«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

От редактора

Публикуемый документ передается с точным сохранением его стилистических и фонетических особенностей, т.е. с заменой вышедших из употребления букв современными, обозначающими тот же звук. Мягкий и твердый знаки употребляются согласно современному правописанию. Деление текста на слова и предложения проводится в соответствии с современными правилами орфографии и пунктуации, проставляются необходимые по смыслу знаки препинания. Авторские скобки передаются круглыми скобками (). Квадратными скобками [] обозначается текст, вносимый публикатором.

Пропущенные в документе и восстановленные по смыслу слова воспроизводятся в квадратных скобках. Непрочтенный из-за повреждения документа (обрыв, стертость от ветхости, разрыв, пятна, выцветание), а также неразобранный текст отмечается отточием в квадратных скобках.

Прописные и строчные буквы при публикации текста документов употребляются в основном в соответствии с современными правилами орфографии. Явные описки (двукратное написание отдельных букв, слогов, слов, перестановка букв, пропуск букв) устраняются в тексте.

* * *

Неоценимую помощь в работе над этим изданием оказали А.В. Матисон и И.И. Федюкин. Вся ответственность за остающиеся в тексте ошибки и неточности, разумеется, лежит на научном редакторе.

Александр Каменский

I. Жизнь и приключения сочинителя «Сибирских заметок»

Александр Каменский, Людмила Ерамова

Часть первая, повествующая о том, как далеко могут увести следствие ложные следы

Публикуемые в данном издании «Сибирские заметки» – это относительно небольшие по объему воспоминания русского чиновника средней руки, большая часть которых посвящена его службе в Восточной Сибири, а точнее – в Иркутской губернии в 1811–1813 гг. Так, по крайней мере, кажется на первый взгляд, и поскольку мемуарных свидетельств подобного рода сохранилось немного, то уже поэтому эти воспоминания представляют определенный научный интерес и заслуживают публикации[1]. Однако в действительности дело обстоит много сложнее. И жанр этого сочинения, и цель его создания отнюдь не очевидны. Более того, при внимательном знакомстве с текстом выясняется, что значительная часть содержащихся в нем сведений намеренно искажена, причем сделано это выборочно и довольно специфическим образом. Иначе говоря, можно предположить, что мы имеем дело со своего рода литературной мистификацией, но мистификацией особого рода, поскольку события вымышленные соседствуют в ней с вполне реальными. Подготовка текста к изданию превратилась поэтому в расследование, о стадиях которого имеет смысл рассказать по порядку.

Источник

Рукопись «Сибирских заметок» сохранилась в составе «Сборного личного фонда» Российского государственного архива древних актов (РГАДА)[2]. Фонд этот представляет собой коллекцию разрозненных документов личного происхождения преимущественно XVIII–XX вв., оказавшихся в архиве в разное время и разными путями. «Сибирские заметки», судя по карандашным записям на приложенном к рукописи конверте с сургучной печатью Центрархива, а также на л. I самой рукописи, поступили в архив в 1929 г.[3] Рукопись написана черными чернилами, четким хорошо читаемым почерком на полулистах бумаги со штемпелем Татаровской бумажной фабрики Протасьева в левом верхнем углу. Согласно данным С.А. Клепикова, такая бумага выпускалась в 1865–1883 гг.[4], и, следовательно, рукопись появилась на свет более чем через полвека после описываемых в ней событий. Текст рукописи почти не имеет помарок и исправлений и выглядит как беловик, переписанный с предшествовавшего ему черновика. В нижней части листов 1–1 об. и 26–29 об. небольшие фрагменты текста размыты (в публикации отмечены квадратными скобками), но часть текста читается. Рукопись имеет титульный лист с написанным тем же почерком, что и весь остальной текст, заголовком «Сибирские заметки. Дневник чиновника с 1809-го по 1814-й. Сост. М. Владимирский».

Первые вопросы

Первые вопросы вызывает уже заголовок рукописи. Во-первых, заметки и дневник – это два разных жанра, и текст рукописи соответствует, скорее, первому из них, поскольку не разбит на датированные записи дневникового характера. Во-вторых, кто такой М. Владимирский? Автор воспоминаний или только их составитель, как он себя называет? Если бы рукопись датировалась первой четвертью XIX в., то автор вполне мог обозначить себя составителем, однако для второй половины этого столетия это уже было менее характерно. С другой стороны, если мы имеем дело с выполненной во второй половине XIX в. аккуратной копией более ранней рукописи, то соответствующая формулировка может быть просто воспроизведением оригинала, тем более что подпись «М. Владимирский» имеется и в конце рукописи. Наконец, в-третьих, в тексте «Сибирских заметок» названы только три конкретные даты – 1811, 1812 и 1813 гг., и, хотя в ней кратко описаны и предшествующие события из жизни автора, хронологию их, как будет показано ниже, если и можно определить, то лишь по косвенным данным, да и то условно. Но, может быть, заголовок рукописи означает, что она действительно «составлена» неким М. Владимирским на основе какого-то дневника, имевшего более широкие хронологические рамки?

В поисках автора

Согласно правилам источниковедческого анализа, работу с историческим источником следует начинать с его атрибуции, т.е. с вопроса об авторстве «Сибирских заметок». Как уже говорилось, наиболее подробно и с конкретными деталями в записках в соответствии с их названием описана служба автора в Сибири в 1811–1813 гг. и, как кажется, использование этих сведений – наиболее надежный и быстрый способ получить ответ на искомый вопрос.

Итак, автор «Сибирских заметок» сообщает, что прибыл в Иркутск 28 марта 1811 г. и вскоре ему «была дана должность асессора двух экспедиций и вслед за тем прикомандирован первым членом строительной комиссии», а спустя еще несколько дней ему «дали должность советника губернского правительства». Таким образом, по словам автора, он занимал одновременно три должности, что должно было обеспечивать ему довольно заметное положение в иркутской чиновной иерархии.

Обращение к адрес-календарям за соответствующие годы, однако, показало, что чиновника с фамилией Владимирский в Иркутске в 1811–1813 гг. не было, а значит, версия о его авторстве сразу же отпала[5]. Забегая вперед, скажем, что идентифицировать таинственного М. Владимирского пока не удалось. В каталоге Российской государственной библиотеки числится книга, на титульном листе которой напечатано: «Рассказ про великие дела маленького государства. Васко де Гама и экспедиция его в Ост-Индию с предыдущими и последующими географическими открытиями. Составил М.М. Владимирский. Санкт-Петербург: Типогр. В.С. Балашева. 1876». Каталожная карточка расшифровывает инициалы составителя как Михаил Михайлович[6], аналогично выглядит соответствующая каталожная карточка и в Российской национальной библиотеке. Не исключено, что это составитель и нашей рукописи, заинтересовавшей его, поскольку в ней также речь идет о путешествии, однако это не более чем догадка.

Но кто же в действительности занимал должности, указанные автором «Сибирских заметок»? Прежде всего обращает на себя внимание, что «строительная экспедиция» губернского правления впервые упоминается в списке чиновников и присутственных мест Иркутской губернии только в адрес-календаре на 1811 г. По-видимому, это связано с тем, что в 1811 г., как и сообщает автор «Сибирских заметок», в Иркутске было начато строительство Московских триумфальных ворот. Первым членом строительной экспедиции в адрес-календаре назван коллежский асессор Степан Иванович Лебединский. Примечательно также, что это имя вообще впервые появляется в списке иркутских чиновников именно в 1811 г.[7] В адрес-календарях на 1812 и 1813 гг. Лебединский числится в той же должности, но в адрес-календаре на 1814 г. вместо строительной экспедиции появляется «строительная часть», в которой Лебединский уже не значится. Таким образом, годы службы С.И. Лебединского в строительной экспедиции Иркутского губернского правления идеально совпадают с годами службы автора «Сибирских заметок», и, поскольку это единственный чиновник с таким сроком службы, естественно было предположить, что именно он и является подлинным автором воспоминаний.

Казалось бы, проблема решена, однако сразу же появились основания поставить эту версию под сомнение. Во-первых, к списку чиновников в адрес-календаре на 1811 г. имеется сноска: «Состояние чинов по 16 ноября 1810 года»[8], в то время как наш автор, по его уверениям, прибыл в Иркутск лишь в марте 1811 г. Во-вторых, в действительности из списка чиновников Иркутской губернии Лебединский не исчезает вовсе: в адрес-календаре на 1814 г. он значится городничим г. Нерчинска[9], и эту должность он, опять же судя по адрес-календарям, занимал по крайней мере до 1816 г., в то время как автор «Сибирских заметок», по его уверению, покинул Сибирь в 1813 г. В качестве рабочей гипотезы можно предположить, что автор (если бы им и вправду был Лебединский) слукавил и в действительности в 1813 г. он получил не увольнение со службы, как пишет об этом в своих воспоминаниях, а продолжительный отпуск, за которым последовало новое назначение. Впрочем, позднее Лебединский и вправду оказался в Петербурге и уже в чине надворного советника служил сперва в Журнальном столе Департамента духовных дел Министерства народного просвещения, а затем петербургским следственным приставом. Можно было бы предположить, что подобное искажение автором реальных событий было продиктовано литературным замыслом «Сибирских заметок», о чем речь пойдет ниже. Однако в адрес-календаре на 1811 г. С.И. Лебединский значится еще и управляющим Троицко-Савской пограничной канцелярии[10], но уже в 1812 г. он эту должность оставил. В записках об этом не упоминается вовсе.

Наконец, в-третьих, с определением Лебединского, как автора записок, есть и еще одна неувязка. Автор «Сибирских заметок», если верить тексту рукописи, был, скорее всего, дворянином, или по крайней мере человеком со связями в аристократических кругах. Его семья, как он уверяет читателей, жила в Москве, дядя – в Петербурге, а родственники – в Казани. В Иркутск, по его уверениям, он приехал с тремя рекомендательными письмами к губернатору от каких-то влиятельных лиц, а до этого, также с рекомендательными письмами, был принят тобольским губернатором. Очевидно и то, что, хотя он и называет себя человеком «мало значущим», наш автор был человеком небедным. Сетуя на свою службу в Сибири, он ни разу не упоминает о низком жалованье; в Иркутске он купил дом, а еще раньше «домик» для матери в Москве. Читая красочные описания его путешествий по Сибири, так и представляешь себе заметаемого пургой одинокого путника, но, судя по косвенным упоминаниям и проговоркам, он путешествовал не один, а в сопровождении не только проводников-бурят, полагавшихся ему как чиновнику, но и собственных слуг, в частности «сельского повара». Из сказанного можно заключить, что отец автора должен был быть по крайней мере средней руки помещиком, чиновником или военным. Между тем адрес-календари на 1770–1790-е годы называют лишь одного Лебединского, который предположительно мог быть отцом Степана Ивановича, – Ивана Петровича, служившего полковым судьей в Киевской губернии вплоть до 1796 г. [11]

Итак, версию об авторстве Лебединского пришлось отвергнуть и вновь обратиться к адрес-календарям, чтобы посмотреть, кто занимал другие должности, названные автором «Сибирских заметок». Советниками губернского правления адрес-календарь на 1811 г. называет надворного советника Николая Петровича Горлова и коллежского советника Василия Владимировича Берга[12]. В адрес-календаре на 1812 г. в этой должности также числится Горлов, а второе место секретаря значится вакантным[13]. Но при этом и Горлов, и Берг были секретарями уже и в 1810 г.[14] и, значит, на авторство «Сибирских заметок» претендовать не могут. «При обоих экспедициях для произведения следственных и других поручений» в адрес-календаре на 1811 г. значится коллежский асессор Яков Козмич Цитович[15], а в адрес-календаре на 1812 г. – «при обеих экспедициях для поручений по делам» состоял коллежский асессор Ипполит Иванович Кенарский (Канарский)[16]. В 1813 г. вакансия секретаря губернского правления оказалась занятой надворным советником Федором Федоровичем Белявским, а Канарский по-прежнему состоял при обеих экспедициях[17], но зато его имени нет в адрес-календаре на 1814 г.

Таким образом, именно Канарский, чья служба в Иркутске очевидно прервалась в 1813 г., стал вторым кандидатом на авторство «Сибирских записок». И именно эта, вторая, версия оказалась верной.

Великая сила интернета

Первым естественным действием после предположительного установления имени автора было выяснить, что знает о нем интернет. И поиск на сочетание «Канарский Сибирские заметки» сразу же дал соответствующий результат. Выяснилось, что отрывок из этого сочинения был в 1901 г. опубликован Петром Ивановичем Щукиным в шестой части его «Бумаг, относящихся до Отечественной войны 1812 года» под заголовком «Отрывок из “Сибирских записок” Ипполита Канарского, писанных в 1827 году»[18]. Вероятно, многим историкам, занимающимся архивными разысканиями, приходилось испытывать разочарование от того, что, казалось бы, впервые обнаруженный ими документ оказывался давно известным и опубликованным в каком-нибудь из многочисленных русских дореволюционных журналов или сборников. В данном случае, однако, речь идет лишь о небольшом фрагменте интересующей нас рукописи, причем благодаря публикации Щукина не только подтверждается авторство Канарского, но и становится известной дата составления его заметок. Причем, как можно предположить и как будет показано ниже, дата эта имела особое значение в жизни автора.

Вместе с тем сравнение опубликованного Щукиным отрывка с рукописью РГАДА обнаружило, что стилистически они значительно отличаются друг от друга:

Как видим, по сравнению с публикацией Щукина рукопись РГАДА отредактирована. Ее язык сделан более современным; изменен порядок слов, в ряде случаев вставлены слова, поясняющие смысл выражений, свойственных языку первой четверти XIX в. и, по-видимому, казавшихся редактору архаичными. Так, к примеру, выражение «приводило меня в сострадание» превратилось в «доставило мне много страданий». Но, главное, рукопись РГАДА несколько сокращена: в приведенном отрывке из нее, в частности, удалены философские рассуждения автора о значении терпения. Это дает основания предполагать, что публикация Щукина основывается на оригинальном тексте, в то время как наша рукопись – это текст, подвергшийся довольно серьезной обработке. Скорее всего, она и была осуществлена таинственным М. Владимирским. Возможно, рукопись готовилась им к публикации в каком-то периодическом издании, и именно в результате сокращения и редакторской правки «Сибирские записки» (название, характерное для мемуарной литературы XIX в.) превратились в «Сибирские заметки».

Естественно предположить, что если П.И. Щукин был обладателем оригинальной рукописи «Сибирских записок», то пусть не ее автограф, но по крайней мере копия могла отложиться в его обширном рукописном собрании, хранящемся ныне в Государственном историческом музее. Увы, обнаружить там ее следы не удалось, и по уверению сотрудников Отдела письменных источников музея, ни с чем подобным они не сталкивались. Правда, в фонде Щукина имеется письмо к нему некоего Николая Яковлевича Канарского, в котором говорится о продаже картины И.К. Айвазовского[19]. Не исключено, что это был какой-то потомок автора записок, познакомивший Щукина с воспоминаниями своего предка.

Может возникнуть вопрос: а стоит ли вообще публиковать обнаруженную в РГАДА рукопись, если это не подлинник, а переработанный текст? Однако, во-первых, шансов найти когда-нибудь подлинную авторскую рукопись немного, а во-вторых, историки активно используют огромный массив мемуарных текстов, опубликованных в исторической периодике второй половины XIX – начала ХХ в., хотя, вероятно, они подвергались не менее серьезной редактуре, чем «Сибирские заметки» Канарского, причем проверить это в большинстве случаев невозможно из-за того, что подлинные рукописи, хранившиеся в частных архивах, до нас не дошли.

Перебирая эти даты

Как уже упоминалось, некоторые сообщения «Сибирских заметок», касающиеся как событий жизни автора, так и упоминаемых в его воспоминаниях людей, намеренно искажены и зашифрованы. Чтобы расшифровать их, следовало в первую очередь попытаться восстановить представленную в рукописи и, как станет ясно из дальнейшего, мнимую хронологию жизни автора, взяв за точку отсчета первую упомянутую им точную дату – 11 января 1811 г., когда он «был отправлен из Петербурга в Иркутск». До этого, по его уверению, он «более года», т.е. по крайней мере в течение всего 1810 г., а скорее всего с конца 1809 г., находился на службе при некоем «генерале Л». Перед этим еще три с половиной года, опять же по его уверению, т.е. примерно с 1806 г. до середины или второй половины 1809 г. он служил в губернии «В», куда отправился со вновь назначенным туда губернатором.

В 1806 г. в Российской империи было шесть губерний, название которых начиналось на букву «В», – Вологодская, Владимирская, Вятская, Витебская, Виленская и Волынская. Поскольку Канарский утверждает, что ехал к месту службы через Москву, то по крайней мере Виленскую губернию можно из этого списка сразу исключить. В тексте, однако, находим относящееся к губернии «В» замечание автора, что «в суровых нравах жителей кажется живо изображена суровость севера», что можно трактовать как указание на Вологодскую или Вятскую губернию. Другое косвенное свидетельство – упоминание в рукописи населенного пункта Зверинец, на подъезде к которому автор якобы нашел на дороге хлеб, в чем усмотрел доброе предзнаменование. Деревня с таким названием находилась в Вологодском уезде Вологодской губернии[20]. В пользу того, что Канарский имеет в виду именно Вологодскую губернию, как кажется, говорит и то, что как раз в рассматриваемое время в ней сменился гражданский губернатор: в адрес-календаре на 1806 г. губернатором назван еще А.А. Гаряинов, а за 1807 г. – тайный советник Карл Иванович фон Линеман (1748–1818). Известно, что назначен на эту должность он был в марте 1806 г. (скорее, это дата вступления в должность) и оставался на ней до октября 1809 г., что также вполне согласуется с версией хронологии, представленной в публикуемой рукописи[21]. Однако сразу же обратим внимание на то, что Канарский утверждает, будто губернатор, при котором он находился, покинул губернию «В», получив звание сенатора, но имени Линемана в списках сенаторов мы не находим, а значит, и все сказанное выше также выглядит сомнительным[22].

Если принять во внимание расстояние от Петербурга до Вологды и то, что, по сообщению рукописи, Канарский прибыл в «В» «в самый день Пасхи»[23], а до отъезда из Петербурга он некоторое время якобы жил у вновь назначенного губернатора, то очевидно, что свое новое назначение Канарский, если довериться навязываемой им читателю хронологии, получил не ранее второй половины 1805 г. До этого, по его уверению, он приехал в Петербург из Москвы вместе со своим мнимым благодетелем неким «гофмаршалом К», жил с ним во «дворце», а после того как «К» был отправлен в отставку, переселился в дом некоего «светлейшего З». Произошло это, как он утверждает, накануне Нового года, т.е., надо полагать, в конце 1804 г. Сколько точно автор до этого прожил в царском дворце в Петербурге, определить невозможно, но он упоминает, что через три месяца после прибытия в столицу получил известие об увольнении со своей должности в Сенате в Москве. Таким образом, получается, что он покинул Москву и приехал в Петербург в 1804 г.

Повествование о своих злоключениях на государственной службе автор «Сибирских заметок» предваряет описанием свой влюбленности в некую девицу «R», упоминая при этом, что в это время ему было 18 лет. Если поверить в то, что речь идет о событиях 1803–1804 гг., то, следовательно, он родился в 1785 или 1786 г. Правда, затем, рассказывая о своих страданиях в Сибири, Канарский патетически восклицает: «О! Как вы, мои дорогие, мало знаете свет, искаженный злобою! А я в 24 года жизни узнал его настолько, сколько надо было по смерти». Если первое упоминание возраста точно, то 24 года ему должно было исполниться уже в 1810 г., а в 1813, к которому относится это восклицание, он был уже старше. Это можно было бы счесть за ненамеренную неточность, либо за намек на то, что он познал жизнь еще до приезда в Сибирь, если бы все эти даты имели хоть какое-нибудь отношение к действительности. Обратим, однако, внимание на обращение «мои дорогие». Может быть, далее нам удастся хотя бы предположить, к кому оно адресовано.

Загадка «R», «В», «К», «З» и «Л»

В первой части записок, описывающих его жизнь до приезда в Сибирь, Канарский не называет ни одного конкретного имени, за исключением музыканта Дица, обозначая всех остальных персонажей заглавными литерами. Список этих лиц начинается с «вдовы R», в дочь которой, как уже упоминалось, влюбился юный мемуарист. Поскольку это единственная фамилия, обозначенная в рукописи латинской литерой, можно предположить, что речь идет о какой-то нерусской семье. Однако идентифицировать ее, так же, как и друга этой семьи князя «В» (Вяземский? Волконский?), авторов рекомендательных писем к иркутскому губернатору «Л», «Р» и еще одного «Л», как и госпожу «И» из второй части записок, помогавшую родственникам Канарского во время войны 1812 г., как кажется, не представляется возможным. Несколько больше шансов – у попыток идентифицировать «гофмаршала К», «светлейшего З» и «генерала Л», который одновременно мог быть и автором одного из рекомендательных писем.

Адрес-календари за соответствующий период времени называют единственным гофмаршалом двора Александра I С.С. Ланского, причем он занимал эту должность и после 1804 г. Единственным же придворным, вышедшим в это время отставку, был обер-шталмейстер двора граф Николай Александрович Зубов (1763–1805), старший брат последнего фаворита Екатерины II Платона Зубова и, согласно легенде, тот самый, кто 11 марта 1801 г. ударом табакеркой в висок убил императора Павла I. Фамилия Н.А. Зубова значится в адрес-календаре на 1804 г., но уже отсутствует в адрес-календаре на 1805 г., причем в августе 1805 г. Н.А. Зубов умер, хотя автор «Сибирских заметок» об этом не упоминает и, видимо, не случайно. Однако, если эта идентификация верна и Канарский намекает именно на Н.А. Зубова, то «светлейший З», к которому автор записок якобы переехал вместе с «гофмаршалом К» после отставки последнего, – это сам светлейший князь Платон Александрович Зубов (1767–1822), как раз в 1804 г. вернувшийся в Петербург. На тот момент он был единственным в России носителем подобного титула, и переезд к нему получившего отставку старшего брата «гофмаршала К» вроде бы подтверждает идентичность последнего. Правда, во всех биографиях Н.А. Зубова утверждается, что после отставки он проживал в своем московском имении, где и умер, но похоронен был в Троице-Сергиевой пустыни под Петербургом. Но это уже подробности, которые Канарский мог проигнорировать.

Однако если наши рассуждения верны, то возникает вопрос: почему Канарский превратил обер-шталмейстера Н.А. Зубова в «гофмаршала К», изменив, таким образом, и его чин[24], и фамилию, а П.А. Зубова обозначил реальным титулом и начальной буквой его действительной фамилии? Точный ответ на этот вопрос дать невозможно, и остается лишь предположить, что, как станет ясно из дальнейшего, эти сведения играли для автора «Сибирских заметок» второстепенную роль и к особой точности он, скорее всего, не стремился.

Ключом к идентификации «генерала Л», как кажется, служит упоминание Канарским, что его начальник занимался изданием некоего журнала. В 1809–1810 гг., когда, по утверждению нашего мемуариста, он был погружен в занятия журналом, в Петербурге выходило только три журнала[25], из которых лишь один издавался генералом и не кем иным, как Алексеем Андреевичем Аракчеевым, основателем и издателем «Артиллерийского журнала». Таким образом, по версии, которую Канарский предлагает читателю, он был сотрудником Аракчеева, а тот, в свою очередь, одним из тех двух «Л», кто написал одно из рекомендательных писем к иркутскому губернатору.

Итак, вроде бы, картина прояснилась: до 1804 г. Канарский, согласно его утверждению, служил в московских сенатских учреждениях, в 1804–1805 гг. он находился в Петербурге, ожидая нового назначения, обещанного ему высокопоставленным придворным, в 1806–1809 гг. – на службе в Вологодской губернии, в 1810 г. – при А.А. Аракчееве, а в 1811 г. началась его служба в Иркутске.

«Все врут календари»!

Произведя все эти расчеты, естественно было сверить полученные данные с данными адрес-календарей. Однако выяснилось, что последние эту информацию не только не подтверждают, но категорически опровергают! Так, в адрес-календарях на 1807–1810 гг., т.е. в период, предшествовавший назначению в Иркутск, мы обнаруживаем нашего героя совсем не там, где можно было бы ожидать, а среди служащих Императорской Академии художеств: «при исправл. письм. дел губ. секр. Ипполит Канарский»[26]. Среди же чиновников Вологодской губернии Канарский, напротив, не значится!

Некоторым утешением служит то, что адрес-календари позволяют реконструировать некоторые вехи жизненного пути Канарского и после описываемых в его «Заметках» событий. С 1813 г., когда он покинул Иркутск, его имя исчезает с их страниц почти на 10 лет и вновь появляется в 1823 г.: с этого времени Ипполит Иванович, уже в чине надворного советника и с орденом Св. Владимира 4-й степени на груди, оказывается правителем канцелярии Комиссии о сооружении в Москве Храма во имя Христа Спасителя[27]. Служба эта продолжалась до 1827 г., когда Комиссия была упразднена, и именно тогда, если верить публикации Щукина, он написал свои «Сибирские заметки».

Часть вторая, содержащая сведения о подлинной жизни Ипполита Канарского, чиновника и сочинителя

Известные генеалогические справочники не содержат родословной благородного рода Канарских, хотя в XIX в. отдельные представители этой фамилии (по-видимому, польского происхождения) были занесены в родословные книги некоторых губерний. Не упоминается эта фамилия и в именных указателях к хранящемуся в РГАДА фонду Герольдмейстерской конторы, где аккумулировались сведения обо всех служащих дворянах Российской империи. Сведения об Ипполите Канарском обнаружились, однако, в изданных в 2010 г. О.Н. Наумовым ранее не публиковавшихся родословных росписях московского дворянства, составленных Л.М. Савеловым. Из них выясняется, что по просьбе нашего героя в 1840 г. он был записан в III часть родословной книги Московской губернии: «I поколение. 1. Ипполит Иван., из об.-оф. детей, р. 1782, студ. Мск. унив., в служ. с 1802, отст. колл. сов. 1840, орд. св. Влад. 4 1822. Ж. Елизавета Абрам. II поколение. 2/1. Александр Ипполит., р. 20 окт. 1828. 3/1. Леонид Ипполит., р. 23 июня 1832»[28].

Итак, во-первых, выясняется, что автор «Сибирских заметок» родился в 1782 г., т.е. по меньшей мере на три года раньше, чем можно предполагать по их тексту. Во-вторых, он учился в Московском университете, что некоторым образом объясняет его склонность к литературному творчеству. В-третьих, Канарский отнюдь не был дворянином по рождению. Однако, вступив в службу в 1802 г. он уже в 1805 г. имел чин губернского секретаря, т.е. XII класса. Во время службы в Сибири, т.е. к 1811 г., он был уже коллежским асессором (VIII класс), в 1822 г. был награжден орденом и в 1823 г. был надворным советником (VII класс), а вышел в отставку коллежским советником (VI класс). Также наш мемуарист был женат и имел двух сыновей.

Раз Канарский с семейством были занесены в родословную книгу, значит, его послужной список должен находиться в материалах Департамента Герольдии, хранящихся в Российском государственном историческом архиве. И действительно, такой список там был обнаружен[29]. На нем значится, что это копия с оригинала 1826 г., выданная из Комиссии по построению Храма Христа Спасителя. В списке значится:

«к[оллежский] с[оветник] и орд[ена] 4-й степени Св[ятого] Владимира кав[алер]. Ипполит Иванов сын Канарский, 44 лет, правитель канцелярии

из обер-офицерских детей

родового имения нет, благоприобретенное: имеет 4-х дворовых человек, за женой имения нет.

26.5.1802 в службу вступил из учеников Имп[ераторского] Моск[овского] университета к делам Вятского гражд[анского] губернатора и причислен к казенной палате с чином губ[ернского] рег[истратора].

8.9.1802 по Имен[ному] Выс[очайшему] указу произведен в кол[лежские] рег[истраторы].

2.4.1804 в Вятскую градскую полицию в частные приставы.

март 1805 по прошению переведен Правительствующего Сената в 7-й деп[артамент].

13.6.1805 из коего по прошению уволен в Имп[ераторскую] академию художеств в архивариусы

17.6.1805 протоколистом

31.12.1805 произведен губ[ернским] cекр[етарем].

31.12.1808 ‒ кол[лежский] cекр[етарь].

июнь 1810 уволен из А[кадемии] Х[удожеств] по прошению для определения в штат Сибирского ген[ерал]-губернатора

19.6.1810 в кол[лежский]. aс[ессор].

15.6.1811 командирован в Иркутск и определен в оном асессором обеих экспедиций

прикомандирован к исправлению в губернском правлении должности советника, где находился с 16 июня 1811 по 29 марта 1813

13.3.1812 поручен в заведование приказ общественного призрения

24.3.1814 прикомандирован к исправлению должности заседателя совестного суда

27.6.1814 утвержден в настоящие заседатели

по прошению уволен от службы за болезнью 12.8.1814

27.1.1815 поступил в канцелярию статс-секретаря Молчанова

2.5.1815 по Имен[ному] Выс[очайшем] указу произведен в надв[орные]. сов[етники].

11.11.1815 уволен для определения к другим делам

По Выс[очайшему] повелению 6.4.1819 причислен к Министерству духовных дел и для приискивания материалов на сооружение Храма во имя Христа Спасителя в Москве

23.11.1820 определен в Комиссию сооружения Храма в правителя канцелярии с оставлением при прежнем поручении

по определению Комиссии исправлял должность советника с 14.5.1821 по 7.5.1824

по определению Комиссии за отъездом директора строения и экономической части в С-Петербург возложены на него обязанности по экономической части и исполнял вместо его в оной с 25 июня по 14 ноября 1821

22.8.1822 награжден орденом Св. Владимира 4-й степени

за выслугу лет по Выс[очайшему] указу, данному П[равительствующему] С[енату] сего 1826 года генваря в 19-й день награжден чином кол[лежского]. cов[етника] с старш[инством] выслуги о чем объявлено в Московских ведомостях сего года 17 февраля в 14-м №, но за повешение же сим чином по сообщению Московской казенной палаты следующие деньги всего 292 р. 1 к. с него взысканы и отосланы куда следует – 19.1.1826

в походах, под следствием и под судом, в отпусках не был

В отставках: с 12.8.1814 по 27.11.1815, с 4.4.1819 по 6 числе без награждения

Женат. Имеет дочерей Надежду двух лет 4 мес[яцев] и Веру одного года и 4-х мес[яцев]».

Помимо этого, в деле имеются еще три важные записи:

«свидетельство… Замоскворецкого сорока Николаевской, что слывет Заяицкой, ц[еркви] [30] 1828, запись № 20 20 окт. род. Александр у прихожанина кол. сов. … и законной супруги Елизаветы Абрамовой … крещен 25 числа, воспр[иемник] губ[ернский] секр[етарь] Николай Андреевич Загряжский [31] и майорская дочь девица Серафима Абрамова Баташева, св[ященник] Петр Иванов, диакон Петр Васильев».

«свидетельство… Замоскворецкого сорока Николаевской, что в Кузнецкой, ц[еркви]. 1832, запись № 20 23 июля в доме умершего кол[лежского] ас[ессора] Петра Егорова Звягина у живущего по найму кол[лежского] сов[етника] … и законной супруги Елизаветы Абрамовой родился сын Леонид, крещен того же месяца 30, воспр[иемник] отст[авной] кол[лежский] секр[етарь] Николай Андреев Загряжский и д[ействительная] с[татская] с[оветница] вдова Марья Федоровна Колосова, иерей Андрей Федоров, диакон Иоанн Перов».

«список семейства… 1840 год

Ипполит Иванов сын К[анарский] 58 лет, женат на Елизавете Абрамовне, дети Александр 11, Леонид 7, недвижимого не состоит, в Москве, кол[лежский] сов[етник] и кав[алер], в отставке».

