чудом он примет подобную жизнь, согласится ли она снова выйти замуж, после Майкла? Может, лучше остаться в одиночестве и шить по ночам в своей комнате? «Тебе надо хотя бы попытаться стать счастливой», — сказала ей Анна, но как этого достичь?

В дверь постучались — хозяйка пансиона принесла телеграмму:

— Хава, вот, только что пришла.

Она вручила жиличке бумажный квадратик и закрыла за собой дверь, явно умирая от любопытства.

БЕЙРУТ СИРИЯ 29 СЕНТ

ХАВЕ ЛЕВИ

67, ЭЛДРИДЖ-СТР Н-Й

ПОЛУЧИЛОСЬ ВСЕ КРОМЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ…

Голем на секунду закрыла глаза. Он не особенно надеялся, и она это знала. И несомненно, она все равно потеряла бы его, потому что жажда к перемене мест была у Джинна сильнее любой привязанности. Но все равно ей было бесконечно жалко его.

Она начала сначала:

ПОЛУЧИЛОСЬ ВСЕ КРОМЕ ОСВОБОЖДЕНИЯ

СКАЖИ АРБЕЛИ ОПЯТЬ НУЖНА РАБОТА

Тут она улыбнулась.

ВОЗВРАЩАЮСЬ ЧЕРЕЗ МАРСЕЛЬ ЖДИ 19 ОКТ

ПОД СВОИМ ОКНОМ

А может, думала она, застегивая плащ, еще найдется какая-то нейтральная территория, какая-то золотая середина между страстью и разумом. Непонятно, как они будут искать эту территорию, — скорее всего, им самим придется творить ее из ничего. И любой выбранный ими путь не будет легким. Но разве она не имеет права на надежду?

Она вышла на улицу, в ясную ветреную ночь, и отправилась на Бродвей, чтобы послать ему телеграмму: не надо приходить под ее окно — она сама встретит его в порту.

От автора

Всякая книга — это плод коллективных усилий, но несколько человек мне хотелось бы выделить особо: без них моего романа просто не было бы. Моего бесконечно упорного агента Сэма Столоффа, который заставлял меня писать с того самого момента, как книга была задумана. Моего фантастического редактора Терри Картен, которой я бесконечно благодарна за ее проницательность и терпение. Огромное спасибо также и многим прекрасным сотрудникам издательства «Харпер-Коллинз», помогавшим довести роман до публикации.

Поиск информации для моей книги был сам по себе серьезной работой, и я то и дело обращалась к двум основным источникам. Книга профессоров Аликсы Нафф и Грегори Орфалеа была незаменима для рассказа о Маленькой Сирии. А писать в современной Калифорнии о Манхэттене 1890-х годов было бы гораздо труднее без помощи Цифровой галереи Публичной библиотеки Нью-Йорка. (Все неточности, допущенные в книге, разумеется, только моя вина.)

Множество благодарностей я должна принести тем, кто читал куски моей книги в том виде, как она была сначала написана; это Бинни Киршенбаум, Сэм Липсайт, Бен Макаркус, Николас Кристофер, Клер Бимз, Мишель Адельман, Аманда Пеннели, Джеф Бендер, Риф Ларсен, Шерон Пакук, Ребекка Шиф, Анна Селвер-Кассел, Дей в Энгландер, Андреа Либин, Керин Бертино, Джуди Стернлайт, Рана Казказ, Дейв Дил и Ребекка Мюррей. А следующая порция благодарностей отправляется Аманде Пеннели за то, что она первая подала мне идею книги.

Кара Леви, Руфь Галм, Майкл Макаллистер, Зоя Феррарис, Брайан Ойль и Дэн Уайт своей верной дружбой помогли мне сохранять разум и энтузиазм даже в те моменты, когда здравый смысл советовал засунуть все написанное в самый дальний ящик и забыть.

И наконец самое важное: бесконечная благодарность моей дорогой семье, всем моим Уэкерам, Казказам и Халафам, а главное — маме, папе и мужу за их любовь и поддержку. И последнее спасибо — моей чудесной Майе, которая появилась как раз к эпилогу.

Примечания

1

Древние арабские названия, Дамаска и Иерусалима соответственно. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Волчанка красная (лат.).

Content

Хелен Уэкер
ГОЛЕМ И ДЖИНН

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

Эпилог

От автора

Примечания