Дела семейные

Итак, в год составления послужного списка Ипполит Канарский был счастливым отцом двух дочерей с многозначительными именами Надежда и Вера, а уже после отставки у него родились два сына. Судя по всему, в узы Гименея он попал примерно в 1822/1823 году, т.е. будучи уже вполне солидным женихом. В качестве гипотезы можно предположить, что крестная мать его старшего сына «майорская дочь девица Серафима Абрамова Баташева» – это сестра его жены, поскольку у них совпадают отчества. Проверка этой версии с помощью интернета вновь подтвердила могущество глобальной сети.

Из обнаруженной на сайте Союза возрождения родословных традиций родословной росписи Баташевых выяснилось, что Елизавета и Серафима были двумя из пяти дочерей секунд-майора Абрама Федоровича Баташева (1752–1819), который в 1786 г. купил с аукциона у купца «бумажных и полотняных фабрик содержателя» А.И. Девятнина «в Медынском уезде движимое и недвижимое имение, содержащее земли, леса, мастеровые и работные люди по учиненной в Медынском нижнем суде описи и оценке 276 душ мужского и 310 душ женского пола, а всего 586 душ», организовал там бумажно-полотняное производство и жил в сельце Юдино Медынской округи Калужской губернии. На основании Высочайшего указа 1783 г. «о возвращении в первобытное предков состояние» рода Баташевых (известен с конца XVI в.) он в 1785 г. получил из Герольдии свидетельство о дворянстве и был утвержден в дворянстве в 1789 г. Род был внесен в 6-ю часть Дворянской родословной книги Санкт-Петербургской губернии. Абрам Федорович был дважды женат и имел от обоих браков 5 сыновей и 5 дочерей. Первой его женой была умершая в 1781 г. Анна Герасимовна Сушкина, дочь тульского купца Герасима Стефановича Сушкина, второй – Елизавета Дмитриевна Немчинова, дочь московского купца 2-й гильдии Дмитрия Савельевича Немчинова. Примечательно, что Серафима Баташева, крестная мать старшего сына Канарского, оставалась девицей еще и в 1858 г. [32]

Брак дочери Баташева, который сам был дважды женат на купеческих дочерях, с недворянином по происхождению, но достаточно успешным чиновником Канарским, да еще и после смерти отца, кажется вполне естественным. Очевидно также, что недвижимое имение умершего в 1819 г. секунд-майора было разделено в первую очередь между пятью его сыновьями, и потому одной из дочерей в качестве приданного достались, вероятно, лишь деньги. Возможно, на них семья обзавелась и четырьмя дворовыми. Стоит также обратить внимание на то, что трое из братьев Елизаветы Абрамовны – Иван, Федор и Николай – в разное время, как и Канарский, служили заседателями в судебных учреждениях.

Анализ данных

Итак, подведем некоторые итоги. С одной стороны, перед нами достаточно типичная карьера чиновника, достигшего дворянства службой. С другой – его восхождение по служебной лестнице вызывает некоторые вопросы. Выходец из обер-офицерских детей, студент Московского университета (неизвестно, закончил ли он курс и на каком факультете учился; если бы закончил, то должен был сразу получить чин титулярного советника), в 20 лет поступил на службу и действительно отправился в губернию В., но не в Вологодскую, как мы предполагали, а все-таки в Вятскую. Там он провел около двух лет, после чего оказался на службе в Седьмом апелляционном департаменте Правительствующего Сената, т.е. снова в Москве. Однако уже через три месяца (по собственному желанию?) он перебрался в Петербург в Академию художеств, где прослужил целых пять лет. Далее начинается его сибирская эпопея, после которой он становится заседателем совестного суда (к сожалению, неизвестно где), продержавшись, впрочем, на этом месте менее пяти месяцев. Можно предположить, что болезнь, ставшая причиной его отставки с судейской должности, была мнимой, ибо еще через пять месяцев он оказывается в канцелярии тайного советника, статс-секретаря Петра Степановича Молчанова, который находился «у принятия прошений на Высочайшее имя»[33]. Быстро получив тут, неизвестно за какие заслуги, чин надворного советника, он через десять месяцев был уже уволен «к другим» (каким?) делам и находился неизвестно где целых четыре года, пока не занялся делами Храма Христа Спасителя. В 1827 г. в возрасте 45 лет Канарский оказывается в отставке, пишет свои «Сибирские заметки» и через 13 лет, будучи отцом четверых детей, подает прошение о записи в родословную книгу Московской губернии.

Возникают по меньшей мере два недоуменных вопроса. Во-первых, довольно своеобразная карьерная траектория Канарского наводит на мысль о том, что, вероятно, у него действительно были какие-то высокие покровители. Во-вторых, выйти в отставку в 45 лет мог либо чиновник, который по состоянию здоровья уже никак не мог продолжать службу, либо достаточно состоятельный, способный прожить без государева жалованья. Между тем, как следует из приведенных текстов, наш герой не обладал недвижимым имением и собственными крепостными, у него не было в Москве собственного дома, не было имения у его жены, и все, чем они владели, – это четверо дворовых, то ли купленных, то ли доставшихся Канарскому в качестве приданного. И при этом у них было четверо детей, т.е. довольно многочисленное семейство, которое каким-то образом нужно было содержать. На какие же средства они жили все эти годы? Не исключено, что ответ на этот вопрос связан с его последним местом службы, ведь, как известно, Комиссия о строительстве Храма Христа Спасителя была распущена в связи с открывшейся там растратой в миллион рублей, следствием чего стала ссылка в Вятку любимца и крестника Александра I архитектора Александра (Карла-Магнуса) Витберга.

Часть третья, повествующая о службе Ипполита Канарского в Комиссии о сооружении в Москве Храма во имя Христа Спасителя, его взлете и падении

Введение во храм

Итак, с 1821 по 1827 г. Ипполит Канарский исполнял обязанности Правителя Канцелярии при строительной Комиссии Храма Христа Спасителя, который по первоначальному плану Александра Витберга должен был располагаться на Воробьевых горах. Его служебные обязанности заключались в том, чтобы «вести канцелярский порядок и смотреть, дабы каждый чиновник канцелярии производил свое дело без упущения»; «распечатывать входящие бумаги и раздавать по принадлежности»; заведовать «канцелярскими чинами и служителями, коих он распределяет по способности»; вести «приходу и расходу денежной казне настольную книгу»[34]. Отметим, что порекомендовал Канарского на эту должность не кто иной, как сам министр духовных дел и народного просвещения князь А.Н. Голицын[35], в чьем министерстве Канарский работал с апреля 1819 г. Причем, как станет ясно из дальнейшего, о том, что комиссия будет создана, что служба в ней будет выгодной и что Голицын будет иметь непосредственное отношение к ее формированию, к этому времени уже было известно, и, значит, в министерстве Канарский появился не случайно.

Судя по всему, служба в комиссии шла весьма успешно. Уже в августе 1822 г. Канарский, как упоминалось, был пожалован орденом Св. Владимира 4-й степени. Для награждения от будущего кавалера потребовались сведения о его предшествующей карьере и семейном положении. Все свои служебные достижения он описывал довольно подробно – вплоть до указания дня поступления на каждое новое место. Единственным исключением являлся период с ноября 1815 по апрель 1819 г., в течение которого Канарский «был уволен к другим делам»[36]. Это загадочная формулировка кочует из документа в документ, однако, чем конкретно занимался Канарский в этот промежуток времени и на какие средства он жил, остается загадкой. Вероятно, подобная формула использовалась по отношению к чиновникам, формально остававшимся на государственной службе, не вышедшим в отставку и, соответственно, не получавшим пенсию, но при этом не определенным к конкретной должности. В сентябре 1823 г. все тот же Голицын предложил Комиссии внести имена кавалеров, состоящих в ее ведении, а значит и Канарского, в издаваемый Академией наук придворный календарь – в капитул императорских российских орденов[37]. В июне 1825 г. автор «Сибирских заметок» был произведен в коллежские советники, причем с немалым годовым жалованием в 3000 руб.[38] Это обстоятельство вновь косвенно указывает на то, что наш герой пользовался каким-то высоким покровительством. Для сравнения заметим, что, к примеру, оклад обер-прокурора Синода в 1819 г. составлял 4000 руб., а занимавший этот пост князь П.С. Мещерский имел чин действительного статского советника.

Однако благополучию нашего героя было суждено скоро закончиться. Рескриптом Николая I от 4 мая 1826 г. был создан специальный «Искусственный Комитет» под председательством инженер-генерала К.И. Оппермана, которому надлежало выяснить, возможно ли на месте, выбранном Витбергом, т.е. на Воробьевых горах, строить храм по его проекту. В результате исследований и сделанных на их основе чертежей плана и разрезов Воробьевых гор московские специалисты пришли к выводу: «Построение великого храма на покатости Воробьевых гор принадлежит к числу невозможностей, как то доказывается произведенными испытаниями грунта; но на вершине оных находится пространная площадка, на которой можно построить огромнейшее здание»[39]. В том же 1826 г. из-за слухов «о беспорядках московской Комиссии сооружения храма во имя Христа Спасителя» император поручил расследование этого дела генерал-адъютанту С.С. Стрекалову[40], который выявил многочисленные нарушения в работе Комиссии. В Санкт-Петербурге был создан особый следственный комитет под предводительством Оппермана[41], а чиновники Комиссии были «преданы суду по высочайшему повелению, объявленному в 1827 году»[42]. В мае 1827 г. появился сенатский указ, в котором упоминались рескрипты императора от 16 апреля того же года, согласно которым Комиссия распускалась, а все ее имущество и чиновники поступали в распоряжение московского генерал-губернатора князя Н.Б. Юсупова[43]. Что касается Канарского, то он, как и ряд его коллег по Комиссии, был арестован, а его имущество описано. Началось следствие.

Странно, что в заглавии Щукинского варианта «Сибирских записок» значится 1827 г., ведь именно в это время Канарский содержался под арестом[44]. Впрочем, об условиях ареста нам ничего не известно, а история знает немало случаев, когда арестанты коротали время за литературным трудом, причем заточение, по-видимому, способствовало развитию их воображения, как в случае с Н.Г. Чернышевским и Н.А. Морозовым. Если верить документам, отпущен из-под ареста Канарский был лишь в 1831 г. и, судя по всему, опять же благодаря заступничеству А.Н. Голицына. В конце октября 1831 г. Голицын обратился к А.Х. Бенкедорфу и объяснил, что Канарский уже отрешен от должности и содержится под арестом с начала «производства дела»[45] – и потому, согласно действию Всемилостивейшего манифеста об амнистии 1826 г., должен быть освобожден. Однако сотрудники Московской Уголовной Палаты не осмелились отпустить бывшего чиновника, и только сам Бенкендорф, ознакомившись с посланием Голицына, повелел выпустить Канарского «на поруку»[46]. Промежуток, во время которого Канарский якобы писал свои записки, был, таким образом, временем ареста, но никак не добровольной отставки.

Преступление и наказание

Неясно, имелась ли какая-либо связь между начавшимся расследованием и восшествием на престол императора Николая I. Однако с уверенностью можно сказать, что именно это событие в конечном счете помогло Канарскому и остальным членам Комиссии избежать наказания по всей строгости закона. Следствие, как это почти всегда происходило в подобных случаях в России того времени, продолжалось семь лет и закончилось лишь в 1835 г., когда в Департаменте гражданских и духовных дел Государственного совета было сформировано дело на более чем 500 листах[47]. Чтобы адекватно определить вину каждого из участников, следователи запрашивали информацию о времени их отсутствия на рабочем месте по причине командировок или болезни. За время своей службы в Комиссии Канарский всего лишь один раз побывал в командировке – в Калужской губернии с 12 мая по 16 июня 1822 г. Впрочем, он довольно часто отсутствовал на рабочем месте из-за слабого здоровья[48]. Например, 11 апреля 1827 г. он докладывал Комиссии: «Усилившиеся нарывы в горле, от коих лечусь с давнего времени, препятствуют мне выходить на воздух, и потому не могу явиться к должности»[49]. Суммарно Канарский более полугода не являлся на службу; в это время его обязанности исполняли столоначальники Богоявленский и Клочков. Они содержали бумаги в таком порядке, что один из следователей – Погодин – похвалил заместителей Канарского, отметив, что благодаря их работе расследование продвигалось очень быстро[50].

Следователи максимально подробно описали все махинации членов злополучной Комиссии, смысл которых можно лаконично описать современным словом «откат». Комиссия выходила за рамки предоставленного ей бюджета и по цене выше рыночной покупала низкопробные материалы – лес, камень – для строительства храма, тогда как разница между рыночной и зарегистрированной в отчетах суммой шла в карман членам Комиссии и их сговорчивым поставщикам. Не всегда данный вид взятки переводился в денежный эквивалент. Так, отмечается, что камнем, который покупала Комиссия для храма, вымощен тротуар около дома Канарского[51]. Канарский в ответ на эту претензию заявлял, что он не имеет собственности ни в Москве, ни в другом месте, а живет в доме своей жены, которая и занималась благоустройством придомовой территории. По его словам, именно она «желала выстлать тротуар камнем», а потому купила около Дорогомиловского[52] моста «плитняк, хоть не крепкой, но по цене выгодной»[53]. Заметим, что таким образом выясняется, что жена Канарского была владелицей дома в Москве. Может быть, он достался ей по наследству, а может быть, был куплен на неправедно заработанные мужем деньги, но записан на жену, и если так, то это свидетельство того, что подобная практика не была изобретением XXI в. Впоследствии дом, возможно, пришлось продать: все имущество обвиняемых, согласно приговору, было продано с торгов, а жить на что-то было нужно.

Хотя эпизод с плиткой так и не был доказан, но Канарского признали виновным[54] в заключении с подрядчиками контрактов на невыгодных для казны условиях; несоблюдении установленных правил проведения закупок для казенных нужд; превышении полномочий при принятии решений на заседаниях Комиссии[55]. Канарский приводил различные доводы в пользу своей невиновности: он ссылался на свою длительную и беспорочную службу[56], на стремление незадолго до начала следствия уйти в отставку из-за проблем со здоровьем, на характер самой занимаемой им должности (он якобы был «лицом подчиненным, не имевшим права ни останавливать постановления, ни протестовать на резолюции, принятые на заседаниях Комиссии»)[57].

В итоге главным виновником был объявлен А.Л. Витберг, который вовлек своих подчиненных «в неправильные действия»[58], тогда как Канарского признали чиновником слабым и неблагонадежным, не достойным впредь ни состоять на государственной службе, ни участвовать в выборах[59]. Любопытно, что, несмотря на все вышеперечисленные нарушения, ни в действиях Канарского, ни в действиях других членов бывшей Комиссии не было обнаружено того, что в те времена называли «лихоимством»[60], т.е. прямого подкупа частными лицами государственных служащих, а это, судя по документам следствия, беспокоило власть больше, нежели незаконное обогащение за счет казны.

Открывшиеся злоупотребления членов Комиссии по строительству были совершены до издания Всемилостивейшего манифеста от 22 августа 1826 г., опубликованного в честь коронации Николая I. Этот документ, по сути, предоставлял амнистию всем чиновникам, которые находились в это время под следствием и которым не вменялись такие преступления, как смертоубийство, разбой, грабеж и лихоимство. В результате 31 декабря 1834 г. Правительствующий Сенат официально постановил всех их освободить, тогда как Канарский к этому времени, по-видимому, и так уже был на свободе.

Отметим, что в выписках из журнала гражданского департамента от марта и апреля 1835 г. сказано, что коллежскому советнику Канарскому, который «чрез долговременное нахождение под судом и арестом»[61] уже понес достаточное наказание, не возбраняется вступать на службу, поскольку таким образом он сможет загладить свой прежний проступок. Однако это решение или не было учтено, или не имело силы.

Дела интимные и не только

На первый взгляд, все изложенные выше злоключения автора «Сибирских заметок», подкрепленные документальными свидетельствами, выглядят вполне достоверно. Есть, однако, по крайней мере одно обстоятельство, вызывающее недоумение. Как мы помним, младший сын Канарского родился в Москве 23 июля 1832 г. Если его отец был отпущен из-под ареста в октябре-ноябре предыдущего 1831 г., то нетрудно предположить, что воссоединившиеся после долгой разлуки супруги на радостях сразу же зачали своего последнего отпрыска. Однако их старший сын родился 20 октября 1828 г. и, если он появился на свет в срок, то был зачат не позднее января того же года, т.е. когда Канарский уже вроде бы был под арестом. Впрочем, как уже говорилось, об условиях ареста нам ничего неизвестно.

Еще одна неясность связана с тем, что к 1841 г. Канарский оказался в Вяземском уезде Смоленской губернии, откуда он писал шефу жандармов А.Х. Бенкендорфу с просьбой об отмене наказания и получения официального разрешения занимать государственные должности, причем о своем местопребывании он писал как о месте ссылки (см. Приложение). Приняв ходатайство Канарского, Бенкендорф сначала запросил на него характеристику у князя П.И. Трубецкого, который в тот момент был смоленским губернатором. Сославшись на губернского предводителя дворянства, Трубецкой ответил, что «коллежский советник Канарский вел себя хорошо и ни в каких законопротивных поступках замечен не был»[62]. После этого глава III отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии перенаправил это прошение вместе с полученной характеристикой на рассмотрение министру юстиции графу В.Н. Панину. Панин справедливо отметил, что Канарский «уже воспользовался монаршим милосердием по манифесту 1826 года»[63] и в силу ряда причин его допущение на службу невозможно. Во-первых, «при сделанном ему от правительства доверии оказался совершенно неблагонадежным»[64] и продемонстрировал свою неблагонадежность. Во-вторых, отстранение состоялось слишком недавно, «и потому едва ли можно принимать в уважение поведение его со времени состояния о нем приговора»[65]. В-третьих, его ссылка на дело бывшего члена Комиссии Рунича, осужденного аналогичным образом, неуместна, так как тот был освобожден единственно по воле государя императора «во внимание к его бедному с семейством положению»[66], и его случай является исключением. В-четвертых, «подобное прощение ослабило бы силу законов и мер, принимаемых к ограждению казенной собственности»[67], тем самым противореча самому смыслу наказания.

Второй и финальный эпизод относится к осени 1843 г. В сентябре на имя Бенкендорфа пришло прошение от родственника Канарского, генерала Ренненкампфа, с запиской от самого «примерного отца детям, лучшего гражданина с качествами христианских чувств»[68]. Бенкендорф передал эти документы на рассмотрение кабинету министров. На этот раз доводы Канарского, ссылавшегося на то, что он не служил уже 16 лет, и на решение по аналогичному делу Рунича, были приняты. С согласия императора было решено в качестве милости даровать ему право вернуться на службу[69], однако сведений о том, удалось ли ему найти новое место, не обнаружено.

Завершая рассказ об этом периоде жизни нашего героя, стоит заметить, что, помимо упомянутого выше Н.А. Загряжского, его коллегой по работе в комиссии был Василий Владимирович Берг, с которым они были знакомы еще по Иркутску. Берг служил в Комиссии о строительстве Храма Христа Спасителя казначеем и, как справедливо говорится в биографии его сына – поэта Николая Берга, который, кстати, был крестником А.Л. Витберга, «по странной прихоти судьбы, именно казначей, через руки которого прошли огромные суммы денег, непостижимым образом уцелел. Сознавая нависшую над головой опасность, он все же почел за лучшее удалиться из Москвы и, получив какое-то место в г. Бронницы, отправился туда с семьей. Потом, когда гроза пронеслась, перевелся в Москву, но прожил там недолго и в 1830 г. уехал в Сибирь, получив место председателя Томского губернского правления»[70]. Далее биограф Берга-младшего приписывает ему (с ложной ссылкой на страницу его воспоминаний!) слова, в действительности принадлежащие А.И. Герцену: «Само собою разумеется, что Витберга окружила толпа плутов, людей, принимающих Россию – за аферу, службу – за выгодную сделку, место – за счастливый случай нажиться. Не трудно было понять, что они под ногами Витберга выкопают яму. Но для того, чтобы он, упавши в нее, не мог из нее выйти, для этого нужно было еще, чтоб к воровству прибавилась зависть одних, оскорбленное честолюбие других»[71].

Масоны, масоны, кругом одни масоны…

Здесь стоит снова сделать паузу и обратить внимание на упомянутое выше имя Рунича, сослуживца Канарского по Комиссии по строительству Храма Христа Спасителя. Речь идет о коллежском советнике Аркадии Павловиче Руниче[72], и именно он является своего рода ключом к некоторым эпизодам в биографии автора «Сибирских заметок». Судя по всему, знакомство и, возможно, дружба Рунича и Канарского начались задолго до судебных разбирательств по поводу их злоупотреблений. В 1802–1805 гг., т.е. ровно в те же годы, что и Канарский, Рунич также пребывал в Вятской губернии, где служил в канцелярии Вятского гражданского губернатора, которым в то время являлся не кто иной, как его собственный отец тайный советник Павел Степанович Рунич. Назначение Аркадия Рунича в Вятку состоялось 22 мая 1802 г., а Канарского – 26-го. Покинул Канарский Вятку в марте 1805 г. и, видимо, тоже вместе с Руничем, который в мае того же года был зачислен в штат Московского почтамта. Тогда же, в 1805 г., свой пост губернатора покинул и назначенный сенатором Павел Рунич, как это и описано в «Заметках» Канарского. Судя по всему, не является случайностью и то обстоятельство, что, вернувшись из Вятки, Канарский попал поначалу на службу именно в Седьмой, московский департамент Сената: дело в том, что именно туда получил назначение и П.С. Рунич[73]. 11 ноября 1815 г. Канарский, как мы помним, был «уволен для определения к другим делам», всего лишь на полтора месяца задержавшись на службе по сравнению со своим другом А.П. Руничем, который оставил службу с той же формулировкой еще 1 августа того же 1815 г. Дальше оба приятеля оказываются в комиссии по строительству Храма Христа Спасителя. Вполне возможно, что Канарский и Рунич вместе ехали из Москвы в Вятку, как это и описано в «Заметках», и именно тогда и произошло их знакомство. Таким образом, еще один фрагмент «Заметок» – тот, что повествует о службе автора в губернии «В», можно счесть достаточно достоверным или, во всяком случае, близким к истине. Но почему в таком случае Канарский счел необходимым зашифровать эту часть своих записок?

Определенный ответ на этот вопрос дать невозможно, но стоит обратить внимание на еще один любопытный факт: Канарский, как мы установили, родился в 1782 г., в то время как хронология его «Записок» указывает на 1785 или 1786 г., но Аркадий Рунич родился как раз в 1785 г. Не потому ли Канарский счел необходимым зашифровать вятский эпизод своей биографии, что хотя бы отчасти, например, в перечислении поручений, которые он выполнял, описывает здесь не свою службу, а своего друга? Но в таком случае вполне возможно, что и какие-то другие приводимые в записках детали биографии – это детали биографии Аркадия Рунича?

Но тут, конечно, самое время вспомнить, что у Аркадия Павловича, человека, который сколько-нибудь заметного следа в истории не оставил, был старший брат – Дмитрий Павлович – известный масон и литератор, прославившийся как мракобес, гонитель профессоров Петербургского университета, и в частности А.П. Куницына[74]. Рунич-старший был ближайшим сотрудником министра духовных дел и народного просвещения князя А.Н. Голицына, и, надо полагать, именно по протекции Рунича князь покровительствовал Канарскому.

Вернемся, однако, немного назад. Как мы помним, в Седьмом департаменте Сената Канарский прослужил не более трех месяцев, после чего, вроде бы по собственному желанию, перешел на скромную должность архивариуса Академии художеств. Неужели в нем проснулась любовь к изящным искусствам, да еще столь сильная, что заставила его пренебречь карьерой? И тут на сцене появляется еще одна важная фигура. Дело в том, что конференц-секретарем Академии художеств был в ту пору не кто иной, как действительный статский советник Александр Федорович Лабзин[75] – давний знакомый семейства Руничей, известный масон, основавший в 1800 г. в Петербурге ложу «Умирающий сфинкс», в которую в 1804 г. им был принят и Дмитрий Рунич. Последний как раз в начале 1805 г., т.е. примерно в одно время со своим отцом и с Канарским, приезжает в Москву и, вероятно, знакомится с будущим автором «Сибирских заметок». На эти же годы приходится его интенсивная переписка с Лабзиным, причем, как заметил Ю.Е. Кондаков, «в ряде случаев в своих письмах А.Ф. Лабзин переходит грань, разделяющую отношения учителя и ученика, и заставляет подозревать отношения более интимного характера»[76]. Примечательно, что в 1809 г. Лабзин открыл в Петербурге ложу шотландского ритуала «Вифлеем», в которую среди прочих входил А.Л. Витберг, под чьим началом Канарскому суждено было служить в Комиссии по строительству Храма Христа Спасителя, и членом которой стал также и Д.П. Рунич.

О том, что Канарский был не только лично известен своему начальнику по Академии художеств, но и был к нему достаточно близок, свидетельствует письмо А.Ф. Лабзина к Д.П. Руничу от 26 декабря 1805 г.:

«В праздник сей подарили меня Канарский и мой Турчило [77] , еще накануне, большим подарком. Брат Вечерин [78] , едучи ко мне встречает Турчилу и предлагает ему подвезти его в своих санках; он отказывается, и по долгим допросам, куда идет и за чем, открывается, что Турчило из определенного ему в год 180 р. жалованья несет 10 рублей в тюрьмы; что они условились с Ипполитом, и один пошел в крепость, другой в градскую тюрьму, раздать, что припасли, несчастным, тамо содержащимся; и это без всякого подучения или научения от меня и совсем тайно, так что наружу вышло уже совсем нечаянно. Судьбе угодно было сделать мне то известным и показать осторожности моей, что это кандидаты; и так вчера мы очень жалели, что на сих днях вас не будет с нами, и что мы не сможем приобщить вас к нашей радости, которой ни их ни себя лишать долго я уже не хочу. Ах! Мой друг, каков этот пример для нас, мы и богаче их; но иногда о таких подвигах милосердия и не вздумаем» [79].

Дважды упоминается Канарский и в письме Лабзина Руничу от 9 января 1806 г.[80], причем просто по имени, без фамилии, поскольку адресат, очевидно, хорошо знал, о ком идет речь. В переписке более позднего времени, а именно в письме от 23 октября 1817 г., также встречаем примечательный пассаж, имеющий отношение к нашей теме:

«Закладка в Москве огромного храма по прожекту Витберга подает мне мысль написать к тебе, мой любезный друг Дмитрий Павлович, следующее: без сомнения, учреждена будет комиссия для строения церкви сей, которая продолжится не год и не два, и верно с хорошим жалованьем. Вот, кажется, место тут и для тебя, если тебе в Москве жить хочется. Не рассудишь ли переговорить о сем с кн. Ал. Н. Голиц[иным]: и я думаю, государь тебе не откажет в месте сем […] Если б случилась тебе нужда тут в моем посредничестве, я с охотою готов отписать к князю: но чтоб сею проволочкою не упустить времени» [81].

Таким образом, служба в Комиссии, в которой в конечном счете оказались младший брат Д.П. Рунича и Канарский, изначально виделась выгодной и желанной.

В 1809–1810 гг. в отношениях Рунича и Лабзина наступает охлаждение, в 1810 г. происходит закончившаяся для него без последствий, но очень волновавшая Лабзина реформа масонских лож, а в июне 1810 г. Канарский получил назначение в Сибирь. Заметим также, что в 1806–1807 гг. Лабзин издавал журнал «Сионский вестник», и можно предположить, что именно этот журнал имеет в виду автор «Сибирских заметок», а значит, таинственный «генерал Л» – это не Аракчеев, а Лабзин. Правда, он был не настоящим, а разве что статским генералом, поскольку чин действительно статского советника (IV класс табели о рангах) соответствовал армейскому генерал-майору.

Все эти факты позволяют предположить, что Канарский был связан с семьей Руничей не только дружескими и патрон-клиентскими, но и какими-то иными связями – как минимум масонскими. По всей видимости, он был рекомендован Руничами Лабзину как человек, который будет полезен при издании журнала, и за эти услуги «генерал» доплачивал ему из собственного кармана. При этом сам Канарский мог и не быть масоном. Хотя Лабзин и называет его «кандидатом», по-видимому, имея в виду именно прием в ложу, в наиболее авторитетном на сегодняшний день справочнике о русском масонстве наш герой блистательно отсутствует[82]. Можно также предположить, что именно Лабзиных – Александра Федоровича и его жену, известную мемуаристку Анну Евдокимовну[83] , – имел в виду Канарский, когда писал: «В Петербурге я имел дружественный мне дом, в кругу семейства которого я всегда находил душевное удовольствие», и что именно к ним адресованы его патетические восклицания: «Как вы, мои дорогие, мало знаете свет, искаженный злобою!»

Подведение итогов

Итак, Ипполит Канарский родился в 1782 г. и по происхождению был выходцем из обер-офицерских детей. Это означает, что его отец выслужил дававший дворянство чин уже после рождения сына[84]. При этом он был достаточно состоятелен, чтобы отдать сына в Московский университет, но, видимо, недостаточно богат, чтобы обеспечить сыну безбедное существование в столице по окончании курса. В 20 лет, не закончив университет (в числе выпускников он не значится), Канарский начинает свою служебную карьеру, причем прервать учебу его, возможно, побудила подвернувшаяся перспектива быстрого карьерного роста под началом человека, который либо был знакомым его семьи, либо которому его кто-то рекомендовал. Карьера складывалась достаточно удачно, а ее пиком стала закончившаяся крахом служба в Комиссии о строительстве Храма Христа Спасителя. Сохранившиеся документы, к сожалению, не дают возможности определить, был ли Канарский действительно виновен, удалось ли ему прикарманить какие-то казенные деньги[85], и если да, то как это соотносится с образом бескорыстного праведника, предстающего на страницах «Сибирских заметок». Впрочем, вероятно, ответ на этот вопрос не столь уж и важен, поскольку очевидно, что мы имеем дело не с мемуарами человека, пожелавшего сохранить для потомства свой бесценный жизненный опыт, а с литературным сочинением в прямом значении этого слова, т.е. с плодом сочинительства.

Как мы видели, жизнь сталкивала Канарского с разными людьми, оставившими след в русской истории, в том числе с людьми в той или иной степени связанными с литературным творчеством. В среде, в которой прошла жизнь Канарского, сочинительство было и модой, и практикой, приличествующей образованному чиновнику, претендовавшему на успешную карьеру. Недаром гоголевский Хлестаков, набивая себе цену в глазах провинциального общества, говорил: «Я, признаюсь, сам люблю иногда заумствоваться: иной раз прозой, а в другой раз и стишки выкинутся», и среди прочего хвастался не только тем, что его однажды приняли за главнокомандующего, но и знакомством с Пушкиным и авторством едва ли не всех литературных бестселлеров того времени.

То ли полученные в Сибири впечатления оставили в душе Канарского столь яркий след, что ему хотелось непременно запечатлеть их на бумаге, то ли, напротив, они оказались единственным ярким воспоминанием, достойным того, чтобы именно вокруг них выстроить свое сочинение. Не исключено, что это был не первый и не последний, но единственный дошедший до нас его литературный опыт. Что же получилось?

Если бы не соединение в «Сибирских заметках» вымысла с воспоминаниями, это было бы вполне типичное произведение русской литературы эпохи сентиментализма. В них есть все, что было характерно для этого направления, – концентрация на описании переживаний и чувств обычного человека в повседневной жизни вместо свойственного литературе предшествующего времени описаний исторических событий или деяний героев (не потому ли и все имена в первой части зашифрованы?), попытки вызвать умиление у читателя изображением трогательных переживаний простых, незаметных людей (старушка Дурова, ссыльный татарин), влюбленность в девушку, стоящую выше героя на социальной лестнице, острое, чувственное восприятие музыки, восхищение природой, рассказ о путешествии, во время которого путник внимательно осматривает все на своем пути, а если что-то пропускает, как, к примеру, монетный двор в Екатеринбурге, то непременно об этом упоминает[86]. Сделав ядром своего повествования воспоминания о Сибири, наполненные картинами природы и точными этнографическими наблюдениями, автор как бы обрамил их упоминаниями о сильных мира сего – гофмаршале, генерале, светлейшем, которые, с одной стороны, лишь создавали искусственные препятствия развитию его стремившейся к свободе, добру и природе личности; а с другой – помещали автора в определенный контекст, возвышая его в глазах читателя[87]. Не называя ни одного имени и не вдаваясь в подробности, он лишь намекает на интриги своих сослуживцев по Иркутску, против которых восстает его нравственное чувство, на не сложившиеся отношения с губернатором и иные, лишенные возвышенности досадные обстоятельства, омрачавшие его существование. Со страниц своего повествования автор предстает чувствительным, благородным, чистым душой и помыслами, чуждающимся всякого порока, готовым прийти на помощь страждущим, постоянно размышляющим о смысле жизни и одновременно ловким и изобретательным. Наверное, мы никогда не узнаем, действительно ли Канарский организовал детский театр в доме своей казанской родственницы (да и существовала ли она?), но сам этот сюжет, вплетенный в его повествование и преподносимый читателю как достоверный, – еще одна характерная черта времени, в которое погружает нас чтение «Сибирских заметок».

II. Сибирские заметки: Дневник чиновника с 1809-го по 1814-й

Ипполит Канарский

[л. 1][88] С малых лет моих, как я могу себя запомнить, я был любимцем моего отца и в особенности матери, за что и я с своей стороны не только как сын по плоти, но и как человек по сердцу, платил со всею искренностию тою же монетой. Воспитание мое было самое простое, и примеры, много виденные, были таковы же; не имел сильного стремления к коварству, предрасположен был любить бедных по примеру отца и матери, а также и по чувству, во мне обитавшему, не относя, однако ж, сего, по неведению, к Тому, Кто в силах это дать и взять обратно, так как я не имел ни малейшего понятия о высоких и премудрых делах Божиих, хотя и видел их ежеминутно в природе. Конечно, я бы навсегда остался в таком невежестве, если бы Бог неисповедимыми своими путями не попустил меня быть испытану в жизни.

Проводя жизнь свою на совершенной свободе и занимая довольно легкую должность, я познакомился по одному случаю со вдовою R, у которой была дочь, отличавшаяся в своем кругу не только своею красотою и воспитанием, но всего более умом. И с тех пор, отдав ей всю свою преданность к ней, положительно потерял свою бесполезную свободу. Я считал ее настолько для меня недосягаемой, что […] страстью моей ребяческой, ибо мне было тогда всего 18 лет. Я всегда […] ее самолюбием, не смог про […] ее слову. С этого самого времени я нечувствительно погряз в бездну заблуждений, ходил без всякой цели, сам не знал, чего решить и что должен был делать.

Не воображая о сильном повреждении моего сердца, я устремил все мое искание на то только, чтобы получить руку девицы R, и открылся в том князю В, близкому им знакомому, от которого я и узнал, что их фамилия противоречить моему страстному желанию не будет.

[л. 1 об.] Одним вечером был я рекомендован ими бывшему у них гофмаршалу К, который, поняв состояние моей души и не одобряя службы моей в Сенате, предложил мне ехать с ним ко двору (я жил тогда в Москве), обещая доставить мне лучшее место. Пылкость воображения моего, что я буду при дворе, восхищала меня, и я не знал, как и благодарить его, почитая себя счастливым быть под его начальством. И тогда же назначено время моего отъезда. Я спешил скорее дать знать своим родителям и поделиться с ними таким счастием, но, к моему огорчению, что я и не предполагал даже, родители не выказали никакой радости и только одобряли мое желание единственно из любви ко мне, чтобы не доставить мне сильного огорчения. Теперь я ясно вижу, что самовластно избирать что-либо в молодости опасно и что, имевши старших в семействе, непростительно употреблять своеволие.

Готовясь в путь мне неизвестный, я, по молодости своей и малодушию, нисколько не заботился о будущем и не предвидел, какую глубокую скорбь я своею разлукою доставил своим родственникам, а главное родителям, что, видя их сердечную печаль и слезы, как будто провожали меня на тот свет, и я расплакался и стал что-то страшиться, не мог разобраться в своих чувствах и совладать с своим сердцем. Но все-таки, кое как собравшись, […] я прервал тягостное, мучительное […] стал утешать их тем благополучием, какое ожидает в будущем все наше семейство. Последнее прощание описывать не стану – оно почти всем, имеющим любимых родителей и любящих своих детей, более или менее известно по своей трогательности и мучительности расставания.

Простясь и получив благословение от родителей, я выехал из любимого мною дома, где юность моя не знала бурных страстей мира, присоединяясь же к придворной свите, [л. 2] с которой мне назначено было ехать. Я кажется исполнял веление какого-то голоса и в дороге в первый раз в моей жизни начал раздумывать о себе самом. Зачем, думал я, еду туда, где нет ни родных, ни знакомых, которые призрели бы меня в случае нужды? Зачем удаляюсь я от отца, матери, родственников? Тут я, выдохнув из глубины сердца, сказал, что так, видно, Богу угодно, а на душе опять стало так грустно, больно, сердце до того разболелось, что слезы невольно катились из глаз. Куда же я гожусь, продолжал я раздумывать, не бывши воспитан так, как воспитываются в нынешнем веке, и какую обязанность в силах буду нести? Такие думы открыли мне очень невыгодную для меня картину прошедших моих дней.

Наконец приехал я в Петербург, который не так уже казался мне привлекательным, как я его ранее представлял себе. Тоска душевная не давала мне возможности заниматься его прелестями и самыми выгодами, прежде меня прельщавшими. Опыт доказал, что чувство не обманывало. Живя во дворце мнимого моего благодетеля, я видел в полной мере пороки, к каким по простоте моих понятий, сердце мое еще не было подготовлено. Следовательно, по непривычке и не казались мне с хорошей стороны, но к мучению моему, в самом гнусном виде, от чего в глазах моих и благодетель мой терял цену. Думал я, однако ж, что он, хоть мало, но печется обо мне. Но думал я об этом именно тогда, когда он забывал, что я имею в нем нужду. Совестно мне было и стыдно напоминать ему часто о нуждах моих, но и ему самому, однако ж, было не легко слышать вопль страждущего сердца, потому что всегда отходил от меня со смущением и робким уверением о скором моем определении, сознавая свою ложь. Теперь вижу, что и знатную особу пред человеком мало значущим совесть обвиняет иногда, потому то они редко к себе и допускают тех людей, которые напоминают [л. 2 об.] им собою их несправедливость.

Три месяца проживши в тщетной надежде, я получил известие из Москвы, что меня и из настоящей моей службы за просрочку выключили. Сказывано об этом грустном для меня известии гофмаршалу, думая, что его тронет мое положение, а он еще и рад был этому. Теперь, сказал он, без хлопот можно определить скорее, не утруждая никого просьбой об отставке. Я хоть и был порадован таким его приветствием, но, уже привыкши к ним, мне не было от того легче. Я вышел от него с сердцем, полным тоски и печали; слезы невольно текли из глаз, и я бы совершенно предался пагубному отчаянию, от которого родились бы и все пороки, ведущие к вечной гибели человека, если бы Провидение не сжалилось надо мною: Оно открыло мне место пребывания моего дяди, который, выслушав всю историю моего странствия, призрел меня и радости моей казалось не будет конца. С этого времени, чем чаще я стал бывать у дяди, тем больше становился покойнее. Иногда, сидя у него один, я боялся выдти. Мне все казалось, что меня как будто гоняли по всему городу и не давали покоя и как будто я нашел такое безопасное место, в котором меня не смели тревожить. В этом-то кротком убежище я серьезно уже начал помышлять о себе. Рассудок в спокойные минуты, кажется, господствовал во мне. Я начал учиться, как должно молиться и благоговеть Господу, от чего и ошибка моя в моем мнимом благодетеле более не страшила меня, и я начал удаляться от него.

Время, назначенное к определению моему, приближалось – это было к Новому году. Дня этого я, разумеется, ожидал с величайшим нетерпением, надеялся и в тоже время не очень верил. Находясь в таком томительном ожидании накануне Нового года, вдруг слышу, что мой благодетель получил указ об отставке. Это меня как громом поразило и действительно на другой же день приготовления к выезду [л. 3] из дворца. Переезд сей и уничтожение моих надежд привели меня только в уныние. Мы переселились к светлейшему З, где образ жизни почти не имел никакой перемены, но здесь я находил утешение в превосходной музыке, которая составлялась каждую неделю из лучших охотников, в числе коих всегда находился известный Диц[89]. С этих музыкальных собраний я всегда должен был уходить вследствие того, что равнодушно без слез не мог тогда слушать хорошей музыки. Живя таким образом здесь некоторое время, во мне родилось сильное непреодолимое желание уехать куда-нибудь из Петербурга на службу. Благодаря стараниям дяди моего мне было предложено ехать с губернатором в В… губернию, и я с удовольствием согласился, а потому и переехал к нему, чтобы с ним вместе отправиться в путь.

Из М[осквы][90] ехал я до В. с товарищем, молодым человеком; с ним ознакомился, как с попутчиком, не больше. По крайней мере так было с моей стороны, ибо я был занят больше собою и мало о чем говорил с ним. У Зверинца, шедши пешком, я опередил его и вижу, что на дороге лежит хлеб. Я с радостию поднял его и с трепещущим сердцем взглянул на небо, благодаря Бога от всей души, что он вояж мой осчастливил высоким насущным даром.

В самый день Пасхи приехали мы в В. Благосклонность моего начальника много облегчала меня, но расстроенное состояние моего духа так тревожило меня, что я, живя у него, против своей воли был скучен. После Св. Недели мы со всем домом губернатора и многими чиновниками отправились в В., куда кое-как добрались только через 11 дней по случаю разлития рек[91]. О городе В. и его окрестностях ничего замечательного положительно сказать нельзя. В суровых нравах жителей кажется живо изображена суровость севера. Вскоре мне дана была должность, но уныние не оставляло меня. Читал книги, брал их с собою в город и внимательнее присматривался [л. 3 об.] ко всему меня окружающему. У губернатора я был как свой человек, имел много поручений – не по летам и опытности, но единственно из-за его доверия ко мне. Был командирован для набора рекрут при вице-губернаторе[92], по поставке в Петербург хлеба и проч.

Три с половиной года я прожил в В. губернии, которую почти всю объездил с своим губернатором и выехал из нее тогда, когда начальник мой был сделан сенатором и по его желанию и я был причислен в тот же департамент, куда и он был назначен, а потому я вперед поехал в Петербург. По приезде же узнаю, что генерал Л. писал уже обо мне, чтобы меня прислать к нему, и, когда увидел меня лично, то и оставил при себе, списавшись с сенатором[93].

Новая жизнь и новые занятия, весьма разнообразные, не легки были для меня. Сверх казенной должности в ведении моем был архив Л., издаваемый им журнал и другие книги, так что, занимаясь с утра и до 12-ти часов ночи, для себя лично у меня времени уже не оставалось. И так продолжалось более года. И только по приостановке издания журнала[94] я мог воспользоваться некоторой свободой и посещать изредка дорогих для меня знакомых. В течение этого короткого служебного времени отец мой и двое братьев умерли, и я остался единственной опорой семьи. Мать же после такой тяжелой горестной утраты посвятила себя на служение Богу и удалилась в обитель, а я положительно не знал, куда мне деться от тоски. И в это-то время душевного угнетения, а потому же и встреча с одним моим приятелем, ехавшим в Сибирь, родилось во мне в виде расстояния желание самому попасть в Сибирь, осмотреть ее и получить о ней понятие. К этой решимости много способствовали и благоприятные обстоятельства. По рекомендации некоторых влиятельных особ я принят был к сибирскому генерал-губернатору[95] и 11-го января [л. 4] 1811 года я уже был отправлен из Петербурга в Иркутск.

Проезжая через Москву, я пробыл в ней до 16-го февраля. Моя мать жила в монастыре, но не имела еще собственной кельи, а потому, воспользовавшись представившимся случаем, мы купили особый домик и, прибрав его, отпраздновали переход. Никогда я не забуду того удовольствия, когда добрая игуменья со своими сестрами посетила нас. Все благословляли нас, все радовались нашему удовольствию и, расставаясь с ними, я чувствовал сильную тоску, уныние и опасения будущей жизни в стране, мне неизвестной и, по общим сведениям, ужасной, где у меня не было ни одной души родственной или близкой мне.

При выезде из заставы звон колокольчика заставил меня обратить внимание к самому себе; с постепенным удалением мне казалось, что я все более и более сиротею.

В Нижнем и Казани видел гостеприимство знакомых и родных моих, но уже никакия развлечения меня не занимали. 7-го марта я выехал из Казани и с этого времени занятия мои и наблюдения стали совсем другого рода. Меня окружали татары, чуваши и вотяки, с которыми я занимался, привыкая к их объяснениям. Не могу сказать, чтобы после нежных приветствий мне было бы особенно приятно видеть и сталкиваться с такими особями человеческой природы! В Вятской губернии пришлось много потерпеть от дурной дороги, а в Пермской и того хуже. Из заднего моего сундука повыскакивали все вещи, которыми я запасся для Сибири. Хотя все это и грустно было, лишившись необходимого запаса, но я мало унывал, ибо это меня развлекло.

Привыкши уже жить в повозке, я тихо подвигался вперед. Дорога начинала портиться и меня сильно толкало на каждом ухабе. При тихом звуке колокольчика моего вдруг слышу ужасный шум и треск и узнаю, что недалеко имеется железный завод. Я остановился и пошел осмотреть его. Вхожу и в [л. 4 об.] длинном ряду представилось мне множество печей, изрыгающих из себя пламя. У каждой – наковальня и по нескольку человек, подкладывающих под ужасные молоты раскаленное железо. И молоты, упадая, производили такой шум, что кто бы как сильно, даже неистово не кричал, услыхать положительно ничего нельзя было. Это было как бы изображение вулканного царства.

В тот же вечер я был в Екатеринбурге, проехал мимо монетного двора[96], но не останавливался для его осмотра.

Тащась почти что по земле вследствие стаявшего снега, я думал, что в зимней повозке далеко не уеду, но, подъезжая к Тобольску, такие морозы встретил, каких у нас в России и не бывало. Проехав степи, я встретил бесподобные места и забылся было на некоторое время. И мне представлялась вся жизнь человека: в лесу, между людьми, мне неизвестными, отдаленный не только от роскоши и удовольствий, но даже и от необходимого удобства, я ощущал крайнюю нужду, чтобы иметь хоть какую-нибудь комнатку для отдыха, которую я предпочел бы всякому удовольствию. Вот, думал я, как мало нужно для человека! Одна нега и роскошь приучает его к прихотям. В это время я въехал в первое поселение несчастных. О, как было тяжело у меня на сердце при взгляде на них! Занимаясь рассматриванием поселенцев, которые подходили к моей повозке, приметил я одного, стоящего поодаль от всех в хорошем тулупе и бобровой шапке. Он смотрел на меня как бы украдкой и утирал свои слезы. Он кажется так был убит своим горем, что даже не отвечал на вопросы его товарищей. Кто бы, глядя на сего молодого, статного, красивого собою человека в его положении не выронил невольно чувствительной слезы? Я хотел было побеседовать с ним, но сердце мое так было стеснено, потрясено этой сценой, что не мог выговорить [л. 5] ни одного слова, даже не мог приказать остановить лошадей, а только, упав на подушку, расплакался, как ребенок. Мне пришло в голову, не знает ли он меня? Или не желал ли он узнать, не из его ли города я, не знаю ли кого-либо из родных его или близких и дорогих его сердцу? И не смел остановить меня и спросить. Весь остаток того дня я провел в мучительном состоянии. К 20-му марта начали показываться птицы, которых раньше не было видно; дни были ясные и ехать было приятно. Однажды ямщик, показывая на стада тетеревей и диких голубей, спросил, нет ли у меня с собой ружья? Как я был тогда рад, что не имел такого разрушительного орудия! Но в таком месте восторги радости не могут продолжаться более мгновения. Каждое поселение напоминало об участи, гнетущей человека, не рассуждая, что того требует правосудие.

По приезде в Тобольск я явился к губернатору[97] с рекомендательными о себе письмами. Он принял меня очень ласково, и я отобедал у него по его приглашению. Тут встретил я молодого человека, приехавшего сюда из Петербурга на службу, с которым мы тотчас и ознакомились. В разговоре между прочим он спросил меня, жаль ли мне Петербурга? А у самого на глазах слезы. Заключа из сего, что он оставил там какой-нибудь предмет, дорогой для его сердца, я отвечал, что, решась ехать, поздно теперь раскаиваться, а надо думать о настоящем.

Он вздохнул и сказал: верно, вы были свободны, прежде чем решились на эту поездку? Натурально, – отвечал я, – если бы я связан был такими узами, которые бы не позволяли мне решиться на это, тогда я навсегда был бы лишен спокойствия.

После он признался, что оставил там свою любезную, на которой оставалось только жениться, и проклинал честолюбие, принудившее его расстаться с нею.

[л. 5 об.] Город Тобольск имеет довольно хороший вид; главное строение расположено на высокой горе, и сам окружен горами. На другой день утро было ясное и я хотел было осмотреть местоположение и некоторые окрестности города, но вид несчастных остановил меня: таская на себе ужасные цепи, они ходят по улицам для испрошения милостыни; просьба их состоит в обыкновенном вое, который слышен по всему городу, а потому я поторопился поскорее оставить место плача и стенаний. Но куда стремился я? Все далее, к тем же грустным картинам.

За Тобольском климат города теплее и начинало порядочно таять; дни были прекрасные; поселения встречались на одних только станциях. Беспрестанно попадались горы, а на одной из них мои лошади остановились. Тут же подымались на клячёнке старик со старухой, и я, шутя, предложил им впрячь ко мне свою лошаденку, а они с почтением отвечали, что лошадь их и так едва тащится. Я стал спрашивать старика, которому было лет под 70-т уже, куда и зачем едет?

– Молиться, батюшка, – отвечал он, – чудотворцу Иннокентию[98], в Иркутске.

Я удивился такому дальнему пути и спросил: а откуда?

– Из России, – отвечал он.

– Да, что понудило?

– А вот, батюшка, – сказал старик, – я был очень болен, в страшном расслаблении и почти что при смерти, я и обещал, что, когда будет легче, сходить туда, в Иркутск, к чудотворцу Иннокентию. Мне стало легче, а потому как же не выполнить обещания? Вот я собрался, а как еще слаб, то вот и лошаденку взял с собой и кормлюсь подаянием.

– Да, спасет тебя вера твоя, – сказал я ему и дал несколько денег, за что они оба, упав на колена, со слезами благодарили меня, как будто бы я и ни весть какое благодеяние для них сделал. А между прочим внутри себя я почувствовал [л. 6] какую-то благодатную тишину, спокойствие, какое-то внутреннее довольство собою и тихую радость, какового чувства я давно уже не имел и в тоже время подумал: а вот же богачи проматывающие капиталы, имения и т.д., всюду скучающие и рыскающие за какими-то призрачными удовольствиями, никак же не могут доставить себе, вследствие своей неги и пресыщенности, даже чего-нибудь похожего на удовольствие. А проехали бы по этой стране несчастных, может быть удовлетворили бы одного, оказав помощь другому. Наверное, обрели бы при виде радости их душевный покой на некоторое время! Взобравшись на гору и расставаясь со стариками, я просил их, чтобы они зашли ко мне в Иркутске; монастырь от города в 7 верстах[99].

Продолжая путь мой далее, стали попадаться кресты. На спрос мой у ямщика, для чего поставлены эти знаки, узнал, что тут похоронены убитые на дороге. Это меня обеспокоило, но, впрочем, думаю, чего же бояться? Ведь разбойникам нужны только деньги да вещи. Я пожертвую всем, все им отдам, так за что же тогда им убивать меня? Такое рассуждение меня ободрило.

В один день, идя садиться в повозку, вижу молодого человека, подающего мне бумагу, прося прочесть ее. Это оказался несчастный, бывший поручик по фамилии Князев, разжалованный в солдаты и следовавший в дальние гарнизоны за Иркутск. Он просил милостыни. Ужасно было положение его; он был без рубашки, в одном кафтане и уверял, что был болен в дороге и все, что у него было, украли. Поистине, жалко было смотреть на него, когда он, задыхаясь от слез, едва мог рассказать свое печальное положение и даже не мог поблагодарить за данные ему мною 5 рублей, а еще более растрогался и только поклонился.

Проезжая Томск и его губернию, я не нашел ничего заслуживающего внимания, кроме разве убийственно скверной дороги, от которой меня всего страшно растрясло. Наконец вижу два каменных столба – это граница Иркутской губернии. Тут встретил я партию несчастных, которых [л. 6 об.] гнали на поселение; в ней были женщины с малолетними детьми. Бог, видимо, хранил их.

Приехав на первую станцию, вижу дом для приезжающих, очень хороший; в сенях – очаг, две чистых комнаты с голландскою печью, и тотчас явилась прислуга – при каждом доме назначается каморник или сторож – какая ж это прислуга? Боже сохрани всякого отдавать таким прислугам приказания! Старик лет 60-ти, убеленный сединою, величественного вида, требовал приказаний. Нельзя было не спросить его, кто он такой. Это бывший штаб-офицер и городничий Бедряга; дети его в военной службе[100]. Не допуская его до услуги, я велел своему человеку приготовить чай и насилу упросил старца напиться всласть. Я боялся расспрашивать его о причине ссылки, чтобы не оскорбить, но разговор сам довел до того, что он рассказал мне как, имея судебное дело и, быв недоволен решением судей, сделал в присутствии грубость, и за это наказан.

Прощаясь с ним, я приглашал его, если будет в городе, приходить ко мне.

Дорога в этой губернии особенно хороша и сравнительно с пройденными мною местами содержится в отличном порядке. На всех станциях я находил подобные прислуги, и всегда беседовал с огорченными, не имея возможности ничего более для них сделать.

До Нижне-Удинска дорога, вследствие оттепели, становилась дурна, и я едва дотащился до города. Там встретил любезного экспедитора, который уверил меня, что оставшиеся 500 верст затруднят меня по тяжести моей повозки, и по совету его я велел переложить в две почтовые; между тем написал в Россию письма.

Иркутск 1811 года

С небольшим в полтора суток я проскакал 500 верст и 28 марта в среду на Страстной неделе[101] приехал в Иркутск около обеда. Мне уже была приготовлена квартира приятелем [л. 7] моим, который как нарочно встретился со мной при въезде в город; он прежде меня приехал на службу и уже несколько обзавелся. После обеда, немного поговоривши с ним и получив некоторые необходимые сведения, я поехал к губернатору[102], которому, представясь как начальнику, подал о себе рекомендательные письма от Л, Р и Л[103]. Он предложил мне множество вопросов, хотя и без особенной благосклонности, и спросил меня, какое я желаю иметь место, конечно, испытывая меня. Я же, не считая приличным и удобным назначать самому себе место, поручил всего себя в его полное распоряжение. После этого он отпустил меня. В первый день Праздника губернатор представил меня своей супруге[104]; был с прочими чиновниками в соборе у обедни, после которой был приглашен на водку к архиерею, которому был рекомендован также губернатором. На другой день вместе с губернатором ездил с его визитами, потом катались по городу; он рассказывал мне, что именно им в управлении губерниею устроено, и нельзя было мысленно не отдать справедливости его деятельности и устройству. Я видел такое казенное здание, которое приятно было бы встретить и в столице[105]. На третий день губернатор с супругой были званы на обед к уездному почетному купцу, куда и меня взял с собою. В карете разговаривали о разных предметах, и за мои суждения губернаторша обозвала меня серьезным, но таким тоном, который мне не понравился, что я и поставил на замечание. На гостях я был принят хорошо; собрание было большое, и дам было порядочно, но больше жалких по виду и обращению. Одна только жена грека выделялась от прочих. К ней за столом, сколько я не обращался с разговором, но она мне почти совсем не отвечала, имея может быть к тому свои причины, так что я занялся общим разговором. После обеда губернаторша поехала делать свои визиты, а мы [л. 7 об.] с губернатором отправились гулять. На конце города он показывал свою мызу, рассказывал о своих предпочтениях, как ее устроить приятнее и лучше. Действительно, местоположение прекрасное: позади мызы – роща, по которой протекает речка Ушаковка с быстрым течением; ее называют целительною; за нею – горы и ввиду два монастыря. Заходили к купцу, у которого по обыкновению стояло множество закусок и более всего китайских (это, между прочим, продолжается целую неделю). Губернатор сказал мне, чтобы я познакомился с его детьми[106], взяв им несколько фруктов, что, разумеется, я и исполнил. В приходе к нему губернаторша уже была дома; он сказал ей, чтобы мы занялись чем-нибудь, но она отвечала, что не знает, что со мной делать. Правда, я не торопился стать на более короткую ногу, но, чтобы не показаться совершенным дикарем, я предложил играть в детскую игру, отчего и отношения ее ко мне, а также и детей переменились к лучшему, и мы несколько сблизились.

О самом городе можно сказать, что местоположение его прекрасное; он окружен весьма высокими горами и в перспективе видны древние леса. В самом городе протекают две реки. Первая – Ангара течет от Байкала, большого озера, которое называют там морем, и другая – Иркут, впадающая в первую почти у самого собора. Ангара так быстра, что на ней нельзя утвердить никакого моста. Город весь построен на ровном месте, довольно велик, но хороших зданий очень мало.

Вскоре после праздников мне была дана должность асессора двух экспедиций и вслед за тем прикомандирован первым членом строительной комиссии, а через несколько дней дали должность советника губернского правительства (так называлось там губернское правление). Вот таким образом я и начал службу в отдаленном крае Сибири и, [л. 8] хотя и скучал о друзьях своих, но находил иногда и приятную беседу в кругу людей благомыслящих; общества не избегал, но все-таки мало им занимался, боясь привыкнуть к их образу жизни. Бродя по окрестностям города, я нашел одно место, куда ходил с большим удовольствием: вверх по реке Ангаре прекрасные ручьи, рощи и овраги, утесистые берега наполнены каменным углем; вдали видны заморские горы, отстоящие далее 100 верст. При виде их подумаешь, что это облака, судя по оттенкам, белеющимся от снега, никогда не стаемого вследствие громадной высоты их вершин. Вблизи же поля, усеянные лилиями нарцизами (называемых в Сибири сараною[107]) и другими цветами, которых в России я не видывал.

С 26-го на 27-е мая в Иркутске в 4 часа утра было землетрясение. По сделавшемуся удару и колебанию почвы я в ту же секунду проснулся и не очень испугался, благодаря предупреждениями тамошних жителей; сел к окну и ждал, не повторится ли еще, но повторения не было[108]. Долго я не ложился, мечтая о различных изменениях природы. Так, думал я, проходит и вся жизнь человеческая, как сей мгновенный удар! Что может представить себе человек к утешению в последние минуты жизни? Она протекает чаще всего в трудах к приобретению имущественного блага и нередко с потерею здоровья, а иногда и со вредом ближнему, и что же бывает наградою за великие труды? Слезы, а иногда и проклятия обиженного! Таково-то сердце человеческое; оно всегда слабо к повиновению рассудка, хотя и знает, что для счастия нужно весьма немного. Сколько мудрецов-математиков употребляли времени на исчисление пространства земного и небесного, и едва-едва упоминали о пользе лучшей, размерять жизнь по состоянию. Много нужно положить труда, к несчастию нам незнакомого, чтобы глядеть всякому за самим собою, запустить же, [л. 8 об.] так сказать сердце свое, все равно что потерять благо навеки. Как от одного семечка вырастает множество других, так и один порок порождает другие, и наконец так зарастает ими, что уже совершенно потеряешь способность к их исправлению. Как одну вредную былинку легко было нам снять с поля, чтобы в будущее время не вырывать их тысячи, так равно, истребя один дурной помысел, не трудно было бы избавлять себя от горестных последствий многих. Вот отчего мы часто жалуемся на судьбу и ей приписываем, что она угнетает нас сверх силы; разобрав же хорошенько, найдешь, что орудием добра и зла есть сам человек, почему он и называется властелином, обладателем. Виноваты ли предметы или вещи, которыми не так действуешь? Виноват ли тот нож, которым убивают? Такие мысли поневоле теснятся в голову, видя постоянно пред глазами несчастных.

9-го июля по званию члена строительной комиссии был при закладке триумфальных ворот, сооружаемых на пожертвования купечества[109]. Поутру, когда к губернатору собрались все присутствующие, мимо его дома прошло войско и расположилось по берегу Ангары; потом все чиновники поехали в собор к обедне, после которой с крестным ходом пошли на место строения мимо войск. Там отслужили молебен и, когда пели многолетие Государю Императору, стреляли из пушек и ружей. Под фундамент были положены две свинцовые доски с надписями: 1-я на какой случай и при каких начальниках заложены, 2-я кто пожертвовал сумму, имя архитектора и мое со всеми членами строительной комиссии[110]. В этот день членами магистрата дан был бал в доме генерал-губернатора, а вечером сожжен был фейерверк. При рытье земли под фундамент я заметил, что земля растаяла только на полтора аршина. Это мне показалось странным, так как [л. 9] климат в Иркутске также тепел, как и в России. Между тем, по берегам оставшийся лед не пропадает ближе Петровок[111].

Иркутск сам по себе многолюден, но довольно бывает так называемых братских из рода Мунгал[112]. Платьем у них служит овчинная парка, похожая на тулуп, но без разреза; у иных – оленья. Когда им жарко, они спускают ее с плеч и, так как белья у них никакого не имеется, то тело их от того очень твердеет и черно[113]. Иркутские дамы не жалуются на такой костюм их. Жизнь братских не опрятна, смерти боятся чрезвычайно; кто из семейства их сделается очень болен, того почти совсем оставляют одного. Один мальчик, быв оставлен для ухода за его двумя больными братьями, соскучился ходить за ними и убил их, о чем и производилось следствие. Правительство сколько ни старалось прекращать подобные явления, но нередко случалось, что больные умирали с голоду. Забавою ребятам служит стреляние из лука, зимою – катание на собаках и перевозка на них из леса дров.

Губернатор жил летом в публичном саду против тюремного замка. В первое воскресение я был с ним у обедни в тюремной церкви, довольно хорошо отделанной; в стороне ее дверь с железною решеткою. Пока я раздумывал, что сколько теперь под моими ногами находится несчастных страдальцев, я вдруг услыхал в сводах как бы сотрясение цепей. Я начал вслушиваться и эхо становилось слышнее. Наконец начали входить один по одному в отделение за решеткою окованные кандалами и окруженные стражей несчастные общественные отверженцы. Они молились, кажется, усердно, а я не спускал с них глаз, стоя как окаменелый[114]. Хотел было потом осмотреть все места их заточения, но невольное содрогание остановило меня. [л. 9 об.] Входя все более в связи с жителями, я начал чувствовать некоторые неудовольствия, которые возмущали мое нравственное чувство до того, что мои идеи о жизни пришлись, кажется, не к месту и трудно применимы, но за всем тем я не был расстроен, а только холоден, равнодушен ко всему меня окружающему. Жизнь, совсем мне не свойственная, отняла у меня совершенно охоту продолжать службу. Клевета людей дурных в глазах благоразумного, хотя и не вредна тем, кто не выслуживается низостью, но все-таки много надо иметь осторожности, ибо царству зависти предоставлен большой простор.

Бывши в кругу общества, однажды я узнал от некоего доброго чиновника об одной несчастной старухе Дуровой[115]. Она была богатая помещица в Малороссии, сосланная за тяжбу об имении с родственниками. С ней был и племянник ее Федоров, подпавший под несчастие вместе с нею. Вот как я слышал об этом происшествии: родственники показали на нее, что она присваивает себе чужое имение более 1000 душ. О сем было доложено государю Павлу 1-му, который повелел лишить ее дворянства и сослать на поселение с ее родными. Когда исполняли повеление, в это время у нее гостил ее племянник, приехавший из полка повидаться с ней, и попал под несчастие. Справедливо это или нет, не мое дело судить, но скажу только то, что при первом слухе о ней меня невольно повлекло к ней, чтобы повидать ее. На другой же день я отыскал ее в хижине, обремененную бедностью и дряхлостью. С ней была и пришедшая из привязанности к ней ее девка. Сказавши несчастной о себе, я заметил в ней радость, смешанную с робостью, но несколько слов, сказанных мною ей в утешение, успокоили ее, и она даже улыбнулась, но такою душераздирающею улыбкою, что лучше никогда не видать ни у кого такой улыбки. Оставленная без крова, без пристанища, без [л. 10] пищи, лишенная имени, она имела одну только милость – это разрешение жить в городе. Я сказал ей, что узнал о ней от чиновника, ее земляка и приехал познакомиться с ней; начинал шутить, чтобы она меня по принятому обыкновению угощала. Она поняла мое приветствие и дала мне почувствовать, что угощает меня своею благодарностью, которая у нее одна только и осталась для этого. Столик и лавочка – вот все убранство ее хижины. Мужичий тулупчик и несколько тряпья были ее постелью, а потому осмотр ее наружного богатства не много занял времени, и она заставила меня обратить все внимание на состояние души ее, которая вся обнаруживалась в потухающих глазах и на удрученном ее лице. Я старался отдалить разговор о ее положении, не упоминал о бывшем ее состоянии, начал звать к себе в гости, а она стала смеяться и кажется желала выронить несколько слезинок, но они уже у нее иссякли. Мы пока распростились.

На другой день является ко мне ее племянник. Кто же он? Буточник![116] И одежда его и вид наружный обезобразили кроткую его душу; в убожестве и смирении кажется унижением, однакож, в глазах моих он возвышен был за то, что и в этом положении не совратился с пути добродетели. Я выпросил ему место у откупщика.

Не замешкала прибыть ко мне и дорогая моя гостья, семидесятилетний агнец. Это было поутру, когда у меня топились печи. Я встретил ее с восторгом, а она приветствовала меня, как старая моя приятельница. Видя, что холод отнимал последние силы ее живости, я тотчас поставил перед печкой стул, посадил ее, расстегнул богатой ее тулуп, взял ее костыль и приложил руки ее к огню. Она без всяких оговорок повиновалась мне, как малое дитя. Между прочими разговорами [л. 10 об.] мне очень хотелось узнать, не увеличивает ли она горесть свою роптанием, а потому и спросил ее, не сетует ли она на строгое испытание судьбы. Представляя ей, насколько мог, жизнь вечную во всей ее славе для послушного страдальца. Этот живой мертвец улыбнулся, уверяя, что она уповает на Провидение, и сказала это таким тихим, кротким тоном, что нельзя было не поверить искренности ее слов. Мне что-то весело было, видя такое расположение души несчастной, готовой уже отделиться от бренного тела.

– А хочешь ли умереть? – спросил я ее.

– Нет, нет, – поспешно отвечала она мне, – я хочу еще пожить с тобой и посмотреть на тебя.

И опять засмеялась, утирая глаза, но слез опять не было. Если придет последний час жизни, – продолжала она, – то буду рада, покоряясь Господу. Тут подал я ей чаю, и она пред огнем совершенно согрелась.

– Видишь, как я счастлива? – сказала она. – Только не оставляй меня!

– Не сетуешь ли на кого из твоих обидчиков? – спросил я.

– Если кто и обидел меня, – отвечала она, – то я уже давно простила все им и забыла. А с тебя вот возьму обещание, чтобы ты исполнил одну мою просьбу.

– Какую? – живо спросил я, с радостию обещав ей непременно исполнить ее желание. – Только скажи!

– А вот: похорони меня сам и только.

– С величайшею охотой, – сказал я, – возьму на себя заботы исполнить последний долг и провожу тебя до вечного жилища.

– Хорошо, хорошо, – говорила она, – но, чтобы гроб был твердый, крепкий!

Разговор этот был прерван появлением одного моего знакомого, которому я отрекомендовал ее как свою любимицу. Затем, давши ей на дорогу чаю с сахаром и несколько денег, мы расстались с уверением с обеих сторон во взаимной дружбе.

[л. 11] Желал бы я, чтобы корыстолюбивые ее родственники побеседовали с нами и послушали, как она мстит им и чего тогда желала! Мы с нею часто видались, навещая друг друга. Племянник ее по должности должен был на житье выехать из города. Она же по расположению своему к нему и чрезвычайно привязанности не могла оставить его, а потому мы все, расположенные к ней, приняли участие в ее сборах, к ее устройству, во всем ее спрашивались, и сама она назначила, каким даже цветом покрывать ей шубу и смеясь говорила с нами так ласково, с такою задушевностью, что доставляла нам неизъяснимое удовольствие. Поживши у племянника, соскучась по нас, приехала повидаться с нами и занемогла. После мы узнали, что и племянник ее слег и во время болезни его бывшие у него в сборе деньги израсходовались. И хотя мы и привели кое-как в порядок его дела, но я видел, что его благородный характер не мог дозволить ему вести больше неподходящие, не свойственные ему дела; болезнь усилилась и смерть отозвала его в лучший мир. Сердце бедной страдалицы чувствовало, она тосковала и все наши утешения были слишком слабы. Когда же она узнала о смерти близкого участника своего бедствия, она спросила обо мне, но меня тогда в городе не было, я был экстренно командирован; еще более затосковала, а после, говорили мне, постепенно теряла все силы и уже не чувствовала ни положения своего, ни уничтожающейся жизни. Все существо ее разрушалось и она, постепенно утихая, заснула сном вечным. По приезде я оплакал ее и вместе радовался, что она избавилась от земных скорбей и мирской несправедливости и суеты. Зима скрыла землю, покрывающую прах моего дорогого друга, и я уже не отыскал и места того. Очень жалею, что не мог исполнить ее завещания.

[л. 11 об.] Обстоятельства жизни моей начали помрачаться разными неудовольствиями, которые я старался переносить како можно сдержаннее, тише. Партии довольных и недовольных начальством увеличивались, и мне трудно было держаться середины. Одна казалась мне слишком притеснительною, другая сторона – слишком раздражительною. Однако ж я более склонялся к притеснительным, хотя и не мешался в их дела. От дома начальника я отдалился и искал случая выйти в отставку, а это явное искание поселило больше неудовольствия в начальнике против меня.

1812-й год

Не бывавши на границе Китая, я весьма желал посмотреть на пограничное их местечко, куда и отпросился. Это было в 1812 году. Китайцы каждый год празднуют белый месяц[117], и по их летоисчислению он должен был начаться с 14-го февраля. Всегда находя удовольствие в рассматривании природы, я обрадовался, выехав в незнакомые мне места. Отъехавши 50 верст мне представилось море, окруженное горами. Из него течет река Ангара, и у самого истока не замерзает, да и у города Иркутска она становится только в декабре месяце, когда бывает около 30 градусов мороза. Снежные горы, цепь которых, сказывают, идет от самого Урала, при солнце удивили меня своею белизною с радужным от них сиянием. Они, кажется, изображали собою море, замершее в сильном волнении, но такую картину весьма трудно изобразить, почти невозможно. Восторг мой равнялся величию природы и где ж? В угрюмой Сибири, в местах, посвященных вечному страданию! Лошади мчали меня весьма скоро по морю; 55 верст ехал я на одних лошадях и не уставал наслаждаться величественными картинами, беспрестанно открывавшимися мне, как бы в панораме.

Приехавши в город Верхе-Удинск я принимал посетивших меня чиновников и, напившись чаю, отправился дальше. По реке [л. 12] Селене видел утесистые берега; некоторые части их представлялись как будто пирамидами или башнями, от времени разрушающимися.

Не доезжая на порядочное расстояние до Кяхты, пограничной крепости, я должен был оставить зимнюю повозку, так как по причине малого снега и песков далее нет зимней дороги.

Город Кяхта так не занимателен по своему местоположению, что о нем и сказать нечего; одни только имеются порядочные жилые здания; довольно живет купечества богатого, торгующего с Китаем. Около крепости – стойбища братских или мунгал. Юрты их, или жилье, наподобие котла с углами; иные обмазаны, другие нет, есть и войлочные. Внутри – нары для спанья, посреди горят дрова, а для дыма на самой середине устроено отверстие в крыше. Этим теплом они и согреваются. В углу – образная или кумирня. Кумиры металлические; пред ними горит масло, а вместо свечей курится древесная кора, издающая приятный аромат. Одежда у них из овчин с разными вышивками, увешанными бляхами и на шее различные кораллы. Мущины и женщины сидят у огня и курят табак; пищею у них служит молоко в разных видах; иногда на спичках запекают мясо, но всегда в большом котле варят рожь. Некоторые начинают строить избы и печь хлебы. Глядя на их юрты, я подумал, как должно быть мучительно рождение при такой стуже? Но видно, натура человеческая, не испорченная и не изнеженная имеет больше силы переносить непостижимые для многих трудности. Велик Строитель мира!

В ночь, в которую приехал я, узнали все чиновники, и по утру городничий, пограничная канцелярия, ратманы и купечество сделали мне честь своим посещением. И в тот же день был отозван на обед к пограничному советнику, где познакомился [л. 12 об.] с директором таможни, почтенным генералом Вонифатьевым[118]. После обеда директор пригласил меня с прочими приехавшими чиновниками прокатиться за границу в Маймачины[119], местечко китайцев, отстоящее версты на две от крепости. Празднества белого месяца у них началось в этот же день. Мы вошли в ворота и пошли по узеньким прямым улицам, на которых окошек из домов нигде не было видно. Юрты их, или дома, – во дворе; дворы устланы досками, а у иных и крытые. Кругом их фузы, или лавки, под колоннадою, куда вход посторонним не дозволяется; стены или просто выбелены, или хорошо раскрашены красками. В юрте две комнаты, одно большое окно, наподобие итальянского; вместо стекол – тонкая шелковая бумага, весьма плотная и крепкая; жаровня служит вместо печи; широкий, более двух аршин ширины диван; на нем же они и спят; на диване вместо стола скамеечка; стены внутри у некоторых выкрашены красной краской и покрыты лаком; дверью служит суконная занавесь. Народ весьма серьезный, но умный, гостеприимный, любят угощать различными сухими собственными фруктами. Прислуга их вышколена – заметно, что живут под страхом, внимательна и проворна. Нашего директора таможни очень уважали и потому может быть и принимали нас весьма хорошо. Когда начали у одного китайца готовить нам чай, я просил налить мне по их принятому обычаю, и мне подали большую чашку без блюдечка, вместо которого может служить крышка от нее. В чашку положен был чай и налит кипятком, и надо было, не снимая крышки, пить его, чтобы трава не проходила. Когда же наливают другую, то и чай кладут свежий. Потом начали разносить блюдечки, наподобие чайных, с кушаньями, которых наставили пирамидою штук до 30. [л. 13] Все кушанья приправляются по-жидовски чесноком. Из любопытства я отведывал каждое блюдо. Пирожки готовятся на пару и от того кажется, а, может быть, так и следует, они не поспевают. Вслед за тем подано было что-то похожее на самовар, в котором накладена была всякая всячина. Можно смело сказать, что там было много червей и других гадов, которых я не желал рассматривать и попробовал только суп – он очень мне понравился. При этом надо сказать, что в их городе по закону не полагается женщин, а где и есть таковые, то они не показываются. С нами же из Иркутска на ихний праздник приехали жены чиновников, которые вследствие китайского закона, чтобы присутствовать с нами и должны были переодеться в мужское платье. Сидя с ними за обедом, я взял вилку и начал болтать в самоваре. Вследствие этого мне на вилку зацепилась какая-то визига наподобие червя или мышиных ушей. Я захотел подшутить над своими дамами и предложил им, предварительно объяснив им подобие, отведать такой прелести. Они же, несмотря на то что были голодны, с криком повскакали из-за стола. Потом уже я сожалел, что своею шуткою лишил их возможности попробовать действительно прекрасного супа, да уже поправить поздно было. Выходя из юрты, сожжены были специально для нас 500 ракет. Между тем другие уже также дожидались нас у своих ворот, и мы принуждены были заходить к ним, где подвергались тем же испытаниям в угощениях, как и предыдущие, так что в конце концов угощались сами одни китайцы, потому что мы до 3-х часов успели отобедать всего только три раза, не видя ничего другого. Приборы их: вилки – две палочки костяные или деревянные, крашенные с золотом, которыми они кушанье берут, а не прокалывают, на что надо иметь особую сноровку, привычку; ножей не подают, так что кушанье на столе находится уже все искрошенное; ложки деревянные, но почти без [л. 13 об.] ручек, едва только можно держать их; для русского же заведены наши приборы.

На обратном пути нас несколько человек сговорились быть поутру у директора с визитом, но я еще не проснулся, как он сам ко мне приехал, чем и пристыдил меня и заставил извиниться и поблагодарить его за внимание. С ним мы поехали к другим чиновникам и таким образом, собравши всех, покатили опять за границу. Нас опять также принялись угощать, но я уже ничего не мог есть; все было жирно и с чесноком. Вместо обедов мы пошли осматривать город, а потом предположили зайти в театр, который начинается у них с обеда и продолжается до ночи. На всех перекрестках поделаны ворота и часовни, а в них маленькие кумирни; фасад их с высокими башнями в хорошем вкусе их архитектуры. В этих часовнях всегда бьют в котлы, тарелки, разные погремушки; по улицам никто не ездит, только одну видел на двух колесах, как клетку решетчатую; в нее садятся прежде, нежели заложить осла, ибо ход в нее спереди. Тяжести же перевозят на верблюдах, которые стадами гуляют по полю. По улицам везде однообразие, ворота у каждого растворены, вероятно, по случаю праздника. Наконец пришли к театру – он стоит на открытом месте, сцена поставлена высоко; декорация представляла комнату, у которой вместо кулис были обыкновенные двери; музыканты сидят на сцене, у одного из них я заметил скрипку вершков в шесть, а играют так уморительно, что я все время хохотал как сумасшедший, даже до коликов. Представляли что-то трагическое, костюмы героические диких народов; все зрители стоят, курят трубки и иногда громко хохочут. Приметя нас, Дзаргучей[120], начальник того местечка, пригласил к себе в маленькую галерейку, которая служит ему ложею. Я был рад этому приглашению, особенно потому что у него подавали чай, а я же довольно таки прозяб, да к тому же и закусок там было поставлено множество, чем мы и занялись очень [л. 14] прилежно, а напившись как следует и так как пьеса нас нисколько не занимала, мы и оставили театр, не дожидаясь конца. По наступлении вечера начали освещать улицы; поперек их были протянуты веревки и на них навешаны разноцветные фонари – бумажные, роговые, наподобие стекла и фарфора, шелковые и множество других сортов. Каждые ворота были увешаны ими, все здания на дворах, а на перекрестах часовни или ворота, и, так как улицы весьма узки, то и освещение от фонарей было очень яркое и весьма красиво и эффектно. На третий день нашего приезда по приглашению Дзаргучея мы обедали у него. По приезде к нему мы сначала осмотрели главную кумирню: она более высока, нежели велика; главный жертвенник уставлен хлебными фигурами, за ним лежит агнец в натуральную величину; кругом в узеньких ящичках, насыпанных песком, наставлены вместо свеч душистые прутья от ихних растений; они не горят, а курятся. На другом месте уставлены металлические изображения их кумиров, перед которыми тоже курение и горит масло в сосудцах; в другой стороне за аркой величиною сажени в две с половиной посажен пророк их Конфуций в полном одеянии из шелковых материй; по сторонам его – двое ему подобных, но немного меньше по величине. Все они на вид страшны от толщины, красного цвета лица и свирепого выражения физиономий. Есть и другие около них, тоже не так велики, но более подходящие к человеческому росту и стоят как бы в виде их служителей. Потом осматривали место их судилища: оно на дворе под хорошо устроенным навесом; большой стол для Дзаргучея; тут же лежат и инструменты для наказаний, но не смертельных. После всего этого осмотра отправились на обед. Юрта у начальника такая же, как у всех; при нем всегда находятся два комиссара. Мы были приняты им как знаменитым вельможею и приветствие [л. 14 об.] нам было сделано весьма обыкновенное. Потом он сел на диван, на котором стоял маленький столик; перед ним он сидел, поджав ноги, а комиссары по сторонам, стоя на одном колене, другое же положив на диван, мы кругом его, поодаль стола. Ихние чиновники и купцы сидели кругом других столов. Стали подавать на блюдечках кушанья. Комиссары и сами ели и прислуживали Дзаргучею, беспрестанно наливая ему в весьма маленькую чарочку теплый просяной их напиток. Во время стола пришел служитель о чем-то ему докладывать и, не начиная говорить, стал на колена. Это меня удивило, но у них уже такое правление. Как я есть ничего не мог, а продолжительное сидение с ногами на диване очень утомило меня, Дзаргучей же за столом никем не занимался, то я, отодвинувшись далее к стене, где было довольно темно, прилег и порядочно вздремнул. После обеда явились балетчики, которых мы смотрели на дворе. Во время их праздника избирается фальшивый Дзаргучей, а настоящий никакой обязанности в это время не исполняет и судов не делает. Тот же, разрядившись, ходит вечером по домам с большою свитою, как бы представляя собою род игрища. Впереди его идут шесть человек с большими на шестах фонарями, бьют в тарелки, в котелчики и во что ни попало, кривляются, поют и делают всякие дурачества. Насилу я дождался конца, и мы отправились домой. Пять дней, можно сказать, я мучился, и едва-едва меня отпустил директор, хотя для ознакомления с китайскими обычаями, их жизнью и обстановкой для меня довольно было и одного дня, но следовало соблюсти приличие.

Живя на наемных квартирах, мне очень надоело и наскучило переезжать с одной на другую и заниматься необходимыми поправками, а потому по случаю я купил себе старый домик, где раньше был кожевенный завод и, занимаясь его перестройкою, находил для себя развлечение; комнаты расположил по своему вкусу и омеблировал по-домашнему хорошо. На новоселье обедали у меня [л. 15] шеф[121] с супругою и свои чиновники, с которыми я был более близок. В особом флигеле во дворе я поместил одно бедное семейство, которое и занималось моей экономией и доставляло мне все огородные овощи. Так как я не имел своего кучера, а мой лакей и не мог быть им, то по моей просьбе полицмейстер был так любезен, прислал мне одного татарина из числа каторжных, сосланных за убийство. Это был старик с замечательными странностями, но в то же время весьма кроткого тихого нрава, и я даже удивлялся на него – неужели он мог сделаться убийцей? Рассеян же был до того, что сам никогда не мог найти дороги из присутствия до дома. Однажды человек мой сказал, что наш татарин умеет ворожить на бобах. Это меня заинтересовало и от нечего делать, от скуки приказал позвать его к себе, а также и принести бобов и пусть себе врет на здоровье, лишь бы это меня развлекло. Приходит, садится на пол и начинает что-то бормотать непонятное для меня, так как русского языка почти совсем не знал. Смотря на него я все время удивлялся, как мог такой тихий и с виду скромный человек сделаться убийцей! И однажды я спросил его:

– Татарка (так я всегда звал его), неужели ты убийца?

– Нет, бачка, отвечал он, нет, я не убийца.

– Как не убийца, да ведь ты и наказан за убийство?

– Да, да, бачка, я не убийца!

– Да за что же ты наказан то?

– По ошибке, бачка!

– Да, глупый ты человек, как же можно так ошибиться, чтобы заслужить такое строгое наказание? Как же это так случилось? Расскажи!

– А посадили меня в тюрьму по оговору в пропаже котлика (в Вятской губернии ходят за промыслом бить белок, и когда убьют, то шкуру снимают, а мясо варят в котлике, а потому котлик у них очень важная вещь) со мною сидел разбойник, русский, меня вызвали вместо него и наказали.

– Татарка, врешь ты все, я ведь узнаю!

– Ах, нет, бачка, правда, правда, так было.

На другой день, приехавши в губернское правительство, я спросил у секретаря статейный список последней [л. 15 об.] партии, а по моей части были все присылаемые в Сибирь, и я в особой комнате, возле присутственной должен был осматривать в присутствии лекаря всех и больных, и здоровых. Больных отправлял в больницу, здоровых назначал по требованиям смотрителей заводов, где оказывался недостаток в людях, так что иным счастливилось попадать на очень легкие работы, кроме разумеется тех, которые уже раньше были назначаемы на самые тяжкие работы. При чтении статейного списка я действительно не видал татарской фамилии, а нашел имянно ту, которую указал мой татарин. Я рассказал об этом случае товарищу моему, советнику, а также и другим чиновникам и предложил всем составить журнал о невинно потерпевшем, что мы сделали. Губернатор также принял очень охотно участие и послал отношение в Вятское губернское правление. Когда я вернулся домой, то позвал к себе татарку и сказал ему, что он не соврал мне и сказал правду, а потому может быть его и вернут домой. «Как бачка, домой, домой? Это хорошо, бачка, домой! Домой!» И начал как волчок крутиться по комнате, без отдыха повторяя: «Домой, домой…» Я, видя его такое исступление, и, боясь, чтобы он также не умер от радости, как случилось с одним стариком при таком же случае, начал уменьшать его радость, говоря и убеждая, что это еще не наверное, а что это только я предполагаю по чувству справедливости, а что ответ еще когда то получится.

Действительно довольно долгое время мы не получали никакого известия из Губернского правления, но наконец-таки известили, что предполагаемая нами ошибка в замене преступника оказалась правильной. Можете себе представить мою радость? Окончив присутствие, я дорогой не сказал моему татарке-кучеру об этой новости, а призвал его после к себе в комнату и завел опять с ним прежний разговор и уже обнадеживал его, что он может еще вернуться домой, если будет усердно молить о том Бога. Он опять повторял: «Да, бачка, домой, хорошо, очень хорошо домой, а трудно, бачка, трудно домой».

– Да для Бога то ничего ведь трудного то нет, – внушаю я ему, – попроси его хорошенько! [л. 16] А родные то как тебе обрадуются!

– Как же, бачка, правда, правда обрадуются, да трудно домой, бачка, очень трудно!

– Конечно трудно, – говорю я, – да ведь возможно; мы вот писали об тебе и надеемся, что ты все-таки пойдешь домой.

– Это хорошо, бачка, очень хорошо! – похвалил он меня.

– А будешь ты помнить меня?

– Как? Тебя помнить? О! Тебя помнить? Все будем помнить – и заплакал. – О! Помнить надо, да надо помнить!

– Да ты помни меня, – говорю я, – тогда, когда будешь молиться!

– Да, да молиться надо, надо молиться; Ох! Трудно домой, бачка, домой трудно!

– Как не трудно, а все-таки ты пойдешь домой, ты наказан ошибочно, а потому иди и собирайся в дорогу, одежду и денег тебе дадут и пока помолись поусерднее Богу и поблагодари Его за такую великую для тебя милость.

Действительно до самого его отъезда он так был тих, что я мог бы и забыть про его существование.

Между тем служебные мои обстоятельства складывались все хуже и хуже; никак не мог я примениться к делам, которые шли вразрез с моею совестью, а потому и от начальника своего я все более и более отдалялся, не видя возможности с своей стороны пресечь зло. Состоя, ко моему несчастию, членом строительной комиссии, я вынужден был выносить присутствие около себя прикомандированного ко мне также членом комиссии такого человека, который не мог быть терпим ни в каком обществе. Он, как меня уведомили, был наказан и сослан и опять подвергался вновь за дурные дела наказаниям, но, поступя в солдаты, дослужился наконец через протекцию начальника уже по гражданской службе до офицерского звания. Доверенность, приобретенная им неизвестно каким путем, сделала его близким к начальнику, и он получил место вахтера при хлебных магазинах, от чего считали, что у него до ста тысяч капитала. Во время возвышения цен на хлеб до двух и более руб. [л. 16 об.] на пуд бедные вдовы и сироты может быть, набравши денег Христовым именем, на один пуд хлеба получали от этого вахтера до восьми фунтов в пуд меньше. В глаза его проклинали и с плачем от него уходили. Все просьбы и жалобы на него были напрасны; так сильна была у него, грабителя сирых, протекция! Бесчестно было сидеть с ним за одним столом, но еще обиднее казалось тогда, когда по окончании всех построек его представили к награде. Самолюбие мое вместе с состраданием к другим так смешалось во мне, что я не разбирал тогда, какое из этих чувств преобладало во мне. Я просто стал ненавидеть этого человека, а вместе с ним и всех его покровителей и покрывателей, что, конечно, не укрылось от глаз всех участников зла. С этого времени они старались всеми средствами мне вредить, делали всевозможные неприятности, старались так сказать подкопаться под меня, устроили тайное следствие о моих делах, чтобы внезапно предать меня суду, но все их старания оказывались тщетными и состояние моих дел доставило мне более чести. Из Петербурга очень сильно настаивали, чтобы меня уволили от службы, что умножало в них желание вредить мне. Верно, они имели опасение, чтобы по моем увольнении не открылась вся ихняя фальшь. Мне же известно было только по письмам то, что обо мне были предписания на счет моего увольнения, но мое начальство от меня это скрывало. Трактуя об одном деле в присутствии, я противоречил за справедливую сторону, а принудил тем под видом других дел удалить меня от занимаемой должности советника. Вступя же в прежнюю свою должность, был командирован для следствия в уезд с указанием моего звания, потому что порученные мне дела должны исполняться чиновником земского суда, но я, поставя себе правило, что честным человеком можно быть везде и всюду и на всяком месте, исполнил все поручения и отдал в них отчет. Может быть, у них и тут было намерение очернить меня.

После сего губернатор переменил тон обращения [л. 17] со мной и начал входить во все мое положение. Я, хотя и уверен был, что он не должен был питать ко мне незаслуженной ненависти, но принимал его участие хладнокровно, не доверяя словам его, которые употребляются, судя по времени и обстоятельствам. Губернатор начал часто рассуждать со мной насчет моральной стороны жизни и проповедовал как истинный христианин, разбирая такие противуположности. Я терялся и недоумевал, что хотели из меня делать? Орудием их планов, не согласных с моими правилами и понятиями о чести, я быть не мог и оставался в ожидании новых испытаний.

У доброго и почтенного Шефа умер любимый младший сын; страдание отца и матери очень трогало меня. В это время они уезжали на стеклянный завод[122] и по возвращении тотчас навестили меня и взяли с собой. Супруга Шефа рассказывала мне между прочим, что они в проезд свой заезжали к бывшему председателю, живущему в лесу, между гор в одной горенке с женой. Чиновник этот, как говорили, весьма умный и добрый, был отрешен, решился удалиться от людей и удалился, ожидая решения своей участи. Жена его, весьма умная и неустрашимая, часто за отсутствием сотоварища своей горести видала беглых поселенцев, которые приходили к ней просить или хлеба, или денег. По возможности она их всех удовлетворяла и никогда не видала от них никакой обиды или огорчений. Однажды ее встретили едущею по дороге восемь человек бродяг и, остановив повозку, заглянули в нее. Увидев же ее там, они только вскричали: Ах! Это Вы? И с почтением стали просить у нее денег. В ответ она им сказала: Что вы, дураки, взбесились что ли? Разве вы не знаете, что у меня нет много денег? А как они все-таки продолжали усиленно умолять ее, то она и выбросила им мешочек с 4-мя рублями. В другой раз отделалась от 4-х человек одним пирогом. Заинтересовавшись такой парочкой, я непременно решил повидаться с ними, и вот однажды, будучи в уезде, я остановился на небольшой дороге и пошел пешком между горою и прудом, где у них была [л. 17 об.] мельница; это было уже вечером. Подхожу к маленькому двухэтажному домику, стучу у сеней с улицы и вижу выглянувшего из окна человека в колпаке, показавшегося мне великаном. Это была сама героиня. Она спросила меня, кто тут и кого надо. Я отвечал, что приехал новый для них человек, незнакомый им, но желающий с ними познакомиться. Мне отперли двери, я пошел в темноте ощупью по крутой лестнице, что показалось мне очень высоко. Войдя в комнату, я увидел кого-то сидящего у окна ко мне спиною за столом, на котором стояла кастрюля. Он ел уху деревянной ложкой, скатерти и салфетки у него не было; на меня же он и не оглянулся. Это мне показалось несколько странным и любопытство мое удвоилось. Жена его спросила меня, кто я такой и когда я удовлетворил ее любопытство, он тотчас же встал и сказал, что давно обо мне наслышался и очень рад видеть меня. Я со своей стороны, высказав им несколько приветствий, начал описывать им, как мне нравится их местоположение и в особенности восхитительная гора! Жена же его, сидевшая на постели, вдруг самым громким голосом вскричала: Черт бы эту гору взял, взвалили бы ее тебе на шею! Я испугался и вообразил, не попал ли я к сумасшедшим? Мне казалось ненатуральным, чтобы на мое ласковое приветствие, вежливость отвечали мне так грубо и с каким-то ревом. Однако я вспомнил по рассказам других, что она и в большом обществе, когда жила в городе, не отличалась лучшим обращением, а потому я обратил все это в шутку и уверял, что действительно здесь хорошо и мало-помалу мы все-таки ознакомились.

Возвратясь в город, я узнал еще новое печальное известие: нашествие неприятеля на Москву. Это доставило мне много страданий, как о моем милом отечестве, так и о моих родных, у которых не было иного приюта, как только одна Москва. Страхи умножались, а отдаленность расстояния лишала меня возможности быть участником в разделении несчастий. Все будущее представлялось очень грустным и мрачным; почта еще не приходила из Москвы, и наши приятельские беседы стали [л. 18] чаще. Мы уже думали, что при несчастном случае можем и мы погибнуть, ибо что будет значить чиновник без начальства, а что будет значить начальник, когда здешний отчаянный народ узнает о перемене! Как в Сибири мы были безопасны от нашествия неприятеля в столицу, так ужасны могли быть последствия при изменениях в правлении. В такой тревоге прошла неделя, а на другой мы получили сведение, что Москва уже взята неприятелем, и мы совершенно упали духом. Служебные дела пришли в полный застой, и мы занимались единственно только одними известиями о ходе войны. Удивляло меня чувство некоторых ссыльных: они плакали, как о потере своей собственности и незаметно было даже и тени какого-либо духа возмущения ни в одном месте. Какая настала для нас радость и какое торжество, когда мы получили весть, что французы вышли из Москвы и ретировались обратно по своим кровавым следам! Мы ежеминутно оживали, воспрянули духом. Впрочем, чувство это известно всем любящим свою родину, свое отечество.

1813-й год

Вслед за этим я получил письма. Первое – от меньшей сестры, что она приехала в Петербург, второе – от зятя. Он уведомлял меня подробно, как до вступления неприятеля главнокомандующий успокаивал жителей Москвы[123], чтобы они не боялись и оставались на своих местах жительства, но это ж, однако, нимало не останавливало никого от предохранения своих вещей. Все живущие в доме с ними выбрали в глухом и темном месте кладовую, снесли туда свои пожитки и заложили их кирпичами. За неделю до прихода неприятеля уже многое множество выехало семей из Москвы, а за два дня является мужик из деревни знакомой помещицы, которая пригласила их к себе, чему, конечно, наши обрадовались, но выехать было не на чем, пешком же для моей больной матери было немыслимо отправиться. К счастию, однако, нашли какую-то лошаденку с телегой, купили ее и что только можно было увезти с собою в узелках, то и положили. [л. 18 об.]

Доброта и гостеприимство Г-жи И.; несколько моих родных прожили у ней около 3-х месяцев. Когда неприятель вышел из Москвы, то жители, бывшие поблизости, возвращались к своим домам и находили одни развалины, полное опустошение; следы пожара обезобразили древнюю столицу. Сестра узнала, что кладовую, где было спрятано их имущество, разграбили дотла, а к болезни матери прибавилось еще горе, именно: монастырский ее домик сгорел, но я был рад хотя тому только, что они остались все живы.

В это время меня командировали для осмотра земель, занимаемых братскими народами, чтобы исчислить, сколько обрабатывается ими земли под хлебопашество, но, не докончив этого поручения, по предписанию немедленно возвратился в город, где по приезде получил новое предписание: ехать с губернским стряпчим для следствия по доносу на тайшу[124] в Тунк[125]. Надо сказать, что тайша – это есть управляющий братскими родами, а что такое род, это можно объяснить так: кто некогда был старший в семье и семья эта размножилась до тысячи или сколько бы ни было, то в тайши всегда выбирали наследников первого поколения, которые и были как владетельные. Братские народы, также как и мунгалы, веры идолопоклоннической. Шуленги[126] управляют маленькими частичками, и это звание наследственное; все же они непосредственно подчинены тайше. По прежним правам тайша мог казнить ему подчиненных, но под правлением России это право уничтожено. Не объясняя о существе моего поручения, скажу только о замеченных мною предметах. Переправясь из Иркутска через реку Ангару, тотчас переезжали величественную гору; дорога вся состояла из подъемов и спусков с одной горы на другую. На берегу Байкала вид гор поразил меня: они покрыты снегом; при подошве же их растут кедры, которые от густоты для дороги выжигаются. На одну гору мы подымались всю ночь, до утра и как мы 80 верст более поднимались, чем опускались, то в этом месте мы были близки к облакам, отчего туман, подобно облаку, закрывал все предметы. [л. 19] Холод был так велик, что я едва мог его переносить, а это было в Петровки. Наконец, увидя юрту, где нужно было переменять лошадей, я так ей обрадовался, что бегом во всю прыть направился к ней. Она оказалась без окон, с нарами и без потолка; только поставлены были от пола до крыши, что было отверстие для дыма, жерди, обмазанные глиною. Это составляет порядочный камин, и как я весь был покрыт сыростью, то и обсушивался довольно долгое время. Вследствии крутых гор мы ехали все время шагом, а я, считая, что по скорой сибирской езде 200 верст отмахать довольно одного дня, не запасся никакой провизией, а потому, если бы не мой товарищ, который был позапасливее меня, мне пришлось бы проголодать трое суток. Наткнулись было мы на одно селение между гор у берега моря и рассчитывали было там разжиться чего-нибудь горяченького, но даже и куска хлеба не могли достать. Здесь меня предостерегали, что нам придется переезжать речку, называемую Быстрая, которая течет с горы, извиваясь около ее; она от самого малого дождя увеличивается чрезвычайно и тогда уже нет возможности переезжать ее, пока не убудет вода. Случалось, сказывали, что целые воза, не устоявшие против воды, уносились с лошадьми вниз и потом пропадали в пропасти. Говорят, что она уходит в землю и потом показывается в другом месте. Издали слышал я шум ее и, когда подъехал, то эта речка представилась мне каскадом. Пока казаки разыскивали брод, я рассматривал местоположение: места картинные, но мрачные. Везде ущелья гор и лучи солнца едва проникают туда, да и то не во все места. Когда брод был найден, я сел в повозку и, так как она была довольно нагружена, то и не всплыла. На дне речки одни вымытые каменья различной величины. Еще проезжали другие речки бродом же, но те, хотя также быстры, но не опасны. Подымаясь на одну гору бывшие со мною рассказывали историю: на горе этой лежит большой камень и называется шаманским; мимо него [л. 19 об.] не должна ходить женщина и в особенности беременная. Одна из женщин, не боясь такого предания, пустилась мимо и уверяют, что умерла, не перешедши его. Все братские, проходя мимо него, и поныне кладут у камня березку.

Выехавши на степь, показались юрты или жилища братских. Подъезжая к Тунке, где мы должны были остановиться, увидели крепость для пограничных караулов. Мы остановились в слободе, довольно порядочной, в доме бывшего князя Горчакова, уже умершего, сосланного и приписанного к сему селению[127]. Дом по тамошнему большой и на прекрасном месте. Я очень был доволен, что в гостиной имелся камин, перед которым я подолгу засиживался вечерами; днем там огонь, а ночи же довольно холодные. Мы приехали вечером, а потому ничего в окружности нельзя было видеть; поутру же, вглядевшись в окошко, увидел черные облака и думал, что скопляются тучи, а после, когда солнце поднялось уже довольно высоко, то небо очистилось и все, что казалось мне облаками, ознаменовались горы и как будто бы очень близкие, не далее 4-х верст, но, по уверению жителей, до них не меньше 20. Меня очень занимало, что облака ходят несколько ниже вершин гор, но об этом я буду говорить после.

На третий день после нашего приезда мы поехали в улус за десять верст к тайше для ревизии его конторы. Там я узнал, что у них есть шаман – братский чародей, а мне давно хотелось увидать такого субъекта. Послали сказать, чтобы его приготовили. По окончании дел пошли в юрту, где уже находился шаман. Платье на нем было наподобие мантии с висячими змеями, по местам – бубенчики и разные железные фигурки. И все это при малейшем движении производило шум. Остроконечная шапка вышиною около аршина, как бы с рогами и с разными побрякушками; на ней было накинуто покрывало, закрывавшее все его лицо; впрочем, он скоро его откинул; два костыля в руках, тоже с железными бубенчиками. Когда мы сели за стол, то человек восемь его помощников сели на пол; шаман с костылями в руках [л. 20] начал ходить скорыми шагами и потрясая костылями, производил шум, жмурился, нагибался и потом застонал охриплым и страшным голосом, а когда запел, то помощники его, повторяя какие-то слова протяжными тонами, приводили его как бы в бешенство. Он более стал потрясать костылями и платьем, от чего все железо, находящееся на нем, издавало самый неприятный шум и голос его изменился. Затем, бросивши свои палки, схватил большой бубен и начал с ним прыгать, ударяя в него что было силы, беспрестанно опускал голову во внутрь бубна и губами производил сильное дрожание; лицо побагровело, глаза наполнились кровью, рот покрылся пеною. Я боялся за него, чтобы он не упал в огонь, около которого он, задыхаясь, прыгал. Наконец такой произвел шум, содрогаясь всем своим корпусом, что я невольно придвинулся ближе к стене и сказал, чтобы остановили его, удержали, но он все трясся и долго сидел без памяти, не говоря ни с кем ни слова. Так я и оставил его. Мне говорили, что они в бешенстве бросаются в огонь, стремительно выскакивают на крышу, режут себя ножом и делают предсказания, чего я уже не хотел ни видеть, ни слышать.

Возвратясь домой и позанявшись несколько дней делами, нам стало свободнее, и я возымел желание побывать на горах, из которых вытекает целительная вода. Я уже говорил, что сопки гор выше облаков и любопытство влекло меня узнать состояние атмосферы на высоте, и я решился долезть туда насколько хватит силы. Ехать надо было лесом и так как здесь часто ловят беглых, каковых и при нас было поймано шестеро, то и нарядили для конвоя братских 15 человек, вооруженных стрелами и ружьями. Время было не жаркое и, кроме мошек, которые довольно-таки беспокоили, все-таки дорога была приятная. Верст 20-ть ехал я по степи верхом; множество попадалось лавы, вероятно, здесь когда-нибудь было извержение; переезжал в брод часто встречавшиеся ручейки и, забыв уже об опасности, с двумя только провожатыми далеко уехал вперед. Камни, попадавшиеся на дороге, так были хороши, что жаль было с ними [л. 20 об.] расставаться; набрать их с собой не было возможности. Горы становились ближе и начинался густой лес кедровника и лиственницы; лесом ехали около пяти верст и чем ехали дальше, тем более он увеличивался и сгущался. Подъехав к каким-то развалинам, я остановился; вижу род какого-то здания, овального, с разными гранями, очень правильными; рассматривая его, я нашел, что оно лито из известкового цемента и изображало ноздреватые каменья. Я обошел главный корпус и по бокам два поменьше; все это было или не докончено, или разрушено временем. Внизу одного из них – подземелье; вход в него остался еще заметен. Я велел отвалить глыбу этой массы, думал войти туда, но он уже так засорен был, что нельзя дальше и проползти было, однако ж видно было, что вход был обделан, так как арка его была из цельного камня. Расспрашивал у мунгал, нет ли по поводу этого строения какого-либо предания, но никто ничего не знал. Не проехали мы далее и полуверсты, как вдруг вижу, что над головою моею как будто висят горы; невдалеке юрта, по одну сторону – навес для лошадей, по другую – высокий деревянный крест, выкрашенный черною краскою в обделанном трехугольнике. Все это было сделано Горчаковым, он изредка наезжал туда. Хотя было уже поздно, однако я заметил тропинку, которая и привела меня к водопаду. Я подошел к бассейну, нарочно как бы сделанному для ванны, а от него вверх на гору к его истоку – картина восхитительная! Старая превысокая лиственница, уже засохшая, корень у ней разделился надвое, так что отверстие было аршина полтора; из него бьет вода и, соединяясь с другими истоками, наполняет бассейн. Я выпил в короткое время, не отходя, пять стаканов и не почувствовал никакой тяжести в желудке; она приятна и легка. Братские народы получали от нее исцеление, и они на этой лиственнице прибили бурхана, своего святого, и на ней же вырезан крестик. Пока я восхищался дикою природою послышалось несколько голосов. Это значило, что прибыла вся наша команда, а в том числе и мой товарищ. Братские начали раскладывать [л. 21] огни, и я стал бродить по всем местам, где только было возможно. Потом велел наносить валежнику к толстому засыхавшему дереву и зажег его, а сам, взобравшись на такую возвышенность, с которой вершина дерева равнялась моим ногам, уселся любоваться представившею мне внизу картиною природы, освещенною пламенем горевшего дерева. Между тем сельский мой повар занялся приготовлением для нас стола, для которого припасы были: баран, соль, вода и хлеб. Братские, пустивши лошадей, собирались тоже ужинать; для них приведен был бык, которого они и не замедлили освободить от кожи, нарезали мясо кусками, и одни из них бросали на угли, другие, воткнувши на лучину, держали над огнем, и едва только чуть запекалось, уже ели, а который разрезал мясо, тот за неимением времени приготовить для себя мясо и как бы упустить время, выбирал для себя тонкие кишечки и ел их почти сырые. Такая мерзость уничтожила весь мой аппетит. Потом собранною в бересту кровью, как бы десертом, немного запекши, окончили свою трапезу. Любопытствуя, сколько могут съесть 15 человек, я увидел в остатке только голову, ноги и нечищенные ребра. Не веря своим глазам, я спросил, нет ли, не осталось ли у них спрятанного мяса. Они уверили меня, что более ничего нет и что и удивляться-то тут нечему, так как братские могут прожить, не евши, дня по четыре, но зато, когда случается иметь много провизии, то едят необычайно много и наедаются до того, что уже становятся не только неспособны к какой-либо работе, но даже и к обыкновенным телодвижениям. Надо прибавить, что за их трапезой не было ни соли, ни хлеба.

На следующее утро, вставши с солнышком, я собрался идти на гору до самой сопки или до самого верха. Товарищ мой тоже не хотел отстать от меня, и мы взяли с собой в провожатые и также для охраны пять человек, но ретивость наша и нетерпение поскорее добраться до верха горы скоро у нас охладели. Крутизна горы и рассыпавшиеся под ногами каменья сильно утомили меня. Версты две лез я как на стену и добрался [л. 21 об.] до гребня каменьев, как называли это место провожатые. Цепляясь за уступы, я влез еще сажени на две с половиной; здесь проводники меня останавливали, чтобы не пускаться далее, говоря, что между каменьями легко могут попасться змеи или какие-то другие животные, и что далее этого места никто из приезжавших не бывал. Это меня еще более подстрекнуло к выполнению моего намерения, как из любопытства, так и из самолюбия, что я буду там первый. Оглядя стену, где удобнее хвататься, я ступил на камень и полез; к стороне нельзя было много сворачивать, потому что мыс становился уже и по сторонам – пропасти, которым не видно было и дна. Одни вершины деревьев видны были внизу и казались как бы заросшею дорогой. Один из проводников часто меня предупреждал, чтобы я крепче держался и не смотрел бы вниз, и чтобы пробовал тот камень, за который должно хвататься, не шатается ли он; иначе, если он вырвется, то своим падением столкнет и меня и их. Действительно верхние каменья покачивались и мои опасения увеличивались, и я, вися на стене, держась одной рукой за камень, другой пробовал выше и выбирал который, казалось, вырвать нельзя. Проводники советовали спускаться вниз, но я лежал уже грудью на хребте, на который и перевалился с ногами. По следам моим долезли и проводники. Вставши на ноги, я чувствовал, что они дрожат и пришлось порядочно отдохнуть, прежде чем пуститься далее. Осматриваясь вокруг, на отдаленных лугах я увидал множество отсвечивающихся озер, а лес внизу казался мне травою; камни, на которых стояли мы, были серые с золотистыми искрами. Взглянув же на то место, по которому мы влезали, оно показалось еще более трудным к возвращению, чем было подниматься, но раздумывать об этом было уже некогда, да и бесполезно, а потому мы отправились далее.

Несколько сажень прошли мы гребнем и пришли до земли, где опять началась крутизна, по которой пришлось ползти, цепляясь за кустики травы. Вдруг провожатые мои остановились. Я спросил их, что это значит. Они шепотом указали мне следы [л. 22] зверя с двумя детенышами и по траве, которую они ели, узнали, что шла медведица. Следы точно шли в ров. Я попробовал траву, которую любят медведицы и нашел, что на вкус она очень хороша. Время было жаркое, насекомые можно сказать грызли меня, и одно какое-то из них влепилось в мою щеку, которую на другой день сильно разнесло и пришлось с болью его вытащить.

Такое путешествие утомило меня, однако ж, я употреблял все усилия, чтобы достичь своей цели; изредка показывался лес, травы все меньше, а потом и совсем уже не было; по тамошнему названию, мы подходили к гольцу. Воздух начал редеть и сделалось прохладно и вместе с тем уменьшалась чувствуемая моя одышка. Казалось, идучи, я отдыхал. Это означало, что мы переступили в другую атмосферу, где не свирепствует стихия. Взглянувши вверх, я увидел, что мы уже близ сопки и гора так сузилась, что остался один курган вышиною аршина три и в окружности не более пятнадцати. Подойдя к нему, хотел с торжеством, влезши на него, сесть, и, когда сделал несколько шагов, проводники закричали мне, чтобы я остановился, показывая мне с одной стороны утес каменной стены, а с двух – пропасти. Я, вися, можно сказать, оглянулся и сам испугался, но, потеряв следы, которых нельзя было увидать, спрыгнул. Кругом кургана нельзя было обойти, и я принужден был остаться на одном месте, чувствуя себя каким-то небожителем. Мне показали утес, подле которого мы стояли и которого я сначала не заметил, потому что осматривал весь горизонт видимой земли, а когда обратил внимание на него, то ужаснулся, не видя конца ему. Это была каменная стена, точно по ватерпасу кладенная. Время было за полдень, не слышно было ни малейшего дуновения ветра, солнце не пекло так, как чувствовалось внизу; вероятно, от лежащих в падях и на сопках снегов воздух уравновешивался. Я чувствовал себя так легко, как будто вновь переродился и стал чужд каким бы то ни было болезням; при самом начале всхода моего по горе голова кружилась, одышка и тяжесть всего тела подавляла [л. 22 об.] меня, но тут нечувствительно получил я новые силы и как бы и не всходил на такую высоту. При этой тишине я различил в воздухе отдаленное, чуть слышное какое-то журчание. Я спросил проводников, слышат ли и они также? Да, отвечали они, это шумит речка и показали мне место прямо по утесу вниз. Я стал вглядываться и приметил, что что-то отсвечивало и белелось в углу рва, но движения воды заметить было нельзя. Они сказывали мне, что бывали там за промыслом и что речка эта выходит из горы и имеет течение по разным ущельям, а на истоках находят хорошие камни. Я попросил их показать мне ручей, когда сойдем обратно, но оказалось, что до него надо объехать верст 15-ть.

Курган, возле которого я сидел, был из розового камня, наподобие мрамора и, желая оставить по себе какой-нибудь здесь памятник, я вырезал перочинным ножом свою фамилию с обозначением 1813-го года, а для себя вырезал хорошенькую кедровую палочку и хотел соорудить еще какой-нибудь памятник из каменьев, как мне закричали: вниз, вниз, поторопитесь, скорее. Я удивился и спросил, что за причина тому. Они показали мне в сторону, и я увидал выходящее от другой сопки облако, гораздо ниже нас. Я с большим любопытством глядел на него, как оно плыло в воздухе и наполняло всю пустоту, которая встречалась между гор. Я говорил, чтобы остаться, если оно пройдет ниже, но они уверяли, что будет туча и, если она останется в этом расстоянии и нас не замочит, так оставаться опасно будет, потому что нам сойти в то время будет нельзя, а непогода может продлиться несколько суток. Это испугало меня, и я тотчас же решился вернуться обратно. Спускаясь вниз весьма медленно от крутизны, я скоро устал, ноги задрожали, и я едва был в состоянии идти, как вдруг мне пришла блестящая мысль: ехать вниз верхом на палке. Задумано – сделано. Велел немедленно вырубить хорошую дубинку, и когда она была очищена, оседлал ее, взялся за один ее конец одной рукой, а другой за другой конец сзади и покатил. Проводники же, видя такое школьничество, просто помирали со смеху, говоря, что такого чуда они никогда еще не видывали. Посмотревши вниз, я увидал, что моего [л. 23] сотоварища-чиновника тащат вверх. Он держался за платье проводников, которые ползли с ним довольно медленно и, когда увидали меня, то спросили, далеко ли до верха? Почти половина, – отвечал я, и он стал проклинать свое любопытство, уверяя, что совсем измучился, а ничего хорошего не видел. Это, – продолжал я – потому что, ползя по горе, ничего нельзя было видеть, кроме земли и травы, а я был на небе и видел много прекрасного и теперь возвращаюсь назад и буду встречать тебя на земле, а пока до свидания. И покатил дальше. Постой, постой! – кричал он – пойдем вместе. Но я был уже далеко и только слышал их смех на мою езду.

Деревянный мой конь сохранял меня от падения и облегчал мой путь, но, однако ж, отстать так далеко от провожатых показалось мне ветренностью, которая здесь не у места. Я стал окликать их, но ответа не было, так как расстояние было велико. Добравшись до россыпей, я вспомнил, что тут проследили медведицу и остановился. По россыпям идти опасен спуск, попробовал спуститься в ров, противоположный тому, куда ушла медведица, но лишь только спустился в него, увидал свою ошибку: дороги не было никакой, лежали одни свалившиеся большие кедры, покрытые высокою травой, да россыпи каменьев. Здесь уже мой конь не мог нести свою службу, трава была по пояс.

Пройдя несколько, одна нога у меня как-то свернулась между валежником, которого не было видно, я упал и ушиб ногу до того сильно, что стал прихрамывать; в другом месте от подвернувшегося под ногами камня я упал на бок и ушиб его и плечо. Покричав несколько раз моим спутникам и не получив ответа, я не знал, что было мне делать. Воротиться назад? Не было сил. Идти вперед по рву не было возможности, хотя и отлого было. Часто мне мерещилось, как будто что-то шевелилось в траве, но я не останавливался, пока усталость и чувствуемая боль не заставила меня прислониться к дереву и немного отдохнуть. Жутко было мне, сердце сильно билось, я беспрестанно оглядывался, опасаясь встретить какого-либо зверя, против которого у меня не было никакой обороны. Ров принял направление вправо, и опасность моя увеличилась. Если зайду, думал я, далеко от [л. 23 об.] юрты, то не найду к ней дороги. При подошве – непроходимый лес без какой-то ни было дороги. Я жалел уже о каменном гребне, но далеко от него спустился. Шел я более по течению солнца и только боялся его захода. Подумав несколько, я решился оставить ров, пошел по косогору влево и начал взбираться на гору.

В это время солнце начало помрачаться от сгущающихся туч и страх мой увеличился. Если бы случилось умереть тут, то кажется и после смерти стыдно бы мне было, что пожертвовал жизнью единственно от шалости, но провидение хранило меня. Около рва везде были следы по траве, недавно приклонившейся, а как тут не бывает людей, кроме промышленников и то не ранее осени, то конечно проходили звери. Все-таки я пошел по этой тропинке и взошел на мыс, перелезши через свалившиеся деревья. С этого мыса, где надо было спускаться, я осмотрелся кругом, но не видал уже озер; вершины дерев мне показались явственно, и я очень обрадовался, потому что лес не казался уже травою и что, следовательно, я должен находиться близ юрты. Взлезши еще выше, я стал вслушиваться и услышал водопад, но влево, а как он от юрты находится в правой стороне, то я и должен был спускаться опять в ров левее. Перешедши его, опять поднялся на другой мыс. Отсюда я долго рассматривал местоположение и наконец к неописанной моей радости я увидел из леса дымок. Это придало мне живые силы, и я удвоил шаги. Лес так был густ, что скрыл меня от света, но переход был не велик. Я удивлялся только тому, что отклонило меня за два рва, хотя я спустился по одному только. Отлогость горы указывала мне, что очень близко юрта и не обманулся. Желал бы лететь, да ноги подсекались, и я прижался к дереву. Жажда, хотя и мучила меня, но я утолял ее, имея во рту смолу лиственницы. Этому научили меня братские. Наконец я увидел в лесу дым и наших братских. Можете представить мою радость и удивление братских, что я вернулся один и пришлось рассказать им все мое путешествие. Затем, немного отдохнув, пошел к водопаду, напился и бросился в бассейн, не думая ни о какой опасности, и отлично освежился.

[л. 24] Часа через полтора пришли и товарищи мои и немало удивлялись моей решимости пуститься одному по неизвестной дороге и притом опасной. Однакож рады были, что я оказался на месте. После мы смеялись, а товарищ мой признавался, что он частенько ругал меня дорогой, что подговорил его на такой проклятый путь. К ночи пошел дождь и разыгралась такая гроза, какой я не видывал и не слыхивал во всю мою жизнь. Удары грома так были поразительны, необыкновенны, как бы сыпались каменья и катились бревна, а между тем отголоска никакого не было.

Юрта нас нисколько не защищала от дождя; я весь промок и только согревался камельком, топившимся всю ночь, а потом забрался под древесную кору, с которой скатывалась вода.

На другой день, видя, что погода не разгуливается, мы решились отправиться обратно в Тунку, и я завалился в телегу, в которой была привезена провизия, но уж и досталось же мне трясясь и подскакивая ежеминутно при езде через валежники и все неровности дороги!

После сего дней через пять тайша с шуленгами приехал звать нас к себе на праздник или к назначенному ими жертвоприношению. Я сам искал случая видеть все их обряды, а потому очень был доволен такому приглашению и дал слово быть непременно.

В Тунке жила купчиха с двумя сыновьями и тремя дочерьми. Сыновья занимались торговлею, скупая зверей. Я пригласил и их, и мы все вместе на другой день отправились, предварительно отправивши вперед самовар и необходимые припасы для стола. Это было в степи, от нас не более 4-х верст. Когда мы стали подъезжать, то нас встретил тайша со всеми своими чиновниками и лучшими из братских верхами. Подъехавши ближе, мы пошли пешком, и они, сойдя с лошадей, также пошли провожать нас до приготовленного нам места, которое от солнца уставлено было деревьями, поставлена мягкая скамейка и под ноги положен коврик. Я поблагодарил за такое любезное внимание и, не садясь, пошел осматривать их порядок. Возле приготовленного для нас все приезжающие женщины и мужчины должны по их обряду поставить березку, от чего образовалась преогромная куча, в середину которой всякий бросал какую-нибудь монету, и потом подходили для [л. 24 об.] благословения к сидевшему тут ламе. Он был здесь первенствующий, а другие с причтом подле его, но наперед каждый должен был три раза поклониться в землю богдыхану, а потом уже лама благословлял каждого, ударяя книгою по голове. У березок много было навешено изображений, коим они поклоняются; перед ними были поставлены высокие кадушечки с разным мясом и молоком. Все это покрыто шкурою и воткнута стрела, украшенная лоскутками материй, а на остроге – кусок жира. Все сидящие образовали из себя круг; напереди сидели мущины ровными рядами и ровным кругом, отступя несколько – женщины и еще отступя – девицы. Когда мы проходили мимо, все кланялись, не вставая, о чем я предупредил тайшу, чтобы вставанием не наделать беспорядка. Все одеты были в самые лучшие и дорогие наряды. На тайше с чиновниками платье было из лучшей китайской материи с золотыми травами, также, как и у богатых женщин, которые сверх того были увешаны кораллами и серебряными бляхами. Обошедши всех, мы сели на свое место, и тайша спросил нас, можно ли начать службу, на что я ему ответил, что это от него зависит.

Лама имеет в одной руке колокольчик, в другой – медный значок величиною в четверть аршина и сверху на нем коронка. По знаку ламы все начали читать, а когда стали петь, то ударяли в повешенный перед одним ламою бубен. Двое отделившихся ходили кругом народа, и один с одной стороны при особом пении лил молоко на поле, а другой в противоположной стороне бросал хлебные семена по три раза. Потом взяли каждый свою кадушку и при пении же обходили кругом березок и народа, помахивая кадушками. Обошедши же три раза встали в ряды и слушали службу, довольно долго продолжавшуюся. Потом лама начал с своим причтом что-то пить из деревянных чашечек и закусывать пирожками. Мяса у них не было. За ними последовали все братские, собираясь в разные кружки. Мы, видя такой благой пример, также отправились в свой кружок, мысленно благодаря за окончание. И между этим подходили к благословению и давали ламе по нескольку денег и по лоскуточку материй, каких у кого случилось. [л. 25] Основательно подкрепившись после молитвенного воздержания, всем нам стало повеселее. Тайша, подошедши к нам, предложил посмотреть их увеселения и нам подвели верховых лошадей. Подъехавши к толпе народа, мы увидали всех женщин, стоящих в кругу, ухватясь или сплетясь руками так, что между ними никакой пустоты не было. Тут запели они свою песню, тихо передвигаясь. Скромные их телодвижения, согласный тон, не очень громкий представляли и для зрения и для слуха довольно приятное развлечение, но так как все это было однообразно, то я спросил, не будет ли какой перемены декорации и тотчас же по данному знаку все остановились. Ламы, предупредивши нас, что будут борцы, начали выбирать известных им по ловкости и силе, и сейчас же снимали с них верхнюю одежду, чтобы не за что им было при борьбе ухватиться, и, накрывши их головы, выводили на середину, а, поставивши одного против другого, снимали покрышку. Они, стараясь половчее поймать руку противника и, притянувши к себе, схватываются так крепко за обнаженное тело, что немедленно показывается кровь. Кто победит противника, того тотчас покрывают шубой и подводят к главному ламе для благословения, т.е. для получения удара книгою по голове, и вместе с тем ему дается имя какого-нибудь рыцаря. Иной с разбега старается ударить головой другого и потом, схватясь, легче сбивает; две пары таких выпустили силачей, которые, измучившись и исцарапавши себя в кровь, разошлись не победя один другого.

Потом тайша в сопровождении человек 200 или более повел нас смотреть скачки на степных лошадях. По приезде на назначенное место я просил поставить два шеста, чтобы знать, кто одержит победу. В это время к нам подъехали ламы, и один из них через переводчика, поднося нам несколько денег, завернутых в лоскутки […] сказал: «Мы вас то, государь, почитаем теперь здесь первыми и просим принять сей подарок!» Мы было отказались, но переводчик объяснил нам, что это было бы для них большою обидою. Тогда я, поблагодарив за такую честь согласился принять подарок, но с тем условием, чтобы отдать его первым [л. 25 об.] двум приехавшим раньше к столбу. Все зашумели, и я узнал, что это было их одобрение. Я отошел в сторону, и все очистили дорогу для скачущих. Лошади самые мелкие; на них сидели мальчики без седел и скакали так шибко, что и ожидать было нельзя. Когда же прискакали до назначенного места, то ламы, поймавши каждый своего, подвели к нам двух выскакавших. Они тотчас же, соскочив с лошадей, бросились перед нами на колена и, несмотря на уговаривания, оставались так до тех пор пока не отдали им награду. Тогда они, поклонясь в землю, с восхищением убежали от нас. Этой скачкой закончилось торжество, и мы поехали домой. Приятно было смотреть, как женщины сели на своих лошадей верхами и проезжали мимо нас по две в ряд и целыми рядами вместе, точно будто эскадроны по отделениям; седла поверх были покрыты красными длинными почти до земли попонами, обшитыми бахромою и кистями. Мущины ехали особо.

По приезде домой на другое утро я выглянул в окно и с диву дался: горы были покрыты новым снегом (это было 13 июля 1813 года!). Поблизости гор хлеб повредило, но цветы не увяли. Какое разнообразие: вверху – зима, внизу же – лето в полном разгаре! К 16-му числу, окончив дела, я возвратился в Иркутск, но, не пробыв и десяти дней, был командирован на винокуренный завод для исследования и по приезде оттуда, через двое суток поехал в Нижнеудинск за 500 верст для производства следствия над исправником[128]. Прискорбно видеть попавшего под суд чиновника, но я рад был, что донос на него оказался несправедливым, и ему не пришлось на меня в чем-либо претендовать.

По окончании этого поручения я получил предписание ехать в так называемое море для приведения в порядок соляного завода и ревизии дел управления завода. 17-го августа приехал к морю, где, не заставши галиота, вынужден был расположиться в гостинице и, хотя народу и много было, но мне все-таки очистили особую комнату. Проживши неделю, припасы мои все истощились, и мне уже ни пить, ни есть было нечего, а потому я писал в город о высылке мне провизии, которую и привез мне один купец, имеющий близ моря стеклянный завод. По приглашению этого купца я с удовольствием пробыл у него сутки, пробыл бы и [л. 26] еще хоть сутки, но в это [время] прискакал ко мне нарочной с известием, что галиот пришел, а потому я, не мешкав, поехал и застал их даже два и несколько купеческих судов. К ночи перевезли экипаж мой на галиот и ожидали попутного ветра, который бывает с севера и с дождем. Вдруг ночью, почти к рассвету я слышу какие-то крики, выглядываю из повозки, где я спал, потому что в каюте бывает качка сильнее, и вижу, что все матросы бегают по палубе, снимаются с якоря и распускают паруса. Я тотчас вылез из своего ковчега и с любопытством занялся рассматриванием их действиями. Штурман, стоя на корме, отдавал приказания. Лишь только мы отошли версты на две от гор, ветер надул все паруса и судно наше пошло сильным ходом. По мере удаления волны увеличивались. Я вышел было в каюту, но там голова кружилась, и мне советовали быть на палубе, и действительно лучше. Я все удивлялся, как легко поднималось судно и потом погружалось так глубоко, что все видимые по сторонам предметы скрывались. Пассажиров было много всякого рода и звания; ламы и женщины оказались слабее других, с ними делалась дурнота. Больше всего я интересовался матросами: какая у них должна быть привычка и крепкие нервы! Как их качало на мачтах! Малейшая их неосторожность может их сбросить вниз. В семь часов плавания мы перебежали девяносто верст; ветер был страшный и, когда мы пришли к Прорве[129], так называлась гавань, в которую мы не могли войти вследствие узкого, извилистого фарватера, то бросили якорь. В тут-то я совершенно потерял силы – качка на одном месте хуже всякой бури на ходу, и я свалился с ног. Штурман, видя мое неприятное положение и желая оказать услугу, предложил, если я пожелаю, перевезти меня на берег в лодке, чему я сильно обрадовался, не воображая ни о какой опасности и немедленно согласился лишь бы избавиться от невыносимого кружения. Лодка тотчас же была спущена, отряжены самые лучшие и опытные гребцы, меня подвели к борту; лодку от сильного волнения то подымет выше борта, то опустит весьма низко. В нее прыгнул штурман, за ним какой-то ехавший чиновник, а меня потом бросили в нее, когда она поравнялась с бортом и затем, оттолкнувшись от [л. 26 об.] судна, казалось, погрузились в бездну. Человек мой, оставшийся при экипаже, сказывал мне, в это время закричал, потому что нас стало не видно, и он думал, что нас потопило в волнах, которые так круто поднимали нас, что я опрокидывался назад и падал вперед. Слабость моя уменьшала страх, и я почти ничего не видал, а если бы я видел и знал, что это за штука такая бурун, катившиеся сажень на сто от берега, о который волны, ударяясь, возвращались назад белым клубом, как кипучая вода, то конечно бы не решился никогда. Я, можно сказать, встретился со смертью, когда последний вал принес нас к буруну, где лодку нашу тотчас захлестнуло пеною и, как течение было весьма быстрое, то гребцы не успевали управлять веслами и лодку повернуло боком, а удар вала был так силен, что вода бросилась через нас и покрыла все дно нашей лодки. Тут я заметил, что у наших ног стоял солдат на коленах, чтобы не захлебнуться, а между тем нас с самого хребта волны боком опускало ко дну и я уже видел песок. Вот когда настала, думал я, последняя минута моей жизни, которая вся мгновенно мне представилась, и я решился в ту самую секунду выброситься в воду в надежде, что волны выкинут меня на берег, но чуть только я пошевелился, я почувствовал, что меня по обе стороны держат за руки – штурман и чиновник. Я не противился и в эту минуту вижу над головою вал, который должен был нас покрыть навсегда, но вместо того он поднял нашу лодку и, не знаю уже, как и почему, она стала в перерез вала, и мы очутились в фарватере, где гребцы кричали от радости и уже свободно на веслах вошли в тихую гавань. Как должна была быть велика моя радость, когда я ступил на землю, если мне представилось, что я попал в рай, с ужасом оглянувшись на ад – место нашего злосчастного плавания! С какими чувствами я благодарил Провидение, спасшее меня от гибели! Этих чувств не можно описать; они так высоки и святы, что никакие слова не достаточны для этого быть не могут. Переход от смерти к жизни для человека важен как бы ни велика была надежда на жизнь вечную, где прекращаются все земные горести, однако расставаться с телесною жизнью нам кажется какою-то невознаградимою потерею. Это я уже испытал на опыте, когда еще и не ожидал близкой смерти.

[л. 27] Через сутки погода утихла и экипаж спустили. От этой гавани станция в девяти верстах, но мне после такого испытания земля была так мила, что я готов был идти девяносто верст, но всегда, видя приезжающих, ямщики высылают повозки. Дорога хотя была очень трудная и опасная, но мне уже ничего не казалось страшным. Я спускался с превысоких гор ночью; камень, кривизна дороги и ямы были так круты, что я, лежа, как бы сидел, но не выходил из повозки. Лошади были привычны, а люди держали мою повозку, и она всего только два раза перекувырнулась и то без особенного для меня вреда, благодаря тому, что верх повозки был откинут.

Приехавши на соляной завод[130], начал производить следствие по сделанному на управляющего доносу, заметил некоторые недостатки в выварке соли и, так как я видел на других заводах более лучшее устройство, то и установил по образцу прочих. Между тем осматривал все домики, где живут рабочие, более каторжные. Между ними нашел одного занимающегося деланием глиняной посуды. В России он прежде служил при фарфоровых заводах. Работу его я одобрил и позволил давать ему больше времени для сего занятия. На другой же день приходит ко мне одна женщина из несчастных, очень красивая собой, и рассказывает, что перед моим приездом этот самый мастер за ее к нему равнодушие приходил к ней с намерением ее убить, чему представила свидетелей, да и он сам мало запирался в том. Такого дела нельзя было оставить без внимания, а потому я приказал управляющему наказать его, как следует и учредить над ним самый строгий надзор.

Оттуда ездил я в селение старообрядцев, которые пришли по воле из России для избрания хорошей земли и поселения. Слободы их так хороши, что я лучше и в России не видывал. Я находил дома такие, какие могут быть только у зажиточных купцов, все с хорошим обзаведением и, видимо, с капиталами. Я уговаривал их продать в казну сколько могут хлеба […] я их не приневоливал к этому, как там обыкновенно водится, то конечно и мало имел успеха. Между тем получаю из Иркутска письмо, которым меня уведомили о новой будто командировке в Нерчинск, куда дорога очень трудная, а я же и так уже сильно утомился и измучился, а потому, поторопясь поскорее окончить здесь [л. 27 об.] дела, тотчас выехал обратно в надежде, что, когда приеду в город, может быть и не пошлют. Возвратясь к морю, нашел галиот и пробыл на нем двое суток до снятия с якоря; ветер был попутный, погода прекрасная, и, хотя шли очень тихо, но за[то] покойно. Тишина эта нас пугала, потому что в это время может из ущелья гор так дунуть, что нас начнет кидать из одной стороны в другую. Случалось иногда, что некоторые суда по неделе плавали, не смея за глубиною остановиться у берегов. Близко же к ним также нельзя подойти, потому что рискуешь сесть на мель или разбиться о подводные камни. Ветер совсем утихал, когда мы подходили к пристани, как вдруг флюгер начал вертеться во все стороны. Штурман, видя перемену, отрядил тотчас же на лодке людей, которые едва достали бичевником берега и, привязав его к толстому дереву, начали притягиваться к нему; так и избавились обратного путешествия. Купеческие суда, шедшие за нами, не допустило пристать к берегу и унесло в противоположную сторону. В самую полночь пристали мы к месту, и я тотчас приказал готовить лошадей. Они все были пущены в лес и пришлось отыскивать их с зажженными лучинами. Мне очень хотелось поскорее быть в городе или, лучше сказать, дома, чтобы отдохнуть хорошенько. Рано поутру еще приехал я и попал как раз на церемонию закладки яхты. Губернатор, не ожидая меня так скоро, весьма удивился и прямо сказал, что бегством избавился от командировки в Нерчинск.

Однако ж недолго мне пришлось поблагодушествовать в городе и в начале октября меня командировали на Илгу[131] по якутскому тракту в винокуренной завод. Добравшись до Верхоленской крепости[132] тележная езда прикончилась и надо было ехать водой по реке Лене или по утесу верхом. В это время вода спадает и мели препятствуют плаванию, однако я велел приготовить лодку и двадцать верст прекрасно проплыл, но при другой перемене волокли ее больше по дну. К тому же и шуга или лед, тогда шедший заставили меня остановиться. Надо было верхом ехать по утесам над рекою, где только привыкшие лошади могут ходить, да и ездоку привыкнуть надо. Меня уверяли, что голова кружится, глядя на пропасти. Одна лошадиная ступня показывает дорогу, поворотов нет никаких, крутизна – вверх, [л. 28] утес – вниз. Ради любопытства я бы и пустился, но мой багаж связал меня. Нельзя было его навьючить, а без него также невозможно было обойтись. Вода была в большой убыли и косогор подле утеса означился. Мне сказали, что повезут меня на санях по берегу; смешно это было, но и скучно. Шесть лошадей тащили меня по каменьям, часто один полоз был на берегу, а другой в воде. Повозка разломалась, разломался и я, однако ж кое-как тащился и боялся только того, чтобы падающие с утесов камни в лучшем случае не поцарапали меня. Половина суток была такая езда, затем показался берег, а далее – снег и я поехал покойно. Со мной было казенных денег двадцать тысяч для закупки хлеба, но купить было не у кого. Во многих местах вследствие неурожая крестьяне ели толченую кору. Остановясь на самое короткое время в заводе, я должен был ехать в Нижнеудинский уезд, а, чтобы не проезжать вторично по старым местам, мне посоветовали ехать по почти новому пути лесами, что сокращало мне дорогу верст на 500, чему я и обрадовался. Но торопливость моя оказалась тут совсем не у места: мне следовало бы пуститься в путь днем, чтобы проехать опасные места, а я поехал на ночь и заблудился в лесу. Лошади тонули в теплых ключах; переезжая через толстый валежник полозья перешиблись, и я уже боялся, чтобы мне не довелось погостить среди леса, куда забегают иногда молодцы, любящие иногда и не одни казенные деньги. К довершению же опасности случилось новое горе: подъехав к упавшему дереву, мимо которого вследствие топи нельзя было проехать, я принужден был поворотить к той стороне, где дерево возвышалось и предполагал, что повозка пройдет, но, когда лошади двинулись, то верх моей повозки сдернуло весь, и я остался в совершенно изломанной. К утру, выехавши ко степи, увидал юрту и рад был, что хоть немного могу обогреться. Войдя в юрту, нашел старуху, сидящую у огня и курящую трубку. Над огнем висел чугунный котел, в котором варилась рожь – единственная братских пища. Я выпивал и закусывал, она же смотрела на меня жадными глазами; я дал ей кусок пи[…] жареного; она быстро схватила их и кажется боялась, что скоро очень съесть. Через казака, умеющего говорить по-мунгальски я спросил ее: хорошо ли? Она расхвалила и сказала, что никогда такого прекрасного кушанья и не видывала.

[л. 28 об.] Объехав несколько селений, я послал нарочного в город по делам, требующим разрешения, и оставался пока без дела. В эти свободные минуты я мысленно пробегал свою жизнь и не нашел ничего основательного, утешительного. Настоящее положение мое поставило меня на такой путь, который был для меня труден. Губернатор, хотя и лучше ко мне относился, но его партия все еще не доверяла мне. Другие же, видя меня несколько удаляющимся от ихних дрязг, подозревали меня, а […] старался я держать один лишь нейтралитет, видя в нем одном себе спасение и спокойствие.

Не получа разрешения по посланным мною делам и скучая бездеятельною жизнью, я возвратился в город. Такая служба казалась мне уже неволею, а покоряться всей участи тяжело. Я скорблю, улыбаясь, горюю, веселясь и в кругу своих сослуживцев пою песни, плача! Положение мое таково, что должно всегда бодрствовать, следовательно, унывать некогда; физика телесная и моральная имеет много работы, не достает только душевной пищи! Или Сибирь – страна горестей – стала жертвою беспечности? Но не мое дело судить о высших мне!

В Петербурге я имел дружественный мне дом, в кругу семейства которого я всегда находил душевное удовольствие. Они писали мне, что от меня зависит выехать. О! Как вы, мои дорогие, мало знаете свет, искаженный злобою! А я в 24 года жизни узнал его настолько, сколько надо было по смерти. Для вас все еще человек кажется человеком! Но может быть в зеркало чистых ваших душ не заглядывал человек-чудовище, без маски? Он существует и, следовательно, зло готово! Я радуюсь, что вы меня не забыли, но кажется я разучился радоваться. Сибирь! Ты поглотила мое спокойствие, все мое душевное равновесие! Для чего не ты произвела меня на свет? Я покрыл бы себя также корою зверя, которого я убивал бы без жалости. Здесь не должно иметь чувства сострадания, которое еще не угасло во мне! Я желаю быть свирепым, самым лютейшим из людей, но жалость преодолевает! Сражаться физически не страшно, жестока борьба моральная!

В Иркутске был прежде театр, но при нынешнем начальстве заброшен. Я осматривал его и хотел возобновить; хозяин его даром отдавал и даже давал лес на поправку. Шеф обещал свою музыку и рабочих, [л. 29] купцы обещали на обзаведение материалы, но начальник не был к тому охотник, а потому и не допустил[133].

Недолго пожил я в городе, опять принужден был ехать на тот же винокуренный завод. По приезде туда я, осматривая рабочих, ужаснулся их бедности: им дают 10 коп. в день и больше ничего; они наги и голодны и, не смотря на то, должны в какие бы то ни было морозы исполнять всевозможные работы. Кто назначается в лес для рубки дров, для тех отбирали платье у оставшихся в заводе, так как на всех будто бы не хватало. Я посылал нарочного в город с просьбою о присылке платья и получил на первый случай на 30 человек. Собравши всех для раздачи платья, я недоумевал даже, как и приступить к этому, потому что оказались все в рубищах и сильно дрожали от холода. Однако я решился одеть тех, кто больше бывал на работах и преимущественно прилежных и надежных. Мне сказали, что остальных нельзя представить за старостию и наготою. Это меня удивило и не смотря на сильное желание управляющего заводом удержать меня не ходить к ним по причине будто бы заразного воздуха, я, сказав ему: кто ж в этом виноват? Ведь вы начальник! Чего же вы смотрели? – вошел и что же мне представилось? Одни движущиеся человеческие остовы! Старость и болезни изнурили их совершенно. У иных тряпичками обернуты ноги, и кое-что висело на плечах, а у других и того не было. Картина поистине ужасная! Но что было делать? Я сделал управляющему выговор, почему он не вошел раньше в их положение? Но что пользы в том? Верно привыкнув уже видеть страждущих, а может быть и не почитая их за людей-то, не чувствуют к ним жалости. Мне же казалось невероятным, как может человек выносить такие нужды!

Объехавши все порученные мне места и заехав в город домой на малое время, поехал осматривать почтовые дома, лошадей, хлебные магазины и вообще, что нужно и можно было осмотреть. Между тем в городе случилась важная служебная перемена: вице-губернатора со всеми почти членами удалили. Он попал […] выезжающих по дороге в Петербург. Узнавши […] подробности дела, я вполне был уверен, что меня посадят в казенную экспедицию и поторопился вернуться, и действительно мне поручили приказ общественного призрения, а вдобавок еще сделали заседателем [л. 29 об.] совестного суда. Это были для меня должности новые, к которым я должен был привыкать, а в особенности меня тяготил Приказ общественного призрения.

Из Петербурга по просьбе одного моего друга часто упрашивали моего начальника об увольнении меня, но он все почему-то не соглашался, а когда я стал надоедать ему об этом, то он, рассердившись, сказал мне, чтоб я оставил его в покое, иначе он выкинет меня из службы. Грустно мне было слышать такое его расположение ко мне! Он предполагал, вероятно, грубостью удержать меня на службе, но вместо того только увеличил к ней нерасположение и даже чуть не ненависть, и я терял терпение.

В августе месяце, продавши свой дом с большею частью мебели, я перебрался к одному своему приятелю или таким он тогда мне казался. Но ведь всякий человек есть ложь, и часто мы даже самих себя обманываем! Получаю письмо из Казани: просят меня, чуть не умоляют непременно приехать для весьма нужного дела. Это и еще более расстраивавшееся здоровье от пережитых служебных трудностей дало мне решимость объясниться с начальником письменно и категорически заявить ему о моем нежелании продолжать службу. К удивлению моему и радости, что опять поеду на свою милую родину, я имел неожиданный успех: меня уволили! По моей торопливости и желанию поскорее убраться отсюда сборы были недолги и в сентябре я уже приехал в Казань, где встретили меня с распростертыми объятиями, как самого дорогого родного. Не откладывая в долгий ящик, я вошел в расстроенное положение моей родственницы и занялся некоторыми распоряжениями. Дела ее были таковы, что неудобно мне было войти в них явно; она имела много соперников, которые своими связями могли расстроить и остановить весь ход ее дела. Я нашел маленькую лазейку, но не хотел ее обнаружить, чтобы не подать никакого подозрения в моем участии, пожертвовал […] хорошим о себе мнением: я завел в ее доме детский театр и с утра до вечера проводил время будто бы в развлечениях, завел довольно большое знакомство, а ночью иногда занимался с необходимыми мне людьми настоящим делом. Такая моя рассеянная жизнь, проводимая как будто бы в одних удовольствиях [л. 30], скоро разумеется стала известною, а некоторые стали предупреждать мою родственницу, что я разорю ее и расстрою последнее ее имение. Она же выслушивала их, внутренно улыбаясь, и все передавала мне, а им с моего согласия отвечала, что все-таки мешать мне не будет и вполне надеется на меня и даже уже выдала во всем мне доверенность.

Дело между тем шло успешно и приходило к окончанию; я же нисколько не переменял рассеянного образа моей жизни, вводя всех в заблуждение, а потому мне никто не мешал в деле, а когда уже узнали, то есть после благополучного для нас окончания дела, что я с соперниками сыграл такой фортель, то было уже поздно и никакие их связи и влияния не могли уже переиначить сделанного, ибо дело поступило, куда ему и следовало. Театр детский, как исправно сослуживший свою службу, я, конечно, уничтожил и затем, любезно распрощавшись с своими соперниками, несмотря на устроенную ими маленькую пакость, на которую я и не стал даже претендовать и от которой они все-таки не могли воздержаться, с веселым сердцем и радостною надеждою на будущее свидание с моими дорогими родными, родным воздухом и вообще со всем для меня милым отправился в Петербург.

Приложение

№ 1

Прошение коллежского советника А. Рунича начальнику 2-го округа Корпуса жандармов генерал-лейтенанту А.А. Волкову[134]

9 декабря 1828 года

7 января 1829[135]

Милостивый Государь и благодетель мой,

Александр Александрович!

Посещение, коим Вашему превосходительству угодно было удостоить меня в скорбном моем заключении излило животворящий бальзам на раны моего сердца, и оно отдохнуло. Может быть, я дозволяю себе слишком много, что решаюсь вновь безпокоить вас, Почтеннейший мой благодетель, сими строками, но вините себя сами за благородную вашу снисходительность, которая подала мне к тому повод. Я несчастлив и сего было бы довольно чтоб иметь право на человеколюбивое ваше внимание. // Но согласитесь, Ваше превосходительство, что человек, преследуемый во всех сторон бедствами, подобен утопающему, который хватается за всякое плывущее тело. И малейший луч надежды есть уже для него отрада. Вы отъезжаете в С. Петербург. Участь злополучнаго моего бытия теперь в руках ваших. Я не смею разпространяться далее, но по прирожденной человечеству слабости осмеливаюсь прибегнуть к християнским добродетелям вашим и вновь напомнить о себе. Позвольте, премилостивый Государь, привести также здесь на память слова Г. Стрекалова, переданныя мне Г. Погодиным, о намерении Его исходатайствовать мне свободу и половинное жалование противу четверть месячнаго оклада, который я получал по Коммисии. Он был началом моего несчастия, но он же наконец убедился в невинности моих страданий и сам вызвался // помочь мне[136]. Довершите, мой почтеннейший благодетель, сии добрыя, християнские начала и будьте моим избавителем. За сим я умолкаю при чувствованием глубочайшаго высокопочитания и душевной преданности, с коими до последней минуты не престану быть

Милостивый Государь!

Вашего превосходительства

всепокорный слуга

Аркадий Рунич

9 декабря 1828

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 6–7

№ 2

Сообщение кн. А.Н. Голицына Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу

5 декабря 1828

Милостивый Государь мой Александр Христофорович

Получив отношение вашего Превосходительства от 30 ноября № 4714 о Коллежском Советнике Руниче, преданном суду по делам бывшей Коммисии о сооружении в Москве Храма Христа Спасителя, обязываюсь изъяснить вам в ответ, что я ничего предпринять не могу к облегчению его участи, ибо Коммисия Храма не состоит в моем ведомстве. А как он жалуется на медленность Уголовной Палаты в решении его дела; то не // угодно ли будет вам, Милостивый Государь мой, испросить высочайшее повеление Г. Управляющему Министерством Юстиции о скорейшем окончании дела того, и с ним же снестись о облегчении участи его в содержании под арестом.

Посему, возвращая от сего присланныя от вас бумаги Рунича, с совершенным почтением и преданностию честь имею быть

Вашего Превосходительства

покорнейшим слугою

Князь Александр Голицын

№ 269

С. Петербург

3 Декабря 1828

Его Пр[евосходительст]ву А.Х. Бенкендорфу

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 2–2 об.

№ 3

Сообщение Шефа жандармов гр. А.Х. Бенкендорфа управляющему министерством юстиции кн. А.А. Долгорукову.

18 декабря 1828 года. Черновик

Милостивый Государь,

Князь Алексей Алексеевич!

Я имел счастие докладывать Государю ИМПЕРАТОРУ что состоявший в должности советника при Коммиссии Сооружения в Москве Храма Христа Спасителя, Коллежский Советник Рунич[137], прислал мне прошение следующаго содержания: В следствие произведенной Генерал-Адъютантом Стрекаловым ревизии по делам Коммиссии, он, Рунич, вместе с прочими членам оной предан был суду и содержится около двух лет под арестом. Продолжительное заключение разстроило его здоровье, а медленный ход дела, разсматриваемаго в Уголовной Палате более полутора года, лишает его надежды на скорое разсмотрение участи его. Рунич не имел почти никакого влияния в действиях Коммиссии, ибо по 8-ой статье Высочайше конфирмованнаго учреждения Коммиссии, на него, как Советника, // возложено было исполнение одних общих постановлений, сверх того и самые первенствующие члены Комиссии, не имея в виду ни плана, ни сметы предположеннаго строения, могли только согласоваться с предположениями Директора Витберга на счет покупки материалов и других экономических распоряжений. Рунич был Правителем Канцелярий трех Главнокомандующих в Москве, он ссылается на свидетельство всей столицы на счет усерднаго и безкорыстнаго его в сей должности служения; просьба его состоит в освобождении его из под ареста на поручительство; он обязуется подпискою, явиться куда и когда потребуется.

В следствие сего Его Императорское Величество ВЫСОЧАЙШЕ повелеть мне соизволил снестись с Вашим Сиятельством с тем, чтобы Вы, М[илостивый] Г[осударь], приняли меры к скорейшему окончанию сего дела и к удовлетворению, буде возможно, просьбы Г. Рунича. //

Уведомляя о сей Высочайшей воле Ваше Сиятельство и препровождая при сем подленную просьбу Г. Рунича, честь имею быть с истинным почтением и совершенною преданностию,

Вашего Сиятельства,

покорнейший слуга,

подпис. А. Бенкендорф

верно экспеди… ….

№ 4902

18 декабря 1828

Его Сия[тельст]ву Князю А.А. Долгорукому

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 4–5

№ 4

Доклад управляющего министерством юстиции кн. А.А. Долгорукова шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу о затруднении Уголовной Палаты в вопросе освобождения коллежского советника А. Рунича на поручительство.

14 февраля 1829 года

13 фев. 1829

Милостивый Государь,

Александр Христофорович!

При отношении от 18-го Декабря прошлаго года за №4902м, Ваше Превосходительство, препроводив ко мне поступившую к Вам просьбу от состоявшаго в должности Советника Коммисии сооружения в Москве Храма во имя Христа Спасителя, Коллежскаго Советника Рунича, об освобождении его из под ареста на поручительство, сообщили мне Высочайшее Государя Императора повеление, дабы я принял меры к скорейшему окончанию дела о безпорядках и злоупотреблениях по упомянутой Коммисии и к удовлетворению, буде возможно, просьбы Г. Рунича.

Уведомив тогда же о таковом Высочайшем повелении Московскаго Военнаго Генерал-Губернатора, для принятия, по главному его начальству, зависящих мер к побуждению Московской Уголовной Палаты, дабы помянутое дело окончено было ею без всякаго отлагательства, я препроводил к нему и самую просьбу Коллежскаго Советника Рунича, об освобождении его из под ареста на поручительство, с тем, дабы он предложил означенной Палате, о разрешении просьбы той, по надлежащем с делом соображении.

Ныне Коллежский Советник Рунич прислал ко мне прошение, в коем повторяя те же изъяснения о его невинности, кои изложены им в вышеупомянутой его просьбе, Московской Уголовной Палате предложенной, присовокупляет, что Палата, не уважив его оправданий и не выведя даже оных в определении своем на справку, как бы по закону следовало, а изложив в оном только ход самаго дела, отказывает ему в просьбе его, об освобождении его из под ареста на поручительство: во первых[138] // по тому, что произведенною ревизиею отчетам помянутой Коммисии обнаружена разтрата слишком на 900 т. рублей казенных денег, тогда как разтрата сия ни в каком случае к нему относиться не может, ибо он, как и прежде доказывал, быв чужд всех хозяйственных и економических распоряжений, которыя сосредоточивались в одном лице Директора Коммисии Витберга, ограничивался одною токмо обязанностию приводить в исполнение общия постановления, как значит о должности Советника в 8-й статье Высочайшего учреждения Коммисии; во-вторых по той причине, что о содержании его, Рунича, под арестом в собственном доме, последовало особое Высочайшее повеление. Даже Рунич пишет, что при всей бедности его, он всегда был чужд всяких корыстолюбивых покушений, в чем ссылается на всю Москву; а потому Суд для него не страшен и он давно искал онаго по чувству внутреннего убеждения; но продолжительное лишение свободы разстроило душевныя и телесныя его силы и совершенно его убивает. В заключение же просит единственной милости даровать ему свободу.

Между тем Московский Губернский Прокурор, особенному наблюдению коего поручено от меня настоящее дело, представил ныне ко мне копию с состоявшагося в Московской Уголовной Палате по просьбе Коллежскаго Советника Рунича определения, коим Палата сия заключила: поелику Коллежский Советник Рунич, вместе с прочими членами Коммисии сооружения Храма во имя Христа Спасителя и другими лицами, взят под арест по Высочайшему повелению, последовавшему при утверждении заключений особаго Комитета, учрежденнаго для // разсмотрения донесения Генерал Адьютанта Стрекалова, обнаружившаго в вящшей степени неустройства разнаго рода и неправильныя действия некоторых лиц означенной Коммисии, при чем Государь Император Высочайше повелеть изволил: чиновников той Коммисии, оказавшихся виновными в разных упущениях по должности, противозаконных действиях к ущербу казны и в употреблении во зло доверия, им сделаннаго, а в том числе и просителя Рунича, предать законному суждению; дело же в Палате еще не решено, а из всеподданнейшего доклада Г. Министром Императорскаго Двора донесения чиновников Государственнаго Контроля, ревизовавших отчеты показанной Коммисии, видно, что передач и разстрат от незаконных действий обвиняемых лиц, в том числе и Рунича, сделано на 914837 р. 82 ½ коп., то по важности таковой суммы и вообще сущности самаго дела и предметов, выведенных в выписке из журнала Комитета, для разсмотрения донесения Генерал-Адьютанта Стрекалова о делах Коммисии существовавшаго, касательно виновности преданных суду лиц, Палата, за силою Высочайшаго повеления, по коему они содержатся под арестом, без предписания высшаго начальства, освободить Коллежскаго Советника Рунича из под ареста, или отдать на поручительство, не осмеливается.

Видя из сего, что Московская Уголовная Палата главным основанием к отказу Коллежскому Советнику Руничу в просьбе его, об освобождении на поручительство, приняла Высочайшее повеление, по коему // Рунич, вместе с прочими, содержится под арестом, и находя с своей стороны, что сие Высочайшее повеление, в отношении к Руничу, не может служить стеснением за силою сообщенной мне Вашим Превосходительством новой Высочайшей воли, о удовлетворении, буде возможно, вышеизъясненной просьбы его Рунича, я долгом счел о всех вышеизложенных обстоятельствах сообщить Вашему Превосходительству, с тем, не разсудите ли Вы, Милостивый Государь, в разрешение встречаемаго Московскою Уголовную Палатою затрудения в исполнении последней воли Государя Императора, испросить Высочайшее Его Величества повеление, об отдаче Коллежскаго Советника Рунича на поручительство, с обязанием его подпискою, чтобы он, до окончания над ним суда, из Москвы никуда не отлучался.

С совершенным почтением и преданностию имею честь быть

Вашего Превосходительства покорнейший слуга

К. Алексей Долгорукий[139]

№ 1598

14 Февраля 1829

Его Пре[восходительст]ву

А.Х. Бенкендорфу

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 10–11

№ 5

Дополнение к докладу от 14 февраля 1829 года управляющего министерством юстиции кн. А.А. Долгорукова Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу

Милостивый Государь,

Александр Христофорович!

В дополнение к отношению моему от 14-го сего Февраля за № 1598-м, по просьбе состоявшаго в должности Советника Коммиссии сооружения в Москве Храма во имя Христа Спасителя Коллежскаго Советника Рунича об освобождении его из под ареста на поручительство, долгом поставляю препроводить при сем к Вашему Превосходительству на соображение сообщенную мне Управляющим Главным Штабом Его Императорскаго Величества всеподданнейшую записку по тому же предмету Генерала Адьютанта Стрекалова, производившаго следствие о злоупотреблениях по упомянутой Коммисии. В записке сей Генерал-Адьютант Стрекалов, по ближайшей ему известности обстоятельств означеннаго дела, ходатайствует об освобождении Рунича, до окончания того дела, от домашняго ареста со взятием установленнаго реверса.

С совершенным почтением и преданностию имею честь быть

Вашего Превосходительства

покорнейший слуга

К. Алексей Долгорукий[140]

№ 1791

20 Февраля 1829

Его Пре[восходительст]ву

А.Х. Бенкендорфу

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 8

№ 6

Сообщение о прошении коллежского советника Рунича об освобождении из-под ареста.

24 марта 1830 года

Апреля 3

1830

О Руниче

Коллежский Советник Рунич, содержащийся три года под стражею по делам строения в Москве Храма Христа Спасителя, убедительнейше просит ходатайствовать пред Вашим Высокопревосходительством о преклонении на сострадание к нему Государя ИМПЕРАТОРА ради милостей оказанных всей Столице во время радостнаго пребывания в ней Его ВЕЛИЧЕСТВА.

Прозьба его состоит только в том, чтоб в уважение истаевающаго в болезнях здоровья его, до решения дела выпустить из под содержания его на росписку.

Марта 24 дня

1830 года

Москва

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 18

№ 7

Прошение коллежского советника А. Рунича об освобождении из-под ареста.

5 апреля 1830 года

Апреля 18

1830

Ваше Высокопревосходительство,

Милостивейший Государь!

По ходатайству почтеннаго моего благодетеля Александра Александровича Волкова, ваше высокопревосходительство, приняв милостивое участие в бедственном моем положении, требовать изволили от Уголовной Палаты сведения по делу о бывшей Коммиссии Сооружения храма и прикосновенности моей к оному делу. Сведение сие Палатою изготовлено в виде справки и к вашему высокопревосходительству на днях отправлено. Но, соблюдена ли законность справки, когда дело представлено с одной токмо стороны? По недоброжелательству ко мне Председателя Палаты Кондырева[141] в справку вмещены одне только неправильныя обвинения Г. ревизора Стрекалова и Контрольных Чиновников, // а объяснения мои и ссылки на документы, меня оправдывающие, во все скрыты.

Страдая три года в мучительном угнетении и томлясь в ужасной нищете, я обращался к Г. Волкову, коему известны мои правила и несчастное мое положение и просил не о избавлении меня от суда, котораго не страшусь, но о даровании мне свободы, дабы сколько-нибудь поддержать остаток разрушающейся моей жизни.

Обратите Ваше высокопревосходительство, милостивый и правосудный взор ваш на несчастнаго страдальца, и для воскресшаго Спасителя мира не отвергните скорбных излияний горестной души его.

С глубочайшим высокопочитанием сем,

Милостивейший Государь!

Вашего Высокопревосходительства,

Всенижейший слуга

Аркадий Рунич

5 Апреля 1830

Москва

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 19–19 об.

№ 8

Сообщение Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу о причастности А. Рунича к делам Комиссии по строительству Храма во имя Христа Спасителя.

11 апреля 1830 года

Апреля 17

1830

Милостивый Государь

Александр Христофорович!

Во исполнение объявленнаго мне в почтеннейшем отношении Вашего Высокопревосходительства, от 25-го числа минувшего Марта за № 1161, Высочайшаго Его Императорскаго Величества повеления, истребовав из 1-го департамента Московской Уголовной Палаты сведение о положении дела о злоупотреблениях бывшей Коммисии Сооружения в Москве Храма Христа Спасителя, я имею честь довесть до сведения Вашего Высокопревосходительства, что Г-н Рунич сверх участия в качестве члена Коммисии в прочих злоупотреблениях судится с Правителем Канцелярии Коммисии Канарским в том, что оба они по должности своей при производстве дел по частному Коммисии, допустили многие безпорядки, упущения во вред казны, а именно: заключили с купцами Лобановым и Идесрским условия на вырубку и сплав леса без особаго на то разрешения и производства торгов, на сумму выше той какая предоставлена частному заседанию и несогласно с Высочайше утвержденным представлением, коим разрешена покупка леса; в условии сем заключенном явно в ущерб казне // положено между прочим лес не браковать, а остаток дерев в роще предоставить в пользу подрядчиков; допустили покупку от купца Лобанова 100 десятин леса в двойне без должнаго на принадлежность оных Лобанову удостоверения и документа; при заключении с крестьянином Гариным контракта на ломку камня отступили от бывших на торгах условий с увеличением подряда в четверо на сумму до 600,000 рублей и принятием в залог вместо половины подрядной суммы только на 61 т[ысячу] рублей, под кои выдано еще подрядчику казенных денег вперед 50 т[ысяч] рублей; а потому осталось залога не более 11,000 рублей, самое же заключение контракта ускорено так, что и журнал о сем подписан был общим заседанием на другой после того день. Выдали 40,000 рублей под особую росписку поверенному сего подрядчика прежде определения о том и журнала общаго заседания и без приказа Казначею, которой уже дан после того вопреки 11-й статьи Высочайшаго Коммисии учреждения. По делу сему так и о прочих чиновниках прикосновенных к злоупотреблениям по оной Коммисии требовались из разных мест нужныя сведения, // по получении коих ныне уголовная Палата для ускорения производством и изготовления онаго дела к решению по многосложности заключающихся в нем предметов, требующих особеннаго внимания, освободив одного из Секретарей своих от прочих занятий, поручила ему непременно оное приготовить в две недели к окончательному докладу для постановления решительнаго определения, после коего дело сие по существующему порядку должно быть внесено на утверждение и для представления в Правительствующий Сенат к Московскому Военному Генерал Губернатору.

С истинным высокопочитанием и совершеною преданностию честь имею быть,

Милостивый Государь

Вашего Высокопревосходительства

Покорнейший Слуга

… …[142]

№ 4348

11 Апреля 1830-го

Его Высокопре[восходительст]ву

А.Х. Бекендорфу[143]

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 20–21

№ 9

Доклад управляющего Министерством юстиции тайного советника Д.В. Дашкова[144] Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу о степени причастности советника А. Рунича к злоупотреблениям Комиссии по сооружению в Москве Храма Христа Спасителя.

24 апреля 1830 года

№ 4314

Мая 21

1830

Милостивый Государь, Александр Христофорович!

Отношением от 25го минувшего Марта за № 1162м Ваше Высокопревосходительство изволили сообщить мне, что во время пребывания ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА в Москве Коллежский Советник Рунич, содержащийся под арестом в собственном доме, по производящемуся в 1м Департаменте Московской Уголовной Палаты делу, о злоупотреблениях по бывшей Коммисии сооружения в Москве Храма во имя Христа Спасителя, вновь умолял Его Величество о Всемилостивейшем возрении на прежнюю его просьбу, об освобождении его из под ареста на поручительство, на которую соизволения не последовало, и что в следствие изъявленной по Всеподданнейшему Вашему о сем докладу Высочайшей Его Величества воли узнать, в каком положении находится означенное дело, Ваше Высокопревосходительство, обратясь с вопросом к Московскому Гражданскому Губернатору, сочли нужным предварить о том и меня.

По сему поводу я счел не излишним сообщить Вашему Высокопревосходительству, что Коллежский Советник Рунич в недавнем времени обращался также к Действительному Тайному Советнику Князю Голицыну с просьбою, об испрошении Высочайшаго // соизволения на освобождение его из под ареста прежде окончания означеннаго дела, изъясняя в оной между прочим, что к домогательству сему он Рунич побуждается, сколько стесненным его положением, сколько и тем, что Уголовная Палата предположила уже об одном из подсудимых по тому делу Купце Лобанове, все обстоятельства разсмотреть отдельно, и сделав, не ожидая решения дела, постановление, не только касательно его личности, но и в отношение осеквестированнаго у него леснаго материала, представила об оном 1-му Департаменту Правительствующаго Сената.

О таковой просьбе Коллежскаго Советника Рунича Князь Голицын сообщил мне на зависящее разсмотрение.

Из изтребованной по содержанию оной от Канцелярии 1-го Департамента Правительствующаго Сената справки видно, что хотя действительно в Московской Уголовной Палате постановлено было заключение отдельно от общаго дела, в отношении степени прикосновенности к оному Купца Лобанова; то Правительствующий Сенат признав таковое заключение преждевременным, на оное согласия не изъявил, а предписал Палате указом от 30-го минувшего Апреля разсмотреть действия Лобанова совокупно с поступками прочих лиц, к делу прикосновенных, и потом постановить общее по оному о всех их ре//шение. С тем вместе Сенат о поспешнейшем окончании означеннаго дела сделал вновь Палате строжайшее подтверждение.

За изъясненным определением Правительствующаго Сената, в законную силу вошедшим, не считал себя в праве приступить к каким-либо распоряжениям по просьбе Коллежскаго Советника Рунича, я вместе с сим известил о том Князя Голицына.

С совершенным почтением и преданностию имею честь быть

Вашего Высокопревосходительства

покорнейшим слугою

Д. Дашков[145]

№ 4873

14 мая 1830

Его Выс[о]к[о]пре[восходительст]ву

А.Х. Бенкендорфу

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 23–24

№ 10

Прошение коллежского советника А. Рунича об освобождении от надзора полиции.

13 октября 1831 года

Ваше Высокопревосходительство

Милостивейший Государь![146]

В прошлом 1829 году, я принимал смелость утруждать ваше высокопревосходительство всепокорнешею прозьбою о обращении правосуднаго, милосерднаго воззрения на скорбную участь мою, паче всякой меры угнетенную. Вашему высокопревосходительству благородно было отозваться ходатайствовавшему за меня, благодетелю моему, Александру Александровичу Волкову, что не прежде можете что либо предпринять к облегчению тяжкаго моего положения, как по решении в Уголовной Палате дела о чиновниках бывшей Коммиссии Сооружения Храма[147], в ком имел я несчастие быть некогда советником. Ныне, дело сие Палатою решено и внесено к Г. Московскому Военному Генерал-Губернатору. Сколько Уголовная Палата ни старалась по догадкам Г. ревизора Стрекалова обвинить[148] // подсудимых; но, вопреки всех ея усилий, с лишком четыре года продолжавшихся, она не нашла ни единой черты к изобличению меня в каком либо злонамеренном действии. В следствие чего, принудила меня, равно как и бывшаго Правителя Канцелярии, Коллежскаго Советника Канарскаго, совокупно же со мною обвиняемаго, к отрешению от должности и неопределению впредь за разныя упущения и безпорядки, в которыя мы были вовлекаемы влиянием Директора Витберга и за соглашение с представлениями его о заготовлении материалов. Благоволите ваше высокопревосходительство потребовать от Г. Московскаго Военнаго Генерал-Губернатора сведение о справедливости слов моих и отзыв его, из дела извлеченный, должен подтвердить их.

Я не дозволю себе оправдываться здесь против обвинений Уголовной Палаты; ибо, совершенно уверен, что Правительствующий Сенат, куда дело поступить должно, с перваго взгляда усмотрит мечтательность Палатскаго приговора и невинность оправдится; но смею токмо // сказать[149], мог ли я не соглашаться с Витбергом, когда все его представления безмолвно принимались в уважение самими Первенствующими Членами, как то: Преосвященным Митрополитом Филаретом, Г. Московским Военным Генералом Губернатором и Г. Сенатором Кушниковым?

Четыре года и шесть месяцев, лишен будучи всех средств к существованию, страдаю я под тяжким ярмом, чему едва ли есть другий пример в благословенное царствование ныне царствующаго Государя Императора. Есть либо и подлинно были те упущения и безпорядки, в коих Палата обвиняет меня и Канарскаго; то как происходившие до всемилостивейшаго Манифеста 22-го Августа 1826-го года, не должны быть изъяты от дарованнаго великодушным и чадолюбивым Монархом всепрощения. Наконец, есть либо на осужденных падало казенное взыскание, не по догадкам выводимое, но законными доводами действительно обнаруженное, то и в таком случае оно обезпечивается либо мнением подсудимаго, либо поручительством до окончания дела в высшем Правительстве. Я же, как злонамеренный преступник, // непризнанный таковым и самою Палатою, содержусь под арестом без мала пять лет и тогда, как правосудная, отеческая десница всемилостивейшаго Государя Силою Манифеста разторгла узы и таких преступников, которые осуждались к тягчайшим наказаниям.

Именем всемогущаго Бога умоляю Ваше Высокопревосходительство обратить взгляд милосердия на злополучнаго страдальца, столько лет томящагося в узах скорби и мучения, но есть ли доселе еще существующаго; то не инаго как по благотворению лиц сострадательных, человеколюбивых. Поддержите Милостивейший Государь остаток близкой к разрушению жизни, преданием горькой моей участи на высокомонаршее воззрение и исходатайствованием высочайшей воли на освобождение меня из-под ареста на поручительство.

С глубочайшим к особе вашей высокопочитанием имею честь быть,

Милостивый Государь

вашего высокопревосходительства,

всенижейший слуга

Аркадий Рунич

Коллежский советник, жительство

имеющий на Тверской части

13 октября 1831

Москва

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 26–27

№ 11

Сообщение гр. А.Х. Бенкендорфа московскому генерал-губернатору кн. Д.В. Голицыну.

17 октября 1831 года

№ 33

17 октября 1831 года

Московскому военному генерал Губернатору Князю Голицыну

Государю Императору угодно знать в каком положении находится дело Коллежскаго Советника Аркадия Рунича бывшего Советника Коммисии сооружения храма во имя Христа Спасителя.

О таковой высочайшей воле почтеннейше сообщая вашему Сиятельству имею честь покорнейше просить не оставить меня предписанием вашим для доклада по оному Его Императорскому Величеству.

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 28

№ 12

Просьба московского военного генерал-губернатора кн. Д.В. Голицына Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу об освобождении коллежских советников Рунича, Канарского и канцеляриста Германа.

20 октября 1831 года

Милостивый Государь Александр Христофорович![150]

На отношение Вашего Высокопревосходительства от 18го текущего месяца /№33/ честь имею ответствовать, что дело о безпорядках Коммиссии Сооружения Храма Уголовною Палатою решено, и в непродолжительном времени имеет быть от Московскаго Гражданскаго Губернатора представлено в Правительствующий Сенат. Касательно подсудимых по сему делу Коллежских Советников: Рунича, Канарскаго и Канцеляриста Германа Уголовная Палата определила: так как все действия их заключаются в небрежении к должности, нерадении о соблюдении казеннаго интереса, безмолвном согласии на все представления бывшаго Директора Коммиссии Витберга, и допущение чрез сие растраты значительной казенной суммы; то и следовало бы их отрешить от должностей, подвергнуть аресту и впредь к должностям не определять; но поелику преступления учинены до ВСЕМИЛОСТИВЕЙШАГО Манифеста; а они уже // отрешены от должностей и содержались во все время производства дела, и ныне содержатся, под арестом; то на основании онаго Манифеста их, Рунича, Канарского и Германа, от дальнейшаго наказания освободить; однако же за всем тем, как чиновников неблагонадежных впредь ни к каким должностям не определять; а Рунича и Канарскаго к выборам не допускать.

Хотя на основании существующих узаконений все чиновники, о коих состоится подобное определение судебнаго места, должны быть впредь до окончания дела освобождены из под стражи на поручительство; но по настоящему делу Уголовная Палата таковаго распоряжения учинить не осмелилась, имея в виду о взятии Рунича, Канарскаго и Германа под арест при начале дела ВЫСОЧАЙШЕЕ повеление. Я же с своей стороны тем более считаю возможным освободить из под стражи сих прикосновенных к делу о злоупотреблениях Г. Витберга людей, потому что при дальнейшем разсмотрении дела они могут еще менее остаться виновными, // когда принято будет в соображение то сильное влияние, какое имел Г. Витберг на действия Коммиссии, Канцелярия коей зависима от единственной его воли.

С истинным почтением и преданностию имею честь быть

Вашего Высокопревосходительства

покорнейшим слугою

К. Дмитрий Голицын[151]

№ 7067

«20» Октября 1831

Его Высокопр[евосходитель]ству А.Х. Бенкендорфу

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 29–30

№ 13

Сообщение Шефа жандармовгр. А.Х. Бенкендорфа кн. Д.В. Голицыну.

22 октября 1831 года

№ 62

22 октября 1831 года

Московскому военному генерал губернатору князю Голицыну.

По всеподаннейшему докладу моему отношения вашего Сиятельства от 20 сего октября за № 7067м Его императорское Величество всемилостивейше повелеть соизволил Коллежского Советника Рунича, Канарскаго и Канцеляриста Германа освободить от ареста на поручительство.

О каковой высочайшей воле имеется честь сообщить вашему Сиятельству, покорнейше прошу принять уверение во истинном почтении и совершенной преданности, с коими имею честь быть.

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 31

№ 14

Сообщение московского военного генерал-губернатора кн. Д.В. Голицына Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу

24 октября 1831 года

Милостивый Государь, Александр Христофорович!

По отношению Вашего Высокопревосходительства от 22го числа текущего месяца /№ 62/ в коем изъяснена Высочайшая Государя Императора воля об освобождении из под ареста на поручительство Коллежских Советников Рунича, Канарского и Канцеляриста Германа, я предписал о исполнении сего Исправляющему должность Московскаго Обер-Полицмейстера и уведомил Уголовную Палату.

Извещая о сем Вас, Милостивейший Государь, имею честь быть с истинным почтением и таковою же преданностию.

Вашего Высокопревосходительства

Покорнейший Слуга

К. Дмитр[ий] Голицын[152]

№ 7151

«24» октября 1831

Его Высокопревосход[ительству]

А.Х. Бенкендорфу

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 469. Л. 32

№ 15

Письмо Шефа жандармов гр. А.Х. Бенкендорфа Смоленскому губернатору кн. П.И. Трубецкому. Черновик

5 Апр. 1841

Его Сият[ельству] Кн. П.И. Трубецкому.

М[илостивый] Г[осударь] Князь Петр Иванович

Жительствующий в сельце Марченках близ станции Теплухи Вяземск[ого] уезда Коллежский Советник Ипполит Канарский обратился ко мне с просьбою об исходатайствовании ему всемилостивейшаго дозволения вступить вновь в службу, от которой он отставлен с тем, чтобы впредь не определять и к выборам не допускать высочайше утвержденным 27 мая 1835 года мнением Государственнаго Совета по делу о сооружении в Москве храма Христа Спасителя.

Вследствие сего покорнейше прошу В[аше] С[иятельство] приказать сообщить надлежащие сведения о поведении Кол[лежского] Совет[ника] Канарского после его отставки и о последующем не оставить меня вашим, М[илостивый] Г[осударь] уведомлением.

С сов[ершенным] поч[тением] и проч.

В[ашего] С[иятельства]

Под: Гр. Бенкендорф

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 71. Д. 419. Л. 1

№ 16

Сообщение Смоленского губернатора кн. П.И. Трубецкого Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу

10 июня 1841 года

МВД

военнаго губернатора

Города Смоленска и

Смоленскаго Гражданскаго

Губернатора

Канцелярия

№ 7653

Шефу Корпуса Жандармов

командующему Главною Его

Императорскаго Величества

Квартирою Господину

Генерал-Адъютанту и Кавалеру

Графу Бенкендорфу.

На предписание Вашего Сиятельства от 9 апреля за № 2075 имею честь донести, основываясь на удостоверении Смоленскаго Губернскаго Предводителя Дворянства, что Коллежский Советник Канарский во время отставки, жительствуя в Вяземском уезде, вел себя хорошо и ни в каких законопротивных поступках замечен не был.

Генерал-майор князь Трубецкой

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 71. Д. 419. Л. 2

№ 17

Письмо Шефа жандармов гр. А.Х. Бенкендорфа министру юстиции гр. В.Н. Панину.

25 июня 1841 года. Черновик

М[илостивый] Г[осударь] Виктор Никитич.

Живущий в Вяземском уезде Кол[лежский] Сов[етник] Канарский просил об исходатайствовании всемилост[ивейшего] ему дозволения вступить вновь в службу, от коей он отставлен мнением Госуд[арственного] Совета 27 маия 1835 г. по делу о сооружении в Москве храма Христа Спасителя.

А как по внесенной мною в К[омите]т гг. Министров подобной просьбе Над[ворный] Сов[етник] передал оную на заключение В[ашего] С[иятельства], то честь имею препроводить при сем к вам, М[илостивый] Г[осударь], просьбу Кол[лежского] Сов[етника] Канарского, который, как уведомляет меня г. Смоленский воен[ный] губернатор, вел себя со времени отставки хорошо и ни в каких законопротивных поступках замечен не был. И покорнейше прошу не оставить меня доставлением вашего по предмету оный мнений.

С сов[ершенным] почт[ением] и пред[анностью]

В[ашему] С[иятельству]

Под Гр. Бенкендорф

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 71. Д. 419. Л. 3

№ 18

Письмо министра юстиции гр. В.Н. Панина шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу.

26 августа 1841 года

Милостивый Государь Граф Александр Христофорович!

Ваше Сиятельство, препроводив ко мне при отношении за № 3699 просьбу Коллежскаго Советника Конарскаго об исходатайствовании ему Всемилостивейшаго дозволения вступить вновь в службу, от коей он отставлен с тем, чтобы впредь никуда не определять, просили уведомить вас о моем по оной мнении.

Усматривая из дела о чиновниках бывшей коммиссии сооружения в Москве храма во имя Христа Спасителя, что Коллежский Советник Конарский по званию правителя канцелярии и по исправлению должности советника в ча//стном заседании означенной коммиссии признан виновным в разных упущениях по должности, противозаконных действиях к ущербу казны и употреблении во зло доверия Правительства и имея в виду, что он уже воспользовался Монаршим милосердием по манифесту 1826 года освобождением его от наказания за участие в преступлениях бывшаго Директора Коммиссии Витберга, я нахожу, что, по важности обвинений, падавшими на Канарскаго, допущение его на службу может иметь вредныя последствия как потому, что сей чиновник при сделанном ему от Правительства доверии оказался совершенно неблагонадежным, так и потому что подобное прощение ослабило бы силу законов и мер, принимаемых к ограждению казенной собственности от расхищения. Кроме того, мнение Государственнаго Совета, // по коему он удален от службы, состоялось недавно, и потому едва ли можно принимать во уважение поведение его со времени состояния о нем приговора. Милость, оказанная бывшему советнику помянутой коммиссии Руничу во внимании к его бедному с семейством положению зависела от единой воли ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и не может служить примером. По моему мнению, милость, оказываемая подобным Конарскому лицам, обращается во вред Государству.

С истинным почтением и совершенною преданностию имею честь быть

Вашего Сиятельства покорнейший слуга

Г.В. Панин

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 71. Д. 419. Л. 4–5

№ 19

Письмо генерал-лейтенанта К.П. Ренненкампфа[153] генерал-адъютанту А.Х. Бенкендорфу

12 сентября 1843 г.

Ваше Сиятельство,

Милостивый государь граф Александр Христофорович.

Родственник мой коллежский советник Канарский, служивший в Комисии сооружения Храма в Москве по возникшему в оной делу был обвинен за безмолвное согласие с распоряжениями Директора и по суду лишен права вступать в службу и быть допущен к выборам.

Принимая сердечное участие в судьбе Канарскаго, который ныне осмеливается утруждать Его Императорское Величество о помиловании после 16-ти лет, в которые несет он тяготящую его скорбь, утруждает и Ваше Сиятельство, как едино остающееся ему средство к достижению о исходатайствовании прощения и дозволения // поступить в службу. В преклонных летах Канарский примерный отец детям, лучший гражданин с качествами христианских чувств, но бедность усугубляет его участь.

Свидетельствуя пред особою Вашего Сиятельства о достоинствах Канарского, имею честь приложить просьбу его на Высочайшее имя, равно как и на имя Вашего Сиятельства и вместе с сим всепокорнейше испрашивать милостиваго внимания к бедственному положению Канарского.

С глубочайшим высокопочитанием и совершенною преданностию имею честь быть, Милостивый Государь Вашего Сиятельства покорнейший слуга Карл Ренненкампф[154].

[Приписка на полях]: 12-го сентября 1843

С. Петербург

Вице-Дирек. Императ. Военной

Академии Генерала Лейтенанта

Ренненкампфа.

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 73. Д. 667. 1–1 об.

№ 20

Прошение И.И. Канарского на имя А.Х. Бенкендорфа

Сиятельнейший Граф,

Милостивый Государь!

Много невинно пострадавших получили облегчение по отеческому ходатайству Вашего Сиятельства! Осмеливаюсь и я утруждать ЕГО ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО прилагаемою при сем всеподданническою просьбою, ежели удостоена будет при старости лет и бедственном положении моем милостиваго внимания Вашего. Сиятельнейший Граф! С 1827 года несу я тяжкое бремя скорби по делам Комиссии сооружения в Москве Храма, в коей служил я Правителем Канцелярии и по коим Высочайше утвержденным мнением Государственнаго Совета 27 маия 1835 года между прочим повелено: советника Рунича и Канарскаго, как виновников в безмолвном согласии с распоряжениями директора Витберга, к службе не определять и к выборам не допускать.

В 1840 году июля 10-го Руничу по ходатайству Вашего Сиятельства всемилостивейше дозволено вступить в службу, а я остаюсь под наказанием 16 лет.

Не откажите, Сиятельнейший Граф! Всеподданическую просьбу мою представить в Комитет Господ Министров. Милость сию приму с глубочайшим высокопочитанием и уважением, коими имею счастие именовать себя.

Сиятельнейший Граф, Милостивый Государь! Вашего Сиятельства преданнейший слуга

Ипполит Иванов Канарский

Коллежский советник и кавалер.

11 сентября 1843.

Жительство имею на В[асильевском] о[строве] в 7 линии в доме Герасимова, в квартире статскаго советника г. Ильина.

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 73. Д. 667. Л. 2

№ 21

Отношение А.Х. Бенкендорфа в Комитет министров 21 сентября 1843 года

От Генерал-адъютанта

графа Бенкендорфа

№ 3194

19 сентября 1843

По всеподданнейшей просьбе

коллеж. советника Канарскаго

вновь в службу.

В числе преданных суду чиновников бывшей Комиссии для построения в Москве Храма Христа Спасителя находился Правитель канцелярии оной коллежский советник Канарский и ВЫСОЧАЙШЕ утвержденным мнением Государственного Совета 27 мая 1835 года между прочим было повелено: советника Рунича и Правителя канцелярии Канарскаго, как виновных в безмолвном согласии с Директором, к службе не определять и в выборам не допускать.

Ныне коллежский советник Канарский при просьбе ко мне представил // всеподданейшее прошение, в котором он объясняет, что в ВЫСОЧАЙШЕ утвержденном учреждении Комиссии о сооружении в Москве Храма Христа Спасителя сказано о должности Правителя канцелярии оной, что он докладывает присутствию бумаги и заготовляет по данным разрешениям исполнение, далее, что сумму на расход выдавал Директору по его представлению и как количество оной ограничено не было, то она выдавалась по журналам и кроме меморей, коими доводилось до сведения о действиях Комиссии бывшаго Министра Духовных Дел, от котораго возражений на оныя не было, // другаго протеста Правитель канцелярии делать не имел права. Страдая 16 лет под наказанием и быв обвинен в равной степени с советником Руничем, которому дозволено вступить в службу по ходатайству Московского Военнаго генерал-губернатора князя Голицына, он дерзает испрашивать и себе таковаго же Всемилостивейшаго прощения.

А как помянутое ходатайство о дозволении коллежскому советнику Руничу вступить в службу разсматривалось в Комитете гг. министров, то я честь имею представить при сем на разсмотрение онаго и помянутую всеподданнейшую просьбу коллежскаго советника Канарского.

Граф Бенкендорф

Генерал-майор Дубельт

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 73. Д. 667. Л. 3–4 об.

№ 22

Выписка из журналов Комитета министров 15 и 28 декабря 1843 года [155]

Слушаны: записка Министра Юстиции от 27 ноября за № 23107 (по 2 Отд. Деп.) с изъяснением заключения по представлению Шефа Жандармов от 14 октября за № 3384 по всеподданнейшей просьбе Коллежскаго Советника Канарскаго о разрешении ему вступить вновь в службу и записка его ж Министра Юстиции к управляющему делами Комитета Министров от 11 Декаб // ря за № 24173 по сему же предмету.

Комитет: приемля во внимание, с одной стороны, что Канарский за упущения по бывшей его должности в Комисии о построении в Москве Храма Христа Спасителя несет уже 16 год определенное наказание, с другой стороны, что бывший с ним в равной степени виновным и присужденный к одинакому наказанию Советник той же Коммисии Рунич воспользовался Всемилостивейшим дозволением вступить вновь в службу, полагал: просьбу Канарскаго о даровании и ему таковой же милости повергнуть на Высочайшее Его Императорскаго Величества благоизъявление.

Государь Император на дозволение Канарскому вступить вновь в службу Высочайше соизволил. //

Комитет 28 декабря определил: сообщить о том Министру Юстиции к исполнению, а Шефу Жандармов для сведения выписками из журнала.

Управляющий делами Комитета Статс-Секретарь Камынин

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 73. Д. 667. Л. 9–10

№ 23

Письмо Л.В. Дубельта И.И. Канарскому[156]

Его высокоб[лагородию] И.И. Канарскому.

5 января 1843[157].

В сельцо Марченко

Смоленской губ. Гжацкого уезда

На станции Теплухи

Милостивый государь Ипполит Иванович!

Г. Генерал-адъютант Граф Бенкендорф по высочайшему Государя Императора повелению вносил всеподданнейшее ваше прошение о разрешении вам вновь вступить в службу в К[омите]т ГГ. Министров, который поверг оную на высочайшее благосоизволение и Его Величеству благоугодно было изъявить всемилостивейшее соизволение на разрешение вступить вам вновь в службу.

Уведомляя о сем вас, М[илостивый] Г[осударь], по поручению Гр[афа] А[лександра] Х[ристофоровича] долгом почитаю присовокупить, что о приведении в исполнение означенной высочайшей воли сообщено от Комитета Г. Министру Юстиции.

Примите уверения и проч.

Подп. Л. Дубельт

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 73. Д. 667. Л. 11

Список иллюстраций

ИЛЛ. 1. Иркутский Вознесенский монастырь. 1817 г.

Источник: Семивский Н.В. Новейшие, любопытные и достоверные повествования о Восточной Сибири из чего многое доныне не было всем известно. СПб.: Воен. тип. Гл. Штаба Его Имп. Вел., 1817. <https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A4%D0%B0%D0%B9%D0%BB:SEMIVSKY(1817)_p112.jpg>.

ИЛЛ. 2. Ивановская площадь – Мелочной базар в Иркутске. Литография середины XIX в.

Источник: <https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Irkutsk_market,_19th_century.jpg>.

ИЛЛ. 3. Неизвестный художник. Портрет Н.И. Трескина. Нач. XIX в. Иркутский областной художественный музей им. В.П. Сукачева

Источник: <http://irkipedia.ru/content/treskin_nikolay_ivanovich>.

ИЛЛ. 4. Иркутск. Московские ворота. Современная фотография

Источник: Фотография Fanzuga. <https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Иркутск._Московские_ворота. JPG>.

ИЛЛ. 5. Иркутск. Московские ворота. Почтовая открытка. Издание Д.П. Ефимова. 1904 г.

Источник: Библиотека Конгресса США. <https://www.loc.gov/item/2018690664/>.

ИЛЛ. 6. Н.Ф. Добровольский. Переправа через Ангару в Иркутске. 1886 г. Иркутский областной художественный музей им. В.П. Сукачева

Источник: <http://irkipedia.ru/content/moskovskiy_glavnyy_sibirskiy_trakt>.

ИЛЛ. 7. А.Л. Витберг. Проект Храма Христа Спасителя, фасад. Почтовая открытка. 1817 г.

ИЛЛ. 8. П.Ф. Соколов. Портрет А.Л. Витберга. Конец 1810-х годов.Вятский художественный музей им. В.М. и А.М. Васнецовых

Источник: <https://commons.wikimedia.org/wiki/Category:Alexander_Vitberg#/media/File:Vitberg_(Sokolov).jpeg>.

ИЛЛ. 9. В.Л. Боровиковский. Портрет П.С. Рунича. Ок. 1798 г.Национальная галерея Армении, Ереван

Источник: <https://commons.wikimedia.org/wiki/File:P.S._Runich_by_Borovikovsky.JPG>.

ИЛЛ. 10. П.Ф. Соколов. Портрет князя А.Н. Голицына. 1835 г. Иллюстрация из книги «Русские портреты XVIII и XIX столетий». Издание Великого князя Николая Михайловича (1905–1909).

Источник: <https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Le_Prince_Alexandre_Nikolaewitsch_Golitzyne.jpg>.

ИЛЛ. 11. А.Л. Витберг. Портрет Александра Герцена. 1836 г.

Государственная Третьяковская галерея

Источник: <https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Herzen_(Vitberg).jpg>.

ИЛЛ. 12. В.Л. Боровиковский. Портрет А.Ф. Лабзина в синем кафтане с орденами Св. Владимира и Св. Анны 2-й степени. После 1816 г.

Государственная Третьяковская галерея

Источник: <https://commons.wikimedia.org/wiki/File:Labzin_Alexander_Fyodorovich.jpg>.

Примечания

1

Наиболее близкими по содержанию являются воспоминания И.Т. Калашникова «Записки иркутского жителя» (Русская старина. 1905. Т. 123. № 7. С. 187–251), однако их автор, родившийся в 1797 г., стал иркутским чиновником значительно позже автора «Сибирских заметок». Наблюдения этнографического характера о жизни в Иркутске и Иркутской губернии можно найти в воспоминаниях Е.А. Авдеевой (Авдеева Е.А. Воспоминания об Иркутске // Отечественные записки. 1848. Т. 59. № 8. С. 125–138; Авдеева Е.А. Записки и замечания о Сибири. М., 1837).

2

РГАДА. Ф. 1468. Сборный личный фонд. Оп. 1. Д. 914. Л. I, 1–30.

3

На конверте надпись карандашом: «По поруч. Т. Максакова – дневник чиновника Сибирские заметки за 1809–1814 гг. на 30 полул. Составл. Владимирским и получено от Яницкого. От 12 апр. 1929 г.» и «Т. Лапину». На л. I пометка карандашом: «т. Шпилеву от Яницкого». Владимир Васильевич Максаков (1886–1964) – известный историк-архивист, в 1921–1934 гг. был членом коллегии и ученым секретарем Центрального архивного управления РСФСР (Центрархив), заместителем заведующего Центрархива РСФСР. Яницкий – по-видимому, Николай Федорович Яницкий (1891–1979) – в 1921–1931 гг. директор Российской книжной палаты, а до этого, в 1925–1926 гг., зам. директора Государственной библиотеки СССР им. В.И. Ленина. Николай Антонович Лапин (1888–193?) – историк, сотрудник Центрархива, впоследствии зав. кафедрой Историко-архивного института. Шпилев – по-видимому, сотрудник Российской книжной палаты.

4

Клепиков С.А. Филиграни и штемпели на бумаге русского и иностранного производства XVII–XX вв. М.: Изд-во Всесоюзной Книжной палаты, 1959. С. 108.

5

Более того, если верить именному указателю Российского государственного исторического архива, такой фамилии вообще нет в адрес-календарях XIX в. При работе с адрес-календарями надо, однако, иметь в виду, что, при огромном информационном потенциале этого источника, «из-за небрежности местных исполнителей поступление списков иногда запаздывало, некоторые учреждения их вообще не представляли. В результате этого составители, наборщики, корректоры работали в постоянной спешке, и это накладывало отпечаток на характер и структуру издания. Мы видим в книгах следы постоянной переверстки страниц, изменение порядка материалов, дополнения, выносимые в конец книг. При этом в уже отпечатанных экземплярах и власти, и читатели всегда находили неисправности» (Степанов В.П. Предисловие // Русское служилое дворянство второй половины XVIII в. (1764–1795). СПб.: Академический проект, 2003. С. 4). Об адрес-календарях см. также: Арутюнян В.Г. Из истории адрес-календаря (1801–1825 гг.) // Румянцевские чтения. М., 2007. С. 13–19.

6

Еще один, или тот же, Михаил Михайлович Владимирский, согласно каталогу Российской национальной библиотеки в 1864 г. опубликовал в шестом номере «Морского сборника» под заголовком «Подсудность, судопроизводство и порядок суда на морях Западной Европы» свой перевод отрывка из книги Т. Ортолана «Régles internationals et diplomatie de la mer».

7

Месяцеслов с росписью чиновных особ или общий штат Российской империи на лето от Рождества Христова 1811. СПб.: Имп. Академия наук, 1811. Ч. 2. С. 342.

8

Месяцеслов… на 1811. Ч. 2. С. 342.

9

Там же. С. 346.

10

Там же. С. 350.

11

См.: Русское служилое дворянство второй половины XVIII века (1764–1795) / сост. В.П. Степанов. СПб.: Академический проект, 2003.

12

Месяцеслов… на 1811. Ч. 2. С. 342.

13

Месяцеслов… на 1812. Ч. 2. С. 351–352.

14

Месяцеслов… на 1810. Ч. 2. С. 330–331.

15

Месяцеслов… на 1811. Ч. 2. С. 343.

16

Месяцеслов… на 1812. Ч. 2. С. 352.

17

Месяцеслов… на 1813. Ч. 2. С. 354.

18

Бумаги, относящиеся до Отечественной войны 1812 года, собранные и изданные П.И. Щукиным. Часть шестая. М., 1901. С. 122–123.

19

Отдел письменных источников Государственного исторического музея. Ф. 265. Д. 34.

20

Список населенных мест по сведениям 1859 года. СПб., 1866. С. 46.

21

Электронный ресурс. < http://ru.rodovid.org/wk/запись:476792> (дата обращения: 02.12.2017).

22

Карл Иванович фон Линеман имел звание генерал-лейтенанта; в конце XVIII в. занимал должность коменданта г. Екатеринбурга, умер и похоронен на территории Вологодской губернии. (См.: Шереметевский В.В. Русский провинциальный некрополь. Т. 1. М.: Типо-литография товарищества И.Н. Кушнерев и К°, 1914. С. 485.)

23

В 1806 г. православная Пасха праздновалась 1 апреля.

24

Ошибка в чине, конечно, могла быть ненамеренной, за давностью лет Канарский попросту мог забыть, какой придворный чин имел Зубов.

25

См.: Русская периодическая печать (1702–1894). М., 1959.

26

Месяцеслов… на 1807. Ч. 1. С. 519; 1808. Ч. 1. С. 473; 1809. Ч. 1. С. 504; 1810. Ч. 1. С. 521.

27

Месяцеслов… на 1823. Ч. 1. С. 843; 1824. Ч. 1. С. 877; 1826. Ч. 1. С. 912; 1827. Ч. 1. С. 969.

28

Родословная книга дворянства Московской губернии. Т. 2: Дворянство жалованное и выслуженное / подгот. текста, предисл., коммент. и указ. О.Н. Наумова. М.: Старая Басманная, 2010. С. 57. Благодарим А.В. Матисона за указание на эту публикацию.

29

РГИА. Ф. 1343 (Департамент Герольдии Сената). Оп. 23. Д. 999. Л. 4–5.

30

Церковь Святителя Николая, что в Заяицком, расположена в Замоскворечье, на правом берегу реки Москвы, в северо-западной части квартала, образованного пересечением проездов Раушской набережной, 2-го Раушского переулка, Садовнической улицы и Устьинского проезда.

31

Н.А. Загряжский был коллегой Канарского по работе в Комиссии о сооружении Храма Христа Спасителя. В адрес-календаре на 1827 г. он числится еще чиновником XIV класса (Месяцеслов… на 1827. СПб., 1827. С. 371).

32

Электронный ресурс. <https://forum.svrt.ru/topic/10555-баташевы> (дата обращения: 18.02.2019).

33

Месяцеслов… на 1805. С. 21.

34

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1151. Оп. 2. 1835. Д. 51. Л. 97 об.

35

Центральный государственный архив г. Москвы (ЦГА). Ф. 243. Оп. 6. Д. 1. Ноябрь 1820 года: «…Я согласен на определение чиновников, состоящих в ведомстве вверенного мне министерства и прикомандированных в помощь Директору строений и экономической части коллежскому асессору Витбергу для приискания мастеровых к сооружению в Москве храма во имя Христа Спасителя, а именно: надворного советника Канарского в должность правителя канцелярии…» [л. 1]. О А.Н. Голицыне см.: Кондаков Ю.Е. Князь А.Н. Голицын: придворный, чиновник, христианин: монография. СПб.: ЭлекСис, 2014; Зазулина Н.Н. Князь А.Н. Голицын: Неизвестный во всех отношениях. М.: Бослен, 2019.

36

ЦГА г. Москвы. Ф. 243. Оп. 3. Д. 109.

37

Там же. Д. 147.

38

Там же. Д. 227. Л. 20.

39

Электронный ресурс. <http://www.spasi.ru/xrr/xxs.htm> (дата обращения: 26.03.2020).

40

РГИА. Ф. 1329. Оп. 4. Д. 305. Л. 6 об.

41

Назначение К.И. Оппермана, военного инженера, автора ряда архитектурных проектов, а в это время еще и председателя комиссии по строительству Исаакиевского собора, главой комитета было, по-видимому, связано с тем, что он был своего рода экспертом в этой области.

42

РГИА. Ф. 1329. Оп. 4. Д. 305. Л. 6 об.

43

Полное собрание законов Российской империи. Собрание второе. Т. 2. № 1086. СПБ., 1830. С. 54.

44

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 109. Оп. 66. Д. 469. Л. 29.

45

Там же.

46

Там же.

47

РГИА. Ф. 1151. Оп. 2. 1835. Д. 51.

48

«Больничные» Канарского:

▶ 11(17) июля – 20 сентября 1825;

▶ 9 апреля – 17 июня 1826;

▶ 2–26 ноября 1826;

▶ 11–24 апреля 1827.

49

ЦГА г. Москвы. Ф. 243. Оп. 3. Д. 288. Л. 9.

50

РГИА. Ф. 1151. Оп. 2. 1835. Д. 51. Л. 317.

51

Там же. Л. 22.

52

Дорогомиловский мост находился на месте нынешнего Бородинского моста.

53

РГИА. Ф. 1151. Оп. 2. 1835. Д. 51. Л. 22.

54

Там же. Л. 446–446 об., 447–447 об.

55

Там же. Л. 404. На своих частных заседаниях Комиссия не имела права заключать контракты на поставки более чем на сумму в 50 тыс. руб.

56

Там же. Л. 99.

57

Там же. Л. 142.

58

Там же. Л. 517. По иронии судьбы Александр Лаврентьевич (Карл-Магнус) Витберг был сослан в ту самую Вятку, где когда-то служил и Канарский. Тут он познакомился с другим ссыльным – А.И. Герценом и оставил потомкам его портрет, а тот, в свою очередь, посвятил ему несколько страниц в «Былом и думах».

59

«Рунича и Канарского за безмолвное соглашение с распоряжениями Витберга, противными порядку службы, как слабых и неблагонадежных чиновников впредь ни к каким должностям не определять» (РГИА. Ф. 1151. Оп. 2. Д. 51. Л. 404).

60

Там же. Л. 447 об.

61

Там же. Л. 517.

62

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 71. Д. 419. Л. 1.

63

Там же. Л. 4 об.

64

Там же.

65

Там же.

66

Там же. Л. 5.

67

Там же.

68

ГАРФ. Ф. 109. Оп. 73. Д. 667. Л. 1 об.

69

Там же. Л. 9 об.

70

Электронный ресурс. <http://www.hrono.ru/biograf/bio_b/berg_nv.php> (дата обращения: 26.03.2020).

71

Герцен А.И. Былое и думы. Глава XVI. Сам же Н.В. Берг лишь заметил: «История этого плана [Храма Христа Спасителя. – А. К.] и самого Витберга чересчур известна, чтоб ее здесь рассказывать. Другой великий художник, Герцен (встретившись с Витбергом в Вятке), лучше и ярче всех обрисовал это высоко-поэтическое лицо» (Посмертные записки Николая Васильевича Берга // Русская старина. 1890. Т. 65. Кн. 2. С. 302).

72

См. о нем: Русский биографический словарь А.А. Половцева. Т. 17: Романова – Рясовский. СПб., 1918. С. 592.

73

Месяцеслов… на 1806. СПб.: Имп. Академия наук, 1806. Ч. 1. С. 94.

74

См. о нем: Кондаков Ю.Е. Либеральное и консервативное направления в религиозных движениях в России первой четверти XIX века. СПб., 2005. С. 48–84; Возчиков В.А. «Дело профессоров», или оправдание Рунича // Историко-педагогический журнал. 2013. № 1. С. 75–88.

75

Месяцеслов… на 1806. Ч. 1. С. 477.

76

Кондаков Ю.Е. Либеральное и консервативное направления… С. 55.

77

Иосиф Адамович Турчило. С 1806 г. член ложи «Умирающий сфинкс».

78

Имеется в виду, А.Г. Черевин, имевший масонский псевдоним Вечерин и женатый на сестре Д.П. Рунича.

79

Кучурин В.В. Материалы для изучения эзотерической традиции в России в первой четверти XIX в.: письма А.Ф. Лабзина к Д.П. Руничу // Aliter. 2012. № 1. С. 100.

80

Там же. С. 103–104.

81

Кучурин В.В. Материалы для изучения эзотерической традиции в России… С. 125.

82

Серков А.И. Русское масонство: 1731–2000. М.: РОССПЭН, 2001.

83

Об А.Е. Лабзиной см.: Marker G., May R. The Lives of a Russian Noblewoman: The Memories of Anna Labzina. Northern Illinois University Press, 2001.

84

Обнаружить имя отца Канарского в адрес-календарях не удалось. Нет его имени и в именном указателе к справочнику, в котором зафиксированы все патенты на обер-офицерские чины, выданные Военной коллегией до 1796 г. («Известно и ведомо да будет каждому…»: Книги записи патентов, выданных Военной коллегий в 1723–1796 гг.: Регест. / сост., вступ. ст., оформл. К.В. Татарникова. М.: Старая Басманная, 2020). Однако начиная с 1773 г. в адрес-календарях появляется Андрей Иванович Канарский – вероятно, родственник (старший брат? дядя?) автора «Сибирских заметок». Поначалу он служил секретарем в четвертом департаменте Вотчинной коллеги (Месяцеслов… на 1773. С. 88), а в 1784–1790 гг. – стряпчим в Верхнем земском суде Московской губернии с чином коллежского асессора. При этом в разные годы его фамилия писалась по-разному, и в справочнике В.П. Степанова он записан как Конарский (Русское служилое дворянство второй половины XVIII века (1764–1795) / сост. В.П. Степанов. СПб.: Академический проект, 2003). В «Московском некрополе» значится могила, возможно, его сына, надворного советника Петра Андреевича Канарского, родившегося в 1776 г. и умершего в 1842 г. (Вел. кн. Николай Михайлович // Московский некрополь / сост. В.И. Саитов, Б.Л. Модзалевский. СПб., 1908. Т. 2. С. 12).

85

Судя по всему, определить это не удалось и следствию. В литературе из одного текста в другой повторяется утверждение, что вся вина была свалена на А.Л. Витберга, пострадавшего, таким образом, совершенно невинно. Подозревать Витберга в казнокрадстве оснований действительно нет, но как руководитель комиссии он, безусловно, нес ответственность за все, что в ней происходило, а наказан, как мы видели, был не только он. Представление о том, что Витберг стал козлом отпущения, скорее всего сложилось под влиянием А.И. Герцена, который, впрочем, писал: «Главное обвинение, падающее на Витберга со стороны даже тех, которые никогда не сомневались в его чистоте: зачем он принял место директора, – он, неопытный артист, молодой человек, ничего не смысливший в канцелярских делах? Ему следовало ограничиться ролью архитектора. Это правда» (Герцен А.И. Указ. соч.).

86

«Сентиментальный роман, – пишет К. Юханнисон, – постепенно стирает границы между вымыслом и читателем. Внешние события заменяются изображением процессов, происходящих в душе человека. Повествование от первого лица, субъективность изложения, форма переписки или дневниковых записей создают эффект аутентичности и оправдывают различные проявления чувствительности: слезы, дрожь и т.п.» (Юханнисон К. История меланхолии. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 69).

87

«Завязку в сочинении составляют несчастия, или какие-нибудь препятствия, кои должно преодолеть, чтобы достигнуть своей цели», – писал литератор И. Георгиевский в 1818 г. (цит. по: Зорин А.Л. Появление героя: Из истории русской эмоциональной культуры конца XVIII – начала XIX века. М.: Новое литературное обозрение, 2016. С. 186).

88

Наверху страницы помета карандашом: «т. Шпилеву от Яницкого».

89

Антон Фердинанд Тиц (1742–1810) – композитор и скрипач, с 1781 г. – скрипач придворного оркестра в Петербурге, участник придворных концертов; обучал игре на скрипке великого князя (будущего императора) Александра Павловича. Ему посвящено стихотворение И.И. Дмитриева «Экспромт», в котором его фамилия также написана как «Диц».

90

Примечательно, что Канарский не упоминает, что при таком маршруте ему нужно было еще добраться из Петербурга в Москву.

91

По-видимому, здесь небрежность либо самого автора, либо редактора: в первом случае речь идет о губернии В, а во втором – о городе.

92

Вице-губернатором Вятской губернии в период службы там Канарского (1802–1805) был коллежский советник Павел Григорьевич Лазарев (Месяцеслов с росписью чиновных особ или общий штат Российской империи на лето от Рождества Христова 1804. СПб.: Имп. Академия наук, 1804. Ч. 2. С. 55). Вице-губернатором Вологодской губернии в соответствии с хронологией публикуемой рукописи был статский советник Данила Никитич Муханов (Месяцеслов… на 1807. СПб., 1807. С. 87).

93

Как указано в предисловии, П.С. Рунич был назначен в московский департамент Сената, и в действительности из Вятской губернии Канарский отправился сперва туда.

94

Здесь Канарский косвенно подтверждает догадку о том, что речь идет не об «Артиллерийском журнале» Аракчеева, а о «Сионском вестнике» Лабзина, издававшемся в 1806–1807 гг.

95

Сибирский генерал-губернатор Иван Борисович Пестель (1765–1843) занимал эту должность с 1806 по 1818 г. и при этом практически безвыездно жил в Петербурге.

96

Монетный двор в Екатеринбурге был основан В.Н. Татищевым в 1726 г. и просуществовал до 1876 г.

97

Тобольский гражданский губернатор Франц Абрамович фон Брин (1761–1844).

98

Иннокентий (Кульчицкий) (1680/1682–1731) – с 1727 г. епископ Иркутский и Нерчинский; канонизирован в 1804 г. В 1805 г. мощи Иннокентия были помещены в соборной церкви иркутского Вознесенского монастыря и привлекали большое число верующих со всех концов России.

99

Иркутский Вознесенский монастырь был основан в 1672 г. старцем Герасимом и в действительности находился не в 7, а в 5 верстах от города. Большинство церковных построек монастыря снесены в 1933 г.

100

По-видимому, имеется в виду капитан Иван Васильевич Бедряга (р. 1744). У него действительно было три сына-офицера; в 1820-е годы он был возвращен из ссылки. См.: Парамонов А.Ф. Энциклопедия фамилий Харьковской губернии. Книга первая: Харьков: Харьковский частный музей городской усадьбы, 2011. С. 23.

101

Здесь автора, вероятно, подвела память: 28 марта 1811 г. был вторник, а Пасха праздновалась 2 апреля.

102

Иркутский гражданский губернатор Николай Иванович Трескин (1763–1842).

103

Если под одним из «Л» скрывается А.Ф. Лабзин, то «Р» это, возможно, один из Руничей.

104

Н.И. Трескин был женат на Анисье Федоровне Ключаревой (1775–1819).

105

Н.И. Трескин много занимался благоустройством Иркутска, в том числе осушением площадей, выравниванием улиц, ремонтом казенных зданий и т.д. Вместе с тем в истории Иркутска он прославился жестокостью и самоуправством. Об этом, а также о его жене см.: Баснин П.Т. Из прошлого Сибири // Исторический вестник. 1902. Т. 90. № 11. С. 532–574.

106

В семье Н.И. Трескина было шестеро сыновей и две дочери.

107

Сарана – сибирская красная лилия (Lilium tenuifolium).

108

Иркутск находится в высокосейсмичной зоне, однако землетрясение, упоминаемое Канарским, было, по-видимому, слабым и сопровождалось одним толчком, во всяком случае, среди известных иркутских землетрясений оно не зафиксировано. См.: <https://www.irk.ru/news/graphics/29574/> (дата обращения: 24.03.2020).

109

Московские Триумфальные ворота в Иркутске были сооружены по проекту Я.А. Кругликова в честь десятилетия восшествия на престол Александра I; их открытие состоялось в 1813 г. В 1928 г. ворота были разобраны; восстановлены в 2011 г.

110

Действительно, на доске, извлеченной из земли при разборке ворот в 1928 г., значилось: «Сии градские ворота воздвигнуты иждивением Магистратских членов Бургомистров: Алексея Мясникова и Ивана Баженова, Ратманов: Гаврилы Белоголового, Александра Сибирякова, Александра Лычагова, Михайлы Мягкоступова и иркутского купца Лаврентия Зубова. План прожектирован губернским архитектором коллежским асессором Кругликовым под руководством которого производили строение коллежский асессор Канарский, губернский секретарь Третьяков и коллежский регистратор Карпушенков» (<http://irkipedia.ru/content/moskovskie_vorota> (дата обращения: 24.03.2020)). Не исключено, что в надпись вкралась ошибка – в адрес-календаре на 1812 г. нет Третьякова, но значится губернский секретарь Семен Гаврилович Толстиков (Месяцеслов… на 1812. Ч. 2. С. 352).

111

Петров день празднуется 29 июня по старому и 12 июля по новому стилю.

112

Автор описывает бурят. Принято считать, что название этого монгольского народа произошло от хакасского слова пыраат, восходящего к термину бури (тюрк.) – волк. Позднее пыраат трансформировалось в русское брат и было перенесено на все монголоязычное население в пределах Русского государства (браты, братские люди, брацкие мунгалы).

113

Имеется в виду национальная одежда бурят – дэгэл.

114

Каменное здание тюремного замка в Иркутске было построено в начале XIX в. на берегу р. Ушаковки. По воспоминаниям И.Т. Калашникова, «из казенных каменных зданий самое красивое, по странной игре случая, была тюрьма, или, как называли в Иркутске, острог. На главный фас его выходила церковь во имя Св. Бориса и Глеба, куда заключенные каждое воскресенье приходили слушать божественную службу. Острог стоял за городом, в местоположении весьма живописном» (Калашников И.Т. Записки иркутского жителя // Русская старина. 1905. Т. 123. № 7. С. 192–193).

115

Идентифицировать, о ком конкретно здесь идет речь, если, конечно, Канарский называет реальное имя, не представляется возможным. Дворянский род Дуровых был довольно разветвленным и владел имениями в разных регионах России, в том числе в русско-украинском пограничье. В середине XVIII в. в Путивльском уезде Севской провинции в качестве разбойницы прославилась сосланная затем в Сибирь Марфа Дурова, но вряд ли она дожила до 1812 г. (см.: Шаповалов В.А. «Иногда Марфа нападала на селения и на помещичьи усадьбы»: из истории дворянского разбоя XVIII – первой половины XIX вв. (на материалах Белгородской и Курской губерний) // Tractus Aevorum: эволюция социокультурных и политических пространств. 2014. Т. 1. № 1. С. 97–105). Среди документов Брянского уездного суда имеется дело 1781 г. о земельном конфликте между помещицей Дарьей Ларионовной Дуровой и И. Бахтиным (ГА Брянской области. Ф. 5. Оп. 2. Д. 89).

116

То есть будочник, полицейский сторож.

117

Праздник монгольских народов Цагаан сар, символизирующий наступление весны и нового года по лунному календарю.

118

Согласно адрес-календарю на 1812 г., директором Кяхтинской таможни был действительный статский советник Петр Дмитриевич Вонифатьев (Месяцеслов… на 1812. Ч. 1. С. 491). То, что Канарский называет Вонифатьева генералом, подтверждает догадку о том, что так же он мог называть и Лабзина.

119

Маймачин (кит.) – китайская слобода в Монголии у русской границы, напротив Кяхты. В Монголии это было общее название торговых предместий, стоящих отдельно от городов и обнесенных деревянной стеной, где жили только купцы-мужчины без семей.

120

Дзаргучи – судья у монголов. См.: Почекаев Р.Ю. «Юристы» в тюрко-монгольских государствах XIII–XIX вв. (к вопросу об особенностях правовой культуры в системе традиционного права // Правовые культуры. Жидковские чтения: Материалы Всероссийской научной конференции. Москва, 25 марта 2011 г. М.: РУДН, 2012. С. 336–345.

121

Здесь и далее «шефом» автор, очевидно, называет вице-губернатора. Этот пост занимал статский советник Карп Иванович Левицкий (Месяцеслов… на 1813. Ч. 2. С. 354), о котором почти ничего неизвестно, за исключением того, что в 1795 г. он в чине поручика служил секретарем Казенной палаты Вознесенского наместничества в Новороссии (Макидонов А.В. Персональный состав административного аппарата Новороссии XVIII в. Запорожье, 2011. С. 207).

122

Вероятно, имеется в виду Тальцинский стекольный завод, основанный в 1784 г. на р. Тальцинке. В 1951 г. место, где находился завод, попало в зону затопления в связи со строительством Иркутской ГЭС.

123

Имеется в виду главнокомандующий в Москве Ф.В. Ростопчин.

124

Тайша (от монг. Тайджи) – титул глав административных единиц, а также глава племени у бурят и других монгольских народов.

125

Ныне Тункинский район Республики Бурятия.

126

«Шуленга (монгольский), чиновник низшего звена управления в Монголии и Джунгарском ханстве; бурятский или эвенкийский князь, стоявший во главе племени или рода; сборщик податей; сотник». <http://irkipedia.ru/content/shulenga_istoricheskaya_enciklopediya_sibiri_2009>.

127

Князь Василий Николаевич Горчаков (1771–18?) – генерал-майор, военный губернатор Ревеля, а затем инспектор кавалерии. В 1803 г. был сослан в Сибирь за подделку векселей, лишен всех прав состояния, чинов и орденов. Жил сперва в Иркутске, затем в Тунке, выучил монгольский язык и неоднократно выступал доверенным лицом бурят; основал один из первых в Иркутске театров (<http://irkipedia.ru/content/gorchakov_vasiliy_nikolaevich> (дата обращения: 05.12.2017)).

128

Согласно адрес-календарю на 1813 г. исправником земского суда в Нижнеудинске был титулярный советник Иван Алексеевич Шелковников (Месяцеслов… на 1813. Ч. 2. С. 357).

129

Прорва – пролив, соединяющий залив Сор с о. Байкал.

130

По-видимому, имеется в виду Селенгинский солеваренный завод, основанный в 1680-е годы и с 1803 г. принадежавший казне.

131

Река Илга – левый приток Лены.

132

Ныне с. Верхоленск.

133

Иркутский историк В.С. Манассеин отмечает: «Небезынтересно с архитектурной точки зрения и помещение театра, устроенного в 1805 г. Театр помещался в одноэтажном деревянном доме, вросшем в землю. В нем выкопана была глубокая яма, в которой была устроена сцена, партер и ложи в три яруса. Сцена была довольно обширная, и она была оборудована хорошими машинами, благодаря чему декорации переменялись быстро. Но это здание скоро пришло в полуразрушенное состояние, и было заброшено» (Манассеин В.С. Старый Иркутск. История его строительства и памятники старины. <http://irkipedia.ru/content/irkutsk_v_pervoy_polovine_xix_stoletiya> (дата обращения: 06.12.2017)).

134

Генерал-лейтенант Александр Александрович Волков (1779–1833), с 1826 г. – начальник 2-го (Московского) округа Корпуса жандармов.

135

В верхнем правом углу л. 6 карандашная помета: «Кажется мы уже об нем имели переписку. Какой ход взяло».

136

Подчеркнуто чернилами в документе.

137

Подчеркнуто чернилами в документе.

138

Подчеркнуто чернилами в документе.

139

Текст написан писарским почерком за исключением строки с подписью.

140

Текст написан писарским почерком за исключением строки с подписью.

141

Председатель 1 департамента Московской уголовной палаты коллежский советник Федор Васильевич Кондырев.

142

Текст написан писарским почерком за исключением строк с подписью. Подпись неразборчива.

143

По-видимому, описка: должно быть «Бенкендорфу».

144

Дмитрий Васильевич Дашков (1788–1839) – литератор и государственный деятель, с 1829 г. – товарищ министра юстиции.

145

Доклад написан писарским почерком за исключением последних двух строк рукой автора.

146

Сверху Л. 26 карандашная помета: «У князя Голицына спросить в каком положении находится дело по построении Собора, что Государю сего желаемо знать».

147

Подчеркнуто карандашом в документе.

148

В нижнем правом углу л. 26 карандашная помета: «Писано князю Д.В. Голицыну 18 октября № 33».

149

Сверху л. 27 карандашная помета: «Рунич – просит отпустить его на поруку».

150

В верхнем правом углу л. 29 карандашная помета: «Выпустить на поруку».

151

Текст написан писарским почерком за исключением строки с подписью.

152

Текст написан писарским почерком за исключением строки с подписью.

153

Ренненкампф Карл Павлович (1788–1848) – генерал-лейтенант, участник войны 1812 г., заграничных походов и взятия Варшавы в 1831 г., с 1834 г. – вице-директор Императорской Военной академии. Ренненкампф был женат на Серафиме Петровне Немчиновой, которая была, по-видимому, родственницей жены Канарского по матери.

154

Письмо написано писарским почерком за исключением последних четырех слов рукой автора.

155

В нижней части л. 9 приписка: «Его Сият-ву Г. Шефу Жандармов».

156

Черновик.

157

По-видимому, описка: должно быть «1844».

Content

«Сибирские заметки» чиновника и сочинителя Ипполита Канарского в обработке М. Владимирского

От редактора

I. Жизнь и приключения сочинителя «Сибирских заметок» Александр Каменский, Людмила Ерамова

Часть первая, повествующая о том, как далеко могут увести следствие ложные следы

Источник

Первые вопросы

В поисках автора

Великая сила интернета

Перебирая эти даты

Загадка «R», «В», «К», «З» и «Л»

«Все врут календари»!

Часть вторая, содержащая сведения о подлинной жизни Ипполита Канарского, чиновника и сочинителя

Дела семейные

Анализ данных

Часть третья, повествующая о службе Ипполита Канарского в Комиссии о сооружении в Москве Храма во имя Христа Спасителя, его взлете и падении

Введение во храм

Преступление и наказание

Дела интимные и не только

Масоны, масоны, кругом одни масоны…

Подведение итогов

II. Сибирские заметки: Дневник чиновника с 1809-го по 1814-й Ипполит Канарский

Иркутск 1811 года

1812-й год

1813-й год

Приложение

№ 1 Прошение коллежского советника А. Рунича начальнику 2-го округа Корпуса жандармов генерал-лейтенанту А.А. Волкову 9 декабря 1828 года

№ 2 Сообщение кн. А.Н. Голицына Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу

№ 3 Сообщение Шефа жандармов гр. А.Х. Бенкендорфа управляющему министерством юстиции кн. А.А. Долгорукову. 18 декабря 1828 года. Черновик

№ 4 Доклад управляющего министерством юстиции кн. А.А. Долгорукова шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу о затруднении Уголовной Палаты в вопросе освобождения коллежского советника А. Рунича на поручительство. 14 февраля 1829 года

№ 5 Дополнение к докладу от 14 февраля 1829 года управляющего министерством юстиции кн. А.А. Долгорукова Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу

№ 6 Сообщение о прошении коллежского советника Рунича об освобождении из-под ареста. 24 марта 1830 года

№ 7 Прошение коллежского советника А. Рунича об освобождении из-под ареста. 5 апреля 1830 года

№ 8 Сообщение Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу о причастности А. Рунича к делам Комиссии по строительству Храма во имя Христа Спасителя. 11 апреля 1830 года

№ 9 Доклад управляющего Министерством юстиции тайного советника Д.В. Дашкова Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу о степени причастности советника А. Рунича к злоупотреблениям Комиссии по сооружению в Москве Храма Христа Спасителя. 24 апреля 1830 года

№ 10 Прошение коллежского советника А. Рунича об освобождении от надзора полиции. 13 октября 1831 года

№ 11 Сообщение гр. А.Х. Бенкендорфа московскому генерал-губернатору кн. Д.В. Голицыну. 17 октября 1831 года

№ 12 Просьба московского военного генерал-губернатора кн. Д.В. Голицына Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу об освобождении коллежских советников Рунича, Канарского и канцеляриста Германа. 20 октября 1831 года

№ 13 Сообщение Шефа жандармовгр. А.Х. Бенкендорфа кн. Д.В. Голицыну. 22 октября 1831 года

№ 14 Сообщение московского военного генерал-губернатора кн. Д.В. Голицына Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу 24 октября 1831 года

№ 15 Письмо Шефа жандармов гр. А.Х. Бенкендорфа Смоленскому губернатору кн. П.И. Трубецкому. Черновик

№ 16 Сообщение Смоленского губернатора кн. П.И. Трубецкого Шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу 10 июня 1841 года

№ 17 Письмо Шефа жандармов гр. А.Х. Бенкендорфа министру юстиции гр. В.Н. Панину. 25 июня 1841 года. Черновик

№ 18 Письмо министра юстиции гр. В.Н. Панина шефу жандармов гр. А.Х. Бенкендорфу. 26 августа 1841 года

№ 19 Письмо генерал-лейтенанта К.П. Ренненкампфа генерал-адъютанту А.Х. Бенкендорфу

№ 20 Прошение И.И. Канарского на имя А.Х. Бенкендорфа

№ 21 Отношение А.Х. Бенкендорфа в Комитет министров 21 сентября 1843 года

№ 22 Выписка из журналов Комитета министров 15 и 28 декабря 1843 года

№ 23 Письмо Л.В. Дубельта И.И. Канарскому

Список иллюстраций

Примечания